Полдень, XXI век

Декабрь (84) 2011

Колонка дежурного по номеру

На носу 2012-й год.

Говорят, вместе с ним неизбежно грядет Апокалипсис. Не то расколют поверхность родной планеты гигантские тектонические разломы, не то Земля столкнется с астероидом, не то взбунтовавшееся Солнце сожжет в нашем мире все живое…

А потому самое время искать пути к спасению.

Может быть, землянам помогут неведомые сверхсущества, как в рассказе Ирины Скидневской «Полковник Крошин к контакту готов»?

Или мир спасут бомжи, с их порванными социальными связями («Брехня» Владимира Марышева)?

Или вся надежда – на пришельцев из будущего («Попались» Льва Гурского)?

А может, цивилизации удастся избежать катастрофы, организовав немедленную генетическую революцию с целью вывести новый тип людей («Колыбельная для демона» Арины Трой)?

Ой, не верится, братцы! Как не верится и в иные пути спасения.

Даже от мелкой, сугубо личной катастрофы не спрячешься ни на другой планете («Концепция самоубийства» Елены Первушиной), ни в постоянно подправляемой версии персонального жизненного пути («Дневник Бамбла Уорда» Вадима Картушова и Сергея Карпова).

Что уж говорить о мировом, всеобъемлющем, глобальном крахе!

Так неужели нет у нас света в конце тоннеля? Неужели люди обречены на исчезновение с лица материнской планеты? Неужели дорога к светлому будущему сродни игольному ушку для верблюда?

И на смену человеческой цивилизации придет сообщество разумных растений-мутантов, отдельные представители которого будут искать в окружающем мире собственное чудо. Как герои рассказа Константина Аникина «Без ГМО»…

Нет, не верю! Но и в разного толка спасителей не верю.

Думается мне, что как в общей для всех нас катастрофе, так и в Апокалипсисе местного масштаба («Жареные сосиски» Любови Романовой) мир может быть спасен только человеком.

Тобой!

Всеми нами!

И никем больше!

Николай Романецкий

1

Истории. Образы. Фантазии

Ирина Скидневская

Полковник Крошин к контакту готов

Рассказ

Поезд болидом летел сквозь тьму, оглушительно свистел встречным, стучал на стыках так, что на столике в купе подпрыгивали стаканы. Мелькали полустанки, леса, далёкие огни.

– Уже часов десять едем без остановки. Добром это не кончится. Вот увидите, ждёт нас медицина катастроф, – с верхней полки вещал Стратонов.

– Что ты каркаешь, Серый? – злился Валерка. – Сказано – на сборы.

– Ага, всем университетом. Меня не проведёшь, я неприятности одним местом чую. Учите текст, призывники. Я, такой-то, торжественно присягаю, клянусь свято соблюдать… Как-то так. Эх, дурак я… Хотел же пойти на экономический…

Можно было, конечно, храбриться для виду, но вся их компания – Алексей, Валерка и Коля – знали, что Стратонов прав. Просто так от учёбы не отрывают.

Стоял сухой, удушливый сентябрь. Учебный год только начался, но неожиданно для всех в медуниверситете отменили лекции, а на практических занятиях заставили отрабатывать приёмы оказания первой медицинской помощи. Потом всех распределили по больницам. Четвертый курс, на котором учился Алексей, почти сто тридцать человек, отправили на практику в хирургическое отделение областной больницы. В коридорах из-за студентов было не протолкнуться, больные жаловались на суету и неразбериху врачи ходили злые, и вреда от такой «практики» было больше, чем пользы. Никто не понимал, что происходит, все чего-то ждали.

Каждый день после занятий Алексей с Дашей ходили в парк. Обнявшись, гуляли по аллеям, целовались. Даша училась на втором курсе, встретились они год назад в клубе дельтапланеристов при университете и с тех пор не расставались. Все знали об их большой любви и о том, что они поженятся, как только Алексей получит диплом. Они составляли классическую пару: он огромный, рыжий, всегда сосредоточенный, она маленькая, с длинными темными волосами, смешливая и общительная.

В одночасье с деревьев облетели скрученные листья, покрыли хрустящим ковром убитые жарой газоны. Опасаясь пожаров, листву спешно начали сгребать и вывозить. В ту же ночь люди в военной форме забрали в военкомат пятьсот человек из их вуза, включая преподавателей и первокурсников. Женскому полу не сделали никаких послаблений, словно на счету у военных была каждая пара рук. Стратонова в одних трусах сняли с пожарной лестницы – он пытался уйти по крыше. Майор, пред очи которого Стратонова приволокли, сказал с большим сожалением:

– Дать бы тебе по шее… В машину его!

Так, в одних трусах, Стратонов и приехал на сборный пункт. Утром родная тётка, приютившая его на время учёбы, привезла к поезду пакет с одеждой и провиантом.

На оцепленном перроне за ограждениями толклись родственники, друзья, все кричали, разыскивая своих, махали руками, какая-то девушка громко плакала.

– Лёша! – где-то в толпе надрывалась мать. – Там в сумке шерстяные носки! По ночам холодно! Если будете спать в палатках, обязательно надевай!

Алексей, свесившись из окна вагона, крикнул басом:

– Ладно, ма! Носки надену! Понял!

Вряд ли она услышала его в таком шуме. Когда поезд тронулся, он увидел её. Мать протиснулась к перилам и отчаянным взглядом выискивала его среди других. Поезд шёл, набирая ход, а она всё махала рукой, и ещё долго издалека был виден её голубой плащ.

Когда спало возбуждение и улеглась неразбериха, им разрешили ходить по вагонам. В тамбурах стояли часовые, молодые солдаты-срочники. Студенты делились с ними сигаретами.

Алексей разыскал Дашу. Они вышли в коридор.

– Мне страшно, Рыжик… плохо… – Она уткнулась ему в грудь лицом. – Настроение никакое.

– Ну, ты чего? – расстроился Алексей. – Всё же нормально. Подумаешь, сборы.

– А если война?

– Какая война, зорька ты моя ясная? – Фамилия Даши была Зорька.

– Девчонки включили радио, а там песни военных лет.

– Уже давно бы объявили.

Он наклонился и начал медленно целовать её в мочку уха, в шею. Она уперлась ему в грудь ладонями.

– Не надо, Лёш… Все смотрят, неудобно…

Они поговорили, потом Даша ушла, и Алексей вернулся в купе.

– Лёш, о чём думаешь? – спросил Валерка.

– Да так…

Вспомнил, как он любил отца. Некоторые в восемь лет так беззаветно только собак любят. Отец три года отслужил на флоте, был рослым и подтянутым, неотразимым, как говорила мать, особенно когда по праздникам надевал форму. Однажды завёлся у них в доме мышонок. Пакостил по мелочи, то пакет с крупой прогрызет, то наследит. Бывало, сядет посреди комнаты, сам чуть больше жука, уставится на Лешку своими бусинками и смотрит, смотрит… Будто тщится что-то про него понять. Мать сначала сердилась, а потом тоже начала улыбаться, звать: «Алёшка, иди-ка, дружок твой пришёл!» Отец подловил его и – хрясь ногой, в лепёшку, только хвост в сторону отлетел. «Вот так, морячок, – весело сказал. – Плати за табачок». Возненавидел Алексей его тогда крепко, убить хотелось. Ревел, как девчонка. Давно пора забыть эту старую историю… торчит в памяти, как ржавый гвоздь.

– Мышь же, – неуверенно сказал Коля. – Не собака, не кошка.

– Мышь, – согласился Алексей.

– А сейчас у тебя с отцом как?

– Никак.

Родители давно в разводе, у отца новая семья. Сестра, та часто его навещает. Потом рассказывает, как съездила, приветы привозит. А Алексею после того случая долго мерещилось: вот сделает он что-нибудь не так, и отец его, как того мышонка, – ногой. Без всякой жалости.

– Дураки вы. Ещё пауков пожалейте, – сказал Стратонов. – Видел я одну такую, жалостливую. Паутину веником сметает и шепчет: «Прости меня, паучок…» Ладно, муж ей из-за спины: «Он сказал: прощаю!» А то полный дурдом. Развели тут философию. Папа убил мышку, папа зверь… Закон природы это, а не зверство.

Валерка уставился на него своими круглыми глазами.

– Ты вообще понимаешь, о чём речь? Не надо ему было – при пацане!

Вмешался Коля.

– Извини, перебью. Стратонов, вот у вас в деревне корову ласковыми именами кличут, коровушка моя любимая, кормилица, да? А как молоко перестаёт давать, режут на мясо. А конь, благородное животное, лет двадцать, наверное, пашет на хозяина, любит его. И хозяин его любит, что самое интересное. А потом на живодёрню.

– А что, кормить до самой смерти?

– Не знаю.

– Отстань, а? Сами-то от котлет не отказываетесь.

– Я недавно читал про одно африканское племя, – глядя в тёмное окно, сказал Валерка. – У них в шестьдесят лет человек обязан наложить на себя руки. Пользы от него, считай, никакой, а продукты переводит. А если не хочет отправляться к богам добровольно, ему всем коллективом помогают. Мужчина, женщина – им без разницы. Навалятся, верёвку на шею, и душат. Со смехом, с шутками-прибаутками, мол, радость-то какая, там тебе будет лучше, чем здесь. Очень удобный закон.

– А у нас такого, конечно, нет, – огрызнулся Стратонов. – Ты знаешь, какая у стариков пенсия?

– Ладно, парни, хватит, – сказал Алексей. – Серёга прав. Чтоб такое увидеть, ни в какую Африку ходить не надо.

Через двое суток пути поезд прибыл на захолустную станцию с малоговорящим названием Ивантеево. Дождь заливал перрон и крошечное здание вокзала, и без того просившее ремонта. С песнями, с шутками-прибаутками тряслись в крытых грузовиках по разбитой грунтовой дороге, и когда через два часа добрались до военного городка, затерявшегося в лесах, стало казаться, что всё будет хорошо. Расселились в казармах, в основном, студенческими группами. Потом пошли в столовую, устроенную в переоборудованном складе, где покормили на удивление вкусным, почти домашним обедом. После обеда получали форму и знакомились с городком, стараясь с максимальной пользой потратить два часа свободного времени.

Валерка, который любил все новости узнавать первым, прибежал в казарму возбуждённый и вызвал Колю на воздух– поговорить.

– Где Лёха?

– Где-то с Дашей. Ты чего?

– Колян, знаешь, куда мы попали? Все, кто приехал?

– Знаю, конечно. В Приволжско-Уральский военный округ. В пехоту, к мотострелкам…

– У меня информация поконкретнее: в МОСН – медицинский отряд спецназначения!

– Кто сказал?

– Да есть тут источники… Такой отряд является самостоятельной частью, между прочим. Имеет штамп и гербовую печать установленного образца. А определили нас в сортировочно-эвакуационный модуль. Всех! Вот смотри. Штат МОСНа состоит из ста семидесяти человек. Нас приехало пятьсот. Казалось бы, на три отряда спецназначения хватит. А вот и нет! Отряд один. Интерны и преподы получат статус врачей. Угадай, Колян, куда остальных.

– Ну?

– В первую бригаду!

– Сортировка тяжело раненных?

– Точно. Переменный состав. Не постоянный при окружном военном госпитале, где выхаживают тяжёлых, а переменный.

Коля уставился на Валерку.

– И что ты хочешь этим сказать? Что таскать и сортировать мы их будем, а выхаживать их… не обязательно?

Валерка кивнул.

– Математика, царица всех наук, не лжёт. Трупы будем носить, Коля. Пропускная способность обычного модуля – до двухсот человек в сутки при шестнадцатичасовом рабочем дне. Умножь на три. Шестьсот человек в день. Штабисты сказали, вот-вот введут военное положение. Так что принятие нами присяги вопрос решённый.

– Вот Стратонов обрадуется… Пошли, найдём Лёху. А с кем воюем-то?

Воевали непонятно с кем, если вообще воевали. Из дальних лесов иногда доносились странные стонущие звуки и налетал сильный ветер, ломавший в городке деревья, но никаких явных признаков близких боевых действий не наблюдалось. Солдаты-срочники, занимавшие северную часть казарм, несли охрану части, новобранцы были заняты отработкой приёмов оказания первой медицинской помощи. Готовились к принятию присяги, учились ходить строем, разбирать и собирать автомат.

Всё свободное время Алексей проводил с Дашей. Девчонкам выдали симпатичную тёмно-зелёную форму, и он шутил, что армия ей очень к лицу. Алексей любил с ней разговаривать, она много читала, память у неё была, как у Максима Горького. Сегодня она прочитала ему целую лекцию о знамениях. О том, что когда происходят важные исторические события, люди наблюдают на небе необыкновенные явления. Так, войско князя Игоря стало свидетелем солнечного затмения, но, невзирая на плохое предзнаменование, продолжило свой поход и было разбито. Перед смертью Цезаря косматая звезда светила постоянно в течение семи дней. «Пред смертью нищих мы комет не видим; но небеса, пылая, возвещают смерть властелинов…» – иронизировал по этому поводу Шекспир. О рождении Христа волхвы узнали по взошедшей звезде. В час испытаний небо являло образы Богоматери и святых заступников, которые одновременно видели тысячи людей. А теперь на небе нет звёзд, сказала Даша и так на него посмотрела… Он, конечно, начал её успокаивать – и луна ещё на месте, и солнце светит. Но ему без звёзд тоже было как-то неуютно. Звёзды исчезли перед их приездом, причем, непонятно, только в Ивантееве или где-то ещё. Связи с Большой землёй не было – звонить домой не разрешали. Дни стояли дождливые, и хотя ночью небо закрывали тучи, иногда удавалось увидеть луну. Но не звёзды.

Валерка раздобыл две бутылки водки и однажды вечером привёл в казарму лейтенанта лет пятидесяти, из штабных связистов. Нашли укромный уголок, и лейтенант, налегая на угощение, кое-что рассказал.

– Короче, служивые, тут вам не курорт. Непонятное творится. То воронка в лесу появится, метров сто в диаметре, и всё в небо засасывает, как пылесос, – деревья, землю. А потом на этом месте плешь. А иногда что-то ка-ак хрюкнет в небе… И все померли. Ну, кто в лесу был, зайцы там, птицы.

– А люди?

– Ну, естественно. Если не свезло и в том месте оказался.

– И что это за дела? – допытывался Валерка. – Что у вас в штабе говорят?

– Да никто ничего не знает. Только звонят целыми днями отовсюду, в основном, из Москвы. Линии перегружены, у нас уже уши скоро как у слонов будут. Тут физиков понаехало, академиков… В лесу сидят. Только где конкретно, я вам, пацаны, не скажу!

– Нам и не надо, – успокоил Валерка, подливая огненной воды в пластиковый стаканчик.

– Ладно… Короче, не знают они, что делать. Пока изучают.

– Кого изучают, как?

– А вот как. У них же приборы, – продолжал выбалтывать лейтенант. – Научились вычислять время и место нового удара. И в эту зону посылают испытателей. – Лейтенант смачно выпил, занюхал хлебом и тихо запел: – Комсомольцы… добровольцы…

– Товарищ лейтенант… Олег Иванович… – Валерка осторожно подёргал его за рукав. – Не отвлекайтесь.

Лейтенант посмотрел на Валерку помутневшими глазами.

– Да. Приборами их обвешивают с головы до ног, датчиками всякими с проводами. И ставят в лесу на месте предполагаемого удара.

– Ё-моё, – выдохнул Коля.

– Согласен. Расставят по плану – в шахматном порядке, в линию, по-разному – и ждут. Очень важно, чтоб они с места не сходили. С них же надо показания снимать. После того, как вдарит.

Ребята переглянулись.

– И что потом? – холодея, спросил Коля.

– Кто спёкся в леденец прозрачный, кому ногу, как бритвой, срезало, кому полтуловища отхренотенило. Иногда все целы остаются, но с головой – не того-этого… Вчера девчонку оттуда увозили. Весёлая такая, изъясняется нормально, но – без глаголов. Звёзды же пропали? Как корова языком. Вот и глаголы. Тяжело ей без глаголов. Ну, сами подумайте! Неудобно очень. В общем, жуть там несусветная, пацаны. Люди пропадают, потом за десять километров оказываются. Если сгинул, искать бесполезно. Сначала только в лесах всякие ужасы случались, а теперь по деревням пошло. И уже без предупреждения. Допустим, никто в этом месте не ждал, а оно шарахнуло. Вот присягу примете, сами всё увидите.

– А откуда берутся испытатели? – спросил Алексей.

– Из сознательных, конечно, откуда ещё. Дело это добровольное, без вариантов.

Больше ничего конкретного разузнать не удалось.

– А кто всё это делает? – волнуясь, вопрошал Валерка. – Кто враг-то?

– А я знаю? – меланхолично отвечал разомлевший лейтенант. – Знал бы, мне бы Героя дали…

– Я, Белоусов Алексей Александрович, торжественно присягаю на верность своему Отечеству – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество!

Опустившись на одно колено, Алексей поцеловал знамя и вернулся в строй. В женском ряду напротив стояла Даша. Длинные тёмные волосы заплетены в косу и убраны под пилотку, взгляд строгий и совсем чужой…

Присягу принимали долго; потом на плацу появились школьники в белых рубашках и начали звонкоголосо рассказывать стихотворение Константина Симонова, которое в пятом классе Алексей точно так же читал на каком-то празднике:

Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди…

Оба прадеда Алексея в Великую Отечественную воевали. Дед Егор не успел совершить никаких подвигов, его убило в первом же бою, под Москвой. А дед матери, Никита Алексеевич, прошагал по военным дорогам пол-Европы. Бил фашистов и из пулемёта, и из автомата, из положения лёжа и в полный рост. Был ранен в палец и дважды контужен – можно сказать, повезло. Представлялся к наградам. Дома у него осталось шестеро детей. После Победы они каждый день бегали на вокзал встречать его с войны. Кончился май, потом и лето прошло, а его нет. В один из сентябрьских дней бабушка повязала свой лучший платок и сама пошла на вокзал. И встретила – дорогого, единственного. Вместе они прожили восемьдесят один год. Умер Никита Алексеевич Белоусов в девяносто девять лет, ненадолго пережив жену.

Ты знаешь, наверное, всё-таки Родина —

Не дом городской, где я празднично жил,

А эти просёлки, что дедами пройдены

С простыми крестами их русских могил.

По русским обычаям, только пожарища

На русской земле раскидав позади,

На наших глазах умирали товарищи,

По-русски рубаху рванув на груди.

За Родину, за Сталина… Навойне было тяжело. Тяжело и страшно.

– Перед наступлением – артподготовка. Целый час снаряды над головой летают. Рёв стоит страшенный. Вот так шинелью закроешься с головой, уши заткнёшь и ждёшь. Некоторые с ума сходили. Ну, ладно, в окопе страшно сидеть, а вылезать-то ещё страшней. Бывало, командир надрывается: «За мно-ой… в атаку!» – а все сидят. И боевые сто грамм не помогают. Тогда проходит политрук по окопу: «Коммунисты, выходи… Вперёд, ребята!» – «Ура-а-а… – кричим. Тихо так начинаем, потом смелее, громче, заводим себя: – За Родину… за Сталина! Ура!» Выскочим, и тогда уже остальные за нами. Ну, а как? Это ж не просто – лезть под пули… Я в партию перед боем вступил. Вызвали меня. «Ну, что, Никита Алексеич, готов умереть за Родину?» – «Готов, – отвечаю, – всегда готов». – «Тогда считай себя коммунистом. Принимаем тебя в нашу родную Коммунистическую партию!»

Нас пули с тобою пока ещё милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я всё-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила,

Что, в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла.

Алексей смотрел на Дашу, в её дорогое, любимое лицо, по которому бежали слёзы. И Даша смотрела на него.

После принятия присяги с дисциплиной стало гораздо строже, и свободного времени почти не оставалось. Перед сном, в казарме, как всегда, начинались разговоры. В тот вечер Алексей вдруг почувствовал себя плохо, хотя никакой видимой причины для этого не было. Он лёг на койку, ребята собрались рядом.

– Валерка, ты у нас всё знаешь, – сказал Коля. – Где звёзды?

– Произошло неконтролируемое размножение нанороботов, которые заслонили свет звёзд.

– Я тебя серьёзно спрашиваю.

Оседлав стул, Валерка принялся ораторствовать:

– В принципе, объяснений может быть много. Секретное оружие, опасный физический эксперимент, неожиданное открытие – например, антигравитация, высвобождение энергии из вакуума… Недавно в Штатах предлагали создать кобальтовую бомбу невероятной силы. Как универсальное оборонительное оружие. А представляете, сколько новых видов вооружений просто засекречено? Или такая гипотеза. Слышали, поди, про магический квадрат Ло Шу? – Валерка написал на листке несколько чисел:

4 9 2

3 5 7

8 1 6

Вот, полюбуйтесь на сей уникальный математический феномен. Здесь сумма элементов по горизонтали, вертикали и диагонали равна пятнадцати. Китайцы открыли её по наитию. С древности она считается в Поднебесной ритмическим образом Вселенной. Проще говоря, эта матрица задаёт космический ритм.

– Как это? – спросил Коля.

– Китайские мудрецы полагают, что всё внутреннее и внешнее во Вселенной является потоком энергии. Любое событие, действие, даже мысль обладают определённым ритмом, а следовательно, имеют своё числовое выражение. А сейчас что-то разладилось в мире, произошла утрата вселенской гармонии. Аритмия, сбой. А раз сломал матрицу – получи. По большому счёту, это месть богов.

– А почему только русские страдают?

– Ещё неизвестно. Мы же ничего не знаем.

– Ну, а я как самое примитивное существо из собравшихся, – с усмешкой сказал Стратонов, – выдвигаю свою, естественно, самую примитивную, версию.

– Ой, наверное, про планету Нибиру, – ввернул Коля. – Долетела-таки до нас, проклятая?

– Не умничай. Без китайцев здесь не обошлось, это точно. Азиаты всегда были и будут хитрее всех. Никто и охнуть не успел, а Китай уже сверхдержава. С супер-оружием. Они давно на наши территории зарятся. В Сибири их – тьмы и тьмы. Мне двоюродный брат рассказывал, как люди приезжают в брошенные деревни могилки проведать, а из полуразвалившихся домов пырскают в разные стороны ваши мудрые китайцы.

Алексей возразил:

– Если в России полно китайцев, станут ли они по своим палить?

– А ты сомневаешься? У них народу хватает, не жалко.

– Стратонов, почему мне всегда так противно тебя слушать? – сказал Валерка.

– Потому что есть люди, которым правда глаза колет. Ты входишь в их число.

– Ловко завернул, не придерёшься. Недаром у тебя фамилия такая говорящая.

– Слушай, я твою фамилию не обсуждаю!

– Да пожалуйста. Молотов моя фамилия. Если ты забыл.

И вдруг Коля сказал каким-то чужим голосом:

– Пацаны, мы должны Лёхе сказать, пока не началось.

Алексей оторвал голову от подушки.

– Что сказать?

– Лёша, тут такое дело… – Коля замялся. – В общем, Даша записалась к испытателям. Сегодня письмо тебе принесли. – Он полез в тумбочку. – Вот…

«…Рыжик, ты сильно не переживай, если что. Не хочу тебя успокаивать и говорить: ну ты же знаешь, я везучая. Не за тем я туда иду, чтобы мне повезло. Не могу отсиживаться за чужими спинами. Понимаешь, в жизни каждого рано или поздно наступает звёздный час, но не в смысле славы, я не об этом. Жил, жил человек, и вдруг настала минута, которая может всё проверить или всё изменить. Иногда ты можешь не знать, что именно сейчас и только от тебя что-то зависит. А иногда ты понимаешь это с пронзительной ясностью. Лёша! Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет. Сегодня мы будем стоять там с ребятами, и если они нас всё-таки видят, пусть знают: ничто не заставит нас опустить голову. Так уже было, на той далёкой-далёкой войне, когда противник не прятался за облаками и ещё можно было посмотреть ему в лицо. Тогда тоже кто-то ложился под танк. И не собирался возвращаться, пока не победит. Пожалуйста, не считай это глупостью. Если мы стоим и просто смотрим на небо, это не значит, что мы не сражаемся. Люди мы или нет, Лёшик, милый? Должны мы защищать тех, кто нам дорог? Или просто слабее? Я очень тебя люблю. Не обижайся на меня… прости…»

– Дай ему нашатыря, – сказал Коля.

Валерка достал из аптечки пузырёк, полез за ватой.

– Засунь свой нашатырь знаешь, куда? – тяжело дыша, сказал Алексей.

– Ну ладно, – сразу согласился Валерка, – засуну. Ты как?

Алексей отвернулся к стенке и без сна пролежал до рассвета.

Пока не раздался пронзительный вой сирены.

В четыре часа утра мотострелковая часть, в которой нёс службу полковник Крошин, была поднята по тревоге. По последним данным, серьёзно пострадало село Баженовка, расположенное в ста километрах от Ивантеева. Требовалось немедленно доставить туда медиков и эвакуировать оставшихся в живых жителей. Баженовка была крупным селом в шестьсот дворов, и нападение на неё могло означать серьёзные человеческие жертвы.

Крошин руководил отправкой машин и не мог отделаться от мысли, что его голос звучал неубедительно, когда он сообщил врачам, что окружной госпиталь предупреждён о скором прибытии большого числа пострадавших. Все отводили глаза, потому что знали: нет там пострадавших, есть только убитые. И такая война не затянется надолго. Плохая мина при плохой игре…

– Товарищ полковник! – К Крошину подбежал молодой связист из штаба, отдал честь. – Вас срочно к телефону! По правительственной связи!

…Положив трубку, Крошин постоял с задумчивым выражением на лице и отправился в кабинет командира части. Дверь была приоткрыта. Едва он появился на пороге, донеслось раскатистое:

– Заходи, жду!

Трубников, с потным и красным лицом, почему-то одетый с утра, или, лучше сказать, с ночи, в парадный генеральский китель с золотистыми погонами и белую рубашку, курил, стоя у окна. Сквозь неплотно задёрнутые портьеры пробивался серый рассвет.

Крошин выпрямился в приветствии. Трубников пожал ему руку, грузно утвердился в кресле за столом и включил настольную лампу.

– Присаживайся. Звонили?

– Только что, – ответил Крошин. – Ввиду сложности предстоящего задания, советовали попрощаться с родными.

– Попрощался?

– Нет, конечно. Только жену пугать. Мы и так здесь, как на вулкане.

– На всякий случай, позвони, Виктор. Ты ещё не всё знаешь, – пристально глядя на него, сказал Трубников. – Помнишь анекдот? Одна блоха спрашивает другую: «Как ты думаешь, есть ли жизнь на других собаках?»

– Ну?

– Так вот, она есть. Тебя к инопланетянам посылают.

– Куда? – Крошин опешил. – Обалдели все?

– Тут обалдеешь. Сам видишь, что творится. Мне официально сообщили: два года назад был установлен контакт с внеземной цивилизацией. Когда у нас звёзды пропали, наши подали сигнал SOS. Сегодня они, ну, эти, объявили, что хотят тебя видеть.

– А я-то им зачем?! Мы с ними вроде не знакомы!

– Ты меня спрашиваешь, да? Меня? – От раздражения даже седоватый ёжик на голове Трубникова встопорщился злее. – Я приказ получил: обеспечить прибытие такого-то из пункта А в пункт Б!

– Да ладно, Жень, чё ты орёшь-то? – хмуро сказал Крошин. – Я не глухой.

– Как разговариваете со старшим по званию, полковник?! – рявкнул Трубников. – Обращайтесь по форме!

Типичная переадресованная агрессия… Крошин вскочил и, вздёрнув небритый подбородок, с хрустом вытянулся в струну. Сидящему Трубникову даже показалось, что двухметровый Крошин макушкой ввинтился в потолок.

– Виноват, товарищ генерал-майор! Разрешите обратиться!

– Разрешаю!

– Умеете, говорю, подбодрить в трудную минуту!

– Шею не сверни… Давай посерьёзнее, Виктор, мы не на танцы тебя провожаем. Да сядь ты! – Трубников с сердитым видом отёр с лица пот. – Ещё три села накрыло. Уже не полосой… зигзагом прошло. Заготовители в лесу клюкву собирали, вернулись – из живых никого.

– Направленное действие… По мирному населению… Суки, – скрипнув зубами, сказал Крошин. На душе у него стало так тяжело, будто по ней танком проехали.

– И это ведь ещё не конец. Помни об этом, когда там будешь.

– Подожди, а это точно не розыгрыш? Давай ещё раз – куда я еду?

– Поедешь на встречу с инопланетянами, – со значением повторил Трубников. – Это задание такое. Приказ самого.

– Так…

– Степень ответственности осознаешь?

– Пока не очень. Сделаю, что смогу.

– А надо, очень, Витя, надо! На задании думай осторожно. И без матов. Кто их, человечков зелёных, знает, вдруг мысли читают?

Они встретились глазами. В другое время Крошин не удержался бы и обязательно сострил. Но не теперь.

– Эти могут, – сказал он серьёзно. – А о чём думать?

– О главном, – отрезал Трубников. – Я должен как можно лучше исполнять офицерский долг. Я люблю свой народ. Мы вместе, значит, мы сила! В таком вот героическом разрезе.

– А говорить тоже героическое? Поможите, люди добрые, сами мы не местные?

Трубников негодующе фыркнул, засунул руку под китель, к сердцу, как обычно делают при болях, и задумался.

– Ты пойми, это ведь не праздный вопрос, генерал, – нерешительно сказал Крошин. – Я дипломатом не работал. Просить иль не просить? – Никогда и ничего не просите… Как быть?

– Да хрен его знает… На месте сориентируешься. Вот сейчас пойдёшь в секретный отдел к Дорохову, он тебя нацелит.

– Ну, Дорохов-то – да. Этот нацелит.

– Ну, извините… Чем, как говорится, богаты. А вызывают – значит, нужен ты там, что-то решается. Только у меня такое чувство, Витя, что в эти часы решается всё… то есть абсолютно всё.

– Вот так живём, служим, в шахматы играем, детей растим, мечтаем их в отпуск к морю свозить, а потом – раз! – и всё накрылось медным тазом? – Крошин тяжело вздохнул. – Я гулял в игрушечной чаще и набрёл на лазоревый грот. Неужели я настоящий, и действительно смерть придёт?

Трубников оторопело взглянул на него.

– Ты давай, не нагнетай… Мандельштам, конечно, хороший поэт, но ты его сейчас не к месту…

Теперь Крошин вытаращил глаза.

– Ты читал Мандельштама?

– А что, я, по-твоему, не русский, чтоб не читать Мандельштама? – с пол-оборота завёлся Трубников. – Хватит мне тут морочить голову! Нашёл время.

– Женя… Вдруг я всё испорчу?

– А ты не порти. Мы в тебя верим, не подведи. Давай, топай на инструктаж. У нас на всё про всё сорок минут. Да, и не забудь сдать оружие.

– Обязательно?

– Приказ. Пойдёшь с голыми руками. И проверь, чтоб в карманах ничего такого не было, похожего на оружие, – карандаша, ручки, ну, ты понял. Может, всё-таки позвонишь Людмиле?

– Не буду я. Она офицерская жена, ей не привыкать. Скажешь, отправили в командировку. Ну? Что ты так смотришь на меня своим пытливым взглядом?

Трубников хмыкнул.

– Коленки не дрожат? Честно?

– Чего? – искренне изумился Крошин. – Из-за гуманоидов-то? Мы с тобой в Чечне и не такое видали.

– Люблю я тебя, чёрта, – с одобрением сказал Трубников. – Знаешь, что я думаю? Правильные ребята эти инопланетяне, по адресу обратились.

Майор Дорохов, как всегда, своими рекомендациями довёл Крошина до белого каления. Ты, де, Крошин, пять раз подумай, прежде чем на такой важной встрече рот открыть. По возможности, дай нам знать, прибыл, мол, на место, всё идёт по плану. «Ага, с Луны флажком тебе помашу, – зло сказал Крошин. – По какому плану, Дорохов?» А тот долдонит: «Если они у тебя крови попросят, не отказывай. Ну, или органы. Тебе же не жалко? Ради всего человечества?» Крошин аж взвыл. В сердцах помянул мать Дорохова. Хотя она, конечно, не при чём. Много всего такого Дорохов наговорил, интересного, разве что не поручил секретные карты у принимающей стороны срисовать.

Потом Дорохов исчез, а в кабинет вошёл незнакомый штатский в строгом сером костюме, нестарый, но седой как лунь. Выглядел и говорил этот человек так серьёзно и так внушительно, что у Крошина даже мысли не возникло включить критическую область сознания.

– Слушайте очень внимательно, Виктор Сергеевич. Вам следует знать три вещи: что происходит, с кем вам предстоит встретиться и как вы должны себя вести. Я буду предельно краток. Процессы, которые мы наблюдаем, для нас непостижимы в силу их сверхсложности. Конечно, несколько версий происходящего у нас имеется. Но даже если бы мы знали, какая из них верна, мы не смогли бы сами остановить катаклизм. Сейчас агрессия наблюдается по всей широте в восточном и западном полушарии. Удары точечные, но они становятся всё более осмысленными, прицельными. Большие города пока не трогают, но, скорее всего, это вопрос времени. Тогда начнётся вытеснение людей из культурных и промышленных центров. Поясню, чтобы вы лучше поняли. Способность быстро воздействовать на всю территорию Земли и управлять людьми отвечает сразу двум из шести равноценных признаков абсолютного оружия. Человечество на грани гибели. При этом вероятностны и остальные признаки, которые мы просто не можем проверить: выделение огромного количества энергии, способность к саморепликации, дешевизна и лёгкость производства в кустарных условиях и возможность достижения интеллектуального превосходства над людьми. В таком случае, срок жизни человечества сокращается в разы. В ближайший час – а мы очень на это надеемся – вы увидите представителей иной цивилизации. Возможно, для агрессоров их присутствие является единственным сдерживающим фактором. Мы получили достаточно доказательств того, что в контакт с нами вступил сверхразум. Трудность в том, что мы не можем предсказать его поведение, так как не знаем главного: какие ценности он исповедует и каковы его цели. Мы можем только молиться о благоприятном для нас исходе контакта…

Время от времени он вытирал носовым платком сильно вспотевшее лицо, и в эти мгновения в его глазах Крошин читал отчаяние, ту самую бессильную чёрную тоску, которая в последние несколько недель гложет их всех в этих бескрайних лесах.

– Наверное, вас беспокоит вопрос, почему они избрали именно вас. Всё указывает на случайный выбор. Либо вы подходите им среднестатистически. Важно следующее. Если они поинтересуются, как мы, люди, себя позиционируем, ответьте: царство «животные», подцарство «эуметазои», раздел «билатеральные», подраздел «вторичноротые», тип «хордовые», подтип «позвоночные», класс «млекопитающие», подкласс «плацентарные», отряд «приматы», подотряд «сухоносые», инфраотряд «узконосые», надсемейство «человекообразные», семейство «гоминиды», подсемейство «гоминины», триба «гоминини», подтриба «гоминина», род «люди», вид «человек разумный», подвид «человек разумный разумный». Это мы. Вы, я, все.

Крошин позволил себе уточнить:

– Разумный-разумный?

– Нет, с паузой: «человек разумный разумный», – терпеливо пояснил штатский. – Это специальный термин. Homo sapiens sapiens. Вот, возьмите, я тут записал научную классификацию. – Он протянул Крошину свёрнутый листок.

– Не надо, я запомнил. Подождите… Для верности. Триба «гоминини», подтриба «гоминина»… Всё.

– Шутите?

– Да нет. Я на память не жалуюсь.

Штатский задумчиво потёр переносицу.

– Много читаете? – Крошин кивнул. – Ну да, ну да. А шпаргалку всё-таки возьмите. Вы когда-нибудь определяли свой показатель ай-кью? Уровень интеллекта?

– Доводилось.

– И?

– Тесты разные, но результаты были неплохие.

Крошин заметил, что настроение штатского заметно улучшилось.

– Теперь о поведении. Даже если вы увидите существо, гм, странного вида, не нужно смотреть на него так, будто перед вами ожившая мумия Ленина. Держитесь уверенно, но сдержанно. По-военному. Да, так будет лучше всего. Как на совещании у главнокомандующего.

– Понял, – проронил Крошин.

На вопрос, боится ли он смерти, Крошин ответил, что хотелось бы, конечно, ещё пожить, но если потребуется… Всегда. Ему не привыкать рисковать жизнью ради Отечества.

– Отлично, – сказал штатский. – А всё остальное пусть вам подскажет сердце и жизненный опыт. Ну, что ж, Виктор Сергеевич, близится час икс. Присядем на дорожку.

Они посидели, молча глядя на свежевымытые крашеные половицы, потом поднялись и вышли на крыльцо, где их ждал генерал со взводом автоматчиков. Крошину подали плащ-палатку и каску, он надел их и стал похож на остальных.

– С Богом! – Штатский оглядел Крошина, пожал ему и Трубникову руку и ушёл.

Ехали они недолго, минут десять по грунтовой дороге до ближайшего леска. Новенький «Урал», приспособленный для перевозки людей, легко брал подъёмы, в нём почти не трясло. Трубников сел в кабину, Крошин залез вместе с автоматчиками в кузов и ехал под особо пристальным вниманием молодого бойца-срочника. Парень сидел напротив, как все, поставив на пол перед собой автомат и крепко сжимая его побелевшими пальцами.

– Что, боец, приказ? – спокойно спросил Крошин.

– Так точно, товарищ полковник, – не сводя с Крошина прищуренных глаз, ровным голосом ответил автоматчик. – Приказано беречь вас, как зеницу ока.

Грузовик остановился. Лес далеко просматривался сквозь тонкие березки и редкие поникшие кусты. День перевалил на вторую половину, с хмурого неба сеялся мелкий дождь, зарядивший неделю назад. Осень выдалась холодной и слякотной. Последняя осень?

Они шли цепочкой: двое солдат, Трубников, за ним Крошин и остальные. Приземистый генерал нёсся по опавшей листве, не отставая от молодых бойцов и не оглядываясь. На два его шага гиганту Крошину требовалось сделать всего один, и очень скоро его начала мучить отупляющая монотонность, которая фатально проступала во всём: в погоде, ландшафте, в размеренности их движений. Это было как в надоевшем сне, снившемся ему теперь с раздражающим постоянством. Он бежит, но движения его замедлены. Он знает, что у него много дел, но опаздывает. Он старается, из кожи лезет вон, но от этого только хуже. Противный сон. Всё дело в усталости. Стоит немного расслабиться, и она наваливается, расплющивая тело и мозги. За пять минут ходьбы Крошин почти забыл о предстоящей ему миссии.

Остановились они посреди большой поляны.

– Значит, так, бойцы, – негромко сказал генерал, доставая пистолет. – Рассредоточиться, окружить поляну. Ни при каких условиях не открывать огонь. Не двигаться. Повторяю: с места сходить только по моей команде! Нарушителей приказа отдам под трибунал. Кто что не понял? – Он сделал секундную, чисто формальную паузу. – Выполнять приказ!

Автоматчики рассеялись между деревьев.

Крошин поднял голову, разглядывая блёкло-серое небо. На лицо сразу упали несколько холодных капель. Вот сейчас Трубников подаст знак, небеса воссияют, и на поляну сядет диск, испускающий яркие лучи. Или вытянутое яйцо с тремя шпорами на носу – говорят, такие тоже бывают. Из двери с непонятной надписью из светящихся знаков спустится лестница, по ней сойдут маленькие лупастые существа в обтягивающих комбинезонах, возьмут его, Крошина, под белы руки и заберут на небо. И вот он уже летит, и ему дарят звёзды свою нежность…

– Полковник Крошин!

Он очнулся. Генерал стоял напротив и глядел Крошину прямо в лицо.

– Слушай мою команду! – Суровый голос его прозвучал торжественно, как на параде. – Повторите за мной: «Полковник Крошин Виктор Сергеевич к контакту готов!»

И Крошин повторил. И в ту же секунду исчез, испарился в воздухе, оставив в пожухлой траве свою полную амуницию, включая сапоги и исподнее.

…Рубка управления, огромный пульт с мерцающими огоньками, экраны разной формы и величины, герметичные двери… Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе… – нет, ничего этого не было. Крошин, в чём мать родила, сидел в белом пластиковом кресле в пустой комнате со светлыми стенами. Напротив него в таких же креслах расположились двое мужчин картинно-краси-вой внешности. В отличие от Крошина, они были одеты – можно сказать, с иголочки, в тёмно-серые костюмы из хорошей шерсти и дорогие туфли. Оба были не при галстуках, но в белых рубашках. Их сильное сходство с манекенами наводило на мысль о нарочитой карнавальности. Даже волосы, отливавшие глянцем, у обоих были одинаково зачёсаны назад. Камуфляж, решил Крошин.

Кто из них главный, он разобрался быстро. Один из мужчин, темноволосый, всё время молчал. Его мысли озвучивал второй. Говорил этот «переводчик» по-русски чисто, без акцента, но баритон его был довольно блёклым, лишённым выразительного тембра, а речь бедна на интонации.

