Фумико Энти

Пологий склон

Часть первая

Глава 1

Первое цветение

Стоял тихий солнечный день. Лето только-только вступило в свои права. Дом семьи Кусуми располагался в богатом квартале Ханакавадо на берегу реки Сумиды в красивейшем районе Токио, в Асакусе.

Кин, мать Тоси, принесла из сада белые клематисы и поставила их на полку токономы[1] в одной из комнат на втором этаже.

С самого раннего утра Кин наводила чистоту в доме. Она постояла, подбоченившись, критическим взором обвела помещение, удовлетворенно вздохнула и медленно сошла вниз по скрипучей деревянной лестнице, прижимая к груди листы темной вощеной бумаги, на которой остались капли росы и несколько лепестков. Заглянула в гостиную: дочь сидела у окна и шила. Через деревянную решетку в комнату лился яркий свет, отраженный от поверхности реки.

Тоси вдела нитку в иголку и подняла глаза на мать:

– Часы пробили три. Что-то гости задерживаются, да, матушка?

– О боги, неужели уже столько времени?! Да, так и есть… Но ведь в Уцуномии им придется нанять рикшу. Хоть они и написали, что прибудут днем, я думаю, раньше вечера не появятся. – Кин присела к жаровне-хибати и раскурила длинную тонкую трубку с черенком из бамбука.

– Вы все утро хлопотали по хозяйству, матушка, устали, наверное, – сказала Тоси, ласково улыбаясь. Она сделала еще несколько стежков, перекусила нить и решительно воткнула иголку в красную подушечку. Затем аккуратно сложила тонкий крепдешин, пристроила его на оберточной бумаге, встала и, прихрамывая, подошла к матери. Бледная, осунувшаяся, девушка тоже нуждалась в отдыхе.

– Не понимаю, откуда взялось столько грязи? Я ведь каждый день убираюсь, – недоуменно проговорила Кин, развязывая тесемки, которыми были прихвачены широкие рукава кимоно. Она расправила складки и старательно отряхнула черный шелковый воротник своего наряда. Рачительная хозяйка испытывала удовольствие оттого, что теперь дом сверкал чистотой. Нигде не было ни пылинки. Она даже сёдзи[2] привела в порядок, протерла все рамы.

– Странно… Что госпоже Сиракаве понадобилось в Токио? – задумчиво спросила Тоси, потирая пальцами утомленные глаза.

– А что тут странного? – Кин нахмурилась, внимательно посмотрев на дочь.

Годы пощадили госпожу Кусуми: она была моложава и все еще миловидна. Тоси повезло меньше. Болезнь и возраст наложили неизгладимый отпечаток на ее внешность. Она давно уже потеряла все надежды выйти замуж. Мать и дочь можно было принять за родных сестер. Они и общались на равных, и нередко Тоси высказывала более трезвые и зрелые мысли, чем ее мать.

– Она ведь упомянула в своем письме, что хочет осмотреть Токио, не так ли?

– Может быть, может быть, – протянула Тоси, склонив голову набок. – Все равно это странно: молодая замужняя женщина приезжает издалека, чтобы полюбоваться видами Токио и окрестностей. Если не ошибаюсь, господин Сиракава занимает руководящий пост в префектуре, по значимости равный посту губернатора?

– Да, ты права. Говорят, он очень влиятельный человек, – заметила Кин, постучав трубкой по краю хибати. – Да, этот господин, можно сказать, преуспел, завоевал свое место под солнцем. Никогда бы не подумала, что он так далеко пойдет. А начинал-то с маленькой должности в Токийском муниципалитете! Они и жили по соседству с нами. Правда, он и тогда уже был ловким, сообразительным честолюбцем. Дни проводил в хлопотах…

– Вот-вот, матушка, именно это я и имела в виду, – подхватила Тоси и внимательно посмотрела на мать. – Со стороны его супруги это как-то безответственно: все бросить и уехать на месяц или два осматривать достопримечательности, оставив мужа одного, без помощи, без поддержки. А ведь он так загружен делами!.. Дочку и служанку она прихватила с собой. Наверно, вещей будет гора… Жена господина Сиракавы не местная, да?

– Да, правильно. Она из Кумамото, как и господин Сиракава… Гм, действительно непонятная история… – Кин помедлила, напряженно вглядываясь в лицо дочери. Внезапно ее поразила неприятная мысль. – Неужели они хотят развестись? Но в письме господина Сиракавы и намека на это не было.

– Конечно, не было, – проговорила Тоси. Она облокотилась на край хибати и подперла рукой щеку. Ее глаза заволокло мечтательной пеленой, она смотрела в одну точку, словно пыталась увидеть будущее.

Кин вздохнула. Бедная, бедная девочка! За что она так обижена судьбой? Хромая, болезненная, немного странная… Часто, очень часто она поражала мать удивительными пророчествами, которые сбывались. Кин не сводила глаз с лица Тоси, будто ждала, когда же ее прорицательница что-нибудь изречет.

Тоси вскоре очнулась, отодвинулась от жаровни и медленно произнесла:

– Гм, даже не знаю, что сказать.

Прошел час. У ворот дома остановились рикши. Из первой коляски вышла Томо Сиракава в сопровождении дочери и служанки. Для гостей была уже давно приготовлена горячая вода, и они поспешили в ванную, чтобы смыть с себя следы длительного путешествия.

Вскоре Томо вернулась в гостиную и преподнесла хозяйке дома подарки: сушеную хурму, лакированную утварь из Айдзу[3]. Она объяснила, что это традиционные ремесленные изделия мастеров Фукусимы. Еще Кин и Тоси получили отрезы прекрасной ткани.

Томо была в кимоно, поверх которого красовалась черная шелковая хаори[4], расшитая фамильными гербами. Изысканная ткань мягко обхватывала фигуру молодой женщины, подчеркивая плавную линию плеч и спины. Гостья сидела, высоко подняв голову, немного откинувшись назад, и всем своим видом являла образец супруги важного чиновника. Она держалась с невероятным достоинством. Такой Кин ее не помнила. Видимо, эту горделивую надменность и чопорную сдержанность Томо приобрела за те пять лет, что они не виделись.

Чистый высокий лоб, смелый размах бровей, широко расставленные глаза, четко очерченные губы и нос – удивительное, необычное лицо, лишенное даже капли чувственности, мягкой женственности. В узких ярких глазах, полуприкрытых веками, порой мелькало трудноуловимое выражение. Что это было: отчаяние, равнодушие, безысходность? Невольно напрашивался вопрос: что стоит за деланным спокойствием этой молодой женщины? Матовые, безупречной формы веки, как ширмы, надежно скрывали все тайны ее души и сердца.

Именно этот загадочный, отрешенный взгляд Томо, скупость в словах и движениях всегда вызывали внутренний отпор в Кин. Тем не менее, обеих женщин связывали теплые отношения, установившиеся еще в те годы, когда они жили в Токио по соседству друг с другом.

Кин продолжала наблюдать за Томо. Нет, в гостье не было ни надменности, ни скрытой неприязни. Подумав, Кин сделала такой вывод: «Томо вся в себе».

Не надо забывать, что господин Сиракава занимал очень высокий пост и его супруга должна была выглядеть и держаться в соответствии со своим положением. Отстраненность стала ее отличительной чертой, подтверждавшей причастность к кругу избранных.

Эцуко еще не простилась с детством. Ее блестящие, не очень длинные волосы были уложены в простой пучок. Ей пока ни разу не делали сложную прическу, какую обычно носят девушки.

Девочку потрясло перламутровое сияние реки Сумиды, она глаз не могла оторвать от великолепного зрелища.

– О, да она становится настоящей красавицей! – искренне восхитилась Кин, разглядывая Эцуко, ее точеный носик и алые губы.

– Вся в отца, – заметила Томо.

Это было правдой: изящные черты достались девочке от господина Сиракавы.

Дочка постоянно боялась чем-нибудь огорчить свою строгую мать. Стоило той тихим голосом произнести «Эцуко!», как девочка, вздрогнув, виновато втягивала голову в плечи и послушно садилась возле Томо.

– Как мило, что вы вот так просто собрались и приехали к нам в Токио, – улыбнулась Кин, угощая гостей чаем и сладостями. – Я слышала, ваш муж сделал блестящую карьеру, стал важной персоной. По рангу его пост равен губернаторскому! Какая ответственность лежит на нем! Думаю, вам тоже нелегко.

– О нет, его служебные дела меня теперь почти не касаются, – равнодушно ответила Томо. В ее голосе не чувствовалось ни высокомерия, ни самодовольного бахвальства, хотя и то и другое было бы вполне естественно для дамы из высшего общества.

Кин не раз слышала, что господин Сиракава времени даром не теряет, живет в роскоши и правит в своей резиденции, как настоящий даймё[5].

За чаем поговорили о том о сем, обсудили модные женские прически, суматошную жизнь Токио, новые постановки в театре «Синтоми».

– Думаю, мы сможем как следует отдохнуть и развлечься. Нам ведь некуда спешить… Хотя должна признаться, кое-что мне тут надо сделать. – Томо медленно повернулась к дочери и поправила красный гребень в ее волосах.

Ровный голос, обычные фразы. Кин ничего подозрительного не заметила, но Тоси мгновенно напряглась. Ее сомнения подтвердились: Томо не развлекаться приехала в Токио, у нее есть какое-то важное дело.

Гостья с любезной, безмятежной улыбкой посматривала на хозяйку. Но сквозь ее невозмутимость проступало нечто странное, неуловимое. Что-то в ее интонации, в плавных движениях головы и рук говорило о внутреннем возбуждении. Казалось, мрачная необъяснимая сила давит на эту женщину со всех сторон.

Тоси была домоседкой и редко выходила на улицу. Но на следующий день, желая отблагодарить Томо за подарки, она пригласила Эцуко осмотреть храм Каннон[6] в Асакусе. Служанке Ёси позволили также участвовать в прогулке. После недолгих сборов троица весело отправилась в путь.

– Когда осмотрите храм, купи девочке альбом с видами, – посоветовала Кин дочери, провожая компанию до ворот.

Вернувшись в дом, Кин поднялась на второй этаж. Томо находилась в первой из двух смежных комнат, отведенных гостям. Она достала чистое белье и теперь складывала часть одежды в большую плетеную корзину, которую привезла с собой.

По небу плыли легкие облака, отражаясь в зеркале реки. В комнату лился белесый свет.

– Вы уже за работой? Так рано?! – воскликнула Кин, усаживаясь на деревянный пол веранды у входа в комнату.

– Эцуко взрослеет не по дням, а по часам. Ей постоянно требуется то одно, то другое, – объяснила Томо, аккуратно складывая одно кимоно за другим в корзину. – Путешествовать с таким грузом нелегко. – Она помедлила и продолжила: – Госпожа Кусуми… Простите за беспокойство, но не могли бы вы уделить мне несколько минут? – Томо так низко склонилась над корзиной, тщательно разглаживая детское шелковое кимоно на подкладке, что ее лица не было видно.

Кин затаила дыхание. Она специально заглянула к гостье, чтобы немного поболтать. Но что-то в словах Томо насторожило хозяйку, и она успела пожалеть, что вообще сюда пришла.

– Что вы, что вы, я совершенно свободна… Что я могу для вас сделать?

– О, спешки никакой нет… Если вы заняты, я подожду. Правда, сейчас Эцуко нет дома… вот я и подумала… Может, вы все-таки зайдете ко мне ненадолго? – Как всегда, Томо держалась безупречно. Она принесла дзабутон[7] для Кин и положила его на застланный циновками пол. – Буду с вами откровенна: вы действительно можете мне помочь. Хочу попросить вас об одной услуге…

– Вы говорите загадками. Я с радостью сделаю для вас все, что в моих силах.

Кин старалась проявить сердечность, но душу ее терзала тревога: какую тайну хочет ей доверить эта сдержанная молодая особа, которая так спокойно сидит перед ней, положив руки на колени и опустив глаза?

Легкая, мимолетная улыбка тенью коснулась нежного изгиба щеки и уголка губ.

– О, боюсь, вас несколько удивит моя просьба… Очень деликатная просьба… – Томо замялась, плавно подняла руки и кончиками пальцев поправила безупречную прическу. Она ни в чем не терпела беспорядка. Поэтому у нее вошло в привычку время от времени проводить ладонью по волосам – внешний вид должен быть всегда безукоризненным.

Внезапная догадка, как молния, озарила мозг Кин: тут наверняка замешана женщина. Когда господин Сиракава служил в Токио, в его доме постоянно бывали особы самого разного толка. Добившись высокого общественного положения, господин префект, судя по всему, не стал изменять привычкам и вовсю потворствовал своим прихотям.

Кин ничем не выдала волнения и лишь вопросительно посмотрела на гостью. Не к лицу добропорядочной уроженке Токио проявлять беспардонное любопытство. Вмешательство в личные дела посторонних, даже если суть проблемы всем ясна и очевидна, казалось госпоже Кусуми недопустимым.

– Так в чем же дело? Не стесняйтесь, доверьтесь мне, – сказала она, выдержав паузу.

– Ну что ж, без вашей помощи мне все равно не обойтись… – вздохнула Томо, на ее губах вновь появилась и растаяла улыбка. Бледное лицо внезапно застыло, превратившись в маску Но. – Видите ли, я бы хотела подыскать и увезти с собой девушку… служанку. Она должна быть совсем юной… лет, скажем, пятнадцати – восемнадцати, из приличной семьи… по возможности хорошенькой. – Слова давались Томо с трудом, ее рот растянулся в улыбке, а глаза мерцали холодно и мрачно из-под тяжелых матовых век.

– Конечно-конечно, я понимаю, – пролепетала Кин и потупилась в замешательстве.

Собственная неискренность расстроила госпожу Кусуми. Холодок скользкой змейкой пробежал вдоль спины. Нескольких фраз было вполне достаточно, чтобы не на шутку испугаться. Так-так, не зря у Тоси были дурные предчувствия. Кин вздохнула с протяжным стоном. И было непонятно, что именно заключено в этом вздохе: огорчение, одобрение или философское смирение.

Она долго молчала, потом медленно проговорила:

– Да, случается, мужчина в самом расцвете сил достигает определенного положения в обществе… и у него возникает… подобная потребность, не так ли?

– Похоже, так оно и есть. Но знаете, в наши дни это становится чем-то привычным, обыденным. Никто уже даже не удивляется.

Ложь, чистая ложь. Томо знала, как фальшиво звучат ее слова. Она подавила внутреннюю дрожь. Никто не должен знать, что творится у нее в душе.

Примерно год назад господину Сиракаве пришла в голову оригинальная мысль: взять в дом наложницу. Вскоре эту животрепещущую тему обсуждали все, кому не лень.

Чиновники низшего ранга, секретари, служащие, ходившие на задних лапках перед грозным начальником, возбужденной толпой окружали Томо на различных светских мероприятиях и как ни в чем не бывало заявляли: «Госпожа Сиракава, у вас такое большое хозяйство. Чтобы справиться со всеми заботами, вам необходима женская помощь» или «У господина префекта столько обязанностей, на нем лежит такая ответственность, вы же это сами понимаете… Вы просто обязаны обеспечить ему полноценный отдых, как-то оживить его каждодневную жизнь. Он будет только крепче спать».

Сиракава, обычно не выносивший фамильярности и хамства, не вмешивался в эту психологическую травлю. Нежелание супруга пресечь дерзкие выходки забывших о приличиях подчиненных подсказало Томо, что он намеренно хранит нейтралитет и тем самым открыто демонстрирует свои намерения.

Да, Томо хорошо знала о слабости господина Сиракавы к женщинам. Она больше не испытывала той чистой, нежной любви, что пылала в ее сердце в первые годы замужества. Но ее по-прежнему страстно влекло к этому яркому, одаренному человеку, наделенному массой достоинств и невероятным мужским обаянием.

Быть супругой высокопоставленного чиновника, вести активную общественную жизнь, участвовать в светских мероприятиях – нелегкое дело. Томо родилась в бедной семье самурая низшего ранга из клана Хосокава и даже мечтать не могла о столь блестящей партии. Она вышла замуж накануне Реставрации Мэйдзи[8], когда в стране назревал острый социально-политический кризис. У Томо не было возможности получить приличное образование или приобрести навыки и знания, обязательные для молодой благовоспитанной особы.

По характеру прямая, бескомпромиссная, преданная, она была образцом японской женщины, подчиняла всю свою жизнь, волю, желания одной цели – служению семье. С фанатическим рвением выполняла каждодневные обязанности и всегда, ежеминутно, ежесекундно, была воплощением безупречности. Вся ее любовь и энергия изливались на мужа и членов семейства Сиракава.

Напряженный ритм жизни отнимал много сил, поэтому Томо выглядела значительно старше своего возраста. Красавицей ее никто бы не назвал, но она была достаточно привлекательна и уделяла много внимания своей внешности. Ее коже, волосам, фигуре могла бы позавидовать любая женщина. Однако врожденная требовательность, принципиальность, повышенное чувство личной ответственности за все происходящее на свете наложили на ее облик неизгладимый отпечаток, вытравили без остатка сочную чувственность зрелой женщины.

Томо была младше мужа на двенадцать лет, но господин Сиракава порой воспринимал жену как старшую сестру.

А между тем она была живой, пылкой, трепетной натурой. Только муж догадывался, какой яростный чувственный огонь пожирал ее изнутри, на поверхность через ледяной панцирь сдержанности пробивались лишь слабые отсветы зарева. Порой Сиракава ощущал жар затаенного пламени. Эта жгучая страсть была подобна лучам солнца, которые дарят жизнь и одновременно неумолимо испепеляют все живое. В краю, где родилась и выросла Томо, раскаленное небесное светило так же безжалостно выжигало все вокруг.

Давным-давно, когда Сиракава служил в Ямагате, произошла неприятная история. Однажды ночью под сетку от комаров, оберегавшую сон супругов, заползла змея. Муж внезапно проснулся, почувствовав что-то холодное и скользкое под полами ночного кимоно. Он машинально провел рукой по коже. Извивающаяся струйка потекла вверх вдоль тела. С криком ужаса Сиракава вскочил на ноги. Томо резко села на постели; высоко подняв ночную лампу, вгляделась в мужа и заметила тонкую черную ленту у него на плече.

Сиракава крикнул: «Змея!» Томо, не раздумывая, молниеносно схватила блестящее чудовище, оттолкнув мужа, выскочила на энгаву[9] и швырнула свою опасную ношу в сад.

Дрожь сотрясала тело молодой женщины, она тяжело дышала, воздух со свистом вырывался из горла.

Сиракава глаз не мог отвести от ее вздымавшейся груди, от белой обнаженной руки. Откуда в этом хрупком создании столько силы и бесстрашия? Что еще спрятано в тайниках ее души?

– Зачем ты выбросила ее? Я бы убил эту тварь! – негодовал Сиракава, не желая показывать свою слабость и признавать превосходство жены.

Всеми фибрами души, каждой клеточкой тела он ощущал мощное, страстное сияние, исходящее от Томо, но не испытывал к ней никакого влечения. Она была сильнее, ее внутренняя властная энергия подавляла его. В присутствии жены Сиракава чувствовал себя слабым, пустым существом.

– Возводить девицу в ранг официальной наложницы… пожалуй, слишком много чести, – заявил Сиракава. – Она будет… она будет прислуживать и тебе, и мне. Служанка! Да, это неплохая идея! Молодая привлекательная женщина с хорошими манерами будет помогать тебе по хозяйству. Ты ее вышколишь, и она сможет успешно заменять тебя… в твое отсутствие. Мне не хочется вносить разлад в нашу размеренную семейную жизнь и приглашать в дом гейш или кого-нибудь еще в таком роде. Поручаю это дело тебе. Я верю, ты справишься с задачей. Постарайся, пожалуйста, подыскать молоденькую и совсем неопытную крошку. Вот, держи – это тебе на расходы. – Он сунул жене в руки деньги, очень много денег.

До этого момента Томо отгоняла от себя непрошеные мысли и делала вид, что ничего особенного в ее жизни не происходит. На болтовню злопыхателей и глупые слухи можно было не обращать внимания: мало ли кто что говорит. Но теперь она столкнулась с неизбежной реальностью. Отступать было некуда, прятаться – негде. Муж сам раскрыл свои карты и поставил ее перед фактом.

Томо понимала, что, если она откажется выполнять столь специфическое поручение, Сиракава все равно приведет в дом неизвестно кого и совсем перестанет советоваться с ней. Нет, она не должна отворачиваться и закрывать глаза на проблему. Муж доверился ей, зная, что на нее можно положиться. Да, он поручил ей, своей законной жене, подобрать для него наложницу. Возможно, это акт величайшего доверия? Сиракава как бы давал ей понять, что по-прежнему заботится о благополучии семьи и о положении супруги.

Доверие… Какое страшное, тяжкое бремя! Оно ледяной глыбой легло на сердце.

По дороге в Токио Томо изводила себя бессмысленными размышлениями и терзаниями. Ёси и Эцуко, не ведавшие печали, смеялись и щебетали без умолку. Что может быть увлекательнее поездки в столицу?!

Путь был неблизким, путешественницам пришлось несколько раз менять рикш.

– Понимаю-понимаю, – сказала Кин. – Я знакома с одной особой, владелицей галантерейной лавки. Она умеет… э-э… решать подобные задачи. Я немедленно обращусь к ней за советом.

Кин намеренно перешла на деловой тон. Ее голос звучал ровно, как будто речь шла о простых, обыденных вещах. Мудрая женщина пыталась, как могла, облегчить страдания Томо.

Кин родилась в семье, которая испокон веков являлась официальным поставщиком риса ко двору сегуна[10]. Ей были хорошо известны нравы и обычаи богатых купцов и самураев, хранящих верность традициям старых феодальных времен. Поэтому просьба Томо удивила ее, но не шокировала. Что тут такого: преуспевающий мужчина вознамерился взять в дом одну или даже двух наложниц? По мнению госпожи Кусуми, в подобной ситуации ревнивая супруга должна была поглубже запрятать обиду и боль и довольствоваться осознанием важного факта: наложница в доме есть символ процветания семьи.

Стоял тихий вечер. Томо и ее дочка уже давно были в постели. Боясь разбудить гостей, Кин шепотом, поминутно поглядывая на потолок, пересказала Тоси свой разговор с госпожой Сиракавой.

Тоси неожиданно расстроилась, чем привела мать в изумление.

– Бедняжка!.. Ах, матушка, вы говорите, что в Томо появилось нечто странное, особенное, – печально молвила Тоси, – а мне кажется, что странность эта – результат ужасных испытаний. Исключительность, обретенная в страданиях. Я была просто потрясена, увидев ее на пороге нашего дома. Как она изменилась!

– Что ж, люди, которым благоволит судьба, тоже имеют свою долю невзгод, – изрекла Кин. – В любом случае я помогу ей найти милую девушку покладистого нрава. Как я поняла, господин Сиракава надеется, что супруга подыщет ему неопытную девственницу или, на худой конец, малолетнюю гейшу-ученицу, еще никем не тронутую.

Если официальная резиденции главы префектуры поражала помпезностью, стерильной чистотой и ледяной бездушностью, то домик на берегу реки Сумиды был наполнен светлой радостью. Маленькая Эцуко чувствовала себя здесь легко и вольготно и любила проводить время в комнатах второго этажа, откуда открывался потрясающий вид на речное царство. Шорох тростников, крики чаек, шум волн и плеск рыб сливались в одну вечную прекрасную мелодию. Когда Тоси была занята по хозяйству, девочка бежала на берег. Она часами стояла на деревянных мостках и наблюдала за светлыми струями, искрившимися на солнце, прислушивалась к брани лодочников, сновавших вверх и вниз по течению в своих доверху наполненных суденышках.

Как-то раз бледное лицо Тоси мелькнуло в окне, и девочка услышала встревоженный голос:

– Будь осторожна, барышня Эцуко, как бы тебе не упасть.

В тот день Томо и Кин, как обычно, с утра уехали по делам.

– У меня все в порядке, – отозвалась Эцуко, одарив Тоси нежной улыбкой.

Девчушка была очаровательна: безупречный овал лица, блестящие черные волосы, подхваченные ярко-красной лентой. Она казалась старше своих лет: ребенок с недетским лицом.

– Иди ко мне, дорогая, – позвала Тоси. – У меня для тебя кое-что есть.

– Иду-иду! – крикнула Эцуко и послушно направилась к дому. Легкая, стройная, она шла по дорожке, плавно покачиваясь, красные рукава кимоно трепетали на ветру, как крылья бабочки.

В крошечном палисаднике под окнами дома выросло несколько бело-фиолетовых вьюнков. Хрупкие растения, обвившись вокруг тонких бамбуковых опор, тянулись к солнцу. Комната за раздвинутыми сёдзи казалась удивительной картиной, на которой запечатлена молодая женщина с рукоделием на коленях. Эцуко, как завороженная, застыла на дорожке. Она словно впервые увидела Тоси. Все вокруг стало странным, непривычным…

Тоси пошевелилась, и волшебство рассеялось.

Она высунула в окно руку и чем-то помахала прямо перед глазами девочки. Маленькая игрушечная обезьянка из красного шелка!

– Ой, какая прелесть! – воскликнула Эцуко, восторженно глядя на игрушку.

Девочка просияла от радости. Тоси, внимательно наблюдавшая за ней, получила подтверждение своим догадкам: Эцуко совершенно не скучала по матери.

– А где же твоя мамочка? – поинтересовалась Тоси, дергая за шнурок и заставляя обезьянку плясать в воздухе.

– Она хотела кого-то навестить, – безмятежно прощебетала Эцуко.

– Ты, наверно, скучаешь по ней, милая?

– Да, – спокойно ответила девочка, ее взгляд был по-прежнему чист и ясен. – Но у меня ведь есть Ёси.

– Ах да, конечно… Ёси всегда рядом с тобой, – кивнула Тоси. – А дома мамочка тоже всегда так занята?

– Да. – Нежный голосок Эцуко звенел, как колокольчик. – К нам приходят знакомые.

– А твой отец часто отлучается по делам?

– Да! Он каждый день уезжает в канцелярию. Его приглашают на всякие встречи, важные особы наносят ему визиты… Иногда я его совсем не вижу.

– Понятно… А сколько у вас служанок в доме?

– Три: Ёси, Сэки и Кими. Еще у нас есть управляющий и слуга.

– Ясно-ясно. У вас действительно большое хозяйство, правда? Неудивительно, что твоя мамочка все время занята.

Тоси отложила шитье в сторону и погрузилась в размышления. Она думала о девушке, которую Томо должна найти в Токио и привезти в свой дом в префектуре Фукусима. Последствия могут быть непредсказуемыми. И неизвестно, как эти события повлияют на Эцуко…

Тем временем Кин привела Томо к своему старому знакомому, мужчине-гейше. Все трое сидели на втором этаже чайного домика, расположенного на берегу реки в Янагибаси. Этот район издавна славился обилием увеселительных заведений и пестрым роем гейш.

Кин старалась держаться в тени, делая вид, что просто сопровождает свою гостью.

Дзэнко, щеголеватый молодой человек, был выходцем из семьи хатамото[11], многие поколения которой верой и правдой служили сёгунам Токугава. Жизнь научила его вертеться, и он хорошо усвоил ее суровые уроки. В общении был прост и учтив, никогда не переходил грань приличий, избегал развязной манерности и грубой навязчивости, столь характерных для людей его профессии.

– Так-так… Взвесив все услышанное, должен сказать следующее: дело ваше сложное. Конечно, у нас тут есть парочка довольно привлекательных девушек. Кстати, они скоро появятся.

Молодой человек, невозмутимо поглядывая на собеседниц, рассеянно вертел в пальцах тонкую серебряную курительную трубку, точно не знал, что с ней делать. В глубине души он испытывал глубочайшее отвращение к какому-то выскочке, богачу чинуше из глубинки. Откуда только берутся такие господа? Заставлять молодую женщину блуждать по сомнительным местам и выбирать наложницу для утех собственного мужа?! Дзэнко еще раз убедился в справедливости своей неприязни к провинциалам.

Он сидел и смотрел на Томо. Что-то в этой женщине притягивало его. От нее исходила невероятная внутренняя сила. Он ощущал это всем своим существом, истерзанным сердцем, где еще теплилась вера в честь, порядочность, доброту.

Дзэнко интуитивно понимал, что движет этой женщиной. Гордость? Возможно… Что угодно, но только не гордыня, не покорная слабость и не приспособленческая беспринципность. Это было нечто такое, что не поддавалось определению, но и не выходило за рамки традиционной шкалы ценностей. Презирать такую женщину или насмехаться над ней было просто невозможно.

– Между прочим, даже если нам, женщинам, и понравится какая-нибудь девица, это еще не значит, что наша избранница придется по вкусу мужчине. Вы со мной согласны? – спросила Кин. Охотница поболтать, она с удовольствием приняла из рук Дзэнко очередную порцию сакэ и покосилась на Томо.

– Ладно-ладно, будет вам! – запротестовал Дзэнко. – Какая разница, кто нравится или не нравится мне? Вот, например, современные школьницы: новомодные стрижки, короткие челки, всякие заграничные штучки, заморские зонтики. Что касается меня, то я просто не…

– Успокойтесь, уважаемый, госпоже не нужна девушка, которая годилась бы в любовницы какому-нибудь иностранцу. Между прочим, я почти уверена: если бы вы как следует поискали среди малолетних гейш-учениц из вашего окружения, обязательно нашли бы красавиц, словно сошедших с гравюр мастеров укиё-э[12].

– Увы, беда в том, что я всегда говорю то, что думаю, а молоденьким девушкам это не нравится, и они не хотят иметь со мной ничего общего!

Не успел Дзэнко договорить, как на лестнице раздались шаги, послышались оживленные голоса, и в комнату вошли несколько юных хангёку[13] во главе с гейшей-наставницей.

– Мы не опоздали? – спросила последняя у Дзэнко и, взяв у служанки сямисэн[14], принялась его настраивать.

Посетители чайного домика ловко скрыли свои истинные намерения. Они поведали старшей гейше, что приезжая дама, жена высокопоставленного чиновника из провинции, желает ознакомиться с достопримечательностями Токио и мечтает увидеть знаменитый танец хангёку.

Юные девушки в ярких нарядах, которые обычно одевают только на вечерние представления, походили на пестрый цветник. Задрожали струны сямисэна. Будущие гейши парами по очереди выходили на небольшой помост и выполняли танцевальные композиции. Несколько девушек старательно обслуживали гостей. Они, как пчелки, хлопотали вокруг стола, приносили и уносили тарелки и мисочки, подливали всем сакэ.

Томо не любила рисовое вино, но время от времени подносила к губам свою чашечку, чтобы чем-нибудь занять руки. Ее взгляд тревожно метался с одного лица на другое. А вокруг гейши-бабочки танцевали, гейши-служанки приносили закуски, гейши-собеседницы, склонив головы, беседовали с Дзэнко и Кин. Все девушки притягивали взоры гостей. Одна пара танцовщиц показалась им невероятно красивой. Но тут гейша плавно подняла руку вверх, широкий рукав кимоно скользнул вниз, и обнажились запястье и локоть – кожа да кости! А вторая улыбнулась, и у нее пролегли глубокие складки от крыльев носа к губам. В лице появилось что-то грубое, жестокое, и девушка стала похожа на цаплю.

Томо содрогнулась: перспектива изо дня в день много лет подряд видеть у себя дома такую особу привела ее в ужас. И в первый раз за последнее время она вздохнула с облегчением: по крайней мере, право выбора юной наложницы даровано лично ей.

Гейши упорхнули. Томо была разочарована и поделилась своими впечатлениями с Кин.

– О, вы весьма проницательны. У вас наметанный глаз, – заметил Дзэнко.

Кин хранила молчание. Уже много дней подряд она активно помогала Томо в утомительных поисках подходящей девушки. Критическую оценку пристрастных судей получил не один десяток юных созданий. Томо все больше удивляла и даже пугала Кин верностью и точностью суждений, невероятной интуицией и обостренной восприимчивостью. Кин такого никак не ожидала. Томо, которая никогда бы не позволила себе давать субъективную оценку окружающим, будь то положительную или отрицательную, в чрезвычайной ситуации оказалась способна мгновенно постигать глубинную сущность мелькавших перед ней женщин.

«Смотрины» девицы, которую привела владелица галантерейной лавки, также окончились ничем. Тихое, скромное создание с нежной розовой кожей и правильными чертами лица покорило Кин. Но Томо, едва взглянув на девушку, отрицательно покачала головой.

– Сказали, что ей шестнадцать лет, – проговорила Томо со вздохом сожаления. – А на самом деле ей никак не меньше восемнадцати. Кроме того, мне кажется, с невинностью она распрощалась давным-давно.

Кин скептически отнеслась к словам госпожи Сиракавы, но позже выяснилось, что у девушки действительно была интрижка с мужем старшей сестры.

– От вас ничего не скроешь! Как вам это удается? – удивленно спросила Кин, задумчиво глядя на Томо.

Но та лишь потупилась и повела плечами, словно собственная проницательность поражала ее саму.

– Я не всегда была такой, – с горечью сказала Томо.

Да, она изменилась, и это не радовало ее. Казалось, страдания развили в ней удивительную способность видеть женщин насквозь, проникать в самые темные уголки человеческой души. Господину Сиракаве ведь и в голову не приходило скрывать свои бесчисленные любовные похождения от жены, он обрекал ее на участь безмолвного наблюдателя.

Кин обычно была безучастна к проблемам и переживаниям других людей. Но мало-помалу тесное общение с Томо, совместные поиски подходящей наложницы заставили ее присмотреться к молодой женщине и почувствовать ее уникальность, «исключительность, обретенную в страданиях». Именно так и сказала Тоси.

Томо сидела у туалетного столика и перебирала фотопортреты претенденток. Эцуко тихо подошла к матери и заглянула ей через плечо.

– Ох, какие красавицы! Кто это, мамочка? – с любопытством спросила девочка, грациозно склонив головку набок. Красный бант, как живой, дрогнул в черных волосах.

Томо молча протянула дочери несколько снимков.

– Эцуко, какая из них тебе нравится больше всех?

– Ой, дайте посмотреть… – Девочка веером развернула в руках фотографии. – Вот эта, – почти сразу произнесла она звонким голоском и ткнула пальцем в одну из карточек.

Это был прекрасный фотопортрет совсем юной девушки, лет четырнадцати. Темный фон оттенял бледное тонкое лицо, густые шелковистые волосы, собранные в модную высокую прическу, и изящные руки, сложенные на коленях. Четкая красивая линия волос над высоким выпуклым лбом напоминала своими очертаниями священную Фудзияму, дивные глаза мерцали, как агаты. Восприимчивая к красоте Эцуко была потрясена до глубины души.

– Понятно. Значит, и тебе тоже… – удивленно протянула Томо и, взяв фотокарточку, еще раз посмотрела на портрет.

– Мамочка, скажите мне, кто это?

– Потерпи, милая, скоро все узнаешь, – тихо проговорила Томо, собирая снимки в аккуратную стопку.

Фотокарточки несколько дней назад прислал Дзэнко Сакурагава, мужчина-гейша из Янагибаси.

Непросто было Томо сделать окончательный выбор. Уже больше месяца она жила в доме Кин, но так пока и не нашла ту единственную, которую можно было бы представить господину Сиракаве. Томо несколько раз в письмах объясняла мужу, что выполнить его задание нелегко, но девушка, которую она выберет, обязательно ему понравится. В ответных посланиях Сиракава просил жену не спешить и постараться угодить ему.

Время летело незаметно. Кончился сезон дождей[15], установилась ясная теплая погода. С каждым днем беспокойство Томо становилось все более мучительным: поиски не приносят результата, муж лишен ее заботы и внимания, дом остался без хозяйки.

И вот наконец Дзэнко прислал фотографии. Госпожа Кин была немедленно оповещена, что выбор сделан.

Девушку звали Сугэ, ей только-только исполнилось пятнадцать лет. Ее отец торговал упаковочным материалом из бамбука. Сугэ с раннего детства обучалась танцам в стиле Нисикава, была прелестна, грациозна и всегда пользовалась огромным успехом на представлениях, организованных школой танцев.

Мать Сугэ и старший брат, к которому перешло дело, были честными, порядочными людьми. Один из служащих магазина на протяжении нескольких лет обворовывал своих хозяев. И для семьи наступили тяжелые времена. Оставалось одно: либо закрыть магазин, либо продать Сугэ в «веселый дом».

У несчастной матери и в мыслях не было превращать дочку в наложницу, толкать ее в объятия какого-нибудь богатого мужчины. Но учительница танцев, приятельница Дзэнко, прослышала о прихоти господина Сиракавы. Поразмыслив, она решила, что Сугэ лучше оказаться в услужении в приличном доме, нежели стать гейшей, жизненный путь которой извилист и тернист.

– Она очень тихая, скромная девушка, – сказала учительница танцев. – В Токио редко встретишь женщину с такой нежной, белой кожей. Когда она посещает общественную баню, детишки сбегаются посмотреть на невиданное чудо.

Прошло несколько дней. Школа танцев давала очередное представление для публики. Сугэ должна была исполнить композицию «Цветение сливы».

Томо и Кин не могли пропустить представление, и в компании Дзэнко отправились к дому наставницы. Все складывалось как нельзя лучше. Можно было беспрепятственно разглядеть девушку, не привлекая лишнего внимания.

Учительница танцев жила на узкой улице в квартале Коку среди крупных коммерсантов и владельцев складов. Дом, со всех сторон зажатый другими строениями, выглядел неказистым. На втором этаже была обустроена небольшая сцена.

Когда Томо и ее спутники поднялись наверх, представление было в разгаре. Под звуки сямисэна танцевала совсем маленькая девочка.

Учительница заметила гостей и, не переставая перебирать струны, едва кивнула им. Ее губы раздвинулись в улыбке, обнажив вычерненные по древней традиции зубы. Живые глаза многозначительно блестели.

Гости заранее сговорились с учительницей и пришли к выступлению Сугэ.

В маленьком зале яблоку негде было упасть. Ученицы сидели на полу и не спускали глаз со сцены. На всех девушках были летние легкие кимоно, подвязанные широкими поясами-оби красного цвета. Одна ученица резко выделялась на фоне пестрого цветника. Она держалась немного в стороне от остальных. Как же прекрасна она была! Гости замерли, узнав Сугэ.

Чуть подавшись вперед, она застыла в грациозной позе. Казалось, ни теснота, ни духота не беспокоили ее. Вокруг же все шушукались, смеялись, без конца расправляли складки своих нарядов и обмахивались веерами.

У Сугэ была чудесная, вполне сформировавшаяся фигура. Лицо дышало удивительной чистотой и детской безмятежностью. Фотография полностью соответствовала оригиналу!

Огромные глаза взирали на мир ясно и просто. Прозрачная белизна кожи могла сравниться лишь с белизной тончайшей рисовой бумаги. Иссиня-черные волосы оттеняли прекрасные черты, крутой излом бровей, темную глубину глаз.

Сугэ обладала необычной, яркой красотой и словно рождена была для сцены.

У Томо перехватило дыхание от противоречивых чувств: Сугэ великолепна… и только! Ее красота была проявлением чисто физического совершенства, кукольная красота, не согретая внутренним огнем трепещущей души и горячего сердца.

Но какая удивительная, первозданная чистота и невинность! Вот Сугэ обратилась к своей подруге, ее голос звенел тихо, мелодично, как лесной ручей. Она произнесла несколько слов, устремив взгляд в пол, потом подняла глаза на собеседницу и внимательно выслушала ответ. Никакой фальши, манерности – естественная простота и вежливость.

Маленькая танцовщица убежала со сцены. Наставница передала сямисэн своей помощнице, сказала:

– Теперь ты, Сугэ, – и, встав с пола, подошла к гостям.

Сугэ легко поднялась на ноги, придерживая пальчиками кимоно, и, смущенно кланяясь, направилась к сцене. Да, именно ее Томо выделила из пестрой толпы гейш-учениц.

– А вот и она, – спокойно проговорила учительница, бросив пытливый взгляд на Томо и Кин. Дрогнули струны сямисэна. – Милая прелестная девочка. Я уверена, у вас с ней не будет проблем, она легко и быстро обучится всему необходимому.

Отточенные движения юной танцовщицы заворожили зрителей. Наставница время от времени вполголоса комментировала выступление.

Несмотря на ослепительную красоту, гибкость и пластичность, Сугэ оказалась настолько застенчивой, что ее движения были лишены огня, искрометности и экспрессивности. Девушка словно стыдилась открыто демонстрировать свое мастерство. Да, в угоду родителям она приобрела навыки и изысканные манеры, обучилась всем женским премудростям и хитростям, но все это было чуждо ее натуре. Тихая, замкнутая, стеснительная, она вряд ли сможет когда-либо преуспеть как гейша – это было очевидно.

