Штуден Лев

Шкатулка дедушки Елисея

I. Вовка

Моя сестра Маша говорит, что всё началось с письма тётушки Эрнестины. Не верьте. Письмо, конечно, очень важная вещь. Но началось всё гораздо раньше, а именно: мы получили непонятно откуда денежный перевод.

Почему же нам было непонятно? Сейчас объясню. Мы с моей сестрёнкой — сироты. Ни о каких живых родственниках знать не знали. Жили себе в комнатушке, доставшейся от покойных родителей. Машенька где-то преподавала музыку. Заочно кончала консерваторию. Она у меня работящая и, когда меня не ругает, очень тихая. Лучшей сестры, чем моя Маша, вы нигде не найдёте. Ну вот, мы и жили себе в этой комнатке, и нам втроём было очень хорошо.

Почему втроём? А потому, что я давным-давно, ещё когда не учился в школе, мечтал иметь хорошего пушистого кота. Машенька возражала, она говорила, что я только и знаю, что мяч гонять на улице, а за котом надо ухаживать, и чистоплотных котов сейчас днём с огнём не сыщешь…

Вот так аргумент! Во-первых, сказал я Маше, если есть с кем дома поиграть, то можно и не пойти лишний раз на улицу. Во-вторых, кот сам за собой очень хорошо ухаживает и на ужин сам себе мышей ловит. А уж чистоплотности нам у него надо учиться, а не ему у нас!

Короче, уговаривал я её целых пять лет. Наконец сестра сказала, что ладно, она мне принесёт котёнка, если я исправлю две двойки: по математике и по русскому. Это было жуткое испытание. Пришлось мне наступить на горло собственной песне и вместо улицы, где пацаны обещали мне дать пострелять из пугача настоящими пистонами, засесть за учебники. Битый час я пыхтел над ними. Удивительное дело, не успел я встать из-за стола, кот появился в нашей комнате сам, можно сказать, без какого-то приглашения с нашей стороны! Большой породистый гладкий зверь с жёлтыми глазами, как два фонаря. Очень красивый, такой, о каком я всю жизнь мечтал. Он был почти весь чёрный -только белые усы и белая манишка под мордочкой. Пришёл, огляделся, побродил, всё перенюхал и потом вольготно устроился на диване: мол, всё в порядке, условия тут подходящие, пожалуй, я согласен у вас жить. Сестрёнка моя аж дара речи лишилась от такой наглости.

А я ликовал! Часто ли такое случается, чтобы ваша заветная мечта сама к вам прибежала на бархатных лапках?

Мы с нашим новым жильцом очень быстро подружились и отлично проводили время. Он мог целыми часами гоняться за бумажной погремушкой. По утрам любил тереться щекой об мою ногу. А когда я его гладил, он здорово мурлыкал, прямо как трактор.

Имя мы ему дали — Амадей. В честь Моцарта. Не подумайте, что таким образом мы проявили неуважение к знаменитому композитору: просто кот появился у нас 27 января, как раз в день рождения Моцарта, а всё, что касается музыки, для нас с Машей имеет особую важность.

Да, с чего я начал? Я начал с того, что мы вдруг получили деньги. Ну, так вот, их послала какая-то неизвестная нам Эрнестина. На переводе было написано: «Ждите письма».

Ни я, ни Маша ничего не могли понять, сколько ни ломали голову. Какая такая Эрнестина? С чего это вдруг она шлёт нам деньги и письма? Подумали мы, подумали и начали фантазировать. Я сказал: «Это, наверное, фея Сирени из балета Чайковского». Машенька пожала плечами: «Ты уже пятиклассник, пора перестать верить в сказки. Это, скорей всего, какая-нибудь дальняя мамина или папина родня. Но как она узнала наш адрес?» Амадей вскочил на стол, понюхал внимательно квитанцию и фыркнул. Мне подумалось, что из нас троих именно он был прав.

Неделю спустя мы получили письмо, написанное корявыми и очень крупными буквами. Когда мы прочли письмо, не было конца нашему удивлению. Эрнестина, оказывается, никакой родственницей нам не приходилась, но была воспитанницей нашего деда! Это само по себе было потрясающей новостью. На правах приёмной дочери Эрнестина считала себя нашей тётушкой. Но даже и это — не самое удивительное. Тётушка нам писала, что цель её жизни — подарить нам дом, где она сейчас живёт, дом нашего деда Елисея Егоровича Коростылёва, который, как я уже сказал, был её воспитателем. О нём мы с Машей знали только, что его все считали сумасшедшим и что родственники от него отреклись: никто ему не писал и никто к нему не приезжал.

Из этого же письма мы узнали, что, к сожалению, наш дед два года назад умер. Тётушке стало не по силам управляться одной с большим хозяйством. И она очень просила нас приехать. Она даже написала так: «Приезжайте немедленно».

Мы с сестрой долго не могли в себя прийти от такого подарка судьбы. Получить заботливую тётю, да ещё вместе с домом!

— Ну вот, а ты ещё не веришь в сказки, — сказал я сестре.

— Что-то тут неладно, — покачала головой Машенька и вздохнула озабоченно.

Она у меня никогда не умеет радоваться заранее. Я у неё как-то спросил, почему она такая недоверчивая. «Вырастешь — сам поймёшь», — ответила сестра.

Вот так и вышло в конце концов, что мы оказались в чужом городе, в чужом доме, ставшем вдруг нашей собственностью.

Тётушка Эрнестина меньше всего была похожа на фею Сирени. Высокого роста, худая, с деревянной спиною и деревянным голосом, толстыми очками на кривом носу и крашенными в кирпичный цвет короткими волосами.

— Она больше похожа на фею Карабос, тебе не кажется? — спросил я у Амадея шёпотом.

Амадей улыбнулся (он всегда ценит мой юмор), пошевелил хвостом, но промолчал.

Я отлично помню самый первый день, когда тётушка Эрнестина водила нас по дому и показывала комнаты. Меня сразу удивила её манера: перед тем, как ступить за порог, она оглядывалась, словно боялась, что кто-то посторонний нас увидит, потом чуть-чуть приоткрывала дверь, засовывала внутрь рыжую голову и смотрела: нет ли кого в комнате? И только после этого приглашала нас войти. Мы с Машенькой не раз и не два переглянулись, наблюдая за её поведением.

В гостиной, в спальне, на кухне и на веранде ничего особенного, кроме старинной мебели, я не заметил. Но два помещения оказались очень-очень интересными.

Начну с чердака. На чердак я залез, конечно, сам, тут мне никакого приглашения не нужно было. Как только сестра и тётушка Эрнестина ушли в какую-то контору оформлять бумаги, мы с Амадеем принялись подробно всё обследовать. Сначала мы обошли двор. Амадей обнюхивал щели, лазы и тёмные углы, а я находил одно сокровище за другим: поломанный мотоцикл, старое охотничье ружьё, кучу плотницких, столярных и других инструментов — они были в сарае, в отдельных ящичках, — и, наконец, лестницу, которая вела на чердак.

А на этом чердаке… Вы не поверите, сколько там было удивительных вещей! Детали от каких-то станков, ящики с книгами, ящики с картинами, покрытый пылью огромный контрабас, воздушный змей, разрисованный так красиво, что глаз не оторвёшь, три футбольных мяча, автомобильная камера, которую, если надуть, то сколько хочешь можно на ней плавать, затвор от винтовки, ласточкино гнездо с живыми птенцами и ещё много всякой всячины. Самой интересной вещью мне показался резной длинный ящичек, наглухо закрытый. Как я ни пытался его открыть, у меня ничего не получалось. Пытался я найти хотя бы отверстие для замка — но ничего не увидел. Ящичек был, судя по его виду, очень старый и лежал среди такого хлама, к которому наверняка много лет никакая рука не прикасалась. Как раз, когда я там копался, меня позвали. Когда я спустился с лестницы, мне порядком досталось от сестры за моё чердачное путешествие. К тому же она уверяла, что я до корней волос вывозился в пыли, что было, по-моему, очень большим преувеличением.

Перед обедом Маша и тётушка Эрнестина хором попросили меня вымыть шею и руки, и я подумал, что если между ними будет такое же единодушие, когда придёт час мне делать уроки, то, пожалуй, мне предстоит суровая жизнь.

Обеденные приборы у тёти были такие, которыми я не знал, как пользоваться. Маша то и дело толкала меня под столом ногой, чтоб я не делал чёртика из бумажной салфетки и не вылавливал из супа лук вилкой для салата. Вообще она вела себя очень робко, называла тётю не тётей, а Эрнестиной Рудольфовной и, едва тётя начинала что-нибудь говорить, сразу клала ложку на стол и принималась внимательно слушать. Тётя говорила с нами милостиво, но довольно строго. По сей день, когда я её вспоминаю, её скрипучий голос ясно звучит у меня в ушах.

— Моё присутствие, вероятно, доставляет вам некоторые неудобства, — сказала она, когда мы кончили наш церемонный обед.

— Что вы, как можно, — запротестовала Маша, но тётя махнула на неё рукой:

— Не лукавь, девочка. Я всё прекрасно вижу. Людям со мной всегда было трудно, потому что я не люблю кривить душой и всё выкладываю как есть, любому, кто бы он ни был. А кому это понравится? Так что, дорогие мои племянники, вам придётся меня немного потерпеть… Да, да. Чуть-чуть потерпеть.

С этими словами тётушка Эрнестина ещё раз загадочно оглянулась по сторонам. Она как будто боялась, что кто-то притаился рядом и вот-вот выскочит на неё из-за угла.

— Пойдёмте-ка… Я кое-что должна вам ещё показать и кое о чём рассказать.

Мы покинули веранду, миновали прихожую и вышли в коридор. В коридоре половицы как-то очень странно звучали под ногами. Звуки были не совсем обычными, и они всё время повышались, так что, когда мы шли, впечатление было такое, будто наши ноги играют музыкальную гамму. По коридору мы приблизились к двери с чёрной обивкой. На обивке были нарисованы какие-то непонятные геометрические знаки. За нами увязался кот Амадей. Как только мы приблизились к двери, он выгнул спину, вытаращил свои глазищи — в полумраке они вспыхнули, — шерсть на его спине поднялась дыбом. Постояв в такой позе, он как-то странно рявкнул и бросился опрометью назад. Меня это рассмешило. Я сказал:

— Во даёт!

Но на тётушку Эрнестину поведение нашего кота произвело совсем другое действие. У неё сразу перекосилось лицо, она отшатнулась к стене и положила руку на сердце. Машенька кинулась было к ней, чтобы помочь, но тётушка отстранила её:

— Ничего, ничего, милая. Это сейчас пройдёт.

— Вы уж извините, — сказала Маша, имея в виду кота. — Он у нас вообще-то смирный. А тут вдруг как будто взбесился…

— Не стоит этому удивляться. Так и должно быть, — загадочно сказала тётушка Эрнестина и вынула из кармана связку ключей.

Сразу, как только дверь стала открываться, мы услышали очень красивый звон. Наверное, так звонят хрустальные колокольчики. Тётя опять просунула голову, долго всматривалась. Наконец она раскрыла дверь пошире и пригласила нас войти.

Вот это, скажу я вам, была комната чудес! Настоящая пещера Аладдина, только вместо сокровищ по всем углам, по всем стенам, на полу и на полках лежали, висели и стояли музыкальные инструменты. Все они были старинными, покрытыми глазурью, резьбой и всевозможными украшениями. Тут были гусли, арфы, клавесины, органолы, оркестрионы, итальянские виолы и много-много ещё всякой всячины. Посреди комнаты стоял огромный диван с фигурными ножками и круглый стол, а чуть в стороне от него зачем-то стояла китайская ширма.

Тётя села на диван, сцепила на коленях руки и сказала торжественным голосом:

— Сейчас вы внимательно посмотрите всё это, а я подожду.

Мы смотрели довольно долго.

Машенька кое на чём попробовала поиграть: на клавесине, на клавикорде и на органоле. Я попробовал дунуть в охотничий рог, но ничего у меня из этого не получилось. Вот если бы тут была флейта, я мог бы показать тётушке Эрнестине, что тоже кое-что могу: в родном городе, как-никак, я два года посещал школьный кружок духовой музыки. И у меня там неплохо получалось. Но флейты не было.

Когда мы вдоволь насмотрелись, тётушка спросила:

— Вы ничего необычного здесь не заметили?

— Мы в первый раз видим столько старинных инструментов, для нас тут всё необычно, — сказала Машенька.

— Я не о том, — нахмурилась Эрнестина Рудольфовна. — Вы разве не обратили внимания, что все инструменты идеально настроены? И что на них совершенно нет пыли? А ведь больше года к ним никто не прикасался! Или, вернее, не должен был прикасаться, — добавила она и нахмурилась опять.

Мы оба молчали. Мы чувствовали, что во всём этом заключена какая-то жуткая тайна, и что сейчас эта тайна должна быть раскрыта, — иначе тётушка не задавала бы нам все эти непонятные вопросы.

— Садитесь теперь сюда. Я кое-что должна вам рассказать и кое о чём предупредить.

Она показала место на диване рядом с собой. Мы сели, по-прежнему не говоря ни слова. Инструменты толпою обступали нас со всех сторон. Они казались живыми, как будто это были люди. Нам с Машей, по правде сказать, стало не по себе. Но мы приготовились слушать тётушкин рассказ.

— Ваш дед, Елисей Егорович Коростылёв, — начала она, — был очень-очень странный человек! Это я должна сказать вам сразу. Очень талантливый и очень странный. Он всю жизнь только и занимался тем, что разыскивал старинные инструменты и сам их мастерил. Объездил полмира. Участвовал в археологических экспедициях. И во всех концах света только одно его интересовало: на чём люди дудели, бренчали или стучали. Вот это всё — она показала на стены комнаты, увешанные домрами, лютнями и гуслями, — я с удовольствием отдала бы какому-нибудь музею, но власти нашего города пока что не проявили к этому интереса…

Елисей Егорович очень изобретательный был человек. Когда, ещё девочкой, он взял меня к себе на воспитание, этот дом весь звенел, гудел и пел на разные голоса. Он говорил мне бывало: «Я всю жизнь мечтал, чтобы мой дом звучал, как оркестр!» Ну, а в старости, когда он стал работать над каким-то своим давним изобретением, он уже перестал следить за домом, часто отлучался в поездки, его музыкальные механизмы начали выходить из строя один за другим. О, как я этого ждала! Для меня это было счастье. Да, да. Вы даже вообразить себе не можете, каково это — жить в доме, где и шагу нельзя сделать без того, чтобы над твоим ухом что-нибудь не звякнуло, не тренькнуло или не зачирикало! Дед был глуховат, а у меня, должна вам сказать, очень острый слух и я всё время вынуждена была затыкать уши ватой… Мне не стыдно вам признаться, что, когда я осталась одна, — я по всем углам и тайникам разыскивала эти ужасные механизмы, те, которые ещё звучали. Я портила их целый месяц. И я мечтала, что, наконец, я заставлю этот дом замолчать!

Последние слова тётушка произнесла с такой силой, что ей в ответ зазвучали струны какого-то инструмента, стоявшего неподалёку. Она посмотрела на нас: внимательно ли мы слушали? Мы с Машей сидели, опустив глаза. Нам было неловко.

— Я вижу, вам не нравится то, что я сказала, — проницательно заметила тётя. — Ничего, дорогие мои. Поживёте здесь немножко — и вы меня поймёте. Да, да, обещаю вам: вы меня очень хорошо поймёте.

Тётушка Эрнестина помолчала, огляделась опять: вправо, влево. В эту минуту она была похожа на старую рыжую птицу, озирающуюся на крыше дома.

— Странный, очень странный был человек ваш дед, - повторила она, ещё раз нахмурившись. — Он настолько был одержим своими чудачествами, что растерял всех своих родных и близких, собственные дети уехали от него. Ну, а меня он взял на воспитание, чтоб хоть какая-то живая душа была в доме… Но, доложу я вам, нелегко мне пришлось, — ох, нелегко. Я мечтала, что когда-нибудь этот дом станет обыкновенным спокойным домом. И вот, кажется, дождалась… Но не тут-то было, дорогие мои, не тут-то было.

Тётушка в очередной раз огляделась по сторонам, потом опустила голову и принялась сосредоточенно сводить и разводить пальцы рук, одновременно покачивая головой из стороны в сторону. Мы с Машенькой опять переглянулись. Мне кажется, нам одновременно пришла мысль, что тётушка наша… как бы это деликатней сказать?., не совсем в себе. Но мы надеялись, что теперь она, наконец, перейдёт к самому главному, ради чего затевался весь этот разговор.

— Пусть вас не испугает то, что я сейчас скажу, — произнесла она, наконец, очень глухо, не поднимая головы. — Мне не удалось справиться с этим домом.

Она помолчала и добавила:

— Дом по-прежнему звучит. Да. По ночам. Но я не знаю — почему! Или, может быть, знаю, но… не верю в то, что знаю… Я понятно говорю?

Наверное, у нас с Машенькой в эту секунду были такие большие и круглые глаза, что тётя безнадёжно махнула рукой.

— Нет, вы, конечно, ничего не понимаете. Ваш кот гораздо догадливее, чем вы. Но вот что я вам скажу: в эту комнату, где мы сейчас находимся, вам лучше ночью не заходить… Дверь держите всё время запертой. И пуще всего остерегайтесь заглядывать сюда во время полнолуния. Вы поняли?

Тётя поглядела в наши испуганные лица, и что-то сочувственное появилось в её взгляде. Маша потом мне сказала, что, очевидно, в ту единственную минуту в ней заговорила совесть… Не знаю, как насчёт тётиной совести, но что в нас заговорил страх, это абсолютно точно. Маша, несмотря на свою застенчивость, всё же попыталась спросить:

— Но что же такое здесь происходит?

Тётушка Эрнестина покачала головой и опять нахмурилась:

— Происходит то, что покойный хозяин дома сделал ужасную и непонятную вещь: этот дом-вовсе не дом, а огромная музыкальная шкатулка, которую не надо заводить — она звучит сама по себе! Звучит, несмотря на все мои старания… И я не могу даже знать и предвидеть, когда это в следующий раз случится… Он своими руками построил этот дом. Дом оказался сильнее меня! Когда я это поняла, то решила, что непременно уеду отсюда, но мне было жалко бросать на произвол судьбы такую богатую коллекцию инструментов. Я долго искала следы его родственников, хотя бы далёких, чтобы передать им наследство. Это оказалось безумно трудно… Но наконец-то мне повезло: я нашла вас, теперь вы здесь и вы — хозяева дома. Живите на здоровье. Всё это — ваше. Пусть вам теперь поможет ваш добрый ангел.

На глаза тётушки навернулись слёзы. Только сейчас мы сообразили, что тётушка Эрнестина прощается с нами.

— Как! Вы разве от нас уезжаете? — вскричала сестра.

— Да, Машенька. Я уезжаю сегодня же. Ты должна меня понять и простить: мне этот дом не по силам. Я уезжаю в другой город. Насовсем. Мои вещи уже отправлены. Я должна была только принять вас и проститься с вами. Надеюсь, вы меня поймёте. Моей жизни осталось не так уж много, я не могу тратить последние дни на то, чтоб разгадывать немыслимые загадки Елисея Егоровича… Устала! Бог меня простит: я хочу спокойно дожить свой век.

С этими словами тётушка вручила Маше связку ключей, среди которых особенно выделялся серебряным блеском ключ от Музыкальной Комнаты, отдала последние распоряжения по дому, поцеловала Машу в щёку, меня в лоб, вытерла согнутым костлявым пальцем две слезинки, скатившиеся у неё со щёк, махнула рукой — и ушла от нас навсегда.

А мы с Машей остались совсем одни.

II. Машенька

ЗАГАДКА ДОМА — вот что стало меня мучить сразу, как только за тётушкой Эрнестиной закрылась калитка нашего (теперь нашего!) дома. Боже мой, не об этом ли я мечтала всю жизнь — иметь свою крышу над головой, не зависеть ни от кого и ни от чего? И вот — радости нет, а вместо этого новые заботы, новые тревоги.

Мой Вовка, конечно, смотрит на вещи иначе — ему сплошной праздник: он стал носиться по комнатам, копаться во всяком хламе во дворе и на чердаке, и каждый раз тащил мне показать какую-нибудь новую находку, а вид у него при этом был — прямо как у заправского сыщика. ЗАГАДКА ДОМА тоже беспокоила его, но на свой лад.

Что касается Амадея — он имел озадаченный и, по-моему, рассерженный вид. На него я надеялась, как на защиту от мышей, которых ужасно боюсь. Он довольно быстро освоился, заглянул во все углы и норы, побывал и на заборе, и на чердаке, но к той комнате, где хранятся инструменты, в первые дни избегал подходить. Бродил в отдалении и только принюхивался. Неужели его тоже волнует ЗАГАДКА ДОМА?

Если говорить начистоту, то меня волновала в этом ДОМЕ не только его ЗАГАДОЧНОСТЬ, но и полная близость почти всего, что я в нём находила, моим самым заветным желаниям. Эти старинные стулья с высокими спинками, потемневшие портреты в богатых золочёных подрамниках, бронзовые подсвечники, дубовые столы, красивый резной камин в гостиной — разве не встречала я уже это всё в моих грёзах, ещё в ту пору, когда увлекалась Буниным и Тургеневым?

Елисей Егорович, наш дед, был, конечно, замечательной личностью. Мне захотелось узнать о нём, бывшем хозяине ЗАГАДОЧНОГО ДОМА, как можно больше… И очень скоро такая возможность мне представилась.

Братишка, лучший в мире Шерлок Холмс, набрёл в чулане на удивительную старинную вещь: секретер из орехового дерева. Мы сумели втащить его в комнату, хотя он был довольно тяжёлый. Долго возились, прежде чем открыть дверцу. Когда дверца откинулась, секретер прозвенел что-то похожее на «Марш Черномора» Глинки.

Там оказалось полно бумаг: вырезки из старых газет, фотографии, письма, чертежи и записи, сделанные, судя по всему, собственной рукой Елисея Егоровича. Разобрать всё это сразу у меня не было сил, пришлось отложить на утро. Мы слишком долго засиделись, часы уже начали бить двенадцать. Собрались было спать — но ЗАГАДОЧНЫЙ ДОМ вдруг заговорил!! Нет, я, наверное, неудачно выразилась: он зазвучал. Впрочем, пожалуй, и этим словом не определишь всех ЗАГАДОЧНЫХ странностей, которые начали происходить в нашем ДОМЕ.

Представьте себе: вдруг по всему коридору и в комнатах стали звучать половицы… А надо сказать, что половицы в этом ДОМЕ звучат на все голоса, очень музыкально, видно, Елисей Егорович специально их мастерил так, чтоб одна не повторяла другую.

Конечно, мы с Вовкой первые две-три ночи совершенно не могли уснуть: все прислушивались. Даже набирались храбрости и выходили смотреть — кто там бродит? Никого, конечно, не видели. Наш Амадей тоже не спал. Он вёл себя довольно нервно: выгибал спину, шипел, шарахался в сторону или принимался подкрадываться к чему-то такому, что я вначале принимала за мышь. Но, похоже, он охотился за собственной тенью. Во всяком случае, он вёл себя так, как будто мы были в доме не одни.

Но это ещё не всё. Далеко за полночь из самой таинственной комнаты нашего ЗАГАДОЧНОГО ДОМА вдруг раздались звуки музыки. То арфа, то клавесин, то смычковое пение… Правда, вое это было не очень громко, но и я и мой брат слышали эти звуки совершенно отчётливо.

— Мы в самом деле живём тут, как в шкатулке, — восторженно прокомментировал Вовка, когда наутро мы, невыспавшиеся, обалдевшие, бродили из комнаты в комнату по разноголосым половицам.-Ты знаешь, я думаю, у нас самый ЗАГАДОЧНЫЙ ДОМ во всём городе. Но вот ведь что обидно: если я напишу об этом Ваньке Ключникову, так он же, балда, ни за что не поверит!

Тут, пожалуй, я с ним могла бы согласиться. Но никак не могла разделить его восторги. Я хорошо поняла коварство тётушки Эрнестины: действительно, в таком ДОМЕ не всякий согласится жить! Не просто от доброго сердца, выходит, она нам сделала такой царский подарок… Но как же я-то сама, взрослая и умудрённая опытом, как же я не смогла сразу догадаться, что здесь что-то не чисто!

Но чего уж там жалеть: что сделано, то сделано. Теперь нам, новым жильцам ДОМА, надо как-нибудь разгадать его ЗАГАДКИ, хоть, чувствую, нам это будет стоить больших страхов и переживаний… Ну, ничего. Эрнестина-то была одна, а нас всё-таки трое.

В первую ночь мы забылись сном лишь под утро, проспали почти до обеда, а вечером я села разбирать бумаги нашего деда.

Чем дольше я читала бумаги, тем больше восхищалась им. У нас был замечательный дед! Только такой человек мог быть создателем ЗАГАДОЧНОГО ДОМА…

Среди множества его чертежей я увидела фантастические дома, машины, какие-то летательные аппараты, проекты мебели (оказалось, что многие «старинные» шкафы и стулья — дело его рук) и, конечно, всевозможные духовые и струнные инструменты. Имел ли он какое-нибудь музыкальное образование? Это выяснить мне так и не удалось. Но, несомненно, он мог играть на многих инструментах, которые находились в его комнате: я обнаружила сборники пьес для скрипки, для лютни, для органа, для клавесина, для флейты и многое другое. Какой ему был смысл собирать эти сборники, если он не мог ими пользоваться?

Нашли мы с Вовкой и чертежи музыкальных механизмов, которые звучали когда-то в ДОМЕ и, несомненно, делали его ещё большей ЗАГАДКОЙ. Как всё-таки жаль, что тётя Эрнестина не согласилась терпеть в этом ДОМЕ музыку. Хотела бы я хоть раз пройтись по ДОМУ, где окна трубят, двери поют, часы вызванивают целые симфонии! Нам с Вовкой остались, правда, половицы. С ними тётя Эрнестина ничего поделать не могла… И ещё дверь в ту самую — ЗАГАДОЧНУЮ комнату.

Можно себе представить, конечно, что дедушка Елисей был большой чудак, ещё больший выдумщик и страстный коллекционер (в Музыкальной Комнате, по-моему, очень много по-настоящему редких инструментов). Но, если судить по его записям, наш дед лелеял в глубине души какую-то самую главную, невероятную мечту… Вот, например, что мне удалось прочесть в его записках:

«С далёкой юности больше всех остальных легенд меня волновала легенда об Орфее. По преданию, он мог своей игрой успокаивать диких зверей и останавливать бурю. Он усмирил злых фурий в аду, он сделал покорным свирепого пса Цербера… Неужели Орфей достиг всего этого одним лишь искусством игры на кифаре или на флейте? А Гамельнский крысолов? Неужели он одной лишь красотою своих мелодий очаровал крыс, да так, что они гурьбой ринулись за ним в реку?

Нет, тут что-то другое. Звук сам по себе — великая сила: ибо это вибрация. Вибрация — главная ЗАГАДКА мира! Вот ключ к могуществу.

Ах, если бы я точно знал, как вибрирует сердце Вселенной! Я мог бы повелевать стихиями — и на Земле исчезли бы наводнения, бури, разрушительные землетрясения, тайфуны… Посильна ли эта задача для ума человека?»

Вот о чём — подумать только — мечтал наш дед!

Дальше следовали расчёты, расчёты… Много расчётов.

И — чертежи, в которых я совершенно не разбираюсь. Судя по всему, наш дед любил и умел всё делать своими руками.

Дня через три я и младшие мои домочадцы — брат Вовка и кот Амадей — уже вполне освоились с поющими половицами. Однако же ДОМ для нас как был, так и остался ЗАГАДКОЙ. Особенно тревожно было по ночам. Комната, где находились инструменты, звучала далеко не каждую ночь, но всякий раз это было неожиданно и, главное, необъяснимо.

Наш кот, между тем, осмелел и то и дело прохаживался возле двери в эту комнату. А когда там начинала звучать музыка, он садился и с любопытством слушал.

Господи, что же там всё-таки происходит?

Однажды я спросила себя об этом вслух, в присутствии Вовки. Вовка сделал важную мину и поучительно сказал:

— В ЗАГАДОЧНОМ ДОМЕ должна сохраняться тайна! Иначе будет неинтересно.

Но я-то видела, что его так и подмывает встать ночью, открыть Ту Самую Дверь и посмотреть… И если бы я дала ему ключ, он бы так и сделал.

Нет, честное слово, я теперь хорошо понимаю нашу бедную тётушку. Тут важно, что в тебе заговорит сильней: любопытство или страх. У Вовки любопытство явно сильней, тут я должна отдать ему должное. Ну, а у тётушки сильней был страх, можем ли мы осуждать её за это?

ЗАГАДОЧНЫЙ ДОМ -не просто ДОМ, в котором я живу. Это ДОМ, который живёт во мне, и в этом его главный смысл.

…Прошла ещё одна ночь, и в нашем ЗАГАДОЧНОМ ДОМЕ опять запели половицы… Господи, неужели они поют сами по себе, или действительно кто-то по ним ходит?! Я устроилась на диване с книгой: всё равно не усну. А книгу читать не могу: строчки путаются, всё прислушиваюсь — какая половица сейчас подаст голос? Нехорошо стало на душе. И страшно. И подумалось, что в ЗАГАДОЧНОСТИ, если она ничем не кончается, ничего хорошего не может быть. Кто же, в самом деле, хозяин этого ДОМА? Мы с Вовкой? Или кто-то, кто там, невидимый, всё ходит, ходит и ходит?..

III. Кот Амадей

Всю жизнь имею дело с людьми и никак не могу их до конца понять. Они, конечно, умеют хорошо говорить, у них это не отнимешь. Они считают себя ужасно умными. Но абсолютно все, даже такие талантливые, как мой юный Хозяин, не могут уразуметь самых простых вещей… Они не способны даже как следует воспользоваться своим носом, своими глазами, своими ушами! Племя глухо-слепо-нечувствительных приматов. Я каждый день пытаюсь учить их уму-разуму. Но ведь им же надо всё объяснить, всё разложить по полочкам — на словах, а слова-то я как раз и не умею произносить, хотя понимаю их все до единого. (Замечу в скобках: мне это не кажется слишком большим недостатком. Разве нужны слова, чтобы поймать жирную мышь или найти тёплый угол возле печки? Подумайте и вы убедитесь сами, что для важнейших повседневных дел слова абсолютно не нужны.)

