Упит Андрей

Le trésor des humbles

Андрей Упит

LE TRÉSOR DES HUMBLES[1]

Встав из-за письменного стола, Артур Сукатниек потянулся. Он проработал четыре часа подряд, пока не закончил седьмой главы своего трактата. И теперь сам чувствовал, что она удалась ему еще лучше предыдущих. Аргументируя примерами из истории, социологии и психоанализа, Артур Сукатниек неопровержимо доказал примат нравственно устойчивой личности в развитии общественной морали. Заодно были опровергнуты все пессимистические ложные теории, которые отводили человеку лишь роль незначительной детали в огромном государственном механизме, расшатаны и основы этого механизма. Была найдена живая, сознательная движущая сила культурного прогресса.

Артур Сукатниек был еще молод. Однако не страдал свойственной его возрасту самоуверенностью. Он это прекрасно знал, и именно поэтому у него было так легко на сердце после сделанной работы. Он вовсе не воображал, что открыл какую-то неизвестную, доселе скрытую истину. Любая истина существовала как таковая спокон веку. Нужно было только выявить ее вовремя и соответствующим образом осветить. Река течет в долину не с горы. И тем не менее уровень ее истоков по сравнению с уровнем устья иногда равен высоте гор. Незаметные уклоны, мелкие пороги и являются причиной быстроты ее течения. Но разве думает об этом лодочник, спускаясь вниз по реке? Разве приходит это в голову мельнику, когда он утром, отворяя шлюзы, подсчитывает, сколько мешков муки запишет к вечеру в свою книгу?.. Человеческая деятельность необычайно дифференцировалась. Ныне умственный труд под силу только особо сконструированному и специально натренированному для этого мозгу. Приятно сознавать себя обладателем такого мозга…

Артур Сукатниек хотел было закурить, но постеснялся. Столь прозаическая процедура могла развеять приятное состояние интеллектуального созерцания. Он подошел к единственному окну, выходившему во двор. Все еще накрапывал осенний дождь. Водосточные трубы тихонечко звенели. Влажно поблескивали крыши. Небо казалось закоптелым. Замощенный булыжником двор…

Но тут его лирически приятные наблюдения были нарушены необычным зрелищем.

Он увидел хромого нищего, который обычно прятался здесь, за углом дома, против входа в парикмахерскую. Войдя в ворота и прислонившись спиной к стене, нищий отвязывал деревянную ногу. Отвязав ее, он топнул по булыжнику своей настоящей ногой, которую все время держал в согнутом положении. Потом с ловкостью опытного гимнаста стал и так и этак сгибать и разгибать ее. Поразмяв как следует, он еще раз топнул ею и с явным удовольствием стал на обе ноги. С ним произошло чудесное превращение. Горба на спине как не бывало. Теперь он выглядел куда выше и моложе и стал похож на пожилого, но крепко сложенного почтальона, который каждое утро поднимался наверх с письмами и газетами.

Это сравнение с почтальоном, который ежедневно поднимался на пятый этаж, понравилось Артуру Сукатниеку. «Ах ты пройдоха», — подумал он и еще раз бросил взгляд во двор. Деревяшка была прислонена к стене. Уперев руки в бока, нищий делал гимнастические упражнения, нагибая и разгибая верхнюю часть туловища. При этом он так же твердо стоял на своих ногах, как любой школьник на уроке гимнастики. Все-таки в этом превращении было много забавного. И тут Артур Сукатниек смутно почувствовал, что между увиденной сценкой и его сочинением существует какая-то связь.

Он взглянул еще раз на мокрые крыши, а потом на свои лакированные ботинки. В прихожей надел шляпу и мелкими шажками затрусил вниз по лестнице. «Ах ты пройдоха, пройдоха!» — думал он. Ему хотелось быть серьезным, потому что этот случай имел глубоко принципиальное значение. Но на лице его появилась улыбка, когда он вспомнил, с каким артистическим комизмом бездельник играл свою роль.

Нищий страшно перепугался, когда Артур Сукатниек схватил его сзади за плечо. Он, очевидно, был вполне уверен, что здесь, между мусорным ящиком и штабелями дров, его никому не видно. Инстинктивно он бросился к своей деревяшке. Но, почувствовав, что сильная рука крепко держит его, согнул ногу в колене, обхватил ее руками и весь корчился, словно от боли.

