Олег Рой

Сценарий собственных ошибок

* * *

Роман «Сценарий собственных ошибок» – неожиданное явление на ниве современной отечественной словесности. Это роман-эксперимент в духе Стивена Кинга. Мистическое начало в произведении тонко сочетается с притчей, остросюжетность – с психологизмом. Этот текст Олега Роя один из самых кинематографичных. Читаешь его, словно фильм смотришь! Он поражает выстроенностью мизансцен, диалогов, световых решений, мастерством детали, как и новое, еще не опубликованное сочинение автора – «Старьевщица», за которым уже выстроилась очередь на экранизацию. Все романы, созданные Роем до недавнего времени, рассказывали о судьбе, которая дарит шанс на счастье, и о человеке, который находит в себе смелость этот шанс не упустить. «Сценарий собственных ошибок» – совсем другая история. Она – о цене, которую человек должен заплатить за то, что неправильно воспользовался случаем, предоставленным блюстительной судьбой. О человеческой неблагодарности и своекорыстии фортуны. Роман пробирает до мурашек.

Александр Иншаков

Сценарий собственных ошибок

Памяти моего сына

Женечки

посвящается

Часть I

Кладбищенские вороны

«Мне это не снится, – мысленно повторял Игорь, стараясь не закапать одежду воском свечи. – Андрюха действительно умер. И сейчас мы его хороним».

Со словом «смерть» у людей обычно связаны одни и те же стереотипные ассоциации: либо трагедия, безутешное горе родственников, запоздалое раскаяние знакомых, которые лишь сейчас поняли, кого потеряли; либо некая мрачная романтика, с легким налетом мистики. Угрюмая красота и торжественность похоронных обрядов, вычурность кладбищ, этих загадочных и пугающих ворот между нашим, привычным, и тем миром, лежащий в гробу покойник, который еще недавно был живым – разговаривал, чувствовал, смеялся, страдал, и вдруг… Вдруг приобщился к таинственной и жутковатой истине, которую каждому из оставшихся еще только предстоит познать.

Многим смерть, весь антураж вокруг нее кажутся даже привлекательными. Например, художникам, поэтам, писателям. Или готам, таким как дочь Игоря Алина, которая стояла сейчас рядом, такая взрослая, вопреки своим четырнадцати, истово сжимала тонкую восковую свечу и восторженно моргала страшноватыми, жирно обведенными черным карандашом глазищами.

Возможно, Алине эти первые в ее жизни похороны казались чем-то интересным или величественным. Но Игорь Гаренков не испытывал не только благоговения, но, как ни странно, и скорби. Он ощущал только одно – раздражение. Его бесило все происходящее. И священник с востренькой бородкой и франтовато подкрученными светлыми усиками, который частил непонятную церковнославянщину, явно стремясь поскорее отделаться от панихиды. И вдова – несмотря на синеватую отечность глаз, к которым постоянно прикладывался платочек, Марина выглядела слишком изысканно и элегантно в траурном наряде от модного кутюрье. А собственная жена Инна, прижимаясь к нему, бдительно несла вахту, отслеживая всех женщин моложе и красивее себя, появлявшихся в поле зрения супруга. И он сам – сорокалетний лысеющий глава и владелец солидной фирмы, который в скорбную минуту способен следить за тем, чтобы не закапать свечным воском рукав новой куртки за десять штук баксов. И вот эти бывшие сотрудники Андрея, которые потупляли взоры, усердно делая вид, будто понимают по-церковнославянски, а на самом деле, должно быть, думали только об одном: сколько бабла это стоило? Какую сумму родственники, желавшие, чтобы все было, как положено, сунули священнику, дабы он согласился отпеть самоубийцу?

Вот отчего для Игоря – и наверняка не только для него – эти похороны были лишены величия и благостности. Человек, который уходит из жизни по собственной воле, оставляет после себя какой-то хаос, внося разлад в души тех, кто его окружал. Не получается полноценно горевать по тому, кто наложил на себя руки, особенно без объяснения причин. Все равно сквозь скорбь пробиваются недоуменные вопросы: почему он это сделал? Сколько в его жизни было такого, о чем мы не знали – и теперь уже не узнаем? И еще – гаденькое опасение: как это отразится на нас? Будто самоубийство – симптом болезни, которой можно заразиться…

«Такой молодой!» – послышался из толпы бабский вздох. И правда, Андрюхе до старости пахать и пахать было. А в гробу, окруженном венками и пышными букетами, на белой подушке, его лицо выглядело не просто неузнаваемым, а лет на двадцать моложе истинного возраста. Белое, гладкое, словно туго натянутое покрывало на постели, без единой знакомой морщинки. Это надо ж было так загримировать!

И сразу мелькала дурнотная, мерзостная мыслишка: а каково сейчас его настоящее, незагримированное лицо? Лицо висельника… Андрей покончил с собой, установили судмедэксперты, ранним утром, между тремя и четырьмя часами. И еще пять часов висел в петле. Свисал с крюка, откуда перед этим снял люстру. Снял аккуратно, грамотно – навыки обращения с электричеством еще в провинциальной юности приобрел… Что сталось у него с лицом? Насколько сильно оказались растянуты позвонки? Не был ли он в петле похож на ощипанную курицу – с жалкой тощей шеей, с отчетливо наметившимся после тридцати пяти брюшком?

Капля воска шмякнулась – нет, не на рукав, на каменный пол. Ее падение словно разбудило Игоря: он собрался с духом, постаравшись не думать о всяких трупных пакостях. Вместо того чтобы изучать лицо мертвого, снова стал смотреть на живых.

Вон по другую сторону гроба Миша Парамонов и Володя Сигачев. Друзья, ровесники, почти братья… Так они ощущали себя в провинциальном Озерске, откуда выбрались в большое московское плавание. И доплыли-таки кое-куда! Володя – известный в профессиональных кругах архитектор, Миша – популярный журналист. Игорь на жизнь и доходы тоже не жалуется. Андрюха… и у него все было благополучно. Особенно после того, как он более чем удачно женился. Отец Марины – крупный партработник, во время перестройки урвавший свой клок народно-хозяйственной собственности и срочно перекрасившийся в бизнесмены – всячески помогал семье любимой дочери. В общем, четыре друга…

Они не могли пожаловаться на то, что Москва им чего-то недодала.

Теперь уже три…

Панихида закончилась. Не то чтобы Игорь настолько разбирался в тонкостях церковной службы – просто уловил момент, когда священник прекратил свои малопонятные упоминания Господа, Царствия Небесного и прочих вещей, о которых весь жизненный опыт Игоря не мог дать никакого представления – и он был твердо уверен, что и у других этого представления нет. Разве способен человек знать, что ждет нас за гранью жизни? Есть только одна реальность – твердая, как этот гроб, который Игорь подхватил за бронзовую ручку, прежде чем взгромоздить его правый передний угол себе на плечо. От нежданной тяжести едва не крякнул. Неужели правда, что в покойниках прибавляется веса? Или настолько тянут лишь горе и подозрительность? Да нет, чушь собачья, просто Игорь себя запустил, давно не посещал тренажерный зал. А все равно не по себе. Как-то запредельно, уныло не по себе. Точно эта тяжесть гроба равнялась весу могильного камня, под которым каждому придется лежать в конце-то концов.

Игорь не мог сказать, почувствовали ли Миша и Володя то же самое, что и он. Знал только, что у них, в общем, довольно-таки бодро получилось взвалить гроб на плечи. Четвертый угол придерживал Андрюхин зам, которому теперь предстояло занять его место в фирме. В первый момент к ним метнулся было Стас, сын Андрея и Марины, но его удержали – оказывается, родственникам нести гроб не положено. И мальчик остался рядом с матерью. Худенький, черноволосый, словно нарисованный тонким пером, Стас то и дело принимался без стеснения плакать. В отличие от Марины, он не позировал в своем горе, он действительно горевал. И Алине, его ровеснице, которая незаметно переместилась поближе к Стасу, явно нравилось служить ему опорой и утешением.

Из затемненного чрева церкви процессия двинулась на выход, к солнечному свету – ослепительному и бескомпромиссному. Игорь, который шел впереди, зажмурился. На миг сверкнуло в глаза протяженное заснеженное пространство. Девственно-чистый снег. Голые черные деревья. Разрытая могила. Вороны, кружащие над ней. И свет – этот белоснежный зимний свет сквозь все и на всем…

Проморгавшись, Игорь установил, что он не спятил, что никакого снега в помине нет. Весна в этом году выдалась ранняя и дружная, кладбищенские деревья уже окутались зеленоватым маревом нарождающихся листьев. А могила – могила, естественно, не может быть рядом с порогом церкви. Чтобы транспортировать гроб на участок, приготовленный для захоронения, его поставили на специальную тележку.

– Игоряш, ты чего? – шепотом спросил Миша, ощутивший минутное замешательство друга. Как всякий литератор, Михаил был чуток к проявлению эмоций.

– Так… – выкладывать сейчас свое видение было бы неуместно. – Свет слишком яркий.

Да, слишком яркий свет. Слишком молодой покойник. Слишком громкий – бесстыдно громкий – шепот там и тут: «До сих пор поверить не могу!» «Такой молодой, ему ведь только-только сорок исполнилось!» «И чего ему не хватало? Ведь у него все было о’кей – деньги, бизнес, отличная семья, красивая любовница…» «Кстати, вон она!»

Услышав последнюю фразу, Игорь не смог удержаться. Обернулся, посмотрел в указанном направлении. И удивился. Это – любовница? Неужели? От любовницы Андрюхи он ожидал чего-то гламурного – холеного, сверхэлегантного, в духе Марины, только более молодого и яркого. А тут – всего лишь навсего полноватая девушка в неброском черном платье, которая прижимает букет белых и алых георгинов к груди. Грудь, кстати, потрясающая – высокая, чашеобразной формы, налитая… И милое, круглое, большеглазое лицо в обрамлении черной кружевной косынки. Но в остальном – ничего выдающегося. Не фотомодель, одета скромно. Держась поодаль от траурной процессии, любовница Андрея тихо плакала, не утирая слез, которые так простодушно, по-детски стекая по щекам, капали с подбородка. К ней подошел Володя, тихо о чем-то заговорил, как со старой знакомой. Игорь наблюдал за ними издали, мельком: неудобно, а то еще подумают, что он подслушивает чужой разговор. На самом-то деле, он не подслушивал… Почти. То есть ему и хотелось бы что-то услышать, но Володя с девушкой были далеко и говорили слишком тихо. Единственное, что достигло ушей Игоря, – это то, что друг назвал собеседницу Дуней.

Процессия остановилась около нужного места. Посреди памятников и крестов выделялся пустующий участок на четыре захоронения. Вернее, уже не пустующий – слева, словно бы начиная ряд, выкопана свежая могила. Ее отверстая пасть казалась слишком темной, зияла чернотой и неизвестностью. Словно таила в себе ответы на вопросы о смерти, которые тщетно задают люди.

Все подошли проститься с покойным. Дуня сделала это последней, тревожно оглядываясь, точно боясь, что родные Андрея откажут ей в такой малости. Но никто Дуню не остановил, никто не помешал ей запечатлеть последний поцелуй на пересекающем загримированный лоб белом венчике с черными православными крестами. Гроб заколотили и на длинных веревках опустили в могилу. Каждый бросил сверху горсть земли. Комья ее – стылые, будто еще зимние – сиротливо стучали о темно-коричневую крышку.

– Закапываем, – махнул рукой своим подчиненным бригадир могильщиков.

* * *

Из прошлого

В отличие от Миши и Володи, с детства блиставшими талантами, у Игоря Гаренкова не было ни выраженных способностей, ни определенных склонностей к чему-то одному. Но это не значило, что он рос примитивным или недалеким, совсем наоборот! С мозгами у него, по единодушному мнению учителей, все было в порядке, учеба давалась настолько легко, что даже шаткое финансовое положение семьи и постоянная домашняя война с матерью не помешали окончить школу с пятерочным аттестатом. Однако дальнейший путь виделся смутно. Единственное, чего хотелось наверняка – вырваться из провинциального города, этого «озерского убожества», как говорили они с друзьями. Игоря влекла интересная, яркая, обеспеченная жизнь, знакомая по фильмам и книгам… Но каким способом достигнуть благополучия? Чем зарабатывать и вообще – чем заняться? Больше всего на свете Игорю нравилось читать, преимущественно историческую литературу, и не только романы, но и серьезные научные труды. А раз так, не пойти ли ему учиться на историка? В МГУ, конечно, не попадешь, но можно попробовать в историко-архивный – чем черт не шутит?

Суровая проза жизни внесла свои коррективы. Приехав с друзьями в Москву, Игорь провалил вступительные экзамены и год работал дворником, потому что дворникам выделяли служебное жилье. Эта несложная, хотя и тяжелая профессия оставляла немало времени для размышлений. Ранним утром, когда улицы были тихи, прозрачны и безмолвны, Игорь подметал на своем участке опавшие листья и думал о том, что к истории его сейчас совершенно не тянет, а значит, это нельзя назвать его истинным призванием. Не то, что у Инки! С этой москвичкой Игорь познакомился во время поступления и всерьез запал на нее. Да, его багажа знаний хватает, чтобы болтать и спорить с Инкой – но она живет и дышит историей. А его сильнее волнуют аккуратные Инкины грудь и попка, чем все тома Карамзина и Соловьева вместе взятые. А раз так, зачем возобновлять неудачную попытку поступления в вуз, по окончании которого будешь глотать архивную пыль, жалея о совершенной ошибке? Лучше выбрать любой другой институт. Без призвания, наугад, на ощупь. Главное – поступить. Зацепиться в столице. Желательно – жениться на Инке. Такова программа-минимум.

Вот таким образом Игорева судьба совершила разворот на сто восемьдесят градусов. Из гуманитария он превратился в технаря: реальная профессия инженера оказалась ему милей эфемерной специальности историка, занимающегося людьми, прах которых давно рассыпался. По крайней мере, тяжелое машиностроение – специальность востребованная.

Получение диплома пришлось на те веселые времена, когда СССР еще не распался, но утерял значительную долю своих строгостей. Распределения, впрочем, никто не отменял, и свежеиспеченный инженер Гаренков очутился на подмосковном заводе, изготавливающем мини-трактора для подсобных хозяйств. Наименование «мини» было скорее данью западной моде, чем имело реальное отношение к объекту. Продукция завода, как все, изготовляемое по советским стандартам, отличалась громоздкостью и большим весом. К тому же она часто ломалась.

И, тем не менее, трактора покупали. Ведь ничего другого не было. Более того, в последующие годы, когда вся промышленность встала, завод сбывал свою продукцию бойчей прежнего. Как ему это удавалось? Ежегодно администрация обзванивала клиентов, которые приобрели их трактора в прошлые годы, и спрашивала, не хотели бы они их продать. Владельцев мини-чудовищ, желающих с ними расстаться, находилось немало: хватит, намучились! На заводе трактора ремонтировали, заменяли утерянные детали, красили-лакировали для придания товарного вида – и продавали следующим клиентам. Учитывая размеры инфляции, такого рода деятельность позволяла заводу оставаться на плаву.

Инженер Гаренков по этому поводу напомнил сослуживцам старый анекдот о крестьянине, который посадил ведро картошки. По осени ведро картошки и собрал – и вздохнул с облегчением: «Вот хорошо, ни одной не пропало!»

– А что ж, плохо, что ли? – ответили ему.

– По сравнению с тем, если бы все пропало, неплохо, но ведь дурость – она дурость и есть.

– Почему это – дурость?

– Потому же, почему и в анекдоте. Только дураки способны радоваться, что остались при своих. Нормальные люди радуются, когда их работа приносит прибыль.

– А тебе-то что, больше всех надо?

Да, Игорь Гаренков относился к породе людей, которым вечно больше всех надо. Так уж повелось, что они ищут приключений на свои задницы – но иногда находят острова сокровищ.

Если торговля уже начата – почему бы не развернуть ее? Почему бы не торговать в придачу к тракторам – уродливым детям советской промышленности – сопутствующими товарами? Такими, как сами запчасти, ветошь для протирки деталей, хозяйственные перчатки, комбинезоны, брезент, резиновые сапоги… А для этого создать на базе завода кооператив.

Кооперативное движение тогда еще находилось у истока. Начальство жалось и пыхтело: по укоренившейся советской привычке, сильнее всех неприятностей оно боялось перемен. Едва ли не больший ужас вселял энтузиазм подчиненных. Однако Игорь, создавший инициативную группу, не отставал, и директору постепенно пришлось сдаться.

В правоте Гаренкова директор убедился года этак через два. Торговля развернулась по всей стране. Торговали чем угодно: от военных разработок до американского секонд-хенда. Однако кооператив «Вымпел», преобразовавшийся постепенно в крупную фирму, рано начал и благодаря этому захватил лидирующие позиции. Которыми, впрочем, бывший директор завода любовался издали – из идиллических краев, именуемых пенсией. Завод закономерно подгреб под себя бывший скромный инженер Гаренков…

Игорь Сергеевич Гаренков мог поздравить себя с потрясающей чуткостью к веяниям времени. Это позволяло ему бежать впереди шумно громыхающего, но не слишком высокоскоростного поезда российской экономики. Игорь начал развивать легальную торговлю, когда этим занимались единицы. Когда же поветрие торговли охватило всю страну и бывшая одна шестая часть суши пошла вразнос, Гаренков сказал себе: хватит, пора вернуться к производству.

На деньги, заработанные от торговли, он полностью переоборудовал «Вымпел», где начали производить настоящие мини-трактора по норвежской лицензии. А потом настала очередь для промышленного концерна, стартовало производство и собственной продукции по отечественным ноу-хау. Игорь давно перестал быть инженером, превратившись исключительно в менеджера высшего звена, однако не растерял вкуса к инженерному мышлению и способен был оценить красоту технической мысли. Ведущих специалистов он подбирал сам, процесс производства контролировал лично. И вскоре им удалось заключить очень прибыльный контракт с Китаем на поставку концернового детища, комбайна «Зерно-М», потребляющего рекордно мало топлива.

Игорь начинал подумывать о том, что, если так пойдет дело, недалеко и до какой-нибудь правительственной награды. Ордена «За заслуги перед Отечеством» или чего-нибудь в этом роде. Ну, даже если этого не произойдет, он не слишком огорчится. Игорь Сергеевич Гаренков – не любитель почестей. Для него главное – чтобы прибыль от его работы поступала в его и государственный карманы.

Одним словом, судьба подарила пареньку из провинциального Озерска больше, чем обещала в самых смелых мечтах. Оглядываясь на свою жизнь, Игорь видел позади путь в высшей степени достойного человека. Без связей с криминалом и разворовывания нефтегазолесных богатств страны, он сумел добиться высокого положения. Пусть не самого высокого, но так оно, пожалуй, безопасней. Зато он тот самый российский производитель, о котором столько говорят. Он способствует повышению благосостояния и престижа своей страны, дает работу многим достойным и талантливым людям. В общем, пример для подражания. Инне и Алине есть кем гордиться. Если не обращать внимания на мелочи, вроде уклонения от налогов в не слишком крупных масштабах и кратковременных любовных интрижек, то в целом Игорь Сергеевич Гаренков полагал себя в высшей степени достойным членом общества. И разве он не имел на это права?

* * *

Все-таки на кладбище царит губительная атмосфера… Игорь вдруг почувствовал, насколько он устал. Не физически – что для него, сильного, молодого еще мужика короткий вынос гроба? Нет-нет, он вдруг ощутил, насколько измотали его все эти переживания по поводу самоубийства друга, весь этот клубок отношений, который оставил после себя покойный.

Людей, собравшихся на похоронах, Игорь всегда считал близкими, но сейчас рядом с ними ему не хватало воздуха. И он инстинктивно отодвинулся подальше от траурных нарядов ценой в десятки тысяч баксов, от скорби напоказ, от подозрительности и себялюбия.

Ему послышалось пронзительное воронье карканье. Игорь посмотрел в сторону на пустую аллею, уходящую вдаль кладбища, потом оглянулся вокруг – ворон нигде не видно. Что за черт? Вновь бросив взгляд на аллею, он обнаружил, что она уже не пуста. Вдалеке появился чей-то силуэт, показавшийся смутно знакомым. Человек приближался, двигаясь не по дорожке, а сбоку, вдоль самых оград, ступал принужденно, с трудом, подволакивая правую ногу и скашиваясь на один бок. Когда он приблизился, стало заметно, как бедно он одет. Его рваные кроссовки, штаны с лампасами от спортивного костюма, коричневый потертый пиджак в мелкую клетку с грубоватыми заплатами на локтях резко контрастировали с респектабельным обликом участников вип-похорон. Словно сознавая свою неуместность здесь, мужчина остановился в стороне.

«Кладбищенский нищий, наверное… – мелькнуло в голове у Игоря. – Сейчас начнет приставать ко всем, клянчить денег «на помин усопшего». Надо сказать охране, чтоб прогнали. Вообще-то могли бы и сами уже догадаться…»

Однако секьюрити почему-то не торопились удалить чужеродный элемент. Наверное, потому, что похожий на бомжа человек вел себя не как попрошайка, а как человек, пришедший на похороны знакомого. Спокойно стоял, замерев и сохраняя на лице приличествующее ситуации выражение, и сжимал в руке цветы – две жалкие гвоздички. Против воли Игорь не мог отвести от него взгляда, продолжал в упор таращиться на странного пришельца, выходца из мира, который давненько не приходилось посещать. Мира, который простирается за пределами стен респектабельных офисов и машин с тонированными стеклами. Что-то до боли знакомое чудилось в облике инвалида – что-то искаженное, но не забытое… Не погребенное в прошлом… Или наоборот – погребенное, но свежеоткопавшееся… Черт возьми, да это же…

– Сашка! – это имя вырвалось у Игоря раньше, чем он успел подумать: «Не может быть!» – Брызгалов! – Игорь повернулся к Мише. – Смотри, кто здесь! Сашка!

– Где? Я что-то не вижу, – отозвался Миша, крутя головой.

– Да вон же, вон у той могилы! Побудь тут, с Мариной, ладно?

Оставив вдову и сына покойного, Игорь поспешил туда, где все так же скромно, не претендуя на внимание, стоял человек в рваных кроссовках и клетчатом пиджаке. Вся его поза говорила, что жизнь для таких, как он – не более чем смиренное ожидание.

Раньше он не был таким. Он был бойким, стремительным, с задорным чубчиком, который, как его ни приглаживай, вечно вставал надо лбом, как петушиный гребень. Заражал людей своим оптимизмом, своей уверенностью в том, что все в конце концов будет хорошо…

– Сашка, глазам своим не верю, ты?

– Надо же, узнал! – без улыбки произнес Саша. – Думал, вы уж за эти годы забыли, как я выгляжу.

Игорь слегка смутился:

– Ну что ты, как можно! Кстати, выглядишь отлично: все такой же молодой. Ни живота, ни морщин, ни седины, не то что у нас… Слушай, я так рад тебя видеть! – Игорь распростер для друга объятия, но тот отстранился. – Какой же ты молодец, что приехал! Как ты?

– Как видишь… – усмехнулся Саша.

Игоря все больше смущала эта манера бывшего… то есть старого друга. Никакой ритуальной вежливости, способной если не отменить, то затушевать печальные факты, прервавшие много лет назад их общение. «Что было, то было, – как бы говорил Саша. – И не стоит нам делать вид, будто этого не было».

– Но как же так, столько лет… Мы ничего даже не слышали о тебе!

– Кто ж в этом виноват? – снова усмехнулся Саша с грубоватой непосредственностью. И Игорю не захотелось продолжать тему.

– Никто из нас не может понять, с чего Андрюха вдруг повесился… – перевел он разговор на другой, также болезненный предмет.

– Теперь уж и не узнаешь… – уклончиво сказал Саша, поднимая глаза к небу.

Могильщики тем временем закончили работу, и все потянулись аккуратной процессией класть цветы на могилу. Саша тоже пристроил свои гвоздики – сбоку, у самой земли, как бы стараясь скрыть их затрапезный вид.

Игорь следовал за ним. Пусть Саша не проявлял тяги к общению, он не мог вот так оставить внезапно объявившегося через столько лет друга:

– Сашка, нам о стольком надо поговорить… Давай, когда поедем с кладбища, ты сядешь ко мне в машину?

Тот покачал головой:

– Нет уж, я на поминки не пойду. – И дурашливо, почти глумливо, показал на свой костюм. – Куда я в таком виде?

– Но как же так? Так прямо и уйдешь? – продолжал настаивать Игорь. – Ты хоть где остановился-то, как тебя найти?

– Тут недалеко кабак есть, – Саша выудил откуда-то из недр клетчатого старомодного пиджака прямоугольный клочок бумаги. – Я буду там завтра вечером. Приезжай – поговорим.

Мельком взглянув на визитку и отметив, что название ресторана ему незнакомо, Игорь спрятал визитку в карман куртки и долго смотрел вслед удаляющемуся по аллее другу, не заметив, как к нему приблизилась Инна. Подошла сбоку, окинула мужа тревожно-испытующим взглядом.

Игорь напрягся. Не потому, что ожидал от жены чего-то плохого. Просто в последнее время это было его постоянной, физиологической, ниже уровня сознания, реакцией на Инну. На модную челочку ее короткой стрижки, гелевыми темными иглами утыкающуюся в оправу изящных прямоугольных очков. На ее тонкие и бледные губы, с которых она постоянно слизывала помаду. На ее красивый, с безукоризненной дикцией – след оставленной профессии – голос.

– Ты чего тут торчишь? – спросила Инна тем самым красивым голосом, отчетливо выговаривая слова.

– Да я тут… с Сашкой… – вот ведь, ничего плохого не сделал, а чувство, будто он мальчик, который оправдывается перед строгой учительницей. Да, что и говорить, училка остается училкой до конца дней своих!

– С какой еще Сашкой? – Инна бдительно завертела головой.

– Не с «какой», а с «каким». Слушай, Инна, это уже неприлично! Перестань меня изводить своей дурацкой ревностью хотя бы на похоронах!

Инна продолжала недоверчиво смотреть по сторонам:

– Ну и где твой Сашка?

Игорь тоже оглянулся, но никого не увидел. Очевидно, инвалидность не лишила Сашу способности к быстроте передвижения. Да, правильно, ведь раньше, до травмы, он вечно не ходил, а бегал. Такой живчик был…

– Он уже ушел. Я тебе рассказывал о нем. Наш пятый друг. Точнее, он всегда был первый… Впрочем, неважно.

Обрывая тягостный разговор, Игорь снова отошел к могиле. Народ потихоньку рассасывался, траурное море мелело. Вскоре Игорь остался один. Он стоял, глядя на фотографию улыбающегося Андрея, которую водрузили поверх свеженасыпанного холмика, и мучительно подыскивал слова, которыми должен был попрощаться с другом. В голову лезла какая-то ерунда, какие-то отдельные, словно кадры клипа, воспоминания. Вот они в Озерске гоняют по пустырю грязный потертый мяч… Вот они, все впятером, собираются в Москву: Сашка полон энтузиазма, а вот Андрей осторожничает… Их первые московские годы, когда они жили кто где, в общежитиях и чужих квартирах, хватались за каждую подработку… Разве это выразить словами? Да и при чем тут слова?

– Прости меня, Андрюха! – наконец подыскал Игорь нужную фразу. – Если б я только поговорил тогда с тобой, все могло бы быть иначе…

Сзади подошла Алина. Взяла отца под руку, прижалась к плечу. Он погладил дочь по голове, обнял, откликаясь на уже такое взрослое проявление внимания от той, кто навсегда останется для него ребенком. Его забавной девочкой, его умной девочкой, его грустной девочкой, его проницательной девочкой… Если с Инной Игорь в последнее время чувствовал дискомфорт, на Алину это не распространялось. С ней он был откровеннее, чем с женой, ощущая, что, несмотря на отсутствие жизненного опыта, Алина многие вещи понимает вернее, чем Инна. Несмотря на отсутствие опыта – а может, благодаря? Что, если этот хваленый опыт делает человека хуже?

– Знаешь, Алина, когда нам было столько лет, сколько тебе сейчас, Андрюха и еще один наш друг, Сашка, где-то вычитали, что место на хорошем кладбище – очень выгодное вложение денег. И так носились с этой идеей… Андрюха, как только появились средства, первым делом вот эти четыре места купил. Но тогда нам все это казалось шуткой, игрой… И в голову не могло прийти, что он так скоро окажется здесь!..

Алина прищурилась, оценивая обстановку:

– А что? Тут неплохо. Я тоже не против, чтоб меня тут похоронили.

– Алинка, ну что ты такое говоришь! – Игорь был на волосок от возмущения.

– А что особенного? Все там будем. И потом, смерть – это готично.

– Дурачки вы маленькие! – Игорь знал, что втягивается в продолжение их давнего спора, но удержаться от реплики не мог. – Играете в эту вашу готику: могилы, кресты, черепа…

– А что такого? – привычно парировала Алина.

– То, что можно доиграться! Смерть – это такая штука… то есть не такая штука, чтобы с ней можно было шутить! Примета, говорят, нехорошая: накликать можно…

– Папка, ну ты у меня как маленький! – улыбнулась взрослая умная Алина, вращая на указательном пальце серебряное, протравленное чернью, кольцо. – Конкурентов по бизнесу не боишься, а могил испугался.

Игорь невольно вздрогнул. То, что он попытался скрыть сам от себя, дочь сумела уловить и определить одним точным словом. Ему действительно было страшно. Он боялся. И Андрюхиной могилы, и своего непонятного видения при выходе из церкви, и даже почему-то неожиданного появления Сашки. Все это испугало, но признаваться в том не хотелось. Не только Алинке, даже себе.

– Да ну тебя, – Игорь и впрямь готов был обидеться, как маленький. – Лучше пойдем отсюда, все уже в машинах сидят, нас ждут.

– Па-ап!.. – заглянула в глаза Алина, вмиг превращаясь снова из взрослой девушки в избалованную девочку. – А можно я в другой машине поеду?

– Со Стасом, что ли? – просек ситуацию Игорь.

– Ну да-а… – протянула дочь.

Игорь не стал ничего уточнять, а тем более иронизировать. Подростковые влюбленности – тема столь эфемерная и болезненная, что взрослым в нее вмешиваться ни к чему.

– Конечно, поезжай. Поддержи парня, ему сейчас очень тяжело, он отца потерял…

Перед уходом Игорь бросил последний взгляд на фотографию в траурной рамке.

– Эх, Андрюха, Андрюха!.. – снова сказал он вполголоса. – Ну зачем, зачем ты это сделал? Почему? Может, если бы я тогда поговорил с тобой, ты бы мне все рассказал… Прости меня. Прости, если можешь.

Отдав последнюю дань покойному, все родные, друзья и сослуживцы Андрея покинули кладбище. Остался лишь участок, на котором еще были три пустых места.

* * *

Кортеж с кладбища приехал в загородный дом Федоровых – шикарный особняк, в котором стараниями подотчетных Марине домработниц и горничных поддерживалась средняя между Виндзорским дворцом и музеем «Эрмитаж» атмосфера. Гостей пригласили за роскошно накрытый стол. Белоснежное полотно скатерти, серебряные приборы, кузнецовский сервиз на двадцать четыре персоны, бокалы богемского стекла. Блюда, подошедшие бы и для дипломатического приема, несли отпечатки какой-то холодности: что-то официальное и глянцевое чудилось в них, словно стол был украшен муляжами еды. Возможно, это лишь предубеждение Игоря, который знал, что Марина не сумеет даже яйцо сварить вкрутую, и все, что есть на столе, приготовлено руками чужих людей, которые с Андреем и знакомы-то были едва ли. А возможно, накладывал отпечаток характер печального мероприятия, собравшего их всех за этим столом. Что ни говори, мысль о смерти – плохой стимулятор аппетита.

На видном месте, недалеко от стола, на отдельном маленьком столике стоял фотопортрет Андрея в черной рамке и с траурным крепом. Глаза Игоря то и дело обращались в ту сторону. Он видел, как официант поставил к фотографии хрустальную стопку с водкой и накрыл ее кусочком черного хлеба – дань обычаю, смысла которого Игорь никогда не понимал. Инна вроде толковала, что это пережитки анимистических первобытных верований, а ему было ни к чему, у него же тогда еще никто не умер… Но теперь понял, и холодок проскользнул по спине: это что же значит, мертвый Андрюха присутствует на своих поминках в лице траурного портрета – и вроде бы вместе с друзьями пьет и закусывает?

Вдруг – что это? – Игорь заметил, что официант, не довольствуясь одной рюмкой, поставил к портрету другую. Потом третью, четвертую, пятую – и накрыл каждую куском черного хлеба… Игорь резко вскочил, чтобы сделать замечание придурку, который на поминках вздумал так глупо шутить – и понял, что все это ему показалось. Рюмка у фотографии только одна. Вконец растерянный, он поскорее, чувствуя на себе удивленные взгляды гостей, опустился на свое место.

– Игоряха, ты что это? – обеспокоенно спросил Миша Парамонов, сидевший слева от него.

Игорь сконфуженно потер лоб:

– С глазами что-то.

– Мушки перед глазами? – увлеченно подхватил Миша. – Это первый признак давления. У меня, знаешь, тоже давление скакало, но я его обуздал. Взял себя в руки! Никаких бессонных ночей, никакого кофе. Алкоголя – в меру! Холодные обливания по утрам, бег трусцой. Ежегодно обследуюсь у лучших специалистов. Врачи говорят, если продолжу в том же духе, доживу, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, до ста лет. Я, знаешь, своевременно понял, что здоровье надо беречь, а то все спохватываются, когда припечет, а тогда уже поздно…

Игорь выслушивал его излияния вполуха. Известный журналист, довольно-таки привлекательный, хотя и низкорослый мужчина с рыжеватыми волосами и нервным остроносым лицом, Михаил Парамонов вот уже который год донимал друзей и сослуживцев всякими самодельными или вычитанными в специальной прессе рецептами сохранения здоровья. Эта страсть, необычная в человеке, которому едва перевалило за сорок, придавала Мише некое старообразие и иногда здорово раздражала Игоря. Особенно сейчас, когда поминали Андрея, отличавшегося, насколько известно, отменным здоровьем… Разве болезнь – это единственное несчастье, которое может стрястись с человеком?

Так что же все-таки стряслось с Андрюхой?

Игорь вдруг заметил, что Миша прекратил свою лекцию на тему здорового образа жизни и встал. Ага, значит, застолье открыто. И первый тост просят произнести журналиста Парамонова. Естественно – кто же лучше него владеет словом?

Начал Миша издалека. Выразив общее соболезнование семье Андрея (Марина сидела, опустив мокрые глаза и скорбно скривив рот), совершил экскурс в биографию покойного.

– Когда Андрей приехал из маленького города Озерска, который трудно найти на карте нашей огромной родины – а тогда, во времена Советского Союза, она была еще огромней – у него не было ни гроша за душой, ни влиятельных московских друзей. Ничего, кроме желания реализовать себя…

Внезапно что-то произошло с Игорем, точно сознание накрыла властная непроглядная пелена. Весь сыр-бор поминок – перемены блюд, поминальные тосты, слезы вдовы, недоуменное шушуканье гостей – все это лишилось важности. Ни на кого больше не обращая внимания, никого не стесняясь, Игорь сидел, глядя в одну точку, и вспоминал, вспоминал…

Из прошлого: Озерск

Провинциальный Озерск, затерянный в Восточной Сибири… Деревянные бараки с удобствами на улице – ветхий дощатый туалет-скворечник и вода в колонке на углу. Двух– и пятиэтажные панельные дома с темными невообразимо грязными подъездами считаются элитным жильем, в их заросших бурьяном дворах сушится белье и целыми днями играет ребятня.

Они, пятеро друзей, малышовыми забавами давно уже не интересуются. Взрослые люди, девятый класс. Они сидят на пустыре за школой, подложив многострадальные истертые портфели под свои, тогда еще сухощавые задницы, и курят – жалкая примета провинциального взросления, вредная привычка, с которой придется потом так мучительно расставаться. Каждую сигарету докуривают до того, что обжигают пальцы – не такие у них доходы, чтобы бычки бросать. Сашка, который с пятого класса неоспоримо занимает пост лидера в их компании, говорит, обращаясь ко всем сразу:

– Не, ребят, думайте, что хотите, только нам с вами тут делать нечего. Какое у нас тут будущее? Армия, завод, а потом или тюрьма, или смерть от пьянки под забором. А мы ведь все способные. Мишка точно писателем будет, а Вовке прямая дорога в художники. Да и вы, Игорь с Андрюхой, не пальцем деланые. В общем, надо нам с вами в Москву ехать, учиться…

– Легко сказать – в Москву, – хмуро замечает веснушчатый Миха, от природы склонный к пессимизму. – Туда билет знаешь, сколько стоит? Где такие деньжищи взять?

– Где-где? На звезде, в борозде, на гвозде, – вертясь на месте, Сашка по обыкновению ерничает, дергая себя за кудрявый чубчик, но глаза его серьезны. – Заработать надо. Я уже все рассчитал. Будем разгружать вагоны, как раз к выпускному заработаем нужную сумму.

– Заработал один такой шустряк, – опровергает его Андрюха. – Да нас к вагонам близко не подпустят! Скажут: «Идите, клопы, учитесь, подрастите сначала…»

– А почему нет? – возражает Володя. – Смотря к кому подкатиться. Я с матерью потолкую…

Игорь в том историческом обсуждении не участвует. Сидит смирно, курит, слушает, не присоединяя свой голос ни «за», ни «против». А когда на пустырь падает темнота, встает первым:

– Ладно, пойду я. Завтра геометрия, мне тройбан исправить надо.

– Чего ты? – удивляется Сашка. – Вместе пошли бы. Погоди, мы недолго уже…

Сашка с Игоряхой жили на одной лестничной площадке и всюду ходили вместе. Прямо-таки «мы с Тамарой ходим парой» – неразлейвода. Многие даже считали их братьями.

– Да я еще по дороге за хлебом забегу… В общем, бывайте.

Сашка, должно быть, решил, что Игоряхе надоел этот разговор, который ему до лампочки. Но все обстоит с точностью до наоборот. Опьяненный мечтами, Игорь возвращается домой окольным путем, стараясь подольше удержать чарующую игру воображения. Бывают мечты, которыми не хочется делиться с друзьями. Даже с самыми близкими друзьями.

Ведь и вправду – как хотелось бы! Вот заработали денег, поехали в Москву… Там Игорь поступил бы в институт – хоть и говорят, что отличник из провинции не равняется московскому отличнику, программа-то одна и та же! Веселая студенческая жизнь, красивые, модно одетые девушки, небо с кремлевскими звездами, распахнутое чему-то новому, свежему, многообещающему…

Несбыточные мечты!

А такие ли они несбыточные? Наполеон тоже был родом из провинции, с Корсики, до конца жизни не отвык от итальянского акцента – а императором Франции стал! Что до Игоря, он генеральным секретарем КПСС становиться не хочет, у него планы куда скромнее: жить в Москве, а не в этой сраной дыре, зарабатывать честным трудом деньги, иметь уютную квартиру, красивую и умную жену… Неужели даже это не получится?

Но с другой стороны – как же страшно! Так, наверное, страшно становится птенцу от первого надтрескивания скорлупы. Здесь, дома, все такое надоевшее, зато привычное. А там, в Москве… Там же они никому не нужны! Только в песнях поется «молодым везде у нас дорога»; на самом деле Игоревы наблюдения показывают, что везде дорога – только тем молодым, у которых волосатая лапа наверху. Или очень богатенькие родители. А они-то – пятеро из глухомани – каким здесь боком? Никто, ничто и звать никак.

В Москву – оно бы хорошо бы… Но не придется ли возвращаться с позором? И тогда уже – тоска и досада на всю жизнь. Хуже, чем если бы не уезжал…

Как ни длинен выбранный Игорем окольный путь, все же кончается и он. Весь-то Озерск – городок невеликий… Вот Игорев родной подъезд. Надоевший, унылый, просверливший ему все нутро. На лестнице разит каким-то кислым мусором; лампочки на площадках почти не горят. Дверь открывает мать. В коридоре темно, и лица ее Игорь различить не может, но, наученный долгим и горьким опытом, безошибочно угадывает: снова. Три дня назад только обещала, но не выдержала. Сорвалась. Да когда же это кончится?!

– Игоречек мой, сыночка ненаглядный пришел, – лопочет мать заплетающимся языком.

Значит, все. Значит, прощай спокойный вечер с книгой, вблизи лампы, мягко сеющей свет сквозь зеленый абажур с коричневатым пятном, прожженным когда-то перекосившейся в патроне лампочкой. Прощай возможность подготовиться к геометрии – ну вот, завтра опять не напишет как следует контрольную, а это скажется на годовой оценке. Опять будут ее осточертевшие разговоры, невнятные похвалы сыну, такие же невнятные жалобы на то, как у нее все не сложилось и не задалось, что он ее единственная надежда и опора… Темный ужас. В таком состоянии она страшно любит поговорить. Вся сладость чтения, учебы, дружбы – да и вообще всего на свете – отравлена этим чудовищем в женском обличье, которое по какому-то вселенскому недоразумению оказалось его матерью.

Игорь понимает, что расскажи он кому-то о своих переживаниях, девять человек из десяти начали бы канифолить ему мозги: разве можно так отзываться о родной матери? Она же тебя родила, неблагодарный! А то, что с ней происходит, это просто болезнь…

Ну да, разумеется. Эти девять из десяти не побывали в Игоревой шкуре. Они не испытали на себе всю прелесть обитания бок о бок с такой «больной». Хотя, по мнению Игоря, никакая это не болезнь. Если человек заболевает гриппом, воспалением легких или даже раком – это не зависит от него. А как назвать того, кто сам себя гробит? Симулянтом? Или хуже? Ерунда, никакая это не болезнь. Распущенность, и все. Если бы по-настоящему захотела, давно прекратила бы…

В конце концов, Игорь не просил себя рожать! Сделала бы аборт – он и не узнал бы о том, что обязан вести мучительную жизнь по чьей-то минутной прихоти. Зачем надо было портить жизнь неродившемуся человеку? Материнство – не для таких, как она!

«Сашка стопроцентно прав – надо обязательно уезжать отсюда», – говорит себе Игорь…

* * *

Когда Игорь, разорвав пелену прошлого, очнулся от воспоминаний, он обнаружил, что застолье затянулось. Как обычно бывает в таких случаях, гости, все в разной степени опьянения, выходили из-за стола, бродили туда-сюда, пересаживались. Игорь тоже встал и подсел к Мише и Володе, которые тихонько разговаривали об Андрюхе.

– Видели? Сашка на кладбище был, – вклинился Игорь в их заупокойную беседу.

– Да ты что! Неужели приехал? – поразился Володя. – А где же он?

Владимир Сигачев – архитектор, обласканный призами на разнообразных конкурсах, неоднократно получавший заказы от правительства Москвы – был, наверное, самым компанейским человеком из всех, с кем когда-либо водил знакомство Игорь. Уж если бы Сашка повстречался ему, Володя бы его так не отпустил! Затащил бы на поминки, повез немедленно к себе в гости на своей машине, с которой он носится, как монгольский воин с любимой лошадью… А смысл? Неужели эти сиюминутные проявления внимания могли бы что-то возместить Саше? Все те годы, в течение которых его для них вроде как бы и не существовало?

– Не захотел он на поминки идти, – отрезал Игорь.

– Надо же! А я его не видел, – вклинился Миша. – Ну и как он? Как выглядит?

– Судя по всему, дела у него неважнецкие. Одет так… Ну, фигово, в общем. А выглядит, пожалуй, даже хорошо. Молодо, не как мы. Ни пуза, ни залысин.

– Ну что ж он даже не подошел к нам, не поговорил? – продолжал удивляться Миша.

– А тебе зачем? Он же инвалид, – припечатал Игорь с неожиданным ожесточением. – А ты у нас такой фанат здорового образа жизни, что больных на дух не переносишь.

– А чего ты на меня взъелся? – оскорбленно вскинулся Миша.

– Потому что так вот и теряют друзей!

– Значит, он так и не оправился после того случая, – резюмировал Володя. – И, похоже, на нас здорово обиделся…

Игорь уже жалел, что так резко обошелся с Мишей, который из всех его друзей всегда был самым нервным, самым впечатлительным. «В самом деле, с чего это я на него взъелся?» – риторически вопрошал себя он, хотя отлично знал – с чего. Встреча с Сашей, вынырнувшим из прошлого, о котором Игорь и думать забыл, саднила, точно заноза под ногтем. Не то, чтобы она разбила вдребезги уверенность в собственной безупречности, с которой Игорь Гаренков успел уже срастись, но оставила на ее блестящей лакировке царапину. Вроде подумаешь, пустяки какие – но изделие с царапиной падает в цене. Им уже вроде не полюбуешься…

* * *

Игорь думал, что после этого тягостного, насыщенного впечатлениями дня он не сможет заснуть – однако отрубился, едва лег в постель, не дожидаясь Инны, которая перед сном, по своему обыкновению, долго мазала лицо кремами, сидя в розовой ночной рубашке на пуфике перед туалетным столиком эпохи рококо. Голова у Игоря кружилась, словно его засасывал в свое крутящееся жерло черный водоворот. Он успел еще подумать, что изменил своим правилам – выпил на поминках больше, чем следовало, и завтра за это придется расплачиваться похмельем… А, ладно! Ну и пусть! Что такое головная боль на фоне Андрюхиной смерти? Он просто не способен смириться с тем, что его друг покончил с собой! Он обязан выяснить – хотя бы для себя – причины, которые привели его к этому страшному решению! Но это – завтра, завтра. А пока нужно поспать… поспать…

Однако полноценно поспать тоже не удалось. Игорю показалось, что он продремал в посталкогольном кружении всего минут десять, прежде чем его разбудил неприятно настойчивый звонок внутреннего телефона. Что еще там случилось? Посреди темноты на дисплее электронных часов, совмещенных с радиоприемником, полыхали цифры «03:08», доказывающие, что сон продолжался все-таки дольше, чем ему померещилось. Но какая дикая рань! Под боком недовольно заворочалась Инна. Игорь сердито откликнулся на вызов:

– Какого хрена?..

– Игорь Сергеевич, тысячу извинений, что побеспокоил! – Голос охранника звучал взволнованно и как-то удивленно. – Но тут ваши друзья, они говорят, что дело очень срочное…

Друзья?! Тьфу ты, да кого ж это черти принесли среди ночи? Пошатываясь и натыкаясь на мебель, которая всегда в подобные минуты, как нарочно, выставляет острые углы, Игорь нашарил в потемках на стуле халат и, кое-как запахнув, подвязал его поясом. Затем поплелся вниз, в небольшую комнату рядом с входом, где находились мониторы, сопряженные со всеми с видеокамерами – домашний пункт управления полетом, как шутили они с Алиной.

Видеокамера транслировала во весь экран лицо Марины. Неизвестно, было ли виновато черно-белое изображение или на то имелись объективные причины, но выглядела вдова хуже, чем на похоронах. Гораздо, гораздо хуже… У Игоря холодная струйка скользнула по спине от Марининых набрякших мешков под глазами, от ее съехавшего на сторону рта, окруженного трагическими складками. За те несколько часов, что они не виделись, вдова Андрея постарела лет на двадцать.

«Вот теперь она выглядит, как полагается», – сразила его шальная мысль.

– Марина, что… что случилось?

– Игорек, я тебя очень прошу, – голос у Марины срывался, – оденься и выйди. Надень что-нибудь самое простое, немаркое. Что-нибудь похуже, одним словом…

– Старик, – вытеснив Марину, экран заполнило Володино лицо, – поторопись. Дела такие, что некогда рассусоливать.

– Мы тебе все по дороге расскажем, – донесся отдаленный Мишин голос.

Ну вот, еще придется тащиться в три часа ночи невесть куда! Но если Миша и Володя тоже здесь, значит, стряслось что-то по-настоящему серьезное…

Отдавая распоряжения охране, Игорь одновременно соображал, что бы ему такое надеть – подниматься наверх, в гардеробную, не хотелось. Он вспомнил, что где-то внизу валяется спортивный костюм, в котором Игорь по настоянию жены на днях снова начал делать зарядку. Костюм грязноватый, потный, но ведь его и просили одеться похуже…

Менее чем через пять минут Игорь уже сидел в машине Володи. Тот укоризненно взглянул на его кроссовки: по дороге Игорь спросонья наступил на грядку со свежеудобренными лилиями, и теперь на коврике размазался навоз. Друзья знали трепетное отношение Володи к своей механической лошадке, которую он холил и лелеял. Что с автолюбителя возьмешь!

– Ладно, ладно, – поджал ноги Игорь, – подумаешь, грязь! Отмоется… Вы мне лучше скажите, братцы-кролики, куда мы в четвертом часу премся? Зачем? Примчались, как ненормальные, разбудили… Какое бы ни было срочное дело, неужели нельзя его на светлое время суток перенести?

– Нельзя, – подала голос Марина с заднего сиденья. Затиснутая в тень, с бледным до расплывчатости лицом, все в том же элегантном черном туалете, она казалась покойницей – или, скорее, куклой, которую временно оживил какой-то недобрый колдун. – То, что мы хотим сделать, незаконно.

– Что?

– Мы должны откопать Андрюшу.

– Что-о?!

И все тем же запинающимся (точно у куклы периодически кончался завод) голосом Марина поведала невероятные вещи, пока за боковым стеклом автомобиля проносились леса и тихие предрассветные поселки, слитые в одну неразличимую полосу.

Андрей оставил предсмертную записку, о которой Марина никому не сообщила. Даже сама почему-то не удосужилась прочитать… Да, да, согласна, со стороны это выглядит нелепо, если не преступно. Но поймите, у нее просто не хватило мужества! Когда она развернула этот листочек бумаги, валявшийся на полу рядом с табуреткой, которую оттолкнул самоубийца, ей стало так невыносимо… В глаза ей бросилось окончание: «…только так я смогу изменить сценарий. Андрей», – и она не решилась прочесть целиком. Эту записку она положила в ящик комода – спрятала от себя самой. А потом, чтобы спрятать окончательно и бесповоротно, вложила ее в карман пиджака, в котором похоронили Андрюшу… Но сейчас она понимает, какую глупость сделала. И эту глупость надо исправить. Немедленно! Разложение делает свою неумолимую работу, а весна в этом году выдалась теплая, и скоро записку никто уже не сможет прочесть…

– Но почему не сделать все легально? – У Игоря это в мозгах не укладывалось. – Почему не обратиться к администрации кладбища, не нанять могильщиков?

– Я выясняла. Такие вещи делаются только с разрешения милиции.

– Так обратилась бы в милицию! – Игоря вся эта бодяга начинала злить.

– Милиция не захочет этим заниматься. Следователь уже закрыл дело: судмедэкспертиза дала заключение, что это не убийство, а самоубийство. А причины, мотивы, всякая психология – это их не касается…

– Ага, а меня касается, конечно, – обреченно вздохнул Игорь.

Марина умоляюще сложила белые руки на плосковатой груди, украшенной дикой фанаберией черного шелка и меха:

– Но к кому же мне обратиться? Андрюши больше нет, остались только вы, его друзья!

В этом была вся Марина – предельно беспомощная и предельно навязчивая в своей беспомощности. Она и раньше обращалась к друзьям мужа, если по каким-либо причинам не могла получить помощи от него самого. Игоря это давно раздражало. Но сейчас Володя и Миша обратили к нему свирепые лица, на которых читалось: отказать женщине, недавно потерявшей мужа, – редкостный сволочизм. Вот, блин, рыцари! И Игорь сдался. В конце концов, разве не он хотел доискаться причин самоубийства Андрея? Так вот же оно, само в руки идет…

– Хорошо, Марина. Ты права, мы – друзья Андрея. Мы сделаем для него все, что в наших силах.

Марина утихла как-то резко, словно ее выключили. Глаза у нее помертвели, превратились в неосвещенные оконца давно заброшенного дома. Чтобы не смотреть на эту постаревшую, но все равно неодушевленную куклу, Андрей повернулся к окну, хотя любоваться там было особенно нечем: все та же сплошная, изредка с проблесками фонарей, чернота.

Домчаться до кладбища после этого разговора получилось на редкость быстро. А ведь Андрей что ни божий день мотался из собственного коттеджа в Москву, и на это у него уходило не менее полутора часов… Дорогу Володя, что ли, выбрал какую-то особенную? «Надо его спросить», – мелькнула мысль и погасла. Кладбищенская ограда отсекала все посторонние рассуждения. Марину на кладбище не взяли, во избежание неадекватного поведения. Пусть лучше сидит и караулит автомобиль, который пришлось оставить снаружи: разве могли бы они в такое время получить ключи от ворот? По счастью, Миша с его журналистской сноровкой разведал место, где в ограде зияла прикрытая кустами дыра. Через эту дыру они и пробрались, неся на плечах завернутые в брезент лопаты, царапаясь о ветки. Ни дать ни взять – похитители мертвых тел… Игорь как-то наткнулся по телевизору на передачу о том, что в Средние века похищали тела из могил не только и не столько врачи, желающие узнать строение человеческого организма, сколько черные маги, использовавшие части трупов для изготовления амулетов, гадания и прочих причудливых целей. Тогда Игорь щелкнул пультом, переключаясь на другой канал, и успел подумать: «Что за белиберду показывают!» Но сейчас ему вдруг показалось, что какое-то правдоподобие в этой белиберде имелось. По крайней мере, Игорь в тот момент ощущал себя черным магом, идущим на злодейский промысел. Или – отбрасывая мистику – просто уголовником… Учитывая обстоятельства, он им и являлся. И он совсем не был уверен, что если их застанут за раскапыванием свежезанятого участка, то дадут спокойно уйти.

Аллею, ведущую к участку, удалось отыскать на редкость легко. В этом посодействовал слабый свет, который уже начинал исходить – словно бы не с неба, а от посыпанных светлым песком дорожек, от молчаливо-пристальных фотографий на памятниках. Зато деревья выступали хранителями темноты… Странно: ветра нет, почему же деревья качаются? Да еще и ветками шевелят… Приглядевшись, Игорь разобрал, что в кронах деревьев по всей длине аллеи копошатся крупные птицы. Кажется, вороны. Только почему они не каркают? И в чем причина этого вороньего собрания? В этой природной аномалии было нечто настолько непостижимое, что у Игоря предательская слабость пробралась в колени.

– Надо торопиться, – сказал Володя. – Светает.

Разумное соображение. Подчиняясь ему, Игорь перестал пялиться на деревья и ворон (может, они так спят?), взял лопату и присоединился к друзьям, которые уже навалились трудовым десантом на участок с Андрюхиной фотографией.

Копать свежую землю было не так уж тяжело. Достать гроб – труднее, а уж открыть – и того пуще. Не заботясь об аккуратности, крышку сбивали лопатами. Стук раскатывался тугим звуком по аллее, но об этом уже не беспокоился никто. Как ни удивительно, сторож или смотритель – как называется эта должность на кладбище – не явился. Зато, очевидно, непривычные звуки встревожили ворон. Сначала они подняли крик у себя на деревьях. Затем, как бы придя к какому-то соглашению, взлетели, понеслись, каркающей черной тучей на фоне бледного рассветающего неба нависли над тремя трупокопателями, которые уже успели сбить крышку гроба.

– Что это? – по-бабьи взвизгнул Миша.

Визг был неприятный, истеричный, но Игорь понял друга. В нем самом нарастал, ища выхода наружу, дикий звериный вопль от нелогичности и тошного неправдоподобия происходящего. Одна из ворон спикировала прямо на гроб и принялась долбить клювом полузакрытую крышку. Володя, замахав, попытался согнать ее, но ворона клюнула его – наотмашь, точно ножом ударила по мизинцу и безымянному пальцу. Володя вскрикнул. К первой вороне присоединились ее галдящие товарки. Не выдержав нападения птиц, люди выскочили из могильной ямы и отбежали подальше, с отчаянной беспомощностью и недоумением глядя на происходящее. Крышка слетела окончательно, словно сама собой. И тут произошло нечто, вселившее в Игоря ужас и липкое омерзение. Вороны набросились на покойника и принялись долбить его клювами в лицо, склевывая благообразный посмертный грим, который отслоился, точно резиновая маска. Прямо в небо уставилось заплывшими глазами истинное лицо висельника – синее, раздутое, с растянутым в тонкую щелку ртом…

«Этого не может быть! Нет!!!»