Итак, мне приходится для объяснения с людьми использовать язык жестов. Это очень тонкий, очень богатый язык. Люди его просто не хотят понимать. Когда, например, я шевелю кончиком хвоста, это означает:

— Прошу вас, не надо меня трогать за живот.

Человек не понимает. Он норовит меня схватить за заднюю лапу, чего я ещё больше не люблю. Или поднять поперёк живота. Я начинаю дёргать сразу всем хвостом — из стороны в сторону, из стороны в сторону. Это значит:

— Очень вас прошу, оставьте меня, наконец, в покое.

Вместо того, чтобы оценить мою сдержанность, моё терпение и мою вежливость, человек начинает дёргать меня за хвост. Хотел бы я знать: если бы у него самого рос хвост и кто-нибудь начал бы его дёргать, помнил ли он бы ещё о правилах приличия?

Что остаётся делать? Остаётся цапнуть нахала за руку. На языке жестов это означает:

— Отвяжись от меня сейчас же и навсегда!

Только здесь человек начинает проявлять признаки разума, которым, как ему кажется, он обладает. Я привёл пример из разряда самых очевидных, а что уж говорить о более тонких вещах?..

Но давайте по порядку.

Во-первых, если бы мой юный Хозяин и сестра юного Хозяина понимали язык жестов, они, возможно, никогда бы не сделали такой ужасной ошибки: поехать наобум в этот подозрительный дом, где их ожидало такое множество неприятных приключений… Ведь, стоило мне лишь понюхать тот кусочек бумажки, на котором их непонятно откуда взявшаяся тётушка написала «ждите письма» — и я сразу понял, что тут дело нечисто! Бумажка пахла руками этой самой тётушки, а руки её пахли прокисшими щами, пыльной чердачной паутиной, шерстяной кофтой, проеденной молью, перчатками, долго пролежавшими в нафталине, печными тараканами, ночными страхами, безумными мыслями и съеденным наспех морковным пирожком. Нельзя же, нельзя доверяться человеку, оставляющему ТАКИЕ запахи! Это же очевидно!

Но очевидные вещи становятся почему-то проблемой, когда имеешь дело с людьми. Я попытался прибегнуть к очень сильным выражениям на языке жестов: фыркнул и отскочил в сторону. Казалось бы, понятно.

Куда там!

Вместо того, чтоб принять мою информацию к сведению, хозяева только посмеялись.

Ладно. Я не обидчив. Что дальше?

А дальше пришло тётушкино письмо, запах которого подтвердил самые мои худшие предположения. Тут я не только фыркнул, не только отскочил в сторону, но и ушёл в дальний угол и там, отвернувшись, начал горизонтально двигать хвостом. Это означает:

— Люди, вы делаете ужасную ошибку!

А им хоть кол на голове тёши.

Всю жизнь имею дело с людьми и не могу их до конца понять. Они, конечно, умеют говорить. Они считают себя ужасно умными. Но абсолютно все, даже такие талантливые, как мой юный Хозяин, не могут уразуметь самых элементарных вещей!

Ну ладно, приехали мы на новое место. Вначале, пока они там обнимались со своей фантастической тётушкой (её облик оказался ещё безобразней, чем я предполагал), я сидел в сумке, закрытой на застёжку «молния» (отвратительный способ перевозки котов, но что поделаешь, если люди не придумали ничего лучшего), — и, высунув только нос, исследовал местную атмосферу.

Прежде всего я уловил резкий и довольно нахальный запах. Это были мыши. Дом просто кишел мышами! Надо сказать, это привело меня в приятное возбуждение и на какое-то время отвлекло от мрачных мыслей. Я стал усиленно двигать мордой взад-вперёд, и мне удалось расширить отверстие сумки настолько, что я мог уже просунуть голову и оглядеться.

Ну — апартаменты, я вам доложу! Никогда таких не видывал.

Бесконечные ножки стульев, ножки столов, старые половики (признаться, я их очень люблю) и множество всяких закоулков, где легко спрятаться и поджидать добычу. Моё кошачье сердце усиленно забилось… Я сразу забыл об опасности. Двигая энергично головой, я добился того, что «молния» на сумке разошлась и я смог, наконец, вырваться на свободу.

Не буду рассказывать о моих впечатлениях от камина, от печки, от кухни — они понятны только котам и людям недоступны. Перейду сразу к главному: к ТОЙ САМОЙ комнате.

Туда мы отправились всей гурьбой: мой юный Хозяин, сестра Хозяина и старое страшилище, выдававшее себя за их тётю. И вот, значит, подходим мы к двери. К чёрной двери, на которой белой краской нарисованы непонятные знаки. Я ещё по инерции двигался к этой двери (всё-таки, со мной были люди, и это внушало некое чувство безопасности) -но мой нос был атакован такой лавиной запахов, что никакая буря не могла бы с этим сравниться!

Я понял главное: за ЭТОЙ дверью нас подстерегает что-то ужасное, что порог ЭТОЙ комнаты лучше не переступать…

Но — великий бог Луны! — как сказать об этом людям?

Я сделал самое большое, на что был способен: выгнул спину, распушил хвост, зашипел, рявкнул и отскочил в сторону. При этом я сделал очень большой, можно сказать, рекордный прыжок.

Ну, что? На этот-то раз — понятно?

Ничуть не бывало. Мои хозяева просто весело переглянулись, а старая ведьма чуть не упала в обморок.

Нет. Всю жизнь я имею дело с людьми и не могу их до конца понять. Конечно, они умеют говорить. Конечно, они считают себя ужасно умными. Но абсолютно все, даже такие талантливые, как мой юный Хозяин, не могут уразуметь самых простых вещей. Впрочем, должен заметить, старая хозяйка дома, возможно, что-то и поняла (недаром же она так перепугалась!) Сдаётся мне, она прекрасно всё знала с самого начала.

Что именно — «всё»?

Вот послушайте.

Оставил я, значит, моих несмышлёных хозяев на попечение «благодетельницы» и решил, запасшись кошачьим терпением и кошачьим мужеством, организовать глубокую разведку… Мужество мне понадобилось немалое, можете мне поверить. Во-первых, эти ужасные половицы! Они кричали; стонали, плакали, голосили, смеялись, даже мяукали на самые разные лады. Не говоря уже о грубых человеческих ногах, даже мои осторожные лапы то и дело заставляли их постанывать и попискивать… Попробуй-ка полови в этой обстановке мышей! Во-вторых, хвостатые твари, которые и вправду водились тут в больших количествах, не раз и не два отвлекали меня от моей главной задачи. Они запросто прогуливались посреди гостиной, спокойно бродили по шкафам и полкам. Таких наглых мышей я отроду не встречал! Но ничего, они у меня быстро поняли, кто теперь в доме хозяин, и уже на третий день вели себя по отношению ко мне с подобающей почтительностью.

Но события вскоре приняли такой оборот, что я и думать забыл о мышах…

Вот теперь прошу внимания. Я подхожу к самому главному месту моего рассказа. Боюсь, что здесь даже наш кошачий язык жестов (богатый, красочный, божественный язык!) не сможет вполне передать моих впечатлений.

Я слышал, что некоторые собаки (эти вечные ненавистники кошачьего рода, которых я, впрочем, чисто по-кошачьи иногда жалею) бывают настолько чувствительны, что умирают от разрыва сердца. Признаюсь, я не раз и не два возблагодарил судьбу за то, что она снабдила нашего брата нормальным выносливым сердцем, — не чета какому-нибудь нервному колли или трусливому пуделю. Так вот: в первую же ночь, когда мои хозяева уже легли спать (впрочем, они так и не заснули), я услышал, как опять замяукали половицы в коридоре. Кто же мог там ходить? Будь на моём месте какой-нибудь дуралей-пудель — можете быть уверены: он кинулся бы, очертя голову, на этот звук, захлебнулся бы в собственном дурацком лае, но ничего бы толком не выяснил. Мы, коты, устроены иначе. Мы работаем молча. От этого, поверьте, бывает гораздо больше толку. Я осторожно стал подкрадываться к источнику звука, стараясь как можно мягче ступать по тем половицам, которые не могли бы меня выдать.

Что я увидел! О! Я даже не сумею вам сразу об этом рассказать. В этом было столько ужасного и столько непонятного…

Одно я понял сразу: надо предупредить моего юного Хозяина. Но КАК? На следующую ночь я придумал, что надо делать. Я подошёл к его кровати, лапой потрогал его за руку. Он встрепенулся, открыл глаза.

— А, это ты, Амадей? Чего тебе? Под одеяло хочешь? Ну, иди.

Господи, сил моих нет!

Всю жизнь я имею дело с людьми, но не могу их ни в чём убедить. И всё потому, что они считают себя ужасно умными. Но ведь абсолютно все, даже мой талантливый Хозяин, не могут уразуметь самых простых вещей! Я рассердился и укусил его за ухо.

— Тьфу, дурак, нашёл время играть! Брысь! Иди к себе, на печку!

Ужасно. Хотел бы я знать, какой же это мрачный шутник назвал человека разумным существом?

Я спрыгнул на пол и стал думать. Думал я долго, серьёзно. И — придумал-таки, наконец! Подойдя к тумбочке, где лежала связка ключей, я запрыгнул на неё, взял связку в зубы и приблизился к кровати Хозяина, с этими ключами в зубах. Ключи легонько звенели.

— Потрясающе! — прошептал Хозяин (наконец-то он понял). Убрал одеяло, нагнулся и взял у меня ключи,-Ладно, пойдём, Амадей… Я даже и не подозревал, что ты у меня такой умный.

Моим ответом было ласковое поглаживание щекой о его голую ногу. Этим я давал понять Хозяину, что бывают, хотя и не часто, минуты, когда человек оказывается на сто процентов прав.

IV. Вовка

Вот это ситуация!

В коридоре темно, сестрёнка моя, измученная, спит в своей комнате, выронив на пол книгу, а мы с Амадеем, как два вора, крадёмся к заветной двери… Пришли.

Слышу — из комнаты совершенно точно доносится музыка. Похоже, клавесин. Не скажу, чтобы я вёл себя храбро: поджилки у меня, конечно, тряслись, но отступать мне было стыдно, тем более что на меня из темноты таращились два фосфорических глаза моего храброго четвероногого друга. Стараясь не шуметь, я вставил ключ в скважину, осторожно повернул.

Дверь вдруг зазвенела колокольчиками. Эх, как же я мог забыть об этом! Ведь это же единственная оставшаяся в доме музыкальная дверь! Мы с Амадеем замерли. Нет, никто не спешил нас обнаружить. Игра, слышная из комнаты, не прекращалась.

Я осторожно заглянул внутрь.

То, что я увидел, заставило меня вздрогнуть: на столе горела свеча. Как это могло быть?.. Кто её зажёг? Может, в комнату кто-нибудь забрался?

Я начал всматриваться, оглядываться по сторонам (наверно, я это делал в точности так, как наша бедная тётушка Эрнестина). Но никого я в комнате не увидел. А свеча — вот она, горит и горит. И зажгли её совсем недавно. В пустом, запертом на ключ помещении!

Но самое жуткое было даже не в этом. Представьте-ка себе: старинный клавесин, который стоял как раз напротив стола, действительно ЗВУЧАЛ! Крышка была откинута. Вертящийся стульчик приставлен был к инструменту. И далее клавиши, подрагивая, перемещались туда-сюда, как если бы чьи-то пальцы нажимали на них… Но самого главного не было. Самого-самого главного: музыканта.

Не могу вам даже и описать, как сильно меня околдовало это зрелище. Я так и застыл у двери… Я даже не решался переступить порог, только смотрел и слушал. Мой кот тоже застыл у порога. Он прямо весь дрожал от возбуждения. Наверное, что-то ему удалось увидеть такое, чего не мог видеть я сам. Он не крутил головой, а смотрел в одну точку, туда, где должен был сидеть музыкант.

Повторяю: в комнате я никого не заметил. Но в то же время у меня было такое чувство, что здесь кто-то есть. Потому-то мне было страшно переступать через порог… Я подумал-подумал и решил, что лучше прийти сюда завтра вечером, спрятаться и ждать, а пока хорошо бы убраться подобру-поздорову. Но не успел я дотянуться до дверной ручки, как игра прекратилась.

Интересно, что будет дальше?

А дальше было вот что: крышка клавесина сама собой закрылась. Стульчик сам собой отодвинулся. Свеча сама собой погасла! Меня от страха прошиб холодный пот. Амадей попятился в коридор и слабо мяукнул. Я, наконец, не выдержал и закрыл дверь — у меня уже ноги подкашивались…

Что делать?

Пока я размышлял, в комнате опять началась музыка: на этот раз играл оркестр. И как играл! Я вам даже передать не могу. Но, может быть, вы сможете себе это представить, если как-нибудь ночью, не зажигая света, включите у себя в комнате проигрыватель с пластинкой 7-й симфонии Бетховена… Там есть сказочная 2-я часть. Найдите, попробуйте! Вы тогда хоть немного поймёте моё состояние… Ночь. Неясный лунный свет из окна. Очень слабое свечение на крышке рояля, на раструбах валторн, труб, тромбонов. И в этом светящемся сумраке — волшебная ночная музыка!

Я осмелел. Я решил, что, если теперь я тихонечко войду, никто меня не заметит (я всё ещё был уверен, что кто-то там прячется).

Осторожно, стараясь не наткнуться на что-нибудь, я начал пробираться вдоль стены в глубь комнаты. Над моей головой рыдали скрипки. Виолончели вторили им справа от меня, у противоположной стены. В углу гудел контрабас. Музыка текла дальше: включались новые и новые инструменты. Для меня это всякий раз было неожиданно: то откуда-то виолончели запоют, то звучат гобои с фаготами, то вдруг трубы… Каждый раз я оглядывался: мне казалось, что вот-вот я увижу, наконец, того, кто приводит в действие всю эту несметную массу звуков! Но никого, конечно, я не увидел.

Не скажу, чтобы мне это прибавило смелости. Но в то же время -с каким восторгом я слушал музыку! Спасибо моей сестре: она хорошо позаботилась о том, чтобы я знал классиков, мы с ней переслушали уйму разных произведений — и теперь сама музыка утешала, успокаивала меня. А в особенности, когда началась середина второй части, помните, там где вступает нежный тихий кларнет? Чудо! Я так и застыл на месте: красота победила страх.

А потом музыка подошла к завершению. Повторилась первая, колдовская тема… Она прозвучала у струнных, у фаготов, у валторн… Последний аккорд!

И тут в моём сознании чётко прозвучали чьи-то слова:

— Превосходно, господин Бетховен!

Это было уже слишком. Я почувствовал, что мне становится дурно, как будто я долго-долго кружусь на карусели… И я не выдержал: быстро проскользнул к двери, выскочил в коридор, запер комнату и еле-еле добрался до своего дивана. На одеяле меня уже ждал мой Амадей: он удрал гораздо раньше. Нас обоих трясло, как в лихорадке.

Музыки мы в эту ночь больше не слышали. Но и в тишине я долго не мог уснуть.

V. Машенька

После нашего приезда прошло уже несколько дней. По-прежнему мы с Вовкой ничего не можем понять. Но я заметила, что Вовка всё время крутится возле дверей Музыкальной Комнаты, а один раз я его застала там, за дверью. Это было вечером.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я его очень строго.

— Надо же нам, в конце концов, разобраться, что тут происходит, — смущённо объяснил Вовка.

— Нечего тебе тут стоять. Ступай в свою комнату и сюда больше носа не показывай. Я как-нибудь сама во всём разберусь, — пообещала я Вовке и тут же об этом пожалела.

Легко сказать: «разберусь»! А как выполнить? Чтобы разобраться во всём, надо ведь остаться тут на целую ночь… Весёленькое дело. Могу ли я решиться на это? Решиться придётся, ничего тут не сделаешь, иначе я рискую непоправимо упасть в Вовкиных глазах.

Вот так и вышло, что я вдруг решила остаться в нашей Музыкальной Комнате на целую ночь.

Конечно, я забралась в самый укромный угол: спряталась за рояль. Сижу, жду. На улице уже темно. Если б не луна, ничего бы не было видно. Но к лунному сумраку глаза привыкают легко. Очень долго ничего в комнате не происходило. Я сначала подумала, что ночь пройдёт без происшествий, а значит, я спокойно могу идти спать. Напрасные мечты!

Я, наконец, услышала разноголосое пение половиц: всё ближе, ближе… Кто-то приближался к двери. Дверь, однако, так и не открылась. Я замерла: теперь я ловила каждый шорох. С полминуты длилась тишина. Наконец половицы зазвучали уже в комнате — и опять-таки я никого не могла увидеть. Это было очень страшно. И странно. Не сами лее по себе они могут звучать!

Я так увлеклась слушаньем половиц, что перестала вглядываться, а потом едва не закричала: в трёх метрах от меня вдруг от стены отделилось что-то тёмное и поплыло к середине комнаты.

Кто это? Кто?!

Мне понадобилось какое-то время, чтоб понять: не «кто», а «что»! По воздуху, раскачиваясь, плыла виолончель. Просто так. Сама по себе. Рядом с нею, то догоняя её, то отставая, парил в воздухе смычок. Затем я услышала лёгкий стук, совсем близко. Было похоже, что это стукнула крышка рояля — того самого, за которым я пряталась… Я выглянула и стала напряжённо всматриваться: кто же всё-таки это делает? Но никого по-прежнему не увидела.

А потом послышалась музыка… Звучала та самая виолончель, и аккомпанировал ей тот самый рояль. «Сентиментальный вальс» Чайковского. Очень простодушная, очень мелодичная, очень искренняя вещь. Если бы я слушала её где-нибудь в концертном зале, мне было бы спокойно и светло на душе. Но здесь, ночью, в неосвещённой комнате, наедине с музыкой, которая звучала САМА ПО СЕБЕ, ни о каком покое для меня, конечно, не могло быть и речи.

Я слушала, смотрела и не верила ни своим глазам, ни своим ушам.

Виолончель стояла торчком посреди пола. По струнам взад-вперёд елозил смычок. Звучал рояль. И — никого вокруг…

Как это понимать?

Мне захотелось выйти из моего укрытия и схватить эту виолончель и этот смычок, — поймать инструмент, так сказать, на месте преступления, — хотелось крикнуть: «Эй! Ты чем тут занимаешься, а?!» Но смелости на это у меня, конечно, не хватило.

Виолончель благополучно доиграла свой вальс, и вслед за этим в моей голове вдруг прозвучала чья-то фраза:

— Без сомнения, господа, это очаровательная ночная музыка… Может ли маэстро Чайковский представить нам ещё что-нибудь?

Я схватилась за голову: мне показалось, я схожу с ума. Ведь фраза-то прозвучала только в моей голове! Я её услышала не ушами, а как бы «внутренним» слухом… Но и задумываться над этой новой неожиданностью мне было некогда: я услышала новую музыку, опять хорошо знакомую. Это было вступление к 2-му действию балета «Лебединое озеро» — картина лунной ночи…

Играл целый оркестр. Но на этот раз инструменты не путешествовали по комнате — каждый звучал там, где он находился. Арфу и гобой я отчётливо слышала из разных углов комнаты. Отсвет лунного окна на полу был похож на фантастическое ночное озеро; казалось, ещё немного, и я увижу на нём целую стаю белых лебедей… Впрочем — почему лебедей? Ночью они все должны превращаться в девушек!

Я не могла оторвать глаз от лунного пятна на полу комнаты. Оно притягивало меня. И вот, забыв обо всём, я вышла из своего укрытия и отправилась туда, к моему озеру, к его сиянию…

Тут кончилась музыка.

Опять зазвучали (нет! не зазвучали! только в мыслях моих появились!) голоса:

— Вот и Одетта.

— Откуда она взялась?

— Хороша… Как хороша!..

— А вдруг это новая хозяйка дома?

— Нам надо уходить.

— Однако же, господа, нам следует выразить признательность автору музыки. Это было так изумительно…

— Некогда, поторопитесь!

Шуршание. Звуки половиц. И затем — тишина. Мёртвая тишина.

Конечно, я решила ничего не рассказывать Вовке. Что тут расскажешь! Бред! Галлюцинация! Просто не может этого быть — и всё.

VI. Кот Амадей

А теперь я вам тоже кое-что расскажу. Вы наверняка удивитесь. Может быть, даже не поверите. И зря. Потому что по-настоящему правдиво обо всём этом вам может рассказать только тот, у кого есть мой нос, мои глаза и мои уши.

В ту ночь, когда я разбудил юного Хозяина, об одном-единственном я не мог ему рассказать: о том, ЧТО ВИДЕЛИ МОИ ГЛАЗА. А ведь тут-то и было самое удивительное!

Когда я крался вдоль стены, у меня и в мыслях не было встретить что-нибудь необычное. Я просто хотел понять, откуда идут странные звуки…

Подкрался — и что же я увидел?

По коридору осторожно шли (то есть крались почти по-кошачьи) люди, весьма странно одетые, пять или шесть человек, и все они направлялись в ТУ САМУЮ комнату.

Они шли в полной темноте; было видно, что дом им хорошо знаком и они знают, куда идут. Я, притаившись у стены, отлично их видел, потому что мои глаза по ночам работают особенно хорошо. Соблюдая расстояние в четыре человеческих шага, я начал красться за ними вдоль стены.

Очень мне было интересно — кто же они, эти неожиданные гости? Первая моя мысль была по-человечески проста: к нам забрались ночные воры. Поразмыслив, я должен был эту мысль оставить: воры, во-первых, не одеваются так изысканно, и во-вторых, вряд ли они с такой уверенностью могут ориентироваться в чужом доме. Тогда кто же? И как им удалось пройти через запертую дверь?! Я всмотрелся внимательней…

Вдруг я почувствовал, как шерсть у меня на загривке поднимается дыбом. Люди были — не люди, а призраки! Они просвечивали насквозь! Сквозь их фигуры я видел портретные рамы, узоры на обоях, косяки и ручки дверей. ОНИ НЕ БЫЛИ ЖИВЫМИ ЛЮДЬМИ! И в то же время они шагали, двигались, вполне как живые, к какой-то определённой, понятной только им цели.

Надо сказать, что при всей моей врождённой сообразительности я ни за что бы не понял, что это призраки, если б не общался с ними раньше… Но в том-то и дело, что опыт такого рода я уже имел на своём кошачьем веку!

Немного отвлекусь от нити повествования и расскажу, как это было.

Кто ни разу в жизни не побывал в шкуре чёрного кота, ни за что не представит, каково приходится нашему брату. Это, уверяю вас, похуже, чем человеку родиться рыжим.

Например, вы спокойно идёте по улице, интересуетесь разными встречными мелочами: воробьём,, ворующим у голубя крошки на тротуаре, осой, раскачивающей цветок, дворнягой, которая сейчас растянулась на солнцепёке и пока вас не видит, но если… — ну, и тому подобное — и вот неожиданно слышите человеческую речь:

— Ах, дьявол! Когда он успел оказаться на моём пути?

Две человеческие ноги останавливаются поблизости от вас, и неразумное двуногое начинает ворковать ласковым голосом:

— Киса, киса… Пожалуйста, посиди здесь на месте, а? Не двигайся, а? А я потихонечку тебя обойду…

Я хмуро оглядываюсь. На языке жестов это означает:

— Как вам не стыдно, сударь, в наш век просвещения быть таким суеверным! Идите-ка вы своей дорогой, а я пойду своей.

Никакой реакции. Просто удивительно.

Всю жизнь я имею дело с людьми и не могу их до конца понять. Они, конечно, умеют говорить. Они считают себя ужасно умными. Но абсолютно все, даже такие талантливые, как мой юный Хозяин, не могут уразуметь самых простых вещей!

Конечно, я из принципа иду дальше и окончательно отрезаю бедняге путь к спасению. Он ругается самыми скверными словами, потом оглядывается по сторонам и крестится. Это якобы должно спасти его от неминуемого несчастья. Ну, не смешно ли?

Я не стал бы, конечно, останавливать ваше внимание на этих печальных человеческих слабостях, но мне хотелось бы вас предостеречь от тех, кто этими слабостями успешно пользуется.

Однажды меня увидала на улице старуха. Она была такая же чёрная, как я: чёрный платок, чёрная кофта, чёрные башмаки, чёрные страшные глаза. Она поманила меня к себе-и такая ужасная сила шла от её рук и её глаз, что я, к моему собственному изумлению, покорно встал на лапы и поплёлся к ней, как доверчивый двухмесячный котёнок. Как только я приблизился, эта старуха схватила меня своими железными пальцами за загривок и высоко подняла над землёй. (Не раз я себя спрашивал: что почувствовал бы человек, если б с ним хоть раз обошлись подобным образом?.. Моя фантазия ничем тут не могла мне помочь). Так вот, старуха принесла меня к себе домой, держала там взаперти, кормила магазинной колбасой, которую могут есть только очень голодные собаки, — то есть заставила меня пасть так низко, как это едва ли возможно для уважающего себя чёрного кота… У неё-то я и увидел сеансы чёрной магии, когда старуха над горящей свечой и блюдцем, перевёрнутым кверху дном, выкликала имена несуществующих людей. Как ни странно, они к ней действительно являлись. Некоторые из них приходили, некоторые прилетали по воздуху, они были иногда голубоватые, иногда серо-дымчатые и, как правило, прозрачные, так что сквозь них просвечивали все детали обстановки старухиной комнаты. Особенно хорошо они были видны в полнолуние. Но старуха всё равно их не видела — только слышала голоса. Взрослые двуногие редко что-нибудь подобное могут видеть. Видят только дети и мы, чёрные коты. Увы!

Не могу вам даже и сказать, до какой степени это мне было противно. Человеческие призраки наполняли меня вечной тревогой, тоской и ещё чем-то таким ужасным, чему нет имени даже на языке жестов…

С большим трудом мне удалось удрать от старухи. После этого я уж больше не решался продолжать мою уличную жизнь: хватит, друзья мои, хватит… Котам нужна защита, тем более чёрным котам. К сведению моих собратьев: задача не так уж непосильна, если подойти к ней с умом. Всё дело в том, чтобы не хозяин выбрал вас, а вы сами выбрали себе хозяина! Это, конечно, непросто. Но проявите терпение — и удача вам обязательно улыбнётся… Вот так я и поступил: я сам себе нашёл хозяев. Они славные, я не раскаиваюсь, что выбрал именно их… Впрочем, в этих делах мы, чёрные коты, почти никогда не ошибаемся.

Итак, надеюсь, вам ясно теперь, откуда я так хорошо знаком с призраками?

Продолжаю рассказ.

Эти прозрачные люди, за которыми я крался по коридору, шли, как я уже говорил, в направлении Музыкальной Комнаты. «Интересно, — подумал я, — как они туда пройдут, ведь дверь заперта?»

Но они даже не попробовали её открыть. Они вообще не обратили на дверь никакого внимания. Не сбавляя шага, они направились к стене и… прошли сквозь неё! Вот к этому трюку, признаюсь вам, я совершенно не был готов. Ничего себе фокус, а?

Они просочились сквозь стену, как сквозь сито, и больше я их не мог видеть. Я сел перед этой стеной в полном недоумении и некоторое время не знал, что мне предпринять дальше. Потом, за стеной, я услышал звуки музыки. Призраки играли на инструментах! Ну, здесь даже мой опыт не мог мне помочь разобраться с происходящим. Ни разу в жизни я не имел дела с музицирующими призраками.

Прошла ещё одна ночь, а потом ещё одна. Всё повторилось в точности так, как я описал выше. Мои бедные хозяева после трёх бессонных ночей еле-еле передвигали ноги. Мне было их, конечно, жаль. Но чем же я мог им помочь?,

VII. Вовка

Луна всё прибывает. Скоро она станет совсем полной. Небо абсолютно чистое — располагает к ночным прогулкам.

В одну из таких ночей мы с котом, крадучись, как двое воришек, шли по коридору к нашей странной и ужасной, нашей загадочной Музыкальной Комнате… Пришли. За дверью кто-то тихонько играл на рояле.

И снова я осторожно отпер дверь, приоткрыл, заглянул.

В комнате, в той её части, где стоял рояль, горели несколько свечей. На старинных венских стульях, поставленных вблизи этого инструмента, я увидел фигуры сидящих людей. Они были видны очень слабо, как если бы их нарисовали размытой акварелью. На нас с Амадеем они не обратили никакого внимания. Мы долго стояли, не осмеливаясь двигаться дальше. Мой кот и здесь взял инициативу в свои ру… то есть, я хотел сказать, в свои лапы. Он проскользнул в комнату, спрятался за китайской ширмой и оглянулся на меня: «Давай, мол, сюда, чего ты там застрял?» Пришлось мне последовать его примеру.

Позиция за ширмой — отличная позиция. Ты можешь всё слышать и всё видеть, тебя же не видно никому. Я долго всматривался в этих людей, в тех, кто слушал, и в того, кто играл… Всматривался-и не верил своим глазам.

Вы бы тоже не поверили. Судите сами: передо мной были люди, как две капли воды похожие на портреты композиторов, те, что я видел на обложках музыкальных книг моей сестры! А двое из них совершенно точно повторяли бронзовые бюсты, стоящие у нас на пианино.

От одного этого можно было обалдеть. Повторяю, я не верил своим глазам. Но пришлось, в конце концов, поверить: ведь и одежда их была такая, как там, на портретах! На Моцарте, например, — камзол и белый парик. Чайковский был облачен во фрак. Во что был одет Шопен, я даже точно не берусь сказать, кажется, это называлось «сюртук», но вообще-то я могу ошибиться. И парик на голове Баха был точно такой, как на портретах-огромный, до плеч, в крупных кольцах. Бетховена я узнал, конечно, по его лохматой шевелюре и грозному виду. Одного лишь пузатого человечка с бакенбардами я долго не мог распознать, пока кто-то из присутствующих не обратился к нему по имени. Это был итальянский композитор Россини.

Всех ли я назвал? Кажется, всех… В тот вечер их было шестеро. Всматриваясь, я заметил ещё одну особенность: свечи, которые отбрасывали довольно чёткие тени от всех предметов, почему-то просвечивали сквозь этих людей так, будто они совсем не существовали! Ни одной тени от них я не увидел, сколько ни всматривался… И вот что ещё непонятно: почему же я их не мог увидеть в прошлый раз?

Самое время было себя спросить: уж не во сне ли я это вижу?

