Упит Андрей

Смерть Клеманса Перье

Андрей Упит

СМЕРТЬ КЛЕМАНСА ПЕРЬЕ

Он вышел на порог своего домика. Было шестое июня, с самого утра невыносимо пекло. На плечах у него болтался старый пиджак, из-под которого выглядывала поношенная рубашка. Шляпу он не надел, и обрамленная венчиком седых волос лысина блестела, словно намазанная клеем.

Солнце заливало потоками зноя безлюдную улицу. По ту сторону перекрестка виднелся угол мэрии, а за ним — остатки разрушенной баррикады. Двадцать шестого мая она была взята[1] одной из последних. Опрокинутая двуколка, разбитый зеркальный шкаф, обломки лакированных дверей… Клеманс Пьере глядел и улыбался. Метко угодила граната версальцев. Еще после двадцать восьмого мая там продолжали валяться четыре трупа инсургентов.

Напротив бесшумно приоткрылось окно. Мадам Лизандер опасливо высунулась из него. Посмотрела налево, потом направо, бросила взгляд через улицу и кивнула господину Перье.

— Доброе утро, господин Перье. Опять кого-то ведут?

Она говорила тихо, словно боялась, что кто-то их подслушает. Лицо господина Перье совсем расплылось в довольной улыбке.

— Сегодня не видать. Теперь их не поймаешь! Разбежались паши храбрые герои, как зайцы из огорода. Разве не смешно, мадам Лизандер?

Но мадам Лизандер пугливо отмахнулась. Из широкого рукава выпросталась пухлая, белая, как молоко, рука.

— В своем ли вы уме, господин Перье! Как вы можете смеяться! Такие ужасы!.. У меня и сейчас в ушах стоит грохот пушек. По ночам я прячу голову под подушку и все равно не могу заснуть. До сих пор стреляют…

Она не успела договорить, вскрикнула и присела на пол. Где-то грянул залп. Потом еще три-четыре выстрела подряд и, наконец, два одиночных. Господину Перье хотелось показать, что все это не произвело на него ни малейшего впечатления. Он сошел на мостовую и с понимающим видом стал всматриваться в даль, приставив ладонь ко лбу.

Через минуту мадам Лизандер снова высунулась в окно и спросила еще боязливее:

— Что это за выстрелы? Что там такое?

Господин Перье продолжал всматриваться, чтобы хорошенько убедить мадам Лизандер в своей осведомленности.

— По-моему, это за углом улицы Бельвиль. Там заседает полевой суд, и там же в саду расстреливают и зарывают этих собак. Я вчера пошел поглядеть, но так и не добрался. У ограды толпы людей стоят — смотрят. Некоторые приходят еще с вечера. Берут с собой бутерброды и ждут всю ночь, чтобы не пропустить чего-нибудь.

Мадам Лизандер закачала головой.

— Боже, какие ужасы! Я не могу видеть крови…

— Почему? Ведь это их кровь, кровь негодяев! А эти собаки что делали? Разве не они расстреляли заложников без всякого суда? Разве не они хотели уморить нас всех голодом? Знаете, сударыня, когда их ведут мимо, мне хочется подбежать и заколоть кого-нибудь из них штыком, — пусть валяется под моим окном, пусть его едят мухи, как дохлую кошку на свалке.

Мадам Лизандер вздохнула.

— Люди стали такими жестокими. Да разве они все виноваты? Некоторые попали туда случайно.

— Без разбирательства никого не осудят. Там каждое дело расследуют. Надо истреблять всех этих врагов культуры, врагов мирных граждан… Вы не читаете «Фигаро»? Подождите, сейчас я вам вынесу…

Он побежал в дом и тут же вернулся, помахивая газетой.

— Вот послушайте, что сказал уже двадцать второго мая в Национальном собрании сам Тьер[2]:

«…Справедливость, гуманность, порядок и цивилизация снова восторжествовали… Но будущность наших детей и Франции требует, чтобы были применены крайние меры… Слышите?.. Эти люди убивали и грабили единственно из любви к искусству. Теперь они в наших руках. Так неужели мы скажем им: милосердие! Эти мерзкие женщины ножами рассекали грудь нашим офицерам. Теперь они в наших руках, — так неужели мы скажем им: милосердие!.. А что такое инсургент? Это просто хищный зверь. Вперед, честные люди! Смелее! Еще один, последний натиск — и навсегда будет покончено с этим демократически-интернациональным сбродом…»

Господин Перье ударил по газете кулаком.

— Вы слышите, сударыня, что здесь написано! Есть места и похлеще. Жаль, что вы так мало интересуетесь газетами и литературой. Недавно мне попалось славное изречение: «Теперь, когда идет суд над федератами[3], следовало бы приковать нож к руке палача…» Как вы это находите, сударыня? А наш знаменитый Дюма-сын[4]! Говорят, что он теперь пишет, так сказать, зоологию революционеров, и там говорится, что их самки становятся похожими на женщин только после смерти. И Альфонс Доде, и Эрнест Доде[5], и Кларетти[6], и Сарду[7], и Мендес[8]! Все эти патриоты и славные сыновья народа, как один, стоят за Тьера, Мак-Магона[9] и Галифе[10].

Мадам Лизандер снова вздохнула:

— Я мечтаю только о том, чтобы можно было по ночам спокойно спать, а утром отворять окно. Эти ужасные мухи лезут в дом через каждую щелочку и на все садятся. Вчера у меня от омлета несло мертвечиной, пришлось его выбросить. С улицы идет нестерпимая вонь.

Господин Перье повел носом.

— Это, конечно, неприятно. Воняет потому, что их тут же на месте и закапывают. Говорят, в садике кафе Берна зарыто больше двух сотен. Дойдите до шляпного магазина мадам Шамфор и заверните во двор, — оттуда видно. В одном месте нога торчит, в другом — рука. Корни каштанов мешали зарыть поглубже.

Он снова вернулся на порог. Со стороны Монмартра приближался грохот колес. Проехала крытая повозка; огромную костлявую лошадь вел под уздцы босоногий оборванец. Другой такой же субъект, но только в сапогах, шагал с киркой через плечо рядом с повозкой. Двое солдат с карабинами шли позади. Повозка была прикрыта тряпьем, под которым колыхалась какая-то тяжелая грязная масса.

Господин Перье смотрел на повозку, пока она не скрылась за углом мэрии.

— Видите, сударыня? Вот уже начинают убирать их, и вонь скоро исчезнет. Тысячи могильщиков работают на кладбищах Пер-Лашез и Монпарнас. В парке Монсо дождь размыл все ямы, и трупы поджаривались на солнце, как селедки на сковороде. Из прудов Шомон выловили три сотни трупов, они потом разлагались целую неделю. Нельзя было пройти мимо, даже крепко зажав нос. Вчера всю ночь над городом стояло зарево. Я уже подумал, что это проклятые беглые инсургенты опять подожгли его. Оказывается, просто сложили эту падаль на костры, облили керосином и сожгли. В Сент-Антуанском предместье их сваливают в траншеи, вырытые их же руками, в Шароне и Баньоле побросали даже в колодцы. Жирарден[11] так пишет об этом: «Эпидемии бояться не надо, а нечистая кровь послужит удобрением для полей наших хлебопашцев». Так-то, мадам Лизандер. Скоро вы со своими барышнями опять будете жить у открытых окон и посылать улыбки проходящим мимо офицерам.

Заметив выставленные в витрине модные журналы, он заулыбался и стал потирать руки.

— Дай-то бог. Кларисса еще вчера вернулась. Теперь ждем заказчиц. А вот Жанетты все еще нет. Прямо и верить не хочется, но Кларисса уверяет, что она шатается с революционерами по Булонскому лесу.

— Весьма возможно, весьма возможно! Позавчера по дороге в Версаль я видел в толпе бунтовщиков трех таких девиц. Все трое связаны одной веревкой, все запачканы кровью и грязью, платья на груди разорваны… Тоже дрались на баррикадах. С ума они все посходили.

— Господин Перье, а почему вы до сих пор еще не открыли свою лавку?

Господин Перье оглянулся. На белой стене вывеска, и на ней синими буквами выведено: «Вина, ликеры, фрукты, деликатесы…» Печальной казалась эта надпись над обеими витринами, закрытыми ставнями. Господин Перье снова сошел на мостовую.

— Я сегодня встал около шести и хотел было открыть, но потом передумал. Во-первых, я остался совсем один. Мой Люсьен, как вы знаете, ушел с инсургентами. Вполне возможно, что он скрывается где-нибудь поблизости. Со мной, конечно, ничего не могут сделать, а все-таки… Вдруг придут и спросят про него, а что я могу ответить? Разве я должен отвечать за него? Он мне не родственник, не друг… Во-вторых, я очень тревожусь за Огюста. Он был в Версале — это я точно знаю. Теперь их перевели в город, а он все не приходит. Если бы он был здесь, мне бы не пришлось его ждать.

— Ну, да вы не очень тревожьтесь. У них теперь уйма дел и за городом. Огюст примерный сын, но, кроме того, и примерный солдат. Будьте уверены, он-то отправил на тот свет не меньше дюжины революционеров.

Лицо господина Перье расплылось в улыбке:

— В этом я нисколько не сомневаюсь. С вами всегда приятно побеседовать, мадам Лизандер. Окажите любезность — зайдите ко мне этак часиков в пять. У меня в погребе припрятана бутылка старого бордо и голландские бисквиты.

Но мадам Лизандер не успела сказать ни да, ни нет. Господин Перье проворно отскочил к двери. Из-за угла мэрии показался целый отряд, который быстро приближался к ним.

Впереди ехали шесть гусар, по трое в ряд; у всех были ружья с примкнутыми штыками. Позади на белой лошади офицер с кожаной плеткой в руке, по бокам шагали двое штатских. Все они конвоировали пятерых изможденных мужчин в грязных лохмотьях. Двое были с седыми бородами, а третий совсем мальчик, лет пятнадцати. Мальчик, видимо, только что плакал — на лице полосами была размазана пыль, и он судорожно хватал ртом воздух. Один из стариков прижимал к груди правой рукой левую. Рукав был полон крови, и время от времени из него струей лилась на синюю блузу и колени кровь. Глаза у старика глубоко запали, и губы скривились от боли. Остальные трое пошатывались на ходу и толкали друг друга, стараясь не попасть под копыта лошадей. Но головы они держали высоко.

Офицер разговаривал со штатским. Они проехали мимо, не обратив внимания на господина Перье. Но он успел заметить, что ноги у белой лошади выше колен в крови, и не сводил с них глаз. Потом отчаянно замахал руками и крикнул мадам Лизандер:

— Вы видели, видели? Я уверен, что он проезжал через площадь Вольтера. Там все залито кровью. Эти славные ребята не знают пощады.

Господин Перье выбежал на середину улицы, взмахнул обеими руками, подобно пытающемуся взлететь селезню, и неестественно тонким голосом крикнул вслед всадникам:

— Да здравствует законное правительство! Да здравствует Тьер!

Крикнул и опрометью кинулся назад в дом, будто второпях забыл там что-то. Он и не увидел, как один из штатских оглянулся, остановился, сказал что-то остальным, повернул обратно, прочел вывеску и заглянул в открытую дверь. Мало того, он еще подергал запертые на засов ворота, верно, хотел проверить, нет ли в доме другого выхода. Когда он опять проходил мимо двери, на пороге показался господин Перье.