Миазмы большого города, шум и суета утомляли, отравляли Сугэ. Она интуитивно чувствовала, что душевное спокойствие и равновесие ей удастся обрести только в уединенном месте, на природе, среди зеленых лугов и прозрачных ручейков.

Учительница рассказала гостям, что мать Сугэ – хорошая, заботливая женщина. Узнав о том, что ее дочке, возможно, придется уехать в далекую префектуру Фукусима, она разразилась слезами. Что же будет, если ее девочка приглянется господам и те возьмут ее в свой дом? Старая женщина твердо решила встретиться с госпожой хозяйкой и все-все с ней обсудить. Судьба девочки во многом будет зависеть от характера и настроений госпожи Сиракавы. Ситуация складывалась непростая, ничто нельзя было предсказать заранее.

В беседе с наставницей в основном участвовали Кин и Дзэнко. Казалось, Томо была всецело поглощена выступлением Сугэ, но на самом деле она не пропустила ни одного слова. Она все больше и больше убеждалась в том, что Сугэ выросла в атмосфере добра и любви. Преданная мать всегда трепетно заботилась о своем ребенке. «Дочь такой женщины не может быть испорченной, самовлюбленной эгоисткой, – подумала Томо. – Девочка наверняка отзывчива, послушна, услужлива. Свои обязанности она будет выполнять превосходно».

Томо постаралась беспристрастно оценить выступление юной танцовщицы. Но нет, не было в ее движениях блеска, живой страсти! Глаза прикрыты ресницами, губы плотно сжаты – никому не позволит она проникнуть в тайны своей души. Как ни странно, это открытие не расстроило Томо. Она ведь интуитивно искала именно такую – тихую и послушную девушку. Дерзкие, своевольные личности пугали и отталкивали ее. Совсем юная, неискушенная, робкая Сугэ идеально подходила на роль «другой женщины» в доме.

– Очень мила, по-моему, то, что надо, – заявил Дзэнко, как только все вышли на улицу. – Она не создана быть гейшей, – продолжал он. – Такие скромницы не пользуются особым спросом.

– Вы в этом уверены? – спросила Кин с сомнением в голосе. – Она так прелестна!

– Одних внешних данных недостаточно, – пожал плечами Дзэнко. – Поймите, она окончательно повзрослеет и расцветет лет эдак через десять. Это очень важное обстоятельство.

– Да, наверное, вы правы. – Томо пронзила ледяная дрожь. Ей вдруг показалось, что она прикоснулась к лезвию меча. Подобное ощущение возникло у нее и во время танца «Цветение сливы».

Скованная грация движений, наклон головы, повороты и трепет гибкого тела были девственно чисты, непорочны и одновременно чарующе обольстительны. Танец рассказывал о чувственной любви мужчины и женщины, но исполняла его простодушная девочка, почти ребенок.

Томо смотрела и смотрела на юное создание, такое невинно грациозное и безумно соблазнительное в каждом взмахе руки, в покачивании плеч, и невольно думала: «Что мы делаем? Какую травму нанесем этой девочке? Что вылепит из нее Сиракава, когда она попадет в его ловкие, умелые руки?»

Томо, задержав дыхание, непроизвольно зажмурилась. Она вдруг ясно представила себе мужа, сжимающего в страстных объятиях хрупкую Сугэ. Удушливая волна обрушилась на Томо. Судорожно вздохнув, она широко распахнула глаза, силясь отогнать от себя кошмарное видение. И тут же ее затопила жалость к белокожей малютке, которая, как большая бабочка, порхала перед ней. И одновременно ревность, жгучая ревность болезненной судорогой пронзила дрожавшее от напряжения тело Томо.

Все это время ее мозг будто дремал, оглушенный бесконечными поисками. Она жила и действовала бездумно, отстраненно, как заводная кукла, ничего не ощущая. Но внезапно размытый, неопределенный образ наложницы начал приобретать реальные черты. Томо, словно очнувшись от эмоциональной спячки, вдруг почувствовала, что в ней нарастает неуемный голод, как бывает в дни поста. Но думала она, конечно же, не о еде. Она осознала, что собственноручно отдает мужа другой женщине, и задохнулась от боли. Мужчина, который спокойно, с безразличной усмешкой причиняет жене такие страдания, – чудовище, жестокое и бессердечное.

Муж был для Томо центром вселенной, вся ее жизнь была подчинена служению этому божеству. Восстать и низвергнуть идола она не могла, она бы одновременно разрушила и себя.

И была любовь… Жар страсти затмевал доводы рассудка, слепил глаза. Безответная любовь испепеляла Томо. Она дарила, щедро отдавала всю себя, целиком, а в ответ не получала ничего. Но, несмотря ни на что, мысль уйти от мужа никогда не приходила ей в голову. Да, Томо была прикована к супругу крепкими цепями: хозяйство, налаженная жизнь, деньги, сын Митимаса и дочь Эцуко. Но сильнее всего было страстное желание любой ценой заставить мужа услышать биение ее сердца, заставить его понять ее сокровенные мечты. Потому что только он один мог наполнить радостью ее тело и душу.

А теперь другой человек, красивая девочка, встанет между супругами. Сиракава и прежде не баловал Томо особым вниманием и заботой, а с появлением прелестной наложницы он и вовсе отдалится от жены.

Томо отослала мужу фотографию Сугэ, одобрительный ответ пришел незамедлительно.

Ночью Томо проснулась от собственного крика. Ей приснилось, что она задушила мужа. Женщина очнулась вся в поту. Скрюченные, побелевшие от напряжения пальцы дрожали. Она все еще ощущала, как мертвой хваткой сжимает горло Сиракавы.

В ужасе Томо резко села на постели, а потом, обхватив себя руками, стала раскачиваться с монотонной, маниакальной одержимостью.

Рядом на футоне[16] мирно спала Эцуко. В тусклом свете ночника четко выделялся тонкий, бледный профиль девочки. Томо впилась взглядом в лицо дочери. Она чуть не задохнулась от прилива безумной любви к малышке. Сколько незамутненной прелести и чистоты в этих милых чертах, припухших губках и щечках! Когда Эцуко проснется, безмятежность уступит место недетской озабоченности и серьезности. Томо так боялась запятнать эту чистоту, что намеренно сторонилась дочери, прятала свою любовь глубоко-глубоко внутри. Бедная, обездоленная крошка вынуждена была черпать нежность и доброту в другом источнике. Она была намного сильнее привязана к служанкам, чем к родной матери.

Эцуко никогда не узнает, как ее несчастная мать, очнувшись от страшных видений, лежала в постели без сна и глазами, полными слез, смотрела на свою девочку, на этот маленький родничок, с вожделением и отчаянием путника, которому не суждено добраться через раскаленную мертвую пустыню к хрустальному источнику.

Когда Сугэ с матерью пришли в дом госпожи Кусуми, Эцуко уже знала, что красавица с фотографии поедет вместе с ними в далекую Фукусиму. Восторгам девочки не было предела.

– Какая же она хорошенькая! Чудо, правда? Это девушка с фотографии?! – радостно восклицала Эцуко. – А что она будет делать у нас дома?

– Она будет прислуживать твоему отцу, – сказала Томо, отводя взгляд.

– Так же, как Сэки?

– Ну да… наверное.

Эцуко поджала губки, почувствовав, что дальнейшие расспросы вызовут недовольство матери. Ёси, которой строго-настрого было приказано хранить молчание, не проронила ни слова.

В душе Томо бушевала буря чувств, но она взяла себя в руки и любезно поговорила с матерью Сугэ. Это была полная невысокая женщина с простым круглым лицом и курносым носом. Она испытывала стыд и огромную вину перед дочерью – ведь фактически мать продавала своего ребенка – и с мольбой взывала к Томо, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку. Она говорила без умолку, повторяя, что Сугэ не очень выносливая и вообще еще «даже не женщина».

– Ох, мне стало немного легче, – призналась она позже Кин, смущенно поглядывая на Томо, – когда я поняла, какая добрая, замечательная хозяйка будет у моей доченьки. Госпожа пообещала мне позаботиться о моей девочке, если в будущем хозяин почему-либо откажется от ее услуг.

Томо была покорена наивной доверчивостью и искренностью матери Сугэ. Не таясь, не кривя душой, та открыто делилась своими страхами и переживаниями. Томо дала себе слово оберегать Сугэ от возможных злоключений. Госпожа Сиракава сознательна брала на себя ответственность за все, что есть и будет, за здоровье и безопасность девочки. А ведь законная жена прекрасно понимала, что юная наложница окончательно лишит ее любви мужа.

Какая ирония судьбы! Горькая улыбка скользнула по губам Томо. Лишь на несколько секунд она позволила себе сбросить маску равнодушной беспристрастности, чтобы тут же снова надеть ее. И лицо ее вновь сделалось спокойным, безучастным, в то время как сердце разрывалось от боли.

Вскоре после праздника Бон[17] Томо засобиралась домой. Чтобы как следует разместиться, пришлось нанять четырех рикш.

Сугэ в светло-лиловом кимоно с ярким рисунком ехала в одной коляске с Эцуко, которая не желала расставаться с новой подругой.

– О, она, видимо, пришлась по душе и маленькой госпоже, – сказала Кин дочери, когда они, проводив гостей, возвращались в дом. Коляска рикши почти скрылась из вида, увозя вдаль бесценный груз: два прелестных цветка, большой и маленький. – Да, печальная история…

Кин сняла фартук, деловито сложила его и взглянула на дочь. Тоси, прихрамывая, подошла к окну.

– Этот господин Сиракава… злой, жестокий человек, правда? – медленно произнесла она. – Мне жаль их, всех троих: хозяйку, маленькую барышню и Сугэ… Так жаль, что плакать хочется… – Девушка смахнула несколько слезинок с ресниц и принялась за шитье.

Глава 2

Зеленый виноград

Когда-то в этой гостинице останавливались сёгуны, но и по сей день «Камису-я» считается лучшим заведением подобного рода в Уцуномии. Именно здесь отдыхают во время путешествий важные господа.

Двое мужчин сидели на энгаве второго яруса. Они увлеченно играли в го[18]. Зеленые бамбуковые шторы были подняты, и прохладный ветерок резвился, не ведая препятствий.

На удобном месте расположился Юкитомо Сиракава, глава канцелярии префектуры Фукусима. Напротив сидел его помощник по фамилии Ооно, беспрекословно выполнявший все поручения начальника.

Юкитомо Сиракава был видной фигурой на политическом небосклоне. Он являлся правой рукой губернатора Митиаки Кавасимы, одного из самых влиятельных членов правительства. Господина Кавасиму все так боялись, что, по слухам, его именем пугали маленьких детей. Стоило только упомянуть о зловещем губернаторе, как самый непослушный шалун становился тихим, покладистым ребенком. Юкитомо Сиракава слыл верным соратником Кавасимы во всех политических начинаниях и ярым противником движения за гражданские права.

Сиракава был строен и худощав. Тонкое льняное кимоно, отделанное светло-голубой лентой, казалось непомерно огромным на его сухопаром теле. Внешностью он обладал примечательной: вытянутое бледное лицо, ястребиный нос, тонкие, язвительно искривленные губы. Обычно Сиракава придавал своему лицу приторно-кроткое выражение, но в его темных глазах время от времени вспыхивал такой яростный, злобный огонь, что у очевидцев столь жуткой метаморфозы невольно возникала мысль о психической неуравновешенности этого тяжелого, непредсказуемого человека.

Сиракава мог ввести в заблуждение кого угодно. Он любил разыгрывать роль эдакого скромного господина средних лет, вежливого, меланхоличного. Как же обманчив был его облик!

– Они немного запаздывают, – сказал Ооно, собирая черные фишки.

Сиракава поднес к губам тонкую серебряную трубку, затянулся и выпустил в воздух струйку табачного дыма. Неторопливо поднес к глазам золотые часы, прикрепленные цепочкой к поясу, и медленно произнес:

– Гм, скоро пять. Думаю, они вот-вот появятся. Слуга уже выехал им навстречу. Так что они не заблудятся.

Всем своим видом Сиракава являл непоколебимое спокойствие. Нетерпение, пожиравшее его изнутри, внешне никак не проявлялось.

Ооно переложил доску для игры в го на татами[19], предварительно убедившись, что вокруг нет пыли. Господин префект был чрезвычайно брезглив и чистоплотен.

Юкитомо Сиракава прибыл в гостиницу еще накануне, сославшись на необходимость заглянуть в канцелярию префектуры Тотиги. На самом деле ему, видимо, хотелось поскорее увидеть жену и дочь, которые были в отъезде почти три месяца.

До Ооно, правда, дошли слухи, что господина префекта интересовала вовсе не встреча с близкими, а нечто совсем другое. На днях он заскочил в резиденцию префекта и кое-что узнал.

– Говорят, она потрясающая красотка, – возбужденно шептал управляющий, многозначительно поглядывая на Ооно. – Но все равно, наш хозяин все-таки странный человек: послать законную жену в Токио, чтобы она привезла в дом наложницу! – Казалось, даже видавший виды старик был сражен таким скорбным фактом.

Ооно не раз слышал о похождениях и чудачествах господина префекта. Как-то сам губернатор игриво заметил, что если Сиракава не может отказаться от некоторых развлечений, то ради спокойствия в семье он должен поселить в доме парочку наложниц. Ни для кого ведь не было секретом, что Сиракава постоянно наведывался к гейшам.

Но Ооно, как и управляющий, придерживался общепринятых норм поведения. Он был страшно поражен, узнав, что госпожа Сиракава отправилась в Токио, чтобы по своему вкусу выбрать девушку для определенных целей. Ооно не мог понять, как добропорядочная женщина могла отважиться на такую авантюру: искать по всему Токио наложницу для собственного мужа! Но быть может, семейная жизнь с высокомерным гордецом и деспотом так сильно изменила, исковеркала госпожу Сиракаву, что постичь ее характер уже невозможно?

С улицы донесся шум и скрип колес: прибыли рикши. Поднялась суматоха, беготня, тут и там раздавались голоса.

– Похоже, это они! – воскликнул Ооно и, вскочив на ноги, бросился к лестнице.

Спустя час Томо привела к мужу свою подопечную.

– Это Сугэ, она приехала со мной, чтобы помогать в доме по хозяйству…

Томо и Эцуко уже успели повидаться с Сиракавой, в то время как Сугэ терпеливо дожидалась своего часа в покоях нижнего яруса гостиницы.

По распоряжению Томо обе девочки приняли ванну. Потом хозяйка усадила Сугэ перед зеркалом и сама сделала ей аккуратную прическу. После купания густые волосы Сугэ блестели, как черный лак, и расчесать их было непросто. Прихорашивая девушку, Томо любовалась прелестью юного создания. Она потратила на поиски этой жемчужины много сил и времени, заплатила матери Сугэ огромную сумму денег, и, естественно, теперь ей хотелось, чтобы малютка выглядела наилучшим образом. Пусть Сиракава, большой знаток женской красоты, по достоинству оценит выбор супруги.

Девушка была чистейшей воды бриллиантом, и Томо сделала все, чтобы оправа полностью соответствовала уникальной драгоценности.

Ей стало немного не по себе, когда в комнату робко вошла Эцуко и замерла, изумленно разглядывая сидевшую перед зеркалом Сугэ, точно это была большая кукла.

– Ой, какие красивые украшения в волосах! – восторженно воскликнула Эцуко.

– У меня совсем нет опыта, мой господин, но я надеюсь, что смогу услужить вам, – дрожащим голоском пролепетала Сугэ.

Стоя на коленях, она, как учила ее мать, поклонилась низко-низко и смиренно коснулась лбом пола. Хрупкая фигурка, закутанная в шелковое лиловое кимоно, походила на поникший цветок ириса. Пятнадцатилетнюю девочку родные принесли в жертву во имя благополучия семьи. Что ждет ее в чужом богатом доме? Сугэ не имела об этом ни малейшего представления.

Все наставления матери сводились к одному: она, Сугэ, поступает на пожизненную службу в дом господина Сиракавы и должна угождать его превосходительству. Как именно? Сугэ не знала ответа. Она холодела от ужаса, вспоминая слова матери. Выходило, что ей до конца дней своих придется всячески обхаживать хозяина, потакать всем его прихотям, подчиняться даже самым невероятным требованиям и приказам, беспрекословно выполнять все его желания.

Бедняжка совсем приуныла. К счастью, она успела сдружиться с девятилетней Эцуко за те несколько дней, что они провели вместе в Токио. Да и госпожу нельзя было назвать злой и бессердечной. Конечно, она была сдержанна и холодна, но это свойственно выходцам из провинции.

Сугэ понимала, что отныне самым главным человеком в ее жизни становится хозяин. Одна мысль о нем повергала девушку в трепет. Она так мало о нем знала! Мужчина в расцвете лет, намного старше своей жены, занимает очень высокий пост, часто замещает самого губернатора…

О, что станется с нею, если хозяин вдруг разгневается и накричит на нее? – спрашивала себя Сугэ. В Токио, по крайней мере, можно было бы все бросить и убежать домой, к матери. Но здесь, в Фукусиме, она одна-одинешенька… Бедняжка чувствовала себя такой несчастной, жалкой, потерянной, что едва сдерживала рыдания.

– Значит, Сугэ, да? Что ж, хорошее имя. Скажи мне, сколько тебе лет?

– Пятнадцать, мой господин.

Девушка старалась спокойно отвечать на вопросы и ничем не выдавать своего отчаяния. Ее застывшее лицо побледнело, к глазам подступили слезы.

Желтый свет лампы, точно на сцене, выхватывал из сумрака девичью фигурку, озарял нежное личико, подчеркивал четкую линию бровей, отражался в испуганных, широко распахнутых глазах.

Сиракава невольно вздрогнул. Чистый, светлый лик всколыхнул в его памяти давнее воспоминание: много лет назад на празднике цветения сакуры он видел подобную красавицу. Это была известная куртизанка Имамурасаки, со своей свитой она проезжала по улицам Ёсивары…

– После Токио тебе здесь, в глубинке, наверное, скучно и одиноко?

– Нет-нет, что вы, господин!

– Тебе нравится театр Кабуки?

– Да, конечно да, господин, – встрепенулась Сугэ и потупилась, испугавшись, что ответила неудачно.

– Жене тоже нравится, – со смехом заметил Сиракава. – У нас в Фукусиме тоже есть театр, представляешь? Сейчас гастролирует какой-то известный актер из Осаки. Я обязательно свожу тебя в театр, как только мы вернемся домой.

Хозяин был настроен благодушно, но каждое слово, произнесенное мягким, вкрадчивым голосом, обрушивалось на девушку раскатом грома. Правда, вскоре он отпустил ее, сказав:

– Можешь идти, тебе необходимо как следует отдохнуть.

Напряжение понемногу спало, и Сугэ на коленях медленно заскользила к выходу.

– Боюсь, она слишком застенчива и легкоранима, – нерешительно проговорила Томо. Посмотрев на девушку, она повернулась к мужу.

Сиракава чуть прищурился, его глаза горели жадно, хищно. Томо хорошо знала этот страстный сумеречный взгляд. Когда у Сиракавы вспыхивал интерес к женщине, его взор всегда становился таким опасно манящим и обольстительно властным. И каждый раз память услужливо подбрасывала Томо воспоминания о пережитом счастье в объятиях этого мужчины. Как давно это было! Все осталось в прошлом. Волны безысходного отчаяния туманили сознание, сердце мучительно сжималось, душа безмолвно стонала. Теперь другие женщины пробуждали в Сиракаве желание, теперь других он одаривал своим магическим, завораживающим взглядом.

– Ты так считаешь? На вид она такая нежная… Но это же очень хорошо, правда? Уверен, эта девочка станет замечательной подругой нашей Эцуко.

Его голос звучал бесстрастно, но ноздри вздрагивали, глаза жадно шарили по телу Сугэ, задерживаясь на груди и бедрах. Наконец девушка поднялась на ноги, как-то неловко, по-детски путаясь в складках кимоно, и выскочила вон.

Робкие, стыдливые движения этого обворожительного, обольстительного и одновременно невинного существа напомнили Сиракаве юную Томо, которой минуло четырнадцать лет, когда свекровь привезла ее в семью.

Сравнение привело господина префекта в восторг. Он мечтательно усмехнулся: формы Сугэ отличались все-таки большей пышностью и округлостью. Он был чрезвычайно доволен. Супруга в точности исполнила его приказание и нашла девушку невинную, неискушенную. Да, Сугэ конечно же будет прислуживать и хозяйке… На мгновение Сиракава испытал нечто похожее на стыд. Жена так старалась ему угодить, так долго искала и, наконец, нашла то, о чем он грезил столько времени. Это было настоящее сокровище, несорванный, еще даже нераскрытый бутон, чьи плотно сжатые лепестки светились девственной чистотой!

– Значит, ее родители торгуют упаковочными материалами?

– Да, у них неплохо шли дела, пока их не подвел нечистый на руку служащий. Они были на грани краха. Я познакомилась с матерью Сугэ. Это вполне приличная, очень порядочная женщина.

Томо замолчала. Она решила, что наступил подходящий момент поговорить с супругом о деньгах, которые он выделил ей на поездку в Токио. Томо заплатила семье Сугэ пятьсот иен, купила девушке новую одежду. Какая-то сумма была потрачена на сами поиски подходящей кандидатуры, на встречи с хангёку из разных школ, на бесконечные переговоры с профессиональными сводницами, посредниками и девицами сомнительной репутации. Но и после всех затрат на руках у Томо все еще оставалась примерно половина от первоначальной суммы. Она намеревалась вернуть деньги супругу.

Казалось бы, нет ничего проще, чем быстро уладить дело. Но по каким-то странным, необъяснимым причинам Томо не могла вымолвить ни слова, в горле пересохло. Она покраснела, растерявшись от собственной беспомощности.

Сиракава ничего не заметил. Он хлопнул в ладоши, призывая помощника.

– Ооно, давай-ка закончим нашу игру. Завтра нам рано вставать, так что будет лучше, если госпожа отправится вниз и приготовится ко сну.

Томо встала с колен и искоса взглянула на Ооно. Молодой человек деловито вынес на середину комнаты доску для игры в го.

Томо было всего тридцать лет. В глазах мужа опять вспыхнул особый, сладострастный блеск предвкушения. Этот мужчина излучал невероятно притягательную энергию. Но Томо понимала, что он и пальцем не пошевелит, чтобы избавить ее от физических и эмоциональных страданий, которые стали невыносимыми после трехмесячной разлуки.

Она и сама толком не знала, что именно сжигает ее изнутри: любовь или ненависть. Чувство собственного достоинства не позволяло ей превратиться в жалкое, раздавленное насекомое. Твердая решимость выстоять, не сломиться под тяжестью испытаний придавала ей силу и стойкость.

Томо ничем не выдала своего смятения. Она спокойно вышла в коридор. Бледное, без единой кровинки лицо напоминало маску Но.

Сугэ привыкла к шумной сутолоке большого Токио, и улочки города Фукусимы казались ей слишком тихими и пустынными, витрины магазинов на центральном проспекте – невзрачными. Официальная резиденция господина Сиракавы располагалась в районе Янаги-Кодзи недалеко от канцелярии префектуры. Некогда эта усадьба принадлежала богатому самураю. За высокой оградой с воротами, крытыми черепицей, стоял огромный особняк с высокими галереями-энгавами и верандами. Просторные комнаты в десять – двенадцать татами были наполнены светом.

Из покоев, расположенных в задней части дома, можно было, раздвинув сёдзи, спуститься прямо в сад. Здесь зрели яблоки, груши, хурма и персики, вился виноград, на грядках пестрели овощи.

Первый неприятный сюрприз ожидал Томо сразу по прибытии домой: к основному зданию было пристроено новое крыло. В чистых, светлых комнатах стоял аромат кедра. Вдоль пристройки тянулась энгава, обращенная на юг. Ах, какой прекрасный оттуда открывался вид на виноградник! В новое крыло вел длинный крытый коридор.

– Плотники начали тут стучать и пилить сразу же после вашего отъезда в Токио, – с тревогой в голосе сказала прислужница Сэки.

Томо внимательно на нее посмотрела. Она давно уже знала, что Сиракава не обошел своим вниманием и эту девицу. Как-то раз Сэки в порыве откровенности похвалилась хозяйке своими отношениями с господином.

Роскошное убранство покоев поразило Томо: темно-красный туалетный столик из тутового дерева, прекрасное зеркало с тончайшей крепдешиновой накидкой малинового цвета. В гардеробной, размером в шесть татами, высился резной платяной шкаф со множеством ящиков.

– С ума можно сойти: нарядные циновки, стеганые одеяла, покрывала тоже новые, – озабоченно бормотала Сэки, распахивая дверцы шкафа.

На полках лежали, поблескивая сгибами, аккуратно сложенные комплекты спальных принадлежностей из плотного шелка в желто-белую клетку, ночные кимоно на подкладке, одеяния из шифона с нежным зеленоватым узором.

– И чьи же это комнаты? – поинтересовалась Эцуко, задумчиво склонив голову набок и вопросительно поглядывая на мать. В тот момент девочка была удивительно похожа на отца: такая же светлая кожа, такой же овал лица, то же выражение…

– Твой папа велел сделать пристройку, чтобы в тишине изучать важные государственные бумаги. А теперь уходи, оставь меня, – резко сказала Томо и, закрыв глаза, сделала несколько глубоких вдохов. Нет, разрушительная тьма, которая довлела над ней, подтачивала силы и отнимала разум, не должна опалить ее ребенка!

Эцуко решила, что мать опять не в духе, и вприпрыжку убежала. Уж лучше поболтать с милой Сугэ, прекрасной, как благоуханный цветок, чем выслушивать ворчание вечно недовольной матери.

– Теперь я должна стелить хозяину здесь? – спросила Сэки, сверля Томо взглядом.

– Думаю, да.

– А для Сугэ где стелить?

– Сугэ сама приготовит себе постель.

Неимоверным усилием воли Томо заставила себя держаться непринужденно. Прикусив нижнюю губу, она подошла к окну и выглянула в сад. Внезапно ее затопила волна жгучего стыда и отвращения. Судя по всему, ее страдания были сродни тем, что терзали душу Сэки.

В саду, среди виноградных лоз, опутавших опоры, стояли две девочки. Сугэ… На фоне темной резной листвы отчетливо выделялась ее гибкая фигурка в легком темно-синем кимоно с белым стрельчатым узором конгасура.

Эцуко что-то настойчиво втолковывала своей подруге. Наконец, встав на цыпочки, Сугэ потянулась за кистью винограда.

– Разве такой незрелый виноград можно есть?

– Он вполне съедобен. Это особый сорт зеленого винограда, его выращивают в европейских странах. – Голос Эцуко звучал четко и ясно в прогретом солнцем воздухе.

Сугэ сорвала большую гроздь и осторожно, словно заморскую драгоценность, поднесла ко рту одну зеленую ягоду.

– Ну, что я тебе говорила? Правда, сладкий? У нас эти кусты из местного сельскохозяйственного питомника.

– Да, вы правы! Никогда не ела такого сладкого зеленого винограда!

Глядя друг на друга счастливыми лучистыми глазами, девочки отщипывали от кисти по одной ягодке и отправляли в рот.

Сугэ, которая обычно старалась вести себя чинно и благовоспитанно, как и положено взрослой особе, в такие минуты, позабыв обо всем, веселилась от души наравне с Эцуко. И сразу становилось ясно, что Сугэ, в сущности, совсем еще ребенок, милый, бесхитростный, беззащитный.

Томо смотрела на Сугэ. Как прелестно это невинное личико с детской припухлостью губ и щек! Как грациозны движения гибкого юного тела! И вдруг перед глазами Томо возникло видение желтых спальных принадлежностей, аккуратно разложенных на полках шкафа. Молодую женщину охватил озноб: злосчастный резной гардероб с покрывалами и простынями стоял у нее прямо за спиной. От него веяло могильным холодом. Как все отвратительно, грязно, безнравственно! Этой девчушке в куклы играть надо, а ее отдают на растерзание мужчине, порочному распутнику, вкусившему все земные удовольствия. Он старше прелестной малышки почти на двадцать пять лет!

Да, конечно, все началось гораздо раньше. Семья Сугэ оказалась на грани банкротства. Пришла беда – отворяй ворота. Юная красавица была обречена. Обязательно нашелся бы любитель клубнички. Богатый чиновник из Фукусимы или кто-нибудь другой – какая разница? Разорившиеся родственники все равно бы продали невинную девочку, чтобы удержаться на плаву. Кармическое предопределение неодолимо: рано или поздно, здесь или в другом месте, но благоуханный цветок девственной чистоты и непорочности будет безжалостно сорван и растоптан.

Любой нормальный человек испытает рвотные конвульсии при попытке проглотить сырое окровавленное мясо недавно убитой птицы. Так и Томо ощущала приступы моральной тошноты, размышляя о своей причастности к преступлению мужа. Сделка состоялась – девочку просто-напросто купили!

Томо тихо застонала: зачем только она ввязалась в это грязное дело? Дикость, настоящее злодеяние, граничащее с работорговлей!

Она не могла отвести глаз от Сугэ. Чистейшая млечно-белая кожа, озаренная изнутри каким-то сиянием, была прекрасна, как только что выпавший снег. Взгляд ярких, ясных, широко распахнутых очей так трогательно беззащитен…

В Томо боролись два чувства. Она ощущала безграничную жалость, как будто на ее глазах вели на убой великолепное животное, и жгучую ненависть при одной мысли о том, что эта непорочная девочка в один прекрасный день превратится в демона и будет безнаказанно властвовать над душами хозяина и домочадцев.

Жизнь в усадьбе никак не могла войти в привычное русло. Ежедневно приходил приказчик от господина Маруи, официального семейного поставщика мануфактурных товаров. Он появлялся, как только господин Сиракава возвращался домой из канцелярии. Хозяин рассматривал разложенные по всей гостиной ткани и отбирал понравившиеся образцы. Сиракава обновил гардероб жены и дочери, но главной его целью были наряды и подарки для Сугэ. Он словно готовил пышное приданое для сказочной принцессы и, не торгуясь, покупал и заказывал у портных изысканные вещи. Такой роскоши еще никто не видел! Несколько кимоно черного цвета с фамильными гербами, одежда из гладких и узорчатых тканей, тонкие платья из шелка-сырца, шлейфы с каймой, ленты, пояса, шарфы, накидки, предметы женского туалета из розового атласа, шелка, льна, наряды из золотой парчи, праздничные кимоно, ночные кимоно из багряного шелка, длинное нижнее белье красного цвета…

Сугэ находилась в полной растерянности. Она никак не могла взять в толк, почему ей не поручают никакой работы, а носятся с ней как с писаной торбой, всячески ублажают и балуют. Все это было странно и не приносило ей ни радости, ни удовольствия.

Стиснув зубы, Сиракава хищным ястребиным взором следил за невинной голубкой. Сумеречный огонь в его глазах разгорался все ярче и жарче.

– Сугэ, – медленно произносил он внезапно охрипшим голосом, по впалым щекам разливался лихорадочный румянец. – Ну-ка накинь этот лиловый отрез на плечо и приложи пояс в горошек. Посмотрим, как сочетаются цвета…

Немного смущаясь, Сугэ набрасывала на плечи кусок ткани и ловко обвязывала талию поясом-оби. Аккуратности и послушанию она научилась в лавке отца-торговца, гибкости и сноровке – в школе танцев, где часто приходилось примеривать сценические костюмы.

Сугэ замирала перед хозяином в какой-нибудь эффектной позе. Она была прекрасна, как девушка с гравюры великого Киётики Кобаяси[20].

Не скрывая восхищения, Эцуко обычно подбегала к ней и восторженно кричала:

– О, как красиво, очень красиво!

Нежная, тонкая, грациозная, как журавль, девочка прижималась к Сугэ, которая утопала в пышных складках шелка и походила на нераскрывшийся махровый пион.

Любование такой изысканной красотой доставляло господину Сиракаве ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Узор, какой же выбрать узор… Пожалуй, побеги зеленой вьющейся вики на белом фоне лучше всего подойдут Эцуко, – приговаривал Сиракава, повернувшись к Томо, – и, конечно, атласный оби.

Хозяин был непривычно оживлен и добродушен. Сугэ держалась естественно и просто. Наметанным глазом Томо мгновенно определила, что господин все еще сдерживает свою страсть и до сих пор не прикасался к девушке.

Похоже, Сиракава робел и не знал, как подступиться к малолетней красавице. Обычные приемы обольщения, которые он использовал при общении с гейшами и служанками, в данном случае совершенно не годились. Видимо, он решил, что самый верный способ покорить сердце девушки из бедной семьи – накупить ей дорогих нарядов и подарков.

Наблюдая за супругом из-под опущенных ресниц, Томо вспоминала, как этот мужчина когда-то так же заботливо выбирал гребни и заколки, обручи, ленты и прочие милые безделушки и посылал их домой своей юной жене.

Сиракава не любил бросать слова на ветер и обещание, данное Сугэ, выполнил незамедлительно.

Почти каждый вечер почтенное семейство появлялось на представлении в «Титосэ-дза», единственном во всем городе Фукусиме театре. Сам Сиракава, Томо, Эцуко, Сугэ и две-три служанки занимали лучшие места.

Появление Сугэ в летнем темно-красном кимоно со сборками на плечах произвело в зале фурор. Даже актеры заметили красавицу и в своей уборной говорили только о ней.

– Вы слышали? Это новая игрушка префекта, она недавно появилась в доме. Какое у нее лицо! Картинка, а не девчонка! Правда, прелесть?

Особенно бурно обсуждали Сугэ активисты Либеральной партии. В последнее время власти все чаще и чаще устраивали облавы, на конспиративных квартирах производили обыски и аресты. Члены партии ненавидели Сиракаву, своего идейного противника. Сугэ действовала на них как красная тряпка на быка.

– Нет, ну что за человек?! Позор! Гниль! Он душит демократию, попирает наши гражданские права, а себе позволяет невероятные вещи. Окружает всяких там потаскушек неслыханной роскошью, и они живут себе припеваючи на всем готовеньком!

Естественно, ни Сугэ, ни Эцуко даже не подозревали, что за ними следят сотни пар глаз, полных ненависти и злобы. Томо не особенно разбиралась в политике и принимала на веру все, что говорил супруг или близкие знакомые. В их среде принято было считать, что люди, которые отрицают официальную линию правительства и волю императора, без конца болтают о свободе и гражданских правах, сеют смуту в душах и умах японцев, являются настоящими преступниками и заслуживают самого сурового наказания наравне с ворами и поджигателями.

Нельзя забывать, что Томо родилась в глуши Кюсю на изломе двух исторических эпох, в ту пору, когда еще сильны были феодальные традиции и устои. Ей привили уважение к императору и представителям власти. Понятия семьи и брака были священными, слово мужа являлось для нее законом, поэтому любое его пожелание, каким бы странным оно ни было, следовало беспрекословно выполнять.

В театре каждый вечер давали новую пьесу. Как-то раз, когда семейство Сиракава заняло свои места в ложе, Эцуко внезапно расплакалась и с дрожью в голосе призналась, что ей невероятно страшно. Пьеса называлась «Привидение из Ёцуя»[21] и была весьма популярна у любителей страшных историй.

– Не бойтесь, маленькая госпожа, мы с вами вместе зажмуримся, когда появится привидение, и будет не так страшно, – спокойно проговорила Сугэ. Несмотря на врожденную застенчивость, она была не робкого десятка. Художественные постановки обычно целиком захватывали ее, и, сидя рядом с Эцуко, она не пропускала ни единого слова актеров.

Томо, искоса поглядывая на Сугэ, про себя отметила, что девушке храбрости и выдержки не занимать.

На сцене тем временем разворачивалось красочное действо: вступление, появление персонажей перед храмом бодхисаттвы Каннон, сцена убийства отца героини; невероятный по эмоциональному накалу эпизод: служанка Иэмона расчесывает волосы Оивы, и волосы начинают выпадать…

Спектакль так захватил Томо, что она на время даже забыла о тех, кто сидел с ней рядом в темном зале.

На сцене была растянута полинявшая желто-зеленая сетка от комаров. Перед ней сидела Оива и нянчила младенца, склонив к нему бледное, изможденное, но все еще прекрасное лицо. Горько сетует она на свою судьбу: здоровье подорвано, муж совсем охладел к ней после рождения ребенка. Женщине не терпится увидеть свою младшую сестру и передать ей гребень, некогда принадлежавший их матери.

Супруг Оивы, Иэмон, отдавший свое сердце молоденькой соседке, мечтает избавиться от надоевшей жены.

Родственники соседки-разлучницы задумали недоброе: предложили больной чудодейственное снадобье, которое якобы вернет ей здоровье после родов. Они обманули бедняжку и дали ей яд, надеясь, что она лишится своей сказочной красоты и неверный супруг без сожаления бросит ее. Доверчивая Оива с благодарностью принимает лекарство и выпивает весь яд до капли…

Томо, затаив дыхание, следила за перипетиями драмы. Невыносимая боль вонзала острые шипы прямо в сердце. Молодая женщина время от времени закрывала глаза, чтобы справиться с мучительными переживаниями.

Бедная наивная Оива! Добрая, любящая, простодушная, она столкнулась с обманом, предательством и черной неблагодарностью.

Томо вновь прикрыла глаза. Как все это ей знакомо, как все похоже на ее собственные мытарства! Реплики актеров, слова, звуки проникали глубоко в душу.

Пьеса рассказывала о трагедии уходящей любви: чувства поднимают мужчину и женщину на вершину страсти, но пыл и взаимное притяжение ослабевают, и бывшие любовники оказываются в ледяном аду.

Параллели и аналогии напрашивались сами собой. Оюмэ, покорившая Иэмона, и Сугэ; надменный неотразимый Иэмон и Юкитомо Сиракава; Оива, чьи отчаяние и боль постепенно переросли в слепую ненависть… Женщина, познавшая предательство самого близкого и дорогого человека, жаждала отмщения.

«Похоже, о, как похоже!» – ужасалась Томо. В каком-то болезненном оцепенении она жадно следила за развитием событий. Оива превратилась в привидение, и обидчикам не избежать расплаты за свои злодеяния.

Эцуко, устав от слез, капризно прикрывала личико ладошками, а потом крепко заснула, положив голову на колени Сугэ. После представления Томо пришлось нести дочку на руках. Покачиваясь в коляске рикши, девочка всю дорогу домой клевала носом, и растормошить ее было невозможно.

Смеркалось, от прохладного летнего ветерка колыхался полог коляски.

Томо не могла насмотреться на спавшую у нее на руках дочку. Правильные черты лица, полураскрытые пухлые губки, крошечный пучок на затылке…

Молодая мать подумала о своем старшем сыне, который жил у ее родителей в деревне. И содрогнулась. Нет, она не должна превращаться в злобную мстительную Оиву!

Страшное наваждение, во много раз более разрушительное, чем одержимость Оивы, ядовитыми шипами впивалось в мозг Томо. Она судорожно прижала к груди теплое тельце дочери и стала баюкать свою малышку в каком-то фанатичном экстазе. О боги и бодхисаттвы, если безумие затмит ее разум, что же будет с детьми?!

Томо взяла себя в руки. Ей удалось сохранить выдержку и ввести Сэки в заблуждение. Никто никогда не узнает, как ей больно!

Каждый вечер Томо с маниакальным упорством стелила мужу постель в своей комнате. Просто так. На всякий случай. Дождавшись ухода слуг, сама доставала спальные принадлежности, раскладывала два футона на циновках, а утром прятала все вещи в шкаф.

Но вторая постель так и оставалась несмятой. Холодная пустота сводила Томо с ума.

Как-то раз Сиракава вернулся домой необычно поздно и неожиданно заглянул в комнату жены.

– Отошли всех… и принеси сакэ. – Налитые кровью глаза лихорадочно блестели, на виске пульсировала голубая жилка.

Сиракава не любил сакэ. Что же заставило его отдать такое странное распоряжение?

Сбегав за рисовым вином, Томо вернулась в комнату. Сиракава закатал рукав. Левое предплечье было туго обмотано бинтом, сквозь который проступила кровь.

Прижав токури[22] к груди, Томо застыла как вкопанная.

– О, что… что случилось?

– Очередная облава на активистов Либеральной партии. У них была тайная сходка. Мы арестовали человек десять. Стали расходиться по домам, и кто-то напал на нас. – Он зловеще рассмеялся. – Левая рука – повезло! – Его голос вибрировал от возбуждения, а лицо походило на восковую маску.

Ночное столкновение было весьма серьезным, противник действовал решительно. Сиракава едва избежал смерти.

Томо охватила невероятная слабость, руки, сжимавшие токури, задрожали – в тяжелую минуту он пришел к ней, а не к Сугэ!

– Какое счастье, что… – Она запнулась, с тревогой глядя на мужа.