— Полегче, сударь, полегче. Не то вы сделаете меня полным калекой.

Но, взглянув в лицо своему противнику, он выпрямился. Вероятно, понял, что тот все видел и притворяться больше не имеет смысла. А может быть, заметил, что он не слишком опасен. Кивнув в сторону полицейского участка, нищий спросил:

— А вы не потащите меня туда?

Артур Сукатниек только что об этом подумал. Вернее, он только сейчас задумался над тем, как поступить с этим прохвостом. В участок — это само собой. Но сначала следует заняться им в собственных целях. Может статься, что субъект послужит блестящим примером для подтверждения правильности его трактата. К тому же представляется случай на деле исполнить то, что в своей теории общественно-морального воспитания он требовал от других. «Непременно, непременно», — мысленно ответил он на свои еще не четко сформулированные вопросы. Ответ его прозвучал твердо, не допуская никаких возражений:

— Ты поднимешься ко мне наверх.

Артур Сукатниек почувствовал себя задетым, когда пройдоха, ничуть не смущаясь, сказал, повторяя его же мысль:

— Всенепременно. — И тут же взял под мышку свою деревяшку.

«Прожженный плут», — подумал Артур Сукатниек, покачивая головой. Тем лучше. Для эксперимента больше всего годятся самые характерные образцы породы. Тогда результат приобретает принципиальное и неопровержимое значение. И Сукатниек в самом приятном расположении духа повернул к дому.

С видом человека, не располагающего свободным временем, нищий спросил:

— А это высоко?

Сукатниек готов был улыбнуться этому проявлению наивности, таившейся под личиной отъявленного плута. Но он сдержался. Ситуация требовала тем большей внешней серьезности, чем глубже был ее внутренний комизм.

— Всего лишь на четвертый этаж… Теперь ведь тебе нетрудно подняться.

Артур Сукатниек остался доволен своей шуткой. На всякий случай он пропустил нищего вперед. Ручаться за таких нельзя. Но тот, видимо, больше не собирался удирать и бодро шагал по лестнице. Когда деревяшка, которую он нес под мышкой, ударилась о лестничные перила, он деловито переложил ее в другую руку. Надетый на одну ногу сапог громко стучал по ступенькам. Другая нога, обмотанная грязным промокшим тряпьем, оставляла большие следы на цементных ступенях.

Нищий шел так уверенно, точно бывал здесь не раз. И не удивительно. Каждое утро хозяйка или прислуга бранилась здесь с кем-то. На площадке третьего этажа он остановился и показал пальцем на левую дверь.

— Разве доктор Фрейденфельд здесь больше не живет?

Артур Сукатниек легонько подтолкнул его в спину. Нищий уже начал вести себя развязно. Пожалуй, гуманное обращение здесь будет неуместным. Некоторая строгость не помешает. Сукатниек широко распахнул дверь, подождал, пока нищий прошел вперед, и запер ее. Ключ он незаметно спрятал.

Нищий огляделся, потом поставил свою деревяшку возле двери. Обмотанная тряпьем нога оставляла на паркете следы. Прислонившись плечом к стене, он ловко размотал верхнюю тряпицу и повесил ее на деревяшку. Она была тщательно отделана, с войлочной прокладкой на широком выдолбленном конце. Очевидно, сам смастерил ее, но очень умело.

— Сам сделал? — спросил Артур Сукатниек и сразу подумал, что это неуместно.

Нищий отвечал словоохотливо:

— Нет. У моего зятя маленькая столярная мастерская. Там один подмастерье в мирное время работал на казенный лазарет. По десять штук в день делал. Платили аккордно. Говорит, неплохо зарабатывал. Теперь все жалуется, что кончились хорошие времена.

Значит, у этого пройдохи и зять есть! А у зятя даже мастерская, подмастерья… Артур Сукатниек крупными шагами прошелся по комнате и остановился у письменного стола. Торжественно захлопнул рукопись и отложил ее в сторону. Взял белый лист бумаги, а чуть погодя и карандаш. Зачем это? Поймал себя на том, что делал это затем лишь, чтобы субъект сильнее почувствовал всю серьезность положения. Слишком фамильярно он держится. Но, взглянув внимательнее, не заметил ничего фамильярного в его поведении. Нищий с невинным видом стоял у стола и что-то делал с надетой на голову шапкой. Просто-напросто это он сам нервничает. Собственно, с чего бы ему нервничать? Артур Сукатниек был недоволен собой.