— Э, да это ты, Жонар? Что ты тут разгуливаешь? Ты тоже еще не открыл свою мясную лавку?

Господин Перье отлично знал, что Жонар еще в апреле служил у федератов в делегации Комитета общественной безопасности, куда он пролез с помощью знакомого начальника префектуры, тайного агента версальцев. Господину Перье было также доподлинно известно, что, когда пал форт Исси, Жонар перебежал к версальцам, был одним из самых старательных и ловких шпионов и выдавал революционеров. Но господину Перье вовсе не хотелось напоминать ему об этом, не собирался он говорить и о том, что только что видел Жонара с конвоем пленных революционеров. Ему только показалось странным, что Жонар стоит посреди улицы и смотрит на него исподлобья, с таким видом, будто они никогда не были знакомы.

— Ты не зайдешь ко мне? У меня в погребе найдется еще несколько бутылок отличного бордо и голландские бисквиты.

Жонар взглянул еще раз на него, потом на стену дома, повернулся и ушел, не проронив ни слова.

Господин Перье только руками развел и тихо пробормотал, чтобы Жонар не мог его услышать:

— Кое-что у меня еще найдется… Припрятал от этих собак. У меня они ничем не поживились. Я всегда был на стороне законной власти и порядка…

Жонар исчез за поворотом, а окно мадам Лизандер уже захлопнулось. С чувством недоумения господин Перье вернулся в дом.

Он был даже слегка встревожен. Почему Жонар так странно себя вел? Ведь он, Клеманс Перье, порядочный гражданин, ведь он один из первых приветствовал правительственные войска у ворот Сен-Клу. Его тревога тут же сменилась негодованием. Что он воображает, этот шантажист и спекулянт! Сам поставлял в приют инвалидов тухлую рыбу… Господин Перье отпер лавку. Сквозь вырезанные в ставнях сердечки пробивался слабый свет. Позади прилавка виднелись полупустые полки. Господину Перье, в сущности, здесь нечего было делать, просто ему стало как-то не по себе… Он начал перебирать банки испорченных консервов, подгнившие апельсины и пустые бумажные пакеты.

В полуотворенную дверь тоже проникал свет. Вдруг стало темно и послышался звук шагов. Господин Перье обернулся. В дверях темнело несколько силуэтов. Он немного нагнулся, чтобы получше разглядеть, и замер. В полумраке ясно можно было различить тусклый блеск четырех направленных на него штыков.

— Руки по швам! Спокойно! Выходите!

Голос был похож на скрежет ржавого железа. О том, чтобы его не послушаться, не могло быть и речи. Господин Перье двинулся вперед, инстинктивно выполняя приказ с такой точностью, что даже голову не посмел поднять.

Его окружили четверо солдат в красных штанах и штатский.

— Клеманс Перье?

— Да, это я. Меня тут все…

— Молчать. Отвечать только на вопросы. Торгуете винами и фруктами?

— И гастрономией. На стене вывеска.

— Почему ваша лавка еще закрыта?

Ответить сразу на этот вопрос было не так-то просто. Господин Перье хотел почесать в затылке, но тяжелый приклад тут же водворил его руку на место.

— Сказано: не шевелиться! Если еще раз попробует — коли штыком! С этой сволочью нечего церемониться.

Господин Перье не верил своим ушам. Нет, он глазам своим не мог поверить. Перед ним стоял Жонар, его старый знакомый, и допрашивал его, как врага. Господин Перье хотел было раскрыть рот, но взгляд серых, немного косящих злых глаз заставил его молчать. А тут еще дула четырех угрожающе направленных на него ружей.

Допрос продолжался.

— Вы предоставили свою мебель бунтовщикам для баррикад?

— Они сами взяли у меня комод и ручную тележку со двора.

— Где ваш сын?

Господин Перье выпрямился во весь свой небольшой рост.

— Это вам лучше знать. Мой сын служит в правительственной армии. Куда вы его дели? Я его все время жду.

Жонар кивнул своей свите; на лице его появилась гаденькая улыбка.

— Весь этот сброд — просто наивные комедианты. Они воображают, что имеют дело с идиотами. Выведите его! А мы пошарим, не прячется ли тут, за закрытыми ставнями, еще кто.

Перье совершенно растерялся. Его поставили спиной к стене. Рядом стали двое солдат, так что их штыки почти кололи ему бока.

Он прилип к стене, как клоп. Невидящими глазами уставился в окна мадам Лизандер. Солнце припекало лысину. Через некоторое время он почувствовал, что по щекам стекает пот и льется за ворот. Понемногу господин Перье стал приходить в себя, и первое, что он увидел, были прятавшиеся за оконной занавеской мадам Лизандер и Кларисса. По другой стороне улицы пугливо пробежала девочка булочника с пустой корзинкой на руке. Наконец его взгляд наткнулся на две пары злых и колючих, как шило, глаз. Все еще ныла ушибленная прикладом рука.

Господин Перье перестал сердиться. Теперь он мог все спокойно обдумать и взвесить. Стоит ли в такие дни приходить в неистовство из-за мелких неприятностей? В такой суматохе возможны любые недоразумения. Какие бои пришлось выдержать этим славным ребятам, пока они освободили Париж от дикарей-федератов! Их самки ножами рассекали офицерам грудь… Можно ли после этого требовать галантного обращения? Это проклятые бунтовщики сделали солдат такими! Господин Перье ненавидел их теперь в десять раз сильнее, чем прежде.

Конечно, его сейчас уведут. Ну что же, он не будет сопротивляться. Приказам правительства и исполнителям этих приказов нужно подчиняться беспрекословно. Но в тюрьме он потребует офицера, коменданта или как там их… Что комендант! Было время, когда он поставлял вино самому Галифе. И тогда он скажет: «Я лояльный гражданин, я даже роялист. Я прощаю и этих двух солдат и остальных. У меня у самого сын солдат, и я уверен, что он в это смутное время ни разу не ошибался. Ради своего Огюста я прощаю вас, освободители Парижа». И когда они, козырнув по всем правилам, удалятся, он обратится к пятому: «К тебе, Жонар, я, к сожалению, не могу отнестись так же. Я не стану лишний раз напоминать, как ты подделывал подписи и снабжал инвалидов тухлым мясом. Но я обязан сказать, что ты недостоин той должности, которую сейчас занимаешь. Я больше не могу оставить тебя на ней. Придется тебе вернуться к торговле мясом и рыбой…»

Кто-то тихо застонал. «А может быть, это он сам?» — подумал господин Перье. Казалось, что на череп насыпали раскаленных углей. Рука ныла в суставе… Вдруг у двери — прямо под самым ухом — проскрежетал тот же ржавый голос:

— Где у вас тут еще тайник? Признавайтесь!

Господин Перье усмехнулся. Сунул руку в карман и достал маленький ключик.

— Это от подвала. Вход со двора, рядом с дверью в кухню. Как спуститесь вниз, налево пустая винная бочка. Он под нею. Сверху слой песка толщиной в ладонь, не больше, даже лопата не понадобится.

И когда Жонар был уже в прихожей, крикнул ему вслед:

— Только поосторожней с люком. Там навеска сломана и один край западает.

Господин Перье в душе порадовался своей хитрости. Он ничего не сказал о том, что спрятано в левом углу под грудой ящиков из-под сыра. Да он и не обязан говорить. К пяти часам приглашена мадам Лизандер на стаканчик бордо с голландскими бисквитами… Кстати, который час? Солдат лучше не спрашивать. Господин Перье взглянул на солнце. Около одиннадцати, во всяком случае, не больше половины двенадцатого.

— Руки по швам! Вперед! Марш! При попытке к бегству — стрелять!

Снова господин Перье машинально выполнил приказ. Его окружили четверо солдат. По обе стороны поблескивали штыки. Рядом стучали тяжелые солдатские сапоги. Идти было неудобно. На повороте он заметил в окне мадам Лизандер, лицо ее стало белее занавески, за которой она пряталась. Спокойно, незаметно для конвойных кивнул он ей головой. В пять… В пять часов за стаканчиком вина и газетой будет о чем порассказать… Маленькое приключеньице не помешает…

Господин Перье шел между конвойными с гордо поднятой головой. Но когда он заметил раза два-три пугливо выглядывающие из-под оконных косяков лица любопытных, ему опять стало не по себе. Почем знать, может быть, кое-кто из знакомых примет его за преступника… Ах, эти проклятые федераты и революционеры! Господин Перье ненавидел их каждой клеткой своего тела.

Иногда господин Перье зацеплялся ногой за булыжник мостовой и невольно приостанавливался; его каждый раз подгонял крепкий удар в спину. Били чем-то твердым — возможно, рукояткой пистолета. А вдруг курок нечаянно спустится? Пуля может попасть и в него… По спине забегали мурашки. Но он не осмелился повернуть голову и предупредить конвоиров. Это уж наверняка запрещено. Эти славные ребята ведь просто исполнители. Во всем виноваты только негодяи федераты.

Улица пошла в гору. Перье узнал один из холмов Монмартра. Подниматься пришлось недолго. Они остановились у белого роскошного особняка с балконом и балюстрадой вдоль окон второго этажа. Внизу виднелись забранные кованой железной решеткой окна полуподвального этажа. По мере того как улица поднималась в гору, они все глубже уходили в узкую щель между тротуаром и зданием.

Конвой сделал поворот, вместе с ним и арестованный. С грохотом распахнулись железные ворота, и господин Перье зашагал по выбоинам пыльного, усеянного кучами лошадиного помета двора. Здесь было полно солдат и вооруженных штатских. Никто не уступил дорогу конвойным, их как будто даже не заметили. Господин Перье поглядел по сторонам, но здесь некого было попросить вызвать офицера или коменданта. Впрочем, он бы и не успел. Его подвели к подвальному, чуть выступавшему над уровнем двора раскрытому окну, перед которым полукругом стояли солдаты с ружьями.

Солдаты расступились. Господин Перье в недоумении остановился и хотел было повернуть обратно, как сильный толчок в спину сбросил его в приямок, так что он еле успел упереться ладонями в шершавую стену.

— Полезай, собака!

И тут же он почувствовал удар в спину и острую боль в затылке. В ушах зазвенело, из глаз посыпались искры… Господин Перье со стоном полетел куда-то глубоко в темноту, свалился на что-то мягкое, скатился в какую-то душную, вонючую щель и больше уж ничего не чувствовал.

Господин Перье открыл глаза. Метрах в полутора над ним нависал серый свод, ясно виден был толстый слой пыли, по ней медленно полз большой жирный паук. Господин Перье не успел заметить, спрятался ли он в темный угол или схватил на полпути добычу. Резкая боль в затылке заставила его повернуться на бок. Поворачиваясь, он услышал треск отрывающихся от земляного пола волос, но эта боль была пустячной в сравнении с тем пламенем, которое обожгло его голову по самую шею.

Повернувшись на бок, он понял, почему очнулся. Бок о бок с ним лежал кто-то, закутанный с головой в пальто, и все время, как будто в такт какой-то неведомой музыке, толкал его в бок коленом. Взгляд господина Перье скользнул по соседу, и он увидел разодранную по самую голень штанину и вылезшую из нее заскорузлую, грязную ногу. В порыве отвращения он хотел повернуться на другой бок, но застонал и перестал шевелиться. Затылок был словно налит свинцом, и при первой же попытке сдвинуть эту немыслимую тяжесть на глазах выступили слезы. С другого бока, чуть повыше пола, на господина Перье смотрели чьи-то будто стеклянные глаза.