В его глазах полыхнул яростный огонь. Он залпом выпил чашечку сакэ, грубо схватил Томо за руку и с такой силой рванул на себя, что она не устояла на ногах и со стоном ударилась о его жесткое тело. Замысловатая прическа рассыпалась, черный шелк волос заструился по плечам и спине. Сакэ из бутылки расплескалось на одежды.

У Томо голова закружилась от запаха рисового вина и от опасной близости мужа. Он резким движением руки приподнял ее лицо и яростно впился губами в жалобно приоткрытый рот…

Сиракава вернулся в свои покои лишь на рассвете. Он ни слова не сказал жене о Сугэ.

Томо долго лежала без сна. Она размышляла о муже. Он, видимо, сам страшился роковой минуты и, как мог, оттягивал тот неизбежный миг, когда его безудержное чудовищное плотское вожделение бурлящим потоком прорвет плотину сдержанности и с неистовой силой обрушится на невинную хрупкость Сугэ.

Томо горько усмехнулась: Сиракава выдал себя. Да, получив ранение и едва избежав смерти, он бросился за поддержкой к жене, а она не устояла и невольно отдалась чувственному дурману. Но в душе ее больше не было места иллюзорным надеждам. Там все ярче и ярче разгоралось пламя ненависти к этому высокомерному жестокому мужчине. Томо с трудом держала себя в руках. Ей хотелось закричать и ногтями впиться в его самодовольное красивое лицо, расцарапать впалые щеки и стереть с губ ухмылку презрения к ее слабости и глупости.

На следующий день все выпуски газет пестрели сообщениями о нападении на префекта Сиракаву, который поздно ночью возвращался домой после успешной операции по задержанию бунтовщиков из рядов Либеральной партии. Господин Сиракава, легко раненный в руку, произвел несколько выстрелов в нападавших. Один человек был убит.

Дома Сиракава ничего не сказал о подробностях ночного инцидента. Но Томо теперь знала: его неожиданный, после многомесячного перерыва, визит в ее спальню был вызван тем, что Сиракава убил человека. Вид и запах крови разбудили в нем зверя, ему требовалось успокоить мозг и плоть, возбужденные убийством. Брезгливое отвращение к себе и к мужу охватило Томо.

В канцелярии префектуры, в учреждениях, на улицах – везде обсуждали ночную перестрелку. Обитатели усадьбы шептались по углам. Томо заметила, что лицо Сугэ озарилось восхищением, когда Эцуко заговорила об отце.

– Знаете, мне кажется, ваш отец просто великолепен, – заявила Сугэ.

Девочки сидели на энгаве, склонив хорошенькие головки, дергали за красный шнурок и раскачивали маленькую колыбельку. Там мирно спал котенок.

– Почему ты так говоришь, Сугэ?

– О, он прошел такое опасное испытание, но даже не захотел рассказывать об этом. В то утро я видела, как он смешно умывался – делал все одной рукой, даже полотенце смачивал в миске с водой только правой. Я спросила, что случилось. А он лишь улыбнулся и ответил, что растянул мышцу. Ни словом не обмолвился о своем ранении!

– Ты думаешь, ему было не больно, а?

– Я думаю, ему было очень больно. Сегодня я меняла ему повязку. Знаете, какая там страшная рана?! Вот такая большая и глубокая! – Сосредоточенно нахмурившись, Сугэ отмерила на красном шнурке примерно пять сантиметров и показала Эцуко.

Девочка промолчала. Она поняла, что ранение было серьезным, и еще раз вознесла хвалу богам за то, что отец остался жив.

Но Сугэ, похоже, никак не могла успокоиться.

– Говорят, настоящий мужчина всегда от всех скрывает свою боль и тревогу. Наш хозяин все держал в себе – ни стона, ни единой жалобы. Я считаю, он замечательный!

Томо сидела в своей комнате с рукоделием на коленях и прислушивалась к болтовне девочек. Искреннее, пылкое восхищение, сквозившее в голосе Сугэ, обычно столь сдержанной и молчаливой, неприятно поразило ее.

Сугэ сильно изменилась за последнее время. От застенчивости не осталось и следа. Держалась она свободно и раскованно, двигалась плавно, грациозно. Огромные глаза с мечтательной безмятежностью взирали на мир. Взрослеющая девочка, Сугэ в своей детской чистоте была так же трогательна и невинна, как Эцуко.

Сиракава целый месяц терпеливо приручал трепетную лань, и теперь она была послушна, покорна и абсолютно беззащитна.

Но охотник не торопился, он чувствовал, что почти достиг цели.

Сиракава хитро заманивал неискушенную Сугэ в лабиринт своей страсти. Он сумел завоевать доверие наивной девочки, жаждущей тепла, любви и поддержки. Он холил и баловал ее, как родной отец. И даже предстал перед простодушной жертвой в ореоле героя-победителя.

Мало-помалу она поддалась соблазну познать, как туман тает в лучах восходящего солнца. В сердце Сугэ начал расти робкий первоцвет любви.

Как тугой нераскрывшийся бутон пиона однажды утром начинает светиться лиловыми прожилками, проступающими сквозь темную зелень чашечки, так и Сугэ внезапно наполнилась каким-то новым внутренним сиянием.

Томо была не на шутку встревожена такими переменами. Она знала, что Сиракава все еще выжидает… Она была в этом абсолютно уверена. От женщин, физически познавших Сиракаву, исходило совсем другое свечение, которое Томо всегда безошибочно улавливала. В случае с Сугэ загадочной эманации пока не наблюдалось.

Тот ночной визит мужа после перестрелки оставил в душе Томо глубокий след. Она лишилась сна. Ее преследовали кошмарные видения: Сугэ в объятиях Сиракавы. Как это произойдет, когда?..

По ночам Томо металась на своем одиноком ложе, но порой муки становились невыносимыми. Она вставала и на цыпочках, чтобы не разбудить Эцуко, подходила к окну. Притихший осенний сад утопал в лунной дымке. Призрачные серебристые блики скользили по траве, блестевшей от росы. Из овального окна пристройки лился мутный желтый свет от ночной лампы.

Взгляд Томо, казалось, мог проникать сквозь стены. Как-то раз она представила Сугэ в уютном полумраке спальни. Мерцающий ночник освещает шафрановые простыни и фигуру спящей девушки в лиловом ночном кимоно…

Внезапно Томо ощутила себя огромной черной коброй, которая под покровом темноты заползла в комнату. Развернув свой зловещий капюшон и вперив немигающий взгляд в мужчину и женщину, она бесшумно раскачивалась в тишине…

Похолодев от ужаса, Томо судорожно обхватила себя руками и крепко зажмурилась. Ее губы шевелились, а из горла рвался немой крик: «Помоги мне! О, помоги мне!»

Очень часто ей снился один и тот же сон: шторм на море, по волнам носится корабль, опасно кренится набок, а она в пустом гудящем трюме катается по доскам днища, задыхается, никак не может вдохнуть…

Однажды утром Сугэ осталась в постели, сославшись на страшную головную боль.

Эцуко, вернувшись из школы, сразу же побежала в новое крыло, чтобы показать подруге цветную бумагу для оригами[23].

Сугэ, лежа на футоне, воскликнула:

– Барышня Эцуко! – Она была рада видеть маленькую госпожу.

– Ой, что это у тебя с веками? – простодушно спросила девочка, заметив, что Сугэ бледна и под ее опухшими глазами залегли тени.

Сугэ залилась жарким румянцем и поспешно прикрыла лицо рукавом кимоно, словно от яркого света. Она испугалась, что Эцуко может проникнуть в страшную тайну прошлой ночи.

У Сугэ не было обиды на хозяина. Она успела привыкнуть к нему и безумно нуждалась в его защите и покровительстве. Но к такому испытанию она все же оказалась не готова. Приобщение к таинствам любви потрясло бедняжку. Она испытывала стыд, жгучий, мучительный стыд, впала в состояние какого-то физического и эмоционального оцепенения. Внутри нее разливался холод неизбывной печали, словно что-то было разрушено, уничтожено, навеки утрачено.

О, она была готова возненавидеть родителей! Они, конечно же, знали, на что обрекали собственное дитя, когда лицемерно велели ей смиренно и беспрекословно подчиняться воле господина.

Сугэ наконец-то прозрела. Она поняла, что ее продали. Продали за деньги ее тело.

Девушка с грустью взглянула на Эцуко. Как же она похожа на своего отца! Но Эцуко была такой легкой, чистой, воздушной, что, казалось, порыв ветра может подхватить и унести ее, как облачко.

Неожиданно неприязнь вспыхнула в душе Сугэ. Чувство это было столь зыбким, неясным, что она так и не поняла, почему таким холодом пронзило грудь.

По просьбе Эцуко Сугэ сделала несколько оригами. Пальцы ловко складывали фигурки, а мысли были заняты одним: где-то далеко в прошлом осталась та чистая и невинная Сугэ, которая еще вчера резвилась и шалила наравне с маленькой барышней.

Сиракава теперь владел Сугэ полностью. Его безумная, безудержная страсть к юной красавице постепенно превратилась в одержимость.

Развращенный, искушенный во всех хитростях любовной науки, он знал практически все о мире легкодоступных женщин и гейш. Но глубокая, почти отеческая привязанность к этой наивной, неиспорченной, по-детски трогательной девушке, годившейся ему в дочери, сотворила с ним чудо. Он выглядел свежим, помолодевшим, энергичным, словно только что женился и проводил дни в неге и праздности.

В выходные он теперь вместе с Сугэ выезжал на горячие источники в Иидзаку. Господина префекта неизменно сопровождали его ближайшие подчиненные и владелица ресторана, в котором он часто бывал.

На водах Сугэ обнаружила, что все величают ее «госпожой», «хозяйкой». Она постепенно привыкла к своему новому положению, стала свободнее чувствовать себя в обществе Сиракавы. Каждое посещение горячих источников наполняло ее силами. Она расцветала на глазах. И сияющий цветок ее красоты наконец распустился – пышный, прекрасный, источающий сладостный аромат.

Сугэ поразительно изменилась. Ничем она больше не напоминала юную служаночку, постоянно красневшую от робости.

Сиракава был ослеплен своей возлюбленной. Потерял голову от страсти. В спальню жены он даже не заглядывал.

Нервы Томо были напряжены до предела. Неопределенность угнетала ее: вечное ожидание супруга, тщательно приготовленные спальные принадлежности, пустое ложе, бесконечное одиночество и ощущение собственной никчемности.

По общему мнению, Сиракава подрывал свои силы в чрезмерных плотских утехах и вряд ли был способен иметь детей. Но вероятность, пусть и незначительная, что Сугэ родит ребенка, приводила Томо в отчаяние.

Муж и жена?.. Отношения между ними уже давно дали трещину. И трещина эта превращалась в ужасную черную пропасть. Ледяную пустоту и зловещий мрак этой бездны невозможно было даже представить или описать словами. Холод, безмолвие, отчуждение… Но так, к сожалению, было и до появления Сугэ.

Томо догадывалась, что будущее не сулит ей ничего хорошего. Что ж, видимо, придется покорно склонить голову и смириться со своей незавидной долей. А пропасть станет расти, расти, и дни будут наполнены лишь пустотой, а ночи – холодом одиночества…

Только теперь Томо поняла, почему, вернувшись из Токио, она так и не смогла откровенно поговорить с мужем о деньгах. Ей помешал страх перед будущим.

Томо с рождения была прямолинейным человеком, обманывать, хитрить, ловчить было не в ее привычке. Дома все финансовые вопросы она решала открыто и четко, ничего не утаивая от мужа. Она считала чем-то постыдным стремление многих женщин припрятывать деньги на черный день. Мысль о том, что теперь и ее ждет та же участь, навевала печаль. Но одновременно, как это ни странно, у Томо где-то глубоко внутри зародилось ощущение животворной силы, звенящей энергии, будто тело покрылось невидимой защитной сеткой и она вдруг превратилась в более стойкое, выносливое, гибкое и жизнеспособное существо.

Надо посмотреть правде в глаза: есть множество замечательных, выдающихся мужчин, которые после долгих лет брака отказываются от жен, выбрасывают их из своей жизни, как старые ненужные вещи, отсылают обратно в родительский дом, а взамен находят себе новую подругу – молодую, привлекательную, из круга гейш и хангёку.

Томо, женщина прямая и порядочная, пользовалась уважением и поддержкой самого губернатора Кавасимы и его жены. Поэтому господин Сиракава вряд ли решится на крайние меры в отношении своей супруги. Но он был без ума от красавицы Сугэ, и от него можно было ожидать чего угодно. Было неясно, что он замышляет и намеревается ли избавляться от Томо.

До Реставрации Мэйдзи семейный кодекс четко определял положение законной жены и наложницы, и нарушить его было непросто. Но за одну ночь в стране все изменилось, власть была захвачена беспринципными отпрысками угасавших, до крайности обнищавших родов и кланов. Как говорится, из грязи в князи. Возможно, чайные домики и покои гейш виделись новым правителям неким специфическим плацдармом для дальнейшего продвижения по коридорам власти. Такая идея никому не казалась абсурдной, наоборот, она полностью овладела умами тех, кто гонялся за званиями и чинами. Положение замужней женщины, находившейся в полной зависимости от амбициозного супруга, от его успехов на общественном поприще, становилось весьма непрочным. Очень часто под натиском испытаний и перемен мать семейства оставалась беспомощной, как вьюнок, лишенный опоры.

Порой Сиракава, совершенно забыв о приличиях, открыто и бурно демонстрировал свое преклонение перед любовницей. В такие минуты Томо готова была забрать Эцуко, припрятанные деньги и бежать в родительский дом. И каждый раз ее останавливал страх: как там сложится жизнь дочери, которая обещала вырасти настоящей красавицей.

Эцуко хорошо ладила с Сугэ, да и отец души не чаял в своей очаровательной малышке.

Ради дочери Томо, стиснув зубы, молча страдала и терпела ежедневные эмоциональные пытки. Пусть Эцуко спокойно растет в доме своего богатого отца, а не влачит жалкое существование в глухой провинции на острове Кюсю. К такому выводу Томо приходила каждый раз после многочасовых мучительных размышлений. Она постоянно искала выход из сложившейся ситуации, но ничего не могла придумать.

Томо приходилось обуздывать свои порывы, усмирять желания. А что ей еще оставалось? Самого господина Сиракаву все устраивало. Перемены ему были ни к чему. Он успешно справлялся со своими служебными обязанностями, и его общественно-политическое положение казалось незыблемым. Окончательный разрыв с женой рано или поздно создал бы для него массу проблем, он бы совершил ряд ошибок и промахов, которые могли бы негативно сказаться на его дальнейшей карьере. Томо отлично понимала: у Сиракавы слишком много врагов и недоброжелателей, которые моментально воспользуются любой его оплошностью. Она знала своего мужа, часто предугадывала его поведение. А теперь могла критически, трезво оценивать супруга. Она перестала быть безгласной, покорной женой, которая безропотно повинуется своему господину, свято веруя в его правоту, силу, авторитет. Постепенно у нее выработалась способность смотреть на Сиракаву холодными, бесстрастными глазами и видеть в нем просто человека.

Лишенная в юности возможности получить хотя бы какое-нибудь образование, Томо, несведущая, неопытная, долгие годы блуждала по жизни, ощупью пробираясь по темным лабиринтам людских взаимоотношений. Науку постижения человеческих характеров она осваивала постепенно, совершая множество ошибок. Понять другого не каждому дано. Прислушиваться к себе Томо тоже научилась не сразу. Вечно подавляла свои желания, не позволяла себе подчиниться зову инстинктов, импульсов и естественных потребностей.

Она жила в плену нравственных норм, принципов и ограничений, зародившихся еще на заре феодальной эпохи. И лишь слепое повиновение, жертвенность и душевное целомудрие позволили ей столько лет верой и правдой служить интересам семьи, покорно и самозабвенно подчиняться всем прихотям мужа. Но постепенно сомнение и безверие вкрались в ее душу, священные идолы, которым она так фанатично служила, рассыпались в прах.

Каждый день госпожа Сиракава встречалась и как ни в чем не бывало разговаривала с той, которая одним своим присутствием незримо расшатывала и разрушала основы дома, отнимала у Томо ее законные права супруги и хозяйки. Какая вопиющая несправедливость! Разве могла она, Томо, продолжать любить мужчину, который сквозь призму своего тщеславия, вседозволенности и моральной ущербности не разглядел страстную, жертвенную, всепрощающую любовь верной и преданной женщины?

Нет, она больше не любила этого человека. Семейная жизнь превратилась в отвратительную пародию. Томо очутилась одна в пустом, безжизненном пространстве. Ей казалось, что ее бессовестно ограбили, безжалостно отняли мужа, нагло оттолкнули от очага, огонь в котором она должна была поддерживать. Томо знала: если она оступится, упадет, то уже никогда не сможет подняться.

Подаренное мужем трехслойное кимоно с фамильными гербами, подобострастная лесть окружающих уже не могли обмануть ее. Возможно, она предпочла бы закрыть на все глаза и снова стать той, прежней Томо, которая наивно верила в любовь Сиракавы и не страшилась его бесчисленных измен. Но, увы, это было нереально.

Томо находилась во власти силы, которая подхватила ее бурным потоком и понесла в неизведанную даль. Оставалось только беспомощно оглядываться назад и оплакивать то, что ушло навсегда.

Но вместо этого она решила еще энергичнее взяться за домашние дела. Спуску никому не давала, порядок везде стоял образцовый. Госпожа Сиракава не намерена была уходить в тень лишь потому, что у хозяина появилась новая возлюбленная.

По мере того как Сугэ наливалась зрелой красотой, менялась и Томо. Она наполнялась властной, деспотичной силой. Это чувствовали все без исключения. Слуги и горничные, давно знавшие хозяйку, в немом изумлении склоняли головы, стоило им заметить в глубине комнаты темную, застывшую фигуру госпожи. Что-то необъяснимое, отталкивающее, грозное исходило теперь от нее.

Как-то раз пришло письмо от матери. Томо пыталась скрыть от родных свои семейные проблемы, но один из дальних родственников случайно узнал от сотрудников канцелярии пикантные подробности из жизни господина Сиракавы. Сплетни и слухи дошли до далекого Кюсю.

Мать догадывалась, как тяжело приходится ее дочери. Мыслимое ли дело – жить под одной крышей с наложницей собственного мужа?!

Никто в их семье не добивался такого высокого положения в обществе, как господин Сиракава, писала она. Томо повезло, очень повезло, она должна благодарить богов за свою судьбу. Не секрет, что богатые и могущественные мужчины берут себе наложниц. Да-да, такое случается… Отверженная жена не должна забывать о себе и проводить дни в слезах отчаяния. Ей необходимо следить за собой, ухаживать за лицом и телом, чтобы окончательно не потерять любовь супруга… Конечно, такое поведение не украшает главу семейства, отца двоих детей. Все это весьма неблагоразумно и неосмотрительно. Но Томо не должна терять самообладание и позволять яду ревности отравлять тело, душу и разум.

Написанное в спешке, корявым почерком, с массой ошибок и клякс, письмо свидетельствовало о горе и тревоге матери.

Томо показалось, что она слышит родной голос, что мать ласкает и жалеет ее, как в детстве… Из глаз бурным потоком хлынули горячие слезы, слезы жалости к себе… Они унесли ее в годы безмятежного светлого детства, и внезапно через мутную пелену страданий она увидела всю неприглядность своего нынешнего безрадостного существования.

Если отбросить эмоции, то наставления матери были не чем иным, как сводом пресловутых правил поведения порядочной жены. Томо много лет следовала этому кодексу, но, в конце концов, была вынуждена отбросить в сторону устаревшие догмы.

В заключение мать писала:

«Сей переменчивый мир есть царствие зла, юдоль страданий, скорби и горя. Человек ничему не учится; невежественный, он поддается своим страхам и слабостям, впадает в грех. А грехи доводят его до бездны. Поэтому ищи спасения в вере, не нарушай обетов, данных будде Амиде[24], денно и нощно возноси ему молитвы, взывай к нему, и да будет воля его…

Не знаю, сколько лет жизни мне отмерила судьба. Хотела бы видеть тебя и говорить с тобой о нашей вере. Иногда я мечтаю, чтобы ты с разрешения мужа вернулась домой».

Томо держала в руках письмо, а перед глазами мелькали картины из прошлого. Вот мать возносит молитвы будде Амиде, без конца повторяет его имя и низко кланяется перед алтарем в отчем доме Томо на далеком острове Кюсю. Прижавшись к родным, теплым коленям, Томо, тогда еще совсем ребенок, снизу вверх смотрит на мать, чьи губы шевелятся, произносят священное имя: «Наму Амида-буцу, наму Амида-буцу»[25].

Маленькая Томо старательно вторит матери…

С той поры много воды утекло. Будда Амида, боги и бодхисаттвы, норито[26] и сутры – все превратилось в ненужный хлам, в красивую бессмысленную сказку, которой можно обмануть лишь малого ребенка.

Призывы матери вверить свою судьбу Амиде вызвали у Томо горькое раздражение.

Если на самом деле существует некто всемогущий, бог или будда, который правит мирами и видит все, что творится на этой грешной земле, почему же он отвернулся от той, которая всегда старалась жить праведно и честно?

Отбросив грустные мысли, Томо поклялась себе при первой же возможности отправиться на родину и навестить мать. Что бы ни случилось, она должна увидеть мать и получить от нее последнее благословение.

Весной губернатор Кавасима удостоился повышения и был назначен генералом-суперинтендентом столичного департамента полиции. Юкитомо Сиракава с семьей последовал за ним в Токио, где приступил к работе в полицейском управлении района Канда.

Эцуко предстояло учиться в новой школе. Для оформления нужных бумаг Томо получила копию выписки из книги посемейных записей. Рассеянно взглянула на перечень зарегистрированных лиц и невольно вскрикнула. В документе следом за Эцуко значилось имя Сугэ, «приемной дочери Юкитомо Сиракавы и его супруги Томо».

Глава 3

Служанка

Стояла тихая ясная осень. Пышно цвели хризантемы.

Кин Кусуми через большие ворота прошла на территорию императорского дворца. Она несла корзинку с печеньем, которое купила по пути из храма Каннон.

Кин торопилась в резиденцию господина Сиракавы. Это был визит вежливости. Но помимо учтивых расспросов о здоровье, ей предстояло выполнить тайное поручение. Госпожа Кусуми сомневалась в успехе всего мероприятия и озабоченно хмурилась, поджимая губы.

Строительство особняка Сиракавы было закончено лишь в прошлом году. Говорили, это помпезное здание по своим размерам и роскошному убранству уступает лишь резиденции главы токийской полиции. На лужайке перед домом росла могучая сосна. По широкой подъездной дороге в дни официальных приемов вереницей тянулись экипажи. Гости поднимались по ступеням высокого крыльца и попадали в просторный холл.

Кин подошла ближе к дому. Два рикши поджидали хозяев у входа. На бортах колясок золотом горели фамильные гербы.

Если бы госпожа Сиракава уехала по делам, Кин бы легко справилась со своей миссией. Странно, они знакомы уже много лет, но доверительных отношений между ними так и не возникло. Кин всегда чувствовала себя неловко в обществе Томо, что-то незримое, но почти осязаемое висело в воздухе, давило на плечи и грудь. Часто Кин терялась и не знала, что сказать.

Мать Сугэ обратилась к ней за помощью и просила передать небольшое послание лично в руки дочери.

Три года прошло с того дня, как госпожа Сиракава пригласила Сугэ с матерью в дом семьи Кусуми. Кин представила, как Томо сидит в полном одиночестве в своих покоях, и невольно вздрогнула от тягостного ощущения.

Миновав парадный вход, она прошла по боковой галерее и позвонила в дверь. Ей открыла молоденькая служанка с премилым личиком и блестящими черными волосами, уложенными в замысловатую прическу. Кин никогда прежде ее не видела. Девушка почтительно согнулась в глубоком поклоне. Польщенная и приятно взволнованная, гостья попросила позвать домоправительницу Сэки, с которой была на дружеской ноге.

– Госпожа с дочерью собираются на благотворительный базар. С ними сейчас возится какая-то заграничная портниха, – торопливо объяснила Сэки. – Не хотите к ним заглянуть?

Кин обожала все новое и необычное, поэтому охотно приняла приглашение и засеменила вслед за домоправительницей по длинному коридору. Под ногами блестели полированные половицы.

– Надо же, какая у вас очаровательная служаночка, а? И давно она здесь?

– Да уж второй месяц пошел. – Сэки обернулась на ходу и многозначительно посмотрела на Кин. – Как говорят у нас в доме, она точная копия актера Ёдзабуро из театра Кабуки.

Кин уклончиво пожала плечами. Поразительно, выходит, мать Сугэ не зря беспокоилась? И как это ей удалось что-то разнюхать раньше всех?

– Сколько же ей лет? И откуда она взялась? – Кин старалась держаться спокойно, но звенящий голос и пунцовые пятна на щеках и шее выдавали ее волнение.

– Шестнадцать, кажется. Она года на два моложе Сугэ, но из-за своего роста выглядит старше. По всей видимости, ее отец был в услужении у главы клана Тода. Но уж больно она зазнается, скажу я вам!

– Ну и ну! – выдохнула Кин и внезапно остановилась: так велико было ее изумление. – Я надеюсь… она еще… не… – Заикаясь, Кин с трудом выдавливала из себя слова, ее глаза при этом раскрывались все шире и шире, а Сэки в такт каждому слогу выжидательно кивала.

– Нет… пока еще нет. Но рано или поздно это все равно случится… – Неожиданно она вцепилась пальцами в худое плечо Кин и горячо зашептала ей прямо в ухо: – Вопрос в том, догадывается ли о чем-нибудь наша госпожа.

– Надо полагать, догадывается… Послушайте: она хлопнула в ладоши. Наверное, вас зовет.

Раскачиваясь всем телом и манерно вихляя бедрами, Сэки стремительно бросилась на зов хозяйки.

В дверях просторной комнаты как изваяние стояла Томо. Она была одета по европейской моде: платье с корсетом из китового уса и пышной юбкой с желтовато-коричневым рисунком. Лицо Томо, гладкая кожа цвета слоновой кости, матовые веки с двойной складкой, мягкие пухлые губы выглядели странно и необычно в обрамлении высокого воротника.

Это лицо принадлежало другой эпохе, другому народу. В диковинном наряде Томо больше похожа на китаянку, решила Кин.

Замерев на месте, молодая женщина пристально смотрела на дочку. Эцуко мерила платье перед большим зеркалом, которое вынесли на середину комнаты. Ей помогала портниха из Англии.

Кин вошла и устроилась возле Сугэ, которая сидела в сторонке и с восторгом глядела на Эцуко.

Грациозная высокая девочка, точно трепетная лань, застыла перед портнихой, дамой неопределенного возраста с тусклыми льняными волосами и длинной, как у жирафа, шеей.

Синее с отливом бархатное платье в складку необычайно шло Эцуко, подчеркивая нежную свежесть ее щечек и губ, стройность фигурки. В новом наряде она походила на юную особу голубых кровей.

– Маленькая госпожа – вылитая принцесса! Она прелестна! – провозгласила портниха, лучезарно улыбаясь. Она закончила подгонять платье и, взяв Эцуко за плечи, развернула девочку лицом к матери.

Теплое сияние на мгновение вспыхнуло в глазах Томо, но в следующий миг они снова сделались холодными и бесстрастными.

Ощущая на себе материнский взгляд, Эцуко нервозно поводила плечами и косилась на зеркало.

– Красный Крест проводит сегодня благотворительную акцию. Жена господина генерала-суперинтендента настояла на том, чтобы Эцуко участвовала в мероприятии. Должна признаться, мне неловко появляться на людях в таком наряде, но… – Томо совершенно не нравилась вся эта затея, и все же она решила не ударить лицом в грязь.

Фланировать по залам клуба Рокумэйкан[27] в обществе жен высокопоставленных лиц – весьма заманчивая перспектива, однако Томо понимала, что не принадлежит к кругу избранных. Будучи супругой чиновника, она лишь выполняла свои формальные обязанности, и это вызывало в ней протест.

– Сама императрица должна быть, – сказала Сугэ, аккуратно складывая кимоно Эцуко. – И наша юная госпожа будет участвовать в чайной церемонии!

– О! – задохнулась от восторга Кин. – Постарайтесь быть на высоте, госпожа Эцуко. Я уверена, вас выбрали за вашу красоту и прилежание.

– Не думаю, что это так, – запротестовала Томо. – Ну, нам пора. Мы вернемся не очень поздно. Госпожа Кин, располагайтесь, пожалуйста.

Томо направилась к выходу, Эцуко засеменила следом, приподняв пальчиками длинную юбку.

Рикши унесли прочь мать и дочь. Кин, немного поболтав с Сэки, пошла к Сугэ.

Окна небольшой комнаты выходили в сад, наполненный запахом цветов и трав. Сугэ, склонившись над пяльцами, подшивала шарф из шелка юдзэн[28].

Девушка была удивительно хороша в эту минуту. Ее прекрасные волосы, уложенные в сложный пучок, обвивала розовая узорчатая лента.

Завидев Кин, Сугэ не удивилась. Она воткнула иглу в красную игольницу, услужливо подвинула гостье дзабутон и пригласила ее присесть к хибати.

– Вы давно виделись с моей матерью? В последнее время от нее не было никаких вестей.

До родного дома Сугэ от резиденции Сиракавы было рукой подать, но девушка находилась на особом положении и не имела права свободно заниматься своими делами. Никого не интересовало ее душевное состояние. Официально она была зарегистрирована как приемная дочь господина Сиракавы, и, следовательно, ей пришлось прервать все отношения с родственниками.

Сделав Сугэ своей наложницей, Сиракава окружил ее нежной заботой. Любовник, учитель, наставник, он, подчиняясь прихотям, слепил из девушки диковинное создание, которое преклонялось перед своим творцом. По натуре коварный и осторожный, Сиракава сделал все, чтобы полностью обезопасить себя и лишить маленькую пташку возможности упорхнуть из золоченой клетки. Он удочерил любовницу!

Сугэ дорожила вниманием своего господина. Особенности мужского менталитета были ей недоступны, но она все-таки поняла, что даже мимолетное упоминание о родных приводит Сиракаву в тихое бешенство. Бедняжка так страшилась вспышек его злобы и гнева, что предпочитала избегать разговоров на столь щекотливую тему. Ей крайне редко удавалось встретиться с матерью: та заглядывала в дом Сиракавы лишь на праздник Бон и на Новый год, чтобы поздравить семью благодетелей. В другое время приходилось пользоваться услугами Кин, которая вызвалась быть тайным посредником между Сугэ и ее матерью.

– Мы встречались в конце прошлого месяца. Она совершила паломничество в храм в Хасибэ. Говорит, ей стало лучше. Болезнь бери-бери не так теперь мучит ее, и ногам легче.

– А как дела в лавке? Я слышала, грядут перемены – они хотят торговать чем-то другим.

– Ах, ты об этом… Ну, это вряд ли можно назвать переменами. Помимо бамбуковой обертки они собираются продавать шкатулки, коробы и другие подобные вещи.

– Интересно, они понимают, во что ввязываются? – озабоченным тоном проговорила Сугэ. – Мой брат слишком честен и простодушен, его легко обвести вокруг пальца. – Ее прекрасные, похожие на драгоценный камень глаза широко распахнулись. Загадочно мерцающий взгляд, чувственная грация гибкого тела придавали девушке хищную таинственность кошки.

Кин поспешила стряхнуть с себя неизвестно откуда нахлынувшее тревожное наваждение.

– Не волнуйся, у них все хорошо. – Кин небрежно махнула рукой и вытащила из мешочка у пояса длинную курительную трубку. – Вообще-то я хотела сообщить, Сугэ, что твоя матушка о тебе беспокоится. – Она выпустила в воздух струю дыма.

– Обо мне? Интересно почему? – Девушка недоуменно покачала головой. Ее взгляд затуманился. Из-под маски взрослой женщины на мгновение показалось невинное личико маленькой девочки, которая искренне пытается понять причину материнских страхов.

– Ну и ну! Твоя матушка изводится от плохих предчувствий, хотя толком ничего не знает, а ты тут сидишь как ни в чем не бывало…

Когда Кин в последний раз видела мать Сугэ, та выглядела совсем больной от переживаний, даже думала пойти в дом Сиракавы и потребовать встречи с хозяйкой, но робость и врожденная тактичность не позволили ей это сделать. И тогда ей пришла в голову мысль обратиться к госпоже Кусуми. Возможно, той удастся окольными путями узнать, что же на самом деле происходит. Бедная мать была так напугана и озабочена, что совсем перестала улыбаться, хотя обычно ее губы заискивающе кривились.

Сначала слухи были неопределенными. Кто-то что-то сказал, кто-то что-то видел. По словам главного садовника из резиденции Сиракавы, в сентябре в дом приходили наниматься на работу две девушки, двоюродные сестры. Встречу с хозяином им устроили супруги Сонода, родом с острова Кюсю. Пара занималась антиквариатом, но, видимо, не только этим.

Госпожа Сонода привела девушек в резиденцию по личной просьбе Сиракавы. Ему вдруг потребовалась служанка с приятной внешностью и хорошими манерами. Одна из сестер была взята на службу, другая вернулась домой.

В резиденции уже работали три служанки, но лишь Сугэ была в полном распоряжении хозяина. Когда господин Сиракава устраивал официальные приемы или увеселительные мероприятия, в дом приглашались гейши и подавальщицы из Симбаси и Янагибаси.

Хозяйка, привыкшая подавлять в себе эмоции и боль, всегда держалась с челядью холодно и отстраненно. Эцуко же была рада любому новому лицу и возможности поиграть и поболтать.

Всем было предельно ясно, что круг обязанностей новой служанки скоро будет существенно расширен. Ее судьба была предрешена: хозяин соблазнит ее и сделает своей наложницей.

А как же Сугэ? Что за чувства должна была испытывать она? Саму Томо уже ничто не могло вывести из равновесия. Какая, в сущности, разница, сколько у мужа наложниц: одна или две? С тех пор как в доме появилась Сугэ, эти мелочи уже не играли никакой роли. Интересно другое. Если Сиракава пресытился своей любовницей и намеревался заменить ее новой фавориткой, позволит ли он Сугэ остаться в доме в качестве законной дочери и вести праздный образ жизни?

Сиракава по-прежнему занимал ответственный пост в столичном полицейском управлении. Он привык жить на широкую ногу, приглашать на вечеринки известных гейш, как это было принято среди богатых отпрысков аристократических фамилий. Он обладал изворотливым умом и, конечно, мог с легкостью обвести вокруг пальца доверчивую Сугэ.

Мать Сугэ, женщина простая и недалекая, интуитивно почувствовала скрытую опасность, зревшую в недрах дома Сиракавы. Черные тучи сгущались над головой Сугэ. Бедной матери казалось, что это недруги и завистники порочат доброе имя ее дочери и притягивают своей злобой беду.

Сугэ не отличалась крепким здоровьем, страдала припадками меланхолии, бывала апатичной или неуравновешенной. Многое давалось ей с трудом. Но глупой ее никак нельзя было назвать. Сугэ была честной, искренней и неизбалованной девушкой. С малых лет она привыкла трудиться, добилась больших успехов в школе танцев. Она любила и почитала родителей. И кто знает, не попади ее родные в беду, она наверняка вышла бы замуж за достойного человека. Отдать, нет, фактически продать ее, пятнадцатилетнюю девочку, такую хрупкую, ранимую, развращенному, похотливому сластолюбцу! Как могла мать так жестоко поступить со своим ребенком? Такое нельзя забыть или простить!

Но Сугэ, похоже, не таила зла на мать. Она даже жалела несчастных родителей, которые были вынуждены продать родную дочь. Сугэ не могла навещать родных, но она никогда не забывала о них и при первой же возможности посылала им небольшие суммы денег и гостинцы.

Как только Кавасима получил пост главы полицейского управления Токио, Сиракава следом за ним переехал в столицу и занял весьма ответственное место в той же структуре. Злые языки утверждали, что Сиракава купается в роскоши, а карманы свои пополняет за счет несанкционированных поборов в увеселительных заведениях квартала Ёсивара.

А ведь мать Сугэ могла бы гордиться и радоваться за свою малышку, ставшую дочерью такого влиятельного и богатого чиновника. Но гордиться было нечем.

Слухи между тем не затихали, вселяя страх и неуверенность. Мать Сугэ внезапно осознала, что дочери приходится сталкиваться со многими людьми: с хозяйкой, с Эцуко, служанками, приказчиками, посыльными, управляющим. Все они казались бедной матери страшной, враждебной силой, угрожавшей Сугэ, и ей хотелось прижать дочку к груди и спасти от неведомых напастей.

Что будет с Сугэ, если новая наложница займет ее место в постели и в жизни хозяина? А вдруг он охладеет к Сугэ?

Когда три года назад мать решилась на столь отчаянный шаг и отдала чужим людям свою дочь, она возлагала большие надежды на Томо, поверив, что хозяйка позаботится о судьбе Сугэ. Госпожа Сиракава дала клятвенное обещание не оставить девочку в беде.

«Что будет, если любовь хозяина иссякнет и он отвернется от Сугэ? Мысль об этом не покидает меня ни днем ни ночью», – сказала тогда пожилая женщина. Томо, спокойная, холодная, неподвижно сидела, положив руки на колени, и слушала. Идеально аккуратная: волосок к волоску, складочка к складочке… Ей было безумно жаль просительницу. В темном потоке ее собственных мучительных размышлений и переживаний вдруг образовался просвет, и Томо увидела перед собой истерзанную горем мать, которая забыла о безобразной сделке, о грязных деньгах и молила лишь о милосердии и сострадании, о снисхождении к своему несчастному ребенку.

Чужая боль отозвалась гулким стоном в сердце Томо. Она была не в состоянии оставаться в стороне. Личная причастность к драматической истории тяжким бременем давила на нее. Да, странная роль ей досталась в этом мрачном спектакле: привести в дом наложницу для мужа…

Но на этом ее мучения не закончились, ей были уготованы новые страдания. Она внезапно осознала, что должна была чувствовать мать, продавшая тело своей дочери, и чуть не задохнулась от жгучей, пронизывающей боли. «Не беспокойтесь, – ответила тогда Томо пожилой женщине. – Что бы ни случилось, я позабочусь о Сугэ. Доверьтесь мне. Иного и быть не может: я беру в свой дом юное беззащитное существо. Не тревожьтесь, я сделаю все, что смогу».

Старушка мать в безудержном порыве пала ниц перед Томо. Судорожные рыдания перемежались со словами благодарности. Томо было очень тяжело, она едва сдерживала слезы.

Мать Сугэ вспомнила все подробности той давней встречи. Она поняла, что должна немедленно увидеть госпожу Сиракаву и напомнить ей об ее клятве. Но бедняжке не хватило решительности для столь отчаянного поступка. И она обратилась за помощью к Кин.

– Речь идет о Юми, не так ли? – уточнила Сугэ, когда Кин закончила свой отчет. – Если дело в этом, то не стоит беспокоить хозяйку. Просто передайте матери, что повода для тревог нет.

– Правда? Ну конечно… конечно. – Кин глубокомысленно покивала. – Так ты считаешь, что Юми не постигнет та же участь? – неожиданно спросила она.

– Нет-нет, я вовсе не это имела в виду. – По губам девушки скользнула тихая печальная улыбка.

И улыбка эта была такой скорбной, смиренной, беспомощной, что Кин невольно поежилась, будто чья-то ледяная рука провела по ее шее и спине.

– Все уже произошло, – медленно проговорила Сугэ. – Как только хозяин уладит некоторые проблемы с ее родителями, она станет жить вместе со мной в этой комнате.

Девушка спокойно смотрела на гостью, а та, выпучив глаза и раскрыв рот, окаменела на месте. Она так и не успела поднести трубку к губам, рука застыла в воздухе.

– Ах вот как… Гм, тогда понятно, почему так тревожится твоя мать.

– Но ведь особых причин для беспокойства нет, – еще раз повторила Сугэ. – Юми хорошая, честная. Она худенькая и стройная, как юноша. Вместе мы смотримся весьма оригинально.

– Все это, конечно, замечательно… Но пойми, ведь, если хозяин привяжется к Юми, тебе будет не до смеха.

– Ничего страшного, я все знаю и понимаю, – сказала девушка.

На ее устах блуждала та же странная улыбка, зыбкая, призрачная, будто лишенная физической субстанции. Казалось, неведомо откуда густым туманом выползла таинственная чернота и поглотила тело и лицо, а на поверхности остался лишь дрожащий отсвет улыбки.

Кин вздрогнула и пытливо посмотрела на Сугэ. Внезапно у женщины появилось ощущение, что где-то рядом, за потайной невидимой ширмой, прячется господин Сиракава. Безжалостный кукловод, он дергает за ниточки безвольной куколки…

– Ничего страшного?! Ты хочешь сказать, хозяин открыто и откровенно обсуждает с тобой свои делишки?