Нет. На сон что-то не похоже… Я не смел ни громко вздохнуть, ни резко пошевелиться — настолько меня захватило то, что я увидел. Оглянулся на кота: он почувствовал мой взгляд, поднял чёрную морду с белыми усами. Шерсть на нём стояла дыбом. Переживает, бедняга. Однако с места он не ушёл и не оставил меня одного — мой надёжный друг. Я приложил палец к губам (почему-то мне показалось, что мой кот поймёт этот жест) и стал смотреть дальше.

Долго вытерпеть за этой ширмой мне было трудновато. Я ведь не догадался одеться, в одних трусах стоял на холодном полу. Хотел было уже покинуть мой наблюдательный пункт и разбудить сестру, а там будь что будет… Но игра вдруг оборвалась. Моцарт (это именно он сидел за клавишами) обернулся к своим слушателям, а слушатели поднялись со своих мест.

Отступать к двери было поздно, меня могли увидеть. Я должен был остаться, но, честное слово, мне не пришлось об этом пожалеть: разговор, который начался между нашими удивительными гостями, оказался гораздо важней всего, что мне в эту ночь довелось увидеть и услышать.

Я сказал «разговор». Боюсь, вы меня неправильно поймёте. Это не было разговором в полном смысле слова, потому что никто из них ни разу даже рта не раскрыл. «Звучали» каким-то образом их мысли, обращённые друг к другу. А как звучали? Этого я до сих пор понять не могу. Но каким-то чудом этот их мысленный «разговор» я мог слышать и понимать! Прошу прощения, но, когда мне придётся всё это вам излагать, я вынужден буду писать: «сказал», «ответил». Потому что я не знаю, как написать иначе.

Ну, так вот: Моцарт встаёт из-за рояля, закрывает крышку и говорит:

— Нет, господа, это всё не то. Играя на этом инструменте, Орфей никак не мог бы повелевать стихиями.

— Пожалуй, что да! Ведь, согласитесь, трудновато было бы ему таскать с собой эту вещь в царство блаженных душ, — хихикнул толстяк с бакенбардами.

— Думаю, наш Моцарт и за роялем сумел бы усмирить адских фурий, так божественно он играет! — мягко вступил в разговор Чайковский.

— Господа, господа… Нам сейчас не до комплиментов.

Надо искать, искать, искать этот треклятый инструмент! — тряхнул лохматыми волосами Бетховен.

— Мы перепробовали здесь почти все, и никакого толку, — мрачно заметил Шопен. — Может быть, нам дали неверные сведения?

После этих слов все повернулись к приземистому, очень важному музыканту в огромном парике, в котором — я уже упомянул об этом — мне нетрудно было признать Баха.

— Считаю своим долгом, — сказал Бах, — объявить почтенному собранию, что сведения поступили от лица, заслуживающего самого высокого доверия. Надо искать дальше. Я предложил бы испытать вот этот инструмент, — он показал на фортепиано с подсвечниками. — Не угодно ли теперь попробовать вам, господин Шопен?

— Сомнительно, чтобы мастер Коростылёв сделал это своими руками, — возразил Шопен. — Но так и быть, раз уж мы решили попробовать, я готов. Хотя, конечно, инструменты этого рода не могут иметь к Орфею никакого отношения, — тут я согласен с синьором Россини.

Компания музыкантов, захватив стулья, направилась к инструменту. Открыли крышку. Толстяк с бакенбардами принёс горящую свечу и от неё зажёг две другие, которые стояли в бронзовых подсвечниках.

Шопен сел за клавиши, попробовал их немного, — то есть наиграл несколько пассажей… А затем полилась такая музыка, что у меня от волнения ком остановился в горле! Эту музыку я ни разу не слышал. Кто-то из музыкантов (по-моему, это был Моцарт), сказал: «Браво, Фредерик!» — и все на какое-то время замолчали. В тишине ещё слышнее стал ночной ветер за окнами. Мне было холодно и страшно, но я терпел. По-прежнему я с трудом представлял себе — как же я отсюда выберусь незамеченным?

Затем гости опять начали переговариваться. Стояли они теперь довольно далеко от меня, мне трудно было следить за их жестами, и не всегда я мог понять, кто же из них «говорит», то есть посылает собеседникам свою мысль. Разговор их был примерно такой:

— Значит, господа, и здесь нас постигла неудача?

— Выходит, так… Вы сами слышите: ветер нисколько не стих. Уверен, что укрощать стихию с помощью изящного ящичка совершенно невозможно.

— Мне кажется, мы идём по ложному следу, господа. Я так полагаю, что в этой комнате мы больше ничего не найдём.

— Не будем спешить. Ещё не все инструменты мы испробовали. Нам остался ещё один угол. Там довольно много духовых, а так же струнных…

— А если опять нас постигнет неудача?

— Значит, мы ищем не там.

— Но тогда где же? Не мог ли маэстро Коростылёв подарить свой инструмент кому-нибудь?

— Это маловероятно, господа. Человеку несвойственно расставаться с тем, к чему он стремился всю жизнь. Скорей всего, инструмент где-то спрятан в другом месте. Надо искать,

— Но мы как будто и не очень ищем? — вступил в разговор призрак, похожий на Моцарта. — Ей-Богу, господа, наши встречи всё больше и больше напоминают английский клуб. Ничего мы не ищем, мы просто радуемся, когда слышим музыку друг друга, нам нравится музицировать, мы совсем забываем про инструмент Орфея! А может, это к лучшему? Не всё же нам заниматься поисками, почему бы просто не помузицировать? Дорогой Фредерик! Я хотел бы, чтобы вы сыграли ещё что-нибудь… Знаете ли, я просто влюблён в вашу музыку! Как жаль, что Господь не дал мне достаточно долголетия, чтобы пожить с вами в одно время хоть год или два!

— Я полагаю, мы все присоединимся к просьбе нашего дорогого маэстро Моцарта, — галантно сказал призрак с бакенбардами.

Шопен снова сел за инструмент.

Волшебная, волшебная музыка! И как она хорошо подходила к этой комнате, этим теням от свечей, этой ночи…

Звучал ноктюрн фа минор. Я хорошо его знал. Его когда-то играла Машенька. Верней, пробовала играть — просто так, для себя. Я очень люблю её игру, но разве это можно сравнить с исполнением самого Шопена!

Меня настолько захватили эти печальные, протяжные звуки, что на какое-то время я даже забыл, что за роялем сидит призрак. Мне мешал свет свечей: хотелось, чтобы был только лунный (ноктюрн ведь это именно НОЧНАЯ музыка!) — и не надо было бы прятаться, я бы мог близко-близко подойти и увидеть, как прикасаются к клавишам пальцы Шопена… На какое-то время я опять забыл про свои закоченевшие от холода ноги и про свой страх.

Из столбняка меня вывел опять-таки мой непостижимый кот. Он вдруг заволновался, навострил уши, задрожал всем телом, почти прижимаясь брюхом и животом к полу… Я поглядел: куда это он нацелился?

И вдруг увидел: по полу движется мышь!

Да, мышь. Она спокойно шла через всю комнату куда-то по своим делам и не подозревала о нашем присутствии. Эх, не догадался я схватить моего бродягу вовремя за шиворот! Упустил момент.

Амадей, конечно, достойный и выдержанный кот, этого у него не отнимешь, но такое испытание было ему не по силам. Мгновенно сжавшись в комок, он сделал два мощных прыжка -и мышь оказалась у него в зубах… Одна из половиц при этом произвела такой резкий звук, что мне показалось — вся комната вздрогнула. Игра оборвалась. Шестеро великих музыкантов встали со своих мест и уставились на моего проказника. Увы, как это ни печально сознавать, но чёрный разбойник нарушил нашу с таким трудом созданную конспирацию.

Всё погибло. Россини, оглянувшись, воскликнул:

— Дверь приоткрыта, господа! Сюда могут войти! Скорей, нам здесь больше нельзя оставаться…

Музыканты быстро погасили свечи, комната погрузилась в темноту, и я ничего больше не мог увидеть, только слышал, как запели тревожно коридорные половицы — до, ре, ми, фа… — гости уходили всё дальше, всё дальше… Наконец, в доме воцарилась полная тишина. Кот, с мышью в зубах, шмыгнул в коридор. Я-за ним. Запер осторожно дверь. Положил на место ключи. Пришли мы в мою комнату. Я забрался под одеяло и, конечно, долго не мог заснуть. Угораздило же эту несчастную мышь так не вовремя выйти на прогулку!

Минут через пять я услышал довольное мурлыканье Амадея. После удачной охоты он намеревался, как обычно, улечься у меня в ногах. Его блудливая морда, судя по звуку, находилась где-то в полуметре от моей подушки.

— Ну и балда же ты! — сказал я ему в темноту.

Он перестал мурлыкать. То есть он понял меня правильно. Ко мне на постель этот шельмец не пошёл — удалился куда-то к печке. «Ну, ладно. Обижайся сколько угодно. Всё равно ты балда», — подумал я и повернулся на другой бок.

VIII. Машенька

— Маша, Маша, Машенька! — сказал мне однажды Вовка (он при этом раскачивался на стуле, глаза его были зажмурены). — Мы с тобой до сих пор ничего понять не можем. А ведь всё просто: мы попали в СКАЗОЧНОЕ МЕСТО. Тётушка Эрнестина на самом деле не тётушка, а лесная колдунья!.. Наш дом — заколдованный замок. Мы не должны удивляться. Что ж делать, если нас тут всех заколдовали?

— Ох, не знаю, — ответила я. — Если это так, то я хотела бы, чтоб кто-нибудь нас побыстрее расколдовал. Иначе мы совсем разучимся спать по ночам.

— Скажи, пожалуйста, — вдруг спросил меня Вовка, — почему все знаменитые музыканты так любили писать грустную музыку?

— Ну, это-то понятно, — ответила я. — Мало кто из них мог бы сказать, что прожил счастливую жизнь. Суди сам: Бетховен в старости был глухим и одиноким, Шопен умер от чахотки вдали от родины, Чайковский с детства скитался, Моцарт угас в расцвете лет, Бах нуждался всю жизнь…

— Но должна же быть справедливость на свете! — возмутился Вовка. — Надо, чтоб хоть где-нибудь им было хорошо… Как ты думаешь, если бы они у нас здесь поселились, они могли бы быть счастливы?

Я пристально посмотрела на Вовку. Неужели у него те же ночные галлюцинации? Только этого нам не хватало.

— Успокойся, — очень сухо ответила я. — Жить в нашем доме — не слишком большое счастье, я не думаю, чтобы им очень этого захотелось. Они предпочли бы жить в каком-нибудь тихом месте, а не в музыкальной шкатулке, которую сделал наш дед.

— Значит, ты уверена, что ночная музыка — дело его рук? — удивился Вовка и посмотрел на меня так испытующе, что я отвела глаза.

— Трудно сказать… Я об этом ещё не думала, — слукавила я и, чтобы переменить тему разговора, взяла пожелтевший газетный листок, найденный в дедушкином секретере: — Вот послушай-ка, я тебе прочту интересную заметку, её наш дедушка зачем-то вырезал и сохранил.

— Давай! — сказал Вовка.

И я начала читать:

«Вчера днём посетители нашего цирка могли наблюдать удивительную и необъяснимую сцену. Во время представления тигр по имени Руслан вдруг забеспокоился и стал проявлять признаки агрессивности. Дрессировщик, несмотря на все его старания, не мог справиться со зверем… Это привело к ужасной развязке: тигр, прыгнув с помоста, подмял его под себя. Ещё минута — и могло случиться непоправимое!

Как вдруг из рядов публики, которая вначале опешила, а затем повскакала с мест, выскочил на сцену человек с флейтой в руках. К изумлению всех присутствующих, он встал неподалёку от места происшествия, и… заиграл! Тигр Руслан оставил свою жертву, отполз, рыча, назад и повернулся к отважному музыканту. Тот продолжал играть, как ни в чём не бывало. Из его флейты разносились звуки не совсем обычной окраски. Некоторые из них были неправдоподобно низкими, некоторые словно бы пропадали, во всяком случае публика их почти не слышала… Страшный зверь, как загипнотизированный, начал медленно приближаться к флейтисту. Публика от страха замерла на своих местах.

Тут опомнился и поднялся с места дрессировщик. Помятый и окровавленный, с хлыстом в руках он шагнул было к своему свирепому воспитаннику, но музыкант крикнул ему: «Не двигайтесь!» — и продолжал играть.

После этого зрители стали свидетелями настоящего чуда: тигр прижался к полу, положил на лапы голову, стал блаженно жмуриться, вздыхать, и вообще показывал вид, что ему ужасно нравится флейтист и его музыка! У него был вид меломана, наслаждающегося симфонией Моцарта.

Тем временем принесли на сцену клетку. Музыкант увидел это и переместился к дверце клетки, не прекращая своей игры. Но темп его игры, пожалуй, несколько ускорился. Тигр поднялся на лапы, заурчал (это урчание до смешного напоминало кошачье мурлыканье) и покорно вошёл в клетку! Зал разразился бурными рукоплесканиями. Укротитель, конечно, не мог в этот вечер продолжить свой обычный номер, но зрелище, показанное флейтистом, с лихвой возместило публике её неоправдавшиеся ожидания.

К сказанному мы можем лишь добавить, что, как это ни огорчительно для нашего корреспондента, таинственный храбрец не захотел назвать себя и отказался давать интервью».

— Ёлки-палки!-сказал Вовка после того, как мы прочли заметку. — Ёлки-палки! Ведь это же, наверно, и был наш дед!

— Откуда ты знаешь?

— А кто же другой, по-твоему?

Против Вовкиной логики я ничего не могла возразить. Но заметка меня потрясла. Что же, выходит, музыкальные подвиги Орфея — действительно не выдумка?

— Постой, — пробормотал Вовка и хлопнул себя по лбу. — Не этот ли инструмент они ищут?

— Кто это «они»?

Вовка посмотрел на меня испуганно и отвёл глаза:<

— Это я так… Ты не обращай внимания.

IX. Кот Амадей

Сегодня ночью, друзья, я решил пойти на разведку один. Ужасно мне было стыдно перед Хозяином за эту позорную историю с мышью… Нехорошо получилось. Тут я должен быть самокритичным — Хозяин прав. Но всё равно не надо было ему звать меня «балдой». Он должен знать, что три вещи доводят меня до помешательства: злая собака, сырая рыба и, конечно, живая мышь. Тут я забываю обо всём… Очень жаль, но ничего не сделаешь.

Итак, я отправился ночью один к Музыкальной Комнате. Мне пришла мысль подкараулить наших «гостей»: очень хотелось ещё раз посмотреть, как они проходят через стену. Но я опоздал. За дверью уже звучала музыка.

Кстати, о музыке.

Знаете ли вы, кто любит её больше всех? Мы, чёрные коты. Я говорю совершенно серьёзно. Если среди нас встречаются особи, не слишком развитые в этом отношении, то здесь не наша вина: не всякому коту везёт на музыкального хозяина.

Мне-то повезло, и ещё как! Сестра Хозяина очень много играла в моём присутствии. Были случаи, когда она специально предупреждала меня: «Слушай внимательно, Амадей! Это написал твой тёзка» — и я уже заранее знал, что услышу музыку Моцарта. Поэтому пусть вас не удивляет, что именно музыка Моцарта мне нравится больше всего! Она очень сильно на меня действует, в каком бы настроении она ни звучала. Весёлый Моцарт заставляет меня бегать по комнате и забавляться шнурками от оконных занавесок. Печальный Моцарт вынуждает меня так безнадёжно грустить, что я теряю аппетит… Но слушать хочется ещё и ещё.

Надо ли говорить, что ЕГО музыку я узнаю сразу, с первых звуков?

Узнал я её и на этот раз… За дверью Музыкальной Комнаты звучал печальный Моцарт. Ночная, тихая, медленная музыка. До чего прекрасная — я вам даже передать не могу! То скрипки звучат, то рояль. То звучат они вместе. Рояль жалуется-скрипки подпевают. Скрипки грустят — рояль им сочувствует. Потом, из разговора моих хозяев, я узнал название этой музыки: «СИЦИЛИАНА из концерта Ля Мажор». Слово «Ля Мажор» мне ничего, конечно, не говорит. А вот сицилиана — очень красивое слово! Хотел бы я познакомиться с кошечкой, которую звали бы Сицилиана…

Извините, я отвлёкся.

Сижу, значит, я у закрытой двери и слушаю. Вдруг за спиной — вполголоса:

— Смотри, Маша! Наш Амадей уже тут как тут. Слушает… Ну что, войдём?

— Нет, Вовочка, нет! Я боюсь. Я не пойду туда… И ты не ходи, не надо. Скоро полнолуние. Помнишь, нас предупреждали?

— Может, вдвоём нам не так будет страшно?

— Нет, нет! Пойдём отсюда…

И они ушли — мой юный Хозяин и сестра юного Хозяина. А я остался: мне хотелось дослушать музыку. К тому же я чувствовал, что юный Хозяин обязательно сюда вернётся, уж я-то знаю его… Пока я сидел и слушал, случилось нечто неожиданное: два голубых призрака появились у стены. Они выросли внезапно передо мной и стали озираться по сторонам.

— Вы никого не видите? — спросил один.

— Никого, — ответил второй, — только чёрный кот у порога… Тот самый, помните, который нас вчера так напугал?

— Будьте осторожны. Чёрный Флейтист умеет менять обличье… Последний раз я видел его возле этого дома в образе огромного пса…

— Нет, нет… Не стоит беспокойства… Обыкновенный кот, вполне безобидный, уверяю вас. Но, однако же, пойдёмте обратно: как бы нас не увидели хозяева… Чем ближе время полнолуния, тем мы для них видней, не забывайте об этом.

Оба призрака отступили назад к стене и исчезли. Очень странно: что ещё за «Чёрный Флейтист»? Почему они его боятся?

Наконец кончилась Сицилиана. Зазвучали коридорные половицы: я увидел юного Хозяина — он шёл, крадучись (видно, сказал сестре, что ложится спать, а сам тайком собрался в Музыкальную Комнату: так я и думал!). Вот он остановился перед дверью и наклонился надо мною.

— Вот что, мой друг Амадей. Сейчас мы с тобой сделаем ещё одну попытку. Дождёмся начала новой музыки — и войдём осторожно… Но я тебя предупреждаю: если ты предпочитаешь ловить мышей — лучше тебе не идти со мной на разведку. Выдеру как Сидорову козу, понял? Мне нужен помощник, а не бандит с большой дороги.

Я вздохнул и наклонил голову, что на языке жестов означает:

— Мне ваша речь не слишком понравилась, но я согласен.

X. Вовка

Я тихонько открыл дверь. Мы осторожно вошли — я и мой храбрый кот. Горящих свечей, слава Богу, мы в комнате не увидели. Опять светила луна. Я разглядел несколько прозрачных голубых фигур возле рояля… Мне показалось, что они теперь стали гораздо видней. За роялем, если не ошибаюсь, был Моцарт.

На этот раз я решил не прятаться за ширму, а сесть к столу и ждать… Будь, что будет!

Первое время на нас с Амадеем никто не обращал внимания… Все слушали музыку. Музыка была опять знакомая: Фантазия Моцарта ре минор. Конечно, и эта вещь как нельзя более подходила ночному виду Музыкальной Комнаты. Наши волшебные гости как-то удивительно хорошо чувствовали связь между музыкой и тем, что их окружало… Я подумал, что завтра же попробую упросить Машеньку сыграть Фантазию в полумраке — лунное чудо! — при свете она совсем не так должна звучать…

Игра кончилась. Голубые фигуры приблизились к музыканту, несколько рук протянулись к нему.

— Господин Моцарт, вы лишний раз подтвердили вашу божественную репутацию! — сказал призрак, похожий на Чайковского.

— Жаль, что злая судьба не позволила сбыться моей мечте и стать вашим учеником мне не пришлось, — подхватил призрак с бетховенской лохматой шевелюрой. — Однако же, господа, мы всё больше предаёмся нашим музыкальным радостям и всё чаще забываем о нашей главной цели! Я всё-таки считаю, что счастье наших взаимных встреч не должно препятствовать поискам… Чёрный Флейтист начеку. Помните об этом! Не сегодня-завтра он будет здесь.

«Чёрный Флейтист? Это что ещё за новости?» — подумал я и непонятно почему ощутил ужас. Мне показалось, что ногам! вдруг стало холодно. Амадей, наверное, тоже почувствовал себя неуютно и запрыгнул ко мне на колени. Я погладил его. Он долго ворочался у меня под рукой, потом устроился и затих.

— Сегодня ваша ночь, маэстро! — обратился к Моцарту один из призраков. — Вы нам дарите счастье, а мы вам — нашу любовь. И всё же, не пора ли нам соединить приятное с полезным? Соблаговолите же взять вот эту скрипку — никто ещё не пробовал её, — и давайте попытаемся вместе сыграть музыку Орфея.

«Музыку Орфея? — опять удивился я. — Новые загадки!»

Моцарт, между тем, взял скрипку, попробовал струны, настроил её… Ага! Мелодия мне показалась знакомой. Я слышал её в разных вариантах — ОНИ играли её не раз в этой комнате. Очень странная мелодия. Она заставляла обо всём забыть, мне даже захотелось самому участвовать в исполнении… Ах, как жаль, что я ни на чём, кроме флейты, не умею играть!

Наши музыкальные гости — они-то, конечно, умели. То один, то другой подходили к роялю, к арфе, к органоле — они включались в игру, каждый по-своему помогая солисту. Получалось что-то похожее на коллективную импровизацию. Тут и я, забыв, где нахожусь и что делаю, протянул руку к рядом стоящей виолончели и дёрнул за первую попавшуюся струну!

Конечно, я всё испортил.

Игра сразу оборвалась. Амадей соскочил с моих колен и спрятался под стол. Среди призраков началось смятение… Кто-то спросил с большим неудовольствием:

— Боже, откуда взялся этот фальшивый звук?

И не успел я ничего толком сообразить, как передо мной уже выросла фигура разъярённого Бетховена. Вид у него был почти такой, как в Машенькиной книжке, где он изображён во время сочинения какой-то грозной музыки…

— Ага! — сверкнул он на меня глазами. — Значит, вот кто нам помешал… Господа, идите сюда, вот он перед вами, наш возмутитель спокойствия!

Несколько зыбких прозрачных фигур приблизились ко

мне.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? — ласково спросил меня один из них (судя по виду — Чайковский).

Собравшись с силами, я ответил:

— Не понимаю, почему вы спрашиваете об этом меня. Скорее, это я у вас должен спросить, что вы делаете в моём доме!

Музыкант в парике, тот самый, который был похож на Баха, сказал, обернувшись к остальным:

— Достойный похвалы ответ, господа! Мальчик вправе задать нам такой вопрос, а мы, клянусь Аполлоном, должны ему ответить, если не хотим показаться невежами или, не дай Бог, квартирными ворами.

Всё общество собралось теперь вокруг стола, и я их мог хорошенько рассмотреть. Вблизи они были совсем домашние, очень милые, нисколько не страшные. Некоторое время длилось молчание, то есть никто не хотел первым начинать разговор. Пришлось мне в очередной раз набраться смелости.

— Объясните же, господа, — важно сказал я, — объясните, сделайте милость, как вы сюда попали.

Они переглянулись, а затем все посмотрели на Баха, как видно, среди них это был самый уважаемый призрак. Бах с достоинством откинулся на спинку своего кресла и начал рассказывать:

— К сведению юного домовладельца, имени которого, к сожалению, я не имею чести знать…

— Владимир Петрович, — скромно представился я.

— Превосходно. Итак, уважаемый Владимир Петрович, принося наши извинения за столь бесцеремонное вторжение, мы должны, однако, дать объяснения, которые послужили бы к нашему оправданию. Покойный хозяин этого дома, мастер Коростылёв…

— Это мой дед! — не утерпел я объяснить.

Призраки снова переглянулись и поглядели на меня, как мне показалось, с большим интересом.

— Ага! — заметил Моцарт. — Значит, мы имеем дело с прямым потомком мастера.

- …и, следовательно, должны оказать молодому человеку подобающее ему уважение, —  докончил эту мысль Бах. — Если позволите, я продолжу. Так вот, покойный мастер устроил в своём доме этот ни с чем не сравнимый музыкальный храм. Он позволил нам приходить сюда: ведь, как вам известно, покойный маэстро занимался тем, что отыскивал или мастерил по готовым образцам старинные инструменты. И он нуждался в советах знающих людей… Кроме того, он пожелал, чтобы мы сами опробовали клавикорды, органолы и смычковые инструменты, им созданные.

— И даже теперь, столько времени спустя после его смерти, вы всё равно ходите к нему в гости? — удивился я.

— Это очень легко объяснить, достославный Владимир Петрович. В нашей земной жизни больше всего на свете мы любили музыку. Посмертное наше существование в этом смысле ничем не отличается от земного. Мы здесь часто стали бывать потому, что нам пришёлся по душе этот прекрасный дом… В конце концов так получилось, что комната, где мы сейчас с вами сидим, стала как бы клубом наших встреч. Тут мы можем видеться, обмениваться новостями…

— Слушать музыку, — добавил Россини.

— Восхищаться ею! — подхватил Чайковский.

— Узнавать о музыкальных событиях, происшедших после нашей смерти, — присоединился Моцарт.

— И, наконец, даже сочинять, а ведь в этом для нас — весь смысл существования! — заключил Бетховен.

И, как бы в подтверждение только что сказанного, один из призраков — это был Бах — торжественно сел за клавиши и заиграл. Кажется, это была одна из его органных прелюдий. Очень светлая, спокойная, ясная… Мне даже показалось — она была сделана из такого же голубого прозрачного вещества… Остальные призраки слушали игру своего патриарха с таким благоговением, что я увидел: и в самом деле, нет для них ничего дороже этих ночных встреч! Но всё-таки, что они тут ищут? Почему ничего не хотят говорить об этом?

— В таком случае, господа, чувствуйте себя, как дома, — сказал я великодушно и тут же спросил:-А можно ли мне побыть сегодня на вашем собрании?

— Вы хозяин, это ваше право, — ответил Бах. — Но боюсь, не наскучим ли мы вам?

— Что вы, конечно, нет… — Я старался быть радушным и любезным, насколько мог, а поджилки у меня всё равно тряслись: шутка ли, принимать в своём доме призраков, да ещё самых великих!

— Вы можете заниматься своими делами и не обращать на меня внимания, — добавил я. — Я просто здесь посижу и послушаю.

Музыканты опять переглянулись и некоторое время стояли молча. Они, вероятно, думали, как им выйти из такого затруднительного положения.

— А не начнут ли тебя искать? — предположил один из призраков, которого я, к сожалению, не узнал в лицо (в прошлый раз его не было в комнате).

— Нет, — ответил я, — Моя сестрёнка сейчас спокойно спит в своей комнате. Она спала бы ещё спокойней, если бы вы не тревожили её слух вашей ходьбой по половицам.

— Ужасно жаль, — сказал другой призрак (по-моему, это был Бородин), — мы в самом деле тревожим покой хозяйки этого дома… Как знать, может, и сейчас она не спит, в то время, как мы тешим друг друга игрой! Это правило дурного тона, господа, — вести себя подобным образом в гостях… Давайте подумаем, как теперь быть.

Гости беспокойно задвигались вокруг стола. До меня доносились обрывки их мыслей:

— Надо играть только пианиссимо…

— Чуть-чуть…

— Тс-с-с…

— Но где найти такую музыку? Разве можно «чуть-чуть» исполнять Берлиоза? Или Бетховена?

— Дождёмся, когда хозяйка заснёт… Терпение, терпение!

— Не лучше ли начинать с умиротворяющей музыки?

Последняя мысль вызвала всеобщее оживление: видно,

она всем понравилась. И опять все обратились к приземистому призраку в парике… Конечно, они знали и понимали, что никто в мире не умел писать умиротворяющую музыку лучше, чем Иоганн Себастьян Бах!

Он сразу принял к сведению этот всеобщий жест надежды: величаво двинулся к комнатному органу, приставил стул, откинул крышку…

С его музыкой в комнату наконец-то пришли мир и покой. Все призраки, расположившись по обе стороны от играющего, застыли неподвижно. Теперь они были едва видны — они почти сливались с сумраком. Под низким неровным потолком музыка Баха звучала почти как под куполом храма…

Я чувствовал себя маленьким, затерявшимся среди этих звуков в огромном ночном пространстве.

А потом звуки истаяли, исчезли, и вместе с ними — фигуры людей, лунное сияние… Всё без остатка поглотила ночь,

XI. Машенька

Мой Вовка вдруг заболел. Простудился где-то. Кашель, насморк. Температура — до тридцати девяти… Я с трудом уложила его в постель. Он не хотел укладываться надолго, уверял меня, что «здоров, как стадо коров», но поздно вечером ему стало совсем худо, и он вынужден был уступить. Напоила я его малиной, закутала в два одеяла, так что наружу торчали только вихры и конопатый нос, и осталась дежурить возле постели. Спал он плохо. Во сне вдруг начал разговаривать. Из его обрывочных фраз я поняла, что разговаривает он… с Моцартом! Вот уж сон так сон.

Я даже не очень-то удивилась. Братишка мой — удивительный фантазёр, он может вам таких историй о себе наговорить, что только держись… И даже во сне его фантазия не дремлет.

Утром, когда он проснулся, ещё слабый, но уже повеселевший — дело явно шло на поправку, — я его спросила в шутку:

— Ну, и о чём же вы договорились с Моцартом?

Вовка мой побледнел, аж рот раскрыл от изумления и вытаращил на меня глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Ты во весь голос ночью говорил, вот я и знаю!

Вовка смутился, натянул на нос одеяло и пробормотал:

— Так… что-то приснилось…

Он помолчал немного. Потом спросил:

— Скажи, а ты больше ничего не нашла в бумагах нашего дедушки?

— Я там много чего нашла. Что тебя интересует?

— Меня интересует вот эта флейта, на которой наш дедушка играл в цирке и усмирил свирепого тигра. Помнишь, в старой газете было написано?

— Вовочка, милый. Там не сказано, что это был наш дедушка. И потом, мало ли что писали в старых газетах… Успокойся. Всё это выдумки газетчиков.

— Ну, ты скажешь! Выдумки! — Мой Вовка так рассердился, что сел на постели. — Нет, не выдумки! Наш дед Елисей всю жизнь мечтал сделать такой инструмент, ты же сама это знаешь!

— Мечтать можно о чём угодно… Ну, хорошо. Чего ты хочешь? Чтобы я тебе нашла в бумагах ещё что-нибудь об этом?.. Ладно, найду. Только ложись сейчас же. Ты ещё нездоров.