– Добрый день, полковник Крошин, – сказал он.

Крошин закинул ногу на ногу и промолчал, не из-за растерянности, а скорее, от раздражения. Он знал, что не должен начинать разговор с претензий, но внутри у него всё кипело.

– Вас что-то беспокоит. – В голосе переводчика прозвучало сомнение.

– Я голый, – с трудом сдерживаясь, напомнил Крошин. Царство «животные», отряд «приматы», так вас растак… – Я боевой офицер. Мужчина. Человек. Землянин. Я не могу сидеть на дипломатическом приёме без штанов. Здесь не баня.

В тот же миг он обнаружил, что снова одет.

– Наши убеждения не позволяют проникать в ваш внутренний мир без вашего согласия. Не могли бы вы пояснить, что чувствовали, когда сидели раздетым? Неудобство, страх, горе, раздражение, удовольствие, сексуальное возбуждение?

– Стыд. И гнев. – Крошин не знал, стоит ли снимать плащ-палатку и как это сделать, не вызвав нежелательной реакции. Но каску, расстегнув ремешок, снял и положил себе на колени. Они наблюдали за ним, и их неоскорбительный интерес его успокоил. – Я могу раздеться?

То одеться, то раздеться… Не слишком вдохновляющее начало.

– Можете.

Пахнущий осенним лесом плащ уместился на спинке кресла, каска легла на пол. Вот теперь совсем другое дело. Крошин незаметно погладил пальцами коленку. Дырочка от сигареты, аккуратно заштопанная женой, была на месте.

Возникла пауза. Инопланетяне, глядя на него, молчали, Крошин тоже. Он деликатно выжидал. Инициатива не могла исходить от него.

– Полагаю, вы хотите поговорить с нами о природе земного катаклизма? – наконец сказал переводчик.

– Так точно, – весь подобравшись, подтвердил Крошин.

– В целом, наши наблюдения сводятся к следующему. Во-первых, в пространстве, которое мы контролируем, не обнаружено внешней угрозы для Земли. – Переводчик внимательно посмотрел Крошину в глаза, видимо, искал подтверждения, что его понимают. Крошин едва заметно кивнул.

– Значит, это не инопланетная агрессия?

– Нет. Далее. Планета не избавляется от людей. Вы беспокойные гости, но вас терпят.

Земля как живой организм. Об этом Крошин сто раз читал в книгах со звездолётами на обложках. Что ж, это не удивительнее того, что с ним сейчас происходит.

– Отпадает случай с политическими разборками.

– Понятно…

– Это не эксперимент и не секретное оружие, пущенное в ход психопатами или религиозными фанатиками.

А вот это было неожиданно. Крошин, как и многие другие, склонялся именно к этой версии. Тогда что это, чёрт подери?

– Тогда что это? – сдержанно спросил он.

– Это вторжение из другого мира. Вы называете такие миры параллельными.

Пришла беда, откуда не ждали… В первые дни после нападения они собирались в штабе, в прокуренном кабинете Трубникова, и орали до хрипоты, изображая мозговой штурм. Сейчас Крошин отчётливо вспомнил, как кто-то кричал про хрень из параллелей. Его быстро заткнули, определив как «фантаста недоделанного». Не имеет смысла обсуждать то, с чем невозможно бороться, сказал кто-то из аналитиков. Крошин был в корне с этим не согласен, хотя спорить не стал. Но можно ли назвать борьбой то, что они сейчас делают – подбирают раненых, хоронят убитых и проклинают пустоту, сожравшую звёзды над их головами?

– Вы обратились к нам за помощью. Пока что мы предотвратили две попытки применить ядерное оружие и временно блокировали все виды подобного вооружения. Возможно, мы согласимся рассматривать переживаемые вами несчастья как глобальную экологическую катастрофу. Но мы готовы помогать только братьям.

Братьям по разуму?

– Что это значит? – хмуро спросил Крошин.

– В вашем случае для нас важны точки соприкосновения в области морали, – сказал переводчик.

Господи, помоги нам, подумал Крошин.

Слева от него в воздухе возникла панорама лесов, полей и рек. Кресла сами развернулись, чтобы Крошину и его собеседникам было удобнее смотреть. Фильм был о событиях, происходящих в их местности. Камера с высоты птичьего полёта показала армейскую часть – мелькнули серые здания казарм, штаб, склады, люди – и поплыла дальше, над дорогами, ведущими к Баженовке. По ним, утопая в грязи, в сопровождении мотострелкового батальона ползли два десятка грузовиков с врачами, молодыми медиками, что прибыли недавно. Крошин сам провожал эту колонну, а теперь смотрел на неё не пойми откуда. Потом камера переместилась к артиллеристам. Из мобильных ракетных установок сегодня впервые стреляли в мутное небо над лесами за Баженовкой и сейчас готовили орудия к очередному залпу.

– Подобные действия вызовут тяжёлые последствия, – сказал переводчик. – Физика пространства в этом районе изменена, через некоторое время все снаряды вернутся обратно. Должен заметить, что мы крайне разочарованы состоянием вашей фундаментальной науки.

– Я могу, – Крошин заскрипел зубами, – предупредить наших?

Картинка исчезла, а кресла неожиданно придвинулись к Крошину. Теперь темноволосый и переводчик сидели совсем близко и ещё внимательнее всматривались в лицо полковника.

– Вы понимаете, что это даже не полумера?

– Понимаю. Всё я понимаю… Но идёт война, а я человек военный, я не могу бездействовать! – быть может, с излишней горячностью произнёс Крошин.

– Говорите.

– С кем?

– Говорите! – с нажимом повторил переводчик.

– Женя! – наклонившись, гаркнул Крошин в пол. – Ты меня слышишь?

В комнате раздался озабоченный голос Трубникова:

– Слышу! Кто это?

– Это Крошин!

– Ты где?!

– На небе, где ещё! Слушай меня внимательно! – Крошин торопился. – Пусть артиллерия прекратит палить! Всех срочно эвакуировать из района дислокации орудий! Людей выводите! Как понял?! Приём!

– Вас понял! – крикнул Трубников. – Прекратить пальбу и эвакуировать людей!

– Передай всем: не стрелять! Опасно! Ждите!

Трубников не тупой, поймёт. Сидите тихо, как мыши, пока не решат, что с нами делать…

– Слушаюсь! – совсем не по уставу отреагировал генерал.

– Конец связи!

Не дав Крошину опомниться, без всякого перехода, переводчик спросил:

– Если представится возможность призвать к ответу тех, кто убивал ваших соотечественников, что вы сделаете?

Передушу всех в порядке очереди, подумал Крошин. Собственными руками. Только бы добраться.

«Пять раз подумай, Крошин, прежде чем на такой важной встрече рот открыть…»

– Ответить должен тот, кто отдавал приказы, – сказал Крошин. – Судить их будем.

Переводчик выразил одобрение вежливым кивком. Как-то слишком всё гладко, подумал Крошин. Не расслабляться.

– Нам было бы интересно взглянуть на одного из представителей человечества вблизи. При этом он должен заниматься одним с вами делом и максимально соответствовать вашему идеалу.

– Военный?

– Желательно.

Крошин лихорадочно соображал. Трубников? Караулит Крошина на поляне, чего на него смотреть… Дорохов? Господи, помилуй. Надо кого-то из своих, из гранатомётчиков. В Баженовку он отправил первый батальон. Значит? Стрыков?! Звягинцев?! Докучайло?! Проверенные парни, только больно горячие, не сдержанные на язык… могут дров наломать – перед инопланетным-то разумом…

– Мы видели совсем юные лица, – видя его колебания, деликатно подсказал переводчик, – в машинах, идущих к селению Баженовка. Если вас не затруднит…

Точно. Там есть хорошие ребята. Хотя бы этот, здоровый такой, надёжный… Белоусов! Сразу ему понравился.

– Пожалуй, есть такой парень. Алексей Белоусов. Только отчества не знаю…

– Александрович, – сказал переводчик.

…Лес был смешанным, местность холмистой. Сосны перемежались с берёзовыми рощами, густые леса – с пустыми или засеянными озимой пшеницей полями. Встречались ещё не вывезенные с лугов стога сена, всё говорило о том, что поблизости есть люди. Алексей со Стратоновым шли уже больше часа. Компас превратился в бессмысленный предмет; стрелка кружилась, как бешеная, показывая разное направление. День был пасмурным, так что ориентировались они по другим, известным любому туристу признакам – муравейникам и деревьям.

Решив дать ногам отдых, они остановились на холме, с которого далеко окрест просматривалась местность – облетающие рощи и пожелтелые поля. Только скинули под сосной рюкзаки, началось что-то странное.

Поднялся сильный ветер. Совсем рядом, шагах в двадцати, у подножия холма заплясали, как пьяные, деревья. Птицы подняли гам, заметавшись над кронами сосен.

– Что за фигня? – сказал Стратонов побелевшими губами.

И вдруг пылающая синим огнём гигантская борона с веером лезвий прошлась по лесу – со свистом вспорола землю, раскроила деревья и, вернувшись, как комета, полоснула по свинцовому небу так, что на короткое мгновение развалила его пополам. Алексей мог поклясться, что увидел звёзды на чёрном ломте космоса. Потом разрез схлопнулся, звук при этом был ужасающий – усиленный тысячекратно скрежет тормозов. С треском посыпались иссечённые в щепки деревья. Несколько мгновений, и перед ними до самого горизонта открылась широченная просека. Алексей стоял в остолбенении, а все события заняли несколько секунд. Возьми дьявольская мясорубка чуть левее, от их холма осталось бы перепаханное место…

Услышав глухие стуки, Алексей обернулся. С белым от страха лицом, Стратонов пытался залезть на сосну. Его не смущало, что внизу ствол был широким и голым, без сучков. Стратонов штурмовал его решительными наскоками – обдирая ладони, стукаясь головой и коленями. Зрелище было жутковатым.

– Ты куда, Серёга? – Алексей, в котором силы хватило бы на троих таких, легко сгрёб его и прижал к стволу. – Это дерево, а не пожарная лестница. Успокойся!

Субтильный Стратонов отпихивался молча и яростно, молотил Алексея в грудь кулачками. Пришлось хорошенько тряхнуть его и похлопать по щекам, чтобы привести в чувство.

– Ты? – обмякнув, произнёс он измученным голосом. По щекам побежали крупные слёзы.

– Ну-у, еть-пыть… Потоп.

– Ты видел? Конец нам всем… недолго осталось…

– А вот это ещё большой вопрос.

– Против этого попрёшь, да? – Стратонов мотнул головой в сторону просеки. – Иди туда, возражай! Сейчас эта дура вернётся, скажи ей, что ты сильнее! А мне не надо объяснять, какой ты смелый, я уже сто раз слышал!

– Давай выдвигаться, – хладнокровно сказал Алексей.

– Ещё всем расскажи, как я чуть не обделался от страха!

– Истерику прекрати. И не смотри так. – Алексей наклонился за сумкой. – Неприятно.

Неприятно ему… Стратонов стоял, шмыгая носом, и в эту минуту чувствовал себя особенно жалким и униженным. Он всегда тушевался в присутствии Алексея, его уверенность действовала ему на нервы. Да и сам Алексей выглядел, как герой из книжки – косая сажень в плечах, неторопливая речь… На фоне эдакого красавца он, Стратонов, просто мозгляк какой-то, хотя и из деревни, ни стати в нём, ни бьющей через край мужественности, на которую так падки девчонки. Его ещё никто никогда не любил, а у Алексея была Даша – красивая, обаятельная и смелая… Сейчас, в минуту страха, все эти мучения усилились стократ – всё равно что рваную рану медленно царапать гвоздём.

Устал я от тебя, Белоусов, в отчаянии подумал Стратонов, очень устал, слишком ты непобедимый…

Взгляд его остановился на широкой, такой ненавистной спине Алексея, рука сама потянулась к ножнам на поясе. Он больше не думал, он вынул нож и, всхлипнув, анатомически расчётливо, со всей силы засадил его Алексею под левую лопатку… Чтобы заглушить свою собственную боль.

Алексей падал вперёд очень медленно, казалось, этому падению не будет конца. Стратонов попятился, а когда Алексей тяжело завалился на бок, затравленно посмотрел по сторонам и подошёл поближе. По камуфляжной куртке, вокруг рукоятки, торчавшей из спины, расползалось бурое пятно…

– Лёха, – заглянув в остановившиеся светлые глаза, испуганно сказал Стратонов, – я же не хотел… Я не хотел!

Он зажал рукой рот, отвернулся, и его вывернуло.

Лицо Крошина стало серым.

– Глупо, – прошептал он.

– Полковник Крошин, вы понимаете, почему это произошло?

– Да.

– Вы можете пояснить?

– У одного шок, расшатанная нервная система. У другого просто слабая психологическая подготовка… Он не почувствовал опасности. Хотя должен был. Это наша вина… мы уделяли слишком мало времени тренингам…

– Не будем об этом. Вы можете кое-что исправить.

Картинка, как кадры кинофильма, – вжик! – и отмоталась назад.

– Ты? – измученным голосом произнёс Стратонов. По его щекам побежали крупные слёзы.

– Ну-у, еть-пыть… Потоп.

– Ты видел? Конец нам всем… недолго осталось…

– Боец Белоусов, внимание, говорит командир полка полковник Крошин! – быстро проговорил Крошин, уже наученный предыдущим разговором с Трубниковым. Он не задумывался, слышит ли его тот, второй. И правильно делал, потому что время для Стратонова остановилось. Он так и замер с перепуганным лицом, а Алексей напрягся и весь обратился в слух. – Ты в опасности. Не поворачивайся к нему спиной, возможно нападение с ножом. Погаси его раздражение, выведи из стресса. Не изображай из себя супермена, поговори с ним о своих проблемах. Конец связи.

У бойца Белоусова была замечательная реакция. Он тоже не долго размышлял над голосом, зазвучавшим над ухом. В этом месте всё было странным. Одной странностью больше, одной меньше…

– Слушай, Серый, я ведь и сам струхнул, когда это началось, – смущённо сказал он.

«Размороженный» Стратонов сразу оставил свой плаксивый тон.

– Серьёзно?

– Ну.

– А я думал, ты ничего не боишься…

– Таких людей-то не бывает, чтоб совсем не боялись. Это же инстинкты. Говорят, смелость – это надежда, что все трудности будут преодолены в результате собственных решительных действий. Надо просто верить в благополучный исход. Мне вот за Зорьку страшно. Но я о плохом не думаю, говорю себе: с ней ничего не случится! А если всё время ныть и бояться, ещё хуже, понимаешь?

Стратонов судорожно вздохнул и, как ребёнок, размазал по лицу слёзы.

– А на дельтаплане летаешь – не страшно?

– Было один раз. Вынесло к реке, а там уже ледоход, вода под ногами ревёт, льдины со страшным треском ломаются… Струхнул, конечно. А потом подумал, что какая-то глупая смерть у меня получается. Бесславная. И так я на себя разозлился, что вырулил, куда надо.

– О как! – в голосе Стратонова прозвучало одобрение. Не зависть. – Лёха, не рассказывай никому, что я тут… ладно? Не знаю, что на меня нашло.

Алексей пожал широкими плечами.

– Я и не собирался. – Он достал фляжку с водой. – На, попей, хорошо помогает.

Стратонов глотнул, полил водой коротко стриженную голову и кивнул на просеку:

– Хреново… Звёзд, опять же, нет. А Баженовка? Это же кошмар, конец света… Как бабки предсказывали. Помрём мы все, как думаешь?

Алексей поднял с земли свой санитарный ранец, надел и взглянул на поверженный лес. Страшная картина. Но то, что они успели увидеть в Баженовке, пока их странным образом оттуда не выбросило, было в разы страшнее. Под левой лопаткой так болезненно кольнуло, что Алексей едва не вскрикнул. Встретив напряжённый взгляд Стратонова, он через силу улыбнулся.

– Ничего. Как говорит Валерка, если днём не видны звёзды, это не значит, что их нет. Прорвёмся, Серёга. Бог не выдаст – свинья не съест. Мне кажется, должны что-нибудь придумать. Но не военные, а учёные. Зря наши стреляют. Только бы атомную бомбу не применили. Ну… всё, пошли, надо отсюда выбираться. А то к ужину опоздаем.

– Всё шутишь, – сказал немного успокоенный Стратонов и тоже надел ранец.

Алексей сделал пару шагов к деревне и вдруг исчез.

Картинка застыла, а вместе с ней и Стратонов – с открытым ртом.

– Бог не выдаст – свинья не съест, – повторил переводчик явно понравившуюся поговорку. – Оптимистично.

– Вы развели их намеренно? – осторожно спросил Крошин. Несмотря на наметившееся взаимопонимание, он не забывал, что его изучают.

– Мы дали больше свободы достойному. Сергей Васильевич Стратонов не воин. Это балласт. Хочется посмотреть, как будет действовать воин Алексей Белоусов.

…Алексей торопился: на поясе пищал определитель боли, специальный прибор, значит, где-то там, впереди, были раненые. Оставшись один, он почувствовал облегчение. Пусть это эгоистично, но от их невольного союза со Стратоновым было больше беспокойства, чем пользы. От разговора с полковником Крошиным тоже остался неприятный осадок. «Возможно нападение с ножом…» Сейчас Алексей склонялся к мысли, что голос ему почудился. Бывают же у людей предчувствия, к тому же нервы на пределе… Только странно, что не успел он подумать, как тут же осуществилось его невольное желание оказаться от Стратонова подальше. Он перенёсся на другой холм, километрах в двух западнее той самой просеки. Справа, за лесом, виднелась дорога, ведущая к какому-то селу. Идти, безусловно, нужно было к жилью, но прибор просигнализировал о присутствии раненых, и Алексей свернул в чащу.

Когда до объектов осталось метров пятьсот, появилась более подробная информация. На экранчике прибора возникли три яр-ко-зелёные точки. Значит, раненых трое. Алексей остановился, чтобы оценить обстановку, нажал на точку, помеченную цифрой «7». По десятибалльной шкале боль семь баллов. Появившаяся на месте точки картинка озадачивала. Это было обездвиженное животное, предположительно, крупная собака.

Огоньки на приборе, мигнув, потухли.

– Ну?! – Алексей потряс коробочкой, несильно постучал по корпусу. Изображение вернулось.

Вторая точка. Боль 7 баллов. Мужчина. Движется.

Третья точка. Боль 4 балла. Ребёнок. Перемещается медленно, с остановками.

Все трое находились примерно на одном расстоянии от Алексея и вряд ли могли видеть друг друга в лесу – между ними было не меньше двухсот метров. Дальше всех находилась собака.

Собака, мужчина, ребёнок. 7 баллов, 7, 4. Прибор снова забарахлил, и перед тем, как точки окончательно погасли, «7», принадлежащая собаке, изменилась на «8». Алексей уже засёк направление и побежал в ту сторону, где находился раненый мужчина. На бегу он постукивал ребром ладони по прибору, пытаясь его включить, постоянно отвлекался и не заметил, как под ногами разверзлась земля.

Очнулся он на дне глубокого оврага. Болела неловко подвёрнутая рука, голова кружилась. Если бы не каска, мог бы и совсем того, подумал он. Чтобы высвободить руку, он осторожно перекатился с живота на бок, потом на спину. Пальцы шевелились, значит, всё в порядке…

Встать и пойти мешала накатившая странная апатия. Нужно было торопиться, а он неподвижно лежал и смотрел вверх, на кусты, нависшие высоко над ним на склоне.

И долго ты будешь так лежать, парень, – как Андрей Болконский под небом Аустерлица? Вставай, это твоя война, наливаясь раздражением, думал Крошин. Искоса он поглядывал на темноволосого и переводчика. У них были крайне сосредоточенные лица, и они не выказывали ни малейших признаков нетерпения, просто ждали, ждали… Словно на их глазах вершилось нечто важное. Проникнувшись их настроением, Крошин сделал лицо попроще.

Алексей думал о собаке. Она не виновата, что идёт война. Что несколько часов назад над Баженовкой запылало небо и голубой смерч пронёсся над селением. Он не тронул дома, но то, что осталось от людей, санитары, в том числе и Алексей со Стратоновым, выносили в трупных мешках. Ноша была совсем лёгкой… Пожилой хирург Сотников из первой сортировочной бригады, к которой они были прикреплены, жалея их, пустил вперёд санитаров постарше, бывалых, а им сказал: «Нечего вам там делать, ребятки, будете на подхвате». А потом они и вовсе завернули за угол и неожиданно очутились в лесу И теперь он знает, что где-то рядом лежит и умирает собака. Когда он побежал спасать человека, ей стало хуже. Он знал и не остановился, не повернул в её сторону Как будто собаки не люди. Алёшка, иди, дружок твой пришёл! Вот так, морячок, плати за табачок! Люди мы или нет, Лёшик, милый? Плати за табачок! Должны мы защищать тех, кто нам дорог? Или просто слабее? Плати, морячок, плати за табачок… Голова трещала, перед глазами плыли круги.

Неподалёку в кустах запищал прибор. Алексей подполз к нему на коленках, взял в руки. Животное – боль 9 баллов. Один шаг до болевого шока. Показатели мужчины и ребёнка остались прежними, но их координаты изменились. Ребёнок шёл в сторону животного, мужчина на приличном расстоянии следовал за ним.

Алексей подобрал ранец, вылез из оврага и, спотыкаясь, побежал к собаке.

Показания прибора, которые считывал Алексей, высвечивались на картинке сбоку.

– Как вы считаете, почему воин Алексей Белоусов изменил своё решение? – спросил переводчик.

Крошин и сам хотел бы знать. И всыпать воину Белоусову по первое число. Но нужен был ответ, который их устроил бы, поэтому он уклончиво ответил:

– Да прибор у него барахлит… – И как бы в продолжение своей мысли присовокупил к словам такой же неясный жест. И потом украдкой вытер со лба испарину

Собака оказалась помесью овчарки и обычной дворняги, крупной, не раз щенившейся – у неё были отвисшие соски. Она без сознания лежала на боку и едва дышала, вывалив посиневший язык. Алексей легко определил характер повреждений: сильные ушибы и стреляная рана, из-за которой произошла значительная потеря крови. Кто-то избил собаку и прострелил ей из дробовика ногу.

Действовал он быстро, скудные познания в ветеринарии компенсировал интуитивно и провёл реанимационную терапию на одном дыхании: поставил обезболивающие и поддерживающие уколы, извлёк дробинки, перебинтовал рану на ноге. Индекс боли медленно пополз вниз, но положение по-прежнему оставалось критическим. Стиснув зубы, Алексей достал из ранца мягкий пузырь с предназначенным для самых тяжёлых случаев раствором – о нём говорили с придыханием, как о чудо-препарате – и недрогнувшей рукой поставил собаке капельницу. Цыплёнок тоже хочет жить…

Вдалеке раздался слабый детский голосок:

– Альфа!

Алексей вскочил, пошёл на голос и вскоре наткнулся на мальчика лет восьми в джинсовой курточке, брючках, кроссовках и трикотажной шапочке. Бледное личико его было осунувшимся и измученным. Он еле держался на ногах, и по всему было видно, сильно замёрз.

Увидев Алексея, он тихо заплакал, и пока Алексей нёс его на руках, не сказал ни слова. При виде перебинтованной собаки он немного успокоился.

– Дяденька, спасите Альфу…

– Стараюсь, парень, – спокойно ответил Алексей, осматривая мальчика. Переохлаждение, шок, несколько гематом и ссадин на лице и руках… – Как тебя зовут?

– Антон. Я кушать очень хочу…

Алексей достал из ранца сухой паёк, дал ему сухарь и фляжку с водой.

– Тебя кто-нибудь бил?

– Нет. Альфу били… Папка… Она его укусила… он её железной палкой…

– А ружьё у него есть?

Мальчик сказал испуганным шёпотом:

– Я побежал за Альфой, а он стрелял… Пьяный.

Стрелял вслед ребёнку и собаке. Алексей выругался про себя и взглянул на показания прибора. Раненый мужчина стоял совсем рядом с ними, возможно, прятался в кустах.

– Выходи! – крикнул Алексей.

Кусты зашевелились, из них, хромая и пошатываясь, вышел невзрачный мужичонка с испитой физиономией и дробовиком в руках. Из кармана куртки торчало горлышко бутылки, заткнутое скрученной бумагой.

– Ружьё брось, – сказал Алексей.

– Щас, – возразил мужичок, держась на безопасном расстоянии.

– На кого руками машешь, герой? На пацана и собаку?

Пьяный голос мужичка сделался плаксивым:

– А ты знаешь, что она меня укусила? Ты знаешь, что за такие дела можно вообще убить? Я её кормлю, пою… а она мне – во! Куртку порвала! У меня покус знаешь, какой?

– Иди сюда, покусанный, – поморщившись, сказал Алексей. – Я медбрат, обработаю рану.

– Нет, – твёрдо сказал мужчина. – Антоха, домой!

– Они из селения, подвергшегося нападению, – заметил переводчик.

– Понятно, – тихо сказал Крошин.

Нарезался самогону, устроил дебош с пальбой и благодаря этому остался жив – и сам, и парнишка его. А матери теперь у пацана, наверное, нет… только это пьяное чучело.

Между тем, мужчина с ружьём покачнулся и осел на землю – кровопотеря давала о себе знать. Алексей пулей метнулся к нему, и между ними завязалась короткая борьба за дробовик. Раздался выстрел. К счастью, ствол был задран к небу и никто не пострадал. Мальчик громко заплакал. Больше не церемонясь, Алексей вырвал ружьё и отшвырнул в кусты. Потом подхватил обмякшего мужчину за подмышки и поволок.

Мальчик, закутанный в плащ-палатку, крепко спал, прижавшись к собаке. Когда Алексей заканчивал бинтовать мужичку ногу, собака открыла большие жёлтые глаза и шевельнула ухом.

– Ах ты, моя красавица, – сказал Алексей. – Замёрзла? Потерпи, сейчас запалю костёр.

В эту минуту в нескольких шагах от них раздался сильный треск, будто с темнеющего неба что-то тяжёлое упало на верхушки деревьев и, ломая ветки, рухнуло на землю. Раздался крик, полный боли, и всё стихло. От неожиданности мужичок вскрикнул, а собака дёрнулась всем телом.

– Спокойно, – негромко сказал Алексей и, пригнувшись, подобрался к тёмной массе, лежавшей под деревьями. На поясе у него запищал прибор. Он машинально взглянул на него. Светилась точка с числом 10 – у существа, лежавшего перед ним, был болевой шок.

Это, безусловно, был человек, только очень большой, по пропорциям превосходивший Алексея примерно в полтора раза. Его огромное тело было облачено в чёрный комбинезон со множеством карманов на кнопках. На голове плотно сидел гладкий шлем; везде – на толстой ребристой подошве ботинок, на рукавах, груди, на тонких перчатках – поблёскивали металлизированные прошивки. Они светились в надвигавшихся сумерках, как и лицо с очень светлой кожей. Черты лица были правильными: прямой нос, хорошо очерченный подбородок. Глаза скрывал полупрозрачный щиток. Хотя оружия Алексей с ходу не заметил, принадлежность существа к военной касте не оставляла сомнений. Он тронул рукав, запачканный чем-то тёмным – это оказалась липкая пахучая кровь.

Определитель боли захлёбывался писком. Сев на корточки, Алексей осторожно откинул щиток на шлеме, приподнял тяжёлые татуированные веки, посветил фонариком – зрачки светло-зелёных глаз ещё реагировали. По всем признакам у существа была сломана спина, и он умирал, испытывая жестокие страдания.

Алексей задрал голову, разглядывая тёмные кроны деревьев.

– А-а-а! – раздался сзади торжествующий крик. – Это ж я эту гниду подстрелил! Он на дереве шпионил, а я бац, и попал!

У Крошина сводило скулы. Что за невезуха такая? Именно сейчас, когда всё поставлено на карту, выскакивает из табакерки этот пьяный чёрт, палит куда ни попадя и пробивает границу между мирами. И захочешь, такое не придумаешь. Одни проблемы от этих алкоголиков. Он хотел обратиться к темноволосому, но переводчик остановил его нетерпеливым жестом: не мешайте…

Мужичок, перебинтованный, как только что с полей сражений, продолжал бесноваться, размахивая найденным в кустах ружьём. Смерть шпионам, отойди, братан, надо жахнуть из двух стволов во вражеского недобитка, чтоб уж наверняка, а то вдруг ещё дышит и всё такое.

Вконец разозлённый боец Белоусов поднялся на ноги и ударом в челюсть послал его в нокаут, а дробовик снова зашвырнул подальше.

…У умирающего была толстая вена, хорошо видная на ослепительно-белой коже. Прикинув вес, Алексей ввёл максимально возможную по безопасности дозу морфия и стал ждать. Через несколько минут прибор пискнул в последний раз. Алексей склонился над умершим и закрыл ему глаза.

Надвигалась ночь. В лесу было мрачно и сыро, и вовсю гулял ветер, осыпая с осин последние листья. Кажется, я сейчас упаду, стоя над мёртвым телом, думал Алексей. Зорька ты моя ясная, как же мне без тебя плохо… Где ты? Живая? Вот сейчас возьму и лягу прямо на землю. И буду спать. Но тогда завтра придётся лечить всех от пневмонии – собаку, Антона и папашку его героического… Надо заняться костром, пока опять кто-нибудь не свалился на голову. А с утра будем отсюда выбираться…

Они смотрели, как отблески огня играют на лицах спящих.

– Итак, что вы можете сказать о людях? – спросил переводчик.

Вопрос, как говорится, на засыпку, в двух словах не обскажешь. «Если они поинтересуются, как мы, люди, себя позиционируем, ответьте…»

Крошин хотел перечислить классификационные признаки человека, но от дикого напряжения стал плохо соображать и, всё, кроме homo sapiens sapiens, напрочь вылетело из головы. Он полез во внутренний карман кителя, достал сложенный вчетверо лист бумаги, развернул. «Научная классификация человека» была набросана размашистым почерком, обычной шариковой ручкой.

Крошин встал и протянул листок темноволосому.

– Прошу.

Листок перехватил переводчик и сам передал по адресу. Нарушение субординации. Ничего, главное, как учил Дорохов, не делать резких движений. Крошин осторожно отступил и вернулся на место.

Темноволосый взглянул на листок – переводчик сказал:

– Здесь ошибка, которую со временем можно исправить.

Со временем! Значит, есть надежда, есть… А уж какая там ошибка, потом разберутся, кому положено. Что-то привлекло его внимание. Крошин опустил глаза и увидел, что его большие руки, лежащие на коленях, мелко трясутся.

– Кто вы? – спросил он. – Может, я не то спрашиваю, но вам же нетрудно ответить, правда?

– Нетрудно, – не сразу ответил переводчик. – Те, кого мы знаем и чтим как Зачинателей, оставили после себя обширное наследство, разбросанное по всей Пустоте. Они называли это Великими Опытами. Мы с вами – часть Опытов.

– И эти? – Крошин дёрнул головой. – Наши враги?

– Да. Мы дальше, чем они, но мы все – рядом. Вы очень похожи на моего деда, полковник. Одно лицо. Те же голубые глаза и светлые волосы. Он тоже воин. Только вы, люди с Земли, слишком мелкие. – Недоумение Крошина переводчик приписал неточности перевода. – Невеликие ростом.

Вон оно что. Выходит, на самом деле они намного крупнее, выше? А чтобы поговорить с ним, изменили облик, им такие трансформации не в тягость… Он представил себе пигмеев, играющих в прятки в волосах Антея, и это неожиданно пришедшее видение помогло многое понять и прочувствовать. Зачинатели… В то время были на Земле исполины. Подобные богам или ангелам, эти существа жили гораздо дольше людей. Взглядом они могли даровать или отнять жизнь, умели превращаться в животных, предвидеть будущее. Да что там будущее! Им были открыты все тайны жизни, смерти и судьбы. Они научили людей многим искусствам и ремёслам, и дочери человеческие почитали за счастье рожать от них…

В памяти всплыло озабоченное лицо Дорохова. «Если надо будет встать на колени, Крошин, вставай, не раздумывая, а мы тебя здесь к ордену представим…»

Он встал перед ними навытяжку. Больше не мог сидеть. Не считал это возможным.

– Я понимаю, кто передо мной. Согласившись на эту встречу, вы оказали нам большую честь. Пусть мы невелики ростом. У моего народа непростая история и тяжёлая судьба. Он принимал на себя самые страшные удары, как щитом, закрывая собой других и неся при этом невосполнимые потери. Он страдал от тиранов, исторических экспериментаторов, ворья… Но неизменно к моей истерзанной, но всякий раз поднимавшейся с колен стране были обращены взоры всего мира – к её великой культуре, к её человечности. России всегда не хватало двух вещей – мудрых правителей и удачи. И в этот нелёгкий час к вам, как к старшим братьям, я обращаюсь с требованием веры и с просьбой о любви.

Их красивые лица оставались непроницаемыми.

Если они бросят их и уйдут, на Земле начнётся бойня. На смену одной цивилизации придёт другая. Так уже было, ничто не вечно под луной. Но страшен будет его, полковника Крошина, бесславный конец. Он сорвёт свои погоны и будет бродить по дымящимся руинам – безумный, как король Лир, жалкий, не достойный даже презрения, – объясняя мёртвым, что он не виноват в их гибели, что у него гранаты не той системы…

У Крошина темнело в глазах, а они молчали, его братья по крови.

– Что вы решили? – напрямик спросил он. – У нас есть шанс?

– Вы не безнадёжны. Мы поможем.

Для верности он тихо переспросил:

– Поможете?

– Да, – подтвердил переводчик и кивнул аккуратно причёсанной головой.

Почему так бывает? Крошин ждал этих слов – целая планета ждала, – и всё же оказался не готов. Он Крым и рым прошёл, был дважды ранен, с ним всякое случалось, но чтоб такой позорный ступор на нервной почве… Язык во рту как неродной, как после наркоза, да ещё в самый ответственный момент!

– А когда прекратится вторжение? – кое-как выговорил он. – Вы можете назвать примерную дату?

– Конфликт будет нейтрализован, как только воин Алексей Белоусов проживёт свой тяжёлый день.

Крошин не сразу понял, о чём речь.

– Разве он его ещё не прожил?

– Нет. Иначе нам было бы гораздо труднее изменить его судьбу.

Получается, он вместе с ними побывал в будущем… Сердце бешено колотилось в груди.

– Эти сутки вы проведёте на том самом месте в лесу. Ничего не предпринимайте, просто ждите. Выйдете к костру, а утром поможете воину Алексею Белоусову вывести раненых.

– А не случится ничего незапланированного? Вдруг какой-нибудь сбой? Раздавлю бабочку, и грянет гром?

– Не случится, – сказал переводчик.

Крошин замигал, смаргивая соринку – уж слишком защипало глаза…

Шестое чувство подсказывало, что конец встрече, что его вот-вот телепортируют, положат обратно, где взяли. И от сладостных слёз не успею ответить, к милосердным коленам припав.

– Спасибо, – торопливо пробормотал Крошин. Он забыл спросить о чём-то очень важном, и это не давало ему покоя.

Они почувствовали его замешательство. Удивительное дело, переводчик вопросительно приподнял брови.

– Да?

И Крошин вспомнил. Он вспомнил, как мучительна – до сердечной боли – ночная тьма. И если самое страшное позади, если у них снова есть будущее, то для многих там, на Земле, эта беззвездная мука навсегда останется трагическим предощущением конца мира, солнца, света… всего.

– И мы снова увидим звёзды?

Что-то дрогнуло в мертвенно-бледном лице темноволосого. Он встал и подошёл к стоящему Крошину. Переводчик остался в кресле.

– Конечно, увидите, – сам мягко сказал темноволосый и, чуть поколебавшись, протянул Крошину руку. – Конечно…м…

Вадим Картушов, Сергей Карпов

Дневник Бамбла Уорда

Рассказ

1 мая, вечер

Меня зовут Бамбл Уорд. Мне 23 года. Я ассистент профессора Кевинса из ЦУМа. Дневник мне посоветовал завести наш штатный терапевт. Он говорит, что это поможет избавиться от природной застенчивости и рассеянности, поможет лучше формулировать свои мысли.

Запись всех маленьких побед приведет к улучшению самооценки. А она у меня и так на высоте. Наверное. Я неплохо сложен, хорошо образован, у меня светлые волосы, хорошая работа, широкие плечи, есть своя квартира и немного денег. Я молод, в конце концов. Чего мне не хватает?

Сегодня в подъезде жилого блока снова видел Лору. Она наша новая соседка. Господи, как же она хороша. Настоящая радость для глаз среди серых типовых бетонных кубиков. Я ей улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Скулы болят после таких улыбок.

– Бамбл, доброе утро! – сказала Лора.

– М-м-м, мда, хм… – ответил я. И еще покраснел. Она так красиво выговорила «Бамбл». Ни у кого так не выходит.

Лора пожала плечами и убежала. Волосы сверкали, как водопад. Каштановый водопад. Я осел, я тупой осел.

2 мая, вечер

Профессор Кевине сегодня сказал, что я стал рассеянным. Это все из-за Лоры. Я о ней думаю постоянно. Недавно перепутал два знака местами при отладке модуля. Из-за этого один хороший гражданин заболел насморком. Жалко его. Насморк – это ужасно, я читал. Из носа постоянно течет жидкость, слизистая раздражена. Меня замучила совесть, и я три часа перебирал модуль вручную, однако вернул несчастного гражданина с насморком в нормальный вере, где он остался здоров.

Кевине похвалил меня.

– Уорд, вы перебрали модуль целого квартала за три часа?

– Профессор, я же представлял, где искать ошибку. Да и квартал не центральный, окраина, там оборудование новое…

– Это терпело до завтра, сейчас уже одиннадцать часов.

– А человек всю ночь провел бы с насморком?

Профессор потрепал меня по плечу и, блеснув очками, улыбнулся в усы. Это было приятно. Мой начальник меня уважает. Хотя бы он.

15 мая, вечер

Я четыре часа караулил Лору на выходе из квартиры. Когда она вышла, отвернулся к своей двери и сделал вид, что ищу ключ-карту. Дескать, только что подошел и намереваюсь войти домой.

– Бамбл, а разве вы сегодня работаете? – спросила Лора.

Я неторопливо обернулся. Всплеснул руками – ну как же, только что увидел. Язык снова прилип к небу. Я расслабился, напрягся и снова расслабился.

– А, это вы, Лора, – сказал я как бы непринужденно, – да, знаете, забегал на работу. У меня же под началом целый веер.

Идиот. Ты бы еще достал член и похвалился. Детский сад. Идиот.

Лора продолжала вежливо улыбаться.

– Кстати, у меня есть два билета на мюзикл про Ромео и Джульетту, – я улыбнулся.

Плейбой. Давай, мужик. Ты две недели читал ее блог. Каждое сообщение на форуме под ее ником. Каждый комментарий в ветке обсуждений. Лора обожает средневековых драматургов и мюзиклы.

– Это здорово, Бамбл, – она замялась, – только я буду занята в этот день.

– Вы же не узнали, в какой именно, – сказал я.

Голос предательски задрожал. Тряпка, слюнтяй, весь образ в задницу ушел.

– Я слышала про этот мюзикл, он 17 мая, на афишах висит, – ослепительно улыбнулась Лора. – Шекспира обожаю, мюзиклы тоже, а мюзиклы по Шекспиру – вдвойне. Но у мамы день рождения в этот день, я обещала быть.

– Ну, мое дело предложить, – я попытался улыбнуться беззаботно.

Лора вдруг сощурила карие глаза. Внимательно осмотрела меня с ног до головы. Будто видела в первый раз.

– Но зато я могу предложить вам выпить кофе. Давайте завтра утром, в кафе на углу Рябиновой?

Она! Позвала меня выпить кофе! Сама! Аллилуйя! Сдам эти поганые дорогущие билеты, лучше цветов куплю! Господи, если бы не знал, что Машина реагирует только на вероятности здоровья граждан – был бы уверен, что это она перенесла меня в тот счастливый вере, где Лора отказалась от билетов и сама предложила выпить кофе.

16 мая, вечер

Мы в кафе. Приятная музыка, водопады вдоль стен. За ними – мигает огоньками электроника Машины. Но про это знаю только я. Вокруг – водопадики и пальмы, какие к черту мысли о работе, когда я – с ней!

Мы выпили кофе. Я хотел съесть пирожное. Но не стал. Хотя я обожаю пирожные. Но когда ешь пирожное, есть вероятность заляпаться кремом. А я не могу быть заляпанным кремом, когда рядом сидит самая лучшая девушка в Полисе. Конечно, можно было вчера на работе покопаться в модуле и выбрать вере, в котором я не заляпан кремом. Но за такие дела могут лишить лицензии и депортировать из города. Лучше просто не есть пирожные.

Посетители поглядывали на меня с уважением – надо же, какую подцепил. Я звезда, я покоритель сердец. Я невозможно, невероятно крут.

17 мая, вечер

Дурак я редкостный. Наверное, после выпитого кофе надо было что-то предложить. В кино. Или пойти в парк, поиграть в бадминтон. Как раз новый парк открыли, там деревья как настоящие. Назначить встречу. Господи, я неудачник.