— Не брыкайся. Лежи спокойно.

Слова эти господин Перье услышал сквозь неясный странный гул. У самых глаз глядевшего на него человека мелькнула большая грязная рука и стерла со лба темное пятно. Потом он различил целый ворох жестких черных волос. Господин Перье осторожно просунул руку под затылок и ощупал пол. Пальцы его попали во что-то липкое.

Губы соседа скривились в усмешке.

— Здорово они тебя отделали. Это за что же?

Господин Перье не счел нужным ответить. Даже стиснул зубы, чтобы не застонать. Это наверняка был один из этих негодяев, этих революционеров. Стоит ли такому рассказывать, что он попал сюда по недоразумению и что скоро появится с извинением офицер или комендант и освободит его? Солдата он простит, но Жонара — никогда… Мысли господина Перье снова завертелись вокруг сегодняшних событий, и он на время забылся.

Однако постепенно он стал прислушиваться к раздававшимся вокруг звукам. Под полукруглыми сводами подземелья стоял глухой гул. То замирая, то усиливаясь, он будто вторил сам себе. Разговор вполголоса — как плеск воды о камни… Всхлипы, тихие стоны, сдержанные рыдания… Господин Перье приподнялся на локте. Узкий проход был битком набит людьми. Один стоял, прижимаясь к стене, будто у него был перебит позвоночник, и склонив голову под низким сводом, искал руками опоры. Другой сидел, откинувшись к стене, третий обхватил руками колени и положил на них голову. Но большинство лежало: свернувшись в клубок, на боку, ничком, раскинув руки, или на спине, неподвижно, как мертвецы… Напротив оконной ниши еще можно было что-то разглядеть. Дальше сводчатая пещера уходила куда-то в казавшуюся бесконечной тьму. Лишь кое-где выступали из нее неясные очертания скорчившихся, сбившихся в кучу человеческих фигур.

На господина Перье напал чих. Нестерпимая отвратительная вонь лезла в нос, от нее першило в горле. Человеческие испражнения, испарения грязных тел… будто где-то близко была скотобойня или свалка. И ужасная промозглая сырость, как в старом обвалившемся колодце. Лоб господина Перье покрылся холодной испариной. Он стиснул зубы, чтобы они не стучали.

Стеклянные глаза соседа уставились на него с явным любопытством.

— Как ты сюда попал? Снабжал Центральный комитет[12] украденной из домов сбежавших буржуев провизией? Или, может быть, служил швейцаром в Комитете общественной безопасности? Такие господчики, как ты, умели примазаться. А наши хлопали глазами и напринимали всяких буржуев и провокаторов. Ты, должно быть, опоздал вовремя перекинуться на их сторону? Или слишком мало федератов предал? Теперь, брат, поздно, теперь лежи в одной компании с нами…

Мысли господина Перье цеплялись одна за другую по каким-то странным ассоциациям. То он вспоминал, как стоял на солнцепеке возле своего дома и смотрел в окно мадам Лизандер, то перенесся мыслями к воротам Сен-Клу, где встречал войска освободителей-версальцев… Горечь сознания незаслуженной обиды и страшной несправедливости сжимала горло. Потом он вспомнил, что обещал в пять часов угостить мадам Лизандер вином и бисквитами. Если он вовремя не вернется домой, она тщетно будет стучаться в дверь… Господин Перье нервно заерзал на месте, но резкая боль в затылке заставила его лежать смирно.

— Скажите, приятель, который теперь может быть час?

Сосед взглянул на окно, из которого все время тянуло холодом.

— Когда ты очнулся, где-то пробило три. Теперь, пожалуй, около четырех.

И верно, сквозь наполняющий подземелье гул послышался отдаленный бой часов, но сосчитать удары было невозможно. Во дворе поднялся шум. Звенели подковы, стучали колеса, раздавались чьи-то вопли, что-то хлюпало за окном, мелькали штыки конвойных.

Господин Перье вздохнул:

— Скажите, приятель, как тут попасть к офицеру или коменданту?

— К коменданту? Ты сам хочешь к коменданту? У тебя тут осталось что-нибудь? — Сосед постучал пальцем по лбу. — Отсюда ты уж никуда не попадешь. Разве что уведут в Трокадеро, Версаль или еще на какую-нибудь бойню.

Господин Перье отвернулся. Ясно, — один из этих бандитов, которые действительно заслуживают только пули или виселицы. Но обидно, до глубины души обидно, что ему, порядочному гражданину, приходится валяться тут вместе со всякими бродягами и подонками Парижа. Почему так долго не идут освободить его? Уже четыре часа. А в пять мадам Лизандер постучится в дверь…

Человек, лежавший с другого бока, опять принялся толкать его коленом. Господин Перье в сердцах перевернулся на спину, и в затылок ему снова впилось множество мелких иголок.

Сосед продолжал свои рассуждения:

— Надо бы тебе перевязать башку, а то вымажешься, как свинья. Видать, стукнули тебя как следует. Где они тебя сцапали?.. Посмотри, нет ли у тебя носового платка. Я подсоблю…

Господин Перье не счел нужным ответить. Этот мужлан считает возможным держаться с ним как равный. Он лежал и смотрел вверх. Паук снова выполз из своего убежища и сновал взад-вперед. Теперь было видно, что он протянул основу для большой паутины и старательно скрепляет поперечные нити. Было из-за чего стараться: в просвете окна с веселым жужжанием носились мухи.

Господин Перье задремал, но по-настоящему заснуть ему не удалось. В третьем или четвертом отделении подвала вдруг поднялась суматоха, загремел замок, двери с грохотом растворились, и арестованные сгрудились в проходе. Обитатели ближнего угла тоже подняли головы и повскакали на ноги. В падавшей от входа полосе света сверкнули штыки. Раздавалась сердитая команда и грубая ругань, кого-то ударили прикладом, кто-то возмущенно кричал, кто-то стонал. Целую партию выгнали во двор. Некоторых волоком поволокли по лестнице, и сабли гусаров звенели, ударяясь о каменные ступеньки. У двери мелькнула офицерская фуражка, и сердце господина Перье забилось, но фуражка тут же скрылась. Двери захлопнулись, загремел замок. Притихшие было арестанты снова зашептались. Сосед приблизил лицо к самому уху господина Перье:

— За сегодняшний день это уже третья партия. Первый раз даже мы слышали залп. Наверно, расстреляли тут же во дворе монастыря. Может быть, и сейчас услышим.

Очевидно, прислушивался весь подвал. Под сводами стоял лишь тихий шорох, похожий на шум листвы во время дождя. Но залпа не последовало. Шепот становился все громче, снова раздавались стоны и плач. Сосед опять зашептал в самое ухо господину Перье:

— Говорите тише — тут шпионы. Сегодня мы одного уже опознали. Изо всех сил ругал Тьера, Мак-Магона и всех версальцев. Нашлись дураки, которые ему поддакивали. Утром всех увели.

Господина Перье взяла злость на этого неугомонного болтуна. Ему, торговцу вином, фруктами и гастрономией, дела нет до всей этой швали из парижских предместий, до всех этих революционеров, которые заслуживают только пули! Он всегда был сторонником порядка и законного правительства. А недоразумения всегда возможны…

Но сердце у него по-прежнему ныло от обиды. Господин Перье стиснул зубы и закрыл глаза.

Когда он снова проснулся, светлое пятно окна стало свинцово-серым. Густая, тяжелая и душная тьма опустилась до самого пола и навалилась на грудь. Под ложечкой мучительно сосало. Казалось, все внутренности свело от изжоги. Господин Перье всегда был умерен в еде, а теперь ему так зверски хотелось есть и пить, что даже стыдно стало. Но голод не давал заснуть. Сосед повернулся к нему спиной и, наверно, толкал теперь кого-то другого, судя по доносившемуся с той стороны сердитому ворчанию. В подвале стало тише. Гнетущие свинцовые сумерки заставили всех умолкнуть. Но вот господину Перье показалось, что сосед справа что-то грызет. Да, что-то хрустит у него на зубах. Наверно, печенье… У господина Перье потекли слюнки. Дома в кухонном шкафчике остался жареный цыпленок и полбутылки белого вина.

Он повернул голову направо.

— Воды здесь не дают? А поесть чего-нибудь?

Сосед перестал грызть и засмеялся с закрытым ртом.

— Правда, я тут только вторую ночь, но пока ни еды, ни питья не видал. Просто господа версальцы еще не успели прислать нам булок, жаркого и вина. Зато к завтраку, наверно, подадут куропаток под шпинатным соусом и бутылку шампанского на брата. Тьер прямо со своего стола пожалует.

Он снова неприятно засмеялся, но тут же осекся:

— Есть хочется? Буржуйского ужина у меня нет, но поделиться могу…

Господин Перье почувствовал на ладони какой-то твердый предмет. Когда он поднес его к губам, в нос ударил запах плесени. Это был кусочек засохшего кисловатого пшеничного хлеба. Но он не захрустел во рту господина Перье: у него осталось только три мало-мальски здоровых зуба. Он валял сухарь во рту до тех пор, пока тот не размяк. После этого есть захотелось еще сильнее. Кроме того, ужасно мучила жажда.

Стало совсем темно. Заключенные улеглись. Кое-где раздавался протяжный храп, некоторые вскрикивали и вскакивали во сне. Многие яростно чесались, осаждаемые паразитами. Господин Перье чувствовал такую разбитость во всем теле, как будто его переехала ломовая телега. Он немного посидел, обхватив колени руками, потом лег на спину и сложил руки на груди, засунув пальцы под мышки. Серое пятно окна едва виднелось на фоне стены.

Когда господин Перье проснулся в первый раз, где-то на башне били часы. Он насчитал десять ударов, но первых, должно быть, не слышал. На дворе лил дождь. Вода с журчаньем стекала с мостовой в приямок и оттуда по стене в подвал. Лежащие под окном ворчали и старались отодвинуться подальше. Но у соседей не было возможности потесниться, дать им место.

Во второй раз господин Перье проснулся на рассвете. Он так замерз, что у него зуб на зуб не попадал. Из синеющей оконной ниши несло холодной сыростью. На дворе сменялся караул. Слышались слова команды, звяканье шпор и сабель, стук ружей и тяжелый топот сапог.

Господин Перье снова забылся в тревожном, полном кошмаров сне. К нему пришла мадам Лизандер, и они оба пили вино, грызли бисквиты, так что хрустело на всю комнату. А они все ели и ели и не могли наесться. А треск становился все громче и громче, казалось, вот-вот лопнут от него барабанные перепонки.

Господин Перье проснулся. Во сне он привалился к соседу, и тот, просыпаясь, разбудил его.

Сосед приподнялся, опершись на руки, будто нарочно стал на четвереньки. Щетинистая борода и губы были в земле, глаза загноились, багрово-синее лицо отекло, грязная рубаха распахнулась на груди.