Нищий снял шапку. Вынул из нее какой-то узелок и сунул в карман. Теперь было видно, что череп у него почти лысый, но совершенно нормальной формы. Не стало и шишки, которая так некрасиво выдавалась на затылке. Артур Сукатниек указал на черную повязку, закрывавшую уши и подбородок.

— Сними-ка и это. Посмотрим, каков ты без этого обмундирования.

— И это можно. Однако я должен сказать, что это вовсе не обмундирование, как вы изволили пошутить. У меня каждую осень немного течет из правого уха. Это от сквозняков… Но, если вам угодно, я могу.

Он снял повязку и тоже спрятал в карман. Все-таки одна щека так и осталась толще другой. Заметив, что хозяин смотрит на нее, нищий провел по ней ладонью.

— Это у меня от верхнего коренного зуба. Слишком рано его запломбировали, и теперь, чуть немного простыну, щека и опухает.

— А разве тебе это порою не выгодно?

Нищий показал еще довольно крепкие белые зубы.

— Одна щека ничего не значит. Теперь ведь зубные врачи ничего не смыслят. Я нынче только до обеда насчитал четырех господ и одну даму с опухшими щеками. А если обвязать…

Артур Сукатниек подумал, что этот оборванец становится недопустимо нахальным. Он откашлялся и принял официальную позу.

— Скажи-ка… давно ты промышляешь этим… делом?

Тот отвечал без запинки, как человек, хорошо знающий и уважающий свое ремесло.

— Тридцатый год. В феврале исполнится ровно тридцать лет.

— Ничего себе. Срок немалый. Как видно, ты не принадлежишь к числу людей, часто меняющих профессию. И все время с этой штукой?

Он кивнул на деревяшку.

— Что вы! С ней я только пятый год — с тех пор, как инвалиды вошли в моду. Сначала, в молодости, у меня был паралич правой стороны. Потом некоторое время я был слепым и ходил в темных очках. У меня тогда был мальчик-поводырь. Но работать вдвоем мало толку. Одно время ходил по деревням погорельцем из Даугавпилса. Только ведь нынче скорее цыган подаст, чем деревенские. Я и глухонемым был…

Он подождал, пока хозяин запишет. Карандаш в руке Артура Сукатниека нервно бегал по бумаге. Такого откровенного цинизма он и вообразить себе не мог.

— И за все это время тебе не пришлось столкнуться с полицией и судом?

Нищий махнул рукой.

— Сколько угодно! В нашем деле без этого нельзя. Если попадешься только раз или два в год, такой год считается удачным.

— Значит, участок тебе знаком. Надо полагать, тюрьма тоже. И тебе ни разу не приходило в голову бросить нищенство и взяться за честный труд?

— Нет, не приходило. Оно мне по нутру… За честный труд, говорите вы? Вы что хотите сказать, что мой труд нечестный?

Артур Сукатниек нервно засмеялся.

— Именно это я и хотел сказать. К сожалению, должен был сказать. И ты не стесняешься назвать это трудом? Да ведь это же величайшее нахальство, жульничество и надувательство, какое я когда-либо наблюдал.

Нищий нахмурился. Глаза его гневно сверкнули.

— Это я и до вас тысячу раз слышал. Но глупость никогда не станет мудростью, сколько ее ни повторяй. От вас я ждал иного.

Он выразительно посмотрел на книжные полки вдоль стен, потом перевел взгляд на заваленный бумагами письменный стол.

Артур Сукатниек бросил карандаш.

— Я вижу, что ты прожженный негодяй. Напрасно я привел тебя сюда. Надо было сразу отвести в другое место.

— Это в участок, что ли? Как вам угодно, можно и в участок. Только вы зря рассчитываете удивить и обрадовать их. Они сами давно все знают получше вас. Я и не такие проповеди слыхивал. И с пасторами не раз имел дело… Вы вот все насчет честности. С вашей стороны тоже было бы нечестным рассказывать о том, что я доверил вам одному. Да и вряд ли это входит в ваши намерения. Не затем вы привели меня сюда.