18 мая, вечер

Посоветовался с Костей по поводу Лоры. Спросил, как мне быть. То есть – как соблазнить девушку.

– Бамбл, ты идиот.

– Я знаю.

– Я вообще смысла вопроса не понял. Ты знаешь, где она живет. Знаешь, какое вино она любит?

– Она любит сливовое, сладкое, – вспомнил я.

– Хорошо, не «Дом Периньон» 68-го. Короче. После работы берешь бутылку этого пойла, идешь к ней домой и имеешь ее.

– Вот так сразу?

– А ты как хочешь?

– А вино куда?

– Черт, какой же ты тормоз. Вино можешь сунуть себе в задницу.

– Кость, ну я серьезно.

– Я тоже. Там оно принесет максимум пользы.

– Да иди ты в… в… на… к черту, короче.

– Слушай, ты даже поматериться нормально не можешь! – восхитился Костя, – как ты прожил до двадцати трех лет таким оленем?

– Причем тут олени?

– Притом, что ты правильный до тошноты. Короче, объясняешь, что у твоей собаки день рождения, и по этому поводу надо немедленно выпить ее любимого вина, съесть ее любимых конфет и обновить пачку презервативов, которые ты носишь со школы. Кстати, выкинь их и купи новые, срок годности вышел.

– У меня нет собаки.

– У тебя нет мозгов. И перед походом посмотри пару хороших комедий. Она любит комедии?

– Да. Старые. Она ретроманка.

– Хорошо, что не нимфоманка, а то бы ее ждало большое разочарование. Скачай и посмотри эти комедии. Запомни пару шуток, выпиши для памяти. Будь мил, но не переиграй. В конце расскажи, что собака, день рождения которой вы отмечаете, умерла полтора года назад. Пусти слезу. Ведь животные не охраняются законом о здравоохранении граждан? То бишь нельзя из-за собаки перенестись в вере, где она осталась жива?

– Нет. Из-за собаки нельзя. Мультиверс работает только со здоровьем людей и компьютерной информацией, это Конституция. В школе проходили.

– Ты чего-то не то в школе проходил, раз ко мне с такими тупыми вопросами лезешь. В общем, дави на жалость.

– И сработает?

– Конечно. Удачи, старик.

19 мая, вечер

К Лоре не пошел.

Кевине задержал на работе – ура! Ближайший маркет-терминал закрылся на профилактику, а до другого идти долго! Хотя есть трамвай. Но я забыл мелочь. Кажется. Да и неприлично идти в гости так поздно. Кому я вру? Мне просто страшно быть отшитым. Очень страшно.

Останусь дома, посмотрю несколько комедий. Буду выписывать шутки.

20 мая, вечер

Кевине снова задержал на работе. Еще есть время подготовиться.

Посмотрел:

«Догма», режиссер Кевин Смит, «Джентльмены удачи», режиссер Александр Серый, «В джазе только девушки», режиссер Билли Уайлдер, «Служебный роман», режиссер Эльдар Рязанов и еще несколько серий какого-то странного мультика про семью желтых людей. Гепатит?

Бог знает, чего мне это стоило. Я не понимал, где шутки. И поэтому выписывал практически все подряд. Дурацкая идея с этими комедиями.

Еще посмотрел сериал про друзей, который назывался «Друзья». Оригинально. Очень хороший – там, когда говорят шутку, за кадром смеются. И сразу понятно, где смешно.

21 мая, день

Дурацкий Кевине отпустил пораньше.

– Бамбл, вы и так постоянно перерабатываете, – сказал Кевине мягко.

– Профессор, если я нужен…

– Идите, Бамбл, домой, вы в последнее время какой-то бледный. К сожалению, от усталости и недосыпа наш всемогущий мультиверс спасти не может.

– Зато спасет от сердечного приступа.

– Это верно. Идите домой и ложитесь сегодня пораньше.

Ну вот. Теперь я точно знаю, что если не пойду за вином прямо сейчас, то перестану себя уважать. Придется идти. Коленки трясутся. Спрашиваю у мрачного и сурового терминала про сливовое вино, он не сразу распознает голосовую команду – так неуверенно, дрожаще звучит мой голос. Кажется, пока я повторял заказ, истратил остатки храбрости.

21 мая, вечер

Это шок. Это победа. Но рассказываю по порядку.

Лора открыла дверь сразу. Она одета по-домашнему – в джинсы и легкомысленную футболочку. Смотрела на меня недоуменно.

– Знаете, у моей собаки сегодня день рождения, – улыбнулся я.

Кажется, удалось прогнать из голоса неуверенность. Лора фыркнула, улыбнулась. Кажется, сработало. Кажется, я ей не противен. Кажется?

– Я бы ее поздравила, но не могу явиться на праздник в таком виде, – говорит Лора.

– Вы знаете, это совершенно необязательно. Мы могли бы отметить вместе, – я трясу бутылкой вина.

– Откуда вы знаете, что это мое любимое вино?

– А я и не знал. Сам люблю сливовое. У меня дома стоит пол-ящика.

И это правда. Я действительно заказал пол-ящика этой сладкой отравы. Думал, если все выйдет как надо – оно еще пригодится. А еще там скидка на оптовые закупки. Если я снова опозорюсь, то выпью сам и, может, подохну. Хотя какой там подохну. Мультиверс мне не даст даже похмельем насладиться. Не знаю, каково это – испытывать похмелье, но читал, что сначала плохо, а потом в голову приходят чистые светлые мысли. Катарсис через стыд и боль, своеобразная духовная практика. Раньше люди задумывались о душе гораздо чаще.

– Здорово! Да не стойте, заходите.

– Может, на «ты»?

– Как скажешь.

Это победа!

22 мая, вечер

Ура! Я смог! Я бы и еще раз смог! Но заснул.

23 мая, вечер

Ура! Ура! Дважды!

24 мая, вечер

Сходили в кино.

25 мая, вечер

Сходили поиграть в бадминтон. Парк открыли приличный, даже не слышно шороха кондиционеров. И трава как настоящая. Очень натурально смотрится под искусственным небом.

26 мая

Хотя я всегда думал, что люди сначала ходят в кино и на бадминтон, а уже потом занимаются любовью на полу и на стиральной машине. Хотя лично меня даже бадминтон и кино не всегда спасали. Спасибо Косте за науку. Как я был слеп.

Я спросил:

– Мы встречаемся?

– А сам как думаешь?

Думаю, что это – «да».

24 июня, вечер

Тяжелый был денек. Кажется, я просветил нескольких людей. Рассказываю.

Меня отрядили на школьную лекцию. Ну, рассказать ребятам, что такое Машина, Полис, как все это работает и почему все всегда здоровы. Я вытянул короткую палочку, и ржал весь отдел. Даже Кевине похлопал по плечу – мол, ты сделаешь это, парень.

Штудировал детские методички. У нас есть такие специальные, упрощенные, чтобы даже маленькие поняли. Я их читал, эти методички, и вообще не понял ни черта. Хотя я младший штурман и управляю целым веером вероятностей. Волнуюсь. А вдруг дети заставят меня чувствовать себя идиотом? Они могут, знаю я этих детей.

– Здравствуйте, ребята. Я младший штурман веера из Центра Управления Мультиверсом. Меня зовут Бамбл Уорд.

Смех в классе. Спасибо, мама с папой, огромное. Как я могу любить себя, если даже собственное имя ненавижу?

– Дети, вы слышали о квантовом бессмертии?

Молчание. М-да, им до этого еще года два расти. Черт, как бы попроще начать…

– А про кота Шредингера слышали?

– Я слышал, – гордо сказал рыжий парень, – это когда ученые мучили котов, сажали их в ящик и убивали. Вы тоже ученый?

По рядам пошел возмущенный шепот. Кажется, счет этой игры пока не в мою пользу.

– Нет, я младший штурман, как я уже говорил. Я высчитываю наименее вредоносные для мальчиков и девочек вероятности развития мира. А ученые котов не мучили. Кто знает суть эксперимента великого физика Шредингера?

– Котов сажали в ящик и убивали, – упрямо повторил рыжий парень.

– Не совсем так. Шредингер…

Где мои слайды? Надо было заранее подготовить! Нашел. На классном экране появилось лицо веселого лопоухого мужчины.

– Это Эрвин Шредингер, один из основоположников квантовой механики. Памятник ему вы можете каждый день видеть во дворе вашей прекрасной школы. Он одним из первых догадался, что наша вселенная имеет множество измерений – или версов, как их называем мы. Суть знаменитого мысленного эксперимента проста. Заметьте, ребята – мысленного эксперимента! Ученый не убивал котов, он просто представлял, как он убивает котов…

Дети насупились и зашептались. Опять я все испортил, выставил дядю Эрвина кровожадным идиотом, который только и делал, что мечтал о дохлых котах.

– Шредингер воображал, что в черном запертом ящике находится кот. К ящику подсоединен специальный механизм, в котором находится радиоактивное ядро и емкость с ядовитым газом. Все знают, что такое радиоактивность?

– Я знаю, – сказал рыжий, – это когда…

– Молодец, продолжим, – перебил я.

Перебивать невежливо, особенно детей. Но если этот мальчик еще что-нибудь скажет про радиоактивных котов, меня просто линчуют.

– Через час ядро может распасться с вероятностью в 50 процентов. И выпустить в ящик ядовитый газ. А может и не распасться. Тоже с вероятностью в 50 процентов. Напоминаю, что ящик черный и закрытый, мы не можем видеть кота внутри. Скажите, дети, когда час прошел – кот мертвый или кот живой?

– Живой! – пискнула одна из девочек.

– Не понятно…

– Надо ящик фонарем просветить и посмотреть.

– Надо в ящик постучать, кот мяукать будет.

– Да, коты когда переживают, всегда мяукают.

– Мертв, – уверенно сказал рыжий мальчик.

– А дело в том, ребята, что никто на свете не может знать, жив кот или нет. И складывается странная ситуация. Кот одновременно жив и мертв. Шредингер предположил, что в этот момент мир дробится на два разных верса. В одном кот мертв, а в другом жив. Вот и вся история, если просто.

– Так кот остался живой? – сердито спросила девочка.

– В одном измерении – да. В другом – нет. Декогеренция, смешивание двух систем. В одном мире один и тот же кот не может быть одновременно жив и мертв. Значит, мы получаем два мира.

Дети молчали. Нет, я твердо уверен, что рассказывать подобные вещи надо ребятам постарше. Я и сам начал путаться, живой ли этот рыжий кот. Почему рыжий? Боже, сосредоточься!

– Позже Хью Эверетт предложил многомировую интерпретацию квантовой механики, которая во многом перекликалась с экспериментами Эрвина Шредингера. Однако другие ученые его засмеяли. Они считали, что эти идеи нелепы. Что не может существовать бесконечного множества измерений. Эверетту стало стыдно, и он согласился с другими учеными. Все посмеялись и забыли про глупую идею Эверетта. Как выяснилось – зря.

– Почему? – хор голосов.

– Потому что через 49 лет после смерти Хью Эверетта физик Андрей Игнатьев сумел изобрести первую в мире мультиверсионную капсулу. Если туда посадить кота Шредингера, вместе с ядом и радиоактивным ядром, то оператор капсулы сумеет контролировать его переход по измерениям. Для нас законсервированный в такой камере объект останется в том верее, который укажет оператор.

– Я не поняла, – жалобно сказала девочка.

– Оператор капсулы – штурман вероятности измерений, выражаясь более современно – будет сам решать, умереть коту или жить. Была серьезная борьба между приверженцами Копенгагенской интерпретации мира и учениками Игнатьева…

– Кот живой, здорово! – восхитилась девочка.

– Это очень здорово, и я горжусь, что обладаю такой уникальной профессией. Наш Полис, ребята, – это одна гигантская мультиверсионная капсула. Очень сложная. Центр Управления окружен несколькими слоями экранов, блокирующих смешивание версов. У вас еще будет экскурсия, вас туда сводят.

Я с горечью вспомнил, что правда сводят. Каждый год водят, и каждый раз после их посещения целый квартал может переболеть насморком.

– А в оболочке Полиса таких слоев еще больше. Все контролируется опытными специалистами. Поэтому вы никогда не заболеете страшной инфекцией – мы следим, чтобы такой вариант нашей вселенной прошел мимо. Никто не родится умственно отсталым. Никто из вас не сломает ногу или руку…

– Это больно?

– Это ужасно больно. Наверное. Не знаю. В нас никогда не врежется метеорит, не случится никакого катаклизма – Полис со всеми вами просто уйдет в тот вере, где этого метеорита никогда не было или он прошел мимо. Мы победили смерть и болезни, мы преодолели случайность. Мы всегда выбираем лучший из вариантов.

– А если я прыгну из окна? – спросил рыжий мальчик.

– Прыгай, пожалуйста, ты даже не ушибешься. Существует вероятность, что прыжок останется без последствий. Значит, есть такое измерение, где ты прыгнул из окна и остался невредимым, в него-то мы и двинемся.

Зато в миллиарде других измерений ты разобьешься насмерть, рыжий. Тьфу, к черту такие мысли. Всемирная комиссия по этике мультиверса все давно решила. Мы – флагман, мы – лучший из вариантов. Мы не трогаем судьбы, не кроим историю. Мы просто живем – идеально и спокойно.

Это моя работа.

26 июня, день

С Лорой встречаемся уже месяц. Месяц, вы можете в это поверить? У меня никогда девушки не было в принципе. А теперь – месяц! За это время успели достроить четыре жилищных блока и отремонтировать мою квартирку.

Кевине сказал, что я сам не свой. Говорит, никогда не видел меня таким цветущим. Рад стараться, профессор.

Сегодня вечером куплю цветов и поздравлю Лору с годовщиной. Тьфу, в смысле, с месячиной. Нет, месячина как-то дурацки и двусмысленно звучит. Какое бы название придумать? Годовщина дробь двенадцать, вот!

На Ботанической улице увидел четырех ребят из Службы Контроля. По сути дела, они мои коллеги, мы вместе работаем в ЦУМе и поддерживаем идеальный курс Мультиверса, лучший из вариантов. Только они – оперативники, работают в поле, ходят с квантовыми генераторами, замеряют координаты. Хорошие ребята, одного я даже знал лично.

Дело не в этом. Они несли гроб. Они были очень напряжены.

Гроб, вы понимаете.

Я видел гробы в старой книге. Я вообще люблю старые книги. И, чтоб мне провалиться, – это был гроб.

Стало неуютно. Кто-то очень сильно напортачил. Может, это не гроб? Просто ящик похож? Да ну, даже думать сейчас об этом не буду. Только в ежедневник запишу, что надо расспросить профессора Кевинса попозже.

26 июня, вечер

Я сижу на улице, прямо на тротуаре, под дождем. Руки трясутся, в горле ком. Будь все проклято, гори все. Я промок насквозь.

Хоть бы получить какую-нибудь болезнь и сдохнуть. Сдохнуть совсем. Попробую рассказать.

Итак, пару часов назад я подошел к двери Лориной квартиры. Копию ключ-карты она мне подарила, и дверь бесушмно отъехала. Из глубины послышались музыка и голос Лоры. И еще чей-то. Подруг привела, наверно.

Я не стал кричать, что пришел. Хотел стремительно войти и вручить удивленной Лоре букет, прямо на глазах у подруг. Пусть завидуют.

В гостиной горел свет, но никого не было. В вазе стоял пышный букет. Такой же, как мой. Еще стояла полупустая бутылка вина и два бокала. Сиротливо белели обертки от любимых Лориных миндальных конфет.

Букет и два бокала. Допустим, букет ей подарили на работе. Мало ли. Два бокала – пили вместе с подругой. Это очевидно.

Из спальни снова раздались голоса. Лорин смешок. И мужской голос. Я подошел к двери спальни и аккуратно заглянул в щель.

Боже…

На кровати сплелись два тела. Я не разглядел лиц, но женское тело явно принадлежало Лоре. Было еще одно, мужское. Я успел запомнить крепкий затылок и шрам на спине.

Я убежал. Не помню, как – только ступенью i простучали под ногами. Девять этажей, плевать на скоростной лифт. Кажется, по пути разрыдался. И вот теперь сижу на тротуаре под дождем, мокрый как мышь, с букетом на коленях. И до сих пор всхлипываю. Будь проклят этот вере, и все остальные тоже, сколько бы их ни было.

27 июня, утро

Проснулся на тротуаре. Самочувствие прекрасное, ага. Ни простуды, ни насморка, ни больной головы. Спасибо. Я спал, подложив под голову букет. И даже неплохо выспался, кажется.

Ну хватит, хватит, повеселил прохожих. Я мужчина, а не тряпка. Я не тряпка, я мужчина. Хотя сейчас больше похож на тряпку. Во всех смыслах.

Выпью успокоительное. А то трясет до сих пор. Пойду к Лоре и все ей выскажу. Заберу свои вещи – бритву и две пары белья.

И конечно, найду другую квартиру.

27 июня, день

Видимо, я перепил успокоительного и сошел с ума. Иначе невозможно объяснить события, произошедшие только что.

Над ухом журчат последние новости, репортаж, профессор Кевине с важным видом говорит о новых разработках. Я сижу в своей квартире, и у меня болит скула. Сильно болит. Разумеется, повреждений нет, просто фантомные боли. Тем не менее, полчаса назад я получил по лицу. Рассказываю.

Итак, набрался смелости. И решительным, но нетвердым шагом пошел в сторону дома. Хотел сразу зайти к Лоре, но понял, что выгляжу хуже, чем дерьмо. Надо зайти в свою квартиру и переодеться.

На крючке в прихожей висела моя куртка, а на полочке стояли ботинки. Все вроде в порядке, только мои куртка и ботинки сейчас на мне. А эти – в прихожей. А мои – на мне. А эти – в прихожей.

На моей кухне сидел широкоплечий светловолосый мужик и пил кофе.

– Ты кто? – спросил я мирно.

И тут он обернулся.

Вы когда-нибудь говорили с зеркалом? Зеркало вам отвечало? А мне ответило.

– Меня зовут Бамбл, – сказал мужик, – а ты еще кто… черт!

Я смотрел на себя и медленно терял ощущение реальности. Не может быть. Просто очень похож.

– Пошел. Вон. Отсюда, – медленно выговорил я.

– Я в своей квартире, вообще-то. Ну-ка подойди поближе, я тебя разгляжу…

Тут я психанул. Это мой брат-близнец, клон или просто невозможно похожий на меня шутник, бог с ним… но какого черта он так со мной разговаривает? В моей квартире! Я схватил стул и разбил об его голову. Стул треснул, ножки разлетелись в разные стороны. Однако этот хмырь не упал, только пошатнулся. Как я забыл, что по расчетам его максимум легким ветерком обвеет от удара. А он неожиданно врезал мне кулаком по скуле. Удар, конечно, пришелся по касательной, но я поскользнулся и упал, разворотив ящик с посудой. Под руки попался нож. Я выставил его перед собой.

– Псих! – заорал блондин. – Пошел отсюда!

– Это ты пошел отсюда!

– Маньяк, нож убери!

– Это ты маньяк нож убери!

Детский сад какой-то. Видимо, от стресса мои реакции слегка регрессировали. И я отвечал, как маленький ребенок. Рыжий.

Однако на блондина моя поза и выражение лица подействовали. Он пробормотал что-то невнятное и выбежал из кухни. Хлопнула дверь.

Что это было? И что теперь будет?

27 июня, вечер

Кошмар не прекращается. Сейчас я сижу около проходной ЦУМа. Печальный охранник сидит и смотрит какой-то дешевый боевик. Для их производства теперь не нужны каскадеры, и их дешевле снимать.

Жду профессора Кевинса. Он объяснит мне, что происходит, или я уеду на границу Полиса и выброшусь за периметр. Если, конечно, прокопаюсь сквозь метровые слои брони.

После того как блондин-я убежал от меня в моих штанах, я заподозрил неладное. Требовалось срочно с кем-то посоветоваться. Решил пойти к Косте. Костя циничный, но умный. И трезвомыслящий. Он мне все объяснит. Ночевать в этой квартире не хотелось тоже.

В окне Костиной квартиры горел свет. Надеюсь, он дома. А то мог просто забыть выключить освещение. Ему-то что, оплатит с легкостью, на своей складской должности заелся.

Я позвонил в дверь. Никто не открыл. Прислонил ухо к щели – оттуда слышалась музыка. Тогда я просто упер палец в кнопку и не отпускал.

Костя открыл через пару минут.

– Привет, – выдохнул я, – слушай, со мной что-то…

– Не ожидал, – развеселился Костя неожиданно, – ты что, успел выпрыгнуть из окна и забежать на пятый этаж? А кто звонил в дверь? Бамбл, ты сегодня просто в ударе.

– Кость, это я звонил в дверь! Из какого окна, ты о чем?

– Ну да, ага. И текилу мы с тобой последние два часа не пили, – сказал Костя, – это у меня на кухне сидит твой клон или злобный брат-близнец, ага?

– Он там?

– Нет, ты здесь.

– Мать твою, да послушай меня! Творится какая-то небывальщина…

– Стой, мы сейчас твоего злобного близнеца позовем, – сказал Костя сквозь смех, – эй, злобный Бамбл, выходи на бой с богатырем!

Я замолчал.

– Иду, иду, зачем в жопу-то орать, – раздался голос с кухни.

Надо было видеть Костино лицо. Челюсть отвисла, в глазах– страх. Он пялился то на меня, то на свой захламленный коридор, где раздавались шаркающие шаги. Есть, знаете ли, у меня такая беда – шаркаю.

В коридоре появился до боли знакомый широкоплечий блондин в моем свитере.

– Костян, это кто? – спросил блондин недоуменно.

– Говорит, что это он – Бамбл Уорд, – сказал Костя неожиданно спокойно. – Слушайте, парни, да вы меня разыгрываете, да? Кто из вас актер и где тут камеры, а? Не, ну актер явно ты, – он больно ткнул пальцем мне в плечо, – я бы не смог два часа пить текилу с подделкой.

– Я не актер, – сказал я тихо.

Господи. Самый близкий друг путает меня с клоном.

– А кто ты тогда?

– Я Бамбл Уорд!

– Нет, дружище, это я Бамбл Уорд, – сказал блондин уверенно. Как-то прямо на меня не похоже.

– Да, парень, это он Бамбл Уорд, я его знаю со школы, – сказал Костя угрожающе, – вопрос в том, кто такой ты, почему загримирован под Бамбла и что тебе здесь нужно.

– Костя, – сказал я умоляюще, – ну это же я! Поверь, это какая-то чертовщина! Я видел этого парня в моей квартире, он жрал мой сыр и пил мой кофе!

Зачем наврал про сыр – не знаю. Сыр блондин не жрал. Зато вышло весьма жалобно. И правдоподобно.

– Так, – сказал Костя, – или сейчас кто-то падает на колени и признается мне во всех грехах, или я спускаю тебя с лестницы.

Я психанул снова. Странно, что я так долго держался спокойно.

– Да Костя, чтоб все сдохли, это я! Это я твой друг! Посмотри на меня, посмотри! – заорал я истошно. И схватил его за грудки.

Делать этого было нельзя. В детстве Костю часто били из-за маленького роста. Он злился, его снова били. Били, а он продолжал злиться. Он всегда пытался отбиваться, но выходило не очень.

Так что с детства у Кости остался рефлекс. Схватили за грудки – ударь лбом в нос, коленом в яйца и убеги, а если противник согнулся – останься и добей. Костя – милейший парень.

Ну и долбанул меня лбом в нос, только искры полетели. На удивление не больно – однако мне и этого хватило, давненько я не получал в лицо от лучшего друга. Я попытался ответить.

Когда мы очухались, клон уже скрылся, очевидно, шокированный происходящим побольше нашего.

Костя успокоился. И я тут же выложил ему все как на духу – от измены Лоры и до близнеца в моей квартире. Такая у меня реакция на стресс. Сознание – тонкая штука, его Машина отлавливает только на стадиях безумия, а вот психовать – сколько угодно. Хотя бы я не псих, уже это радует.

– Старик, извини, что так врезал. Сам понимаешь, я был в шоке малость. Хотя заподозрил неладное сразу. Это был ты, но какой-то другой. Веселее. Остроумнее, уж извини. Шутки отпускал такие, что я валялся, ты так в жизни не шутил. Думаю, молодец, завел парень бабу – и изменился совсем. Какая-то энергия шла, так сразу и не сформулируешь. И знаешь, пил прямо без остановки. С толком, с привычкой. Извиняй, короче.

– Понимаю. Я тоже не в себе, как ты мог заметить.

– В общем, немедленно иди к себе на работу, к профессору или кто там у вас главный. Расскажи все как есть.

И вот я сижу около проходной Центрального управления мультиверса. Печальный охранник смотрит новости. Мой шеф уже там, в телевизоре, на сей раз в повторе. Усталый, грязный, нервы на пределе. Жду профессора Кевинса.

27 июня, вечер, ближе к ночи

Профессор Кевине вышел из проходной, попрощался с охранником.

Остановился, порылся в карманах.

Внутри что-то отпустило. Сейчас Кевине все объяснит. Все образуется. Все встанет на свои места.

Нет, ничего больше не встанет на свои места. Мир рушится к чертям. Мир летит куда-то, где не должен быть.

Кевине достал зажигалку и сигарету. Сигарету. Кевине достал сигарету.

Профессор никогда не курил. Более того, большинству людей курение купируется еще в подростковом возрасте. Курение – недостаток, и это достаточно логично. В Полисе курит одна десятая процента всех жителей, только по медицинским показаниям.

Это не мой Кевине. Медленно немеют руки. Мне становится страшно.

Седой пришелец с сигаретой видит меня и машет рукой.

– Бамбл, сынок, иди сюда! – весело кричит псевдопрофесор.

Я отшатываюсь, падаю. По-идиотски ползу на заднице спиной вперед, упираясь руками.

– Уорд, да что с тобой? – сердито кричит пришелец.

Я вскакиваю и бегу. Быстро бегу из этого страшного места. А вслед мне глядит ошарашенный Кевине и печальный охранник.

27 июня, ночь

Через полчаса я пришел домой к Лоре. К черту измену. Уже понятно, что это был клон. Мне надо с кем-нибудь поговорить. Интересно, а я бы переспал с клоном Лоры? Да наверняка, так что не будем.

И мне важно, очень важно узнать сейчас одну вещь.

Этот парень, этот я… отличался от меня чем-нибудь? Разговором, манерами, жестами. Поведением. Если нет – то где я и где он? Может, это он сейчас стоит под дверью, грязный, в рваных штанах, и ни черта не понимает.

Лора открыла быстро.

– Господи, Бамбл, на тебе лица нет, – удивилась она.

– И еще я грязный как свинья. Нам нужно поговорить.

Я все ей рассказал. Абсолютно все. От прихода в ее квартиру и до курящего Кевинса. И Лора поверила почти сразу. Это начало входить в привычку. Хоть бы кто-нибудь мне помог в ответ на излияния…

– И ты убежал сразу? Ну, когда увидел…

– Да, почти сразу.

– Бедный. Прости меня, пожалуйста. Я же не знала…

– Брось, все нормально.

Да, все просто прекрасно. По улицам бродят два или больше моих клонов. Они пьют с моими друзьями. Занимаются сексом с моей девушкой. Возможно, даже работают на моей работе. Вдруг они плохо работают на моей работе, а все будут думать, что это я плохо работаю?

– А теперь скажи, – я был серьезен, как никогда в своей жизни.

– Что?

– Скажи, как этот… – голос даже сорвался, я и не ожидал. – Как он в постели?! Ты понимаешь, о чем я!

– Боже, – сказала Лора.

– Ну?

– Знаешь… – она одновременно сожалела, извинялась, печалилась и мечтательно вспоминала, – как-то было с огоньком…

– С огоньком! – разъярился я, – с огоньком, значит?!

И тут меня начала осенять какая-то странная догадка. Клон у Кости – пил литрами. Клон у Лоры – значит, с огоньком.

Кевине, черт возьми, Кевине! Курит. Прямую линию можно через две точки провести. А тут три как минимум.

– Лора, послушай, это важно, – я бросился в коридор к своей квартире, – иди сюда!

Вот я уже в квартире.

– Вот он, – я извлек из комода табельный анализатор. Давненько я его не использовал, с тех пор, как перевелся на должность младшего штурмана. Решил оставить себе на память, мол, вдруг да пригодится еще.

– Что ты делаешь? – спросила Лора нервно.

Ну да, история с клонами – самое оно, чтобы любимой девушке рассказывать: «Знаешь, вчера ночью с тобой был не я, а мой клон». Великолепно.

– Это – простой анализатор отклонений. Стой спокойно, он старенький, но должен…

– Отклонений чего… Ай!

– Что контролирует Машина? Здоровье. Вот анализатор здоровья для ручной проверки, – я уставился на показатели. Так. Здорова.

– Секунду!

Я начал подкручивать анализатор. Он вообще на такое не способен, но все-таки…

– Да что ты хочешь в конце концов? – взмолилась Лора.

– Сейчас узнаешь. И я узнаю. И все мы узнаем.

– Что ты хочешь узна… Ой!

Вот оно! Эврика! Анализатор сработал так, как было надо. Показал вероятности заражения или травмы за прошлый день.

– Смотри, – сказал я, – вчера ночью у тебя был 99-процентный шанс заразиться сифилисом.

– Чего?!

– Сама подумай! – сказал я напряженно, – клон Кевинса курит. Клон у Кости алкоголик. А тебе попался сифилитик.

– Очень мило, – неожиданно заинтересовалась Лора.

– Знаешь, о чем это говорит?

– Нет.

– Это правда я. Никакие не клоны. Это я из бракованных версов.

Но это значит…

Я не успел додумать. Я увидел мечтательное выражение лица Лоры. В смысле, остальные оттенки полностью заглушились.

– Сифилитик… Здорово…

– Чего?

– Ну, с сифилитиком… это как-то… м-м… по-другому, – сказала Лора смущенно, – ни укого такого не было. Все обзавидуются…

Я уже не мог вынести этого бреда. С одной стороны – чудовищная догадка. Брак из других версов попал на флагман! В идеальный Полис! С другой стороны – Лора, похоже, получает от этого кайф. Ну, хоть кто-то.

– Как хочешь. Найди себе сифилитика или хочешь – со СПИДом кого-нибудь. Скоро таких будет завались, на любой вкус.

Лора задумалась. Но мне было почему-то настолько обидно, что как-то даже все равно. Я покинул здание.

27 июня, все еще ночь

Снова проходная. Сейчас будет ночная смена, наверняка будет куча специалистов. Может, и тех, что гробы таскают – теперь-то ясно, что они вытворяли. Отзывали брак. Не уследили.

На проходной что-то изменилось. Она была полна народа. Штурманы, ученые, контролеры, лаборанты. Все, во главе с печальным охранником, пялились в телевизор. А там по-прежнему вещал Кевине. Хотя бы не курит…

Стоп.

Он заметно картавил. А на лбу у него сидела здоровая бородавка. Черт.

Я остановился. Голова кружилась. Что это? Коллективное бессознательное безумие?! Мозг лихорадочно работал. Сто процентов, мне еще предстоит встретить нового Бамбла. Может, он будет слепым, и все начнут с ним сюсюкаться, водить до туалета.

Или он будет глуховат.

Или без пальцев, и его будут кормить с ложечки.

Черт, да им это нравится.

27 июня

Кто-нибудь, да включите этот чертов свет!

Я сижу один в квартире. У меня в руках – провод, который я прихватил на память с ЦУМа. На память. Думал, пригодится.

Только что видел себя около входа в жилищный блок. Я-третий сидел на странном стуле с колесами и выглядел очень устало.

– Эй, молодой человек, – смущенно спросил блондин в стуле на колесах, – вы не знаете, куда делся пандус? Я, к сожалению, инвалид, и без пандуса не могу попасть домой. Утром он был на месте…

Я вымученно улыбнулся себе-инвалиду, тот нахмурился. Я махнул рукой и вбежал на свой этаж. Инвалид что-то растерянно кричал в спину.

Я уже пять раз пытался повеситься. Каждый раз узел в последний миг развязывался. Я даже коленкой ушибиться не могу нормально. Когда я только пришел, прыгнул из окна. Освежился. Инвалида у подъезда уже не было.

Я настолько бесполезен, что даже исчезнуть не могу нормально.

Я заснул прямо на полу.

28 июня, утро

Все нормально. Все нормально.

Только что приходил профессор Кевине. Он не курил. У него не было бородавки. Речь была чистой и внятной.

Профессор извинился за сбой в Машине. Сказал, что мне предоставляют месячный отпуск и премию.

Оказывается, подобная проблема с браком была не только у меня. У того же Кевинса. Одна его бракованная версия успела выступить по телевизору и нагнать шороху. Ребята из Службы Контроля ее нейтрализовали.

Поймали и все мои бракованные версии. Говорят, один долго скрывался в канализации. Всю ночь ловили.

Кевине попил кофе, поел моего сыра. Потом посоветовал мне помыться и откланялся.

Завидую ему очень. Железные нервы у человека.

Ладно. Хорошо, что мои друзья, мои родные, мои любимые, мои коллеги Машину починили. Полис снова в безопасности. Моих отражений в этом мире – в этом флагмане миров – больше нет.

И меня, видимо, тоже нет. Кто я? Я стерильный носовой платок, я пресный хлеб, я абсолютно ровная поверхность. Я идеал, я эталон. И это так грустно, так скучно, так погано, что слов нет.

Один я лучше меня в постели. Он сифилитик.

Другой я – гораздо лучший друг, чем я. Балагур и душа компании. Он алкоголик.

Третий – аккуратный, безукоризненно вежливый. Он инвалид без ног.

Какой-нибудь десятый я наверняка лучше меня делает мою работу.

И все эти мы, кроме меня, болеют, курят, страдают неизлечимыми комплексами.

А сколько их всего? И почему я – лично я, живущий в этом флагмане, мать его, миров, – чувствую себя самым большим неудачником на свете?

Арина Трой

Колыбельная для демона

В гневе и прямое становится кривым, в любви и кривое становится прямым.

Вьетнамская пословица

Рассказ

То, что Тан Шо увидела в зеркале, ей совсем не понравилось. Налитые, как коровье вымя, груди. Уродливые, потемневшие окружья сосков, торчащих, как две виноградины. А под ними безобразно раздувшийся живот с черной линией от растянувшегося пупка книзу. Отекшие ноги в мелкую фиолетовую сеточку, которую даже на смуглой коже видно. Вместо лица – распухшая подушка в гадких пятнах. Какая же она стала гадкая! Толстая и неповоротливая, как бегемотиха. А раньше! Ма называла ее «моя тростиночка». Мужчины на нее заглядывались, а теперь кто посмотрит?

Даже доктор А Лье Шо в последнее время только мрачнеет и хмурится, когда ее осматривает. А раньше ласково улыбался, гладил по голове и звал смешным именем – Тан Ня.

Все из-за этого неугомонного ребенка. И зачем она только согласилась?

Подбородок задрожал. Отражение в зеркале затуманилось и расплылось.

Ма шестерых родила (а скольких извела?). Всех от разных мужчин, тех, что ей нравились больше других. Но ни с одним эмбе она столько не мучилась.

Жаль, что ма не будет рядом, когда это случится, тоскливо подумала Шо. Когда ей было грустно и плохо, ма всегда обнимала и пела песню, как в детстве:

Спи крепко, усни, мой малыш.

Мама воды принесет и спину слона помоет.

Если захочет кто посмотреть,

Как она едет верхом на слоне золотом,

Пусть поднимается в гору.

Шо представляла, как ма с распущенными волосами, мерно покачиваясь, едет сквозь изумрудные джунгли на слоне, освещенная теплым золотым светом. Слон задирает огромный хобот, трубит громко и радостно. И все печали и горести уходят прочь.

Ма всегда желала для старшей дочери, своей «яркой жемчужины», лучшей доли, чем тяжелая жизнь портовой проститутки. И когда хозяин дома потребовал, чтобы Тан Шо начала выходить к гостям, ма, отдав все сбережения, купила ей паспорт и договорилась с одним из постоянных гостей – коком, и он взял ее посудомойкой на корабль, идущий в чужую холодную страну.

Приложив руку к животу, Тан Шо прислушалась к ощущениям. Живот напрягся, забугрился, точно в нем роились дикие пчелы. Ох, что-то не так с этим эмбе! Всего-то пять месяцев прошло, а живот огромный! Даже представить жутко, как он будет из нее вылезать. Ну где это видано, чтобы ребенок так пинался, словно у него дюжина ног?

Тан Шо накинула на тело легкую хлопковую сорочку и, бросив презрительный взгляд, плюнула в отражение.

Ребенку такое обращение не понравилось.

Шо охнула, сморщилась от боли, сковавшей одной цепью низ живота и поясницу. Похлопала ладошкой по животу – перестань пинаться, эмбе, маме больно. И прикусила язык, рассердившись на саму себя. Мамой пусть называет другую. Высокую белую госпожу Ля Ли Са – жену доктора А Лье Шо. Смешные у них имена, непривычные уху. Наверное, ребенку дадут такое же странное имя. Ну и пусть. Другого он и не заслуживает.

От кока несло рыбой и горелым маслом. Еще он сильно потел и грязно ругался, а потом курил черную дрянь в стеклянной трубке. Ее тошнило от вони. А он снова ругался и потел.

Доктор А Лье Шо вместе со своим другом, широкоплечим офицером в зеленой форме, нашел ее среди огромных цветных контейнеров, где Тан Шо пряталась от кока и его обкуренных дружков. Хвала духам предков, которые помогли ей взломать замок подсобки и бежать с корабля. Шо было холодно и хотелось есть. Но лучше замерзнуть, чем вернуться в подсобку.

Офицер сердито залопотал, начал куда-то звонить. Она заревела в голос, размазывая по щекам горькие слезы. Боялась, что ее вернут обратно в волосатые лапы кока. Доктор посмотрел на худые руки в синяках, снял куртку и накинул ей на плечи. Тан Шо потом видела, как он сунул в карман зеленому офицеру пачку разноцветных бумажек, чтобы тот отпустил ее. Офицер глянул на нее с нехорошей улыбкой, сказал что-то сквозь зубы доктору, но бумажки не вернул. А Лье Шо едва мог связать пару слов, но она поняла – хороший человек и позаботится о ней.

В больнице Шо узнала, что у нее будет эмбе. Ма рядом не было. Только докторша Ля Ли Са, с белой, как молоко буйволицы, кожей.

– Кок мне никогда не нравился, а уж его дружки и подавно. Дай мне лекарство. Эмбе мне не нужен, – сказала ей Тан Шо, тыкая пальцем в живот.

Ля Ли Са с доктором о чем-то долго говорили у окна, спорили, переходя на громкий шепот, а потом угомонились.

– Мы давать дом, еда, деньги, паспорт, – прочитала Ля Ли Са в маленькой книжечке. И доктор согласно закивал, поправляя круглые очки. – Потом Тан Шо ехать домой. Мы брать эмбе.

Докторша продержала ее в больнице еще неделю – делала уколы, от которых Шо надолго засыпала, давала длинные безвкусные таблетки. «Чтобы эмбе был здоровый», – объясняла Ля Ли Са.

Шш-ушш! Вода засочилась по голым ногам. Захлюпала на скользком полу.

Ох, рано-рано! Нет, эмбе, еще нельзя выходить. Тебя никто не ждет. Потерпи, эмбе, когда мать с отцом из гостей вернутся. Выберешься раньше времени и умрешь. Доктор рассердится, выставит Шо без паспорта из теплого красивого дома на улицу. Куда она пойдет? Снова на корабль посуду мыть?

Она потянулась к телефону. Ля Ли Са сказала звонить, если что-то случится. Боль взрезала спину острым ножом, как кок замороженную свиную тушу. Тан Шо схватилась за стену, застонала, кусая губы.

Отдышавшись, нажала цифру один на быстром наборе.

– Ля Ли Са… А Лье… Арргх!

От боли и страха мутилось в голове. Хотелось на стенку лезть. Ребенок в утробе колотился, кусая ее, как бешеный пес. Он точно хотел взорвать живот изнутри. Шо опустилась на четвереньки и поползла по длинному коридору, освещенному лишь ночником, к двери. Багровые круги, неизвестно откуда взявшиеся, вдруг начали налезать друг на друга, застилая глаза.

Когда она очнулась, лежа на полу, внизу все тянуло и горело огнем, выдавливая из глотки хриплое рычанье. Ай, сейчас умру, подумала Тан Шо и заплакала – страшно было встретиться со смертью один на один. Ма! Без тебя так плохо! Где ты, ма? Где твой золотой слон? Проклятый эмбе! Все из-за него! Она ударила по животу кулаком, потом еще и еще. Ребенок, испугавшись, вдруг затих.

Щелкнул замок в двери.

Шо почувствовала жжение, и из ее чрева, точно споры из перезревшего черного гриба, вырвался рой мелких невидимых глазу мушек. Она закричала от ужаса.

Последнее, что она видела, как отражается ночник в круглых очках доктора А Лье Шо.