Нет, это был не хруст печенья. Дверь отворилась настежь, и на лежащих упала полоса желтого света. Из глубины подвала к двери двинулась толпа. Подталкивая прикладами и штыками, солдаты гнали к выходу двух скованных вместе пленников. Толкая друг друга и спотыкаясь, они плелись, позвякивая цепью. Лязг ее напоминал то жалобный плач умирающего ребенка, то завывание затравленной собаки.

— Прощайте, товарищи! Да здравствует…

Бряцание ружей заглушило их крик. Дверь захлопнулась. Приглушенный топот сапог по лестнице… За окном грянул залп и вслед за ним негромкий выстрел из пистолета…

Пленники затаили дыхание. Где-то в углу фыркала и скреблась крыса. Сосед господина Перье опустился на колени и, как мусульманский дервиш, припал лбом к полу, протянув вперед обе руки ладонями вниз. Но вот он встал и тряхнул гривой.

— Вот и жаркое. Славный завтрак для господина Тьера.

Господин Перье с ненавистью посмотрел на него.

Якобинец, революционер проклятый! Сообщить о нем куда следует… Эта мысль гвоздем засела у него в голове и не давала покоя. Ведь это поможет ему поскорее выбраться отсюда…

До обеда господин Перье провалялся, мучаясь от боли и придумывая разные планы. Он не переставал дрожать. Все тело ныло, в ушах стоял шум. Нестерпимо хотелось пить. Язык распух, стал тяжелым. В порыве бешеной злобы господин Перье вскочил на ноги. Пошатываясь, размахивая руками, он старался устоять в узком промежутке между соседом, который дергал ногой, и каким-то мальчишкой со светлыми, как лен, волосами.

— Негодяи проклятые… Якобинцы!.. Из-за вас честный гражданин должен мучиться и превратиться в свинью!

Голос звучал так хрипло и глухо, что он сам его не узнал. Тяжелый удар сапогом в бедро — и он отлетел через двух соседей в мокрый после дождя угол.

— Что эта скотина там врет?.. Это, верно, шпион… Бейте его!..

Но бить не стали уж очень он казался жалким. Совершенно обессилев, господин Перье опустился в лужу и, обхватив обеими руками колени, уткнулся в них лицом.

Под вечер часть заключенных выгнали во двор. Брали первых попавшихся, не выбирая. Господин Перье тоже очутился в этой группе. Никто не знал, что их ожидает. Побоями и руганью всех согнали в кучу, и вооруженные пистолетами или саблями жандармы оцепили ее. Покуривая и зубоскаля, мимо прохаживались солдаты. Между арестованными шныряли два субъекта в штатском, и, видимо, по их указке двоих отделили от толпы и погнали куда-то за угол. Сопротивление не помогало, удары прикладами заставили их идти.

Господин Перье оказался в самой середине толпы. Мимо прошло несколько офицеров. Но лица их выражали такое высокомерие и ненависть, что он не осмелился обратиться к ним. Всякая попытка вырваться из толпы была заранее обречена на неудачу. Конвой только и ждал случая, чтобы пустить в ход пистолеты и сабли. Каждого, кто осмеливался двинуться, нещадно избивали. Мальчугану с льняными волосами раскроили нос и верхнюю губу. Вместе с кровью он выплюнул два зуба. Никто не протестовал. Гусары хохотали, позвякивая шпорами. Офицер оглянулся, и в глазах его сверкнуло презрение.

Раньше господин Перье с удовольствием наблюдал, как в садике Берна расправлялись с бунтовщиками. Теперь он сам очутился среди этих людей, которых гнали, как убойный скот, и на душе у него было очень невесело. Однако он полной грудью вдыхал свежий воздух и даже несколько успокоился, когда толпу вывели за ворота и погнали вниз по улице.

Только бы не мимо собственного дома и окон мадам Лизандер!.. Но с первых же шагов ему стало ясно, что идти придется той же дорогой, по которой гнали накануне. Господин Перье спрятался в самую гущу толпы и втянул шею в плечи. Ставни дома были открыты, окна настежь. Господин Перье разглядел пустые полки, кучи хлама на полу. Перед дверью, развалясь в его мягком кожаном кресле, сидел с сигаретой в зубах какой-то капрал и любезничал через улицу с Клариссой — швеей из мастерской мадам Лизандер. А она, нарядная, в новой голубой блузке, налегла грудью на подоконник и хохотала, поблескивая белыми зубами. «Блудница, — подумал господин Перье, — не прошло и двух недель, как она носила на баррикады жратву федератам…» Но все это лишь на миг заняло его мысли. Господин Перье обернулся и все смотрел и смотрел на свой домик, покамест мелькнувший у самых его глаз пистолет не заставил его шагать со всеми в ногу.

Господина Перье душили слезы. Развалился в его кресле — в грязных сапогах, с сигаретой в зубах! Даже Огюст не осмеливался садиться в него, когда бывал в гостях во время отпуска. А ему самому приходится шагать со всей этой швалью с парижских окраин… Неужели не встретится ни один человек, который мог бы освободить его? Господин Перье ухватился за эту мысль и стал внимательно разглядывать прохожих.

Их гнали и по кривым уличкам, и по прямым бульварам. Вначале у всех была одна мысль: куда? Но люди были измучены голодом и усталостью, и вскоре им все стало безразлично. Они шли, как стадо скота на бойню, зная, что надеяться уже не на что и сопротивление не поможет. Их подгоняли пинками и бранью, но все без толку. Пленники стали равнодушны даже к ударам и плелись все медленнее.

Вышли на довольно широкую улицу. Вдруг жандармы кулаками, ногами и рукоятками пистолетов стали оттеснять пленных к самому тротуару. Навстречу ехал какой-то важный генерал. Неторопливо бежала пара раскормленных вороных — генерал, видно, не спешил. К тому же рядом с ним сидела разодетая метресса с белой болонкой на коленях. Вдруг из толпы пленников раздался нечеловеческий вопль:

— Ваше превосходительство! Куда они меня гонят? Я не виновен!..

Небольшой лысый толстяк, у которого весь затылок был покрыт запекшейся кровью, рвался, как безумный, к коляске. Генерал кинул на него равнодушный взгляд и отвернулся, нагнулся к даме и пощекотал затянутыми в перчатку пальцами шею собачки. Собачонка оскалила зубы. Дама осклабилась.

Господин Перье получил лишь два удара в грудь и один, особенно чувствительный, в челюсть. Улучив момент, когда жандармы, вытянув шеи, как гусаки при виде незнакомого пса, повернули головы к генералу, какой-то пленник в синей блузе сбросил деревянные башмаки, перемахнул через низкую изгородь и с быстротой птицы перелетел через садик. Три, четыре выстрела грянули ему вслед. Но пули не задели беглеца, или он отделался легкой царапиной и, перемахнув следующую изгородь, скрылся из виду.

Никто за ним не погнался. Одним больше, одним меньше — невелика разница. Кто им ведет счет? Зато целый поток отборной ругани и ударов обрушился на остальных. Солнце уже опускалось за верхушки деревьев, но пекло нестерпимо. От невысохших после ночного дождя луж подымался пар. Из подвальных люков, садиков и слегка засыпанных траншей несло нестерпимой вонью. Пленники изнемогли, устали и конвойные. На Елисейских полях сделали привал.

Арестанты, как по команде, опустились наземь. Кто лежал, как мертвый, с закрытыми глазами и открытым ртом, кто сидел, сжавшись в комок, и смотрел вдаль помутившимся взглядом. К ним стали подходить гуляющие.

Господин в цилиндре и с седой бородкой хлопнул по плечу усатого жандарма.

— Браво, дружок! Славный у вас улов. Но почему вы их гоните просто так, ватагой? Надо связать, заковать в кандалы! Полчаса тому назад прогнали одну банду — там они все были одним канатом связаны. Как голуби на телеграфной проволоке — ха-ха-ха! А гусары их нагайками — о, тогда у них откуда и прыть берется…

Господин вынул изо рта сигару и даже нагнулся, чтобы приглядеться получше. Сидевший на земле сгорбленный старик не сводил с него своего единственного слезящегося глаза — другой был перевязан грязным красным платком. И вдруг господин побагровел до самого цилиндра.

— Мерзавцы! Бродяги! Все вы разбойники, как и ваши главари — Делеклюз[13], Верморель[14] и Варлен[15]! Красной тряпкой повязался! Какой наглец — он еще насмехается над нами!

Он тыкал палкой с железным наконечником, целясь прямо в глаз старику, но не попал. Только красная полоса осталась на серой щеке. Жандармы с хохотом отстранили господина.

Барышня, на высоких каблучках, с зонтиком на плече, подпрыгнула, как коза, и взвизгнула, покраснев так же, как папаша.

— Куда вы этих собак ведете? Расстреляйте их тут же!

Тронутый таким патриотизмом, усач козырнул ей:

— С величайшим удовольствием, мадемуазель. Но всему свое время. Смерть для этих зверей — ничто. Они глотают пули так же хладнокровно, как трюфели со стола буржуев.

Барышня притихла. В глазах ее блеснули слезы.

— Какая жалость! Мне так и не удастся посмотреть, как умирают эти псы.

Уличный мальчишка и кучка проституток с улюлюканьем закидывали арестантов песком и грязью. Конвойные и пальцем не двинули, чтобы оградить их.

Господин Перье дрожал всем телом. Присев на корточки, он спрятался за широкую спину какого-то рабочего. От страха во рту у него пересохло, так что щеки прилипли к деснам. Назойливые мухи с жужжанием облепили его затылок, но он не догадывался отогнать их.

Двинулись дальше. Толпы зевак на тротуарах все росли. Опьяненный Париж ликовал победу, и толпа арестантов веселила сердца. Господа и дамы, весело болтая, показывали на них пальцами и потешались, как при виде бродячего зверинца. Кафе были переполнены. Оттуда, пошатываясь, выходили пьяные граждане со стаканами вина в руках и выплескивали опивки арестантам в глаза. Заразившись озлоблением толпы, жандармы набрасывались на них с побоями и руганью. Вот хлопнул выстрел, но невозможно было обернуться, взглянуть, кто же упал посреди мостовой, на кого, словно стая стервятников на падаль, набросилась толпа. Какой-нибудь храбрец, оттолкнувший поднятый на него кулак, или строптивец, плюнувший в хохочущую физиономию и хладнокровно подставивший грудь под пулю? А может быть, просто несчастный не мог поспеть за другими и споткнулся на неровной мостовой…

Когда вышли на Версальское шоссе, все поняли, что их гонят в Версальскую тюрьму. В потухших глазах блеснул отблеск надежды. Их будет судить полевой суд. Какой бы он ни был, но без следствия теперь расстреливать не будут. Стертые, затекшие, мокрые ноги зашагали бодрее. Понурые головы поднялись выше.

Господин Перье побагровел от одышки. Голова кружилась, в глазах стоял туман. Каждую секунду он мог упасть под ноги толпы. Он отлично понимал, что это будет его последней минутой, поэтому старался опереться на плечи соседей и машинально передвигал ноги. В Версале его судить не будут. Он ничего дурного не сделал. Ему вспомнились слова Тьера о правосудии, и в душе его снова воскресла надежда. Только бы не упасть на дороге, только бы выдержать. Возле форта Ламьетт их вдруг остановили. Растолкали и построили в две шеренги. Они удивленно переглядывались, не понимая, что это значит. Но вот на дороге показался верхом на коне генерал. За ним под командой двух офицеров шел отряд солдат с ружьями на плечах. Это был Галифе со своей постоянной свитой.