Вовка улёгся и сказал умоляюще:

— Найди, Машенька. Пожалуйста, найди. Там обязательно что-нибудь ещё должно быть.

«Там» — это значит, в секретере. Действительно, в бумагах нашего деда я нашла два очень интересных документа, которые близко касались этой темы. Один из них — отрывки из дневника Елисея Егоровича: среди отобранных бумаг я выбрала его походную тетрадь, ещё военных времён.

— Кстати, — сказала я Вовке, — знаешь ли ты о том, что наш дедушка был участник войны?

— Ага! Я говорил!

— Ты говорил, что он придумал какую-то пушку, а ничего подобного не было. Он больше был исследователь, чем изобретатель. А на войне он далее не стрелял, а обезвреживал мины.

— Всего-то навсего? — в голосе Вовки я услышала нескрываемое разочарование.

— Работа сапёра — очень опасная работа. Но подожди. Речь пойдёт, кажется, не о войне… Вот послушай, что здесь написано.

«Весной 1945 года, после великой битвы за Кёнигсберг, я был в составе сапёрной роты, перед которой была поставлена задача — разминировать подступы к одному из живописнейших замков, расположенному недалеко от залива. Мин мы почти не обнаружили: немцы надеялись на свой город, как на неприступную крепость, и не позаботились о том, чтобы тщательно заминировать даже самые важные объекты.

Уже к полудню мы были свободны и час-полтора могли побродить по замку. В залах со старинным оружием, мраморными скульптурами и рыцарскими доспехами я не особенно задерживался: во мне проснулась моя давняя страсть — найти ещё какой-нибудь необычный музыкальный инструмент… Рояли и аккордеоны меня не особенно интересовали, хотя на них и стояли марки лучших музыкальных фирм мира. Любопытна была коллекция старинных (по-моему, ещё средневековых) охотничьих рогов. Тут был один огромный, позеленевший от времени, настоящий Олифант — не в него ли трубил герой Роланд, в смертельной тоске призывая войско своего короля прийти ему на помощь?

Больше ничего достойного внимания не было. Зато другая находка, очень важная, ожидала меня в подвале замка. Ребята из моего взвода нашли там ящик со старинными рукописями. Я бегло их просмотрел. Для специалиста этот ящик был бы настоящим сокровищем! В нём хранились рукописные Евангелия двенадцатого века, различные средневековые научные трактаты, даже копии с античных рукописей. Видно, хозяин замка понимал в этом толк и был завзятым коллекционером. Может быть, он хотел переправить эти вещи в более безопасное место, но не успел.

Меня особенно заинтересовала одна рукопись: она отлично сохранилась, ибо написана была на хорошем пергаменте. Чёткий готический шрифт позволял мне легко читать её, а мои познания в немецком вполне достаточны, чтобы разобраться в сути написанного.

Автор рукописи — некий Винсент из города Бове. Он в своё время был знаменитым магом, алхимиком и, между прочим, умел играть на многих инструментах. Здесь-то я и прочёл незнакомую мне версию легенды об Орфее. Не знаю, преобразил ли сам автор эту легенду своей богатой фантазией или он добросовестно цитирует не известный никому первоисточник.

Легенда же выглядит так:

«Величайший из всех живших когда-либо на земле музыкантов, фракиец Орфей, чей божественный дар извлекать звуки из кифары, арфы и флейты превосходил, говорят, даже искусство бессмертного Аполлона, на самом деле не токмо беглостью пальцев достиг умения заклинать стихии. Тайна магии его звуков заключена была в самих инструментах, кои сотворены были, по преданию, неким фракийским мастером, имени которого молва для нас не сохранила. Орфей же, пользуясь искусно сделанными инструментами и исполняя на них мелодии в древних благородных ладах, высокой славы достиг и, не скрывая, говорил всем, что может усмирить любого дикого зверя и успокоить любое ненастье — где и когда пожелает.

Похвальбу Орфея услышали олимпийские боги, среди которых был и Аполлон, не терпевший, как известно, соперников по части музыкальной игры (ужасная смерть Марсия и участь царя Мидаса тому печальные свидетельства). Охваченный гневом, он хотел покарать дерзкого музыканта и приготовил для него одну из своих золотых стрел, но сестра его Артемида, очарованная игрой Орфея, отговорила брата от сего жестокого предприятия. Тогда Аполлон вознамерился проверить: вправду ли Орфей звуками своей кифары может усмирить бурю?

В тот же час на фракийское побережье боги наслали такой ураган, какого не было там испокон века! Ветер сносил крыши, ломал деревья и даже, говорят, срывал с постаментов и уносил в воздух статуи богов, стоявшие на открытых местах. Орфей, будучи в тот момент в храме Зевса, принёс обильную жертву и затем, настроив свою кифару, быстро усмирил начавшуюся страшную бурю.

Лишь тогда боги Олимпа поняли, что в руки смертного без их на то согласия попало средство для управления земными стихиями. Но ведь известно всем, что посылать дождь или усмирять бурю, разбудить вулкан или усыпить его — есть дело богов, но совсем не человека, всегда подверженного минутным слабостям и прихотям…

Боги стали держать совет. Как ни жаль им было поднимать руку на столь великого музыканта, однако покушения на свою власть они никому не прощали. Посему решено было на том совете подвергнуть Орфея такому испытанию, которое заставит его замолчать навеки.

Случай представился скоро: в саду, на утренней прогулке жена Орфея, красавица Эвридика, которую он любил безумно, была укушена змеёй и после недолгих мучений отправилась в царство блаженных душ. Тогда боги Олимпа, якобы из милости, разрешили Орфею спуститься в Царство Мёртвых, туда, куда никто из живых доселе не попадал. Он должен был найти там и увести назад, на поверхность земли, свою Эвридику. В мрачном подземелье, полном опасностей, ему грозила верная гибель. Но, вопреки ожиданиям, волшебная игра Орфея даже в этом ужасном месте спасла его: он усмирил трёхголового Цербера, успокоил свирепых фурий и невредимым предстал перед троном Аида — грозного бога Тьмы. И тогда Орфею была подстроена ловушка: Аид поставил ему условие, чтоб он не оглядывался на свою жену, пока не выведет её на поверхность земли! Ни на один миг он не должен забыться, иначе любимая Эвридика будет потеряна для него навсегда.

Легенда, известная всем, говорит, что Орфей всё-таки оглянулся на Эвридику, не будучи в силах противиться её настойчивым просьбам. Есть, однако, другой вариант легенды, в котором причина этой оплошности подвергается справедливому сомнению. Действительно, мог ли Орфей оглянуться на Эвридику, уступив только её просьбам и тем обрекая свою жену на повторную гибель? Не очевиднее ли здесь чьё-то враждебное действие?

На самом же деле было вот что: за Орфеем и Эвридикой на их обратном пути увязался Перифет, хромой великан, подстрекаемый царём преисподней Аидом. Он подкрался сзади и внезапно крикнул Орфею, что вызывает его на бой. Орфей, сбитый с толку, не зная о том, что угроза призрака — пустая угроза (кому, по здравому размышлению, пришло бы в голову сражаться с духами?), схватился за меч и обернулся — и тем нарушил запрет. Эвридика на его глазах исчезла, и, пока он стоял, потрясённый этим горем, Перифет выхватил его кифару и с адским хохотом скрылся в подземных мирах Аида. Орфей остался жив, но волшебная сила ушла от него. И, когда через несколько лет толпа вакханок набросилась на несчастного Орфея, у него не было его лучшего оружия, его знаменитой кифары!

Так был растерзан и бесславно погиб величайший музыкант всех времён».

Когда я в этом месте приостановила чтение и посмотрела на моего брата, я пожалела, что прочла ему эту легенду. Вовка смотрел на меня почти безумными глазами, он уже сидел на постели и вот-вот готов был вскочить.

— Вовка! А ну-ка, спрячься под одеяло! Кому я сказала? Ты что, забыл, что ты больной?

— Ничего я не больной… Значит, такой инструмент на самом деле был! На самом деле, ты подумай!

— Ничего не «на самом деле». Запомни: все легенды говорят не о фактах, а… как бы тебе сказать точнее… художественно отображают какую-нибудь идею. Не надо принимать это так близко к сердцу. Ты понял? Ложись, пожалуйста.

— С тобой бесполезно спорить, — вздохнул Вовка. — Читай дальше.

Дальше в дедушкиной тетради мы прочли вот что:

«У меня, к счастью, было время изучить рукопись вполне основательно. Из неё я заключил очень важную вещь: славный маг, Винсент из города Бове, совершенно всерьёз принял эту легенду и вдобавок к ней высказал комментарий, который меня всерьёз заинтересовал. В основном, он сводится к трём положениям:

1) Олимпийские боги, действуя обманом, отобрав инструмент у несчастного Орфея, погубив его, — не достигли всё-таки своей цели: таинственный мастер, который изготовлял для Орфея его инструменты, остался жив (скорей всего потому, что ни перед кем не хвастался своим искусством). Этот мастер передал свои секреты лучшему ученику, а тот — своим ученикам, и так рецепт его передавался из поколения в поколение.

2) То, что секрет изготовления этих инструментов не погиб, подтверждает и легенда о Гамельнском крысолове, который, как известно, музыкой своей флейты освободил целый город от полчищ прожорливых тварей.

3) Наконец, самое важное, на мой взгляд, замечание: инструмент этот может быть использован не только на благо, но и во вред людям! То есть на нём можно сыграть так, что вместо усмирения стихии разразится бедствие, от которого невозможно спастись. Кстати, великан Перифет, забравший обманом у Орфея его кифару, именно так ею и воспользовался: он, с помощью этой кифары, выбрался из царства мёртвых на поверхность земли и вызвал множество страшных несчастий, среди которых были не только бури, но и землетрясения и даже извержения крупных вулканов.

Вот как заканчивается, по рукописи Винсента, необычная версия, известной легенды:

«Бесчинства Перифета побудили богов Олимпа наказать безумца, дабы навсегда ввергнуть его в зловещий Тартар и тем лишить возможности причинять жителям Земли столь жестокие несчастья. Однажды, когда Перифет прибыл на Крит и остановился в харчевне под горой Санторин, бог Гермес, переодетый в простого торговца, упросил его показать своё искусство.

Перифет играл очень грубо, он ничуть не походил на сладкоголосого Орфея. Звуки, которые он извлекал из божественного инструмента, были до такой степени неприятны, что Гермес расхохотался.

«Давай сделаем так, — сказал он. — Я выйду из харчевни, а ты ещё сильнее ударь по струнам! Может статься, за

стенами этого дома твоя музыка покажется мне приятной…»

С этими словами летучий Гермес исчез, а спесивый Перифет что было мочи ударил по струнам. Как только раздались эти варварские звуки, спящий Санторин вдруг раскололся надвое, из него стало вырываться пламя, клубы пепла, расплавленный шлак, — и очень скоро Перифет был заживо погребён вместе с украденной им кифарой Орфея под огромной толщей раскалённых камней, а вместе с ним и всё древнее Критское царство».

Кончив чтение, я ожидала, как обычно, бурных излияний моего Вовки. Вовка, однако же, молчал, заложив руки за голову и значительно глядя в потолок. Он размышлял, мой замечательный сыщик. Для полного сходства с Шерлоком Холмсом ему не хватало только знаменитой трубки.

Я решила ему не мешать. Интересно: что он теперь скажет? Один только Амадей, не понимая всей важности этой минуты, затеял было игру с ремешком от Вовкиных штанов, но Вовка не обратил на своего любимца никакого внимания. Наконец он молвил, наморщив лоб и не отрывая взгляда от потолка:

— Туман ещё не рассеялся, но кое-какие детали уже начинают проясняться.

Не знаю, в каком детективном рассказе он вычитал эту фразу: может быть, это сказал Мегрэ, а может, патер Браун или даже сам знаменитый на весь мир обитатель Бейкер-стрит.

— Что вы имеете в виду, мой друг Холмс? — спросила я Вовку голосом доктора Ватсона.

Вовка даже не улыбнулся, он весь ушёл в свои хитроумные размышления.

— Начнём с очевидного, — сказал он. — Я назову несколько фактов, и, может, они натолкнут тебя на кой-какие дельные мысли.

Вовка был бесподобен. В тот момент я готова была поверить, что мой брат способен на что-то большее, чем на обычные его безудержные фантазии. Он повернулся ко мне и стал загибать пальцы на руках:

— Первый факт: Орфей играл на кифаре, арфе и флейте…

— Какой же это факт, если это просто легенда! — не выдержала я.

— Пожалуйста, не перебивай, — сурово сказал Вовка и загнул второй палец. — Второй факт: легенда о Гамельнском крысолове. На чём он играл? На флейте. Так? Теперь третье: предположим, что наш дед решил сделать точно такой инструмент, на котором играл Орфей. Что он должен был выбрать: арфу? кифару? флейту? На кифарах сейчас никто не играет. Никто не знает, как их делать. Может, арфу? Но арфа вещь тяжёлая, её с собой в поход не возьмёшь, а дед Елисей любил путешествовать… Значит — что? Значит, он должен был попробовать сделать именно флейту.

— А почему не скрипку, не домру? Вдруг на них тоже можно заклинать стихии и усмирять диких животных? — спросила я. У меня никак не получалось сохранять такой же серьёзный вид, какой имел Вовка. Я готова была расхохотаться, но мне не хотелось его обижать. Вовка сказал наставительно:

— А ты вспомни, на чём играли пастухи, чтобы созвать своё стадо? Они играли на свирели. Но это ведь -та же флейта! Значит, в звуках флейты что-то есть такое… Я не знаю, что. Но что-то есть.

— Может, и есть. Но меня это не убеждает, — откровенно сказала я Вовке.

— Подожди. Я тебе ещё не все факты изложил. Ты внимательно осмотрела коллекцию дедушкиных инструментов?

— Мы же вместе с тобой её осмотрели.

— Ну, тогда вспомни: там есть вроде бы всё — и скрипки, и виолончели, и арфы, и трубы, и колотушки всякие… И даже такое есть, о чём мы никогда не слышали. Ну, а флейта? Ты там видела флейту?

Я призадумалась. Действительно, ни одной флейты я не могла припомнить в коллекции Елисея Егоровича.

— Вот то-то и оно, — поучительно сказал Вовка. — Флейта у него, конечно, должна быть. Сделанная его собственными руками! Но это — ОСОБАЯ флейта, которую нельзя никому показывать. Наш дед её спрятал и держит где-то в тайнике.

— Ох, Вовка, Вовка. Фантазёр же ты у меня… Завтракать будешь сейчас или позже? — спросила я и поднялась со стула, готовясь идти на кухню.

— Подожди, сестра, подожди. — Вовка опять сел на кровати. — Ты говорила, что нашла какие-то чертежи среди бумаг деда. Ты не можешь их мне сюда принести?

Я принесла ему то, что он просил, и ушла готовить завтрак. Минут через двадцать из Вовкиной комнаты я услышала радостный вопль. Что-то подобное, наверно, мог бы прокричать в миг своей победы какой-нибудь куперовский вождь краснокожих…

— Маша! Маша! Иди быстрей сюда!

Я бросилась со всех ног в Вовкину комнату:

— Что случилось?

Вовка протянул мне жёлтую от времени, всю в масленых пятнах тетрадь. Там были цифры, расчёты. Очень много расчётов. И — подробный чертёж.

Я всмотрелась внимательней. Сомнений никаких не оставалось: это был чертёж флейты.

XII. Кот Амадей

Я ужасно не люблю, когда мои хозяева болеют. Во-первых, мне их искренне жаль. Во-вторых, они совсем забывают обо мне. Но зато я могу делать в доме всё, что мне вздумается!

Итак, ночью, когда мой юный Хозяин, напившись чаю с малиной и наглотавшись таблеток, тоскливо глядел в потолок, а сестра Хозяина ушла к себе, я в очередной раз отправился к двери в нашу Музыкальную Комнату. В коридоре был включён свет: мне это было на руку. Я пробрался на прежнее место и затаился.

Ждал я недолго.

Вскоре я услышал, как застонали, запели половицы — призрачные светящиеся фигуры, шагая след в след, возникли из-за угла.

Тут я набрался храбрости: я встал на их пути.

Призрак в парике с косичкой (он шёл впереди всех) остановился и, обернувшись к остальным, послал им следующую мысль:

— Смотрите-ка, господа, тот самый кот!

— Не обращайте на него внимания, господин Моцарт, — ответили сзади.

Ага! Значит, это и был Моцарт! Тот самый Моцарт, в честь которого я получил моё более чем странное имя.

Я с большим интересом на него посмотрел.

Должен сказать, что имя, которым меня наградили мои хозяева, казалось мне всегда чересчур изысканным. Я к нему долго не мог привыкнуть. И в то же время я не мог не гордиться им (нам, чёрным котам, тоже не чуждо тщеславие). Все наши дворовые Васьки, Мурки, Марсики и Мурзики завидовали мне чёрной завистью, когда юный Хозяин выходил на улицу и кричал: /

— Амадей! Амадей!

И вот теперь я стоял лицом к лицу с человеком, который давно умер, который был ужасно знаменит и носил в точности такое же имя. Я полагаю, он им гордился не меньше.

Я посмотрел ему в глаза и мысленно сказал:

— Прошу прощения, мой хозяин заболел. Не будете ли вы так любезны отложить ваш визит на какое-нибудь другое время?

Моцарт рассмеялся (опять-мысленно!-эти симпатичные призрачные люди мысленно говорили, мысленно смеялись и, должно быть, мысленно плакали) и опять обернулся к своим спутникам:

— Вы поняли, господа? Этот кот утверждает, что наш новый друг Владимир Петрович заболел. Он уверяет, что нам с вами лучше прийти в другой раз.

Тут призраки сгрудились в кучу и начали совещаться, а я был вне себя от изумления. В первый раз за мою нелёгкую кошачью жизнь я встретил понимание со стороны человека… Правда, это был всего лишь призрак, но всё равно мне было приятно. Тут я осмелел, взмахнул элегантно хвостом и к высказанной ранее мысли добавил ещё одну:

— Я думаю, господа, что, если бы вы навестили моего юного Хозяина в его комнате, ему было бы очень приятно.

Эта моя мысль также была понята сразу всеми присутствующими и встретила молчаливое одобрение. Мой тёзка Моцарт попросил меня быть провожатым. Я отправился назад по коридору. Процессия музыкантов — за мной…

Когда мы пришли в комнату моего юного Хозяина, он спал глубоким сном. Мне не хотелось его будить. Признаться, я был в сильном затруднении… Но призраки повели себя так, как будто ничего иного они не ждали, и, более того, со спящим им оказалось намного удобнее иметь дело.

— Ну, как мы себя чувствуем, милый друг? — спросил широкоплечий призрак с большой лохматой шевелюрой.-Знают ли твои родители хорошее лекарство от простуды?

Удивительно было, что наш гость обратился с этой мыслью к спящему, но ещё удивительней, что спящий на эту мысль сразу ответил! Он сказал:

— У меня нет родителей, господин Бетховен. За мной ухаживает сестра.

При этом мой юный Хозяин не пошевелил ни рукой, ни ногой: он спал и, тем не менее, разговаривал с ними. Меня это так заинтриговало, что я прыгнул к нему на постель и обнюхал его. Ошибки не могло быть: Хозяин спал. Но как же он с ними мог разговаривать?

Я думаю, он видел их во сне. Иначе я совершенно не понимаю, как это было возможно! Призрак, которого юный Хозяин назвал Бетховеном, ответил ему так:

— Я хорошо тебя понимаю, мальчик. Я сам в пятнадцать лет лишился матери, а что касается отца, то отец мой в ту пору представлял собою настолько печальное зрелище, что, право, лучше бы у меня его не было совсем! Он был за пьянство отставлен от службы, а мне пришлось зарабатывать на жизнь ему, себе и ещё двум меньшим братьям. Кроме того, в раннем возрасте меня заставляли заниматься на скрипке и на клавикордах по восемь часов кряду, а по ночам довольно часто я должен был развлекать пьяных гостей моего отца. Моё детство, милый мой мальчик, кончилось, когда мне не исполнилось ещё и семи лет! Критики часто упрекали меня за грубый, необузданный характер… Что делать? Я должен был сопротивляться обстоятельствам, иначе мне трудно было бы выжить. Если тебе бывает иногда так же трудно жить на этом свете — вспомни о нас, ушедших! И ты найдёшь силы для борьбы.

Тут мой юный Хозяин, не открывая глаз (он по-прежнему спал), ответил совершенно честно, что на этом свете ему жить пока не так уж трудно, что у него — замечательная сестра, а также любимый кот, и заниматься по восемь часов, а тем более играть по ночам, его, слава Богу, никто не заставляет. Хозяин мой — человек честный и суровых испытаний сам себе придумывать не станет, это уж точно. Потом он пробормотал:

— А всё-таки хорошо было бы, если б у меня были папа и мама. Вы даже понять не можете, как это было бы хорошо!

Тогда вперёд выступил грузный господин с белыми искусственными волосами и сказал:

— Среди нас есть не только те, кто может понять тоску осиротевшего сердца, но и те, кто сию прискорбную невзгоду на себе испытал… Ваш покорный слуга, досточтимый Владимир Петрович, остался без отца и матери в возрасте девяти лет. Суровым попечением старшего брата, Иоганна Христофа, я смог постичь искусство композиции и игры на клавире, но учёба не была лёгкой для меня… Брат запрещал мне использовать музыку, не приличествующую моему возрасту. Он не единожды меня наказывал и как-то раз, когда нашёл у меня тетрадь с нотами, кои переписывал я при лунном свете, втайне от него, уничтожил мой труд.

— Ужасно плохо вам пришлось, — согласился мой юный Хозяин (он всё ещё не просыпался!). — Зато у Моцарта, я об этом читал, было чудесное детство. Такой заботливый отец! Столько путешествий, выступлений!

— Не торопись мне завидовать, дорогой друг, — грустно возразил Моцарт. — Знаешь ли ты, каково мне было выдерживать все эти путешествия? Можешь ли ты понять, чего мне стоили эти выступления? Это была каторжная работа, изнурительный труд ради славы и денег. Детства — настоящего, беззаботного детства — у меня никогда не было. Во всяком случае, я не помню себя беспечно резвящимся мальчиком. Всякий день я должен был, нагружённый нотами, идти в сопровождении отца к какому-нибудь богатому любителю муз и играть для него и для его гостей, а концерты эти продолжались по пять-шесть часов кряду! Добавь к этому переезды из города в город на почтовых каретах по плохим дорогам — недели и месяцы утомительной тряски! Для моих шести лет это была очень тяжёлая работа, поверь мне. Такое детство на всю жизнь оставило меня болезненным, щуплым и низкорослым. Слов нет, отец позаботился о музыкальном моем обучении, о ранней славе и о деньгах. Но он и не подумал смягчить тяжесть моей непосильной ноши. Смерть шла за мной по пятам и настигла, когда мне не исполнилось ещё и тридцати шести лет… Скажи мне теперь, можешь ли ты позавидовать моему славному, моему замечательному детству?

— Нет, — отчётливо сказал спящий Хозяин. Помолчал и добавил: — Нет. Нет. Но если вы не были счастливы в детстве, господин Моцарт, то когда же?

— Разве я тебе говорил, что совсем не был счастлив? — улыбнулся мой тёзка. — Смешно мне было бы это говорить. Всю мою сознательную жизнь я мог заниматься именно тем, для чего был рождён и что любил больше всего на свете. Могу ли я после этого думать, что не был счастлив?

После этих слов Моцарта мой юный хозяин блаженно вздохнул во сне:

— Как хорошо, что вы это сказали!

Эти его слова были произнесены довольно громко, так громко, что сестра юного Хозяина услышала их в соседней комнате. Было слышно, как она встала со своей постели и, в следующую минуту деревянная рапсодия половиц возвестила о её приближении к нашей комнате. Призраки оглянулись на дверь. Теперь они застыли неподвижно — кто где стоял. Сестра Хозяина вошла осторожно и наклонилась над кроватью. Больной дышал ровно, как младенец. Убедившись, что брат непробудно спит, она на цыпочках вышла из комнаты.

Вы не поверите, — но сестра Хозяина ровным счётом ничего не заметила! Наши гости как будто не существовали для неё. Поразительная слепота! Но ведь я вам уже говорил, что так же слепы большинство взрослых людей.

Убедившись, что с братом всё в порядке, сестра Хозяина спокойно вышла и затворила за собой дверь. Призрак с лохматой шевелюрой произнёс:

— Она хороша, как ангел! Если бы я продолжал бренное существование на этой земле, я посвятил бы ей сонату.

— Вы уже достаточно посвятили своих пьес представительницам прекрасного пола, дорогой Людвиг, — возразил толстяк с бакенбардами. — Скажите лучше спасибо, что девушка нас не заметила… А вообще, господа, не пора ли нам пожелать мальчику доброй ночи и заняться делом?

Остальные призраки выразили полное согласие с только что внесённым предложением. По очереди они стали выходить из комнаты. Каждый из них, выходя, протягивал зачем-то руку к голове спящего Хозяина… Я отчётливо видел, как от их ладоней к мальчику тянулось какое-то голубоватое свечение. При этом мысли у них были одни и те же: все они желали скорейшего выздоровления спящему мальчику.

После этих добрых мыслей наших гостей я расположился к ним настолько, что перестал их бояться. Особенную симпатию вызывал во мне, конечно, Моцарт, в честь которого, как вы помните, я получил своё изысканное имя. Если не ошибаюсь, симпатия была взаимной. Я шёл впереди него и часто на него оглядывался. Он тоже, как мне показалось, смотрел на меня благосклонно и с симпатией. Мы прошествовали так до двери Музыкальной Комнаты. Тут наши призрачные гости начали опять проходить сквозь стену и, таким образом, исчезали из моего поля зрения. Последним был Моцарт. Прежде чем исчезнуть, он ко мне обернулся, подмигнул и помахал мне рукой.

Не могу вам сказать, что при этом я испытал удовольствие. Я ведь — не призрак, я совершенно нормальный, полноценный кот, и через стенку мне никак не проскочить, хоть умри. Цвет моей шерсти не играет тут абсолютно никакой роли.

И вот, сижу я, пригорюнившись, возле стены, а за стеной разливается такая музыка!.. Призраки занялись опять своим любимым делом. Я пожалел, что юного Хозяина нет со мною: наверняка он порадовался бы такой прекрасной игре. В музыке, однако, и я понимаю толк. Улёгшись у порога, положив голову на лапы и навострив уши, я приготовился слушать.

Но тут, со стороны двора через приоткрытую в комнате Хозяина форточку я услыхал такие божественные звуки, что у меня сразу перехватило дыхание… Какой там Моцарт, какой там Бетховен! На ближайшей к нам улице, прямо возле нашего забора исполнял свою любовную арию соседский кот Тарзан, с которым мы буквально день назад познакомились. Рядом в .кустах, вероятно, сидела одна из его многочисленных невест…

Надо вам сказать, что кошачью арию может понять и оценить только подлинный ценитель прекрасного. И если люди все, как один, корчат гадливую мину, услышав протяжные "звуки ночью за окном — это только доказывает, что в мире двуногих ценителей прекрасного не слишком-то много. А ведь сколько разных стилей, какое богатство оттенков и красок в этом пении! Среди нас есть свои драматические тенора, свои лирические баритоны и колоратурные сопрано…

Само время замедляет свой бег и любуется ходом ночных светил, когда поют уличные коты!

Надо ли говорить, что я моментально рванул по коридору в нашу с Хозяином комнату, прыгнул на стул, оттуда на подоконник, потом — в форточку и скоро оказался на улице. Мне ничего не стоило затеряться в кустах возле забора. Дыру в заборе я нашёл по запаху, — слава Богу, все тропинки и выходы с нашего двора были мною заблаговременно исследованы и помечены.

Выглядываю из дыры — так и есть: полосатый фат Тарзан поёт свою серенаду какой-то смущённой Пушистой Милашке (она сидит на соседском заборе). На улице полный покой, ни ветерка, ни людского гама и шума. С чёрных звёздных небес светит полная луна.

Я надеюсь, вам не надо объяснять, что значит полная луна для чёрных котов? Можете мне поверить, для нас она значит гораздо больше, чем для человека и даже для волка. Никто никогда не узнает, сколько тоски, восторга, поэтических грёз исторгает из кошачьего сердца вид полной луны! Я отлично понимал экстаз моего полосатого соседа (кстати, у него недурной баритон, но ему, на мой взгляд, не хватает настоящей вокальной школы). Хотел я было присоединиться к нему — ей-ей, у нас вышел бы недурной дуэт, — как вдруг с серенадой что-то стряслось ужасное… Представьте-ка себе, что певец на сцене, вместо того чтобы взять свою самую эффектную ноту, сначала даёт петуха, а потом начинает испускать визг пополам с хрипом, да так, словно его душат! Именно так, увы, начал петь Тарзан. В ответ на это Пушистая Милашка, сидевшая на столбике забора, вдруг выгнула спину, прижала уши к затылку и начала издавать такие звуки, которые, при всём моем уважении к слабому полу, я бы не рискнул назвать музыкальными.

Серенада была безнадёжно испорчена.

Оставалось выяснить: что же их так напугало? Я начал красться вдоль забора.

Первое, что мне удалось узнать: ЭТО не имело запаха. ЭТО испускало какие-то странные тревожные волны… Я ЕГО не видел ещё, а шерсть у меня уже стояла дыбом, будто меня только что причесали от хвоста к голове.

Потом я выглянул из-за куста и сразу увидел ЕГО.

Эх, лучше бы я вовсе не смотрел! Клянусь честью, в первый раз я понял, что такое испугаться до столбняка.

Но потерпите немного. Сейчас я вам его опишу.

Он был огромный, гораздо выше среднего человека. Деталей одежды я не мог разглядеть. Мне показалось, что на нём был плащ и широкополая шляпа. И он был весь совершенно чёрный -с головы до пят! Я было решил, что это трубочист или угольщик. Но зачем трубочисту плащ?

Признаюсь — только теперь мне стало понятно, почему на меня, чёрного кота, люди смотрят с таким недоверием. Когда ты весь чёрный — действительно, это не так уж сильно располагает к себе. Но у меня-то, по крайней мере, есть белое пятно под мордой. А у ЭТОГО двуногого монстра ничего белого вообще не было! Сплошной мрак.