— Ты еще смеешь судить о моих намерениях! Что ты можешь знать о них?

Нищий пожал плечами.

— Мне ведь не впервой. Ну хорошо, положим, я ничего не понимаю. Я жду, что скажете вы.

Артур Сукатниек спохватился, что начал разговор не с того, с чего следовало бы. Этак можно потерять самообладание и способность делать объективные оценки. Перед ним на редкость опытный жулик. Если он не воспользуется случаем, его теория не будет подкреплена ярким, убедительным аргументом. Артур Сукатниек пытался успокоиться и обрести сознание собственного превосходства.

— Что я хотел у тебя спросить? Во-первых, вот что. Ты сам-то не сознаешь, как это бесчестно, когда здоровый человек выдает себя за калеку и обманывает легковерных людей? Ты, вероятно, занимался членовредительством, чтобы вызвать жалость и побольше заработать?

Нищий посмотрел на свою деревяшку и вздохнул.

— Это вопрос непростой. Вернее говоря, это не один, а несколько вопросов. Я, право, не знаю, с какого конца и начать, хотя мне уже не раз приходилось на них отвечать. Ну да все равно. Занимался ли я членовредительством? Теперь, слава богу, не приходится. Нога, верно, немеет, как постоишь целый: день на деревяшке. Никак не могу ее приучить. Вот и сейчас будто мелкими иголочками покалывает. Ну, это пройдет. Да так оно и на всякой другой работе. Рука ли, нога — разница тут небольшая. Когда я был помоложе и поглупей, приходилось и похуже. Но чтоб это было нечестным, сказать не могу. А что считается честным, что — нечестным?

— Ты полагаешь, что я должен объяснить тебе основные принципы общественной морали?

— Не хотите? Ну ладно, тогда я сам скажу. Вот, если я делаю то, чего не делают другие, — это нечестно. Но я ничего такого не делаю. У меня достаточно времени, и я многое вижу. Проходят по улице господа, вытянув шеи в накрахмаленных воротничках. Ручаюсь, что им еще неудобней, чем мне с обвязанной щекой. Идут дамы с перетянутыми талиями, ноги стиснуты двухвершковыми башмачками. Разве это не членовредительство? Да моя деревяшка куда удобней, чем их обувь! И кто из нас настоящий калека и нищий?

Артур Сукатниек закурил папиросу. Так будет легче, если опять не хватит выдержки.

— Я не собираюсь дискутировать с тобой о прихотях моды. Мода — это обычай, глупое обезьяничанье. Но эти люди не нищенствуют и не причиняют другим вреда. А ты попрошайка и, следовательно, нечестный человек.

— Ах, вон оно что! Вы все насчет честности. Говорите, они не нищенствуют? А по-моему — точно так же, как и я. Разве что манера у них другая, у всякого сословия своя манера. А способы одни и те же, и цель одна. Ведь не зря же они уродуют башмачками свои ноги. У них свой расчет. Мы это понимаем. Завлечь и обольстить какого-нибудь дурачка. Подцепить и женить на себе. А уж она выжимает из него — не то что я. Мне бросят рубль, самое большее три рубля. А во сколько обходится дураку-мужу ее наряды и всякие безделушки? Мне можно подать, а можно и не подать, я даже не посмею громко выругаться. Но попробуйте отказать ей. Не вы, а она потащит вас на суд общества и государства. Она разведется с вами, и вам еще придется покрывать судебные издержки. У вас есть жена, сударь?

Артур Сукатниек засмеялся, но смех его прозвучал неискренне. Он бросил папиросу в корзину и встал. Оперся кончиками пальцев на стол. Потом спрятал руки в карманы.

— Ты умный нищий. Видно, что у тебя было время кое о чем поразмыслить. Но в твоей мудрости есть большие изъяны. Ответа на самое главное ты так и не дал.