Галифе сошел с коня и неторопливо прошелся вдоль шеренг. На нем был новый, с иголочки мундир и лакированные сапоги. Рука в белой перчатке играла хлыстом. Спокойное, даже приветливое лицо генерала казалось усталым. Но его ледяные глаза пытливо, будто кого-то разыскивая, впивались в каждое лицо.

Очевидно, он не находил, кого искал, а может быть, и сам не знал, кого ему надо. Обойдя полшеренги, он остановился против коренастого человека — не то грузчика, не то мусорщика — с копной жестких черных волос и злыми глазами.

Генерал дотронулся до его плеча хлыстом и усмехнулся.

— Где ты, приятель, потерял фуражку? Был занят важным делом или без оглядки спешил вместе с остальными в Версаль?

Когда генерал остановился против черноволосого, по раскрасневшемуся лицу пленника пробежала тень, колени у него дрогнули, а от прикосновения хлыста ссутулились плечи. Но он тут же взял себя в руки и выпрямился. В остекленевших глазах сверкнули зеленоватые огоньки.

— Нет, господин генерал. Я доставлял патроны для защитников баррикад на бульваре Сен-Марсель.

Его резкий, вызывающий голос прозвенел на обе шеренги. Его услышали все. У Галифе нервно дрогнули веки.

— А-а! Откровенность — похвальная черта. Но почему у тебя такие черные и щетинистые волосы? Ты не француз. Ты итальянец или испанец.

— Я такой же итальянец или испанец, как вы герой, господин генерал.

Генерал покраснел и взмахнул рукой. В ту же секунду на черноволосого набросились жандармы. У господина Перье потемнело в глазах. В этот миг он был готов сам сорвать с плеч свою непокрытую голову и спрятать ее под ногами соседей. Но он стоял во второй шеренге, и рассерженный Галифе прошел мимо, не обратив на него внимания.

Последним в шеренге был паренек со светлыми, как леи, волосами и разбитым носом. Он тоже был без шапки. Хлыст со свистом опустился ему на голову.

— Откуда ты такой взялся? Верно, не сумел у себя в Польше или Дании сделать революцию? И решил своими мерзкими лохмами удивить Париж? Марш!

Юноша упал как подкошенный. Но его мигом окружили конвойные и пинками подняли на ноги. В следующую минуту его поставили к стене рядом с черноволосым. Тот стоял выпрямившись, спокойно скрестив на груди руки. Кинув презрительный взгляд на юнца, который потерял сознание, он повернулся к выстраивавшимся по команде офицеров солдатам:

— Что вы дрожите, как бабы! Стреляйте смелей!

— Вперед! Марш!

Пленников погнали бегом. Дальнейших слов черноволосого они уже не расслышали. Позади раздался нестройный залп.

Солнце зашло. Быстро темнело. Пленники тащились, затаив дыхание из страха, что их вот-вот остановят и опять выстроят в шеренгу. Но больше остановок не было. Поход продолжался без задержек. Впереди засверкали огни Версаля.

В Версале было четыре места заключения. Подвал большой конюшни, дворцовая оранжерея, манеж Сен-Сирского военного училища и Саторийские доки. Многие из арестованных бывали в Версале и раньше. Но сейчас, измученные до полусмерти, они не могли разглядеть в темноте, куда их гнали. Впереди оказалось что-то вроде коридора — это можно было заметить по тому, что толпа растянулась цепочкой, и последним пришлось подождать, пока прошли передние. Потом очутились в узкой щели между каменной стеной и каким-то домом. На фоне облачного неба темнели силуэты огромных зданий.

Но и тут их не оставляли в покое. Передних жандармы отталкивали назад, задних пинками и прикладами гнали вперед. Пленники поняли, что их загоняют в какое-то здание. Держась за стену, они добирались до дверей. Но помещение было уже набито битком, и их встречали штыки внутренней охраны. Некоторым все же удалось протиснуться. Они очутились среди множества лежащих и сидящих людей в удушливо жаркой, наполненной миазмами атмосфере, которая отравляла кровь, словно угар, идущий из жерла невидимой, громадной печи. Оставшимся на дворе повезло больше. Они опустились на сырую прохладную землю и забылись в тяжелом сне. Некоторым посчастливилось найти не высохшую еще лужу. Отталкивая друг друга, как звери, припали они к густой, отвратительно пахнувшей жиже и пили ее.

Господин Перье заснул прежде, чем успел опуститься на землю. Это был даже не сон, а какое-то странное забытье, когда некоторые чувства еще бодрствуют и в мозгу трепыхается оборванная мысль. Кругом была глухая могильная тишина, только в ушах отдавался похожий на удары деревянного молотка по железу стук собственного сердца. Постепенно затихал и он. Господину Перье казалось, что он умирает. Он не испытывал ни страха, ни желания бороться за жизнь. Гнетущее безразличие, как ватное одеяло, окутало его сознание.

Перед восходом солнца арестантов разбудили выстрелы над самой головой. Им показалось, что стреляют прямо в них, и все подняли головы.

— Лежать, собаки! Стрелять в каждого, кто пошевельнется!

Пленники опять припали к земле. Но и затуманенные глаза научились в одну секунду замечать многое. С отрядом солдат, которые должны были сменить уставший от экзекуций и дальнего перехода конвой, явился и сам комендант лагеря, капитан Обра. Заодно солдаты тут же у стены расстреляли троих пленников. То ли они уже были приговорены к смерти, то ли пытались убежать или оскорбили охрану… А может быть, капитан Обра проскучал всю ночь и захотел устроить себе утреннее развлечение. Могло случиться также, что ночью его мучили кошмары и он решил отомстить за них. Словом, здесь могло быть все, что угодно.

Господин Перье увидел то же, что и остальные. Двое рухнули сразу, а третий валился медленно-медленно, цепляясь руками за стену, будто во что бы то ни стало хотел удержаться на ногах. Но вот он уже лежал и хрипел, а башмаки его, как деревянные вальки, колотили по земле. Это продолжалось очень долго, арестантам казалось — целый час. Потом стук башмаков прекратился, и хрип сменился пронзительным воем. Пленники обеими руками зажимали уши. Самое ужасное было то, что вой повторялся с долгими перерывами и от него нельзя было ни убежать, ни спрятаться.

Господин Перье тоже зажал уши, но слышал все. Тело у него ныло, как от побоев, руки и ноги были словно вывихнуты, подошвы горели огнем, но об этом он не думал. Как ужасно, что он не умер и снова способен был думать. И он думал и вспоминал, и только вой подстреленного время от времени нарушал ход его мыслей.

Перед ним прошли все пережитые накануне несправедливости, страхи и унижения. Вспомнил он, что во сне стоял перед своим домом и шутил с Клариссой и она улыбалась ему из окна. Жестокие сны! Господин Перье сжал руками голову и горько заплакал.

Солоноватые слезы стекали ему в рот, он машинально глотал их. И тут снова почувствовал, что язык у него распух от нестерпимой жажды и челюсти сводит судорога.

Все вокруг пришло в движение — очевидно, разрешили встать. Господин Перье тоже попытался подняться на четвереньки.

В другом конце лагеря пленники в ужасе шарахнулись в разные стороны. Теперь они увидели, что лужа, из которой они ночью пили, была окрашена кровью. Видно, кто-то до них промывал здесь раны… Но потом случилось нечто еще более страшное… К луже подполз лысый толстяк и, лежа на животе, принялся жадно пить.

— Проклятый! Он лакает кровь своих братьев!

Но господин Перье уже отпрянул от лужи. Он весь дергался и дрожал, как будто в рот ему влили кипящее масло. С трудом добрался он до стены и сел, прислонившись к ней спиной. Рядом лежал, уткнувшись лицом в землю, подстреленный. Он больше не выл, тело его было неподвижно, только ноги все еще дергались.

Кто-то сел рядом с господином Перье.

— Ведь он уже ничего не чувствует? Правда, он уже без сознания?

Сосед ответил не сразу:

— Возможно. А может быть, и нет. Узнаем, когда придет наш черед. Это они делают, чтобы помучить живых. Смерть — это пустяки, а вот это… Нет, я не выдержу. Вот увидите, я сойду с ума.

Господин Перье схватил его за руку.

— Зачем вы так говорите? Мы ведь только подследственные. Нас освободят.

Сосед пристально посмотрел ему в глаза.

— А вы, может быть, раньше моего сошли с ума?

Правду говоря, господин Перье и сам мало верил тому, что говорил. Не то чтобы его вера в правосудие, справедливость и в свою невиновность поколебалась, но сейчас в нем происходило что-то не совсем ему понятное. Нервы размякли, казавшаяся такой плотной ткань его убеждений расползлась и превратилась в жалкие лохмотья. Если бы господина Перье освободили немедленно, он все равно не мог бы уже думать по-старому. Слишком много было пережито им и перевидано.

Он сидел у стены, больной, разбитый, и думал. Солнце подымалось все выше и стало немилосердно жечь. И хотя видневшаяся за стеной верхушка кудрявого каштана качалась из стороны в сторону, на огороженной в виде параллелограмма площади ветра совсем не чувствовалось. Три громадных барака накалялись от солнца. Поверх перил, загораживавших прогал в стене, видна была обвитая плющом роскошная балюстрада какого-то дома. Весь Версаль с его строениями, подвалами и площадями был битком набит арестованными федератами и просто схваченными на улице гражданами. Неведомо но каким признакам рассортированные и вновь пересортированные по разным группам люди лежали, сидели и стояли, вплотную прижавшись друг к другу. Окружавшие их со всех сторон охранники с тупыми и злыми лицами готовы были каждую минуту направить на них дула ружей. Что-то высматривая и вынюхивая, между арестованными шныряли жандармы и шпионы в штатском. Окрики и выстрелы, хрипенье умирающих, стоны избитых и раненых, вопли сошедших с ума… Все кипело, словно в каком-то адском котле. Везде лежали расстрелянные, просто умершие или потерявшие сознание пленники. Черные тучи мух кружились над лужами крови, люди валялись в собственных испражнениях, и над всей этой клоакой стояла невыносимая вонь.

Господин Перье не в силах был отвести глаза от дергавшихся ног подстреленного. Странно. Когда в Париже расстреливали инсургентов, это казалось даже занятным. Сухо, молодцевато грянет залп, и люди падают как подкошенные, а привязанные к деревьям оседают с поникшей головой. Многие умирали с громкими возгласами, как вчера тот черноволосый парень у форта Ламьетт. Эти люди умели бунтовать против законной власти, умели и умирать. Но никогда господин Перье не мог себе представить, что человека можно вот так подстрелить и бросить: пусть мучится у всех на глазах. Этого он больше не мог вынести. Казалось, еще минута, и он сам забьется в нервном припадке.

Около полудня принесли в деревянном корыте какое-то месиво. Но ели только те, кто был поздоровее или себя не помнил от голода. Господин Перье с трудом глотнул раза два этой тухлятины, и ему еще сильнее захотелось пить. Но воды не давали. Сидя на солнцепеке, он вдруг стал бредить с открытыми глазами. Вот он стоит у себя в кухне, черпает белой кружкой из полного ведра и пьет, пьет…

Очнувшись, он громко застонал. Потом выпрямился и встал. Может быть, ему опять померещилось? Перье увидел своего приказчика Люсьена. Вместе с другими конвойными он гнал через площадь новую партию пленников. Но как же так?.. Ведь Люсьен ушел к революционерам! Однако о Люсьене господин Перье думал недолго. Все его тело болело, как одна сплошная рана, внутренности горели огнем.