– Ну, не все, конечно… – Сугэ осеклась и вспыхнула до корней волос, словно сказала что-то лишнее, о чем вообще не следовало упоминать.

– Послушай, девочка моя, ты должна как-то успокоить мать. Даже не знаю, что тебе надо сделать, чтобы она перестала волноваться. Видимо, ей все-таки придется побеседовать с твоей хозяйкой.

– Нет, ни в коем случае! – Сугэ нахмурилась и недовольно повела плечами.

В эту секунду маленький котенок черепахового окраса, до этого тихо спавший на шелковой подушке, потянулся и подошел к девушке. На его шейке позвякивал колокольчик. Сугэ взяла малыша и посадила на колени. Поглаживая котенка по мягкой шерстке, она вдруг медленно заговорила тихим, бесстрастным голосом:

– Хозяин добрый человек, он заботится обо мне. Он сказал, что я физически не такая выносливая и крепкая, как другие женщины, и что я… могу умереть, если буду… перетруждаться. Вот почему в доме появилась Юми. Хозяин опытный мужчина, он много общался с гейшами и знает, как должен функционировать женский организм. С самого начала он был мне как отец, поэтому я не испытываю ревности или других подобных чувств. Возможно, сказывается и большая разница в возрасте. Хозяйка не знает всех этих подробностей. Прошу вас, храните все в тайне.

Она утомленно умолкла. Веки-лепестки прикрыли глаза, лицо застыло, побледнело, и вместе с живыми красками мгновенно исчезли детское простодушное очарование и безмятежная одухотворенность. Это был слепок с лица, пустой, призрачно-мертвый.

Не в силах скрыть своего разочарования, Кин ушла, так ничего и не добившись.

Сугэ тихо сидела, охваченная неизбывной печалью. Она машинально ласкала котенка, устремив тоскующий взгляд в сад, где в лучах солнца розовели, как кроличье ушко, цветки сасанквы[29].

Почему мать и Кии так всполошились, недоумевала Сугэ. Ей было не по себе. Она запуталась в своих ощущениях и не знала, что же на самом деле должна чувствовать. Наверное, это действительно странно, что Юми не вызывает в ней ни злости, ни ревности.

Сугэ выросла среди простых людей в одном из торговых районов Токио. Родители ее были обычными порядочными горожанами. Поразительно, но она многого не знала в жизни, а вопрос взаимоотношений мужчин и женщин всегда был для нее тайной за семью печатями.

На уроках хореографии Сугэ часто танцевала мужскую партию. Это были роли романтических героев, к которым тянулись и льнули прекрасные девы. Учительница пристально наблюдала за ней и постоянно требовала раскрепоститься, раскрыться и полностью отдаться танцу – ярко, страстно. Неудивительно, что для девушки чувственное желание, любовь, томление оказались неразрывно связаны с красочной роскошью сценических костюмов, с тоскливым звучанием сямисэна и нежным очарованием напевов.

Переезд в дом господина Сиракавы, столкновение с миром мужчин, познание сущности мужской натуры, истязание, которому были подвергнуты ее душа и тело в безмолвном сумраке ночи, – все это было лишено света, цвета, музыки и радости. Врагу не пожелаешь таких испытаний! Несмотря ни на что, в душе Сугэ, почти не затронутой отношениями с хозяином, сохранилась мечта о сказочном мире, о мире, где древние тоскливые напевы проникают в тело и рвут на части душу, где яркость костюмов, струящихся рукавов и накидок околдовывает, завораживает и пронизывает беззащитное сердце томлением, негой, смятением – и все существо до краев наполняется невыносимым блаженством. И как ни странно, эта волшебная иллюзия, это ожидание чуда не вступало в противоречие с образом реального, вполне конкретного мужчины, хозяина и повелителя.

Сиракава был жестким, деспотичным человеком. Он крайне редко улыбался, все в доме боялись и сторонились его. Он никогда не терял контроль над собой, даже выпив две-три чашечки сакэ. И не только страх уронить себя в глазах жены, показаться в невыгодном свете заставлял его обуздывать свои страсти и внешне ничем не выдавать бурлившего внутри неутолимого вожделения.

Сиракава был вечно чем-нибудь недоволен, приход приказчиков из мануфактурного магазина мог вывести его из себя. Он предпочитал одеваться в традиционном японском стиле, на его белых таби[30] никогда не было ни пятнышка, ни морщинки. Он любил, чтобы Сугэ прислуживала ему, приносила вещи, помогала одеваться, держала зеркало под нужным наклоном во время бритья.

Аккуратность, подтянутость и моложавая энергичность хозяина давали Сугэ ощущение легкости и воодушевления. Общение с хозяйкой никогда не вызывало в ней таких эмоций. Но простой вопрос: любит ли она господина, привел бы девушку в замешательство. Она не знала бы, что ответить.

Сиракава всячески баловал свою наложницу, берег ее как зеницу ока, как драгоценный камень. А Сугэ по-прежнему мучило чувство, что ее обманули, обокрали, отняли что-то бесценное. И красота ее поблекла, лишилась живого сияния. Цветущая вишня в хмурый пасмурный день…

Она пощекотала котенка по белому животику и взъерошила шерстку на спинке. Малыш крохотными коготками вцепился ей в руку. Сугэ в каком-то отчаянном порыве схватила котенка и так сильно прижала к себе, что он жалобно пискнул.

– Мы с тобой так похожи, правда? – вздохнула Сугэ, знавшая, что, как бы ни сопротивлялся маленький зверек, он не сможет одолеть существо высшего порядка. Интуитивно она угадывала, сколько ядовитой жестокости, бессердечного самодовольства скрывается под лощеной, изысканной внешностью господина Сиракавы.

Какое-то тревожное воспоминание мелькнуло в сознании. Что-то ведь произошло тогда, в Фукусиме…

Среди молодых подчиненных господина Сиракавы, часто по служебным делам посещавших официальную резиденцию, был некто по фамилии Кадзабая. Каждый раз, проходя по коридору мимо Сугэ, он как бы невзначай прикасался к ее руке или плечу и при этом всегда смотрел ей прямо в глаза.

Однажды во время вечеринки Кадзабая оказался за столом рядом с Сугэ. Сакэ лилось рекой, стоял обычный шум и гам. Неожиданно молодой человек попросил Сугэ показать ему золотое инкрустированное кольцо. Без всякой задней мысли она сняла колечко и протянула его Кадзабае. Тот схватил драгоценность и мгновенно спрятал в карман. Жарким шепотом Сугэ умоляла его вернуть вещицу, но он лишь посмеивался в ответ. Девушка похолодела от ужаса при мысли о том, что может случиться, если Сиракава обо всем узнает, но боялась привлечь к себе внимание и оставила попытки получить кольцо.

Она бы ни за что не открылась хозяину, но той ночью невольно вздрагивала от каждого его прикосновения и ее тело цепенело в его объятиях, так что Сиракава сразу заподозрил неладное. Он стал нежно растирать ее озябшие пальцы, один за другим, и вдруг сказал:

– А кольца-то нет.

Сугэ с головы до ног покрылась мурашками и задрожала, как в ознобе.

– Ты что, отдала его кому-то? – Ласково, по-отечески он пару раз слегка шлепнул ее по рукам и по бедру.

Сугэ крепко, как котенок, прижалась к своему господину и разразилась бурным плачем. Судорожно всхлипывая, словно обиженный ребенок, она, задыхаясь от слез и рыданий, поведала ему историю исчезновения кольца.

– Ну-ну, перестань, глупышка. Не надо плакать… Знаешь, молодые парни частенько так подшучивают над девушками. Но впредь будь осторожней. Шутки могут и до беды довести…

Сиракава крепко обнял ее, рукавом своего ночного кимоно вытер слезы и расправил мокрые, прилипшие к щекам пряди волос.

Сугэ, решив, что история на этом закончилась, стала понемногу успокаиваться. Каков же был ее ужас, когда через несколько дней до нее дошли слухи о Кадзабае. Молодой человек вместе со своими коллегами отправился на горячие источники и там был страшно избит в какой-то пьяной драке, получил перелом ноги. На курорте в то время отдыхали несколько офицеров полиции, которые ходили на задних лапках перед префектом.

Позже Сугэ видела хромого Кадзабаю. Он раболепствовал перед своим начальником и с покорно склоненной головой выслушивал очередной выговор. Сугэ было больно и неприятно присутствовать на этой экзекуции.

С тех пор Кадзабая сторонился Сугэ и в страхе отводил взгляд в сторону, будто боялся даже краем глаза увидеть прядь ее волос.

Хозяин опасен, поняла Сугэ. Это человек, которого надо бояться, в гневе он способен на все.

С тех пор образ хромого неустанно преследовал девушку, всплывал в памяти даже в минуты самой полной близости с хозяином.

«Я много грешил, много сил растратил, – говорил иногда Сиракава, глядя на Сугэ, – чтобы вновь становиться отцом. В любом случае я уверен, что с такими формами и комплекцией ты не сможешь выносить ребенка». Эти слова оставили неизгладимый след в душе Сугэ. Она никогда всерьез не думала о ребенке от Сиракавы. Но то, как он хладнокровно и бездушно раз и навсегда исключил ее из рядов нормальных, здоровых женщин, наполнило ее сердце тоской. Ей казалось, что она уже давно блуждает в сумраке и нигде не может найти пристанища. Безнадежность, усталость…

Какой путь она прошла? Простая девушка без надежд и планов, она верила, что не напрасно были принесены в жертву ее красота и невинность. Она помогла родным, и это дарило ей некоторое утешение. Бегство от хозяина не принесет избавления. Она уже никогда не будет той чистой, безгрешной девочкой, какой когда-то была.

Жизнь в резиденции господина Сиракавы отлажена до мелочей, здесь есть настоящая хозяйка, госпожа Томо. Поэтому с появлением еще одной девушки вряд ли что-нибудь изменится.

Как только все это открылось Сугэ, она впала в состояние апатичного равнодушия. Она смирилась, и у нее даже появилась странная потребность внешнего и внутреннего отождествления с Юми. Сугэ хотелось иметь такое же стройное, упругое, худощавое тело и светлое, как у отрока, лицо, хотелось так же одеваться, причесываться, двигаться.

Однажды неизбежное случилось – Сиракава не пощадил Юми.

Как-то утром Сугэ обнаружила ее во дворе у дверей кладовой. Бедняжка сжалась, как воробышек, ее худенькое тело сотрясалось от рыданий.

– Что такое? Юми, скажи мне, что с тобой?! – воскликнула Сугэ, схватив девушку за плечо и с тревогой заглядывая ей в лицо.

Юми, не переставая судорожно всхлипывать, поспешно закрылась рукавом кимоно.

Каждый ее тяжкий вздох, каждый стон знакомой болью отзывался в теле и сердце Сугэ. Слова были не нужны.

– Юми, милая, не плачь… Я знаю, знаю. Со мной было то же самое… – У Сугэ от волнения защемило в груди, к горлу подступили рыдания.

Юми робко подняла голову. Увидев огромные, наполненные слезами глаза Сугэ, почувствовав ее поддержку и сочувствие, она прижалась к подруге по несчастью. И вновь разрыдалась так бурно, словно безутешное горе стремительным потоком затопило все ее существо.

Сугэ плакала тихо, нежно поглаживая девушку по спине и узким плечам.

Юми была стройная и гибкая, точно молодой бамбук. Смуглое тело ее было крепким и поджарым, как у подростка. В лице, в линии губ, носа, подбородка также проступало что-то жесткое, твердое, неженственное. Чувствительное сердце Сугэ дрогнуло и потянулось к ней.

– Мои родители… О, как они рассердятся, когда узнают, что со мной произошло! О, какой стыд! – стенала Юми, все еще горько плача.

«Да, это серьезный повод для слез», – подумала Сугэ. Она вздохнула, вспомнив, что сама была избавлена от стыда перед родителями. В душе ее поднялась волна – нет, не злости, а жалости, охватило желание утешить, поддержать этого бедного подранка.

– Юми, давай поможем друг другу. Во мне нет ничего особенного, я самая обычная девушка. Позволь мне стать тебе сестрой, – тихо молвила Сугэ, опускаясь на колени и протягивая Юми руку.

– Ты правда этого хочешь? О, Сугэ! Я… я… – Девушка рухнула на землю и уткнулась лицом в колени Сугэ.

Вечером Юми пришла к Сугэ и долго рассказывала ей о своем детстве, о родном доме.

Семья была очень бедной. Муж старшей сестры, тюремный надзиратель, оказался единственным человеком, который имел работу и приносил в дом жалкие гроши. Отец когда-то состоял телохранителем при мелкопоместном князьке, а мать прислуживала в замке.

По настоянию госпожи Соноды Юми отправилась в резиденцию господина Сиракавы в надежде получить выгодное место и обучиться хорошим манерам. И только теперь она узнала, что стала жертвой тайного сговора, но верить в это отказывалась. Сиракава, конечно, пообещал взять всю заботу о новой пассии на себя, удочерить ее так же, как Сугэ, и все-таки Юми сомневалась, что ее отец пошел на столь позорную сделку. Бедняжка страшилась встречи с родителями. Как она посмотрит батюшке в глаза, как выдержит его жалобы и упреки? Мысль об этом, призналась она Сугэ, приводит ее в такое отчаяние, что впору ей бежать куда глаза глядят.

Омытое слезами, полыхавшее от волнения лицо Юми с густыми темными бровями казалось Сугэ ликом прекрасного юноши. И лик этот был чудесен в сиянии бесхитростной первозданной красоты.

Зло, причиненное Сугэ, было непоправимо, а боль от обиды и унижения не затихнет никогда. Но в ту минуту она ощущала лишь глубокую печаль, печаль без примеси ненависти и злобы. Ее сердце смягчилось в приливе любви и сочувствия к страдающему существу.

Благотворительный базар прошел в тот день весьма успешно. В сумерках Томо и Эцуко возвращались домой. Сиракава также присутствовал на мероприятии в качестве почетного гостя. Он решил задержаться в клубе на некоторое время.

По приказу хозяина Томо привезла домой сладости, мандзю[31], кошельки и сумочки домочадцам в подарок.

Сбросив неудобное платье и облачившись в шелковое кимоно шафранового цвета и просторную накидку, Эцуко прибежала в комнату Сугэ, чтобы поделиться новостями. Захлебываясь от восторга, девочка стала подробно рассказывать о благотворительном базаре, о чайной церемонии. Она ведь готовила чай для самой императрицы!

– Мне кажется, ее можно назвать хорошенькой. Ой, ты знаешь, она похожа на нашу Юми. – Эти слова вырвались у Эцуко непроизвольно. Испуганно прижав руку к губам и втянув голову в плечи, она с опаской оглянулась.

О, что было бы, если бы мать услышала столь кощунственное сравнение! Томо была очень строгой матерью и суровой наставницей. Неудивительно, что лишь в обществе Сугэ или других служанок Эцуко могла быть самой собой: веселой, открытой, озорной девочкой.

Сугэ души не чаяла в хозяйской дочке, ее всегда трогали и умиляли непосредственность, искренность и доброта Эцуко, которая отнюдь не была обездоленным ребенком – мать заботилась о ней, укладывала волосы в сложные прически, покупала милые безделушки и украшения. Надо признать, Томо безнадежно разбаловала дочку. Но время от времени Сугэ испытывала острую жалость к этой капризной куколке. Эцуко жила в постоянном страхе: как бы не сказать лишнего, как бы не совершить какую-нибудь оплошность перед родителями. Такое поведение совершенно несвойственно детям.

– Барышня Эцуко, вам нравится Юми?

– Да, да! Очень!

– И, судя по всему, больше, чем я?

– О нет! Ты лучше… Хотя не знаю… Вы мне обе очень нравитесь. – Эцуко озадаченно тряхнула головой.

Немного разочарованная, Сугэ вопросительно взглянула на нее, но тут же забыла о своей глупой досаде, покоренная простодушной прямотой девочки. Играя с Эцуко, она словно окуналась в волшебный родник. Ей казалось, что она вновь становится легкой, светлой, беззаботной, как дитя.

Ночью Сугэ неожиданно прибежала в комнату Томо: хозяин велел жене срочно прийти к нему.

Томо задрожала, как в ознобе, сердце ушло в пятки. Что могло произойти? Как была, в ночном кимоно, она бросилась к мужу…

Провожая жену и дочку из клуба Рокумэйкан, Сиракава был настроен весьма благодушно, велел купить и отвезти домочадцам гостинцы. Вернулся он домой ближе к ночи и был явно не в своей тарелке.

Томо уже давно привыкла к таким резким перепадам настроения супруга, но каждый раз ей стоило большого труда оставаться спокойной и не терять самообладания. Многолетний опыт научил ее распознавать все оттенки эмоционального состояния Сиракавы. Крайнюю степень его неистовой злости и раздражения она легко определяла по некоторым внешним признакам: ясный ледяной взгляд, синяя пульсирующая жилка на виске, застывшие скрюченные пальцы рук. В такие минуты Сиракава избегал общества наложницы и вызывал к себе жену. Он брюзжал, требовал предоставить ему подробный отчет о ведении хозяйства, о всех крупных и мелких тратах, скрупулезно изучал финансовые бумаги и счета. Томо пользовалась любой возможностью пообщаться с мужем – время от времени появлялись проблемы, решение которых требовало совместных действий и усилий. Но каждый раз ее ждало разочарование: Сиракава просто срывал на ней свою злобу.

Томо неохотно раздвинула сёдзи и вошла в спальню мужа. Две постели уже были приготовлены на ночь. Томо впала в уныние. Она вдруг ощутила себя младшим бухгалтером, которого вызвали с отчетом к начальству.

Хозяин был на грани срыва, она почувствовала это сразу, как только перешагнула порог. «Неудачный момент, – подумала Томо, – но с мужем поговорить необходимо».

Три дня назад на имя госпожи Сиракавы пришло письмо от отца Юми. Белая тонкая бумага, изящный каллиграфический почерк, вежливые вопросы о здоровье семьи. И наконец, самое главное: не считает ли госпожа Сиракава, что половина вины за несчастье, случившееся с его бедной девочкой, лежит на ней? Зачем господин Сиракава обесчестил Юми, если у него есть и жена, и любовница? Спору нет, Сиракава – человек, облеченный властью, хозяин. Но лишить невинности юную девушку без позволения ее отца… Это переходит все границы! Как бы то ни было, девственность не вернуть. Что намеревается предпринять насильник?

Отец Юми сообщал, что в скором времени посетит господина Сиракаву с целью узнать его мнение по существу вопроса.

Обороты письма носили льстивый и одновременно агрессивный характер.

От госпожи Соноды Томо уже знала, что отец Юми не только догадывался о том, что ждет его дочь в доме Сиракавы, но тайно мечтал о таком повороте событий. Напыщенное послание вызвало у нее усмешку. Праведный гнев убитого горем отца? Ничего подобного! Расчетливый делец уже мысленно перебирал звонкие монеты, которые потекут к нему рекой и обеспечат безбедное существование, как только его маленькая дочка станет наложницей влиятельного чиновника. А письмо это – просто дань самурайским традициям, формальный жест пожилого человека, пытающегося сохранить хорошую мину при плохой игре.

Сетования изворотливого папаши Юми ничем не напоминали бесхитростного горя матери Сугэ. Томо с легкостью читала между строк: каждый идеально начертанный знак источал алчность, каждая ловко сформулированная фраза сочилась низменной подлостью. Уронив письмо на колени, она долго сидела совершенно неподвижно. Губы ее кривились в презрительной усмешке…

Когда она вошла в спальню мужа, тот уже успел переодеться в ночное кимоно и сидел за небольшим письменным столом из красного дерева. Свет от лампы падал на стопку служебных документов, которые Сиракава просматривал, делая пометки и исправления красными чернилами.

– Почему бы тебе не переодеться? – раздраженно спросил он, бросив на жену хмурый взгляд.

Без единого слова Томо развернулась и удалилась в свою комнату.

В ночной тишине были отчетливо слышны все звуки.

Сиракава навострил ухо: должно быть, Томо развязывает оби из плотного шелка… Он отложил в сторону кисточку для письма.

Однообразный, унылый шорох нарастал, обретал гулкий отзвук сизых волн зимнего моря. Они наползали, обрушивались на мужчину, и их упорное, монотонное гипнотическое воздействие приводило его в состояние транса. Перед затуманенным взором проносились давно забытые видения и неясные, полустертые картины прошлого. Почти двадцать лет назад он женился на этой женщине. И вот неожиданно звуки ее шагов, шорох одежды вызвали в его памяти виды горных рек в глуши Кюсю и заснеженных равнин на северо-востоке Хонсю, куда он приезжал с новобрачной по служебным делам.

Как невозможно убежать от собственной тени, так и он, Сиракава, никогда не сможет убежать, избавиться от собственной жены. Пройдут годы, она будет медленно стареть в стенах этого дома и все больше напоминать фамильное привидение. А потом уйдет из этого мира…

Способность воспринимать, впитывать окружающую действительность обострилась у него до предела. Он чувствовал, как сквозь стены, по воздуху струится поток болезненного страстного вожделения и ледяными струями обвивается вокруг его тела. Эта темная телесная алчность Томо не была похожа на светлую любовь, на жертвенную преданность, которые она щедро дарила ему раньше.

В Сиракаве всколыхнулось чувство, похожее на ненависть. Он не мог относиться к жене так же, как к своим наложницам. Томо казалась ему опасным, грозным противником, врагом, затаившимся в неприступной крепости.

Обычно Сиракава держался с Томо холодно, с равнодушной жестокостью и надменностью. Но нынче он был слаб душой и телом и с радостью бы отказался от своих привычек. Ему захотелось спокойно посидеть, поговорить с женой, как это бывало в дни их молодости.

Да, все странно, очень странно… Несколько часов назад он столкнулся с призраком…

После благотворительного базара в овальном зале Рокумэйкан был дан бал, на который съехались сливки общества и представители дипломатических миссий.

Сиракава вместе с генералом-суперинтендентом Кавасимой присутствовал на балу, но ни европейская музыка, ни женщины в ярких необычных нарядах не привлекали его. Весь вечер он провел на диване в холле. Его мучила нестерпимая жажда, которую он не смог утолить, даже выпив несколько бокалов белого вина.

Внезапно кто-то похлопал его по плечу. Он равнодушно оглянулся и остолбенел. Перед ним стоял молодой мужчина в сюртуке. Густые, по форме напоминающие велосипедный руль усы, пристальный взгляд; на тонких губах блуждает полувызывающая, полуснисходительная улыбка.

– Добрый вечер, господин Сиракава! Я так и не отблагодарил вас за все, что вы сделали для меня в Фукусиме.

Его звали Ханасима, он был соратником Унно Такатю, известного политического деятеля.

В префектуре Фукусима господин Сиракава остервенело расправлялся со всеми борцами за демократические права и свободы. Однажды Унно был схвачен и подвергнут допросу с пристрастием. Позже в Токио состоялся суд, и преступник был приговорен к длительному тюремному заключению. Через некоторое время из тюрьмы поступило сообщение, что узник скоропостижно скончался.

Ханасима несомненно жаждал крови, ведь он поклялся отомстить своему злейшему врагу.

В те дни он казался жалким, слабым, сломленным существом. Но теперь это был уверенный в себе элегантный мужчина, одетый по последнему слову моды. Его густые черные волосы были разделены прямым пробором. От одежды шел тонкий аромат дорогого одеколона. Судя по всему, Ханасима недавно вернулся из Европы.

Потрясенный до глубины души, Сиракава беззвучно пошевелил губами.

Ханасима от души расхохотался, откинув голову назад. Его, видимо, развеселил растерянный вид господина бывшего префекта, обычно такого бесстрастного, невозмутимого.

– Что это с вами? Ну, не стоит так удивляться. Наверное, вы полагали, что я давным-давно умер. Нет, это не в моих правилах. Разве мог я умереть и бросить на произвол судьбы моих людей в то сложное время, когда по всей стране бесчинствовали одиозные личности вроде вас. Посмотрите вокруг: город не спит, огни мерцают, как свечи в храме. Знаете, что это такое? Это предсмертные судороги, конвульсии агонизирующей правящей клики. Перед тем как погаснуть, свеча трещит и вспыхивает особенно ярко! Вы можете сопротивляться до бесконечности, но через пару лет новая конституция все равно будет принята. И хотите вы этого или нет, Национальное собрание будет созвано! Народ проголосует за своих кандидатов. Ваша власть скоро падет. Вы обречены! С вами будет покончено навсегда! Вы на собственной шкуре почувствуете нарастающую мощь народного гнева, вы, коррупционеры и взяточники, использующие власть лишь в личных корыстных интересах!

Ханасима разразился диким хохотом. Сиракава безмолвствовал. Он оцепенел, как-то весь поник, сжался, словно из него выкачали воздух.

Публика развлекалась, никому не было дела до двух мужчин, увлеченных беседой.

Сиракава покрылся холодным потом. Этого не может быть, повторял он про себя. И вспоминал, как его люди, точно дикого зверя, волокли связанного Ханасиму по глубокому снегу. Парень кричал надрывным хриплым голосом. Веревки душили его, он с трудом дышал…

В танцевальном зале все сияло и переливалось в радужном круговороте пышных нарядов, невероятных причесок, сцепленных рук, сверкающих глаз. В свете люстр и канделябров по блестящему лаку паркета плавно скользили пары, словно яркие цветы на темной глади реки.

Ханасима, радостно улыбаясь, устремился к пестрой толпе и вскоре кружил в своих объятиях прелестную девушку в открытом вечернем платье из лилового атласа, обнажавшем ее млечно-белые шею, руки и грудь.

Неожиданно Сиракава ощутил себя отверженным, всеми забытым.

И пяти дней не прошло с тех пор, как генерал-суперинтендент Кавасима, человек сильный, трезвый, уравновешенный, сказал, мрачно хмуря брови: «Если немедленно не установить в стране жесточайший порядок, то все пойдет прахом, мы все потеряем. Не хотел бы я дожить до того момента».

Неужели этот бесстрашный исполин, который всю свою энергию направлял на борьбу с демократическим движением, вдруг нутром почуял, что грядут перемены? Чувствовал ли он, что новое роковой неизбежностью наступает на него, как море в час прилива, и любое сопротивление бессмысленно и бесполезно?

Сиракава не мог избавиться от тягостного уныния. Кавасима, этот несокрушимый утес, дал трещину. А ведь когда-то он, не задумываясь, захватывал чужие дома и владения и без зазрения совести сносил их, чтобы осуществить экономически выгодный проект, проложить дорогу. Кавасима отмахивался от проблем загрязнения отходами производства обширных территорий по берегам рек, среди зеленых долин. Его интересовала лишь прибыльность эксплуатации медных рудников в Асио. Он честно выполнял свой долг – все делалось в интересах государства.

Среди гостей присутствовал Тайскэ Итагаки, глава Либеральной партии. Вероятно, Ханасима сопровождал именно его…

Выборы, созыв Национального собрания, демократические преобразования, народные избранники, подобные молодому Ханасиме и его соратникам… Сиракава поежился. Похоже, властям предержащим недолго осталось наслаждаться жизнью. Он невольно попятился, словно под его ногами разверзлась пропасть. Несколько десятков лет назад точно такая же бездна поглотила всесильных правителей – сёгунов и их сторонников.

Сиракава совсем пал духом. Подавленный, измученный страхами и видениями, он жаждал поддержки жены. Он не мог довериться Сугэ или Юми. Сиракава держал красоток для радости, удовольствия, как держат золотых рыбок или птичек в клетке. Врачевать кровоточащие раны, исцелять душевную и физическую боль могла лишь волевая женщина, чья внутренняя сила во много раз превосходила его собственную.

Ему нужна была нежная, материнская поддержка. Он эгоистично ждал, буквально требовал эту помощь от Томо, которая когда-то трепетно и преданно любила его всем своим существом. Обостренным восприятием любящей женщины она уловила в нем эмоциональную уязвимость, ранимость, некий душевный изъян и, как могла, оберегала своего мужчину. Но с тех пор много воды утекло. Любовь умерла, остались пыль и тени…

Увидев злобное, перекошенное лицо Сиракавы, Томо инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь отгородиться от мужа, от его плохого настроения. Она не хотела провоцировать новую вспышку агрессии. Когда у человека вскочит фурункул, он контролирует каждое свое движение, чтобы нечаянно не задеть больное место. Томо приходилось действовать так же осторожно и осмотрительно.

Появление в доме второй наложницы не взволновало Томо. Она лишь по-хозяйски прикинула, легко ли девушка приживется у них. Костер ревности не возгорелся в ее душе.

Томо стала рассказывать о письме. Голос ее звучал тихо, бесстрастно. Ей не хотелось лишний раз задевать самолюбие супруга, а уж тем более упрекать его в чем-либо.

– Юми из семьи самурая. Боюсь, дела могут принять дурной оборот.

– Сомневаюсь. По словам Соноды, та, другая девица, Мицу, которую я отправил домой к родственникам, горела желанием стать моей наложницей. Мать Юми служила при дворе главы самурайского клана Тода. Она наверняка неплохо разбирается в подобных делишках. Уверен, все будет сведено к разговорам о запятнанной семейной репутации и о небольшой сумме денег, которая сполна компенсирует урон. – Сиракава говорил так, будто все случившееся его совершенно не касалось. Он не сводил пристального взгляда с Томо. Его совершенно не волновала судьба Юми, он даже не думал о девушке. Хозяина раздражало спокойствие Томо. Он никак не мог взять в толк, почему появление Юми не вызвало в жене новой волны отчаяния и нервозности.

– Сколько? – спросила Томо, глядя мужу прямо в глаза. Ее саму несколько удивила собственная душевная черствость. Нет, она не была шокирована слухами о падении Юми. Сплетни, домыслы не задевали ее.

– Ну, наверное, столько же, сколько было выплачено родственникам Сугэ, – решительно отчеканил Сиракава. – Хотя мне кажется, на этот раз должно быть дешевле.

Он с презрением намекал на то, что, в отличие от Сугэ, новая девушка была совсем обыкновенной, ничем не примечательной простушкой. Он любил Сугэ, но все же новенькая ему тоже нравилась. И кому какое до этого дело?

Сиракава надменно выпрямился и скрестил на груди руки, стараясь сохранить беспечный отстраненный вид.

Одиночество ледяной стужей сковало его душу.

Часть вторая

Глава 1

Месяц в двадцать шестую ночь

– Невеста, невеста! Вон везут невесту! – зычным голосом выкрикнул один из прислужников. Одетый в хаппи[32] с гербом хозяина, он гордо возвышался у ворот.

Рикши пробежали по дуге подъездной дороги, обсаженной кустарником, и замерли у парадного входа. Поднялся невероятный шум, словно в небо взмыла стая птиц.

Кормилица Маки приложила к груди младенца. Она находилась в одной из самых тихих комнат дальнего крыла дома, но крики со двора были слышны даже здесь. Крохотная детская головка лежала на изгибе ее руки. Покормив малыша, Маки нежно переложила его на постель, запахнула кимоно на белой полной груди и вышла на балкон.

Обычно Томо не выпускала ребенка из вида. Лишь сегодня она сделала исключение и распорядилась разместить Такао и Маки в дальнем крыле – в день свадьбы мальчик не должен своим плачем нарушать покой юной невесты, которая, быть может, когда-нибудь заменит ему мать.

С балкона второго этажа особняка, построенного на вершине холма, открывался прекрасный вид на море в Синагаве[33]. До самой линии горизонта простиралась лазурная водная гладь. Весенний вечер набросил на волны и берег легкую вуаль тумана. Окутанные зыбкой дымкой, деревья в саду казались темно-синими великанами.

По холму змеилась узкая дорога. У обочин яркими пятнами сквозь пелену проступали, как большие раскрытые зонтики, вишневые деревья в цвету – еще одно море, бело-розовое.

Рикши один за другим медленно поднимались к дому. Из-под зонтика цветущей сакуры показалась коляска с опущенным верхом. Невеста с низко склоненной головой была отчетливо видна в сгущавшихся сумерках: волосы уложены в высокую сложную прическу и украшены множеством гребней и шпилек, алое кимоно поблескивает золотой вышивкой.

У входа в дом повсюду на шестах висели фонари. В руках слуг также мерцали фонарики, их тусклый оранжевый свет тонул в золотистой дымке заката. Свадебная процессия казалась чем-то нереальным, сказочно прекрасным.

Маки любовалась красочным зрелищем, мечтательно улыбаясь. Внезапно нахлынувшие размышления развеяли очарование мгновения, от радостного возбуждения не осталось и следа. Поникшая фигурка невесты во всем блеске праздничного великолепия показалась ей воплощением скорби. Кормилица тяжело вздохнула. Собственный неудачный брак вызывал в ней досаду и горечь, к юной же красавице в свадебном убранстве она испытывала щемящую жалость. Бедняжка ведь даже не подозревает, что ее ждет. Каково ей будет, когда она познает истинную сущность своего супруга?

Маки взяли кормилицей к Такао примерно год назад, когда мать малыша умерла от послеродовой горячки. Маки была простой, необразованной женщиной, но давно уже сумела разобраться в мрачных и запутанных отношениях членов семьи Сиракава.

Юкитомо Сиракава покинул свой пост вскоре после провозглашения новой конституции.

Генерал-суперинтендент Кавасима умер от инсульта в возрасте пятидесяти лет. Потеряв верного друга и покровителя, Сиракава немедленно подал в отставку. Среди других начальников не было никого, перед кем он согласился бы склонить голову.

Сиракава очень преуспел за последние годы: и карьеру сделал, и обеспечил себе безбедное существование до конца дней. Служить очередному хозяину у него не было ни желания, ни необходимости. Более того, Сиракава, впитавший с молоком матери боевой дух, мораль и традиции самурайского клана Хосокава, воспитанный на принципах учения Конфуция, неожиданно ощутил свое полное несоответствие требованиям нового времени. Он понял, что уже не может всерьез конкурировать на политической и государственной арене с молодыми чиновниками-бюрократами, которые вознеслись на гребне революционных перемен эпохи Мэйдзи к вершинам власти. Эти едва оперившиеся дилетанты, нахватавшись кое-каких знаний в Европе, вернулись на родину. Они ловко болтали по-английски, бредили новомодными западными теориями и даже пытались применить их на практике.

Сиракава был раздавлен своей некомпетентностью, почти что невежеством. Он чувствовал, что подчиненные смотрят на него свысока, и глубоко страдал от этого. Позор бесчестья наполнял его душу ужасом. Но еще больше его пугало политическое брожение в стране. Если рано или поздно будет созвано Национальное собрание и сформировано правительство из лиц, получивших депутатский мандат на свободных выборах, то такие выскочки, как Ханасима, скоро встанут у рычагов власти.

Сиракава обладал достаточной проницательностью и хитростью, чтобы избежать полного краха и не рисковать своей репутацией, поэтому добровольно ушел в отставку.

Он владел огромной усадьбой в Готэнияме, некогда принадлежавшей иностранному дипломату. Это было надежное убежище от шума и суеты. Особняк на вершине холма стал его крепостью. Здесь же он окончательно распрощался с честолюбивыми замыслами и надеждами, похоронил разбитые вдребезги мечты.

В стенах своего дома Сиракава был деспотичным владыкой, эдаким феодалом старых времен. Гнетущая атмосфера средневекового замка душила домочадцев. Выжить в этих золоченых стенах было нелегко, но Томо и обе наложницы как-то приспособились, научились не реагировать на злобные выпады хозяина.

Эцуко год назад выдали замуж за молодого юриста, который получил степень бакалавра в одном из европейских университетов и недавно вернулся в Японию.

Единственным человеком в усадьбе, кто не мог найти общего языка с Сиракавой, был его родной сын Митимаса.

Томо родила мальчика в первый год после свадьбы. Семья жила тогда в глухой провинции. Сиракава медленно продвигался по служебной лестнице, получал назначения в отдаленные районы и объездил всю северо-восточную часть Хонсю. Ребенка пришлось отдать на воспитание родственникам, жившим в Кумамото на острове Кюсю. К тому времени, как семья обосновалась в Токио, сыну исполнилось шестнадцать лет. Юкитомо решил дать ему хорошее образование: сначала отправил в Английскую академию, потом определил в только что открывшийся Токийский императорский университет. Но из этого ничего не вышло.

Митимаса не был в полном смысле слова душевнобольным. Но его поведение, странные выходки, внешняя непривлекательность вызывали в людях неприязнь и отвращение. Он был не в состоянии сблизиться с кем-нибудь, завоевать дружескую симпатию. Как в академии, так и в университете все отворачивались от этого гнусного в своей специфической ущербности существа.

Постепенно родные смирились с тем, что помочь Митимасе ничем нельзя, и оставили парня в покое. Так и жил он вечным затворником, отгороженный от всего остального мира стенами отчего дома.

Собственный отпрыск, этот плод с червоточиной, вызывал у Сиракавы, человека гордого, самолюбивого, отнюдь не жалость, а дикую, безудержную брезгливость. Любое уродство даже в чужих людях порождало в нем глубочайшее презрение. А тут собственный сын, его плоть и кровь, являл собой такое убожество. Какое унижение, какой позор для всего семейства! Сиракава стыдился родного сына и всячески избегал его. Он никогда не садился с ним за один стол. По распоряжению отца Митимаса до самой свадьбы жил в крошечной комнатке для слуг вместе с каким-то дальним родственником из деревни.

«Мальчик не может считаться настоящим мужчиной до тех пор, пока не обретет независимость от родителей», – любил повторять Сиракава.

Томо очень страдала. Сугэ и Юми, служанки-наложницы, жили в роскоши, а Митимаса, единственный сын и наследник рода, ютился в грязной каморке со старой мебелью и пожелтевшими от времени татами.

Любимым занятием Митимасы было сидеть на циновке и жадно поглощать свою порцию риса. При этом он дергался всем телом, широко открывал рот и неловко орудовал хаси[34], с силой сжимая их в кулаке.

Это зрелище вызывало в Томо такое болезненное отчаяние, что ей хотелось закрыть глаза и забиться в какой-нибудь дальний угол.

Если же Митимаса, бесцельно блуждая по дому, натыкался на отца, тот мгновенно напрягался и долго не спускал с сына тяжелого немигающего взгляда. В глазах Сиракавы разгорался огонь отвращения и ненависти при виде этого неуклюжего уродливого существа. Какое безобразное лицо с выпуклым лбом, огромным кривым носом! Да это и не лицо вовсе, а потешная маска, одна из тех, что в старину надевали на себя придворные шуты и танцовщики!

Томо всегда пристально следила за мужем, чтобы уловить малейшие перемены в его настроении. Она нервничала, места себе не находила всякий раз, когда Митимаса оказывался в опасной близости от отца, – боялась, что сын скажет или сделает какую-нибудь глупость и окончательно выведет Сиракаву из себя.

Если бы Митимаса был нормальным и отец невзлюбил его по каким-то труднообъяснимым причинам, Томо, естественно, встала бы на сторону сына и отдала бы ему всю свою любовь. Но манеры, поведение Митимасы, его бессвязный лепет вызывали даже у матери боль и омерзение. Томо ни в чем не винила мужа, она сама испытывала к сыну точно такое же отвращение и ничего не могла с этим поделать. Ей приходилось постоянно напоминать себе, что Митимаса – ее плоть и кровь.

Это жалкое существо, казалось, любило только себя. Его сердце не знало трепета нежной привязанности, преданности. Умственная и душевная неполноценность обрекла его на полнейшую изоляцию, люди отворачивались от него, как от прокаженного. Всеми отверженный, никем не любимый, он неприкаянно блуждал по жизни.

Томо понимала, что так не должно быть, но ничего не могла изменить. Почему в семье родился такой ребенок? Почему он стал таким? Неужели это кара за то, что родители в детстве бросили его, отдали на воспитание в чужой дом?

У всех родственников и знакомых росли дети; сыновья взрослели и становились мужчинами. Не все обладали выдающимися способностями, но каждый из них был хорошим, порядочным человеком. «За что судьба дала мне такого сына?» – спрашивала себя Томо. Пытаясь найти ответ, она без устали копалась в своем прошлом, терзалась сомнениями, страшными предположениями.

Да, она отдала малыша на воспитание дяде и тете, да, он много лет прожил вдали от родной матери, в глухой деревне. Но разве материнскую заботу можно считать преступлением? Томо хотела добра своему ребенку, стремилась оградить малыша от невзгод и мытарств неустроенной кочевой жизни. О боги, почему же он вырос таким чудовищем?!

Томо никогда не жаловалась детям на отца, никогда не раскрывала его тайн, дабы его пример не оказал дурного воздействия на неокрепшие души.