Утром Тан Шо проснулась в своей кровати, до подбородка укрытая чистой простыней, от которой вкусно пахло цветами. На тумбочке стоял поднос с едой. Шо первым делом жадно выпила стакан воды и заглянула под простыню. Вместо живота – темный сморщенный мешочек.

Умер эмбе!

От одной мысли о ребенке в грудях закололи сотни иголочек, и на короткой сорочке расплылись два больших молочных пятна. Она прижала к ним ладони, потом машинально лизнула одну. Гадость какая! Надо перетянуться простыней. Через пару недель грудь станет снова маленькой и красивой, как раньше. И может, А Лье Шо оставит жить у себя навсегда и посмотрит на нее, как тогда…

Дверь открылась. Ля Ли Са принесла белый сверток и положила рядом с ней.

– Что это?

– Наш эмбе! – гордо сказала Ля Ли Са, раскрывая стеганое одеяльце, чтобы показать круглощекое личико. – Мальчик!

Рядом стоял А Лье Шо с телефоном в руках и улыбался, словно сам стал счастливым отцом.

Ах, если бы это был его ребенок…

Младенец – крупный, гладкий, совсем не похожий на новорожденного, – спал. Пухлую ручку перетягивал голубой браслетик.

– Хочешь покормить?

Шо покачала головой и, от волнения позабыв все слова, которые выучила за несколько месяцев, заговорила на родном языке. Это не ее ребенок. Что она, младенцев разве не видела? Ее эмбе умер. Он даже из утробы еще не вышел, а его забрали злые духи. Она же видела мушек. Зачем Ля Ли Са принесла чужого?

Женщина ничего не поняла.

Ребенок сморщился и тоненько закряхтел, не открывая глаза-щелочки.

Ля Ли Са чуть ли не насильно впихнула младенца в руки Шо, заставила достать грудь. Помогла ребенку найти сосок. Малыш пристроился и засосал жадно.

Шо ойкнула от неожиданности. Ребенок испугался, вздрогнул и… вдруг его лицо утратило оливковый цвет, посерело. Тело стало рыхлым как песчаная фигура на пляже. Юной матери вдруг показалось, что он сейчас рассыплется прямо в ее руках. Черные мушки закружились в воздухе.

Круглые глаза госпожи превратились в две плошки для риса. Она переглянулась с мужем. Доктор спохватился, пробежался пальцами по кнопочкам телефона, наверное, хотел позвонить в больницу. По браслету проскочила яркая искра.

И вдруг ребенок снова стал плотным, потянулся жадным ротиком к материнскому соску.

Она, наверное, сошла с ума, и ей все это кажется. Шо посмотрела на доктора, на его жену. Ля Ли Са тоже выглядела испуганной.

Шо оцепенела, вдруг поняв, что случилось. Это гуй, злой дух, укравший ее эмбе и принявший его облик. Должно быть, все из-за той черной дряни, которую курил кок в стеклянной трубке, поклоняясь духам тьмы. Выкормишь тигра – беды не миновать, говорила ма. Гуй принесет только горе, несчастья и смерть. И ей, и доброму доктору с женой. Никогда она больше не увидит ма…

Ей хотелось вышвырнуть ребенка в окно, хотелось завыть, расцарапывая щеки ногтями. Но она выдержала эту пытку, не сказав ни слова. Ждала пока страшный гуй насытится ее молоком, и Ля Ли Са унесет его.

И только оставшись одна, Шо накрылась с головой и заскулила тоненько и жалобно, горько оплакивая гибель своего несчастного эмбе.

– Мне кажется, она что-то поняла, – Лариса уложила ребенка в кроватку и нежно провела пальцем по мягкой щечке. Малыш смешно зачмокал губами.

– Вряд ли. Она потеряла сознание еще до того, как ребенок появился на свет, – сказал Алексей, колдуя за компьютером. – А сегодня я успел поймать его до точки полной дезинтеграции.

– Она же мать, она сердцем чувствует. Слышишь, как плачет?

– Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик, – рассеянно пробормотал он. Худые пальцы быстро бегали по клавиатуре.

– Неужели тебе ее совсем не жалко?

– Ты забыла? Она хотела избавиться от ребенка.

– Она сама еще совсем ребенок.

– Ничего, – отмахнулся Алексей. – Не утонет в речке мяч. Зря ты настояла, чтобы она его покормила.

– Пусть он хоть раз в жизни попробует настоящего материнского молока. Я же никогда не смогу ему этого дать, – вздохнула Лариса, склонившись над кроваткой.

– Ребенок прекрасно обойдется искусственным вскармливанием, Лара. А вот если в ней вдруг взыграют материнские чувства, и она не захочет отдавать нам мальчика, что мы тогда будем делать? Нужно поторопить наших юристов, оформить бумаги и отправить Таню домой. Кстати, как назовем ребенка?

– Как тебе Виктор?

– Гм, Виктор… Победитель. Совсем неплохо, – сказал Алексей. – Ну, вот и все, больше сбоев не будет. Троицы зафиксированы и теперь будут контролироваться программой.

Оторвавшись от компьютера, он похлопал по коленке.

– Иди сюда. Это наша с тобой победа.

– Троицы? Ты назвал кластеры наноботов троицами? – Лариса обняла мужа за шею, сев к нему на колени. – Фу, Лешка, какой же ты…

– Гениальный?

– Самоуверенный!

– А по-моему, звучит забавно и отражает суть. «Отец» несет в себе программное обеспечение и отвечает за специализацию клетки. «Сын» позволяет ДНК оставаться в его нативном состоянии, не достигая лимита Хейфлика, и ускоряет скорость репарации. «Дух святой» синхронизирует работу клетки с другими, отвечая за стайное поведение. Три нанобота, составляющие единое целое – клетку. По-моему, лучше термин и не подберешь. У тебя есть возражения?

– Подумать только, я замужем за Всемогущим! – усмехнулась она и отстранилась, так и не дав себя поцеловать. – Если бы я еще могла понять хоть половину из того, что ты сказал…

– Смейся-смейся, но я в буквальном смысле знаю, сколько волос у него на голове.

– Лешка, может, мы его усыновим. Он такой сладкий. И будет только нашим. Виктор Алексеевич – это звучит. Ты же всегда хотел сына.

– Лара… У нас есть обязательства, спонсоры… Не могу же я пустить под откос аэрокосмическую программу из-за того, что тебе захотелось поиграть в дочки-матери. Милая, мы же уже говорили…

Она зябко повела плечами и встала.

– И сколько малыш будет привязан к компьютеру?

– Пока не научится сам контролировать свое тело. Акселератор роста клеток и ассемблеры наноботов работают на все сто. Думаю, месяца через три у него будут антропометрические данные годовалого ребенка. Вот тогда и попробуем постепенно приучить его жить без браслета.

Лариса снова склонилась над ребенком, крепко спящим в гнездышке из свернутого одеяла. У него было смуглое личико мудрого Будды.

– А потом? Что с ним будет, когда он станет взрослым?

Муж встал рядом, обняв ее за плечи.

– Ну, это не скоро – лет через пять.

– Я серьезно!

– И я. Ну, что с ним будет? Он станет первым космодесантником и полетит к звездам. Сможет реально оставить следы «на пыльных тропинках далеких планет». Как мы всегда мечтали. С его-то способностями и скоростью обучения!

– Я не об этом. Акселератор роста не вызовет онкогенной трансформации?

– Не беспокойся, он совершенно безобиден.

– Но ведь ассемблеры будут собирать кластеры и дальше. Ты же не сможешь их отключить.

– Продолжительность сборки можно и запрограммировать, только зачем?

– Что с ним будет, когда он окончательно вырастет и сформируется?

– Виктор сможет при необходимости регенерировать изношенные или утраченные органы, как ящерица – хвост. И, вероятно, впервые в истории человечества у человека получится дублировать себя простейшим делением.

– Ого! – Лариса посмотрела мужу в глаза. – Бедный мальчик. Лешка, что же мы с тобой натворили?

– Ребенка сделали, – твердо сказал он.

Гуй набирал силу изо дня в день. Рос быстро, наблюдал за всеми сквозь черные щелки глаз и уже пытался что-то лепетать. Ему удалось одурачить госпожу Ля Ли Са и доктора А Лье Шо круглым миловидным личиком. Жена и муж – словно палочки для еды: всегда парой – души в нем не чаяли. День и ночь кудахтали над черноволосым гуем, словно никогда не видели настоящих детей и не знали, что так быстро они не растут.

Гуй злобно скалил беззубый рот, пытаясь и ее обмануть. Тянул к ней пухлые ручонки. Но Тан Шо наотрез отказалась брать маленького Ви Тя на руки. Склонив голову в знак почтения, она сказала хозяйке: «Я делать все дом, эмбе – нет!»

Ля Ли Са огорченно вздыхала и переглядывалась с мужем.

Шо помогала госпоже по хозяйству: чистила овощи, стирала и гладила белье, перемывала посуду, разноцветными перышками на длинной палке смахивала пыль с корешков толстенных книг. Потом, прячась от злобного демона, закрывалась в своей комнате, на дверях которой нарисовала красным карандашом, выпрошенным у доктора, охранительный иероглиф. Вспоминала маму и часто плакала.

Доктор каждый день звонил кому-то, писал длинные письма на компьютере, но так и не смог получить для нее паспорт. «Потерпи немного, Тан Ня, – говорил он, гладя ее по голове. – Скоро мы отправим тебя домой». Шо знала, ничего не выйдет. И это не его вина – гуй не даст ей уехать.

Как обычно, после ужина Шо мыла посуду. Из гостиной раздались одобрительные возгласы и радостный смех.

– Таня, принеси Вите воды! – крикнула Ля Ли Са из гостиной.

Когда Шо вошла, гуй стоял, держась за кресло. Госпожа сидела на полу напротив него, точно собралась читать молитвы. Она оглянулась и сказала:

– Ты должна это увидеть! – женщина потрясла яркой игрушкой, заманивая гуя. – Витя, иди ко мне, малыш! Смотри, что у меня есть.

Сквозь узенькие щелочки глаз гуй полыхнул черным огнем вШо.

– Иди к мамочке, – повторила Ля Ли Са.

Злой дух засмеялся так, что у Шо все похолодело внутри. Оторвавшись от кресла, он, минуя приемную мать, пошел прямиком к Шо, бойко стуча ножками по полу.

Всем известно, гуи только так и ходят – прямо, никуда не сворачивая.

– Да ты хочешь пить! – воскликнула Ля Ли Са. – Дай ему водички, Таня.

Демон присосался к чашке с водой. Жена доктора радостно захлопала в ладоши. Ее лицо сияло, как начищенная монета.

Шо сглотнула. Еще один верный знак. Ви Тя обожал воду. Даже дети знают, что вода это стихия гуй. Госпожа научила его плавать и проделывала это с ним дважды в день.

Хлопнула входная дверь. Доктор вернулся домой, озабоченный и уставший. Ля Ли Са повисла у него на шее, чмокнула в щеку.

– Лешка, он научился ходить. В два с половиной месяца! Хочешь, мы тебе покажем.

Она заплясала вокруг демона, завлекала его яркими игрушками, щекотала. Доктор А Лье Шо смотрел на них рассеянно сквозь круглые очки, но мыслями был где-то далеко.

Неудачи и несчастья скоро начнут сыпаться на дом этих добрых людей как из мешка.

От гуя нужно избавиться, пока он не вырос и не стал слишком сильным, решила Шо. И делать это придется ей.

Духа можно задобрить или изгнать, только для этого сперва нужно притвориться, что и ее он обманул.

– Я дельжать Ви Тя, – сказала она и протянула руки к гую.

Ля Ли Са просияла:

– Наконец-то! Малыш, пойдешь к Тане? Таня хорошая, – она подняла ребенка и передала его девушке.

Маленький демон скривился, открыл рот, и Шо зажмурилась, боясь, что сейчас он обдаст ее роем черных мушек. Ледяные мурашки побежали по спине. Но дух радостно загукал, и прижался к ней, ухватился ручонкой за грудь. Опустевшие соски вдруг отозвались и напряглись. Грудь охватило нежным огнем.

Гуй Ви Тя, словно почуяв запах материнского молока, заволновался, блаженно ткнулся губами и носом в футболку. Шо сглотнула, у нее вдруг закружилась голова и ноги стали ватными.

– Лариса, забери ребенка, – угрюмо приказал доктор. – Только аккуратнее. Не напугай его, он без браслета.

– Когда ты его отключил? – ахнула Ля Ли Са.

– Мы тренировались всю последнюю неделю. У него уже получается, когда он не боится.

Малыш захныкал и крепче сжал маленькие кулачки, не желая отрываться от Шо.

– Витя, нет! Нельзя! – строго сказал доктор. Гуй, выгнув спинку, сучил ножками и изо всех сил тянулся к ароматной футболке.

– Таня, в комнату! – рявкнул А Лье Шо и закрыл от нее ребенка спиной. Хныканье переросло в оглушительный рев.

Шо кое-как дошла до своей комнаты и в изнеможении упала на постель, чувствуя, как полыхают щеки.

Признаться в том, что произошло, было страшно даже самой себе. Даже ма она такое не осмелилась бы рассказать.

Шо облизнула пересохшие губы.

Когда гуй коснулся жадными губами ее соска – там, внизу, вдруг все сжалось и запульсировало. Так мучительно… сладко… постыдно… Такого Шо еще никогда не чувствовала. Она едва сдержалась, чтобы не застонать от сильного, почти болезненного наслаждения. Гуй попытался завладеть ею, отнять у нее ум. Маленькое чудовище с радостью бы выпило без остатка и тело, и душу. Только он не знал, что Шо, как молодой бамбук, легко гнется, но не ломается. Недолго ему осталось. Она обманула гуя! Полдела сделано. Теперь она сможет победить его. Только… больше нельзя позволять ему прикасаться к груди.

Самым сложным оказалось достать красного петуха. Пришлось просить об этом госпожу. Ля Ли Са долго не могла понять, что ей нужно, а потом вдруг просияла лицом и сказала, что к вечеру петух будет. Она несколько часов колдовала на кухне, откуда тянуло аппетитным запахом. Потом позвала Шо и поставила перед ней на стол жареную курицу, фаршированную яблоками и грибами.

– Вот тебе красный петух!

Из-под румяной корочки шел сок, прозрачный как слезы. Но Шо лишь печально покачала головой. Злой дух окончательно помутил рассудок госпожи. Разве можно умилостивить духа жареной курицей? Нужно пролить кровь красного петуха. Ма всегда так делала, если кто-то из детей болел.

Петуха Шо нашла через несколько дней во дворе старого домика, когда довезла спящего гуя, пристегнутого к коляске, до конца улицы. Ля Ли Са иногда позволяла ей погулять с Ви Тя, когда доктора не было дома. У петуха был большой мясистый гребень и яркие, отливающие золотом на солнце перья.

На следующий день, выйдя на прогулку, Шо быстро дошла до конца улицы и огляделась. Убедившись, что гуй крепко спит, и никто ее не видит, она легко перемахнула через соседский забор. Пять минут спустя девушка гнала коляску к берегу реки, прося духов предков расположить злого гуя, чтобы он принял дар. Под мышкой трепыхался петух.

Спросонья Ви Тя хмурился и хныкал. Шо вытащила его из коляски и посадила на траву. Яркие перья петуха, мирно щиплющего свежую зелень, привлекли внимание гуя.

– Ко-ко, – сказал он, потянув ручки к гордой птице, привязанной за ногу к коряге.

– Гуй, – сказала Шо, – петух твой, если ты уйдешь из дома господина доктора. Пожалуйста, уходи, оставь нас в покое.

– Дай коко, – потребовал Ви Тя. – Ко-ко!

Сердце запрыгало. Петух ему нравится. Хвала духам предков! Шо отвернулась, чтобы достать со дна детской сумки острый нож, аккуратно завернутый в тряпочку. Нужно полоснуть по шее, одним резким движением. И зелень окропится красным. Потом она мазнет кровью лоб и щеки гую и себе в знак того, что они заключили завет. И после этого гуй навсегда исчезнет вместе с петухом.

Когда она повернулась, на месте Ви Тя кружился маленький черный вихрь.

Шо вскрикнула и зажала рот рукой.

Постепенно вихрь сгустился, обретая форму. Через мгновение на берегу стояли два красных петуха, копошились в траве, выискивая корм. Что теперь делать? Зарезать петуха? А может, обоих? Или бежать домой, бросив их? Значит ли это, что гуй принял дар или он снова хочет отнять ее разум? Если бы тут была ма, она бы знала, что делать. Она всегда могла придумать что-нибудь.

Петух, привязанный к коряге, вдруг заполоскал крыльями и, вытянув шею, громко закукарекал. Второй тут же рассыпался в прах и вновь закружился маленьким вихрем над землей, двигаясь к Шо.

Шо стала потихоньку отползать, не спуская с него глаз. Рой мушек снова уплотнился, и теперь перед ней стояла испуганная маленькая Тан Шо. Точно такая же, только ростом до колена. Она сморщилась и, сделав несколько шагов к большой Шо, жалобно позвала:

– Та!

– Ты меня не обманешь! Забирай петуха и уходи!

Девушка, не раздумывая ни секунды, бросилась к птице и, навалившись на нее всем телом, полоснула по горлу ножом. Горячая кровь брызнула на лицо и обагрила руки. Тушка отчаянно задергалась, обезглавленный петух перебирал ногами, а потом затих. Шо потянулась к гую, чтобы оставить на лице кровавые отметины. Ее рука ушла точно в куль с мукой.

Перемазанный кровью Ви Тя оглушил ее громким плачем.

– Уходи! Уходи! – кричала Шо, уже понимая, что задобрить гуя не вышло и остается только одно – изгнать его. Он пришел с водой. И может, раз он так сильно ее любит, вода его заберет?

Как же она раньше не догадалась? Хвала духам предков!

– Возвращайся к себе, гуй, в мир духов, – Шо взяла ребенка на руки и понесла к воде. Он тут же затих, прижался к матери. – Я не сержусь, что ты забрал моего эмбе. Теперь я смогу вернуться к ма. А к доброму доктору с женой снова вернется их разум.

– Та-ня-я-я! – ветер донес до нее голос доктора. – Таня-я-я!

– Всем будет лучше без тебя, гуй.

Ви Тя улыбнулся, показывая все восемь зубов.

Мальки прыснули в стороны, когда она опустила гуя в прозрачные холодные струи…

– Проклятье, Лара! Как ты могла доверить этой примитивной дикарке результат наших десятилетних исследований? Хорошо, что я вовремя подоспел. Она одним махом чуть не уничтожила будущее нашей космической программы.

– Ребенка, – хрипло сказала Лариса. Ее подбородок все еще дрожал, глаза и нос покраснели и распухли. – Она чуть не уничтожила ребенка, Лешка. Нашего Витю!

Алексей выхватывал с полок папки с бумагами, просматривал их и швырял на пол.

– Нашего? Да как бы не так! Из-за этого теперь одни проблемы. Это до сих пор ее ребенок по закону. И она, если захочет, может сделать с ним все что угодно – утопить, продать, отнять у нас и увезти в свою чертову Тмутаракань. И зачем я тебя только послушал? Грохнул столько средств, времени и усилий из-за того, что ты у нас жалостливая. Пожалела несчастную сиротку… А ты знала, что эта сиротка, как только мы ее привезли из госпиталя, пришла отблагодарить меня за гостеприимство? Той же ночью, когда ты была на дежурстве. И потом приходила. Да! И не смотри на меня так. Ты сама во всем виновата! Не зря говорят – послушай женщину и сделай по-своему. Нужно было дождаться разрешения на эксперимент с чистым человеческим материалом в нормальных лабораторных условиях. Пожалела она «живую душу»! Бессмысленный комок клеток, эмбрион, зачатый от какого-то урода! Неужели так трудно не смешивать работу и чувства? Из-за твоей халатности мы всё можем потерять! Всё! Если хоть кто-то узнает о том, что случилось, Гуманитарное сообщество нашу шарагу быстренько прикроет. А эту больную на всю голову девку депортируют из страны, как того требует ее тмутараканское посольство. А уж наши конкуренты их науськают. И тогда меня посадят за утечку секретной информации. Проклятье, Лара! У нас дома ничего нельзя найти. Куда ты засунула ее медицинскую карту? Куда ты пошла?

Лариса принесла из другой комнаты папку с бумагами и тяжело опустилась на стул. Она не могла постичь, что случилось с мужем. У них раньше бывали размолвки и ссоры, но никогда он не был таким – страшным, невозможным, чужим. Она смутно понимала, что это навсегда. То, что он сейчас ей наговорил, невозможно перечеркнуть и выкинуть из головы. Все рухнуло. И никакой ребенок этого не исправит.

Алексей поспешно сунул папку в шредер, который взвизгнул, едва не поперхнувшись двойной порцией бумаг.

– Нужно уничтожить всю документацию по беременности и родам. Сотри все файлы. Пусть теперь попробует доказать, что ребенок ей не приснился. Я сейчас же заберу его в институт. Что ты расселась? Иди, собери сумку с вещами.

Она победила гуя. Он ушел из дома. И дом опустел, стал безмолвным. Только настенные часы отмеряли пустые минуты. Тан Шо ходила по комнатам как тень, прислушиваясь к их мерному тиканью, чувствовала, как из нее медленно, капля за каплей, вытекает жизнь. Доктор не появлялся уже целую неделю. Первые дни Ля Ли Са почти не выходила из своей комнаты. А потом, когда они встречались, она с распухшим красным лицом шла мимо, не глядя Шо в глаза. Словно Шо стала прозрачной, невидимой глазу.

В дверь позвонили. Шо открыла и отпрянула от неожиданности. В дом ворвались два широкоплечих офицера в зеленой форме, схватили ее за руки. Третий вошел следом. Тот самый, что нашел ее в порту. Шо сопротивляться не стала. Иногда муравьи съедают рыбу, а иногда рыба съедает муравьев. Она вышла из гостеприимного дома так же, как и вошла туда. Ни с чем. Одного было жаль – что не смогла проститься с госпожой. Вышла и села в машину, зажатая с обеих сторон зелеными квадратами. Ее привезли в серое здание за высокими заборами, напоминающее больницу. Провели длинными коридорами и заперли в комнате с привинченными к полу столом, двумя стульями и зеркалом на всю стену. Сквозь дырочки в потолке сильно дуло. Шо обхватила плечи руками, пытаясь согреться.

Она не смогла избавиться от гуя. Как не могла выкинуть из головы мучительного воспоминания. Когда его лицо оказалось под водой, он не закрыл глаза. Он продолжал смотреть из-под воды, только крепче сжал ее пальцы. А потом улыбнулся одними губами. На круглых щечках появились ямочки, и что-то дрогнуло в сердце, точно оно раскололось. Ей захотелось вдруг снова прижать его к себе и больше никогда не отпускать. Она заколебалась на мгновение, и…

Гуй победил ее.

Ви Тя влез в ее сердце. Его миндалевидные глаза, его улыбка преследовали ее днем и ночью. Жить без них стало невыносимо.

Дверь открылась. В комнату вошел сухонький господин, говоривший на ее родном наречии. Он задавал вопросы. Как ее зовут? Кто ее родители? Как она здесь оказалась? Знает ли она, что ее паспорт принадлежал женщине, которая умерла много лет тому назад? И еще тысячу других вопросов. На большинство из них Шо не знала ответов и молчала, глядя в стол. Господин спросил, родила ли она ребенка.

Ви Тя пялил на нее глазенки из-под воды и улыбался уголками губ.

Шо покачала головой. А как по-другому ответить на этот вопрос, если ребенок стал гуем… Гуи ведь не рождаются, они просто существуют.

Господин кивнул: «Скоро вас отправят домой».

Он вышел из комнаты, вместо него пришли сердитые строгие мужчины, все в официальных костюмах. Доктор А Лье Шо тоже был среди них. Мертвый свет неоновых ламп отсвечивал в круглых очках, так что и глаз было не видно. Он даже не глянул в ее сторону. Никто не обращал на нее внимания. Все спорили между собой, кричали, ругались, словно разом сошли сума.

А потом у доктора зазвонил телефон.

– Как пропал? На нем же был браслет! Снял? Срочно перекрыть систему вентиляции. Законсервировать здание, отрезать от внешнего мира.

Она снова осталась одна и, чтобы не было страшно, начала мурлыкать под нос старую колыбельную.

На столе лежала забытая папка с пачкой фотографий, которыми доктор тряс перед остальными, что-то доказывая. На каждой был Ви Тя. Он был опутан проводками и трубками, обклеен датчиками. Испуганный, осунувшийся, печальный. Совсем не похожий на злобного духа. Ей вдруг показалось, что она слышит, как он тихо плачет где-то в соседней комнате. Сердце сжалось.

Ее отправят домой к ма… Что будет с ним? Он так и останется в этой ужасной больнице среди злых кричащих людей. Никто не обнимет его. Никто не споет ему песню про золотого слона. Никто не утешит. Они победили друг друга и оба проиграли. Наверное, Шо плохая, раз ее эмбе родился гуем. Что тут поделаешь? Какая мать, такой и ребенок, говорила ма.

Шо прислушалась, звук становился все отчетливее.

Хнык, хнык.

Он шел откуда-то сверху, из тех дырочек, откуда раньше дул холодный ветер.

Шо взобралась на стол.

– Ви Тя, – позвала она. – Это ты?

Хныканье затихло, по вентиляции что-то прогромыхало.

– Та? – послышалось совсем рядом.

Сердце зашлось от радости.

– Ви Тя, я сейчас.

Срывая ногти, она попыталась отодрать крышку вентиляции.

– Ай! Слишком высоко. Не могу открыть. Ви Тя, иди сюда. Иди ко мне. Я не дам тебя в обиду. Что-нибудь придумаю…

Черный как сажа вихрь просочился сквозь дырки в потолке и осел на руках, принимая форму ребенка. Ви Тя приник к ее щеке. Осторожно спустившись, Шо села в уголке, обнимая мальчика. У них еще есть время.

Подумав, Шо подняла майку и дала сыну грудь.

Спи крепко, усни, мой малыш. Мама воды принесет и спину слона помоет…

Любовь Романова

Жареные сосиски

Рассказ

Щерба готов был пожертвовать годом своей жизни, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась. Он обреченно ерзал в пробке на Ярославке, сажая аккумулятор. В офисе его давно ждало новогоднее застолье, больше походившее на поминки. Поминали журнал. Уже ни для кого не было секретом, что деловое издание испустило дух – оставило своих владельцев под грузом невыплаченных гонораров и налогов.

– Елки зеленые! – выругался Щерба, резко прижав тормоз.

Оранжевая «ауди» впереди сделала неуклюжую попытку вырваться из потока. Ее передние колоса угодили в серую кашу на обочине, задние пошли юзом, и в лобовое стекло «форда» Щер-бы ударил фонтан грязи. Движение на Ярославке окончательно встало.

– Чертяки китайские!

Вышло совсем беззлобно. Даже ласково. Щерба почувствовал благодарность незадачливому водителю «ауди». Перегородив дорогу, он продлил отсрочку перед встречей с учредителями почившего журнала.

Нет, эта встреча ничем не угрожала ни жизни, ни здоровью. Ожидалась всего лишь очередная порция тоскливых вздохов и вялых попыток найти выход из сложившейся ситуации. Ситуации, которую как нельзя точно описывало слово «задница». Родиону Щербе предстояло провести пару часов в редакции, где витал запах «оливье» из пластиковых контейнеров и тяжелый спиртной дух. Журналисты, наверняка, примут лишнего и учинят допрос, ждать ли им зарплаты до праздников? Директор по продажам и главный редактор будут стыдливо прятаться за худую спину Щербы, а Щерба – многозначительно улыбаться, мол, не переживайте, на мели не оставим.

Какой там не оставим! Где бы самому парой штук разжиться? Рекламных денег, собранных перед Новым годом, еле-еле хватило, чтобы расплатиться с типографией. А заброшенное с появлением журнала личное маркетинговое агентство Щербы год как не давало прибыли. Малый бизнес, особенно консалтинговый, не прощает инертности. В этом деле, чтобы сдвинуться хотя бы на шаг, нужно бежать со всех ног, а Родион уже давно не просто стоял на месте – шел в другую сторону.

Последние дни он все чаще спрашивал себя: появись возможность отмотать бобину времени и вернуться на два года назад, стал бы он затевать этот проект? Рискнул бы выдергивать с нагретых мест Сашку Невского – талантливого арт-директора, Пашку Шостока – старшего менеджера по продажам с шилом в пятой точке и Валюху Якиманова – ушного, как сто чертей, редактора. Стал бы? Щерба морщился, словно от зубной боли, и признавался: да! Да, хотя бы потому, что минувшие два года были наполнены смыслом, а редакционный ящик пух от писем читателей.

В эти двадцать четыре месяца уложилась целая жизнь. Не маленькая такая жизнь – лет в семьдесят. В ней была серия статей, испортивших бизнес психологической секте с филиалами по всей стране, череда интервью с первыми лицами столпов отечественной экономики, война с рейдерской конторой и бесконечное количество рукопожатий с людьми, которые никогда не узнали бы о существовании Родиона Щербы, не будь журнала. В нее уместились большая победа и огромное поражение. Дьявол побрал бы этот кризис!

Салон автомобиля наполнили кладбищенские стоны.

– Я! – Щерба прижал к уху коммуникатор.

– Когда будешь? – унылая интонация Якиманова подсказывала, что журналисты успели дойти до кондиции и главный редактор ждет подкрепления в виде генерального директора.

– Валь, в пробке толкусь!

– В такое время? – в голосе редактора прозвучало сомнение.

– Не веришь, что ли? Загляни в Яндекс – посмотри, сколько баллов на Ярославке.

Небольшая пауза, и Якиманов снова заговорил. Температура его тона понизилась еще на десять градусов.

– Два балла. Ярославка почти свободна. Так когда ты будешь?

Щерба попытался ответить что-то в меру грубое и предложить подъехать – полюбоваться на эти «два балла», но в коммуникаторе повисла глухая тишина. Связь оборвалась.

– Вот уроды! – повторный вызов не дал результатов. Антенка в углу экрана оказалась перечеркнутой. Сигнал пропал. – Паразиты, мать вашу!

Кого он имел в виду, Щерба и сам не знал. В его представлении где-то далеко в светлом офисе с зеркальными полами и хромированными светильниками сидели уроды-паразиты, задумавшие испортить ему жизнь. Не только глобально, но и по мелочам. Надо же было отрубить связь в такой неподходящий момент. Теперь Валька подумает черт знает что. Впрочем, уже думает. Все они, вчерашние друзья, сегодняшние собратья по несчастью, размышляли, какой леший дернул их сесть за баранку этого пылесоса! Тревожно молчали, пристально смотрели на виновника их бед, то есть Щербу, и мечтали сдернуть с тонущего корабля без потерь. Финансовых потерь.

Но без них, родимых, не получалось. У каждого из учредителей была своя маленькая доля в бизнесе. Родион не придумал другого способа уговорить их войти в проект, как поделиться будущими прибылями, а заодно и будущими убытками.

«Ауди» наконец-то вернулась в строй, и бесконечная автомобильная змея поползла дальше. За окном валил снег, подсвеченный желтыми фонарями. Густой занавес рыжих хлопьев полностью скрывал здания вдоль дороги. Щерба мог разглядеть только земляной откос, покрытый белой простыней, сквозь которую пробивались кустики черной травы. Родион протяжно вздохнул и почесал залысину на лбу. Кажется, за последние полгода она продвинулась к макушке еще на сантиметр. Все от нервов и нерегулярного питания. Эх, сейчас бы к родителям под Смоленск!

Пространство вокруг машины нервно гудело и ругалось. У водителей начинали сдавать нервы. Щерба посмотрел на часы. Не слабо! Он маялся в пробке уже сорок минут. Еще полчаса, и можно в офис не ехать, а с чистой совестью возвращаться домой. Вот только из этой ловушки так просто не вырвешься. До ближайшего съезда около километра, а поток почти не двигается.

Снег тем временем с каждой минутой становился гуще. Родиона охватило сосущее чувство. Ему вдруг показалось, что нет вокруг никакого города. Дома, площади, станции метро внезапно исчезли, растворились в снежной мгле, и осталась только дорога. Бесконечная дорога сквозь пустоту. А на дороге пробка. Если бы Родиону поручили придумать ад для водителей, он придумал бы его таким.

Тревога усилилась, когда Щерба обратил внимание на одну странность. Вид за окном «форда» не менялся вот уже минут тридцать. Вдоль обочины по-прежнему тянулся травяной склон. Его длина, насколько помнил Родион из ежедневных поездок в редакцию, не превышала и сотни метров. Даже если учесть улиточную скорость, с которой текла автомобильная река, он давно должен был остаться позади.

– Чудеса в решете! – поделился Родион с носатой ведьмой, болтавшейся на шнурке под навигатором. Ведьма хитро промолчала.

Прошло еще полчаса. Потом час. Два. Ничего не изменилось. Снег продолжал надежно скрывать в наваристом бульоне ночную Москву. Снаружи полз набивший оскомину склон. Очень хотелось есть. Сотовый молчал.

Настроение Родиона прошло через несколько стадий. Облегчение от того, что праздник закончился без него, растерянность, раздражение, тихое бешенство, громкое бешенство и снова растерянность. С водителями в соседних машинах происходило нечто подобное. Они останавливались и выходили на обочину, чтобы разглядеть впереди конец своих мучений. Щерба тоже опустил стекло и по пояс высунулся из окна. Вдохнул влажного холодного воздуха, вперемешку с крупными снежинками и выхлопными газами.

Ничего. Снег и вереница красных огоньков задних фар, уходящая в бесконечность. Появилась крамольная мысль бросить «форд» и попытаться вскарабкаться по заснеженному откосу. Острый голод подливал масла в огонь, нашептывая, что где-то рядом есть автобусная остановка, а на ней ларек с шаурмой и горячим чаем в бумажных стаканчиках! Только как быть с машиной? Не оставлять же посреди дороги. И потом эта пробка должна когда-то кончиться!

К двум часам ночи до Родиона дошло: пробка никому ничего не должна. Она не имела начала и конца. Мир вышел из пробки и, спустя миллионы лет, в нее вернется. Пробка была единственной реальностью, данной в ощущениях. Она плыла в необъятном океане вечности на кожистых спинах задумчивых слонов, а те в свою очередь стояли на панцире гигантской черепахи. Мимо летели лобастые рыбы, похожие на пираньи. Одна посмотрела на Щербу и улыбнулась скромной улыбкой директора офисного центра, где располагалась редакция журнала. Родион виновато улыбнулся в ответ – он уже три месяца не платил аренду. Директор-рыба презрительно поморщился, открыл зубастую пасть и проглотил тусклое оранжевое солнце…

– Эй, парень, уснул, что ли? – в окно барабанил дородный мужчина. В первый момент Щерба увидел через стекло пуговицу на темно-зеленом кашемировом пальто. Она как раз находилась на уровне его лица. Потом незнакомец наклонился, и золотистый свет фонарей залил упитанную физиономию в обрамлении аккуратной русой бородки. Хозяйская уверенность во взгляде и увесистый золотой перстень на пальце заставляли думать, что возле «форда» стоит владелец преуспевающего бизнеса. По профессии, наверняка, юрист. Родион обычно с легкостью вычислял юристов, журналистов и программистов. Эти профессии удивительным образом оставляли отпечаток на внешности человека.

Оторвав взгляд от кашемирового пальто, Щерба посмотрел вперед. Оранжевая «ауди» маячила в полусотне метров. Похоже, он и впрямь не заметил, как задремал.

– Прошу пардону, – пробормотал Родион и приготовился тронуться с места.

– Погоди. Сесть к тебе можно?

– А?

– У меня жена за рулем. Моя машина сразу за твоей. Поговорим?

Сзади, укрытый снежным пледом, стоял темный «мерседес». За лобовым стеклом угадывалась женская головка. Жена незнакомца была блондинкой.

– Ну, садись.

Мужчина, покряхтывая, втиснул свое пухлое тело в пространство между креслом и бардачком. Первым делом нажал на регулятор, заставив сиденье отъехать назад. С облегчением вздохнул и протянул руку для пожатия.

– Николай.

– Родион.

– Вот что скажи, Родион, у тебя сотовый работает?

Щерба глянул на экран мобильного.

– Нет. Сигнал не проходит.

– И у нас с женой такая же досадность. Давно связь пропала?

– Полдесятого. Я как раз разговаривал.

– Полдесятого, значит? Так и у нас что-то около того! – Николай расстегнул пальто, обдав хозяина автомобиля теплой волной запаха мужской туалетной воды. – Есть мыслишки-то по поводу этого… э-э-э транспортного безобразия?

– Крупная авария. Теракт. Черт его знает.

– А телефоны почему не ловят?

– Ну, может, у сотовой компании проблемы, не связанные с пробкой…

– У тебя какой оператор?

– «Билайн».

– А у меня – «МТС», у жены – «Мегафон». И у всех разом случились проблемы? Ох, сомнительно, Родион. Нет, тут что-то другое. Кстати, радио тоже не работает. Ни у меня в машине, ни у ребят, что за нами едут, – Николай сочувственно покосился на пустое гнездо для автомагнитолы, но спрашивать ничего не стал. И хорошо – Щербе было бы неприятно признаться этому холеному мужику, что ее вытащили две недели назад, а на новую денег нет. Слава богу, хоть на замену разбитого стекла удалось наскрести. – И от навигаторов никакого проку. Три часа назад до поворота оставалось чуть больше километра. Мы за это время вон сколько осилили, а на дисплее ничего не изменилось. Как будто на месте стоим.

Щерба и сам давно понял: с навигатором творится неладное. Вот только никак не хотел признаться себе, что неладное творится еще и с пространством. За эти несколько часов они должны были миновать с десяток разных съездов с Ярославского шоссе.

– Есть версии?

– Ни одной, – Николай с нежностью погладил свою бородку. – Ни одной вменяемой.

Вменяемых версий и впрямь не было, но возвращаться к жене гостю отчего-то не хотелось, поэтому разговор незаметно превратился в рассказ нового знакомого о себе. Родион не раз замечал, что его присутствие делало людей болтливыми. «Это потому, что ты на мальчика похож, – утверждала Кира, бывшая жена, ныне живущая в Праге. – На наивного лысеющего мальчика. С тобой, как с ребенком, хочется делиться нажитым опытом». Щерба слегка обижался на ее слова, но не мог не согласиться: он, и правда, напоминал подростка. Его лицо странным образом сохранило детские пропорции. Оно не казалось женственным или безвольным, скорее вызывало ассоциацию с положительными пацанами из кинофильмов про пионеров-героев. Пионер Родя – гордость школы, любимец учителей и лидер класса. К тридцати шести годам Щерба научился на полную катушку использовать свою способность вызывать доверие. Не будь ее – журнал давно бы судился с сотрудниками из-за невыплаченных зарплат.

На этот раз интуиция подвела Родиона. Николай действительно оказался бизнесменом, но никакого отношения к юридическим услугам не имел. Он владел полиграфическим комбинатом в Подмосковье. Щербе даже удалось вспомнить, как он разговаривал с менеджером комбината, когда составлял бюджет журнала и, кажется, даже искал выход на этого самого Николая, чтобы договориться с ним о скидке. Впрочем, причина, что привела Николая на ночное шоссе, не имела отношения к бизнесу.

– У жены мать – шизофреничка! – со сварливой гордостью сообщил он. – На одном месте и получаса посидеть не может. Подхватывается и бежит. Останови – орет, как ушибленная: «Отпустите! Дышать не могу!» Сколько раз ее уже по городу ловили с милицией.

Сумасшедшая старушка жила вместе со старшей дочерью. После очередного побега терпение невестки кончилось, и она потребовала у сестры, жены Николая, чтобы та немедленно забрала мать в свою квартиру. «У тебя муж, дети, жизнь устроена, а мне надо и о себе подумать. Мужики как про родительницу узнают, шарахаются, точно от зачумленной. Если сегодня вечером не приедешь, выставлю дуру на улицу».

– Вот мы и поехали, – вздохнул Николай. – А куда денешься? Какая-никакая, мать. Двоих девчонок одна подняла, а Светка ее на мороз… Эх!

– Может, в пансионат пристроить? Есть же заведения для таких, как она?

– Да куда там! Моя слышать не хочет ни про пансионаты, ни про дома престарелых. А как с сумасшедшей жить в трехкомнатной квартире, где еще два ребенка? Проще удавиться! Знаешь, – Николай оторвал взгляд от дороги и жалобно посмотрел на Щербу. – Я ехал и думал: хоть бы эта дорога никогда не заканчивалась.

Родион озадаченно хмыкнул. Он и представить не мог, что этого благополучного мужика еще несколько часов назад терзали те же мысли, что и его. Возможно, поэтому, когда Николай попросил подняться на откос оглядеться, а заодно сгонять в ближайший магазин за едой, Щерба особо не сопротивлялся.

– Я пока твою машину поведу, а ты туда и обратно. Не боись, такими темпами мы за двадцать минут больше чем метров на пятьдесят не уедем. Найдешь без проблем.

– А сам чего не хочешь?

– Богатство не позволяет! – и смущенно похлопал себя по объемному животу. – Да и ботинки скользкие – съезжают. А жена вообще на шпильках и в узкой юбке. Какой из нее скалолаз.