Ночью их загнали в какой-то подвал. Здесь было похуже, чем на Монмартре, — еще темнее, народу еще больше, вонь сильнее. Когда утром пленников снова выпустили во двор, они некоторое время стояли как слепые. Но конвой погнал их, и они, шатаясь, хватаясь друг за друга, побрели через площадь, сами не зная куда.

Господин Перье очутился у загороженного перилами прогала в стене. По ту сторону была площадь поменьше, но также забитая арестованными. Их тоже окружала стража, готовая проткнуть штыком каждого, кто попытается подойти к перилам и перекинуться словечком с кем-нибудь знакомым, оказавшимся по эту сторону ее. У господина Перье знакомых там не было. Без всякого интереса смотрел он на окружающее. Он отупел, и ему все стало безразлично. Плоть была еще жива, но дух уже умирал.

Совершенно равнодушно господин Перье смотрел, как арестованных отгоняли к противоположному краю маленькой площади, а на середину ее вывели, видимо, из какого-нибудь подвала или барака, группу женщин. Среди них были и довольно прилично одетые, но большинство — в лохмотьях, с обмотанными грязными тряпками руками, с незажившими ранами на лицах. У некоторых юбки были разорваны сверху донизу и кое-как скреплены. При малейшем движении высовывались голые колени. Одна держала на руках ребенка.

Красное, подернутое дымкой солнце палило им головы, жандармы толкали, но им никак не удавалось выстроить их в правильные ряды. Какая-то почти совершенно седая старуха без кофты, с длинными, как у скелета, руками, не выдержала и упала навзничь. Конвойные подхватили ее под мышки и уволокли.

Был уже второй час дня. В это время на парижских бульварах мирно спят еще в своих квартирах дамы, которые только в восемь часов утра вернулись домой с ужинов или из тайных домов свиданий. Спят и те, кого мужья оставили одних на перинах только около полудня. Остальные отправились в Версаль поглядеть на пленников — совсем как раньше в цирк или зоологический сад. Когда же удавалось поймать особенно важного преступника, некоторые дамы приезжали во второй раз в сопровождении своих мужей — гусарских офицеров.

Капитан Обра ждал гостей к двум часам, а в половине третьего он привел их в лагерь. Как услужливый владелец зверинца и любезный хозяин дома, комендант шел впереди, обращая внимание гостей на что-нибудь особенно любопытное. За ним, щебеча, смеясь, с любопытством разглядывая заключенных, следовала стайка дам в светлых летних туалетах. Процессию завершали две девушки под одним зонтиком. Они, видимо, были тут впервые, и в глазах их можно было прочесть изумление, страх и отвращение. В руках у них были надушенные платочки, которыми они время от времени зажимали носы.

Конвоиры стояли навытяжку и отдавали гостьям честь. Комендант ударил хлыстом по голенищу.

— Смирно, суки! В шеренгу! Брюхо убрать!

Вдруг кто-то взвизгнул. Комендант оглянулся. Это была толстая супруга полковника национальной гвардии и представителя военно-полевого суда в Шателе — Луи Фабра. Она едва не наступила на кучу нечистот и, отскочив в сторону, отряхивалась, как облитая водой курица.

Капитан улыбнулся и галантно поклонился.

— Осторожнее, милые дамы! Эти скоты где стоят, там и гадят.

Супруга издателя демократической газеты госпожа Ренар переложила зонтик на другое плечо и надула губы.

— Какая дикость, какая нецивилизованность! Правда, мы сами слишком мало заботились о просвещении этих тварей. Впредь нам придется почаще читать на окраинах лекции по санитарии и общественной гигиене. Чистота и порядок в центре города еще не помогут, если кварталы бедняков каждое утро угрожают Парижу эпидемиями…

Дочь банкира Мулена, худая и смуглая, как цыганка, подошла к женщине в разорванной юбке.

— За что тебя арестовали? Что ты натворила?

— Я перевязывала раненых на площади Вольтера.

Мадемуазель Мулен переглянулась с остальными дамами. Такими руками, в такой одежде! Как тут не быть заражению крови? До чего темны эти люди. Но супругу мэра шестого округа, госпожу Лорио, интересовало другое.

— Где ты так изорвала одежду?

Даже сквозь слой грязи на лице женщины видно было, как она покраснела.

— Версальцы хотели меня изнасиловать.

Изумленная госпожа Фабр придвинулась ближе.

— Что ты сказала? Наши славные освободители? И тебе не стыдно так лгать? Да они детей из горящих домов выносили…

Дамы подошли ближе. Девицы под одним зонтиком вылезли вперед.

— Где, говоришь ты? Где это произошло?

Вдруг в другом конце шеренги раздался громкий низкий голос, такой спокойный, что казался невероятным в этой толпе затравленных людей.

— Гоните домой этих поросят, пусть уж развлекаются взрослые…

Несколько дам вскрикнули. Комендант больше всего боялся таких инцидентов. Они случались довольно часто, и их почти никогда нельзя было предусмотреть и предотвратить. Чего доброго, гости могли подумать, что он не в силах справиться с этим зверьем. Однако на этот раз он не набросился со своим хлыстом на дерзкую крикунью, даже не приказал увести ее, — очевидно, боялся скандала. Весь побагровев, он взмахнул хлыстом и крикнул:

— Опустить глаза, когда мимо проходят порядочные женщины!

Дамы шарили взглядами по толпе, отыскивая наиболее интересные экземпляры. Почти у всех горели щеки и в глазах отражалось любопытство и отвращение. Что за твари! Все газеты полны сообщений о зверствах и невероятном распутстве этих женщин. Это даже как-то щекотало нервы!

Женщина с ребенком хотела припасть к руке госпожи Ре-нар. Она решила, что эта сильно декольтированная дама в платье из брюссельских кружев и в бриллиантовых перстнях по меньшей мере маркиза или генеральша.

— Сжальтесь, барыня! Дитя погибает! Уже третий день у меня нет ни капли молока…

Госпожа Ренар с серьезным видом кивнула коменданту:

— Послушайте, капитан! Зачем ее держат здесь?

Это уже было вмешательство в его служебные дела. Обра холодно пожал плечами. Он не обязан всех их знать. Если кто интересуется, может получить сведения в канцелярии у секретаря. Бродяги, проститутки, убийцы — все они заодно с бунтовщиками.

— Нельзя ли помочь ребенку?

Капитан иронически поклонился:

— Их расстреляют вместе.

Ему вовсе не хотелось, чтобы дамы дошли до конца шеренги, но их, как видно, больше всего заинтересовала именно дерзкая крикунья. Остановить их силой было неудобно. И вот уже госпожа Фабр, приставив к глазам лорнет с перламутровой инкрустацией и золотой ручкой, подошла почти вплотную к заключенной.

— А ты зачем здесь?

А та стояла, скрестив на груди мускулистые руки, — статная, высокая, на полголовы выше капитана. Глубокий рубец пересекал ее лоб. Вопреки приказу она одна стояла, не опуская глаз. И эти полные ненависти глаза метали искры.

— Затем, чтоб вы со своими любовниками могли до обеда валяться на перинах.

Снова госпожа Фабр отскочила, как облитая водой курица.

— Капитан, неужели у вас нет пуль для этих нахалок?

Комендант только пожал плечами и повел дам дальше. В лагере у него несколько таких, с которыми ничего нельзя поделать. Бесстыдство и упрямство этих потаскух не поддается описанию. Обычно жандармы в первый же вечер справляются с ними, но с этой никто не может справиться. В одном из подвалов есть замечательный уголок, который сами арестанты прозвали львиной пещерой. Даже самые отчаянные и сильные мужчины не могли выдержать там больше шести часов и выходили оттуда бледные, как мертвецы, и смирные, как агнцы. А эта просидела круглые сутки — и хоть бы что. Как будто выспалась на сеннике. Не находится средств заткнуть ей пасть. Можно подумать, что в нее вселился сам дьявол. В варварское средневековье ее сожгли бы на костре как ведьму. Мы с нашей гуманностью терпим все выходки. Пулю, говорите? К сожалению, в данный момент это невозможно. Она уже осуждена и ждет своей очереди. Вечером ее передадут патрулю. Таких мы обязаны охранять особенно строго. Если по списку недостает кого-нибудь, выйдут неприятности. Наши суды придерживаются строгой законности…

Мадемуазель Мулен грустно покачала головой.

— Какая жалость! Я никогда не видала вблизи расстрела. В газетах пишут, что они перед смертью богохульствуют, кощунствуют над святым причастием, поносят правительство. Какой-то негодяй даже обругал священника и плюнул на крест… Не можете ли вы, господин Обра, сообщить нам, когда будут расстреливать их?

— Охотно, милые дамы, охотно. Расстрелы у нас не редкость.

— Только не завтра, — предупредила госпожа Ренар. — Завтра я занята…

Обра отвел дам немного в сторону. Туда только что принесли корытце с месивом, вокруг которого дрались арестанты. Дамы недолго смотрели на это зрелище. Госпожа Фабр отвернулась первая.

— Прямо скоты. Настоящие скоты…

Больше господин Перье ничего не расслышал. Пригнали новую партию арестованных. Толкаясь и наступая на ноги, они оттеснили его от перил.

Восьмого июня всю вторую половину дня на горизонте собирались густые дождевые тучи. Измученные зноем пленники лежали как мертвые. На закате начался ливень. Люди подставляли под крупные капли горсти и жадно пили. Когда на земле образовались лужи, они припадали к ним губами и тянули теплую мутную влагу. Как ни противно такое питье, его, по крайней мере, было вдоволь. Кое у кого, кто слишком перегрелся на солнце или вообще страдал желудком, сразу открылась кровавая рвота. Но большинство утолили жажду и почувствовали себя бодрее. Наполненный водой желудок перестал даже чувствовать голод.

Но скоро наступила реакция. Дождь лил часа полтора. Сначала прохладная влага приятно освежала истомленное зноем тело. Но скоро люди промокли до нитки, грязные лохмотья неприятно прилипли к телу. Глинистая почва размокла и стала вязкой, как замазка. Не осталось ни одного сухого местечка, где можно было присесть. Еще до полуночи пленники стали зябнуть. К утру подул холодный ветер. В загоне для арестантов тускло поблескивали желтые лужи. Стараясь согреться, охранники бегали взад-вперед, волоча сабли по земле и обдавая грязью арестантов. Придирались к каждому пустяку.

Господин Перье сидел на корточках у самых перил. Накинув пиджак на голову, он старался согреться собственным дыханием и все-таки дрожал. Ему казалось, что нижняя часть его тела все глубже погружается в грязь. Холодная сырость подбиралась к самой шее.

Вдруг кто-то тронул его за плечо.

— Господин Перье! Послушайте, господин Перье!

Господин Перье выглянул из-под пиджака и тихо вскрикнул. Несмотря на то что им все сильнее овладевало тупое безразличие, жизненный инстинкт еще не совсем потух. Над ним склонился какой-то солдат с ружьем.

— Тише! Не пугайтесь. Это я — Люсьен.