В конце концов, Томо пришла к печальному выводу: инфантилизм Митимасы, его замедленное развитие связаны с тем, что это она не смогла выносить и родить здорового младенца. В свои пятнадцать лет Томо ни физически, ни эмоционально не была готова к материнству. Она зачала ребенка, не успев стать зрелой женщиной, и малыш родился с замутненным сознанием, психические отклонения и душевная ущербность не позволили ему вырасти нормальным человеком.

Какая несчастная доля выпала этому существу! Казалось бы, родители должны были окружить свое дитя особым вниманием и заботой. Но даже родная мать не могла подарить сыну нежность и теплоту. Он шел по жизни одиноко и сиротливо, точно ребенок, заблудившийся в лесу. Его умственное развитие словно остановилось на уровне пятилетнего возраста. Какое жуткое, кошмарное явление: ум ребенка заключен в теле взрослого мужчины!

Митимаса служил для Томо вечным источником страданий. Но она была не в силах что-либо изменить. Любое физическое и психическое уродство, умственная неполноценность всегда вызывали в ней брезгливость.

Годы шли, и Томо придумала, как помочь сыну. Она решила подыскать ему жену, чтобы он мог вести более или менее нормальный образ жизни, обзавестись детьми. Путем всевозможных ухищрений ей удалось заразить этой идеей мужа. И вскоре у Митимасы появилась первая жена.

К слабоумному детине в доме стали относиться намного лучше. Во имя соблюдения внешних приличий за ним ухаживали как за молодым господином.

Всех подробностей кормилица не знала, но ходили разные слухи, да и Сэки, и другие служанки не умели держать язык за зубами. Сначала Маки испытывала гнев и презрение к господам Сиракава, которые пренебрегали своими родительскими обязанностями. Но позже даже она изменила свое мнение. Ее перестало удивлять то, что отец и мать сторонятся родного сына.

Кормилица уже освоилась в этом доме и могла по достоинству оценить каждого его обитателя.

Аристократизм Юкитомо, предельная честность Томо, своенравие и отстраненность Сугэ и Юми – все это находило понимание у Маки. Но с Митимасой дело обстояло иначе. Чем лучше она его узнавала, тем отчетливее понимала, насколько бы всем легче дышалось, если бы этот человек жил отдельно.

Митимаса был резок, злобен, нечистоплотен и ужасно прожорлив. Со слугами держался грубо и по-хамски заносчиво. Когда для него накрывали стол, он набрасывался на еду, как дикое изголодавшееся животное. Стоило ему разинуть рот, чтобы изречь очередную мерзость, как у всех неизбежно появлялось чувство гадливости, будто само дыхание его было зловонным и ядовитым. Одного его появления было достаточно, чтобы ввергнуть всех окружающих в уныние.

Привязанность Юкитомо и Томо к новорожденному внуку вызывала у Митимасы ревнивую досаду и злость. Когда он видел своего ребенка на руках у кормилицы, тотчас приходил в бешенство. В его глазах не было ни любви, ни радости, там полыхала лютая, безудержная ярость и злобная настороженность хищника, защищающего свою территорию. Обычно он с угрозой в голосе шипел: «Зачем все время переодевать этого сопляка в чистые тряпки? Лишние траты!» – и хмуро вглядывался в безмятежное детское личико дикими, бессмысленными глазами. Казалось, он вот-вот зарычит и вопьется острыми клыками в нежную розовую плоть.

Маки становилось не по себе. У нее возникало неприятное ощущение, что злобная ненависть Митимасы распространяется и на нее саму. В такие минуты она невольно думала: возможно, молоденькая мать Такао избежала многих страданий, умерев так рано. Одно кормилица знала точно: никакая женщина, будь она святой или грешницей, не сможет жить нормальной, счастливой жизнью с таким супругом, как Митимаса.

Мия, вторая жена Митимасы, была дочерью владельца ломбарда. Томо понимала, что скаредный ростовщик, выбирая себе зятя, будет прежде всего интересоваться его финансовым и социальным положением, а не личными качествами.

Отец первой жены Митимасы был торговцем тканями из Нихонбаси[35].

Сваты неоднократно встречались с родственниками Мии и подробно рассказывали им о высоком служебном положении и богатстве господина Юкитомо Сиракавы. Семья невесты получила также заверения посредников в том, что ответственность за воспитание маленького Такао дед полностью берет на себя и эта проблема никоим образом не будет касаться Мии. Согласие на брак было дано незамедлительно.

Молодоженам отводились покои в особняке Сиракавы. По завещанию основная недвижимость в черте города после его смерти переходила сыну. Эта перспектива показалась матери Мии столь заманчивой, что она охотно закрыла глаза на факт существования ребенка от первого брака Митимасы и на явную неполноценность жениха, не имевшего к тому же работы. Эта тщеславная, напыщенная и жадная женщина пришла в неописуемый восторг, узнав, что Сиракава отказался от приданого невесты.

Для брачной церемонии мать принесла дочери из ломбарда красное верхнее кимоно, рукава которого оказались намного короче рукавов нижнего кимоно из белого шелка.

Когда Эцуко выходила замуж, Томо лично руководила всеми приготовлениями. Она тщательно продумала весь гардероб дочери: от ленточек и шнуров до мельчайших деталей нижнего белья. Ей хотелось, чтобы Эцуко вошла в дом мужа спокойно, достойно и не сгорала от стыда перед свекровью за свое приданое. Поэтому Томо была неприятно поражена алчностью матери Мии. Надо же, какой обманчивой бывает внешность! На вид эта женщина казалась такой милой, благовоспитанной. И откуда только в ней столько черствости и безразличия к собственной дочери? Томо пронзила мысль: ведь именно это ледяное равнодушие, граничащее с жестокостью, позволило почтенной матери семейства выдать дочь замуж за Митимасу. «Бедная, бедная девочка!» – с состраданием подумала Томо о своей невестке.

Когда Мия убежала к гостям в большой зал, Сугэ шепотом обратилась к хозяйке:

– Госпожа, взгляните, – и протянула ей белое исподнее кимоно, которое только что сняла невеста, чтобы переодеться в праздничное одеяние для торжественного ужина.

Томо нахмурилась, разглядев плохо отстиранное пятно на подоле. Направляясь вслед за Мией в зал, она обронила на ходу:

– Сугэ, ничего не говори слугам. Пожалуйста, вместе с Юми сложите все эти вещи аккуратно. Будет ужасно, если Мия догадается, что мы кое-что заметили и поняли.

Позже Сугэ так сосредоточенно расправляла складки на белом кимоно, что даже не услышала, как в комнату вошла Юми и принялась вертеться перед зеркалом, подобрав волосы в пучок и накинув на плечи красное свадебное кимоно Мии.

– Юми! Что ты делаешь?!

Тонкие руки, прямая спина, милые черты лица, густые, как у юноши, брови – отраженная в зеркале Юми, сверкнув глазами, ответила:

– Гляди, какая из меня бы вышла невеста! Правда, вид у меня какой-то неженственный, а? Мне, пожалуй, только меча не хватает или еще чего-нибудь такого…

– Ты вылитая Сидзука-годзэн![36] – подхватила шутку Сугэ с несвойственным ей оживлением. – Но лучше поскорее сними кимоно. Вдруг хозяйка войдет? Она очень рассердится.

– Не волнуйся, две гейши из Симбаси как раз сейчас исполняют поздравительный танец. Все внимательно смотрят… Ой, Сугэ, а что, если ты тоже примеришь это кимоно? Нам ведь с тобой вряд ли когда-нибудь придется надевать свадебный наряд. – Юми быстро сняла церемониальное одеяние и накинула подруге на плечи.

Сугэ испуганно вздрогнула, но, пересилив себя, встала и медленно подошла к зеркалу.

– Ох, оно такое тяжелое! Да и не умею я держаться с таким достоинством, как ты. По-моему, оно мне не к лицу.

– Неправда, оно тебе очень идет! Ты такая хорошенькая! И выглядишь намного лучше, чем молодая хозяйка.

– Правда? – с сомнением в голосе спросила явно польщенная Сугэ. Она поправила воротник и стала задумчиво изучать свое отражение в зеркале. Да, ей следовало бы всегда носить красное: лоб и щеки порозовели, засияли нежной, теплой жизнью.

Сугэ и Юми…

Первую купили за деньги для любовных утех; вторую наняли в дом на работу и возвысили до статуса наложницы… Милые, прекрасные, они тоже мечтали о брачной церемонии, о сказочном женихе, о шуме и блеске и конечно же безумно завидовали той, которая сейчас была окружена всеобщим вниманием, той, которая стала законной женой.

Они завидовали, сами не зная чему, совершенно не представляя себе, что такое брак. Они просто не успели познать этот мир. Их вырвали из наивного детского неведения слишком юными, неокрепшими, чистыми девочками.

Сиракава разбудил в девочках женщин. Они взрослели в стенах его дома.

– Гм, странно, можно подумать, что это кимоно взяли из ломбарда. Смотри, красная подкладка рукава сильно потускнела, – удивленно проговорила Юми, внимательно разглядывая наряд. – Кто-то его уже носил, да? Я думаю, если кимоно попало в ломбард, значит, невеста, которой оно принадлежало, так и не обрела счастья.

– Нашу невесту тоже не ждет безоблачное будущее, – вздохнула Сугэ, снимая кимоно. Конечно, нельзя было произносить такие слова в праздничный день, но в ее душе кипела обида на Митимасу. Он был груб, заносчив и дурно обращался с ней.

– Вот именно, – закивала Юми. – Выйти замуж за такого человека… Стать его второй женой… Кимоно с чужого плеча – это цветочки, то ли еще будет! Если бы он сделал предложение мне, я бы ему отказала! И не важно, сколько у него денег, единственный он наследник или нет одна мысль о браке с таким полоумным мужланом повергает меня в ужас. – Она содрогнулась, будто по ее телу проползла отвратительная каракатица. – Интересно, почему он таким уродился? Ведь хозяин и хозяйка страшно умные… Наш господин как-то раз сказал, что госпожа Томо была слишком юной, когда родила его. Может быть, поэтому он не в себе? Чудище, а не человек! А Сэки говорит, сын расплачивается за зло, которое его отец причинил женщинам.

– О нет, перестань, пожалуйста! – воскликнула Сугэ, страдальчески нахмурив брови. Взгляд ее потух, по лицу словно тень скользнула.

Юми повторила чужие слова, особо не вникая в их смысл. Но реакция Сугэ была мучительной. Звуки дрожали в воздухе и, как призрачные духи зла, насыщали пространство ядом проклятий и злобы.

Вещие слова, мрачное предсказание, легкомысленность Юми самым странным образом подействовали на Сугэ. Она внезапно почувствовала дикое отвращение к самой себе: она ощущала себя грязной сточной канавой, отвратительной клоакой, в которой копятся мерзкие отбросы и нечистоты.

Несколько дней после свадебной церемонии Томо с тревогой наблюдала за невесткой. Мия, бледная, потерянная, с затравленным взглядом и скорбно сжатыми губами понуро слонялась по дому. Всем своим видом она напоминала слабый цветок, поникший от порыва ледяного ветра.

Даже Юкитомо, хорошо разбиравшийся в женской психологии, начал испытывать беспокойство. Он прекрасно понимал, какую ужасную душевную и физическую травму мог нанести молоденькой жене грубый, неотесанный Митимаса своими разнузданными речами и необузданной похотью. Страшно подумать, что творилось в покоях новобрачных!

На этот раз Сиракава решил, что не имеет права самоустраняться от проблем, и сделал все, чтобы задобрить сына. Он подарил Митимасе золотые швейцарские часы на толстой цепочке, о которых тот долго мечтал. Из лучшего ресторана на дом поставляли изысканные блюда европейской кухни. Отцу хотелось доставить удовольствие своему великовозрастному отпрыску, побаловать его чем-нибудь новым, необычным.

Сиракава понимал, что давать сыну ценные советы и указания – дело бесполезное. Он и слушать не пожелает, как надо холить, лелеять и беречь молодую жену. Проще было подкупать его вкусной едой и безделушками. Получив очередной подарок, Митимаса становился на время тихим и покладистым. Сиракава знал, что сын никогда не перевоплотится в милого, приятного человека, но, по крайней мере, будет меньше придираться к жене, перестанет постоянно обижать ее дикими выходками и нелепым бредом.

Тактические усилия отца дали результаты: Митимаса впал в блаженное состояние и оставил жену в покое. Мия ожила, повеселела, стала опять громко смеяться, при этом ее глаза превращались в искрящиеся щелочки, которые, казалось, вот-вот исчезнут в нежной припухлости щек.

Мия не обладала такой яркой, броской красотой, как Сугэ и Юми, но она была очень привлекательна: нежные тонкие черты лица, изящная фигура и удивительная, светло-розовая, как лепестки сакуры, кожа. Когда улыбка скользила по ее мягким губам и радостным блеском озаряла вытянутые к вискам глаза, Мия сказочно преображалась и сияла какой-то эфемерной прелестью редкого тепличного цветка. Тоненькая, миниатюрная, она двигалась легко и грациозно. Ее чистый мелодичный голос, веселое щебетание вносили оживление в строгую, чопорную атмосферу дома Сиракавы.

Томо первой пала жертвой обворожительной, чарующей женственности Мии.

Однажды после встречи, организованной сватами и посредниками, Томо и Мия собирались домой. Внезапно девушка просто, без лишней суеты и жеманности сказала: «Матушка, позвольте-ка…» – подошла к будущей свекрови и поправила ей воротник. И столько в Мии было теплоты и заботы, что сердце Томо дрогнуло, в душе вспыхнула безумная надежда: а вдруг это прелестное существо сможет растопить ледяную скорлупу, под которой она, Томо, затаилась, спрятавшись от родных и близких, от бесконечных проблем и треволнений? Это волшебное упование на чудо, трепетное ожидание понимания и нежности были сродни любовному единению мужчины и женщины.

Томо обратилась с молитвой к богам, она так хотела, чтобы свадьба состоялась.

Эцуко выдали замуж год назад. В доме мужа ее берегли как бесценное сокровище, как бриллиант чистой воды. Но Томо чутким материнским сердцем улавливала в глазах дочери лишь холодный блеск и твердость бездушного алмаза.

Замкнутость и мрачная отстраненность Сугэ только росли год от года. А ее мрачный взгляд, взгляд прекрасной, недоверчивой кошки, вызывал у Томо все больше и больше тревоги.

У Юми душа нараспашку. Из всех обитателей дома она казалась самой бесхитростной, открытой, беззаботной, легкой, точно цветущее персиковое деревце на ветру. Но она была начисто лишена чувственной, пронзительной прелести, которой так жаждало сердце Томо.

Юные любовницы Сиракавы развели супругов по обе стороны бездонной пропасти, интимные отношения между ними прекратились давным-давно.

Надежды старенькой матери Томо оправдались – дочь постепенно стала обретать отдохновение в молитвах. Вера во всемогущество будды Амиды давала ей силу выжить в аду душевных терзаний.

Томо минуло сорок лет. Выносливая, физически здоровая, она была в самом расцвете сил. Несмотря на ее стойкое сопротивление, природа брала свое: женщина изнывала от чувственной жажды. Томление, зов плоти становились непереносимыми. Томо изнемогала, страстно мечтала всем своим изголодавшимся, трепещущим телом почувствовать чужую горячую плоть. Любовник на стороне? Нет, даже мысли такой не возникало у нее, добропорядочной супруги и хозяйки дома. Она как будто сама не осознавала, что с ней происходит. Но постепенно все ее нереализованные сексуальные фантазии и желания каким-то непостижимым образом сконцентрировались на существе женского пола.

Томо смотрела на Мию не глазами женщины, а глазами охваченного страстью мужчины. Ранимая, беззащитная в своем чувственном влечении, Томо интуитивно искала спасения во всепоглощающей, торжествующей, извечной женственности. Нежность без грубости, мягкость без твердости – такое могла дать только женщина!

Чарующая, трепетная прелесть Мии нашла отзвук в сердце Томо, всколыхнула ее самые сокровенные чувства и мысли.

Подбирая сыну жену, она не забывала об одном очень важном моменте. Такао! Малыш остался без матери сразу после рождения. Все заботы о нем взяла на себя Томо. Потребность любить никогда не умирала в этой женщине, и она страстно привязалась к Такао. Невинное детское личико, трогательная улыбка обездоленной крошки порождали в ней безмерную жалость, нежность и дарили ощущение вечного обновления жизни.

Нелюбовь к собственному сыну терзала Томо. Чувство вины грызло ее изнутри.

Она часто с любопытством всматривалась в лицо маленького Такао, наблюдала, как он мило резвится, и сердце ее заходилось от умиления и радости. Томо была поражена: она не предполагала, что может так остро чувствовать и так глубоко любить, любить ребенка Митимасы.

Удивительно, но Юкитомо тоже привязался к внуку. Когда подрастали его родные дети, он мало интересовался ими. Сын и дочь всегда выводили отца из себя, и он отсылал их в дальние комнаты, чтобы не слышать детские голоса, крики и плач. Теперь же дед брал внука на руки, поднимал в воздух и приговаривал: «Лети, Такао, лети высоко-высоко в небо!» Лицо грозного Сиракавы расплывалось в улыбке, и он начинал хохотать.

Поскольку хозяин не скрывал своих нежных чувств к Такао, Сугэ и Юми тоже с восторгом возились с маленьким господином. Ребенка буквально не спускали с рук. Всеобщий любимец, он всегда был в центре внимания. Лепет малыша, его пухлые ручонки и невинная улыбка творили чудо: лед отстраненности начинал таять. Юкитомо сбрасывал маску чопорной сдержанности и мило, по-дружески, совсем как в старые времена, болтал с женой о том о сем.

Этот ребенок, сын Митимасы, был прямым доказательством родственной связи между Юкитомо и Томо, которые во всем остальном оставались супругами лишь на бумаге. Спасительную мысль внушила Томо ее мать. Увидеть правнука она так и не успела. Незадолго до рождения мальчика ее не стало.

Юкитомо души не чаял в Такао. Он объявил внука своим наследником и часть собственности переписал на его имя.

Пока были живы дед и бабушка, ничто не угрожало малышу. Но мысли о его дальнейшей судьбе не давали Томо покоя. Как сложится жизнь Такао, когда рядом не окажется близкого человека? Она понимала, что большую роль в жизни мальчика может сыграть приемная мать, и Мия казалась ей безупречной кандидатурой.

Месяца не прошло, как Мия покорила всех домочадцев. Специально она ничего для этого не делала. Она была прекрасным цветком, от которого веяло сладким манящим ароматом.

Не только хозяева, но даже Сугэ и Юми подпали под волшебное влияние прелестницы.

Мия подбегала к кормилице, державшей на руках Такао, и звонко кричала: «Ах, какой хорошенький! Дай мне его на минуточку!» Она нежно прижимала малыша к себе, целовала его в пухлые щечки и заливалась смехом, задорно поблескивая щелочками глаз. По всей видимости, печальная судьба матери Такао абсолютно не волновала простодушную Мию. Супруги Сиракава возводили глаза к небесам и благодарили богов за бесценный дар.

В хорошие ясные дни Мия любила выходить на балкон и любоваться сияющим великолепием Синагавы. Она радовалась, как ребенок, солнцу, теплому ветру, лазурным просторам и с горечью вспоминала темный, маленький, со всех сторон зажатый другими строениями домишко, в котором родилась и выросла.

Мия обладала чудесным голосом и прекрасно исполняла баллады токивадзу[37]. Как-то раз вечером, поддавшись на уговоры, она выбрала печальную песню о трагической любви и роковой кончине Осоно и Рокусы[38]. Юми, когда-то изучавшая тонкости стиля токивадзу, аккомпанировала ей на сямисэне.

Чистым сильным голосом Мия пела о несчастных влюбленных, наполняя каждую фразу страстной мольбой и грустью. Скорбно запрокинутое лицо сияло чувственным воодушевлением, белая изогнутая шея дрожала от рыданий.

Ее голос хватал за душу, проникал в самое сердце, потрясенные слушатели с жадностью ловили каждое слово и верили: перед ними страдает и плачет сама Осоно.

Хрустальный голос замер на последней ноте. Мия откинула длинные пряди волос на спину и устало вытерла платком лоб.

В это мгновение мертвецки пьяный Митимаса застонал, изверг содержимое своего желудка прямо на татами и завалился набок.

Мия замерла в ужасе, не зная, что делать. Юкитомо успокоил бедняжку и велел служанкам все немедленно убрать. Мия тут же пришла в себя, на коленях подползла к свекру и преспокойно уселась рядом с ним.

– Позвольте налить вам сакэ. От моего ужасного пения молодому господину стало совсем плохо, – прощебетала она, протягивая хозяину на раскрытой ладони маленькую бутылочку сакэ.

В ее движениях было столько игривого кокетства, что Томо, наблюдавшая за этой сценой, невольно ахнула: Мия вела себя как типичная хангёку.

– Глупости говоришь, – поморщился Сиракава. – Ты пела великолепно. Я даже почувствовал себя героем любовной истории… Все молчат? Все довольны? Отлично! На, дитя мое, отведай сакэ. Мне кажется, ты знаешь толк в выпивке.

Он наполнил тёко[39] до краев и передал невестке. До сих пор Мия успешно скрывала ото всех свое пристрастие к горячительным напиткам, но, не устояв перед искушением, выпила одну за другой несколько тёко. Глаза ее влажно засверкали, щеки заалели, и лицо засияло красотой пышно расцветшего пиона.

Сугэ, пораженная до глубины души поведением Мии, многозначительно посмотрела на Юми.

Украдкой разглядывая невестку, Юкитомо внезапно осознал: Мия раскрывается во всем блеске своей юной прелести, становится веселой и беззаботной, как бабочка, лишь когда поблизости нет Митимасы. Стоило молодым остаться вдвоем, без посторонних, как Мия теряла присущую ей живость, печально опускала голову и стремилась под любым благовидным предлогом покинуть супруга. Ей нравилось проводить время в обществе свекра, прислуживать ему вместе с Сугэ.

Однажды одна строительная фирма давала прием на открытом воздухе. Сиракава был конечно же приглашен. Но он решил воспользоваться удобным случаем и послать на мероприятие вместо себя Митимасу. А сам тем временем пригласил Сугэ, Юми и Мию на прогулку в сад Хорикири, чтобы полюбоваться цветущими ирисами. Томо должна была заниматься домашними делами.

В саду буйствовало радужное великолепие. По большому озеру замысловатыми зигзагами протянулся легкий мостик из узких досок. Водная гладь была пронизана саблями темно-зеленых листьев. Теплый летний ветерок ласкал лиловые, белые, желтые и пурпурные лепестки ирисов. Ласточки с пронзительными криками носились в небе и иногда так низко пролетали над озером, что почти касались белыми грудками его зеркальной поверхности.

Три прелестные молодые женщины в красочных многослойных кимоно являли собой волшебное зрелище – взоры всех посетителей сада были прикованы к ним.

– О, они словно сошли со старинной цветной гравюры, – прошептал кто-то с восхищением. – Три красавицы среди ирисов.

Мия шалила и веселилась больше всех. Когда под ногами угрожающе скрипели доски мостика, она громко кричала: «Ой-ой, сейчас проломится!» – и с наигранным ужасом цеплялась за Сугэ и Юми.

Когда они спускались с мостика на берег, Юкитомо, помогая Мии, подхватил ее и легко перенес на твердую землю. Хрупкая мягкость женского тела привела его в восторг. Он вспомнил, что много лет назад ему как-то раз довелось обнимать гейшу-ученицу. У нее было точно такое же грациозное, обольстительное, гибкое тело, как у Мии.

А вечером того дня Сугэ, раскладывая вещи в спальне хозяина, обронила как бы невзначай:

– Молодая госпожа, похоже, совсем не скучает по своему мужу, правда? – Помолчала и добавила: – Она совсем юная, почти девчонка.

За десять лет жизни в доме Сиракавы Сугэ в совершенстве овладела искусством незаметно проникать в сокровенные мысли своего господина.

Юкитомо, видимо, не уловил скрытого подтекста в невинной на первый взгляд фразе. Он ничего не ответил, самодовольная усмешка не сходила с его лица.

– Над кем это вы потешаетесь? Перестаньте, пожалуйста!

– Не волнуйся, не над тобой – над Мией.

– Над молодой госпожой? А почему?

– Скажи, Сугэ, когда она смеется, она тебе никого не напоминает?

– Ну, не знаю…

– Помнишь тех шалуний с эротических гравюр? Я ведь тебе их как-то показывал.

– Помню… – Сугэ вспыхнула.

– Подобные красотки вполне годятся в жены таким идиотам, как Митимаса, но… – Он не договорил, обнял Сугэ за белые, прохладные, как только что выпавший снег, плечи и прижал к себе.

Сугэ покорно прильнула к своему господину и облегченно вздохнула. Ей показалось, что слова Юкитомо полны презрения к молодой невестке.

Томо не зря тревожилась, ее страхи были вполне обоснованными. Возможно, причиной всему послужила погода: лето выдалось необычно сухое и знойное. Мия, с детства страдавшая плевритом, очень тяжело переносила жару – таяла на глазах, сильно похудела и ослабла. Большую часть времени она проводила в своей комнате на втором этаже, подолгу отдыхая в постели.

Однажды на рассвете, когда прохладный ветерок вспенил морскую гладь, в покоях молодоженов раздался подозрительный шум.

Мия в ужасе сбежала вниз по лестнице и чуть не сбила с ног Томо, в тревоге застывшую у первой ступеньки.

– Матушка… – с трудом выговорила Мия и неожиданно бурно разрыдалась.

На втором этаже творилось нечто невообразимое: Митимаса топал ногами и отчаянно бранился, изрыгая жуткие проклятия.

Никому и в голову не пришло подняться наверх и выяснить, что случилось. Томо ничем не выдала своей озабоченности, чувство вины холодом разлилось в груди. Она давно знала, что рано или поздно этот день наступит.

Томо обняла за плечи горько рыдавшую Мию и отвела ее в самую дальнюю комнату. Успокаивая невестку, она пыталась исподволь выяснить, что же все-таки произошло между супругами.

Мия, давясь слезами, сначала бессмысленно повторяла одно и то же:

– О, какой глупой я была… Я не выдержу, не вынесу этого… Мне нельзя с ним больше оставаться…

Первый взрыв отчаяния миновал, и она стала сбивчиво рассказывать о жестокости и бессердечности Митимасы.

Как Томо и предполагала, Мия уже в день свадьбы поняла, какую ошибку совершила: муж оказался малопривлекательной личностью. Когда она занемогла, мерзкие стороны сумасбродной натуры Митимасы проявились в полной мере. Его абсолютно не волновала болезнь жены, более того, он постоянно домогался ее и каждую ночь терзал измученное тело. Мия, как могла, терпела его грубые издевательства, уступала его желаниям. Любые ее отговорки и просьбы еще больше распаляли похоть Митимасы. Во время месячных Мия обычно воздерживалась от физических сношений с мужем. Но на этот раз Митимаса вел себя как невменяемый и ничего не хотел слушать. Всю ночь он пытался силой овладеть ею. Бедняжка сопротивлялась. Под утро Митимаса совсем озверел, стал угрожать и ругаться. Он орал, что женщина, которая не повинуется своему мужу, должна отвечать перед законом. Потом стал крушить все подряд и швыряться чем попало в жену.

Мия боялась оставаться под одной крышей с Митимасой, она была уверена, что когда-нибудь он убьет ее. Хотела все бросить и вернуться в родительский дом. Она была на грани нервного срыва.

Томо с жалостью смотрела на невестку. Она знала, что сын действительно способен на любое злодеяние, но умоляла Мию не торопиться, все как следует обдумать. Пообещала поговорить с Митимасой и взять с него клятву, что подобное никогда не повторится.

Госпоже Сиракаве молоденькая невестка всегда казалась чуткой, нежной, лучезарной. Но теперь она видела перед собой совершенно другого человека: Мия изменилась до неузнаваемости. Лицо ее застыло, окаменело, словно из него ушли все краски, живое тепло, взгляд был пустым и тусклым.

Томо попыталась достучаться до Мии, облегчить ее страдания. Сопереживание помогает людям понять друг друга, стать немного ближе. Неожиданно для самой себя Томо излила душу невестке, поделилась горьким личным опытом. Но Мия, отупевшая от душевной боли, не слушала. Она без устали сетовала на собственные невзгоды, обвиняя свекровь во всех своих бедах, и недоумевала: неужели госпожа Сиракава тоже несчастна? Личные проблемы свекрови Мию не интересовали.

Томо замолкла. Она поняла, что ее искренность оборачивается против нее же самой. Мия станет смотреть на нее свысока, считая темной деревенщиной, замученной тяготами семейной жизни.

Томо захлестнула волна разочарования. Она придумала сказку и поверила в собственную мечту! А в реальности не было никакой доброй, светлой, отзывчивой Мии, которая могла бы скрасить другим людям их безрадостное существование. Томо печально вздохнула: надо же было оказаться такой слепой!

Поговорив еще немного с невесткой, она в раздумье вышла из комнаты. Можно не сомневаться, Юкитомо придет в ярость, узнав о ссоре молодоженов, и все свое раздражение, как обычно, выльет на жену. У него это уже вошло в привычку. Как только Митимаса выкидывал очередной номер, Юкитомо тут же срывал гнев на жене. Словно великовозрастный хулиган был только ее сыном, а сам господин Сиракава не имел к нему никакого отношения.

Юкитомо прогуливался по саду, наслаждаясь ароматом цветов и общением с внуком. Он держал маленького Такао на руках и показывал ему красную стрекозу, танцевавшую над розовыми метелками травы пампасной, но, увидев расстроенное лицо жены, тотчас передал малыша кормилице.

– Так, значит, Митимаса опять отличился, да? – спросил он, мрачно ухмыляясь. – И похоже, Мия намеревается вернуться к родителям.

Видимо, Сугэ или Юми поспешили рассказать хозяину о бесчинствах Митимасы. Тем не менее Томо во всех подробностях обрисовала дебош.

Юкитомо внимательно слушал, изредка кивая. Томо закончила свой рассказ, но муж по-прежнему хранил молчание. Однако решение он принял быстро.

Поскольку ругать Митимасу бесполезно, решительно заявил Сиракава, следует отослать его в Этиго на пару месяцев. Пусть отдохнет, развеется, осмотрит достопримечательности Ниигаты и острова Садо, а дома тем временем все утихнет, обиды и распри забудутся. Один из родственников как раз собирается в Касивадзаки, с ним, пожалуй, можно отправить Митимасу. Кроме того, этот родственник – человек умный, много повидал на своем веку и, без сомнения, сможет в самой деликатной форме подсказать оболтусу, как надо правильно обращаться с женой. Митимаса, жадный до впечатлений, обожает все новое, так что перспектива небольшого путешествия должна привести его в восторг. Поездка пойдет ему на пользу, а у Мии появится время как следует обо всем подумать.

Томо была поражена находчивостью мужа. План был действительно превосходный. Робкая надежда затеплилась в ее душе: быть может, привязанность к Мии заставит Юкитомо изменить свое отношение к сыну, стать более терпимым и снисходительным к его недостаткам.

Сказано – сделано, Митимаса отправился в путешествие. Мия три дня пряталась у себя в комнате, ссылаясь на плохое самочувствие. Постепенно она оправилась от треволнений. Отсутствие главного виновника печальных событий позволило ей на время выбросить из головы все проблемы. Она ожила, повеселела и больше не вспоминала о намерении вернуться в отчий дом.

– Послушай, Мия, – ласково обратился однажды Юкитомо к снохе. Он вошел в комнату и осторожно присел к ее постели. Лицо Мии, бледное, исхудавшее, без следов косметики, четко выделялось на фоне светлых простыней. – Мне пришла в голову одна замечательная идея: взять малыша Такао, кормилицу и отправиться на остров Эносима. Тебе, случайно, не хочется поехать с нами?

– Эносима?! Как здорово! – воскликнула Мия и потуже затянула оби на кимоно. – О, я обожаю это место, сувенирные лавочки, магазинчики с поделками из ракушек!

Мия вернулась домой с острова отдохнувшая, посвежевшая. Юное девичье лицо опять сияло нежной прелестью. Она смеялась и болтала без умолку, с восторгом рассказывала о молодом рыбаке из Тигога-Фути. Морские гребешки и аваби[40] – все это ловкий ныряльщик доставал прямо со дна. А в одной из сувенирных лавок маленький Такао схватил большую витую раковину, засунул в ротик и стал в нее дуть изо всех сил.

Мия опустилась на колени на пороге комнаты Томо и, как положено, низко поклонилась хозяйке.

– Простите меня за несдержанность, я была тогда сама не своя, – кротко сказала она, имея в виду ссору с Митимасой. – Больше я не буду доставлять вам огорчения.

Позже Юкитомо также заглянул к жене. Томо играла с Такао, мальчик, заливаясь веселым смехом, прыгал у нее на коленях. Хозяин заговорил первым:

– Насколько я понял, Мия не собирается нас покидать. Я сказал ей, что мы не дадим ее в обиду, и пообещал присматривать за Митимасой.

Прошло десять дней, и Митимаса возвратился из путешествия. Он был сдержан, приветлив и даже мил с женой. Молодые супруги подолгу оставались в своей комнате, оттуда раздавались оживленные голоса и смех.

Юкитомо был чрезвычайно доволен, что в доме воцарились мир и покой.

Страсти улеглись, но воспоминание о безобразной выходке сына постоянно преследовало Томо. В голове мелькали ужасные картины. Вот Мия с перекошенным от ужаса лицом бегом спускается по ступенькам и чуть не сбивает ее с ног. Волосы и одежда в полном беспорядке. Содрогаясь всем телом и размазывая слезы по щекам, она набрасывается на свекровь с горькими упреками…

В тот момент озлобленная, истерично кричавшая молодая женщина мало походила на очаровательную, добросердечную Мию, которая покорила сердце свекрови. Томо выдумала чудесную сказку, нарисовала себе идеальную героиню, но плод ее фантазии не соответствовал действительности. Прежде она видела Мию в розовом свете. Но пришло отрезвление, и она постигла внутреннюю сущность прекрасной оболочки.

По старинному обычаю, вечером двадцать шестого дня седьмой луны в доме господина Сиракавы все ждали появления ночного светила.

По преданию, тот, кто первым заметит тонкий серпик, будет обласкан судьбою. В эту ночь люди покидают свои дома, поднимаются на высокие открытые места и напряженно всматриваются в темнеющие небеса, терпеливо ожидая момента, когда на востоке в ясном ночном безмолвии вспыхнет волшебное сияние. Как гласит легенда, это будда Амида и его спутники, бодхисаттвы Каннон и Сэйси, плывут по волнам мироздания на лунном челне.

Дом Сиракавы, фасадом глядевший на море, идеально подходил для церемонии ожидания серебряного месяца.

Юкитомо обожал веселые праздники, шумные развлечения и часто, пользуясь случаем, устраивал для друзей застолья с обилием еды и выпивки. Гости приятно проводили время в беседах и играх.

Более десятка человек было приглашено в дом Сиракавы на любование луной в двадцать шестую ночь. В двух комнатах второго этажа были раздвинуты сёдзи. Гости играли в цветочные карты, в го, сплетничали, уплетая разнообразные закуски и распивая сакэ. Женщины и мужчины, гости и хозяева – все веселились от души. Встреча серебряного светила была отличным поводом собраться шумной компанией в таинственном полумраке ночи. Время от времени кто-нибудь вспоминал о старинной легенде и бросался к окну, но вскоре возвращался к друзьям. Веселье било ключом, взрывы смеха сотрясали стены комнаты. По темным уголкам шушукались парочки. Игроки в карты азартно спорили. Сакэ лилось рекой.

– Мне кажется, месяц уже должен появиться. Ведь уже второй час ночи.

– Да, уже скоро. В газетах писали, что лунный восход ожидается в час тридцать пять.

– О, надеюсь, небо не затянется облаками.

Томо сошла вниз, чтобы отдать распоряжение слугам: столы опустели. По пути на кухню она заглянула в детскую. Маленький Такао уже давным-давно сладко спал. К своему удивлению, Томо увидела в комнате Маки. Та тихим голосом что-то нашептывала Сугэ и Юми. Застигнутые врасплох, все трое оторопело застыли на месте, в замешательстве поглядывая на хозяйку. Всмотревшись в их сконфуженные лица, Томо мгновенно поняла, о чем шла речь. Догадка, как разряд электрического тока, пронзила ее насквозь.

Когда Томо возвращалась с кухни по темному коридору, от стены отделилась тень. Сугэ!

– Госпожа, – тихим, печальным голосом сказала она.

– Что случилось, Сугэ? Что вам говорила Маки? – спокойно спросила Томо.

Не сговариваясь, обе женщины вышли на энгаву.

Из окон второго этажа в сад лился свет, выхватывая из темноты филигранные листья и ветви кустов и деревьев. Грубые вскрики и смех то и дело взрывали ночную тишину. Напоенный осенней свежестью воздух холодил руки и лицо.

– Госпожа, это ужасно, просто ужасно… Молодая хозяйка и… – Сугэ буквально давилась словами, а под конец перешла на свистящий шепот.

У Томо потемнело в глазах. Тяжело дыша, она положила руки на плечи Сугэ и почувствовала, что та дрожит, как в ознобе.

– Успокойся, я все знаю… Ты хочешь мне сказать, что в Эносиме что-то произошло.

– Да. Маки… Она видела это собственными глазами. – Горячась и волнуясь, Сугэ пересказала хозяйке все, что услышала от кормилицы.

В Эносиме Мия ни на шаг не отходила от Юкитомо, ухаживала за ним, потчевала его сакэ. О себе тоже не забывала. Опьянев, она вдруг стала манерно капризничать, уверяя, что шум волн пугает ее, и перетащила свой футон в комнату Маки и Такао. Она едва держалась на ногах. Кормилица и служанка помогли ей переодеться в ночное кимоно, уложили в постель, а сами отправились наводить порядок в гостиной.

Юкитомо ушел к себе в спальню и плотно задвинул фусума[41].

Вскоре Маки легла в постель, и сон мгновенно сморил ее. Глубокой ночью она внезапно проснулась. За окном было темным-темно, волны с шумом разбивались о прибрежные скалы. Ночник тускло освещал комнату. Маки посмотрела по сторонам и ахнула: футон Мии был пуст. Паузы между ударами волн заполнялись томным, обольстительным женским голосом. В нем звучали призыв, мольба и обещание. Голос дрожал и вибрировал, вводил в искушение. Что именно это было – приглушенное рыдание или смех, – Маки не могла разобрать. Кормилицу охватило болезненное оцепенение, в голове все смешалось. На какое-то мгновение ей показалось, что она спит и видит дурной сон. Но из спальни хозяина по-прежнему доносились странные звуки: шепот, бормотание, и тихие вздохи, и всхлипы… Всю ночь напролет, до рассвета.

– И сегодня тоже… Молодая хозяйка заявила, что простудилась, и перебралась в отдельную комнату. – Сугэ прижала ладонь к губам, слова застревали в горле.

Томо нахмурилась. Некоторое время назад Сиракава покинул гостей, объяснив, что ему необходимо срочно отлучиться по делам. Значит, он с Мией… Томо подумала о Митимасе. Представила, как он сидит с гостями, пьет сакэ, играет в го. Отсутствующий взгляд, безучастное мертвенно-бледное лицо… Она содрогнулась, по коже пробежали мурашки. Что-то мрачное, тяжелое камнем легло ей на душу. Кто знает, что их всех ждет? Как поступит Митимаса, если случайно услышит о том, что творится за его спиной?

Томо потрясла собственная самонадеянность и недальновидность. Похоже, многолетний печальный опыт так ничему и не научил ее. Юкитомо как был распущенным сластолюбцем, так им и остался. Он, как и сама Томо, никогда не изменял своим принципам. Без зазрения совести проник в чужой сад и сорвал запретный плод. Как он мог осквернить семейный очаг родного сына?! Для Юкитомо любая женщина была прежде всего самкой, существом женского рода. При такой постановке вопроса Мия конечно же показалась ему лакомой добычей.

Томо чуть не застонала от нахлынувших эмоций. В самом начале, при появлении в доме наложниц, ее терзала жгучая ревность, но теперь это было нечто совсем другое.

Тихий голосок Сугэ надрывно звенел в ночной тишине. А Томо думала о своем. Она лихорадочно пыталась определить природу чувства, охватившего все ее существо. Любовь или ненависть обманутой, отверженной жены? Нет, только не это. Бешеное остервенение бурлило и клокотало в ней. Она испытывала безудержный гнев по отношению к Юкитомо, к мужчине, неукротимому самцу, азартному охотнику. Сугэ, Юми и даже согрешившая Мия сами были жертвами, Томо не питала к ним злобы.

– Вот он, вот он!

– Смотрите, смотрите: месяц двадцать шестой ночи! – На веранде поднялась суета, послышался топот ног.