Но всё-таки — кто же это? Неужели квартирный вор? Ну, если так, я заору с такой силой, что весь квартал подниму на ноги!

Я пристально вгляделся… Нет, братцы, это был не вор. Сквозь чёрную фигуру в плаще просвечивали предметы… Это был ЧЁРНЫЙ ПРИЗРАК — вот что это было такое! Он распространял вокруг себя ужасные волны холодного мрака. Каждая жилочка в моём теле тряслась. Честное слово, если бы мои зубы были так же устроены, как у людей, я начал бы громко ими стучать от ужаса!

И всё-таки я не покинул мой наблюдательный пост. Я внимательно следил за ним.

Призрак в чёрном плаще стоял возле самой стены нашего дома — как раз в той стороне, где была Музыкальная Комната. Он, как видно, внимательно прислушивался к происходящему в доме. Как раз в это время наши призрачные гости очень громко на чём-то заиграли. Чёрное двуногое отпрянуло от стены. Всей шкурой я ощутил губительные волйы злобы, исходящие от него…

Мне стало дурно. Но в то же время я понимал, что должен предупредить моих хозяев. Однако мне трудно было бы даже двинуться с места, мои лапы словно приросли к земле. Вдруг я увидел: Чёрный Призрак отыскал какую-то нишу в стене, и… исчез в ней! Он просочился сквозь стену так же легко и бесшумно, как это делали уже его светлые собратья, наши ночные гости. Час от часу не легче!..

Чёрный Призрак в нашем доме! Это, знаете ли, самое ужасное, что можно вообразить. Уж я-то знаю, у меня есть опыт! Четыре месяца жизни у старой колдуньи не прошли для меня даром.

Кстати, я вспомнил и предупреждение прежней хозяйки дома: не приближаться к Музыкальной Комнате в полнолуние. Так вот оно что! Выходит, старуха обо всём знала! Знала, и всё-таки оставила дом на моих простодушных, одиноких хозяев!

Великий бог Луны,-но чем я могу им помочь?

И что нужно Чёрному Призраку в нашем доме?

Я прыгнул обратно в форточку, осторожно спустился на подоконник, на постель юного Хозяина, а затем сиганул на пол. Хозяин безмятежно спал. (Люди вообще странные существа: они спят как раз в такое время суток, когда в мире происходят самые замечательные вещи.) Я не стал будить его. Мне хотелось одному проследить за Чёрным Призраком, — что он будет делать дальше?

И я отправился вперёд по коридору. Самые музыкальные половицы проходили в середине пола, так что я старался держаться ближе к стене. Ужасную личность в чёрном плаще я заметил возле двери, той самой, на которой были нарисованы магические знаки… За ней, как вы знаете, находилась Музыкальная Комната. Он стоял — и внимательно слушал. Почему он не мог пройти туда, внутрь? Или просто не хотел?

Я стал ждать, что будет дальше.

Ждать пришлось довольно долго. Он стоял до тех пор, пока из-за двери доносилась музыка. Когда музыка перестала звучать, наш ужасный гость злорадно улыбнулся.

«Опять они ничего не нашли», — подумал он, и эта его мысль очень ясно прозвучала у меня в голове. А потом он сразу исчез, то есть сквозь стену вышел в ночную улицу-и был таков.

Недолгое время спустя из стены, той, что рядом с дверью в Музыкальную Комнату, показалась группа уже знакомых мне светлых призраков с хмурыми лицами. Даже мой тёзка Моцарт — и тот был озабочен.

— Я же говорил вам, господа, что мы не там ищем, — уловил я чью-то мысль.

— Полной уверенности ещё нет. Надо опробовать другие инструменты, — отозвался ещё один призрак.

Половицы, разбуженные их шагами, позвучали немного — и стихли. Дом опустел.

Ах, как мне хотелось наутро рассказать о ночных событиях юному Хозяину! Но он надолго уединился с сестрой: сестра читала ему какие-то бумаги их покойного деда. Между прочим, она подумала, что юный Хозяин видел Моцарта во сне и во сне разговаривал с ним! Забавно, а? До сих пор я удивляюсь, как же она могла ничего не заметить. Ну, а потом, когда она, наконец, ушла, я запрыгнул к Хозяину на кровать и самым выразительным образом, на нашем кошачьем языке жестов, принялся рассказывать ему о событиях минувшей ночи…

Но какой смысл рассказывать о чём-то двуногому бедолаге, который, кроме «мяу», решительно ничего не способен понять?!

XIII. Машенька

Сегодня ночью — полнолуние. Что-то дол ясно случиться… Тётушка Эрнестина несколько раз говорила мне: «Не подходи в эту ночь к дверям Музыкальной Комнаты!» Спасибо ей, конечно, за предупреждение. Неужели меня ожидает что-то ещё более удивительное? Я просто умру от любопытства, если ещё раз хотя бы одним глазом не посмотрю, что же там такое творится!.. Вовка — другое дело. Ему я запретила строго-настрого. Я дождалась, когда он лёг спать, и заперла его комнату на ключ — так надёжней. А сама, дрожа от страха, проклиная предательские половицы, отправилась по коридору к заветной двери.

На этот раз я очень хорошо пряталась: поставила ширму в пустой угол, недалеко от двери (вдруг мне придётся спасаться бегством!) и там, сидя на стуле, стала ждать. Решила не выглядывать до поры до времени: только слушать.

Первые часы я просидела в тишине. Потом зазвучали знакомые голоса половиц… Шорохи… Постукивания… Звук отодвигаемого стула. Стены комнаты смугло засветились: кто-то зажёг свечу на столе. Я подумала: теперь меня могут заметить! — и сидела ни жива, ни мертва. Что сейчас будет?

Музыка. Конечно — музыка.

Я обратила внимание, что каждую ночь в нашей Музыкальной Комнате звучала одна и та же странная мелодия — то в одноголосом исполнении, то в окружении различных гармоний, то в разных полифонических сочетаниях… А иногда звучали и вариации на эту же тему. Но всякий раз это были особенные вариации: я могла угадать в них манеру Чайковского, Баха, Шопена, Бетховена… Это всё игралось на различных инструментах. А потом исполнялась уже давно знакомая мне музыка — чаще всего этого же автора. И так продолжалось почти до утра. Уже была ночь Бетховена. Ночь Моцарта. Ночь Шопена. Ночь Чайковского (в тот раз, когда я осмелилась впервые сюда прийти)… А что сейчас?

С первых звуков я поняла: это будет ночь Баха.

В комнате попеременно звучали клавесин, рояль, электрический орган. Та самая мелодия, которая так часто доносилась ко мне в спальню из Музыкальной Комнаты, звучала теперь глубоко и задумчиво, на басовых нотах. Потом над ней возникли медленные распевы противосложения. Ещё несколько тактов спустя — альтовые подголоски. И, наконец, на самой вершине этого здания, венчая его, засияли кружева сопрановых нот!.. Я слушала эту величавую органную фантазию с восхищением и удивлением. Удивлялась я не только искусству, с которым невидимый ночной музыкант выстраивал своё здание, свой торжественно звучащий собор, но и тому, что мой страх начал потихоньку исчезать. Музыка давала мне уверенность и силу. (Я не раз отмечала это у Баха: в его музыке вы можете слышать скорбь, раскаяние, тоску, даже отчаяние, но смятение и страх — никогда!)

Я набралась смелости настолько, что решила выглянуть из-за ширмы и поглядеть: кто же всё-таки играет? Но тут вдруг я ощутила холод, подступивший снизу, как будто меня вдруг поставили над ледяной ямой… Откуда этот холод?

И почти сразу же, непонятно как, в моей голове зазвучали голоса:

— ОН здесь! ОН слушает нас!

— Как хорошо, что дверь закрыта.

— К счастью, ОН не может нам помешать…

— Продолжайте, маэстро!

Я выглянула из-за ширмы. По-прежнему в комнате никого не было. Никого не было и за органом… Но свеча на столе всё-таки горела. И к этому столу — о! тут я опять испытала ужас! — прямо к столу летела по воздуху скрипка… Нечто подобное я уже видела раньше, но, честное слово, привыкнуть к этому невозможно! Это дикое зрелище заставило меня содрогнуться и опять спрятаться за ширму. Сердце моё колотилось с бешеной силой. Даже бессмертная чакона Баха, которую я вскоре услышала, не могла успокоить меня…

КТО эти невидимки? ЧТО происходит в нашем доме? КАК это всё может быть?

Испытания, уготованные мне в тот вечер, на этом не кончились. К скрипичной игре вдруг примешался собачий вой! Он доносился в комнату со двора. Это был тоскливый, надрывный вой, похожий на вой волка…

Игра оборвалась. Опять какие-то голоса заговорили в моём полуобморочном сознании:

— Я же вам говорил — ОН здесь!

— ЕМУ сегодня помогает луна…

— ОН всё равно испортит нам этот вечер. Нужно уходить.

Стены потемнели: свеча погасла. Я подождала, пока отзвучат половицы, оставила своё убежище и тихонько подошла к запертой двери. Вой под окном не прекращался.

Что же это ещё за напасть?

Я решила выйти и посмотреть. Осторожно открыла дверь, выскользнула в коридор, опять закрыла её, включила свет, вышла в сени, надела башмаки и осторожно выглянула на улицу.

Под самыми нашими окнами, в лучах полной луны стоял огромный всклокоченный чёрный пёс. Он выл на всю округу. Как он здесь мог появиться? Почему от него несло таким могильным холодом?

— Пошёл вон отсюда!-закричала я.

Пёс обернулся, посмотрел на меня светящимися злобными глазами, глухо зарычал — и исчез.

XIV. Вовка

— Вот что, милый мой Амадей, — сказал я коту, когда после обеда мы с ним остались с глазу на глаз. — Довольно мы с тобой прохлаждались, пора браться за дело. У нас на руках достаточно фактов, теперь мы знаем, что надо искать: искать надо флейту, которую сделал наш дед Елисей. Ты понял?

Кот молча смотрел на меня своими огненными глазищами.

— Это настоящая волшебная флейта, дорогой друг! — продолжал я втолковывать Амадею. — С её помощью наш дед усмирил свирепого тигра в цирке и спас человеку жизнь! И кто знает: может, с помощью этой флейты он мог успокоить ураган или землетрясение? Это надо проверить. Я уверен, что наши гости ищут именно такой инструмент, на сто процентов уверен. Правда, я не понимаю, зачем он им нужен: неужели дикие звери и свирепые ураганы преследуют музыкантов на том свете?..

Амадей ничего не отвечал. Он склонил набок голову и задумчиво сощурился, показывая, что он и сам ещё недостаточно прояснил для себя этот вопрос.

— Значит, получается так: мы с тобой знаем, что надо искать. Но не знаем-где. Скорей всего, флейта находится в доме. Но — где именно? Давай теперь искать. Машенька очень кстати ушла, ей надо устраиваться на новую работу. Значит, четыре или пять часов у нас есть в запасе… За дело, Амадей! Вперёд!

Не буду утомлять вас описанием всех закоулков, шкафов, ящиков, простенков, антресолей и закутков, куда мы с котом заглянули. Мы перерыли огромное количество старых вещей и нашли много интересного. Но — никаких признаков флейты. Часа через два мы оба, испачканные в пыли, уставшие и грустные, сидели на лавочке и держали совет.

— Этого я не могу понять, — сказал я Амадею. — Я же совершенно точно видел в бумагах деда чертежи флейты. Ошибки тут быть не может.

Амадей дёрнул ушами, пошевелил хвостом, затем, не торопясь, подошёл к лестнице, которая вела на чердак, и выразительно на меня оглянулся.

Ах ты, ёлки-палки! Как я мог забыть про чердак! Браво, Амадей, браво, дорогой друг!

Через несколько секунд мы оба были там. Я осмотрелся: на чердаке всё оставалось так же, как в день моего первого визита. Тут-то я вспомнил про небольшой длинный ящичек… Я буквально завопил от радости: ведь он был так похож на футляр для флейты! Ящичек мы с Амадеем нашли на прежнем месте. Амадей обнюхал его и опять на меня выразительно посмотрел. Ну, что за умница у меня кот! Бывают минуты, когда мы отлично понимаем друг друга.

Ящичек я спустил вниз, отёр с него пыль. Прекрасная старинная вещь: не то ларец, не то шкатулка. И опять же, как и в первый раз, я не мог его открыть. Попробовал потрясти: что-то там, действительно, лежало. Но что?

О том, чтоб сломать ящичек, — вскрыть, например, стамеской, — не могло быть и речи. Я ни за что не стану портить такую вещь.

Поворачивая ларец в руках, я обнаружил на нём знакомые знаки — те самые, какие были нарисованы снаружи на двери нашей Музыкальной Комнаты. Не знаю почему, но это укрепило меня в мысли, что флейта должна быть здесь.

— Ну, и как нам с тобой теперь быть? — спросил я кота.

Он преспокойно уселся на траву и принялся вылизывать

правую заднюю лапу. Ящичек, мол, мы с тобой нашли, я тебе в этом помог, а уж как ты его откроешь — твоя забота.

Ладно. Думаю я над этой находкой. Кручу так и этак… Попробуйте-ка открыть ларец, в котором нет даже отверстия для ключа!И вот — не помню уж, по какой счастливой случайности — я как-то очень неловко его повернул, и ящичек вывалился у меня из рук. Когда он ударился о землю и оказался в траве, я услышал очень приятную мелодию, которую вызванивал какой-то спрятанный в ящичке механизм: дед Елисей и тут умудрился сделать музыкальный сюрприз! С последней нотой мелодии крышка деревянного ларца звонко распахнулась… Наконец, я увидел то, что искал. .

Она была не совсем обычная, эта флейта. Во всяком случае, мне такая в руки не попадалась. Сделана она была из какого-то тёмного дерева, но мундштук и клапаны были металлические.

Когда я приладил её к губам и взял первую ноту — тембр показался мне также не совсем обычным, но я не мог бы сказать, в чём тут, собственно, дело: как будто нормальный флейтовый тембр, и в то же время были в нём какие-то призвуки, которые придавали ему очень насыщенную и необычную окраску.

Я встал посреди двора, как посреди сцены. Слушателей у меня, кроме моего кота, в пределах видимости не было. Я объявил:

— Дорогие слушатели! Мы начинаем наш концерт, о котором граждане всех культурных стран мечтали целых три тысячелетия! Сейчас для вас прозвучит музыка. Эту музыку на флейте легендарного Орфея, для вас исполнит замечательный флейтист современности Владимир Коростылев. Этюд ми минор! Автора не помню, но это не важно.

С последними словами я отвесил моему Амадею церемонный поклон. Амадей смотрел на меня, пожалуй, с любопытством. Ничего выдающегося он, конечно, не ждал. О моих исполнительских возможностях мой кот был не слишком высокого мнения. Насколько я помню, мою игру он никогда внимательно не слушал. Конечно, ученический этюд — не самое лучшее, что можно услышать на флейте, но именно эту вещь я помнил наизусть и потому выбрал её.

Беру я, значит, флейту и начинаю играть.

Пальцы плохо слушаются: за месяц летних каникул я ни разу не брал инструмент в руки. Я играл и всё время смотрел на моего кота: что он будет делать? Очень уж мне хотелось, чтоб Амадей приполз ко мне на брюхе точно так, как это делали дикие львы и волки, заслышав игру Орфея! Но чёрный дуралей даже не позаботился выразить свой восторг. Правда, вначале он слушал мою игру с некоторым любопытством. А минуту спустя-зевнул, вывернул голову и почесал ухо задней лапой. Потом он отвернулся. За такое очевидное равнодушие к моей игре я чуть было не шмякнул его по башке флейтой. Тоже мне, эстет!

Я уж собрался было прервать мой этюд на середине — толку от него всё равно никакого не было, — как вдруг в поведении кота произошла любопытная перемена. Он явно заволновался, забеспокоился и начал вести себя так, будто в пяти шагах увидел мышь: он припал к земле, задрожал всем телом, глаза загорелись, уши то прижимались к затылку, то опять становились торчком… Он вот-вот готов был совершить свой замечательный прыжок -и сцапать жертву. Мне стало обидно: какая-то ничтожная мышь была для моего друга важней моей игры! «Небось, в присутствии Орфея звери ни на кого не охотились, — подумал я. — Они наслаждались великим искусством! А моему охламону ничего не интересно, только бы хорошо закусить».

Стоило мне об этом подумать — и поведение моего кота стало странным образом меняться: он вдруг приподнял голову, вытаращил глаза. Потом оглянулся — направо, налево. Потом выгнул спину и зашипел. Он шипел так яростно и так громко, как будто это был не кот, а паровая машина! Никогда в жизни не слышал, чтобы коты так шипели. Потом он стал пятиться. Повернулся вокруг своей оси. Ещё раз зашипел, даже зарычал — и глаза его стали абсолютно круглыми и ярко-жёлтыми.

Что с ним случилось-то, Господи?

Я перевёл глаза в ту сторону, куда он смотрел, — и чуть не выронил флейту. Судите сами: наш двор со всех концов наполнялся крысами! Они лезли отовсюду: из подворотни, из дома, из-за кустов смородины, пролезали сквозь щели в заборе. Некоторые как будто принюхивались к чему-то, некоторые становились на задние лапки и застывали в этой позе, как загипнотизированные. На кота они не обращали никакого внимания. Но я-то хорошо представлял себе, что творилось в его кошачьей душе; у меня было чувство, что ещё немного — и он окончательно взбесится.

И точно — сделав какой-то странный прыжок вверх, мой кот заорал дурным голосом, кинулся к ближайшему дереву и через пять секунд уже был на верхней ветке…

Я не осуждаю моего Амадея. Положа руку на сердце — разве вы не сделали бы на его месте то же самое? Между нами, я очень пожалел, что не могу быть сейчас рядом с ним… Надо было как-то выходить из положения.

Очень осторожно, не переставая играть, я направился к калитке, а вся крысиная рать — за мной. Легенда о Гамельнском крысолове, к моему восторгу и ужасу, выходила чистой правдой… Но куда же я их поведу? Крысолов из легенды завёл их в реку, но как же я их поведу на глазах у всего города? «Ну, ладно, — думаю. — Лишь бы увести их от дома подальше».

И вот я направился по улице, продолжая играть всё тот же этюд ми минор. Я доигрывал его до конца и начинал опять, не помню уж, сколько раз. Улочка была, к счастью, пуста, но как мне быть, если появятся люди? Сколько будет перепуганных детей! Сколько женских обмороков! Что мне дальше-то делать с этими тварями, ну, что?!

Одним словом, я растерялся не меньше моего кота.

Избавление сошло ко мне с небес — в полном смысле этого слова. Непонятно, каким образом, — ведь был же такой ясный, такой безоблачный день, — на небе собрались тучи, ударил гром, и вокруг застучал бешеный ливень, что-то невероятное! Мне показалось, на город обрушился водопад. Я спрятал флейту под рубаху-и бегом, бегом домой. По пути я старался не наступать на хвостатых тварей (почему-то они не торопились спасаться от дождя: быть может, наслушавшись одних и тех же этюдов в ми миноре, они теперь мечтали утонуть).

Конечно, я вымок до нитки. Дома на моей постели меня ждал мой несчастный друг, глядевший безумными глазами. Мне стало его жаль.

— Всё нормально, Амадей, — успокоил я его. — Главное, мы с тобой нашли, что искали… Не беда, что пришлось вымокнуть. Пойдём-ка, дружок, на кухню, я дам тебе рыбу. Ты хочешь рыбу?

XV. Машенька

Вовка теперь каждый день пристаёт ко мне, чтобы я ему читала бумаги деда. Елисей Егорович для него — всё равно, что герой легенды или сказки. О, если бы они могли познакомиться! Они быстро нашли бы общий язык. Наш дед, судя по его собственноручным записям, был такой же необузданный фантазёр, как мой неугомонный Вовка. Я, конечно, с удовольствием отдала бы брату эти бумаги — пусть разбирался бы сам, но усидчивость никогда не была в числе Вовкиных добродетелей. Он спросил меня однажды:

— Машенька! Если плохо играть на волшебном инструменте-что тогда будет?

— Ничего не будет. Всё это выдумки твоего деда, — отвечала я, — Волшебных инструментов я ещё ни разу не видела. Есть инструменты с очень хорошим звуком. Но особых секретов здесь нет.

Вовка в негодовании забегал по комнате:

— Как это нет! Мой дедушка всю жизнь искал эти секреты! Он ничего не выдумывал! Он говорил только правду!

Ничего я не стала возражать Вовке… Зачем? Это бесполезно. Ему нравится сказка, значит, пусть это будет сказка. Я взяла тетрадь деда Елисея. Полистала её.

— Смотри, Вовка, здесь наш дед записал ещё одну интересную легенду. Хочешь, я тебе прочту?

— А о чём она?

— Тут есть название:

ЧЁРНЫЙ ФЛЕЙТИСТ ИЗ РУССИЛЬОНА

«В графстве Руссильон, что граничит с Каталонией и Нарбонной, жил трубадур по имени Гильом. Он был отважный рыцарь, пригож собой и столь превосходно владел своей флейтой, что на состязаниях трубадуров всегда одерживал верх. Он искусен был также в сочинении песен, многие из которых до сего дня пользуются любовью на его родине.

Соперником Гильома в музыкальной игре и в ратном деле был, как говорят, рыцарь Табольд, также славный и знаменитый трубадур. Он всегда был мрачен и носил только чёрную одежду. Никто никогда не видел улыбки на его лице. Оба рыцаря любили одну даму по имени Соремонда. Тайно вздыхая о ней, они не упускали случая блеснуть перед дамой своего сердца игрой и пением. Соремонда весьма благосклонно относилась к искусству обоих трубадуров, но в конце концов все стали замечать, что рыцарь Гильом пользуется её особым вниманием. Дело было не только в мастерстве, которым Гильом, несомненно, превосходил всех, но и в его необычайной флейте. Эта флейта досталась ему по наследству от его отца, доблестного рыцаря, добывшего её в одном из крестовых походов. Одной мелодии, сыгранной на этой флейте, было довольно, чтобы умолкали окрестные птицы и останавливался ветер. В народе даже ходил слух, что флейта когда-то принадлежала самому Орфею.

Убедившись, что Соремонда отвечает Гильому взаимностью, Табольд возненавидел своего соперника лютой ненавистью и с тех пор искал случая погубить его. Он вызвал Гильома на состязание и предложил ему сыграть мелодию песни, которую когда-то он услышал от заезжего факира. Это была музыка смерти. Музыкант, сыгравший её на флейте Орфея, должен был неизлечимо заболеть, что и произошло. Несчастный Гильом, сыграв эту музыку на множество ладов, одержал очередную победу над соперником, но это стоило ему жизни.

После смерти трубадура коварный Табольд завладел его флейтой. Когда прекрасная Соремонда увидела эту флейту в руках Табольда, она прогнала его прочь. Полная великой скорби о кончине любезного её сердцу Гильома, она последние годы своей жизни провела в монастыре. И никто, ни один человек во всём графстве, не подозревал о злодействе Чёрного Флейтиста! Но Божья кара, которой, как известно, не дано избежать никому из смертных, настигла его в своё время, к произошло это так. Погубив своего соперника, Табольд начал мечтать о такой же славе, какую имел рыцарь Гильом. Он выступал со своей игрой и песнями везде, где к этому представлялась возможность. Но результат был всегда обратный тому, на который он рассчитывал. Флейта в руках Табольда не только потеряла былое своё волшебство, но и производила обыкновенно действия весьма неприятные, а иногда и просто бедственные. Там, где играл Табольд на флейте Гильома, всегда случалось что-нибудь ужасное: то слеталась саранча и пожирала всё вокруг, то начинались болезни, поражавшие старых и малых, иногда же поднимался ветер и бушевала гроза. О флейте и её хозяине пошла недобрая молва. Едва только чёрный рыцарь появлялся на городской площади — люди разбегались кто куда и предпочитали за благо сидеть взаперти в своих домах.

Скоро про Табольда пошла молва, будто он продался дьяволу и заколдовал свою флейту. Благородные рыцари Прованса решили не допускать его к своим турнирам. Отныне ворота замков и двери домов закрывались перед ним. Та-больд, как прокажённый, бродил вдали от людей один, и лишь по ночам слышались скорбные звуки его флейты, внушавшие ужас запоздалым прохожим.

Спустя какое-то время он вообще перестал показываться на людях. За стенами своего родового замка он посвящал дни и ночи алхимии и чёрной магии. К флейте он решил больше не прикасаться, ибо ясно стало, что она могла служить только её истинному хозяину. Табольд решил, что флейта заколдована, и вызвал к себе на помощь Духа Тьмы. Дух явился к нему и спросил: «Чего ты хочешь?»

«Я хочу, — сказал Табольд, — чтобы флейта служила мне точно так, как в своё время она служила рыцарю Гильому. На флейте лежит заклятье. Мне нужно, чтоб ты снял его».

«Никакого заклятья не существует, — возразил ему Дух Тьмы. — Чтобы мир повиновался тебе, ты должен играть так, как играл Гильом».

«Можешь ли ты научить меня этому?» — спросил Табольд.

«Этому научить нельзя. Человек либо рождается с этим даром, либо он обречён быть обыкновенным смертным. Однако же я согласен помочь тебе, если ты выполнишь одно моё условие».

«Говори! Я заранее согласен».

«Я научу тебя одной мелодии. Зная её, ты достигнешь всего, чего твоя душа пожелает. Но помни: ты не должен исполнять эту музыку более, чем три раза за один день. Если ты нарушишь запрет — не жить тебе на этом свете, и ад будет властвовать над твоей душой. И не будет тебе покоя даже в могиле… Тень твоя будет долго скитаться по миру в поисках того, что тебе не принадлежит, до тех пор, пока храбрый маленький рыцарь, наследник погубленного тобой, не заключит тебя в темницу, и на речном дне будет твой последний приют!»

«Я не боюсь твоих предсказаний и готов на всё. Делай, что тебе велено», — сказал Табольд. На том они и порешили.

Табольд накрепко запомнил мелодию, которой научил его Дух Тьмы. Когда он её играл, происходили те самые чудеса, что творил некогда фракиец Орфей: затихал ветер, замолкали птицы, лесные звери приходили к ногам Табольда, чтобы послушать его игру. Слух о нём опять распространился по всему Провансу. Сердца многих дам, говорят, он покорил своей игрой.

Однажды в местах, где странствовал Табольд, ему случилось встретиться с богатым сеньором из соседнего графства Каталонии. Сеньор почтительно приветствовал Табольда; он сказал, что хотел бы послушать его игру. Табольд удовлетворил просьбу незнакомца. Сеньор был в восторге. Он попросил повторить. После второго раза его похвалы сделались столь бурными, что Табольд вынужден был сыграть и в третий раз. Между тем к площади, где всё это происходило, начал стекаться народ. Все были поражены и удивлены искусством Чёрного Флейтиста.

«Я боюсь наскучить вам своими просьбами, — сказал знатный путешественник, — но если бы вы согласились сыграть для меня ещё хотя бы один раз, то я подарил бы вам вот это».

С последними словами каталонец сделал знак своим слут гам, и они принесли тугой мешок, доверху набитый золотыми монетами.

«Мне жаль огорчать любезного сеньора, — сказал Табольд, — но даже два таких мешка не заставят меня повторить мою игру ещё раз». «В таком случае, я не пожалею и трёх», — заявил знатный незнакомец, и тут же, по его знаку, к ногам Табольда были поставлены ещё два мешка с золотом.

Все горожане, бывшие при этом, внимательно следили за торгом. Говор на площади совершенно стих; люди ждали; что будет дальше. Табольд на этот раз промолчал,, но вместо ответа лишь отрицательно покачал головою.

«Я вижу, мой друг, вы неуступчивы, — улыбнулся каталонец. — Хорошо. Я готов отдать вам за вашу игру самое ценное, что у меня есть».

И он опять сделал знак своим людям.

На этот раз они принесли ларец, богато украшенный драгоценными каменьями. Каталонец открыл его и показал Табольду. Там лежала потемневшая от времени древняя книга.

«Здесь, — сказал знатный сеньор, — лежит священная книга египетских жрецов. Тот, кто её имеет, будет знать все тайные науки, которые дают власть над миром… Повторите свою игру, прекрасный рыцарь, и вот вам моё слово благородного сеньора, что всё это будет принадлежать вам».

И помутился от этих слов гордый разум рыцаря Табольда, и в четвёртый раз он прижал флейту к своим губам… Но как только принялся он играть — небывалой свирепости ураган поднялся над городом, на потемневшем небе прямо над площадью столкнулись три тучи, из них вырвалась молния, как вырывается меч из ножен, и поразила в голову Чёрного Флейтиста. После этой бури никто больше не видел знатного каталонца — он точно сквозь землю провалился, а его мешки, вместо золота, оказались наполненными щебнем и глиной. Тогда-то и поняли люди, что в облике знатного сеньора их город посетил сам Сатана… После этого происшествия флейта Гильома исчезла бесследно, и никто не мог даже предположить, куда она девалась.

С тех пор, говорят, дух Табольда бродит по всему свету в поисках пропавшей флейты. Пока он не найдёт её, не будет ему покоя во веки веков. Так был наказан за свои безбожные дела Чёрный Флейтист из Руссильона».

Когда к концу чтения я поглядела на моего братишку — я пожалела, что познакомила его с этой легендой. Откуда, интересно, у него такая дикая впечатлительность?

Он начал быстро ходить по комнате, размахивать руками и бормотать что-то себе под нос. Амадей тоже забеспокоился: он спрыгнул со стула на пол и начал озираться. Потом выгнул спину, потряс головой, сказал: «Ф-ф-у!» — и залез под кровать. Я молча наблюдала за этой бурной сценой. Интересно, какие ещё «версии» появятся в буйной Вовкиной голове? Но в одном он оказался прав: в бумагах деда и в легендах, которые он собирал, действительно, очень часто упоминается флейта.

Вовка вдруг перестал бегать по комнате, сел на кровать и погрузился в глубокую задумчивость.

— Вот что, — сказал он, наконец, — В бумагах деда обязательно должна быть одна штука.

— Какая штука?

— Ну вот… рисунок один. Ты помнишь — белый рисунок на чёрной двери? Звезда внутри многоугольника?

— Помнить-то помню. Но почему тебе это кажется важным? Зачем тебе нужен этот рисунок?

— Не знаю… Мне кажется, он не случайно на двери стоит. И ещё… постой: а ты помнишь рисунок на обоях в Музыкальной Комнате? Ведь там этот знак тоже нарисован! Помнишь?