«Нет!!!» – продолжало что-то кричать в Игоре, когда он с трудом разлепил веки. Теплая уютная тишина собственной спальни. Под боком ворочается, похрапывает Инна. На дисплее электронных часов, совмещенных с радиоприемником, полыхают цифры «03:08»… Что же это? Где же он на самом деле? Что это за заколдованный круг, в который он угодил? Вот сейчас позвонит телефон, и все начнется заново… А может, уже позвонил – и его, на самом деле, разбудил звонок?

Игорь полежал несколько минут неподвижно, стараясь ровно дышать и унять аритмичное сердцебиение. Никаких звонков не последовало.

Тихонько, стараясь не разбудить жену, Игорь сам связался с охраной и получил ответ, что все в порядке, вокруг тихо и спокойно.

Значит, это был сон. Всего лишь сон. Навеянный кладбищенскими впечатлениями – ничего удивительного… А совпадение времени? Работа подсознания. Игорь – человек очень пунктуальный: всегда может сказать, который час, с точностью до пяти минут. Вот и во сне он, по своему обыкновению, твердо знал время – и «нарисовал» его на воображаемом будильнике… Все элементарно, на самом деле!

Элементарно-то элементарно, но заснуть Игорь после такого сна не мог. Не пытался даже. Нашарив в темноте халат (тело вздрогнуло от его щекочущих махровых прикосновений), спустился на первый этаж. Отмахнулся от набежавших с вопросами секьюрити, двинулся на кухню. Щурясь от вспыхнувшего света, включил электрочайник. Намешал себе в любимую немецкую кружку с танцующими поросятами, одетыми в тирольские костюмы, четыре ложки растворимого кофе, достал из шкафа обсыпанные ванилью сухарики. В такой ситуации аж под ложечкой сосало, до того хотелось закурить, но когда он завязал с куревом, полтора года назад, Инна предусмотрительно ликвидировала все его пачки-заначки. Если бы жили в Москве, выскочил бы в угловой киоск за сигаретами. А тут, за городом, изволь сидеть, как школьник, и заедать тоску и страхи ванильными сухарями. Может, у охраны стрельнуть? Нет, не стоит, Инка наверняка дознается, поднимет крик…

Игоря с каждым днем все сильнее и сильнее раздражал загородный дом – эта трясина, в которую было вложено столько средств и столько несбывшихся надежд. Собственно, надежд – Инниных. Все капала на мозги: «Ах, как хорошо за городом, простор, зелень, свежий воздух, никаких надоедливых соседей, не то что в этой проклятой Москве…» Игорю же Москва, с ее смогом и пробками, «проклятой» не казалась: он восхищался мегаполисом во всех его проявлениях. А пресловутого «свежего воздуха» он в Озерске нахлебался – до конца жизни хватит… Однако Инне уступил. Подумал: может, хоть за городом жена перестанет беситься от ревности. Найдет себе необременительное повседневное развлечение. Цветы, что ли, выращивать будет… Ага, как же! Садоводством она и вправду занимается, но вместе с розами и лилиями Иннина ревность тоже распустилась махровым цветом. И выходит, что, согласившись на ее условие, Игорь выставил себя дураком…

Рассуждая с самим собой о перипетиях сложных семейных отношений, привычных, как для сердечника, печеночника или почечника боль в нездоровом органе, Игорь старался отвлечься от мыслей о приснившемся кошмаре. Но они постоянно лезли на ум, точно радиопомехи в автомобиле, перебивающие песню. Откуда, спрашивается, во сне взялась эта фраза: «…Только так я смогу изменить сценарий»? Может быть, слышал ее наяву? А была ли вообще предсмертная записка? Надо поговорить с Мариной, непременно надо поговорить…

На кухню вошла Инна – все в той же розовой ночной рубашке, щурясь от близорукости и прерванного сна. Ее разбуженное лицо, похожее сейчас без очков на слепую кротовую мордочку, на секунду умилило Игоря. Так же, как и сам факт, что она проснулась, почувствовав, что мужа не оказалось рядом. Значит, все-таки любит!

«Не любовь здесь, а чувство собственности, – заспорил внутри Игоря кто-то холодный и рациональный. – Инна меня в последнее время совершенно не ласкает, не говорит хороших слов, не заботится обо мне. Зато моментально чувствует, как только рядом со мной возникает женщина, готовая уделить мне хоть немного любви и ласки…»

– Что, Иннуся? – пересиливая эту внутреннюю холодность, Игорь попытался вложить в свой голос максимум теплоты. – Не волнуйся, все в порядке. Мне просто не спится.

– И мне не спится, – мужественно заявила Инна. – Давай посидим. Что ты пьешь? А сделай мне тоже кофе!

Вдруг все стало спокойно, надежно и закономерно. Словно этот кладбищенский кошмар, выбросивший супругов Гаренковых из постели в такую рань, вернул им их полузабытые кухонные посиделки. Жениховско-невестинские – когда начинающий историк Инка в хиппушных джинсах и будущий студент Игоряшка взахлеб спорили у друзей о политике и проблемах мироздания. И супружеские – когда Инна вникала в его рабочие дела, выслушивала сетования на конкурентов, давала мудрые советы… Почему это все прекратилось? Как давно лишили они себя этих часов дружеской близости? Игорю вдруг показалось, что налаживается его семейная жизнь. Все еще может наладиться… Не было бы счастья, да несчастье помогло…

– …Я давно заметила, что Алинка к Стасу неровно дышит, – упоенно болтала Инна, вспоминая похороны и то, что было после них.

– И он к ней тоже, – откликался Игорь. В окно уже пробиралось розовое сияние над строем подступающих к ограде деревьев. Темные деревья не напоминали Игорю его сон с воронами… Ну, если совсем честно – почти не напоминали.

– Что касается меня, я не против. Пусть встречаются, он мальчик хороший, семья у них вполне приличная… Правда, теперь, после смерти Андрея, все может измениться… Ты не знаешь, что Андрей Маринке оставил? У него ведь была любовница. Видел, толстая такая девка в гипюровой косынке из бабкиного сундука?

– Видел. – Игорю Дуня тоже показалась полноватой, однако грубость обычно интеллигентной Инны в адрес безобидной девушки его ранила. – Никакая она не толстая, вполне симпатичная девчонка.

– Скажешь тоже – симпатичная! – возмутилась Инна. – Корова коровой! Нет, я от Андрея такого не ожидала, честно. Это ты у нас всегда был бабник известный, но Андрюха…

Что-то треснуло. Возможно, в электропроводке, которая, хоть и была не так давно проведена, уже давала сбои, отошел какой-то невидимый проводок. А может, с таким звуком лопается надежда на семейное благополучие. Какая это, оказывается, хрупкая вещь! Достаточно единственного слова, и то, что казалось прочным мостом меж двумя берегами одной реки, уходит из-под ног, окуная тебя в ледяную воду. Игорь решительно отодвинул давно опустевшую чашку с кофейным кольцом на дне и встал из-за стола.

– Ты куда? – окликнула мужа Инна.

– Пойду собираться. Засиделись тут мы с тобой. Утро уже на дворе.

– Всего только семь!

– Тем лучше. Доеду без пробок.

Когда Игорь обернулся возле выхода из кухни, Инна, примостившись на краю обитого красной кожей «уголка», прямо под вьющимся по стене декоративным плющом, смотрела на него красивыми, истекающими безнадежностью глазами. Словно Ассоль, которая провожает капитана Грея в кругосветное плавание на утлом паруснике. Игорю показалось, она хотела извиниться… Впрочем, последнее – из разряда несбыточных мечтаний. За последний год в семье Гаренковых никто не просил прощения. Ни под каким предлогом. Ни за что.

– Пойду будить Алинку, – произнесла Инна деревянным голосом, лишенным всякого выражения, и тоже встала.

Игорь отдавал себе отчет, что его ночные скитания – не более, чем сон. Тем не менее, словно играя с самим собой в непонятную игру, он не смог удержаться от того, чтобы не пойти поискать тренировочный костюм. И нашел его – на внутренней веранде, скомканный, небрежно брошенный на кресло-качалку. Впрочем, это ничего не значило. Найти хорошую прислугу трудно, Инна постоянно их меняла, и та, что была у них сейчас, особой аккуратностью не отличалась. Кроссовки тоже выглядели грязными, на подошвах – жирная грязь. Нюхать ее, чтобы определить природу, Игорь, конечно, не стал, но все же отправился взглянуть на грядку с лилиями, куда он во сне наступил, сгребя подошвой порцию натурального удобрения.

Удобрение действительно оказалось смазано. В том самом месте. Однако отпечатка подошвы различить не удавалось. И, применяя дедуктивный метод, Игорь пришел к элементарному выводу: удобрение смазала фокстерьериха Чучка, которая на старости собачьих лет дневала и ночевала снаружи дома, время от времени бдительно потявкивая.

* * *

Что заставляло Игоря изменять жене? Проще всего было бы оправдаться тем, что никогда ее не любил. Но нет, любил, и как еще, сохнул по ней, несчастный провинциал – по умной, интеллигентной, насмешливой московской девице. Инка носила джинсы с заплатками. Она умела так распустить волосы по плечам, как и не снилось девушкам из задрипанного Озерска, она с необычной для слабого пола компетентностью рассуждала на любые исторические и политические темы, она читала такие книги, которые… А вот и нет! Игорь тоже перечитал немало книг, и отдельные авторы в их списках совпадали. И в общем, Игорь, хотя в то время и подметал московский дворик, готовясь к поступлению в институт (а Инка уже училась), вполне соответствовал ей интеллектуально. Ну, по крайней мере, очень старался соответствовать. Она постоянно этого требовала – и во время предварительных ухаживаний, и позднее, когда она стала регулярно посещать однокомнатную квартирку, которая полагалась Игорю как дворнику.

А потом… Годы шли и шли, а Инна, уже давно носившая фамилию Гаренкова, оставалась все такой же требовательной. И Игорь, гордясь женой, продолжал стараться соответствовать выдвигаемым ею требованиям. Даже когда намного перерос ее по общественному положению и уровню зарплаты. Он гордился Инной, и эта любовь, которую все еще к ней испытывал, была неразрывно сопряжена с удовольствием обладать такой редкой женщиной, которая не обабилась, не растолстела, не утеряла остроты ума, как это бывает с женами бизнесменов, привыкшими, что мужья все сделают и им не надо напрягаться в этой жизненной борьбе.

Любил, гордился, старался соответствовать… Однако постепенно вынужден был признаться самому себе: блин, как надоело! На хрена все эти сложности, неужели нельзя без них? Почему его, как ни придет с работы, подыхающий от усталости, непрерывно грузят какими-то интеллектуальными наворотами? Чтоб оно все провалилось!

И Игорь пустился во все тяжкие. С какого-то очень важного внутреннего винта сорвало резьбу, и измены вошли в систему. Он забывал имена своих любовниц, забывал лица – помнил лишь груди, задницы, животы, сокровенные влажные места. И наслаждался этой безликостью! Не нужны ему лица, внутренний мир, тонкие интеллектуальные личности, ему нужны элементарные бабы, которых можно элементарно трахать. Безо всякой любви – он не верил, когда эти простушки, пытаясь заловить богатея на живца, начинали изображать, будто страстно влюблены в него. И всегда давал понять, что такое поведение ему не нравится. Правда, это уже ближе к концу интрижки, получив от женщины все, что она могла дать.

Единственное, что его смущало – Алина. Представляя, что сказала бы его бескомпромиссная дочь, увидев папу с чужой женщиной, он чувствовал, как опускается то самое, что толкало его на эти грязноватые приключения. Но дети не должны судить родителей, разве не так? Это общечеловеческий закон: дети плохо разбираются в сложностях взрослой жизни. Вырастет дочура – поймет. А пока не выросла – откуда она, спрашивается, может узнать, если он так хорошо маскируется? Наученный одним давним происшествием, он никогда не устраивает свиданий у себя в офисе. Самые надежные места, где можно расслабиться и оттянуться, находятся за границей.

Его последнюю пассию… как же ее звали?.. Валя, Ира, Надя? Да, правильно, Надя. Знакомство их произошло спонтанно, как обычно происходили знакомства Игоря с такого рода красивыми и не слишком строгой нравственности девушками… Девушками – только в отношении возраста. Надя явилась брать у него интервью для одного малоизвестного журнала, освещающего проблемы бизнеса. Игорь обычно передоверял такие вещи своим референтам, но вот с Надей почему-то решил встретиться и беседовать полностью самостоятельно. И не прогадал. По словам Нади, она была сражена его компетентностью и обаянием. А он был сражен ее физическим обликом. И больше, в общем, ничем. То, что она сумела задать ему все необходимые вопросы, почти не путаясь в терминах, казалось чудом. Но, собственно, зачем ей владение терминами – при ее-то внешних данных? Из того, как она двигала плечами, управляясь с диктофоном, как слегка расставляла колени, при минимально допустимой длине юбки, Игорь сделал вывод, что надо брать быка за рога. И не прогадал. Бык, то есть Надя, – не стал сопротивляться.

И вот она рядом с ним, в аэропорту. Сто семьдесят пять сантиметров без каблуков, гривища обелокуренных волос, голливудская улыбка в тридцать два белейших зуба, силиконовые груди, как футбольные мячи, умеренный загар, приобретенный в солярии, – иначе как бы она, спрашивается, успела загореть в начале московской весны? Рядом с нею Игорь в буквальном смысле слова имел бледный вид, но ничуть не смущался. Каждый, кто посмотрит на эту парочку, догадается, что главный здесь – мужчина. Игорь действительно сделал ей роскошный подарок, способный доставить обоим удовольствие: свозил на Канары. Надя уверяла, что боится летать – то ли вправду боялась, то ли кокетничала, кто этих баб разберет? Так или иначе, в кафе аэропорта Шереметьево перед посадкой она повизгивала, что ей ужасно-ужасно страшно, такая высота над уровнем моря, и он, смеясь, поил ее шампанским, чтобы прибавить смелости.

– А твоя жена ничего не заподозрит? – спросила в какой-то момент Надя.

– Я сказал ей, что еду по делам в Казахстан.

– Ой, умора! – захохотала она, разевая голливудски-зубастую пасть. – Она тебя спросит, где ты так загорел, а ты скажешь – в Казахстане!

Почему именно Казахстан, Игорь и сам не знал. Но это вошло у него в привычку – каждый раз, отправляясь куда-то на приватный отдых, он говорил Инне, что едет в командировку, и называл совершенно другую точку земного шара. Просто так, на всякий случай. И всегда относился к этому нормально, но тогда, в аэропорту, этот самый Казахстан тоже показался ему необычайно смешным. И он, вторя Наде, залился смехом.

Наверное, так подействовало шампанское, основательно засорило своими волшебными пузырьками и его мозг. По-хорошему, нужно было остановиться. Это у него происходило на уровне рефлекса: алкоголя – самую малость. Никогда, ни по какому случаю, ни под каким предлогом не напиваться допьяна. Данной мудрости его научила мать – своим примером. Отрицательным примером, но тем более действенным. Каждый раз, когда Игорю случалось употреблять спиртное, тень матери проскальзывала по краю его сознания, и удовольствия от выпивки он уже не получал. Пусть это считается нетипичным для мужчины, особенно в России – Игорь тут ничем помочь не может, принимайте его таким, каков он есть. Ну, совсем он не считает, что в умении перепить всех собутыльников заключено какое-то великое достоинство. Вот если мужчина способен обойти соперников в зарабатывании денег – это в самом деле достоинство, это свидетельствует, что у него есть голова на плечах. А если он первый в застолье – это свидетельствует о луженом желудке и больше ни о чем. Обычно он всегда придерживался своего правила – но именно в тот раз, в аэропорту с Надей, дал слабину.

Когда объявили посадку на их рейс, Игорь оказался слегка навеселе, а Надю можно было без преувеличения назвать пьяной. Как раз в этот момент у Игоря зазвонил телефон. На экранчике высветилось: «Андрюха».

– Андрюха, привет! – весело крикнул в трубку Игорь.

– Ты занят? – Голос у Андрея был глухой, торопливый… Впрочем, может быть, это казалось Игорю, когда потом, зная, что должно было случиться вскоре, он вспоминал этот разговор.

Тогда Игорь, конечно, не мог заподозрить, как все обернется. И, взглянув на смеющуюся Надю, еще веселее ответил:

– Не то слово!

– Жаль. Мне очень нужно с тобой поговорить. Ты когда освободишься?

– Через две недели. Лечу в Казахстан, а на самом деле – на Канары. Только Инке не говори!

Все еще смеясь, Игорь нажал отбой. А следом и вовсе отключил телефон. Ведь согласно технике безопасности, мобильные переговоры в самолете запрещены.

Пляж, пальмы, солнце, купание и прочие курортные прелести заставили Игоря больше чем на сутки забыть о звонке друга. И звонок, и Андрей остались там, в ненастной деловой Москве. Здесь был совсем другой мир, полный телесных наслаждений и вожделенных излишеств. Однако в послеполуденной истоме второго дня, когда они с Надей, лежа в шезлонгах, потягивали коктейли, Игорь все-таки вспомнил о деле, которое осталось незаконченным. Достал мобильный, нашел последний вызов от Андрея, нажал кнопку.

– Кому звонишь? Благоверной? – лениво поинтересовалась Надя, собиравшаяся снова втереть себе в атласные плечи солнцезащитный лосьон.

– Нет, другу, Андрюхе, – сказал Игорь. – Нехорошо как-то получилось. Он поговорить хотел, важное что-то, а я…

В трубке долго раздавались длинные гудки, а потом поступил сигнал – ответа нет.

– Не отвечает…

– Значит, не так уж ты ему нужен, если не отвечает. – Преодолев лень, охватывающую на юге даже самых деловых северян (к коим обычно не относятся женщины), Надя все-таки дотянулась до бутыли с лосьоном. – Надо будет – сам позвонит. Смотри лучше на море. Синее-синее! Ой, а я ведь раньше не верила, что море бывает синее, как в кино… Не волнуйся ты зря!

– Это не море, лапочка, это океан… – машинально поправил Игорь, а про себя подумал, что девочка, пожалуй, права, причин для волнения нет. Тем не менее крохотный червячок продолжал глодать его: для Андрея фраза «Мне очень нужно с тобой поговорить» была нехарактерна. Андрюха – легкий человек – не любил никому навязываться; наоборот, это его эксплуатировали все, кому не лень. Он никогда не отказывался выслушать Игоря, когда тому бывало тяжело. Почему же Игорь отказал ему в самом простом дружеском сочувствии?

«Если бы он чуть раньше позвонил! – оправдывался перед самим собой Игорь. – А то ведь именно в тот момент, когда посадку объявили… Ну ничего, я ему еще дозвонюсь. Хоть всю ночь напролет пусть болтает!»

И снова эта мысль улетучилась, вытесненная другими, более приятными. После отдыха в шезлонгах они с Надей удалились в номер шикарного отеля, который он заказал заранее, выбрав по Интернету апартаменты. Больше всего его привлекла огромная круглая кровать с водяным матрацем – настоящий сексодром! Как же можно не опробовать такое замечательное изобретение?

Они его, конечно, опробовали. От Нади пахло морем, лосьоном, свежим потом. И, выполняя фантазии Игоря, ей пришлось еще попотеть…

Когда наконец фантазии исчерпались, Надя заснула, раскинувшись на широкой кровати, животом вниз, с расставленными длинными ногами. Бледноватые подколенные ямочки пикантно и трогательно выделялись на фоне загара. Выждав, когда дыхание спящей станет ровным и глубоким, Игорь протянул руку к тумбочке за мобильником и вторично вызвал тот самый номер.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщил механический голос. – Пожалуйста, позвоните позднее».

«Нет, ну что за остолоп! – выругал Игорь старого друга. – То поговорить ему, видите ли, хочется, то он трубу отключает на целые сутки… Тьфу! Да ну его! Я же русским языком сказал, что прилечу через две недели. Вот через две недели встретимся и поговорим. Как следует поговорим. Я его в гости приглашу… или сам к нему приеду… или сходим в хороший ресторан… Все как-нибудь образуется».

Поэтому Игорь не стал звонить «позднее». Для «позднее» у него нашлись неотложные дела, включаемые в сладостное понятие «отпуск на Канарах». Он заплатил – он обязан оттянуться на всю катушку, разве не так? Оторваться так, чтоб небу жарко стало!

Две недели спустя Игорь и Надя, теперь уже оба загорелые, с дорожными сумками, вышли из здания аэропорта Шереметьево. Игорь усадил ее в такси.

– Пока. Я позвоню, – бросил Игорь, торопливо целуя красавицу в тугую, розово-смуглую, как у мулатки, щечку.

– А ты разве со мной не поедешь? – Надя надула губки, но Игорь был уже нечувствителен к ее чарам:

– Нет, у меня дела. Спасибо за прекрасный отпуск.

Надя сдвинула аккуратно выщипанные брови. Обиделась. Конечно, обиделась. Но что ему за дело до обид случайной блондинки? Таких Надь у него было и будет миллион. Солнце, пальмы, океан, тугое Надино тело – все это осталось позади, приторное и уже нереальное, как съеденный торт. Московская жизнь вступала в свои права.

Едва такси с обиженной Надей уехало, Игорь сел в собственную машину, припаркованную на другой стороне улицы. Кивнул водителю, которому давно не нужно было объяснять, что и как. Вызвал из адресной книги номер… Нет, не Андрюхин. Другой, но помещавшийся с ним в одной папочке:

– Маринка, привет. Что-то я никак до Андрюхи дозвониться не могу…

В зеркальце заднего вида перед Игорем маячила только часть его лица. Однако по тому, как она застыла и вытянулась, он смог представить, что произошло с его выражением в целом. К счастью, водитель смотрел на дорогу. Если бы ему пришло в голову обернуться, он попал бы в аварию.

* * *

«А место и в самом деле глухое», – отметил Игорь.

Чтобы найти Глухой переулок, обозначенный на врученной Сашей визитке, пришлось изрядно поблуждать. Сначала Максим, так звали его водителя, никак не мог развернуться; потом, покинув сверкающий бесчисленными рекламными щитами проспект, отважно забрался в места, где в темноте сияли усталые вечерние окна домов и тянулись гаражи и бетонные заборы. Голубоватый ледяной свет фонарей придавал местности вид неживой, лунный, или скорее зимний, вопреки царствованию весны… Игорь уж было решил, что они что-то перепутали, не туда свернули – однако именно в тот самый момент сам заприметил дом с нужным номером. Вывеска «Ретро» приглушенно мерцала над ступеньками, ведущими в подвал.

– Странное какое-то место, Игорь Сергеевич, – поежился Максим. – Вы уверены, что вам сюда?

– Адрес тот? – коротко спросил Игорь.

– Тот… – словно бы против воли согласился водитель.

– Значит, сюда. Жди.

Игорь спустился по бетонным щербатым ступенькам, испытывая одинаковое с водителем чувство дезориентированности и некоторой досады. Да, Глухой переулок, дом 8, ресторан «Ретро» – все как будто бы правильно… Неправильным представлялось само наличие ресторана среди этих отгороженных гаражами и заборами, замкнутых на все домофоны многоэтажек. Ресторан, расположенный в таком невыгодном микрорайоне, наверняка не пользуется популярностью.

Игорь потянул на себя обитую железом дверь. Та не поддавалась. Заперто, что ли? Значит, он все-таки приехал не туда. Или Сашка что-то напутал… Он дернул за ручку еще раз. Нет, открыто. Просто дверь тугая, поддается с трудом.

Внутри оказалось на удивление симпатично. Уже от входа обдала совокупная волна музыки, приятного приглушенного света ламп, смеха, голосов и вкусных запахов. Как бы ни был непритязателен ресторан «Ретро» снаружи, на отсутствие посетителей пожаловаться не мог. Все столики были заняты.

Обстановка ресторана Игорю понравилась. Сводчатые потолки, стены отделаны деревом и украшены вьющимися растениями. Повсюду чеканка – сто лет, с советских времен, ее не видел! – и неуловимый дух недавнего прошлого. Может быть, ностальгия – главный козырь, притягивающий сюда посетителей? Надо же, а Игорь и не знал, что в Москве есть такое уютное местечко…

Навстречу Игорю откуда-то из боковой двери вынырнул невысокий, монументально-пузатый человек в строгом черном костюме и при галстуке-бабочке. Лицо с крупными чертами, густые брови и усы мимолетно напомнили окарикатуренного Сталина… Впрочем, Сталин тут ни при чем: просто типичный кавказец. Даже преувеличенный кавказец. Не хватало только, чтобы он вместо своего черного костюма с белой рубашкой нацепил папаху и бурку. И саблю в придачу… Но нет, без сабли придется обойтись. Она помешала бы его горячей жестикуляции.

– Заходите, – Игорю так и послышалось: «За-ахады, дарагой!» – Саша уже да-а-авно вас ждет. Прошу сюда. Рады вас видеть. Друг Саши – мой друг!

Метрдотель (или хозяин заведения?) почтительно провел Игоря сквозь довольно большой зал, между столами, расположенными заковыристым, почти лабиринтным способом. Красивая деревянная арка вынудила пригнуть голову. По пути Игорь смотрел на посетителей, одетых, что примечательно, по моде начала девяностых… Ах да, ведь ресторан именуется «Ретро»! Наверняка здесь принят такой дресс-код. Что же Сашка не предупредил? Конечно, благодаря Инне гардероб Игоря Сергеевича Гаренкова находится в полном соответствии с современной модой, но стоит только свистнуть, ему специально для этого случая приволокли бы любой костюм. Хоть из девяностых, хоть из времен Шекспира.

Впрочем, Игорю не пришлось долго волноваться по поводу одежды. Сашка, ожидавший его, по-видимому, за специально расположенном на отшибе столиком на двоих, тоже в местный дресс-код не вписывался… Да что там мелочиться – он не вписывался вообще ни в какие дресс-коды! За богато накрытым столом, на стуле с бархатной обивкой сидел старый друг, одетый так же, как на кладбище. Клетчатый пиджак какого-то гнусно-коричневатого, точно канализационная жижа, цвета; из-под стола высовывается отставленная (больная) нога в спортивной штанине и кроссовке… На кладбище кроссовка выглядела просто рваной. Теперь, должно быть, после скитаний по Москве, она стала еще и грязной.

– Ты и сюда в таком виде… – не удержавшись, вместо приветствия выдал Игорь.

– Нормальный вид, я теперь всегда так выгляжу, – ответил Саша без раздражения, но и без улыбки.

Игорь вдруг жутко смутился. Почему? Стало стыдно за свое богатство рядом с нуждающимся другом-инвалидом? Или его смутило, что, несмотря на убогую одежонку и очевидные дефекты перекошенной фигуры, Саша совсем не производил впечатления униженного и оскорбленного? Наоборот, в нем появилось незнакомое раньше внутреннее достоинство – нет, скорее гордость, почти надменность… Некое новое качество, заставившее вдруг Игоря оробеть и почувствовать себя жалким и маленьким.

– Слушай… Может, тебе помочь чем-нибудь? – Игорь сам не знал, почему он это предложил: от всей души – или чтобы избавиться от неприятной робости? – Ну, с работой там или еще как?.. Хочешь, я тебя в свою фирму устрою?

– Да нет, спасибо, – отмел предложение Саша движением руки. – Я уже устроен.

– А кем ты работаешь?

– А чего это тебя вдруг стало интересовать? – усмехнулся Саша.

От этой незавуалированной насмешки кровь ударила Игорю в голову, и пространство вокруг зазвенело. Показалось, что Сашу окутывает стеклянный кокон, отделяющий его от Игоря… отделяющий навсегда.

– Сашка, ты это брось! Да, я понимаю, тебе пришлось тяжело…

– Да, конечно, ты это понимаешь, – Саша даже не пытался замаскировать иронию.

Игорь смутился, отвел глаза, посмотрел вокруг. За соседним столиком, по-видимому, назревал конфликт: красавица-брюнетка, одетая точно для аргентинского танго – красное платье с воланами по подолу, пригнувшись к скатерти, злобно шептала какие-то обвинения сидевшему напротив бесцветному шатену в сером костюме, который нервно поправлял очки.

– Ну ладно, признаю, есть вещи, которые не можешь понять, если не пережил… Но и ты не пережил того, что выпало нам на долю! Думаешь, легко нам было пробивать дорогу в чужом городе? Миша и Андрюха, те хоть сразу поступили, им предоставили общежитие. А мне пришлось дворником валандаться за жилье. И еще год к вступительным экзаменам готовиться. Еле поступил, чуть в армию не загремел… Вот, хотели тебя навестить, да все как-то некогда было…

Бормоча эти оправдания, Игорь всем нутром понимал: не катит! Ну допустим, бедствия раннего московского периода, ну допустим, некогда было вырваться в родной Озерск. Но посылать хотя бы раз в месяц письмо – неужели на это требовалось много времени и денег? А впоследствии, когда невезуха разжала свои железные тиски и у четырех друзей из Озерска резко поперла вверх карьера – неужели так и не сумели съездить на родину, проведать людей, которые когда-то для них так много значили, так много сделали? Молчание длиной в двадцать лет…

– Я понимаю, – сменив тон, с неожиданной кротостью произнес Саша. – Мне и самому было некогда. Сначала долго лежал в больнице, сам знаешь, после чего. Врачи сомневались, что я выживу. Помимо перелома позвоночника, еще и разрывы внутренних органов. Шансов, мне потом сказали, было процентов двадцать…

Игорь невольно зажмурился. Прошлое вдруг охватило его, пронзило скрежетом поезда, оглушительными криками… натужливой улыбкой на искаженном свирепой болью лице… Они и вправду подумали, что Сашка не выживет! Ни тогда, ни впоследствии друзья не разговаривали об этом между собой, но каждый понимал: они бросили умирающего. И то, что Саша выжил, не отменяло этого гнусного потаенного знания.

– А потом… потом я тоже был страшно занят. Вставал на ноги, как и вы. Только вы в переносном смысле, а я в самом что ни на есть прямом. Теперь вот сочувствую годовалым детишкам, которые ходить учатся: нелегкая, оказывается, это работа! Как в тех стишках: из болота тащить бегемота. Вес-то у меня недетский, а пока лежал, обессилел, мышцы не слушаются…

Игорь вздрогнул от резкого звона: конфликт за соседним столиком явно перерос в скандал. Похоже, что аргентинская красотка, исчерпав все иные методы убеждения, резко взмахнула рукой – на полу блестели осколки бокала и пенилось шампанское. Выросший из-под земли услужливым призраком официант мигом все подмел и убрал. «Поставьте это в счет», – тихо проговорил бесцветный очкарик, стараясь казаться невозмутимым, но губы у него подергивались. А красавица-брюнетка застыла на стуле, неестественно выпрямив спину, с ледяным, равнодушным взглядом…

– Жаловаться на судьбу мне нечего: ноги снова меня носят, отказался, как видишь, и от костылей. Потом тоже был хлопот полон рот: со стариками возни много, сам понимаешь.

– С какими стариками?

– Ах да, ошибся маленько. Надо было сказать, со старухами. Моей матерью и… твоей.

У Игоря полыхнули щеки: перед ним, как живая, встала мать. Не то, одетое в немыслимые балахоны, источающее запах спиртного отечное истощенное чудовище, которое до сих пор иногда куролесило в его тягостных снах, а совсем другая, молодая мама, какой она была, когда он ходил во второй-третий класс. Зыбкий до пленительности облик, плохо запечатленный черно-белыми фотографиями. Она была тогда не тощая – просто тоненькая, с пышными длинными волосами, с вечно виноватым выражением больших серо-зеленых глаз, с этой милой щелью между передними зубами, которые в улыбке выступали вперед, как у зайчика. «Мама-зайка», – звал ее в минуты нежности Игорек, уже начиная мучительно ощущать себя старшим рядом с ней – неуклюжей, нелепой, до жути беспомощной перед лицом жизненных преград. Уже тогда она была небрежна в одежде, а может, просто одеться было не на что, трудно прокормиться с ребенком на зарплату медсестры процедурного кабинета, и она не вылезала из мешковатого свитера с рисунком бегущих оленей и серой юбки, с подола которой то и дело свисали нитки, и мама отстригала их маникюрными ножницами…

– Она очень тяжело умирала, долго болела и сильно мучилась, – безжалостно продолжал Сашка. – Не от физических страданий даже, хотя они были страшными, не дай бог никому… Но для нее куда тяжелее было то, что ты так ни разу к ней и не приехал.

– Саш, ну ты в курсе, какая у нее была болезнь. Женский алкоголизм неизлечим. Если бы я и приехал, чем бы я ей помог? Она бы у меня только клянчить деньги начала. Я бы ей по слабости характера давал, а она бы их пропивала. Еще скорее в могилу ее свел бы, честное слово…

– Что касается женского алкоголизма, я не специалист. А твоя мать очень хотела с тобой повидаться. Хотела и боялась. Как-то раз увидела тебя по телевизору, за круглым столом, посвященным развитию нашей промышленности, и как начала причитать: «Игоречек, Игоречек! Какой же ты у меня красивый стал! Когда же ты ко мне приедешь?» А потом посмотрела на себя в зеркало и заплакала. «Нет, – говорит, – очень я страшная. Не хочу, чтобы мой сыночек единственный запомнил меня такой. Пускай живет спокойно в своей Москве, а я ему помехой не стану. Главное, что он счастлив, что у него все есть, о чем он мечтал». А ты… ты даже потом на похороны не явился.

От этого загробного материнского прощения Игорю стало еще более тошно. Хуже нет, когда рядом вот такой человек – жалобный и кроткий, ничего не требующий. Они убивают своим великодушием, а когда умирают сами, то превращаются в вечный укор, от которого невозможно избавиться.

Внезапно вспыхнуло возмущение. Почему его заставляют чувствовать себя кругом виноватым? Почему никто не спросит, как ему жилось с матерью в те годы, когда она, приходя с работы, немедленно начинала «лечиться» алкоголем, на который отрывала гроши от семейного бюджета – от него, Игоря, отрывала! Он вечно был одет хуже всех в классе, у него ботинки разваливались на ходу… И в чем его теперь упрекает Сашка? В том, что Игорь, как и трое остальных, смогли преодолеть свою жалкую провинциальную участь, вырвались из нищеты? Его бы, разумеется, больше устроило, если бы Игорь остался на всю жизнь в родном озерском омуте! Вкалывал бы на бесперспективной работе, зарабатывал бы помаленьку мамочке на водочку… Жениться, конечно, не смог бы: куда, спрашивается, привести жену, в какой обстановке растить детей? Так какое, черт возьми, право имеет Сашка вот так глумиться над ним, козыряя озерскими несчастьями? Чем Игорь там мог бы помочь, кроме того, чтобы загубить себя?

– Ты бы хоть на могилу к ней съездил, – тихо попросил Саша.

– Обязательно. – Игорь поднялся из-за стола. – Рад был с тобой повидаться, Саш, но пора мне. Жена волноваться будет.

Несмотря на Сашкины протесты, Игорь, не дожидаясь счета, подложил под салфетницу несколько купюр, которые могли бы оплатить обед в парижском ресторане «У Максима». И покинул «Ретро», стараясь не ускорять шаг. На самом деле ему хотелось бежать отсюда без оглядки.

* * *

Марина, которой предстояло стать женой, а затем и вдовой Андрея Федорова, появилась на свет в эпоху цветущего застоя в семье крупного партработника Тимофея Ильича Рузавина. Ко времени женитьбы Рузавин был уже в солидных годах, а чтобы на свет появилось дитя законного брака, обоим супругам пришлось лечиться от бесплодия с применением передовой капиталистической медицины. И когда в семье Рузавиных появился ребенок, он стал центром вселенной…

Из малышки выросла привлекательная, капризная и престижная невеста – перестройка бросила хозяевам страны вызов, с которым Тимофей Ильич сумел справиться достойно. Из передряги, в которой отдельные его старые знакомые сложили бескомпромиссные головы, он вышел, увеличив свое влияние и отхватив изрядный кусок нефтяной промышленности.

Но первое время Марине в личной жизни не везло. Конечно, дело было не в том, что женихов не находилось. Наоборот, многие буквально напролом перли, стремясь заполучить в жены нефтяную принцессу. Но таких робкая Мариночка пугалась. Ей хотелось, чтобы все как-то само собой устроилось – по возможности, без лишних тревог и катаклизмов. Марина Рузавина с детства не терпела дискомфорта.

Это ее свойство быстро распознал молодой экономист Андрей Федоров, работавший на фирме ее отца. Конечно, он не был допущен в золотое общество. Андрей и Марина встретились случайно, когда она приехала в офис Рузавина. Но у провинциала был ряд преимуществ. Прежде всего, внешность: если, приближаясь к сорока и отпустив животик, Андрюха все еще источал яд привлекательности для всех встречных особ женского пола, то в двадцать семь он был настоящим черным херувимом. На первый взгляд, эдакий красивый надменный тип с великолепной темной шевелюрой и точеным профилем. А улыбнется – бездна обаяния, да еще ямочки на щеках! На его родине, в Озерске, лучшие девушки с ума сходили от этих ямочек. Неудивительно, что скромный клерк привлек внимание Марины.

Однако и внешность – не самое главное. Ушлый и дошлый, умевший распознавать человеческие слабости, Андрюха раскусил Марину: она любит, чтобы о ней заботились. До сих пор всю заботу дарили родители; будущему мужу надо сделать все, чтобы занять их место. И Андрюха из кожи вон лез. При новых встречах окружал наследницу сладкой ватой всяческих услуг. Он быстро сделался для нее всем: и слугой, и гидом, и теплой жилеткой, и одноразовым носовым платочком, и благородным рыцарем, но при этом не забывал и о роли романтического любовника.

Можно было, конечно, действовать грубее. Другой бы на его месте обрюхатил ту, что по всем параметрам ему не пара, чем вынудил богатеньких родителей обеспечить им счастливый брак. Но это – в теории. На практике Тимофей Ильич если бы не послал обожаемую доченьку на аборт, а уладил бы дело мирком-пирком да за свадебкой, то к прохиндею-зятю отношение было бы у него соответственное. Скорей всего, до управления своим куском нефтяной промышленности его не допустил бы. И позаботился о том, чтобы молодые как можно скорее развелись.

Но ловкий Андрюха не совершил такой ошибки. Он сумел понравиться, обаять не только Марину, но и ее пожилых родителей так, что Рузавины поверили: да, это он! Надежда и опора! Побеседовав несколько раз с будущим зятем, Тимофей Ильич пришел к благоприятным выводам относительно его ума и потенциала. Анну Владимировну Андрей подкупил обещанием не затягивать с внуками. Что касается Марины, она не знала, как без Андрея жить.

Такая сильная привязанность со стороны Марины, пока она была невестой, Андрея радовала, потому что означала реализацию его планов. Позже – начала тяготить. Эта современная с виду, великолепно ухоженная женщина – просто мечта домостроевца: шагу не может ступить без мужа! Долгие годы Андрюха разрывался между работой (Тимофей Ильич все же передоверил целеустремленному и работоспособному зятю дела) и домом, где ждала его капризная и беспомощная супруга. Стоило Андрею ослабить заботу, Марина принималась плакать и говорить, что он ее разлюбил. Частенько рыдания Марины перетекали в приступы удушья. «Хронический бронхит с астматическим компонентом», – значилось в поликлинической карте. И хотя Андрей не слишком верил в астматический компонент, приступы его пугали.

«Видишь ли, Игоряха, – откровенничал иногда Андрей, – иногда думаю: сил моих нет, всю душу она из меня вытянула. Не знаю, люблю ли я ее… Но уйти не могу: замучает чувство вины. Вроде бы она, когда меня изводит, симулирует, но, с другой стороны, вроде как бы и не совсем симулирует. Я ведь чувствую: когда она задыхается, ей по-настоящему страшно и она по-настоящему не может это прекратить… Да и, кроме того, на кого я сына брошу? Кем она его вырастит?»

Стас, по счастью, получился не в мамочку. То ли сработали напористые провинциальные гены отца, то ли его воспитание, но мальчишка рос активным и сообразительным, был душой подростковых тусовок. Да, сентиментальный, да, эмоциональный, да, впечатлительный. Но все же парень, а не плакса-размазня. Может, повезло еще, что мать не мучила его чрезмерной опекой. Маринина заботливость простиралась только на саму Марину.

Когда Андрей позвонил, Игорь подумал, что его ждут очередные стоны по поводу трудностей семейной жизни, потому и постарался побыстрее прервать разговор. Если бы знать, что разговор – последний! Что Андрей готовится к самоубийству! Что он хотел сообщить другу? Что? – эта мысль прокручивалась в голове, пока Марина, к которой он напросился на следующий день после похорон, изливала на него море жалоб и претензий судьбе. Глядя на то, как вдова давно знакомым жестом прижимает руки к плосковатой груди, Игорь не мог не вспоминать приснившийся кошмар – и не представлять то, постаревшее, неестественное лицо из сна… «Это ему возмездие за то, что он связался с той девкой», – услышал Игорь ненависть в Маринином голосе, и на секунду ему стало до того противно, что он готов был подскочить, ударить кулаком по стеклянному столу – изготовленному на заказ дизайнерскому чуду, заорать изо всех сил. Но – сдержался. Еще не хватало ему Марининых приступов! Нет, надо выждать, когда иссякнут ее сетования. Только тогда он сможет задать вопросы, которые его интересуют.

– Марина, я, конечно, понимаю, как ты потрясена… Но, может, ты все-таки припомнишь: Андрей ни на что не жаловался?

– Жаловался? Ты же знаешь: из него вечно слова не вытянешь…

Ну да, этого следовало ожидать. Андрей жаловался кому угодно, только не своей дражайшей супруге.

– Как у него было со здоровьем?

– У Андрюши, – Марина снова поднесла платок к глазам, – всегда было прекрасное здоровье. Но если бы даже нашли какую-нибудь болезнь… он не сдался бы. Он поднял бы по тревоге всех врачей, но не стал бы… не стал бы из-за этого…

– Как у него шли дела в бизнесе?

– Отлично. Как всегда.

– Он не был в последнее время озабочен? Не говорил о конкурентах? Или что у него могут быть проблемы?

– Озабочен? Да, был. Но конкуренты тут ни при чем. Он говорил о сценарии…

Игорь вдруг ощутил собственное сердце. Совершив головокружительный прыжок, оно очутилось в горле – и все тело охватила слабость.

– Сценарии? Каком сценарии? О котором он писал в предсмертной записке?

Марина уставилась на него непонимающими глазами:

– Записка? Но Андрюша не оставил никакой записки!

– Значит, я что-то перепутал… Продолжай, Мариночка, продолжай. Так что за сценарий?

– Я сама не поняла. Буквально за два дня до… до этого… я думала, Андрюши нет дома… Я задремала среди дня, потом вечером проснулась, собралась позвать горничную, чтобы она сделала кофе со сливками… Горничной не было на месте. Я пошла эту лентяйку искать и случайно заглянула в гостиную. И увидела, что он там стоит… Представляешь, спиной к двери, на фоне окна! Стоит и смотрит на вечерний город. И разговаривает – сам с собой.

– Сам с собой? Ты уверена? Не по мобильнику?

– Нет, что ты, по телефону говорят совсем не так. Он будто рассуждал вслух. Грустно, протяжно, нараспев вроде бы. «Только так я могу изменить сценарий».

– Марина! Ты это точно помнишь?

– Как я могу этого не помнить? Я сразу же включила свет и спросила, что это значит. Он сказал, что я ослышалась… Но я не ослышалась. Последние ночи он беспокойно спал, ворочался. Разговаривал во сне – этого с ним в жизни не случалось. И снова повторял: «Сценарий, сценарий…»

Игорь почувствовал, что в голове у него не осталось ни одной здравой мысли. Сплошной звенящий хаос, на дне которого шевелятся полуоформленные вопросы.

– Марина, как по-твоему, что это значит?

– Наверняка это как-то связано с его девкой! – В голосе Марины трубила победная правота женщины, которую только смерть мужа спасла от краха семейной жизни. – Ты не представляешь, какая она лицемерка! С виду тихонькая, скромненькая, а как ловко заставила Андрюшу под свою дудку плясать! Знаю я таких тихонь. Наверняка все расписала на годы вперед: и условия развода, и как часто видеться со Стасом, и… не знаю… Ничего удивительного, что для Андрюши повеситься было единственным способом вырваться из ее сценария…

Версия ревнивой Марины показалась Игорю полнейшим бредом: если кто и похож на лицемерку, заставляющую людей плясать под свою дудку, то это, во всяком случае, не Дуня. Однако и таким мнением не стоило пренебрегать. Он непременно должен пообщаться с Дуней. Возможно, ей известно больше, чем Марине. Но как ее найти теперь? Эх, дурак, надо было подойти к ней прямо на похоронах! Почему он этого не сделал? Ведь любопытно ж ему было: на кого променял Марину покойный друг? Но – не подошел, следил издали… Придурок! Постойте! С Дуней разговаривал Володя. Значит, он с ней знаком?

* * *

Утро для Инны Гаренковой было заполнено хлопотами. Это раньше, в условиях небогатой жизни, Инна сама подавала на стол завтрак для троих. Теперь все было по-другому. Огромный дом требовал огромных забот. Кормить нужно не только семью, но и прислугу, охрану. А значит – заказать продукты на всех, продумать меню на день, отдать распоряжения по уборке, стирке, химчистке… И плюс еще куча всяких дел, и по дому, и по участку. Весна на дворе, надо сад в порядок приводить.

Конечно, заниматься этим с раннего утра не было никакой необходимости. Никто не заставлял Инну подниматься, не выспавшись, ни свет ни заря. Но ей самой и в голову не приходило, что она не обязана вставать раньше мужа и дочки. Как будто, если она позволит себе хоть разок понежиться в постели в течение дня, это войдет в обыкновение, станет единственным выходом: спать, спать, не просыпаться… Признак полной капитуляции. Капитуляции в борьбе с богатством, которого она вместе с мужем так желала.

В свое время, после историко-архивного, она пошла преподавать историю в школу. Это считалось не самым лучшим вариантом: работа в музее, научном институте или даже архивах котировалась у выпускников куда больше. Но Инну привлекала именно педагогическая работа. Ей хотелось не глотать вековую пыль в окружении чопорных старух, а говорить о том, что ей нравилось, делиться знаниями, видеть заинтересованные лица учеников. Ведь это так здорово, когда учитель любит свой предмет и умеет увлечь им ребят!

Как давно, кажется, это было: подъем в половине седьмого, контрастный душ, наскоро накормить всех завтраком, намазаться-накраситься – и бегом в школу! Холодный предрассветный мрак, чуть разжиженный фонарями, от которого слипаются все еще сонные глаза. Битком набитый автобус, где невозможно поднять руку, чтобы передать деньги на билет. Метро, где плывешь в человеческом потоке, чувствуя себя неодушевленной каплей, частью общего стада. В школе – потрескивание ламп дневного света, тусклый желтый линолеум, запах хлорки из туалета и скучной еды из столовой. Ученики…

Когда дочь подросла, появился типичный для учителей «трудный» вопрос: куда отдать ребенка учиться? К себе Инна не решилась, да и далековато… Алина пошла в школу рядом с домом, где были такие же линолеумные полы, типичное давление на мозги учеников и обязанность быть как все, не выделяться. И там на родительских собраниях уже Инна была не учительницей, а трудной мамой трудной дочки и лезла из кожи вон, убеждая учителей, что начитанность и открытое высказывание не совпадающих с учебником мыслей – не порок, и понимала, что доказать ничего не сможет, как не смогла бы доказать аналогичные утверждения в своей школе.

Израненная школьным маразмом, Инна подползала вечером к мужу, измотанному диким бизнесом, и, поделившись накопленным за день раздражением, супруги Гаренковы утихомиривались, обнимались и начинали мечтать. О том, когда фирма Игоря наконец-то займет ведущие позиции. Когда Алину отдадут в платную гимназию, где будут бережно относиться к ее индивидуальности. Когда Инна сможет позволить себе не работать, а сидеть дома, покупать и читать какие захочет книги, следить за собой, встречать мужа с работы всегда свежая и отдохнувшая, готовая к радостям любви. Когда они объедут втроем весь мир или, по крайней мере, всю Западную Европу, увидят собственными глазами все те достопримечательности, о которых Инна была обречена всего-навсего рассказывать своим ученикам.

И вот ожидаемое материальное благополучие наконец настало. Алину отдали в гимназию с гуманитарным уклоном, где она заслуженно превратилась в звезду литературных конкурсов и самодеятельного театра. Побывали в Греции, Франции, Италии, Англии, Испании… Что касается работы, Инна, противореча самой себе, довольно долго продолжала тянуть лямку школьной каторги. Но в конце концов ее дожали – с двух сторон. Игорь, который постоянно нудил, что жена человека его уровня не имеет права выкладываться за жалкие гроши. И учительницы, которые поджимали губы, видя, как она подъезжает к школьному подъезду на новеньком «Вольво» с шофером (водить машину Инна так и не научилась), обсуждали за спиной ее одежду и украшения. Один только математик постоянно вступался за Инну, умел насмешкой заставить замолчать этих клуш – и она с запоздалой благодарностью разглядела в этом сморщенном, с нездоровым цветом кожи, человеке неубитый здравый смысл и полное отсутствие зависти. Но чтобы удержать ее в школе, одного математика было мало… «Хватит! – в один прекрасный день провозгласила Инна. – Попили моей кровушки! Отныне живу, как хочу!»

Однако вскоре выяснилось, что «живу, как хочу» – несбыточная формула. Что мечты редко совпадают с действительностью. И что, самое главное, когда человек получает возможность «жить, как хочет», он перестает понимать: чего же он, собственно, хочет?

Пятикомнатная квартира в центре Москвы, в построенном для партийной элиты доме, а затем – вожделенный загородный особняк. Комфорт? Полнейший. Распорядок дня? Свободнейший. Книги? Только заказать, принесут на дом. Театральных билетов то же самое касается. Стирка-глажка-готовка давно уже не отягощают быт, все делается чужими руками. Короче, живи да радуйся!

А Инне не живется. Некуда ей себя приткнуть в этом изнурительном благополучии. И хотя Игорь постоянно твердит, что она незаменима при неофициальных встречах и презентациях, что умная красивая жена повышает престиж мужа, что быть женой бизнесмена такого ранга – важная и ответственная работа, Инна этого не в состоянии как следует осознать. Вернее, она осознает, что на этом пустом месте – «жена крупного бизнесмена» – могла быть другая женщина. Кто угодно. Может, другая лучше справилась бы. Инна не чувствует себя здесь незаменимой.

А там, в школе, чувствовала… Как давно, кажется, это было: в пятом классе – Пунические войны, в шестом – голландское национально-освободительное движение против испанского господства, в девятом – народовольцы… Скучища, казалось бы, изо дня в день, из года в год повторять одно и то же? Но Инна как раз любила побаловать себя и учеников разнообразием. Выработав для себя некоторые основные положения – канву урока, она плела по этой канве затейливые узоры с привлечением примеров из художественной литературы, сохранившихся в мемуарах курьезов и других мелочей, составлявших для нее ткань и дыхание истории. А история увлекала ее с детских лет, когда она бродила по старой Москве, упоенно открывала для себя новые и новые извилистые переулки, разглядывала украшенные лепной геральдикой дома, фантазируя о тех, кто их строил, и тех, кто в них жил… Инна, пока работала, ни разу не пожалела о выбранной профессии. Ученики это улавливали и платили ей и ее предмету любовью.

Да, надо признать: Инна оставила любимую работу. И ради чего? Ответ напрашивается: ради семьи. Но насколько он верен? Алина в ней уже не слишком нуждается: она в том возрасте, когда авторитетами становятся подружки и парни, а мама оттеснена на второй план. Тогда Игорь? Но Игорь, несмотря на вечные заклинания относительно важной роли «жены крупного бизнесмена», здорово к ней охладел. Может, охладел уже давно, но она обратила на это внимание только сейчас, потому что раньше была слишком занята? Инна сделала ошеломляющее открытие: муж ей изменяет! Она стала находить незначительные, но весомые для нее доказательства: галстук, завязанный не так, как она с утра завязала, запах чужих духов на рубашке, новое нижнее белье… «Иннуся, у тебя паранойя!» – насмехался над ней Игорь. Чтобы не выставлять себя параноиком, Инна принялась за выслеживание блудного супруга всерьез, со всем энтузиазмом женщины, не знающей, куда девать время, и всем пылом начинающего детектива. И ее старания увенчались успехом, но не доставили ни малейшего удовольствия. Нет, в самом деле! Не доставило ей удовольствия ни поведение Игоря, который, торопливо приводя дрожащими пальцами в порядок свой костюм, пытался оправдываться, бормоча противоположные вещи: то «ты все не так поняла», то «для мужчины однократный секс ничего не значит»… Ни – тем более – вид разлучницы, которая стояла посреди Игорева кабинета, совершенно убитая разоблачением, прикрывая крошечным кружевным лифчиком прыщики юных грудей. Девушке, которая работала у Игоря в главном офисе, было девятнадцать лет, но тоненькая полуобнаженная фигурка и отчаянный взгляд полных стыда и ужаса глаз делали ее еще моложе… почти Алининой ровесницей. Инне на миг вообразилось страшное: ее бесценная, чистая девочка – в объятиях сластолюбивого козлищи, годящегося ей в отцы.

– Оставь ребенка в покое, старый мерзавец, – с трудом раскрывая рот, словно под анестезией у стоматолога, бросила мужу в лицо Инна.

Потом Игорь не однажды попрекал жену этой фразой: якобы ею Инна намекнула на его иссякающие мужские возможности и спровоцировала импотенцию. Врет и не краснеет! Никакой у него импотенции нет. Инне и то нередко удается раскрутить его на постельные утехи. А уж по части левых девок он просто неутомим. Ходок! Хотя клялся жуткими клятвами, что это была случайность, что он больше ни-ни… У Инны теперь есть опыт. И она приучилась верить не красивым словам, а собственным глазам.

Чтобы хоть как-то себя занять, отвлечь от мук ревности, Инна выдумывала себе то одно, то другое занятие. Но ни хлопоты по управлению домом, ни разведение цветов, ни фитнес, ни шопинг, ни салоны красоты не помогали. Она явственно ощущала – после той сцены с разоблачением в офисе – по ее браку пролегла трещина. И если раньше трещина скрывалась в недрах фундамента, то теперь разрывала надвое фасад, и поделать с этим ничего нельзя. Чем больше она шпионила и подозревала мужа, тем сильнее он ее избегал. А когда она вела себя так, будто все в порядке, то сама чувствовала себя полной дурой, которая позволяет безнаказанно себя обманывать. Спрашивается: что лучше? Но в такой ситуации не бывает «лучше». Может, со временем все как-то утрясется, придет к закономерному финалу: либо открытому краху, либо существованию бок о бок на новой основе невмешательства в дела друг друга.

Ни к тому, ни к другому варианту Инна пока не была готова. Поэтому только и оставалось, что вести промежуточное существование. Сажать цветы, ездить по магазинам, сгонять вес на тренажерах. Распоряжаться домом, провожать Игоря на работу, ревновать… И ждать.

Часть II

Сценарий

Игорь уже и забыл, что на свете бывают такие крошечные однокомнатные квартирки, заставленные ординарной, купленной в дешевом магазине мебелью. Размещенные в отдаленных районах, откуда на работу добираются на автобусе и метро, потому что большинство жителей унылых спальных многоэтажек не владеет собственными машинами. Нет, теоретически Игорь знал, что таких квартирок в спальных районах полным-полно, так что скорее его образ жизни в России, да и в Москве – изысканное исключение. Но он никогда не думал, что эта далекая от него убогая жизнь, напоминающая вялое существование полипов на морском дне, способна иметь хоть какое-то отношение к его кругу.

И вот – здрасьте-пожалуйста! – выясняется, что Андрей уже больше года крутил роман с обитательницей такой вот однокомнатной квартиры. С улиткой, замкнутой в своей блочной раковине.

На улитку Дуня, правда, уж никак не походила. И на корову – тоже: это Инна со зла ляпнула. Скорее на синичку – ловкую, подвижную, обтекаемой формы, с темными круглыми глазами, похожими на ягодки. Или нет, синицы здесь ни при чем, есть еще более похожая на эту девушку очень симпатичная, пухлощекая птица. В детстве в Озерске у них много таких скакало по деревьям… Славка! – ну вот, наконец вспомнил, как она называется. Дуня такая же, как эта птичка: очень славная.