— Вы имеете в виду честность или нечестность? И об этом можно. Вы не рассердитесь, если я присяду на этот стул? Только на самый краешек. Я и не подозревал, что настолько отвык стоять на обеих ногах. Ей-богу, я готов поверить, что там, у стены, моя настоящая нога, а эта вот — чужая. Вы ведь снимаете меблированную комнату? Ну, значит, у вас нет определенной договоренности о том, сколько пятен должна вытирать в день прислуга… Так. Покорнейше благодарю… Честность, говорите? Будь у нас время поговорить об этом подольше, мы бы прежде всего попытались найти точное мерило для двух внешне одинаковых видов труда. Но у вас, я вижу, времени немного, да и у меня тоже. Скоро три часа, в это время чиновники расходятся по домам. А среди них часто попадаются сердобольные люди. Поэтому остановимся лучше на прежнем примере. Почему же я нечестный, а она честная? Потому, что я по-своему стараюсь пробудить сострадание в легковерных гражданах? Потому что она по-своему старается пробудить похоть в столь же легковерном кавалере? Или вы скажете, что мы с ней этого не делаем?

Артур Сукатниек смотрел в окно. Вот он стоит как дурак, а этот пройдоха сидит себе, закинув ногу на ногу. Нечего сказать, приятная ситуация! Хорошо, что никто этого не видит. И черт его дернул связаться с ним!

Но нищий продолжал говорить:

— Если мы будем рассматривать вещи с этой точки зрения — а я утверждаю, что только с этой точки зрения их и нужно рассматривать, — то честным скорее окажусь я. Сострадание — одно из самых похвальных человеческих качеств, это вы не станете отрицать. А если и попытаетесь отрицать, ваши доводы разобьет любая газета. В них теперь столько пишут о благотворной роли сострадания в самовоспитании человека и в моральном совершенствовании человечества. Следовательно, моя деревяшка будит и развивает в людях самые драгоценные качества. Это в высшей степени честный труд. А те животные инстинкты, которые она старается возбуждать с помощью своих кошачьих лапок? Мужчины и без того достаточно испорчены! Разве честно разжигать низменные инстинкты?

— Оставь в покое и тех и других. Говори только о себе. Ты мошенник и плут. Довольно образованный плут и потому еще более опасный. Ты вымогаешь у людей сострадание и таким образом ловко обкрадываешь их. Да и не только их! Ты перехватываешь гроши, предназначенные беднякам, — гроши, которые действительно могли бы облегчить их нужду. Ты не стесняешься играть роль инвалида. И ты виноват в том, что их всех считают жуликами и обманщиками.

Все это он выпалил сгоряча, без долгих размышлений. Артур Сукатниек уже чувствовал скуку и усталость. Не думая больше о ситуации и позах, он сел за стол. Повернулся так, чтобы не смотреть в бесстыжие глаза. Говорить больше не хотелось. В голове была только одна мысль: скорей бы избавиться от этого пройдохи.

А тот поудобней уселся на стуле. Провел рукой по затекшему колену, потом потрогал опухшую щеку.

— Вы опять валите в кучу разные вещи. С вами сговориться трудней, чем с полицией или с пасторами. В полиции свои пункты — я их знаю наизусть. Там никогда не отступают от заведенного порядка. А пасторы только сами говорят. При этом нужно только пониже склонять голову и иногда тяжело вздыхать. А если еще удается выжать из глаз слезу, то под конец получишь еще пятерку… Да, во-первых, о роли инвалида. Каждый из нас играет какую-нибудь роль. И вы тоже, сударь, только не обижайтесь, пожалуйста. Если бы вы разговаривали не со мной, а с самим собой, вы бы признали, что часто пытались казаться более умным, чем вы есть на самом деле, или более веселым, или больным, находчивым, сердитым — в зависимости от обстоятельств. Всякие бывают положения, и с этим приходится считаться. Готов биться об заклад, что и у вас бывали в жизни минуты, когда вы смеялись, а на самом деле вам хотелось плакать, и наоборот. Я разыгрываю роль инвалида, хотя сам здоровее любого рекрута, только что прошедшего комиссию и признанного годным. Вы сами видите, что разница здесь только в степени, а не в сущности. И потом говорить обо мне одном, не касаясь других, невозможно. Как мы будем говорить, к примеру, о навозном жуке, не сравнивая его с бабочками и другими красивыми насекомыми? Только путем сравнения и увидишь отличительные свойства каждой твари. Только так и можно решить, раздавить ли ее сапогом или взять на ладонь и погладить.