Действительно, на обоях был начерчен именно этот знак, я, конечно, его заметила, но не обратила особого внимания на эту странную деталь.

— Помнить-то я помню, — сказала я Вовке. — Но при чём тут этот рисунок? Почему ты именно сейчас о нём вспомнил?

— Машенька, я тебе потом всё объясню. Но ты, пожалуйста, поищи прямо сейчас, ладно? Это же так легко! Мне надо обязательно увидеть в дедушкиных бумагах этот рисунок!

Делать нечего, я принесла из секретера ещё кипу материалов. Это были уже знакомые нам чертежи. Мы долго их перебирали. Тот самый рисунок, однако же, не хотел попадаться нам в руки.

Наконец, я открыла тетрадку, озаглавленную «Магические действия и знаки» — и там сразу на него наткнулась. Рисунок звезды, вписанной в многоугольник, был изображён там в нескольких вариантах, и там, наконец, мы прочли его название: ПЕНТОГРАММА. Под одним из таких рисунков было начертано рукой дедушки Елисея: «Знак, ограждающий от Духа Тьмы».

Мой Вовка ликовал.

— Ну что, теперь-то тебе понятно или нет?

Я честно призналась, что ничего по-прежнему не понимаю.

— Но это же так просто! — воскликнул мой бесподобный Шерлок Холмс, — Надо только соединить три звена. Смотри внимательно: во-первых, в легенде сказано, что Чёрный Флейтист повсюду ищет свою волшебную флейту. Скитается по земле и ищет… Так? Во-вторых: где он ещё может её искать, как не у человека, который собирает старинные инструменты и сам изготовляет точно такие же? Значит, он уже приходил в этот дом, а?

Какими бы ни были вздорными рассуждения моего Вовки, но признаюсь, в ту минуту мне стало не по себе. Я даже оглянулась по сторонам: не прячется ли где-нибудь здесь, за портьерой, Чёрный Флейтист?

— Ну тебя… С твоими фантазиями, знаешь, свихнуться можно, — сказала я Вовке. — Так что же: ты решил, что наш дед таким образом преградил Чёрному Флейтисту путь в свою Музыкальную Комнату?

— Естественно! — всплеснул руками Вовка. — Как ещё можно объяснить этот третий факт — пентограмму на двери? Неужели у тебя может быть другая версия?

— Вот что, Владимир, — сказала я очень строго (моего Вовку я называю Владимиром только тогда, когда очень рассержусь) . — Вот что, мой любезный братец. Хватит с меня всех этих магических знаков, чёрных флейтистов, духов тьмы и тому подобных глупостей. Ты прекрасно знаешь, что ничего этого на самом деле нет… Я, слава Богу, пока ещё не сошла с ума и тем более не хочу, чтобы мой единственный брат на этом свихнулся. Пожалуйста, будь добр, позабудь теперь о всех этих сказках и вспомни, что у тебя на носу учебный год! Каникулы не будут продолжаться вечно, а у тебя всегда были нелады с математикой. Не лучше ли, голубчик, тебе заняться настоящим делом?

Мой Вовка ничего мне на это не ответил: он посмотрел на меня таким красноречивым взглядом, что слова тут были не нужны. В этом взгляде я могла прочесть всё — сожаление, укор, разочарование, даже сострадание к моему убогому взгляду на мир — что угодно, но только не желание опять засесть за школьные уроки.

Ах, кто бы объяснил мне, какую магию я должна употребить, чтоб убрать всю эту сказочную чертовщину из Вовкиной головы?

XVI. Кот Амадей

Вчера я ощутил на себе взгляд сестры моего юного Хозяина. Она сказала:

— Не пойму, что с ним творится. По-моему, кот у нас стал какой-то нервный.

Ха! Тут станешь нервным. Теперь у меня сама собой выгибается спина и уши без всякого моего желания прижимаются к затылку, а шерсть то и дело встаёт дыбом, как если бы вместо неё у меня из спины росли гвозди. И так — по любому поводу! На нашем языке жестов это всё равно, что кричать «Караул!» в ответ на вопрос: «Который час?» Ужасно стыдно, конечно.

Я всё время пытаюсь справиться с собой. Каждый день я начинаю с мыслью о том, что надо, в конце концов, взять себя в лапы и вести себя так, как подобает уважающему себя чёрному коту. И всякий раз что-то неожиданно происходит.

А началось всё с этих проклятых крыс. Столько, сколько их собрал мой юный Хозяин, играя на флейте, я не видел ни разу в жизни! С крысами, конечно, мне приходилось иметь дело не раз, хотя, должен вам признаться, любая мышь мне гораздо симпатичней, чем этот серый танк с глазами. Она мягче на зубах, удобней в игре и приятней на вкус. Но и крысятина, на худой конец, не раз выручала меня в самые трудные дни моей жизни. Так что, когда я увидел первую крысу, которая вышла во двор на звуки флейты, в моей душе не возникло ничего, кроме желания сразу её задавить. Но когда вслед за ней я увидел вторую, третью и так далее, когда чуть ли не весь двор наполнился ими, я понял, что этим тварям ничего не стоит задавить меня самого!

Вот тут, скажу вам честно, я сдрейфил.

Любому здравомыслящему двуногому, чтобы понять мои чувства, я посоветовал бы представить себе такую сценку: вы приходите в ресторан, вам подают аппетитно зажаренный шницель из медвежатины — и на ваших глазах этот шницель вдруг превращается в живого медведя! Не знаю, у кого из вас после этого сохранился бы аппетит.

Великое счастье, что крысы не умеют лазить по деревьям, — иначе я не имел бы удовольствия продолжать наш с вами занимательный разговор…

Уместно будет сказать здесь, что мой юный Хозяин, несмотря на его годы, — человек очень храбрый. После происшествия с крысами и, особенно, с грозой, которая, как вы уже догадались, была вызвана игрой на флейте, я думаю, любой бы на его месте закинул эту флейту подальше в угол и не прикасался бы к ней ни за что. Но не таков мой юный Хозяин. Первая неудача только раззадорила его любопытство.

Однажды вечером он вышел на улицу и позвал меня.

Должен вам сказать, что кот, гуляющий во дворе, и кот, который мурлычет дома у вас на коленях, — это два совершенно разных кота. Первый кот — существо красивое, независимое, полное благородного коша'чьего достоинства. Второй — прохиндей, проныра и подлиза. И в этом он, конечно, не виноват: жизнь его заставляет льстиво мурлыкать в глаза человеку, от которого зависит — дать или не дать кусок рыбьего филе на обед. Вот почему домашний кот отзывается не только на голос, но даже на взгляд и преданно смотрит в глаза хозяину. Уличный кот — нечто совершенно иное. Он так же отличается от домашнего, как член палаты лордов от ресторанного буфетчика. Он не терпит ни панибратства, ни, тем более, приказного тона. Как бы хорошо вы его ни знали — на улице вам с ним каждый раз надо заново знакомиться. Ваше беспардонное «кис, кис, кис!» он, скорей всего, пропустит мимо ушей. Это вам не какой-нибудь блюдолиз Шарик, выполняющий команду «К ноге!» Уличный кот — это личность. Он создан для самостоятельных решений. Подойдёт он к вам или не подойдёт — дело его свободного выбора.

Когда Хозяин меня позвал — я пошёл к нему именно потому, что сам так решил. Я ведь знал, что с моим другом мне скучать не придётся! И я не ошибся.

Сестры Хозяина в это время не было дома, она предупредила, что приедет поздно, и что лучше бы её брату не искать неизвестно что, а заняться каким-нибудь полезным делом. Юный Хозяин выслушал это пожелание слишком покорно и почтительно, чтобы я мог поверить в его благие намерения. Конечно, я сразу смекнул, что какая-то очередная идея завладела его талантливой головой и сегодня нас ждут великие дела.

Едва за сестрой закрылась дверь — он мне махнул рукой:

— Амадей! Вперёд!

И мы пошли. Вначале мы завернули в прихожую. Там у Хозяина есть тайник в антресоли, где он прячет флейту. Я поглядел на него с беспокойством: мне вовсе не улыбалось ещё хоть раз в жизни увидеть вблизи от себя такое же полчище крыс… Уши у меня сами собой прижались к затылку. Я жалобно мяукнул. Хозяин мне сказал:

— Ничего, дружище, не бойся. Крыс больше не будет, это я тебе обещаю. По-моему, они все отсюда сбежали. А дождь нам не страшен: мы всё-таки дома! Я сыграю что-нибудь другое, что-нибудь более приятное… Пока не знаю, что. Буду импровизировать.

«Ну, хорошо. И всё-таки, скажи мне, зачем я тебе нужен?» — спросил я Хозяина на своём языке жестов. Хозяин ничего не стал объяснять. Он проговорил своё никчёмное «кис, кис, кис» — и отправился дальше по коридору.

Тут-то впервые я заподозрил, что он на мне хочет проверить действие своей флейты. Сыграть и посмотреть, что я стану делать: беситься? мурлыкать? Замечательная идея, ничего не скажешь.

Ну, ладно. Пришли мы, отперли дверь.

Всё-таки, признаюсь вам честно: Музыкальная Комната — не самое для меня приятное место в мире. Так и ждёшь, что из-за портьеры появится очередной призрак и начнёт что-нибудь наигрывать в тёмном углу… Но на сей раз никого не было.

Юный Хозяин отыскал глазами кресло поудобнее, уселся в него и сказал:

— Теперь так, дорогуша. Слушай меня внимательно. Я буду играть на флейте всё, что мне придёт в голову. Это называется импровизация. Ты понял?

В ответ на это я почесался и зевнул, что на кошачьем языке жестов означает: «Ваша информация мне ни о чём не говорит».

— Я буду играть, а ты слушай меня внимательно и, главное, веди себя раскованно! Обещаю играть так, чтоб тебе было приятно. Но если будет неприятно, ты на меня не будь в обиде, я ведь играю не очень-то здорово.

В ответ я наклонил набок голову и шевельнул один раз кончиком хвоста. Это значит: «Я чувствую, что без неприятностей мне сегодня не обойтись! Но ради нашей дружбы я готов на всё».

— Ну, значит, ты понял свою задачу? Начнём.

Хозяин вынул флейту из футляра и прежде, чем поднести к губам, погладил её. Вот чудак. Он, наверно, решил, что, если вовремя погладить флейту, она станет лучше играть. Какое заблуждение! Инструмент — не кот. Он не станет вам мурлыкать, хоть гладь его целые сутки подряд. Его, как собаку, надо дрессировать каждый день, тогда будет толк. Но Хозяин, конечно, был другого мнения на этот счёт. Он поднёс к губам свою ужасную дудку, и…

Чтобы описать то, что было дальше, мне понадобилось бы, друзья, красноречие, отнюдь не свойственное котам. И всё-таки я постараюсь описать то, что было, по возможности точно и достоверно.

Хозяин и вправду играл что придётся, издавая наугад любые звуки. Сначала у него вообще ничего не складывалось, так что я сидел и слушал эту чепуху с грустным недоумением. Неужели именно такая дичь называется «импровизация»?

Но минуту-другую спустя мой талантливый Хозяин вполне освоился. Он стал изобретать уже вполне приличные мелодии, одну за другой, и вот здесь-то начались чудеса.

…Комната растворилась, исчезла.

Я увидел себя на берегу большой реки. В реке плескалась рыба. Много рыбы. Вода местами клокотала от рыбьих тел. Некоторые рыбины подпрыгивали над водой и, блеснув брюхом на солнце, плюхались обратно. У меня прямо слюни потекли — так вдруг захотелось рыбки! Но ведь я не знал, как достать её из воды. (Не судите меня слишком строго: много ли вы найдёте домашних котов, способных ловить в реке рыбу?) И вот, хожу я по берегу, с тоской смотрю на вкуснятину, бесполезно резвящуюся в реке. Вдруг вижу: к берегу подходит мой знакомый дворовый пёс Полкан, смело входит в воду и начинает ртом хватать рыбу и таскать её на берег. Одну, вторую, третью… Я притаился за кустом, замер, приготовился к прыжку. Сейчас Полкан войдёт опять в воду, а я сигану к этой куче и стащу хотя бы одну рыбёшку на ужин! Сжавшись в комок, я принял боевую позу… Только было собрался я выскочить из моего укрытия — как вдруг увидел, что к этому месту крадутся… крысы! Да, те самые. Их было много, и у меня не было никакой надежды их опередить или хотя бы распугать. Наоборот, я начал опасаться, как бы они меня не обнаружили в моём укрытии. Я оглянулся: ни одного деревца не было поблизости!

Какой ужас.

О рыбе я уже не думал, какая там рыба! Крыс становилось всё больше, мне надо было искать путь к спасению. Единственным безопасным местом была река, но как быть — ведь я не умею плавать!

Не успел я об этом подумать, как увидел огромного медведя. Он шёл вдоль берега реки и благодушно озирал окрестности. Крысы, завидев медведя, остановились, потом стали пятиться. Наконец, они обратились в позорное бегство. Я вздохнул с большим облегчением. Вместе с тем я понял — увы! — что рыбы мне не видать как своих ушей. Мохнатый разбойник сам не прочь был ею полакомиться. Вот он приблизился к тому месту, куда Полкан вытаскивал свою добычу, и как раз в это время пёс вышел на берег с очередной рыбой в зубах. Он сразу увидел косолапого гостя. Секунду-другую оба смотрели друг на друга с полным недоумением…

Пёс спохватился первым: он выронил рыбу, жалобно заскулил, заметался по сторонам, повернулся — и со всех ног кинулся обратно в воду! Медведь — за ним. И вот они уже оба плывут по реке — пёс в страхе подгребает на самую середину, медведь плывёт следом.

Я весь встрепенулся от радости: вот это удача! Теперь я могу, наконец, без хлопот поужинать!

Я вышел из моего укрытия и подошёл к рыбинам, лежавшим на берегу. Одна из них ещё трепыхалась. Не успел я как следует её обнюхать — она высоко подскочила и шмякнулась о землю. От неожиданности я вздрогнул и отпрянул. А потом… О, чудеса! Рыба стала на моих глазах увеличиваться в размерах. Вскоре она превратилась в огромное чудовище величиной с хозяйский диван. Её красный рот, полный зубов, казался мне сделанным из меди. Рыбина стала извиваться, пытаясь схватить меня… О!!!

Этого я не мог вынести.

Уже второй раз в моей жизни моя закуска пыталась слопать меня самого! Я кинулся прочь, метнулся к обрыву, заросшему травой, и стал по нему карабкаться. Выше, выше… При этом я всё время чувствовал, что рыбья пасть вот-вот захлопнется над моей головой…

В этом месте молодой Хозяин прервал свою игру, и я очнулся. Оказалось, что я вишу почти под потолком на одних передних лапах, вцепившись в настенный ковёр. Хозяин смотрел на меня с явной озабоченностью.

— Ну ты даёшь, кошара, — сказал он. — Ты хоть соображаешь, что делаешь?

Я осторожно спустился со стены на пол, потряс головой, сказал: «Ф-ф-у!» — и начал вылизывать себе хвост. Мне кажется, что и вы на моём месте ничего бы лучшего не придумали.

— Понимаю, понимаю, — согласился Хозяин. — В чём-то ты прав. Я, конечно, не Моцарт. Но неужели я так уж отвратительно играю, что тебе сначала понадобилось залезть в футляр от контрабаса, потом сунуть голову в тромбон, а после этого — вскарабкаться на стену?

Мне стало так стыдно, что я промолчал и даже не посмел поглядеть в глаза Хозяину. Боже! Неужели действительно я, чёрный кот, вёл себя столь неподобающим образом?

— Ладно, продолжим, — сказал Хозяин (а у меня мороз прошёл по коже). — Теперь слушай внимательно и ни на какие тромбоны не отвлекайся, очень тебя прошу! Сейчас я попробую импровизацию на другую тему.

…Опять я потерял представление о том, где нахожусь: мне показалось, что я бреду по ночному лесу. Я — чёрный леопард! Мне здесь знакома каждая тропинка, я могу распознать каждый звук и каждый шорох. Я иду по своей охотничьей тропе и принюхиваюсь к запаху, который оставила моя четвероногая добыча… Она пока ещё движется по лесу, она не знает, что час её близок, она пока наслаждается запахами трав, шелестом листьев, вкусом лесных кореньев… Но Лучший Охотник Джунглей уже вышел на след, и быстрые ноги его, зоркие глаза его не дадут спастись тому, кто сейчас беспечно движется по тропе!

Вот я добрался до большого старого дерева, возле которого-я это знал — тропа делает большой крюк. И я пошёл наперерез добыче, пошёл против ветра, чтобы запах моей чёрной шкуры не проник в её пугливые ноздри. Так делали все великие охотники в моём роду.

Потом я вошёл в густую чащу кустарника и там притаился…

Шорох. Шаги. При свете луны я, наконец, увидел мою добычу. Она несла что-то в зубах, удивительно напоминавшее флейту юного Хозяина! Она пыталась играть на этой флейте. Она издавала столь возмутительные звуки, что в груди моей закипела ярость. Я приготовился — и сделал прыжок! Но тут же очнулся на полу, сильно ушибленный.

— Ты что, совсем озверел? — кричал на меня мой юный Хозяин. — Ты зачем на меня набросился? Я тебе что — мышка-норушка?

Такого конфуза я не ожидал. Великий бог Луны! Так вот на кого я, оказывается, прыгнул… Принять Хозяина за мышь, — только этого мне ещё не хватало. Неудивительно, что Хозяин саданул меня флейтой по башке. Я не вправе на него за это обижаться. Конечно, мне ничего не оставалось, как убраться под стол, поджав хвост.

— Ну, вот что, — сказал юный Хозяин. — Наберись мужества, мой друг, я сделаю последнюю попытку. Если опять ты будешь беситься -ну, значит, никуда я не годный флейтист и с этой флейтой мне больше нечего делать. Потерпи ещё чуть-чуть. Сейчас я буду импровизировать на тему Моцарта.

Как только он произнёс имя моего тёзки, тоска и ужас, владевшие мной, уступили место робкой надежде… Кроме того, мне очень хотелось, чтобы юный Хозяин хоть что-нибудь приличное смог извлечь из своей флейты: хоть он и пытался скрыть своё смущение, но я-то отлично чувствовал, как ему сейчас не по себе.

Я вышел из-под стола, сел перед ним на пол и сощурился. На языке жестов это означает: «Ради вас, Хозяин, только ради вас я готов ещё разочек вытерпеть этот кошмар».

И флейта — эта непонятная, ужасная, могущественная вещь — зазвучала опять.

На сей раз всё было по-другому. Я увидел себя под открытым небом, тёплым весенним вечером, возле забора нашего дома. Вокруг царила такая ангельская тишина, такой покой и такое благоухание, что сердце моё запело не хуже всякой флейты! Мне никого не хотелось преследовать, ни на кого не хотелось охотиться и тем более ни от кого не хотелось прятаться, убегать… Я любовался чистым молодым месяцем и думал о том, что хорошо бы в такую минуту встретить ту самую Пушистую Милашку, которая так любит сидеть на среднем колышке соседского забора…

Стоило мне об этом подумать, и она появилась — о! царица моей души! — собственной персоной, среди запаха ирисов, в ореоле из лунных лучей. Я подошёл почти вплотную к забору, где она сидела, и мы начали очень мило болтать на языке жестов.

«Как вам спалось сегодня утром?» — учтиво спросил я.

«Ничего, спасибо».

«Вы уже отужинали или ещё собираетесь? Я мог бы принести вам кусочек мышки, оставшийся от моего обеда».

«Благодарю вас, я сыта».

«Не могу вам даже и выразить, как я счастлив вас видеть!»

«Ещё раз благодарю. Мне это уже говорил сегодня Тарзан».

«Этот полосатый нахал? Он недостоин самой маленькой шерстинки на вашем мягком хвостике!»

«Ах, оставьте эти глупости. В такие вечера все коты мне говорят одно и то же».

«Увы, слова несовершенны… Но, к счастью, есть музыка. Не хотите ли помузицировать?»

«С удовольствием», — ответила Пушистая Милашка и вытерла мордочку лапкой.

«Прекрасно. Вы запевайте, а я вам подпою».

И она запела… О, если бы люди хоть чуточку понимали толк в кошачьих концертах! Уверяю вас, у городских заборов собиралось бы не меньше народу, чем в залах филармонии. А в особенности, когда услышишь такой чистый, такой молодой, такой интеллигентный голос -разве может тут устоять даже самое чёрствое сердце?

Я выждал паузу, дав ей возможность исполнить её мелодию, — и затем скромно, ненавязчиво поддержал её своим голосом… Наш вечерний дуэт был подобен благоуханию куста сирени, росшего за её забором, — голоса сплетались изящно, легко и плавно, как стебельки на майском лугу. Никогда прежде мне не доводилось принимать участие в столь божественном ансамбле! То была минута, когда я забыл обо всех на свете крысах, мышах, чёрных призраках и волшебных флейтах, — я готов был петь бесконечно.

С небес на землю я был возвращён самым безжалостным образом: мой юный Хозяин начал хохотать. Ох, как ему было смешно! Слёзы просто градом падали из его глаз. Скорчившись на своём стуле, он вытирал их кулаком и чуть не выронил свою флейту.

Не пойму, что он в этом нашёл смешного. Такие божественные минуты он мне подарил — и вот, нате вам! В негодовании я отвернулся от глупого хохочущего двуногого и лёг на живот.

— Ох, сил моих нет! — сказал мне, наконец, юный Хозяин. — Такого номера я от тебя никак не ожидал… Так музыкально подпевать моей флейте! Да ты у меня просто прелесть! Не обижайся, пожалуйста. У нас с тобой был такой великолепный дуэт, что если бы кто-нибудь со стороны это услышал — нас обоих обязательно приняли бы в цирк.

Тут я встал на все четыре лапы и направился к выходу. Хозяин смеялся над самыми моими святыми чувствами, — этого я, конечно, не мог стерпеть. Но возле двери (которую мой юный Хозяин по рассеянности забыл плотно прикрыть) я почуял чьё-то враждебное присутствие. Все прежние мысли разом выскочили у меня из головы. Нет, на сей раз я не увидел его. Но точно знал-это он, это ЧЁРНЫЙ ПРИЗРАК караулил нас за дверью!.. Он слышал игру Хозяина!

Тут, как вы сами понимаете, со мной случилось то, что должно было случиться: спина сама собой выгнулась, шерсть сама собой поднялась дыбом — и я так отчаянно зашипел, что, будь на месте Чёрного Призрака любой из знакомых мне котов, — он убежал бы, куда глаза глядят. Наш незваный гость, однако, никуда не убежал — он по-прежнему был за дверью.

Великий бог Луны! Как мне предупредить Хозяина? Как оградить его от опасности?

И я прибег к последнему средству: я подполз к двери на брюхе и заорал так, как в дни моей молодости, бывало, орал на крыше заброшенного дома, сзывая на состязание всех окрестных котов.

Это подействовало. Я услышал голос Хозяина за моей спиной:

— Кого ты там увидел, Амадей? Кого ты увидел?

После этого произошло самое ужасное и неожиданное. Представьте только: дверь сама собой отворилась и в проёме показалась… нет, не фигура в чёрном плаще, а голова огромного чёрного пса! Каким образом он мог здесь оказаться? За прошедший месяц я успел, кажется, повидать дворовых и комнатных собак всего нашего района, но такого страшного среди них я не видел…

Отступать я не захотел, я встал в боевую позицию, решив, что пусть я даже погибну, но зато успею выцарапать ему глаза!

От беды меня спас Хозяин (и за это я буду благодарить его всю остальную жизнь). Он не стал кричать на эту чёрную тварь, не стал замахиваться на пса стулом, — мой сообразительный друг хорошо понимал, что это бесполезно.

Вместо этого он стал играть на флейте — ту самую, первую, мелодию.

Вы, наверно, уже догадались, что произошло?

Правильно: пёс заметался, заскулил и в конце концов позорно бежал с нашей территории. Я побежал за ним вдогонку — так силён был во мне боевой азарт — и начал уже его настигать, как увидел очень странную (но уже знакомую мне) вещь: пёс проскочил сквозь стену, как будто никакой стены не было, и бесследно исчез.

Перед этой стеной я сел и глубоко задумался. Очень странный пёс. Откуда он взялся?

Сзади послышались шаги Хозяина.

— Ну что, Амадей, на сегодня вроде бы хватит, а?

Тут я не мог с ним не согласиться. Действительно, хватит.

С трудом я добрёл до своей лежанки возле печки. Хозяин, по доброте душевной, предложил мне рыбу на ужин.

Какая тут рыба!

Я лёг на бок, положил морду на переднюю правую лапу, вытянул заднюю левую и в такой позе мгновенно уснул. Это была, кажется, первая ночь в моей жизни, которую я готов был проспать всю подряд, и если бы меня не разбудили, то… Но об этом в другой раз.

XVII. Вовка

Что верно, то верно — своего кота я так измучил, что бедняга еле-еле добрался до своей лежанки. Ну, а мне было не до сна. Я решил, что настало, наконец, время разобраться во всём раз и навсегда. Теперь или — никогда!

Я погладил моего кота — спи спокойно, верный товарищ! — и пошёл назад, в Музыкальную Комнату. Там было пока что тихо и пусто. Сумерки уже сгустились за окнами. Электрический свет я зажигать не стал, зажёг две свечи: одну оставил на столе, другую взял в руки. Мне надо было осмотреть стены. На стенных обоях я обнаружил то, что и ожидал: пентограмма везде была нарисована от руки. Я нагнулся. Тот же рисунок, хотя и очень слабо, был начерчен на каждой половице во всех местах комнаты. Посмотрел наверх — он был и на потолке. Выходит, дедушка Елисей долгими днями рисовал один и тот же знак. Зачем он это делал?

Ясно, зачем. Он хотел защитить свои инструменты от Чёрного Флейтиста. И, значит, Табольд уже не раз приходил сюда. Ночь полной луны — его ночь. После двенадцати он приходит к этим дверям. Наверно, он с завистью слушает игру моих гостей… Слушает, а пройти сквозь запретный знак не может!

Машенька, конечно, этим очевидным фактам не верит, но она и вообще ничему не верит. А когда я прошу её объяснить, как это получается, что инструменты в нашей Музыкальной Комнате сами собой играют по ночам, она сердится и говорит, что всё это шутки нашего деда Елисея, что дом должен быть домом, а не залом филармонии и что несчастная тётушка Эрнестина тысячу раз была права!

Не знаю, как насчёт тётушки, но нас-то счастливыми действительно не назовёшь. Никто не может предсказать, что в этом доме случится на следующий день… А ведь прошло уже столько времени! Сестра у меня от переживаний похудела и осунулась. Мой кот вообще обалдел — он ведёт себя так, будто вместо молока я ему каждый день даю валерьянку. Да и сам я, если уж говорить начистоту, не очень-то твёрдо стою на ногах.

Что мне сегодня почудилось?

Холод какой-то, и половицы скрипели в самых неожиданных местах… Но никого я так и не увидел. А вот мой Амадей — тот, безусловно, что-то видел ужасное, весь его вид говорил об этом, а уж орал он так истерически, как будто его подвесили к потолку за хвост! И ведь не зря орал: откуда, скажите, этот черны йпес взялся?

Сплошные чудеса.

Итак, осмотрев комнату, я потушил свечи, запер её и вернулся к себе. Мне нужно было дождаться сестру, поужинать вместе и проститься на сон грядущий, чтобы она ничего не заподозрила. Так я и сделал.

Перед тем, как идти спать, сестра сказала мне:

— Вовка, учти: сегодня ночью полнолуние, так что никаких блужданий по дому, договорились? Помни, о чём нас предупреждала тётушка Эрнестина.

Как же! Конечно, помню! Вчера сестрёнка так за меня боялась, что даже заперла на ключ. Но сегодня у неё этот номер не пройдёт, — я решил, что лягу только после неё.

Да. Этой ночью мне уснуть не придётся.

Я с тоской посмотрел на спящего Амадея. Мой старый товарищ спал, как воин после жестокой битвы. Глазные яблоки усиленно двигались под веками: наверно, в эту минуту он видел захватывающие сны, и я от души надеялся, что они были куда приятней, чем его нелёгкая жизнь в этом доме. Придётся мне в самый ответственный час обойтись без него, а жаль: с ним мне было бы не так одиноко.

Близко к полуночи я тихо поднялся и, проклиная наши болтливые половицы, на цыпочках пошёл по коридору к заветной двери. Со мной была моя флейта и связка ключей. Я осторожно отпер дверь, запер её тут же с внутренней стороны и проскользнул за ширму. Свет от полной луны проникал через единственное окно комнаты, образуя на полу три серебристых квадратных пятна.

Ни звука, ни шороха. Абсолютно тихо. Мне стало жутко. Я загляделся на пятна — и вдруг увидел, как одно из этих пятен потемнело: на него легла чёрная тень. В окошко кто-то заглянул! Могу вам признаться, что в эту минуту волосы на моей голове стояли вертикально вверх — точно так, как шерсть на спине моего Амадея. В полной тишине я слышал биение крови в моих ушах…

Кто это был? Неужели ОН?

Я прислушался. Наконец, за дверью замычали, застонали, запели половицы… Чья-то рука бешено затрясла ручку двери. Как хорошо, что я её запер! Потом снаружи заскреблись: кто-то тщательно обшаривал стену. На какую-то минуту всё стихло. Потом я услышал шаги над головой: мой страшный гость расхаживал по чердаку. Ещё минут через пять раздался ужасный грохот: со стены сорвался барабан и покатился по полу. Со всех сторон ему в ответ зазвенели и загудели скрипки, клавесины, виолы… Я чуть не свалился на пол от испуга. Час от часу не легче!

Если говорить честно, то я уже сто раз пожалел о том, что пришёл сюда. Я был в этой комнате как в ловушке, а открыть дверь и просто выйти у меня, естественно, не хватало духу.

Что было делать?

Конечно — ждать. Больше мне ничего не оставалось. Но согласитесь: сидеть в этой мышеловке всю ночь напролёт и слушать, как снаружи разбойничает Чёрный Флейтист (конечно, это был он! кто же другой, как не он?) -занятие не из самых приятных.