Правда, сейчас вся заплаканная. Вначале держалась неплохо: когда Игорь, получив ее мобильный телефон от Володи, сказал, что хочет поговорить об Андрее, охотно пригласила его приехать, угостила чаем с вкусными самодельными печенюшками. Но как только речь зашла о времени, предшествовавшем самоубийству, Дуня разрыдалась. И вот – плачет и плачет, никак остановиться не может.

– Андрюша… Андрюша, зачем же он это сделал? – твердила Дуня, прикрывая лицо руками, и слезы, пробираясь меж пальцев, падали, подсаливая в ее кружке крепкий чай. – Почему? Мне с ним было так хорошо, так хорошо, вы себе представить не можете. Я думала, что и ему со мной тоже… Как же я ошиблась? Почему я его не спасла? Мне все время представляется он… в петле…

Игорь не находил, что ей ответить, чем утешить. Чтобы избавиться от вида этого неудержимого горя, так не похожего на ритуальное слезотечение Марины, он шарил глазами по сторонам. И решил, что у обитательницы блочной однушки неплохо со вкусом. Никаких старушечьих фикусов и азалий на подоконнике, никаких художественных календарей или кудельных зарослей макраме в виде украшения стен. Стены окрашены в холодный серо-голубой цвет, клеенка на столе – в тон, серыми и белыми квадратами. И неожиданная, словно окно в другой мир, картина, изображающая закат над летней проселочной дорогой. Настоящая – маслом по холсту, в своеобразном наивном стиле, напоминающем одновременно Ван Гога и детские рисунки. От изображенных на ней избушек с резными ставенками в зарослях черноплодной рябины и малины с подвядшими ягодами так и веяло сладким духом начала августа.

Малина… Малина… Ему вдруг вспомнился эпизод из детства. Там тоже росла малина – сладкая, переспелая, привяленная солнцем, пачкающая пальцы. На солнцепеке, где его бросили совсем одного… Терпко, исступленно, настойчиво толкнулось в память воспоминание, для которого сейчас было не время – а потому Игорь не стал его удерживать, и оно, едва коснувшись сознания, растворилось во тьме. К счастью. Потому что воспоминание было отвратительное, липкое…

– Это Ленчик, мой брат, написал, – слегка успокоившаяся Дуня заметила взгляд гостя. – Здорово, правда? Игорь, вы уж простите, что я перед вами так расклеилась. Брожу как шальная, то плачу, то брежу. Со дня его смерти совершенно не могу спать.

– Так примите снотворное!

– Мне нельзя.

И со значением приложила ладонь к животу. Игорь посмотрел на Дуню внимательно, будто первый раз увидел. Почему-то такое очевидное объяснение полноты молодой женщины не приходило ему в голову.

– Да, вы все правильно поняли. – В голосе Дуни звучала гордость, точно она собиралась произвести на свет наследника престола, а не внебрачного ребенка. – УЗИ пока не делали, но мне почему-то кажется, что это мальчик. Второй Андрюша. Я сама его выращу и воспитаю, Марине ничего не скажу. Но вот Стасику надо будет сказать, когда Андрюша подрастет, как вы считаете? Человек имеет право знать, что у него есть брат. Ведь это такая поддержка – братья и сестры! У меня еще две сестры. Не представляю, что бы со мной без них стало, особенно без Лены…

– Брат и три сестры… четверо… Большая у вас семья!

– И еще один брат, так что всего нас пятеро. Но я вам совсем голову заморочила! Вы пришли только затем, чтобы вспомнить Андрюшу… или…

На лице Дуни отразилось беспокойство. Должно быть, она подумала, что он мог прийти по поручению Марины.

– Дуня, я понимаю, что делаю вам больно своими вопросами. Но… поймите меня правильно, я пытаюсь выяснить, почему Андрей покончил с собой. У вас есть по этому поводу какие-то соображения? Может быть, он делился с вами своими проблемами?

Дуня посмотрела в окно, на полосу облаков, лежавшую над домами в смеркающемся небе. Так пристально посмотрела, что Игорь уставился туда же: ему показалось, что там затаился ангел, готовый подсказать обоим, что же на самом деле произошло…

– Проблемами? Мы делились друг с другом всем. Понимаете – всем! Всеми мелочами, что случаются на работе, всеми воспоминаниями, радостными и грустными… Но непосредственно перед… перед его смертью, – с усилием сглотнула Дуня ком в горле, – у Андрюши появилось что-то, о чем он не захотел мне ничего рассказать. Эта вещь показалась мне необычной…

– Вещь?

– Да, диск. Диск в простой темной обложке. Твердой, пластмассовой. Знаете, так выпускают фильмы на DVD…

* * *

В тот день Дуня планировала сделать для Андрея французский омлет с шампиньонами – так, как он любил и как могла для него приготовить только она. Его вообще до смешного восхищало, что она так замечательно умеет готовить. «Все-то ты умеешь! – восклицал он. – И готовишь, и вяжешь, и компьютером владеешь, и по службе растешь! Всего добилась своим трудом. Не то что некоторые…» Понимая, что под «некоторыми» Андрей подразумевает Марину, на леность и несамостоятельность которой он не уставал жаловаться, Дуня обычно замолкала, не желая превращаться во вздорную любовницу, старающуюся выставить в черном свете законную жену.

Во время готовки Дуня вдруг обнаружила, что у нее кончилась мука, и позвонила Андрею, который был уже в пути, с просьбой купить пакет муки в круглосуточном магазине возле ее дома.

Он приехал и сразу отправился в ванную. А Дуня открыла его портфель, оставленный в прихожей, и вынула муку. Рядом с бумажным пакетом, уложенным в полиэтиленовый мешок, она увидела этот диск. Пластмассовая коробочка, простая черная обложка и белые буквы: «Андрей Федоров». Какое странное совпадение! Конечно, имя и фамилия у Дуниного возлюбленного очень распространенные, но все равно… Дуня никогда не слышала о такой картине!

– Андрюша! – окликнула Дуня Андрея, когда он вышел из ванной. – А что это у тебя за фильм? Посмотрим сегодня с тобой?

Андрей изменился в лице.

– Положи на место! – крикнул он так свирепо, будто в руках у нее была взрывчатка.

Дуня послушалась, хотя и слегка обиделась: с какой стати Андрей на нее кричит? Следом за обидой возник испуг: если Андрей, который никогда не повышал на нее голос, был вынужден закричать, значит, на диске что-то очень серьезное. В самом деле серьезное…

Уловив ее чувства, Андрей погладил ее по голове:

– Не сердись, пичуга. Я тебе потом все объясню. А сейчас готовь скорее свой фирменный омлет. Есть хочу – помираю.

Дуня не стала расспрашивать и отправилась на кухню. Как правило, ей очень нравилось готовить для Андрея: это до того уютно, словно они не любовники, а супруги, живущие вместе. Но в этот раз удовольствие было подпорчено ожиданием объяснений, в которых для Дуни скрывалась некая угроза их с Андреем надежному уютному миру.

А самое плохое было то, что объяснений так и не последовало. Поев, Андрей как будто бы повеселел и перевел разговор на совсем другую тему. А Дуня, придерживаясь преподанного мамой правила, что на мужчин никогда не надо давить, так и не решилась спросить впрямую, что было на этом диске.

Дура! Вот дура! Может, если бы она не сдалась так легко, Андрея удалось бы спасти!

– Может быть, видеозапись какого-нибудь компромата на него? – Дуня смотрела на Игоря в упор покрасневшими, но сухими глазами. – Может, его затравили конкуренты, как вы думаете?

– Вполне вероятно. Правда, кого я ни спрашивал, все были единодушны: в нефтяном бизнесе у него никаких…

– Но если это что-то связанное с работой, – перебив его, продолжала Дуня монолог, который, очевидно, много раз прокручивался у нее в голове, – зачем надо было от меня скрывать? Или – какие-то личные тайны? Из прошлого? Но разве он не знал, что я бы ему все простила, буквально все? Я ведь не Марина! Лучше бы он мне все рассказал, вместе мы придумали бы, как жить дальше… Игорь, что бы это могло значить, как вы думаете?

– Не знаю, Дуня. Честное слово, ума не приложу.

Отвечая Дуне, Игорь отдавал себе отчет, что кое-что он все-таки знает. Странная фраза «Только так я могу изменить сценарий», возникшая в его кошмарном сне и, как выясняется, произнесенная Андреем наяву. Сценарий – и вот теперь фильм… Сценарий фильма «Андрей Федоров»… Черт его знает, на что это все похоже.

У Игоря не хватало данных, чтобы состряпать мало-мальски приемлемую версию. И в то же время мерещилось, что разгадка совсем рядом: чтобы понять и принять ее, необходимо обладать смелостью, которая подсказывает, что самые фантастические объяснения иногда самые правдивые…

С головой, гудящей от догадок и предположений, Игорь вышел на лестничную площадку. Он уже нажал на кнопку лифта, когда услышал сзади:

– Игорь! Постойте! Погодите!

Дуня выскочила за ним так поспешно, что у нее с ноги слетел тапок.

– Я вспомнила! – поджимая босую ногу, протараторила Дуня. – У вас есть старый друг по имени Саша?

Лифт распахнул темноватый, пованивающий мочой короб, потом, помедлив с полминуты, снова сомкнул железные челюсти.

– Да, есть… А что?

– Не знаю, важно это или нет… Андрей как-то странно, негромко, будто сам себе, сказал после ужина: «Эх, Сашка, Сашка, а еще старый друг называется! Зачем ты мне только дал тот адрес?» Я, помню, переспросила: «Что?» – «Ничего, это я так», – сказал Андрей. Я это вроде и забыла: ведь полная же нелепость! А сейчас вдруг ни с того ни с сего всплыло…

* * *

– Володя, я просто поверить не могу! Зачем ты дал ему телефон этой девки?

Инна рвала и метала.

Инна имела право рвать и метать. Хотя был уже десятый час, муж до сих пор не пришел с работы. Он предупреждал, что заедет после работы к Володе; но когда Инна, давно привыкшая контролировать блудного супруга, позвонила Володе, выяснилось, что друзья сегодня не виделись. Стремясь успокоить Инну, Володя, более искушенный в чертежах, нежели в отношениях между людьми, сказал, что Игорь, наверное, поехал к любовнице Андрея выяснять причины его самоубийства. Легко вообразить, что этот факт отнюдь не послужил для Инны успокоительным! Инна впала в такую истерику, что трубка раскалилась, а испуганный Володя на другом конце связи пообещал приехать к ней немедленно. И приехал. Володя совершенно не мог выносить женских слез.

Одно счастье: Алины этим вечером дома не было. Она осталась ночевать у школьной подруги, жившей в Москве. Последнее время такое нередко случалось. Конечно, в этом не было ничего особенного – девочка подросла, ее тянет к сверстникам, в тусовки. Но Инне порой казалось, что Алина так и не привыкла к этому дому на Рублевке и выдумывает всяческие отговорки, чтобы его избегать.

Однако, вероятнее всего, дело было не в загородном расположении, а в ссорах родителей, которые в последнее время стали все чаще и чаще, все агрессивнее и агрессивнее. Словно бы отдаленность от города означала для них отдаленность от моральных норм. Когда Игорь был дома, супруги постоянно цапались. А когда его дома не было, Инна отчаянно ревновала и срывала зло на Алине. Или вот сейчас, когда Алины нет – на Володе. Инна понимала, что это глупо, что это в конечном счете идет не на пользу ей же самой, многократно давала себе обещание не делать этого – и так же многократно срывалась.

«Все мои знакомые считают меня стервой, – думала Инна с отчаянием, увеличивающим возможность срыва, – ну и пусть. Ведь это, если хотите, не оскорбление, а научный факт. Кто же я, как не стерва?»

Володе она, конечно, не могла сказать этого: он и без того выглядел смущенным. Вглядываясь в его грубовато-располагающее, с крупными чертами, как у передовика производства с фотографии пятидесятых годов, лицо, Инна думала, что из всех людей, которых она знает, Володя – самый большой альтруист. Наверное, потому с ним и не сумела ужиться ни одна женщина? Трудновато, в самом-то деле, жить с мужчиной, который по зову сердца и долга готов в любой момент сорваться с места и помчаться невесть куда, оставив супругу. И хотя жена Володи может быть абсолютно спокойна относительно его верности (не то что жена кобелины Игоря!), ситуация от этого легче не становится.

«Ну вот, теперь я разбираю по косточкам Володю, хотя он примчался из Москвы, чтобы меня морально поддержать… Какая же я все-таки гадкая!» – думала Инна, протирая кусочком замши запотевшие от слез очки.

– Но как бы я мог не дать ему телефон? – недоумевал Володя. – По какой причине?

– По той причине, что эта Фекла – ах, пардон, Дуня – в общем, она ему явно понравилась. Он даже стал ее защищать, когда я сказала, что для своего возраста она слишком полная. Не исключаю, что сейчас он проверяет на практике, слишком она полная или нет!

– Инночка, я уверен, ты все это не совсем правильно поняла. Игорь не хочет ничего плохого. Он всего лишь пытается разобраться в причинах смерти нашего общего друга. А это важно, поверь. Для Игоря, Миши… для меня… Мы ведь как братья, как… родные…

Возникла пауза. Не зная, чем ее заполнить, Инна обратила внимание на телевизор. Еще до приезда Володи она включила плазменную панель и теперь принялась нажимать кнопки пульта, выхватывая наугад то один канал, то другой. По одному – новости, по другому – милицейский боевик с горами трупов и уголовным жаргоном, по третьему – документальный фильм о миграции диких уток. И реклама, реклама, реклама – чего угодно: соков, омолаживающих кремов, пива, стирального порошка, памперсов… А тут – стоп! Инна прекратила щелкать пультом при виде известного актера, о котором в последние месяцы ходили слухи, что он то ли убит, то ли слег за границей в онкологическую клинику.

«Почему вас последнее время не было видно?» – допрашивал актера интервьюер с нарочито англизированным выговором и белым ежиком поставленных дыбом с помощью геля волос.

«Я бы не хотел об этом говорить». – Голос актера звучал холодно.

«Что-то личное?» – наседал интервьюер.

«Нет. Я снимался в кино».

«А мы ничего не слышали об этом! – Интервьюер изобразил радость, оскалив белые, словно из рекламы пасты, зубы. – Значит, скоро увидим вас в новой роли?»

«Нет. Этот фильм не выйдет на экраны».

«Как все загадочно!» – развел руками ведущий, и отчего-то Инна подумала, что он наверняка «голубой».

«Это было очень выгодное предложение, – актер нехотя раскрывал безупречно очерченные губы, напомнившие вдруг Инне губы Андрея, – но одним из обязательных условий было строгое соблюдение тайны. И давайте закроем эту тему».

Инна поняла, что Володя, подобно ей, следит за интервью.

– Надо же, какого тумана понапустил, – высказался Володя об актере. – Как пить дать, никто его не снимал, а он в это время перебивался как мог. А по телевизору стесняется сознаться.

– А может, все-таки не врет? – возразила Инна. – Я слышала от соседей, сейчас у богатых людей это модно – самим кино делать. Продюсером становиться, режиссером, ребенка своего снимать или даже играть самому. Вот не так давно сериал по телевизору был, забыла название, так его один банкир полностью проплатил только потому, что захотел Сталина сыграть.

От этого переключения на другую тему обоим стало легче, и разговор потек непринужденнее. Инна вдруг заметила на руке у Володи свежую рану – левые мизинец и безымянный палец были чем-то рассечены.

– Что это?

Володя отчего-то смутился.

– Ах, это… Поранился где-то. Сам не знаю, где, как будто даже во сне… Пустяки, не будем об этом.

– Да, Володя, наверное, ты прав, а я нет… – Инна снова вернулась к интересующей ее теме. – Чувствую, что превращаюсь в стерву. – Ну вот, запретное словечко вырвалось! Теперь уж стесняться нечего… – Может, Игорь мне в последнее время и правда не изменяет? Может, это все мои фантазии? Он же твердо обещал! Знаешь, когда целый день сидишь дома одна, в голову поневоле лезут всякие мысли. Зря я бросила работу! Я ведь так любила своих учеников, и они с удовольствием посещали мои уроки. Даже десятиклассники, если у них выдавалось «окно», забегали послушать, как я рассказываю пятиклашкам о Древнем Риме, или в шестых классах – о рыцарских орденах. Для меня это было высшей наградой! А теперь я не историк, не учитель, я – никто. Просто злобная домохозяйка.

– Ну-ну, никакая ты не злобная! Ты, Инночка, просто слишком беспокоишься об Игоре. Тебе надо больше уделять внимания себе.

Инна вспыхнула, представив себя со стороны: всколокоченные волосы, запотевшие очки, покрытое неровными красными пятнами лицо… Мегера мегерой. Она прекрасно поняла, что хотели донести до нее: позаботься о том, чтобы выглядеть всегда привлекательно, и муж не станет тебе изменять.

Если бы в этом было дело! С того дня, как ее единственной профессией стала «жена выдающегося мужа», Инна не прекращает усиленно заботиться о себе. Следит за модой, одежду покупает только в бутиках. Регулярно посещает салоны красоты, раз в неделю подновляет прическу у классного парикмахера. В их новом доме целая комната заставлена тренажерами, с помощью которых Инна поддерживает упругость мышц и стройность талии, а заодно сбрасывает пар… Ну и каков, спрашивается, результат? Инна видела некоторых девок Игоря: что касается внешности, она может дать им фору. Видимо, внешность тут ни при чем. Чего он ищет? Разнообразия? Чего ему не хватает в ней? Но делиться этим с Володей было бы неуместно. Он мужчина совсем другого типа, чем Игорь, он не поймет. Да, кроме того, он и не обязан ее понимать. Принуждая себя улыбаться, Инна встряхнула головой, проверила кончиками пальцев, в порядке ли волосы. Встала, прошлась по комнате наилучшей из своих походок.

– А ведь и правда, Володя, почему бы не уделить побольше внимания себе? Почему я обязана ждать возвращения Игоря и хныкать в носовой платок, точно соломенная вдовушка? Вот сейчас возьму и махну в Москву на электричке! Сто лет не каталась на электричках! Составишь мне компанию?

– Зачем же на электричке маяться? Моя машина к твоим услугам, – галантно отозвался Володя, не умеющий, однако, скрыть, что удивлен.

– Нет, только электричка! – притопнула каблучком домашних туфель Инна. – Машина у меня самой есть, и водитель… Но мне на ней надоело! Пробки, смог, бандиты-гаишники… Решено – едем на электричке!

– Инночка, извини, но я избегаю ездить на поездах, – на дне Володиного голоса затаилось напряжение, точно Инна коснулась давней незажившей раны. – Только в своей машине мне спокойно и уютно. Ты тут ни при чем: тебе бы я со всем удовольствием услужил. Просто с поездами у меня связано одно тяжелое воспоминание…

Инна задумалась, стоит ли соглашаться на машину? И когда она пришла к выводу, что – стоит, шум в холле возвестил о прибытии хозяина дома.

– Ну вот видишь, – негромко сказал Володя, стоя в просторной комнате между супругами, точно меж двумя электродами, создающими сильнейшее электромагнитное поле, – все и уладилось. Все в порядке… Я тогда поеду, а?

– Володь, останься, – попросил Игорь, слегка отодвигаясь в сторону, противоположную Инниной.

– Останься, Володя. – Инна, в упор глядя на мужа, изобразила самую томную из своих улыбок.

Из прошлого: Озерск

Владимир Сигачев родился в семье небогатой, но справной. Отец, мать, старший брат – все они звезд с неба не хватали, но на жизнь себе зарабатывали, по озерским понятиям, нормально. Благополучные, по мнению соседей, были эти Сигачевы. Не пьяницы, не дураки. Отец – технолог на химкомбинате, мать – главный диспетчер на автобазе. Брат Витька в армии был танкистом, а после легко получил место водителя автобуса. В общем, и Володе светила похожая участь, которой он, добрый и покладистый, не слишком тяготился бы, если бы не одно обстоятельство – талант. Он, сколько себя помнил, всегда что-то малевал, нацарапывал, набрасывал – на асфальте, на скучных и протяженных озерских заборах, в блокнотах, которые покупала ему мать вместе с цветными карандашами – они всегда ужасно быстро кончались. В первом классе Володя мог провести прямую линию без линейки, а это, он где-то слыхал, верный признак способностей художника. А в седьмом классе его города будущего, полупрозрачные, бликующие голубым светом в окнах, заняли первое место на областной выставке творчества школьников. Так что, в отличие от родных, он стремился достать звезду с неба.

Но звезды над Озерском стояли высоковато – не дотянешься рукой… Чтобы учиться на художника, надо было перебираться поближе к кремлевским. Обмозговывая свое будущее, Володя неоднократно приходил к этому выводу. Поэтому идею Сашки поддержал сразу же. А что ради осуществления идеи придется потрудиться – да это ведь всегда так. Семейные традиции приучили Володю не бояться никакой работы. А физической – особенно. Если со школьной наукой Сигачев не всегда бывал в ладах, за исключением черчения, рисования и, как ни парадоксально, математики, то физические нагрузки он, невысокий, но крепкий, любил. Пока руки работают – голова отдыхает. В это время у него часто рождались образы, которые потом появлялись на рисунках.

Насчет разгрузки вагонов удалось договориться как раз Володе через знакомых матери. Мать, правда, как услышала, начала причитать, но Витька и отец выступили за него единым фронтом:

– Вовке прямая дорога в Москву – нехай зарабатывает!

– Так он же надорвется, – всхлипнула, уступая, мать. В их семье было принято, чтобы женщины уступали мужчинам.

– Ничего, сдюжит. Здоровый лоб, да на нем пахать и пахать! А надорвет пупок – так он художнику и не нужен, они другим местом рисуют, – пошутил, в меру своих способностей, отец.

И потянулись изнурительные дни. С утра – школа, потом – срочно уроки, а по вечерам – разгрузка вагонов. Нет, Володя не надорвался, но было очень тяжело. Особенно пока не научился… Вроде работа несложная, а есть, есть и в ней свои хитрости! Первым делом приходится уяснить, как поднять с земли мешок или ящик – так, чтобы не сорвать спину. Повредишь позвоночник – все: на этом твоя грузчицкая карьера и закончится. Правда, старшие товарищи по работе попались ничего мужики: хоть и покрикивали, и поругивали, но зорко надзирали, чтоб не искалечили себя молодые «энтузазисты», как их здесь называли. На Сашку они особо часто порыкивали: шустрый был, бойкий, все старался сделать с наскока, с нахрапа… Володя про себя удивлялся: если он, физически хорошо развитый, утомлялся после погрузки-разгрузки так, что еле доволакивался до кровати, что же должен был испытывать Сашка? Тонкий, хрупкий, один чубчик да глаза, но жилистый. А как работает – всех заражает своим примером.

Без всяких педагогов и учебников поняв, что первое дело для художника – уметь увидеть, а не только изобразить, Володя постоянно и с удовольствием наблюдал за всем, что происходит вокруг.

Вот Андрюха работает так, чтобы не перетрудиться. Нет, не то чтобы откровенно отлынивает – просто ищет, как бы попроще и поэкономнее разделаться с этой тягомотиной. Хотя беречь силы ему нет особой необходимости. Физически он парень крепкий, сложен отлично – пожилая учительница литературы как-то раз даже сравнила его с античной статуей – но для грузчицкой работы малопригоден. Вот на женщин любого возраста действует неотразимо. Просто смешно, что этот красавчик до сих пор в девичьем обществе смущается, не смея поднимать глаз на противоположный пол. Не то что Игоряха, который на девок очень даже заглядывается… более чем. Правда, они на него не слишком чтобы обращают внимание: наружность обыкновенная, да и одет бедно, сразу видно, что такой в кино не поведет и шоколадные конфеты не подарит. С Андрюхой бы пошли ради внешности; но скромен – просто беда. Вот если бы люди могли меняться внешностью, как одеждой! Если бы у Игоря намечалось свидание, Андрюха одалживал бы другу свое лицо и фигуру. На один вечер всего – он не жадный!

Игоряха вкалывает упорно, сжимая зубы, прикусывая нижнюю губу. Под кожей щек у него набухают, переливаются сердитые желваки, русые волосы пропитывает, склеивает пот до такой степени, что они становятся черными. Похоже, каждый раз воображает, что очередной мешок, который он взваливает на спину, чтобы донести и отправить в черную пасть вагона, – это его алкоголичка-мать. Володе всегда казались странными отношения в этой семье, может быть, потому, что его семья была полной, простой и безо всяких вывихов. Он видел, что Игоряха и жалеет мать, и ненавидит, и тяготится ею… Игорь рассказывал о том, что творится дома, очень сдержанно, но все друзья понимали, что ему точно надо мотать из Озерска подальше. И поскорее! Рядом с такой матерью он или сам сопьется, или убьет ее.

А вот Сашка – совсем другой, хоть тоже живет с одной матерью. Оптимист. Живчик. Никакого мрачного упрямства: полное впечатление, что ему все по плечу, что работа грузчика – это новая спортивная игра, которая его (нельзя описать до чего) развлекает. И хоть урабатывается на погрузке-разгрузке по самое не могу, никогда не дрейфит, не жалуется. Не ноет, что не вынесет больше, что надо все бросить… Его ведет сияющая мечта: вырваться из затхлого Озерска на широкий вольный простор. К тому же неловко было бы, наверное, ему всех сагитировать, а самому сбежать. За такое друзья, пожалуй, накостыляют. Так что, в любом случае, пришлось бы держать марку.

Мишка – профессиональный нытик. Не самый сильный, не самый упорный, он то и дело принимается хныкать, что за такой адский труд можно было бы платить и побольше; что утром он не в состоянии открыть глаза, что у него болит все тело, что на уроки остается слишком мало времени, что если они отстанут в школе, то завалят выпускные экзамены, а тогда ни о каком поступлении, тем более в московский вуз, не может быть и речи. Причем формулирует так гладко – заслушаешься! У Миши Парамонова способности в области литературы лучше всех в школе, а может, и во всем районе. Его стихи в честь 7 Ноября опубликовала местная газета. Так что его путь, можно сказать, определен. Вот только слабый он, Мишка. Не то что физически – хотя мускулы у него тоже не ахти, – а скорее склонен падать духом. Друзья знали за ним эту особенность и знали, когда стоит на него прикрикнуть, а когда и подбодрить. А когда, кстати, и прислушаться. В Мишкином нытье иногда проскальзывали пророческие нотки, словно он заранее чувствовал грядущие неприятности.

В чем-чем, а относительно успеваемости нытик Парамонов был прав: учиться пятеро друзей действительно стали хуже. По крайней мере, на первых порах. Какая уж тут учеба, когда на их юные, несформировавшиеся еще плечи навалилась работа, с которой не каждый взрослый справится? С утра тянет поспать, объяснения учителей слушаешь вполуха; а сразу после школы, едва сядешь за учебники, намереваясь как следует разобраться с запущенным материалом, глядишь, уже пора и на работу собираться. Ну, а с работы притаскиваешься весь выжатый, вываренный, как лимон, который пополоскали в горячем чае. Игорю-то еще туда-сюда, мать, занятая выяснением отношений с алкоголем, совершенно не следила за его успеваемостью, а Володе дома отец твердо сказал:

– Смотри у меня, Вовка: съедешь на тройки – никаких тебе грузчиков.

– Как же мне быть?

– Как хочешь. Не маленький уже, должен научиться решать, что тебе больше надо. Если навалил на себя такую нагрузку, что не потянуть, делай выбор.

Володя передал разговор своим друзьям. «Ну вот, я же говорил», – заныл Миша. Сашка ныть и жаловаться не стал, но хмуро намекнул, что у него с его матерью состоялась аналогичная воспитательно-профилактическая беседа. Игорь и Андрюха промолчали, однако на их вытянувшихся лицах читалось, что те же проблемы беспокоят и их.

После этого друзья составили четкий план работы и учебы. Каждый взял на себя ту область, в которой был силен, и подтягивал по этим предметам друзей. Володя отвечал за геометрию и алгебру; Мишке, само собой, досталась литература. Игорю – история: сколько он романов прочел – зря, что ли? Такого количества имен и дат, сколько он, даже учителя не помнят. Андрюхе и Сашке, которые не имели выраженных талантов ни в одной области, пришлось поделить между собой остальные предметы.

Фактически это уже было началом их взрослой жизни. Их одноклассники, заранее отказавшиеся от сопротивления окружающей среде, не видящие в своем будущем ничего, кроме родного города и повторения жизненного пути родителей, оставались детьми. Пассивными, опекаемыми, смирными. Их неизрасходованная энергия тратилась на одни гуляния, танцы, пьянки, драки да бренчание на гитаре.

Сашка, Миша, Игорь, Володя и Андрей – совсем другой коленкор. Столкнувшись с трудностями, они приучились рассчитывать свое время. Они привыкли отличать действительно важное от того, чем можно пренебречь. Их мускулы налились тугой силой, а мозги стали ясными.

И, самое важное, они начали самостоятельно зарабатывать деньги. И главное – сумма в их общей копилке, хранившейся у Сашки, все увеличивалась и увеличивалась, делая их московские надежды все более и более реальными.

* * *

– Успокойся, Стасик, успокойся, – приговаривала Алина, поглаживая Стаса по голове. Ей нравилось утешать Стаса, который только что расплакался, вспомнив отца.

Стас был старше на пять месяцев и восемь дней. Для взрослых – пустяковая разница. Да что там, вообще не разница. Старшие так и говорили: «Стас и Алинка ровесники». И даже не догадывались, насколько эти несчастные месяцы разделяли ребят. В детстве Стас вредничал и никогда не упускал случая дать понять Алине, что он уже большой, а она еще маленькая. И девочка воспринимала это как должное. Ну, конечно, ведь ему исполнилось целых семь лет, и он уже учится в гимназии, а ей шесть, и в школу только на будущий год! И Алина из кожи вон лезла, чтобы заслужить уважение такого взрослого и такого красивого мальчика.

Со временем ощущение разницы, конечно, сгладилось. Но до конца не исчезло, потому что Алина все равно оставалась на класс моложе. Но сейчас она впервые казалась себе старше. Казалась умной, доброй, всепонимающей мамочкой.

Настоящая мамочка не баловала осиротевшего сына вниманием и лаской. Она сама заливалась потоками слез и требовала, чтобы окружающие были к ней внимательны. Вот и сегодня хотя она знала, что Алина пришла в гости к Стасу, продержала ее полчаса, рассказывая о своем самочувствии, о том, что она испытывала на похоронах, и о том, что она сама не знает, как это все пережила. Алина знала, что с тетей Мариной надо побыстрее закруглять разговор, иначе излияния чувствительной души могут длиться часами, но сегодня она испытывала чувство вины: тетя Марина все-таки вдова!

Испытывала она чувство вины и перед Стасом: у него не стало папы, а у нее и папа, и мама на месте. Оказывается, она и не понимала, что для счастья достаточно такого простого факта…

– Лучше бы он ушел, – всхлипывал Стас, пряча свою черноволосую, как у отца, голову на груди у Алины. – Я знал, что у него есть любовница… Ну и пусть бы он на ней женился! Пусть бы от нас с мамой ушел! Все равно мы бы с ним общались. Он бы меня не бросил ради новой жены, он был не такой. Ведь могут же люди просто развестись?

Алина гладила его волосы и смотрела за окно, где собирались тучи. Стоял период весенних гроз, когда солнечный свет и тучи сменяли друг друга с бешеной непредсказуемостью. Вдруг пришла мысль, что, когда ее повезут домой, наверняка польет дождь, и это ее обрадовало. Алина любила пасмурную погоду, грозы и ненастья, причем началось это в детстве, когда она еще не знала, что дождь и тучи – это готично. А ливни и вовсе вызывали у нее щенячий восторг. Песня такая старая была в исполнении Марины Капуро – о том, что дождь пошел и стало вдруг на душе хорошо. Алину она в пять лет просто завораживала…

Однако тема разговора напрочь убивала положительные эмоции. Друг требовал от нее какой-то реакции, а она совершенно не знала, что ему сказать.

– Не знаю, Стас… Лично я не знаю, что со мной стало бы, если бы мама и папа развелись…

– Твои-то? – У Стаса от удивления даже слезы высохли. – А твоим-то чего разводиться? Они же у тебя – идеальная пара!

– Ну, мало ли… Вдруг. Разные бывают причины. Это я – о своих – так, чисто теоретически. Я хочу сказать, что никто не может знать заранее, как кто себя поведет. Развод – это такая неприятная ситуация, когда люди поворачиваются совсем другой стороной. Добрые становятся злыми, те, кто клялся в бескорыстной любви, дерутся насмерть из-за какой-нибудь фигни…

– Но неужели смерть лучше развода? Зачем? Ну зачем? – снова затрясся в рыданиях Стас. – Ну разве нельзя было поговорить со мной и с мамой по-человечески? Ну, мама закатила бы ему истерику, а я – разве я бы его не понял?

Алина смотрела на него нежно и снисходительно. Но вдруг ей пришла в голову интересная мысль, и она поспешила ей поделиться.

– Стас, а тебе не показалось, что они очень странно вели себя на похоронах?

– Кто… кто – они? Ты это о ком?

– Ну, о них о всех. Мой папа, дядя Миша, дядя Володя… Как-то они нехорошо перешептывались. Мне кажется – погоди, не перебивай! – что любовница твоего папы тут ни при чем. И тетя Марина тоже. Что это какая-то очень старая и мистическая история…

Уставясь в небо, которое все отчетливее набухало грозой, Алина вещала, как древняя пифия:

– Мне кажется, тут скрыта какая-то тайна… Может, их кто-нибудь проклял – например, цыганка, которая им смерть посулила в молодом возрасте. Потому они и решили купить участок на кладбище – ну, чтобы быть готовыми, когда проклятие сбудется.

– Не, похоже, ты пургу гонишь, – усомнился Стас. Но Алина так увлеклась своими предположениями, что не обращала на него внимания.

– А, может, у них всех есть какой-то секрет в прошлом? Что-то страшное или мистическое, что не дает покоя и заставляет помнить о себе всю оставшуюся жизнь… Такое часто бывает в кино и книгах. У Кинга, например… «Оно», помнишь? Может, они вчетвером совершили что-то нехорошее и боялись разоблачения…

– Мой папа не мог совершить ничего плохого, – с наивным упрямством возразил Стас.

Алина еле сдержалась, чтобы не улыбнуться. Друг детства и умилял, и раздражал ее своей неизжитой детскостью. Это же надо так рассуждать! Раз человек – его отец, так, значит, ни на что плохое не способен. Детский сад. Каждый в этой жизни на что-то способен, это и ребенку понятно. Улавливая разногласия между родителями, от которых ее тщательно оберегали, но которые тем не менее просачивались в ее замкнутую, как перламутровая раковина, вселенную, Алина постепенно начинала осознавать, что не все так просто в жизни, и ее папа и мама – не идеальная пара. И что идеальных пар, может быть, и вообще не бывает…

Но одно дело – семейные разногласия, и совсем другое – страшная тайна. Что-то загадочное, жуткое, а еще лучше – мистическое… Конечно, ее папа не похож на человека, хранящего какой-нибудь страшный секрет, но это ничего не значит. Вот Стаськин папа тоже не был похож, но почему-то ведь покончил с собой!

В мысли о роковой тайне, которая тянет свои призрачные руки из прошлого в настоящее, присутствовала смутная притягательность, от которой Алина так просто отрешиться не могла. По дороге домой, глядя через тонированные стекла, по которым сбегали водяные струйки, на проносящуюся мимо Рублевку, девочка развивала в уме сюжет, подходивший скорее для романа, а не для стихов, которые она писала. Алине нравилось думать, что она проклята. Что в ее жизни есть что-то странное и труднообъяснимое, какая-то черная метка, наложенная еще до рождения. Иначе откуда ее печаль? Откуда тяга к страшным романам и темной поэзии? Почему она так трудно сходится с людьми?

«Грехи отцов падут на их детей», – Алина не могла сказать, откуда эта цитата, но она звучала так возвышенно, так значительно… Девочка вертела ее, как драгоценный камень, пока дождь не прекратился и небо не прояснилось. А когда она вышла из машины, в глаза ударило солнце, невольно заставив улыбнуться. И улыбка изгнала черные призраки. Алина, присев на корточки возле грядок с распускающимися нарциссами, у которых в желтых чашечках сердцевины стояла дождевая вода, принялась чесать брюшко фокстерьерихе, которая, подковыляв к хозяйке, довольно плюхнулась на спину и растопырила коротенькие толстенькие лапы.

– Ах ты, Чучка! – приговаривала Алина. – Чученька! Любимое Чучело мое!

Чучка блаженствовала, жмуря глазки, обведенные по краям старческой красноватой каймой.

* * *

Михаил Викторович Парамонов – для большинства знакомых просто Миша – производил впечатление человека раскованного и общительного. Этот элемент был неотъемлемой частью его профессии. Однако те, кто помнил его в молодости, знали, что раскованность, общительность и связанное с этим обаяние не были даны ему от природы, а явились результатом долгой и сложной самодрессировки. От природы, скорее, он был замкнутым, застенчивым, сложно сходящимся с людьми… Немногие друзья, понимавшие его по-настоящему, полагали, что в душе именно таким он и остался. Иначе как объяснить странности его личной жизни?

Журналистов считают людьми, которые имеют множество сексуальных связей. Возможно, что у Миши так и было – по крайней мере, он свои взаимоотношения с женщинами не афишировал… Однако не подлежало сомнению, что он за свои почти сорок лет ни разу не состоял в законном браке. Игорь, для которого начиная с семнадцати лет сношаться было естественно, как дышать, недоумевал по этому поводу. Может, у Мишки с потенцией плоховато? А может, у него – как бы это поудобней выразиться – иные склонности? Сейчас ведь об этом повсюду пишут и говорят, что это, мол, врожденный вариант нормы… Правда, представить Михаила Парамонова «голубым» было еще труднее.

Можно было как-то объяснить эту ситуацию, если бы Миша перебивался с хлеба на воду или не имел пристойных жилищных условий. Однако уровень жизни Михаила Парамонова был не сравним с уровнем какого-нибудь начинающего внештатного корреспондента. Даже сопоставлять смешно! Пусть он не достиг материальных высот, на которые вскарабкались удачливые бизнесмены Игорь и Андрей, зато получил полный комплект благ, свидетельствующий о том, что человек в своей профессии состоялся. Дача – сорок километров от Москвы. Серебристая «Тойота», собственная трехкомнатная квартира в центре Москвы, пятнадцатый этаж, откуда Михаил Парамонов любил созерцать окрестные крыши, обдумывая очередную статью и задумчиво давя окурок в чугунной пепельнице… Впрочем, так бывало до того, как Миша увлекся оздоровлением. Теперь он просто стоял, опершись на перила (застеклить балкон он ни за что не соглашался, заботясь о кубометрах свежего воздуха, поступающего в квартиру), и любовался крышами окрестных домов, влажно блестевших после недавнего дождя. Свежий, пронизанный токами проснувшейся земли весенний воздух поступал в легкие.

«Как я мог раньше курить? – удивлялся Миша. – Как я мог потратить столько времени, денег, здоровья на эту пагубную страстишку? Почему-то воображал, что это помогает мне сосредоточиться, успокоиться… Разве может что-то успокаивать лучше, чем вот этот воздух, который проникает в легкие безо всяких преград, не вызывая кашля?»

Мара курила… Да нет, какое там, смолила, как заправский пират, по десять-двадцать сигарет в день. Вообще-то ее паспортное имя было «Мария», но попыткам называть себя Машей она сурово противилась. Кто – Маша? Она – Маша? Авангардная писательница, главный редактор модного литературного журнала, очень авторитетного в узких кругах…

«Может, еще Маней или Марусей поименуешь?» – язвила Мара каждый раз, когда Миша пытался навязать, по ее мнению, имя, так сходное со своим… У Мары были длинные, хотя и чересчур мускулистые ноги. В ее коротко стриженных волосах поблескивала преждевременная седина, которая так шла продолговатому волевому лицу, точно была продуктом парикмахерского искусства. С Марой было о чем поговорить. Она была нестандартно для женщины умна, разносторонне эрудирована и могла с ходу выдать что-то интересное практически на любую тему, от клонирования до кодекса Хаммурапи. Они с Мишей пробыли вместе около трех лет – это был так называемый гостевой брак, без формального бракосочетания. То она ночевала у него, то он у нее, то они разбегались по своим квартирам, чтобы творить в тишине и одиночестве… Мише казалось, что он привязался к Маре. Так почему же он испытал такое облегчение, когда она ушла? Перестала блистать своей эрудицией и дымить своими сигаретами?

Напоследок Мара высказала ему все, что хранила в себе на протяжении этих трех лет. Миша знал, что рассерженных женщин слушать не надо – он имел опыт расставания. А Маре даже в такие минуты не изменял литературный талант, заключающийся в умении подмечать жизненные мелочи и выражать их точными безжалостными словами. Поэтому расставание выдалось для Миши особенно тяжелым. Ругань Мары его не уязвляла. Уязвляли слова, в которых он с негодованием узнавал собственный портрет. Но в каком виде!

– Ты эгоист, жалкий, закоренелый эгоист, – лихорадочно твердила Мара, собирая в большую холщовую сумку цвета хаки всякие мелочи, которые отмечали ее присутствие в Мишиной квартире. – Ты панически боишься близости… Нет, не сексуальной близости, хотя с этим у тебя тоже не все благополучно, а человеческой. Тебе трудно принять, что, если мужчина и женщина живут вместе, они проникают друг в друга, прирастают насмерть. А значит, приходится жертвовать собой ради другого… Но ты – ты же не в состоянии пожертвовать ради меня самой маленькой привычкой!

– А ты? – мрачно спросил Миша, глядя, как исчезают в бездне холщовой сумки Марины дамские мелочи: подводка для глаз, деревянная расческа, початая пачка сигарет. – А ты чем ради меня пожертвовала? Такая же, как я, даже хуже. Сколько раз просил тебя не курить? Просил ведь! Но тебе твоя привычка дороже…

Мара вспыхнула возмущением, как спичка. Даже ее черные, с проблесками седины, волосы на миг показались огненно-красными.

– Моя привычка? Да если бы я тебе в этом уступила, ты бы меня совсем подмял! Ты бы меня скомкал в кусок пластилина и вылепил так, как тебе надо! Заставил бы вести правильный образ жизни, делать каждое утро зарядку и бегать трусцой. И никакого жареного мяса, одна овсяная кашка до конца жизни!

– А что здесь плохого? – Миша с неудовольствием услышал, что его голос на повышенных нотах звучит как визг. – Что, по-твоему, лучше гробить свое единственное здоровье, разменивая его на бесполезные удовольствия? На какие-то глупости вроде курения…

– Курение – и правда глупость, не спорю. – Мара, кажется, остывала, тон стал спокойнее, но и жестче. – Но для тебя, мой дорогой, сохранение здоровья превращается в самоцель. А не пробовал задуматься о том, для чего ты его сохраняешь? Ради какой великой цели? Чтоб прожить до ста двадцати лет? А кому это принесет пользу, если ты будешь жить до ста двадцати лет? Читателям твоих статеек? Они тебя забудут на следующий день после того, как ты перестанешь писать. Твоим близким? У тебя их нет. И не будет. Если ты не изменишь что-то в себе…

Рассуждая таким образом, Мара взяла с телевизора и бросила в сумку керамическую статуэтку: обезьянка с вцепившимся в нее детенышем. Миша совсем уже забыл, что статуэтка была куплена Марой. Обезьянки нравились ему: без их умилительно-испуганных мордочек он уже не мыслил комнаты. То, что придется расстаться со статуэткой, неожиданно разозлило его больше, чем расставание с самой Марой. И он заорал, размахивая кулаками – грубо, безрассудно, без предварительного обдумывания:

– В себе измени что-нибудь! Тебе за сорок, а ни с одним мужиком ужиться не можешь! Ни детей, ни мужа! Стерва прокуренная! Мужик в юбке! Старый холостяк!

– Истеричка! – не осталась в долгу Мара, воинственно помахивая сумкой, которую тяжелая статуэтка делала серьезным оружием, вроде ветхозаветной пращи. – Старая дева! Махровый эгоист! Твоя забота о здоровье – это невротические комплексы…

– Нет у меня никаких комплексов! А ты – никакая не Мара! Ты Манька! Маруська!

Мара хлопнула дверью.

После ее ухода Миша бегал по квартире, воздевая руки и жестикулируя. Самые неотразимые слова, как обычно, приходили ему в голову по окончании спора.

«Женщина, которая стыдится самого прекрасного в мире имени «Мария», – убеждал он невидимую и более не присутствующую в его жизни Мару, – и выдумывает взамен него всякую иностранщину, лишена вкуса. Особенно это грустно, если женщина – писательница. Никогда тебе не стать настоящим писателем, Мара! Твой удел – восхищение горстки критиков и зависть других таких же недоделанных литераторов, как ты! Которым не удалось пробиться даже в такую шарашкину контору, как твой журнальчик!»

Миша думал, что не скоро сможет оправиться от этого удара. Однако оправился скорей, чем рассчитывал, получив гораздо более страшный удар. На фоне смерти Андрюхи расставание с Марой стало казаться досадной мелочью, вроде пропажи дорогой, но не слишком необходимой вещи. Как ни цинично звучит, клин клином вышибают. Сегодня, придя в себя после двух потерь, Миша наконец почувствовал, как хорошо просто стоять на балконе. Просто дышать свежим, благоухающим после пронесшегося весеннего дождя воздухом. Он не мог уже больше глодать себя из-за Мары. Андрюхину черную страшную – с веревкой на шее – тень Миша от себя отгонял…

«А все-таки Мара права кое в чем, – явилась самокритическая мысль. – Я – махровый эгоист. Мой друг – один из немногих настоящих моих друзей – покончил с собой, а я избегаю как следует горевать по нему из опасения, как бы это не повредило моему здоровью. Неужели действительно здоровье стало фетишем для меня? Неужели единственный человек, которого я по-настоящему люблю – это я сам? Я общаюсь еженедельно с огромным количеством людей, но вдруг выясняется, что никто из них не важен для меня так, как я хотел бы… Или – не хотел? Другие ведь как-то устраивают свою жизнь…»

Лежащий внизу под балконом мир смеркался, лишь небо оставалось светлым, линялым, точно стираная тряпка, когда-то имевшая голубой цвет, да еще металлически блестели крыши. И казалось, что приближающаяся тьма – та самая, в которую ушел Андрюха. И в которой скрывалась для Миши масса страхов, которые он не способен был ни распознать, ни назвать.

* * *

Выставка в «Экспоцентре», к которой так долго готовилась фирма Игоря Гаренкова, должна была стать его триумфом. И что же, разве он не вправе пожинать законные плоды своего усердия? Стенд его фирмы – один из самых крупных и впечатляющих как по разнообразию продукции, так и по дизайну. Действующие модели образцов продукции концерна будят во взрослых людях детей, которые обожают играть в машинки. Посетители глазеют. Представители других фирм почтительно вручают свои визитки. Журналисты берут интервью. Жизнь бьет ключом, успевай только наслаждаться тем, что она дает! Это как для альпиниста – постоять на вершине Джомолунгмы.

На самом деле Игорь, как ни пыжился, не ощущал никакого торжества. Механически отвечая на вопросы и резиново улыбаясь в сторону фотовспышек, он перебирал в уме все обстоятельства загадки смерти Андрея, которые ему накануне удалось раздобыть. Он, конечно, срочно связался с Мариной и Стасом – но и после того, как в доме покойного все перевернули вверх дном, таинственного диска так и не нашли. Стоило поискать еще на работе, но маловероятно: судя по тому, что содержимое диска Андрюха не показал даже Дуне, он не решился бы хранить такую вещь там, где на нее мог бы наткнуться кто-нибудь из сотрудников. Скорее всего, Андрей, прежде чем повеситься, уничтожил единственное, что могло бы пролить свет на причины его гибели.

Единственная нить, которая осталась, вела к Саше Брызгалову. Надо же, а он даже не обмолвился ни словом! Целый вечер морочил Игорю голову в этом кафе на захолустной улице, вспоминал прошлое, грузил своими несчастьями, алкоголизмом Игоревой матери, о чем угодно говорил… А вот о самом главном, о том, что встречался с Андрюхой – умолчал. С какой стати? Что-то тут нечисто. Надо бы поговорить с ним еще раз… Но как?

«Что же мне делать? – терзался Игорь. – Где искать Сашку? Уехал ли Брызгалов в свой… то есть в наш родной Озерск? Или до сих пор в Москве? Черт, ведь никаких зацепок! Разве что кафе, где мы сидели вместе… Хозяин, по-видимому, его хороший знакомый… Если и в кафе не помогут его найти, придется писать на его старый адрес в Озерск… или ехать туда самому… В крайнем случае можно пойти и на это. Эта загадка уже зацепила и не отпускает меня. Чтобы ее разгадать, я способен потратить столько денег и времени, сколько понадобится…»

Беспокойство мучило Игоря. Торчать возле стенда, отвечать на вопросы и улыбаться в таком состоянии становилось все трудней и трудней. Не выдержав пытки, он оставил стенд на своего заместителя, а сам отлучился, решив прогуляться по залам «Экспоцентра». Кочевал вместе с толпами посетителей из одного зала в другой, бездумно скользя взглядом по выставленным экспонатам. И вдруг Игорь вздрогнул – клетчатый пиджак промелькнул в толпе. И хотя, здраво рассуждая, эту небогатую одежку мог надеть кто угодно, Игорь устремился вслед.

Он рассчитывал, что догнать инвалида (если это действительно был Саша) на таком большом открытом пространстве, как зал «Экспоцентра», получится очень просто. Но не тут-то было! Пространство чинило препятствия. То проход буквально перед самым носом перегораживала целая толпа весело галдящих то ли японцев, то ли китайцев. То спешащий Игорь внезапно сталкивался с парочкой промоутеров на роликах и терял пиджак из виду. То вдруг Саша (теперь Игорь ясно видел, что это – Саша, и никто, кроме него), шагнув раз-другой своей кривобокой, но быстрой походочкой, сворачивал за угол и исчезал… Из зала в зал спешил за ним Игорь, все более и более ускоряя шаг. Это напоминало вязкие сны, в которых мучительно двигаешься, напрягая мускулы, и все время остаешься на одном и том же месте.

– Сашка! – не стерпел Игорь. – Да стой же ты!

Саша, как будто только этого и ждал, остановился, обратив к Игорю слегка удивленное лицо: мол, надо же, какая встреча! У Игоря перехватывало от бега дыхание, у него не было сил выяснять, когда старый друг его заметил, и не было ли это убегание через залы хорошо разыгранным спектаклем.

– Сашка, блин, еле тебя догнал!.. – с трудом переводя дух, выдавил из себя Игорь. – Как хорошо, что мы увиделись. А я уж голову сломал, где тебя найти! Ты даже координат своих не оставил…

– Прости, но я не предвидел, что тебе захочется меня разыскивать. Лично мне казалось, что в тот раз мы обо всем переговорили.

– Нет! Не обо всем! Не начинали даже! Почему ты не сказал, что связывался с Андрюхой накануне его смерти?

Сашка только плечами пожал.

– Ну не так чтоб накануне… Но мы с Андрюхой вообще много общались. Уже больше полугода. Он что, не говорил?

– Нет… Как же вы встречались? Разве он в Озерск ездил? Или ты в Москву приезжал?

– Какой смысл мотаться за тысячи километров, когда на дворе двадцать первый век? Интернет-то на что?

– Чудеса, а я ничего и не знал… Слушай, Сашка, а он тебе ничего не писал?.. В смысле, почему он вдруг решил на себя руки наложить?

Саша снова пожал плечами, на этот раз демонстративно. Но Игорь не отставал:

– Что за адрес ты ему сообщил? Почему он в этом раскаивался? Саш, это очень важно…

– Помнишь кабак, где мы с тобой сидели? – резко, почти грубо перебил его Саша. – Приходи туда вечером, часам к восьми. Извини, спешу.

И все такой же стремительный и перекошенный, точно утлый корабль, преодолевающий штормовые волны, поковылял прочь. Что-то в Игоре хотело остановить его, схватить за плечо, потребовать, чтобы он выложил все, что знает, сейчас же, не откладывая… Но Игорь пересилил это неразумное желание. В конце концов, до восьми часов вечера он как-нибудь дотерпит.

Из прошлого: Озерск

Выпускной вечер был отмечен для пятерых друзей двойной радостью. Во-первых, расставание с надоевшей школой! Занятия по установленной ими системе принесли свои плоды: даже работа грузчиков не помешала им получить аттестаты без «троек». А во-вторых, погрузка-разгрузка тоже остается в прошлом! Нужная сумма скоплена! Теперь – в Москву, в Москву, в Москву! Этот чеховский рефрен отзывался стуком колес, позвякиванием чайных стаканов в дорожных подстаканниках, белыми занавесками на окнах поезда, который они всегда провожали завистливыми взглядами, стоя под откосом, где пролегали поверху железнодорожные пути. Вот бы поехать на нем – хоть куда-нибудь, лишь бы далеко-далеко! Наверняка там ждут их приключения, о которых в Озерске можно только мечтать… Но поезд проезжал, а мальчишки оставались.

А теперь сказочный поезд повезет их к будущему счастью. Никуда не денется!

– Молодцы, парни, – на прощание хлопали их по плечам грузчики. – Езжайте. Задайте столице жару, пусть знают, что мы тут, в Озерске, не лаптем щи хлебаем.

Володя подозревал, что радовались они через силу: должно быть, грустно видеть, как молодые оболтусы, которые в жизни еще ничего толком не видели, уезжают, а они, взрослые, солидные люди – остаются.

Честно говоря, друзьям даже стало грустновато. Чувствовалось, что какой-то важный этап жизни безвозвратно уходит, а что будет дальше – один бог знает… Однако на причитания не оставалось времени. К началу вступительных экзаменов они должны быть в Москве.

Пятеро друзей по праву гордились собой: из скопленных денег они не потратили ни копейки. Наступив на горло радостям юного возраста. Не оторвали от общей суммы даже для того, чтоб приодеться: уж лучше явиться в Москву оборванцами, чем остаться дома в новенькой одежде! Это признали все, даже Мишка, которому накануне отъезда кто-то из местных спекулянтов предлагал купить настоящие фирменные джинсы «Супер Райфл». Но Мишка гордо отказался, хотя такой вещи не было ни у кого из друзей, даже у Володи, чья семья была обеспечена получше других. Сочувственно глядя на друзей, Володя находил, что хуже всего приходится Игоряхе. Мало того, что на нем брюки в буквальном смысле рваные, так он еще, видно по осунувшемуся лицу, недоедает. Однако глаза его горели огнем великих свершений. Как и у остальных – даже у Миши, самого тихого и домашнего. Сашка, тот вообще от нетерпения на месте приплясывал:

– Ну что, теперь только одно осталось… Кого делегируем за билетами?

Собрание происходило у Сашки дома, в его комнатушке, порядком тесной, темной и захламленной, зато отдельной. Его мать, осанистая, с представительной грудью, Валентина Георгиевна, уважала право повзрослевшего сына жить так, как ему захочется, и без разрешения ни за что к нему не зашла бы. Поэтому у Сашки им было уютно. Их не смущали пружины, торчащие из прикрытой стареньким пледом тахты, на которой свободно умещались вчетвером; им нравился ряд матерчатых корешков школьных задачников и пособий на застекленной полке; они привыкли к картонной модели «Ту-154», которая свисала на бечевке с трехрожковой, вечно запыленной люстры, в которой горела только одна лампочка.

Володя откашлялся. По своему обыкновению, он так делал, готовясь сказать то, в чем не был уверен. Или то, что могло обидеть окружающих. Зная об этой его манере, друзья посмотрели на него настороженно.

– Вы уж извините, ребята, – выдал наконец Володя, – я свои билеты уже купил.