– А из меня, значит, скалолаз то, что надо? – Щерба раздраженно усмехнулся. Впрочем, он не мог не согласиться, что попутчик предлагает дело. Живот, до этого оравший с голодухи, словно стая мартовских котов, одобрительно замолчал. – Ладно, садись за руль, а я ботинки теплые из багажника достану.

Через пять минут он уже полз по скользкому склону Цеплялся голыми руками за обледенелую траву, падал на колени, но не давал себе съехать вниз. Снег лишь тонким слоем прикрывал землю. Под ним оказался песок, который тут же набился острыми крупицами в ботинки и рукава. Джинсы промокли.

Ползти предстояло метров семь, но Щерба, едва осилив половину маршрута, засомневался в успехе. «Вот жук! – зло думал Родион про своего попутчика. – Это он про тещу-шизофренич-ку специально мне рассказал – зубы заговаривал. Сам сейчас сидит в тепле и хихикает в надушенную бороду».

Злость добавила силы. Щерба уперся ребром подошвы в травяной куст, ухватился за торчащий из земли обрубок черного кабеля и втащил себя на вершину склона. Встал, отряхнулся, поднял голову в поисках продуктового магазина.

Ноги внезапно подогнулись. Пришлось сесть на корточки, чтобы не полететь вниз.

Города не было.

Вокруг, насколько хватало взгляда, лежало белое поле. Ровное, словно старательно отутюженная скатерть. Через него светящейся лентой шла запруженная транспортом дорога. Как ни вглядывался Щерба в снежную пелену, он не смог разглядеть ни одного намека на человеческое жилье.

* * *

– Хот-догов не будет! Пиццы тоже, – потрясенный Щерба сел в машину, сменив на водительском посту Николая.

– А чего так? Передумал? Или деньги забыл?

– Похоже, кто-то забыл настроить там магазинов.

Щерба нехотя рассказал об увиденном. Бизнесмен смотрел на него, точно на тронувшуюся умом тещу.

– Просто поле? И все?

– Я бы сказал, равнина. Может, степь. Или тундра. Но точно не Москва в районе Ярославского шоссе.

– Ленинградского.

– Что?

– Мы ехали по Ленинградскому шоссе.

– Тем более…

Родион не стал задавать вопросов. Его собеседник сказал все, что знал. Он с женой ехал по Ленинградке, Щерба – по Ярославке. А приехали в одну и ту же пробку среди чистого поля. Это возможно? Нет! Так же как превращение целого города в снежную пустыню.

Владелец полиграфического комбината помолчал, наблюдая за танцем снежинок. Они успели измельчать и превратиться из грузных белых шмелей в легкую мошкару. Говорить было не о чем.

– Ладно, пошел я. Жена уже сигналила.

– Заходи еще.

– Ага.

Дверь «форда» сухо хлопнула. Щерба остался один. Длинно, безыскусно выругался и нажал на газ, сокращая расстояние до идущей впереди машины.

Ведьма косилась на него насмешливыми черными бусинами. Несмотря на горбатый нос, крохотная старушка в широкополой шляпке чем-то смахивала на Кирку. Та тоже имела обыкновение хитро поглядывать исподтишка и молчать. Наверно, бывшая жена заметила свое сходство с этой пожилой дамой на метле, вот и подарила ее, когда последний раз приезжала в Москву.

Оранжевая «ауди» остановилась. Из нее выскочила высокая девица. Накинула рыжую дубленку и помахала Родиону рукой. Потом забежала за бампер своей машины, присела. С минуту фары «форда» освещали только лохматый затылок. С запозданием Щерба сообразил, что девушка вышла, чтобы справить малую нужду.

Ничуть не стесняясь, незнакомка выпрямилась, поправила одежду и подошла к Родиону.

– Привет! Прости за непотребство!

Голосу девицы был низким, точно гудение паровой турбины, и, как ни странно, приятным. Толстые, словно у Петрушки, губы, судя по складочкам в уголках рта, часто растягивались в улыбке. Маленькие глазки, широкий нос, короткие светлые волосы – ее сложно было назвать красавицей, но Родион хорошо знал такой тип женщин. Они обладали способностью заполнять все вокруг теплом, на которое, словно комарье в залитую светом комнату, слетались толпы мужиков.

– Ничего. Всегда пожалуйста.

– Заглянешь ко мне? Обещаю полстакана кофе и бутерброд с ветчиной. – Сказала и пошла. Даже не оглянулась проверить, идет ли Щерба следом.

– А как же машина?

– Пять минут ничего не изменят! – Она уже садилась в «ауди».

В дорогом салоне, обитом коричневой кожей, уютно пахло кофе и тревожно – духами. Их острый аромат заставлял думать о галлюциногенных грибах. Под лобовым стеклом валялся включенный айпад. Девушка-Петрушка коротала время в пробке, читая Чака Паланика.

– Что ты там видел? – она протянула Родиону металлическую крышку от термоса с остывшим кофе и бутерброд с тонким куском бледно-розовой ветчины.

– Наверху? – Щерба не удержался и засунул его целиком в рот. Отхлебнул кофе, слегка поморщился – напиток оказался несладким.

– Да, я наблюдала за тобой. Такое выражение лица у мужчины бывает, когда у него угнали автомобиль или увели жену.

– Или обломали с поздним ужином.

Он постарался уложиться в минимум слов. Ему казалось, так его рассказ вызовет меньше вопросов. Но Щерба ошибался.

– Подожди, какая Ярославка? Какая Ленинградка? Мы же на М4! Под Ростовом. Конечно, там поля кругом.

– Под Ростовом, значит?

– Ну да!

– И часто там такие пробки?

Хозяйка «ауди» сложила толстые губы дудочкой и по-детски шмыгнула носом.

– Может, дорогу ремонтируют?

– Издеваешься?

– Черт, что же это тогда за место? Чистилище? Ад?

– Никогда не думал, что на том свете так хочется жрать!

– Извини, бутербродов больше нет.

– Ничего.

Он допил остатки кофе и поставил крышу рядом с айпадом.

– А зачем ты ехала в Ростов?

От этого вопроса женщина разом погасла и стала отчаянно некрасивой.

– Чтобы опознать тело. Тело мужа…

– Ты серьезно?

– Да. Он пропал полтора месяца назад. Уехал в командировку и с концами. А вчера вот из милиции позвонили…

Владелица машины всхлипнула и погрузилась в воспоминания.

Их браку не так давно исполнилось четыре года. За это время мужчина успел вырасти из рядового менеджера в директора по развитию крупного чайного холдинга, женщина – поправиться на восемь килограмм и сделать три аборта.

– Некоторые люди живут, как кошка с собакой, мы жили – точно чага с березой. Чагой, конечно, был Вадик. Знаешь, он незаметно так превратил меня в свою гувернантку, секретаршу, личного помощника и дежурную жилетку. Станет ему плохо – будь добра, Лера, подставь плечо для мудовых рыданий. Приспичило осилить пару книжек по работе – прочитай, дорогая, и сделай выжимку на три страницы. Нужно подготовить доклад для дирекции – кто пишет текст? Без вариантов! Мне-то, дуре, казалось, это любовь! А это был всего лишь уродливый симбиоз, – Лера поморщилась. – Любовь означает симметрию. Правильно? В симбиозе же всегда один паразит, а другой хозяин.

Момент истины случился внезапно, как случается отравление ядовитыми грибами. Супруги отправились на пару дней в загородный пансионат, и женщина вдруг обнаружила, что не взяла противозачаточные таблетки. Их нужно было пить в одно и то же время каждый день.

– Он знал! Я все объяснила, просила Вадика не… ну в общем понимаешь. Только ему было плевать. Что значили мои уговоры рядом с его «хочу»? Короче, забеременела я. Пришлось аборт делать. Меня предупреждали, что не стоит, не девочка уже, но Вадик не хотел даже слышать про ребенка. А теперь вот не знаю, смогу ли еще когда-нибудь родить…

О разводе она заговорила перед отъездом мужа по делам в Краснодар. Супруг, интуитивно понимая, что теряет буксир, тянувший его вверх по карьерной лестнице, поднял крик. Потом коротко двинул жену кулаком в живот, собрал вещи и ушел. Через неделю женщине позвонила незнакомая девица.

– Начала орать в трубку, что я прячу Вадика. Представляешь, все это время у него была любовница! Он говорил мне: «Еду на две недели», сам же возвращался через несколько дней и жил у нее. А тут вдруг раз, и не вернулся, – Лера усмехнулась с внезапно проснувшимся злорадством. – Ни к ней, ни ко мне, ни на работу. Вчера меня пригласили на опознание. Говорят, нашли тело. В кювете на подъездах к Ростову. Череп проломлен.

Наверное, из-за машины – она пропала. Я обещала к утру быть в морге…

– Может, это не он?

– Может. Все может быть. Ладно, пора двигаться.

– Подожди, – Родион уже открыл дверь, но одна странная, граничащая с бредом, мысль заставила его задержаться. – А раньше, еще до пробки, ты не хотела ехать вечно? Ну, чтобы дорога никогда не заканчивалась? И тебе не нужно было присутствовать на опознании?

Женщина прищурилась, словно в лицо ей подул сухой ветер, и едва слышно ответила:

– Хотела. Хотела ехать по кругу. Сквозь ночь.

* * *

Два раза – случайность, три – закономерность.

Три человека в одно и то же время мечтали никогда не добраться до пункта назначения. Они не могли себе позволить отказаться от поездки, поэтому спрятались в детское желание находиться в дороге как можно дольше. Неужели это могло стать причиной транспортного апокалипсиса? У Щербы от волнения взмокли ладони. Невероятно! Слишком смахивает на дурацкий сон!

Водительская дверь резко распахнулась, и в салон машины ворвался грохот брани.

– Совсем охренела, стерва! – хрипло орал незнакомый мужик. – Встала в раскоряку – нормальным людям не проехать! Курица! Натрахала себе тачку, а водить не научилась!

Щерба выскочил из машины, обогнул капот и подлетел к скандалисту. Тот оказался одного с ним роста, но куда шире в плечах. Мутные, словно залитые парафином, глаза, растрепанные усы и синеватая щетина на щеках. От мужика пахло немытым телом и машинным маслом. «Дальнобойщик», – успел подумать Родион, прежде чем схватил его за грудки и прижал к машине.

– Быстро соображай. Вечером, до того как попал в эту пробку, ты хотел, чтобы дорога не кончалась? Ну?

Контраст между тоном и смыслом сказанного заставил мужика оторопеть. Он, точно престарелый Пентиум, медленно переваривал вопрос, пытаясь понять, что от него хочет этот сопляк-студентик? Наконец, стряхнул с себя его руки, промычал что-то нечленораздельное и пошел прочь.

На Родиона же накатила пьяная муть. Он побрел вдоль пробки, проваливаясь в серый творог из грязи и снега. Подходил к чужим машинам, стучал в окна и задавал одни и те же вопросы: «Какой это город? Куда вы направлялись? А вам хотелось никогда туда не приезжать? Ну вспомните же! Это важно!»

Одни его посылали, другие таращили глаза и растерянно кивали. Да, действительно, было. А откуда…

Не важно.

А что тогда важно? Щерба умножал два на два, и результат ему хронически не нравился. В автомобильной гусенице стояли люди из разных городов: Москвы, Питера, Самары, Смоленска, Костромы… Все, угодившие в ловушку, попали сюда не случайно – они сами этого хотели. Посылали запросы мирозданию, уверенные, что реакции не будет. А вот, пожалуйста, – получите под расписку. Мечтали спрятаться от того, что ждет впереди, – стойте теперь в заснеженной кишке, зажатой с двух сторон скользкими откосами. Можно, конечно, бросить машину и пойти пешком. Но дураков нет. По каким потом штрафстоянкам адского ГАИ ее искать? Поэтому все пленники дорожного капкана будут сидеть за рулем до последнего. Пока останется бензин. Пока не заглохнет двигатель. Пока не онемеют от холода руки и ноги.

Щерба поискал взглядом свой потертый «форд». Почувствовал прилив тепла, как при виде родительского дома. Автомобиль стоял неподалеку, преградив путь «мерседесу» владельца полиграфического комбината и всей остальной колонне. Родион побрел к своей машине, но на полпути остановился. Запрокинул голову и посмотрел в глухую черноту зимнего неба.

– Але! Дальше-то что? – заорал он. – На хрена тебе это надо?

– Не ответит! – печально сообщил кто-то сверху.

Родион резко оглянулся. За ним стояла фура. С высоты ее кабины на Щербу смотрел тот самый мужик, что скандалил возле «ауди». Кажется, он уже не переживал по поводу вынужденной остановки. Просто сидел и задумчиво курил в открытое окно.

– Спит он давно, чтобы с нами разговаривать, – дальнобойщик затянулся. – А ведь я, и правда, домой не хотел. Это ты точно угадал. У меня сын… того, больной. ДЦП, вот. Жена только вокруг него и вьется. Ни о чем другом думать не может.

– И сколько ему лет? – машинально спросил Родион.

– Пять почти. Я специально стал браться за дальние рейсы. Чтобы денег получать побольше, а дома бывать поменьше. – Мужик швырнул окурок на дорогу и добавил с нажимом: – В наказание это нам. За малодушие. Будем стоять, пока не сдохнем!

«Почти пять лет, – повторил про себя Щерба. – Пять лет ему не хочется возвращаться домой. Но в пробку он угодил именно сейчас. Почему? Потому что вместе с ним того же захотели еще тысячи людей? Звезды неудачно встали? Или никакой закономерности нет? Может, он, Родион, все придумал. Притянул за уши. Люди постоянно хотят от чего-то спрятаться. Спроси их в каждый отдельный момент жизни, и они обязательно вспомнят, как боялись неприятной встречи и лелеяли надежду ее избежать».

– От чешет! – снова подал голос дальнобойщик. – Девчонка, что ли?

Щерба увидел ее чуть позже своего собеседника. Она неслась против потока машин. Угловатые движения, ножки-палоч-ки в массивных кроссовках, вязаная шапка с двумя кисточками, взлетавшими при каждом прыжке, – девчонка еще не вышла из возраста гадкого утенка. Или только-только в него вошла. Родион разглядел зареванное личико, исполосованное потеками туши, и побелевшие губы. Напугал кто-то? Обидел? Когда бегунья оказалась в паре шагов, он вскинул руку и поймал ее за талию.

– Пустите! – пискнула она.

– Тихо, тихо! Что случилось? От кого бежишь?

– Вам-то что? Мне надо!

– Эй, я же помочь хочу! – ему пришлось покрепче ухватить ее за короткую дутую куртку. – Тебя как зовут?

– Васька, – она испуганно посмотрела в лицо Родиона, сложила рот чемоданчиком и заревела.

– Как-как?

– Васкааааа! Василиса!

– Вот что, Василиса, пойдем в машину. Успокоишься, согреешься…

– Нет! – девчонка попыталась вырваться. – Не пойду!

– Боишься, что ли?

– Я не маленькая! Знаю, для чего в машину зовут!

Из-за индейской раскраски, оставленной раскисшей тушью, разглядеть ее лицо было невозможно. Чистым остался только круглый подбородок с ямочкой. Подбородку очень шло имя Васька.

– Хорошо, пойдем не ко мне, а к моей подруге. Ага? Ты у нее согреешься, а потом дальше побежишь.

Проходя мимо «мерседеса», Щерба попросил Николая снова сесть за руль «форда». Немолодая, но все еще миловидная жена бизнесмена с легким осуждением уставилась на Родиона и его спутницу. Однако возражать не стала.

У Леры в машине на полную мощность орала музыка. Салон «ауди» вздрагивал под рваный ритм джаза. Саксофон плел сложное соло, от которого Родиону снова захотелось есть. Несмотря на рев колонок, женщина клевала носом. Появление Щербы она встретила с облегчением – хоть какой-то шанс не уснуть.

– Ну так что с тобой стряслось? – спросил Родион, наблюдая, как Василиса на заднем сиденье вытирает лицо влажной салфеткой, выданной Лерой. Сам Щерба, чтобы не нервировать девчонку, сел вперед.

– Сбежала.

– От кого?

– От друзей. Ну то есть друзей моего парня.

– У тебя есть парень? – Лера с сомнением разглядывала детское лицо. На вид девочке не было и четырнадцати.

– Да! – вскинула она подбородок с ямочкой. – Не верите?

– Верим! – ответил за Леру Родион. – Только чего ты от них убегала-то?

– Они, они… – ее губы снова попытались сложиться чемоданом. – Дядю Пашу хотят убить.

Слова лились из девочки, словно молоко из забытой на плите кастрюли. Щерба слушал и пытался уловить то, что скрывалось за сбивчивым рассказом подростка.

Она жила с ощущением пропасти за спиной. Пропасть ползла по пятам, съедая все, чего касались Васькины ноги. Приходилось то и дело ускорять шаг, чтобы не провалиться в прожорливую дыру. По ночам ей снились кошмары. Гулкие мосты складывались под девочкой детским конструктором, увлекая в ледяную воду зимней реки, пожарные лестницы рассыпались под пальцами в ржавый порошок.

Дядя Паша, мамин муж, умел бороться со странным страхом приемной дочери. Нет, о самом страхе он не знал, но рядом с отчимом пропасть вела себя прилично и переставала преследовать Василису.

Мама вышла второй раз замуж, когда дочери было одиннадцать. Немолодой, хмурый мужчина привез их в свою трехкомнатную «сталинку», больше смахивающую на магазин антикварных часов. Дядя Паша был коллекционером. В его «трешке» никогда не наступала даже относительная тишина. Квартира тикала, бренчала, тренькала и каждый час взрывалась мелодичным и не очень перезвоном.

Васька подолгу зависала над чудными экспонатами. Она ждала, когда короткая стрелка на пожелтевшем циферблате аккуратного домика сделает круг, и из-за дверцы выглянет потрепанное чучело кукушки. Или водила пальцем по сложному узору малахитового корпуса, целиком выпиленного из полудрагоценного камня. Или наблюдала за танцем наряженных в старинные платья человечков на крохотной сцене часов-театра. Но главное сокровище коллекции отчима хранилось в сейфе, спрятанном в стене за портретом Шекспира. В круглых часах с цепочкой на первый взгляд не было ничего особенного. Разве что готическая подпись женевского мастера Mole на корпусе. Но стоило поднять крышку, как коллекционный экспонат открывал свою тайну – ажурный механизм из золота.

Каждое колесико, каждая шестеренка была покрыта тончайшим орнаментом, превращавшим металл в кружево. Казалось невероятным, что такой узор могли нанести грубые человеческие руки. Васька представляла крошечных фей, которые по приказу старого часовщика рисовали на золоте волшебные цветы тонкими иголочками.

– Эта безделица стоит, как наша квартира! – сказал однажды дядя Паша.

– Так продайте их! – тут же предложила Васька. – Деньги в акции вложим, будем на проценты жить.

– Смотри, какая бизнес-вумен, – глаза отчима весело блеснули за очками в стальной оправе. – Ты хоть знаешь, кому принадлежали эти часы? Кронпринцу Австро-Венгерской империи Рудольфу Габсбургскому. Они лежали в его кармане в ту ночь, когда наследник трона покончил с собой вместе с восемнадцатилетней Марией Вечерой.

История двойного самоубийства вызвала в Васькиной душе сладкое томление. Взрослый мужчина и совсем юная девица в охотничьем домике. Он стреляет в нее, а потом кладет на свою кровать, рассыпав по подушке темные волосы. Ах да, была еще роза. Когда слуги ворвались в покои принца, на груди мертвой Марии лежала бордовая роза.

Мир дяди Паши был так плотно заполнен старинными вещами и странными историями, что Васькиной пропасти не осталось в нем места. Собиратель часов и сам был размеренно надежен, словно изделия швейцарских мастеров. И так же точен.

В отличие от Васькиной матери.

Та жила мимо времени. Или вопреки ему. Она могла на две недели уйти в депрессию, лечь на диван и пересмотреть три сезона доктора Хауса. Благо работа позволяла – женщина была риэлтором. Талантливым риэлтором. Комиссия от каждой проданной ею квартиры давала возможность бить баклуши как минимум пару месяцев. Чем Васькина мама не упускала случая воспользоваться. Она переставала заниматься уборкой, готовить еду и интересоваться делами дочери. Василиса жарила яичницу и варила покупные пельмени. По ночам она забивалась с книжкой в гнездо из пахнущего жиром одеяла и засаленных подушек. Ей казалось, что так пропасть не сможет до нее добраться.

Это продолжалось, пока не появился дядя Паша. В его квартире не замечать времени было невозможно. Тиканье часов задавало четкий ритм жизни всех ее обитателей. В одиннадцать лет Васька обнаружила, что обедать надо сразу после школы, а ложиться в постель не позже десяти вечера. Воскресные дни заполнились походами в кино и лыжными прогулками. Несделанные уроки перестали висеть дамокловым мечом над вихрастой головой девочки, и учителя наконец-то начали одобрительно говорить в ее адрес: «Взялась за ум».

Пропасть снова напомнила о себе, когда появился Ромашка. Он подошел к Ваське после уроков. Высокий, в спортивной куртке, совсем взрослый. Подмигнул и предложил подвезти на своем мотоцикле до дома. Васька округлила глаза, представив, какой фурор вызовет среди подружек ее появление за спиной этого парня, и, разумеется, согласилась.

Всю следующую неделю Ромашка ждал девочку у ворот школы. Катал на своем блестящем звере и даже разок сводил в «Макдоналдс». Он говорил, что влюбился с первого взгляда и не может дождаться, когда ей исполнится шестнадцать. Васька слушала, прикладывала холодные ладошки к пылающим щекам и чувствовала дыхание знакомой пропасти. Или, кажется, уже падала в нее. Ах, это было совсем не страшно! Словно полет Алисы сквозь кроличью нору.

Дядя Паша не смог разделить восторга приемной дочери. Едва он узнал, что вокруг нее вертится двадцатилетний парень, как Васька была посажена под домашний арест. Теперь ее провожал и встречал с уроков водитель отчима. Слезы и уговоры не помогали. Если дядя Паша говорил «нет» своим особым голосом, это означало, что нужно смириться. Но Васька смиряться не хотела.

– Я позвонила Ромашке из школы. Он приехал за мной на большой перемене. Забрал и отвез к себе. Я сказала ему, что мы всегда можем покончить с собой, как Рудольф и Мария. Ромашка согласился, но сначала предложил попробовать поговорить с дядей Пашей, рассказать про нашу любовь и все такое. А еще он пригласил меня на Новый год к друзьям на дачу. Дача – это же почти охотничий домик, да?

Лера выругалась сквозь зубы, Родин попытался изобразить на лице понимание.

– Ромашка попросил у меня ключ от нашей квартиры. Ну не на улице же о таких вещах разговаривать. Я ему объяснила, как отключить сигнализацию. Он должен был сегодня прийти к нам домой и ждать отчима. Мама уехала к бабушке в Волгоград, а дядя Паша вернется около одиннадцати – у него на работе Новый год отмечают.

– А ты поехала на дачу с его друзьями? – уточнила Лера.

– Да, – у девочки дрогнул подбородок. – Они оказались такие противные. Совсем не похожи на Ромашку. Один даже под юбку ко мне полез. А еще эти парни говорили о коллекции…

– Твоего отчима?

– Да. Спрашивали меня, какие часы самые дорогие? Они… они…

– Ясно, – Родион почувствовал, что девочка готова снова разрыдаться. – Я тебя понял. Ромашка не собирался разговаривать с отчимом. Так? Парень решил его ограбить. Для этого он с тобой и познакомился.

Васька согласно шмыгнула носом. Живущая в ней романтическая дурочка все еще не желала верить отвратительной правде.

– Только с чего ты решила, что он хочет его убить?

– Разговор слышала. На заправке. Карп, друг Ромашки, говорил второму, что нужно идти ва-банк. Говорил, такого шанса больше не будет… Надо брать все… А потом мочить старика и девчонку, то есть дядю Пашу и меня… Мы милицию на них наведем… Они думали, я в туалете, а я за машиной стояла…

– Ты поэтому сбежала?

– Да. Когда мы в пробку попали. Открыла дверь и выпрыгнула из машины. Карп гнался за мной, а потом отстал. – Васька громко икнула. – А дайте мне телефон. Дядю Пашу предупредить. Ну пожалуйся, а? Мой разрядился.

Щерба с Лерой переглянулись.

– Ты разве не знаешь? – Родион с сочувствием смотрел на несчастного ребенка, обманутого взрослым отморозком. – Здесь нет связи.

– Ни у кого?

– Ни у кого.

– Тогда я должна бежать! Мы ведь недалеко уехали. До проспекта Сталеваров километра два. Правда? Там я мотор поймаю. У меня есть сто рублей. Этого хватит, чтобы до дома добраться.

Проспект Сталеваров, сто рублей на мотор – девочка попала сюда из какого угодно города, только не из Москвы. Щерба попытался говорить мягко.

– Василиса, ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Конечно! Я постоянно на часы смотрела. Почти десять. Еще можно успеть…

– Сейчас три часа ночи.

– Нет! – девочка неловко улыбнулась, словно Родион неудачно пошутил. – Без пятнадцати десять! Вот.

Она сунула Щербе под нос тонкое запястье, перехваченное ремешком часов. Короткая стрелка на циферблате с золотым ободком медленно ползла к десяти.

– Елки зеленые! Этого не может…

– Может, – женщина уставилась на Щербу с таким видом, как будто только что открыла в себе способность видеть предметы насквозь. – У нее время идет по-другому. Наверное, потому, что она бежит против потока. Из будущего в прошлое.

– Отличная версия! Сценаристы «Полтергейста» будут плакать от зависти. Предлагаю вариант попроще. Она попала сюда из другого часового пояса.

– Смеешься? Это из Америки, что ли? Где сейчас десять часов вечера? Уж точно не в Петропавловске-Камчатском!

Правда, где? Чтобы узнать ответ, Родион повернулся к девочке. Но его обдало волной холодного воздуха. Задняя дверь машины хлопнула, сиденье опустело. Васька умчалась спасать отчима.

* * *

Щерба не стал ее догонять. Кто знает, может, девчонке одной суждено вырваться из этой западни. Может, выход не в конце, а в начале пробки, там же, где и вход. В любом случае, он не в силах ничем помочь, поэтому лучше не мешать.

Среди машин начали возникать одинокие фигуры. Измученные люди бросали свои автомобили и брели вдоль колонны. Мимо окон «ауди» проплыла чья-то красная «аляска», следом проковыляла черная дубленка.

– Бензин кончился или аккумулятор сел, – прокомментировала Лера.

– Или нервы сдали. Не хочешь присоединиться?

– Думаешь, я два года пахала на эту тачку, чтобы просто так ее бросить? – От недосыпа лицо женщины слегка припухло, и она стала похожа на Караченцева в молодости. – Нет уж! А потом из обуви у меня только осенние сапоги. Что-то не хочется повторять подвиг Маресьева.

– Тогда я пойду к себе. Пока жена моего добровольного помощника не вручила нам ноту протеста.

Снаружи похолодало. Снег закончился, и небо перестало быть кромешно черным. Оно обрело тот густой цвет, какой никогда не увидишь над городом. Уличные фонари и неоновая реклама делают купол над головой белесым, словно в банку с краской плеснули стакан молока. И только вдали от мегаполисов небо становится по-настоящему синим. Таким глубоким и чистым, что слово «дауншифтинг» перестает быть синонимом сумасбродства.

Родион постоял немного, как будто пропуская «ауди», и вдруг сорвался с места. Пересек дорогу, одним прыжком перемахнул через низкое ограждение и пополз по откосу вверх.

Быстрее, быстрее. Главное – не задумываться и не оглядываться. Сзади обиженно загудел «форд». Это Николай в растерянности сигналил его потерявшему совесть владельцу. Но Щерба притворился глухим. Он на одном дыхании взобрался на склон, лишь слабо удивившись, что на этот раз подъем дался гораздо легче.

Там, наверху, ничего не изменилось. Только пропала густая снежная завеса и стала видна черная полоска леса у горизонта. Щерба сделал в его сторону пару шагов и утонул в сугробе по середину голени. Ничего. Не страшно. Идти можно. Он бросил последний взгляд на шумевшую внизу трассу – сияющая оранжевыми огнями змея казалась лишней среди молчаливых просторов. Словно кто-то вырезал ее по контуру и приклеил на фотографию заснеженного поля.

– По контуру. Вырезал по контуру, – вслух повторил Родион. – Надо разорвать контур…

Щерба развернулся и решительно зашагал к лесу.

* * *

Морозный воздух пахнул костром. Так бывает, когда красный столбик термометра опускается ниже минус восьми. Щерба заметил это еще в детстве, распахивая зимним утром дверь подъезда. Иногда заснеженная улица встречала его ароматом березовых поленьев, иногда, в особенно холодные дни, – терпким духом полыхающей сосны. Но сейчас, шагая по ночному полю, Родион ощущал не столько запах горящего дерева, сколько… жареной колбасы.

Путник повел носом. Не мерещится ли? Обостренное голодом воображение нарисовало ноздрястые красно-коричневые кружки на обугленных палочках. Языки костра жадно слизывали прозрачные капельки жира. Колбаса сердилась, шипела и просилась на кусок черного хлеба…

Гул трассы за спиной постепенно стих. Оглянувшись в очередной раз, Щерба не обнаружил золотистого свечения, отмечавшего транспортную артерию. Дорога исчезла вместе с бесконечной пробкой. Остались только поля, снег и лес на горизонте.

И все-таки почему колбаса? Уж если мечтать, то, как минимум, о шашлыке или свиной отбивной! Родион остановился, надеясь отыскать ведущую в лес тропинку, и внезапно присвистнул. Среди деревьев подрагивал огонек. Там, впереди, кто-то жег костер.

И жарил колбасу!

Спустя минут десять он вышел на круглую поляну, посреди которой и впрямь танцевало оранжевое пламя. Рядом, в кресле-качалке, протянув к огню ноги в вязаных носках, сидела ведьма.

Родион зачерпнул горсть колючего снега и протер лицо. Носатая старуха в остроконечной шляпе никуда не исчезла. Только повернула к нему большую голову и дружелюбно скрипнула:

– Дошел-таки. Молодец, Родион Иннокентьевич. Ну не стой байбаком. Иди погрейся. Грай, – обратилась ведьма к человеку, которого Щерба поначалу не заметил, – плесни гостю пунша. Ты не забыл бросить туда смородинового листа? А мне сахарку положи, я люблю сладенькое.

Смуглый верзила с одной беспрерывной бровью от виска до виска протянул Родиону кружку темного напитка. Щерба про себя окрестил великана грузинским князем, который по случаю кануна Нового года нарядился Кожаным Чулком. Примерно так представлялся Родиону костюм героя Купера – короткая куртка из оленьего меха, кожаные штаны и песцовая шапка с хвостом до лопаток.

– Ты ботинки-то сними и ноги посуши, – посоветовал Грай глухим, словно рокот лавины, голосом.

Сам он в это время колдовал над огнем, переворачивая на прокопченной решетке румяные сосиски. Если считать их зародышами колбасы, то Щерба не ошибся с источником запаха. Зародыши шипели, попискивали и покрывались пузырьками, полными горячего сока.

Сев на ствол недавно спиленной сосны, Родион поставил рядом кружку с обжигающим напитком и начал развязывать шнурки. Поднять голову его заставили полупрозрачные круглые тени, плывшие по снегу.

Над поляной покачивались мыльные пузыри. Большие. Размером с голову младенца. В их радужной поверхности отражались ели в белых шубах, языки пламени и перекошенная физиономия Щербы. В следующую секунду радужные оболочки помутнели, и заледеневшие шары упали на утоптанный снег. «Бррамм! Ббррамм! Бррам!» – издали они, умирая, тихий звон.

– Ну-ну, Тихе, хватит пугать гостя! – строго проскрипела ведьма.

В ответ темнота за пределами освещенного круга недовольно шевельнулась. Родион прищурился и вмиг забыл о мыльных пузырях, шнурках и пунше. Это существо можно было назвать гигантским котом с головой енота. Или хвостатым гиппопотамом, поросшим шерстью. Или огромной желтоглазой мышью, решившей развлечься, пуская мыльные пузыри. Нет. Ни одно сравнение не казалось точным. Разинув рот, словно пятилетний пацан, Родион смотрел на обитателя очень странного сна.

Фантазию подвыпившего художника.

Игру одичавшего воображения.

Тот, кого ведьма назвала Тихе, взмахнул черными крыльями и оторвался на метр от насиженной коряги. «Приплыли! – подумал Щерба. – Я сошел с ума. Сейчас проснусь и обнаружу себя привязанным к койке где-нибудь в Кащенко. А рядом небритого медбрата со шприцем аминазина».

– Почему чуть что, люди начинают сомневаться в своем умственном здоровье? – в голосе Тихе мяукал десяток котят и шипел клубок змей. Ничего подобного Щербе слышать не доводилось. – В твоем роду были сумасшедшие?

– Вроде нет, – выдавил он.

– Ты слышишь голоса?

– Нет!

– Видишь умерших родственников?

– Нет!

– Тогда не морочь мне голову!

Тихе грузно приземлился на свою корягу. Затем сделал быстрое движение короткой лапой, и в его когтях возникла баночка мыльных пузырей. Через несколько секунд на волю вырвалась еще порция зыбких дирижаблей. В каждом из них вспыхнул желтый глаз со змеиным зрачком. Глаза заморгали и сердито уставились на Родиона.

– Жизнь людей, Тихе, – это узкая траншея со скользкими стенками, – вздохнула ведьма и почесала сухой лапкой бородавчатый нос. – Как ты понимаешь, в ней жутко однообразный пейзаж. Все непонятное и непривычное кажется бредом безумца. Но вы молодец, Родион Иннокентьевич. Сумели выбраться из своей траншеи, избавили нас от скучной и неприятной работы – сами разрушили цигельтод.

– Простите, что я разрушил?

– Цигельтод. Пространственно-временную аномалию, порожденную совпадением более чем у сотни людей деструктивных желаний, – проклокотал Тихе.

– То есть глупых, бессмысленных желаний, – ведьма развернулась в кресле и уселась лицом к Родиону, подобрав под себя одну ногу. – Люди иногда хотят таких странных вещей! Например, спрятаться от всего мира на необитаемом острове. Или, упаси Боже, смерти близких. Да-да, матери хотят смерти плаксивых чад, дети – строгих родителей, братья – вредных сестер, сестры – противных братьев. Не со зла, а по незнанию основ мироустройства. Цигельтоды возникают сплошь и рядом. Чаще, чем вы думаете, где бы раздобыть денег для своего журнала.

– Откуда вы столько про меня знаете?

– Ох, это совсем не интересно! – махнула ведьма рукой и начала молодеть на глазах. Секунда-другая, и Родион обнаружил, что у костра греется его бывшая жена.

– Кира?

Но нет. Лицо ведьмы снова поплыло, точно кусок пластилина на горячей батарее, и Кира превратилась в незнакомую женщину. Темноволосую, красивую, с соболиными бровями. Она, точно сестра, походила на хлопочущего у костра Грая.

– Кто вы?

Троица переглянулась.

– Нам давно не приходилось отвечать на этот вопрос, – наконец заговорил Грай. Он успел выложить все сосиски на огромное деревянное блюдо и теперь обкладывал их пучками слегка подвявшей петрушки. – Мы те, кто следит, чтобы цигельтодов не становилось слишком много. Люди редко догадываются пересечь границу ловушки, поэтому приходится им помогать. Это Ананке, куратор Неотвратимости, – кивнул он на помолодевшую ведьму. – Тихе – главный по Случайностям.

– И Грай – ответственный за Предназначение, – улыбнулась Ананке. – Если тебя не смущает слово «боги», можешь использовать его.

– Вы боги? – Родион взял кружку с остывшим пуншем и осушил ее одним глотком.

– Это всего лишь слово. Радуйся! Ты сегодня герой. Пересек границу цигельтода, отправил всех, кто стоял в пробке, по домам. Завтра они и не вспомнят о своем приключении. Так что тебе полагается… Сосиска! – Тихе взмыл в воздух, подхватил блюдо и завис рядом с оторопевшим Родионом. – Ты имеешь право на одно желание. Бери сосиску и загадывай.

От желтоглазой мыши с крыльями пахло черникой.

– Все, что угодно?

– Не совсем. Только то, что имеет хотя бы малейший шанс сбыться, – уточнила Ананке. – Например, ты не можешь просить нас вылечить ребенка от ДЦП. Это невозможно. Так же как воскресить мертвеца с проломленным черепом или сделать тебя Гарри Поттером.

– Но ты можешь попросить спасти твой журнал! – крылатое божество широко улыбнулось.

– Или вернуть жену, – заметил Грай.

Рука человека зависла над блюдом с сосисками.

– Это журнал, – Тихе указал загнутым когтем на одну, чуть подгоревшую сбоку. – А это – Кира. Но, может, у тебя есть другие желания?

Взгляды бегемото-мыши и Родиона встретились.

– Нет, нет, нет! Не делай этого! – завопил Тихе и чуть не уронил блюдо. – Мы не благотворительная контора. Второго желания не будет.

– Плевать! – засмеялся Щерба. – Где то, что мне нужно?

Какой смысл загадывать желание, которое и так может сбыться? Как они называют эту штуку? Цигельтод? У каждого цигельтода есть граница. Нужно только ее найти и пересечь – вытащить из ямы свой бизнес, помириться с партнерами, вернуть жену. Он сможет. А не сможет – так тому и быть.

Три пары глаз, много чего повидавшие за тысячи лет, наблюдали, как человек взял хорошо прожаренную сосиску и с аппетитом съел ее в два укуса.

* * *

Васька выскочила из машины без пяти минут десять. Она успела заметить сутулого мужчину, входившего в подъезд.

– Дядя Паша! – заорала Василиса. – Стой!

И бросилась следом.

Елена Первушина

Концепция самоубийства

Рассказ

1

Труп лежал посредине хижины, рядом с гамаком. Занавеска, разделяющая хижину на две неравные части, была отдернута. Труп сжимал в руке пистолет, как будто убитый последним усилием воли вцепился в убийцу, то ли пытаясь отвести оружие от своего виска, то ли желая сохранить решающую улику. Под головой расплылось и застыло темно-красное пятно. И что хуже всего – труп был человеческий.

Риджини постоял в дверях, принюхиваясь. Пахло кровью и сталью, человеческими экскрементами, мочой, потом и семенем. И алкоголем – точнее пальмовым вином, из стоявшей на столе бутылки. Рядом лежал опрокинутый стакан. Всего один – это первое, что насторожило Риджини. Он подошел к трупу, шаркая когтями по сплетенному из лиан настилу. Заглянул в искаженное лицо. Наклонился и обнюхал пистолет – но тщетно, запах убитого надежно перебивал запах убийц. Выпрямился, увидел записку на столе и позвал:

– Реджини!

Она возникла в дверном проеме – юное узкое лицо с миндалевидными глазами выглядело испуганным, мех на загривке взъерошился; она раздувала ноздри, силясь понять, что тут произошло.

Риджини сказал быстро и сухо:

– Позови Рамини и Ристини. Они мне нужны.

– Землянин действительно мертв?

– Ты думаешь, Рирари солгал? – упрекнул девушку Риджини.

Да, она очень молода, ее только недавно назначили его помощницей, наконец она приходится ему племянницей, но это не значит, что ей можно открыто демонстрировать свою глупость. Скорее наоборот.

Реджини смутилась, скользнула из хижины, пробежала по ветке дерева, устроилась в его развилке и принялась набирать номер на мобильном. Вот и хорошо – пусть заодно подумает о своем поведении. Риджини тоже было о чем подумать.

– Не говори, в чем дело, – крикнул он ей вслед. – Помни, кто запускает спутники.

Ответом ему был презрительный взмах– Реджини показала белый испод кончика хвоста.

Риджини фыркнул:

– На кого хвост задираешь, малявка! – но не всерьез и без злобы.

Как почти все, кто получил образование в человеческом Университете, он спокойно относился к играм статуса и позволял молодежи вольности, показывая, что его авторитет от этого не зависит. Реджини тоже собиралась в Университет, а потому с восторгом принимала эту игру.

Он окинул взглядом бухту – море, в воде которого отражались дорожки двух лун, черные штрихи – плавники косяка асториксов, охотившихся в лунном свете. Заросли ормогиновых деревьев спускались в воду, под их воздушными корнями она была совсем темной. То здесь, то там, в сплетениях корней, под защитой густых раскидистых ветвей, ютились хижины.

Сейчас – межсезонье, и поселок для туристов был почти пуст: до последнего дня здесь жили три человека. Пожилая супружеская пара выбрала хижину у самого моря, а этот одиночка забрался в глубь зарослей. Супруги были не слишком любопытны: по словам Рирари, Она проводила почти все время на рыбалке; Он же, обложившись кулинарными записями самых знаменитых поваров мира, с вечера до утра готовил изысканные блюда из местной рыбы и фруктов. Пару раз они пытались пригласить соседа на ужин, но у того на дверях постоянно висела табличка «Не беспокоить», и они действительно оставили его в покое. Крепкая, дружная человеческая пара. Просто удивительно, что люди на такое способны. Но, к сожалению, сегодня ему надо думать не о них. Или к счастью? Ведь Риджини был умиротворителем – а значит, его профессией были несчастные случаи, разногласия и преступления. И если пожилые супруги его не заботят, у них всё в порядке. Чего не скажешь об этом бедолаге.