Когда же, наконец, придут мои дорогие гости? А что, если они вообще не придут? Я похолодел: мне вдруг представилось, что они уже успели поиграть тут на всех инструментах — и теперь не придут никогда, а мы трое останемся во власти Чёрного дьявола!.. Но не успел я об этом подумать, как в стене рядом с дверью образовалось голубое свечение. Половицы пропели знакомую гамму, и голубые фигуры музыкантов одна за другой начали появляться в комнате. Они были теперь очень ясно видны. Я вздохнул с облегчением.

Вот они подошли к столу, зажгли три свечи и расселись вокруг. Всего их было около дюжины; по лицам и по одежде я уже знал приблизительно, кто есть кто. Разговор, как обычно, начал их старейшина, величавый и невозмутимый Себастьян Бах.

— Я вынужден, господа, — сказал он, — удостоверить вас в том, что за полгода еженощных трудов мы так и не достигли цели. Все сии инструменты суть творения превосходные, но среди них нет того единственного, который нам нужен. Отсюда следует — я опять на этом настаиваю, — что либо он спрятан в другом месте, либо его вообще нет в доме мастера. Впрочем, последнее вряд ли верно: вы все знаете, что Табольд неотступно следует за нами, он явно рассчитывает на успех… Нам остаётся обсудить, что предпринять дальше. Что думаете вы на этот счёт, господин Бетховен?

— Я думаю, что переворачивать в этом доме всё вверх дном — задача скорее для полицейского, чем для музыканта.

— Согласен. Но если это не сделаем мы, это сделает Табольд, и тогда в мире наступят ужасные времена, — возразил Бах.

— Ужасные времена в мире уже давно начались, господа. Странно, что при жизни на Земле вы этого не успели заметить, — грустно усмехнулся Чайковский.

— Ну, не так уж всё мрачно. Ведь, в конце концов, существует музыка! — вмешался в разговор улыбчивый Россини. — Я считаю, что прав маэстро Бах: разбойнику Табольду нельзя давать в руки столь мощное оружие. Значит, надо искать.

— Искать! Но где? И кто нам поможет в этом? — вздохнул Шопен.

Пауза… Никто не знал, что ответить, каждый сидел, глубоко задумавшись. И тут я решился: я вышел из-за ширмы и сказал:

— Этого человека вам не нужно долго искать. Помочь вам могу только я!

Все, кто сидел за столом, обернулись ко мне, и три язычка пламени качнулись, как один, в мою сторону. Они повскакали со своих мест и приблизились ко мне — голубые, сиреневые, прозрачные… В их глазах теперь светилась надежда.

— Мы рады приветствовать в наших рядах юного хозяина дома! — сказал Россини, на лице которого, как обычно, сияла его чудесная улыбка.

— Приятно видеть тебя в добром здравии, милый друг, — поддержал Бетховен. — Неужели ты и вправду можешь нам помочь?

Я кивнул. От волнения слова замерли у меня в горле.

— Но как ты мог догадаться о том, что мы ищем? — донеслось до меня их всеобщее удивление.

— Дедушка оставил записи, — смущённо пробормотал я. — Там говорилось о флейте Орфея…

— Флейта? Но её здесь нет!

Я помолчал, собираясь с духом, и затем объявил собравшимся:

— Да. Её не было. Но теперь она здесь.

Трудно передать ликование всех присутствующих, когда они услышали мои слова! Они поздравляли друг друга с удачей, поздравляли меня, порхали из конца в конец комнаты, задевая за струны виол, а Россини в это время играл на клавесине что-то, напоминающее весёлую тарантеллу. Угомонившись, они опять собрались вокруг стола.

Я понял: они ждали, когда я принесу флейту. Мне не хотелось такой быстрой развязки. Я медлил. К счастью, они не торопили меня. Я был им благодарен за терпение и деликатность.

— Быть может, у тебя есть какая-нибудь просьба? — минуту спустя поинтересовался Моцарт.

— Да! Просьба! — Я поспешно кивнул. Смущение мешало мне говорить. — Расскажите, пожалуйста, про моего дедушку! Как вы про него узнали?

— Мы знаем обо всех великих музыкальных мастерах, во всех концах Земли, — ответил Моцарт. — Звуки, рождённые их инструментами, способны проникнуть так далеко, что они вряд ли могут подозревать об этом… Мастер Коросты-лев был самым искусным из них. Ему удалось совершить то, что со времён кремонских мастеров не удавалось ещё никому. Он нашёл формулу мировой гармонии. Он открыл тайну инструмента Орфея — тайну, строго охраняемую ещё со времён пифагорейцев! Он несколько раз пытался создать инструмент по своей формуле, но терпел неудачу, ибо секрет любого мастера не только в формулах состоит… Собрав по всему миру коллекцию старинных труб, виол и лютней, он сумел скопировать лучшие их образцы. Но для надлежащего эффекта, повторяю, ему надобен был ещё один ключ…

— Какой же это ключ? — спросил я.

— Таким ключом должна быть сама музыка. К прискорбию, твой дед был всего лишь музыкантом-любителем. Мастерство музыканта слишком сильно уступало его мастерству конструктора… Он пытался заинтересовать своими опытами видных исполнителей на своей родине, но в этом не преуспел. Тогда-то мы и решили прийти ему на помощь: мы стали создавать музыку, которая могла бы оживить построенные им инструменты и дать им настоящую силу волшебства. Вот здесь, в этой самой комнате, мы садились и импровизировали перед ним.

Тут я вспомнил о моей собственной сегодняшней «импровизации». Мне стало стыдно. Как у меня только могло хватить нахальства на эти опыты!

— И вы сразу нашли то, что нужно?

— Нет, не сразу… Задача оказалась чересчур сложна и огромна — даже для нас. По преданию, такую музыку знал когда-то Орфей… Мы долго бились над задачей. Мастер в конце концов потерял терпение и попробовал изобрести музыку сам. Он ведь не знал ещё, насколько это опасно. Один случайно взятый интервал на волшебном инструменте — и вместо рая земного можно получить стихийное бедствие, равное пожару или землетрясению! Или впасть в помешательство. Или вызвать нашествие вредных насекомых.

В этом месте я взялся за уши — они у меня горели от стыда… Оказывается, я повторил ошибку моего деда! Ещё ладно, что всё так благополучно обошлось. Я спросил:

— Неужели землетрясение в самом деле было?

— Нет. Но случилось нечто худшее. Игра мастера привлекла страшного Духа Тьмы, которого при жизни звали Табольд, или Чёрный Флейтист. Он пообещал, что сообщит господину Коростылёву ту самую мелодию, которая, по преданию, была ему известна. Чёрный Флейтист обманул хозяина: он показал ему музыку смерти, от которой мастер неизлечимо заболел. Затем коварный Табольд стал требовать инструмент в свои руки, а взамен пообещал лекарство… Твой дед ему не уступил и прогнал его. Перед тем, как уйти в мир иной, он позаботился о том, чтоб скрыть от чужих глаз своё лучшее творение. Полгода мы не имели от него никаких вестей. Между тем музыка, которую он ждал от нас, была нами найдена. И нашёл её, конечно, первый музыкант всех времён — Себастьян Бах. Я думаю, за одно это он достоин уже не земной, но небесной награды!

После этих слов Моцарт почтительно поклонился и все музыканты встали и поклонились своему патриарху.

— Что было дальше? — спросил я.

— А дальше мы все собрались и решили прийти ещё раз в гости к мастеру… Нам было приятно показать ему музыку, о которой он мечтал, и заодно посмотреть, что будет, если мы сыграем её на самом лучшем его инструменте. Увы! Придя сюда, мы увидели только следы смерти и запустения. Мастера Елисея Коростылёва уже не было в живых. В этой комнате мы устроили поминальный концерт в его честь. Играли мы, само собой, без публики, друг для друга. Но когда мы собрались уходить — обнаружилось, что слушатель у нас всё-таки был! Он стоял за дверью. Он…

— Чёрный Флейтист! — не выдержал я.

— Совершенно верно. Возможно, он и сейчас стоит за этой дверью.

После этих слов все невольно оглянулись на дверь. Я тоже оглянулся. От двери веяло таким холодом, как будто она была раскрыта настежь.

— Теперь мне остаётся сказать немногое, — заключил Моцарт. — Мы сразу поняли: Табольд знает о волшебном инструменте, он хочет завладеть им… Вряд ли надо объяснять, какой это ужас был бы для всех вас, живущих, если б чёрный дьявол получил в свои руки такое оружие! И мы решили, что наш долг-найти и забрать инструмент, чего бы это нам ни стоило, а если он слишком велик, то уничтожить его. Понимаешь ли ты теперь всю важность этого дела? — спросил он, серьёзно глядя мне в глаза.

— Понимаю,-пробормотал я и опустил голову. Мне было жаль расставаться с дедушкиной флейтой. А кроме то-F0, Я чувствовал, что мне придётся пережить ещё более горькое расставание. Я спросил:

— А если… Если вы получите то, что искали, вы никогда больше сюда не придёте?^

— Никогда. Для нас это слишком тяжёлое и хлопотное занятие — скитаться по Земле.

— Тогда у меня к вам будет только одна просьба. Когда вы получите в собственные руки самый лучший дедушкин инструмент, то, пожалуйста, сыграйте вашу музыку! Но не сейчас. Я хочу, чтобы её услышала моя сестра Маша. Понимаете — ей ужасно всегда не везло. Её все обманывали. И она теперь не верит ни во что волшебное. У неё была слишком тяжёлая жизнь. А я хочу, чтобы она хоть разок порадовалась… Завтра вечером, в нашем доме, пусть эта музыка будет звучать для неё! Пожалуйста, сделайте это!

Мои собеседники переглянулись, немного подумали.

— Мы принимаем твоё условие, — ответил за всех Бетховен. — Твоя сестра, прекраснейшая из женщин этого города, завтра услышит нашу игру. А теперь мы хотели бы получить то, что ты нам обещал.

Я отправился за ширму, взял резной футляр с флейтой, принёс его и положил на освещённый свечами круглый стол. Ах! Если бы призраки умели дышать! Я, пожалуй, мог бы написать, что все они, как один, испустили вздох восхищения…

— Что там внутри? — спросил Моцарт.

— Там внутри флейта из вашей последней оперы, — пошутил я. — Внимание! Шкатулка с секретом!

С этими словами я, точно фокусник, взял футляр в руки и легонько стукнул ладонью по нижней его стороне. Послышался знакомый хрустальный звон… Крышка откинулась. Флейта, во всём её великолепии, заблестела под колеблющимися огоньками свечей. Некоторое время все только смотрели, никто не пытался взять флейту в руки. Наконец, Иоганн Себастьян Бах простёр руки над столом и произнёс с большой торжественностью:

— В этот час, господа, возблагодарим Господа нашего, даровавшего нам удачу, и поклянёмся, что будем использовать только во благо небесную силу, сокрытую в этой флейте. Возблагодарим также и юного хозяина дома, ибо благодаря его щедрости и старанию смогли мы получить то, о чём мечтали.

После этих слов каждый из присутствующих молча мне поклонился. Это меня, конечно, сильно сконфузило.

— Могу ли я спросить у нашего гостеприимного хозяина, где он нашёл эту вещь? — спросил Россини.

— На чердаке, под грудой старого хлама, — ответил я,

— Блестящее решение! — восхитился Шопен. — Поместить флейту именно туда, где никому в голову не придёт её искать! Кстати, господа, мы все радуемся, что инструмент, достойный Орфея, найден. А позвольте спросить: любой ли из нас может быть Орфеем? Я, например, никогда не брал флейту в руки… Любопытно, найдётся ли среди нас хоть кто-нибудь, у кого хватило бы умения хорошо на ней сыграть?

После этих слов голубые призраки начали перекрашиваться в тёмно-сиреневый цвет — так они были опечалены. Видно, эта мысль им просто в голову не приходила.

— В молодости я неплохо умел обращаться с флейтой, — неуверенно сказал Берлиоз.

— И я, помнится, что-то когда-то на ней пробовал, - присоединился Россини, — но уж не помню, как это у меня получалось.

Остальные молчали. Им явно нечего было сказать… И тут, уже в который раз, — они, как по команде, не сговариваясь, повернулись к своему патриарху, Иоганну Себастьяну Баху. Он успокоил их такими словами;

— У кого есть желание, у того будет и умение. Желания нам не занимать. А в остальном, господа, положимся на Божью помощь… Могу вам признаться, что сей духовой инструмент с детства мне знаком. Я мог бы взять на себя труд научить вас, если к тому будет нужда.

Если бы призраки умели кричать, я написал бы так: «И стены комнаты огласились громкими криками: «Да здравствует Бах!»

— Ну, а теперь прощай, юный храбрец, — сказал Моцарт. — Ты даже и не представляешь, какую услугу ты нам оказал… Отныне эта флейта будет незримо охранять красоту и мудрость, накопленную поколениями людей… Пройдут века, и вся музыка, которая была нами задумана, ещё не известная никому, зазвучит в полную силу, она превратит землю в райский сад! Верю, что ты доживёшь до этой поры.

— Прощай и не забывай нас, — сказал Бородин.

— Будь так же решителен и смел во всех твоих добрых делах!-сверкнул глазами Бетховен.

— Музыкой воспитывай сердце, — посоветовал Чайковский.

— Ищи в ней не только усладу, но и опору, — пожелал Шопен.

— Не унывай, — улыбнулся Россини.

— И ещё один совет: не бойся Табольда. Без этой флейты он ничего худого не сможет тебе сделать… Он, как чумы, боится яркого света, помни об этом и действуй смело, — добавил Берлиоз.

Последним ко мне подошёл призрак в большом белом парике и, приложив руку к сердцу, низко поклонился.

— Сейчас ровно полночь, — сказал он. — Завтра в это самое время исполнится то, о чём вы нас просили, наш маленький юный господин. Мечта вашего деда исполнится для вас в эти часы. Завтра весь ваш дом станет вместилищем звуков Орфея… С ними вы услышите то, что недоступно земным ушам. Вы увидите то, что недоступно земному взору. Это будет наградой вам за вашу достойную удивления смелость и щедрость! Последний раз мы придём сюда, но вы никого из нас не сможете увидеть. Звучать будет только музыка, — та самая, о которой нас просил великий музыкальный мастер. Теперь же у нас осталась только одна, последняя просьба к вам, наш маленький господин: откройте дверь комнаты и затем входную дверь, — мы ведь не можем пронести сквозь стену материальную вещь… И — прощайте!

После этих последних слов он поклонился ещё раз, потом закрыл футляр и взял его в руки.

Со свечей в руках я повёл их вперёд. Мы миновали порог комнаты, прошествовали по клавишам половиц, прошли мимо чулана. Я открыл входную дверь, и за порогом дома остановился, пропуская моих гостей вперёд. Под тяжким, как литое серебро, светом полной луны они слабыми воздушными тенями, один за другим, начали отрываться от ступенек нашего крыльца и уноситься куда-то к листьям тополя, проводам электропередач, сиянию звёзд — всё выше и выше, пока не растаяли совсем. Я долго смотрел им вслед, надеясь ещё что-то увидеть… Смотрел очень долго. И только потом заметил, что по моему лицу, обжигая его, текут слёзы.

XVIII. Машенька

В эту ночь я отправила моего Вовку спать, а сама уснуть всё не могла — невесёлые мысли одна за другой приходили в голову.

Давно уже прошли те первые дни, когда мы с Вовкой, внезапно став хозяевами большого дома, не знали, куда деться от радости и удивления. Теперь всё чаще я думаю: а по силам ли нам это хранилище старых музыкальных чудес? Ко многому здесь я так и не сумела привыкнуть: к музыкальному звучанию половиц, к их неожиданным ночным голосам, к поведению дверей, которые открываются и закрываются сами собой, а главное — к непонятной, странной, пугающей музыке, которая доносится из ЗАПЕРТОЙ комнаты!

Вообще мы все трое (если считать кота членом семьи) ведём какую-то призрачную жизнь: по ночам слоняемся, шепчемся, прислушиваемся к звукам и шорохам, и нервы напряжены до предела. В конце концов, способны ли мы действительно стать хозяевами этого во всех отношениях странного дома? Зачем дед придумал его? Представлял ли он, что обрекает всех, кто будет в нём жить, не спать по ночам и решать неразрешимые загадки?

Мне бесконечно жаль, что я не смогла встретиться с Елисеем Егоровичем, не смогла с ним о самом тайном поговорить, обо всём расспросить его… По всему видно, он был очень одинок. Ему нужен был хоть кто-нибудь, кто мог бы его понять! Приёмная дочь, увы, так и не сумела приблизиться к нему душевно хотя бы на расстояние протянутой руки. И даже родные, которых он растерял одного за другим…

Непостижимый человек. Музыкант, фантазёр, конструктор, воин, изобретатель, сказочник. Сумел ли он сделать хоть десятую часть того, на что была способна его неугомонная фантазия?

Час-другой пролежав с открытыми глазами, я почувствовала, что заснуть мне и сегодня не удастся. Зажгла я ночник, подошла к дедушкиному секретеру, открыла его и взяла оттуда тетрадь, уже полюбившуюся мне, — кладезь всяких историй, легенд, размышлений. Мне хотелось понять, наконец, — чего же он хотел? Была ли у него чёткая цель? Для чего вообще прожил жизнь этот непонятный всем человек?

Тетрадь была прочитана только наполовину. Я открыла её на закладке. Прежде чем читать, поглядела в окно. За окном на небе висела абсолютно круглая, шершавая и страшная луна. В коридоре вдруг завыли, завизжали, запели половицы… Нет, я не кинулась смотреть — кто там. Не стала и оглядываться, прислушиваться… Надоело. И потом, всё равно от этого никакой пользы: за полтора месяца я так и не могла постичь, какими тайными пружинами приводится в действие музыкальная шкатулка дедушки Елисея…

Включила настольную лампу. Принялась за его тетрадь. Чтение писем, дневников, рассказов моего деда стало у меня теперь чуть ли не потребностью: я привыкла с ним мысленно разговаривать, сопереживать ему, удивляться ему и даже спорить с ним.

На новой странице мне бросился в глаза заголовок: «МОЯ МЕЧТА», написанный красными чернилами. И под ним, в скобках: «Моему неизвестному наследнику». Ниже я прочла:

«Видно, так уж мне суждено, что при жизни смысла моей работы никто не поймёт. Да и не сделана она до конца, эта работа. Но я хотел бы, чтоб будущий хозяин моего дома (надеюсь, он будет музыкант) -понял мою мысль и постарался осуществить её сам.

Итак, чего я хочу, разыскивая во всех концах земли старые виолы, гусли, трубы, жалейки? Зачем я так упорно ищу секрет Орфея?

Затем, что мне нужен новый, прекрасный мир. Я должен создать его! Мир не воображаемый, не сказочный, — мир настоящий. Вам не верится? Но вспомните, как создавалось всё на Земле: вначале было слово. Что такое слово, в самом первом, основном его значении? Это — звук! Вибрация! То есть основа музыки!

Мир творится звуками. В этом я совершенно убеждён.

Нестройными, негармоничными, злыми звуками творится злой мир. Разумными, прекрасными, чистыми творится мир добрый… Мне очень хотелось построить этот добрый мир хотя бы там, где я живу. Так был задуман звучащий дом: дом, где музыка сама творит добро. Я сказал себе: «Пусть мой дом станет инструментом Орфея, я хочу, чтобы музыка, которая будет звучать в нём, была бы соткана только из нот Мировой Гармонии!»

И вот я представил себе: человек переступает порог моего дома — человек с улицы, полный усталости, злости, худых мыслей… Через комнаты и коридоры дома он идёт, как сквозь спасительный музыкальный ливень! Музыка смывает с его души всю нечистоту досады и зла, — он становится совершенно другим. Проходят минуты, равные по смыслу целой жизни… И человек покидает мой дом обновлённым, чистым, с миром в душе. Конечно, — думал я, — этот дом, эта моя волшебная музыкальная шкатулка должна принадлежать всем людям, так же, как принадлежит всем верующим святой источник у входа в храм.

Вот она, моя цель!

Беда моя в том, что я её до сих пор не достиг. В этом виноват только я сам: мне не нужно было просить о помощи того, кто проклят! А теперь — слишком поздно. Я не могу изгнать ЕГО. Моя надежда — в пророчестве. Легенда говорит: «Маленький рыцарь, наследник погубленного тобой, заточит тебя в темницу…»

Погубленный — я сам. А кто же наследник? Кто маленький рыцарь? Придёт ли он, наконец?»

На этом обрывались записи моего деда, музыкального мастера Елисея Егоровича Коростылёва.

Я положила тетрадь на ажурный ночной столик, сделанный когда-то его руками… Я готова была разреветься: так жаль мне стало этого человека. Так жаль его неисполнившейся мечты!

Едва я подумала об этом — сердце у меня сжалось от страха за моего Вовку. Ведь он — точно такой же! Он так похож на своего деда, и вряд ли сам об этом подозревает… Какое это будет несчастье, если он так же бесплодно убьёт свою жизнь на осуществление подобных же фантастических замыслов!

Кстати, как он сейчас? Спит? Или тоже к чему-то прислушивается?

Опять зазвучали, заныли половицы… Нет, честное слово, это меня нервирует. Никогда я не смогу к этому привыкнуть. Кто лее там ходит, в самом деле?

Я встала, надела халат, заколола волосы. Вышла, зажгла свет в коридоре. Заглянула в комнату к брату и похолодела: постель его была пуста! И даже не смята. Значит, он не ложился. Потом я посмотрела на часы. Стрелка приближалась к двум… Так где же он? И тут меня поразила догадка: я кинулась к тумбочке, где хранились мои ключи. Ключей не было…

Так вот оно что. Несмотря на мой запрет, он всё-таки наведался в Музыкальную Комнату. Противный мальчишка. Ах, как мне захотелось выдрать его за уши! Вот кто, значит, бродил тут этой ночью. Мало мне страхов и волнений. Я ещё и за него должна бояться! Ну, зачем ему непременно надо совать свой конопатый нос, куда не следует? Ладно, погоди у меня…

Я решительным шагом прошла в Музыкальную Комнату '(но душа у меня всё равно была в пятках). Дверь я нашла приоткрытой. На столе горела свеча. И — никого в комнате. Лишь показалось мне, что за китайской ширмой шевельнулась чья-то чёрная тень. Проверять я не стала — всё-таки страшно было, да и мало ли что в полутьме может померещиться… Пошла назад, заглянула в гостиную. Кот Амадей безмятежно спал на своей лежанке. Всё у нас с ног на голову в этом доме! Пацаны по ночам гуляют, а коты спят!

Где же он? Неужели на улице?

Я пошла в сени, к выходной двери — и сразу наткнулась на моего Вовку. Он стоял на пороге, смотрел куда-то вверх и… плакал! Он плакал молча. А как заметил меня — уткнулся мне сразу в грудь и заревел уже в полный голос. Вся моя злость на Вовку, конечно, мигом пропала. Я погладила его по колючим вихрам:

— Что случилось, Вовочка? Что стряслось, а?

— ОНИ улетели… ОНИ больше никогда не придут…

— Кто ОНИ?

Вовка отстранился от меня, всхлипнул, вытер кулаком глаза и замотал головой:

— Я тебе не буду говорить. Всё равно ты ни во что не веришь.

Бедный мальчик… Не хватало ему ещё свихнуться в этом ужасном доме.

Я решила его пока ни о чём не расспрашивать, повела к умывальнику, сама умыла ему лицо, вытерла, поцеловала, повела в его комнату и уложила в постель:

— Теперь спи, пожалуйста. А утром мы поговорим.

Ох, как же я пожалела в эту минуту, что читала ему записи деда! Нет. Мне нужно их спрятать подальше, а ещё лучше — сжечь. Ни в коем случае я не должна допустить, чтобы мой Вовка заразился этим безумием.

Ещё какое-то время я походила по ночному дому. Тапочки оставила в комнате: старалась не шуметь. Но всё равно мои шаги выдавали половицы. Несносные, нескромные, горластые половицы. Уж не знаю, какую связь с Мировой Гармонией должны были иметь эти угрюмо поющие доски, — видно, дедушка Елисей что-то не так рассчитал и отвёл им в своей музыкальной сказке слишком важную роль.

После нескольких минут задумчивых блужданий ноги сами привели меня к порогу Музыкальной Комнаты. Я подошла к фортепиано. Мне захотелось поиграть: не в полную силу, а так, вполголоса, что-нибудь.

Я взяла свечу со стола — она обгорела уже почти наполовину, — и зажгла от неё две другие свечи, которые были в бронзовых подсвечниках фортепиано. Почему я не стала зажигать электричество? Сама не знаю. Полумрак свечей, смешанный с сиянием полной луны, придавал комнате какое-то особое очарование. Блестели лаком виолы и скрипки, отсвечивала медь, мягко плавали тени, и над всем этим царил ночной и тревожный свет.

Я села на вертящийся стульчик. Погладила клавиши. Почему-то мне было страшно погрузить в них свои пальцы; я долго не решалась. Кажется, в первый раз за всё это время я осмелилась прийти сюда ночью — и ночью начать играть! Но что же я могу, я ведь никогда не была исполнителем?.. Так, — отдельные куски, отрывки из всего, что помню. Из Бетховена. Из Чайковского. Из Рахманинова…

Да, из Рахманинова. Мне почему-то пришло в голову сыграть начало его Второго фортепианного концерта. Я взяла первые аккорды… И когда, по ходу музыки, к моей игре должен был присоединиться оркестр, я вдруг услышала, как отовсюду — справа, слева, сзади и над головой сами собою зазвучали инструменты, развешанные на стенах!

Я опять не поверила своим ушам. Первым моим движением было — прервать игру и оглянуться, но я не смогла этого сделать. Какая-то страшная сила приковала меня к инструменту. Я даже не могла убрать руки с клавиш, помимо моей воли они продолжали игру. «Господи, что со мной происходит?» — подумала я, и тут почувствовала, как по моим голым ногам полоснул ледяной сквозняк. Дикий страх едва не остановил моё сердце, а затем оно бешено заколотилось… Но, как ни странно, руки мои продолжали действовать — они свободно сновали по клавишам, и концерт уже звучал в полную силу.

Я всё пыталась догадаться: какой же это оркестр сопровождает мою игру? Неужели симфонический? Но играют все инструменты, в том числе и старинные! Как это могло случиться?

По-прежнему ни встать, ни оглянуться, ни даже оторвать рук от клавиш я не могла. Я вынуждена была играть. Какое-то дикое чувство, похожее на восторг, я ощущала от этой игры, и вместе — дрожь, страх, изумление, и звуки кругом меня росли, ширились… Я чувствовала, что ещё немного — и сойду с ума.

Единственное, что меня тогда спасло — мысль о моём Вовке. Мне никак нельзя было оставлять его на произвол судьбы. «Нет, — сказала я себе. — Я должна успокоиться. Это не больше, чем сон. Я, конечно, сплю. Я заснула здесь, в Музыкальной Комнате, просто прилегла на диван и заснула, и ногам моим холодно, а в голове звучит музыка… Я должна, я должна успокоиться!»

Концерт, между тем, продолжался. Удивительнее всего, что я исполняла музыку, которую даже не знала наизусть до конца. По какому-то наитию, по слуховой памяти, — я ни разу не усомнилась, правильно ли я беру ноты, — тайный демон продолжал повелевать моей игрой!

И только с последним аккордом первой части мои руки оторвались от клавиш…

Сразу же, как только кончилась музыка — со всех сторон раздались аплодисменты. Вот тут, наконец, я могла оглянуться — и чуть не упала со стула. Боже, что предстало моим глазам!

Возле каждого инструмента стояли, сидели, висели, вцепившись в них, безобразные чёрные твари, похожие на фантастических обезьян. Они шумели, гоготали и аплодировали! Зияли жёлтые клыки, мигали зелёные глаза, шерсть клоками свисала с их безобразных морщинистых физиономий, ручищи хлопали, изо всех концов комнаты раздавались крики «Браво!», «Брависсимо!»

Я машинально встала со стула и взглянула на своих «слушателей». Так вот кто, значит, играл на инструментах. Приятнейшая публика, ничего не скажешь… Приветствуют меня, как знаменитую солистку в столичном концертном зале. А на солистке — один только застиранный старый халат.

Что я должна сказать? Кланяться этим кошмарным существам? Ни за что. Но всё-таки, как мне теперь быть? Честное слово, это было самое глупое положение, в какое мне доводилось когда-нибудь попадать.

Вдруг я увидела, как из-за китайской ширмы высунулась огромная тень в чёрной шляпе и чёрном плаще. «А! Вот кто здесь главный! И вот кто дирижировал музыкой!» — подумала я. Он поднял руку и гвалт остановился.

— Не будем смущать нашу прекрасную даму неумеренными восторгами. Вы хорошо исполнили свою работу. Хозяйка дома благодарит вас. А теперь вы можете убираться вон.

Чёрные ушастые твари засуетились, стали прыгать на пол со стен, замелькали хвосты, горбы, косматые спины. С визгом и шумом они устремились к двери (ах! я ведь оставила её полуоткрытой!) и через пять-шесть секунд все до одной исчезли. Чёрный человек подошёл к двери и закрыл её изнутри на ключ. При этом я с ужасом заметила, что в руках у него — наша связка ключей. (Как он мог завладеть ею?)

Затем он медленно направился к столу. Теперь я поняла: ледяной сквозняк, от которого стыли ноги, исходил от него. Он простёр к столу обе руки -и огонёк свечи, заметавшись, погас. Вслед за ним погасли две свечи на подсвечниках за моей спиной. Остался только лунный свет. Его было вполне достаточно, чтобы видеть этого мрачного визитёра. Мне даже показалось, что при свете луны он виден ещё отчётливей. Почтительно поклонившись и сделав жест в сторону дивана, он сказал:

— Прошу прекрасную даму сесть. Дама не должна стоять в присутствии рыцаря.

Я покорно села на диван, убрала ноги и закрыла их полой халата: хоть так я надеялась их согреть. Человек, назвавший себя рыцарем, уселся напротив меня, по ту сторону стола.

Конечно, самый с моей стороны первый вопрос должен был прозвучать так:

— Кто вы такой и что вам здесь нужно?

Но я не могла произнести ни слова: у меня стучали зубы от страха и холода, всё тело колотила дрожь. Не слыша от меня ни одного слова, он всё-таки понял мою мысль — и начал на неё отвечать. (Очень странно, но я не могу сейчас вспомнить его голос, как ни пытаюсь… Низкий ли он был? Или высокий? Мягкий? Густой? Скрипучий? Что-то неуловимое… Точно так же мы не в состоянии вспомнить голос человека, если он с нами разговаривает во сне… А скорей всего, это и не разговор был, а просто шёл между нами обмен мыслями: я посылала ему, а он — мне.)