– И я, – Миша, как все рыжие, краснел сокрушительно – моментально вспыхивал до корней волос. – У меня мать за билетами сходила…

– Ну что же вы! А я-то думал, вместе поедем! – хлопнул себя по колену Сашка. – Мы же всегда, как один человек! И в беде, и в радости, и в горе, как в песне про бригантину…

– А мы и поедем вместе, – принялся суетливо оправдываться Володя. Он всегда был чрезмерно чувствителен к чужому неудовольствию – настолько, что поступался своими интересами, чтобы кого-нибудь не огорчить и не рассердить. – Поезд-то на Москву один, через два дня! И мест свободных много, я узнавал. Если в разных вагонах дадут, то поменяемся. Ну чего ты, Сань…

Сашка взъерошил курчавый чубчик, подвигал нижней челюстью: он почему-то воображал, что это упражнение делает подбородок волевым. Игорь, изучивший его лучше, чем остальные трое друзей, понимал: Сашку задело не то, что двое из их компании обзавелись билетами, а то, что сделали это тайком. И особенно без его, Сашки, ведома. Он же у них всегда был командиром! И хотя должность, ясное дело, неофициальная, однако заставляла с ним считаться. А сейчас все вроде сами с усами, а его что же, побоку?

Своеобразный он все-таки был парнишка, этот Саша Брызгалов. Со стороны – абсолютно уверенный в себе, из тех, кто прет напролом. Смесь школьного активиста и хулигана. Любил подшучивать над людьми, иногда даже довольно зло их разыгрывал. И только Игорь видел, сколько горечи скрывалось за этим фасадом. Только ему Сашка открыл, какое неизгладимое впечатление произвел на него уход отца.

«Тебе-то, Игоряха, еще полбеды, – говорил он, и глаза блестели – то ли от ненависти, то ли от непролитых слез, – ты своего батьку не помнишь. А у меня ведь он был, и долго был, до шести лет даже. Отличный такой батька был. На первомайских демонстрациях всегда на плечи меня поднимал. Учил по дереву выстругивать. В речке мы с ним купались. Он и в Тюмень на нефтепромыслы уехал, чтобы нам с матерью, как он говорил, приличную жизнь создать… За длинным рублем, в общем, мотанул. И не вернулся. Нашел себе там, на северах, другую бабу. Чукчу, что ли, или я не знаю, не видел ее… Уже и сына ему родила. Вот мне иногда вдруг так в башку вступит: что же ему во мне так не нравилось, если другого сына захотел? А меня напрочь забыл, ни разу не повидался…»

«Ну и не нужен он тебе, раз он такая сволочь», – рассудительно заметил Игорь, желая утешить Сашку – и удивился, когда тот вспыхнул:

«Сволочь? Это твой батька сволочь! А моего не трожь!»

Не потому ли Сашку так тянуло верховодить? Не пытался ли он таким образом доказать себе, что, если его слушаются, значит, он не так плох, как почему-то считал отец?

Игорь попытался успокоить взволнованное Сашкино самолюбие:

– Да ладно тебе, Санек, подумаешь! Давай наши деньги, я завтра билеты на тот же поезд куплю. Вместе поедем, никуда не денемся!

– Игоряха, ты настоящий друг! – подскочил Сашка. Миша и Володя понурили головы, точно эти слова командира доказывали, что они-то как раз проявили себя ненастоящими друзьями. – Бери мои деньги и иди.

– И мои тоже, – Андрюха трепетно передал ему свои сбережения, по-старушечьи завязанные в клетчатый носовой платок.

– Значит, с утра?

– В семь часов встану, как в школу.

– Только сейчас сразу домой, – рассудительно посоветовал Андрюха. – А то темно уже, бродят всякие подозрительные личности…

Конец его наставлений потонул в общем хохоте. Да уж, очень трудно избежать нападения подозрительных личностей по дороге домой, если всей дороги-то – перейти лестничную площадку!

Открывая дверь своим ключом, Игорь недоверчиво прислушался: не доносятся ли из-за двери звуки, свидетельствующие о том, что мать опять напилась? Не доносились… По всей квартире был выключен свет – темнота и тишина, даже храпа не слышно. А-а, ну все ясно! Игорь вздохнул с облегчением. У матери в последнее время завелись какие-то друзья, а точнее, собратья по увлеченности алкоголем. Наверняка уколесила к ним на сутки-двое… «Вот это кстати, по крайней мере высплюсь», – решил Игорь, проходя сразу к себе и на ходу раздеваясь, чтобы сразу лечь спать. Кинул взгляд на будильник – старый, с поцарапанными голубыми боками, дребезжащий так мощно, что мог бы поднять мертвого. Эта вещь была проклятием Игоря все школьные годы, он внедрялся истошным тиканьем во все его мечтания над страницами книг по истории, разрывал в клочья самые сладкие сны, так, что потом и не вспомнишь, что снилось, сколько ни старайся…

«Ничего, – подумал Игорь, пристраивая целлофановый пакет с деньгами в изголовье на тумбочку, – еще чуть-чуть потерплю эту чертову громыхалку. А вот в Москву с собой – ни за какие коврижки не возьму! Лучше вообще не спать, чем просыпаться от такого вот звонка…»

Нужно было завести будильник на семь, но Игорь медлил. Так не хотелось, чтобы его мерзкий звук еще раз прерывал его утренние сновидения… И в конце концов парень решил, что встанет и без звонка. Все равно он последние годы привык сам просыпаться заранее и поскорее нажимал кнопку, чтобы не слышать дребезжания. А если он вдруг проспит? Да тоже ничего страшного. Вокзальная касса – не школа и не работа, от небольшого опоздания тоже ничего не случится.

Приняв это решение, Игорь нырнул под тощее байковое одеяло. Миллионы мыслей, так или иначе связанных с московским будущим, теснились в голове. Прежде чем заснуть, Игорь успел стать знаменитым историком, написать книгу, которая перевернет представление об археологии древнего мира, и милостиво согласится взять в любовницы кинозвезду.

Когда Игорь наконец сомкнул глаза, сны его были легки и радужны. Они были как тропические бабочки, которые ненароком слетелись на его вспотевший лоб. Они обещали, что завтра он проснется – и все вокруг него станет праздником, и на пути в город мечты будут его поджидать сплошные удачи…

Первое, что утром увидел Игорь, было яркое солнце. Конечно, это могло ничего не значить, летом в Озерске светает рано. Но проснулся парень не сам, его разбудил какой-то звук, похожий на щелчок захлопнувшейся двери. «Мать пришла», – отметил Игорь, вновь погружаясь в отрадную дремоту, где все еще кружили вокруг него радостные призраки московских возможностей. Сколько он провел в таком состоянии – сказать трудно: дремота путает стрелки внутренних часов. Вдруг, словно от толчка в самое сердце, Игорь подскочил на кровати и протянул руку к тумбочке, чтобы сразу проверить самое дорогое…

Денег на тумбочке не было.

Этого не может быть! Холодея, Игорь шарил по тумбочке, перетряхивал постель. Сон напрочь слетел с него. Может, он с вечера перепутал место? А может, плотный сверток упал и закатился между постелью и тумбочкой? Игорь всунул туда руку, надеясь вот-вот нащупать прохладную поверхность целлофана. Убедившись, что все бесполезно, рванул к входной двери в одних трусах. От легкого толчка дверь открылась – она была не заперта.

Камень лестничной площадки холодил голые подошвы ног. Вверху и внизу на лестнице стоял утренний шум. Где-то играло радио, перекрикивались соседи, плакал ребенок. Лестничный пролет заполнял сытный запах жареной картошки. Подъезд жил своей жизнью, не тревожимый горем взрослеющего мальчика, который, бестолково размахивая руками, вбежал обратно в квартиру. И протопал босиком прямо к постели, на которой храпела мать.

Спящую похмельным сном мать Игорь старался не трогать, зная, что это не сулит ничего, кроме неприятностей. Но сейчас он не мог ждать, пока она проспится. Он схватил ее за плечи и затряс, будто куклу, поражаясь ее легкости и нездоровой худобе. Слишком давно ему не случалось прикасаться к этому телу, которое казалось телом покойницы… «Покойница» открыла несфокусированные, как у недельного котенка, глаза, с трудом соображая, где она и что с ней.

– Ты взяла деньги? – заорал Игорь.

Взгляд матери собрался наконец на нем. Отекшее лицо сохраняло тяжелое, тупое выражение.

– Деньги! На тум-боч-ке! – кричал ей в уши Игорь. – Ты взяла? Или кто-то из твоих дружков? С кем ты была? Отвечай!

Рот матери стал дергаться, кривиться. Из глаз поползли струйки слез. Это зрелище ничуть не растрогало Игоря.

– Игоречек… да как же это? Деньги, да? Деньги украли? Горе, вот горе! Но… это не я! Я разве не видела, как ты надсаживаешься из-за этих денег… Сыночек! Миленький! Разве бы я могла?

– Ты бы – могла! – Игорю казалось, что от его крика лопнет голова или вылетят стекла по всей квартире. – Последние мозги пропила уже, а туда же – сыночек! Какой я тебе сыночек? Какая ты мне мать, пьяница поганая? Притащилась утром, а дверь не заперла! Не заперла, да? Какая ты мне после этого мать, тварь никудышняя? Что ж ты мне все портишь?

Что отвечала мать, Игорь уже не слышал. Отчаяние завязало его в черный мешок. Куда бежать? В милицию? Ага, знает он нашу милицию, которая бережет только озерскую партийную элиту. По друзьям матери? Стоит попробовать – не сидеть же сиднем на месте!

Однако шестое чувство подсказывало, что денег ему уже не найти…

Так оно и оказалось.

Второе совещание на квартире у Сашки выдалось невеселым – не в пример первому. Володя и Миша выглядели виноватыми, как будто это из-за них пропали деньги на три билета. Хотя любому ослу ясно – они-то тут при чем? Игорь готов был вынести самые жестокие слова, которые обрушат на него друзья: разве он сам не проклинал себя и мать жуткими проклятиями? Но, к своему безмерному удивлению и благодарности, от друзей не дождался ни единого упрека. Наверное, уж очень убитый был у него вид. Язык не повернулся приканчивать раненого товарища. Правда, Андрюха, вскинувшись при известии о том, как исчезли его деньги, что-то вякнул, но осекся под неумолимым Сашкиным взглядом. Сашка никому не позволит обижать Игоряху. Всем известно, что они не просто друзья, не просто соседи – почти братья.

– Это я виноват, – сказал Сашка, пресекая возможные нападки на Игоря. – Я знал, что у него с матерью такое – должен был предусмотреть.

– Да ты-то… – начал Игорь, но Сашка прервал его:

– Ладно, стоп, машина, заглохли все! Я сказал! Вопрос «кто виноват» проехали. На повестке дня второй основной вопрос русской литературы: что делать?

– А что тут поделаешь! – простонал Андрюха. – Сберкассу, что ли, ограбить?

– Ничего, – расхрабрился Володя, – где наша не пропадала! Билеты сдать можно, за них деньги получим. Поднапряжемся, парни, снова подадимся в грузчики…

– Куда-куда ты подашься? – осадил его Сашка. – На дорогу зарабатывать? Так же, как раньше? Тогда в этом году мы уже в Москву не попадем. Точнее, может, и попадем, а зачем? Вместо вступительных экзаменов приедем к шапочному разбору. А до следующего года мы эти деньги проедим. Куда не кинь, всюду клин.

Володя задумчиво ковырял грязноватым ногтем ямочку на подбородке:

– Так что же нам делать?

– Простая арифметика. Билеты у вас с Мишкой есть, так чего же вам – езжайте!

Миша порывисто подскочил с места:

– Сашка, что ты говоришь-то? Как же мы – без вас?

– А вот так! Ты, Миш, молодогвардейца из себя не корчи. Вы с Володькой у нас, как ни крути, самые перспективные. Ты – писатель, он – художник. Как нас Москва примет, еще бабушка надвое сказала, а вам точно повезет. Должно повезти.

– Ну а вы-то?

– Заладил – «вы-то, вы-то»! Езжайте, не сомневайтесь. Так я говорю, Андрюха и Игоряха?

И хотя Андрюха снова имел какие-то возражения, он, как и в прошлый раз, предпочел держать их при себе.

* * *

На этот раз, собираясь в ресторан «Ретро», Игорь имел все возможности одеться соответственно обстановке: только щелкнуть пальцами, и ему притаранят какое-нибудь залежалое старье в духе девяностых. Но не стал. Что он им, клоун? Наплевать ему с высокой башни на ихний дресс-код! В прошлый раз впустили в нормальном костюме – и сегодня перебьются. Он идет в «Ретро» не затем, чтоб приятно провести вечер, типа выпить-закусить, а затем, чтобы узнать нечто важное… То, что Сашка от него с какой-то целью утаил. Ну ничего, выведу тебя на чистую воду. Не посмотрю на то, что ты инвалид, и на то, что все пробившиеся друзья тебе, в общем, по гроб жизни обязаны… Если ты хоть каким-то боком виновен в смерти Андрея, уж извини – дружба дружбой, а табачок врозь.

Правда, стоило Игорю очутиться в Глухом переулке, снова сразиться с тяжелой дверью и вдохнуть гостеприимные ароматы кухни «Ретро», злость как-то иссякла. Саша (Игорь уже перестал удивляться его затрапезному виду) сидел за тем же столиком. Игорь, не дожидаясь особого приглашения, расположился на втором стуле, краем глаза заметив, что их соседями снова стала та же пара: искрометная брюнетка в красном платье и бесцветный, тусклый, как снулая рыба, очкарик. Обалдеть, и одеты так же, как тогда!.. Наверное, они сюда наведываются каждый вечер. Любимое место отдыха. Интересно, переодеваются ли они хоть когда-нибудь? Или это их униформа для похода в «Ретро»?

Стоило Игорю опуститься на бархатное сиденье, рядом вырос хозяин заведения. По соседству с лампой в его сталинских усах серебрилась приметная седина; большой пористый нос казался вырезанным из пемзы. За его правым плечом высился все тот же тихий и малозаметный, как призрак, официант.

– Нам пусть принесут все как в прошлый раз, Тенго, – заказал Саша. – Ведь вкусно же было, а, Игорь?

Игорь с готовностью подтвердил. В прошлый раз угощение оказалось и впрямь на высоте. Вроде бы и много съели, и в то же время, поднимаясь из-за стола, он совсем не чувствовал себя объевшимся…

– Тенгиз – большой мастер ресторанного бизнеса, – сказал Саша. – Сам начинал с поваров. Еще в советское время, причем продукты не воровал, в отличие от своих товарищей по цеху. Кристально честный, прекрасной души человек наш Тенгиз. Одну только промашку допустил – когда сунул взятку комиссии из противопожарного надзора. Так, Тенго?

Тенгиз молча наклонил свою большую скульптурную голову, снова напомнившую Игорю бюсты вождя народов, и затопорщил улыбкой усы. Очевидно, слова о противопожарном надзоре заключали в себе какой-то юмор, Игорю недоступный, – шутка для своих.

– Ешьте, пейте, веселитесь. Друг моего друга – мой друг, – засвидетельствовав таким нарочито кавказским образом уважение к Игорю, хозяин ресторана удалился. Официант резво унесся на кухню, откуда в скором времени приволок изобилие выпивки и снеди.

После такого вступления боевой заряд Игоря практически рассосался. И, перегнувшись через стол к Саше, он вполне миролюбиво спросил:

– Слушай, Саш, так что это за хреновые дела – с каким-то диском, с каким-то адресом? Если ты с Андреем переписывался, значит, что-то знаешь?

Саша помедлил, подняв лицо к потолку. Сочетание приглушенного света и глубоких теней делали его облик аскетически замкнутым, отрешенным. Сейчас, когда его телесные дефекты скрадывались сидячей позой, он казался красивым… Игоря вновь поразило, как мало изменился друг со времен их общей молодости. В отличие от него, в отличие от Миши, Володи, покойного Андрюхи накануне смерти… Что помогло Саше так превосходно сохраниться: свежий воздух российской глубинки? Или то, что не приходилось ему, как им всем, пробивать себе дорогу и наживать морщины и седины в безжалостной столице?

И опять зашевелился в сердце недобрый червячок. Сашка попрекает старых друзей своими несчастьями, а, судя по его цветущему виду, несчастны-то скорее они…

– Да, он написал мне кое-что, – нехотя процедил Саша. – Кое-что странное. Настолько странное, что ты в это не поверишь. Я поэтому и молчал. Не хотел выглядеть перед тобой дураком…

– Расскажи. – Игорь так весь и подался вперед. – Я тебя очень прошу!

– Так и быть, расскажу. Только потом не жалуйся. Ты же знаешь, я инвалид. Интернет для меня заменяет все на свете – женщин, семью, дружбу. Там я работаю, там же и отдыхаю. В общем, сижу за компом по восемнадцать-двадцать часов в сутки. И однажды…

* * *

Комната в убогой двухкомнатной квартирке освещалась лишь голубоватым светом монитора. Обстановка выглядела предельно аскетично: стол с монитором и системным блоком, а перед столом – старое раскладное кресло, которому Саша при помощи дополнительных хитромудрых пружин научился придавать различные положения. Не от избытка технической изобретательности – от тяжелой необходимости: с его больной спиной на обычном стуле долго не усидишь… Впрочем, о таких мелочах бытия Саша напрочь забывал, привольно купаясь в волнах Интернета. Не сдерживал порывы, идущие от сердца, переходил со ссылки на ссылку, не пренебрегал интересными баннерами, рекламирующими то да се.

Этот баннер не просто привлекал внимание – он останавливал, заставлял замереть. Черный на черном фоне – но черный как-то по-особенному. Флюоресцирующий, переливающийся из серебристости в полный мрак. «Увидеть свою смерть – и остаться в живых», – кажется, так гласили красные буквы, то появлявшиеся, то исчезавшие на этом призрачном, переливчатом фоне. Пошловато, но действенно, по крайней мере. Саша автоматически щелкнул мышкой. Баннер моментально растворился, и на экран с правого верхнего угла наползла черная полоса, стирая предшествующее изображение. Классная флэш-анимация! Здесь явно поработали специалисты.

Вчитавшись в сообщение, Саша сразу решил, что это полная ерунда. Правда, чертовски классно оформленная. Некий человек предлагает очень состоятельным людям особую услугу – фильм, в котором отразятся все значимые события их жизни от рождения до смерти. Этот человек утверждает, что умеет «считывать» всю судьбу каждого из своих собеседников – как прошлое, так и будущее. Далее он превращает полученную информацию в сценарий, по которому заказывается фильм – у любого режиссера, с любыми актерами. Фильм снимается секретно, строго конфиденциально, в единственном экземпляре, записывается на диск и отдается заказчику. И, просмотрев диск с готовой картиной, человек сможет увидеть все то важное, что с ним происходило раньше, и все, что ждет его в жизни дальше, вплоть до момента кончины.

– Бред какой-то! Дешевое разводилово, – поморщился Игорь.

– Ну, не такое уж дешевое, – возразил Саша. – Этот мужик, он называет себя Сценарист, просит за свои услуги пять-десять лимонов. Только я уже не помню, долларов или евро.

– Все равно это бред.

Игорь так говорил не потому, что не верил Саше. Верил. Вполне. Тем сильнее он ощущал сжимающееся от какой-то особенной, ирреальной тоски сердце…

– Да, я тоже так подумал. Но все-таки рассказал об этом Андрюхе. Тот жаловался, что ему стало неинтересно жить, ничего не радует, хочется как-то встряхнуться…

– И что же?

– Он словно ошалел. Пристал как банный лист к жопе – дай мне его адрес, да дай адрес. Я еле нашел опять этот сайт.

Игорь вздрогнул от звона и невольно обернулся в сторону парочки, снова вступившей в свои знойные, как в мыльных операх, пререкания… Что такое? Бокал снова на полу, шампанское растекается. Снова, как и в прошлый раз, рядом возник официант… На секунду показалось, что это сон. Сон с повторением. Пока спишь, не ощущаешь, что спишь, и только натолкнувшись на точное повторение предыдущих сонных ситуаций, восклицаешь: «Да это же сон! Надо проснуться!»

Что же?.. они каждый день, что ли, приходят сюда в одних и тех же костюмах бить бокалы? А официант, который наклонился над разбитым бокалом, убирает осколки точно теми же движениями… Ерунда какая-то!

– А что было дальше? – с трудом оторвав взгляд от соседского столика, Игорь снова повернулся к Саше. – Андрей списывался с этим человеком? Встречался с ним? Заказывал фильм? Смотрел?

– Сколько вопросов сразу… Я-то откуда знаю? Адрес сайта я ему дал, а что было дальше – понятия не имею.

Игорь сидел оглушенный, точно его огрели мягким, но тяжелым предметом по голове. Все связалось воедино, все детали совместились: диск с фильмом под необычным названием «Андрей Федоров», непостижимая ранее фраза «Только так я смогу изменить сценарий»… Сценарий, вот ведь штука! Значит, ни Марина, ни Дуня ничего не придумали.

Но что непосредственно убило Андрея? Что он увидел на экране такого, от чего ему оставалось лишь покончить с собой?

– Ладно, пойду, засиделся я тут с тобой. – Саша поднялся с места.

– Стой! – наплевав на приличия, Игорь удержал друга, схватив его за полу пиджака. – Теперь ты не можешь вот так взять и уйти. Мне срочно нужен адрес этого Сценариста!

– Только не говори, что тоже захотел киношку про себя посмотреть, – бросил Саша, однако снова сел на стул.

– Я захотел узнать причину смерти нашего друга, – сказал Игорь так серьезно, как только мог. – У тебя есть телефон этого человека?

– Нет, только адрес.

– Скажи его мне!

Саша посмотрел на Игоря свысока. Со все тем же новым, появившимся у него вместе с инвалидностью достоинством – на грани надменности:

– Послушай, Игоряха, а, может, не стоит? Не связывайся ты с этим делом…

Запугивает? Подначивает? Так бывало в детстве и в юности: «Игоряха, а не связывайся ты с Васькой-Быком! Брось географию зубрить, все равно у Аннушки выше тройки не получишь…» И для Игоря становилось делом чести, сцепив зубы, выучить на пятерку реки Сибири, набить морду всесильному Ваське-Быку… Игорь понимал, что и сейчас Сашка берет его на «слабо» – но тем более не мог отступить:

– Дай мне адрес!

– Ну, если тебе так нужно… Записывай, это в Швейцарии.

В Швейцарии! Игорь вспомнил, что некоторое время назад Андрюха действительно летал в Швейцарию. Летал как-то странно, всего на один день, никому не сказав, куда и зачем отправляется, не взяв с собой ни сына, ни жену. Они потом еще очень долго на него обижались за это…

* * *

Присутствие Володи сгладило намечавшийся в доме Гаренковых конфликт. Посидев втроем, помянув еще раз Андрея, все как будто успокоились, вошли в нормальную колею. Игорь и Володя в один голос твердили Инне, что Дуня беременна, что она безутешно горюет по Андрею, на посторонних мужчин и смотреть не может. Этот разговор и усталый вид Игоря породил в Инне определенное чувство вины: супруг надрывается, пытаясь выяснить причины смерти друга, а дома его встречает руганью осатаневшая от безделья баба-яга… Перед сном Инна попросила у Игоря прощения – поцелуем. И сама не поняла: удалось примирение или нет? Игорь едва откликнулся: его губы остались тверды и холодны.

– Я очень устал сегодня, – сказал Игорь безразличным голосом. – Давай спать.

И хотя Инна не претендовала на секс, она все-таки обиделась. Выключив свет, Игорь и Инна улеглись по разным сторонам супружеского ложа. В молодости (неужели они успели состариться?!) их тела во сне переплетались сами собой, теперь подсознание разводило их в противоположные стороны. Инна подумала, что, пожалуй, имеет смысл ночевать в разных спальнях. Формально у нее была своя спальня, но Инна стояла насмерть, до последнего держась за общую постель. Почему-то ей казалось, что, когда они станут разбегаться на ночь по разным комнатам, это будет означать, что их брак распался… И очень глупо. Кого и когда можно было удержать храпом, нечаянными вздрагиваниями и пинками, прикосновениями ледяных ног? Проще надо быть: не претендовать на многое. Любовь прошла? – да, скорее всего, прошла. Но они с Игорем способны поддерживать нормальные, ровные отношения. Хотя бы ради Алины – девочка такая чувствительная, нервная, к тому же переходный возраст… Нормальные отношения – это достижимо. Только для этого Инне стоит попридержать свою рвущуюся с цепи ревность.

Утром Игорь был чуть-чуть повеселее. На вопрос, узнал ли он что о самоубийстве Андрея, сказал, что ничего. Видимо, Андрей был очень закрытым человеком, который не доверял ни жене, ни любовнице. Решив задавить в себе ревность, Инна тем не менее не удержалась от удовольствия пообсуждать Дуню. Игорь охотно рассказал, что Дуня – совсем простая, в общем, человек не нашего круга, и Инна успокоилась. Согласно солидарности законных жен, она симпатизировала скорее Марине, хотя в обыденной жизни не слишком ее любила, считая особой не слишком умной и при этом чересчур навязчивой. Стас – мальчик хороший, и Алинке вроде бы симпатичен, но как представишь, что придется всю жизнь терпеть в качестве родственницы Марину… Впрочем, Дуня – еще хуже. Знает Инна этих, которые из простых, они-то как раз самые хваткие…

Обрисованная мужем ситуация несколько успокоила Инну. Собственные страхи по поводу измен показались нелепыми. Ну ладно, было раньше, чего греха таить. Но ведь Игорь пообещал ей, что больше никогда! «Наверное, и в самом деле его так больно задела смерть друга», – рассуждала Инна сама с собой, крутя педали велотренажера. Она совершенно не волновалась по поводу того, изменяет ли ей Игорь… Почти не волновалась. Вот только велотренажер в последнее время превратился из докучной нагрузки в насущную необходимость. Оседлав его, Инна принималась крутить педали с агрессией, которую не имела права вложить в обращенные к Игорю слова. Раньше она считала, что отношения с мужем можно улучшить, если поговорить с ним откровенно, от всего сердца. Теперь она боялась, что откровенный разговор способен убить их брак. А значит, лучше не будить лихо, пока оно тихо. И отбросить наконец свою ревность, которая высосала ей сердце, как змея!

Неистово мчась в седле велотренажера вдоль дороги собственного брачного бытия, Инна решала кардинальный вопрос: каким образом ей справиться с ревностью? Убедить себя, что она совсем уже не любит мужа – и значит, ей безразлично, где и с кем он бывает, сохранять лишь формальность брачных уз? Или наоборот, убедить себя, что она так любит мужа, что ей безразлично, где и с кем он… Сердце колебалось между двумя возможностями, и наступал момент, когда уже ничего не хотелось: ни ревновать, ни следить за Игорем, ни убеждать в чем-либо себя и других. Хотелось спокойствия. Истинного, глубокого спокойствия.

«Истинное спокойствие при изменившем – хотя бы раз – муже недостижимо. Чтобы его достигнуть, надо, чтобы мужа не было. Следовательно, надо развестись…»

Напрягая икроножные мышцы, со струящейся по спине струйкой пота, Инна мотнула головой. Мысль была навязчивой. И ее следовало прихлопнуть.

В последовавшие за несостоявшимся скандалом дни Инна строго держала себя в рамках. Не пеняла мужу на поздние возвращения. «Я встречался с Сашей», «Я выяснял причины смерти Андрея», – говорил он, и Инна верила. Принуждала себя верить. Она перекочевала в собственную спальню, аргументируя это тем, что Игорь должен лучше отдыхать – и в результате стала лучше высыпаться сама. Она постаралась больше времени уделять Алине, свозила ее на экскурсию «Литературная Москва начала ХХ века», разговаривала о друзьях, о школе, о прочитанных книгах, мучительно сознавая, насколько она отдалилась от дочери… Насколько было проще, когда Линка была маленькая! А сейчас рядом с Инной как-то незаметно для нее образовался совершенно новый, незнакомый, в чем-то совершенно чужой человек. И с ним приходится совершенно по-новому налаживать отношения…

«Как же я запустила Алинку за время своей ревности! Сколько сил потрачено – и абсолютно не на то, что нужно! Может, если бы мы с Игорем развелись еще тогда, после первой измены…»

«Нет! – одергивала себя Инна. – Ради Алины я должна сохранять брак! Алина и без того сложная девочка. Если мы с ее отцом разведемся, она совсем замкнется в себе или… того хуже, может связаться с дурной компанией, начать принимать наркотики… Подросток – это такая ответственность!»

Инна запрещала себе ревновать. Вечером встречала мужа не раздражением, а улыбкой – и хотя Игорь на эти улыбки не слишком реагировал, Инна чувствовала, что внешняя форма поведения влияет на внутренние процессы. А внутреннее влияет на внешнее, ведь так? «Я не ревную… совсем не ревную», – с йогической отрешенностью внушала себе Инна. И даже сообщение Игоря о том, что он должен срочно лететь во Владивосток на переговоры, не вызвало у нее и подобия прежнего приступа подозрительности.

По крайней мере, так думала Инна. Ночью, последовавшей за этим сообщением, она спала у себя в отдельной спальне хорошо, безо всякого снотворного. Однако утром, подскочив по обыкновению рано, не могла дождаться, когда наконец отправит дочь в школу, а мужа – на работу.

«Я не ревную, – внушала себе Инна, – я ни капельки не ревную… Мне просто надо удостовериться, что все в порядке. Что Игорь едет во Владивосток».

С наработанной месяцами сноровкой Инна начала поиски с Игоревой дорожной сумки, без которой он никогда не отправлялся в поездки. Ничего. Ни плавок, ни презервативов, ни каких-либо других материальных намеков на отдых с любовницей. Но это ничего не значило. Разве трудно купить все необходимое на месте?

Дрожа от сыщицкого ража, Инна пошла ва-банк. Она позвонила Игорю на работу. Обычно этим телефоном она не пользовалась – супруги общались по мобильному. Секретарь Игоря снял трубку: чтобы усмирить ревность жены, Игорь взял на эту, как принято считать, женскую должность парня, зная, что скорее луна рухнет на землю, чем Инна заподозрит его в нетрадиционной сексуальной ориентации. Как же его зовут? Кажется, Денис. Не ошибиться бы… Да нет, стопроцентно Денис.

– Здравствуйте, Денис, я Инна, жена Игоря Сергеевича… Могу я с ним говорить?

– Игорь Сергеевич в банке, – бесстрастно проинформировал секретарь. Инна представила его мальчишеские розовые щеки и усердные маленькие глазки со светлыми ресницами, и ей вдруг стало и страшновато, и весело, будто она ввязывается в авантюру, которая может плохо кончиться. Ну и пусть! Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас!

– А вы не скажете, на какой день заказаны билеты до Владивостока?

– Игорь Сергеевич не говорил, что летит во Владивосток… Спросить у него?

– Нет, Денис, это я, наверное, что-то перепутала, извините, спасибо, до свидания, – единым залпом выпалила Инна и повесила трубку. Раз Денис ничего не знает, значит, поездка во Владивосток не связана с делами. Если вообще он летит именно во Владивосток. Что-то Инна в этом крепко сомневается.

А все-таки неосмотрительно со стороны Игоря было брать в секретари этого молодого, старательного, делового, самовлюбленного болвана! Любая девчонка-свистушка сообразила бы, что речь идет о любовном приключении, и не выдала бы своего начальника. «Владивосток? – прочирикала бы она. – Да, Игорь Сергеевич очень беспокоится по поводу этого совещания во Владивостоке…»

* * *

Когда Володина мечта быть художником не реализовалась, работа по лимиту в Москве излечила его от желания славы Гогена или Сальвадора Дали. Володя увидел, что к мечтам надо подходить реалистично. Зачем, спрашивается, непременно стремиться рисовать картины для выставок и музеев? Есть ведь и другие профессии, где требуются способности художника, верный глаз и точные движения руки. Помимо рисования, любимыми предметами у Володи в школе были черчение и математика. А если вспомнить его города будущего, которыми он испещрял как блокноты, так и поверхность парты, за которой сидел – вывод напрашивается сам собой. А не податься ли ему в архитекторы? А вдруг это и есть его нераспознанное до сих пор призвание? Попасть в архитектурный немногим проще, чем в Строгановку, но все же полегче. И он записался туда на подготовительные курсы.

Родичи переживали. Слали ему из Озерска трагические письма: «Вовка, возвращайся! Что ты там делаешь в этой Москве? На что живешь, чем питаешься? Если уж она так дорога тебе, приедешь поступать на следующий год, деньжат как-нибудь накопим…»

Володя читал письма, написанные родным материнским почерком, по вечерам, возвращаясь с завода, на своей общежитской койке – единственном месте жительства, которым мог располагать. Вспоминал материнские щи… И возникала мысль: не послать ли это все подальше, не вернуться ли?

Однако внутренняя интуиция подсказывала: возвращаться нельзя.

Отбивая атаки соседа-алкоголика, Володя умудрялся готовиться к поступлению в МАРХИ даже в общежитии. И удалось-таки! Поступил он так себе, почти чудом, с полупроходным баллом. Однако уже в первом семестре зарекомендовал себя как один из лучших. Сказался не только природный дар, но и воспитанное семьей прилежание. Володя трудился изо всех сил.

А ведь на самом-то деле не так уж это тяжело – трудиться над тем, что нравится самому! Выяснилось, что Володя, который всю предшествовавшую жизнь считал себя исключительно художником, обладал редким даром чувствовать внутреннюю и внешнюю структуру здания. Архитекторы, как и писатели, бывают фантастами и реалистами. Фантасты способны создавать на бумаге конструкции, полные невероятной красоты – но с большим трудом привязывают плоды полета своей мысли к их практическому назначению. Реалисты, наоборот, исходят из назначения проектируемого здания – однако внешний вид их творений, как правило, серенький, усредненный, квадратно-гнездовой. Сигачев же умудрялся сочетать красоту с удобством, не впадая ни в одну из крайностей. Ему завидовали коллеги и ценили заказчики. А заказчиков у Владимира Сигачева было хоть отбавляй. От работы он никогда не отказывался.

Две страсти знал Володя: к архитектуре и к женщинам. Потому и поддержал впоследствии Андрюху, познакомившего его со своей очаровательной Дуней, что испробовал на собственном опыте: трудно мужчине обойтись одной-единственной избранницей. Очень, очень трудно.

Правда, познакомясь с Лией, с которой они учились на одном курсе, он об этом не подозревал. Наоборот, глядя на Лиину стройную, но с округлым задом, фигурку, на прямые гладкие волосы, подстриженные каре с закрученными вперед концами, на ее миндалевидные глаза, прятавшие под длинными ресницами затаенную страстность, он воображал, что останется верен этому чуду все долгие годы, которые отпустит им судьба. Лия, поверив его изъявлениям чувств, не осталась равнодушной, и на четвертом курсе они сыграли веселую студенческую свадьбу вопреки сопротивлению родителей. Родители бились в истерике, убеждая Лию: «Зачем тебе сдался этот провинциал? Ему нужна не ты, а московская прописка!»

Прописка Володе не помешала. Однако женился он не ради прописки, и тесть с тещей, с которыми приходилось ежедневно встречаться на кухне, постепенно начали это осознавать. Тем не менее настраивали дочку повременить с ребенком. Володя тоже не настаивал на детях.

И они повременили: до тех пор, пока Володя не выиграл международный конкурс со своим проектом отеля, пока они не смогли себе позволить отдельную квартиру, пока Лия не шепнула ему застенчиво: «Презервативы больше не покупаем». Пока… Пока он не встретил Анжелу.

Анжела была так же хороша, как Лия, и даже столь же экзотична, но совсем в другом роде. Лия была стройная – Анжела отличалась пышными формами; у Лии волосы были черные и почти прямые – у Анжелы рыжая грива вилась мелким бесом; Лия с мая по октябрь ходила коричневая, точно мулатка – а у Анжелы кожа отливала молочной белизной. Анжелу не портила даже профессия – она работала в налоговой инспекции. Они и встретились-то с Володей по весьма неприятному поводу: задержка уплаты налогов. После визита в налоговую инспекцию архитектор Сигачев выбежал окрыленным. Перед глазами стояли мелкие, восхитительного медного цвета кудряшки и покачивалась красивая грудь. А назавтра обладательница этой груди позвонила ему на работу, и говорили они совсем не о налогах.

Лия в скором времени почуяла неладное. Архитектор из нее получился средненький, а вот интуицией она обладала отменной. На супружеском ложе произошло короткое дознание. Володя не стал запираться. Лию, кажется, испугали результаты расследования, и она попыталась сделать вид, будто ничего не произошло, ну подумаешь, маленькая измена, с кем не бывает! Но тут уже Володя продемонстрировал свой прямой и откровенный нрав. Он был по-прежнему убежден, что прожить жизнь нужно с одной женщиной, однако не понимал, как он мог принимать за эту женщину Лию. Где были его глаза, когда по дорогам судьбы бродило совсем рядом его курчавое счастье? Лия комплименты в адрес соперницы восприняла бурно, и в итоге супруги, которые готовились к зачатию ребенка, превратились в заклятых врагов.

На квартиру Володя, как благородный человек, претендовать не стал, хоть и был прописан – должен ведь он вознаградить ее за все те годы, которыми она пожертвовала ради него, неблагодарного! Он переселился в квартиру Анжелы, где в любой момент могла точно из-под земли вынырнуть шальная Анжелина дочка Дашка, сопровождаемая дикими звуками – «ту-ту-ту-тах-тах» – электронной игры «Морской бой». Дашку Анжела нейтрализовывала, отправляя то в лагерь, то к бабушке. Володя чувствовал себя виноватым: к Дашке он относился неплохо, но терпеть ее все время рядом было бы слишком большой жертвой. И вообще, оказалось, что дети в Москве – это очень трудно и хлопотно. Когда он рос в Озерске, то ничего подобного ему и в голову не приходило, но столица – дело другое, здесь каждый хочет перепробовать все, что можно, насладиться максимумом того, что она, эта царица-столица, приготовила для тебя… Володя считал, что ухватил судьбу за хвост. Сложности с жильем, как и чужой ребенок, не слишком отягощали его повседневные мысли. Он был счастлив хотя бы тем, что любил Анжелу и надеялся пройти вместе с ней рука об руку до гробовой доски…

Пока не встретил Жанну. Жанна брила свои волосы машинкой, не оставляя даже двух солдатских сантиметров. По тем временам, когда они встретились, это считалось модно, вызывающе и порочно. Она была художницей – причем что-то в ее работах напомнило Володе акварели, которые он сам рисовал, будучи еще озерским юным талантом. Точно это была муза, его утраченная муза, которая вернулась к нему в настоящем женском теле, у которого даже пот был ароматнее всех усилий парфюмеров…

Ну как же можно было не запасть на Жанну? Да это свыше сил человеческих! О том, что у него началась новая жизнь, Володя сообщил Анжеле осторожно, почти смущенно. В ответ на это Анжела с облегчением закатила ему скандал и занялась разделом имущества. Володя хвалил себя за предусмотрительность, с которой он записал на себя машину и дачный домик… Жилье, которое они с Анжелой получили в обмен с доплатой (солидной Володиной доплатой), пришлось оставить ей и ее дочурке.

Разумеется, не каждый на месте Володи поступил бы так же. Когда мужчина, имея красавицу-жену, влюбляется в другую женщину, то другая, как правило, остается на положении любовницы. Причем оправдывается это какими угодно соображениями: материальными, профессиональными, моральными даже – «ей будет тяжело без меня»… Но вся штука в том, что Володя влюблялся истово, ревностно, что называется, до потери пульса. А будучи человеком честным и прямым, скрывать свои страсти не научился. Хотя всегда подозревал, что они не доведут его до добра…

Так оно в итоге и вышло. Бритоголовая Жанна ненадолго задержалась в жизни того, кто для нее был упоительным собеседником, нежным любовником, но в первую очередь – папиком. Спонсором ее благих порывов. Расстались они безо всяких имущественных дрязг: наголо бритая, как солдат, Жанна обладала не только мужественными манерами, но и мужским великодушием. Но, в сущности, это было единственной радостью, которую принесло Володе их расставание.

Он начинал считать себя заколдованным. Три раза в своей жизни он встречал прекрасную женщину с экзотическим именем. Трижды пережил разрыв, и в итоге остался пусть не у разбитого корыта, но с намного меньшими возможностями, нежели начинал. Ни жены, ни детей… Если бы только не его проклятая влюбчивость! Володя почти завидовал Андрюхе, который обманывал, но по сути ведь оберегал Марину. Однако про себя знал, что нипочем не выдержал бы такого испытания: оставаться мужем одной, любя другую.

Он не перенес бы своих личных драм, однако их глубину смягчало еще одно увлечение: путешествия на автомобиле. Свою первую железную лошадку он приобрел еще в эпоху Лии, вопреки воплям благоверной о том, что у них полно других, более насущных нужд, и что лучше бы купил новую стиральную машину, и холодильник у них подтекает… Пусть подтекают все холодильники в мире! Только за рулем собственного автомобиля Володя чувствовал себя по-настоящему защищенным. Только приобретя машину, он начал понимать всю глубину презрения, которую вкладывали наши предки в наименование «безлошадный». Человек на своих двоих – слаб: он чересчур зависим от общественного транспорта, а значит, от постороннего дяди. Зато автовладелец свободен во все свои четыре колеса.

Конечно, в Москве, с ее вечными пробками и корыстными гаишниками, не очень-то развернешься… Но, кроме Москвы, есть ведь еще целый мир! Есть Россия, о необъятности просторов которой Володя слышал с детства, но, лишь увлекшись автотуризмом, получил тому реальное подтверждение. Он обожал, прихватив жену (и не слишком огорчаясь, если та отказывалась), избрать себе целью какой-нибудь далекий город, вроде Новосибирска или Владивостока – и на протяжении всего отпуска двигаться к нему, останавливаясь в географических пунктах со странными, непонятными, иногда почти нелитературными названиями. Он отведывал фантастически дешевые и фантастически вкусные блюда в захолустных столовых, где он был единственным посетителем. Он встречал людей – то страшных, похожих на убийц, то способных на острое словцо, то народных мудрецов, по сравнению с которыми прославленные московские знаменитости казались чем-то смешным и маленьким, точно лягушки, квакающие в пруду… Как он мог раньше существовать без путешествий? Каким же, оказывается, узеньким был его кругозор!

Отказав Инне в поездке на электричке, Володя испытал мимолетное чувство вины, но сейчас же уверил себя, что все в порядке. Он уважает Инну, но железнодорожным транспортом не пользуется. Это – абсолютное табу, и корни его залегают в прошлом, которое он без нужды тревожить не любит… Ну ладно, если уж потревожили, так и быть, признается. То, что случилось с Сашкой, навсегда вселило в него неприязнь, пожалуй, даже ненависть к поездам. Теоретически он знал, что в автомобильных катастрофах народу гибнет больше, чем в железнодорожных, следовательно, его любимый транспорт опаснее… Но не автомобиль искалечил его друга! Должно быть, это неявное для него самого соображение и побудило Володю завести индивидуальное транспортное средство.

Печальная судьба Сашки тенью маячила где-то на заднем плане бытия. И услышав от Игоря, что их старый друг, хотя и бедно одет, зато молодо выглядит, Володя почувствовал облегчение.

Надо будет помочь ему. Непременно надо будет. Только не сейчас. Сейчас у них у всех сплошные хлопоты из-за смерти Андрюхи. Постепенно все устаканится – тогда и надо будет наведаться в Озерск…

Часть III

Психоанализ судьбы

В самолете Москва – Цюрих собралась очень чистенькая публика. А кто, спрашивается, еще может у нас лететь в Швейцарию? Да еще бизнес-классом? В большинстве своем – ухоженные женщины и тщательно выбритые мужчины, о финансовом положении которых свидетельствуют неброско-дорогие костюмы, наручные часы, галстуки, обувь, очки и ручки. Игорь Гаренков был одним из них.

Обведя беглым взглядом соседей по салону, он не сумел удержаться от мысли:

«Неужели эти люди так же благополучны внутри, как снаружи? Неужели нет у них никаких сомнений, колебаний, горя, невидимых миру слез? Чувства, что поступаешь не так, как надо? А может, кто-нибудь из них смотрит на меня сейчас и тоже думает, что у такого холеного типа все благополучно, что он не знает никаких сомнений и колебаний…»

Рассеянно глядя в иллюминатор на снеговые горы и равнины облаков, Игорь тщетно пытался избавиться от воспоминаний, которые случились перед отъездом. Вот он в своей спальне собирается в дорогу, укладывает вещи. Как раз в этот момент в комнату входит его жена.

– И куда же ты все-таки отправляешься? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, спрашивает Инна.

– Ну, я же несколько раз тебе повторил – во Владивосток, на переговоры. Вернусь через несколько дней.

– Ты опять врешь! – взрывается Инна. – В твоей фирме знать не знают ни о каком Владивостоке! Я посмотрела – у тебя в кармане билет в Швейцарию. Ты летишь отдыхать с какой-то девкой!

Игорь чувствует, что теряет почву под ногами. Он сам не может понять, почему так держится за эту странную привычку – каждый раз врать жене о месте поездки. Понятно еще, когда речь шла о курортах, о Канарах, например, где он был с Надей. Но сейчас?.. Почему было не сказать – еду по делам бизнеса в Швейцарию? Так нет же, выдумал какой-то Владивосток…

– Да нет же! – оправдывается он с наработанным долгим опытом упорством блудного мужа. Смешно: именно сейчас он не виноват, но ничего не в состоянии ответить! – Могу поклясться, чем хочешь – я лечу по делам, и один.

– Тогда зачем же ты наврал про Владивосток?

Игорь молчит. А что он может сказать? Не вводить же Инну в курс всей истории. Объяснять пришлось бы многое. Слишком многое. И в конечном итоге правда получилась бы гораздо неправдоподобнее приписываемой ему лжи.

– То-то и оно! – В голосе жены звучит усталое торжество. – Я тебе больше не верю! Ни единому твоему слову!

Продолжая изучать облака, Игорь давал себе слово, что по приезде попытается что-то исправить в своей семейной жизни. Склеить осколки разбитой чашки – пусть даже при условии, что никогда уже не придется пить из нее вкусный чай. Инна часто раздражала его, иногда до приступов глухой ненависти, но, как бы то ни было, она – его жена. Умная женщина, умеет принять гостей, незаменима при выходах в свет, где все деловые люди появляются с семьями. Кроме того, она мать Алины… Его Алинки, и этим все сказано.

Алина, Алинка, Алиненок… Когда дочь была маленькой, Инна вечно ругалась, что при их не блестящем (тогда еще) материальном положении он тратит уйму денег на подарки дочери, что, если и дальше так пойдет, он избалует девочку. Полная чепуха, Алину невозможно было избаловать: она никогда не нудила, не канючила «Купи то, купи это», как это бывает у других детей. Но при виде новой куклы или пустяковой пластмассовой зверушки глаза у нее становились такими восторженными, будто за ними загоралась новогодняя свеча, и она так трепетно складывала розовые ладошки, что ради наслаждения этой почти молитвенной радостью Игорь готов был скупить весь «Детский мир». Алина до сих пор не утеряла редкостного дара радоваться – солнцу после дождя, только что родившимся стихам, отцовским, теперь уже гораздо более дорогим, подаркам. Готическая печаль, сложность внутреннего мира, удивительно взрослая поэзия, черный цвет одежды – и вдруг блеснет такая радость, что просто ослепит! Иной раз не верится, что такое редкостное создание родилось от него с Инной – предельно заурядных, типового производства граждан. Будто прямо с неба слетело! Ради Алины Игорь готов терпеть все придирки жены, которые, чего греха таить, заслужил…

Игорь упорно перебирал в памяти перипетии семейной жизни, а в теле нарастала какая-то смутная дрожь напряжения, как будто этими болезненными воспоминаниями он пытался отвлечься от того – неправдоподобного, причудливого, – что ему предстоит в Швейцарии.

«Зачем я лечу туда, что хочу там найти? Нет никаких сомнений, что этот тип – просто ловкий мошенник! Конечно, я не верю всей этой ерунде о «считывании» судьбы и жизненных сценариях… Но это единственный шанс пролить хоть какой-то свет на самоубийство Андрея. Хорошо, что ничего не рассказал ни Вовке, ни Мишке. Они бы наверняка сочли, что у меня не все в порядке. Потом, когда вернусь, обязательно покажу им фильм… Если, конечно, он будет, этот фильм».

От аэропорта он довольно долго ехал на такси – по изумительно ровному, не знакомому с российскими ухабами шоссе, посреди зеленых, испещренных россыпью цветов, точно на картинке в детской книжке, полей, с видом на синие, то появляющиеся, то исчезающие, но становящиеся с каждым метром все ближе и ближе горы. Швейцарские Альпы, лыжный курорт. Красота.

Приближаясь к нужному месту, Игорь не мог отделаться от впечатления, что совершает глупость, что он приехал в никуда. Ведь если посмотреть на дело трезво, он ни с кем не договаривался о своем визите! Саша уверял, что на сайте Сценариста отсутствовал даже адрес электронной почты. С одной стороны, вроде бы странно, с другой – дальновидно: Сценарист явно хотел отсечь от своего бизнеса всяких праздношатающихся интернетчиков, которые будут донимать его идиотскими вопросами. Если человеку действительно захотелось получить фильм о себе, такой клиент обязан доказать свою серьезность и платежеспособность, прибыв в Швейцарию собственной персоной…

Но, несмотря на все разумные объяснения, Игорь чувствовал себя не в своей тарелке. И при виде открывшейся за поворотом дороги деревушки эта неловкость увеличилась.

Зимой здесь, надо полагать, полно туристов, горнолыжников, но сейчас, в начале лета, она была ошеломляюще пуста, стояла, как декорация, с запертыми дверьми, с зашторенными окнами, с пустыми крошечными садиками, в которых невозможно было заметить ни одного движения. Ни людей, ни собак, ни кошек. Птицы – и те не щебетали. Полуденное солнце, лишающее предметы теней, придавало этому заброшенному месту еще более иллюзорный вид.

И снова властно взяло его за плечо детское воспоминание, которое почти вынырнуло из памяти там, на кухне у Дуни, при виде картины ее брата. Тогда Игорю удалось от него избавиться, но сейчас, под солнцем, безжалостно высвечивающим самые тайные уголки души, отвертеться стало невозможно.

Когда ему было лет пять, мама взяла его с собой за много километров от Озерска – в захудалую деревню, где жили родственники, а может быть, давние знакомые Игорева, никогда им не виденного, отца – да-да, он припоминает, эта поездка была как-то связана с отцом. Там знакомые вместе с его мамой куда-то ушли, а мальчику дали игрушку – железный танк с красными звездами и предоставили в его распоряжение малинник, буйно разросшийся у забора. Точно так же, как сейчас, палило солнце, заполняя все небо своей раскаленной белизной… Некоторое время Игорек был совершенно доволен, давя тяжелым танком заросли сорняков и набивая рот ягодами: некоторые из них, потемнелые и подвядшие, буквально источали сладкую спелость… Вдруг он отдернул руку: в глубине малинника обнаружилась усеянная черными мушиными трупиками серебристая сеть, где шевелил мерзкими щетинистыми ногами крупный паук с гнойно-мутным толстым брюшком. «Ма-а-ама!» – заорал при виде этого чудовища ребенок, с ужасом осознавая, что мамы рядом нет, что он здесь совсем один – покинутый, заброшенный в эту чужую жаркую тишину, населенную неведомыми существами, жаждущими его страха. Игорь выбрался за калитку и побежал вдоль деревенской улицы. Бежал и голосил, пока не уткнулся в спасительный мамин подол…

Ну ладно. Глупая сентиментальность. Нечего сейчас об этом!

Швейцарская деревня мало походила на российскую, и взрослый Игорь Сергеевич Гаренков не собирался кричать на всю ивановскую «Спасите, помогите!» или «Люди, ау!». Но чем больше он глядел в окно такси, не обнаруживая следов человеческого присутствия, тем сильнее его подмывало это сделать.

– Грабенштрассе, дом три… – напомнил он водителю. – Где это?

– Прямо перед вами, – услужливый смуглый водитель непонятной южной национальности указал на дом, и Игорь изумился, как мог не заметить его раньше, этот огромный, массивный особняк, со стеклянной крышей и затейливым красно-коричневым фасадом, украшенным позолоченными лепными финтифлюшками. «Пряничный домик», – подумалось Игорю, хотя он не мог вспомнить, что означают эти слова. Кажется, название сказки…

На всякий случай Игорь не стал отпускать такси, попросил водителя подождать. Мало ли что… Возможно, он вообще никого не застанет дома. Или – еще более вероятно – вся эта затея окажется пустой. И никакого Сценариста в доме не обнаружится.

Перед дверью Игорь некоторое время потоптался, потом, набравшись решимости, позвонил. Слышно было, как звонок раскатился внутри, выдавая обширную гулкость помещения. Никто не спешил открывать. Он настойчиво звонил еще и еще. Неужели действительно никого нет дома? Это что же получается, он проделал такой долгий путь, чтобы поцеловать запертую дверь? Ну нет уж! В отчаянии Игорь пнул дверь ногой и обнаружил, что она не заперта.

Игорь тревожно осмотрелся по сторонам. Войдя, он попал в большой, красиво обставленный холл. С одной стороны – широкая лестница, выстланная красной ковровой дорожкой. С другой – огромный камин с белыми украшениями, делающими его похожим на средневековую гробницу или деталь романа «Мастер и Маргарита», где из такого вот камина появлялись гости на балу у Сатаны. Масштабы помещения неуютно-огромные, точно предназначенные для больших сборищ. И повсюду царит нежилая чистота.

Игорю показалось, что произошла ошибка, и он уже собирался выйти, когда по лестнице скатился маленький взъерошенный человечек в старомодных прямоугольных очках и поношенном свитере с растянутым воротом. В роскошной обстановке швейцарского особняка он смотрелся настолько нелепо, что первой мыслью Игоря было: «Слуга».

– Что вам угодно? – Разговаривал человечек с легким немецким акцентом, но гладко, точно русский язык был привычен для него.

– Поговорить с вами, – еле вымолвил Игорь, лишь сию минуту сообразив, что человечек распознал в нем русского, хотя гость не успел сказать ни слова, а по среднеевропейской внешности и костюму от немецких производителей национальность определить было невозможно.

– Ну что же, пойдемте.

Из прошлого: Озерск

То утро – утро долгожданного отъезда в Москву, сколько бы лет ни прошло, не исчезнет, оно навсегда останется где-то совсем рядом, лишь окликни – встанет во всех подробностях, как живое… Только вот вызывать эти подробности не хочется: слишком мучительно. По крайней мере, Игорю до сих пор не хотелось. Как-то ведь жил он без этого? И не слишком-то страдал по прошлому. Делал карьеру, растил дочь, выяснял отношения с женой, менял любовниц… И лишь эта история, к которой непостижимым образом имел причастность Сашка, заставила его извлечь из памяти то, что много лет стремилось вылезти наружу, точно покойник из-под гробовой доски. Мерзкое сравнение, но почему-то именно оно само собой напрашивалось, едва выплывал из дымки времени тот участок железнодорожных путей. Тот самый, где они дожидались поезда с нехитрыми пожитками в рюкзаках.

Прежде чем попасть сюда, пришлось взбираться по насыпи. Из-под ног сыпался гравий. Им с Сашкой подъем дался сравнительно легко, а вот Андрюха оказался тяжеловат. «Дай руку», – пропыхтел он, и Игорь, сунув ему в полутьме руку, крякнул:

– Легче ты! Ща оба как полетим!

– Вы, ребята, головами-то по сторонам вертите, – советовал Сашка как заправский инструктор. Ну правильно, идея его, он и распоряжается… – Не ровен час, влетите под поезд, и попадете вместо Москвы в больницу.

– Сам верти, – бросил Игорь. – Накаркаешь.

Сказал он это беззлобно, не верил, что с ними что-то может приключиться плохое. Да, они собираются ехать «зайцами», ну так что же? Сашка сказал приятелям, что знает место на железной дороге, где поезда всегда замедляют ход. Вскочить на идущий до Москвы товарняк совсем не трудно – Сашка в это верил. И ему удалось убедить остальных.

Игорь проснулся в половине пятого утра с таким чувством, будто не было всего этого предшествовавшего морока, попортившего им столько крови. Не было ни кражи денег, ни отчаяния, ни последней решимости одолеть судьбу. Осталась одна лишь чистая радость, словно жизнь впереди сулила только лучшее. Рюкзак был собран с вечера: документы, смена белья, кружка и ложка, кое-что из еды на время поездки… Мать спала на диване – в уличной одежде, тяжело похрапывая. Свет, едва обозначившийся за незадернутым окном, бросал тусклые отблески на ее поджатые к животу ноги, на руку, окостенело зависшую над краем дивана. Почему-то в эти последние минуты Игорю стало жалко эту нелепую, некрасивую и неряшливую, но такую родную для него женщину. Он захотел поправить, поудобнее уложить ее бедную худую руку, которая наверняка затекла и после пробуждения по ней будут бегать мурашки… Но не тронул – побоялся разбудить.