Риджини уже доводилось видеть мертвых людей. В Пигги-порте – ближайшем крупном городе, где он учился, люди гибли часто – вываливались из окон многоэтажных домов и из аэрокаров, упивались до смерти, убивали друг друга в пьяных драках. Но, как правило, неподалеку от бездыханной жертвы обнаруживался пьяный плачущий и перепуганный преступник. Это же убийство было особенным – нападавшие действовали жестоко, они ворвались на личную территорию жертвы, отбросили загораживающую занавеску и здесь застрелили человека фактически в упор. (Рамини даст точный ответ, но Риджини и сам видел по краям раны частички пороха, словно россыпь рыжих веснушек – признак того, что дуло пистолета находилось совсем рядом с кожей.)

И – уничтожили все следы. Вымыли стаканы, поставили на место все предметы, которые неизбежно были сдвинуты или перевернуты во время борьбы, – стол, стулья, плетеные сундуки. Способ совершения преступления указывал одновременно на большую ярость и на поразительное хладнокровие. Это Риджини совсем не нравилось. Рирари и его помощники положили столько сил на обустройство этого курорта. В каком-то смысле он кормит всю семью. Благодаря доходам с хижин он смог обучаться в Пигги-порте, а в этом году туда отправилось сразу пять юношей и девушек. Если предать случай огласке и вызвать земную полицию – это будет означать трудные времена. Рирари говорил, что человек снял дом на шесть месяцев, а прожил здесь только три с небольшим. Следовательно, какое-то время его никто не хватится. Нужно воспользоваться оставшимся временем, чтобы найти убийц и по возможности достичь умиротворения.

2

Пришли Рамини и Ристини. Рамини, как и Риджини, учился в Пигги-порте, получил квалификацию лаборанта, был признан очень способным, но, к изумлению землян, не стал искать работу у них, а вернулся к себе в семью, чтобы бодяжить пальмовое вино (на самом деле его изготавливали из клубней подводных растений теку, но в семье давно заметили, что брагу с названием «Пальмовое вино» земляне берут охотнее). Еще он занимался дублением кожи асториксов, из которой шили сумки, сапоги и другие причудливые сувениры, вытапливал из туш жир и варил мыло с травяными и цветочными отдушками, изготавливал массажное масло и крем, которые подходили для человеческой кожи – словом, обеспечивал курорту Бухта Двух Лун добрую половину прибылей.

Наверное, земляне удивились бы еще больше, если бы узнали сколько реактивов Рамини натащил из лабораторий Университета за время обучения и сколько записей из университетской библиотеки накачал. Записи ему, впрочем, были без надобности – он так и не продвинулся дальше стандартного фокси-инглиша, включавшего около двух тысяч общеупотребительных фраз, зато реактивы пригождались очень часто. Был в их числе и чудо-со-став, начинавший светиться при контакте со следами человеческой плоти, причем оттенки свечения были индивидуальными и зависели от состава ДНК, а интенсивность – от давности следа.

Обычно Рамини применял этот состав при уборке хижин – как ни уверяли земляне, что не чувствуют запаха сородичей, в семье считали неделикатным предоставлять им помещение, оскверненное чужой плотью. «Возможно, они утратили способность распознавать запахи, – говорил Рирари. – Но они не могут не улавливать их и не чувствовать смутного недовольства. Поэтому, если мы не очистим хижины, они не смогут расслабиться и хорошо отдохнуть в Бухте Двух Лун и вряд ли захотят приехать сюда снова и пригласить друзей. Нет ничего хуже ощущения тревоги, которому не можешь найти объяснения. Из-за этого распалось немало союзов и завязалось немало войн». В семье охотно верили и прилежно надраивали хижины. Но сегодня этот состав пригодится для другого.

Пока Рамини осматривал тело и разбрызгивал раствор, Риджини протянул записку Ристини.

Ристини в отличие от родичей никогда не бывал в Пигги-порт. В семье очень быстро заметили, что люди не слишком любят тех, кто говорит на их языке. Ристини обучался тайно – по записям, украденным Рамини, по человеческим передачам, которые те транслировали со спутников для своих, подслушивал разговоры постояльцев. Пару раз он уже помогал семье улаживать конфликты между гостями, но теперь всё было гораздо серьезнее, Ристини это понимал и волновался – его хвост был плотно прижат к ягодицам, кончик нервно бил по щиколоткам, как маленький веник.

Риджини схватил его зубами за загривок, легонько потянул кожу, успокаивая, потом подал лист бумаги.

– Вот смотри. Тут совсем немного. Поймешь хоть что-нибудь – уже хорошо.

Бумага и чернила были изготовлены здесь же, в Бухте Двух Лун. Для первой использовались болотные травы, для вторых – пахучая жидкость риготля. У семьи этот запах вызывал отвращение, но людям он нравился, и они с удовольствием делали рисунки, росчерки или писали тонкими тростинками «волшебные знаки, дарующие здоровье и удачу» и увозили домой собственноручно изготовленные сувениры.

Ристини старательно прочел:

– «Дорогая Мадлен! Прости, всё было зря. Ничего не получается. Их острые лисьи мордочки смотрят на меня… (и смеются? Непонятно). Они не менее лживы, чем чиновники, которые ими… (не понимаю слова). Мне некуда бежать. Нет… Куда бы я мог позвать тебя. Лучше… убить меня… (бедняга даже не мог написать правильно, в таком был смятении). Прощай, не плачь. Так лучше. Стивен»… Странно, – протянул он. – Никогда не думал, что люди пишут на бумаге иначе как для развлечения. У них же есть планшетки.

– Может быть, написанное на бумаге обладает священной силой, и убитый знал, что убийцы не посмеют тронуть письмо? – предположил Риджини.

– Может быть, – Ристини сощурил глаза. – Я, правда, никогда не встречал упоминаний об этом, но земляне не рассказывают нам о своих верованиях и вряд ли будут упоминать в текстах, которые создают для себя, общепринятые ритуалы.

– Ладно, возьмем как рабочую гипотезу, тем более что записку действительно не уничтожили. «Мадлен» – это, скорее всего, имя близкой ему женщины. Родственницы или возлюбленной. Ты же знаешь, что союзы соития у людей необыкновенно сильны и долговечны.

Ристини кивнул с важным видом.

– «Всё было зря», очевидно, значит, что он зря скрывался, его всё равно нашли. Если он пишет «прости», значит, она скорее всего возлюбленная. «Ничего не получается» – это о том же: он пытался сбежать, но не получилось. «Их острые лисьи мордочки смотрят на меня» – а вот это очень странно. Неужели его убил кто-то из наших? Не хочется верить, но, как говорили классики: «Если отбросить все невозможные объяснения, оставшееся будет истиной, сколь бы невероятным оно ни казалось». Но мы подождем отбрасывать другие объяснения – может быть, они окажутся не слишком невероятными. «Они не менее лживы, чем чиновники, которые ими…» Хм! Если там и были наши, то в сговоре с людьми. Какая-то из семей? Что ж, это возможно. Землянам есть что нам предложить… «Мне некуда бежать» – это понятно, они прошли за ним даже за занавес. «Нет… Куда бы я мог позвать тебя». Ясно, он хотел бы жить с ней вместе, но не хочет подвергать опасности ни свою, ни ее семью, а основать свой дом он, понятное дело, не мог, если за ним гнались. «Лучше… убить меня…» – похоже, он знал что-то важное, настолько важное, что его враги предпочли его убить. «Прощай, не плачь. Так лучше». Ага! Он просит не оплакивать его, а отомстить. Странно, что он не обращается с этой просьбой к родственникам, но… это же люди, не надо забывать. Да, дорогой кузен, похоже, мы серьезно влипли. Заговор семьи и людей, страшная тайна, за которую убивают, и все это на нашем курорте! Проклятье. Нам придется быть очень осторожными.

Ристини в знак понимания и поддержки лизнул его в левую щеку.

3

До утра они успели прибраться в хижине. Рамини подтвердил то, что Риджини уже и так знал: выстрелили в упор, все следы уничтожили. Так тщательно, что ему не удалось обнаружить вообще ничего. Если убийцы и были из семей, то без людей и их технологий здесь явно не обошлось.

Труп решили оставить в пещерах. Там прежде хоронили членов семьи: холодный воздух и чистый песок препятствовали гниению. Позже, когда люди научили выращивать съедобные растения и объяснили важность обогащения почвы перегноем, родился новый обряд – умерших родственников расчленяли и закапывали в разных частях огорода или зарывали труп целиком под большим и полезным деревом. Поэтому пещеры больше не посещались, и это было идеальное место для хранения нежелательных улик.

Рамини и Реджини увезли труп на лодке. Риджини отправился домой. Он долго взбирался на путеводное дерево, наконец достиг толстого длинного сука, вытянутого в нужном направлении, пробежал по нему до самого конца и спрыгнул. Воздух ударил в кожаные перепонки под мышками, они раскрылись, и Риджини, плавно снижая высоту, полетел над сине-зеленым морем деревьев, незаметно переходящим в сине-зеленые волны настоящего моря. Внизу блеснула река, Риджини изменил направление полета и вскоре увидел в чаще небольшую поляну, а на ней – бетонную коробку с красной черепичной крышей, стандартный дом для небогатых колонистов. Люди охотно продавали такие местным жителям, а те охотно покупали – жить там было гораздо удобнее, чем в пещерах и на ветвях деревьев. Дом был окружен аккуратными прямоугольниками грядок. Урожай уже поспевал – третий за этот сезон. Скоро всем понадобится впрячься в работу, а значит, и Риджини следовало поторопиться.

Он начал спускаться по снижающейся спирали, приземлился на крышу и сквозь люк скользнул в главную комнату. Здесь было людно и шумно. Кто-то из детей принес ему ужин – картофельное пюре с кусочками алего и триондо. Риджини забрал дымящуюся миску, поблагодарил и отправился искать Рирари. Тот, пристроившись на повешенной на стену лиане, тоже ужинал и рассказывал малышам сказку о Ротри-ловкаче, их предке. Риджини подождал, когда Рирари освободится. Тому, видно, тоже не терпелось порасспросить племянника о том, что тот нашел в хижине, но внимание малышей было священно, и он не мог торопиться. Наконец сказка завершилась перечислением родословной, Рирари отпустил слушателей традиционным прощанием: «А теперь найдите себе другое занятие, на радость семье», – и повернулся к Риджини.

– Ну, что скажешь?

Риджини рассказал, к каким выводам пришел, и спросил:

– Что ты знаешь об этом человеке? Он показывал тебе документы, когда вселялся?

– Да, конечно. Его звали Стивен Садальски, и он работал менеджером в департаменте внешней торговли и гуманитарной помощи.

– Они все менеджеры, – проворчал Риджини. – Что бы это ни значило. Но если благодаря этому человеку у нас есть новый дом, и этот картофель, и семена для посева, то он прожил хорошую жизнь.

– Будем надеяться, – вздохнул Рирари. – Он мне нравился, был вежливым, никогда не требовал многого. Правда, он спрашивал, нельзя ли познакомиться с нашей семьей, но у кого из людей не бывает капризов? Как мы узнаем, кто его убил?

– Это мое дело, и я его сделаю, – ответил Риджини с наигранной уверенностью. – А ты пока что должен скрыть, что Стивен мертв. Пусть в его хижину продолжают носить еду, и пусть не забывают выбрасывать мусор. Если другие постояльцы будут интересоваться, почему он не выходит, вели сказать, что он решил писать роман, у людей это считается достаточным поводом для уединения. И попроси наблюдать за той парой – они, скорее всего, ни при чем, но мы не должны ничего упускать.

– Хорошо, так и сделаем, – ответил Рирари.

Риджини еще походил по комнате, попытался вступить в пару разговоров, но ни на чем не мог сосредоточиться – мысли о покойнике и о связанных с ним проблемах одолевали его. Вернулась Реджини и захотела помочь ему расслабиться, но он был рассеян и небрежно отвечал на ее ласки, хоть и понимал, что это невежливо. Тогда Реджини позвала свою мать Рилири – опытную любовницу, но и та не смогла возбудить Риджини. В конце концов он извинился и ушел за занавеси, сказав, что ему надо подумать в одиночестве. Но вместо того чтобы думать, он уснул под равномерный гул голосов, доносившийся из общей комнаты, а когда проснулся, то уже знал, как следует поступить.

– Мы должны собрать побольше информации, – сказал он Реджини наутро; как помощница она имела право знать всё о его планах. – Во-первых, мы спросим у семей, работающих в Пигги-порте и других городах с людьми, что они знают о преступлениях землян. В отделе Внешней торговли крутятся большие деньги, а это всегда сводит людей с ума.

– А ты не забыл, что одна из семей в сговоре с землянами? – спросила девушка. – Они не нападут на нас, узнав что мы интересуемся их деятельностью?

– Нет. Как раз то, что мы спросим открыто, нас обезопасит. Ведь напасть на нас после этого – значит расписаться в своей виновности. А другие семьи не захотят терпеть рядом с собой предателей. Сложнее будет получить сведения о Садальски – земляне ведь не обязаны перед нами отчитываться.

– И что ты придумал?

– Я напишу, что наш гость всё время грустен, и мы хотим провести церемонию умиротворения, чтобы развеселить его. И пригласить на нее всех его родственников, кто сможет приехать. Кто-нибудь да откликнется. А с родственниками мы сможем договориться.

4

Ответ от семей пришел почти сразу.

Как и следовало ожидать, у Отдела внешней торговли и гуманитарной помощи рыльце было в пушку по самые уши (идиома, которая звучала почти одинаково и здесь, и на Земле). Они искусственно завышали цены на все свои товары (только Библии продавали дешево, поскольку те доставались им бесплатно в рамках гуманитарной помощи); они закупали на выделенные им деньги дешевые аналоги лекарств, а разницу прятали себе в карман; они сговорились с таможней и на одну задекларированную цистерну спирта пропускали три незадекларированных. Словом, резвились так, как только могут резвиться люди на периферийной планете с населением, стоящим на низкой стадии развития. Если Садальски хотел предать огласке хотя бы только часть этих художеств, его запросто могли убить.

Но о самом Садальски сведений добыть не получалось очень долго. Уже вовсю шла уборка урожая, когда из Пигги-порта пришло сообщение, что некая Мадлен Дюбуа хотела бы посетить Стивена Садальски и ей нужно организовать приезд.

Риджини сам полетел, чтобы забрать Мадлен из Пигги-порта. В туристическом бюро его представили хрупкой шатенке, с серыми глазами и бородавкой под левым глазом. Риджини знал, что бородавки считаются у людей недостатком, от которого легко избавиться, и то, что Мадлен не стала этого делать, сразу расположило его к ней. И в самом деле, темная точка придавала своеобразие и живость лицу, которое иначе казалось бы кукольным.

Когда он привел ее на пирс и показал свой «Катран», у Мадлен испуганно округлились глаза.

– Мы лететь… на этом? – спросила она на фокси-инглише.

– О да, я пилот. Университет давать мне лицензию, – с гордостью ответил Риджини.

– Но ведь это… очень старый.

– Я летать на нем много-много раз, – подтвердил Риджини. – Люди-механики проверять его здесь, в ангаре. Неполадок нет.

Мадлен с сомнением покачала головой, но полезла на заднее сидение.

«Видимо, она всё же неравнодушна к этому Садальски, хоть и не состоит с ним сейчас в связи, – подумал Риджини. – Люди очень странные, но это хорошо».

«Катран» разогнался на глади акватории порта и взмыл в воздух. Специально для гостьи Риджини сделал круг над Пигги-портом и взял курс на Бухту Двух Лун. Внизу понеслись песчаные пляжи с пеной прибоя, маленькие острова у побережья, рыбачьи лодки. Временами можно было увидеть, как у самой поверхности проплывает огромный темный воларикс, окруженный стайкой рыб-спутников. По левую руку вставали голубые горы, через их хребты переваливались и сползали вниз, в поросшую лесом долину, тонкие белые облака. В обычное время Риджини сам любовался бы пейзажами – летать над морем на собственных крыльях было опасно, велик риск слишком быстро потерять высоту и упасть в воду, не дотянув до берега. Поэтому, садясь в кабину самолета, он всегда мысленно благодарил землян за то, что доставили ему такую радость. Но на этот раз он был слишком занят мыслями о предстоящем объяснении с землянкой и даже, задумавшись, едва не врезался в дерево.

В общем, когда они приземлились в Бухте Двух Лун, лицо Мадлен было бледным, а губы совсем белые. Она с трудом выбралась из самолета, и ее вырвало под ближайшим кустом цветущей анпканпп.

Риджини счел, что сейчас самый лучший момент, чтобы сообщить о смерти Стивена – недомогание не даст горю целиком завладеть женщиной, а горе притупит недомогание.

Мадлен оказалась молодцом, приняла новость мужественно и попросила показать ей хижину, а также записку Стивена. В хижине она сразу ушла за задернутый занавес, и Риджини на всякий случай вышел и сел на крыльцо – он знал, что людям требуется большее пространство для уединения. И вызвал по мобильнику Ристини.

5

Мадлен вышла из хижины с заплаканными глазами и присела на корнях рядом с Риджини. Он представил Ристини и сказал:

– Нам надо это обсудить. Ты говорить свой язык, я – свой язык, он переводить. Это доверие к тебе – то, что ты видеть его. Он переводить записку.

– Я хочу видеть записку, – произнесла Мадлен.

Риджини протянул ей листок и сказал:

– Он просит тебя отомстить за него. Мы не знаем, какую именно тайну своего отдела он узнал и за что его убили, но мы знаем много тайн… Человеческих тайн. Мы полагаем, здесь заговор между одной из наших семей и его начальством. Мы полагаем – Стивен сбежал и хотел обнародовать ее, и его убили.

Ристини перевел.

Мадлен взглянула на Риджини удивленно и произнесла по-английски фразу, в которой дважды повторялось слово «убить». Ристини тоже удивился и сказал:

– Она думает, что Стивена не убили. Она говорит… я не совсем понял. Говорит, что он сделал это сам.

– Сам? – удивился Риджини. – Скажи ей, что она не видела рану. Это не случайный выстрел. Человек не может сам случайно выстрелить себе в висок.

Ристини перевел.

– Она говорит, это не случайно. Он сделал это специально.

– Она думает, что его заставили? – Риджини задохнулся от возмущения. – Что за бессмысленная жестокость? Убить врага – это одно. Но зачем его так унижать?

– Она говорит, что не было никаких врагов. Стивен пишет, что сам хотел это сделать.

– Сам? Сам хотел выстрелить в себя? В голову? Но зачем?

Он с нетерпением ждал ответа Мадлен, она говорила непостижимые вещи. Но если в этом есть какая-то логика для людей, он должен был ее понять, раз уж стал их умиротворителем.

– Она говорит, Стивену было очень грустно… он чувствовал себя одиноким… у него ничего не получалось… ему надоела его работа… он хотел начать новую жизнь… но и это не получилось… и он…

– Но зачем он выстрелил в себя? Разве от этого ему стало веселее? Или началась новая жизнь?

Мадлен что-то резко спросила. Риджини услышал слово «фокси» – так земляне их назвали.

– Разве фокси никогда не бывает грустно? – сказал Ристини.

– Конечно, бывает. Но тогда мы занимаемся любовью, разговариваем, готовим любимую еду, и грусть проходит.

– А если это не помогает?

– Тогда мы устраиваем церемонию умиротворения и спрашиваем, что его печалит и как мы можем ему помочь.

– Но у людей это не так, – объяснила Медлен. – Ты долго скрываешь, что тебе грустно, потому что вряд ли кто-то захочет помогать тебе, и ты боишься разочароваться. Ты идешь к психологу, и он говорит: твоя главная ошибка в том, что ты ждешь от людей помощи. Тебе должны были помочь твои родители в детстве. А если они этого не сделали, ты должен помогать себе сам. И какое-то время ты помогаешь. А потом ты чувствуешь, что больше не можешь справиться с грустью. И тогда ты стреляешь в себя.

– Но зачем? Ведь это же бессмысленно, – повторил Риджини.

– Тебе кажется, что это единственный способ справиться с болью. Кроме того, ты не хочешь, чтобы твои близкие огорчались, видя твою грусть. Они будут чувствовать себя виноватыми и несчастными из-за тебя… По-моему, они сумасшедшие, – добавил Ристини от себя.

– Мне надо очень долго думать, чтобы это понять, – сказал Риджини. – Но ты твердо уверена, что убийства не было? В ваших фильмах…

Мадлен грустно улыбнулась.

– Это другой фильм. Стивен был мечтателем, а не бойцом. Конечно, он знал о злоупотреблениях. Все мы знаем. Но он не пытался бороться с ними. Он просто хотел сбежать, найти место, где ему будет хорошо. Мы познакомились здесь в Пигги-порте, я была секретарем у его шефа. Он обещал, что когда обоснуется здесь, сделает мне предложение. Он читал о том, как у вас всё устроено, и восхищался. Говорил, что вас не удалось споить, как индейцев, что вы оказались устойчивыми к алкоголю, потому что никогда не пьете в одиночку и всегда следите, чтобы всем было весело. Он говорил: невозможно представить себе фокси, который запил с горя. Ему просто не дадут это сделать. Ему хотелось ощущать такую же заботу. Он думал, если он будет милым с вами, вы примете его в свое племя.

– Что? – Риджини подскочил и неприлично высоко взмахнул хвостом не в силах сдержать чувства. – Ристини, ты верно перевел? Она в самом деле сказала это?

– Я не ошибся, кузен, – робко сказал Ристини. – Я начинаю хорошо понимать их язык, он идет сквозь меня, и я перевожу, уже не думая…

– Да, да конечно, прости, я не хотел выразить тебе недоверия… Просто то, что она говорит, так странно…

Мадлен, ни слова не понимавшая в их быстрой перепалке, смотрела на них с испугом. Впервые она задумалась о том, что у фокси есть зубы и когти, и что фокси всеядные.

Риджини заметил ее страх и прижал Ристини поплотнее к себе, чтобы успокоиться. Перебирая шерсть на голове кузена, он пытался отогнать безумное видение: Стивен прыгает с путеводного дерева на крышу дома, висит на лианах в главной комнате, занимается любовью с Рилири…

– Но это невозможно… – сказал он тихо. – Никто не может быть нами, кроме нас.

Ристини перевел.

– Стивен это знал, – ответила Мадлен. – Точнее, понял, пока жил здесь. Он писал мне об этом. Наверное, это его и доконало. Он видел перед собой идеальный мир, где все добры и заботливы, где все любят друг друга, но он не мог попасть туда, стать одним из вас…

Риджини хотел сказать, что его мир вовсе не идеален. Собственно, только с приходом землян они перестали голодать и воевать за территории. И еще, что им по большому счету безразлично, по какой цене им продают лекарства и семена, главное – чтобы продавали. Но понял, что этого говорить не стоит. Не это сейчас нужно Мадлен. А он привык давать всем то, что им нужно.

– Мы отдадим вам ту информацию, которая у нас есть о злоупотреблениях ваших людей, – сказал он. – Надеюсь, вы сумеете ею распорядиться.

На самом деле он надеялся, что Мадлен – девушка достаточно ушная и решительная, и поймет, что в одиночку она ничего не сможет. Она будет искать союзников. А из союзников получаются отличные близкие люди. Не только партнеры для соития, но и спутники, друзья. Это, конечно, не то же самое, что родственники, но для человека может оказаться вполне достаточно.

6

Риджини отвез Мадлен в Пигги-порт и сразу же, не задерживаясь, полетел назад. Домой он вернулся уже в темноте. Прилег на коврик в общей комнате, поближе к стене, следил за пляшущим в очаге огнем и слушал песни Рилири.

Кто-то осторожно тронул его за плечо. Это была Реджини – она принесла ему чашку с пальмовым вином, разбавленным соком, и миску бобов в остром соусе – его любимое блюдо.

– Ты узнал, кто убил землянина? – спросила она тихо, перебирая волосы на его спине.

Риджини с грустью подумал о собственной великолепной версии – страшный заговор, объединивший семью и жадных землян, «мафия» – как это называли в фильмах. Они врываются в дом, пышут яростью, гонятся за несчастной жертвой… Действительность, как водится, оказалась гораздо проще и непригляднее.

– Его убили мы, – ответил он Реджини.

– Мы?

– Мы оказались не теми, кого он надеялся встретить. Мы не смогли ему дать то, в чем он нуждался. Обманули его. И он умер.

– О… – печально протянула Реджини. – Он ведь дал нам так много. Бабушка говорила, что раньше мы жили в пещерах, а детей подвешивали в люльках к потолку, чтобы защитить от агоррисов и флоперов. А теперь благодаря землянам мы живем в домах с каменным полом, куда агоррисы и флоперы не могут забраться. Мы едим досыта… И когда я болела, меня вылечили лекарства землян. И они учат нас таким чудесным вещам. Если бы я знала, что ему грустно, я бы рассказала ему, как благодарна, и, возможно, ему стало бы легче. Почему вы, взрослые, не могли дать ему то, чего он хотел? Ты умиротворитель? Зачем тогда ты нужен?

Риджини склонил голову, признавая справедливость упреков.

– Мы не знали, – сказал он. – А если бы и знали, всё равно ничего не могли бы сделать… Он хотел невозможного.

– О, это так по-человечески… А что ты собираешься сделать? Ты что-то придумал?

– Да, – ответил Риджини твердо. – Завтра я расскажу о своем решении на Совете, но тебе могу сказать сейчас, ты ведь моя помощница.

– Скажи, – попросила Реджини.

– Во-первых, мы похороним Стивена здесь, у нашего дома, под биграпом, что дает так много плодов. Человек не мог присоединиться к нам при жизни, но будет с нашей семьей после смерти. Во-вторых, первого ребенка, который родится в семье, мы назовем Стивеном, и он передаст это имя дальше, сквозь поколения. Мне кажется, это умиротворило бы его. По крайней мере, это умиротворит меня.

– Да будет так, – прошептала Реджини.

Константин Аникин

Без ГМО

Рассказ

Без ГМО было плохо. Крисп был в этом уверен. Скучно и тоскливо. С ГМО все было по-другому, с ним было гораздо веселее. Это была совсем другая жизнь, с ГМО. Крисп предполагал, что он обиделся и ушел. Дед ведь говорил, что некоторым людям ГМО не нравился. Наверное, кричали на него, дразнили. Вот он и ушел. Может, он спрятался, там, в Лесу? – думал Крисп.

Отсюда было видно только несколько самых высоких деревьев Леса, подпиравших небо на горизонте. Странные они были. Серые, громадные, ничего выше Крисп не видел, очень ровные, без веток и кроны. Как будто от них остались лишь одни ровно опиленные стволы. Может, так оно и было, Крисп не знал.

В Лес ходить запрещалось. Родители говорили, что там очень опасно. Правда, когда Крисп спрашивал, чем это таким Лес опасен, родители отмахивались ветками. Мол, опасен и все. И заруби себе на стебле.

Лес был опасный, а дед был старый. Он единственный из них, кто помнил ГМО. Может, даже разговаривал с ним. Правда, из-за того, что дед был стар и совсем укоренился, он уже плохо соображал. Поэтому деталей он не помнил. Как выглядел ГМО, чего хотел, почему обиделся и ушел от людей? Ничего не помнил, клубень старый. Вообще, от деда в последнее время было мало толку, он уже настолько поредел, что даже крона его пропускала плохой дождь. Вере-Аните, вон, недавно упала одна капля на голову, еле потом волосы ей отрастили. Всей семьей старались. Аж подсохли все. На Верины колосья слюны не напасешься. Очень они у нее густые и колосистые.

Вообще Криспу полагалось думать не о ГМО, а о морковке. Такое задание дал отец. Намертво прирасти к ограде и следить за морковкой. Она почти уже созрела. А завтра будет ярмарка в Мендель-маркет, где отец будет менять их морковку на капусту, картошку и овес. Может, даже на яблоки и виноград. Эх, скорей бы завтра, подумал Крисп. Он любил ярмарку. Все же какое-то разнообразие, хоть на других людей можно поглазеть. А то в их деревне, Уотсон-крик, уже совсем никого не осталось. Когда-то она была большая, целых три аллели, и в каждой дворов по десять. А сейчас… Только они и остались. Были, правда, еще Розенблюмы, они росли на другом берегу дренажной канавы. Розенблюмы выращивали рожь за оврагом, но в последнее время совсем заколосились. Уже полгода никого из них не было видно. Папа говорил, что так бывает с теми, кто совсем обленился. А Крисп считал, что это все из-за ГМО. Было бы ГМО, были бы и соседи. Без ГМО какая жизнь?

Крисп опять вздохнул и вновь уставился на надоевшую до сорняков морковку. Один из ближайших морковных кустиков вдруг мелко вздрогнул и распушил листики. Уже скоро. В этот момент за морковкой нужен был глаз да глаз. Главное, не пропустить момент выкапывания, а то потом разлетится во все стороны. А кругом зайцы. Зайцы тоже следили за морковкой. Отирались за оградой, небольшими группами. Ограды они боялись, она стращала их длинными побегами с острыми шипами. Поэтому зайцы наблюдали издалека. Подпрыгивали свечкой, высоко вверх, раздувая в прыжке горловые мешки. Раздувшись, они на некоторое время зависали в воздухе и смотрели, как там их морковка растет. Потом падали вниз. Потом вновь подпрыгивали.

Крисп погрозил зайцам кулаком. Зайцы не отреагировали. Зайцы – они ж тупые.

За морковкой было следить важно, но скучно. Поэтому левый глаз Криспа осторожно полз сквозь траву к речке, куда пошла его старшая сестра Вера-Анита, чтобы насобирать пленки. Криспу очень хотелось увидеть ее без коры. Это желание было необъяснимым, но непреодолимым. Он знал, что когда Вера-Анита закончит с пленкой, она сбросит кору и полезет в речку купаться. Вера-Анита обожала купаться, полоскать в воде свои корешки и веточки. Глаз Криспа осторожно выглянул из-за камышей. Вера-Анита отрастила пару побегов с пышными метелочками на концах и, нагнувшись, аккуратно собирала с водной глади вонючие радужные разводы. Потом аккуратно стряхивала их в тыкву. Тыквенная мякоть, пропитанная радужной пленкой, хорошо помогала против тли. А то тля вконец обнаглела. Топтала посевы. Вера-Анита стряхнула метелки в последний раз и сбросила стебли. Размяла спину. Огляделась. Закинув голову, медленно распустила свои пышные колосья на голове. Кора ее пошла трещинами и…

Крисп затаил дыхание.

В следующее мгновение в глазах у него померкло, и он заорал от боли.

Когда к нему вернулось зрение, он увидел Веру-Аниту, злую, как перезревший огурец. Она держала его глаз за стебелек и орала.

– Ах ты, сморчок сушеный! Подглядывать вздумал?! Да я тебе сейчас все твои стебельки лишайные обкорнаю!

Вера-Анита еще раз сильно сжала глазной стебелек пальцами, и Крисп, заорав от боли, отвял от забора. Его вопль заглушило громкое чпоканье со всех сторон. Морковка созрела и начала выпрыгивать из земли. Через мгновение весь огород взорвался оранжевым морковным фонтаном. Морковные хвостики так бешено крутились, что глазом не уследишь, – морковь победно взмывала в небо. Когда морковка только начинала лезть из земли, ее следовало сразу слегка глушануть тяпалкой. Тогда ее можно было собрать без проблем, оторвать хвостики, и все. Без хвостиков она ж никуда не улетит. Вот зачем Крисп и был поставлен на пост. Проще простого. Но он все испортил.

Поднялась паника. Мать, отец, Вера-Анита – все бегают, орут, как оглашенные, лупят тяпалками, сбивая морковку на лету. И только Крисп лежит навзничь, как парализованный, и обоими глазами (левый уже приполз обратно) смотрит в морковное небо.

Зайцы ликовали. Многим морковкам удалось перелететь через ограду, и они стали заячьей добычей. Ушастые молниеносно растащили оранжевые, в полруки, корневища по своим глубоким норам.

Все. Мне конец, подумал Крисп и закрыл глаза.

Отец был вне себя.

– Криспиан, тебе ничего поручить нельзя! – орал он. – Даже простейшего дела! Ради чего мы все стебли гнули?! Чтобы зайцев накормить?

Папины побеги больно хлестали Криспа пониже спины.

На побегах росли мелкие острые колючки.

Но Криспу было плевать на боль. Он думал только об одном – если Вера-Анита расскажет, что он проворонил момент урожая, потому что подглядывал за ней у речки…. Тогда ему ничего не останется, как постараться навсегда засохнуть на месте. Такого позора он не вынесет. Но сестра ничего не сказала. Она молча наблюдала за экзекуцией, скрестив руки на груди, и лишь кривила красивые зеленые губы.

– Завтра останешься дома, – сказал отец, отбросив картельные стебли. – Никаких ярмарок!

– Но, пап! – взмолился Крисп.

– Никаких пап! Ты наказан! Завтра прирастешь к месту и будешь думать о своем поведении. Все!

И отец ушел, яростно хлестая побегами дерн. Ушел готовить оставшуюся морковь к ярмарке.

Крисп заплакал. Там, где слезы падали на землю, распускались маленькие синие цветочки. Вот было бы ГМО, такого бы не случилось, думал Крисп. ГМО бы меня защитил!

Тем временем покрасневшее солнце упало за горизонт. Крисп наплакался и пошел домой, к деду. Собственно, дед и был их домом. Когда дед стал усыхать изнутри, он пустил корни, превратился в дерево и стал домом для всей семьи. Крисп забрался в свою полость. Натрусил с себя листьев помягче и зарылся в них с головой. Так он лежал некоторое время, пытаясь заснуть, чтобы этот неудачный день, наконец, закончился. Но сон не шел. Наверное, потому что задница саднила. Там вся кора стерлась.

– Дед, – позвал Крисп. – Дед!

Дед молчал.

Крисп стукнул кулаком по мохнатой, ссохшейся дедовой коре.

– Дед, слышишь меня?

Дерево заскрипело, в стене разверзлась глубокая трещина, и оттуда послышался скрипучий голос деда.

– Кто… здесь?

– Да это я, Крисп! Криспиан, внук твой.

– Криспиан… что… случилось?

Крисп решил сделать еще одну попытку.

– Да ничего. Дед, расскажи мне про ГМО. Я не понимаю! Как он выглядит? Почему у него такое странное имя? Что оно значит?

Дерево заскрипело. Дед шевелил мозгами.

– ГМО – это… Глобальный… Маркетологический… Обман… Гораздо… Мощнее… Обычного… Гомеостаз… Окончен… Гады… Меня… Отравят… Главная… Метрополия… Отказала…. Герои… Могут… Отдохнуть… Граждане… Маскируют… Отношение…

Вот так всегда. Когда Криспиан спрашивал, кто такой ГМО, он начинал нести чушь. Крисп ни одного слова не понимал. Видимо, мозги деда совсем превратились в гнилую труху.

Дом наполнился сладковатым пряным запахом. Кругом, на полу, на стенах, на потолке, начали распускаться разноцветные пахучие цветы. Это значило, что Вера-Анита вернулась домой. Она любила, когда вокруг цветы.

– Главное… Можно… Отступить… – скрипел дед… Гроза… Минует… Ортодоксов… Гимн… Моего… Отечества… Гибридизация… Могущественных… Отделов…

– Ну чего ты опять расскрипелся, старый хвощ? – недовольно сказала Вера-Анита, устраиваясь на своей подстилке. – Сколько можно ростку этим своим ГМО мозги удобрять?

– Глиноземы… Меняют… Окраску… Кххххх… Кххххыыыы… Дерево задрожало от корня до кроны, и дед несколько раз громко чихнул. Семенное облако взвилось вверх от кроны и рассыпалось на ветру.

Дед давно растерял все свое плодородие, ничего не вырастало из его семян. Пустышки, а не семена, сухие совсем. Не то, что отец. Отец мог одним чихом целую делянку морковкой засадить. Дед прочихался и замолк.

Некоторое время они лежали в тишине. Вера-Анита молчала, хотя обычно они с ней перед сном всегда разговаривали. Криспу было так стыдно, что цветы кругом вяли.

– Вера-Анита… – наконец решился Крисп.

– Чего тебе?

– Вера-Анита, прости меня, пожалуйста. Я больше не буду. Мне так стыдно!

– Ладно уж. Кусты увяли. Все нормально.

– Вера-Анита…

– Ну чего тебе еще?

– Вера-Анита, я так тебя люблю! – Крисп выпустил тоненький стебелек, который робко подполз к Вере-Аните и обнял ее за шею.

Вера-Анита не возражала.

– Ладно, спи давай, – сестра громко зевнула. – Урожай ты наш перепрелый.

И Крисп заснул. Заснул со счастливой улыбкой на лице. И ему приснилось, что он оказался в Лесу. Он долго плутал там, путаясь в каких-то зарослях, а потом вдруг на опушке увидел ГМО. ГМО походил на большой разноцветный куст со множеством шевелящихся ветвей, и на каждой рос какой-нибудь овощ или фрукт. Всякие, самые разные. И такие, какие Крисп знал и пробовал, и какие-то странные, никогда не виданные и не пробованные.

– Здравствуй, Криспиан, – сказал ГМО, пошевелив ветвями.

– Почему ты ушел?! – вскричал Крисп. – Мне так тебя не хватает! Вернись!

ГМО горестно вздохнул.

– Я хотел, как лучше, – сказал он. – Я, правда, хотел, как лучше. Я хотел, чтобы люди больше никогда не болели и не голодали. И я сделал так. Но люди… Они такие странные! Им всегда все не так! Я их не понимаю. Сначала они любили меня, потом вдруг возненавидели. Стали растить из меня страшные вещи. Мне было так больно! Посмотри, во что они все превратили?! Мне пришлось бежать… Я спрятался здесь, в этом Лесу… Крисп, мне так одиноко! Я совсем один… Спаси меня, Крисп… Приди ко мне… – голос куста слабел, он вял на глазах: плоды опадали с веток, моментально превращаясь в гадкую гниль, листья жухли, ветки истончались, превращаясь в тонкие черные палочки, рассыпающиеся мелким прахом.

– Я приду, – кричал Крисп. – Слышишь?! Я приду и спасу тебя!

Крисп открыл глаза. Лениво заворочался в компосте, обдирая паразитические корешки, приросшие к нему за ночь. Выглянул в дупло. Отец грузил гужевую ползучую тыкву отборной морковкой.

– Может, все же возьмем Криспа? – говорила мама, которая по случаю выхода на люди украсила себя розами и ромашками. – Ну чего ты одеревенел так? Такое же с каждым может случиться. Он же росточек еще!

– Надо прививать нашим побегам чувство ответственности, – назидательно сказал отец. – Если я сейчас пойду на попятную, он перестанет серьезно относиться к нашим словам. Ничего. Порастет дома, не усохнет. Да и сколько еще этих ярмарок будет?

Мама вздохнула.

Ну и ладно, подумал Крисп, и повернулся на другой бок. Подумаешь. Очень мне нужна эта ваша ярмарка. Зато сегодня можно спать сколько хочешь.

Внезапно, он вспомнил свой сон. И подскочил на подстилке, как бабочкой ужаленный.

Лес, подумал он. Надо идти в Лес! Там его ждет ГМО. Он ни секунду не сомневался, что этот сон – чистая правда. Он чувствовал это всей своей мякотью, каждой лиственной жилочкой. Крисп улыбнулся. Вы на ярмарку? Ну и здоровье. А я пойду в Лес и спасу ГМО. И никто мне не помешает!

Как только груженная доверху тыква уползла в сторону Мендель-Маркета, Крисп пролез на кухню. Сунул в пастушью сумку пару морковин, набрал кувшинку воды в дорогу. Вышел из деда. И решительно зашагал в Лес. Денек стоял погожий. Листочки его радовались солнышку, приятно колыхаясь на теплом ветерке. Крисп спустился с холма, и пошел берегом реки. Его просто переполняло чувство собственной важности, он чувствовал себя таким взрослым! Он почти дошел до брода, когда что-то опутало его ноги и резко дернуло. Крисп упал лицом в вязкий ил.

– Так, так, – услышал он знакомый голос. – Куда это мы корни поволокли, такие серьезные?

Вера-Анита, кто же еще.

Сестрица смотала цепкий стебель, спутавший ноги Криспа, и теперь подозрительно разглядывала брата.

– Разве ты не на ярмарке? – удивился Крисп, отряхиваясь от грязи.

– А я не поехала, – сообщила Вера-Анита. – Очень надо. Там же этот будет… – она скривилась. – Севастьян. Ствол дырявый. Опять побеги свои корявые будет распускать. Сохнет он по мне, видите-ли. А меня от его растительности воротит просто. Так куда это ты собрался, а?

Крисп насупился.

– В Лес.