Дальше. Вы говорите, что я отнимаю у настоящих инвалидов их несчастные гроши. Вы примерно так и сказали. Должен признаться, это для меня самое тяжкое обвинение. Я всегда держался положенного места. Еще ни один из моих товарищей не упрекал меня в том, что я вторгся в его район. Если вообще на свете существует порядок, он должен соблюдаться везде и всюду. Я всю жизнь знаю одну профессию и — зачем отрицать это? — хлеб свой зарабатываю честно. Они работают где-нибудь в другом месте, поэтому им и жалованье полагается получать там же. Не мы, а они стараются занять наше рабочее место и перехватывают предназначенные нам гроши.

Вы говорите, нас считают жуликами и обманщиками? Потому что не верят нашим деревяшкам, изуродованным черепам и обвязанным щекам? А я могу поклясться, — в душе они ужасно хотят, чтобы мы оказались не такими безнадежными калеками. Чтобы мы хитрили и обманывали. Тогда бы их утешала мысль, что не по их вине мы стали такими, пока они сами лежали с женами под теплыми одеялами и чистыми простынями. Мысль о том, что они позаботились бы о нас, не будь мы столь развращенными и ненасытными… не будь мы жуликами и обманщиками.

Если разобраться хорошенько, меньше всего следует говорить о надувательстве и жульничестве в нашей профессии. Наша работа…

Артур Сукатниек не дал ему договорить. Ему хотелось ударить кулаком по столу и заорать. Но он сдержался и сказал ироническим тоном:

— Ваша работа, ваша работа!.. Что вы бросаетесь такими словами, когда речь идет о праздности и дармоедстве самого дурного пошиба!

Нищий развел руками.

— Вот вы и выбили меня из колеи… Я забыл упомянуть, что у меня неважный характер. Когда меня прерывают, я больше не могу поймать нить разговора. О чем же мы говорили? Да, о работе и дармоедстве. Дармоедов вообще нет. И быть не может. Или вы, может быть, хотите переделать мир, который бог создал по мудрости своей? Хотите указать всевышнему на его ошибки? Но я утверждаю, что даже навозный жук и мелкая блошка выполняют свое назначение. Предположим, однако, что вы относитесь к тем, кто не верит в бога и его мудрость. Теперь ведь много таких, и они хотят все объяснить своим, человеческим умом. Но и с этой точки зрения мы не дармоеды. Наша работа — это работа, и больше ничего.

Верно, мы не работаем на фабрике. Мы не таскаем мешки в порту. Мы не водим трамваев и не подметаем улиц. Но этого не делают и многие другие. И вы не делаете — простите за сравнение. Вот у вас стол завален бумагами и всякими письменными принадлежностями. Полки заставлены толстыми книгами. Может быть, многие из них вы сами написали. Но спросите крестьянина, спросите любую базарную торговку, считают ли они работой то, что вы делаете? Если бы мне пришлось ответить… впрочем, это к делу не относится. Одним словом, не подумав, не касайтесь вопроса о дармоедстве. Все зависит от того, с какой точки зрения и как смотреть на вещи.