«Вчера мы уже попрощались. А сегодня… Лучше так. Пускай спит».

Игорь боялся не того, что мать своими бестолковыми причитаниями может задержать его. Нет, у него внутри заворочалось подспудное, но отчетливое чувство, что в это солнечное утро, сулящее успех, нельзя общаться с такой злостной неудачницей, которой, как ни печально, является его родная мать. И если он уж решил уехать подальше от этого города, где ждали его одни неудачи, так нечего колебаться: надо идти до конца.

Рассвет выделил кромку неба алой полосой с рваными краями. Рельсы блестели, как медные ручьи. Вот они задрожали, издавая слабый звон, задрожала насыпь, и парни насторожились: ну что? Сейчас? Нет – это был пассажирский поезд. Он, слегка замедлив ход, проскользил мимо, белея занавесками, за которыми спали на полках, согласно купленным билетам, благополучные пассажиры. Игорь мимолетно позавидовал их крепкому безмятежному сну. По лицам Сашки и Андрюхи он угадал, что друзья испытывают нечто похожее. Ну и пусть! Пусть едут мимо них немощные старики, огрузневшие мужики в возрасте, суетливые женщины, крикливые дети. Зато Андрюха, Сашка, Игорь – молодые, сильные, отважные. Им все по плечу! А уж прокатиться до Москвы без билета в товарняке – так вообще раз плюнуть! Одни неудачники тратят деньги на билеты…

Так они накручивали себя, собираясь с духом. Потому что дело им предстояло не самое простое.

– Слушай, Саш, – подал голос Андрюха, которому плечи давил полный рюкзак, – а ты уверен, что мы вскочить сможем? Что-то пассажирский не слишком медленно ехал! Если бы он хоть притормозил…

– Если бы да кабы… Да не дрейфь ты! Вот дрейфливые! Пассажирский поезд – он торопится, а товарному торопиться некуда, понял? Вот он и идет, как бычок – качается, вздыхает на ходу. На него кто угодно запрыгнет…

– Тихо вы! – оборвал друзей Игорь. – Сейчас как придут обходчики…

Игорь про себя неспокойно подумал, что Сашка что-то блефует: не может быть такая разница между товарными и пассажирскими поездами. Может, они неудачно выбрали место? Или поезда вообще нигде не замедляют ход? А вдруг Сашка все выдумал, и это его вранье – просто способ воодушевить, не позволить пасть духом? Оголтелое вранье из благороднейших побуждений?

Рельсы издавали тонкие высокие прерывистые звуки, словно плачущие насекомые. Бесконечно растянутой змеей к ним приближался товарняк.

– Прыгаем! – заорал Сашка. Грохот почти не позволял его расслышать, но по тому, как отчаянно раскрывались его губы, можно было прочесть заветное слово-приказ.

Это казалось чистейшей воды безрассудством: как прыгать? Куда? Ровной чередой (и совсем не так уж медленно) скользили перед их глазами вагоны – неуклюжие, громоздкие, похожие при свете занявшегося утра на огромные поленницы. Двери, до которых от земли не меньше метров полутора, наглухо сомкнуты, приперты снаружи на засовы. Если даже друзьям удастся так высоко подпрыгнуть, куда они потом денутся? Прицепятся к вагону и поедут так до Москвы?

Руки у Игоря опустились, все тело ослабло. Нет, напрасно сулило ему удачу пробуждение! Нет, видно, для таких, как он, в жизни счастья…

– В следующий! – закричал Сашка так громко, что сейчас его услышали. И увидели то, на что указывал он.

Один из вагонов закрыли неплотно – может быть, его содержимое не представляло особой ценности – и дверь свободно ездила туда-сюда, приоткрывая черное нутро. Плюс к тому – и этот факт сам по себе равнялся чуду – поезд действительно замедлил ход! Может, машинист увидел впереди красный сигнал семафора. Может, ему померещились ремонтные работы. А может, не требуется никаких объяснений: это было просто уникальное стечение обстоятельств – то стечение обстоятельств, которое отпускается счастливчикам по особому заказу в количестве одной штуки на целую жизнь.

Не гадая, что это было и долго ли оно продлится, Игорь прыгнул. Он сам не предполагал, что его длинные, но не слишком сильные ноги способны вознести его на такую высоту. Как будто на него накатилось опьяняющее облако, которое растворилось в пространстве, лишь когда он ощутил под рукой железную шершавость двери. Он вцепился в нее изо всех сил, слыша, как рядом крякнул Андрюха: друг был потяжелее, и прыжок ему дался не так легко.

А что же Сашка? Прыгая, Игорь не сомневался, что уж Сашка-то прыгнул вместе с ним – или даже раньше его. Разве не он заварил всю эту кашу? Но оказывается, было в нем что-то от Александра Македонского, его тезки, или просто от хорошего командира, который сначала заботится о своих солдатах и лишь потом – о себе. Только убедившись, что Игоряха и Андрюха уже в вагоне, Сашка прыгнул.

В эту секунду поезд неожиданно набрал скорость…

Игоряха уже стоял на прочном полу вагона и успел увидеть, что произошло. Сашка верно рассчитал прыжок, но ускоренное движение поезда смазало его. Несколько мучительных секунд он волокся следом за поездом, держась за ребро порожка, режущего пальцы, а двое друзей хватали его за руки, стараясь вытащить, но если бы он схватился за дружескую руку, то выпустил бы порожек… Поезд снова замедлил ход, но было поздно. Сашка рухнул вниз.

И следующие секунды – еще более мучительные, чем те, когда Сашка барахтался между небом и землей – это те, когда Андрюха и Игоряха замерли от одной мысли: что делать? Спрыгнуть?

Сашка, силясь улыбнуться, махнул им окровавленной рукой:

– Езжайте! Не смейте оставаться! Счастливого пути! Я вас догоню-у-у!

А может, он не то кричал – трудно было разобрать слова, которые рвал на клочки ветер, перекрывал грохот рельсов под колесами поезда… Но в смысле их усомниться было трудно: видно по всему, Сашка провожал друзей. Он не хотел, чтобы они жертвовали собой ради него.

Все привычки озерского детства приказывали Игорю и Андрею остаться. Разве не бывало так во времена их школьных или внешкольных шалостей, что четверым удалось сбежать, а один – попался на месте преступления? Согласно неписаному кодексу мальчишеской справедливости, бросить невезучего друга в одиночестве считалось подлым.

Однако дни детской сплоченности миновали. Взрослая жизнь стремительно разделяла друзей. Она уже оторвала от их тесной компании Мишу и Володю, которые, наверное, сейчас вспоминали о них в Москве. Она указывала им разные, в соответствии с талантами, пути. Все равно они разбегутся по разным институтам, будут встречаться лишь время от времени… Так не все ли равно, если Сашка чуть-чуть задержится? Приедет на следующем товарняке, ничего страшного. Да и прыгать обратно на землю сейчас уже не просто глупо, но и опасно…

Оставшегося меж двумя рельсовыми путями Сашку скоро стало невозможно разглядеть. А потом остались позади окраины родного Озерска. Поезд простучал по мосту, под которым раскинулась река, сверкающая в солнечных лучах.

– Как ты думаешь, на станции не будут обыскивать вагоны? – деловито спросил Андрюха, и этот первый вопрос не имел никакого отношения к их покинутому предводителю, маленькому Александру Македонскому. Этот вопрос властно напоминал им о делах насущных: о том, что забраться в поезд – это только начало. Надо еще добраться на нем до Москвы, а в Москве разыскать нужные институты, и еще какими-то сложными путями устроиться на место жительства, если общежитий абитуриентам не предоставляют… Одним словом, впереди непочатый фронт работ.

А мысли о Сашке остались там же, где и он сам.

* * *

Провожая Игоря по монументальной ковровой лестнице, по вымощенному каким-то необыкновенным паркетом коридору второго этажа, Сценарист болтал без умолку – с выраженным немецким акцентом, но бойко и грамматически правильно. Изредка он на пару секунд замолкал, словно подыскивая слово – и дальше текла его гладкая речь:

– Добро пожаловать… как вы сказали, Игорь Сергеевич? А меня русские клиенты предпочитают называть Генрихом Ивановичем… Не удивляйтесь: моего отца действительно звали Иван. Он происходил из обрусевшего рода с немецкой фамилией. Нашим родоначальником был швейцарец, прибывший в Россию на службу императору Петру Великому, – очень дореволюционно прозвучало это пышное именование царя в устах маленького очкастого человечка. – А три века спустя его дальний потомок женился на швейцарке – и таким образом я, Генрих Иванович Лямпе, родился на своей, как принято выражаться по другому поводу, исторической родине… Но извините мою болтливость, я вижу, вас мало интересует столь давняя история. Вас привела ко мне современность… Так чего же вы хотите от меня?

Игорь был ошеломлен – и экскурсом в генеалогию, и несообразностью всего облика этого плюгавого очкарика с тем, что он успел себе нафантазировать. Отчего-то загадочный Сценарист представлялся ему видным мужчиной, брюнетом с орлиным носом и тесно посаженными горящими глазами. Непременно высоким, широкоплечим и – в теле… Кстати, сквозь имя «Генрих» тоже просвечивало нечто, намекающее на орлиный нос и мефистофельские брови – так что Игорю всю дорогу мерещилось, что стоит ему отвернуться, как странный хозяин начнет расти ввысь и вширь, точно джинн из бутылки, наливаться брюнетистой лиловизной свежевыбритых щек. Эти полуфантазии, полугаллюцинации были так утомительны, что Игорь не успел толком продумать, как сформулировать свою просьбу, и спроста бухнул:

– Я хотел бы заказать фильм.

Как раз в этот момент Генрих Иванович толкнул створку простой белой двери, и они вошли в комнату, служившую, очевидно, рабочим кабинетом. Крашенные в светло-салатовый цвет стены, невысокий, обтянутый зеленой кожей диванчик, письменный стол, сверкающий отделанной под металл (а может, и впрямь металлической) столешницей, функциональный стул с удобной, гнущейся в разные стороны спинкой. А на столе – затрапезная пишущая машинка, обляпанная по корпусу сальными пальцами, с раздолбанными, выпирающими на разных уровнях клавишами, с протертой лентой. Из машинки торчали два разделенных фиолетовой копиркой листа. Сценарист посмотрел на них так свирепо, словно мысленно выдернул их, скомкал и швырнул в урну под столом. Потом он посмотрел на Игоря, и тот отвел глаза, неприятно пораженный сверканием его очков.

– Это исключено, – голос Генриха Ивановича звучал суховато, без прежнего радушия. – Я для себя решил, что делаю последний сценарий, – кивнул он на торчащие из машинки листы, – и больше этим не занимаюсь.

– Почему?

– Потому что это слишком плохо заканчивается, – очки Сценариста запотели, словно он беззвучно расплакался. – Каждый раз, несмотря на мои предупреждения, люди пытаются что-то изменить… И ни к чему хорошему это обычно не приводит.

Неужели Игорь зря притащился в Швейцарию? Потратил столько времени, денег, поссорился с Инной… Нет, пардон, Генрих Иванович, этот номер не пройдет!

– Тогда хотя бы помогите мне! Мой друг заказывал у вас фильм. Мне необходима копия. Я заплачу, сколько скажете.

– И это невозможно, – отчеканил Генрих Иванович. – Я никогда не делаю копий. Фильм выпускается в одном-единственном экземпляре. Разве вы не знаете об этом?

– Но я вас очень прошу! Не может быть, чтобы ничего не осталось! Какие-то черновики, эскизы, сценарий, в конце концов!

– Я все уничтожаю, это оговорено в контракте. – Сценарист упрямо покачал головой.

– Но, быть может, вы сами вспомните хоть что-нибудь? – На Игоря наползало отчаяние. – Поймите, это очень важно! Фильм снят совсем недавно, заказчик был из России, его звали Андрей Федоров.

– Почти все мои заказчики из России. Но я не запоминаю ни имен, ни фильмов. Написав сценарий, тут же выбрасываю всю информацию из головы. Это часть моего ремесла.

Игорь видел, что Сценариста ничем не проймешь. Да, наверняка он помнит больше, чем хочет показать, но выжать из него сведения не получится никакими силами. Разве что под пыткой или под «наркотиком правды» – но в данном случае это исключено. Оставался один выход. Один, предсказуемый, закономерный выход…

– Ваш сценарий стоит пять миллионов? – Произнеся это, Игорь почувствовал, насколько ему полегчало. Будто прыгнул в воду с десятиметровой высоты! Вода обдала холодом с ног до головы, но самое страшное – колебание – осталось позади. Теперь от него требуется просто плыть по течению.

– Или больше…

Игорь открыл свой дорожный чемодан. Без колебаний выписал чек.

– Вот вам десять. Чек на предъявителя.

На небольшом бледном, покрытом глубокими мимическими морщинами лице Генриха Ивановича отразилась борьба любви к деньгам и любви к долгу. Деньги, как обычно, перевесили.

– Ладно, уговорили, – щелкнул пальцами Генрих Иванович, на глазах делаясь приветливее. – Каковы будут ваши пожелания? Режиссер, актеры?..

– На ваше усмотрение. Мне интересен сюжет, а не то, чтобы меня сыграл Бред Питт.

Сценарист окинул его профессиональным взглядом – точь-в-точь мужской портной.

– А Бред Питт и не подойдет, типаж не тот.

– Но вы хотя бы расскажете, как делаете все это? – Игорь постарался изобразить скептическую усмешку, которая, он чувствовал, не слишком удалась. – Что, связываетесь по мобильнику с богом и просите прислать папку с личным делом господина такого-то?

– Давайте присядем. – Генрих Иванович указал Игорю в угол у окна, и гость послушно опустился на диванчик у стены, оказавшийся весьма комфортным, а сам подвинул офисный стул и сел на него верхом точно напротив Игоря – глаза в глаза:

– Бог тут ни при чем. Как сказал Лейбниц, я не нуждаюсь в этой гипотезе. При всем развитии научных знаний о мире, современный человек – по-прежнему дикарь. Ему нравится думать, что где-то там, на небесах, кто-то большой и сильный руководит людьми, воздавая каждому по заслугам. Современный человек, подобно дикарю, привержен элементарным схемам: счастье – вознаграждение за хорошее поведение, несчастье – наказание за какие-то мифические грехи… На самом деле все не так просто, а… еще проще. Нет ничего сверхъестественного в предсказании судьбы, как и во всем прочем. Ни малейшей мистики, чистейший материализм.

Игорь уловил, что с момента подписания чека сдержанность Сценариста снова сменилась словоохотливостью. Ну что ж, Игорь не прочь поддержать его болтовню и развить тему предсказания судьбы. Собственно, не за этим ли он проделал долгий путь в Швейцарию?

* * *

– Итак, – начал свою лекцию Сценарист, покачиваясь на стуле, – давайте раз и навсегда уясним, что никакой бог, никакая сверхъестественная, стоящая надо всем и вся личность в нашу жизнь не вмешивается. Свой жизненный сценарий человек пишет сам, начиная с раннего детства и вплоть до финала, которым опять-таки обязан исключительно себе.

– Как это «себе»? – Игорь добросовестно попытался следовать в русле его рассуждений. – Если я иду по улице и меня сбила машина, это что, по-вашему, я сам под колеса бросился? Это же чистой воды случайность!

– Если вы переходили дорогу, будучи слегка навеселе, – спокойно парировал Генрих Иванович, – а напились вы из-за того, что поссорились с женой, а постоянно ссоритесь вы с женой потому, что женились на ней исключительно из-за внешности, а внешность ее вам понравилась потому, что напомнила фотографию Элизабет Тейлор, которая висела на стене у кровати вашей матери – не скажете ли вы, что это не случайность, а закономерность?

– А если я был трезв, как стекло?

– Значит, имелись какие-то другие причины. Ведь отчего-то вы не заметили автомобиль и не успели отскочить? Значит, о чем-то задумались или были взволнованны… Или переходили дорогу на красный свет, нарушали правила – а желание нарушать правила тоже обычно уходит корнями в детство, в воспитание, в бунтарскую юность…

Игорь задумался, ища изъян в его логике. И не находил.

– Не считайте меня провидцем или колдуном. В голосе Сценариста отчетливо слышалась усталость: как, должно быть, ему надоело повторять все эти объяснения – снова и снова, каждому клиенту! – Я был психоаналитиком – наверное, чересчур успешным психоаналитиком. Профессионально копаясь в прошлом своих пациентов, я в какой-то момент понял, что способен предсказывать их будущее. Имея возможность наблюдать этих людей на протяжении долгого времени, я проверял – сбывалось все до мельчайших деталей. Отсюда вывод: совершенные в прошлом поступки позволяют вычислить то, что случится потом. Это как в уравнении – известные члены позволяют вычислить неизвестные. Одним словом, если хотите, мне удалось вывести алгебраическую формулу судьбы.

Что-то в этом математически выверенном предвидении по-прежнему казалось Игорю подозрительным.

– Но как же люди, которым еще только предстоит сыграть роль в моей судьбе? Разве формула позволит предсказать их имена? Их внешность?

– Легко! – по-мальчишески радостно воскликнул Сценарист, точно ждал именно этого возражения. – Они уже записаны в вашем сценарии – между прочим, на самом базовом, генетическом уровне. Известно ли вам, что разлученные в детстве и никогда не знавшие друг друга однояйцевые близнецы выбирают себе в жены женщин с одинаковыми именами, похожих, как сестры? Что эти самые разлученные близнецы одинаково одеваются, выбирают одни и те же профессии, любят одни и те же блюда, болеют одними и теми же болезнями в одно и то же время? Хотя, подчеркиваю, никакой мистики тут нет. Генетики подтвердят: чистая биология.

– А как же научно-технический прогресс? – Игорь продолжал упорно докапываться, где же тут подвох. – Лет через сорок, как предсказывают футурологи, в наш быт войдет новый транспорт, новое градостроительство, компьютеры и телефоны заменят микроскопические устройства, позволяющие пользоваться принципиально иными способами связи… Что, все это тоже будет отражено в фильме?

– Что касается технических нововведений, многое из того, о чем вы говорите, уже изобретено. И не внедряется только по той причине, что невыгодно представителям крупного капитала, потому что они сначала намерены выжать все доходы из продаж автомобилей, мобильников и компьютеров, основанных на старых, хорошо разработанных принципах. У меня много знакомых в мире крупнейших производителей техники – нет-нет, не клиентов! Просто друзей. Мы иногда беседуем с ними на эти темы. Однако на вашем месте я бы не слишком беспокоился о том, как будет выглядеть мир через сорок лет. Сеанс психоанализа мы с вами пока не проводили, но что-то – вероятно, опыт – мне подсказывает, что еще сорока лет жизни вам не отмерено. Полагаю, гораздо меньше… но пока не могу сказать, насколько меньше.

На этот раз Игорь промолчал, прижав руки к вискам, точно пытаясь унять в них биение крови.

– Ну вот, думаю, я вас достаточно подготовил. Можем приступать к сеансу. Пройдемте в соседнюю комнату.

Соседняя комната оказалась небольшой, очень уютной, приятно освещенной солнцем. По части мебели отмечался тот же, свойственный, видимо, всему стилю особняка на Грабенштрассе, минимализм: письменный стол, пара глубоких кресел и удобная кушетка вроде тех, что стоят в кабинетах психоаналитиков. Что-то в освещении и цвете стен напоминало солярий дорогого санатория и предрасполагало к отдыху… или даже ко сну… Игорь вдруг вспомнил, что рано встал, с утра на ногах, плюс еще утомительные передвижения транспортом… Было бы очень недурственно прилечь на эту кушеточку и придавить часика два-три… Наверное, это крайне глупо – вот так лечь и заснуть в чужом доме; но почему-то сейчас этот поступок представлялся Игорю в высшей степени естественным.

Сценарист обвел рукой это на редкость спокойное помещение:

– Как видите, никаких приборов для сканирования мозга. Так же нет ни свеч, ни хрустальных шаров, ни благовоний. Нет даже, – многозначительно скривил он губы, – черного ворона. Или хотя бы его чучела. Я не сторонник дешевых эффектов.

Что это – о воронах, ему не послышалось? Может, он уже заснул, и Сценарист проник в хранилище его снов? Вороны… каркающая стая над кладбищем… кишение черных птиц, долбящих клювом лицо покойника… Пораненные пальцы Володи… Ведь у него действительно оказалась поранена рука, в том самом месте! Сомнения пронеслись галдящим потоком через голову Игоря, не оставив ничего, кроме досады: что это он такой подозрительный стал? Черный ворон, как и черная кошка, традиционно ассоциируется с нечистой силой. Поэтому Генрих Иванович его и назвал.

– Ну и что я должен делать? – грубовато спросил Игорь.

– Ничего особенного. Просто ложитесь на кушетку и закройте глаза.

После того, как Игорь последовал его указаниям, Сценарист сел в изголовье кушетки. Там Игорь не мог его видеть, не мог за ним следить, но это его ничуть не беспокоило. Пару секунд перед глазами не было ничего, кроме освещенного летним солнцем потолка. Затем веки опустились, и наступила горячая темнота, пронизанная красными сполохами. Из темноты глухо, тяжело и как-то вязко, точно застревая в вате, доносился голос Сценариста.

– Ваши руки теплые и тяжелые. Вы не можете пошевелить ни рукой, ни ногой. Все ваше тело расслаблено. Вам хорошо и спокойно… – услышал Игорь, прежде чем полететь в бездну.

* * *

– Игорь, а как ты думаешь, шампанское будут разносить?

– Обязательно, – заверил Игорь. – Любишь шампанское?

– Обожаю, а ты?

– Я вообще-то стараюсь не пить. Но сегодня, думаю, придется изменить своим правилам…

Соседкой по креслу оказалась грудастая блондинка в чисто символическом розовом платье. Стопроцентно в его вкусе – у Игоря вечно текли слюнки на такие вот выпирающие из куцых платьишек телеса. Инна, должно быть, до сих пор уверена, что он западает на чернявых и худеньких.

Она тоже на него запала. Он ей понравился… Очень, очень понравился – судя по крайне настойчивому поведению. Сперва она развязно представилась Ксюшей и вытянула из него имя («О, Игорь? Как здоровско, супер! О-бо-жаю это имя! Игорь, а давай на «ты!»). Затем принялась одолевать его всевозможными вопросами – от «Когда будем в Москве?» и «Не боишься ли летать?» до пресловутого шампанского. При этом она как бы невзначай касалась то его колена, то дотрагивалась до руки, то, перегнувшись через него, задевала пышной грудью. При других обстоятельствах Игорь, не раздумывая, воспринял бы это как прелюдию к сексу – необременительному, кратковременному, дешевому и сладкому, точно мороженое на улице в летний день. Возможно, прямо в самолете, в туалете. Сам он никогда не развлекался подобным образом, но знал, что такое иногда случается. Но сейчас он вел себя сдержанно, поскольку все еще не мог отойти от недавней встречи со Сценаристом.

Мысли Игоря то и дело возвращались к психоаналитическому сеансу. Он пытался вспомнить подробности, но в памяти всплывали лишь отдельные разрозненные сцены. Сцены его воспоминаний – причем таких, которых вроде и не было в памяти, словно они возникли в его голове лишь сейчас и в то же время обладали несомненной подлинностью, точно его запачканный манной кашей слюнявчик или дневник за третий класс, найденные в завалах старых вещей. Вот он зимой возле печки в старом доме, откуда они с мамой переехали, когда ему исполнилось шесть; жарко пылают дрова, на нем байковые штаны и валенки, в руках бедная советская игрушка – деревянный клоун на резиночках, весь обмусоленный, с полуоблупившимся лаком… Вот его первая встреча с Сашкой в первом классе. Какой же тогда Сашка был смешной, с этой его залихватской кудрявой челочкой и синим ранцем, на котором изображен гриб… Яркий зимний день, мороз хватает за щеки, они с друзьями катаются с горы на кусках картона… Лямки лифчика, которые проступают под коричневым платьем, когда Галка Алтухова на передней парте поворачивается в сторону учителя – и жаркая волна, проникающая от нижних отделов позвоночника туда, где шевелится неприлично называемый орган… Первое впечатление от Москвы – вокзальная башня, подернутая голубоватой дымкой раннего утра… Шпаргалка, приготовленная к выпускному экзамену и так и не пригодившаяся, – оказывается, он запомнил эту ненужную научную дребедень до последнего слова… Другое московское утро – он уже дворник, шарканье прутьев метлы по асфальту возле подъезда, окурки, просыпавшаяся мелочь, бумажки от ирисок «Кис-кис»… Сентиментальная заплатка в виде бархатного сердечка на Инниных джинсах, которые комком валяются на паркете, рядом с его брюками… Волосатая дольчатая бородавка на подбородке важного лица, к которому Игорь почтительно явился на прием, оформляя бесконечные бумаги на создание собственной фирмы… Крошечный, торчащий над кромкой одеяльца кулачок дочери, только что привезенной из роддома – и такая удушающая волна нежности к этому насквозь родному и в то же время бесконечно отдельному от него комочку плоти, что вдруг насквозь тебя пронизывает: ребенок – это счастье и мучение на всю жизнь… на всю жизнь…

Это было так беспорядочно, так… избыточно… так живо… Будто все, что умерло, воскресло перед ним синхронно в один растянутый до бесконечности миг.

Когда Игорь пришел в себя, он почти не поверил, что находится где-то далеко от печки, валенок и деревянного клоуна. Да, да, правильно, он – в Швейцарии… Та же комната, та же кушетка. Рядом – Сценарист. Держит его за руку, точно пульс щупает. Белого халата только не хватает, а так – вылитый заботливый врач. Доктор Айболит, блин!

– Ну как, получилось? – Игорь даже не помнил, рассказывал он обо всем этом Генриху Ивановичу, или тот при помощи каких-то волшебных очков смотрел вместе с ним этот авангардный бессюжетный фильм. Наверное, рассказывал – как же иначе? Но в таком случае, что мог извлечь Сценарист из того, что даже для носителя воспоминаний, Игоря, представлялось гигантской кучей хлама?

– Пока не могу сказать, – уклончиво молвил Генрих Иванович. – Поговорим, когда будет готов фильм.

– И что, я действительно увижу в нем не только свое прошлое, но и будущее? – допытывался Игорь.

Сценарист уже поднялся и вышел из комнаты с кушеткой, Игорь последовал за ним.

– Да. Все, что было, есть или будет важным для вас.

– А смерть Андрея там будет?

Игорь не успел придержать язык, сообразив, что об Андрее упоминать вроде бы не стоило. Но Сценарист ответил все так же невозмутимо:

– Если она вас потрясла, то обязательно будет.

– И за какой же срок вы собираетесь это сделать?

Игорь думал, что они пройдут в кабинет, где оформят заказ. Однако Сценарист, пренебрегая формальностями, проследовал дальше, вниз, в холл:

– Обычно на сценарий требуется несколько недель. На фильм – несколько месяцев.

Игорь не переставал удивляться перепадам в настроении Сценариста. Радушие Генриха Ивановича испарилось: теперь он откровенно выпроваживал клиента. Они уже дошли до входной двери! Нет, стойте, что происходит? Игорь не может так уйти… сейчас уйти!

– Всего хорошего. – Голос Генриха Ивановича был холоден и сух, точно зимний ветер в швейцарских горах.

– Но подождите! – Чтобы избежать беспардонного выпроваживания, Игорь ухватился за ручку двери. – Меня гораздо больше интересует другое. Получается, то будущее, которое вы покажете мне – единственно возможный вариант развития событий? И ничего невозможно изменить?

Сценарист мягко, но властно, как санитар душевнобольного, оттеснил Игоря от ручки и сам открыл дверь:

– Обычно невозможно. И я никому этого не советую, чтобы не сделать еще хуже. Впрочем, зачем я это говорю? Вы же все равно попробуете, как и все остальные… Прощайте.

Стук, с которым захлопнулась тяжелая дверь, до сих пор стоял у Игоря в ушах, перекрывая мелодичный, но с неприятными смеховыми взвизгами голосок Ксюши:

– Игорь, я впервые встречаю такого интересного мужчину, как ты! Такого загадочного, молчаливого… Обычно ко мне все пристают, а ты нет. Значит, уважаешь во мне человека… У тебя, кстати, какие планы сегодня на вечер?

А и правда, какие у него планы? С этим Сценаристом и всем, что было с ним связано, Игорь совершенно обо всем забыл, отстранился ото всей своей обыденной жизни. Даже не помнит, сообщил ли он Инне, когда возвращается из Швейцарии и каким рейсом. Кажется, все же сообщил. Значит, сегодня нужно ехать домой. Но, скажем, завтра…

На встречу завтра Ксюша тоже согласилась охотно. А заодно взяла с Игоря обещание, что он посадит ее в такси. А то у нее столько вещей, она кое-что прикупила себе в Швейцарии…

Так и вышло, что борт самолета они покинули вместе. И в микроавтобусе, отвозившем пассажиров бизнес-класса от взлетной полосы до терминала, тоже сидели рядом. А уж когда вылезли у здания аэропорта и отправились получать багаж, Ксюша и вовсе подхватила Игоря под руку, повисла на нем и прижалась своей выдающейся грудью.

И тогда Игорь обернулся…

Единственное, что осталось у него в памяти от этого момента – две пары расширенных от ужаса и, как он только сейчас заметил, очень похожих глаз. Его жены и его дочери. В глазах Инны – ненависть, смешанная с торжеством. Что касается глаз Алины, в них застыл ужас и что-то, очень похожее на отвращение… Отвращение – к кому? К нему, своему отцу?

Игорь запоздало оттолкнул от себя Ксюшу. Оценив ситуацию и, догадавшись по виду Инны, что сейчас разгорится скандал, смекалистая блондинка резво зацокала каблуками подальше от семейных разборок.

Если бы не было так поздно…

* * *

Оставшись у себя в комнате, которая называлась «Алинкин кабинет», дочь Игоря и Инны тщетно искала, чем бы заняться. Брала книгу, которая недавно еще захватывала и увлекала – и, перелистав страницы, равнодушно откладывала. Включала музыку – но даже любимый «Diary of Dreams» казался по контрасту с настроением недостаточно мрачен. Войти, что ли, в Интернет – пообщаться с друзьями, написать в блогах о том, что ее волнует? Нет, с посторонними людьми она не имеет права делиться этими переживаниями. Если бы речь шла только о ее чувствах, она сумела бы изложить их в прозе и стихах, привлечь внимание к своей проблеме. Но она не имеет права привлекать всеобщее внимание к тому, что является личным делом ее родителей!

Все началось с полудня, когда она, зайдя в угловую комнату на втором этаже, застала мать перед зеркалом. «Куда это ты собираешься?» – спросила Алина, потому что уж очень тщательно она красила глаза. Мама сказала, что сегодня приезжает папа из Швейцарии, и его надо встретить. Алина постоянно напоминала себе, что она уже не маленькая девочка, чтобы бурно огорчаться и так же бурно радоваться. Но на этот раз она обрадовалась по-настоящему. «Ой, папка приедет! Мама, возьми и меня с собой!» Мама, конечно, не возражала. Только попросила собираться побыстрее, потому что самолеты ждать не станут. Ну, для Алины летом одеться – пара пустяков: черный сарафан – и она готова.

Собираясь, она снова чувствовала себя маленькой девочкой, которая так любит встречать любимого папку. Когда ей было лет шесть, она так радовалась его возвращению с работы! За час до его прихода занимала наблюдательный пост возле окна их квартиры на втором этаже и смотрела, смотрела долгими зимними сумерками туда, где в конце двора из арки вот-вот должен был обрисоваться знакомый силуэт. И хотя Алина постоянно напоминает себе, что она уже не маленькая девочка – до чего же приятно время от времени побыть маленькой девочкой!

«С чего это я так разошлась? – удивлялась себе Алина. – Вроде могу вообще не вспоминать о родителях целыми сутками: ну есть они и есть, существуют рядом, ну и ладно… Может, я так пытаюсь поправить неблагополучие в семье? Но разве я смогу изменить ситуацию к лучшему, если снова стану ребенком?»

– Мам, а что он там делал, в Швейцарии? – спросила Алина уже в машине, опуская боковое стекло.

– На совещание ездил, – лаконично ответила мама.

Алина не стала развивать тему. В самом деле, откуда маме знать, чем там занимался папа на совещании?

Что бы там о ней ни думали родители, Алина уже очень многое понимала. И то, из-за чего папа повышал голос, и то, из-за чего мама принимала снотворные таблетки. И все-таки понимание это было каким-то формальным, внешним. Слово «измена» казалось Алине чрезмерно литературным, не имеющим отношения к жизни. Во всяком случае, к жизни ее семьи. Алина наблюдала, что мама за последние годы стала нервной и раздражительной. То, что она бросила работу, должно было сделать ее спокойнее, а вышло наоборот. Уж не выдумывала ли она папины измены? Алина не удивилась бы… Мама часто придиралась к ней, обвиняла в поступках, которые та не совершала. Докажешь ей: «Мама, я не могла этого сделать потому-то и потому-то» – «Ох, извини», – и дальше продолжается в таком же духе. Подруги, с которыми она болтала в аське, рассказывали, что женщины часто завидуют подросшим дочерям, их красоте, молодости, успеху у мужчин. И иногда девочка подумывала, что так оно, пожалуй, и есть. Может, мама даже к отцу ее ревнует?

– Мам, а папа тебе звонил, во сколько его встречать?

– Нет. Я просто в аэропорт звонила. Сделаем ему сюрприз.

Лицо у мамы было невеселое, под тщательно наведенной косметикой скрывалась напряженность. Не с таким выражением лица делать кому-либо сюрприз! Алина не стала продолжать тему. Отвернулась, глядя в окно. Мама вообще в последнее время какая-то странная: то исступленно лезет в Алинины дела, вздыхает «Какая же ты у меня сложная девочка!»; то до седьмого пота крутит велотренажер – аж вся красная от натуги…

Не надо об этом думать. Злиться на маму – глупость. Надо думать о том, что вот сейчас они приедут в аэропорт… Как это замечательно – встреча! Папка раскинет для нее, Алины, руки, будто собирается обхватить толстую-претолстую снежную бабу, Алина с визгом повиснет у него на шее… Нет, все-таки без визга – для этого она слишком взрослая. Но она все равно постарается показать, что дома ему рады. Пусть себе мама изображает, что хочет, Алина просто обязана дать отцу понять, что дома всегда его ждут. Это будет ее вклад в равновесие семьи. Ведь мама и папа так хотят этого самого равновесия! Почему бы не подыграть?

Промелькнули привычные загородные просторы, задержала, по обыкновению, пробками Москва… В общем, мама не лукавила и не нервничала, когда призывала Алину одеваться побыстрее. В аэропорт они добрались, когда о прибытии рейса из Цюриха уже было объявлено. С трудом приткнув машину на платную стоянку, понеслись вместе с остальными встречающими в зал, наблюдая через прозрачные стены, как ко входу в терминал уже причаливает легкий микроавтобус…

То, что увидела Алина, не укладывалось в голове. Слово «измена», бывшее до сих пор таким же теоретически-отвлеченным, как «дивергенция» и «мультикультурализм», внезапно обрело плоть и кровь. И этой плоти было немало… Ничего себе грудь! И какой, интересно, изверг внушил этой Мэрилин Монро из Вышнего Волочка, что ядовито-желтый оттенок белокурости – самый писк моды? Моментально оценив ту, кого сжимал в недвусмысленных объятиях ее папка, Алина осталась холодна. Хуже того, ей стало смешно: променять ее, вопреки всем недостаткам, изысканную и умную маму – на такую вот здоровенную Машу с Уралмаша? Полный отстой! Однако, когда отец обернулся, при виде его искаженного лица смех прошел.

«Сегодня вечером нам всем будет не до смеха…»

Алина как в воду глядела! Вот уже пятый час родители выясняли отношения. А она, точно по тюремной камере, слонялась по своей комнате, опасаясь наткнуться на них, и ничем не могла заняться. Черт бы побрал эту жизнь! Зачем вообще было заводить целый загородный дом, если в нем тесно от супружеских раздоров?

В Алине нарастало негодование. Сколько можно ругаться? Он ее терзает своими изменами, она его – своей ревностью. Уж разбежались бы по-человечески, что ли!.. Сколько можно травить душу себе и другим?

Услышав приближающиеся по коридору шаги, Алина поспешно юркнула за компьютер, дернула мышь, оживила черный экран. У папы есть полная возможность подумать, что дочь увлечена Интернетом. А что еще ему остается думать?

– Алина, – Алина не обернулась, но затылком чувствовала, что отец растерян, унижен, обеспокоен, – как ты смотришь на то, что мы с мамой… поживем раздельно?

Не об этом ли только что она думала – почти мечтала? Но когда тебя ставят перед свершившимся фактом, это всегда нелегко. Начинается что-то новое. И какое место займет Алина в этом новом порядке вещей?

– Разводитесь, – сказала Алина как можно спокойнее. – Если люди постоянно мучают друг друга, как вы с мамой, то лучше развестись. Я вам не помешаю. Я уже почти взрослая.

– Да?! Да… Наверно, да… Тем не менее… Сам не понимаю, что несу… Ты с кем захочешь остаться?

– С мамой, – вперяясь невидящим взглядом в экран, отвечала Алина. Она сделала выбор прямо сейчас и не была точно уверена, что он правильный. Но, как бы ни было, менять его она не собиралась.

– Алина, дочка, прости… Так по-дурацки вышло… Самое дурацкое – я ни в чем не виноват! Эта девица – просто случайная попутчица. Но мне никто не верит. Наверно, и ты не поверишь…

Алина наконец резко, вместе со стулом, отвернулась от экрана. Увидела покрасневшие, отечные глаза отца («Неужели плакал?»), его растрепавшиеся, слипшиеся от пота волосы… И со всем нерастраченным пылом бескомпромиссной юности выкрикнула прямо в это близкое и такое изменившееся лицо:

– Пап, я все понимаю! Но так-то зачем поступать?

* * *

Зал был заполнен торжествующим июльским солнцем. Оно радостными бликами ложилось на кресла, прыгало солнечными зайчиками в глаза, играло на гладкости желтого паркетного пола. Но, к сожалению, место было такое, где солнце никого не радует. Потому что это был зал суда. И здесь происходило заседание по поводу развода Гаренковых и раздела имущества.

Игорь сильнее всего на свете желал, чтобы всего этого не было… Нет, не развода: видно, разбитую чашку заново не склеить. Но к чему все эти бесконечные имущественные придирки? Он же признал, что виноват, он по доброй воле готов отдать Инне и дочери (особенно дочери) все, что им только заблагорассудится! Так нет же: Инна в пику мужу наняла адвоката – высоченную бабу, вытянутое лицо которой несло отпечаток выражения голодного крокодила, завидевшего вкусную и питательную лань. Для адвокатши оказалось делом чести заставить блудного мужа отвечать по всей программе за все супружеские грехи – состоявшиеся и запланированные… «Ах ты, зараза, от тебя небось муж на второй день после свадьбы сбежал, так ты из-за него всех возненавидела?» – про себя ярился Игорь. В довершение обид, адвокатше, а в ее лице Инне подыгрывал судья… Подыгрывала. Судья, разумеется, тоже женщина, в нашей стране это бабская профессия, почти как врач. И секретарь суда. И какие-то неведомые ему по рангу служительницы юриспруденции всех мастей – сплошь противоположного пола. Скрытые феминистки! Тотальный бабский заговор против русских мужиков! В этом зале, под прицелом брызжущих неприязнью, с густо накрашенными ресницами, глаз он впервые почувствовал себя женоненавистником.

«Вот и хорошо, что Инка меня прогнала! – зализывал раны в душе Игорь. – Иначе прожил бы с ней до самой смерти и так и не узнал, что за корыстная мерзавка обитает бок о бок со мной. Спутница жизни называется! А Алинка… Неужели она вырастет такой же оголтелой потребительницей?»

Вокруг Алины Инна и Игорь особенных споров не вели. В этом пункте все очевидно: подростку нужны и мать, и отец – пусть даже отец будет находиться на расстоянии. Хотя они не смогли быть надежными мужем и женой, но, по крайней мере, приличными родителями смогли остаться… И все-таки Игоря волновало то, что на расстоянии Алина отдалится от него. Что, если он потеряет дочь?

«Ничего, права общаться с дочкой, сколько хочу, никто у меня не отнимает. Во имя этого можно пожертвовать частью имущества. Заработаю себе еще. Зато мы с Алинкой будем встречаться, разговаривать, дружить… Сейчас она обижена, но ее обида пройдет: кто-кто, а моя Алина всегда любила своего папку».

Как бы ни был Игорь ранен происходящим, но при этом он, почти против воли, периодически бросал взгляды на секретаря суда. С лица так себе, задумчивая кувалда, а вот фигура отменная. Роскошная, на вид такая упругая, грудь пятого размера, не меньше. Изумрудная с блестками кофточка соблазнительно обтягивает все это богатство. При других обстоятельствах он бы непременно…

Объявили перерыв, заскрипели кресла, захрустели, приводясь в вертикальное положение, натруженные позвоночники… Игорь тоже вышел в коридор размять усталые ноги. В дверях он едва не столкнулся с Инной, но отодвинулся, пропустив ее вперед. Ему показалось, что она собиралась что-то сказать ему… Не желая выслушивать очередные упреки, он в коридоре демонстративно отошел подальше от бывшей супружницы, и она поджала тонкие губы, слизывая с них помаду. Как раз в эту минуту в кармане завибрировал сотовый.

– Алло, – лениво бросил в трубку Игорь, представляя, что звонят с работы. И невольно напрягся, услышав тихий голос с немецким акцентом:

– Звоню сообщить, что часть денег я отработал. Ваш сценарий готов. Можно приступать к съемкам.

Откровенно говоря, за всеми перипетиями развода сценарий и все, что с ним было связано, совершенно вылетели у Игоря из головы. А когда он вспоминал о поездке в Швейцарию, склонен был думать, что стал жертвой мошенника. Ну да, как же, для профессионального психоаналитика не составит труда заморочить голову рядовому обывателю! Если даже швейцарец с подозрительным именем Генрих Иванович соорудит при помощи профессиональных актеров и режиссера какое-то маловысокохудожественное варево, наверняка там будет очень немного совпадений с действительностью. Что касается самоубийства Андрюхи, то этот жгучий красавчик всегда был чересчур впечатлителен… Да и нет никаких веских доказательств, что он покончил с собой на почве просмотра фильма: скорее все-таки потому, что запутался между женой и беременной любовницей. В общем, ерунда это все – про сценарии! Так не бывает!..

– Неужели готово? – усмехнулся Игорь. – И что, в этом вашем сценарии есть и то, что происходит со мной сейчас?

– Как вы слушаете дело о собственном разводе, а сами в это время облизываетесь, глядя на сиськи секретаря суда? Есть.

Моментально вспотевшим пальцем Игорь нажал на телефоне правую верхнюю кнопку. Он не в состоянии был продолжать разговор. Мгновенное доказательство того, что это не ерунда, что так бывает, подкашивало ноги, бросало в панику. Глядя остекленелыми глазами за окно, где простирался невыразительный городской летний пейзаж, Игорь отдавал себе отчет, что с этой минуты он живет в новом мире. Мире, о существовании которого он раньше не подозревал. Мире, где возможно многое… и половина открывшихся возможностей заставляла ужасаться.

Испытывая сильное желание отшвырнуть сотовый, Игорь никак не мог избавиться от слова «сиськи». Произнесенное тихим голосом с немецким акцентом, оно из шутливо-детского превращалось в зловещее. Почему-то интимные словечки, будучи вынесены на белый свет, приобретают какой-то нехороший оттенок… Причина зловещего звучания, правда, заключалась еще и в том, что от кого-кого, а от Генриха Ивановича он не ожидал услышать слово «сиськи». Так же, как и слово «облизываетесь». Словно сползла пристойная очкастая маска психоаналитика и открылось под ней… что открылось? Не лицо, во всяком случае. Не морда звериная даже, а что-то иное, еще менее человеческое и представимое… Что это? В какое дерьмо он, Игорь, ненароком вступил? А может, это и не дерьмо, а худшая разновидность грязи – гибельное чавкающее болото, засасывающая трясина, для вида прикрытая изумрудной травой…

«Эх, Сашка, Сашка, зачем только ты дал мне тот адрес?»

– Что ты стоишь? – с расстояния полутора метров, не приближаясь, окликнула Игоря жена. – Через две минуты перерыв закончится!

Когда развод стал непререкаемой реальностью, Инна прекратила называть экс-супруга по имени. Как ни странно, Игорь был этому рад. Будто в том, что Инна продолжала бы называть его тем же именем, как в дни, когда они любили друг друга, заключалось лицемерие, которого он был бы не в силах сейчас перенести.

* * *

– Ты думаешь, сейчас время расхаживать по клубам? Когда в наших семьях…

– Ну, правильно, вечно у тебя «в наших семьях, в наших семьях»! Это все гнилые отмазки. У тебя ведь уже прошел срок траура? А мне на их развод наплевать. Родители пусть портят себе жизнь, а я им подражать не собираюсь. Что плохого в том, что мы чуть-чуть развеемся? Короче, скажи по-человечески: идешь или нет?

Кажется, Стас немного обиделся. Однако согласился, что если они вдвоем сходят в клуб «Точка» на выступление культовой готической группы «Черный бархат», то никому ничего плохого не сделают. Это большая редкость: чтобы «Черный бархат» выступал летом. Лето – вообще для готики не сезон.

Прихорашиваясь для клуба, Алина думала о том, до чего же ей надоел Стас Федоров. Еще вчера, казалось бы, дружили, обсуждали одну и ту же музыку, обменивались книгами, тусовались в одних компаниях – ровесники все-таки, и родители дружат… И вдруг за короткое время Стас поблек в ее глазах. Как будто несчастья, случившиеся в двух дружественных семьях за короткий срок, не объединили их, а развели как можно дальше друг от друга. У Стаса все просто: он по-прежнему мальчик, который оплакивает папу. А ее разрыв между мамой и отцом заставил резко повзрослеть. Стать вровень с родителями, оказаться кое в чем даже старше и умнее. И вот эта взрослая умная Алина смотрит на Игоря и Инну, которые ссорятся, точно дети в песочнице, вырывая друг у друга формочки и ведерки, и удивляется: неужели эти карикатурные скандалисты совсем недавно казались ей такими мудрыми, многознающими? Разбирающимися в жизни от и до? Да они с самими собой разобраться не могут, а не то что решать за Алину, как ей жить! Мысль о том, что родители – точно такие же люди, как она, вселяла в Алину некоторый испуг, но и радость свободы.

А Стас… Стас хоть и жалуется на свою мамочку, но на самом деле точно такой же, как она. Он, как бы это сказать, некритически принимает ценностные установки своей семьи. Алина почитывала иногда работы по психологии или другие умные книги и обожала – пусть даже в мыслях – ввернуть какой-нибудь научный термин. Так вот с точки зрения психологии в сознании Стаса полностью отсутствует радикализм. Он считает, что все должно быть в меру. Что бы ни случилось, главное – соблюдать внешние приличия. Зато у Алины совершенно иной настрой. Она намерена двигаться дальше по собственной траектории. Стас, наверное, не сможет за ней следовать – ну и ладно!

«Что-то я уж очень разошлась, – забеспокоилась Алина, открывая коробочку с гримом, купленным в магазинчике ужасов. – Стас, в общем, неплохой, безобидный мальчик… А то, что я в него, как выяснилось, ни капельки не влюблена – это даже лучше. Когда мне встретится тот, кого я полюблю по-настоящему, потому что он – это ОН, а не потому, что наши родители дружат семьями, Стас мне не помешает. А до тех пор будет прекрасным сопровождающим. Опять же, есть с кем поболтать…»

В половине седьмого переулок возле клуба «Точка» заняла длинная очередь. Стоявший ближе к ее середине Стас Федоров с недоумением созерцал костюм подруги. Вопреки жаре она избрала на этот вечер стиль Алисы в Стране Чудес… Точнее, Алисы в Стране Зловещих Чудес: глухое черное бархатное платье-тюльпан с белым отложным воротником и рукавами-фонариками, черные чулки в сетку, черные туфельки на невысоком, но изящном каблуке с пуговками возле носка.

Но главная особенность облика Алины выявилась, стоило ей снять темные очки, закрывающие пол-лица: ее огромные глаза истекали кровавыми слезами! Именно для такого эффекта и понадобился грим. Пришлось изрядно потрудиться, освежить в памяти уроки рисования и пересмотреть немало художественных фотографий в Интернете, понапрасну извести полбанки грима. Зато результат превзошел Алинины ожидания. Кого-нибудь другого эти искусственные красные капли изуродовали бы, но ее – хрупкую, исполненную непонятной внутренней уязвленности – сделали необычайно женственной и ранимой. Удивленная чудом, которое сотворила сама при помощи косметической кисточки, Алина перед выходом едва ли не полчаса вертелась перед зеркалом. Сцепляла руки над головой. Склонялась, как надломленный цветок. Поражалась себе, такой знакомой и такой неизвестной…

Правда, Стас этого не оценил.

– Ты чем это намазалась? – спросил он почти враждебно. – Выглядишь, как будто тебе кто-то дал сразу в оба глаза.

– А ты, Стасик, выглядишь как квадрат, – тихо сказала Алина.

– Что-что?

– Как квадрат из учебника геометрии, но это неважно… Имей в виду: оставаться в очках я не собираюсь. Смывать грим – тем более.

– Да ладно, ходи как есть, – Стас пошел на попятный. – Все равно в зале темно будет, никто твои фингалы не разглядит.

Алина вздохнула. Достала из маленькой черной сумочки пудреницу, проверила состояние кровавых слез. Как будто бы не размазала… Тем временем их очередь значительно продвинулась, и они стояли уже у самого входа в крытый спуск – «трубу», как называли это приспособление завсегдатаи. В придачу к билетам элитные дети – Стас и Алина – могли бы приплатить столько, что их пустили бы вне всякой очереди. Но в том, чтобы стоять здесь в лучах вечернего солнца, красоваться своим необычным видом и созерцать собратьев по субкультуре, был своеобразный кайф, которого Алина лишиться не желала. Будем считать, что она здесь принцесса инкогнито, вроде героини Одри Хепберн из «Римских каникул», и ей это нравится.

А Стас… подумаешь! Стасу не вредно чуток поскучать.

Пройдя через металлодетектор и выложив перед дежурным охранником содержимое сумочки, Алина первым делом направилась к зеркалу. Зеркало было длинное, по периметру стен в холле. Можно ли пройти мимо такого великолепия – и не убедиться, что ты выглядишь великолепно? Разумеется, именно так Алина и поступила!

В зеленоватой глуби отразилась она… А еще там отразился – взгляд. Взгляд, который задержался на ней так внимательно, так пристально, так страстно… Этот взгляд не мог принадлежать Стасу: во-первых, Стас вытряхивал ключи на металлодетекторе, а во-вторых – ну, просто он никогда так на нее не смотрел! Не научился еще! Обжегшись об этот взгляд, Алина обернулась и попыталась определить, чьи глаза только что пытали ее в зеркале. Но здесь столпилось множество людей, в том числе и мужчин, со спутницами и без. Дознание могло затянуться…

– Ну как ты, в порядке? – Стас слегка запыхался и больно схватил ее за локоть.

– Более чем, – без особого восторга от его появления сказала Алина. – Пойдем в зал, потом не протолкнемся.

Пробившись к бару, Стас принес для себя и Алины два коктейля, из которых торчали трубочки, увенчанные бумажными зонтиками. Коктейль отдавал сахаром, а может быть, мелом. Алина тянула его без удовольствия. По всему залу проходили целенаправленные волны, в результате которых возле сцены собиралось все больше и больше людей. Пока что до «Черного бархата» было далеко, но уже под всплески звуков настройки микрофонов явилась малоизвестная разогревающая группа, вызвав вопли немногочисленных фанатов, прибывших ради нее.

Что-то буйствовало в крови Алины. Что-то детское и женственное, что не могло найти выхода ни в подростковых воплях и подпрыгиваниях, ни в выкрикиваниях слов песни, ни даже в слиянии с музыкой, воспринимаемой ранее как единый код бытия. Глаза (а она даже не разглядела их цвет!), настигшие ее у зеркала, заставляли верить, что у бытия может быть другой код, скрывающийся в тайнах заветных сочетаний душ и тел… «Подержи», – с бесцеремонностью, спасающейся бегством, Алина сунула Стасу коктейль и, оставив его торчать, как остолопа, с двумя бокалами, над которыми забавно раскрывались разноцветные бумажные зонтики, убежала обратно. Из зала. К выходу…

Почему-то она знала, что ОН! – последует за ней. Так и получилось. Они встретились возле страшноватой, отдающей бомбоубежищем двери. Глаза оказались голубыми. «Так я и знала», – подумала Алина, хотя против карих или зеленых она тоже ничего не имела бы. Но у натуральных блондинов обычно бывают голубые или серые глаза. А высокий массивный человек, смотревший на нее из полумрака, имел скандинавские, светлые, длинные, разбросанные по плечам волосы.

– Вы – черная королева, – отчетливо сказал он медленным баритоном.

– Почти угадали, – вздернула подбородок Алина.

– Я никогда не гадаю. Если я говорю, что вы – черная королева, значит, так оно и есть.

Голубые глаза будоражили, раздражали, обрекали. Алина должна была уйти, но тогда в войне взглядов ей навечно засчитали бы поражение, а этого она не хотела. Поражение в самом начале битвы – куда это годится?

– Хорошо. Я черная королева. А вы кто?

– Мое положение скромнее. Я всего лишь одинокий волк.

* * *

После развода Игорю казалось, что его жизнь навеки пересечена трещиной, что никогда не кончатся эта тоска и эта боль. Но время стремительно бежало, и раны затягивались. Душное городское лето сменилось отрадной осенью, листва на деревьях сначала пожелтела, потом опала. Прохожие на улицах меняли легкую одежду на более теплую. Страдания по поводу распада семьи остались в прошлом. Ни одна боль, видимо, не длится вечно.

Может быть, страдания Игоря смягчались чередой событий, которая неизбежно сопровождает любого разведенного мужчину. Он съехал из семейного загородного дома, без особого сожаления бросив это гнездышко, не принесшее ему счастья; купил квартиру в центре. Вспомнив старые холостяцкие привычки, стал чаще встречаться с Мишей и Володей. Они устраивали застолья, вспоминали былое, до одури хохотали над не такими уж смешными старыми анекдотами, и Игорю начинало казаться, что все происшедшее, начиная со смерти Андрея, было всего лишь сном. Затянувшимся, чрезвычайно реальным по антуражу – и в то же время совершенно абсурдным по содержанию. Самым абсурдным эпизодом был, конечно, визит в Швейцарию. И – Сценарист…

О Сценаристе Игорь старался не думать. По какой-то не ясной ему самому причине Игорь избегал говорить с Мишей и Володей обо всем этом сверхъестественном клубке обстоятельств. Да и они, откровенно говоря, не так уж горели желанием узнать, до чего же он докопался, расследуя Андрюхину смерть. А когда его подмывало поделиться этим во всеуслышание, он наступал на горло собственной песне.

«Тебе не поверят, – убеждал себя Игорь. – Нужны твердые доказательства».

А доказательства все не появлялись и не появлялись. И, если честно, Игорю больше всего хотелось, чтобы они не появились никогда.

Потом наступила зима, на тротуарах громоздились горы снега. Мела поземка, забираясь под пальто. Игорь прогуливался вдоль набережной с Алиной. Они давно помирились. Правда, Игоря беспокоило: не настраивает ли Инна дочь против него? Не забывает ли Алина своего папку?

– Пап, не парься! – рассмеялась Алина, когда он обиняками, в осторожной форме посмел высказать эти предположения. – Все, что ни делается, к лучшему. С тех пор, как вы с мамой расстались, я стала чаще тебя видеть. И уж, во всяком случае, больше ценить эти встречи.