Томо подняла голову. Месяц, словно тонкая перевернутая серебристая бровь, всплывал в пепельном сиянии над морской равниной. Околдованная волшебным зрелищем, Томо вспомнила, как в детстве ей объяснили, что будду Амиду и его спутников может разглядеть только тот, кто верует, ждет и внемлет божественному провидению.

Неужели это правда и будда Амида, скользящий с двумя бодхисаттвами в лунной ладье по небу, являет свой светлый лик смертным? Редко, очень редко, но это случается. Томо понимала, что так и должно быть. Слишком печален этот подлунный мир, и людям нужна надежда.

Она долго не сводила глаз с месяца, но разглядеть будду Амиду так и не смогла.

Две белые ночные бабочки танцевали в призрачной млечной дымке.

Глава 2

Лиловая лента

В резиденцию Сиракавы приходило множество людей, и все в один голос твердили, что домашняя молельня слишком мала и скромна для такого уважаемого семейства. Кто знает, почему так получилось. Возможно, это было связано с тем, что Сиракава много лет подряд вел кочевой образ жизни, переезжая с места на место по долгу службы. Одно время Сиракава трудился на севере, в Снежной стране. Там проводил в последний путь свою мать и с тех пор всегда возил с собой урну с ее прахом.

Молельня размещалась в небольшой комнатке рядом с чуланом. На алтаре стоял черный лакированный ящик с фамильным гербом из золота.

Томо любила приходить сюда. Здесь она предавалась размышлениям, проверяла счета и документы, арендные договоры на недвижимость.

Семья владела большими земельными угодьями в Нихонбаси, Ситае и Сибе[42]. Участки были в основном освоены и частично застроены. Сдача земель и недвижимости в аренду и некоторые другие сделки обеспечивали господину Сиракаве стабильный доход.

Иногда арендаторы становились неплатежеспособными и не могли выполнить своих финансовых обязательств, тогда хозяевам приходилось обращаться в суд, чтобы как-то решить проблемы.

Обязанности по надзору за недвижимостью лежали на агентах. Но полностью полагаться на них было нельзя – такая недальновидная тактика обычно приводила к печальным последствиям. Томо приходилось раз в месяц встречаться с каждым из агентов и выслушивать подробный отчет о состоянии имущества, об арендных ставках и поступлениях.

Как-то раз госпожа Сиракава работала в молельне. Напротив нее за письменным столом сидел Томэдзи Ивамото. Этот молодой человек приходился Томо племянником и исполнял при ней обязанности личного секретаря. Он был сыном ее старшей, сводной по отцу сестры. Томэдзи несколько лет назад приехал из Кумамото в Токио в надежде, что господин Сиракава пристроит его на какую-нибудь работу. Человек предельно честный, неподкупный, он неплохо разбирался в делопроизводстве, знал, как вести бухгалтерию, и мгновенно завоевал доверие супругов Сиракава.

Томо постоянно обращалась к племяннику за помощью. Он успешно справлялся с трудными, запутанными делами, умел дипломатично вести переговоры, улаживать конфликты, решать финансовые проблемы, которые нельзя было поручить управляющим.

Только что Томэдзи подготовил письмо на имя арендатора, который целый год не перечислял арендную плату и при этом имел наглость требовать компенсацию за переезд на новое место. Молодой человек протянул копию письма Томо. Она внимательно прочитала листы, исписанные четким, аккуратным почерком. Трудно было предположить, что этот плотный, низкорослый, неказистый на вид парень так искусно владеет кисточкой для туши.

– О, большое спасибо! В последнее время я намного быстрее справляюсь с делами. Ты прекрасно ведешь деловую переписку. Женщине трудно составить такое письмо, а беспокоить мужа по мелочам мне не хотелось. – Она улыбнулась уголком губ и раскурила трубку. – Как обстоят твои коммерческие дела? Новые клиенты появились?

– Да, жаловаться не приходится. На днях мы получили заказ из отдела снабжения министерства финансов. Мы должны поставить им большое количество плетеных коробов для хранения бумаг. Я и два моих напарника работали до седьмого пота, но успели выполнить заказ в срок. – Томэдзи говорил спокойно, неторопливо. Приятный голос, легкий провинциальный акцент, мягкая добродушная улыбка, не сходившая с лица, – все это мгновенно располагало к нему людей.

В прошлом году Томэдзи при содействии господина Сиракавы открыл в Сибе, в квартале Тамура, небольшое предприятие по производству и продаже плетеных коробов, ящиков и корзин с крышками. У парня были золотые руки. На родине он сделал себе имя. Все невесты в округе складывали приданое в плетеные сундуки мастера Ивамото.

Сиракава выделил родственнику большую сумму денег на открытие своего дела – он был абсолютно уверен в успехе начинания.

– Правда? – обрадовалась Томо. – Ну что ж, это просто замечательно! Обычно на то, чтобы у предпринимателя появилась своя клиентура, уходят годы. Молодец, старайся и не упускай своего!

– Буду стараться. Я должен постоянно говорить вам «спасибо» за все, что вы для меня сделали, и лишь своим честным трудом могу отплатить вам за вашу доброту.

Томо дымила трубкой и внимательно смотрела на племянника. Тот сидел, положив крупные руки на колени и покачивая головой вверх-вниз, как игрушечный медведь.

– А ведь тебе, пожалуй, пора жениться и устроить свою жизнь, не так ли? – внезапно спросила Томо, озвучив свои размышления.

– Никто не захочет выйти замуж за такого мужчину, как я. – Томэдзи кротко улыбнулся и смущенно заерзал на месте. Предательский румянец разлился по его лицу.

– Кто-нибудь обязательно захочет. Я думаю, многие бы согласились… Надо только привести тебя в порядок. – Томо замолкла, погрузившись в раздумья, рассеянно глядя на струйки дыма.

Пауза затягивалась. Томэдзи пришел в замешательство и начал деловито складывать бумаги. Потом, опустив руки по швам, поклонился.

– Ну, мне, пожалуй, пора. Если вам будет нужна моя помощь, дайте мне знать, я немедленно приду, – сказал он неуверенно.

– Постой, не спеши. Тебе действительно пора идти? На сегодня еще много работы?

– Вообще-то нет, надо только проверить…

– Сядь, пожалуйста. Это касается твоего будущего брака… Я хотела бы тебя кое о чем спросить. – Томо оттолкнула в сторону письменный столик и подвинула жаровню с углями поближе к племяннику. – Вот, погрейся у хибати.

– Благодарю.

– Видишь ли, какое дело… Нет, так не пойдет… Давай начистоту. Меня интересует вот что: девушка, на которой ты бы захотел жениться… Она обязательно должна быть девственницей?

– А? – Томэдзи растерянно заморгал, не сводя с тетушки напряженного взгляда.

– Я бы хотела знать: быть первым мужчиной у своей избранницы – для тебя это действительно важно?

– Первым? Вы имеете в виду, что она, возможно, была когда-то замужем?

– Ну, не совсем замужем, а… – Томо опять замолчала, взяла щипцы и поворошила угли в хибати. Наконец она подняла глаза на молодого человека и сказала: – На самом деле речь идет о Юми.

– Юми?! – выпалил Томэдзи. И замер, уставившись в пустоту.

В его памяти всплыл один эпизод. Когда он спешил к госпоже Томо и шел по длинному коридору мимо парадных покоев, случайно увидел в одной из комнат Сугэ и Юми. Они сидели друг напротив друга и ставили аспидистру в бронзовую вазу.

«Хозяин дома?» – спросил тогда Томэдзи, поклонившись девушкам. «Он уехал в новый особняк в Цунамати, – чистым, ясным голоском ответила Юми, ловко щелкая ножницами. – Взял с собой маленького господина Такао и кормилицу… Думаю, они там и заночуют».

Особняк в Цунамати принадлежал Митимасе. Туда Юкитомо недавно отселил сына с семьей.

Сугэ поклонилась Томэдзи и, не поднимая глаз от зеленых листьев аспидистры, что-то тихо пробормотала.

«Возможно, Юми не обладает эффектной, броской красотой, – подумал Томэдзи. – Но она более живая, веселая, открытая, чем Сугэ, которая всегда кажется подавленной и печальной».

У молодого человека голова пошла кругом от неожиданного предложения тетушки. Взволнованный, он попытался собраться с мыслями, но от этого ему стало еще хуже.

Томэдзи Ивамото так до конца и не пришел в себя, когда Томо начала рассказывать ему о Юми, о ее родных, о желании девушки как-то устроить свою судьбу.

На протяжении многих поколений семья Юми служила князю из рода Тода. Реставрация Мэйдзи принесла им разорение, голод и нищету. В шестнадцать лет Юми стала служанкой в доме господина Сиракавы. Хозяин превратил девочку в наложницу. Родственникам Юми была выплачена большая денежная компенсация за причиненный ущерб. Юкитомо официально зарегистрировал Юми как свою приемную дочь. Так было и в случае с Сугэ. Таким способом он как бы негласно подтверждал, что берет на себя ответственность за благополучие девушек. Факт удочерения свидетельствовал о том, что господин, пресытившись своей наложницей, не бросит ее на произвол судьбы.

Но официальное удочерение двух наложниц было вопиющим произволом, порочащим доброе имя семьи Сиракава. Томо не одобряла коварных планов супруга полностью лишить Сугэ и Юми права в будущем самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Алчный собственник, Юкитомо не собирался выпускать прирученных пташек на свободу.

Старшую сестру Юми звали Син. Когда она вышла замуж, ее родители усыновили зятя[43]. Недавно Син овдовела.

На Новый год она приходила к Юми в гости. Мечтала забрать младшую сестренку домой и умоляла хозяйку посодействовать ее освобождению. Син печалилась, что осталась бездетной и род угаснет, если немедленно не будут приняты решительные меры. Юми служила в доме Сиракавы уже почти десять лет. Если господин Сиракава не станет возражать, Син увезет ее домой, найдет ей мужа и будет молить богов послать им наследника.

– Я, конечно, обязана была усыновить ребенка, – сказала тогда Син. – Но у нашей семьи нет на это средств. Вот я и подумала, что лучше всего выдать Юми замуж.

– А сама Юми хотела бы этого? – спросила Томо.

– Ну-у… да… – неуверенно протянула Син.

Оставалось лишь догадываться, что рассказывала Юми сестре о своей жизни.

Ближе к вечеру Томо попросила Сугэ помочь ей достать кое-какие вещи из кладовки. Сугэ была в гостиной, растирала тушь для Юкитомо, который собирался поработать с документами. Бросив свое занятие, она немедленно явилась на зов хозяйки и принялась аккуратно снимать с полки коробки с суповыми мисками и маленькие складные столики.

Томо осторожно завела речь о Юми, о возможных переменах в ее судьбе.

Можно предположить, что две наложницы одного господина будут всегда ревниво соперничать друг с другом, добиваясь особого расположения хозяина. Но в реальности Сугэ и Юми никогда не враждовали между собой, быть может, потому, что обе были совсем молодыми и годились своему повелителю в дочери.

Томо ценила покой в доме и была рада, что девушки питают друг к другу нежную, почти сестринскую привязанность. Но в глубине души она не понимала, как могут они быть такими кроткими, терпимыми, так безропотно мириться со своей участью.

Томо рассчитывала, что Сугэ поможет ей разобраться во взаимоотношениях Юкитомо и Юми.

Сугэ распаковывала ящик с маленьким лакированным столиком. Выслушав хозяйку, она опустила ресницы и ответила бесцветным голосом:

– Господин не будет возражать. Как я поняла, он сам предложил Юми покинуть наш дом и обустроить свою личную жизнь.

Поток солнечного света, лившийся через окно, падал Сугэ на плечи и спину. Ее лицо оставалось в глубокой тени. Огромные, широко раскрытые глаза печально мерцали. Томо прочитала в них немой укор.

– Я думаю, хозяин никогда не относился к Юми с таким же трепетным обожанием, как к тебе… Ведь я не ошиблась?

– Ко мне? – Сугэ, словно сбрасывая оцепенение, повела плечами, провела ладонями по коленям. – А я… что я? Да это и не важно. Юми очень милая. Мне кажется, она устала быть «другой женщиной».

«Другая женщина…» Слова взорвали тишину, как стрелы, просвистели в воздухе и вонзились в сердце Томо, оживляя такую старую, знакомую боль.

Когда Томо слышала это определение, в ее памяти всплывали сцены многолетней давности: по приказу мужа она едет в Токио, находит там юную Сугэ и привозит ее в резиденцию супруга в Фукусиме. И что стало с той очаровательной невинной девочкой? Во что она превратилась? Вялая, унылая и безжизненная, она похожа теперь на кокон тутового шелкопряда.

Томо понимала, что всю ответственность за эти катастрофические перемены нельзя возлагать целиком на господина Сиракаву.

– Мы обречены… У нас, видимо, судьба такая: быть «другими женщинами». Но когда с подобной проблемой сталкивается человек иного склада, может произойти непоправимая беда.

Алмазная слеза сорвалась с ресниц Сугэ и упала на колени. Не поднимая глаз, она прикрыла мокрое пятнышко пальцем и еще ниже опустила голову.

– Я все понимаю, речь, видимо, идет о Цунамати, да? Вы даже не представляете, как меня тревожит эта история. Я хотела, чтобы вы поняли, насколько это все серьезно.

Томо вздохнула. Она смотрела на палец Сугэ, под которым темнело пятнышко. Душа холодела от обиды и сожаления.

Сугэ знала о безрассудной страсти Юкитомо к молоденькой снохе.

Мия несколько лет жила в доме свекра, благополучно родила своего первенца. Все эти годы Томо терзали страхи: что будет, если Митимаса каким-то образом догадается о связи отца с Мией. Изменить что-либо в этой затянувшейся истории она была не в силах: взаимное отчуждение между нею и мужем лишало ее такой возможности. Неоднократно она обращалась за помощью к Сугэ: «Будь добра, присматривай за ними. Все так сложно, запутано… наш хозяин, Мия… Понимаешь, надо быть предельно осторожными. Я очень надеюсь на тебя и Юми. Вы должны сделать все, чтобы он охладел к ней». В ответ Сугэ качала головой и сердито говорила: «А я-то что могу сделать? Молодая хозяйка от природы наделена особым даром. Ей бы гейшей быть. Она точно знает, как обворожить мужчину, воспламеняет чувства хозяина и потакает его капризам. Она умеет играть им и быть послушной в его руках. Нам с Юми далеко до нее».

Юкитомо, по натуре человек ветреный, падкий до острых ощущений, находил особую пикантную притягательность в недозволенных отношениях. Какой неистовой страстью он был когда-то охвачен к юной наложнице Сугэ! Но его опасное влечение к снохе граничило с безумием.

А Мия блаженствовала, купаясь в любви своего свекра, искушенного сластолюбца, прекрасно разбиравшегося в особенностях женского характера и организма. Разве можно было его сравнить с уродливым, неполноценным Митимасой?!

Когда Юкитомо развлекался с наложницами и на время забывал о Мии, она становилась злой, раздраженной и срывала свое дурное настроение на Томо или Сугэ. Обстановка в доме накалялась до предела. Даже Юкитомо начинал испытывать дискомфорт. В конце концов, по настоянию Томо, он отселил молодых супругов в отдельный дом в Цунамати, взял за правило время от времени навещать их там и неизменно брал с собой Такао и няньку. В такие дни Митимаса получал от отца большую сумму денег на карманные расходы, на радостях тут же отправлялся в театр, но чаще всего пускался во все тяжкие и кутил где-нибудь в злачном квартале ночь напролет. Нянька и служанки также получали выходной и деньги. Прихватив малыша Такао, они шли куда-нибудь развлечься.

А Юкитомо и Мия оставались одни в тихом, пустом особняке…

Женщины, естественно, догадывались о том, что происходило за закрытыми дверями. Но щедрые подношения хозяина заставляли их смотреть на все сквозь пальцы и держать язык за зубами. Более того, служанки каждый раз с нетерпением ожидали очередного визита хозяина из большого дома.

Митимаса же, получив возможность делать все, что ему заблагорассудится, становился спокойным и беззаботным, как малое дитя. Он и знать не знал, что происходит между Мией и его отцом.

Некоторые пикантные подробности не без помощи Маки и няньки Такао доходили до Юми и Сугэ. А Сугэ, в свою очередь, передавала новости госпоже.

Томо, искренне обеспокоенная ситуацией в целом, обсуждала с Сугэ семейные дела. Но однажды взбешенный Сиракава устроил жене скандал, и она поняла, что Сугэ передает ему все ее слова. После этого инцидента Томо стала сторониться Сугэ, ей надоело выслушивать жалобы и сплетни. Но на этот раз, ради Юми, пришлось потерпеть.

Юкитомо скоро уже должен был разменять седьмой десяток. Юми и прежде не вызывала в нем таких бурных чувств, как, например, Сугэ, а теперь и вовсе начала утомлять его. Вторая наложница сделалась обузой для господина Сиракавы. Как бы невзначай он начал поговаривать о том, что, дескать, Юми пора покинуть его дом, выйти замуж и стать порядочной женщиной. Эта перспектива вполне устраивала Юми… Так, по крайней мере, поняла Томо, с трудом дослушав до конца непоследовательный, чрезмерно эмоциональный рассказ Сугэ.

Похоже, Юкитомо и Юми больше ничто не связывало. Значит, не будет никакого вреда, если Юми выпишут из посемейного списка господина Сиракавы и она сможет вернуться в отчий дом. Ее снабдят всем необходимым: деньгами, личными вещами, одеждой. Никто не останется внакладе. Однако… Неожиданная мысль поселила беспокойство в душе Томо. Допустим, Юми вернется к родителям и со временем выйдет замуж. Сохранит ли она в тайне секреты семьи Сиракава? Можно было бы не волноваться, если бы Юми была просто служанкой. Но она слишком долго прожила в доме на правах приемной дочери. Любое ее неосторожное слово черным пятном ляжет на репутацию семьи…

Раз Юми мечтает выйти замуж, размышляла Томо, надо подыскать ей супруга, который был бы так или иначе связан с родом Сиракава. Она не долго ломала голову над этим вопросом. Ответ пришел неожиданно быстро: такой человек находился у нее буквально под рукой. Племянник Томэдзи Ивамото!

Ивамото прекрасно знал, что Юми наложница Сиракавы, а следовательно, она отлично вышколена и обучена всевозможным навыкам, умеет вести домашнее хозяйство, шить и готовить.

В Юми отсутствует присущая женщинам взбалмошность, истеричность. Она обладает кротким, мягким, спокойным нравом. С ней всегда легко и просто.

Юми прелестна. Ее своеобразная красота, классический овал лица, выразительные глаза и чудесный рот могут заворожить любого.

Богатый гардероб и разнообразная домашняя утварь, подаренные ей Сиракавой, превращают Юми в завидную невесту.

Томо, заманивая племянника в хитро расставленные сети, была совершенно уверена, что он попадется на крючок.

А вдруг Юми будет против? Тогда, конечно, все планы рухнут. Но Томо много лет жила под одной крышей с этой молодой неискушенной женщиной и знала, что ей абсолютно не свойственны привередливость и расчетливость.

Интуиция, как обычно, не подвела госпожу Сиракаву: Томэдзи Ивамото клюнул на приманку.

Он воспитывался в семье обедневшего самурая. Не раз ему приходилось слышать истории о том, как кто-то из вассалов князя брал в жены девушку, которая служила в замке и была обесчещена своим господином. Случалось, что наложницы высокопоставленных самураев выходили замуж за самураев низшего ранга.

Юми была наложницей человека, который оказал своему племяннику безвозмездную помощь и поддержку. Ивамото был обязан дяде до конца жизни своей. Мысль жениться на Юми не вызвала в молодом человеке ни возмущения, ни брезгливости.

Родные Юми пребывали в состоянии радостного возбуждения от столь радужных перспектив. Кто бы мог подумать, что господин Сиракава так хорошо позаботится об их девочке! Брак дочери с Ивамото, племянником хозяина, еще больше укрепит отношения между семьями.

Юми пришла в дом Сиракавы совсем юной девочкой. Она исправно выполняла все, что от нее требовалось, и никогда не пренебрегала своими обязанностями горничной. Утонченная, благовоспитанная Юми создана быть хозяйкой дома, матерью семейства. Несмотря на горький опыт общения с господином Сиракавой, она умудрилась сохранить девственную чистоту души. Она не была помечена клеймом порочности.

Юми даже для виду не стала ломаться и сразу согласилась выйти замуж за Ивамото. И ей было уже не важно, что этот молодой человек приехал с далекого Кюсю, из глухой провинции, а его сдержанная, чопорная манера держаться больше не смешила ее.

Сугэ все это казалось странным, и она как-то спросила Юкитомо:

– Хотела бы я знать, выйдет ли у Юми что-нибудь дельное с Ивамото? Приноровится ли она к нему?

– Не волнуйся, – ответил Сиракава и неожиданно улыбнулся доброй, какой-то беззащитной улыбкой. Его лицо, уже отмеченное старческими пятнами, просветлело от нахлынувших чувств. – Юми подладится под кого угодно.

– Так, значит, вас ничто больше не беспокоит, да? – недовольным тоном протянула Сугэ и мрачно уставилась на хозяина.

– Ты что, тоже мечтаешь выскочить замуж? Полагаю, тебе уже давно наскучило ублажать такого старика, как я, да?

– Все равно я ничего другого не умею делать.

Сугэ старалась казаться спокойной, бесстрастной, но внутри нее все клокотало от дикого, неистового желания закричать. Ну почему, почему она не может выплеснуть наружу свою боль и обиду, бросить ему в лицо: «Конечно, так ловко, как у молодой госпожи, у меня не получится!» или «Кстати, вы ведь так и не научили меня обманывать мужчин!», а еще: «У меня нет таких способностей, как у Мии, поэтому мне не остается ничего другого, как влачить безрадостное существование в чужом доме, быть под пятой у строгой хозяйки!»

Но Сугэ опять промолчала. Почему – она и сама не знала. Она хорошо ладила с Юкитомо. Он был для нее всем: любовником, отцом, господином. Он занимал в ее жизни огромное место. Казалось, она могла позволить себе сказать ему что угодно, не боясь обидеть или задеть за живое.

Перед ней всплыл образ Мии. Как же она умеет заигрывать с хозяином, ластиться к нему, весело щебетать всякие глупости, закатываться бессмысленным смехом и томным голосом ворковать: «Папочка!» Сугэ содрогнулась. Что мучило ее? Ревность? Нет, это не было похоже на ревность женщины, у которой отняли возлюбленного, заманив его в чужую постель.

Накануне отъезда Юми в родительский дом подруги по несчастью с позволения хозяина устроились на ночлег в одной комнате. Они постелили себе рядом и легли.

Тусклый свет ночных ламп рассеялся в сумраке зыбкой пеленой. Сугэ и Юми тихо разговаривали, печально глядя друг на друга. По старинному обычаю, они подложили под головы деревянные изголовья, чтобы во сне не испортить прическу.

Стояли последние дни марта. За окном уныло моросил дождь, ночной воздух был насыщен влагой.

– Грустно, так грустно знать, что завтра вечером тебя уже здесь не будет, Юми, – с тоской в голосе сказала Сугэ.

Она давно знала, что рано или поздно это произойдет – Юми покинет дом. Час расставания неотвратимо приближался. Сугэ глаз не могла отвести от лица подруги. Юми казалась ей птичкой, которая пробует свои силы, машет, хлопает крылышками перед тем, как покинуть гнездо.

Все тщетно, все бессмысленно… Сугэ внезапно ощутила свою полную никчемность, неприкаянность. От безысходности заныло сердце.

– Не грусти, не надо. Одиночество тебе не грозит: вокруг столько людей. А вот мне будет ужасно одиноко. Представь: в маленьком доме только я да моя сестра…

Юми говорила с наигранным оживлением, словно хотела подбодрить и себя, и подругу. Но Сугэ, по-прежнему в упор глядя на нее, сказала:

– Нет, меня ждет одиночество иного рода. Когда ты уедешь, я останусь одна-одинешенька на всем белом свете, как сирота. В этом доме я всегда буду в тени, а это, знаешь ли, незавидная доля. Тебе повезло, Юми, ты очень решительный, целеустремленный человек.

– Это я-то?! – поразилась Юми и покачала головой. – Нет, я не такая! Задуматься о будущем меня заставил хозяин. Он сказал, что я должна как-то устроить свою личную жизнь, годы-то идут… Гм, можно подумать, что он искренне печется обо мне. Но знаешь, Сугэ… – Она приподнялась, тонкое узорчатое ночное кимоно соскользнуло с худого плеча. Юми подвинулась вплотную к подруге и облокотилась на постель, подперев щеку ладонью. – Если бы хозяин действительно не хотел отпускать меня, он не стал бы говорить такие вещи. Вот представь: у нас с тобой есть какая-нибудь безделушка, которая дорога нам. Даже не важно, узорчатое ли это кимоно или красивая заколка. Разве стали бы мы продавать или выбрасывать бесценное для нас сокровище? Я уверена, мужчины поступают так же. Предположим, не я, а ты захотела бы упорхнуть отсюда – он никогда бы не отустил тебя. Потому что ты ему по-настоящему дорога, ты нужна ему.

– Нет, нет, это неправда! Сейчас он сходит с ума по молодой госпоже из Цунамати. Да ты сама все знаешь. – Голос Сугэ дрожал. Она перевернулась на живот и уронила голову на скрещенные руки.

– Ты права. Но не надо забывать о том, что она жена Митимасы. Наш хозяин волен сколько угодно развлекаться с Мией и восторгаться ее прелестями, но открыто предъявить на нее права он никогда не сможет. Сиракава уже не мальчик, время берет свое. Госпожа поглощена делами как настоящий управляющий. Кроме тебя, никто не сумеет как следует позаботиться о хозяине. Он нуждается в тебе, он не сможет без тебя жить. А вот я ему больше не нужна – у него есть Мия. От меня теперь проку нет, бесполезна, «как веер осенью», – тихо пропела Юми строку из популярной песенки и рассмеялась легко и непринужденно: тонкая самоирония без примеси горечи. Но ее веселость так и не передалась Сугэ, которая лишь печально вздохнула:

– Да, хозяин уже действительно немолод, правда? Поездки в Цунамати подтачивают его силы. Знаешь, что ждет меня в ближайшем будущем? Мне придется готовить похлебку из вяленой скумбрии и подносить ему в миске шесть взбитых сырых желтков. Вот и все мои обязанности! Преданная служанка, изнуренная любовью до смерти, – вот кто я. Когда я размышляю о своей жизни, начинаю завидовать тебе, твоей готовности все бросить и уехать отсюда. Вот выйдешь замуж за господина Ивамото, нарожаешь кучу детишек, и никто не сможет давить на тебя, контролировать каждый твой шаг.

– Но с другой стороны, у меня не будет спокойного, стабильного существования, придется все время думать о деньгах. Тебе было всего пятнадцать лет, когда ты сюда попала. Ты совсем не знаешь жизни. Я успела повидать немного больше. Когда вспоминаю, как бедствовала моя семья, я цепенею от ужаса и боюсь сдвинуться с места. Я… как это говорится… умею вертеться, приспосабливаться. Никто и не догадывается, какая я выносливая. Так что как-нибудь справлюсь. Но ты… ты так не сможешь. Да и хозяин знает, какая ты хрупкая, слабая и ранимая. Он прав: в этом доме ты надежно защищена и спрятана от бурь и невзгод, словно в коконе. Но если ты покинешь эту обитель, выйдешь на свободу – одного дуновения ветерка будет достаточно, чтобы ты пропала.

– Какая разница?! Ничто не остановило бы меня, если бы я действительно ощутила в себе желание и силы вырваться отсюда.

– Да, на такой поступок нелегко решиться. Вот если бы ты встретила кого-нибудь, с кем и море по колено…

– Но ты-то в любом случае нас покинешь, да?

– О, это другое дело. Я ведь сама не рвалась уехать отсюда – от меня просто-напросто решили избавиться. Взгляни на господина Ивамото, за которого я должна выйти замуж. Вполне приличный человек, светлая голова, но, согласись, незавидный он все-таки жених.

– А я завидую тебе… До смерти завидую… – Судорожно всхлипнув, Сугэ обхватила обеими руками деревянное лакированное изголовье и прижалась к нему лицом.

И столько было безысходного отчаяния и неистовства в ее движениях и голосе, что Юми оцепенела, потрясенная до глубины души накалом страстей. Она не ожидала, что Сугэ, обычно сдержанная, флегматичная, может так бурно горевать.

Сугэ, стиснув зубы, дрожала от нахлынувших чувств и мыслей. Облеченные в слова, они бы смели плотину сдержанности и вырвались наружу мутным потоком жалоб, стенаний и проклятий, диких, отвратительных даже ей самой. Любые объяснения бесполезны. Юми все равно не поймет. Сугэ знала, что все давным-давно предопределено, от судьбы не уйти.

Почему много лет назад родители не захотели продать ее в школу гейш, а вместо этого отдали за огромные деньги господину Сиракаве? Если бы она стала гейшей, то едва ли избежала бы столкновений с жестокой реальностью. Но она, без всякого сомнения, была бы более стойким и жизнеспособным существом. Содержанка? Пусть! Она могла бы тогда радоваться солнцу, любоваться синим небом. Она могла бы громко смеяться, злиться и даже плакать…

Ее, девчонку из простой семьи, обласкал, облагодетельствовал мужчина, по возрасту годившийся ей в отцы. Он хорошо знал и понимал женщин, имел к ним правильный подход. Из невинного ребенка он выпестовал роскошную женщину. В его опытных руках она не только расцвела зрелой трепетной красотой, но и стала податливой, мягкой как воск. Властный, неумолимый и строгий хозяин научил Сугэ быть послушной его воле. Все эти годы она безропотно играла ту роль, которую он ей навязал. И во что она превратилась? Во что-то совершенно незначительное, слабое, беспомощное…

По всей видимости, Томо не привлекала Юкитомо как женщина. Он не испытывал к ней ни любви, ни вожделения. Супругов не связывали ни нежная привязанность, ни духовная близость. Несмотря на все это, железная хватка Томо, терпение и несгибаемая сила воли позволили ей сохранить и укрепить свой статус хозяйки дома. Вся жизнь ее была подчинена служению мужу, семье. Она не знала ни минуты отдыха от насущных забот и хлопот. Внешне спокойная, Томо, как часовой на посту, была всегда готова ринуться в бой и отстаивать завоеванные позиции. Состояние духа, настроение ума позволили ей выжить и сохранить себя. Как бы жестоко Томо ни страдала от произвола мужа, от его оскорблений и надругательств, от духовного и физического одиночества, она все сносила стойко, стиснув зубы и сжав кулаки.

Томо знала, что любая ее фраза, адресованная пассиям господина Сиракавы, будет немедленно донесена до ушей хозяина. Стараясь избегать конфликтов, она не вступала в пререкания с Сугэ и Юми, не вмешивалась в их дела. Но именно это мрачное молчание госпожи, ее настороженная бдительность и неусыпное внимание к повседневным мелочам давили на Сугэ, опутывали тайными, незримыми, но очень прочными узами.

Скрытая тирания хозяйки влияла на жизнь всех домочадцев, но Сиракава был доволен результатами и не пытался что-либо изменить.

Порой Сугэ размышляла о том, как сложилась бы ее судьба, если бы хозяйка куда-нибудь исчезла. Но она прекрасно понимала, что никогда не заставит Юкитомо избавиться от жены. Да, в сексуальном плане Томо больше не интересовала хозяина, но она оставалась для него бесценной и незаменимой помощницей, занималась всеми делами семьи, дома, самого Юкитомо. Его доверие к ней было безграничным и незыблемым. Более надежного и преданного руководителя и надзирателя он и представить себе не мог.

Если бы Сиракава, поддавшись на уговоры наложницы, вздумал расстаться с женой, Сугэ не справилась бы с хозяйскими обязанностями. Да и к чему изводить себя напрасными желаниями, думала она. Намного проще и спокойнее оставить все как есть и смиренно влачить свое существование в нарядной темнице под неусыпным надзором госпожи Сиракавы.

Вот если бы госпожу внезапно настигла смерть… Да, тогда все сложилось бы по-другому. О, вот бы случилось что-нибудь неожиданное и непредвиденное! Она, Сугэ, воспрянула бы духом, вздохнула полной грудью, как если бы мрачная, гнетущая тьма, сгустившаяся над ее головой, развеялась в мгновение ока.

Чудовищные мысли уже не раз ядовитой паутиной обволакивали душу Сугэ, но чувство вины и страха заглушало голос мстительного отчаяния и злобы. Она ощущала неимоверную усталость от постоянной внутренней борьбы. Казалось, силы мрака овладели всем ее существом.

Загнанная в тупик, Сугэ понимала: сложись ее судьба иначе, она не изведала бы ужаса одержимости злым духом. Где-то глубоко-глубоко в недрах ее естества пробудилась к жизни та часть ее натуры, которая до сих пор ничем не проявляла себя ни в словах, ни в деяниях. Тихая, слабая, безвольная, наполненная скорбью и болью, эта сущность лежала, темная и холодная, как выпавший ночью снег.

Юми, оказавшись в плену тех же самых жизненных обстоятельств, сумела сохранить душевную чистоту. Осознание этого вызывало в Сугэ еще большую досаду, зависть, ненависть.

Юми, прекрасная в своей безмятежности, вот-вот вольной птичкой упорхнет из золоченой клетки и взмоет в небеса. А она, Сугэ, так и останется в адской трясине…

Сугэ безумно завидовала подруге, но вовсе не ее браку с Ивамото. Юми удалось сделать, казалось бы, невозможное – перехитрить судьбу!

Сугэ молчала. Не было смысла что-либо объяснять.

– Не надо, не плачь, мне тоже станет грустно, – тихо сказала Юми и погладила ее по плечу.

Сугэ подняла голову: близко-близко в ночной полутьме белело худенькое лицо, на ресницах миндалевидных глаз сверкали слезы. «Милая Юми, она совершенно не понимает, что со мной творится», – подумала Сугэ, жгучий румянец опалил кожу, в глазах защипало, и по щекам медленно поползли слезы тоски и печали.

– Знаешь, когда я думаю о нас с тобой, то прихожу к выводу: наши судьбы каким-то мистическим образом связаны, – рассуждала Юми. – Сама посуди: не часто встретишь двух женщин, двух наложниц одного мужчины, которые десять лет прислуживают своему хозяину и при этом умудряются хорошо друг к другу относиться и никогда не ссориться. А что, если когда-то… ну, в предыдущей жизни, мы были сестрами?

– О, я в этом уверена, – пресекающимся от волнения голосом проговорила Сугэ.

– Если в книге или пьесе действует наложница – это всегда отрицательный образ, правда? Из-за нее страдает законная жена, возникают проблемы с наследством и тому подобное. Но с нами все было иначе. Мы всегда были хорошими и послушными. Я лично так считаю, а ты?

– Счастливые наложницы… Но все равно, даже если мы станем всем рассказывать о нашей жизни, никто не поверит.

– А мне безразлично, что думают другие люди. Мы с тобой смогли мирно прожить бок о бок целых десять лет! Согласись, это само по себе уже о чем-то говорит. Получается, не такие уж мы и плохие.

– А я вот что думаю: мы познали любовь такого зрелого мужчины, как наш господин, – не могу сказать, что мне это не по душе, – но если бы мы встретили своего ровесника и по-настоящему его полюбили, это было бы чем-то совсем иным. – Сугэ замолчала. Она вдруг осознала, что ни за что бы не отважилась на такое признание, если бы Юми никуда не уезжала. Как будет замечательно, если Юми все-таки выйдет замуж за Ивамото и на правах старой знакомой сможет посещать дом Сиракавы! Тогда она, Сугэ, получит возможность более открыто общаться с подругой. Ей показалось, что яркий солнечный свет проник в мрачные тайники ее души и озарил все вокруг теплым сиянием. – Юми, а ты заметила, что хозяин теперь постоянно печется о своем здоровье? Полощет горло, промывает глаза… Внешне он, конечно, выглядит неплохо, но возраст берет свое. Вот увидишь, пройдет еще немного времени, и он вообще потеряет интерес к женщинам.

– Да, наверно. Но сейчас всей душой и телом он рвется в Цунамати. Как же он наряжается, прихорашивается, когда собирается туда! Он хочет вернуть себе молодость. Одного не могу понять: что за человек молодой хозяин? Странный он все-таки какой-то! Наш господин, приезжая в Цунамати, одаривает Митимасу деньгами, подарками, и тот в приподнятом настроении отправляется кутить. С ума можно сойти! Любой другой мужчина на его месте заподозрил бы неладное, но этому все невдомек. Мне даже жаль его немного, хотя… Он ведь не совсем нормальный, да?

– Может быть, но ребеночка все-таки сумел сделать.

– Да никто толком не знает, чей это малыш. Одним словом, ведут себя хуже животных! Это мое личное мнение! – Голос Юми звенел от глубочайшего презрения. Правда, безнравственность всей истории мало ее трогала. Она никого не осуждала. Зато ее замечание необычайно взволновало Сугэ.

– Нет, что ты, это ребенок Митимасы! Ну, все так считают. По словам нашей госпожи, Сиракава уже давно не может иметь детей. И мне так кажется. Сама-то я не очень крепкая и сильная, а вот ты выйдешь замуж и обязательно нарожаешь детишек.

– Наверно, ты права. Но вообще-то совершенно не важно: может человек иметь детей или нет. Суть его от этого не меняется, верно?

– Нет! – взорвалась Сугэ. – Ты не должна так говорить и думать обо мне… словно я не способна ничего для себя сделать! Ты уедешь отсюда… а я… здесь останусь… навсегда… Как ты можешь быть такой нечуткой?! – Гневно сверкая глазами, она схватила Юми за руку и изо всех сил сжала ее тонкие пальцы.

Юми вернулась к своим родным. А спустя два месяца она невестой вошла в дом родителей жениха в квартале Тамура.

Стоял сезон дождей. День бракосочетания выдался серым, ненастным. Когда госпожа Сиракава возвращалась домой после торжественной церемонии, дождь уныло барабанил по поднятому верху коляски рикши.

Томо вошла в гостиную. Муж, игравший в го с семейным врачом, поднял голову от доски и, подбросив на ладони фишку, спросил:

– Ну и как все прошло? Юми достойно себя вела во время священного обряда? Была она похожа на настоящую невесту? – Юкитомо поставил фишку на доску. Он выигрывал и потому был настроен весьма благодушно.

– Она выглядела великолепно. Ничего лишнего, ничего кричащего: скромное кимоно, волосы красиво уложены и украшены цветами, – сказала Томо, покосившись на Сугэ.

Хозяин улыбнулся и покивал.

Сугэ сгорала от любопытства. Размышляя о новобрачной, она украдкой поглядывала на Юкитомо. Свет от ламп очерчивал его профиль, заострившиеся линии носа и подбородка, глубокую впадину виска. «Как он сдал за последний год», – ужаснулась Сугэ, пытаясь найти следы волнения на его лице. Но Сиракава оставался равнодушным, словно речь шла не о Юми, а о какой-то дальней родственнице.

Проходили недели, месяцы… Томэдзи Ивамото периодически заглядывал к госпоже Сиракаве для решения деловых проблем. Каждый раз Томо и Сугэ забрасывали его вопросами о Юми. Молодой человек конфузился и, нервозно ломая пальцы, отвечал:

– Спасибо, у нее все хорошо.

Мия довольно часто приезжала в большой дом проведать свекра. Большая любительница посплетничать, она со всеми обсуждала жизнь молодоженов и отпускала сальные шутки, игриво посмеиваясь.

– Нет, вы только представьте себе эту парочку! Юми и господин Ивамото – красавица и чудовище! – язвительно заявила она однажды, затем задумчиво обвела глазами комнату и, повернувшись к Юкитомо, кокетливо проворковала: – Батюшка, а почему бы нам не сходить к ним в гости? Ты ведь там тоже не была? – обронила она, скользнув взглядом по Сугэ.

Сугэ уже давно мечтала навестить Юми, но мысль отправиться к подруге в компании с Мией и Юкитомо претила ей. Она ответила уклончиво.

Мия, решив не сдаваться, продолжила наступление:

– Ну в самом деле, батюшка, почему нам нельзя поехать? Пожалуйста, давайте прямо сегодня отправимся туда, а? Юми живет в Тамуре, на обратном пути вы бы отвезли меня на Гиндзу[44]. Мне нужны новые украшения для волос.

– Но зачем нам к ним ехать? Ты там не увидишь ничего интересного: одни корзины да плетеные сундуки. Только помешаем им работать.

– Ну пожалуйста! Мы заглянем на минуточку, и все! В этом же нет ничего страшного… А потом поедем на Гиндзу.

– Плутовка, ты ведь знаешь, я всегда безумно нервничаю, когда ты таскаешь меня по магазинам, – снисходительно улыбаясь, покачал головой Сиракава.