Господин Перье смотрел на него широко раскрытыми, недоумевающими глазами. В сумраке лицо солдата казалось серым, словно коленкор.

— Ты… солдат? Как ты сюда попал? Я тебя еще раньше заметил.

— Я знаю. Поэтому и пришел. Побоялся, что вы меня выдадите. Как увидел, что федератам все равно крышка, так удрал из Венсенского форта. Наговорил всякой всячины версальцам, и они зачислили меня в отряд. Теперь все время боюсь, что меня опознают и выдадут. Тут полно шпионов.

— Меня ты не бойся, я не выдам. Зачем выдавать? Ты у меня хорошо работал. Помоги мне выбраться отсюда. Я не виновен.

— А вы думаете, что все эти люди виновны? Сорок тысяч арестантов — кто тут станет разбираться? Версальцы хотят крови, в этом все дело. Может быть, я и помогу вам убежать. Теперь ночи дождливые, темные. Я знаю, в какое время меняется караул и ворота ненадолго открываются. При первой возможности дам вам знать. Только обо мне никому ни слова.

Но даже надежда на освобождение не произвела на господина Перье особенного впечатления. Он стал скептиком и только печально покачал головой.

— Вот и хорошо. В случае чего дай знать. Только вряд ли мне удастся бежать. Я очень слаб.

Люсьен снова нагнулся к нему.

— Тише вы, ради бога! Еще хочу сказать вам одну вещь… Огюст тоже здесь.

Господин Перье выпрямился.

— Огюст… ты сказал?

— Да. Рядом, за этими перилами. Я там в карауле. На восходе солнца нас сменяют. Я вас вчера тут заметил и сказал ему. Вы можете его увидеть и поговорить с ним — только подымите голову над нижней перекладиной перил. Нет, не сейчас… когда я уйду. Он уже обречен, но вы не говорите ему. Утром его расстреляют…

Громко ругаясь и обрызгивая заключенных грязью, он ушел.

Бесшумно, как тень, господин Перье приподнял голову над нижней перекладиной перил. Между железными прутьями показалось серое, с глубоко запавшими глазами, обросшее щетиной лицо сына.

— Огюст… О-гюст… — только и мог вымолвить господин Перье.

— Молчи! У тебя такой резкий голос. Я сам все расскажу. Из Бельвиля я удрал к пруссакам, а они, проклятые, выдали меня версальцам…

— Зачем ты это сделал? Разве ты не знал, что грозит дезертиру?

— Они заставляли меня расстреливать пленных инсургентов, женщин и детей. Я не могу убивать детей…

Он испуганно замолк и спрятал голову. Но это был Люсьен. Он шагал неподалеку взад-вперед, волоча по грязи приклад.

Огюст снова приподнял голову.

— Это Люсьен. Все будет хорошо. Он поможет мне убежать. Он знает, когда меняется караул и отворяют ворота… Что делается дома? Как мадам Лизандер? Кларисса ждет меня?

— Ждет, ждет…

У господина Перье застрял комок в горле. Лицо Огюста осветило подобие улыбки.

— Она хорошая девушка. Я обещал ей купить коралловые бусы и куплю. Повезу ее кататься в Булонский лес. Накоплю двадцать пять франков и покатаю. А ты поговори с мадам Лизандер, чтобы она не сердилась…

Господин Перье плакал. Слезы застилали ему глаза и не давали разглядеть сына. Он сердито протер их кулаками, но, когда снова открыл их, Огюста уже не было. За перилами орал какой-то капрал, и охранники отгоняли заключенных от стены.

Господин Перье не покинул своего наблюдательного поста, и через час он стал зрителем ужасной картины.

К стене поставили шестерых или семерых приговоренных к расстрелу. Некоторые шли сами, а двоих тащили. Один из них был Огюст. Чутье подсказало господину Перье, что это его сын, иначе он не узнал бы его. Огюста прислоняли к стене, а он соскальзывал наземь, и двое жандармов придерживали его, пока не подошел священник с крестом. Потом шум умолк, и даже до ушей господина Перье долетели обрывки речи слуги божьего: «Его бич больно наказывает мятежников и отступников… карает сурово, но справедливо… Наступил последний час покаяния, и горе тому, кто ожесточил свое сердце… вечный огонь ада… припадите к ногам святой девы…»

Неужели он так и сделает? У господина Перье захватило дыхание. «Не унижайся, будь мужчиной!» — кричало его сердце. Но Огюст ничего не слышал. Шатаясь, опустился он на колени, и голова его, как неживая, упала на крест, который священник сунул ему для поцелуя… У господина Перье потемнело в глазах от стыда, гнева и жалости. Но шум выстрела сделал их снова зрячими. Он видел сквозь туман, как падал Огюст, хватаясь руками за воздух, будто все еще пытаясь зацепиться за оборванную нить жизни. Еще секунду видно было, как бьется на земле его тело, а потом широкие спины солдат заслонили сына.

Эти пять минут совершенно преобразили господина Перье. Все, что было пережито и передумано им, все, что до сих пор он считал неоспоримой истиной, было сметено и унесено, как подхваченный ветром скомканный лист прочитанной газеты. Жандармы… Жажда и голод… боль и унижение… надежды и ожидания… В душе его остался только пепел. Всюду вокруг была холодная пустота…

Господин Перье упал навзничь и больше не вставал. Рядом с ним вповалку валялись другие заключенные. Слышались стоны, бредовое бормотанье больных лихорадкой и окрики охранников. Но господину Перье все было безразлично. Он лежал на спине и широко открытыми ясными глазами смотрел в пустое небо. Он видел там гордо выпрямившегося человека с черной непокорной шевелюрой, женщину со скрещенными на груди руками и горящим ненавистью взглядом…

Девятого июня в отделении, где находился господин Перье, было устроено что-то вроде парада. Заключенных не подымали — может быть, потому, что редкие из них были в состоянии держаться на ногах, а может быть, потому, что господа хотели увидеть их в натуральном виде.

В лагерь явился знаменитый писатель Доде. Он уже в третий раз приезжал сюда изучать типы парижского дна, постичь всю глубину падения нравов, понять корни безумия коммунаров и собрать материал для нового произведения, о котором уже извещали газеты. Освобожденный Париж ждал его с нетерпением. Высшее общество весьма позабавили напечатанные в «Revue des deux Mondes»[16] философические анекдоты о приключениях федератов на том свете. Следующей своей работой Доде рассчитывал заинтересовать широкие слои буржуазии.

Держа шляпу и записную книжку в левой руке, с карандашом в правой, он прохаживался по дворам Саторийской тюрьмы, заглядывал в бараки, нагибался над люками подвалов, откуда несло нестерпимой духотой и вонью и доносились стоны больных лихорадкой и гангреной и хохот сумасшедших. Он шел в сопровождении коменданта и жандармов, которые раздвигали толпу и показывали самые интересные экземпляры. Позади шествовала целая свита вооруженных записными книжками и карандашами журналистов. Тут можно было почерпнуть богатый материал для остроумных фельетонов и отдела юмора.

Пинок сапогом вернул господина Перье к действительности из далекого-далекого мира его мыслей.

— Вставай! Господа желают посмотреть на тебя.

Красное лицо жандарма отодвинулось, и господин Перье увидел наклонившегося над ним господина в длиннополом сюртуке, с пышной растрепанной шевелюрой и бородой, с мечтательно прищуренными добрыми глазами.

— Право, привстаньте-ка, дружок. Мы с вами немного побеседуем.

У лежащего даже ресницы не дрогнули. Глаза были голубовато-серые, как лед.

— Как вы сюда попали? Я вижу, вы из порядочного общества.

Доде оглянулся, чтобы проверить, какое впечатление произвело на журналистов его удивительное знание людей. Потом повернулся к коменданту.

— Господин капитан, он у вас всегда так упрямится?

Коменданту хотелось показать, что он знает заключенных, как родных детей, хотя он впервые видел господина Перье.

— О, вы не можете представить, до чего доходит их наглость. Мы их обеспечиваем пищей — не скажу, конечно, что им подается жаркое. У нас есть больница, врач, лекарства. Но они предпочитают оставаться тут и валяться в нечистотах. Осужденные становятся к стене с таким видом, как будто оттуда ведет прямая дорога в царствие небесное.

— В самом деле? Мне хотелось бы хоть разок взглянуть на это. Вообще все, что вы рассказываете, очень интересно.

Он снова наклонился над господином Перье.

— Почему вы не желаете говорить? Может быть, вам нездоровится? Тогда попросите господина коменданта, и он прикажет отвести вас к врачу. Почему вы лежите на сырой земле? Это очень вредно для здоровья… Может быть, у вас есть какие-нибудь желания? Не могу ли я вам помочь?

Тут господин Перье раскрыл рот. Он ответил быстро и равнодушно, будто дело шло о ком-то другом:

— Скажите, чтобы меня выпустили. Я ни в чем не виновен.

Писатель и комендант с улыбкой переглянулись.

— Этого я, дружок, не могу. Не могу. Это не в моих силах. Но ваше дело, несомненно, будет разобрано. Без вины никого не осудят. Могу я предложить вам сигарету?

Щелкнула крышка серебряного портсигара. Но господин Перье не взял сигареты. Глаза его закрылись, и он снова ушел в свой собственный мир.

Откуда ни возьмись к господам подскочил Жонар.

— Я его знаю. Это Клеманс Перье — он торгует вином и гастрономией. Он отдал свою мебель инсургентам на баррикады. А сын у него дезертир, и сегодня утром его расстреляли.

Писатель трагически тряхнул пышной гривой.

— Какая невероятная развращенность! Зажиточный гражданин связался с бродягами и убийцами. Вы ведь, наверное, верующий католик? А сына вырастили безбожником! Здесь требуются суровые меры. Милосердие может стать преступлением. Малодушие губит Францию.

Господа пошли дальше. Жонар еще немного потоптался возле господина Перье, но тот не обратил на него внимания. В его теперешнем мире не было места ни Жонару, ни ему подобным.

Но Жонар не забыл о нем. На другое утро около девяти часов двое жандармов пинками подняли господина Перье на ноги и повели. Он и не думал сопротивляться. Его судьба была ему ясна и безразлична. После того, что он увидел по ту сторону перил, жизнь для него потеряла всякий смысл.

Председательствовал полковник Шарко. Под Седаном два прусских улана гоняли его по полю, как зайца, пока он не упал с коня и не спрятался под мостиком проселочной дороги. Теперь он мстил за свой позор, верой и правдой служа отчизне за столом суда и ежедневно отправлял двоих-троих арестованных на тот свет, и пятерых-шестерых — в Новую Каледонию. Скрестив на груди руки, он впился взглядом в очередную жертву.

Господина Перье не испугало ни его одутловатое лицо, ни злые глаза. С чувством доселе неведомой ему гордости, высоко подняв голову, стоял он между жандармами и бесстрашно смотрел на горбатого секретаря, который нервно перебирал свои бумаги. В качестве единственного свидетеля сбоку в торжественной позе стоял Жонар.

— Ваша фамилия?

Полковник Шарко всегда выкрикивал эти слова громким голосом, чтобы напугать подсудимого. Он не довольствовался тем, что произносил приговор этим людям. Он хотел их видеть сломленными, дрожащими от страха.

Но здесь он просчитался. Господин Перье спокойно пожал плечами.