Взрослея, Алина становилась все красивее – и все на свой готический манер. Черная одежда и резко обозначенные косметикой глаза делали ее старше – придавали ей вид очень молодой, но таинственной и – неужели? – опытной женщины. Игорь не мог не задумываться о мужчине, который примет эту опытность всерьез. Чем это, спрашивается, может обернуться для Алиненка, которая на самом деле еще невинная школьница? Однако запрещать дочери краситься и одеваться так, как она хочет, он не мог. Во-первых, это воздвигло бы между ними стену отчуждения, которую они недавно и с таким трудом разобрали. Во-вторых, надо было воспитывать раньше. А сейчас поздно! Поезд ушел.

– А как мама? – исполняя долг бывшего мужа, поинтересовался Игорь. – Денег, что я плачу, ей хватает?

– А она их редко тратит! – засмеялась Алина, кружаясь в облаке парящих снежинок. Разлетались вокруг головы крашенные в черный цвет волосы, позвякивали в ушах длинные серебряные серьги в виде скрипичных ключей. – Только на меня! Сама зарабатывает! Устроилась в лицей. Жалуется, что ездить далеко, что дети путают Великую Отечественную войну с Гражданской, но я-то вижу, глаза у нее счастливые. Так что все в порядке.

Игорь постарался в ответ улыбнуться, хотя, откровенно говоря, был не так уж доволен. В чем дело? Он предпочел бы, чтобы жена вечно терзалась угрызениями совести из-за того, что настояла на разводе? Да нет, почему… Пусть будет счастлива.

– Не зайдешь посмотреть мою новую квартиру?

– Спасибо, пап, как-нибудь в другой раз. Я сейчас в метро, мне тут до подруги по прямой.

– А что за подруга? Почему ты мне о ней не рассказывала?

– Тысячу раз рассказывала. Наташка из параллельного класса. Ты меня просто не слушаешь.

– Проводить тебя?

– Не стоит. У тебя ведь рабочий день не кончился?

– Ну, это не страшно…

– Нет, папка, я не хочу подрывать основы отечественной промышленности. Возвращайся на работу, а я до Наташи как-нибудь доберусь сама.

И Игорь, поцеловав на прощание дочь в холодную от уличного морозца и очень бледную щеку, побрел по набережной в направлении приземистого, но широкого здания с колоннами, в котором помещалось множество офисов. В том числе и его. Встречи с Алиной заставляли его страдать от того, как быстро истекают эти отпущенные им на общение минуты, и в то же время он не смог бы без них обойтись.

– Игорь Сергеевич, вам пакет, – встретила его голливудской улыбкой секретарша, нанятая на место болвана, уволенного им еще до того, как развод был оформлен юридически. Игорь так и не сумел простить прежнему секретарю прокола с Владивостоком.

– Что за пакет?

– Не знаю. Содержание не указано. Доставлено из Швейцарии. Вскрыть?

– Не надо, Вероника. Давайте его сюда.

Пакет был небольшой, с книжку среднего формата. Лихорадочно разрывая слои оберточной бумаги с сургучными печатями и фиолетовыми надписями, Игорь совершенно точно знал, что он обнаружит внутри.

Вот оно. Диск с характерной черной обложкой и белой надписью по ней: «Игорь Гаренков. Художественный фильм».

Игорь некоторое время держал в руках диск, привыкая к своему новому статусу киногероя. Как любой современный человек, он успел посмотреть за жизнь не одну сотню картин и сериалов. Какие-то задевали и трогали его до глубины души, большинство оставляли равнодушным. Но как бы проникновенно ни играли актеры, насколько бы ни отождествлял себя Игорь с главным героем, он знал: это отождествление игровое и временное. Персонаж фильма может погибнуть, а Игорь Гаренков спокойно пойдет пить чай. На его судьбе просмотренная лента никак не отразится. Да и сама она не имеет ни малейшего отношения к его судьбе.

В данном случае все по-другому… Руки потели, оставляя на обложке влажные пятна.

«А может, не стоит? – пискнул в сердце голос трусости и, возможно, здравого рассудка. – Может, стоит сразу отправить в микроволновую печь эту штуку, которая довела Андрюху до петли?»

Хватит сомнений! Так он никогда не решится! Будь что будет: надо когда-то взглянуть своим страхам в лицо. Помимо всего прочего, он не настолько расточителен, чтобы уничтожать в микроволновке десять лимонов. Его финансовые дела идут хорошо, но не настолько же…

Ну же! Вперед! Поехали!

«Игорь Гаренков» – возникло первым делом название – белым по черному, в точности как на обложке. Никакой музыки в звуковом сопровождении, только истошный бессловесный женский крик, от которого он вздрогнул и потянулся к динамикам убавить громкость. Когда заставка с названием исчезла, камера сосредоточилась на стенах и потолке помещения, увидеть которое не получалось полностью. Стены обиты зеленым кафелем, потолок обшарпанный, потрескавшийся, как бывает в старых больницах.

В женский крик вплетается другой голос – тоже женский, но низкий, четкий, командный:

«Тужься, милая! Тужься! Потерпи, головка уже снаружи!»

Камера беспорядочно мечется по потолку, словно женщина, глазами которой зритель его видит, мотает в исступлении головой.

«Тужься, я кому говорю!»

Крик внезапно прекращается. Вместо него динамики заполняет мяукающий младенческий писк.

«Смотри, какого родила крупного! Богатыря!»

Камера наконец-то находит лицо роженицы – очень юное и, как сейчас только понял Игорь, очень красивое. Его не портят ни струйки пота, стекающего по лбу, ни следы только что прекратившегося страдания. Роженица блаженно улыбается, открывая два передних зуба, торчащих по-заячьи:

«Мальчик…»

Нажав на паузу, Игорь позвонил секретарше через прибор громкой связи:

– Вероника, сегодня меня ни для кого нет. Что бы ни случилось, я очень занят.

* * *

В длинном величественном коридоре элитной поликлиники перед процедурным кабинетом не было ни одного человека. Миша Парамонов, прежде чем постучаться, огляделся, точно надеясь увидеть явившуюся точно из-под земли очередь. Но очередь по-прежнему не объявлялась – здесь присутствовал он один. Единственный пациент. Никуда не денешься… Пришлось постучаться.

– Входите, прошу!

Миша вошел, настороженно втягивая ноздрями крепкий дух медикаментов, дезинфицирующего средства для мытья полов и чего-то еще, неизменно в таких местах присутствующего… Крови? Он терпеть не мог соприкосновения с больницами и поликлиниками – этими местами, где на самих стенах чудился сантиметровый осадок страха и боли. Повинуясь внутреннему инстинкту, он должен был бежать отсюда подальше… Вместо этого он вступил в пределы, отгороженные белой дверью.

– Ваше направление, пожалуйста… Вон туда, за столик. Закатайте рукав.

Именно потому, что Миша терпеть не мог все, связанное с медициной и врачами, он ежегодно проходил в этой поликлинике полное обследование. Обходилось оно недешево даже с учетом его гонораров, однако игра стоила свеч. Чем полнее его организм обследуют, тем раньше смогут назначить профилактику или, тьфу-тьфу, лечение болезней, обнаруженных на ранних стадиях. Что лучше – уничтожить врага в зародыше или оказаться в объятиях его, неизлечимого, на больничной койке? Тут и спору нет. А значит, придется потерпеть кратковременную боль во имя благой цели.

Миша снял пиджак, расстегнул на правой руке манжету рубашки. Закатал рукав. Высокая немолодая медсестра вскрыла пакет с одноразовыми внутривенными иглами. Кажется, она же брала у него кровь год назад? У медсестры был низкий голос, уложенные в гладкую прическу темные волосы с примесью седины под зеленой шапочкой; в целом, вид она имела профессионально-успокаивающий, точно транквилизатор.

«Мать Игоря тоже работала медсестрой в процедурном кабинете», – отчего-то вспомнил Миша. Резиновый жгут, точно оранжевая тугая змея, охлестнул его плечо.

– Поработайте кулаком.

Миша, приученный к этому действию предыдущими обследованиями, начал послушно сжимать и разжимать кулак, глядя в сторону – на белый застекленный шкафчик, внутри которого кучковалось непонятное медицинское оборудование. Смотреть на собственную бледную, покрытую веснушками руку, в которую должна вонзиться игла, он избегал: так можно и сознание потерять! Журналистов считают людьми без нервов, прошедшими огонь, воду и медные трубы. Отчасти это так: в поисках материала для своих блестящих статей Миша не боялся общаться со своеобразными людьми и забредать в неприглядные места, особенно в молодости… Однако правда и то, что в некоторых вещах он болезненно слабонервен. Особенно в том, что касается здоровья.

– Теперь сожмите…

Миша чувствовал покалывание от внедряющегося под кожу инородного объекта – и закусывает губы. «Ничего страшного, – внушал он себе, – ничего страшного». И в то же время боль… и страх… и отвращение… Словно эта пустячная манипуляция, как и все, связанное с медициной, воскрешала в его памяти то, что он хотел бы там навеки похоронить. И завалить массивным надгробным камнем. И воткнуть еще осиновый кол, чтоб не вылезло…

Озерск… Мать Игоря… Друзья… Что-то здесь скрывалось крайне неприятное. Что-то, ставшее источником всех последующих страхов.

Не выдержав, Миша взглянул на свой распрямленный локтевой сгиб, в котором торчала толстая иголка. Из нее ручейком по стенке пробирки вилась вишнево-красная полоса. Непроизвольно он зажмурился.

– Все, держите ватку. Дайте я перебинтую, – голос медсестры остался таким же глубоким и успокаивающим. Миша подумал, что дома она, должно быть, разговаривает так же, как и на работе, что это профессиональная привычка, въевшаяся в плоть и кровь. Не чувствуют ли себя ее родственники хронически больными?

Одеваться с перевязанной на локтевом сгибе рукой было трудно. Так и не застегнув рукав сорочки, Миша подхватил пиджак со спинки стула и покинул гостеприимный кабинет.

Только тут, в коридоре, он испытал странное чувство, брезжущее потерей сознания. Стены поликлиники потеряли очертания, прямоугольные желтоватые лампы на потолке размножились, затанцевали причудливый хоровод. Чтобы не упасть, Миша отступил к стене, нащупал рукой стул и буквально рухнул на него.

И в этом состоянии – на грани отчетливого сознания и обморочного бреда – внезапно нарисовались давно забытые сцены. Те, которые он гнал от себя столько времени. Те, которые, как он ясно понимал, вынудили его вести тот образ жизни, который он ведет сейчас…

Москва. Не эта, комфортная, приветливая к нему Москва, где он известный журналист – нет, другая, жестокая и бесприютная. Они, четверо провинциалов, сдают вступительные экзамены, однако выкроили время, чтобы прийти сюда, на междугородный переговорный пункт. Мише с безжалостной отчетливостью представилось летнее солнце, отчаянно сверкающее в стеклах кабинок для телефонных переговоров. Тогда, в эпоху, еще и не грезившую Интернетом и мобильниками, кабинки эти делались солидно, из дерева; внутри имелась полочка, на которой стоял телефон, а вот присесть было некуда, да и незачем, их невеликих средств достаточно было лишь на короткий разговор.

Еще в Озерске ребята договорились – если потеряются в шумной суетливой Москве, то будут каждые вторник, четверг и субботу приходить в девять вечера к Могиле Неизвестного Солдата. Там они и встретились – сначала с Володей, потом, чуть позже, с Андрюхой и Игорем. А Сашки все не было, уже неделю.

– Мы только узнаем, что с ним, почему не приезжает. Наверняка сейчас все прояснится, он скоро будет в Москве и еще успеет нас догнать, – обнадеживает всех Володя. Все четверо сидят в большом зале: они заказали разговор с квартирой Саши и бдительно прислушиваются, стараясь не пропустить сообщение диспетчера. Им очень хочется верить Володе. Все существо противится тому, чтобы признать, что с Сашкой могло случиться что-то серьезное. С кем угодно, только не с ним!

Мише тоже хочется так думать. Но что-то в глубине подсказывает: всегда случается самое худшее. Все над ним смеются за то, что он нытик, а на самом деле он просто придерживается правила готовиться к худшему: тогда, если оно случится, то не ранит так сильно. Может, Сашку поймали обходчики в вагоне товарняка? Не дай бог, сдали в милицию…

– Ребят, а за езду зайцем что бывает? Посадить не могут, как за хулиганство?

– Обычно штраф, – неуверенно отвечает Игорь.

– А если штраф платить нечем?

Развить эту мысль они не успевают, слышится резкий, неприятный голос дежурной:

– Озерск – восьмая кабина!

Игорь вскакивает со стула. С самого начала они договорились, что звонить пойдет он. Во-первых, они с Сашкой с третьего класса – неразлейвода. Во-вторых, как-никак соседи, и Сашина мать привыкла относиться к нему, как к дополнительному сыну – Сашиному двоюродному брату, что-то вроде того. Все они, пятеро, друзья, но степень дружбы между ними различна…

Когда Игорь скрывается за дверью кабинки с крупной желтоватой восьмеркой, Андрей спрашивает:

– Вов, ну и как у тебя первый экзамен прошел?

– Так себе, – неохотно отвечает Володя. – Видел я работы других ребят – какой рисунок, какая колористическая гамма… Ну какой я рядом с ними, к черту, художник? Провалюсь, наверное. Надо было на архитектора поступать: с математикой у меня всегда было хорошо, а конкурс туда все же поменьше…

Вступительные экзамены – это то, что сейчас волнует друзей больше всего. На переговорный пункт они шли, переживая за Сашу, но эти переживания – второстепенные, отстраненные. Друг в Озерске – они здесь, в Москве, где решается их судьба. Если не поступить в этом году…

Игорь уже вышел из кабинки, приближается к ним по каменному, разделенному на крупные квадраты полу. Лицо у него такое, что у Миши душа проваливается в разношенные кеды:

– Что? Что он сказал?

– Он – ничего, – Игорь вплотную подходит к друзьям, наклоняется. – Он, ребята, в больнице. Тетя Ира, как мой голос услышала, сразу плакать начала. Говорит, ой, Игоречек, такое горе, у Сашеньки перелом позвоночника…

Вот оно! То, что оглушает Мишу по голове, точно обмотанный войлоком рельс. У Сашки перелом позвоночника. Страшная штука. У Сашки, который никогда, в отличие от него самого, не был нытиком, который вечно фонтанировал идеями, был самым подвижным среди них… Если даже с ним это случилось – значит, может, случиться и с любым другим? В любой момент?

– Это из-за… – начинает было спрашивать Володя и испуганно замолкает, не договорив. Всем и так понятно, в чем причина.

– Он никогда не сможет ходить? – Миша с трудом узнает собственный голос, звучащий будто сквозь толщу воды.

– Ну почему? – возмущается Игорь, как будто Миша обрек на нехождение его, а не лучшего друга. – Ничего ведь еще не ясно! Мало времени прошло. Конечно, сейчас ему нельзя вставать, но его лечат. Тетя Ира сказала, лежит в неврологии, а это очень серьезное отделение…

– Поступать в этом году ему уж, конечно, не придется, – бестактно резюмирует Андрюха.

Все смотрят на него такими негодующими глазами, что он краснеет.

– Да ладно, ребята… Ну, перелом переломом – так не умер же он! Мы ему будем писать, следующим летом навестим. А может, он уже к следующему лету и выздоровеет, приедет тоже поступать, мы ему поможем… Что ж мы, разве бросим нашего Сашку?

И, успокоившись, четверо друзей выходят на шумную московскую улицу. Летние вечера длинные, но солнце уже село, и хотя совсем не темно, тень навевает прохладу и грустные размышления.

Миша поддерживает тему вступительных экзаменов. Поступать в Литинститут он не решился: ну что такое его жалкие стишата к 7 ноября в озерской газете, когда другие абитуриенты гордо предъявляют публикации в журнале «Юность» и других солидных периодических изданиях? Да и журфак МГУ не потянул: на фоне московских бойких ребят и надменных девушек он имел бледный вид, несмотря на новые фирменные джинсы. Подал заявление в областной «пед» имени Крупской, на филологический. Там парней – раз, два, и обчелся, глядишь, удастся проскочить. Сегодня писал сочинение, вроде неплохо получилось, тема знакомая, без подвохов – «Базаров и Рахметов».

Он рассказывает о сочинении, о строгости преподавателей, о невозможности подглядеть в шпаргалку, о соседке по столу, которая спросила его, кто написал «Поднятую целину», Фадеев или Шолохов – то ли совсем дурочка, то ли забыла с перепугу, – а внутри пульсирует страх. Страх, страх, страх. Точно Сашкин перелом позвоночника заставил его задуматься, до какой степени хрупкая вещь – человек. То, что называется здоровьем, самой жизнью, может быть в любой момент отнято.

Тогда Миша не стал на этом страхе фиксироваться. Задавил его в себе усилием воли. Молодой был, да еще вступительные экзамены – некогда рассуждать о всякой ерунде. А когда с замиранием сердца увидел себя в списках поступивших – тут его охватила такая радость, что хоть «барыню» пляши! Ну, а после была студенческая жизнь – и хотя ему, робкому и провинциальному маменькиному сынку, приходилось порою туго в общежитии, он учился как зверь, из последних сил. А когда окончил пед на все пятерки – тут пошло самое главное: пробивать себе дорогу в журналистике. Ему повезло: начал печататься уже на третьем курсе, а к пятому внештатно сотрудничал с «Московским комсомольцем». Пусть за копейки, пусть вел крошечную колонку без указания имени – зато в самом знаменитом и необычайно популярном в то время «МК»! А дальше – больше. Сначала взяли в штат, потом переманили в новую демократическую газету, где дали целую рубрику, потом…

Когда Мишино положение в отечественной журналистике упрочилось, а его заработки позволили не заботиться о завтрашнем дне – вот тут, казалось бы, все желаемое и было достигнуто, можно вроде и расслабиться. Но на деле страх, возникший в его душе там, на выходе из переговорного пункта, на московской улице, так внезапно погрузившейся из света в тень, пророс и дал всходы – именно в период полного благополучия, когда Миша мог заметить эти отвратительные ростки. Именно тогда он начал интересоваться системами оздоровления. Дыхание по Бутейко, обливание ледяной водой по Порфирию Иванову, загородные прогулки по японской методике… Ему нравилось чувствовать, как крепнет его от природы хилое тело. Однако семена страха продолжали пробиваться сквозь слои его души – и чтобы окончательно их выкорчевать, он предпочитал оплачивать ежегодное сложное обследование в этой элитной поликлинике.

А может быть, нужно было сделать что-то другое, чтобы исцелиться от страха? Но – что?

– Вам плохо? Вам помочь?

Полный, с розовой лысиной мужчина в белом халате наклонился над Мишей, полуобморочно откинувшимся на спинку стула.

– Нет, нет, – встряхнулся Миша. – Не беспокойтесь, все в порядке. Небольшое головокружение после анализа крови.

Лысый врач посмотрел на него внимательно. В его светлых, испещренных красноватыми прожилками глазах Миша подметил диагностическую цепкость и отодвинулся от нее вместе со стулом, точно этот взгляд сулил ему что-то страшное.

– Все в порядке, – настойчивее повторил Миша. – Сейчас пройдет. Это обыкновенное плановое обследование. Вообще-то я здоров. Я совершенно здоров.

* * *

Рассказывая отцу про подругу, Алина лукавила. Никакой Наташки не было. Точнее, она была, действительно существовала такая девочка в параллельном классе, и в Москве жила, но подругой Алине не являлась, так, едва знакомы были. Алина проводила время совсем с другим человеком. Тем, кого называла своим другом, мечтая использовать иные слова. Да и их отношения она хотела бы видеть несколько иными, но…

«Э, нет, моя черная королева. Учись сдерживать свои желания. До восемнадцати лет – ни-ни. Таковы принципы старого развратника. Сидеть в тюрьме за растление малолетних не согласен».

Так говорил Волк. Тот самый, с которым Алина познакомилась на концерте «Черного бархата».

Вообще-то он звался Валерий. Редкое в наше время имя, по крайней мере, у Алины не было других знакомых Валериев. Но Волк, он вообще был такой – единственный. Уникальный. Ни на кого не похожий. Высокий, с широкими плечами и широкой грудью, как древний воин. С длинными светлыми скандинавскими волосами, собранными резинкой в «конский хвост». На редкость образованный, эрудированный. С ним можно говорить буквально обо всем. В свою очередь, Волка восхищает начитанность Алины.

– Знаешь, почему я выбрал тебя? Ты знаешь, что Толстой, который написал «Упыря», – это не тот Толстой, который написал «Войну и мир». Для большинства девиц твоего возраста это нехарактерно.

– Да, а еще я знаю, что «Муму» не Толстой написал… Волк, у меня же мама – учительница! Она любого читать заставит!

В этом моменте Алина кривила душой: читать ее строгая мама-учительница не заставляла, она самостоятельно тянулась к книге с трех лет. Но в присутствии Валерия ей приятно ощущать себя бывшей непослушной девочкой, которую ставили в угол, если она отлынивала от чтения. И не только в угол, на свете и другие наказания бывают… Волку это хорошо известно. В его квартире целая стена немаленькой комнаты в сталинской высотке выделена под коллекцию: наручники, приспособления для связывания – мягкие и пожестче. Плети – замшевые и кожаные, но все на вид одинаково пугающие. Ножи для особого, тонкого, безвредного надрезания кожи. Бамбуковые трости. Еще какие-то резиновые и пластмассовые штуки – поверхностное школьное знакомство с анатомией человека не позволяло Алине понять, чему они служат.

Кажется, она бледнела, когда рассматривала эту коллекцию, потому что Волк ободряюще похлопывал ее по плечу. Рука крепкая, теплая. Надежная рука, на которую не страшно опереться.

– Ты начитанная гимназисточка, моя черная королева. Из книжек ты должна знать, что, если люди плохо себя ведут, их наказывают. Так велит общественная мораль. Но у меня кардинально иные принципы. Я никогда не причиняю людям боль ради того, чтобы их чему-то научить или от чего-то отвратить – это можно сделать совсем легко, без боли, одними словами…

Валерий – преподаватель в одном из столичных вузов. Алина никогда не спрашивала, в каком именно. Не то чтобы эта тема была запретна – просто не стоит допытываться о том, чего он сам не сказал. «Всему свое время», – один из основных принципов в их отношениях.

– Боль имеет право на существование, когда она доставляет удовольствие двоим. При таком раскладе, королева моя неопытная, боль – не наказание, а награда. Ее нужно еще заслужить. О ней нужно просить…

– И я буду просить? – спрашивала она, замирая от ужаса и восторга.

– Обязательно. Когда ты узнаешь, как это приятно, непременно попросишь. Я буду очень ласков и терпелив.

По спине Алины пробегал электрический холодок. Вдруг мерещилось, что так ей и суждено остаться навеки здесь, в этой сумрачной квартире, с ее специально оборудованной комнатой… Уходя в свой институт, Волк будет запирать ее здесь, и ее единственными собеседниками останутся книги – и арсенал на стене… Бр-р-р-р! И в то же время это так… так увлекательно! Чувствовать себя совсем-совсем беспомощной, совсем-совсем жертвой, с широко раскрытыми молящими глазами… Она будет ждать его возвращения, как любимая пленница ждет своего господина… Что сказала бы мама? Что сказал бы папа? Но она уже взрослая и разрешения у родителей спрашивать не станет.

Такие недетские мысли разыгрывались в Алининой голове, по которой Валерий гладит ее, как маленькую.

– Моя королева, я чувствую, мы будем прекрасно проводить время, когда ты вырастешь. Но пока я займусь твоим воспитанием. А ты будешь воспитывать меня. Кроме шуток, мои студенты только этим и занимаются. Правда, сами того не понимают. Пожалуй, это к лучшему. И без того профессор жалуется, что я их распустил…

Может быть, Алина просто маленькая пока, может, она не готова – но ей становилось спокойнее, когда Волк уводил ее из этой комнаты, подальше от всего этого будущего, к которому она пока не знала, как отнестись. Гораздо больше этой комнаты ей нравится другая – полностью облепленная по периметру книжными полками, которые забиты книгами в два, в три ряда. Настоящая домашняя библиотека! Алина такие видела только в фильмах, изображающих жизнь аристократов. До верхних рядов можно добираться только по специальной лесенке с удобной площадкой наверху, и вот так сидеть, подогнув ноги, вынимая наугад то одну книгу, то другую, просматривая содержание, любуясь иллюстрациями. Здесь много дореволюционных изданий – с толстыми пожелтевшими страницами, переложенными папиросной бумагой картинками, с жесткими вставками – приложениями или картами. Алина моментально влюблялась в такие книги – в самый запах уютной затхлости, который они источали, в то теплое тяжелое ощущение, которое они оставляли на коленях: словно подержала живое существо, например, кошку. Изрядную часть собрания Валерия составляли книги на иностранных языках, в основном на французском. В таких Алина, изучавшая всю жизнь английский, ничего не могла понять. Но тем более ей нравилось медленно и благоговейно их перелистывать, пытаясь по иллюстрациям – в основном это были гравюры, – догадаться о содержании.

Если какая-либо книга на французском уж очень очаровывала Алину, всегда можно было спросить о ней Валерия. Пока гостья была занята набегом на библиотеку, он всегда сидел тут же на небольшом диванчике и что-то набрасывал на карманном компьютере, готовился к лекциям или писал статьи. Но непременно время от времени посматривал на Алину, и от этого на его губы часто прокрадывалась улыбка.

– Я смешная? – шутливо негодовала Алина.

– Ничуть. Королевы не бывают смешными, даже если им случается перепачкать горностаевую мантию в книжной пыли. Улыбаюсь я потому, что мне нравится твой аппетит к чтению. Мужчине всегда приятно, когда женщина с аппетитом ест, но вот женщина, которая с аппетитом читает – птица более редкая и прекрасная… Кстати об аппетите: пойду заварю чай. Тебе с мелиссой или с жасмином?

– С жасмином. А у тебя еще остался тот клубничный мармелад?

– Для вас – всегда пожалуйста!

Потом они сидели, поджав ноги, на жестковатых колющихся циновках и пили зеленый чай из крошечных, терракотового цвета, чашечек. А еще они обсуждали книги – как любимые Алиной, так и те, о которых она даже не слыхала. А еще он тщательно разбирал и анализировал ее стихи, заставляя Алину, в которой мигом вспыхивало авторское самолюбие, забыть обо всем на свете.

Забыть даже тот вопрос, который она постоянно задавала себе: есть ли у Валерия сейчас женщина? Он – взрослый мужчина, а между ними нет секса, так что это более чем вероятно… Но если это так, кто – или что – она для него? Просто собеседник? Спарринг-партнер по филологическим беседам? Забавная игрушка? Или все-таки что-то большее?

Что бы там ни было, Алина чувствовала, что не может уже обойтись без этой квартиры с ее прекрасной библиотекой и страшным арсеналом. Не может обойтись без Валерия. К чему бы это ни привело.

* * *

Молоденькая красавица с падающими на лицо волосами, от природы вьющимися, но сейчас немытыми и слипшимися, кормит грудью младенца, сидя на железной кровати с шишечками на спинке, возле печки, так памятной Игорю. Ее лицо полно недоумения и упрека – точно она девочка, которую незаслуженно поставили в угол. По комнате ходит взад-вперед человек, чье лицо Игорь ежедневно видит, когда бреется. Только Игорь никогда не носил телогрейки и таких грубых высоких сапог. И еще – он не имеет привычки фальшиво насвистывать советские песни.

«Сережа, – умоляюще обращается к этому мужчине молодая мать, – ну как же ты так можешь, Сережа… Ну скажи хотя бы: за что?»

Мужчина прекращает насвистывание «Лизаветы»:

«А за то, что мамаша мне в деревне невесту справную нашла. Перестарок, на рожу не смазлива, зато дом с огородом, четыре ангорских козы и тесть молочным хозяйством в колхозе заведует. А если ты мне чего, дык мы не расписаны. И ты меня закабалять не пытайся. Не царский режим».

«Сережа, ну сам подумай, при чем здесь – расписаны, не расписаны… У нас сын, ты посмотри на Игоречка, ведь это же твой сын! Вылитый: и глазки в тебя, и носик, и ушки. Ты же у него в метрике как отец значишься…»

«А я алименты платить не отказываюсь. Сыну буду платить, а не тебе. Сыну – сдюжим. А ты – выкуси!»

Мать Игоря трясется в рыданиях. Слезы капают из глаз и скатываются по голой, налитой молоком груди.

«Сереженька, ты только скажи: чем я тебе не угодила? Я все буду делать, как ты захочешь! Только не бросай нас с Игорьком! Пожалуйста!»

Мужчина останавливается. В глазах вспыхивает кристальная злость:

«От всего, чего ты делаешь, только хужее! Потому что никудышняя! Ты – никудышняя! Поняла?»

Голоса обоих спорящих перекрывает плач младенца: крохотный Игорь распробовал горький вкус материнских слез и, выплюнув враз опротивевшую грудь, орет во всю ивановскую. Мать плачет вместе с ним еще громче, чем прежде. Отец, махнув рукой и сплюнув на грязный крашеный пол, выбегает за дверь.

Утирая все еще струящиеся по лицу слезы, мать убаюкивает своего маленького. Когда Игорь засыпает, кладет его в кроватку с подвешенными над ней на раме разноцветными пластмассовыми кругами и шариками, а сама – расхристанная, по-прежнему гологрудая, – подходит к столу. На столе, неубранном, пестрящем крошками и брызнувшими прочь тараканами, забыта ополовиненная бутылка гадкого крепленого вина. Дрожащей рукой, звякая стеклом о стекло, мать наполняет стакан. Вздыхает. Подносит к губам… В это время со стороны Игоревой кроватки доносится сонное хныканье. Мать встрепенулась. Не пригубив, пронесла стакан через всю комнату в вытянутой руке и вылила в помойное ведро…

Эту сцену взрослый Игорь смотрел на пути домой в машине по ноутбуку, через наушники. До шофера не долетало ни слова. Зато он мог услышать другие звуки – совершенно для него непривычные… Игорь сдерживался, старался потише сморкаться в клетчатый носовой платок, но факт оставался фактом: бестрепетный и расчетливый глава фирмы, не последняя акула в океане российского бизнеса – плакал.

То же самое страшное слово бросал он маме лет в одиннадцать-четырнадцать, когда ловил ее на тайном употреблении спиртного. «У других нормальные матери, а у меня – пьяница никудышняя!» – кричал он и с размаху захлопывал дверь квартиры, так что окна звенели на лестничной площадке. А какая болезненная струна звенела у мамы в душе, заставляя ее тянуться к алкоголю, он так ни разу ее и не спросил. Ему это было неважно.

Будет ли дальше в фильме эта сцена подростковой ненависти? А та сцена, когда он, обнаружив пропажу денег, буквально уничтожает мать своим презрением? Придется ли ему еще раз лезть в карман за платком?

Наверняка придется, и не однажды. Слезы – не самое худшее. Гораздо хуже – омерзение. Которое Игорь испытал, уловив в своем отце сходство с собой – тем собой, каким был на бракоразводном процессе. Глумился над материальными притязаниями Инны, поливал грязью их предшествующую семейную жизнь – а для чего, спрашивается, все это? Только для того, чтобы прикрыть этой дымовой завесой настоящую причину распада брака. Как-никак, он изменял жене – и знал, что это его вина, которую невозможно простить. Точно так же, как сознавал свою вину его отец, на которого Игорь, оказывается, безумно похож.

Почему-то у него ни на секунду не возникло сомнения в достоверности происходящего. Можно было предположить, что ловкач Генрих намеренно построил сцену так, чтобы выжать из клиента слезу, с бессовестной театральностью, без опоры на реальные факты. Но все было достоверно – чересчур, запредельно достоверно. Игорь узнавал не только предметы обстановки комнаты, где провел первые годы своей жизни, но и характерные особенности внешности и поведения своей матери. Удивительно: как удалось с такой долей совпадения подобрать актрису? А ведь Генрих не видел ни одной ее фотографии!

Если раньше Игорь жалел, зачем он доверил ключик от своей памяти швейцарскому психоаналитику, то теперь у него мелькнула мысль, что психоанализ тут ни при чем. Так же, как и память. Казалось, Генрих Иванович забрался в иные, вышележащие области. «Мне сверху видно все, ты так и знай», – пропел бы Игорь, если бы ситуация оставляла хоть небольшой зазор, куда способно втиснуться веселье.

* * *

В этот ненастный зимний день Мише позвонили утром из журнала, где он иногда печатался, и попросили приехать за гонораром.

– Только обязательно сегодня, – прочирикал в трубку писклявый голос, который мог принадлежать и самой толстой бухгалтерше этой редакции. – Завтра его переведут на депонент.

Приятное известие – учитывая, что об этой статье он успел забыть. Редакция располагалась возле метро «Академическая» – там же, где и поликлиника, в которой Миша совсем недавно проходил ежегодную диспансеризацию. Пока надевал пальто в прихожей, он посмотрел на календарь: ага, прошло два дня. Анализы наверняка готовы. И хотя он не сомневался в том, что все у него в порядке, результаты анализов стоило забрать. Иначе зачем тратить деньги на диспансеризацию? Когда (тьфу-тьфу!) здоровье пошатнется (а старость обязательно когда-нибудь придет, от нее никуда не денешься), по результатам исследований можно будет проследить динамику и принять своевременные меры. Так, решено: сначала он заедет в поликлинику (она к метро ближе), а потом получит в кассе редакции гонорар.

За окном представлялась неутешительная картина: метель, заносы, гололедица… Подумав, Миша предпочел оставить машину в гараже. При такой погоде влетишь еще в аварию. Самый надежный вид транспорта в Москве – это метро. А до поликлиники и редакции на своих двоих доберется. Не так уж это далеко.

Метро, как всегда, удручало перемещением огромных толп, неуклюжей толкотней приезжих с баулами, красными потрескавшимися лицами бомжей. Но ехать до «Академической» ему недолго, по прямой, так что каких-то полчаса нетрудно и потерпеть. Зато на улице было прекрасно. Погода мягкая, всего два градуса мороза. Снег падал крупными хлопьями, точно в сказке о Снежной Королеве. Преодолевая сильными ногами, натренированными упражнениями на скейте, сугробы на тротуарах и скользкие участки, Миша чувствовал себя веселым и совсем молодым. Здоровье пульсировало в нем спокойно и сильно, точно кровь в артерии.

«Воспоминание о Сашке очистило меня, – ощущал он каждым своим нервом. – Теперь, когда я знаю, откуда взялся мой страх болезни, тем больше стану радоваться своему здоровью. Кто-то в двадцать лет ходячая развалина, а кто-то и в семьдесят бодр и весел. Главное – на сколько лет человек себя ощущает. От этого зависит, сколько он еще проживет. Причем проживет не в болезнях, не в депрессии, а испытывая полноту жизни – как после купания в ледяной воде, когда все тело горит и каждая пора открыта. Какой же я все-таки молодец, что вовремя занялся собой!»

Это ощущение свежести, покоя и здоровья было настолько всеобъемлющим, что Миша едва не прошел мимо желтого, с красным цоколем, сталинского дома, где размещалась поликлиника. И в поликлиническом холле, похожем на театральное фойе, с огромным зеркалом и белыми колоннами, он почувствовал себя неуместным. Посторонним.

Да ведь он тут и есть посторонний! Здоровый как бык. Чего там, просто анализы забрать!

Но оказалось, что на пути такого, казалось бы, простого, элементарно осуществимого желания воздвиглись неожиданные препятствия.

– Парамонов Михаил Викторович? – переспросила горбоносая дама в окне регистратуры. – Да, конечно, анализы уже готовы. Результаты вы можете получить у врача.

– Зачем мне врач? Я забежал на минуту…

– Ничего не знаю. Есть распоряжение заведующего отделением. Поднимитесь на третий этаж, триста девятнадцатый кабинет. Ефимова Элеонора Марковна.

Проклиная бюрократические проволочки, без которых не обходится ни одно наипростейшее дело в нашем отечестве, Миша оставил пальто и шарф в гардеробе и поднялся на третий этаж в металлическом, точно из фантастических фильмов о космосе, лифте. На двери триста девятнадцатого кабинета красовалась табличка «Невропатолог». Что за ерунда? К нервным субъектам журналист себя не относил. Может быть, чрезмерно дотошным и слегка мнительным – но не до такой степени, чтобы лечиться у специального врача… Наверняка просто не в тот кабинет принесли результаты анализов! Миша постучался.

– Да, войдите, – прозвучал молодой, но очень корректный и официальный женский голос.

Кабинет был обставлен в офисном стиле, безо всяких пугающих подробностей, только на стене красовалось схематическое изображение человеческого тела, спереди и сзади, разделенное на красные и синие сегменты каким-то непонятным Мише образом. Врач – женщина лет тридцати, блондинка с правильными, но незапоминающимися чертами лица, в халате с бейджиком на кармане и с эмблемой поликлиники.

– Присаживайтесь, будьте добры. На что жалуетесь?

– В том-то и дело, Элеонора Марковна, что ни на что, – широко улыбнулся Миша. – Разве что на бюрократию. Мои анализы каким-то образом попали к вам…

– Фамилия?

– Парамонов. Михаил Викторович Парамонов.

Малопримечательное лицо блондинки изменилось. Теперь оно выражало профессиональную заботливость с оттенком беспокойства. «Наверное, знает, что я известный журналист, вот и старается», – подумал Миша.

– Михаил Викторович… Вы заказали полный спектр исследований, и это было очень разумно… Знаете, пока не появились симптомы, специфическое лечение может существенно замедлить процесс…

– Ничего не понимаю, – медленно проговорил Миша, холодея от того, что, кажется, все понимает. – У меня что-то обнаружили?

– Возможности современной медицины…

– Давайте вы мне потом расскажете о современной медицине! Скажите прямо: что со мной?

Участливо заглядывая ему голубыми глазами в лицо, Элеонора Марковна произнесла длинное слово, оканчивающееся на «оз». Оно прозвучало для Миши почти волшебно. И при этом – пугающе, точно заклинание из страшной сказки.

– Если говорить вкратце, то это вирусное заболевание центральной нервной системы. Вирус циркулирует в жидкости, омывающей спинной и головной мозг, и поражает нейроны…

Голос врача отодвинулся в туманную даль. Мише показалось, что сейчас он упадет в обморок, и он с трудом балансировал на тонкой кромке сознания. Вдруг, ни с того ни с сего, он очутился в совершенно новом, неизведанном мире. «Этого не может быть, этого не может быть», – панически твердил Миша, пытаясь противодействовать этому новому миру хотя бы таким образом. Но что-то внутри него догадывалось, что сопротивление бесполезно.

– Сколько мне осталось? – прервал он врача в момент самого сложного объяснения, отчего она вздрогнула, точно лошадь, остановившаяся перед препятствием.

– Если немедленно начать лечение, можете рассчитывать на хорошую выживаемость.

– А какая она – хорошая?

– Лет… десять, – неохотно сказала Элеонора Марковна, но Миша понял, что она завысила цифру.

– А без лечения?

– Без лечения – месяца через два у вас начнутся параличи. Вы не сможете сами себя обслуживать, управлять функцией мочевого пузыря и прямой кишки. Пойдут трофические расстройства, язвы и пролежни. В конце концов вирус поражает дыхательный и сосудодвигательный центры продолговатого мозга и наступает смерть. В течение года…

– А вы уверены, что не напутали с анализом? – Миша сам был поражен отчаянием, звучащим в его голосе. Какая-то часть его существа понимала, что надо принимать подобные известия твердо, по-мужски, но сдержаться он не мог.

– Михаил Викторович, в случае сомнения мы повторяем анализы дважды, – терпеливо сказала женщина-врач. – Наше оборудование работает безукоризненно.

– Но ведь как же… Погодите… – Миша знал, что эта паника ни к чему хорошему не приведет, однако и натужливая стойкость была выше его сил. Те, кто призывают к мужеству, никогда не переживали того, что сейчас переживает он! – В чем причина? Что я не так сделал? Может, недостаточно уделял внимания чистке организма? Может, не надо было обливаться холодной водой? Где я мог подцепить этот вирус? Почему именно я? Почему именно сейчас? За что? Почему я?

– Михаил Викторович, не волнуйтесь так, – увещевающе пропела Элеонора Марковна. – Я направлю вас на консультацию к лучшему специалисту по этому заболеванию, профессору Зеленину. Возможно, он даст вам более оптимистичный прогноз.

Пока она писала адрес на листочке, Миша неподвижно сидел на стуле, стараясь ни о чем не думать. Просто следить за движениями белой пластмассовой ручки, оставляющей синие линии на четвертушке бумаги. Просто следить. Словно в этом заключалось спасение. Словно любое движение мысли могло столкнуть его в пропасть безумия, из которой не выбраться уже никогда.

– А сейчас – будьте добры, Михаил Викторович, разденьтесь до трусов, – сказала врач, беря молоточек. – Я должна исследовать чувствительность…

Только дома, сидя на табуретке в прихожей и бессильно свесив руки меж колен, Миша вспомнил, что так и не заехал в редакцию газеты. Значит, время упущено, и его гонорар переведут на депонент. А чтобы выцарапать деньги оттуда, придется потратить значительно больше усилий…

Откровенно говоря, подобные проблемы волновали его сейчас в последнюю очередь.

* * *

Это напоминало празднование Нового года… Или студенческое преддверие экзамена… Или мозговой штурм накануне ответственного мероприятия на работе… Одним словом, время, стирающее границы дня и ночи. Игорь не отдавал себе отчета, сколько часов прошло с тех пор, как он впервые открыл коробку с диском. Он не заметил, в какой момент за окном стемнело. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, в экран, на котором проплывали, вспыхивали кадры его жизни в Озерске. Он снова видел пустырь возле школы, на котором мальчишки после уроков гоняли футбольный мяч, узнавал учителей и соседей, друзей и недругов, переживал радости и горести, которые в юном возрасте так интенсивны, что бросают отсветы на всю последующую судьбу…

Потрясающий эффект двойного зрения: Игорь видел сцены, сохранившиеся у него в памяти – но смотрел на них сегодняшним, взрослым взглядом, взглядом полностью сформировавшегося человека. Некоторые события, о которых он думал, что страшнее ничего быть не может, оказалось, не стоили выеденного яйца – вроде городской контрольной по химии, на которой он схлопотал двойку. И в то же время больно царапали душу мелочи, на которые он не обращал внимания. Особенно это касалось взаимоотношений с матерью. Когда он был подростком, она его постоянно раздражала – своей слабостью, своей робостью, своим неумением устраиваться в жизни, и он прямо высказывал ей это в лицо. Наотмашь хлестал обвинениями. Теперь, взрослым глазом, Игорь продолжал видеть в этой хрупкой изнуренной женщине, у которой с подола свисали нитки, ту красавицу, которая мучилась в роддоме. Неизвестно, что подорвало ее жизнестойкость – то, что ее бросил мужчина, или какое-то иное, более раннее и страшное событие, – но до Игоря только теперь дошло: его мать страдала патологической неуверенностью в себе, чувством вины, которое, наверное, исчезало, лишь когда сознание затемнял алкоголь. А ведь она имела полное право на счастливую семейную жизнь. Или… на сочувствие со стороны сына. Он, сегодняшний, видел, что ей так немного нужно: улыбка, ласковое слово, одобрение! Хоть что-то, что помогло бы ей понять: она не никудышняя, ее можно уважать и любить! Почему он не дал ей этого? Уже будучи старшеклассником, постоянно дулся на нее, как ребенок, которому не преподнесли обещанного подарка… Может быть, его сыновнее внимание и забота не отвратили бы ее от алкоголя – но почему он хотя бы не попытался?

А теперь ничего нельзя поправить. Та доброта, которую при жизни не отдали умершим, превращается в каторжный груз и давит спину до конца дней.

Ранним утром Игорь понял, что лежит на диване перед телевизором. Оказывается, он проспал всю ночь одетым – в том же самом костюме, в котором пришел с работы. С трудом открыл глаза и, еще не успев прийти в себя, нажал кнопку «Play» на пульте. В просмотре ушедшей части своей жизни заключалась некая мазохистская сладость, от которой он хотел отстраниться и не мог.

Через два часа помятый и небритый Игорь, не отрываясь от телевизора, позвонил в офис и сообщил, чтобы его сегодня не ждали и отменили все назначенные встречи – он болен. Трудно назвать это обманом: так плохо Игорю не было давно. Страдали и тело, и душа. Состояние напоминало предгриппозное: все ирреально, как во время бреда, и в то же время бред воспринимается как единственная реальность. Собственно, вообще не задаешься вопросом: насколько то, что происходит с тобой сейчас, имеет отношение к действительности. Происходит, и ладно. Спорить с этим бессмысленно. Остается принять.

Не в силах отделаться от неприязни к Генриху Ивановичу, Игорь все же отдавал ему должное как профессионалу: какая силища драматизма! Какое проникновение в материал! Какое умение увлечь зрителя – пусть даже единственного зрителя! Какая точность деталей, вплоть до мельчайших подробностей! Да, бывший психоаналитик – истинный Сценарист, ничего не скажешь!

Глаза Игоря слезились, будто песок под веками скопился. Если продолжать в том же духе, ослепнуть можно – надо позволить себе передышку… Отправившись на кухню, он залил до предельного деления электрочайник и, пока шумела вода, смотрел в окно. Взгляд, израненный многочасовым просмотром, отдыхал на ровной белизне. Выглянуло солнце, окрасив снег в розоватые тона. Красота московской зимы сейчас представлялась неуместной, как розовый шелковый бантик на крышке гроба. Не в силах больше смотреть в окно, Игорь залил кипятком чайный пакетик и принялся медленно тянуть из любимой кружки с тирольскими поросятами пустой чай – без жажды, без удовольствия.

«Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок», – припомнились вдруг строки из неизвестно какого стихотворения. Нет, дорог пройдено не так уж мало, но ошибок и вправду накопилось порядочно. Игорь знал, что киноповествование о том нехорошем, постыдном, что сопрягалось для него со словом «дорога», еще впереди… Судя по хронологии, оно совсем рядом. И если Игорь с трудом переносит сцены, где он, подросток, жесток с матерью, как ему вытерпеть эпизод, где он, будучи молодым, но уже сформировавшимся человеком, проявил по отношению к другу еще большую жестокость?

Глаза по-прежнему оставались вспухшими, но по крайней мере не слезились. На всякий случай промыв их охлажденными остатками чая (народный способ, который до сих пор не подводил), Игорь вернулся в комнату, со вздохом растянулся все на том же самом диване и нажал на пульт.

Вот та самая встреча дома у Сашки, когда ему вручили проклятые деньги… Вот он укладывается спать, пристроив шуршащий целлофановый пакет на столике около кровати. Тянет руку к мерзкому старому будильнику, передумывает его заводить и засыпает. Настает утро, начинает светать…

Впервые за это время Игорь ощутил – и то где-то в глубине, на задворках сознания – некоторое недоумение. Как же так получается, что один-единственный диск, сколько бы там ни было гегабайт памяти, вместил в себя всю его жизнь? Все события, которые он смотрит вот уже много часов подряд – а это ведь еще только начало… Но ухватить эту мысль за хвост и удержать ее не удалось. Потому что на экране на его спящее лицо упала чья-то тень. Кто-то проник в квартиру через незапертую дверь, вошел комнату и, протянув руку, взял со столика пакет с деньгами. Это не мать, рука побольше, мужская… Какая-то очень знакомая рука… Неужели в фильме так и не будет показано, кто украл деньги?

И точно услышав его мысли, камера переместилась с руки на лицо посетителя. Лицо, которое Игорь тотчас узнал и, не сдержавшись, издал какой-то хриплый звук, то ли вскрикнул, то ли выругался. Мишка!.. Задушевный друг. Как же он мог?.. Ах вот как… Как бесстрастно повествовал фильм, Мишка все-таки не сумел устоять перед соблазном, которые являли собой продававшиеся у спекулянта джинсы «Супер Райфл».

Игорю стало известно, что сначала Миша был далек от дурных намерений. Просто в то утро он рано встал, случайно оказался возле их с Сашкой дома и решил составить Игорю компанию в походе за билетами. Почему бы и нет, вдвоем-то всяко веселее в очереди стоять.

Словом, было похоже, что пришел Мишка в гости без всякой задней мысли. Но тут сыграло свою роль стечение обстоятельств. Дверь квартиры нараспашку, хозяева спят, а на самом видном месте – пакет с деньгами. Колебался Мишка долго, то протягивая руку к свертку, то отдергивая ее и взглядывая на лицо спящего Игоря. Потом все-таки решился, схватил деньги – и бегом за вожделенными джинсами. А Игоря разбудил звук закрывшейся за ним двери.

От возмущения увиденным Игорь – уже теперешний, взрослый! – долго не мог прийти в себя. Какая гадость, какая подлость! И этого человека они столько лет терпели возле себя, считали самым близким, почти братом!.. А он, гад, наврал, что на джинсы дала денег тетка – и они все поверили…

Разъяренный Игорь схватился за телефон, не думая даже, как объяснит Мише источник информации. Он готов был разорвать бывшего друга в клочки. Ведь это все случилось из-за него! И с Сашкой… Абонент оказался недоступен.

Тем временем диск продолжал крутиться, на экране разворачивалась сцена их отъезда в Москву на товарняке. Они поспешно взбираются на поезд… падение Саши… Вздрогнув от хруста, с которым что-то сломалось в Сашином теле, Игорь облегченно вздохнул, когда эта сцена осталась позади. Теперь камера должна отразить, как они едут в поезде. А потом – Москва, вокзалы… Все новое, беспокойное, но уже не страшное. Не тревожащее душу…

Однако фильм «Игорь Гаренков», как истинное произведение искусства, ошарашил зрителя поворотом сюжета, которого не мог ожидать даже он. Поезд ушел, увозя друзей к высотам столичной жизни – и действие вдруг переключилось на Сашку! Отчего-то главным героем теперь стал он. Проводив поезд, Саша попытался сначала встать, потом ползти, но потерял сознание от боли и остался лежать в опасной близости от путей. Там его и нашли обходчики.

– Вот подвезло, самоубийца какой-то! – загоготали они, перемежая пристойные слова матерком, радуясь происшествию, разнообразящему их унылые будни. – Тоже мне, Анна, мать его, Каренина!

Кому-то из них пришла все-таки в голову идея вызвать «Скорую». Обходчики – мужики, в общем, не злые. Любят, правда, погоготать…

– Жалко парня, – сказал дежурный хирург в местной больнице, обращаясь к медсестрам, а не к Саше, несмотря на то, что он успел прийти в себя и слышал все до последнего слова. – Внутреннее кровотечение. Вряд ли выживет… Ну, давайте его на операционный стол. А дальше приготовьте койку в пятнадцатой.

Пятнадцатая палата провинциальной больницы – настоящая клоака. Впрочем, она не одна там была такая. Персонала, особенно младшего, не хватало, о всяких технических изысках вроде памперсов для лежащих больных и матрасов, помогающих предотвратить развитие пролежней, в те времена и слыхом не слыхивали. Вскоре Игорь напрочь забыл и о Мишке, и об украденных им деньгах, глядя, как мучается Сашка, лежа со своим переломанным позвоночником на деревянном щите, на испачканных мочой, разъедающих кожу пеленках, которые из-под него время от времени выдергивает нянька, чтобы грубо подсунуть следующие, пока сухие, без единого слова спеша в следующую палату. Какое-такое милосердие? Курам на смех! С лежачими больными она обращалась, как с неодушевленными объектами. Особенно с этим, который, как говорили врачи, никогда больше не сможет ходить. А ведь ему не было еще и восемнадцати!

– Хоть бы помер, что ль, сердечный, – было единственным у няньки проявлением сочувствия. – Что ж мать-то твоя бедная, разве ты ей опорой будешь? Это, получается, она за тобой должна ходить, пока сама не откинется, как за малым дитем…

– Пожалуйста, скажите медсестре, что мне очень больно! – молит Саша. Слова няньки безжалостны, но в своей заброшенности он рад хоть какому-то человеческому слову, хоть какому-то постороннему участию. – Скажите, чтобы мне сделали обезболивающий укол!

– И-и, родимый, да кто ж тебе сделает-то? Наркотики – вещь учетная. Что ты за важная птица, чтобы их тратить на тебя? Лежи уж тихо да терпи, раз помереть не можешь.

И Саша терпит, кусая губы до крови. А чуть позже совершает еще один подвиг – начинает понемногу поднимать, массировать, разрабатывать безжизненные ноги, мускулы которых от долгого лежания превратились в кисель. Даже если он встанет, никогда ему уже не бегать так, как раньше, никогда не играть в футбол. Никогда он не вспрыгнет на подножку поезда, увозящего счастливчиков в Москву… По ночам Саша плачет, накрывшись подушкой, убиваясь по тому, что утрачено навсегда. Но начинается день, и он снова принимается разрабатывать безжизненно-белые, похожие на больших дохлых рыбин, непослушные ноги.

Приходит день, когда его муки и усилия оправдываются: он стоит на костылях! Осторожно делает шажок, еще шажок… Лицо искажено от напряжения, поза выражает боль, но это снова его ноги! Они принадлежат ему! Он способен ими пользоваться!

– Молодец, – равнодушно говорит лечащий врач. – Ну вот теперь можно и на выписку. Хватит место занимать.

Забирает Сашу из больницы только мать. Ей приходится потрудиться, чтобы доставить сына домой – общественный транспорт ему пока не по силам, а из четырех остановленных владельцев машин трое, услышав, что предстоит везти инвалида, газуют без единого слова. Лишь один соглашается с недовольным лицом, запросив сумму вдвое против ожидаемой…

Путешествие на машине, куда Саша с трудом вталкивает сначала свое ставшее таким расплывшимся и неловким тело, а затем костыли, быстро заканчивается возле Сашиного дома, который он покидал, исполненный надежд. Что же дальше? Заключение в четырех стенах. Ходить по-прежнему очень трудно, а на дворе зима, гололед…

Каждое утро Саша спускается со своего пятого этажа в подъезд. Лифта в доме нет, поэтому спуск занимает не меньше получаса. Тюк – костылями на одну ступеньку, шмяк – переместить вслед за костылями ноги. Медленно, размеренно: тюк-шмяк, тюк-шмяк. Спешить нельзя: иначе рискуешь скатиться, ломая костыли, ломая все, чему с таким трудом удалось срастись…

Очутившись в самом низу немилосердной лестницы, Саша трепетно приближается к почтовому ящику. Каждый день он отпирает его, надеясь получить письмецо из Москвы. Но в почтовом ящике – лишь скучная газета да изредка попадется открытка для матери от далеких родственников. И разочарованный, поникший Сашка пускается в обратный путь. А ведь подниматься всегда тяжелее, чем спускаться…

Вернувшись домой, Саша пишет новое письмо, которое отошлет в Москву на Главпочтамт, до востребования.

– Мам, отнесешь на почту?

– Отнесу, отнесу, – недовольно бурчит мать. – Какой только смысл? Сколько ты им писем послал, ни на одно не ответили. Игорь, уж на что твоим другом до гроба считался, и тот…

Заглянув в лицо сына, поспешно добавляет:

– Не волнуйся ты так, Сашок! Мало ли что я в сердцах сболтну? Не ответили, потому что очень заняты. В институтах самое трудное – первая сессия: надо заниматься изо всех сил, так, что больше ни на что времени не остается. А может, не все у них благополучно сложилось в этой хваленой Москве, вот и не хотят рассказывать о своих неудачах… Вот увидишь: как получше устроятся, вспомнят о тебе! Непременно вспомнят!

Игорь смотрел. Заключалось ли в этом его спасение или его испытание, он не мог сказать: просто смотрел и смотрел на экран.

Часть IV

За все надо платить

Территория старинной, в восемнадцатом веке построенной больницы выглядела мирно и утешительно. Старые корпуса имели скорее музейный, чем больничный вид. Деревья, покрытые инеем, были красивы, как елочные игрушки. Редко появляющееся и тем более ценимое москвичами зимнее солнце играло красноватыми отсветами в окнах и в сверкающей оболочке ветвей.