Мия заигрывала со свекром, обольщала его лукавым кокетством и ласковым голоском. Она походила на гейшу, которая упрашивает своего кавалера прогуляться по городу. Ей было наплевать на мнение окружающих.

Чем больше радовалась Мия предстоящей эскападе, тем мрачнее становилась Сугэ.

В конце концов Юкитомо поддался на уговоры снохи и назначил дату визита к Ивамото.

Стоял ослепительно яркий осенний день. В небесной синеве трепетал на ветру воздушный змей. Дом Ивамото находился в одном из переулков между Тамурой и Симбаси.

В чистенькой, только что отремонтированной мастерской с гладким дощатым полом стояло множество плетеных корзин, коробов и сундуков. На лавках сидели подмастерья. Ловкими, размеренными движениями они сплетали длинные бамбуковые полосы, потом обклеивали готовые изделия бумагой и пропитывали их соком хурмы, чтобы после покрыть поверхность черным лаком.

Ивамото на месте не было – ушел к клиентам за новыми заказами.

Рикши остановились у входа в мастерскую. Юми выбежала гостям навстречу и проводила их в небольшую гостиную, расположенную в задней части дома. На хозяйке было совсем простое полосатое кимоно; аккуратно уложенные волосы украшала лиловая лента.

– Понимаете, чтобы справляться с работой, нужны определенные навыки и сноровка. А у меня пока опыта маловато, и я быстро устаю, – с улыбкой сообщила Юми. Она присела к четырехугольной жаровне и приготовила чай. – Как хорошо, что вы навестили меня!

– Нашей Мии очень хотелось осмотреть мастерскую, – пояснил Сиракава. – Вот мы и решили заглянуть к тебе. Да, с возрастом становится все труднее угнаться за молодежью. Ну что ж, похоже, у тебя все в полном порядке. Я очень рад.

– Да, благодаря вам! Большое спасибо, – поклонилась Юми.

Сиракава пригласил ее прогуляться по Гиндзе, а после пообедать где-нибудь в приличном месте. Но Юми вежливо отклонила предложение, сославшись на дела. Ее сдержанность ничуть не удивила Сиракаву. Он заранее знал, что она откажется.

Гости выпили чай и вскоре откланялись – пешком отправились в район Цутибаси. Не успели они пройти и пары шагов, как Мия сказала:

– Надо же, а Юми-то времени даром не теряла, а? – Она рукой обрисовала в воздухе полукруг, намекая на беременность.

– Что-что?! Чудеса! Я и не заметила! – удивилась Сугэ, растерянно моргая, как человек, которого внезапно разбудили посреди ночи.

Только теперь она поняла, почему Юми так и не сняла пышный фартук из желтого шелка. Да, наметанный глаз у молодой госпожи, ничего не скажешь! Въедливая дотошность Мии показалась Сугэ непристойной, как отголосок физической нечистоплотности. Внезапно в голове промелькнула, точно тень пролетевшей птицы, странная мысль: в утробе Юми растет крошечное существо – а вдруг это ребенок Юкитомо? Сугэ знала, что это практически невозможно, но удивительное предположение будоражило душу, доставляя ей какое-то дикое, мучительное наслаждение. Примерно такое же ощущение возникнет, если медленно, с силой надавливать на больной, ноющий зуб.

Сугэ представила себе двух почтенных супругов: Митимасу и Томэдзи. Она судорожно сглотнула. Из груди ее рвался неистовый, прекрасный, безжалостный хохот, хохот-рык дикой бестии, вонзающей острые клыки в живот беременной женщины.

Пролетело несколько месяцев. Однажды ясным летним днем Юми пришла в дом Сиракавы показать всем своего первенца Наоити.

Мия как раз гостила у свекра с годовалым сыном. Кадзуо был младше сводного брата, Такао, на два года. Мия впилась взглядом в личико Наоити, придирчиво рассматривая правильные черты малыша, его нежные щечки. Прищурив глаза, она удивленно протянула:

– На-адо же, какой хорошенький! – И пощекотала ребенку животик. – Уверяю вас, когда он вырастет, у него отбоя от девчонок не будет.

В ее голосе и улыбке было столько неподдельной теплоты и искренности, что Томо, настороженно наблюдавшая за невесткой, облегченно вздохнула и с умилением взглянула на розовощекого малыша.

Ни на секунду не забывая о маленьком Такао, который неподалеку резвился со своей нянькой, Томо уделила внимание детям Мии и Юми. Маленькие мальчики… Неуловимое сходство… Такао, Кадзуо, Наоити… Когда-нибудь они тоже вырастут и станут мужчинами, подумала Томо. Эта мысль почему-то неприятно поразила ее. Раньше, наблюдая за Такао и представляя себе, каким он будет, она не испытывала такого мучительного возбуждения.

Крошечные невинные существа… Какие они трогательные и забавные! Как мило лепечут и смеются! Но однажды они превратятся во взрослых мужчин и ничем не будут отличаться от Юкитомо, Митимасы или Томэдзи.

Тревожное беспокойство овладело Томо… Пытаясь разобраться в своих ощущениях, она обвела взглядом лица и фигуры окружавших ее женщин и невольно вздрогнула: лишь у одной из них не было на коленях ребенка. И эта зияющая пустота говорила об одиночестве Сугэ гораздо больше, чем ее потерянное печальное лицо.

«Интересно, завидует ли Сугэ Юми? Я бы и ее выдал замуж, если бы подвернулся подходящий человек» – несколько дней назад эти слова обронил Юкитомо, гуляя по саду с маленьким Такао и показывая ему карпов в пруду.

Настроение супруга расстроило Томо.

Сугэ в последнее время вела себя как-то странно, даже при посторонних сидела, вперив бессмысленный взгляд в пустоту. Томо несколько раз замечала, что у Сугэ были припухшие, покрасневшие глаза, словно она украдкой подолгу плакала у себя в комнате. Томо догадывалась о том, что мучит несчастную. Сугэ чувствовала себя одинокой, никому не нужной, оставшись без подруги и наперсницы Юми. И видимо, испытывала болезненную ревность к Мии, которая пользовалась особым расположением господина Сиракавы.

А хозяин, быть может, интуитивно улавливал немое недовольство, тайное неповиновение, исходящее от Сугэ. Каждым нервом, каждой клеточкой тела она излучала непокорность.

«Сугэ совсем не такая, как Юми, – тогда же, у пруда, сказала Томо мужу. – У нее нарушен месячный цикл. Даже если она выйдет замуж, детей у нее, скорее всего, не будет. Мне бы хотелось, чтобы она всегда оставалась рядом с вами, заботилась о вас и ваших нуждах».

Едва эти слова сорвались с ее губ, Томо осеклась, мгновенно покрывшись испариной. Она испугалась, что муж поймет ее превратно. Но Юкитомо лишь покачал головой, ничего не ответив, склонился над прудом и хлопнул в ладоши. «Смотри! – воскликнул он, положив руку на плечо Такао. – Вон они, вон карпы плывут! Смотри, смотри, как их много!»

Томо охватила жалость к Сугэ – Юкитомо больше не нуждался в ней. Юми и Мия были другими. Хозяин отказался от Юми, но она сумела выйти замуж и родить ребенка. А Мия принадлежала к тому типу женщин, которые могут разжечь лихорадку в крови любого мужчины. Эти обольстительницы знают, как завлечь жертву в искусно расставленные сети и никогда не выпускать ее из рук.

Сугэ стала любовницей Юкитомо, будучи еще совсем ребенком. Она тогда даже не знала, что такое менструация. Без сомнения, физическое и психологическое надругательство над девочкой нанесло непоправимый вред ее здоровью и, возможно, стало причиной бесплодия.

Сколько раз с тех пор зацветали и осыпались вишни! Время не пощадило Сугэ. Теперь она едва ли сможет стать гейшей. А если все-таки выйдет замуж, то ее семейная жизнь вряд ли сложится так же удачно, как у Юми.

Какая мрачная судьба уготована Сугэ: постепенно терять молодость, свежесть и красоту, вечно сидеть в четырех стенах и подчиняться прихотям хозяина, который давным-давно охладел к ней и ищет утешения в объятиях другой женщины!

Томо думала о Сугэ постоянно, и душа ее наполнялась безысходной печалью. Все ее попытки сблизиться с Сугэ, выразить ей свое сочувствие и поддержку ни к чему не приводили. Искренний эмоциональный порыв Томо каждый раз разбивался о ледяную неприступность Сугэ. Обычно она молча взирала на хозяйку и цинично улыбалась, считая, что госпожа Сиракава, как обычно, печется лишь о собственном благополучии.

Осуждающий, полный отчаяния и боли взгляд Сугэ преследовал Томо денно и нощно, и она отчетливо читала в нем обвинительный приговор: «Это вы обрекли меня на такую жизнь».

Томо пришла к неприятному выводу: Сугэ испытывает к ней гораздо больше отрицательных эмоций, чем к Юкитомо.

Госпожа Сиракава снова взглянула на трех маленьких мальчиков. Внезапно на нее нахлынула волна омерзения, накрыла с головой. Она повернулась к Сугэ и, словно цепляясь за спасительный островок ее пустых, не отягощенных детским тельцем коленей, судорожно вздохнула. Ей хотелось шепнуть Сугэ: «Дети… Что дети? Они только крепче привязывают нас к колесу судьбы».

Глава 3

Незрелые плоды терносливы

Дом стоял на вершине пологого холма, а на западном склоне, на обширной террасе, буйствовал заброшенный сад.

Сиракава купил этот особняк, некогда принадлежавший иностранному дипломату, вскоре после японо-китайской войны[45] и сразу же засадил большой участок земли плодовыми деревьями. Осенью здесь собирали огромный урожай яблок, слив, хурмы, миндаля, персиков и мушмулы. Юкитомо говорил, что фруктовый сад очищает и освежает воздух.

С тех пор прошло много лет, и заброшенный, заросший сад превратился в идеальную детскую площадку для многочисленных внуков. Ребятишки проводили здесь много времени: они лазали по деревьям, набивали животы спелыми плодами.

Отец Юкитомо, самурай низшего ранга из клана Хосокава, отвечал когда-то за плантацию сумаха[46], приносившую большой доход всему клану.

Юкитомо с раннего детства отличался любознательностью. Сложный процесс получения лака и дубильных веществ казался ему невероятным чудом. Природные таинства произвели на мальчика неизгладимое впечатление, и он полюбил деревья, большие и маленькие, хвойные и лиственные, а особенно те, которые приносили плоды. Для него бесценные дары природы воплощали достаток и благополучие.

Будучи главой префектуры Фукусима, господин Сиракава часто возился в своем саду. Он превратил небольшой участок земли за домом в цветущий оазис. Из садоводческого питомника ему поставляли новейшие европейские сорта вишен, черешен и яблонь. Сиракава заботливо выхаживал каждый саженец и с восторгом наблюдал, как наливаются соком плоды и ягоды.

Жизнь на природе, в собственном поместье, среди плодоносящих кустов и деревьев, по-прежнему доставляла Сиракаве, который разменял уже седьмой десяток, восторженную радость. Собирать урожай фруктов, ягод, орехов – что может сравниться с этим удовольствием?

Среди прочих культур особое место в саду занимала тернослива. Плоды полагалось собирать недозревшими, тугими, зелеными. Их мариновали в больших кадках, а потом осторожно раскладывали по баночкам, на каждую приклеивалась специальная этикетка с указанием времени сбора.

Вся родня получала свою долю тернослива, но его запасы никогда не истощались. Плоды, разложенные по баночкам, стояли в темной кладовой и вызревали, как старое доброе вино, приобретали особую мягкость и сладость. Каждое утро без исключения господину Сиракаве обязательно подавали к завтраку порцию этого лакомства.

Однажды ясным майским днем, когда ливни поутихли и солнце щедро дарило земле свет и тепло, хозяин решил, что пришло время сбора зеленых плодов.

По субботам в начальной школе не было занятий, поэтому Такао и его сводные братья Кадзуо и Томоо носились по саду. Сквозь густую листву струились потоки солнечного света и золотыми бликами рассыпались по траве. Мальчики помогали Сугэ и служанкам трясти терносливы и складывать урожай в корзины. В развилке самого большого дерева стоял молодой человек. С земли были видны только его худощавые ноги.

– Господин Конно, вы еще долго собираетесь трясти? Так много плодов на этом дереве! С ума можно сойти! – крикнула Сугэ, запрокинув голову и пытаясь что-нибудь разглядеть в густой кроне терносливы. Синее хлопчатобумажное кимоно с белым стрельчатым узором конгасура колыхалось при каждом ее движении.

Из листвы показалось бледное худое лицо, блеснули очки в серебряной оправе. Молодой человек улыбнулся, обнажив ровные белые зубы:

– Да, надо еще потрясти. Пожалуй, пара килограммов наберется.

– Думаю, этого будет достаточно, вы уже собрали килограммов пятнадцать. Мы не можем круглый год есть один маринованный тернослив!

Раздались детские голоса.

– Господин Конно, ну спускайтесь же! Пойдемте лучше играть в мячик!

– Да, мне тоже надоело собирать сливы, господин Конно. Слезайте! Немедленно!

Мальчики обращались к молодому работнику. Разница между внуками Сиракавы чувствовалась сразу: и в их интонации, и в построении фраз. Такао вырос в большом просторном доме деда. Кадзуо, второй сын Митимасы, жил с родителями.

Конно остался глух к требовательным крикам и не торопился слезать.

– Я скоро спущусь. А вы пока сами поиграйте. Если я не соберу весь тернослив, мне крепко достанется от вашей бабушки, – сказал он, продолжая трясти ветви.

Дети, стараясь перекричать друг друга, бегали под деревом.

– Ладно, приходите позже! Мы будем вас ждать на лужайке! – С этими словами они помчались вверх по склону.

– Господин Конно, честное слово, хватит! Больше не надо! Спускайтесь и отдохните. А еще вы говорили, что вам необходимо подготовиться к сегодняшним экзаменам.

– Верно, но они начнутся не раньше шести.

– Какая разница? Перед экзаменами всегда надо повторить материал, полистать учебники.

– Да я как будто подготовился, – засмеялся юноша и, ловко переступая с ветки на ветку, спустился пониже, а затем легко спрыгнул на землю.

– Нобу, Ёси, отнесите тернослив на кухню и как следует вымойте, хорошо? – сказала Сугэ служанкам.

Девушки с натугой взвалили корзины на спины и, согнувшись под их тяжестью, медленно побрели к дому.

– Посмотрите, сколько листьев попадало! Какой приятный аромат! – воскликнула Сугэ и, схватив метлу, принялась собирать в кучу зеленые лоскутки.

– Позвольте, я сам все сделаю, госпожа Сиракава.

– Нет-нет, вам надо отдохнуть.

– Ну, не будьте же такой упрямой! Вы же совсем недавно лежали в постели с головной болью. Вы хотите, чтобы вам опять стало плохо? – Юноша выхватил у Сугэ метлу и принялся яростно сгребать листья.

Сугэ неподвижно стояла, опустив очи долу. От истоптанной травы поднимался острый свежий запах.

– Никогда больше не называйте меня госпожой Сиракавой.

– О боги! – застонал Конно и на мгновение замер. – Простите меня, пожалуйста. Это само вырвалось. А потом, никого ведь рядом нет – так что это не важно, правда?

– Ну и что? Я просто не хочу, чтобы вы так говорили. Мне это неприятно.

– Конечно, я должен помнить, что в доме есть только одна госпожа. Она вылитая китайская императрица, верно? Старая, противная старуха, так ведь?

– Старуха?! Господин Конно, вы точно с ума сошли! Так назвать нашу хозяйку!

– В доме есть только один настоящий хозяин – это наш господин. Я ненавижу, когда старуха обращается с вами как с простой служанкой. Да, верно, все по привычке называют ее хозяйкой, но ведь с нашим хозяином ее больше ничто не связывает. На самом деле вы – настоящая хозяйка. Разве я не прав?

Сугэ стояла, положив руку на ствол старой терносливы, слушала бурные излияния юноши, потупив взор, и как ни в чем не бывало разглядывала кончики белых таби, выглядывавших из гэта[47].

Молодой человек, студент фармакологического факультета, все говорил, говорил, и каждое его слово наполняло Сугэ сладкой болью.

– Пожалуйста, замолчите! Наша хозяйка – сильная личность. Она намного сильнее хозяина. И между прочим, он питает к ней глубокое уважение. А вы ни одной лишней минуты не останетесь в доме, если она вас невзлюбит.

– А мне наплевать! – Обиженно поджав губы, Конно отбросил в сторону метлу. Листья были собраны в аккуратную кучку. – Вы слишком покорны, госпожа Сугэ. Нельзя быть такой кроткой овечкой. Вы должны нашептать хозяину на ушко нужные слова. На старуху стоило бы надеть узду.

– О, вот это идея! Если бы только я могла так сделать… – пробормотала Сугэ, широко распахнув огромные бездонные глаза. В темном ободке радужной оболочки мерцали светло-голубые крапинки.

Два или три дня назад Томо послала Конно в муниципалитет за документами. Выполнив поручение, молодой человек вернулся на виллу. Хозяйка в тот момент отсутствовала, Конно не стал ее дожидаться и оставил бумаги Сугэ. Чуть позже, отправляясь по своим делам, он наткнулся в коридоре на госпожу Сиракаву.

– Господин Конно, вы уже выполнили мое поручение?

– Да. Я принес документы, но вас не было, и я отдал их хозяйке.

Конно робел в присутствии госпожи Сиракавы, невольно сутулился и втягивал голову в плечи.

– Так, я поняла: вы отдали документы Сугэ.

– Да, госпожа.

Он собрался ретироваться, но Томо остановила его легким покашливанием.

– Э-э, постойте-ка, господин Конно… Хочу вам кое-что сказать. Пожалуйста, никогда не называйте Сугэ хозяйкой. Видите ли, в доме есть только одна хозяйка – это я. Если не одергивать болтунов, все домочадцы отобьются от рук.

Она говорила тихо, спокойно, но ее слова падали на голову Конно как удары молота. Подобострастно кланяясь, молодой человек попятился к выходу. Он украдкой покосился на Томо: гладкая оливковая кожа, невозмутимое выражение лица, загадочно-туманные глаза, прикрытые лепестками век.

Конно нанялся в услужение к господину Сиракаве примерно год назад – рассчитывал подзаработать денег, чтобы иметь возможность посещать вечерние занятия на фармакологическом факультете. Как все слуги и работники в усадьбе, он, обращаясь к Сугэ прилюдно, говорил: «Барышня Сугэ».

В большом доме всегда должна быть хозяйка. Когда Томо уезжала инспектировать обширные владения мужа, Сугэ приходилось брать бразды правления в свои руки. Она рассеянно бродила по дому, заглядывала во все комнаты, заботилась о нуждах Юкитомо, отдавала распоряжения слугам. Если заняться было нечем, сидела в гостиной возле хибати и курила длинную трубку. Иногда, желая развлечь Юкитомо, читала вслух какую-нибудь книгу или газету. Ночью она, как обычно, стелила себе постель в спальне господина.

Но главным свидетельством особого положения Сугэ был порядок размещения домочадцев во время общей трапезы. На самом почетном месте сидел Юкитомо, далее располагались Томо, Такао, Митимаса с женой и детьми. Перед каждым ставили низкий лакированный столик. Служанка выносила на середину столовой большую лакированную кадку с отварным рисом и опускалась возле нее на колени. У Сугэ не было отдельного столика. Она присаживалась к столику Юкитомо – лицом к хозяину, спиной к подавальщице – и прислуживала своему господину, подкладывала рис, разделывала рыбу, убирала использованную посуду. При этом ей разрешалось брать еду с хозяйского стола.

Пожилой Юкитомо склоняется над миской с горячим рисом, молодая красавица Сугэ сидит с ним за одним столиком – странная близость, абсолютно невозможная между мужем и женой или между отцом и дочерью, четко определяла статус Сугэ. Ситуация, сама по себе предельно ясная, тем не менее оставляла место для всевозможных инсинуаций. Конно не сразу разобрался в хитросплетениях семейных отношений, но постепенно догадался о месте Сугэ в доме Сиракавы и стал различать малейшие нюансы ее взаимоотношений с другими обитателями огромного поместья.

В семье Конно росло девять детей, он был третьим по старшинству. После школы некоторое время подрабатывал в аптеке в Тибе. Честолюбивый, наделенный способностями юноша решил во что бы то ни стало получить лицензию на фармакологическую деятельность. С этой целью он отправился в Токио и втерся в доверие к некоторым почтенным семействам. На вид простофиля, по натуре – продувная бестия, он мгновенно улавливал, кто в доме настоящий хозяин, умел нажимать на скрытые пружины и находить слабые места.

Как только Конно обосновался в особняке Сиракавы, он тотчас определил, что Юкитомо обладает всей полнотой власти в доме. Томо выполняла лишь функции управляющего и поддерживала с супругом формальные отношения. Сугэ и старший внук были отрадой хозяина, к ним он питал глубокую и нежную привязанность.

Бабушка и дедушка души не чаяли в Такао. Они возвели его в ранг высших существ. Для них он был безупречен. Сугэ во всем потакала мальчику, баловала его и заботилась о нем, как настоящая нянька. При таком раскладе даже не очень умный человек смекнет: чтобы угодить господину Сиракаве, надо виться вьюном вокруг маленького Такао и курить ему фимиам.

Конно понимал, что человек в его положении должен уметь крутиться. Например, если ты хочешь, чтобы кто-то выстирал и заштопал твою одежду, следует обратиться к служанкам и потратить уйму времени на уговоры, но эту небольшую проблему можно решить молниеносно, если научишься манипулировать хозяйкой или Сугэ.

Госпожа Сиракава, замкнутая, невозмутимая, оставалась для Конно неразгаданной тайной. Эта непостижимая женщина была неприступна, как скала. И что только ни делал Конно, но так и не смог пробить броню ее отстраненности. Зато он понял, что стояло, точно огромная серая тень, за сомнамбулической медлительностью Сугэ – неосуществленные желания, тщетные надежды, напрасные ожидания.

– Интересно, почему барышня Сугэ не хочет уговорить хозяина купить ей маленький домик, чтобы уехать отсюда? – спросил как-то раз Конно у Маки. – Если бы она так сделала, то могла бы по-прежнему оставаться наложницей, но при этом жить в собственном доме и ни о чем не печалиться.

Маки покачала головой:

– Нет в ней этого… Она не такая. Характер и вечно дурное настроение тут ни при чем. Ей было всего пятнадцать, когда она поступила в услужение. И провела она в доме Сиракавы без малого двадцать лет. И вы полагаете, она научилась говорить с хозяином без обиняков, что-то у него просить или требовать? Кроме того, господин Сиракава всегда все делает по-своему, и он вряд ли захочет отпустить женщину, которая столько лет была его собственностью. Особенно теперь, когда он начал угасать. Бедная, бедная барышня Сугэ! Как подумаю о том, что ждет ее в будущем, так слезы к глазам подступают. Одна на всем белом свете, и ничего-то у нее нет: ни детей, ни друзей…

Вскоре после этого разговора Конно стал величать Сугэ госпожой Сиракавой, а при посторонних – молодой хозяйкой.

Услышав в первый раз столь непривычные для нее слова, Сугэ оцепенела от неожиданности. В широко распахнутых глазах застыло недоумение, а чуть приоткрытые губы протестующе дрогнули. Она перевела дыхание и… ничего не сказала. В ней проблеском молнии вспыхнула радость.

Конно молча наблюдал за Сугэ.

– Господин Конно, хозяину не нравится, как выглядит ваше синее ситцевое кимоно – ткань выцвела. Я купила отрез, попрошу Ёси сшить вам новое. Вы будете его носить? – Сугэ показала юноше ткань. Голос ее звучал уныло, раздраженно, словно ей было неприятно выполнять распоряжение Сиракавы. Но в глубине души она ликовала: на этот раз хозяин пошел у нее на поводу. «Господин Конно часто гуляет с Такао. Беда в том, что, по-моему, студент выглядит просто неприлично в своем старом застиранном кимоно. Но что возьмешь с простого работника, правда?» – обронила она как-то невзначай. Юкитомо недовольно заворчал: «Чем только у тебя голова занята, женщина? Ничего сами решить не могут! Сделай то, что считаешь нужным, но чтобы парень выглядел прилично! Он ведь служит в моем доме, так? Ты должна больше заботиться о нашей репутации!»

Конно, конечно, может величать ее хозяйкой, но от других-то она этого никогда не дождется, думала Сугэ. Служанкам и приказчикам не положено к ней так обращаться. Она знала: если кто-нибудь допустит такую вольность, ей придется немедленно пресечь подобную выходку.

Тем не менее слово «хозяйка», оброненное Конно, каждый раз приятно щекотало нервы и наполняло душу восторженным трепетом. Сугэ задумалась. Спору нет, она окружена заботой и вниманием. Но никогда она не будет свободной, никогда не сможет делать, что ей заблагорассудится, наслаждаться солнечным светом и теплым ветром, пока живет под одной крышей с законной супругой господина Сиракавы. Ей придется вечно оставаться в тени. Затаившись в своем укрытии, вытянув шею, она будет пристальным, немигающим взглядом жадно следить за хозяйкой.

Ни Юкитомо, ни тем более Томо не догадывались, какое глубокое чувство разочарования и безысходности терзало Сугэ. И неудивительно, что грубая лесть Конно сладким ядом проникла в ее сердце.

Стоило Сугэ показать свое расположение к бедному студенту, как он начал увиваться вокруг нее, открыто злословить и оговаривать Томо. И чем яростнее нападал юноша на Томо, тем горячее заступалась за нее Сугэ. Она защищала хозяйку и остро наслаждалась своей ролью благородной, порядочной женщины.

Перетягивание каната – интересная игра. Но Сугэ с таким воодушевлением предалась этой опасной забаве, что не заметила, как быстро сократилось расстояние между ней и Конно.

Юную Сугэ лишил невинности взрослый опытный мужчина. Он страстно любил ее, холил и нежил. Но, насильственно вырванная из детства, она во многом так и осталась ребенком, странным образом сочетая в себе черты и девочки и женщины. Сугэ не испытывала к двадцатилетнему юноше материнских чувств. Она смотрела на него и невольно сравнивала с Юкитомо. Студент казался ей скучным, поверхностным и пустым человеком. Он не обладал ни мужественной внешностью, ни сильным характером. Сначала Сугэ вообще не замечала его и не думала о нем. Но по мере того, как в душе Конно разгорался пламень злобной ненависти к Томо, невзрачное лицо и тщедушное тело молодого человека стали оказывать на Сугэ мощное необъяснимое воздействие.

Конно знал, что Сугэ страдает хроническим геморроем и часто мучается от приступов боли и лихорадки. Стыдясь этого недуга, она скрывала ото всех свои проблемы.

Конно был дружен с одним фармацевтом из аптеки и как-то принес китайскую травяную настойку, о которой Сугэ никогда прежде не слышала. Он улучил момент, когда рядом никого не было, и передал ей бутылку. Сугэ неоднократно пыталась заплатить за лекарство, но Конно каждый раз, широко растопырив пальцы, отталкивал протянутые деньги. «Все в порядке, не беспокойтесь, – говорил он. – Имейте в виду, ее светлость госпожа Сиракава раздует целую историю, если узнает о настойке. Так что советую вам держать язык за зубами».

Такое неучтивое поведение могло озадачить и обидеть кого угодно, особенно Сугэ, неизбалованную дружеским вниманием своего покровителя Юкитомо. Но она лишь с благодарностью взяла лекарство, перелила в баночку и аккуратно, в соответствии с предписанием, принимала волшебное снадобье, свято веря в его исцеляющую силу.

– Как странно пахнет твоя настойка. Ты уверена, что ее следует принимать внутрь, а не добавлять в ванну при купании? – иронизировал Юкитомо.

Сугэ простодушно смотрела хозяину прямо в глаза:

– Это жена моего брата прислала. По-моему, помогает. Интересно, как называется эта настойка?

Мимолетная, призрачная улыбка трогала уголок ее рта, придавая лицу отталкивающее выражение злобного, мстительного кокетства. Это был слабый отблеск бушевавших глубоко внутри чувств.

А тем временем в доме Митимасы почти каждый год появлялся новорожденный. Пять малышей… Был ли среди них ребенок Юкитомо, никто точно не знал.

Митимаса был погружен в свой собственный сумеречный мир и не догадывался об отношениях между родным отцом и Мией. Необходимость скрывать от сына постыдную тайну превратила Юкитомо в щедрого внимательного отца. Он буквально задарил Митимасу подарками и деньгами. Дом в Цунамати стал любовным гнездышком.

Сугэ презрительно кривила губы всякий раз, когда улавливала во взгляде Юкитомо, обращенном к ней, жадный блеск. Сексуальное томление хозяина всегда длилось определенное количество месяцев: от первого утреннего недомогания Мии до появления на свет очередного младенца. Сугэ внушала себе, что все мужчины одинаковы. Но ей казалось, что она вынуждена двигаться ощупью в темноте. Ощущение изнурительного скитания во мраке не покидало ее, и сердце сжималось от тоски и печали.

Конно не привлекал Сугэ как мужчина и не вызывал в ней особой симпатии. Но ее внутренний защитный механизм почему-то дал сбой, и она не сумела осадить самонадеянного наглеца.

– Ой! – Сугэ, утопавшая в потоках зелено-золотистого света, нервозно поежилась и покрутила головой.

– Что случилось? – удивленно спросил Конно и подошел ближе.

– Сама не знаю… Что у меня на спине под одеждой… Ой! Оно шевелится! Господин Конно, скорее посмотрите, что там!

– Может, букашка какая-нибудь заползла?

– Кошмар! Как щекотно!

– Позвольте-ка, я взгляну. – С этими словами он засунул руку Сугэ за шиворот и провел ладонью по белой спине. – Так, посмотрим… Здесь?

– Нет-нет, в другом месте. Ой, кусается!.. Да, здесь!

– О боги! Это всего-навсего гусеница!

– Какой ужас! – Не помня себя от отвращения, Сугэ вывернулась из рук Конно и отскочила в сторону. Ее била нервная дрожь.

– Надо же, как вы побледнели. Трусишка! Подумаешь, гусеница!

– Ох, они такие противные. Вы разве не знаете, даже поговорка такая есть: «Мерзкий, как гусеница». – Сугэ вскинула белые руки и начала поправлять выбившиеся из прически пряди волос. Она со страхом прикасалась к шее, словно боялась обнаружить там еще одно чудовище.

Острая чувственная дрожь пробрала Конно. Его потрясла не столько красота лица, темных бархатных глаз, сколько прикосновение к влажной, гладкой коже.

– Все еще покалывает… А вдруг она меня ужалила?

– Давайте посмотрим. – Молодой человек придвинулся вплотную, но Сугэ резко отпрянула и поправила кимоно.

– Нет-нет, не надо. Пойду в дом, пусть Ёси посмотрит, что там у меня, и смажет какой-нибудь мазью, – сказала она и стремительно удалилась.

Около пятидесяти человек, и среди них Томо, сидели в одном из помещений храма Ниси Хонгандзи[48]. Томо внимательно слушала проповедь.

С кафедры доносился голос киотоского вероучителя. Это был коротко остриженный человек с мрачным, суровым лицом. Глаза за толстыми линзами очков казались непомерно большими. Поверх черного летнего кимоно он надел узкий стихарь с длинными широкими рукавами.

Проповедь была посвящена благородной госпоже Вайдэи, которой Будда раскрыл тайны Дзёдо синею – «Истинной школы «чистой земли» – и которая многое сделала для распространения этого учения.

По буддийской легенде, благочестивая Вайдэи и ее супруг, правитель Бимбисара, не имели детей. Чета молила богов и будд послать им наследника. После долгих молитв супруги получили знамение о том, что в одном селении живет старец. Он уподобил мысли и чувства свои водам текущим и отрешился от мирской суеты. После смерти сей праведник возродится в облике наследного принца.

Бимбисара с нетерпением ждал кончины отшельника. Шли годы, но ничего не менялось. Одержимый желанием иметь сына, правитель втайне от жены распорядился убить старца.

Вскоре Вайдэи забеременела и в положенный срок родила наследника. Счастливый отец ничего не жалел для сына Аджатасатры. Но мальчик рос злым и жестоким человеком, относился к родному отцу как к врагу. С возрастом Аджатасатра стал грубым, бессердечным дикарем. Однажды он бросил отца в темницу и обрек его на голодную смерть, а сам сел на трон.

Как бы ни были велики страдания правителя, они не могли сравниться с мучениями Вайдэи. Ей оставалось лишь молча наблюдать за тем, как безжалостный сын расправляется с родным отцом. Особа царских кровей, мать всемогущего владыки, она по-прежнему пользовалась почетом и уважением при дворе.

Ее душа не знала покоя, сердце обливалось кровью. Она взывала ко всем земным и небесным силам, не в состоянии понять, как могла произойти такая великая несправедливость. Аджатасатра – ее кровь и плоть, но как он не похож на родную мать!

Пытаясь спасти Бимбисару от голодной смерти, Вайдэи обмазывала тело медом и под покровом ночи тайно пробиралась в пещеру, где томился ее супруг. Изнуренный страданиями и болезнями, он лежал на земле и слизывал мед с кожи жены. Так продолжалось недолго. Все открылось, и Вайдэи была брошена в каземат дворца.

Бедная женщина больше не могла противостоять злу, которое творил ее сын. Она проводила свои дни в слезах, переживала муки ада, погруженная в бездонную пучину кромешного мрака, где все доброе, светлое, разумное, гармоничное рассыпалось в прах. Окутанная непроницаемой тьмой холодного каменного каземата, она пыталась постичь непознанное и, превозмогая слабость, молилась. Она жаждала света, озарения и обратилась со страстной мольбой к Будде:

– О всемогущий Будда! Взываю к тебе, Будда! Даруй силы беспомощному, слабому существу! Зачем мне бороться? Зачем жить? Чтобы влачить жалкое существование в уродливом, иллюзорном, искаженном мире мужчин?

И Будда услышал ее, внял мольбам и, преодолев пространство, предстал перед ней во всем своем божественном сиянии. Он склонился над простертой перед ним женщиной и поведал ей, какие роковые обстоятельства предшествовали рождению Аджатасатры.

Будда рассказал Вайдэи об обетованной «чистой земле», куда приведет ее праведная вера через все кармические тернии. Он открыл ей суть «Амитаюрдхьяна сутры»[49].

Тяжкие страдания и испытания выпали на долю Вайдэи в соответствии с кармическим предопределением. Мужчины, какими бы мудрыми и могущественными они ни были, не могли ни смягчить ее боль, ни изменить ее судьбу. Обладая душой мудрой и сострадательной, она выносила во чреве своем зло. Плод этот – порождение кармы супруга. И самой ей не избежать мести демона, которому она подарила жизнь. Самый простой выход – уподобиться Аджатасатре. Но для нее это невозможно, а противостоять сыну, его темным силам, не поддаваться тлетворному влиянию означало для Вайдэи вечные душевные муки.

«Вайдэи поняла, – продолжал вероучитель, – что власть, материальное благо, знания – все то, что так ценят мужчины, – есть тщета, суета и пустота. Осознание этого потрясло ее, и она воззвала к Шакьямуни, обратилась к нему от имени всех простых женщин, которые лишены возможности самостоятельно постичь духовные истины.

Будда услышал ее стенания и показал ей путь к спасению через веру и смирение. Я зачитаю вам выдержку из трудов основателя нашей школы. Святой Синран[50] писал: «Даже добродетельный целомудренный человек должен заслужить право возродиться в раю, что же тогда говорить о грешнике?» Вот о чем необходимо постоянно помнить. Человек может мнить себя праведником, но стоит ему раскрыть глаза и оглядеться по сторонам, как он сразу же поймет, что неотвратимость довлеет над ним и он, порой даже неосознанно, порождает бесконечное зло. Карма, закон причины и следствия… Человек не может с этим ничего поделать. И только небесный свет, высшая милость будды Амиды приносит избавление. Приверженцы нашего учения верят, что спасение мы обретем в молитвах, постоянно взывая к владыке «чистой земли», многократно повторяя священное имя: «Наму Амида-буцу!»

Проповедник привел еще несколько примеров из жизни людей, познавших истину, и покинул кафедру.

Среди слушательниц было несколько женщин, которые даже во время проповеди без остановки тихо повторяли: «Наму Амида-буцу, наму Амида-буцу…»

После ухода вероучителя всем слушателям были розданы чай и угощения. Мирно беседуя, все обсуждали проповедь, делились домашними проблемами.

Членами религиозной организации «Женский храм» были представительницы среднего и высшего сословия. Иногда кто-нибудь приводил с собой незамужнюю дочь или молодую подругу, но в основном на ежемесячные встречи приходили особы среднего возраста и пожилые состоятельные дамы. Изредка заглядывала одна старая дева, сестра настоятеля Ниси Хонгандзи. Чопорная и строгая, она сидела ровно и неподвижно, вытянув, как журавль, шею.

Томо обменялась парой слов со своими знакомыми, женами дельцов и предпринимателей, съела несколько печений и вскоре покинула храм. Перед отъездом домой она намеревалась заглянуть к одному из агентов по недвижимости и обсудить некоторые важные вопросы. По всей видимости, придется повышать ставки арендной платы.

Проходя через главный зал храма, Томо молитвенно сложила руки и опустила голову. Она медленно пересекла храмовую территорию и направилась в сторону улицы Синтоми. Ее мысли были заняты легендой о царице Вайдэи.

Томо ознакомилась с учением Дзёдо лет двенадцать назад по настоянию матери, которая жила тогда в доме своего старшего сына. Поддавшись на просьбы и уговоры, Томо отправилась в далекое путешествие на остров Кюсю, специально чтобы с ней повидаться. Она знала, что мать беспокоится по поводу появления в доме Сиракавы юной наложницы, поэтому взяла Сугэ с собой. Ей хотелось, чтобы мать своими глазами увидела девушку, такую тихую, скромную и вовсе не опасную. Трепетная Сугэ больше походила на робкую невесту, чем на дерзкую искушенную конкубину.

Мать действительно успокоилась, отбросила все страхи и сомнения, чем несказанно удивила свою дочь. Умудренная жизненным опытом женщина знала, как страдает Томо. Материнская интуиция подсказывала ей, какие чувства терзают дочь при виде молоденькой красавицы. Долгие, долгие годы наложнице суждено жить под одной крышей с хозяйкой и ублажать господина Сиракаву…

«Сколько бы мы ни мучились, ни терзались, мы, смертные, никогда не сможем устроить жизнь в соответствии со своими желаниями и представлениями. Пойми это и смирись! Никогда не сопротивляйся, не ропщи, вверь свою судьбу будде Амиде», – повторяла без устали мать. Она умоляла Томо по возвращении в Токио обязательно посетить Ниси Хонгандзи и искать спасения в молитвах, исповедуя Дзёдо синсю.

Прошло много лет, и лишь после смерти матери дочь исполнила ее волю. Все эти годы Томо оправдывала себя тем, что у нее не было возможности посетить храм – управление обширным хозяйством отнимало много сил и времени. Но постепенно в жизни семьи происходили перемены: Эцуко выдали замуж, Митимасу худо-бедно женили. Брак сына, правда, приводил Томо в отчаяние.

Однажды она поняла, что выполнить материнскую волю – это ее святой долг, пренебречь которым невозможно.

Первое время Томо посещала храм и слушала проповеди без особого воодушевления, словно тяготилась тяжелой обязанностью. Погруженная в ад душевных мук, она порой с трудом сохраняла внешнее спокойствие. Непорядочность мужа, необходимость покрывать его грехи наполняли сердце болью и отчаянием. Казалось, рушатся основы основ. Эмоциональная пытка была невыносима, молитвы не приносили утешения и забвения.

Любовная связь Юкитомо с собственной снохой стала новым потрясением для Томо. Неожиданно в ее истерзанной душе проклюнулись первые ростки веры.

Никто не знал, сколько горя и мук причинил Томо ее сын Митимаса, черствый, распущенный, эгоистичный психопат. Юкитомо тоже отличался своенравным деспотичным характером, но даже у него хватало ума не выставлять напоказ свою эксцентричность. Он вынужден был считаться с мнением окружающих и более или менее подчиняться социальным нормам. В этом смысле он заслуживал определенного уважения. Но для Митимасы, личности крайне одиозной, не существовало таких понятий, как любовь, нравственность, гуманность, преданность. А ведь именно этими ориентирами всю жизнь руководствовалась Томо. В общении Митимаса был резок, несдержан, он позволял себе походя обижать и оскорблять как близких, так и малознакомых людей. С женщиной, которую он взял в жены, его ничто не связывало: ни любовь, ни дружба, ни партнерство. Низменная похоть, грубая чувственность – вот что толкало его к Мии. Пресытившись, он тут же терял интерес к супруге. Вряд ли Мия смогла бы так долго терпеть самодурство Митимасы, если бы ее жизнь не скрашивало нечаянное счастье, подаренное ей мудрым и опытным свекром.