— У этого пугала, наверно, записано.

Самыми неприятными клиентами для полковника Шарко были те, которые издевались над ним и процедурой суда. Тогда он сбивался с роли и чувствовал себя неуверенно. Для таких у него был про запас другой метод. Он сразу менял тон и становился серьезным. Даже руки убирал со стола и сидел прямо.

— Гражданин! Я требую уважения к суду и судьям Франции.

Господину Перье понравилась эта комедия. В это утро у него появилось даже чувство юмора. Он оглянулся.

— Кого вы называете гражданином? Во всяком случае, это не я. И мне и остальным вы вынесли приговор до суда. У вас не тюрьма, а зверинец для развлечения парижских ипохондриков. А эти молодчики, видать, прошли школу Торквемады.

Председатель сделал изумленное лицо.

— С вами дурно обращались? Почему же вы не заявили об этом коменданту? Вы имели право обратиться и в комитет помилования.

Господин Перье устремил на него пронизывающий взгляд. Губы его скривились в презрительной улыбке. Полковник занервничал. Такое упрямство встречалось не так уж часто. Может быть, этот строптивый старикашка не понимает, что его ждет? Пошептавшись с остальными двумя судьями, он дал знак секретарю.

Эта бестия хорошо умела сочинять. Господин Перье слушал с большим интересом. Чего только, оказывается, он не делал за время мятежа! А этот тип, видно, все время стоял за его спиной и записывал. Значит, и такие люди бывают на свете! А он, Клеманс Перье, и не догадывался об этом. Пятьдесят два года прожил в Париже и не знал, что вокруг него столько гадости, подлости, лжи и жестокости… Как все это ему надоело, как опротивело!

Обвинение было прочитано. Полковник исподлобья посмотрел на подсудимого. Но нет, в этом лице нельзя было прочесть ни страха, ни отчаяния. Тогда он решил поскорее закончить дело.

Настала очередь свидетеля Жонара. Здесь чувствовалась хорошая практика и долгий навык. Он прямо соловьем разливался, то сжимая кулаки, то воздевая глаза к потолку, и подтвердил все. Время от времени, будто не в силах сдержаться, он выражал свое глубокое возмущение тем, что граждане из порядочного общества теряют стыд и совесть и якшаются с террористами. А говоря о сыне-дезертире, указал на недостаток патриотического воспитания во Франции и необходимость соответствующих реформ.

Председатель любезно остановил его, сказав, что этот вопрос не имеет отношения к делу. Потом он обратился к господину Перье:

— Что вы можете сказать на все это?

— Только то, что никакая ложь не в силах вытравить подложную подпись на долговом обязательстве…

Его оборвали: это тоже не относится к делу. Судьи спешили. Приговор был короток и ясен.

Господин Перье только плечами пожал.

— Только и всего?

Решительно, это был несносный человек. Жандармы увели его. Во двор его больше не пустили. Повели в подвал по длинному извилистому ходу и толкнули в какую-то пустую темную дыру. Тут было тихо, как в могиле, и сыро, как на дне старого колодца. Крысы бегали по ногам, карабкались по невидимым потолочным балкам. Гул со дворов Саторийской тюрьмы доносился сюда, будто отдаленный глухой шум подземных вод.

Господин Перье понимал, что выйдет отсюда лишь для того, чтобы переселиться в иной мир. Но смерть не страшила его. Смерти боятся только те, у кого что-то еще осталось в жизни. У господина Перье ничего не осталось. Его мировоззрение, его религиозные чувства, патриотизм, вера в законное правительство, правосудие, справедливость — все было втоптано в грязь и выброшено на свалку. Огюст убит. Стоит ли болтаться еще лет пятнадцать в этом мире?

Он прислонился плечом к мокрой стене. По ней скатывались холодные капли и падали ему на шею. Здесь и стены плакали… Но господин Перье смотрел в густую тьму сухими глазами. Даже в этот последний час ему не суждено видеть солнце, синеву неба и зелень деревьев за замшелой стеной. Но сожаление лишь на миг шевельнулось в нем. Господин Перье уже покончил расчеты с жизнью…

Когда отворились со скрипом тяжелые двери и в темноте блеснула серая полоса света, господин Перье сам встал и пошел. Охранники хотели надеть наручники, но он отстранил их.

— Оставьте меня в покое. Я пойду сам. Куда я убегу? Ворота заперты, а вас так много.

Видимо, охранники признали его правоту и оставили в покое.

У стены за большим корпусом были врыты в землю четыре столба — облупленные, все в грязи и крови. Вокруг них была черная утоптанная земля. Но господин Перье не смотрел туда. Запрокинув голову, он подставил лицо искрящемуся сквозь листву каштанов солнцу и зажмурился. После слепой тьмы подвала смертников глаза с трудом выносили яркое сияние. На краю крыши сидел коричневый голубь с фиолетовой полоской вокруг шеи. Склонив головку, он смотрел вниз умными красноватыми глазками. Господин Перье улыбнулся и кивнул ему. Не удивляйся, птица! На то мы и люди, чтобы уничтожать птиц, зверей и друг друга. Без крови нет жизни. О, как мы любим этот дешевый красный сок!

Как будто узнав все, что ему было нужно, голубь вспорхнул и улетел. Господин Перье опустил голову и вдруг увидел прячущегося в какую-то щель солдата. Ружье болталось у него на плече, как простая палка. Это был Люсьен. Бедный парень, может быть, ему стыдно, что он не помог убежать старому хозяину? А может быть, он боится, что его выдадут? Но в следующий же миг господин Перье позабыл о нем. Странный холод сковал его тело, и ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы сдержать дрожь в ногах.

Трое остальных были уже привязаны. Один, видимо, потерял сознание. Все тело его обмякло, голова опустилась, руки судорожно корчились. Двое посередине стояли с посеревшими, лицами. Из темных впадин смотрели почти мертвые глаза. Палачи стояли рядом с окровавленными тряпками в руках и ждали, когда священник кончит свое дело и можно будет завязать глаза осужденным.

С невыразимым презрением смотрел господин Перье, как они, плача, целовали крест и священник, благословляя, клал им руки на головы. Он не стал ждать, когда его поведут. Решительными шагами подошел к столбу, прислонился к нему и отстранил подошедшего с веревкой человека.

— Зачем это? Вы же видите, что я крепко стою на ногах.

Комендант патруля кивнул, чтобы его оставили в покое. Солдаты уже приготовились, и к господину Перье подошел священник.

— Покайся в грехах своих, сын мой. Это твой последний час. Скоро ты предстанешь перед всевышним — тогда будет поздно.

Господин Перье иронически улыбнулся.

— Во-первых, ты сам мог бы быть мне сыном, а во-вторых, тем, кто видел земных судей, небесного судьи бояться нечего.

Священник покраснел и рассердился.

— Ты тоже из безбожников? Несчастный! Без отпущения грехов душа твоя попадет в ад. Не ожесточай своего сердца!

Но господина Перье это не тронуло.

— Через Саторийскую тюрьму я уже прошел — каким адом ты можешь испугать меня? Если в твоей власти отпускать грехи, то призови к покаянию вон тех. И самого себя. Разве твое место тут, рядом с версальскими палачами? Ты не подумал о том, что в аду уготовано место и для тебя?

— Безбожник! Богохульник проклятый! — Священник замахнулся крестом, но ударить не решился. А может быть, просто не успел. Раздалась команда, и он отскочил в сторону.

Господин Перье выпрямился во весь рост. Можно было подумать, что он всю жизнь был героем и привык смотреть в глаза смерти.

— Чего оробели, ребята! Стреляйте смело! Страна жаждет крови — дайте ей напиться! Да здравствует Франция!

Грянул залп. Он отдался в корпусах дока, и эхо рассеялось в воздухе.

Господин Перье лежал на спине. Его блестящие глаза были широко открыты, и казалось, он смотрел туда, где сквозь колеблющуюся листву каштанов пробивалось солнце.

1924

Примечания

Рассказ написан в 1924 году; впервые опубликован в журнале «Пасаулес литература» («Всемирная литература»), 1924, № 5–8; вошел в сборник «Голая жизнь», 1926. В русском переводе был впервые напечатан в журнале «Резец», 1928, № 11.

Действие рассказа происходит летом 1871 года, после разгрома Парижской коммуны.

1

Двадцать шестого мая она была взята… — 21 мая 1871 года войска контрреволюционного правительства (версальцы) ворвались в Париж, но лишь 28 мая, после семидневного героического сопротивления коммунаров, пали последние опорные пункты восставшего парижского пролетариата.

2

Тьер Адольф (1797–1877) — реакционный французский политический деятель, историк, по профессии адвокат. «Летопись его общественной деятельности, — писал Маркс, — есть истории бедствий Франции» (К. Маркс, Гражданская война во Франции. — К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 17, стр. 324). С 17 февраля 1871 года до мая 1873 года Тьер был главой исполнительной власти. После провозглашения Парижской коммуны бежал в Версаль и начал при поддержке Бисмарка кровавую гражданскую войну против революционного Парижа. Стяжал позорную славу «палача Парижской коммуны».

3

Федераты — подразумеваются защитники Парижской коммуны — бойцы и офицеры Национальной гвардии.

4

Дюма-сын — французский романист и драматург Александр Дюма (1824–1895). Сведения о его выступлении против коммунаров и о политической позиции других французских писателей взяты Упитом из книги П. Лиссагарэ «История Коммуны 1871 года».

5

Доде Эрнест (1837–1921) — французский писатель, редактор монархических газет, брат известного писателя Альфонса Доде.

6

Кларетти Жюль (1840–1913) — французский буржуазный журналист и писатель.

7

Сарду Викторьен (1831–1908) — известный французский драматург.

8

Мендес Катюль (1841–1909) — французский поэт, романист, новеллист, в 1871 году опубликовал книгу «Семьдесят три дня Коммуны», полную злобных, клеветнических нападок на парижских коммунаров.

9

Мак-Магон Патрис Морис (1808–1893) — французский реакционный военный и политический деятель. Во время франко-прусской войны 1870–1871 годов позорно капитулировал перед немцами; командовал контрреволюционной армией версальцев, жестоко расправлялся с коммунарами.

10

Галифе Гастон (1830–1909) — французский генерал. Во время франко-прусской войны попал в плен к немцам, был освобожден специально для участия в подавлении Парижской коммуны.

11

Жирарден Эмиль де (1806–1881) — французский буржуазный журналист и политический деятель.

12

Центральный комитет — подразумевается Центральный комитет Национальной гвардии, военно-политический центр восставшего парижского пролетариата; состоял преимущественно из рабочих и ремесленников.

13

Делеклюз Шарль (1809–1871) — журналист, видный деятель революции 1830 и 1848 годов, член Совета Парижской коммуны. Погиб на баррикадах.

14

Верморель Огюст (1841–1871) — французский публицист, член Парижской коммуны. Был ранен на баррикадах, умер в плену у версальцев.

15

Варлен Луи Эжен (1839–1871) — французский революционер, выдающийся деятель Парижской коммуны. Член Первого Интернационала. При подавлении Коммуны был зверски убит версальцами.

16

«Обозрение двух миров» (франц.).

Content

Упит Андрей Смерть Клеманса Перье

Андрей Упит СМЕРТЬ КЛЕМАНСА ПЕРЬЕ

Примечания