Но для журналиста Михаила Викторовича Парамонова, который, сгорбясь, словно стремясь спрятаться в пальто, как моллюск в ракушке, двигался по дорожке между корпусами, вся эта красота не имела ни малейшего значения. Для него существовали только результаты исследования чувствительности, проведенные невропатологом. Элеонора Марковна сказала, что… как это… выпадения чувствительности уже проявились… Правда, она попыталась уверить его, что непосредственной опасности параличей она пока не видит. Но если не видит она, это не значит, что опасности нет… Стоит надеяться только на то, что профессор Зеленин скажет ему все, как есть. Не преувеличивая, но и не преуменьшая размеров беды. И назначит адекватное лечение…

На самом сокровенном дне души Миша совсем не жаждал откровенности, как и адекватности. Больше всего ему хотелось, чтобы профессор, просмотрев своим опытным глазом результаты анализов и заново учинив ему полный неврологический осмотр, бросил бы: «Зря беспокоились, батенька. Моя коллега все перепутала, вы здоровы как бык…» Нет, вряд ли, ведь есть выпадения чувствительности… Ну ладно, допустим, так: «Того диагноза, который вам поставили, у вас стопроцентно нет. Но есть другое заболевание, значительно менее серьезное, которое мы сейчас успешно лечим…» Пусть потребуются самые дорогие лекарства! Пусть придется надолго лечь в больницу! Миша на все согласен, лишь бы избавиться от этой черной тени, которая легла на его столь благополучную до того жизнь.

Миша остановился. Увидел табличку: «Отделение неврологии». У входа нес вахту охранник в камуфляже.

– Я на консультацию к профессору Зеленину… – почти прошептал Миша. Ему померещилось, что, признавшись в том, что нуждается в консультации, он окончательно вписался в ряды неврологических больных. Хромых, кривых и расслабленных. Объектов заботы. Отбросов жизни.

– На втором этаже, – величественно, точно римский легионер, бросил охранник, давно привыкший и к этой ситуации, и к этой специфической пациентской робости, которая проявлялась тем сильнее, чем ближе подвигался пациент к профессору.

Миша оставил пальто в гардеробе. По широкой, старинной, в два витка, лестнице поднялся на второй этаж. Мрачные высокие потолки; кафельные, в желтую и красную клетку, полы. По одну сторону коридора – полукруглые окна, по другую – двери палат, некоторые из них открыты. И тут Миша вздрогнул. Прямо навстречу ему везли в инвалидном кресле женщину, конечности которой были скрючены и вывернуты, лицо, затененное отросшей до середины носа черной челкой, искажено в подобии саркастической усмешки. Он шарахнулся от кресла-коляски, точно от колесницы смерти – и нечаянно ввалился в палату. Дверь от сотрясения воздуха закрылась за ним сама по себе. Миша нажал на ручку, собираясь выйти, но позади раздался шорох, который заставил его непроизвольно обернуться.

Все увиденное каленым железом впилось ему в глаза и ударило в мозг. Палата узкая и высокая, точно монастырская келья, со стрельчатым окном. Две койки: одна пуста, на другой лежит нечто, покрытое простыней, по которой расплываются бурые пятна. Очертания этой фигуры настолько причудливы, что трудно поверить, чтобы на койке находилось человеческое тело.

– А Сашка ушел… – отчетливо прозвучало в тишине.

Миша, услышав знакомое имя, повернулся к койке. Простыня зашевелилась. Из-под ее края показалась рука – необыкновенно тонкая и гладкая, прямо-таки детская или ангельская. И только ногти на этой руке – корявые, синеватые, крошащиеся. Из-под них сочится кровь.

Надо было бежать отсюда – поскорее бежать! Посторонним наверняка нельзя находиться в палатах. Ну, мало ли на свете Сашек – и уж, конечно, не о его давно забытом и лишь недавно всплывшем из небытия друге говорил этот тяжелобольной, случайно встреченный человек… Но Миша замер, точно его приковала к месту чрезвычайность, почти нереальность телесного страдания, которое проступало из-под простыни. В великом уродстве, как и в великой красоте, есть что-то завораживающее. Миша стоял перед койкой, как десять лет назад в Италии перед классическим полотном, изображающим голову Медузы Горгоны – с гневным выражением, с пристальными глазами, с волосами-змеями, которые, казалось, извивались и шипели…

Но нет, от картины он отошел через пять минут. А здесь – здесь кожу леденило такое чувство, будто Медуза Горгона въяве кинула на него свой колдовской взор, от которого каменело все живое.

Не тронуться с места. Не уйти от своей участи.

– У Сашки всего-то и было, что перелом позвоночника, – донесся из-под простыни голос – высокий, почти женский, с какими-то неестественными свистящими обертонами. – Легкотня! Выписался вчера. Теперь мы здесь на пару с тобой лежать будем. Так всегда врачи и кладут: в одну палату – с одним диагнозом. А у нас диагноз редкий… Не боись, мы с тобой весело заживем!

Рука начала с усилием отодвигать простыню. Показалась макушка, где островки волос перемежались кровавыми проплешинами. Вот сейчас, сейчас покажется лицо – лицо настоящей, живой Медузы Горгоны, после столкновения с которой невозможно выжить… Этот ужас будто излечил его от действия ужаса предыдущего. Рывком, словно спринтер, берущий старт, Миша наконец распахнул дверь и вылетел из палаты. Позабыв о консультации, позабыв о том, что он без пальто, а на улице зима, прыгая, он пролетел по лестнице к тяжелой дубовой двери отделения…

Охранник остановил его и направил в гардероб.

* * *

Закатное солнце за окном квартиры Игоря сменилось тьмой, а он все продолжал и продолжал мучительный просмотр. Глаза снова жгло… Пусть! Сашка тоже мучился – гораздо, несравненно сильнее, чем Игорь сейчас. Правда, боль в глазах ничуть не уменьшала чувство вины.

Следующий эпизод Сашиной биографии, очевидно, разворачивался спустя несколько лет после произошедшего с ним несчастного случая. Он научился ходить без костылей – приобретя, однако, ту скованную перекособоченную походку, которая так неприятно поразила Игоря при встрече на Андреевых похоронах. В маленьком Озерске, в экономически трудные годы, не так много возможностей заработать на жизнь – даже для здоровых. И уж подавно никто не горит желанием брать на работу инвалида! Но Сашка, не довольствуясь пенсией, ищет любую возможность, чтобы пополнить скудный семейный бюджет. Устраивается учетчиком на склад, работа тяжелая и неблагодарная, приносит жалкие гроши, однако даже это для него ценно. Ведь он не один. Он несет ответственность за других. Во-первых, за свою мать – ведь он для нее по-прежнему надежда и опора. Во-вторых, за соседку по лестничной клетке – мать Игоря. И даже не за нее одну…

Матери Игоря выпало новое несчастье. Ни с того ни с сего пришло известие: с ее матерью случился инсульт. Когда-то она выгнала дочь из дома, потому что не могла ей простить внебрачного сожительства; не пускала ее на порог и даже не захотела повидать внука. А теперь эта властная старуха лежит бревном, жалобно пуская слюни и перекашивая рот. И заботиться о ней совершенно некому. Поэтому дочь, которая волей-неволей взяла ее к себе, за ней ухаживает. И пьет – теперь уже постоянно…

А может, не только от необходимости ухода за лежачей старухой ухудшается ее алкоголизм. Пока Игорь жил с ней, он хоть как-то удерживал ее от водки – не только резкими словами, но и самим своим присутствием, подтверждением того, что он есть у нее в этом жестоком к слабым мире. А теперь уж она и не знает иногда, есть ли у нее сын… Игорь не звонит и не пишет, лишь изредка присылает немного денег. Она – истощенная, проспиртованная до волос и ногтей, полностью потерявшая былую красоту – каждый раз радуется этим переводам и паре скупых строк на бланке, как празднику. Деньгами она всякий раз пытается поделиться с Сашкой.

– Возьми, Сашок, ты ведь у нас хроменький! – настаивает она, звоня в соседскую дверь. Пожалуй, это единственная дверь, которая перед ней – никудышней – пока еще открывается.

Поначалу Саша отказывается. Но так как мать Игоря все деньги пропивает, Сашка решает забирать их у нее, на часть покупает соседкам продукты, а остальное откладывает.

Годы идут, у Саши появляется заветная мечта – компьютер. Узнав об этом чуде техники, он разрешает себе грезить, представлять, как смог бы много зарабатывать, если б научился им пользоваться… Но приобретение ПК для инвалида из Озерска – несбыточная мечта. Да и не только для инвалида. До того, как мировая компьютеризация начнет проникать в российскую глубинку, еще очень далеко.

Наконец парализованная бабка Игоря умирает. Ну как не дать соседке денег на похороны? Это ведь не просто соседка, а мать его лучшего друга! С тех пор, как уехали Игорь, Миша и Володя, нет у него больше таких друзей. И Саша отдает ей нужную сумму.

Возвратившись с похорон, очень бедных, мать Игоря первым делом ставит на стол бутылку. Как же не помянуть маму? Суровая была, грозная, но все-таки мать. Как не помянуть всю свою нелепую, неудавшуюся, даром пронесшуюся жизнь? Саша пытается ее удержать, но это уже бесполезно, и он уходит, осторожно прикрыв дверь квартиры. А мать Игоря, не обратив внимания, что осталась в одиночестве, продолжает наполнять стакан за стаканом.

Так ее и находят на следующий день – уронившей голову на стол, будто заснула в неудобной позе. Саша немедленно отправляет телеграмму Игорю, но ответа не получает.

– Ну не мог я тогда приехать, не мог! – вырвалось у Игоря, точно кто-то мог услышать его оправдания. – У меня тогда только-только бизнес стартовал, дела в гору пошли… Как раз в тот момент я в командировке был на Кубани, выгодный контракт подписывал. И телеграмму увидел только спустя неделю, когда вернулся. Инка сказала о ней по телефону, но не мог же я срываться, контрактом рисковать… А когда вернулся в Москву, ехать в Озерск было уже поздно. Да и все равно некогда…

Игорь в своей евроотремонтированной квартире с видом на безобразный памятник Петру Первому оправдывался, а на Сашку, двигавшегося по экрану плазменной панели, продолжали сыпаться несчастья. Последней каплей стало то, что как-то вечером на него напали отмороженные подростки, избили, не посмотрев, что перед ними инвалид, отобрали зарплату… Впервые со времени возвращения из больницы Сашка плачет. Он отчаянно рыдает, твердя, что ему лучше покончить с собой, а его мать, не зная, что возразить, плачет вместе с ним…

Нет, больше невозможно это терпеть! Игорь нажал на пульте кнопку «Стоп».

«Судьба… Алгебраическая формула судьбы… Ну нет, теперь я точно знаю, что убило Андрюху – не судьба, а совесть. Судьба – это что-то величественное, необоримое, непреложное. А совесть наша – она маленькая, некрасивая, бедно одетая… может быть, хромая… Совсем слабая. Тем вернее она нас убивает. Убивает не тем, что выбора в прошлом у нас не было, а наоборот, тем, что выбор – был…»

Перед глазами пронеслись иные кадры. Друзья отказываются от Москвы ради Саши, прыгают с поезда, подхватывают пострадавшего на руки, точно солдаты – раненого на поле боя.

– Оставьте меня, ребята, – стонет Сашка.

– Молчи, тебе нельзя говорить! Сейчас вызовем врача…

Все исчезает в потоке света…

* * *

«Все кончено, – повторял Миша в такт своим шагам, бесцельно бродя по квартире, – все кончено, все кончено…»

В этом унылом припеве не присутствовало, разумеется, ни намека на спокойствие. Но тот, кто наблюдал бы Мишу полтора часа назад, когда он убегал из отделения неврологии, точно за ним гналась стая голодных волков, мог бы сказать, что он успокоился… Относительно. По крайней мере, теперь не бегает, а размеренно расхаживает. Правда, время от времени натыкаясь на стены, с остекленелым остановившимся взглядом. Может быть, у него стало плохо со зрением?

На самом деле Миша предполагал, что у него стало плохо со всеми органами чувств. Чем иначе объяснить то, что они стали предлагать ему неверную информацию об окружающей действительности? Сначала это невероятное – неправдоподобное! – происшествие в больничной палате. Потом – этот запах, который он впервые ощутил, когда человек под окровавленной простыней зашевелился, и продолжал чувствовать до сих пор. Запах был тяжелый, до отвращения сытный, точно вонь щей с капустой, простоявших в теплом месте денька два. Прокисшие щи вползали в Мишины внутренности, стискивали его горло, выливались у него из носа и глаз. Наступали моменты, когда Миша начинал подозревать: не в нем ли заключается причина этого запаха? Может быть, он в заботе о собственном здоровье давно сгнил изнутри?

На консультацию к профессору Зеленину Миша так и не попал. Вместо этого прямо из больницы он заехал в магазин «Старая медицинская книга» в Камергерском переулке и набрал там кучу пособий по неврологии. То, что он успел прочесть по дороге домой, привело его в такое отчаяние, что он предпочел выбросить всю эту кучу в оказавшийся по пути мусорный ящик. Зрительные и слуховые галлюцинации… плюс еще и обонятельные… Признаки поражения головного мозга, короче. Зловредный вирус пробрался в святая святых. Он пересек гематоэнцефалический барьер – словосочетание из учебника, впечатавшееся Мише в память, – проник в охраняемую крепость и теперь там куролесит, внушая то, чего на самом деле нет… Чего не может быть.

«Это мое чувство вины, – говорил себе Миша. – Я думал о Сашке, которого мои друзья тогда оставили, поэтому мне померещились слова «перелом позвоночника». А может, и само имя «Саша». На самом деле ничего такого не было…»

Все-таки хорошо, что он не пошел к профессору. Вдруг, обследовав его, профессор надменно изрек бы, что в такой стадии процесс уже неизлечим? «Галлюцинации… да-а, батенька, вы влипли! Мы постараемся облегчить ваши мучения, но не ждите от нас чудес…»

Миша всхлипнул – сухо, без слез. Слезы высыхали у него внутри, словно капли дождя, попавшие на раскаленный противень. Даже если удастся с помощью сильных лекарств остановить процесс, предотвратить параличи – что ему делать со своим взбунтовавшимся разумом? Куда годится журналист, которому видится и слышится то, чего нет? Ну, был бы он поэтом на худой конец, писал бы фантастическую прозу – пожалуй, сумел бы превратить свой недостаток в источник дохода. Может, не поздно еще переквалифицироваться? Но нет, на это Миша неспособен! Журналистика высушила творческую струю, которая бурлила в нем лет до двадцати – двадцати пяти. Позднее он «выработал свой стиль», а проще – приспособился. И вот теперь способен работать лишь в одном русле…

А без журналистики он – ничто. Больше он ничем не сможет заработать себе на жизнь – на лекарства, на сиделок… Сбережения у него есть, и немалые, но ведь болезнь – как черная дыра, поглощающая все, что попадает в ее орбиту. Закончится все такой же вот палатой в больнице, равнодушием санитарок и медсестер, которые, не имея материальной заинтересованности в продлении его существования, будут ждать, чтобы обреченный поскорее отмучился.

«Но почему я? – возобновил работу истерический внутренний голос. – Почему это случилось именно со мной?»

«А ведь, наверное, Саша тоже спрашивал кого-то великого и невидимого, почему это случилось именно с ним», – отозвался другой голос, властный и мужественный.

Миша тряхнул головой, но стряхнуть красочные образы оказалось невозможно. Они, столько лет сдерживаемые, налетели на него, как голодные оводы, кусая беззащитную память. Саша уговаривает его и Володю уехать – ведь у них есть билеты, а он с Игоряхой и Андрюхой выкрутятся… А дальше нахлынули воспоминания о том, чего он не видел собственными глазами, но что подспудно тревожило его столько лет – столько долгих лет, как если бы он видел это, как если бы он был тогда на месте происшествия. С его журналистским воображением это нетрудно… Саша лежит рядом с железнодорожными путями, пересиливая боль, пытается улыбнуться, однако его лицо слишком бледно, чтобы улыбка выглядела естественной. Он успокаивает их, велит им уехать. И они уезжают – в Москву, в славу, в благополучие… А он остается – крохотная изломанная фигурка вблизи железнодорожных путей. Поезд несется, радостно постукивая колесами, и скоро различить эту фигурку становится невозможно. Да им и не хочется! Они сохраняют на лицах ритуальную грусть прощания, но внутри полны предчувствия новых встреч, новых приключений, новых друзей. А Саша… ну, что Саша! Выкарабкается! Мы же оставили его живым…

«Бывает жизнь, которая кажется хуже смерти. Когда вчера еще полный сил молодой мужчина становится калекой, ему вполне может захотеться покончить с собой. Теперь ты понимаешь Сашу, правда ведь?»

Внезапно Миша испытал отвращение к этому сеансу самоанализа. Да что он в конце-то концов раскис? Сколько можно загонять себя в угол? Галлюцинации, поражение мозга, гематоэнцефалический барьер… А может, все элементарно просто, и случай в палате неврологического отделения был на самом деле? Да, и «Саша», и «перелом позвоночника» – все это имело место. Редчайшее совпадение. Или в больном проснулись телепатические способности, и он каким-то сверхъестественным образом проник в Мишины мысли. Почему нет? Много в этом мире загадочного и необъясненного. Почему из-за какого-то дурацкого совпадения он должен поставить на себе крест?

А запах? Наверное, это самовнушение. Надышался в больнице всякой дрянью… Чтобы избавиться от него, Миша распахнул балконную дверь. В лицо ударил ветер со снежинками. Стало и вправду легче. Чтобы окончательно победить эту мерзость, Миша вышел на балкон. Кафельный пол обледенел, и, поскользнувшись, Миша уцепился за железные прутья. Мельком глянул вниз, откуда поднимались тоненькие голые ветви деревьев, и голова закружилась от высоты. Обычно Миша не отдавал себе отчета в том, что живет на пятнадцатом этаже. Его это совсем не пугало: скорее, пожалуй, радовался, что удаленность от скапливающегося внизу смога позволяет ему не портить легкие. Теперь он вдруг с невероятной отчетливостью понял, какой объем воздушного пространства отделяет его от заснеженного асфальта.

«Прутья балконные хилые, совсем проржавели от московской погоды. Нажми на них посильнее – не выдержат. Надо будет балкон остеклить», – пробилась сквозь все напластования страхов совершенно обыденная мысль.

– Осс-тек-ли-ить, – с предельной, достоверной, негаллюцинативной отчетливостью донесся из только что оставленной комнаты голос. Высокий, тонкий, почти женский. Со свистящими обертонами, точно у говорящего в груди спрятана миниатюрная флейта.

Схватившись за перила, прощально хрустнувшие, прежде чем начать свое продолжительное и прекрасное падение вниз, Миша обернулся. Невыносимо длинный день смеркся, на балконе сохранялся еще свет, но дверной проем в комнату обрисовывался сплошным черным прямоугольником. Не в силах остановить движение, тщетно пытаясь удержаться домашними тапочками за выскальзывающий из-под них кафель, Миша успел еще увидеть, как из этого прямоугольника протянулась к нему нежная, бледная, с крошащимися окровавленными ногтями рука… Может, тот, кому она принадлежала, собирался удержать Мишу. А может, подтолкнуть. Этого Михаил Парамонов так и не узнал – и в первый и последний раз за всю свою журналистскую практику совсем не стремился доискаться до истины.

Стука, с которым его тело ударилось об асфальт, Миша уже не услышал. Зато его услышали две пенсионерки, выгуливавшие собачек, и любопытственно засеменили к тому, что издали выглядело ворохом одежды, кое-как сваленной на снег.

* * *

Все! Баста! Пора завязывать с этим… этим… киномарафоном! Точно наркоман, который через силу отказывается от дозы губительного зелья, Игорь нажал кнопку «Stop» и решительно вынул из дивидишника злосчастный диск. Спрятал его в коробку и поставил на полку среди других фильмов. Криво усмехнулся: соседом «Игоря Гаренкова» оказался сериал «Назад в будущее»!

«Что касается путешествия «назад», оно состоялось. А вот насчет будущего… До будущего я так и не добрался. Даже до настоящего еще не дошел. Это мы пока оставим… Оставим… Иначе я сойду с ума. Или ослепну. Или случится что-то, чего я не могу себе даже вообразить».

За окном было темно, однако настенные часы показывали, что занялось утро третьих суток просмотра. Сбросив с себя наконец надоевший, провонявший потом костюм и белье (неужели только сейчас он почувствовал себя во всем этом некомфортно?), Игорь босиком проследовал в ванную… И остановился перед большим зеркалом в простенке. Из глубины, созданной стеклом и амальгамой, на него таращился красными распухшими глазами какой-то заросший дикарь с перекошенной физиономией. Живот подтянулся. Обозначились ребра. Ну да, правильно, на протяжении двух дней он ничего не ел, только пил чай… Но столь быстрый эффект?..

«Хотите сбросить вес – употребляйте автобиографические фильмы! Остерегайтесь подделок! Истинный художник вашей нечистой совести – Лямпе Генрих Иванович, иначе – Сценарист! Запомнили? Сце-на-рист!»

В ванной, отделанной сдержанным бежевым кафелем, в объятиях душистой пены Игорь почувствовал облегчение, которое не приносил ему за эти дни беспокойный сон. Долго тер себя жесткой мочалкой, долго скоблил щеки бритвой. Эти скромные по затрате сил действия вогнали в такую усталость, что он, не вытираясь, оставляя на паркете мыльные следы, пропутешествовал к кровати, на которую рухнул, не разбирая постель, и заснул. Проснулся три часа спустя, чувствуя себя значительно посвежевшим.

– Вероника, – стоя нагишом у окна, позвонил он секретарше, – я себя лучше чувствую. Что у нас на сегодня намечено – встреча с ростовчанами? На сколько? Да, не отменяй. Буду. Еду. Максимку с машиной пришли через часок.

Ощущая телесную чистоту как блаженство, Игорь брезгливо поднял с пола то, что на нем было во время просмотра фильма – точно одежду зачумленного. Отнес в корзину для грязного белья – прикажет домработнице постирать… Минут пятнадцать рассматривал в шкафу рубашки, галстуки и костюмы, прикидывая, что наденет для встречи. Он ощущал себя как выздоравливающий, который понемногу возвращается к прежней жизни.

«А Сашка вряд ли имел это удовольствие. Ведь к прежней жизни он не вернулся никогда. И костюм у него был всего один – тот, который он надел, собираясь в Москву. Тот, который он запачкал кровью и порвал о железнодорожные пути. Значит, когда он вышел из больницы, у него и одежды приличной не осталось…»

«А ну, прекрати! – оборвал себя Игорь. – Нечего изнурять себя самоедством. Что было, то прошло. Ну да, я поступил как свинья, но, в общем, для Сашки все относительно благополучно закончилось. У него есть деньги на круглосуточное сидение в Интернете, он молодо выглядит, может позволить себе поездку в Москву… А кто прошлое помянет, тому, как говорится, глаз вон».

Отбросив угрызения совести, Игорь стремительно оделся. До прибытия служебной машины еще успел послушать новости по радио. Ага, на сегодня курс доллара… курс евро… Бизнесмен Игорь Сергеевич Гаренков вливался в волны родной стихии. По дороге болтал с шофером о делах в фирме, чем весьма его удивил: тот привык к тому, что главный начальник обычно держится надменно и неразговорчиво. Войдя в свой кабинет, Игорь попросил у секретарши чашку кофе с печеньем – только сейчас он почувствовал, насколько голоден…

День был прекрасен. День был насыщен до предела всем, чем его можно было насытить. В Игоре проснулся голод не только к пище, но и к общению, и к профессиональной деятельности. Встреча с ростовчанами прошла на высоте, контракт на поставку им тракторов был уже практически в кармане. До конца рабочего дня Игорь успел побывать по делам в трех местах – и везде его поджидал успех. Встряска, которую он пережил, обострила его чувства, мобилизовала умственные способности.

«Смотри-ка ты, а в этом кошмаре есть свои положительные стороны. Повидав воочию прошлое, начинаешь больше ценить настоящее. И прилежнее работать ради будущего».

Соображение относительно того, что часть фильма, посвященную будущему, он еще не посмотрел, вселило под ложечку покалывающий холодок. Генрих втолковывал ему, что в человеческой жизни ничего невозможно изменить… А что, если он увидит такую грандиозную пакость, которую страшно захочется изменить? А ведь ничего уже не поделаешь! Останется только ждать, когда это свершится – и ожидание будет едва ли не ужаснее, чем сам ужас…

Ерунда! Если на то пошло, никто его не приковывает цепями к дивидишнику, не принуждает с пистолетом у виска смотреть до конца этот фильм. Насчет прошлого – ну да, полезно было заглянуть в лицо пережитому, вспомнить, банально выражаясь, молодость. Но то, что у него впереди – это принадлежит только ему. Видеть это или не видеть – его выбор. Решено: он не станет смотреть фильм. Он сделает вид, будто этого фильма нет в его коллекции… нет в его жизни…

Игорь вернулся домой в восемь часов. Чувствуя себя так, будто сегодня у него то ли праздник, то ли поминки, заказал на дом ужин из ближайшего ресторана, где пекут отменные слоеные пироги по старинным французским рецептам. Господина Гаренкова там знали и ценили как постоянного и весьма щедрого клиента. Когда посыльный принес заказ, Игорь расположился на диване перед телевизором – с пирогами и бутылкой коньяка. Обычно он считал своей превалирующей страстью женщин, но сейчас чувствовал, что ему необходимо выпить. Просто необходимо. Немного алкоголя поможет ему расслабиться.

Бутылка была еще полна, но уже произвела требуемое действие. В легкой, но очень приятной эйфории Игорь щелкал пультом телевизора, перепрыгивая с одного канала на другой, с фильма выдающегося шведского режиссера на отечественный детектив, с фантастического сериала про инопланетян на передачу, где рыжеволосая сисястая красотка с врачебной откровенностью вещала о сексе. В другое время последняя передача заставила бы его временно забыть все и вся. Но сегодня, даже слушая о чудесных нефритовых шариках, с помощью которых наложницы китайского императора в обязательном порядке развивали свои интимные мышцы, Игорь не мог отрешиться от смутной неудовлетворенности – никак не сексуального характера. Ему хотелось сделать что-то… что-то…

Что-то, чего делать нельзя. Потому что он запретил это себе. А запретил он это себе, потому что последствия могут быть самые негативные.

«А, да будет тебе, Игоряха! – присвистнула его вступившая в тандем с алкоголем смелость. – Ну что может быть страшного от того, что ты посмотришь до конца какой-то фильм? Никто тебя за это не съест! И голодные людоеды из телевизора тоже не вылезут! Так что следуй своим благим порывам, делай, что хочешь!»

Игорь сдался и снова включил фильм. Но на этот раз избрал иную тактику, не просматривая подряд, а наугад проматывая диск. Да, это он, голый, нынешним утром разговаривает по телефону с секретаршей – Игорь брезгливо отвернулся от собственного одрябшего волосатого тела, увиденного со стороны… Вот совещание с ростовчанами… А вот – погодите-ка! На экране он видит самого себя, одетого так же, как сейчас, в этой же комнате, за этим же телевизором. На подносе – объедки пирога, на полу – ополовиненная бутылка коньяка. Звонит телефон, и взволнованный голос Володи сообщает: «Игоряха, у нас снова несчастье. Мишка свалился с балкона».

Пора бы уже привыкнуть к чудесам этого фильма, но с таким эффектом Игорь еще не сталкивался. Он – здесь, в комнате – видит точное отражение этой комнаты на экране телевизора! Точно смотрит в зеркало, отражающее его как бы со стороны… А еще – там, на экране – тот же самый экран, на котором новый экран, и так до бесконечности, цепочкой уходящей в недра микромира…

Все это было настолько ошеломляюще, что до Игоря поздно дошли произнесенные только что в фильме слова… Что-что?! Мишка погиб?! Может, ему послышалось? Чтобы избежать ошибки, Игорь промотал диск назад, посмотрел сцену еще раз. Нет, не послышалось. Все то же самое… Но это значит… Это значит, что…

И в это время зазвонил сотовый. Не в фильме – здесь, на диване, совсем близко, под рукой. На дисплее телефона высветилось: «Вовка».

– Игоряха, у нас снова несчастье. Мишка свалился с балкона.

* * *

«Время пошло на второй круг. Все, что было, и все, что будет, отныне прокручивается дважды… А почему всего лишь дважды, откуда такие ограничения? Может, больше? Может, все уже закольцевалось и существует одна и та же бесконечность, многократно повторяемая в единстве и различии своих отражений – в действительности, в фильмах, в снах?»

Похороны Миши, с которых только что вернулся Игорь, произвели на него впечатление дежавю – кажется, так называется чувство, что все, что происходит, уже когда-то было? Снова пышно убранный гроб, венки, то же кладбище, тот же священник с франтоватыми, похожими на торчащие кверху перья, усиками, те же вип-персоны с их церемонной неискренней скорбью – все, как в прошлый раз. Только теперь зима, оттепель, и вместо Андрея в гробу лежит Миша. Тот же сдержанный шепоток, те же разговоры, то же недоумение. И хотя эта смерть квалифицируется не как самоубийство, а как несчастный случай – что-то подозрительное в этом есть. Когда два близких друга умирают за такой короткий промежуток времени, это всегда подозрительно…

Гроб опустили в яму, рядом с недавней могилой Андрея. Теперь участок на четыре места уже наполовину заполнен. А ведь казалось, что это приобретение еще так долго не понадобится… «Да уж, выгодная покупка!» – хихикнул внутри Игоря глумливый голосок. Голова закружилась. В какой-то момент Игорь в действительности увидел те самые голые зимние деревья, что померещились ему весной. И услышал крик воронья…

– Игоряха, а тебе не хватит? – заботливо спросил на поминках Володя.

– Не бойся, не вырублюсь, – с непривычной развязностью бросил ему Игорь, вливая в себя новую порцию спиртного.

До того, чтобы вырубиться, и в самом деле было далеко. Голова от алкоголя только делалась яснее, все становилось видно, как сквозь десятикратно увеличивающую лупу. По крайней мере, так казалось Игорю… Он видел, что на него косятся, только в отличие от Володи не смеют сделать замечание. Ну и пусть! Так вам и надо, чистоплюи! Игорь Гаренков будет пить, сколько ему вздумается. Если бы вы пережили то, что произошло с ним, вы бы, наверное, вообще попали в психушку. А он всего лишь пытается прийти в норму на похоронах друга!

Эти похороны – заноза у Игоря в сердце. Правы, конечно, правы те, которые шепчутся, что два друга, молодые и полные сил, ушедшие один за другим – это подозрительно. Правда, подозревают, как всегда, не то, что есть на самом деле. Только теперь, под воздействием спиртного, Игорь набирался смелости, чтобы признаться самому себе: на них объявлена охота. Кто-то невидимый, но могущественный объединил пятерых друзей сложной многоходовой комбинацией, чтобы загнать каждого в свою ловушку. Первым этапом этой комбинации был сайт Сценариста, на который наткнулся Сашка. Вторым – самоубийство Андрея, посмотревшего (теперь Игорь полностью в этом уверен) фильм о самом себе. Третьим звеном цепи стала поездка Игоря в Швейцарию. Четвертым – Миша… С ним совсем все непонятно. Просто несчастный случай? Игорь пока не способен разобраться, что к чему, зато одно он четко понял: диск в черной пластмассовой коробочке – это мина замедленного действия. Лучше не смотреть его. Выбросить, сжечь, любым способом уничтожить. Только не смотреть…

Но, с другой стороны, разве предвидение будущего несет в себе одни только недостатки? А достоинства? Их ведь еще Игорь не пробовал поставить себе на пользу! Ну допустим, Генрих Иванович сказал, что будущее невозможно изменить – но ведь он, хитрый злыдень, допустил промашку. Если бы Игорь своевременно посмотрел сцену, в которой Володя сообщает о том, как погиб Миша, то сразу же позвонил бы другу: «Слушай, Миха, в последний раз, когда я у тебя был, мне что-то твой балкон не понравился. Прутья на нем какие-то ржавые. Я попытался на них опереться, а они затрещали. Так что ты, пожалуйста, сделай на балконе ремонт. А до тех пор, пока мастера не закончат с ремонтом, на балкончик-то, пожалуйста, не выходи, скользко сейчас…» Прислушался бы Миша к предупреждению? Пожалуй, прислушался бы: всегда отличался осторожностью.

Так что довольно сентиментальничать! В руках Игоря находится суперсовременное оружие, которое должно ему помочь защитить себя и друзей. Вместо того чтобы распускать нюни и трястись от страха, он обязан набраться сил и досмотреть фильм до конца. Возможно, в нем имеются и другие лазейки, пользуясь которыми Игорь сумеет обмануть смерть. Не навсегда – этого не удавалось даже героям греческих мифов – но, по крайней мере, пока он и Володя не доживут до таких лет, когда умирать им станет спокойно и не так уж обидно.

Вернувшись с поминок, Игорь, не переодевшись, бросился к телевизору; трясущимися от нетерпения (а также от количества выпитого) пальцами нажал на пульт, проматывая диск вперед от сцены похорон Миши. Поминки смотреть не захотел. Хватило и в жизни!

Ну вот, кажется, отмотал достаточно… Теперь – смотреть! И Игорь привычно напрягся, готовый к тому, что диск ошарашит его чем-то неожиданным как минимум… и пугающим как максимум…

Но такого не ожидал даже он! На экране возник низкий, но просторный зал. Окна, замазанные белой краской до половины, вделанная в стену раковина. Мраморные столы, на которых вытянулись обнаженные тела. Игорю никогда не приходилось бывать в таких местах, но он сразу догадался: это – морг. Только в морге могут лежать так неподвижно голые люди рядом – мужчины и женщины… Какой уродливый этот толстяк, крайний справа! А вон та красивая молоденькая брюнетка, вся в крови – как жаль! – на Алинку смахивает. Возле нее лежит смуглая старуха с орлиным носом и седыми курчавыми лохмами, должно быть, цыганка. Ну, старуха – куда ни шло, в таком возрасте пора бы уж ласты склеить, а молодая от чего умерла?

Точно выполняя его запрос, камера отошла от общей панорамы зала мертвецов. Описав полукруг, она рывком приблизилась к красавице-брюнетке. Игорь отчетливо видел теперь потеки крови, исчертившие совсем юное, тоненькое, но уже развитое тело. Видел волосы на виске, обнажившие у корней свою природную русость…

Русые, точь-в-точь как у него…

И серебряную длинную серьгу в виде скрипичного ключа…

И родимое пятно-земляничку впереди нежного уха, которое он так любил целовать с того самого дня, когда привез из роддома теплый сверточек…

Невыносимое видение держалось меньше минуты. Руки патологоанатома с татуировкой в виде солнца на кисти закрыли тело простыней.

– Мать твою! – вырвалось у Игоря. Он подскочил с дивана, уронив пульт на пол. – Как же так? Алинку за что?! – кричал он кому-то невидимому, кого, попадись он сейчас, убил бы на месте. – Меня давай! Меня, Вовку, Инку – кого хочешь! Только не Алинку! Не трожь Алинку!

Подняв с придиванного коврика пульт, Игорь попытался просмотреть все то, что предшествовало гибели дочери, но у него ничего не получилось. Ни с того ни с сего идеально работавший до сих пор диск начал сбоить. После сцены поминок, где Игорь упорно опустошал рюмку за рюмкой с красным осовелым лицом, на экране тянулись сплошные помехи. А дальше – опять тот самый морг…

Обезумевший, потерявший ориентацию в пространстве, Игорь с трудом нащупал свой мобильник. С застилаемым слезами взглядом набрал номер дочери. Каждый гудок, пока Алина не взяла трубку, ввинчивался ему в сердце железным штырем.

– Алло, папка? – бодро защебетала в трубку Алина. На заднем плане слышалась музыка.

– Алиненок, ну наконец-то! С тобой все в порядке?

– Все отлично! – засмеялась дочь. – Жизнь прекрасна и удивительна! А в чем дело?

– Ты где сейчас? Не дома?

– Нет, я у Наташи, я тебе о ней рассказывала…

– Алина, я тебя очень прошу: отнесись серьезно к моим словам.

– Пап, если это что-то серьезное, давай отложим! У нас тут небольшая пати, друзья, ну ты понимаешь…

– Алина, это очень, очень серьезно. Я прошу тебя в ближайшее время быть осторожнее. Понимаешь? Осторожнее! Никаких сомнительных компаний! Эти друзья, которые сейчас с тобой, – ты их давно знаешь?

– Пап, ты чего, тут все свои…

– Ну ладно, только не засиживайся до ночи, слышишь! И не садись в машины ко всяким подозрительным типам! Может, прислать Максима с автомобилем? Ты только скажи, куда!

– Не надо, пап. Тут есть, кому меня отвезти.

– А ты в этом человеке уверена?

– Пап, да что с тобой случилось? – В голосе Алины проскользнуло раздражение, характерное для подростков, когда с ними обращаются, как с детьми.

Если бы он только мог сказать ей, что случилось!

– Понимаешь, Алина, я не могу тебе сейчас всего объяснить, но… будем считать, что у меня предчувствие. Очень нехорошее предчувствие. Я не знаю, откуда тебе грозит опасность, просто… просто грозит…

– Ну вот, папка! Столько раз смеялся над моими готическими штучками-дрючками, а теперь сам ведешь себя как самый суеверный гот. Когда это у тебя были предчувствия? В жизни не поверю, чтобы ты их боялся!

– Не хочешь – не верь. Просто будь осторожна.

– Я всегда осторожна. Я не перехожу улицу на красный свет. Я никогда не сажусь в машины к подозрительным типам и вообще предпочитаю метро. Даю честное-пречестное слово хорошо себя вести и дальше. Ну как, я тебя успокоила?

Встревоженному отцу было предельно ясно, что Алина восприняла его опасения с насмешкой. Наверняка после разрыва связи скажет своим подружкам что-то вроде: «Ну и странные типы эти предки! Трясутся над нами так, будто мы лемминги, обожающие прыгать с обрыва». И подружки ее поддержат: «Не обращай на них внимания, все они шизанутые…»

Игорь, преодолевая неприязнь, решил позвонить бывшей жене.

* * *

Инна уже приехала с работы и пользовалась отсутствием дочери, чтобы покайфовать перед телевизором. Когда дом перестал принадлежать Игорю, отсюда исчезли его охранники, и, с точки зрения Инны, это сделало ее место жительства более уютным. Наверное, кого-то испугало бы проживание за городом безо всякой охраны, но Инна – смелая женщина. Ей с Алиной достаточно и собаки. В июле умерла старая Чучка – этот живой тотем семейной жизни Гаренковых словно бы не пережил разрыва хозяев; но в сентябре, вместе с переходом на новую работу, Инна снова завела щенка. Сейчас голенастый Буран, которому было еще расти и расти до полноценной овчарки, отлично лаял и проявлял все задатки сторожевого пса… Едва придя с работы, Инна выгребла ему в миску собачьи консервы. Он моментально их слопал и теперь положил голову на колени хозяйке, шевеля светлыми бровями, под которыми круглились карие глаза. Он требовал общения.

– Бурашка-дурашка, – ласково сказала Инна, почесывая собачьему ребенку лоб и размышляя о том, что в доме и не должно быть много людей: это же дом, а не коммунальная квартира! Достаточно хозяев и прислуги. Что касается самой Инны, ей уютно в одиночестве. Оставаясь одна, она не испытывает ни скуки, ни грусти. Она любит Алинку, но дочь рано или поздно покинет отчий, то есть теперь материнский, дом. И правильно сделает: у нее должен быть свой муж, свои дети… А будет ли муж у самой Инны? Поживем – увидим. По крайней мере Инна точно знает, что не собирается бросаться на шею первому встречному исключительно для повышения своего статуса в глазах других. Статус – полная чепуха: быть разведенной в наше время не стыдно. А Инна только начала осваивать это странное, поначалу пугающее, но полное скрытых преимуществ положение. Она даже удивляется: что заставляло ее столько времени цепляться за брак, который давно изжил себя? Да-да, ведь она совсем не тоскует по Игорю. Ну да, поначалу случалось ей крикнуть из дальней комнаты: «Игорь, возьми трубку!» или «Игорь, закрути кран!» – и лишь потом спохватиться, что Игоря теперь здесь нет и никогда не будет… Но ведь это всего лишь привычка. Привычки, которые больше не нужны, отмирают со временем. И тогда наступает свобода.

Отпив немного кофе из маленькой китайской чашечки, Инна посмотрела на часы: Алинка должна скоро позвонить. Инна отпустила ее на вечеринку только с условием, что она будет звонить через каждые два часа. И перед отъездом – обязательно… Ну, так и есть! Мобильник на столе рядом с сахарницей завибрировал, испуская искаженную версию «Маленькой ночной серенады» Моцарта. Инна поспешно схватила трубку…

– Инна?

Это не Алина. Это бывший.

– Ну и что тебе нужно? – поинтересовалась Инна, убавив звук телевизора.

– Инна, выслушай меня! – настойчиво потребовал Игорь. – Только не бросай трубку! Речь идет о жизни нашей дочери…

– Что?!

У Инны в глазах потемнело. В темноте пронеслась белая машина с красным крестом. Густо-красный цвет крови… кровь на асфальте…

– Что случилось? Где она? В какой больнице? Ты можешь толком сказать?

– С ней сейчас все в порядке. Но что-то может случиться в любую минуту. Это очень серьезно, – судя по голосу, Игорь с трудом удерживался, чтобы не заплакать. – Присматривай за ней, слышишь? Не пускай ее в опасные места… на всякие готические вечеринки, загородные экскурсии и тому подобное… Отбери острые украшения, знаешь, у нее есть одно в виде кинжала…

Инне сразу стало легче, как только она поняла, что с дочерью, по крайней мере, сейчас все в порядке. «Тебе обязательно надо было меня напугать, сволочь?» – едва не заорала она в трубку, но сдержалась. Развод позади, бывшие супруги Гаренковы – чужие люди, а с чужими надо обращаться вежливо. К тому же Игорь так волнуется, что наверняка что-то действительно не в порядке. Только вот объясняет он с пятого на десятое…

– Ты получил сведения, что Алинка связалась с плохой компанией? – начала задавать наводящие вопросы Инна. – Ей кто-то угрожает? Она принимает наркотики? Может, твои враги планируют ее похитить?

– Да нет же, нет! Это может быть что угодно… Несчастный случай, нападение маньяка, я не знаю что… Но что-то должно случиться. И совсем скоро. У меня… понимаешь, у меня очень сильное… предчувствие…

Губы Инны скептически искривились. Рука отставила маленькую чашечку с кофе. Детективный сериал на экране как-то сразу перестал для нее существовать.

– Вот что я скажу тебе, дорогой мой, – отчеканила Инна самым жестким своим учительским голосом. – Если во всей нашей истории и есть какой-то маньяк, то это ты. Сначала треплешь мне нервы, убеждая, что я ревную на пустом месте, теперь пытаешься убедить, что я плохая мать и не слежу за дочерью…

– Да послушай же ты!

– Нет, это ты послушай. Алина – хорошая девочка, и я не позволю нас запугать.

– Никого я не запугиваю! Я сам уже запуган до смерти! – В голосе Игоря слышалось такое отчаяние, что Инна, которая уже собиралась прервать разговор, решила все-таки дослушать. – Я только что с поминок… Мишу похоронили…

– Мишу? Парамонова? – Новость Инну ошеломила, на время сделав ее мягкой. – Господи, кто бы мог предположить… Что с ним стряслось?

– Несчастный случай. Балконная решетка сломалась, обледенение, и… ты же помнишь, на какой верхотуре он жил… И… ты понимаешь, Инна, я все время теперь думаю об Алинке… Знаешь, жизнь полна случайностей, и все они… опасные…

Упоминание о поминках помогло Инне объяснить трудноуловимую интонацию, которая звенела в голосе Игоря все отчетливей и отчетливей. Это напрашивалось само собой с самого начала, но казалось столь необычным для Гаренкова, каким знала его Инна, что только сейчас она решилась предположить:

– Игорь, ты что, напился?

– Нет! – вознегодовал Игорь. – То есть да, я выпил, – вознегодовал он еще сильнее, – но я совсем не пьяный, ты же меня знаешь, я с алкоголем всегда сдержанно, и… просто я звоню тебе по-хорошему, хочу предупредить…

– Гаренков, мало тебе быть бабником, так ты без меня превращаешься еще и в алкоголика?

– Инка, ну ты стерва! Речь об Алине, а ты…

Ответом ему стали короткие гудки.

* * *

– Предки совсем достали, – пожаловалась Алина, сидя в машине Волка. – Так меня опекают, будто я лемминг, который так и норовит прыгнуть с обрыва.

На секунду отвлекаясь от дороги, Валерий обернулся к ней – глаза с веселым прищуром:

– По-моему, слова наподобие «достали» не входят в королевский лексикон. Разве я не прав, моя черная королева?

– Ну вот, – слегка обиделась Алина, – сначала папа меня по телефону воспитывал, теперь ты…

Валерий смотрел перед собой, в лобовое стекло, следя за дорогой. Он очень осторожный водитель. Вот ругнулся, когда красная «девятка» нагло подрезала его, вынырнув из переулка вопреки всем дорожным знакам.

– У Сухаревки пробка, поедем в обход… Так вот, моя черная королева, не обижайся, что тебя многие стремятся воспитывать. Тем более я. Мужчины вообще любят таким образом демонстрировать женщине свою власть. Так что у меня с твоим отцом цель, в общем, одна и та же. Но вектор разный. Он стремится не выпускать тебя из-под своего влияния – причем наверняка чувствует, что это уже произошло, вопреки его воле.

– А ты? – Хотя Волк не смотрел на нее, Алина не отрывала взгляда от его четкого профиля, светлых волос, которые сейчас, после того, как она их целый вечер гладила и по-всячески причесывала, не стянуты сзади резинкой, а рассыпаны по плечам зимней черной куртки с пышным серым (неужели волчьим?) воротником.

– А я стремлюсь взять тебя под свой контроль. Разве ты до сих пор не уловила?

Алина коротко засмеялась, хотя на тонких губах Валерия не мелькнуло ни следа улыбки.

– Куда уж больше? Ты и так взял меня под свой контроль полностью. Ты меня поработил…

– Не преувеличивай, королева. Такие, как ты, всегда принадлежат только себе. Поверь, я знаю, что говорю. Я не встречал в жизни таких женщин, как ты – обычно они попадаются лишь на страницах книг французских романтиков, да в операх Вагнера… Но всегда я узнавал подобных тебе по одиночеству. Одиночество – черта, характерная для тебя и твоих сестер. Такие эбеновые красавицы обычно проживают век недолгий и скорбный. Но блестящий.

Алина поежилась, хотя по ногам тянуло теплом от печки.

– Вот и папа мне меньше часа назад говорил что-то похожее. Вроде того, что он очень беспокоится за меня… чтобы я была осторожна…

– Беспокойся не беспокойся, свершится то, что велит судьба. Разве кто-то способен удержать неудержимое время – и не поранить руки о стрелки его часов?

– Папа говорил, что у него нехорошее предчувствие. Просил, чтобы я не садилась в машину к человеку, которого плохо знаю…

– Ну вот, а ты не послушалась, села. Что теперь будешь делать? Выскакивать посреди магистрали?

– Ну уж фигушки, папа меня просил, чтобы я не перебегала улицу в неположенных местах!

Теперь они вместе засмеялись. Когда Валерий смеялся, он становился для Алины таким родным – роднее папы и мамы. Почему он сказал, что она его плохо знает? Она знает его лучше, чем кого бы то ни было. У них общие увлечения. Общие словечки. Уже наметились общие привычки – то, чем они любят заниматься вместе… Это единственное, что важно. А что еще может быть важно? Штампы в паспорте? Ну да, она не видела паспорта Волка. И видеть не хочет. Даже если он прописан не там, где проживает, даже если он (Алина сглотнула) женат, что это меняет? Такая пустяковина не способна опровергнуть то, что возникло между ними. Жаркое, трепетное, доверчивое… У Алины это – первое в жизни чувство. И, наверное, последнее. Больше никогда и никого она так не сможет любить. Сильнее – возможно. Женственнее – возможно. Но вот именно так – нет!

Машина застряла в пробке. Воспользовавшись этим, Алина обхватила Валерия за шею, уткнула лицо куда-то между шеей и воротником. От воротника пахло сильным северным зверем, который с высоты пригорка обводит желтыми глазами заснеженную ледяную равнину. А может, это на миг проявился истинный запах самого Валерия?

– Волк, миленький, я так устала! Устала ждать… До совершеннолетия еще так далеко, может, я еще и не доживу, я верю вам с папой, вдруг возьму и умру на днях, так ничего и не испытав в жизни… Волк, сделай со мной то, что ты хотел! Пожа-алуйста…

Валерий обнял Алину свободной рукой, не отрывая другую от руля.

– Ну и ну, моя умница-девочка выпрашивает боль, как конфетку… А ты не боишься испробовать на себе кое-что из моей коллекции?

– Да хоть все! Я сказала все, как есть: ты меня поработил, я принадлежу тебе со всеми потрохами, что дальше?

Прищуренными глазами Валерий смотрел на дорогу, хотя видеть там, кроме сгрудившихся в пробке автомобилей, было совершенно нечего.

– Моя черная королева, это очень серьезные слова. Ты должна знать, что назад пути не будет.

– Пусть! Я не боюсь даже умереть. Почему считается – страшно умереть молодой? По-моему, лучше рано и быстро, чем в старости и мучительно. Я с тобой вообще ничего не боюсь.

– Если ты так решила, – голос у Валерия стал басовитым и тягучим, – устроим все в следующий раз.

Теперь он обнял ее, ощущая сквозь слои зимней одежды, как бьется беспокойное Алинино сердечко. Такое молодое – совсем еще детское…

* * *

«Что же делать? Что же делать? – повторял Игорь на следующий день, бегая как сумасшедший по своему кабинету. – Проклятый диск затерт на самом нужном месте! Сказать, что там было, может только Сценарист. Но если я опять полечу к нему в Швейцарию, могу безнадежно упустить время…»

Игорь Сергеевич Гаренков встал сегодня рано, и по его срочному запросу лучшие компьютерщики фирмы принялись искать Сценариста в Интернете. Однако ключевые слова «жизнь», «фильм», «сценарий», «психоанализ» и другие приводили на какие угодно сайты, кроме того, что описывал Сашка. А что касается Сценариста, то в Интернете обнаружилась масса Генрихов, чертова пропасть Ивановичей и довольно-таки скромная по сравнению с предыдущими выборками когорта носителей фамилии Лямпе. Но нужного Генриха Ивановича Лямпе или, на худой конец, просто Генриха Лямпе из Швейцарии найти не удалось. Не значился этот загадочный субъект ни в одной ассоциации психоаналитиков.

«Блин, если бы я хоть телефон его записал! – терзался Игорь. – Или е-мейл, или номер аськи… Как это все узнать: через Сашку? А как найти Сашку? Неужели ехать в Озерск? А вдруг он сейчас в Москве? Нет, на родину наобум мчаться глупо. Обращусь-ка я сначала в ресторан «Ретро», к Тенгизу. А если и Тенгиз не знает – ну, тогда в Озерск…»

В Глухой переулок водитель на сей раз привез Игоря не в темноте, как бывало прежде, а среди солнечного дня. Может быть, по этой причине окружающие места казались неузнаваемыми. Нет, с формальной точки зрения Игорь узнавал и этот строй гаражей и заборов, и этот кирпичный, постройки годов пятидесятых, дом, и эти ступеньки, ведущие вниз… Однако что-то изменилось: трудноопределимо, но разительно. И прежде всего бросалось в глаза отсутствие вывески. «Ресторан переехал!» – стукнуло сердце. С нехорошим предчувствием Игорь вглядывался в сложенную из желтоватого кирпича стену. От вывески должны были остаться следы. Совершенно определенно, должны были: ну, дырки там, светлый, не закопченный уличным смогом прямоугольник. А тут все выглядит так, словно и не было никакой вывески. По крайней мере, не было очень давно.

Спустившись по ступенькам, Игорь подергал обитую железом дверь. Заперто. Она и в прошлые разы поддавалась туго, но сегодня была точно заперта. Тогда он принялся колотить по ней кулаком – и занимался этим так долго и усердно, что из размещавшегося по соседству магазинчика выскочил долговязый парень в наскоро наброшенной на плечи куртке и с перекошенным от испуга лицом.

– Что вам здесь надо? – вопросил парень, стараясь казаться сильным и грозным.

– Ничего особенного, – Игорь сразу же прекратил попытки ворваться в подвал и попытался прибегнуть к вежливости. – Мне просто нужен ресторан, который тут размещался. Куда он переехал, случайно, не скажете?

Увидев «Бентли» с водителем и оценив на глазок стоимость Игорева прикида, парень тоже не захотел грубить. Однако держался настороженно.

– Не знаю никакого ресторана. Тут наш склад, и больше ничего.

– Но ресторан был! Меньше года назад, весной…

– Вы извините…

– Игорь Сергеевич меня зовут.

– Вы, конечно, извините, Игорь Сергеевич, но я в этом магазине работаю уже два с половиной года. И тут всегда был только склад, а ресторанов никаких тут не знаю и не видел.

– Ничего не понимаю. Я, наверное, прошу слишком много, но – можно мне осмотреть подвал?

Парень снова напустил на лицо суровость:

– Я такого позволения дать не могу. Нашего заведующего надо спрашивать.

Игорь понимающе полез в карман пиджака:

– Буду очень признателен…

Когда стодолларовая бумажка перекочевала в веснушчатый потный кулак, парень помчался со всех ног искать заведующего. А Игорь полез в свой бумажник. Стремясь рассеять недоумение, он хотел еще раз взглянуть на визитку ресторана «Ретро», оставленную ему Сашей. Еще накануне Игорь ее вынимал, чтобы освежить адрес в памяти…

В отделении для визиток нужная, к сожалению, не находилась… А это еще что такое? Двумя пальцами, словно отравленный предмет, Игорь вытащил то, что теперь находилось на месте визитки «Ретро». Это была старая пожелтелая вырезка из какой-то газеты:

«ПОЖАР В РЕСТОРАНЕ. Вчера, 10 января 1992 года, в ресторане «Ретро» (Глухой переулок, д. 8) вспыхнул пожар, унесший двенадцать человеческих жизней. Еще двадцать семь человек получили серьезные ожоги, в том числе дыхательных путей. По предварительным данным, причиной возгорания могло стать нарушение техники безопасности со стороны директора ресторана Т. Анджапаридзе, который также скончался сегодня утром в ожоговом отделении городской клинической больницы № 36. По факту пожара ведется следствие».

«Ага, Анджапаридзе – грузинская фамилия. И значит, сходство со Сталиным мне не померещилось», – машинально отметил Игорь… Стоп-стоп-стоп! Поймав себя на этой мысли, он ужаснулся своему стремлению отыскать разумную логику в том, что представляло собой сплошное безумие. Ну разве не идиотизм – допытываться у своего разума, померещилось ему или нет сходство Тенгиза Анджапаридзе со Сталиным, тогда как следовало спросить: уж не померещился ли ему весь Тенгиз Анджапаридзе? Игорь был бы рад ответить утвердительно. Но память услужливо подсовывала черный, как у покойника в гробу, костюм, густые усы с заметными седыми нитями, пористый, словно вырезанный из пемзы, нос… Игорь видел его, видел! Был ли это покойный Тенгиз Анджапаридзе или кто-нибудь другой, но пожилой грузин два вечера маячил в разных ракурсах перед Игорем…

Ну конечно, покойным он быть не мог! Покойники не возглавляют рестораны, не готовят еду, не набиваются в друзья живым. Это розыгрыш. Да-да, единственное объяснение: изощренный розыгрыш. Сашка с чьей-то помощью решил капитально подшутить над старым другом. Однако и мощные же ресурсы ему для этого потребовались! Судите сами, сколько стоит арендовать подвал… повесить вывеску… оплатить статистов… И кулинаров, чьи отменные изделия они с Сашкой поглощали…

Позвольте, а что они ели в тот вечер? И во второй? А что пили? Помнится, выставленные на стол яства так восхитили Игоря, что он оставил под салфетницей приличные чаевые… Но что же было на столе? Игорь не мог извлечь из недр памяти ни горячего, ни холодных закусок, ни благородно просвечивающего в бокале вина. Кажется, и чувства насыщения после этой трапезы не оставалось? При этом возникало впечатление, что целый вечер они с Сашкой не только говорили, но ели и пили. Безо всяких натужливых пауз, которые возникают, когда собеседник воздерживается от выпивки или еды.