— Меня зовут Табольд, я родом из Прованса, из графства Руссильон, которого ныне уже не существует… Я здесь для того, чтобы получить, наконец, в свои руки вещь, причитающуюся мне по праву, вещь, которую я ищу восемь веков подряд. Помогите мне получить её, прекрасная Хозяйка Дома, — и тогда вас ждёт награда, достойная королевы. Если же нет, клянусь, из этой комнаты я вас живой не выпущу.

«Табольд! Так звали Чёрного Флейтиста! — вспомнила я. — Ну, вот и подтверждение. Конечно, я начиталась этих ужасов и теперь дело дошло до того, что я увидела их во сне».

— Вы можете считать, что спите, а можете думать, что это всё с вами происходит наяву, — сказал Табольд, — мне это безразлично. Вашего положения это, во всяком случае, не изменит.

Чёрный Флейтист читал мои мысли! Это делало его ещё опасней. Я постаралась (насколько это вообще возможно в кошмарном сне) взять себя в руки.

— Нигде в мире рыцари не ведут себя подобно вам, сударь, — сказала я Чёрному Флейтисту. — Мало того, что вы самовольно проникли в мой дом, вы ещё и вздумали угрожать мне!

На губах Флейтиста появилась печальная усмешка:

- — Если бы вы, сударыня, безуспешно искали пропавшую вещь восемьсот лет подряд, вам было бы не до хороших манер.

- — Тогда потрудитесь, по крайней мере, объяснить мне, что вы ищете.

— Охотно, прекрасная госпожа. Я ищу флейту, похищенную в день моей смерти.

— Но я не имела чести быть свидетельницей вашей кончины, любезный господин Табольд, — сказала я почти насмешливо. — Откуда мне знать, где ваша флейта?

— Это верно. Про флейту вам действительно ничего не известно, — согласился Чёрный Флейтист. — Но о ней знает ваш брат. Он не только знает о ней, но и держал её в руках: я это видел собственными глазами.

Так вот к чему, оказывается, привели поиски моего неугомонного Шерлока Холмса! И он ни словом не обмолвился об этом со мной!

— Что же вам помешало обратиться прямо к нему? — спросила я.

— Без вашего соизволения он флейту ни за что не отдаст. Он, как его дед, слишком упрям и неуступчив. Я много часов наблюдал за ним и знаю это.

Чем больше я расспрашивала Чёрного Флейтиста, тем сильней во мне разгоралось любопытство… Вероятно, только благодаря этому я не умерла от страха, а выдержала весь этот кошмар до конца.

— Вы знали нашего деда?

— Да, я был с ним знаком. Он мне чем-то напоминал Гильома, моего старинного приятеля.

— Почему вы думаете, что это та самая флейта?

— Это её точная копия. Пока мастер, создавший её, был жив, флейта принадлежала ему по праву. Но теперь — теперь, без всякого сомнения, она должна быть моей.

Я внимательно посмотрела моему ночному гостю в лицо. Лицо было страшным, глаза едва были видны в огромных чёрных глазницах. Призрак, играющий на флейте? В этом было что-то неправдоподобно-жуткое.

— Так ли уж она вам нужна? — не поверила я.

— На мне лежит проклятие. Я не могу быть свободен, пока не получу её. И затем, моя флейта даёт мне власть.

Я, наконец, возмутилась:

— «Моя флейта»? Оставьте, рыцарь! Она никогда не была вашей. Вы похитили её после того, как погубили своего соперника, трубадура Гильома. А теперь вы объявляете своей собственностью вещь, которую даже никогда не держали в руках!

«Господи, зачем я с ним спорю? Ведь это — мой сон, мираж!» — спохватилась я. Но я забыла, с какой лёгкостью мой страшный собеседник читает мои мысли.

— Нет, вы не зря со мной спорите. Вы только что могли убедиться, моя прекрасная госпожа, как много я могу сделать, оставаясь призраком, — сказал он. — Мои маленькие друзья, которые помогли вам исполнить столь чудесный концерт, могут вернуться — эти милые комнатные вурдалаки — я ведь их могу попросить об этом! Не так ли? И тогда они с удовольствием сыграют свою музыку на ваших маленьких хрупких костях…

В этом месте я чуть не закричала. Но никакой крик не мог мне помочь: дверь всё равно была заперта изнутри, а ключи были не у меня!

Что делать? Что делать?

— Для того, чтобы я могла приказать что-нибудь моему брату, — сказала я с неожиданным для самой себя спокойствием, — мне надо либо самой пройти к нему, либо он должен войти сюда. В том и другом случае вы мне должны вернуть ключи.

— Разумеется, — согласился Табольд. — Но не вздумайте со мной хитрить: мои друзья за каждым углом будут караулить вас. Один мой сигнал — и вы очень хорошо знаете, чем это для вас может кончиться.

Я помолчала немного и затем сказала, изнемогая от усталости и холода:

— Хорошо. Я всё сделаю так, как вы хотите. Дайте же мне, наконец, ключи.

Чёрный Флейтист взял связку, встал, поклонился мне и положил её на мой край стола. Со связкой в руках я шла к двери и старалась изо всех сил не придумывать для себя никаких вариантов спасения: пусть Вовка отдаст ему эту проклятую флейту, если она вообще существует в природе,- — и дело с концом.

Но как только я повернула в замке ключ — случилось нечто чудесное и неожиданное: комната вся озарилась ярким светом!! Во все свои восемь ламп вспыхнула на потолке наша хрустальная люстра… И зажечь её мог только Вовка, — мой дорогой братик Вовка! Господи, как вовремя он это сделал!

Я обернулась.

Чёрного Флейтиста не было. Вместо него по полу металась большая чёрная крыса и злобно шипела, ища укромный угол. Она уже нацелилась было шмыгнуть за ширму. Но как раз в это время дверь распахнулась и в комнату ворвались двое: Вовка и кот Амадей.

Амадею не нужно было слишком много времени, чтобы оценить обстановку: он сделал мгновенный бросок -и чёрная крыса затрепыхалась у него в зубах.

— Молодец, Амадей!-закричал Вовка. — Маша! Машенька! Что с тобой?

Тогда я не знала, что со мной… Всё поплыло перед глазами. Всё закрутилось, всё провалилось куда-то и наступила полная тьма… Только потом, очнувшись на полу у порога комнаты, я поняла, что со мной в первый раз в моей жизни случился настоящий, глубокий обморок, очень похожий на сон.

XIX. Кот Амадей

Ну, вот и всё.

Мне остаётся дорисовать кой-какие подробности той безумной ночи. Вы думаете, я проснулся сам? Как бы не так. Меня грубо разбудили. Представьте себе: я сплю на моей подстилке и вижу сны. Если не ошибаюсь, мне приснилось, что я продолжаю мой дуэт с Пушистой Милашкой, и она вот-вот спрыгнет ко мне на траву… Пение разрастается! Моё сердце тает от восторга! Вдруг я чувствую: мне на спину запрыгнул какой-то зверёк. Протопал от хвоста к голове и скрылся. А потом ещё, ещё! Я вынужден прервать моё пение на самом красивом месте и обернуться. И что же я вижу? Через меня движется целая орда незнакомых чёрных зверей! «Какой кошмар», — подумал я.

Вам, конечно, хорошо известно, что делает нормальный кот, когда ему снятся кошмары: он встряхивает ушами и просыпается. А теперь представьте себе (слабонервных прошу сразу перевернуть страницу), что они в самом деле по мне бегали! Впрочем, на меня они не обращали особого внимания. Я им был не очень нужен. Они топали по мне, как спортивные лошади по ипподрому. Конечно, я моментально подскочил вверх и через секунду уже был на печке. Такого унижения, клянусь вам, я не испытывал ни разу в жизни. Служить для чьих-то ужасных лап деталью пола — это, я вам скажу, произвело бы впечатление на кого угодно.

И вот, смотрю я с печки вниз.

Звери какие-то странные: перемигиваются друг с другом, хихикают, строят гримасы, как будто только что побывали на весёлом представлении… Всей стаей, один за другим, они бегут к огромной щели в прихожей, откуда начинается подземная нора, а нора эта, как мне известно, ведёт прямо к грядкам с капустой. Минута — и все пропали, словно их никогда не было!

Я подождал немного, затем осторожно прыгнул на пол, обнюхал углы, побродил, поглядел… Никого. Но из Музыкальной Комнаты шли на меня свирепые магнитные потоки-эти чёрные волны я не мог бы спутать ни с чем другим: конечно, их распространял тот самый Призрак! Да, но как он туда попал?

Я приблизился к двери. Навострил оба уха. От порога несло холодом… Знакомым холодом. Да, он был там, я ничуть не сомневался в этом! А потом случилось неожиданное: я услышал голос сестры моего Хозяина.

И тут мне всё стало ясно.

Вы поняли ход моих мыслей?

Ну, конечно. Тут напрягаться не надо: чёрные коты мгновенно соображают в той ситуации, где их двуногим хозяевам требуются долгие часы для размышлений. Я бросился в комнату к юному Хозяину. Он спал. Видно, так же был измучен. Чтобы разбудить его, я применил способ, позаимствованный у моих обидчиков: я стал бегать по нему и прыгать на нём. Хозяин заворочался, сбросил меня на пол и замычал во сне:

— А если тебе тайком по морде?..

Ну, эти заявления я никогда не принимал всерьёз. Пришлось повторить попытку. Хозяин открыл один глаз и сказал: — Брысь!

Слово «брысь» — очень грубое слово, друзья мои. Вы даже не подозреваете о том., какому унижению люди подвергают своих четвероногих друзей, употребляя это в высшей степени неприличное выражение. Конечно, я мог обидеться и уйти. Но мысль о спасении сестры юного Хозяина была для меня дороже моих личных чувств. Я рявкнул и укусил Хозяина за ухо. Это, наконец, подействовало. Хозяин сел на кровати:

— Ты что, сдурел?

Дальше разговор у нас пошёл такой (я, естественно, говорил на моём языке жестов):

«Хозяин! Надо спешить на помощь вашей сестре! Она в опасности…»

— Тебе что, по ушам надавать?

«Я умоляю, скорее! С нею там Чёрный Призрак! Опасность! Опасность!»

— Слушай, Амадей, не морочь мне голову.

«Пойдёмте же. Я вас очень прошу!»

Вот в таком духе шёл у нас разговор. О способности человека быстро соображать я вам уже говорил, не хочу повторяться. Но не прошло и пяти минут, как мой юный Хозяин начал понимать, что дело тут нешуточное. Он нехотя оделся и мы с ним подошли к двери Музыкальной Комнаты. Он прислонил ухо к двери. Послушал. Затем пробормотал:

— Не может быть… Подожди-ка, я посмотрю.

Он сбегал в комнату к сестре, убедился, что её нет на месте, затем вышел из дома, я полагаю, затем, чтобы поглядеть через окно внутрь комнаты. Вернулся сам не свой.

— Скверные дела, Амадей, — сказал он мне шёпотом. — Чёрный Флейтист — там внутри. Машенька с ним… Что будем делать?

Тут мне пришлось использовать самый выразительный жест, на какой я был способен: я подошёл к стене, к месту, где был электрический выключатель. Посмотрел на него. Потом на Хозяина. Потом опять на выключатель. Потом я встал на задние лапы и начал тянуться передними вверх изо всех сил. Хозяин сперва с недоумением наблюдал за мной, потом от радости подскочил на месте:

— Как же я мог забыть: ведь он боится света. Молодец, Амадей! Но погоди, надо сперва как-нибудь открыть дверь.

Он опять приложился ухом к двери. Постоял так немного и предупреждающе поднял палец:

— Сюда кто-то идёт. Приготовься.

Ключ лязгнул в замке. Дверь приоткрылась… И сразу же мой юный Хозяин повернул выключатель!

В комнату мы ворвались одновременно. Я, конечно, прежде всего увидел большую чёрную крысу возле китайской ширмы. Не знаю, что тут со мной стряслось… Вообще-то я не злой (чёрные коты редко бывают злыми), но тут настоящая ярость закипела в моей душе: сколько обид, сколько унижений я успел уже перенести от этих проклятых тварей!

Одна только мысль о мщении кипела в моей груди… Я прыгнул (за этот прыжок я получил бы большую золотую медаль, если бы среди котов проводились Олимпийские игры) и схватил злобную гадину за её жирный загривок.

Кто думает, что я съел эту крысу, тот глубоко ошибается. Во-первых, она была холодная и противная. Во-вторых — самое интересное!-она, в сущности, не была крысой. Я об этом ещё не знал, но мой юный Хозяин об этом почему-то сразу догадался.

— Держи её крепче, Амадей, — приказал он мне. — Но смотри, не ешь, а то плохо тебе будет.

Я стоял, с крысой в зубах, и ждал. Хозяин хлопотал возле своей сестры (она без признаков жизни лежала на полу). Когда она очнулась, он довёл её до кровати, и затем вернулся ко мне. Держать эту крысу было для меня очень трудным испытанием. От неё шло что-то ужасное, — те самые чёрные волны злобы, которые, если от них не уберечься, могут убить всё живое вокруг. А что, если бы я СЪЕЛ эту мерзость? Вы представляете?! Не жить бы мне на этом свете, уж это точно. Хозяин тысячу раз был прав. Итак, я терпеливо стоял, трясся от отвращения, но держал её крепко.

Хозяин вернулся с железным ящичком, на котором были нарисованы точно такие же знаки, как на двери в Музыкальную Комнату. Он поставил ящичек на пол и сказал:

— Давай-ка теперь посадим её сюда.

Мы поместили крысу в ящичек, заперли дверцу. С этим ящичком в руках Хозяин вышел на улицу. Крыса бешено колотилась там и пищала, потом умолкла. Шли мы долго и, наконец, вышли к обрыву реки. Ни звука не было слышно. Ветви прибрежных ив неподвижно висели. На всём лежал белый, волшебный свет полной луны.

Хозяин поднял ящичек на вытянутых руках. Он сказал торжественно:

— Игра кончена, рыцарь Табольд, он же Большой Пёс, он же Чёрный Флейтист! Это ты предал благородного трубадура Гильома. Это ты погубил моего деда Елисея, научив его своей страшной музыке… Ты чуть не свёл с ума тётушку Эрнестину, заставил её уехать из дома! И, наконец, ты запер в Музыкальной Комнате мою сестру и угрожал погубить её. Теперь знай: с этого часа ты никогда уже не сможешь вредить людям. Ты никогда не получишь в свои руки волшебную флейту, чтобы захватить власть. Здесь, на дне реки, ты будешь лежать до тех пор, пока речные рыбы не позаботятся о тебе!

Клянусь манишкой на моей груди, это была блистательная речь. Никогда я не подозревал, что юный Хозяин умеет так красиво говорить! Вот что значит быть талантливым.

Мы подошли к самому краю обрыва.

Когда железный ящик полетел в реку и водяные круги сомкнулись над ним, мы долго стояли на том месте, молчали и смотрели на речную воду. Мне тоже хотелось верить, что Чёрный Призрак не скоро теперь вырвется из своего заточения… Пусть-ка посидит там, в темноте, подумает! Для размышлений у него будет вполне достаточно времени.

А потом мы вернулись домой. Юный Хозяин сразу повёл меня на кухню, открыл холодильник и стал нарезать для меня мясо. Кухня наполнилась такими ароматами, что… Впрочем, я умолкаю. Любой кот поймёт меня без всяких слов.

— Ешь, Амадей, ешь, лапушка, ешь на здоровье, — мурлыкал Хозяин. — Это всё твоё. Сегодня ты -герой ночи, наш спаситель, защитник. Уплетай за обе щёки и будь счастлив, мой боевой друг!

Как вы понимаете, меня не нужно было долго уговаривать. Пока мы с ним занимались мясом — не заметили, как к дверям подошла сестра Хозяина. Она была всё так же в наспех наброшенном халате и босиком и, наверно, поэтому вся дрожала от холода. (Всё-таки мне иногда бывает жаль людей. Мы, коты, круглый год ходим босиком. А вы видели когда-нибудь кота с насморком?) Так вот, она подошла к дверям, встала одной ногой на порог и сказала:

— Слушай, Вовка! Я в этом доме жить уже не могу. Ты знаешь, какой кошмарный сон мне только что приснился? Что будто я играла Рахманинова, а дирижировал Чёрный Флейтист. Да. Он дирижировал. И ещё целая орда страшных чёрных тварей играла на всех инструментах. А потом он запер меня в Музыкальной Комнате, требовал какую-то флейту… После этого почему-то превратился в чёрную крысу и его схватил наш кот Амадей… Ну, приснится же такое, а?

Мы с Хозяином переглянулись. Он ласково сказал сестре:

— Это и в самом деле был ужасный сон, Машенька… Забудь о нём. Не беспокойся, он больше никогда не повторится.

И вот теперь я перехожу к самому главному.

Если кто-то из вас в этом месте удивился и воскликнул: «Как! Разве самое главное уже не позади?» — то я могу его успокоить: повесть почти вся позади. Но главное всё-таки впереди.

Из нас троих только мой юный Хозяин знал, что в полночь наши именитые гости будут исполнять для нас волшебную музыку… А всё-таки даже и он не мог предполагать, ЧТО это будет за музыка!

Но — по порядку.

Наш день после той сумасшедшей ночи прошёл довольно спокойно. Юный Хозяин прибирал на чердаке, насвистывая что-то очень приятное (по-моему, из Моцарта). Сестра Хозяина приняла решение отдать все старинные инструменты какому-нибудь музею и была занята тем, что составляла их список в тетради. При этом она часто жаловалась на головную боль и повторяла, что нет, надо отсюда уезжать, что с неё хватит, что этот дом в конце концов сживёт нас всех со свету, а её в первую очередь. Что касается меня, то я проводил генеральную инспекцию дома в поисках мышиных гнёзд. Результатами я был не особенно доволен: мыши сменили своё крайнее нахальство на крайнюю трусость и предпочли не показываться.

За трудами день прошёл незаметно.

Я вышел на улицу. Был тёплый сухой августовский вечер,

с еле слышным запахом далёких огородных костров, — такие, вечера я особенно люблю.

Скоро на улицу вышли Хозяин и его сестра. Просто так, прогуляться. Они направлялись в сторону рощи, к реке. Когда они уходили, я услышал, как сестра Хозяина сказала:

— Мне невыносимо думать, что придёт ночь и всё начнётся опять.

— Ничего больше не начнётся, — заверил её молодой Хозяин. — Пожалуйста, не думай об этом. Сегодня ОНА будет играть для нас последний раз.

— Кто это «она»?

— Не кто, а что. Музыкальная шкатулка.

— Если ты имеешь в виду наш ужасный дом, то, по мне, лучше кладбищенское безмолвие, чем все эти концерты!

— Не спеши так говорить, Машенька. Пожалуйста, не спеши.

Дальше я уже не мог разбирать их голоса, брат и сестра удалились. Гуляли они долго (может быть, по пути они зашли в кино?). Когда уже порядочно стемнело, я вошёл в дом и ещё раз обнюхал все доступные мне углы. Ничего подозрительного. Дом теперь вполне походил на самое обычное, нормальное деревянное строение. Было бы в нём побольше мышей — и вполне можно жить.

Лишь один раз мне показалось, что я улавливаю мысленные «голоса» наших ночных посетителей. Они опять были в доме. Но я никого не видел, сколько ни вглядывался.

Один голос спросил:

— Все ли вы готовы?

Несколько голосов — хором:

— Готовы, маэстро!

— Итак, внимание, господа! Скоро они должны прийти. Будем играть, как договорились: музыка дверей, музыка стульев, музыка книг, музыка окон… Будьте все начеку!

Я вышел на улицу. Без хозяев мне было тоскливо. Я даже не пожелал подойти к забору, где в этот самый час, конечно, сидела соседская Милашка и с нетерпением ждала меня. Ничего, придётся ей этот вечер довольствоваться занудой Тарзаном.

Наконец подошли хозяева. Я узнал их по звуку их шагов.

— Машенька! — сказал юный Хозяин. — Ты не пугайся, пожалуйста, если сейчас будет что-то необычное. Хорошо?

Они подошли ближе.

— Сейчас уже полночь, — опять сказал Хозяин. — Давай мы вот что представим: будто наш дедушка Елисей всё сделал в доме так, как он хотел.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, представь, будто он взаправду сделал наш дом волшебной музыкальной шкатулкой…

— Не морочь мне голову, Вовка.

— Тс-с-с… Ты представила? А теперь давай войдём.

С этим напутствием Хозяина мы переступили порог нашего дома.

Великий бог Луны, что тут началось!

Если честно, — то я, наверное, не смогу вам это как следует описать (кошачье ли это дело — рассказывать о музыке?) Представьте себе, что дом, где вы живёте, весь начинает звучать. Стоит вам сделать шаг, или, допустим, опереться на стол, или взяться за ручку двери — звучит музыка, и какая музыка! Я уже говорил, что мы, чёрные коты, понимаем в этом толк. Мой юный Хозяин назвал это Симфонией, — слово очень красивое, и я не знаю в точности, что оно означает.

Первые звуки раздались, когда Хозяин взялся за ручку двери. Удивительные звуки. У меня исчезли усталость и тоска. Воздух засветился нежно-голубым сиянием. Дом наполнился свежими ароматами, ни одного из которых за весь мой кошачий век мне не приходилось встречать ни на кухне, ни во дворе.

Сестра Хозяина сказала:

— Вовка! Этого просто не может быть! Я, наверно, опять сплю…

Хозяин улыбнулся ей в ответ:

— Ты, Машенька, спишь слишком часто, тебе не кажется?

— Ну, значит, на Земле меня нет и я нахожусь в другом мире.

С этими словами она дотронулась до дверного косяка, а косяк ей пропел голосом виолончели. И так происходило со всякой вещью в доме: как только к ней прикасались хозяйские руки, она начинала играть, петь, звенеть… Голоса не звучали сами по себе: они соединялись, переплетались, подпевали один другому.

Мы бродили из коридора в кухню, из кухни в комнату, — и всюду вещи отзывались нам своей особенной музыкой,,, Мои хозяева радовались, как дети. Они ходили из комнаты в комнату и прежде, чем взяться рукой за что-нибудь, спрашивали друг у друга:

— Ты чувствуешь, как должна запеть вот эта дверь?

— По-моему, это будет фагот или контрабас.

— Давай проверим.

И дверь обязательно что-нибудь пела, вызывая наш всеобщий восторг. Я тоже вносил свою лепту в это радостное музицирование: трогал передней лапой штору, ножку стула, шнур от настольной лампы — и сразу же они отзывались музыкой очень приятной и стройной. Получалось так, что в этой симфонии мы трое — юный Хозяин, его сестра и я -исполняли роль музыкантов, и это было непередаваемое блаженство… Впервые в жизни я пожалел, что не родился человеком: ведь человек-то каждый день может на чём-нибудь играть! А у нас, котов, кроме собственной глотки, нет, к сожалению, ничего другого. Не успел я об этом подумать, как слышу — мой Хозяин говорит сестре:

— Слушай, а это что за удивительный инструмент? Ты не помнишь?

Оба переглянулись. Сестра Хозяина сказала:

— Ничего подобного я не припомню. Очень красиво, но по тембру похоже на мурлыканье…

— А может, это и вправду мурлыканье? — мой юный Хозяин сел на корточки и наклонил ухо прямо к моей морде. — Слушай! И правда, это наш Амадей! Не зря мы ему дали такое имя!

Тут он взял меня на руки и поднёс к уху сестры. Она послушала, взяла мою голову в ладони и поцеловала меня в нос. Я очень сконфузился. Ей же ей, никаких особых стараний я не прикладывал к своему мурлыканью. У меня это всегда само собой получается.

«Пустите же, пустите меня на пол!» — сказал я на своём языке жестов.

Как ни странно, хозяева меня сразу поняли. Они отпустили меня на диван, а диван в ответ пропел что-то очень ласковое (так, бывало, мурлыкала моя мама, когда я сосал у неё молочко).

Ах, друзья мои! Купаться в этом море звуков нам было так чудесно, что я вам даже передать этого не могу. Мои хозяева просто ошалели от этого блаженства. Они начали играть, как малые дети. Юный Хозяин, например, брал сестру за руку и говорил:

— Ужасно хочу послушать, как звучит твоя рука!

И рука немедленно отвечала голосом скрипки. Сестра, в свою очередь, брала Хозяина двумя пальцами за нос и спрашивала:

— А как будет звучать этот конопатый нос?

И сразу же что-то тонкое и весёлое пищало ей в ответ.

— Подожди! — радостно встрепенулся Вовка. — Не послушать ли нам, как у Амадея звучит хвост?

Должен вам признаться: в моей жизни это был первый (и думаю, последний) случай, когда я охотно позволил подержать себя за хвост. Мне и самому было интересно, как же он звучит? К моему глубокому изумлению, мой хвост запел тенором и сразу дал петуха. Хозяева засмеялись.

Вдруг я увидел в высшей степени странное зрелище: на ковре рядом с сундуком появилась мышь. Она встала на задние лапы, а передние сложила перед мордочкой точно так, как это делают люди, когда им надо выразить своё восхищение. Конечно, она была тоже очарована этой Симфонией… И вот что странно: мне совсем не хотелось кидаться на неё и хватать зубами. Понимаете? Не хотелось, и всё тут! В моём кошачьем сердце не оставалось ничего, кроме любви.

Я поглядел на моих хозяев.

Они стояли и слушали музыку с нарастающим восторгом — это было видно по их лицам. И они смотрели на широко раскрытую дверь Музыкальной Комнаты: оттуда шла новая музыка. Там возник и начал разгораться удивительный нежно-голубой свет… Скрипки, арфы, валторны и трубы, собранные руками их деда, вдруг зазвучали все разом, приветствуя счастливых обитателей дома. И над всем этим царил самый волшебный голос, который вызывал у меня уже не страх, а тихое благоговение… Вы уже догадались: это был голос флейты Орфея.

Хозяева посмотрели друг на друга:

— Пойдём туда?

— Пойдём!

А потом они взялись за руки и ушли, словно по воздуху, прямо внутрь этого голубого сияния, — туда, где вечно звучат нежные скрипки, где не бывает ужасных бурь, ночных страхов и злых людей, где собаки любят котов, а коты дружат с мышами, где даже во сне вы не увидите чёрных крыс, туда, где всюду царит одна лишь Волшебная Флейта в руках искусного мастера — единственного, кто знает секрет, как с помощью семи музыкальных нот заставить цвести и благоухать целый мир!

Они шли, и голубое сияние поглощало их… Пока я их не потерял из виду, мне надо идти за ними. Не сетуйте, что я так не вовремя исчезаю! Ведь на новом пути их будут ждать новые приключения, и без меня, конечно, им обойтись трудно (не правда ли, вы убедились в этом?).

Так что — до свидания, друзья!

Послесловие

Читателю, может, интересно было бы узнать — что стало с героями нашего рассказа после описанных выше событий?

Время тревог и страхов для них кончилось. Они остались жить в том же доме, — и теперь, слава Богу, могут спокойно спать: никто уж не бродит ночью по музыкальным половицам, никто не караулит под окнами, пугая котов и случайных прохожих, никто не музицирует при свечах на загадочных инструментах из коллекции дедушки Елисея… Да и сама эта коллекция теперь, наконец, отправлена в краеведческий музей. Туда же устроилась на работу и Машенька Коростылёва. Теперь она — экскурсовод в том самом зале, где стоят виолы, гамбы, лютни и органолы… Чтоб лучше о них рассказывать, ей пришлось на многих из них научиться играть. Но за чёрный рояль она больше ни за что не сядет, сколько бы вы её ни упрашивали: до сих пор ей мерещится та страшная лунная ночь, и колдовская сила, управлявшая её руками, и угрюмая фигура Табольда в чёрном плаще — огромная тень за спиной…

Что касается Вовки — теперь он всерьёз занялся музыкой, учится в музыкальной школе, играет на фортепиано, на гитаре, — и, конечно, на флейте. А главное — всё свободное время он что-то мастерит: модели самолётов, шкатулки с секретом, транзисторные радиоприёмники… Хочет добраться и до музыкальных инструментов, — но тут ему пока что не хватает знаний и (чего уж греха таить!) -терпения. Однако всё равно каждый день он что-нибудь мастерит, вся его комната завалена разнообразными деталями от моделей.

Машенька с большой тревогой следит за увлечениями своего брата: ей очень не хочется, чтобы Вовку постигла несчастная судьба дедушки Елисея. Вовка же только и думает о том, когда, став взрослым, он, наконец, сделается таким же искусным мастером, как его дед, и сумеет опять превратить дом в настоящую Волшебную Музыкальную Шкатулку и даже мечтает, что может превзойти самого Мастера: у него не только половицы и двери будут петь и играть — а столы! стулья! вазы! ложки! вилки! — всё, что есть в доме! Вот так.

Теперь в Вовкиной комнате висит большой портрет Моцарта; его музыку Вовка исполняет и слушает особенно охотно.

А что поделывает пушистый бродяга Амадей?

Он занимается всё теми же привычными делами: по вечерам поёт серенады перед соседским забором для Пушистой Милашки, а по ночам гоняет мышей. Днём Амадей или спит на Вовкиной кровати, или разгуливает по дому. Проходя мимо рабочего стола Хозяина, он останавливается возле портрета Моцарта и внимательно на него смотрит. Бывает, что во время этого занятия он вдруг принимается громко мурлыкать, приводя в восторг своих хозяев. Они его спрашивают:

— Эй, брат, ты, кажется, беседуешь с Моцартом? Как он там поживает? Не велел ли он нам что-нибудь передать?

Амадей, не спеша, оборачивается. Его жёлтые глаза медленно жмурятся, хвост загибается английской буквой S. Кажется, он готов что-то рассказать… Но как бы он ни старался-до сих пор никто из людей так и не может до конца понять лучший на Земле язык, — кошачий язык жестов.

Content

Штуден Лев Шкатулка дедушки Елисея

I. Вовка

II. Машенька

III. Кот Амадей

IV. Вовка

V. Машенька

VI. Кот Амадей

VII. Вовка

VIII. Машенька

IX. Кот Амадей

X. Вовка

XI. Машенька

XII. Кот Амадей

XIII. Машенька

XIV. Вовка

XV. Машенька

XVI. Кот Амадей

XVII. Вовка

XVIII. Машенька

XIX. Кот Амадей

Послесловие