– В Лес? – удивилась сестра. – У тебя мозги червяки поели что-ли? В Лес нельзя!

– Мне надо, – упрямо сказал Крисп.

– Надо ему, – передразнила его Вера-Анита. – А зачем, если не секрет?

– Там прячется ГМО. Я знаю. И ему плохо. Я должен его найти! – с вызовом сказал Крисп, глядя Вере-Аните прямо в глаза.

Такого напора от своего младшего побега Вера-Анита не ожидала. Она даже немного растерялась. Редчайший случай.

– Но в Лесу же опасно!

– Ас чего ты это взяла?

– Ну… Родители говорили.

– И все? Мало ли что родители говорят. Ты что, всему веришь?

Вера-Анита задумчиво чесала коротким стебельком свои колоски.

– А ведь и правда, – сказала она. – С чего вдруг все это правда, про Лес? Да они же сами там не были. Им, наверное, Розенблюмы, пока не заколосились, нашелестели, мол, не суйтесь в Лес. А им, небось, еще кто-то сказал. А им еще кто-то. А что там на самом деле растет, и не знает никто.

Вера-Анита пожевала зеленую губу.

– Ладно. Я пойду с тобой. Во всю эту дедову труху про ГМО я не верю, но надо же знать, что там, в том Лесу, на самом деле творится. Тут идти-то, нечего расти.

Крисп заулыбался. Ни у кого такой сестры нет!

Только у него.

И они пошли. Перешли вброд реку. Прошли сквозь поле одичавшей пшеницы. Злаки хищно тянули в их сторону острые усы, но Вера-Анита безжалостно отстегала их плетьми, и они отвяли. Они миновали рощу хищных орехов. Орехи, размером с две головы, раскрывшись, поджидали добычу. Питались они белками. Потом через подлесок, густо заросший грушами. Груши, густо облепившие ветки, взрывались от малейшего толчка, поэтому им пришлось осторожно красться между черных стволов, чтобы не зацепить ни одной веточки. Потом вдруг напоролись на ничейное клюквенно-клубничное дерево и наелись до отвала. Потом стали свидетелями крупномасштабной муравьино-пчелиной войны. Потом напоролись на заросшую бурьяном деревню. И, в конце-концов, вышли к границе Леса.

Лес был странный. Собственно, непонятно, почему его называли Лесом, там ничего толком не росло. Так, какая-та чахлая травка да хилые кустики. Кругом один камень. Под ногами камень. По бокам тоже камень. Деревья тоже каменные, без листьев и почти без веток, растут через равные промежутки. А кругом – Крисп даже не знал, как назвать это правильно – ульи, что ли? Такие высокие, что если попытаться достать взглядом до их верха, можно упасть навзничь. Тоже каменные, с длинными ровными рядами острых дупел.

Вера-Анита, обычно самоуверенная и твердая, как каменистый дуб, как-то притихла. Она явно нервничала, крепко сжимая руку брата.

– Мне кажется, здесь когда-то росли люди, – тихо сказала она.

– Да ладно, – удивился Крисп. – Как они могли тут расти? Тут же камень кругом! И воды вообще нет.

– Не знаю как. Но, думаю, они росли здесь, – она показала на каменные ульи. – Не нравится мне тут, – продолжала она. – Внутри все сохнет. Тут все такое острое, неправильное… – Вера-Анита затравленно озиралась.

Они продолжали бесцельно бродить среди высоких каменных ульев, такие маленькие среди каменных громадин. Вокруг ничего живого. И так тихо, что от этого не по себе. Иногда им на пути попадались какие-то брошенные тяжелые панцири, как у земляных крабов, только очень большие, размером с тлю. И воняло от них радужной пленкой. Под ногами хрустели острые куски льда, который почему-то не таял.

Они свернули возле одного из ульев и увидели на одном дереве большой сплошной лист, тоже, как все здесь, не круглый, а с острыми краями. На листе был вроде бы человек. Они подошли поближе. Изображение сильно поблекло, но еще можно было разобрать, что там такое. Это была девушка. Она улыбалась, сжимая что-то в руке, очень похожее на раскрытую ракушку.

– Странная она какая-то, – сказал Крисп. – Вроде и похожа на человека, а не человек. Ни коры, ни побегов, ни корней. Ничего из нее не растет. Разве такое может быть? Чтобы из человека ничего не росло?

– Я не знаю, – сказала Вера-Анита. – Но, по-моему, нам уже пора домой. Скоро стемнеет. Если родители приедут с ярмарки и нас не будет дома, они перепахают все окрестности.

– Ладно, – кивнул Крисп.

Они развернулись, но тут Крисп споткнулся обо что-то и чуть не упал.

Под ногами лежал какой-то предмет. Он напоминал семя, только очень большое, Крисп такого никогда не видел. Наверное, с две ладони длиной. Он нагнулся и взял его в руки. Семя было приятно округлое, тупое на концах и тяжелое. Кожура у него была прозрачная и внутри бултыхалась какая-то бурая жидкость.

– Вера-Анита, погляди-ка, – сказал Крисп.

– Хмм…

Крисп вертел в руках странное семечко. На одном боку у него был какой-то узор неузор… Криспа осенило.

– Вера-Анита, это же буквы! – воскликнул он.

– Да? Ну-ка дай… И правда, похоже.

– Ты же знаешь буквы! – возбужденно тараторил Крисп. – Тебя же дед учил буквам, пока не прогнил совсем!

Вера-Анита выглядела растерянной.

– Ну да… Но я давно их не видела… Наверное, забыла совсем. Ну ладно. Попробую. Может, вспомню. Так. Хмм… Н? Да, вроде Н. Н-А-П… тут стерлось совсем, О-К. Я-Б – опять все расплылось. – Ч-Н-Ы-Й. Ага, тут вроде все цело. П-О-Ч – как эту, У, что ли? Пусть будет У. Так – ПОЧУ-В-С-Т-В-У-Й. Почувствуй. Н-А-С-Л-А-Ж-Д-Е-Н-И-Е… Наслаждение. Почувствуй наслаждение. О-Щ-У-Т-И-Р-А-Д-О-С-Т-Ь. Ощути радость, значит. Тут опять неразборчиво… 3-А-Р-Я-Д. Заряд? Что такое «заряд»? 3-Д-О-Р-О-В… Ага, «здоровье». Б-Е —… Без. Г-М…

Вера-Анита изумленно посмотрела на брата. Потом снова на семя.

– ГМО.

– ГМО! – закричал Крисп, от восторга покрываясь мелкими красными цветочками – Да! Я знал! Мы нашли его, Вера-Анита! ГМО! Наконец-то!

– Неужели этот пень трухлявый правду говорил? – потрясенно вымолвила Вера-Анита.

– Это его семя, понимаешь?! Семя ГМО! Он его бросил здесь, чтобы мы нашли! Теперь мы его посадим и вырастим! И наша жизнь изменится! Все теперь будет по-другому! Понимаешь?! Никакой этой прыгающей морковки! Никаких зайцев! Только радость, наслаждение и здоровье!

Вера-Анита молча смотрела на брата, широко открыв глаза.

Обратно они шли молча, совершенно раздавленные всем с ними происшедшим. А когда вернулись домой, Крисп сразу выкопал ямку в лучшем месте огорода. Аккуратно положил туда семечко ГМО, поплевал на него, чтоб прорастало, и принялся ждать.

Лев Гурский

Попались

Рассказ

Посетитель был одет странно: фуражка с белым верхом, легкие фланелевые брючки, а на полпути между фуражкой и брючками – грубая шерстяная накидка, словно бы снятая со средневекового йомена. Впрочем, в Москве 1921 года мануфактура была в дефиците, ордеров на текстиль всем гражданам не хватало. Так что диковинным нарядом москвичей не удивишь.

– Вам кого? – спросила неулыбчивая секретарша, страж дверей. – Откуда вы? Зачем вам к Председателю? По какому делу?

– Откуда? – переспросил посетитель. – Ха! Ошибочная постановка вопроса. – Он строго погрозил секретарше пальцем и засунул голову в дверную щель. – К вам можно? На десять минут?

Не дожидаясь ответа, гость приблизился к письменному столу, небрежно отодвинул в сторону бумаги, пресс-папье и лампу с зеленым абажуром и стал выкладывать на стол загадочные предметы.

Председатель Совнаркома, лысый большеголовый человек в черной тройке и темно-красном галстуке в белый горошек, с изумлением следил за манипуляциями посетителя. Конечно, в последние два с половиной года кабинет повидал всякое. Самые неожиданные, громоздкие и едко пахнущие дары здесь обычно оставляли деревенские ходоки. Однако нынешний гость демонстрировал что-то совсем уж небывалое.

– Вот эти маркеры, – напористо говорил посетитель, – будут незаменимы для делопроизводства. Видите, какие яркие цвета? Это – энергосберегающая лампочка, в год она вам будет экономить два ДнепроГЭСа. Это – айпод десятого поколения, он один заменит целый оркестр. А это, извольте видеть, аппарат мобильной связи, он придет на смену всей вашей проводной телефонии. Правда, пока он работать не будет, здесь у вас еще нет сети, но его уже можно использовать как часы, как будильник и как фонарик… и в «тетрис» можете играть уже сейчас, пока аккумулятор совсем не сядет… Кстати, вы позволите и мне, наконец, присесть?

– Да-да, пожалуйста. – Оторопевший Предсовнаркома с опаской разглядывал предметы. Телефон, он же будильник, хищно подмигивал, из внутренностей айпода доносился ритмичный скрежет, а наиболее жутко выглядела энергосберегающая лампочка, которая состояла из мутных, как бельма, тонких гнутых стеклянных трубок. – Но скажите, пожалуйста, товарищ, где вы все это взяли?

Гость, выбравший кожаное кресло у самого стола, качнул головой:

– Вы тоже неправильно ставите вопрос. Не где я это взял, а когда я это взял. В будущем. Я, видите ли, прибыл из будущего.

Предсовнаркома смутился. Он живо вспомнил облик писателя Уэллса, который, сидя тут, в том же самом кресле, еще совсем недавно рассказывал о машине времени. А он, хозяин кабинета, тогда посмеялся над англичанином, назвав его лондонским мечтателем.

– И очень хорошо сделали, что вы прибыли, – сказал, наконец, Предсовнаркома. – Вы к нам надолго или… гм… проездом?

– Як вам всерьез и надолго, – заверил посетитель. – До самой победы. Буду помогать вам строить светлое завтра, исходя, так сказать из уже готового опыта. Перво-наперво, – гость стал загибать пальцы, – разберемся с кадрами, перевооружим армию, обновим военную доктрину. С поляками будем дружить, а фрицам вломим, авансом, пока не поздно. Тухачевскому не за бандами надо гоняться, а идти на Берлин. Танки купим у Англии, пусть Чичерин с ними поторгуется… но лучше мне бы самому этим заняться.

Так гость из будущего мягко, без нажима, перешел к делу. Он просил должность замнаркомвоенмора, замкоминдела или, в крайнем случае, место в наркомате финансов. Председатель, стесненный узкими рамками штатного кремлевского расписания, мог предложить только должность в наркомпросе или наркомпроде, где из-за недоедания была высокая текучесть кадров. В конце концов сговорились на должности помощника Председателя, с почти наркомовским окладом, «фордом» из кремлевского гаража и кабинетом здесь же, на третьем этаже бывшего Сената. Ударили по рукам, гость немедленно получил мандат и талоны на питание в кремлевской столовой и бережно спрятал добычу между складок своей шерстяной накидки. Он уже собрался было подняться с кожаного кресла, когда за дверью кабинета раздался топот и заградительный возглас секретарши.

Дверь поспешно растворилась, и на пороге показался новый посетитель. Это был рыжий верзила в летней рубашке «Парагвай», штанах с матросским клапаном и голубоватых парусиновых туфлях. В одной руке он держал потертый армейский вещмешок.

– Здоров, Председатель! – гаркнул новоприбывший. – Будем знакомы. Ну-ка, погляди! – И гость без предисловий опорожнил свой вещмешок прямо на паркет. – Вот эта фиговина – переносной ядерный реактор, энергии у нас будет завались. Вот эта хреновина – полевой синтезатор: кидаешь опилки, получаешь любой металл. Золотой запас республики поправим с полпинка. А это, между прочим, айпод. Двадцать четвертого поколения. Пятьсот терабайт популярной музыки – в одном флаконе, сечешь? Обрати внимание, все гаджеты – первый сорт, согласно кондиций. И знаешь, почему у меня есть все эти штукенции? Потому что я – из бу-ду-ще-го!

– Откуда-откуда? – спросил Предсовнаркома, тараща глаза.

– Да из будущего, чучело! – повторил пришелец. – Из далекого, прекрасного, очень технически продвинутого будущего.

– А вот же товарищ сидит – он тоже, говорит, из будущего.

И Предсовнаркома в полном расстройстве указал на первого посетителя, лицо которого внезапно приобрело скучающее выражение.

В жизни двух путешественников в прошлое наступило щекотливое мгновение. Председатель Совета Народных Комиссаров пока еще пребывал в замешательстве, однако это не могло продлиться вечно: в любой момент в его руках мог блеснуть карающий меч Немезиды.

В испуганных глазах верзилы отразилось: «Во попал!» Судьба давала обоим пришельцам только лишь одну секунду для создания спасительной комбинации. И первый гость эту секунду не упустил.

– Современник! Дорогой ты мой! – закричал он, вскакивая. – Братан во времени! А я уж думал, никого из наших больше не увижу! – И первый путешественник заключил второго в объятья.

– Современник! – эхом откликнулся прозревший гость номер два. – То-то, я гляжу, прибамбасы здесь на столе очень знакомые!

– Надо же, совпало! До чего удивительная встреча во времени! Не правда ли? – Первый гость бросил быстрый взгляд на хозяина кабинета.

– Да, – ответил тот замороженным голосом. – Бывает, бывает.

Увидев, что Предсовнаркома еще находится в лапах сомнений, первый из путешественников погладил второго по рыжим кудрям.

– Ну как там у нас, в будущем, всё по-прежнему? – ласково спросил он. – Владим Владимыч всё рулит? Платон всё сидит? Филипп всё поет?

– Ага, – пробормотал верзила. – Рулит. Сидит. Поет.

– Может, скачаешь мне его последний альбомчик? – не отставал первый. – У нас же ю-эс-би порты на айподах стандартные, верно я говорю? – Взяв со стола свой гаджет, он вытащил проводок с блестящим разъемом на конце и показал его – правда, не вновь обретенному современнику, а хозяину кабинета, да и то издали.

Как ни странно, но вид провода с загадочным ю-эс-би разъемом немного успокоил Предсовнаркома, так что в итоге оба гостя были отпущены с миром – и даже со своим техническим барахлом. Правда, второму из пришельцев досталась совсем уж ерундовая должностишка – младшего научного консультанта СНК. И ни кабинета в Кремле, ни служебного автомобиля, ни даже обеденных талонов…

Выйдя в обнимку из здания, оба путешественника остановились в тени деревьев и лишь здесь, укрытые от посторонних глаз зелеными насаждениями, рискнули разомкнуть дружеские объятья.

– Вы идиот и пошляк, – объявил первый второму. – И дети ваши, и внуки, и вся родня по мужской линии будут пошляками.

– Это еще почему? – нахмурился новый научный консультант СНК.

– Да потому что, имбецил вы эдакий, лезть в прошлое с тремя ржавыми гаджетами – это пижонство. Подумаешь, нашли чем удивить Председателя – терабайтами музона! Да он, к вашему сведению, кроме «Лунной сонаты» и канкана, вообще никакой музыки не знает.

– Но вы-то сами заявились к нему с простым мобильником! – вскричал рыжеволосый. – И с какими-то дурацкими фломастерами!

– Мальчик, – рассмеялся первый путешественник. – То, что вы видели, это даже не эпизод, а так, случайная загогулина, роковое стечение обстоятельств. Я вообще-то спец по антиквариату. Про гамбсовский гарнитур слыхали? Кто нашел? Я нашел. А кто добыл единственный в мире экземпляр «лорен-дитриха»? Я добыл, я. А старинное оружие? Меч короля Артура вам, надеюсь, известен? Любой коллекционер за него удавится. Мне уже почти удалось его достать из камня, но тут появляется этот Мерлин, сволочь, и выбрасывает меня обратно, без оборудования… И, что особенно обидно, не добрасывает до моего века. Колдовских силенок у него не хватило. Ну а раз уж я застрял в 1921-м, надо выкручиваться…

– Извините, – скорбно потупился рыжеволосый. – Я не знал…

– Он, видите ли, не знал! Да вы просто-напросто не должны были вламываться в кабинет. Разве вам не сказали, что Председатель не один? Ну и куда вы после этого поперлись? Вас же наверняка учили в школе, что старшим надо уступать. Вы, кстати, из какого года?

– Из 2035-го, – свободно ответил верзила.

– Так я и думал. Вы гораздо младше меня. Я из 2015-го. Между прочим, моя фамилия Бендер. Остап Ибрагимович Бендер.

– Балаганов, – представился рыжеволосый. – Шура Балаганов.

– Ядерный реактор вы, небось, на городской свалке подобрали?

– Обижаете, – шмыгнул носом Балаганов. – Взял погонять из Дома детского технического творчества. И синтезатор оттуда же. А айподик – лично мой, на распродаже покупал, с бонусной скидкой.

– Ну хоть образование-то у вас, надеюсь, высшее техническое?

– Высшее гуманитарное, – вздохнул верзила. – Истфак МГУ.

– Скверно, юноша, совсем скверно. Я тоже, знаете ли, уран-235 от урана-238 не отличу. И как же вы собирались всю эту технику внедрять в Совдепии? Наобум? Методом научного тыка? Или эксплуатировать до упора, пока не сломается? Манхэттенского проекта, учтите, и в проекте еще нет, а академику Сахарову, чтоб вы знали, сейчас недели три от роду или даже меньше…

Остап бы еще долго развивал свои взгляды на научно-технический прогресс, если бы его не перебил Балаганов.

– Смотрите, – сказал он, указывая в направлении Троицких ворот. – Видите, вон идет человек в соломенной шляпе?

– С чемоданчиком в руке? Вижу… О черт, да это же у него ноутбук! Он что, тоже вроде нас с вами, из будущего?

Балаганов уныло кивнул:

– Из него, сволочь. Паниковский Михаил Самуэлевич. Глядите, глядите, он тоже в Совнарком намылился! Зуб даю, к Председателю.

– Наверное, его нужно предостеречь, – заметил Остап.

– Не надо, – кровожадно сказал Балаганов. – Пусть идет. В другой раз сто раз подумает, прежде чем нарушать конвенцию.

– Что еще за конвенция такая?

– Конвенция эта, Остап Ибрагимович… погодите секундочку… – Балаганов дождался, пока человек с ноутбуком не скроется за дверью Совнаркома, после чего продолжил: – Вкратце история такова. В вашем 2015-м, насколько я знаю, все было еще в рамках, и этих заморочек не было. Они появились позже, когда кодекс путешественников разболтался, стал либеральнее, а в законе прогрызли кучу дырок. И таких романтиков, как я, сразу стало до фига. Все мы хотели изменить прошлое, причем простейшим путем: заручившись поддержкой тогдашнего большого начальства. А поскольку действовали мы примерно на одном поле, то быстро стали главной помехой друг другу. Представьте, Остап Ибрагимович, бывали дни, когда в одной только приемной у Троцкого, например, или у Берии, или у Горбачева сталкивались полдюжины гостей из будущего – и каждый со своими идеями, с рецептами, прогнозами, тараканами, гаджетами. Шум, гвалт, сумбур, неразбериха, взаимные обвинения, мат-перемат, чуть ли не поножовщина… В такой ситуации даже самый доверчивый из советских вождей отправит эту орущую толпу к черту. Или в психушку. А, бывало, что и к стенке.

– И вы убоялись возрастающих трудностей? – насмешливо спросил Остап.

Но его собеседник не заметил иронии. Поглядывая на входную дверь в Совнарком, он продолжал свое повествование. По его словам, гениальная идея конвенции путешественников в прошлое родилась именно у него, у Александра Сергеевича Балаганова, и он же три месяца собирал будущих участников – через рум-рум, ментальную почту и даже старинный фейсбук. Наконец в малом гостевом зале Политехнического музея удалось собрать всех – тех, кто собирался внедрять свои гордые замыслы на территории Российской империи и СССР. Желающих вручную исправить прошлое страны набралось две сотни, от прыщавых юнцов до стопятидесятилетних развалин. По замыслу Балаганова, всех мало-мальски значимых вождей и фаворитов надлежало разделить среди присутствующих, и чтобы каждый мирно окучивал своего. Основной спор шел из-за конкретных персоналий. Все, как один, мечтали поработать с Распутиным, Потемкиным или Лжедмитрием. Никто не хотел брать Черненко и диких ханов Золотой Орды. Очень плохой репутацией пользовались также Жданов, Василий Шуйский и почему-то князь Рюрик. «Нашли дураков! – визгливо кричал Паниковский. – Вы мне отдайте хотя бы Андропова, тогда я вам, так и быть, подпишу конвенцию». Паниковскому все дружно показывали кукиш: Андропов считался реформатором, склонным к новым веяниям. «Андропова? А не дать ли тебе еще и Александра II впридачу? – ехидничал Балаганов. – Или, может, сразу Сталина?» При слове «Сталин» собрание сладостно стонало. Иосифа Виссарионовича полагали наилучшей кандидатурой для окучивания. Все были уверены, что если кто и способен кардинально изменить прошлое, так это тайный советник товарища Джугашвили… В конце концов, решено было бросить жребий. Злая звезда Паниковского повлияла на исход дела: ему достался Батый. «Ладно, я поеду, – кричал он, – я поеду в вашу гребаную Орду, я буду пить кумыс и жрать конину, но если там ко мне плохо отнесутся, я вернусь и нарушу конвенцию…»

– И вот вы, Бендер, сами видели, как он нарушил конвенцию, – горестно подытожил Балаганов. – Надеюсь, сейчас ему тут врежут, и поделом. Жаль, то знаменитое бревно, которое наш с вами шеф носил на субботнике, не сохранилось. Но и мраморное пресс-папье, которое я заметил там, на письменном столе, достаточно тяжелое… В сторону, в сторону! Поберегись!

Парочка поспешно отскочила в сторону – и вовремя: из раскрытого окна третьего этажа с шумом вылетел ноутбук и грохнулся на кремлевскую брусчатку. Осколки пластмассы брызнули в разные стороны. Сверху раздались громкие неразборчивые крики.

– Началось, Бендер, началось! – в возбуждении потирая руки, воскликнул Балаганов. – Следите за дверью! Еще несколько секунд, и мы увидим долгожданное торжество справедливости! Этот гад, я знаю, давно к моему кандидату примеривался… Думаете, его отправят к Железному Феликсу или просто выкинут взашей? Лично я за оба варианта! Четыре… три… два… один! Сейчас!

Дверь распахнулась, но дальше все пошло не по балагановскому сценарию: вместо побитого Паниковского, преследуемого чекистами, из здания выскочил, в слезах и соплях, сам Предсовнаркома и, не разбирая дороги, помчался куда-то в сторону Арсенала. Верная секретарша, размахивая носовым платком, словно белым флагом, выскочила следом и бросилась за вождем мирового пролетариата.

– Чего это он раскис, как школьница? – удивился Остап. – Как будто свои похороны увидел вблизи…

Балаганов со злостью хлопнул себя по ляжкам:

– Именно! Именно что похороны! Остап Ибрагимович, я с глубоким прискорбием вынужден известить, что нашей с вами миссии капут. Мандатами можно подтереться. Я знал, что Паниковский – старый дурак, но чтоб такой! Надо было, как все мы, рисовать клиенту далекие светлые перспективы, а этот диверсант… этот вредитель… этот клинический болван показал ему близкое будущее!

– Мавзолей? – догадался Остап.

Балаганов с тоскою в глазах кивнул:

– Думаю, весь комплект. Горки, инсульт, Мавзолей, сталинский съезд, процессы вредителей… все пятилетки, которые мы доблестно просрали… Шиш он теперь поверит, что в этой стране с таким контингентом можно построить хоть какое-нибудь будущее. А раз будущего нет, то и мы с вами – самозванцы из ниоткуда, и цена нам три копейки.

Остап снял фуражку и вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

– И вправду он у вас диверсант, – согласился он. – Хуже Мерлина. Вот уж действительно – не везет так не везет. Обидно, а я-то настроился задержаться здесь подольше… Ладно, юноша, пока мои талоны еще не аннулировали, приглашаю вас отобедать в кремлевской столовой. Но имейте в виду, уважаемый Шура, даром я вас питать не намерен. Синтезатор, который у вас в мешке, он что, настоящее золото делает из опилок? Прогресс, молодцы. Тогда вы мне после обеда наштампуете побольше золотых бранзулеток – и я через румынскую границу рвану в Египет. Чувствую, мумию Тутанхамона без моей помощи не откопают…

– А я, пожалуй, поеду в Питер, – задумчиво сказал Балаганов. – Там через месячишко инженер Лось, Мстислав Сергеич, вывесит на улице Красных Зорь объявление о полете экспедиции на Марс. Приду первым, назовусь Гусевым и запишусь в команду. На этой планете уже ловить нечего, а Марс пока еще ничейный. Значит, будет мой.

– Думаете, там есть разумная жизнь? – полюбопытствовал Остап.

Как раз в это мгновение из дверей Совнаркома медленно, с чувством выполненного долга вышел Паниковский. Теперь на нем были новенький френч и фуражка с зеленым околышем. Под мышкой он нес гуся. Балаганов потерянным взглядом проследил за вредителем.

– Разумная жизнь? Там? – горько переспросил он у Остапа. – А здесь, вы думаете, ее очень много?

Владимир Марышев

Брехня

Рассказ

– Слушай, Никола, ты когда-нибудь задумывался о смысле жизни? Ох, сомневаюсь… Все твои мысли можно пересчитать по пальцам, и ни одна не блещет оригинальностью. Первая – раздобыть какой-никакой жратвы. Вторая – влить в себя пузырек любого пойла с градусами, пусть даже от него кишки завязываются узлом, а в голове пляшет стадо взбесившихся слонов. Третья – разжиться прикидом, где дыр хотя бы вдвое меньше, чем в нынешней обдергайке. Верно? Оно, конечно, нужно, никто не спорит. Но неужели не подмывает иногда спросить себя: а на хрена это все, какую я преследую цель? Ну-ну, не хлопай глазами. Ты же, Никола, все-таки существо разумное. Вот и изложи, дорогой мой хомо сапиенс, свое мнение насчет этого самого смысла. Если сумеешь одним словом – признаю гениальным.

– Брехня.

– Ты так считаешь? А вот меня несколько часов назад один странный тип уверял в обратном. Или, думаешь, это была обыкновенная…

– …Брехня!

– Ну брехня – не брехня, а выслушать меня тебе придется. Кому еще расскажешь? Не тем же сытым, довольным субъектам, которым страшно хочется, чтобы мы и нам подобные побыстрее сдохли и не портили пейзаж. Будь их воля, они бы нас в два счета перетравили, как тараканов… Короче, внимай.

Сегодня я встал с твердым убеждением, что дальше так жить нельзя. Надо или совершить что-то великое, или честно откинуть копыта, чтобы не осквернять планету своим присутствием. Ты лежал пластом после вчерашнего, а я вылез наверх – погреться на солнце и как следует обдумать свою мысль. Высмотрел бычок подлиннее, закурил, тут и нарисовался этот тип с портфельчиком. Чистенький, отутюженный – обычно такие обходят нашего брата за полкилометра. А этот будто специально дожидался, когда моя светлость соизволит покинуть опочивальню.

«Можно с вами побеседовать?» – спрашивает. Вежливо так, но я вдруг спинным мозгом чувствую, что по нему плачет психушка. Как определил? Да черт его знает! Вел-то он себя вполне адекватно. Просто вижу, что у чистюли нехорошо блестят глаза. Настолько нехорошо, что обладателя таких зенок уже должны усиленно разыскивать санитары. Но страха не было. Пусть все эти обыватели боятся – им есть что терять. А с меня ни шиша не возьмешь. Жизнь? Да я сам только что подумывал, не пора ли в лучший мир!

«Пожалуйста, – отвечаю. – Вы, надо думать, проводите опрос населения на исключительно важную тему: какая машина престижнее – «Порше» или «Лексус»? Для меня, конечно, она крайне актуальна, так что с удовольствием отвечу. Особенно если поставите бутылку приличной выпивки. Видите ли, Никола, сосед по бомжежитию, хлещет любую гадость, способную гореть, а моя тонкая натура ее не принимает. Никак не могу забыть, что в прошлой жизни был интеллигентом и даже как-то защитил кандидатскую диссертацию. Не верите? Ваше право. Ну, так как насчет сбрызнуть знакомство?»

У него аж челюсть отвисает – видно, не ожидал попасть на образованного человека. А что, у меня и сейчас мозги в порядке – при хорошем раскладе мог бы уже доктором стать. Наконец отутюженный возвращает челюсть на место, присаживается на корточки и расстегивает портфель. Только вместо бутылки почему-то вытаскивает термос.

«Того, что просите, – говорит, – у меня нет. Но могу предложить куда более интересный напиток. Правда, безалкогольный». При этих словах я морщусь, тип понимает, что не угодил, и поспешно добавляет: «Уверяю – не пожалеете. Но сначала я должен прочитать вам нечто вроде лекции». Никола, ты что-то невнимательно слушаешь. Неужели не интересно?

– Брехня…

– Никогда не суди поспешно. Итак, отутюженный изложил мне свою теорию, после чего я еще больше уверился: ему уже давно пора переселиться в палату номер шесть. Короче, он считает, что мир катится в пропасть. Человечество, видишь ли, вырождается: людишки расслабились, изнежились, перестали сопротивляться среде. Жизнестойкость вида, когда-то высочайшая, скатывается к нулю: случись что глобальное – и всем миллиардам хомо сапиенсов настанет кирдык. Одним – сразу, другие еще помучаются. А хуже всего то, что спасать это беспомощное стадо некому. На лидеров надежды никакой: у них только язык лучше подвешен, а в сущности – такие же слабаки. Просто потому, что выбраны самим стадом и полностью ему подотчетны. Избранный правитель – личность жалкая. Пока соответствует чаяниям масс – все рукоплещут. Но едва попробует навязать им свою волю, как тут же получит пинок под зад. Массы не любят отрезвляющего кнута, они обожают лопать пряники иллюзий…

«И вот, – говорит тип, – колдовал я много лет с разными любопытными бактериями, одни гены удалял, другие вставлял. В конце концов получил таких, что их культура позволяет людям становиться “правильными” лидерами. Которые тупого стада не боятся, советов от него не принимают, а делают то, что нужно. И предлагаю вам сейчас же это средство испробовать».

Я, понятное дело, не верю: «А что ж вы сами-то? Хлебните своей настойки из микробов, заделайтесь правителем, да и учите нас, безмозглых, уму-разуму!»

Он давай объяснять. Мол, лидеру, если ситуация заставит, придется действовать предельно жестко, принимать порой бесчеловечные решения. И «домашнему», так сказать, гражданину сделать это будет невероятно тяжело – слишком уж он привязан к своему стаду тысячами разных ниточек. А вот бомжу пойти на такие меры – раз плюнуть. У него ни семьи, ни работы, ни даже соседей, кроме таких же изгоев. Он себя в стаде не числит, поэтому может с легкостью пустить под нож его больную половину, чтобы выжила здоровая. Ну, как, Никола, впечатляет?

– Брехня…

– А вот я, хоть и не поверил сразу, все-таки задумался. И, признаться, жутковато стало.

«Странно, – говорю. – Ну ладно, пусть я изгнан из общества, и над головой у меня вместо крыши – крышка люка. И что из того? Как ваше зелье меня переделает, если я до этого мухи обидеть не мог?»

«Сможете! – продолжает гнуть свое чистюля. – Главное то, что вы бесповоротно выпали из социума, и ниточки, о которых я говорил, оборваны все до одной. А об остальном позаботится мое чудо-средство. Решайтесь! Сейчас у вас нет цели в жизни, вы деградируете, сползаете к животному состоянию. А когда осознаете свою миссию, взглянете на мир совсем другими глазами. Правда, сделать вас лично диктатором планеты не обещаю. Согласно моей теории, одиночка ничего не сможет, нужно определенное количество принявших препарат. Выпейте сейчас граммов двести, добавьте воды, сыпаните чего-нибудь сладкого и подождите, пока бактерии не восстановят нужную концентрацию. Для этого достаточно нескольких часов. Потом угостите другого бом… бездомного. И так далее. Чем больше будет приобщившихся, тем быстрее они смогут переделать мир. А потом уже в вашей среде определятся собственные лидеры. Но даже если вы не станете самым главным, место в новой элите вам обеспечено».

Я смотрю на него и не могу понять – гений он или просто шизик, сбежавший из дурдома.

«Вам-то это зачем? – чуть не кричу. – Места в элите не видать по определению, да что там места – ведь ни одна тварь, дорвавшись до власти, даже спасибо не скажет!»

И тут он впервые улыбается – какой-то странной, жуткой, неестественной улыбкой, от которой меня мороз продирает по коже.

«А мне ничего и не нужно, – отвечает. – Кроме хорошо выглаженных брюк, но с этим, думаю, проблем не будет. Я трудился ради человечества. Оно должно свернуть с пути, ведущего к исчезновению. Надеюсь, с вашей помощью это получится. Удачи!»

Ставит передо мной свой термос и уходит. Я провожаю его взглядом, снимаю крышку, наливаю до краев и пью какую-то сладковатую бурду. Чего тянуть, думаю. Сдохну так сдохну – все равно собирался отдать концы, если не совершу что-нибудь великое. Конечно, смешно даже предполагать, что совершу. Потому что отутюженный, если честно, все же больше смахивает на сумасшедшего, чем на гения. Но даже если он подсунул мне наркотик – лучше погрузиться в глюки и отыскать там фальшивый смысл жизни, чем не найти никакого…

Вот, собственно, и все. Сижу, жду обещанного чуда. По моим прикидкам, зелье уже восстановилось, так что и тебе, Никола, самое время хлебнуть. Только не говори, что все рассказанное мной…

– …Брехня?

– Эх, Никола, Никола… Была бы эта штука с градусами – ты бы ее залпом проглотил и не поперхнулся. Погоди-ка… Кажется, бурда начинает действовать. Только как-то непонятно. От водки дуреешь, а от нее, наоборот, словно просветление наступает. О-о, вот это вещь! Ну что, будешь пить? Точно нет? Говори свое последнее слово.

– Брех-хх-хх… Хрр… Агх-хх-хх…

– Никола, ты чего? Никола…

«Вот черт, да я же его убил! Машинально, не раздумывая, просто взял за глотку, сдавил – и дух вон. Даже сам сперва не понял, с чего он захрипел. Так-так… Первым делом – в люк его, пока никто не заинтересовался. А теперь и поразмыслить можно. В сущности, все правильно. Он отказался – значит, нам с ним не по пути. Пользы от этого имбецила никакой, а навредить может, если ляпнет кому-нибудь, что я про отутюженного рассказывал.

Кстати, отутюженный… Казалось бы, большого ума человек, а все-таки дурак. Мог бы догадаться, что мне теперь и его оставлять в живых не резон. Сделал свое дело – так спи спокойно, дорогой товарищ, в белых тапочках и брюках с идеальной стрелкой. Думаешь, скрылся? Нет, от меня не скроешься, жалкий бомж теперь много чего умеет. Я уже знаю, с чего начну свое восхождение. Как все, оказывается, просто, когда имеешь дело со стадом! И лишь одна мысль приводит меня в холодное бешенство. Чокнутый изобретатель сказал, что сам я, без других, ничего не смогу. Неужели придется делить власть с теми, кого своими же руками возведу из ничтожеств в элиту? Если бы кто знал, КАК Я ИХ ВСЕХ ЗАРАНЕЕ НЕНАВИЖУ!!!»

2

Личности. Идеи. Мысли

Дмитрий Проскуряков

Вечный двигатель российской истории-2, или Психология и география бессознательного

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит,

В той степи глухой

Умирал ямщик.

Русская народная песня.

В прошлой статье «Вечный двигатель российской истории, или Фантастика чистой воды» («Полдень XXI век», октябрь, 2009 г.; http://zhurnal.lib.rU/p/proskurjakow_d/rni.shtml) мы выяснили, что российская национальная идея все-таки существует. Она не совсем такая, какой бы ее многие хотели видеть, – никакой благостности и высокодуховной мощи в ней нет. Но уж какая есть.

Для объяснения сути вопроса мы обратились к теории психоанализа Карла Густава Юнга, творчески ее переработав и щедро удобрив нашими российскими и советскими реалиями. Получился своего рода психоаналитический портрет России.

Выяснилось, что суть российской национальной идеи, в конечном счете, исчерпывается сочетанием пяти базовых элементов (они же АКРБ, Архетипы Коллективного Российского Бессознательного). И звучит это так. «Вождь-харизматик, обладающий особым знанием о величайшей исторической миссии, ведет за собой народные массы к прекрасному и беззаботному Золотому Веку путем обороны осажденной крепости от врагов».

Понятно, что именно в таком виде это никогда и никем не формулируется, но столетие за столетием политика нашего государства неизбежно сводится именно к этому магическому образу. Высочайшая цель Миссии – созидание Космоса из Хаоса, т. е. воцарение порядка. Или, как писал Николай Бердяев, «организовать Россию, упорядочить в ней хаотические стихии».

А если совсем вкратце, то суть российской национальной идеи предельно четко сформулировал в XII веке монах Нестор, автор «Повести временных лет»: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». Собственно, с целью установить на Руси порядок и призывались варяги, получали право на княжение князья, садились на престол цари, императоры, генеральные секретари, президенты и премьер-министры.

Идея предельно ясна, она проходит сквозь века практически без изменений, меняя лишь свою внешнюю оболочку и называясь словами, более присущими текущей эпохе.

В прошлой статье я представил вашему вниманию краткий историко-политический обзор нашей темы (Византия, монах Филофей и его идея «Москвы – Третьего Рима», Иван Грозный и его опричнина, граф Уваров и его теория «самодержавия-православия-народности», Ленин, Сталин…). То есть если в прошлый раз дело касалось категории времени, сегодня речь пойдет скорее о категории пространства. Это поможет нам окончательно сформулировать идею Вечного Двигателя Российской Истории (он же Российская Матрица), позволит подробнее изучить корни проблемы и наметить пути выхода из кризиса – если таковые вообще имеются.

Спору нет, далеко не нова мысль о чрезвычайной географической протяженности России и о том, что во многом именно фактором пространства объясняется своеобразная ментальность русского народа. Но как именно этот фактор работает, за счет чего?

I. Степь да степь кругом: пространство как фактор, определяющий ментальность

Для начала – несколько общеизвестных фактов, а затем – то, что из них неопровержимо следует.

«Территория России составляет 17.075.260 кв. км и в основном лежит севернее 55° с.ш.

85 % территории непригодны для постоянного комфортного проживания населения, т. к. вечная мерзлота (районы Сибири и Дальнего Востока) занимает 65 % территории России, болота и заболоченные земли почти 22 %, реки и озера около 4 %.

Некоторая часть земель является периодически затапливаемой, часть занята под горы и леса, под овраги, пустыни и солончаки.

На 2005 год в России использовалось в сельском хозяйстве 2,2 млн кв. км, из них под пашню всего 1,2 млн, под поселениями всех типов в стране занято 0,2 млн кв. км, под промышленные сооружения и под военные цели 0,2 млн, под прочее 0,1 млн.

Для счастливой жизни у россиян остается 2.561.289 кв. км. Это всего 15 % территории».

(Информация с сайта http://www.rf-agency.ru/acn/stat_ru)

Еще пара-тройка замечательных цитат, живо иллюстрирующих ситуацию.

«Теперь путник с Восточноевропейской равнины, впервые проезжая по Западной Европе, поражается разнообразием видов, резкостью очертаний, к чему он не привык дома… Все, что он видит вокруг себя на Западе, настойчиво навязывает ему впечатление границы, предела, точной определенности, строгой отчетливости и ежеминутного, повсеместного присутствия человека с внушительными признаками его упорного и продолжительного труда… Путник припоминает однообразие родного тульского или орловского вида ранней весной: он видит ровные пустынные поля… и эта картина провожает его с севера на юг, из губернии в губернию, точно одно и то же место движется вместе с ним сотни верст… Жилья не видно на обширных пространствах, никакого звука не слышно кругом – и наблюдателем овладевает жуткое чувство невозмутимого покоя, беспробудного сна и пустынности, одиночества, располагающее к беспредметному унылому раздумью без ясной, отчетливой мысли».

В. О. Ключевский. «Курс русской истории», Т.1

«Когда части народонаселения, разбросанные на огромных пространствах, живут особою жизнию, не связаны разделением занятий, когда нет больших городов… когда сообщения затруднительны, сознания общих интересов нет, – то раздробленные таким образом части приводятся в связь, стягиваются правительственною централизациею, которая тем сильнее, чем слабее внутренняя связь. Централизация… разумеется, благодетельна и необходима, ибо без нее все бы распалось и разбрелось».