«Как будто мы – играющие дошкольники… Пирожки из песка, салат из листьев лопуха, суп – воображаемый, из пластмассового ведерка… Все понарошку…»

Игорь обессиленно прислонился к стене. В таком положении его и нашел заведующий – подтянутый, с военной выправкой и седыми висками, лет пятидесяти на вид. Гремя ключами, он открыл подвал, охотно поясняя:

– Слыхал я, тут действительно был ресторан… Вроде в начале девяностых еще: я-то это помещение получил через третьи руки. Почему теперь склад? В ресторане-то пожар случился: так все погорело, что ремонтировать смысла не было. Все с нуля восстанавливать – это знаете в какую копеечку влетело бы владельцу? Там же и стены, и электропроводка, и… в общем, все. Да еще и народ бы, чего доброго, сюда не пошел. Знаете, один раз произошел несчастный случай – дурная слава навсегда потянется! Так с тех пор наш подвал и существует на правах подсобного помещения… Да вы зайдите, полюбуйтесь! Никаких военных тайн мы тут не храним. Правда, интересного тоже мало. Тихое такое местечко. Правда, с полгода назад два раза подряд замок ломали… Но сейчас опять тихо.

Почти теряя сознание, Игорь вступил под знакомые своды. Он совершенно явственно узнал эту арку, под которой требовалось пригибаться, чтобы не задеть головой, и узкий коридор, ведущий в зал. А вот сам зал был трудноузнаваем: заставлен штабелями едва различимого под прикрытием целлофановой пленки товара, расположенного еще гуще и сложнее, чем раньше столы. Игорь потерянно продвигался среди целлофановых зарослей в дальний угол – туда, где они сидели и беседовали с Сашей.

– Осторожно, – командовал заведующий-отставник, – не споткнитесь, у нас тут свои и то спотыкаются, а вообще – черт ногу сломит… А что это вы? Что это вы там увидели?

– Это не у вас выпало? – низким, севшим голосом спросил Игорь.

– Э-э… послушайте, да это же деньги! Твою мать, баксы самые настоящие, и сумма не маленькая… Расспрошу своих: может, кто-то обронил?

Заведующий уперся в Игоря маленькими водянистыми глазами, точно подозревал, что это необычный посетитель, лелея тайный умысел, подбросил ему сейчас нехилое бабло. Игорь перенес этот взгляд стойко, хотя на самом деле подозрительный отставник был недалек от истины. Это действительно его, Игоревы, деньги. Оставленные под салфетницей – в первый и второй вечер посещения ресторана «Ретро». Ни одной бумажки не пропало. При жизни или после смерти Тенгиз Анджапаридзе оставался честным тружеником сферы обслуживания и за неоказанные услуги плату не брал.

Обмозговывая идею, достойную Эйнштейна – какова вероятность того, что деньги из будущего могли невредимыми пролежать на полу подвала с 1992 года, – Игорь сел в автомобиль. Водитель был, как всегда, неразговорчив и, казалось, мало обращал внимания на окружающую действительность.

– Максим, а помнишь, мы с тобой в прошлый раз сюда приезжали? Тут ведь была вывеска, – спросил Игорь, надеясь на чудо.

– Какая вывеска, Игорь Сергеевич?

– Какая-какая! «Ретро». Неяркая такая вывеска, с розовым мерцанием. Прямо над входом в ресторан! Чего ты, близорукий, что ли? Или придуриваешься?

– Не было вывески, Игорь Сергеевич. И ресторана тоже не было. Я слышал, вы чего-то сейчас все говорили: «Ресторан, ресторан…» Так вы вроде путаете чего-то. Помню, вы по лестнице спуститесь и – дверь дергаете, будто даже замок сломали… Мне это самому не нравилось, но спрашивать я вас не спрашивал. Хочет шеф замок сломать – значит, пусть ломает. А мне-то чего?

Взглянув начальнику в изменившееся лицо, Максим вдруг опустил глаза и скороговоркой добавил:

– Но может, я чего и не разглядел. Я ведь, пока вас ждал, по сторонам не пялился, читал себе за рулем детектив.

Это полуизвинение-полупризнание лучше всего доказывало, как на самом деле выглядели со стороны похождения с подвалом. Глубоко вздохнув, Игорь откинулся на спинку удобного переднего сиденья. И закрыл глаза, решив не смотреть за окно. Ему казалось, что даже сейчас глаза его лгут, не позволяя отличить иллюзию от истины.

«В Озерск, – пришел он к окончательному выводу. – Больше некуда. Только в Озерск. И как можно скорее! Сегодня! Ближайшим рейсом! Иначе Алина будет потеряна навсегда… Когда мы разводились с Инной, я употреблял эти слова «потерять дочь», но тогда и вообразить себе не мог, что это значит… Что это значит на самом деле».

* * *

Игорь совсем не думал, что где-то осталась еще такая непотревоженная провинция! Нет, он достаточно поездил по стране: деловые контакты требовали того. Однако встречи, как правило, происходили либо в крупных промышленных центрах, либо в местах, оборудованных специально для отдыха и совещания лиц, имеющих возможность потратить энную сумму денег на свое бытовое благоустройство. Вся остальная Россия играла при этом роль декораций. Она не касалась его жизни. Она не имела прямого отношения к его прошлому, настоящему и будущему.

Поэтому Игоря так потряс Озерск. Его родной городок, рисовавшийся в снах и воспоминаниях так мило, так идиллически… В реальности город оказался хмурым, закопченным, обветшалым. Игорь летел в Сибирь самолетом, пыльная потертая внутренность которого кардинально отличалась от блестящих салонов международных авиалиний; мчался по раздолбанной ухабистой дороге на старой машине – мог бы, одним словом, морально подготовиться… Однако такого он все-таки не ждал. Он думал найти город изменившимся – но изменилась разве что степень изношенности. Цены в ресторане, где он остановился перекусить, казались по московским меркам нереально низкими, но, судя по тому, что в просторном зале он восседал за накрытым белой скатертью столом в гордом одиночестве, местным жителям казались непомерными даже они. Многократно слыша о том, что в провинции очень низкие зарплаты, впервые он наблюдал такой наглядный результат бедности.

Чтобы не смущаться, Игорь опустошил графинчик водки. То, что алкоголь начал входить у него в распорядок дня, задело струну тревоги, но лишь ненадолго. Что там ни говори, у него было о чем беспокоиться, помимо отношений со спиртным. Пусть только этот тяжелый период жизни закончится – а потом Игорь найдет в себе силы бросить. Он бы и сейчас бросил, но алкоголь ему необходим, чтобы держаться в тонусе.

Пройдясь по смутно опознаваемым, вспоминаемым точно во сне, улицам, Игорь отыскал знакомый дом – кирпичный, угрюмый, постройки шестидесятых годов. Перекошенная, не знавшая домофона двустворчатая дверь разевала гнилой зев, откуда тянуло плесенью, вареной кислой капустой, отсутствием капитального ремонта и прочими прелестями всеразъедающего жилищного кариеса, свойственного местам, где обитают бедняки. «Противогаз не помешал бы», – сказал себе Игорь, выдавая за шутку свидетельство своей растерянности и угнетенности. И, вдохнув побольше воздуха, точно и впрямь боялся там, внутри, задохнуться, потянул на себя стылую металлическую ручку и сделал шаг.

Родная дверь изумила тем, что из дряхлой, обитой рваным дерматином преобразилась в железную, с сейфовыми замками. Ну правильно, мать давно умерла, а новые жильцы постарались обезопаситься… Интересно, какой вид приобрело их убогое, запущенное жилище под рукой новых хозяев?

Перед дверью Саши Игорь чуть помедлил. Затем, справясь с собой, решительно нажал звонок. На него не последовало отклика. Тогда Игорь позвонил еще, более настойчиво, прижимая серую кнопку звонка, ударившегося в низкое шмелиное гуденье. Где-то в недрах задверного мира зародилось шуршание; приближаясь, оно превращалось в шлепающие тяжелые шаги. Дверь приоткрылась, и в отверстие под цепочкой боязливо, точно гигантская крыса, выглянула мать Саши.

– Кто это? Кого надо?

– Валентина Георгиевна, это Игорь.

– Игорь? Что за Игорь еще?

– Сашин друг. Вы меня не помните?

– Ой! Игоречек! – Захлопнув дверь, мать Саши слегка звякнула цепочкой, после чего распахнула дверь в детство. – Помню, миленький, как не помнить. Я всех Сашенькиных друзей помню. Заходи, заходи…

На лице Игоря выразился невольный испуг: как она изменилась! Постарела, закутана в дырявый пегий халат, из-под которого торчит ночная рубашка с голубыми, еле заметными цветочками. Всегда склонная к полноте, на закате своих дней Валентина Георгиевна достигла чудовищных габаритов: она почти целиком перекрывала тесную прихожую, точно поставленный не к месту комод. Полнота и нечистоплотность, объединяясь, рождали затхлый, смертный, бесстыдный запах, дыхание которого, как показалось Игорю, он ощутил еще при входе в подъезд. Захотелось отступить. Не расспрашивать ни о чем. Зажмурив глаза, скатиться вниз по лестнице. Сделать вид, что ничего этого не было…

Точно обозрев себя глазами этого еще не старого мужчины, Валентина Георгиевна смутилась своего затрапезного вида. Попросила его пройти в комнату и немного подождать. Игорь кое-как пробрался в забыто– знакомую, вновь обретенную Сашкину комнату по коридору, который был заставлен вещами так плотно, как это бывает только у очень старых и очень бедных людей. В комнате он застал все приметы прежней обстановки: все та же застекленная книжная полочка, все та же горбатящаяся пружинами тахта. Даже самолет свисал на бечевке с люстры – выцветшее грязное чудовище, трудно поверить, что модель изначально была белоснежной… Полное впечатление, что хозяева никогда ничего не выбрасывают. В открытом отделении встроенного шкафа – детские игрушки: барашек на колесиках, пластмассовый автомат, футбольный мяч, напомнивший Игорю о собственном детстве, о том, как они все вместе играли в футбол на пустыре…

«Как же они тут живут? – размышлял Игорь. – Как умудрились настолько все захламить, превратить квартиру в трущобу? И, главное, как Сашка это терпит? Может, он отвел для себя под компьютер и прочее другую комнату? Нет, не может быть! Квартира двухкомнатная, и эта комната всегда принадлежала Саше. Матери отводилась другая – ну правильно, туда-то она и ушла… Тогда что же значит, он не живет здесь? Переехал, наверное… Ну хоть предупредил бы, что ли… Где его теперь искать?»

Взгляд Игоря, перемещаясь от игрушек, наткнулся на фотографию большого формата, заключенную в украшенную аляповатыми цветами китайскую рамочку: Саша в том же клетчатом пиджаке, тех же спортивных штанах и даже кроссовках. Валентина Георгиевна, которая успела переодеться в другой халат – шелковый красный китайский, – тихо подошла и остановилась у него за спиной.

– Это его последняя фотография, – чинно и громко сказала мать Саши. – Всего за неделю до смерти сделана. Я увеличить отдала, видишь, Игорек, вот здесь нечетко вышло, но в мастерской сказали, что…

– Что? Сашка умер? – перебил Игорь.

– Да уж скоро одиннадцать лет будет, как умер. А точно вчера…

У него потемнело в глазах…

– Игорек… Игорек?! Что с тобой?

– Ничего, теть Валя… Ничего…

Перед глазами Игоря пронеслись сцены его встреч с Сашей, удивленные лица друзей и жены, их заявления, что они не видели Саши…

Посещением ресторана «Ретро» – или того, что от него осталось – Игорь был частично подготовлен к этому известию. Но Тенгиз Анджапаридзе оставался чужим, посторонним для него человеком – героем газетной вырезки более чем пятнадцатилетней давности. Кто угодно, любой пожилой грузин мог бы сыграть роль Анджапаридзе – и Игорь поверил бы, потому что проверить нечем. Но Саша? Кто на всей земле смог бы изобразить Сашку так, чтобы обмануть его давнего, школьного еще друга? Игорь помнил его до последней черточки, он узнавал его в человеке, с которым встречался в последнее время в Москве. Совпадало все – и взгляд, и движения, и интонации голоса… Ни один, самый гениальный актер не сумел бы это в точности воспроизвести.

Не случайно Саша показался ему таким молодым! Слишком молодым…

«Мертвые не меняются, – подумал Игорь. – То-то и страшно, что мертвые не меняются…»

Мертвые?! Игоря побудило к действию то, что он вообще-то пришел сюда не за воспоминаниями. Он пришел, чтобы спасти свою дочь!

– Валентина Георгиевна, у вас есть DVD-проигрыватель? – Игорь достал из дорожной сумки диск, который по какому-то наитию привез с собой из Москвы.

– Вот все говорят «дивиди», «дивиди», а откуда нам, пенсионерам, знать, что это за «дивиди» такое? У меня телевизор – и тот всего одну программу показывает… Игорек, куда же ты? А чаю попить?

* * *

Игорь всегда думал, что если с ним произойдет нечто сверхъестественное, он может этого не выдержать. Что в таком случае рухнет весь его привычный мир, все устоявшиеся представления, и это способно свести человека с ума… Но сейчас его мир готов рухнуть из-за приближающейся смерти дочери, и сверхъестественного вокруг навалом – только держись! А с ума он почему-то не сходит. Наоборот, легче стало. Даже мысли о выпивке временно испарились. Сверхъестественная версия расставила на свои места то, что заставляло мозг поджариваться на костре догадок. Чем догадки, лучше полное знание. Пусть даже такое знание, в которое раньше ему было трудно поверить.

Сашка умер одиннадцать лет назад. Умер в нищете, в болезнях, в безнадежности, в отчаянии. Как же он должен был перед смертью возненавидеть тех, кого называл друзьями! Они оказались не друзьями, они оказались хуже врагов: забыли о нем… Игорь способен признать справедливым, что перед смертью Сашка хотел мести. И начал мстить – при посредстве некоего знакомого им обоим швейцарца… Кто такой Генрих Иванович Лямпе – мертвец или живой? Или вообще нечто третье, пока не упоминавшееся? На эту тему Игорь рассуждать не хотел, понимая, что его доказательства существования Сценариста не более веские, чем доказательства существования ресторана «Ретро» в Глухом переулке. Принцип «не верь глазам своим» тут более чем оправдан.

Но почему Сашка стал мстить не сразу после смерти, а выжидал целых одиннадцать лет? Объяснений можно придумать много. Был слишком занят обустройством своего послесмертия? Долго подыскивал посредника в лице Генриха Ивановича? Следовал зловещей испанской пословице о том, что месть – это блюдо, которое едят холодным?

Самое простое и, возможно, верное – ждал, пока благополучие всех бывших друзей достигнет апогея. Что за радость – раздавить в лепешку человека пусть не нищего, но озабоченного своим бизнесом и семейными неразберихами? Когда человек путем упорной борьбы за существование достиг всего, чего хотел – вот тогда терять и вправду мучительно… Вспоминая время, предшествовавшее самоубийству Андрея, с которого все началось, Игорь приходил к выводу, что это был, должно быть, лучший период в его жизни.

А потом, потом – покатилось, как санки с ледяной горки. Только ветер свистит в ушах. А впереди – обрывистый берег реки. И полынья во льду чернеет. И не остановить.

«Сашка, я все понял! – истошно вопил внутри своей головы Игорь, из последних сил надеясь, что мертвые постоянно рядом с нами, что они способны читать мысли. – Прости меня! Ну прости! Каюсь! Мы сволочи! Но при чем тут моя Алинка? Дети за отцов не отвечают! А если не ты ее убиваешь, если на свете есть всего лишь бездушная, безличная цепь обстоятельств, ведущих от рождения к гибели, как о том говорил Генрих, – пожалуйста, дай мне шанс разорвать эту цепь! Один-единственный крохотный шанс! Пожалуйста! Умоляю! Вспомни, как мы гоняли мяч на пустыре, как я давал тебе списывать изложения по русскому…»

Номер провинциальной гостиницы, хоть и значился как «люкс», производил удручающее впечатление. Линялые, в прошлом голубые обои, влажноватые полотенца в ванной, лакированный стол, на который когда-то поставили горячую чашку, подушка, пахнущая плохо обработанным куриным пером. На все эти мелочи быта Игорю было глубоко наплевать. Главное – в «люксе» был и DVD-плеер. Заперев дверь на ключ и попросив горничную ни под каким предлогом не беспокоить, Игорь приготовился подробно просмотреть сцену гибели дочери. Что-то ему подсказывало, что на этот раз диск будет работать без помех и нужные эпизоды запустятся.

Так оно и оказалось. Но увиденное было настолько неутешительно, что Игорь застонал, стиснув кулаки так, что ногти оставили кровавые отпечатки на ладонях. Нет – ни единого шанса у него нет! Трагедия должна произойти с минуты на минуту.

– Да что ты за гад! – закричал Игорь, обращаясь к потолку, потому что точнее не мог определить Сашкино местоположение. – Что ты за сволочь? Почему ты над нами так измываешься? Почему ты хочешь, чтобы все умерли, как ты? Неужели мало тебе Андрюхи, мало Мишки, на котором живого места не осталось, пришлось собирать по частям? Гад! Ненавижу! Ты мертвый – так тебе и надо!

Преодолев приступ отчаяния, он схватил мобильник и принялся лихорадочно звонить.

Алине… Инне… Марине… Володе…

Занято… Занято… Занято… Занято…

После самоубийства Андрея в жизни Марины потянулась тусклая и печальная полоса. Не потому, что она так обожала покойного супруга, что без него не мил белый свет: вдова засыпала без снотворного, не страдала отсутствием аппетита, не целовала без конца, обливая слезами дорогую фотографию, и, в общем, продолжала существовать в этом мире. Тем более что средств, которые у нее остались, должно было хватить и на обучение сына за границей, и на безбедное существование в течение долгих, долгих десятилетий…

Но она была несчастна. Она не ощущала того уровня заботы, которая окутывала ее всю жизнь. Она привыкла, чтобы ее желания исполнялись, чтобы вокруг нее суетились, чтобы можно было с кем-то покапризничать, кому-то пожаловаться – все равно на что, главное, чтобы вызвать участие окружающих. А теперь? Прислуга – чужие люди; да Марина, взлелеянная в семье партработника, не стала бы общаться с ними на равных. Забота должна быть не за деньги, а бескорыстная; подделки Марину не интересуют! Сын? Стасик благодаря баловству Андрея вырос таким нечутким грубияном, кроме того, у него переходный возраст… На самом деле Стас, с ранних лет разобравшийся, как мамочка помыкает окружающими, прилагал все усилия, чтобы не позволить помыкать собой, однако Марина этого не понимала… К кому еще обратиться? К друзьям? Но Марина так и не завела друзей; все ее друзья были друзьями Андрея и совсем забросили ее…

Накануне отъезда Игоря в Озерск Марина слегла с температурой. Не такой уж высокой, всего тридцать семь и шесть, но ей очень нравилось чувствовать себя больной и совершенно несчастной, гонять, больше обыкновенного, прислугу, вызывать по нескольку раз докторов и требовать повышенного внимания от сына. Марине вспомнилось, что в добрые старые времена больным обязательно наносили визиты знакомые, дабы засвидетельствовать свое почтение и пожелать скорейшего выздоровления. И так вдруг отчаянно захотелось уподобиться светским дамам прошлого, что Марина потянулась к телефону, перелистнула записную книжку и остановилась на кандидатуре Инны Гаренковой. А что? Вполне подходящий вариант. В ее, Марины, тяжелом положении – овдовела, да еще больна! – не так плохо будет пообщаться с женщиной, которой еще хуже, ведь ее недавно бросил муж. Да и Алинка что-то давно не приезжала к Стасу… Решено – Марина звонит Гаренковым.

Инна, конечно, сначала мялась, бормотала что-то про какие-то дела, но Марина всегда умела выпросить то, что ей было нужно. Ах, еще и Алина дома? Ну и отлично. Бери дочь – и ко мне. Ну и что, что машина барахлит? Такси вызови. А еще лучше – пусть вас привезет Володя, я так давно его не видела, соскучилась… Ну все, значит, договорились, жду.

Тот факт, что безотказный Володя жил не под боком, на Рублевке, как они с Инной, а в Москве, на Дорогомиловской, Марину не слишком смущал. Как и то, что у него, свободного мужчины, могли быть свои планы. Она позвонила другу покойного мужа и дала четкие инструкции: тотчас смотаться за Гаренковыми и доставить их к ней домой. Володя, как и следовало ожидать, безропотно согласился и сразу отправился разогревать свою «железную лошадку».

Володя за рулем, уверенно и с удовольствием ведет машину. Алина рядом с ним, на заднем сиденье Инна.

– Осторожнее! – волнуется Инна. – На дорогах гололедица…

– Ну что ты, мам, прямо как прогноз погоды! – смеется Алина. – Дядя Володя – классный водитель, ему любая гололедица хоть бы хны. Правда, дядь Володь?

Володя кивает, но улыбка его сдержанна. Сосредоточенным взглядом он смотрит в лобовое стекло и крепко держит руль. Эти загородные трассы – опасная штука: никогда не знаешь, чего от них ожидать… Тем более сейчас, в такую погоду, когда днем светит солнце, а как стемнеет, все, что оно успело растопить, превращается в настоящий каток…

Впрочем, ему и гололед не страшен. За рулем Володя, как и в архитектуре, – царь и бог. Нигде ему не бывает так спокойно и уютно. Порой он спрашивает себя, была ли в его жизни женщина, с которой ему было так же спокойно и уютно – и не находит ответа. Пожалуй, нет. Ни одна из трех жен не давала ему полной надежности и уверенности – и ни одна, заметьте, не разделяла его увлечение автомобильными путешествиями. Казалось бы, авангардная нестандартная Жанна способна была сделать усилие и проникнуться его увлечением? Но – нет. Значит, не захотела. А если так, нечего и жалеть о несостоявшейся семейной жизни! Надо просто принять как данность, что он – всесветный бродяга, судьба которого в том, чтобы проектировать дома, в которых он никогда не будет жить. Почему? Не из-за того, что не в силах платить за квартиру. Просто потому, что оседлость убивает в нем что-то важное, тот бродяжий вольный дух степных кочевников, который благодаря какой-то причуде генетики проснулся в нем.

Ему нравится бесцельно ехать вперед, открывая для себя новые города, новые лица, новые памятники и природу. Но не менее – мчаться вперед, имея перед собой ясную цель. А если эта цель – выполнить просьбу женщины, тогда еще лучше. В такие минуты Володя мысленно надевает на себя рыцарские доспехи. Главное для рыцаря – чтобы конь не подвел!

А конь у него – надежный. Точнее, даже не разберешь, что такое для него машина – конь или броня. «Или-или» здесь нет: и то и другое сразу. Конь – потому, что несет вперед. Броня – потому, что защищает от снега и дождя, от перепадов температуры, от всего заоконного мира унылой России. Потому что в этом его черепашьем панцире его не достанут никакие неприя…

Мир заскрежетал, взвился на дыбы. Пространство накренилось, заполнилось болью, которая жгучим наждаком скребнула по лицу, рукам, сердцу… Почему-то сердце оказалось в этом вихре страдания менее чувствительным, чем кожа… «Вот так, с поверхности кожи, уходит из меня жизнь», – понял Володя и рванулся вслед потоку, который он начинал видеть: серебристое сияние, металлический вихрь нездешних пчел. На миг все стало так прекрасно и так болезненно, и до стискивающей жути не захотелось отпускать этих насекомых, которые, оказывается, роились в нем, плодились в нем, создавали свои соты… А чем он их заполнил? Каким медом? Что в нем было такого, чем он поделился бы с другими?

«Я строил дома для людей!» – вскрикнул Володя, но пчелы улетали, улетали прочь, расправляя блестящие алюминиевые крылышки, пчел невозможно было приманить тем, что составляло для него приятную игру, средство самоутверждения, возможность возвыситься над собратьями по ремеслу. Что-то другое нужно было этим прихотливым насекомым, и Володя, чувствуя, как все глубже врезается в него железо, совсем недавно бывшее любимой машиной, искал и искал… «Любовь! Любовь!» – найдя единственно верное решение, словно подсказанное сверху кем-то доброжелательным, пытался Володя вспомнить: кого же он любил? Так любил, что – до смертного часа, до отдачи правой руки, до тотальнейшего самопожертвования? «Лия, Жанна, Анжела», – подворачивались необязательные имена, превращавшиеся на лету в обугленные клочки бумаги, на которых уже и не разобрать, что написано… Неужели все, что он успел здесь на земле полюбить – неживое? Бумага, карандаши, чертежи, ластики, проекты, здания… Машина, будь она проклята… Маши…

Наверное, все пчелы улетели, потому что мир вокруг не освещался больше сиянием их крылышек. Володя стоял на пустынной платформе под пасмурным небом. Вокруг царил один глухой серый цвет. Серый бетон платформы. Серые столбы. Темно-серый, чуть темнее окружающего безотрадия, лес вдали. Серое и сырое небо. Парадокс: хотя небо было сплошь затянуто тучами, откуда-то угадывалось, что дождь не пойдет. Володя, все еще снедаемый жаром на коже, дождю бы обрадовался! Но, похоже, здесь никогда не бывает осадков.

«Гризайль», – пришло Володе на ум давно забытое слово из лексикона художников. Гризайль – картина, выполненная краской одного цвета. Значит, и он?.. Значит, этот цвет свойствен и ему? Мысль останавливалась.

На горизонте – там, где сходятся рельсы – назрело быстро увеличивающееся в размерах пятно. Бесшумно двигавшийся поезд оказался тоже темно-серым, с более светлой полосой вдоль вагонов. Москва – Озерск, – значилось на полосе. Растянувшись вдоль платформы, состав остановился и распахнул дверь – прямо напротив Володи.

– Это ошибка, – сказал Володя. – У меня своя машина. Я не пользуюсь железнодорожным транспортом.

Дверь по-прежнему отверзала свое зияние. За окнами во внутренности вагона виднелись откидные полки; на них – неподвижные человеческие фигуры, похожие на манекены. «Манекены, облитые кетчупом», – почему-то именно такое сравнение пришло на ум.

– Я никогда не езжу в одном вагоне с манекенами! Я вообще никогда не езжу на поездах!

Поезд испустил глубокий вздох, доказывавший, что сейчас двери закроются. И что дальше? Он останется один на этой платформе и будет ждать… чего? Машина за ним не приедет. Значит, следующего поезда… И окажется ли тот, другой, более приемлемым, чем предыдущий?

Володя тоже вздохнул – правда, не так громко, как поезд. И ступил в вагон…

С отчаянно скачущим в горле сердцем, с холодеющими руками и ногами Игорь снова уставился на экран. Может, это ошибка? Может, что-то не так увиделось в этом фильме, который – ясно на сто процентов – не просто запись на диске? Голову обморачивала дурнота, в глазах кружились рои черных мух, как в преддверии обморока, но он не обращал на это внимания. Его тело в эти минуты существовало отдельно от него, и наплевать было Игорю, что станется с этим конгломератом костей и мяса. Он весь влился, воплотился во взгляд. Глаза снова заслезились, как во время первого просмотра, но теперь Игорь не собирался унимать слезотечение. Он не мог определить, какая боль рождает эти слезы: физическая? Или иная, худшая, переворачивающая все нутро?

Зимняя подмосковная дорога, огни светофора на перекрестке. Внезапно прямо перед машиной перебегает дорогу человек в клетчатом пиджаке и спортивных штанах с лампасами. Володя пытается избежать наезда, дергает руль в сторону. На скользкой дороге машину заносит, она врезается в идущую навстречу фуру…

Отчаянно, как рожающая женщина, голосит Инна на заднем сиденье. Треснувшие очки поранили ей лицо; рука зажата между креслом и перекосившейся дверью, неестественно вывернута. Володя и Алина молчат. Изрезанные осколками лобового стекла, зажатые в тисках сплющенного в гармошку металла, они неподвижны. Они похожи на поврежденных манекенов, облитых коричневатым, с гнилинкой, томатным соком. Они похожи… на что или на кого угодно, только не на самих себя. Но самое ужасное, что отдельные прижизненные черты еще сохраняются, еще позволяют их распознать – в этих искромсанных телах, которые перестали быть жилищем духа…

Это невозможно вытерпеть! Игорь снова схватился за мобильный.

Ну вот, наконец-то! Телефон Марины больше не занят. Может, аварию все-таки удастся предотвратить?

– Марина!

– Игорек? – защебетала в трубку Марина. – Какой ты добрый, что позвонил! Как ты узнал о моей болезни? Тебе, наверное, Инна звонила или Володя? Врачи говорят, что это скоро пройдет и осложнений быть не должно…

– Помолчи! Володя с Инной – они к тебе едут?

– Да, уже выехали, – растерянно пискнула Марина.

– Сейчас же перезвони им! Или нет, ни в коем случае не звони, я сам… Слышишь: не звони им! Не смей занимать телефон!

Марина, должно быть, насмерть обиделась: как же так, накричал на нее, страдалицу, даже не поддержал разговор о ее здоровье… Плевать! Игорю было не до Марининых обид. Пальцы не попадали в кнопки мобильника. Вот наконец-то телефон Инны свободен! Пережидая длинные гудки, Игорь из последних сил надеялся, что они сейчас только выехали из дома. Он скажет им, чтобы повернули обратно! Чтобы немедленно остановились! Что угодно, только бы…

Он вздрогнул всем телом и выронил телефон, из которого ударил по ушам крик.

Тот самый крик, который он уже слышал, когда просматривал на DVD эпизод автокатастрофы.

* * *

– Где будем ее хоронить? – насилу выговорила Инна сквозь рыдания.

– С ребятами. Пусть присматривают… – глухо ответил Игорь.

Все, что происходило после того, как он понял, что беда свершилась и исправить больше ничего нельзя, слилось в одну сплошную неразличимую бурую полосу, в которой время от времени проявлялись и исчезали какие-то моменты, объекты, лица. Вот в аэропорту его встречают сотрудники фирмы; на лицах – сочувствие. «Знаю уж, знаю!» – торопливо машет руками Игорь, чтобы не слышать – хотя бы от них не слышать! – что его Алинки больше нет. Вот они с Инной, под гнетом общего несчастья позабыв былую вражду, едут в морг забирать тело дочери. На Инну страшно смотреть – лицо в порезах и ссадинах, смазанных йодом, левая рука в гипсе. Ее прямоугольные очки безнадежно испорчены, и вместо них она надела старые чудовища в черепаховой оправе, которые еще сильней уродуют ее и без того пострадавшее лицо. Но держится стойко. Смерть дочери – такая умопомрачительная боль, по сравнению с которой все физические боли становятся чем-то преходящим и мелочным.

– Ты, наверное, меня ненавидишь, – шепнула Инна, и ручейки слез, вытекая из-под очков, размазали следы йода.

– За что? – равнодушно спросил Игорь. Он действительно не испытывал ненависти к бывшей жене.

– Ну как же… За то, что я не уберегла нашу Алинку. Если бы мы тогда не поехали к Марине, в этот сумасшедший гололед…

– Но ты ведь не могла предвидеть, что все так случится. Ты же ничего не знала. А если бы знала, попыталась бы предотвратить, ведь правда?

Опасливо посмотрев на бывшего мужа, Инна отодвинулась от него.

– Игорь, ты очень изменился.

На эту реплику Игорь не ответил. Не счел нужным. Да, конечно, он очень изменился. Человека очень меняет жизнь в ожидании грядущих несчастий, о которых он точно знает, что они произойдут. И он понимает, почему другим людям, которые двигаются к своему будущему слепо, точно дождевые черви, должно быть тяжело с ним. Но тут уж он ничем помочь не в состоянии. Разве только не дышать на Инну принятым перед поездкой в морг алкоголем. Она, правда, ничего по этому поводу не скажет, да и не имеет уже права предъявлять претензии, но все равно…

Патологоанатом с лицом усталого скептика объяснялся с ним по практическим вопросам, говорил что-то о расценках работы гримировщиков, спрашивал, намерены ли они выставлять тело в зале для прощания или сразу повезут отпевать… Игорь что-то отвечал, что-то записывал, а сам не отрывал взгляда от кисти честного труженика мертвецкого бизнеса. Да, так оно и есть – та самая татуировка в виде солнца, грубая и примитивная, сделанная, должно быть, когда будущий врач еще колобродил со школьными друзьями… В конце концов патологоанатом сунул руку в карман не слишком чистого халата и, кажется, смутился. Игорь мог гордиться тем, что ему удалось смутить того, чья профессия вызывает у большинства граждан смущение одним своим наименованием. Но зачем ему была бы нужна эта гордость?

Потом они с Инной сидели в длинном, крашенном унылой коричневато-желтой краской коридоре, ожидая, пока им вынесут вещи дочери. Стулья здесь были старомодные, точно украденные из провинциального кинотеатра. Инна снова плакала, тихонько промакивая мокрым насквозь платочком покрасневший нос. А Игорь тщетно пытался припомнить, как выглядел виновник ДТП, который при первом просмотре эпизода аварии перебегал дорогу перед машиной? Одет он был как Сашка – посмертный Сашка, в говенный клетчатый пиджак, спортивные штаны и кроссовки. А на лице, повернутом к потенциальному зрителю, блеснули очки, и эта тощая шея, торчащая из ворота, скорее напомнили Генриха Ивановича… Но теперь Игорь знал, что дорогу перебегала женщина. Милиция ее потом нашла. Пожилая, суетливая, глупая, как курица, женщина – у кого язык повернется обвинять ее, что с нее вообще возьмешь? Когда он еще в озерской гостинице пересмотрел этот эпизод, превозмогая мучительную боль, то удостоверился: нет, в самом деле, женщина. Каким образом он мог так ошибиться?

– Гаренковой родственники – вы?

Строгая худосочная дама в зеленом халате передала Игорю пакет с вещами Алины. Он открыл его – и в ужасе отшвырнул от себя.

– Что это? Не может быть… Что это вы мне суете?

Содержимое пакета он видел всего лишь несколько секунд, но ошибиться не мог. Потертый пиджак в мелкую клетку, штаны от спортивного костюма с лампасами, рваные мужские кроссовки… А особенно – запах. Запах свежевскопанной земли, обнажившейся из-под снега прошлогодней падали, запах того, что давно уже умерло, но все еще продолжает настойчиво тиранить обоняние живых.

– Это не ваше? Извините, пожалуйста. Произошла ошибка… Я сейчас.

Тетка в зеленом халате поспешно забрала пакет, к которому Игорь больше не прикоснулся даже кончиком пальца, и через минуту вынесла другой, где лежали вещи девочки.

Его дорогой, его единственной, его – теперь уже – незабвенной девочки.

* * *

Белое платье. Молочно-белое, снежно-белое, белое, как лист бумаги, на котором не написано ни единого слова. И никогда уже не будет написано… Девушек, умерших до замужества, принято хоронить в подвенечном наряде. Обычно белое платье невесты означает начало – начало жизни, в которой будет муж, будут дети, будет продолжение рода, будет сама жизнь. Для Алины оно означает конец – конец всем надеждам родителей. То, что должно было стать плюсом, превратилось в минус, прочерк, черту между двумя датами – рождения и смерти. Такое маленькое, до трогательности маленькое расстояние. И от этого сами собой текут слезы…

Игорь сам не понимал, как он это перенес. Все та же церковь, все то же кладбище – в третий раз, меньше, чем за год… Теперь все четыре места заполнены: Володя и Алина вместе присоединились к тем, кто ушел раньше их. В церкви Игоря шатало, и Инна время от времени вынуждена была его поддерживать, а иногда даже восстанавливала равновесие бывшего мужа недоброжелательным толчком в бок. Несмотря на то что делала она это не от большой доброты, а во имя соблюдения внешней пристойности, Игорь был ей благодарен: не хватало еще свалиться во время отпевания прямо на дочь, в ее гроб! На неузнаваемую Алинку он старался не смотреть, чтобы сохранить в памяти ее прижизненный образ. Но милое личико – то смеющееся, то огорченное, то задумчивое, то восторженное – ускользало, расплывалось в бледное, лишенное человеческих черт пятно. И наоборот, с убийственной настойчивостью ударяло в глаза белое платье – вызывающе красивое, изумительно подчеркивающее Алинину стройную так рано развившуюся фигурку. Когда оно скрылось под крышкой гроба, Игорю на секунду полегчало. Однако сразу за тем он испытал дикий приступ тоски от того, что никогда больше не увидит это чудо, которое так ненадолго озарило его счастьем отцовства – и едва не ринулся срывать крышку голыми руками.

Поздно… Бессмысленно… Ничего больше не изменить…

Да и раньше невозможно было что-либо изменить…

Поминки устроили в загородном доме; Игорь с неприязнью смотрел на бывшее свое обиталище. В ожидании, пока позовут к столу, люди сновали по комнатам, выходили и снова появлялись. Иннины новые коллеги, Алинины одноклассники, родители одноклассников, какие-то нарисовавшиеся после развода знакомые – Игорь и половины их не знал. Его внимание привлек высокий широкоплечий блондин лет тридцати с длинными, собранными резинкой на затылке волосами. Он ни с кем не разговаривал, держался особняком. Правда, к скорбящему отцу все-таки подошел:

– Выражаю глубочайшие соболезнования. Ваша дочь была гениальна. Не в том смысле, что писала стихи, хотя стихи у нее тоже были хорошие. Понимаете, есть такой особый талант – быть. Выражать самим своим обликом, самим фактом присутствия на этом свете нечто прекрасное. Я должен сказать вам, что Алина так мало прожила, но полностью состоялась на этой земле.

Слова его резко отличались от обычных охов «как же она, и не успела пожить, бедняжечка», рвущих родительскую душу. Игорь хотел было оскорбиться, но внезапно заинтересовался:

– А вы, позвольте узнать, литературой занимаетесь?

– В некотором роде. Не пишу – преподаю. Читаю курс французской литературы XIX века…

Игорь вгляделся в него повнимательнее. Видел он все, как сквозь запотевшее стекло: не следовало бы надираться с утра, но как тут себе запретишь, когда такое горе? И все-таки что-то из увиденного подсказало ему следующий вопрос:

– Это вас… это в тебя Алинка влюбилась?

– Да, – очень просто и безо всяких экивоков ответил блондин. – А это вы – отец, у которого было нехорошее предчувствие?

Все завертелось у Игоря перед глазами. Показалось, что сейчас сделает что-то неприличное: наблюет на пол или даст блондину в морду. Но взял себя в руки. Почему-то он понял, что лгать не стоит. В данном случае – не стоит. Что-то – то ли обостренная алкоголем интуиция, то ли проницательность, образовавшаяся в результате сверхъестественных событий, – подсказывало, что у этого необычного и слишком откровенного с ним человека есть свои тайны. Тайны, которые, возможно, знала только Алина.

Вдруг – до дрожи в руках – захотелось поделиться своими тайнами. Теми, которые он почти год уже тащил на закорках, как тяжкий груз. Именно с ним, с этим человеком. Имени блондина спрашивать не стоит: так проще. Анонимность предполагает откровенность, ведь правда?

– Это не предчувствие. Я знал, что моя дочь скоро погибнет.

Блондин кивнул:

– Ну да. Такое четкое предчувствие, что фактически знание, правда? Предсказатели именно так и описывают…

– Не-ет! – Игорь мотнул головой, болезненно ощутив, как предыдущая порция спиртного прощально ударила по мозгам. – Я это видел, понимаешь? Я это заранее просмотрел! Ну вот представь очень подробный цветной фильм… Или нет, только сцену из фильма… Короче, я угодил в очень странную историю. Кому рассказать, не поверят…

Блондин не уходил; и то, что собеседник пьян, его не пугало. Он смотрел на Игоря бледно-голубыми глазами с докторской участливостью:

– Я – поверю. Когда разбираешь биографии французских романтиков, натыкаешься иногда на очень странные истории. Трудно представить, что они могли произойти на самом деле. Некоторые из писателей, которые их пережили, вставили их в романы и рассказы, потому что, расскажи они их друзьям просто так, им бы тоже никто не поверил…

Игорь уже прикидывал, с чего начать. Со Сценариста? С Сашки? С Андрюхиного самоубийства? Но тут как раз бывшая супружница позвала гостей к столу. За столом блондин оказался далеко от Игоря, где-то на самой обочине, на поставленной специально для него крутящейся табуретке от рояля. А потом и вовсе ушел, не дожидаясь окончания поминок: кто-то позвонил ему по мобильному, он сделал озабоченное лицо и, скромно откланявшись, испарился. А Игорь, так и не рискнувший рассказать таинственному незнакомцу то, что его тяготило, подумал о том, что, наверное, это и к лучшему. Неизвестно, что сказал бы этот таинственный человек в ответ на его исповедь. А если он вдобавок знаком с Инниными друзьями и передаст им этот разговор – можно представить их милую реакцию.

Иннины друзья и особенно подружки начнут галдеть: «Ну, ясное дело, допился! Уже и «белочка» прискакала. Вовремя ты с ним развелась, Инна! Обрати внимание, как он раньше сдерживался, чтобы не пить. Верный признак, по которому можно определить завзятого алкоголика. Сдерживался, потому что боялся сорваться с катушек. И вот сорвался…»

Прыгающей в воздухе рукой Игорь наполнил свой бокал, предназначенный для вина, водкой до самого верха. Если и так приобрел дурную репутацию алкоголика, зачем сдерживаться? К тому же теперь, когда Алинка мертва, наплевать ему на все в мире репутации! Гори все синим пламенем – он обязан выпить!

* * *

Три дня подряд были утоплены в слезах и водке. На работу Игорь не ходил: никто из фирмы и не решился бы потревожить начальника в его горе. Да если бы он даже вышел на работу – что бы он там делал? С необычной в его теперешнем состоянии трезвостью мысли Игорь порой задавался вопросом, сможет ли он хоть когда-нибудь руководить фирмой так, как раньше… Если он хочет, чтобы фирма процветала, то, пожалуй, должен уйти со столь ответственного поста. Или подобрать себе мощного заместителя, на которого можно свалить большую часть ответственности… Трезвая мысль вспыхивала и гасла. Сейчас у бизнесмена Гаренкова не то состояние, чтобы интересоваться, что будет дальше с фирмой. Впору спрашивать, что будет дальше с ним самим. Но даже это Игоря не волновало. Он жил ближайшими целями. Достать из холодильника бутылку с маслянисто-прозрачной жидкостью. Наполнить ею чашку с танцующими поросятами-тирольцами. Влить водку в себя. Повторять процедуру до тех пор, пока не упадешь в пропасть, на дне которой поджидают тягостные видения – все-таки и вполовину не такие тягостные, как действительность. А дальше – снова все сначала.

Теперь он понимал свою мать. Водка – не средство развлечься: водка – анестезия, способная если не убрать, то хоть чуть-чуть приглушить жизненную боль. А чем придется за это платить – другой вопрос. Те, у которых болит по-настоящему, его обычно не задают.

Что касается диска с фильмом, он до сих пор валялся на дне сумки, с которой Игорь ездил в Озерск, и, честно говоря, достать его оттуда рука не поднималась. В сущности, зачем ему теперь нужен этот диск? Что еще Сценарист способен показать Игорю такого, что вызвало бы у него нервное потрясение? После того, как Игорь увидел смерть дочери, которую не сумел предотвратить, он может считать, что видел все самое страшное…

Нет. Еще не все. Он не видел собственной смерти.

Игорь Сергеевич Гаренков тихонько, точно ребенок, оставшийся без матери, всхлипывал, сидя на кухне собственной квартиры, которая теперь больше напоминала не жилища надежды и опоры российского бизнеса, а вертеп бомжа – столько пустых бутылок валялась повсюду. У самого хозяина даже мысли не возникало все это прибрать, а домработницу он рассчитал. Да что там рассчитал – просто выгнал бедную женщину, наорав на нее ни за что, ни про что. В Игоре как будто поселились две личности, одна из которых была ему полностью незнакома. Во время опьянения вторая личность подменяла первую, которая возвращалась, едва спирт переставал циркулировать в крови; эти два сиамских близнеца-Игоря никогда не встречались. Что-то подобное было и с его матерью. Неужели он тоже спивается, как она? Ну что ж, тем лучше. Значит, терять нечего.

Значит, он имеет полное право посмотреть сцену собственной смерти. Заключительную в фильме. По крайней мере, если увидит нечто ужасное, чего не сможет перенести, то сможет уговорить себя, что это всего лишь пьяная галлюцинация.

Сначала у Игоря никак не получалось достать диск из коробки, и он уже испугался, что сломает его неловкими пальцами. Потом вдруг выяснилось, что он забыл, как обращаться с пультом. Словно что-то внутри его – или все-таки вне? – препятствовало просмотру… Что это значит? Неужели предостережение: «Не смотри!»? Вот еще глупости! Не умрет же он раньше времени от взгляда на экран?

Но вот все трудности преодолены. Снова название «Игорь Гаренков», снова крик рожающей женщины… Игорь поспешно прокрутил все, что уже просмотрел ранее. Он просто не мог и не хотел погружаться заново в мутные воды, способные, он знал, накрыть его с головой и затянуть в прошлое. Не надо! Все, что с ним было, уже прошло. Со смертью Алины оно потеряло ценность.

Игорь боялся, что повторится случай эпизода аварии: перед событиями, принадлежащими будущему, возникнут помехи, диск начнет сбоить… Но нет, напротив, перед самым концом фильм обрел такую кристальную ясность, будто режиссер открыл в себе дыхание гения. То была ясность заснеженного солнечного дня на кладбище. Из сугробов торчали гранитные и мраморные памятники. Лица покойных, выступающие на медальонах из-под снеговых шапок, приобрели какое-то необыкновенно светлое и восторженное выражение. Как будто истинная реальность, встреченная ими на том свете, превзошла самые смелые надежды.

Игорь узнал знакомый участок на четыре могилы. На всех четверых теперь стояли памятники, крайний справа – Алинин, с его самой любимой дочкиной фотографией. И эта черная, скрюченная на снегу, точно обгорелая спичка, фигура была ему болезненно знакома… И опустошенная бутылка водки, которая валялась рядом в снегу… Но даже если бы подвело узнавание, он обо всем узнал бы из разговора скопившихся на участке могильщиков:

– Как же это он, бедолага?

– А как? Дело известное: напился, значит, и замерз… Водка – она ведь штука подлючая: как выпьешь, тепло становится, вот и думаешь, что кругом тепло. А того не замечаешь, что тепло свое человечье отдаешь зиме… Мороз-то сегодня ого-го ночью был. Самый крещенский, под тридцать градусов.

– Да я не о том. С чего это он запил – да еще на могилке?

– А ты не знаешь, что ли? Три раза он к нам наведывался – родню хоронил. От такого не то что запьешь, а знаешь ли…

– Ну, хватит хрен молоть! Давай: раз-два – взяли!

Могильщики подхватили скрюченный, так и не распрямившийся труп за плечи и за ноги. Камера приблизилась к лицу Игоря. За исключением заиндевевших бровей и щетины, в нем не было ничего, указывающего на необратимость того, что свершилось. Лицо было спокойное, разгладившееся, словно спящее. На нем не осталось отметин, которые свидетельствовали бы о страданиях, и пока еще живой, сидящий перед телевизором Игорь заторможенно констатировал, что, наверное, это не самый плохой выход. Можно считать, что смерть поступила с ним милосердно…

Впервые Игорь задумался об актере, которому выпало сыграть его роль. Насколько это тяжело – прожить в подробностях чужую жизнь, с младых ногтей до самой могилы? Конечно, перевоплощение – часть актерской профессии… И все-таки перевоплощаться в персонажа – пусть даже очень убедительного, но созданного чьей-то фантазией – это, наверное, не то же самое, что проникаться мыслями и чувствами своего реально существующего современника. Которого можно встретить на улице, до которого, при желании, можно дотронуться рукой. Знать все его семейные и внесемейные связи, все его желаньица и тайные грешки, все его устремления и воспоминания. Знать, в числе прочего, когда он умрет… Каково перенести такое?

Где его похоронили, учитывая, что все участки теперь были заняты, Игорь так и не узнал. Сразу после показа его мертвого лица экран снова стал черным. Игорь ждал рваного столбика титров, но они так и не появились. От экрана, ставшего стереотипно-синим, возникло опустошающее, сосущее внутренности чувство.

Как будто он остановил биение своего сердца…

* * *

Вылет самолета Москва – Цюрих состоялся рано утром – так же, как в прошлый раз. Только если в прошлый раз светило летнее солнце, то сейчас лиловели сумерки мартовского утра. В приглушенном освещении салона бизнес-класса пассажиры, большинство которых старались урвать недополученные часы еще по-зимнему вязкого сна, казались неживыми.

«Давно ли, кажется, я вот так же сидел в салоне самолета, который направлялся в Швейцарию, рассматривал пассажиров и рассуждал: есть ли среди этих господ, которые выглядят преуспевающими и благополучными, люди, настолько же несчастные, как я? А ведь если вдуматься, какие у меня тогда были несчастья? Ничего исключительного. Назревающий разрыв с женой? – ну и что, люди разводятся, не такая уж это трагедия. Беспокойство о дочери? – все, буквально все родители беспокоятся о детях, особенно подростках. Смерть друга? – ну да, и это случается во всемирном круговороте событий… Нет, если вдуматься, все это тянет скорее на относительное благополучие. То ли дело сейчас! Да, сейчас я просто чемпион по несчастьям. Все друзья мертвы. Все знакомые шарахаются от меня, как от чумного. Единственная дочь, которая была для меня всем – сердцем моим и печенками, болью моей и спасением, – на кладбище. Там и я вскоре окажусь – рядом с ней.

Да, кстати, в завершение перечня, я наверняка единственный в этом самолете, кто точно знает, какой смертью умрет. В этом – сто пудов! – никто не способен со мной потягаться…»

Во время этого полета Игоря не могло развлечь созерцание облачных гор за иллюминатором. Рассматривать соседей по салону бизнес-класса тоже вскоре стало тошно. Он закрыл глаза, притворяясь спящим, однако знал, что заснуть у него сейчас не получится. Ни за что не получится. Предыдущую ночь он провел в тяжелом полусне, где являлись ему те, кого больше нет, и к чьей теплой загробной компании ему вскоре предстоит присоединиться. Точной даты Сценарист не обозначил, но из контекста эпизода можно догадаться, что дело происходит зимой, на Крещение. Видимо, следующей зимой… Будем надеяться, она окажется очень холодной, так, чтобы все произошло быстро. Смерть от охлаждения – спокойная смерть: просто засыпаешь, перестаешь что-либо чувствовать… Так, по крайней мере, уверяет художественная литература. Ни один покойник, в том числе и замерзший до смерти, пока еще не вернулся с того света, чтобы поделиться предсмертными ощущениями.

«Зачем я это делаю? Для чего эта – последняя – поездка к Сценаристу? Уж не думаю ли я, что он способен что-то изменить – так сказать, переписать сценарий? Нет, увы. Помнится, Генрих говорил, что сценарий жизни сочиняет не он… Каждый из нас является автором своего сценария. Все в этой жизни взаимосвязано, все вытекает одно из другого. И я в полной мере прочувствовал это на своей шкуре. Я потерял дочь, потому что раньше постарался потерять мать. Я умру в одиночестве, потому что бросил друга умирать в одиночестве. Я виноват в том, что поступал не так, как должно, в ситуации, предполагавшей выбор. За свой выбор я и расплачиваюсь – своей жизнью и своей смертью…

Я знаю, более того – на сто, на тысячу процентов уверен, что эта поездка совершенно бессмысленна. Уже слишком поздно. И ничего нельзя изменить. И все-таки… Все-таки я надеюсь».

Игорь бросил взгляд на часы – до Цюриха еще далеко. Пожалуй, тоже можно вздремнуть, как это делают большинство его соседей. Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Эпилог

Синие горы на глубокой басовой ноте вторили голубизне высокого неба, снег сиял белизной так, что невольно щурились глаза – точно в улыбке. Поселок кипел лыжниками: семейные пары с детьми, влюбленные, выбравшиеся в свой первый совместный отпуск, кокетливый женский визг и заполошный собачий лай. Дети, которые еще не научились толком кататься, налетали на него с восторженным смехом; незнакомые красивые люди дружески кивали. В другое время Игорь непременно остановился бы поглядеть на этот праздник жизни, а то и, наскоро выяснив, где здесь берут напрокат лыжи, присоединился бы к нему. Сейчас – поздно. Звуки беззаботного отдыха иглами впивались в уши. От сверкания снега тянуло закрыть глаза, удалиться… Во тьму – разве не там отныне его настоящее место жительства? Так и надо. Он быстро привыкнет. От света, по крайней мере, начал уже отвыкать…

Грабенштрассе, как ни странно, не затерялась среди этого круговращения снежной белизны. И особняк, напоминающий пряничный домик, вопреки затаенным опасениям, стоял там же, где и был. Точно все еще боясь, что обиталище Сценариста исчезнет, развеется миражом в голубом небе, Игорь бегом бросился к нему через улицу. Позвонил в дверь – и, как в прошлый раз, не получив ответа, дернул за ручку. Дверь бесшумно отворилась.

Все было точно так же, как прежде: просторный холл, камин с украшениями, широченная лестница… Так же – да не так. Холл лишился безжизненной торжественной пустоты. Здесь горел свет, весело пылал камин. А за накрытым столом, с бокалами в руках, сидели дочь и четверо друзей Игоря – Андрей, Миша, Володя… И Сашка – не в уродском клетчатом пиджаке, спортивных штанах и рваных кроссовках, а в приличном сером костюме. Правда, выглядел он по-прежнему моложе их – ну да, конечно, свежий воздух Озерска препятствует появлению морщин.

– О, наконец-то папка приехал!

– Игоряха, а мы тебя на час раньше ждали!

– Крабовый салатик без тебя прикончили! Теперь фиг его попробуешь – сам виноват!

– Что, рейс запоздал? Или ты заблудился?

Игорь от удивления застыл на пороге:

– Вы?.. Вы живые?..

– Игоряха, ну что встал, как столб, входи, закрывай дверь, холодно же! – поежился Миша, в своей вечной заботе о здоровье прикрывая ладонью горло.

– Присоединяйся! – пригласил Володя, наливая ему бокал красного вина.

– Я давно понял, как вам скучно жить в этой вашей Москве, – чуть смущенно сообщил Саша, – вот и решил встряхнуть вас чуть-чуть.

– Классно придумал! – одобрила Алина, одетая, разумеется, не в платье невесты, а в свой обычный готический прикид, по привычке крутя на пальце серебряное острое кольцо.

– Да уж встряхнул от души, ничего не скажешь! – присоединился к ней Андрей.

Все расхохотались, и Игорь, у которого слезы невольно навернулись на глаза, тоже заражаясь общим весельем, начал смеяться – сперва неуверенно, потом все громче и откровеннее. Сняв пальто, он подсел к столу, взял у Володи бокал и выпил с тостом:

– Ну – за всех живых!

Саша мигом подсунул ему тарелку мейссенского фарфора, Алина выворотила на нее из хрустальной салатницы порцию чего-то вкусного даже на вид, обильно пропитанного майонезом. Вокруг все пили вино, смеялись, хлопали друг друга по плечу, по спине, говорили одновременно.

– …когда увидела, как дяди-Володина машина несется прямо в эту фуру, ухватила маму за руку…

– …а не так уж и страшно с балкона прыгать было! Я думал, жутко будет – нет, ничего…

– …записку предсмертную сочинял, чуть сам слезу не уронил, так себя жалко стало. А она так и не пригодилась…

– …а машину как занесет! Я испугался: так, глядишь, на самом деле…

– …труднее всего было маму уговорить, она ни за что не соглашалась родного сына похоронить при жизни…

Звук их голосов гулким эхом поднимался к потолку, к верховьям лестницы. Откуда хорошо было видно, что Игорь сидел в холле один, за пустым столом, перед огромным незажженным камином, опустив голову. Он услышал, что на верху лестницы раздались негромкие мелкие шаги… Эхо разбегалось в самые дальние углы холла по мере того, как шаги приближались.

Игорь не поднимал глаз. Он не хотел видеть того, кто спускается по лестнице, прежде чем подыщет особенные, единственные, необходимые слова. Слова, чтобы ответить на все вопросы, которые сейчас задаст ему… друг? Или враг? Бессменный блюститель его ошибок – или адвокат его благих намерений?

«За все дам ответ, – повторял Игорь. – За все».

Content

Олег Рой
Сценарий собственных ошибок

Сценарий собственных ошибок

Часть I Кладбищенские вороны

Теперь уже три…

Из прошлого

Из прошлого: Озерск

Часть II Сценарий

Из прошлого: Озерск

Из прошлого: Озерск

Часть III Психоанализ судьбы

Из прошлого: Озерск

Часть IV За все надо платить

Эпилог