Сейчас мы смотрим, конечно, с точки зрения всеобщей целесообразности. И тут нетрудно заметить, что наша работа так же необходима и достойна уважения, как и всякая другая. При этом не надо забывать, что мы не крестьяне, не базарные торговки и тому подобная публика, для которой работа — лишь средство набить кошелек и желудок. Мы видим целесообразность пашей работы в том, что она способствует созданию высших ценностей и удовлетворению духовных запросов человека. В этом отношении мы, как говорится, вне конкуренции. Я не стану напоминать о том, какое значение придает Евангелие благодеяниям, оказываемым нищим. На нас в первую очередь и можно упражняться в любви, милосердии и прочих христианских добродетелях. Мы подобны живой книге, в которой любой прохожий найдет прекраснейшие притчи и достойные подражания картины. Примерно об этом мы и говорим. Но не будем отвлекаться от повседневной жизни. Скажем так: у кого-то в семье произошло счастливое событие, и он готов поделиться с ближним долей своего счастья. Конечно, не очень большой долей, не такой-то он дурак. А тут, на углу, сидит нищий с деревянной ногой. Тому достаточно двух, трех, самое большее пяти рублей. А подав пять рублей, он чувствует себя в десять раз счастливее. Разве это плохо? Выходит, и я и он остались в барыше. Или, скажем, какой-нибудь лавочник заключил выгодную сделку. Немного нечестную, как и всякая сделка. На сердце у него и приятно, и слегка тревожно. Ему хочется унять эту легкую тревогу. Но как это сделать? Вон там нищий мерзнет на дожде и ветру. Дадим ему немного. Это можно. Сделано. И лавочник возвращается домой умиротворенный. Ужин кажется ему вкусным, спит он спокойно. Разве ему не хорошо? И разве лавочник не такой же человек? Случается и так: выходит из варьете господин в приподнятом настроении. В руках у него кошелек, и ему кажется, что он может купить весь мир. А ведь дело известное: прокутишь деньги с шансонетками, повредишь своему здоровью, а завтра еще на службу опоздаешь. Такой тоже не поскупится дать нищему. Может быть, посмотрит только внимательней, подумает о чем-то своем и пойдет домой. Так кому же от этого больше пользы: нищему или ему самому?

И даже те дни, когда не удается получить ни единого рубля, тоже нельзя считать потерянными. Можете мне поверить, бывают и такие дни. Тогда мы стоим на улице для напоминания, для контраста. Только при виде нас богатый по-настоящему оценивает свое богатство и благополучие. Иначе бы он знал одни тревоги и заботы. И люди менее зажиточные готовы примириться со своим положением, убедившись, что есть люди победнее их. Если бы на свете не было бедных, все бы были бедны. Запишите, сударь, и это.

Нищий встал. Поднялся и Артур Сукатниек. Странное у него было самочувствие. Что он мог сказать? Он даже не нашел нужных слов и только чуть заметно улыбнулся. Понимай, как знаешь.

— Выходит, что вы такой же полезный и достойный уважения гражданин, как и любой другой… Пожалуй, еще придется извиниться перед вами.

Нищий пожал плечами.

— Вряд ли вы это сделаете. А теперь отоприте дверь. Ключ у вас в том кармане.

— И вы не намерены переменить… профессию?

Нищий снова пожал плечами. Чисто джентльменская манера не отвечать на вопросы.

— А вы можете переменить?

Он был уже у дверей и торопливо обматывал тряпками ногу. Пощупал колено и покачал головой.

— Натер. Вероятно, мало подложено. Завтра эту чертову деревяшку придется привязать к другой ноге… Будьте так добры, помогите затянуть этот ремешок. Немного потуже. Так. Спасибо.

В дверях он обернулся. Теперь это был прежний старик с шишкой на затылке, с черной повязкой на щеке, с робкими, просящими глазами.

— За задержку, сударь, не изволите ли какую мелочь?.. Три рубля? Спасибо, спасибо!

Обернулся еще раз.

— Так вы полагаете, что доктор Фрейденфельд больше не живет на третьем этаже? То-то я не вижу его больше на нашей улице.

Артур Сукатниек постоял немного у закрытой двери. Вот на площадке стукнули к соседям. Нищий запел плачущим голосом:

— Подайте копеечку бедному калеке…

Артур Сукатниек медленно возвратился к письменному столу и сел. Облокотился на страницы своей рукописи. Сжал ладонями виски и задумался.

1923

Примечания

Рассказ написан и опубликован в 1923 году в сборнике «Метаморфозы».

Упит высмеивает здесь философию эксплуататорских классов, которая оправдывает существование общества, разделенного на угнетателей и угнетенных, богатых и бедных. Рассказ иронически озаглавлен так же, как одна из книг — эссе («Le trésor des humbles» — «Сокровище смиренных» — 1896) известного бельгийского писателя-символиста Мориса Метерлинка (1862–1949), который проповедовал в своих произведениях смирение, покорность судьбе и даже пытался мистически оправдать эксплуатацию.

1

Сокровище смиренных (франц.).

Content

Упит Андрей Le trésor des humbles

Андрей Упит LE TRÉSOR DES HUMBLES

Примечания