С. М. Соловьев. «История России с древнейших времен», Т.13

«Огромные пространства легко давались русскому народу, но не легко давалась ему организация этих пространств в величайшее в мире государство, поддержание и охранение порядка в нем. На это ушла большая часть сил русского народа… Русская душа подавлена необъятными русскими полями и необъятными русскими снегами, она утопает и растворяется в этой необъятности».

<…>

«Необъятные пространства России тяжелым гнетом легли на душу русского народа. В психологию его вошли и безграничность русского государства, и безграничность русских полей. Русская душа ушиблена ширью… Формы русского государства делали русского человека бесформенным… Широк русский человек, широк, как русская земля, как русские поля. Славянский хаос бушует в нем. Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности, – он расплывался в пространстве… Сами эти пространства можно рассматривать как внутренний, духовный факт в русской судьбе. Это – география русской души».

Н. А. Бердяев. «Судьба России»

То есть, российские пространства – гигантские, непостижимые, необъятные, как русская душа, – не только наша характерная особенность, но и проблема. Ведь во многом именно пространства – причина российской политической специфики и провозглашения некоего «особого» пути.

К слову сказать, правильность вышеизложенных идей интуитивно понимает любой русский человек, который хоть раз путешествовал в трезвом виде по бесконечным российским просторам, ехал на машине/на поезде через леса, через поля, летел в самолете над тайгой, тундрой, степью или равниной, когда, порой, на десятки, а то и сотни километров вокруг нет ни одного населенного пункта.

И это сейчас. А раньше, до эпохи НТР, многонедельные путешествия с помощью лошадей доставляли странникам еще более конкретные и незабываемые ощущения. Достаточно припомнить русскую литературную классику и всё станет ясно. Пушкин, Гоголь, Толстой, Бунин… Или чего, например, стоила в царские времена ссылка «во глубину сибирских руд»… Да и словосочетание «российская глубинка» – очень точное, меткое и отнюдь не случайное.

Здесь, по большому счету, действительно ничего не надо объяснять, потому что работает волшебная формула «ВВП» – «Все Всё Понимают». А когда все всё понимают, разве можно хоть что-то сделать, что-то изменить? Огромные российские пространства – это данность, это одна из общепринятых проблем. Еще одна волшебная формула – «дураки и дороги» – как раз вытекает ровно отсюда. Построить хорошие дороги на таких необъятных пространствах – задача поистине титаническая, а потому почти непосильная.

На всё это можно возразить: ну и что; скажем, в некоторых других странах схожая ситуация. Например, в Египте тоже от силы 10 % территории пригодны для жизни. И, кстати, в древние времена это, похоже, ощутимо влияло на жизнь людей. Господство мифологического мировоззрения, тоталитарная власть жрецов и фараонов, поголовное подчинение народа. Опять же, многолетнее строительство пирамид как форма всеобщей мобилизации, как разновидность национальной идеи. Впрочем, постепенно, в ходе различных завоеваний мистические основы египетской цивилизации были утрачены. Ну, и если сопоставлять Египет с Россией, то уж километраж-то и рядом не лежал. Территорию Египта можно сравнить с территорией одной только Тюменской области – и этого уже более чем достаточно, чтобы не проводить вообще никаких сравнений. Да и египетская цивилизация концентрировалась вдоль долины Нила, и такого разброса, как в России, не было.

Ну, и климат, мягко говоря, разный. Россия, между прочим, почти вся расположена выше 50° северной широты – как, например, та же Скандинавия. Но, в отличие от России, европейские страны находятся все-таки в непосредственной близости к теплой части Атлантического океана: Гольфстрим, понимаете ли. Поэтому их климат намного мягче, чем на Русской равнине, на Урале и, тем более, в Сибири. А у нас и продолжительность зимы больше, и температуры ниже, и вечная мерзлота в неслабых количествах, да и мировой полюс холода (Якутия, Оймякон) – тоже наше российское достояние.

Схожей можно считать ситуацию в Канаде – ибо Канада близка России и по географическому положению, и по климатическим условиям, и по наличию обширных пространств. Значительная ее часть также находится к северу от пятидесятой параллели. Но, в отличие от России, наиболее обжитая часть Канады и почти все ее земледелие находятся к югу от этой параллели, или же в непосредственной тактической близости от нее; то есть, грубо говоря, на территории, аналогичной Украине. Опять же, культурно-исторический и политический бэкграунды разительно отличаются…

Факт очевидный: человек держит под контролем только те территории, где обитает, которые обрабатывает, где может что-то посадить, построить и т. д. И поставить под контроль неподконтрольные земли не так-то просто. А уж когда таких без малого 85 %, очень легко представить, что под ногами – гигантский айсберг, у которого мы обследовали лишь верхушку, а о самом этом айсберге имеем понятие самое отдаленное и приблизительное. И подобное положение характерно вообще для российской истории, начиная как минимум со Средневековья, с начала политики активной экспансии Московского княжества, и уже совсем четко прослеживается с XVI века, с присоединения Ермаком Сибири. Завоеванные пространства толком не обжить, не окинуть взором, не осмыслить умом… Ну, а чем тогда, если не умом?..

Чем-то другим. А для этого как раз и может понадобиться психоанализ.

II. При чем тут вообще психоанализ

Да при том, что обнаруженные нами в прошлой статье АКРБ, Архетипы Коллективного Российского Бессознательного, действительно работают (хотим мы того или нет), а значит, являются определяющим фактором развития Российского государства. И работают они именно в области бессознательного. Как же это происходит? Каков механизм их действия? И даже больше того: насколько вообще целесообразно обращение к теории психоанализа? Не устарела ли концепция архетипов? Насколько разумно применять ее не к отдельному индивиду, а к целой стране? Возможны ли подобные обобщения, научны ли они?

Для начала небольшая выдержка из творческого наследия политолога-единоросса Владимира Мединского. В книге «О том, кто и когда сочинял мифы о России» он на удивление внятно и доходчиво доносит до нас ответы на некоторые из поставленных вопросов.

«И русский народ, и вообще всякий народ несут в себе некий “первобытный образ” мира и образ самого себя в этом мире – то, что ученые называют архетипом, то есть, в буквальном переводе, “древним типом”. Этот образ самого себя народ несет в себе коллективно. Как говорили предки, соборно.

Архетип внедрен глубоко в подсознание. Никто даже при сильном желании не сможет ответить вам на прямой вопрос: а носителем какого архетипа ты являешься? Образ национального “я” обнаруживается в особенностях образа жизни, мотивах поступков, восприятии окружающей действительности. И отслеживать нужно поведение не отдельных личностей, а целого народа, и не в конкретный миг, а на протяжении длительного исторического периода».

Так где же все-таки искать это русское народное бессознательное, что оно собой представляет? Интуитивно мы, в принципе, даже можем понимать, о чем речь. Другое дело, что это сводится к вере или неверию в существование архетипов. Поэтому просто «веровать, ибо абсурдно» – маловато. Хотелось бы чего-то поконкретнее; хотелось бы, так сказать, «вложить персты в рану».

Попробуем обратиться к классику. Как писал сам Юнг, создатель теории психоанализа, «сознание похоже на поверхность или оболочку в обширнейшем бессознательном пространстве неизвестной степени мерности. Мы не знаем, как далеко простирается власть бессознательного, потому что просто ничего о нем не знаем… У нас есть только непрямые доказательства, что существует ментальная сфера, пребывающая по ту сторону сознания… В конце концов мы подходим к ядру, которое вообще не может быть осознано – сфере архетипического разума. Его возможные содержания появляются в форме образов, которые могут быть понятны только в сравнении с их историческими параллелями… Содержания коллективного бессознательного не контролируются волей и ведут себя так, словно никогда в нас и не существовали – их можно обнаружить у окружающих, но только не в самом себе… Как в известном рассказе Анатоля Франса: два крестьянина живут в постоянной вражде. И когда у одного из них спрашивают, почему он так ненавидит своего соседа, он отвечает: “Но ведь он на другом берегу реки!”».

Стало ли понятнее? Бог его знает. Одно можно сказать точно: двигаться нам есть куда.

Исходя из всего вышесказанного, предлагаю составить условную карту Коллективного Российского Бессознательного. И выглядеть она будет так.

Нарисуйте маленький кружок внутри огромного круга с соотношением, скажем, один к девяти. Большой круг при этом будет поделен на пять частей, пять секторов. Каждый сектор будет представлять собой один из АКРБ, тех самых, напоминаю:

1. Особенная стать.

2. Осажденная крепость.

3. Враг.

4. Вождь.

5. Золотой век.

Это и есть Матрица российского коллективного разума, такая метафизически-психоделическая путеводная звезда. Не случайно же руководители советского государства, после некоторых колебаний, выбрали в качестве главного символа именно звезду.

А что будет означать соотношение кругов один к девяти? – спросите вы. А то, что разум поделен на две неравные части – сознание и бессознательное. И сознание, увы, – лишь маленький остров в океане бессознательного. И составляет всего каких-то 10 % против 90 %. И со всех сторон, как остров, окружено водой.

В этой связи, внимание, – еще одна банальная истина, всем известная и давно завязшая в ушах. «Человек использует не более 10 % мощности своего мозга; всё остальное принадлежит царству бессознательного, инстинктам, двигательным функциям, нераскрытым способностям – то есть просто в резерве».

Может быть, это всего лишь миф про 10 % – ибо кто это смог подсчитать; и как? Тем не менее, мысль достаточно распространенная и интуитивно кажущаяся близкой к истине. Ибо человеческие поступки зачастую совершенно непонятны и непредсказуемы – причем, что интересно, в первую очередь для человека, их совершающего. Человек внезапно влюбляется, внезапно женится, внезапно разводится, внезапно бросает работу, бросает всё, уезжает в Тибет, уезжает в деревню, к черту на кулички… а потом даже не может толком объяснить – а почему, собственно. Это, кстати, и есть одно из самых простых и очевидных доказательств «теории десяти процентов».

Достаточно попробовать проанализировать некоторые свои поступки – и вы согласитесь, что ровно так дела и обстоят. А если еще вспомнить, что человек иногда вдруг ни с того ни с сего начинает сочинять стихи, песни, писать романы, рисовать картины, повинуясь некоему неосознанному внутреннему импульсу… Или вот, совсем из другой оперы: если, например, вспомнить случаи массового гипноза в Советском Союзе и в Германии годах этак в 30-х прошлого века… И как люди потом, спустя десятилетия, отчаянно пытались понять, какое такое затмение на них снизошло…

Ну и каков же вывод отсюда? А таков, что большую часть работы нашего мозга мы, хоть и разумные человеческие особи, не контролируем. Факт неприятный, факт стыдный и очень даже обидный – ибо, судя по всему, поделать что-то с этим трудно. Тут уж как природа устроила, а супротив природы не попрешь.

В общем, аналогия напрашивается сама собой, не так ли?

Когда большую часть мозга занимает нечто, что не очень-то ясно само по себе, неудивительно, что многое из того, что делает человек, непонятно ему самому. Когда большая часть страны дика и не обжита и десятки-сотни километров до ближайшего поселения, ситуация на удивление похожа, только применительно теперь уже к макромиру, к масштабам страны.

Если Россия – это мозг, возможности которого используются (в силу разных объективных, от нас не зависящих обстоятельств) только на 10–15 %, тогда многое проясняется. Россия – это царство бессознательного в чистом виде. Рай для психоаналитиков.

Но, позвольте… а как же тогда остальные 85–90 %?

А никак. Неподконтрольные территории, неиспользуемые участки мозга – явления одного порядка.

Итоги этой развернутой метафоры очевидны: она в общих чертах объясняет, почему же наша страна в целом живет, «не приходя в сознание», не может понять, осмыслить себя, свои реальные проблемы, попробовать их преодолеть, чтобы двигаться дальше. А, напротив, изо всех сил цепляется за драгоценные скелеты в полуистлевшем шкафу.

Поэтому пресловутые АКРБ, Архетипы Коллективного Российского Бессознательного, правили и будут править Россией. Поэтому предложенная в прошлой статье «символическая пентатоника», сочетание пяти основополагающих архетипов, и не уходит никуда.

А во главе Российской Матрицы, конечно же – образ Вождя, ведущего народ к Золотому веку путем обороны крепости от врагов.

Позвольте, а откуда же все-таки берется архетип всемогущего и всезнающего богоравного правителя, которому нужно беспрекословно подчиняться? И, главное, почему именно у нас он столь силен? По сути, ведь это самый главный архетип РМ, Российской Матрицы, на нем держится очень многое. Ткни его посильнее – и развалится вся конструкция. Так, может, попробуем ткнуть?..

Здесь самое время снова вспомнить классиков, а именно – Зигмунда Фрейда и его работу о Леонардо да Винчи. Появление идеи Бога рассматривается здесь Фрейдом как абсолютно неотъемлемая часть человеческого взросления.

«В комплексе родителей мы открываем корни религиозной потребности; всемогущий праведный Бог и благодетельная природа представляются нам величественным сублимированием отца и матери, более того, обновлением и восстановлением ранних детских представлений об обоих. Биологически религиозность объясняется долго держащейся беспомощностью и потребностью в покровительстве человеческого детеныша. Когда впоследствии он узнает свою истинную беспомощность и бессилие против могущественных факторов жизни, он реагирует на них, как в детстве, и старается скрыть их безотрадность возобновлением инфантильных защитных сил».

Бог – это гипертрофированная фигура родителя, abstractio in concreto. Мысль, может, и не нова, но в контексте нашего исследования ее просто необходимо напомнить – и развить дальше. Потому что идея Бога подспудно, подсознательно формируется в человеке еще в глубоком детстве, когда человек еще во власти инстинктов, во власти бессознательного. Когда он просто вынужден слушаться старших, чтобы выжить, – а потому до какого-то момента должен всецело полагаться на их мнение. И это закладывается в нем накрепко. В итоге, вырастая, человек порой просто не может осознать, откуда что берется. И это ничуть не удивительно. А учитывая, еще раз, что человек использует далеко не все ресурсы своего мозга и большая часть его остается незадействованной, и многое скрыто в подсознании, ничуть не удивительно, что и в этом случае человек далеко не всегда способен отследить движения своей души.

То есть, если мы, вслед за Фрейдом, принимаем гипотезу о том, что не Бог создал человека, а скорее наоборот, и что Бог скорее у человека в голове, нежели где-нибудь еще, то из этого можно сделать интересные выводы.

Ибо теперь мы снова возвращаемся к многострадальной России. Россия – это как тот самый человек, у которого в подсознании крепко сидит идея беспрекословного подчинения родителю. А поскольку Россия, как мы выяснили, на 90 % и есть неподконтрольная область бессознательного, рай для психоаналитика, то вывод очевиден. Архетип Бога / отца / покровителя / вождя / высшей силы, который формируется в глубоком детстве, у россиян (в силу географических особенностей) должен быть особенно силен. Плюс, на географический базис накладывается в течение жизни и матрица исторического развития, о которой мы подробно говорили в первой статье. Византия, Третий Рим, принятие христианства, самодержавие-народность…

В итоге имеем то, что имеем. С одной стороны – общество, склонное к патернализму, к унылому подчинению, к рассуждению по типу «барин к нам приедет – барин нас рассудит». А с другой стороны – стремящуюся к неограниченной власти элиту, которая только так и может удержать народ в подчинении: урезая права и свободы, лишая самоуправления, ограничивая возможность выбора, скатываясь тем или иным путем к институту династической (или квазидинастической) монархии.

Замкнутый круг. С одной стороны – народ, лояльно относящийся к авторитарной власти, с другой стороны – верхи, загребающие к себе как можно больше властных полномочий и контролирующих функций. Если с той или другой стороны вдруг проходит инициатива, нарушающая сложившееся положение вещей, это приводит или к революции, или к перестройке а потом всё постепенно скатывается обратно, возвращается «на круги своя». Просто Гомеостатическое Мироздание какое-то.

И это, прошу заметить, никакая не издевательская и не русофобская теория. Скорей она подтверждает еще большую близость русского народа к идее Божественного. Подтверждает, что именно в России отношение к Богу и к царю – его наместнику – особое. В силу приоритета подсознательных импульсов в делах и поступках. Благодаря, опять же, географическим и историческим особенностям.

Кстати, о царях, о богах и о героях.

Собственно, образ Ленина / Сталина, слитый воедино, и есть тот самый образ бога – ну, или хотя бы полубога. Он во многом является отражением архетипа римского императора / византийского базилевса / русского царя (если уж совсем глубоко копать). Вот такого – всевластного, всезнающего, всесильного правителя, наместника бога на земле, чьи действия не нуждаются ни в оправданиях, ни в извинениях, ибо он всегда прав. Наместник бога – он и сам почти что бог, это мы еще с Древнего Египта усвоили. А божество сурово и справедливо. Ибо обладает высшей, нечеловеческой мудростью. Оно имеет право карать миллионы, и это – его неотчуждаемое право. И миллионы должны гибнуть во славу его, и все равно эти миллионы не должны роптать, а должны поклоняться. Во многих мифологиях Главный Бог чрезвычайно гневлив и жесток, но массам даже в голову не приходит усомниться в существующем status quo. Увы, история XX века наглядно подтвердила эту конструкцию.

Здесь, в том числе, и проявляется византийское наследие Древней Руси, почти без изменений дошедшее до нас сквозь века, сквозь военно-политические и социально-экономические потрясения. Сакральный, богоданный характер власти, которую невозможно выбирать, а можно только ей подчиняться – определенно существующий в Российском Коллективном Бессознательном феномен. Именно феномен, потому что Новое время, а затем и XX век, показали, что существуют и иные формы управления государством, без массовых репрессий и без акцентирования на идеологии «осажденной крепости», с независимым судом, свободными СМИ, выборностью, подконтрольностью и сменяемостью власти.

Но уж если даже министр просвещения граф Уваров, сам будучи масоном (т. е. приверженцем идеи «свободы-равенства-братства»), сформулировал в XIX в. знаменитую триаду «православие-самодержавие-народность», основанную на той мысли, что оптимальный государственный строй для России – это монархия и только монархия… Видимо, у нас тут просто без вариантов. Приживается только монархическая форма правления, просто в разных вариациях. (О теоретически неизбежном возвращении к монархической форме правления в России мы поговорим чуть позже.)

Поэтому образ Сталина как идеального русского правителя, несмотря на все исторические факты и разоблачения, не уходит никуда из Коллективного Российского Бессознательного, и споры вокруг этой фигуры чем дальше, тем яростнее. Что странно – потому что, например, в Германии о личности Гитлера давно уже не спорят, ибо спорить не о чем. А у нас то и дело различные интерактивные опросы показывают поразительные результаты: 70–90 % оправдывают сталинские методы управления (пресловутый «эффективный менеджмент»).

Мы, спустя 60 лет после смерти тирана, знаем о нем главным образом только мифы. Ибо факты – в исторических трудах, документах, архивах, а это скучно и нечитабельно. А следовательно, для массового сознания и коллективного бессознательного остается лишь одна пища – мифы. Которые:

а) легко создаются,

б) живучи,

в) долговечны,

г) цельны,

д) очень трудно разрушимы, т. к. опираются на базовые шаблонные образы подсознания – архетипы. Которые, напоминаю, сознанию неподконтрольны. (Есть и еще как минимум одна причина живучести мифа о Сталине, но об этом далее, в III разделе.)

Кстати, парадигма русской истории как осажденной крепости была наиболее четко сформулирована в сталинском «Кратком курсе ВКП(б)» (1938). До 1917 года концепций истории было много, они были разные, но в идею крепости не упирались. То есть, конечно же, чтобы двигаться дальше, необходимо для начала избавиться от сталинского тоталитарно-параноидального наследия.

Но если выбить, скажем, эту подпорку – что останется? Против кого дружить? Во имя чего строить внешнюю политику, борьбой с какими врагами оправдывать трудности политики внутренней? А если выбить подпорку Вождя, Лидера Нации, Сына Неба, Царя-Батюшки, который персонифицирует российскую власть, который является ответом на все вопросы, непогрешимый и непригораемый, как тефлоновая сковорода? Который знает путь и знает, как защититься от врагов? А если, не дай бог, договориться и подружиться с врагами? А если осознать безнадежность упований на Золотой Век? Что останется? Ничего. Никакой четкой стратегии развития, никакого большого, общенационального проекта.

Вот мифологические архетипы и воспроизводят сами себя, каждый раз принимая новый облик, каждый раз заполняя объем сосуда, в который их могут налить. Так случилось после 1917-го, так происходит на наших глазах и после 1991-го.

У России действительно какой-то свой, особый, мистический, мифологический путь. Попытки вырваться из царства мифов неизбежно ведут ее в онтологическую бездну, в пустоту, в хаос.

Но пустота безвидна, непонятна и зловеща. Жить в пустоте – невозможно. Поэтому «природа не терпит пустоты, а человек – хаоса». Человек должен заполнять эту онтологическую пустотность, и порой даже не важно чем. Просто – хоть чем-нибудь. Но ничего не берется из ниоткуда. И поэтому пустоты заполняются содержанием собственного подсознания – Архетипами Коллективного Бессознательного. А архетипы эти – общие для людей, живущих на одной территории, в одних и тех же условиях. Архетипы эти составляют некий обобщенный образ народа, который, повторяем, «народ несет в себе коллективно». Архетипы эти в течение десятилетий, столетий, тысячелетий отстаиваются, устаканиваются, утверждаются на своих местах, вплавляются в плоть и кровь, въедаются в разум, возрождаются в каждом следующем поколении. И уже становятся неотъемлемыми составными частями человека – как руки или ноги. И любая попытка осознать их болезнетворное действие или, даже, не дай бог, сковырнуть с насиженного места приводит к яростному противодействию организма. С вполне ожидаемыми симптомами – ослаблением иммунитета, повышением температуры, обострением горячечного шизофренического бреда.

Ведь если у сознания выбить подпорки, оно снова окажется в пустоте, а это невыносимо.

Вот и ходим по вечному кругу, как пони в цирке, как коза на привязи, подсознательно возвращаясь раз за разом к спасительной Матрице, которая всё объяснит и разложит по полочкам.

Эта Матрица, будь она неладна, и есть Вечный Двигатель Российской Истории, состоящий из пяти базовых архетипов, на которых зиждется российское самосознание – и ныне, и присно, и во веки веков. Вечный Двигатель, генерирующий энергию эволюционного движения практически из пустоты, из хаоса, из бессознательных импульсов. Из замков на песке, из бесплотных идей, из зияющих высот, из манящих вершин, из несбыточных манифестов, из великолепных доктрин, из прекраснодушных мечтаний, из суровых испытаний, из веры в доброго царя, из искания Града Божьего, из ожидания Апокалипсиса, из страстных попыток упорядочить извечный хаос и придать ему понятную форму. Вечный Двигатель, получающий энергетическую подпитку от маниловых и собакевичей, от раскольниковых и свидригайловых, от Тургеневых и радищевых, от Карамзиных и Татищевых, от емельянов Ивановичей и ермаков Тимофеевичей, от протопопов аввакумов и графов уваровых, от александров невских и Дмитриев донских, от петров первых и Николаев вторых. Вечный Двигатель, являющийся равнодействующей миллионов бессознательных стремлений – а отнюдь не миллионов человеческих воль, как считал Лев Толстой.

Такова реальность. Вот только что теперь с этим делать?

III. Двигаться дальше

Да, именно так. Проанализировать сложившуюся ситуацию и попытаться найти выход из нее. Можно назвать это неким подобием психоанализа. А точнее – социопсихоанализа.

Но тут есть некоторая сложность. Потому что можно сравнительно легко поставить диагноз и смело заявить: нужен сеанс психоанализа! Но это лишь слова, не более чем абстракция. Ибо что это может означать на практике?

Ведь Россия как страна, как пространство для жизни, как совокупность живущих в ней людей не является живым организмом (каковым является, скажем, любой отдельно взятый человек). Разве что в образном смысле. И поэтому сравнивать человека и страну не очень-то корректно: это явления разного класса, разных «весовых категорий». Сравнения и обобщения такого рода чреваты глупостями и ошибками.

Главная цель психоанализа – осознать проблему, преодолеть ее и двигаться дальше. Беда лишь в том, что общество состоит из множества людей, а все люди разные. А потому единого пути к излечению нет и быть не может. «Убить в себе дракона», «выдавить раба по капле» – хорошие и правильные рецепты, но с практической точки зрения вполне бесполезные. Знаем мы эту советскую привычку говорить от имени «народа», «нации», «страны» – ничего, кроме демагогии, в ней нет. Ибо то, что можно прописать человеку, не пропишешь толпе. Поэтому термин «сеанс социопсихоанализа» используется, конечно, не в строго научном и не в строго медицинском значении; а скорее в образном, символическом.

В конце концов, согласитесь, что показатель 0,03 чел/км^2 (самая низкая плотность населения в Российской Федерации, в Эвенкийском районе Красноярского края) – тоже величина скорее символическая, нежели конкретная, нечто вроде средней температуры по больнице…

Итак, осознать всё и двигаться дальше. Но – куда? Ведь, еще раз, если старые идеалы порушены, на их месте – пустота.

Логично предположить, что выходов из сложившейся ситуации должно быть как минимум три, по типу русской народной сказки – направо пойдешь, налево пойдешь, прямо пойдешь… Русские сказки ведь тоже в некотором роде – творения насквозь архетипические…

Итак, варианты развития событий, с учетом того, что дележ Советской Империи уже закончен, и мы остаемся в наших нынешних границах.

Выход первый, статический.

Остаться где мы есть, ничего не предпринимать, ничего не осознавать, ехать по накатанному пути и вообще, что называется, «не париться». Ведь «все всё понимают».

Реально ли? Возможно ли? О да. К сожалению. Результаты первого десятилетия истории России в XXI веке показывают, что нынешняя политическая элита предпочитает именно этот сценарий.

Возможный прогноз развития – перманентная ресталинизация, внешнеполитическая изоляция. Длительное сохранение нынешнего status quo – полуавторитарного режима, главенства административного ресурса и института «преемничества» вместо реальных выборов, идеологии «осажденной крепости» и поклонения Национальному Лидеру, Сыну Неба – застой и постепенное загнивание.

Выход второй, динамический.

Провести болезненный, но необходимый сеанс социопсихоанализа (что бы это ни значило).

Политолог Леонид Радзиховский формулирует это следующим образом в статье «Наша слава боевая»:

«Надо – не больше не меньше! – менять ПАРАДИГМУ Государства.

Отказаться от идеологии антизападничества и осажденной крепости. Вступать в НАТО. Не по страсти и любви – а просто для выгоды и удобства. Выгода проста: меняем комплексы и фобии на каких-никаких, но союзников…

Сказать себе правду– не об усатом серийном убийце, а про XX век, который Россия, пардон, прогадила… Нищета – без равенства, ненужные танки – вместо масла, мелкое хищничество и разгильдяйство – вместо работы…

А полет в Космос и создание Большой науки и культуры только показывают, чего бы МОГЛА достичь страна, если б не занималась самоуничтожением. У России 100 лет назад был потенциал не меньший чем у США. Этот потенциал – вопреки сталинизму – реализовали на 10–15 %. А вообще-то XX век мог стать не веком саморазрушения России, а просто – веком России…

И вот, если бы страна проделала эту неприятную психотерапию, НЕБЫВАЛУЮ психотерапию (потому что – психотерапию БЕЗ ВНЕШНЕГО ДАВЛЕНИЯ!), то тогда бы появилась психологическая возможность для катарсиса. И для реально новой жизни».

То есть, другими словами, избавиться от всех посторонних факторов, от архетипов, которые давят на подсознание и мешают нормально жить. Или, как говорил Юнг в своих «Тавистокских лекциях», «отделить сознание от объекта настолько, чтобы индивид больше не помещал гарантию своего счастья, а иногда и жизни, в неких внешних посредниках, будь то люди, идеи, обстоятельства… Если человек чувствует, что сокровище в его руках, тогда центр тяжести находится в самом индивиде, а не в объекте, от которого он зависел».

Реально ли? Возможно ли? С большим трудом. И с очень малой долей вероятности.

Возможный прогноз развития – постепенная десталинизация, демократизация. Впрочем, не без подводных камней: по 90-м и 00-м годам мы знаем, к чему могут привести перестройка и демократизация. К дикому буйству капитализма западного типа и к дальнейшему перерастанию, согласно политической теории Аристотеля, в олигархический режим, во власть кучки богатых над бедными.

Выход третий, утопический, он же ретрофутуристический.

Попытка учесть объективные тенденции и закономерности развития России, попытка синтеза исторических и географических ее особенностей. Здесь лучше всего привести подробную цитату из статьи политолога Станислава Белковского «Жизнь после России».

«Важнейший компонент российской политической традиции: государство не имманентно русскому человеку (народу), а трансцендентно ему. Государство не формируется русскими людьми, а дается им извне. Сверху или сбоку – как получится. Традиция эта складывалась почти 1200 лет – со времени призвания варягов.

<…>

Источник происхождения государства не может быть доподлинно известен и стопроцентно понятен русскому человеку. Дистанция между государством (верховной властью) и народом всегда должна быть ощутимой (осязаемой) и непреодолимой. Дистанция поддерживает тайну этого трансцендентного государства. Если и когда дистанция и тайна исчезают, русский человек перестает уважать государство, ценить его и, соответственно, повиноваться ему. На нашей живой памяти так было. В конце 1980-х. Когда выяснилось, что власть КПСС не дана свыше, а Михаил Горбачев – вовсе не верховный жрец единственно правильной религии коммунизма, а обычный “Райкин муж”, которого можно убрать простым человеческим голосованием. То же случилось далее и с Борисом Ельциным. При Владимире Путине дистанция вновь появилась, а устранение верховной власти обычными людскими руками стало невозможным. В результате чего психологически комфортное для русского человека восприятие власти/государства было, в известной немалой степени, восстановлено.

Русский житель не ждет от государства милости и заботы, нежности и облегчения. Государство в России существует не для того. Его основная миссия сводится к четырем “П”: принуждение, пространство, победы, подвиги.

– Принуждение народа к труду и образованию;

– удержание гигантских пространств и границ расселения русского человека, что никак невозможно без архимощной государственной силы;

– победы над внешними противниками и обстоятельствами;

– подвиги, о которых будет говорить “цивилизованный мир” (спасли-прикрыли Европу от монголов; спасли человечество от нацизма; открыли для человека дорогу в космос; пусть не богоизбранный народ, зато народ-богоносец).

Пока государство соответствует в народном сознании четырем “П”, оно – легитимно. И имеет право на всё, включая попрание любых формальных законов и насилие в отношении своего народонаселения…

Не случайно за два посткоммунистических десятилетия так и не удалось, несмотря на сверхназойливые усилия, развенчать Иосифа Сталина. Точнее: не удалось убить народное уважение к Сталину. Все это потому, что с точки зрения нашего традиционного политического бессознательного Сталин полностью справился со своей миссией как большой государственный лидер (4 “П”). А то, что миллионы людей поубивал, – так то нормальная цена для истинного вопроса. Человеческая жизнь у нас никогда не ценилась слишком дорого.

<…>

Отсюда: единственная форма, при которой в России возможна демократия, есть конституционная монархия. Монарх – трансцендентен, отделен от своего народа той самой сакральной дистанцией, существует прежде всякой политики (предполитичен) и независим от нее, невыбираем, неизменен и несменяем (во всяком случае, вопреки собственной воле и/или на протяжении своей физической жизни). Но исполнительная и законодательная власть формируются на вполне свободных демократических выборах. У этих ветвей власти не будет сакрального статуса, но и необходимости в подобном статусе у них нет. Сегодня одни выбраны – завтра другие. Важно, чтобы монарх гарантировал существование государства как такового во веки веков.

<…>

Вы думаете, все это – фантастика? Конечно. Кто бы спорил. Но в России сбываются, как правило, именно фантастические сюжеты. Если бы 20 лет назад, летом 1989-го, вам, дорогой читатель, сказали, что Советского Союза вот-вот не станет, потом всю Россию очень быстро, сплошь и наискось приватизируют, а править ею будет групповой киборг по имени Абрамович, – как бы вы это прокомментировали? Тогда, не сейчас?»

Итак, возможный прогноз развития – постепенный переход к конституционной монархии как к теоретически наиболее подходящему (оптимальному) для России методу управления. Очередное призвание Романовых– а точнее, британского ответвления этой династии. Возврат на столетие назад. Или даже на четыре столетия назад. Самая что ни на есть фантастика чистой воды, ретрофутуризм. С другой стороны, какой еще выход, с учетом всех реально действующих в России факторов, сознательных и бессознательных? Налево пойдешь, направо пойдешь…

Реально ли? Возможно ли? Скорее всего, нет. Слишком уж причудливо. Ибо для того, чтобы пойти по второму или третьему варианту, нужно слишком много усилий, всеобщих объединенных усилий; нужны затраты интеллектуальные и пропагандистские. И не факт, что проект достигнет цели. Ведь мы помним… и над нами это висит, как проклятие… пригодная для жизни площадь в России так и составляет 10–15 %. А человек так и использует до сих пор лишь 10–15 % мощности своего головного мозга. И в России это, в силу вышеперечисленного, особенно должно чувствоваться, при всем к нам уважении… А остальное… правильно, лежит в области бессознательного – а значит, неподвластно контролю.

Так что всё верно: умом Россию не понять – прав был гражданин поэт.

Выход четвертый, реалистический, всем известный, даже и рассматривать не будем. Это когда прилетят инопланетяне и всё исправят.

Всё равно ведь не прилетят.

А вот куда летишь ты, птица-тройка?

Так и нет ответа.

3

Информаторий

Положение о литературном семинаре «Малеевка-Интерпресскон: новая волна»

1. Язык семинара – русский.

2. Для участия в семинаре необходимо представить:

– повесть, роман, сюжетно законченный фрагмент романа объемом от 5 до 15 авторских листов, либо

– подборку из 3 рассказов объемом от 0,5 до 1,5 авторских листов каждый.

К рассмотрению принимаются фантастические произведения, написанные в любом жанре, стиле, направлении, соответствующие приведенным требованиям.

3. Предпочтительны тексты, ранее не публиковавшиеся коммерческими тиражами. Если у вас сейчас нет нового текста, но вы хотите участвовать в семинаре, в каждом конкретном случае решение принимает ведущий.

4. Тексты присылать в формате Microsoft Word (*.doc, *.rtf) либо *.txt.

5. Заявки принимаются только по электронной почте. Адрес электронной почты для заявок и произведений: maleevka@ interpresscon.ru. В письме нужно указать:

– ФИО автора;

– название произведения;

– контактный электронный адрес, если он не совпадает с тем, с которого пришло письмо;

– имя мастера, которому текст предлагается на рассмотрение.

Например:

– Иванов Иван Иванович.

– «Небо выше звезд».

– adress@adress.ru

– Мастер С. Логинов

6. Срок подачи заявок и произведений на Литературный семинар «Малеевка-Интерпресскон» заканчивается 20 декабря 2011 года.

7. Если произведение, присланное до 20 декабря включительно, отклоняется по техническим причинам (ввиду превышения объема, отсутствия контактного адреса и т. п.), координатор уведомляет автора об отказе с объяснением причин. Автору дается два дня на устранение технических неполадок.

8. Авторы, чьи произведения успешно пройдут отбор на Литературный семинар, будут извещены об этом по мере формирования групп, но не позже 5 января 2012 года.

9. Списки участников Литературного семинара «Малеевка-Интерпресскон» будут публиковаться на сайте interpresscon.ru по мере формирования групп. Окончательные списки будут объявлены не позже 5 января 2012 года.

10. Если количество авторов, подавших заявки в ту или иную группу, превысит количество вакантных мест, или мастер сочтет, что ваше произведение больше подходит другому ведущему, оргкомитет может предложить автору участие в работе группы другого ведущего.

11. В традициях Малеевки, участникам в обязательном порядке следует ознакомиться с произведениями других авторов их группы. Соответствующие инструкции и индивидуальный код доступа мы вышлем по электронной почте.

Проживание, стоимость

Сроки проведения: с 31 января по 5 февраля (6 дней, считая дни заезда и отъезда).

Место: Дом творчества кинематографистов (Санкт-Петербург, Курортный район, поселок Репино).

Стоимость участия: 7500 рублей (проживание в двухместных номерах с удобствами, питание).

Возможно размещение в одноместных номерах с удобствами. Стоимость в этом случае составит 9000 руб.

Оргкомитет

Наши авторы

Константин Аникин (род. в 1974 г. в Харькове) учился в Смоленском педагогическом университете. Работал в IT, в сфере электронных развлечений, занимался графическим дизайном, потом сосредоточился на журналистике и сценарном деле. Работал на телеканалах «НТВ», «ТВ-3», «Первый канал», сотрудничал с журналами «Афиша», «BlackSquare», «ШО», с сайтом «Openspace». В 2011 г. опубликовал дебютный роман «Нульт» в жанре киберпанк. Живет в Смоленске.

Лев Гурский – псевдоним критика Романа Арбитмана. Родился в Саратове в 1962 году, закончил филологический факультет Саратовского госуниверситета, работал учителем в деревенской школе, корректором в университетском издательстве, ныне – обозреватель Саратовской областной газеты. Автор более двух десятков книг, а также газетных и журнальных статей. Живет в Саратове. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Сергей Карпов (1990 г. р.). Родился и живет в Москве. Учится в РГГУ на факультете журналистики. Публиковался в сборнике Марты Кетро «Психи и психологи» с рассказом «Посмотри на потолок». Призер и финалист ряда сетевых литературных конкурсов.

Вадим Картушов (1990 г. р.). Родился и живет в Москве. Студент РГСУ, обучается на социально-гуманитарном факультете. Призер и финалист ряда сетевых литературных конкурсов. Блогер-тысяч-ник, ведет блог komediante.livejournal.com.

Владимир Марышев (род. в 1961 г. в Йошкар-Оле). Окончил Марийский политехнический институт. Работал инженером-конструктором, а с 1991 года – журналистом. Первый рассказ написал в двадцать лет. Автор трех фантастических романов и сборника рассказов. Несколько десятков рассказов опубликовано в журналах и коллективных сборниках. Живет в Йошкар-Оле. В нашем альманахе печатался рассказ «Страж» (№ 10 за 2011 год).

Елена Первушина (род. в 1972 г. в Ленинграде). Закончила Санкт-Петербургскую государственную медицинскую академию, работала врачом-эндокринологом. Член семинара Бориса Стругацкого и литературной студии Андрея Балабухи. Публикуется с 1999 года. Под псевдонимом Татьяна Румянцева выступает как автор научно-популярных книг о диабете и под своей фамилией – как автор книг по раннему развитию детей. В настоящее время вышло несколько авторских сборников прозы. Ее перу также принадлежит путеводитель «Пушкин, Павловск, Петродворец» и переводы ряда книг немецких авторов. В нашем издании печаталась неоднократно.

Дмитрий Проскуряков (родился в 1976 г. в Перми), выпускник исторического факультета местного университета. Страничка в Интернете с образцами короткой прозы находится по адресу http://zhurnal.lib.rU/p/proskurjakow_d. Работает в рекламном агентстве, живет в Перми. В нашем издании публиковался неоднократно.

Любовь Романова родилась в Республике Коми. В 2001 г. окончила Воронежский государственный университет, факультет журналистики. Почти десять лет работала специалистом по связям с общественностью крупных компаний, на политических выборах всех уровней, была шеф-редактором двух деловых журналов. Автор вышедшего в 2011 г. романа для подростков «Люди крыш» и нескольких рассказов.

Ирина Скидневская (род. в г. Павлодар). Филолог (Томский государственный университет). Работала преподавателем, тележурналистом. Дебютировала в 2002 г. романами «Звездные мальчики», «Игры по-королевски» и «Алмазы Селона». Публиковалась в сборниках и журналах. Живет в Краснодаре. Замужем, воспитывает двоих сыновей. А нашем альманахе печаталась неоднократно.

Арина Трой (род. в 1972 г. в Ташкенте, Узбекистан). Окончила Ташкентский педагогический. По образованию педагог-психолог. Перепробовала себя в разных направлениях: работала с подростками, консультировала супружеские пары по вопросам семьи и брака, проводила бизнес-тренинги, работала переводчиком. Статьи и рассказы публиковались в газете «Для Тебя», журналах «РБЖ Азимут», «Жених и невеста» и сборнике «Настоящая фантастика 2010».

Content

Полдень, XXI век
Декабрь (84) 2011

Колонка дежурного по номеру

1 Истории. Образы. Фантазии

Ирина Скидневская Полковник Крошин к контакту готов

Вадим Картушов, Сергей Карпов Дневник Бамбла Уорда

Арина Трой Колыбельная для демона

Любовь Романова Жареные сосиски

Елена Первушина Концепция самоубийства

Константин Аникин Без ГМО

Лев Гурский Попались

Владимир Марышев Брехня

2 Личности. Идеи. Мысли

Дмитрий Проскуряков Вечный двигатель российской истории-2, или Психология и география бессознательного

I. Степь да степь кругом: пространство как фактор, определяющий ментальность

II. При чем тут вообще психоанализ

III. Двигаться дальше

3 Информаторий

Наши авторы