Когда Томо, воспитанная в духе старых японских традиций, узнала об отношениях Мии и Юкитомо, она испытала глубочайшее презрение к молодой невестке, которая так легкомысленно и безоглядно предалась преступным страстям. Свекровь считала Мию испорченной, безнравственной распутницей. Она приходила в ужас при мысли о том, что будет, если Митимаса случайно узнает правду. Его больной ум был жесток и коварен, его дикая, необузданная ярость могла разрушить то, чему Томо беззаветно служила многие годы, – семью. Любой скандал лег бы черным пятном на репутацию рода Сиракава.

В последнее время личные проблемы почти не волновали Томо, она тревожилась за Такао. Госпожа Сиракава обожала внука и стремилась оградить его от всех бед и печалей. Она и предположить не могла, что этот ребенок будет так много значить для нее. Первоначальная жалость к обездоленному малышу переросла в горячую, преданную любовь. Такао был сыном Митимасы, который вызывал у всех ужас и неприязнь, но это не оттолкнуло Томо от внука – наоборот, голос крови пробудил в ней трогательную и трепетную нежность.

Томо поражалась: какой же холодной, непреклонной матерью была она своим родным детям! Разве можно сравнить ту раздраженную озабоченность, которую она испытывала по отношеню к сыну и дочери, с всепоглощающей, слепой любовью к Такао?! Привязанность к внуку заставила Томо по-новому взглянуть на окружавших ее людей. Она внезапно почувствовала ответственность за судьбу не только Митимасы, но и Мии, и Сугэ.

Сугэ, чудесный бутон, сорванный, смятый безжалостным господином Сиракавой… Мия, которую отвращение к мужу-психопату толкнуло в объятия заботливого свекра… Томо осознала, что обе молодые женщины вызывают в ней жалость и скорбь. Она не испытывала к ним ненависти, ибо поняла, что виновниками всех бед в ее семье являются муж и сын, мужчины, с которыми она связана неразрывными узами. Это окрытие повергло ее в состояние шока. Она ощущала себя беспомощной песчинкой в жерновах судьбы.

В памяти Томо всплыл образ мученицы Вайдэи. Какое трагическое сходство! И неожиданно имя будды сорвалось с ее губ: «Амида! Амида…»

Она изнемогала под бременем своих чувств и переживаний. Слепая всепоглощающая любовь к Такао пугала ее. Невозможность вырваться из черной вязкой трясины исковерканных семейных отношений, в которой увязли все – она сама, Юкитомо, сын, невестка, – камнем лежала на сердце. Не по своей воле Томо тащила непосильную ношу. Освободиться же от рабского ярма она была не в состоянии.

Неприятности сыпались одна за другой. Как-то раз Томо приехала в дом сына в Цунамати. Мия, сильно располневшая после родов, оживленно болтала о пустяках. Засунув в ротик своему пятому ребенку, маленькой Намико, блестящую соску, она неожиданно спросила:

– Матушка, говорят, Сугэ замуж собирается… Это правда?

– Ерунда какая! Сугэ замуж собралась? С чего это ты взяла? – Томо ничем не выдала своего волнения, но ее сердце тревожно заныло.

– Отец так считает. Он сказал: «Сугэ явно неравнодушна к молодому Конно. Разница в возрасте ничего не значит. Вот закончит Конно институт, и я думаю поженить их. Помогу им обустроиться на новом месте, в собственной аптеке…»

– Поразительно! Какие странные речи! Я уверена, он пошутил. Ты сама подумай: Конно на десять лет младше Сугэ, – натянуто улыбнулась Томо.

Мия, хитро поблескивая щелочками глаз, залилась смехом, точно свекровь изрекла что-то чрезвычайно забавное.

– Да, конечно, но в данном случае это совершенно не важно. Что в этом такого, если они любят друг друга? Как бы там ни было, отец будет очень переживать – расстаться с Сугэ после стольких лет… – Голос Мии звучал беспечно, словно грядущие перемены нисколько ее не касались.

– Думаю, нам всем будет тяжело. Все так сложно… Придется опять подыскивать какую-нибудь женщину в дом, и вообще… Нет-нет, мне кажется, тут что-то не так. Сугэ по-дружески относится к Конно, опекает его. Но она не увлечена им, нет, – твердо заявила Томо и вышла из комнаты.

С тех пор она стала внимательно следить за Сугэ и Конно, подмечать все особенности их поведения.

Любовные похождения Юкитомо причиняли его жене горестные муки. Но страдания каким-то необъяснимым образом обострили ее интуицию, развили внутреннее видение. Окруженная толпой незнакомых людей, она теперь могла почти безошибочно вычислить тайных любовников – определяла их шестым чувством, по блеску глаз, жестам, позам.

Сугэ и Конно? Нет, интрижкой здесь и не пахнет. Томо знала это абсолютно точно. Да, Сугэ во всем поддерживала юношу, помогала ему, заступалась за него. С Юкитомо она была, как всегда, мила и приветлива, а хозяин, похоже, искренне радовался дружескому сближению молодых людей.

Как-то раз Конно получил письмо от родителей. Они мечтали приехать к сыну и погулять по Токио. Юноша показал послание Сугэ, а та передала его хозяину. Господин Сиракава пригласил стариков остановиться в его доме.

Родители Конно были покорены радушием хозяина. Им показали фейерверк на реке, традиционные пляски на празднике Бон, свозили на прогулку в Иносиму и Камакуру. Сугэ каждый раз сопровождала гостей, была с ними вежлива и обходительна, как будто действительно намеревалась в скором времени выйти замуж за Конно.

Сугэ стала больше внимания уделять своей внешности, по-особому укладывать волосы, носить тонкие летние кимоно в стиле акаси. Она знала, что выглядит великолепно, и чувство гордости переполняло ее. Однако эти чары, похоже, не действовали на Юкитомо. Он не обращал на нее внимания, поддерживал светскую беседу с гостями, вежливо интересовался датой отъезда, расспрашивал о прелестях деревенской жизни. Простодушные провинциалы восторгались всем подряд, а господин Сиракава вызывал в них глубочайшее уважение. Необычайно польщенный, Юкитомо переполнялся гордостью и чувством собственного превосходства.

А ведь когда-то все внимание этого человека было приковано только к молоденькой наложнице. Его охватывала ревнивая злоба, стоило Сугэ взглянуть на другого мужчину или заговорить с ним. Неужели за эти годы Юкитомо так сильно изменился, и кокетство Сугэ, которая любезничала с жалким, ничтожным студентиком, лишь забавляло его? Или же обладание другой женщиной, желанной Мией, делало его холодным и безразличным к Сугэ, и он надеялся избавиться от нее?

Томо продолжала свои наблюдения за молодыми людьми, но так и не смогла проникнуть в тайну их взаимоотношений. Она пыталась предостеречь Сугэ от опрометчивых поступков, но та при первом же упоминании о Конно замыкалась, уходила в себя, оберегая свои тайны. В конце концов Томо решила: будь что будет.

Неужели бедную Сугэ настигла нежданная любовь и пустила корни в ее сердце? Чем мог привлечь ее этот малопримечательный и пустой человек? Звезд с неба он не хватал, силой духа и характера не обладал… Одно было очевидно: увлечение Сугэ до добра ее не доведет.

Томо не могла оставаться в стороне и списывать все на глупость молодой женщины. Она страдала от собственной беспомощности и личной причастности к трагической судьбе Сугэ, не могла заглушить в себе голос совести и предаться спасительному забвению. У нее перед глазами стояло измученное лицо матери Сугэ. Она помнила скорбный взгляд и слезы старушки, не забыла, как поклялась заботиться о ее дочери.

Однажды, когда Сугэ отправилась за покупками, Томо вызвала Конно и с невинным видом поинтересовалась его планами на будущее, спросила, собирается ли он жениться на Сугэ.

– О небесные силы! Нет! Во-первых, госпожа Сугэ старше меня на целых десять лет! А потом, она физически недостаточно выносливая, чтобы быть нормальной женой. Для меня брак – это дети, дом, внуки. Нет, мне не нужна бесплодная немощная женщина, большое спасибо, – ответил Конно, и по губам его скользнула презрительная улыбка. Всем своим видом он давал понять, что никогда не строил матримониальных планов относительно наложницы господина Сиракавы.

– А-а, понятно… Ну, значит, нет причин для беспокойства. Вы, господин Конно, должны подумать о своем будущем, понимаете? Если между вами и Сугэ что-то было, необходимо немедленно положить этому конец. Все это, наверное, болезненно и неприятно для вас обоих. Хозяин выглядит беспечным и благодушным, но его спокойствие обманчиво. С некоторыми вещами он ни за что не станет мириться.

Томо ни словом не обмолвилась о размышлениях самого Юкитомо по поводу возможного замужества Сугэ. Говорила она спокойно, в упор глядя на Конно. Удостоверившись, что он не влюблен в Сугэ, Томо отважилась на довольно бесцеремонный шаг, действовала властно и решительно. Как она и предполагала, Конно дрогнул под ее натиском. Щеки его покрылись мертвенной желтизной, глаза испуганно заморгали за стеклами очков, застывшее лицо внезапно сморщилось и превратилось в безобразную маску подобострастия.

После разговора с хозяйкой Конно старался держаться от Сугэ подальше. Он помалкивал о своей беседе с госпожой Сиракавой, хотя та, возможно, и рассчитывала, что он немедленно доложит обо всем Сугэ.

Если бы отношения между молодыми людьми развивались естественным путем, быть может, у Конно и возникли бы романтические идеи. Но общаться с Сугэ было непросто. Наедине с Конно она становилась холодной и неприступной. Студент несколько раз предлагал ей повеселиться вдвоем, приятно провести время, но она даже слышать об этом не желала.

Конно долго скитался по съемным углам, привык к благосклонности добропорядочных хозяек и никак не мог взять в толк, почему Сугэ отвергает все его попытки сблизиться. Несмотря на всю свою изворотливую проницательность, он не постиг сущности Сугэ. Где-то глубоко внутри взрослой женщины спала девочка, но Конно не смог разбудить ее. Для него так и осталось загадкой, почему на людях она была так приветлива и заботлива, а оставаясь с ним с глазу на глаз, замыкалась в себе, пряталась в скорлупу.

Наступила осень. Сугэ слегла с приступом геморроидальной лихорадки, что случалось с ней все чаще и чаще в последнее время. Конно даже в голову не пришло навестить больную. Что касается Юкитомо, то от него трудно было ждать жалости и сострадания. Воспитанный в духе самурайских традиций, он, как истинный мужчина, был всегда нетерпим к слабым, убогим и немощным. Не вызывала в нем сочувствия и бедная Сугэ.

Она лежала одна в своей комнате. Время от времени до нее долетал раздраженный голос хозяина. Некому было успокоить его разгоряченную плоть, вот он и набрасывался с придирками на всех, кто попадался ему под руку.

Сугэ задыхалась от одиночества. И впервые испытала безысходную тоску по покойной матери.

– Ты ужасно бледная… Может быть, все-таки следует пригласить врача? – озабоченно спросила Томо, с тревогой всматриваясь в лицо Сугэ. Хозяйка часто навещала больную, ее беспокойство росло.

– Не волнуйтесь. Со мной все в порядке, правда. Так уже много раз бывало. Еще недельку полежу и встану. Вот увидите: все обойдется, – слабым голосом проговорила Сугэ и подняла на хозяйку глаза, тусклые, мутные, лишенные живого блеска. Словно сквозь туман она видела, как Томо склонилась к ней, и ее лицо, обычно строгое, надменно-холодное, смягчилось, озарилось материнской нежностью и добротой.

– Тебе надо в уборную? Сама ты туда не доберешься. Я помогу тебе, обопрись на меня…

Сугэ попыталась встать на ноги, но ее пронзила такая острая боль, что она вскрикнула и зашаталась. Томо подхватила ее.

– Спасибо, госпожа… Не беспокойтесь, я позову кого-нибудь…

– Перестань, пожалуйста, я сама тебе помогу.

Томо бережно обняла Сугэ за плечи. Бедняжка едва могла идти и дрожала от слабости. Тесно прижавшись друг к другу, женщины медленно прошли по коридору к туалету. Томо прикрыла за Сугэ дверь и застыла в нерешительности. И тут вдруг она заметила ярко-красные капли крови на полу и даже на подоле своего кимоно, ахнула и прижала руки к груди. По лицу пробежала судорога. Кровь! Это кровь Сугэ! Томо испытывала неловкость и брезгливое отвращение. Но внезапно эти чувства испарились, им на смену пришла всепоглощающая жалость.

Томо вытащила из-за пазухи кусочек мягкой бумаги. Пятнышки крови тянулись цепочкой вдоль всего коридора. Бесчисленные капельки, похожие на маленькие красные цветочки. Томо принялась старательно стирать каплю за каплей.

Из уборной доносились слабые стоны.

– Сугэ, ты в порядке? Можно я зайду?

Стоны не прекращались. Томо распахнула дверь и решительно вошла.

Часть третья

Глава 1

Сводная сестра

Такао Сиракава развалился в большом плетеном кресле на балконе дедовского дома в Готэнияме. Его угловая комната на втором этаже пристройки выходила окнами на юго-восток. Здесь никогда не было душно и жарко – ветер, напоенный запахом моря, приносил свежесть и прохладу.

Томо специально выделила эту комнату внуку, чтобы он мог в любое время приезжать сюда из школьного общежития. На следующий год Такао предстояло сдавать вступительные экзамены в университет, и бабушка стремилась создать ему все условия для занятий и отдыха.

Это была чудесная комната в японском стиле, просторная, светлая, с деревянными панелями и бамбуковыми решетками на окнах.

Как только Такао появлялся в своих владениях, там мгновенно воцарялся беспорядок. На полках, на столе, на полу – везде громоздились стопки книг на японском и английском языках. Стол красного дерева пестрел чернильными пятнами. Все это не только не расстраивало Томо, а даже радовало. Творческий беспорядок, по ее мнению, свидетельствовал о тяге Такао к учению.

Ее собственных знаний едва хватало на то, чтобы читать иероглифы с помощью фуриганы[51]. На свои деньги она покупала внуку все книги, которые могли ему пригодиться. Ей нравилось наблюдать за Такао, когда он брал в руки очередной новый учебник, роман или сборник трудов по истории и с удовольствием перелистывал страницы. Томо испытывала радостное удовлетворение. Точно такие же чувства наполняют молодую мать, когда она видит, как ее прелестные дочери прихорашиваются перед зеркалом.

Томо по натуре была борцом, ненавидела проигрывать. Она так и не смогла смириться с полной несостоятельностью своего сына. Митимаса не походил ни на отца, ни на мать. Он влачил бессмысленное, пустое существование, словно старая ветошь, отслужившая свой срок.

Такао был умным, одаренным юношей. Он много занимался и в свое время с честью выдержал вступительные экзамены в одну из самых престижных школ страны. Томо и Юкитомо гордились внуком. Его успехи и достижения были бальзамом для души деда и бабушки, которым собственные дети принесли одно разочарование.

Мать Такао умерла сразу после родов, и мальчик воспитывался в доме господина Сиракавы, настоящего феодального владыки. Ребенок был всегда окружен любовью и вниманием бабушки, наложниц деда, нянек, служанок, но вырос при этом человеком нелюдимым и замкнутым. Бледный, худой, с впалыми щеками и тусклыми глазами за толстыми стеклами очков, он казался вялым, бесцветным. Не было в нем задора и живости, свойственных молодым.

«Похоже, книги заменили нашему хозяину весь мир. Он их любит больше, чем людей, – утверждали служанки. Юные, смешливые, все они вышли из беднейших районов Токио. – И что он только в них находит? Целыми днями сидит себе и читает… и наши, и всякие заграничные… как старик мудрец какой-то».

Такао был безразличен и к насмешкам в свой адрес, и к девушкам. Он их даже не различал: они все казались ему на одно лицо.

Угрюмый Такао и в доме деда не изменял своим привычкам – читал днями напролет. Но зубрилой он никогда не был – необычайно одаренный, все схватывал на лету. На лекциях делал краткие записи, потом бегло просматривал их и спокойно отправлялся на экзамены. Читал же он действительно взахлеб. Это были романы, пьесы, труды по религии, философии. Интересы его были глубокими и разнообразными.

Такао предавался чтению даже в минуты отдыха.

Вот и сейчас он полулежал в плетеном кресле на балконе, а на груди его покоилась небольшая раскрытая книга с золотым тиснением на переплете. Это был английский перевод трагедии Софокла «Царь Эдип». Такао только что закончил чтение и осмысливал содержание великого творения…

Ребенок находился еще в утробе матери, когда ему была предсказана ужасная судьба. По словам оракула, Эдип, став взрослым, убьет своего отца и женится на собственной матери. Мальчик появился на свет, едва не умер сразу после рождения, выжил каким-то чудом, вырос, убил отца, женился на матери и стал фиванским царем. Страшную истину он узнает гораздо позже. Потрясенный ужасными преступлениями, которые совершил в полном неведении, Эдип выкалывает себе глаза. Беспомощный, лишенный всего, скитается в поисках спасения…

Такао анализировал прочитанное. Размышления о законе причины и следствия, о роковой предопределенности, о возмездии и воздаянии за человеческие поступки можно найти в произведениях греческих классиков, в буддийских легендах, средневековых христианских сказаниях…

«Если сын прелюбодействует с матерью, – подумал Такао, – это всегда грешно и постыдно. Общепринятая мораль и религиозные предрассудки тут совершенно ни при чем». Он ощутил прилив странного щемящего одиночества. У него никогда не было матери, которая могла бы возбудить в нем чувства и пусть даже преступные, недозволенные желания.

Конечно, существовала Мия, молодая, красивая женщина, которую ему велели называть мамой, как только он научился говорить. Но и она покинула его, уехала жить в другой дом. Такао рос сиротой при живом отце, поскольку ничто на свете не могло заставить мальчика любить и уважать этого человека. Формально Митимаса и Мия считались родителями Такао, но сам он к ним относился как к дальним родственникам.

Супруги Сиракава чуждались сына, но обожали внука. Митимаса, обделенный любовью, пылал ревнивой ненавистью и к родителям, и к собственному сыну и, в свою очередь, не питал никаких отцовских чувств к Такао.

Так и рос мальчик с пустотой в душе и болью в сердце…

Мия, мачеха Такао, была в больнице. Беременная восьмым ребенком, она в мучениях умирала от туберкулеза. Такао узнал об этом только вчера, когда приехал домой на каникулы. Известие мало тронуло его.

Светлокожая, мягкая Мия… Она любила шутить и смеяться, всегда проявляла внимание к Такао. Ни злобы, ни деспотического своенравия, с какими обычно мачехи относятся к пасынкам, в ней не было вовсе.

Такао знал, что ее смерть никак не отразится на его жизни. Да, возможно, он испытает горечь и печаль. Но горевать он будет не о мачехе. Такао с грустью думал о своей сводной сестре Рурико. Он знал, что девочка будет страдать по матери.

«Неужели я влюблен в Рурико? И что это: любовь или чисто братская привязанность?» От размышлений о кровосмесительной связи Эдипа с матерью Такао перенесся к мечтам о Рурико. Он ощущал себя человеком, который блуждает в лабиринте и не может найти выход, потому что все время упирается в глухую стену.

Такао никогда не жил в доме отца и мачехи, не познал родительской любви. Так мог ли он испытывать привязанность к сводным братьям и сестрам? Нет, они были ему так же безразличны, как дети тетушки Эцуко. Все, кроме Рурико.

Рурико училась на пятом курсе женского колледжа Тораномон. И лишь она одна по каким-то необъяснимым причинам будоражила кровь Такао и вызывала в нем весьма неоднозначное желание познать ее ближе. Рурико была красива. А перед красотой он был бессилен. Однако его мучили сомнения: он никак не мог определить, почему очарование этой прелестницы так глубоко затрагивает все его существо. Такао умел находить прекрасное во всем. Красота сестры, аромат цветка, чудесная музыка бесконечно волновали его, вносили смятение в душу. Но какова была истинная природа его чувства к Рурико? Быть может, сияющая женственность девушки разбудила в сердце юноши первую любовь?

Неясное томление, раздражение охватили Такао. Он взял книгу, лежавшую у него на груди, и в сердцах хлопнул ею по подлокотнику кресла, запрокинул голову и устремил мечтательный взор в небесную синеву, пронизанную розовато-золотистыми лучами солнца, клонившегося к западу. Скользнул взглядом по окнам дальнего крыла особняка и вдруг подскочил как ужаленный, заметив на лужайке тоненькую девичью фигурку. Неужели это Рурико? Такао пришел в смятение. Он никак не ожидал увидеть ее под окнами своего дома. По его предположению, она должна была находиться в больнице у постели матери.

Девушка не догадывалась, что юноша пожирает ее взглядом, впитывает в себя ее лучезарную красоту. Прекрасные густые волосы Рурико свободно падали на плечи, и лишь несколько прядей на затылке были связаны в пучок шелковой лентой ярко-синего, как крылья цикады, цвета. На ней было летнее муслиновое кимоно с узором из лилий по белому фону и красный пояс-оби.

Девушка застыла возле зарослей ярко-красной пампасной травы. Ее голова и плечи поникли. Она плакала.

Две огромные черные бабочки порхали, трепетали над красными соцветиями. Мерцание крыльев, казалось, предвещало печаль и скорбь.

«Она скоро лишится матери, – подумал Такао. – Как же она будет, наверное, страдать!» Волна жалости к Рурико затопила сердце юноши.

– Рурико! – Сам не осознавая, что делает, он судорожно сжал перила балкона и громко выкрикнул ее имя.

Рурико подняла заплаканное лицо и стала озираться по сторонам не в силах понять, откуда же шел звук. Наконец она заметила Такао.

– Такао, здравствуй! – воскликнула девушка чистым, свежим голосом и радостно улыбнулась сквозь слезы. Она вздохнула полной грудью, ее юное тело ожило, болезненная скованность исчезла, как будто тонкое прозрачное одеяние соскользнуло с ее плеч и упало на землю.

– Говорят, состояние твоей матери ухудшается. Ты была в больнице?

– Да, я как раз оттуда. Мама просит дедушку прийти к ней. Я хотела позвонить по телефону, но она умоляла, чтобы я лично передала ее просьбу.

– Понятно… И что дед ответил?

– Он сначала пообедает, потом доктор Акияма сделает ему укол от неврита… Дедушка сказал, что я должна переночевать здесь.

– Я поеду с ним. Я хотел еще днем навестить твою мать, но мне надо было срочно просмотреть конспекты одного моего друга, который завтра уезжает в деревню… – Ложь легко сорвалась с его губ. Он смотрел на Рурико: светлая матовая кожа, темные пряди волос струятся вдоль щек и тонкой шеи… – Я сейчас к тебе спущусь.

– Нет, лучше я поднимусь к тебе. Там, наверху, наверное, прохладно? – Она сверкнула белозубой улыбкой и с проворством маленькой ласточки исчезла за декоративной каменной горкой.

Такао в изнеможении опустился в плетеное кресло, на его губах застыла скорбная усмешка.

Рурико легко взбежала по лестнице и выскочила на балкон, который буквой «Г» обхватывал угол пристройки.

– Ах, как тут хорошо и прохладно! Я так и знала, что здесь лучше, чем внизу. И ветерок такой приятный! – Она подошла к Такао и без всякого смущения уселась прямо на пол у его ног.

В молодости Мия поражала всех своей чувственной прелестью. Она казалась гейшей, которая погубила не одну грешную душу. Ее дочь Рурико была удивительно хороша: прекрасные миндалевидные глаза, красиво очерченные брови, мягкие линии щек, точеный нос и подбородок. Стройное ладное тело, чудесные плечи, тугие округлые ягодицы отличались изяществом. Внешность Рурико была столь дерзко-обольстительной, столь игриво-вызывающей, что можно было подумать, будто она несколько лет провела в «веселых кварталах», а теперь лишь притворяется скромной девушкой из порядочной семьи.

Такао никогда ни в ком не встречал такой ослепительной женственности, чудесной, как редкий благоуханный цветок.

– Такао, когда ты в последний раз видел маму?

– Дай подумать… Во время весенних каникул я заезжал к вам… значит, месяца четыре назад. Тогда она была в порядке.

– Да, так и было. Потом у нее началось обычное утреннее недомогание. Она всегда плохо переносила ранние сроки беременности. Никому даже в голову не пришло, что она тяжело больна. Ужасно! – Девушка судорожно вздохнула, ее голос задрожал, глаза наполнились слезами. – Ты сегодня сам все увидишь. Она раньше была полной, а теперь стала худой, как щепка. И очень бледной! Это так страшно! Ей трудно говорить, она шепчет чуть слышно, а приближаться к ней нельзя. Бабушка и все остальные считают, что от нее можно заразиться.

– Да, это очень тяжелая болезнь. – Такао нахмурился и брезгливо поджал губы. – Говоришь, она сильно похудела?

– Да, стала раза в два тоньше.

В молодости Мия была стройна и изящна. Юкитомо не раз сравнивал ее с грациозной серной. Но Мия имела слабость к алкоголю и часто по вечерам на пару с Митимасой выпивала огромное количество пива и сакэ. После рождения четвертого ребенка она начала полнеть и вскоре превратилась в толстуху. Ее бледно-розовое лицо стало блестеть и лосниться. Кожа щек и подбородка была натянута так туго, что казалось, вот-вот лопнет, как перезревший стручок фасоли. Митимаса обожал дразнить жену и часто сравнивал ее со свиньей, жирной гусыней и другими малопривлекательными существами.

А она нуждалась в поддержке, и лишь Юкитомо смог пожалеть и успокоить ее. Он рассказал ей, что в Китае особы такой комплекции считаются воплощением женской красоты и привлекательности. Юкитомо не скрывал, что мягкие, пышные формы сводят его с ума. Лаская ее податливое тело, он забывал о своем возрасте, о земных бедах и переносился в страну грез и блаженства.

Ни Такао, ни Рурико не знали о сложных взаимоотношениях Мии и деда.

Юкитомо обожал Рурико. Он всячески баловал ее, водил в театр, ездил с ней по магазинам и покупал все, что ей хотелось. Рурико была сильно привязана к деду и любила проводить с ним время. Родной отец, жестокий, своенравный и непредсказуемый человек, никогда не был ей близок.

Из пестрой толпы родственников Рурико особо выделяла Такао, своего старшего сводного брата. Все считали его эксцентричной личностью. Такао был сдержан, молчалив, крайне редко улыбался. Его нервное тонкое лицо, суровый взгляд, плотно сжатые губы воздействовали на Рурико каким-то странным образом. Несмотря ни на что, он вызывал доверие. И она тянулась к нему всей душой. К родным братьям, особенно к Кадзуо, она испытывала снисходительную симпатию, и только. Такао привлекал ее и одновременно отпугивал своей отстраненностью. Она не могла в нем разобраться и полагала, что не нравится ему.

– Все считают, что мама уже никогда не поправится… Так говорит врач… и остальные… Но я в это не верю! Такао, ты ведь не помнишь, как выглядела твоя родная мать?

– Нет, конечно. Она же умерла сразу после родов.

– Знаешь, по-моему, тебе повезло. Лучше потерять мать в младенчестве, чем в более зрелом возрасте.

– Повезло, не повезло – нельзя так говорить.

– Да, но все-таки… – Рурико взглянула на Такао и собралась уже продолжить спор, но тут по ее лицу скользнула тень. – Ой! Опять эти ужасные бабочки! – истерично взвизгнула она и стала размахивать в воздухе веером с длинной лакированной ручкой.

Две огромные черные бабочки кружили над перилами балкона. Казалось, они исполняли какой-то загадочный ритуальный танец.

– По-моему, это те же самые, что порхали над красными метелками пампасной травы, да?

– Да, это они и есть. Они преследуют меня, сначала в саду… теперь здесь… Такао, они ужасны! Это словно духи зла! Духи зла, одетые в черное… Они сулят мне несчастье.

Юноша сухо рассмеялся.

– Смотри, смотри! Они возвращаются! Такао, сделай что-нибудь, поймай их, пожалуйста!

– Да разве я смогу? Они так мечутся, что вряд ли мне удастся их поймать. – Он взял у Рурико из рук расписной веер и попытался сбить пролетавшую мимо бабочку. Но та опустилась к полу и опять взмыла вверх, почти коснувшись крыльями щеки Рурико.

– Ужас, ужас! Сделай же что-нибудь, Такао! – Она протяжно ахнула низким чувственным голосом и, как маленькая девочка, бросилась к брату, уткнулась лицом ему в грудь. Волосы в беспорядке рассыпались по спине и плечам.

Девушка дрожала, точно крошечная испуганная птичка, судорожно прижимаясь к Такао. От ее тела, волос, одежды шел чудесный запах.

В каком-то забытьи, трепеща от возбуждения, Такао стал нежно поглаживать девичьи плечи. Тело Рурико было таким хрупким, беззащитным в его руках, что он замер в изнеможении. Ему показалось, что достаточно одного движения, чтобы смять, раздавить этот прекрасный цветок.

Ярко-синяя лента в черных волосах… Именно это и увидела Томо, подъезжая к дому.

Томо навещала в больнице Мию. Врачи сказали, что надежды на выздоровление нет, но пациентка все еще продолжает бороться за жизнь. Они посоветовали госпоже Сиракаве съездить домой и немного отдохнуть.

Мия ждала Юкитомо, она уже несколько раз посылала за ним. Быть может, ей хотелось попрощаться. Томо решила никому не мешать и отправилась в Готэнияму.

Солнце нещадно палило, рикша бесшумно бежал вверх по пологому склону холма. Убаюканная плавным движением, Томо незаметно для себя задремала. Внезапно ее разбудил страстный, исполненный неги женский крик. Томо оцепенела от неожиданности. Она много лет была замужем за любвеобильным мужчиной и прекрасно знала, что обозначает такой крик.

Томо огляделась. Рикша уже миновал главные ворота, коляска катилась по аллее вдоль густо разросшихся кустов. Высокие сосны широко раскинули свои ветви. Томо горько улыбнулась. Годы берут свое, и Юкитомо больше не в силах заставить женщину стонать протяжно и сладко, будто в предсмертном отчаянии. Неужели она спала и видела сон? Томо недовольно покачала головой: судя по всему, она все еще барахтается в трясине физического вожделения, чувственное наваждение, сексуальные фантазии мучат ее и во сне.

Она крепко зажмурилась, сделала глубокий вдох и опять открыла глаза, взглянула на окна пристройки. Такао… Интересно, что он сейчас делает? Как всегда, сидит, уткнувшись в книгу, бледный, утомленный, с покрасневшими глазами? Или прилег отдохнуть? Томо надеялась, что в комнате нет комаров. Она беспокоилась о внуке, как о малом ребенке, и волновалась, как бы во сне его не искусали противные насекомые.

Сначала она увидела изможденное угрюмое лицо Такао… потом ворот его темно-синего, с белым стрельчатым узором кимоно, короткие пряди жестких черных волос… и ярко-синюю ленту, развевавшуюся на ветру.

Ярко-синяя шелковая полоска! Совсем недавно Томо уже видела эту ленту – в больнице, в палате умирающей Мии, в коридоре… на голове Рурико.

Длинные шелковистые волосы густой волной накрыли грудь Такао. Длинные тонкие мужские пальцы легко прикасались к черным прядям. Можно было подумать, что Такао перебирает клавиши фортепьяно.

Томо привстала в коляске рикши. Ее покрытое потом тело внезапно сковал могильный холод. Она задрожала, как в лихорадке, перед глазами поплыли круги.

– Нет, только не это! Нет, нет! – бормотала Томо, словно в бреду.

Этого не может быть! Но почему? В этом нет ничего удивительного! Рурико – дочь своей матери.

Мия неизлечимо больна, она умирает. Мысль об этом преследовала Томо. И она постаралась изгнать из своего сердца презрение и ненависть к этой женщине. Конечно, полоумный Митимаса был никудышным мужем. Но ведь это не давало Мии никакого права принимать заигрывания свекра. Она пошла еще дальше и, не имея ни стыда ни совести, отдалась Юкитомо. И долгие, долгие годы оставалась его пассией. Во всей этой истории не было бы ничего удивительного, если бы Юкитомо подобрал Мию в «веселом квартале». Но она была чиста и невинна, когда невестой вошла в дом свекра. Откуда же в ней взялась эта распущенность, вопиющая безнравственность? В глазах Томо невестка вела себя не лучше дворовой кошки или собаки. Юкитомо также отличался крайним бесстыдством. Томо придерживалась старозаветных взглядов и считала, что мужчина обязан вести себя безупречно только на людях. Доброе имя – превыше всего. Женщина же должна блюсти себя всегда и везде. Естественно, при таком раскладе поведение Мии выглядело безобразным и непростительным.

У Мии было семеро детей: Кадзуо, Рурико, Томоо, Ёсихико, Намико, Тоёко и Кацуми. Злые языки утверждали, что Ёсихико был сыном господина Сиракавы. Юкитомо наглядеться не мог на этого мальчика. Но его умиленное состояние в какой-то мере даже забавляло Томо. Господин Сиракава уже много-много лет был бесплоден, и его жена знала об этом. По крайней мере, не будет никаких внебрачных детей и проблем с наследством, всегда говорила она сама себе, и теперь удивлялась, неужели Юкитомо на самом деле верит, что на старости лет стал отцом. Видимо, пылающий страстью мужчина теряет не только сердце, но и разум.

Сугэ почти перестала интересовать господина Сиракаву – он был безоглядно влюблен в Мию. Мысль, что у них появился общий ребенок, наполняла его счастьем и гордостью. Тайные любовные отношения переросли в нечто более глубокое и прочное.

Под предлогом того, что в особняке становится слишком тихо и пусто, когда Такао уезжает в Токийский университет, Юкитомо забрал Ёсихико из родительского дома к себе.

Томо размышляла о будущем всех родственников и об особом положении Ёсихико. Существовала вероятность того, что рано или поздно среди членов обширного семейства возникнут разногласия по поводу денег и имущества Юкитомо и основы всеобщего благоденствия пошатнутся. Если трезво оценивать ситуацию, то преждевременный уход Мии из жизни косвенным образом мог бы обезопасить будущность Такао.

Юкитомо всегда шел своим путем и добивался успеха. Если бы он захотел, то сумел бы вернуть на небо уже севшее за горизонт солнце. Но он оказался бессилен перед неумолимой смертью – из кожи вон лез, чтобы спасти Мию, без конца менял врачей, больницы, и все усилия были тщетными.

Томо не раз думала о том, что злоключения Мии предопределены ее кармой. Но дано ли людям понять небесный промысел?

Юкитомо подарил Мии свою любовь и заботу, и она чувствовала себя как за каменной стеной. Часто позволяла себе пренебрежительно, с презрительной снисходительностью относиться к Томо – в этом проявлялась эгоистичная радость слабой душонки, которая из-за чужих спин с жадным любопытством взирает на человека, корчащегося в предсмертных муках.

Томо были неведомы такие низменные чувства. Чем ближе подходила Мия к своей последней черте, тем больше жалости и сострадания испытывала к ней Томо. Она много времени проводила у постели больной, утешала, баюкала невестку, крепко прижимая ее к груди.

Мия, бледная, худая и слабая, казалась маленькой девочкой. Она судорожно сжимала руку Томо и говорила, задыхаясь: «Мне жаль, очень жаль, матушка… Я причинила вам столько горя…»

Томо понимала: так Мия просит прощения за все то, что нельзя выразить словами. В ответ она молча склоняла голову…

«О силы небесные, неужели все должно опять повториться? – с ужасом думала Томо. – И Рурико, дочь Мии, обольстит и соблазнит Такао?.. Чушь какая!» Но она никак не могла избавиться от тревожных воспоминаний: женский крик, переходящий в стон, маленькая фигурка, прильнувшая к Такао, черные волосы, волной накрывшие мужскую грудь…

Хозяйку дома мучили дурные предчувствия. Бесстыдство Юкитомо, распущенность Мии – трудно представить, во что все это может вылиться, чем отозваться…

– Рурико, ты была недавно в комнате Такао? – как бы невзначай спросила Томо у внучки, когда за обедом собрались все домочадцы: Юкитомо, Такао, Ёсихико и Сугэ.

– Да, мне было очень страшно, – ответила Рурико, искоса поглядывая на сводного брата.

– Что же тебя так напугало? – поинтересовался Юкитомо, сидевший во главе стола.

– Черные бабочки… Они преследовали меня. Две огромные черные бабочки.

– Правда? Черные бабочки… – задумчиво протянула Сугэ, широко распахнув глаза. Она имела страсть ко всему мрачному и необъяснимому. – Бабочки… преследовали… В каком смысле?

– Ну, сначала они порхали над метелками красной травы, той, что растет у подножия каменной горки. Я пыталась отпугнуть их, но они не улетали. Потом я увидела Такао на балконе и побежала к нему. А бабочки полетели за мной…

– Наверх, на балкон?! Действительно странно.

– Если бы вы только слышали, как она кричала! Я чуть с кресла не упал от испуга, – сказал Такао.

– Мне было так страшно! Такао хотел отогнать их веером… А они полетели мне прямо в лицо, чуть не задели меня крыльями!

– Возможно, вы заворожили бабочек своей красотой. Вы ведь такая очаровательная, – со всей серьезностью изрекла Сугэ, накладывая Юкитомо новую порцию риса.

– Нет-нет, это не так… Мне показалось, они – вестники смерти… Я сразу же позвонила в больницу, но там сказали, что состояние матери не изменилось. – Рурико озабоченно нахмурилась и погрузилась в размышления. Ее взгляд – взгляд маленькой девочки, обожающей тайны, – был чист и невинен.

Томо, наблюдавшая за Рурико все это время, начала понемногу успокаиваться.

Бесчисленное множество желтокрылых мотыльков порхало, кружило вокруг электрических лампочек, уныло свисавших с потолка больничного коридора. Некоторые прервали свой монотонный танец и отдыхали, раскрыв крылья, на застекленных рамах скользящих дверей.

Стояла безветренная летняя ночь. Было жарко и душно, даже запах дезинфекции почти не ощущался в больничных помещениях.

Юкитомо в кимоно и легкой летней накидке, поблескивая позолоченной оправой очков, быстро шел по коридору. Он старался не хромать и не сутулиться. Воспаление нерва в левом бедре все еще давало о себе знать, но этой боли Юкитомо не замечал – он, человек гордый, страдал от собственного бессилия. У него отнимали его сокровище – Мию, а он не мог ничего сделать! Ноги не слушались Юкитомо, он с трудом заставил себя приблизиться к постели умирающей.

Господин Сиракава долго не сдавался, боролся до последнего. Он верил, что достижения науки и медицины помогут спасти дорогую ему женщину и роскошная плоть вновь наполнится соками жизни… Но надежд больше не осталось. И великая тайна, которая столько лет связывала мужчину и женщину, превратилась в ничто, в бессмысленный смех, который нарастал изнутри и оглушал его громовыми раскатами.

Юкитомо не довелось испытать смиренного почтения и уважения ни к одной женщине, кроме матери, которая даровала ему жизнь. Конфуцианское учение, в духе которого он был воспитан, запрещало кровосмесительные союзы. Но оправдать можно все и всегда. Митимаса, говорил себе Юкитомо, уродился жалким, нежизнеспособным существом. Он был одет, обут и накормлен, имел красавицу жену, но сам для этого пальцем о палец не ударил – всё, абсолютно всё получил от отца. Митимаса был слишком глуп, извращен и распущен, чтобы по достоинству оценить свою супругу. Он никогда не любил эту великолепную женщину, просто время от времени спаривался с ней и плодил потомство. Если бы Юкитомо не подарил ей свою любовь, она бы вряд ли осталась жить под одной крышей с Митимасой. Да, скорее всего, она бы давно уже с ним развелась. Но неизвестно, как в дальнейшем сложилась бы ее женская судьба. То, чем обделил Мию муж, с лихвой возместил ей свекор, отдав всего себя, свою любовь и страсть.

Юкитомо не хотел, чтобы последние минуты своей жизни Мия терзалась запоздалыми сожалениями, не хотел, чтобы с ее уст сорвались слова покаяния. Он не желал их слышать! Это было бы невыносимо! Она навсегда должна остаться в его памяти роковой обольстительной грешницей, шаловливой, своенравной распутницей, под покровом ночи сводящей его с ума своим запахом и жарким трепещущим телом.

Целых семь дней Юкитомо избегал встречи с Мией наедине. Он боялся ее последнего вздоха, последнего взгляда меркнущих глаз.

У дверей палаты Мии собрались родные и близкие. Изнуренные жарой и духотой, они вяло обмахивались веерами, не в силах даже разговаривать. Всех детей отправили на ночь по домам.

– А где Митимаса? – спросил Юкитомо, обращаясь к родственникам Мии. Ее мать, брат и сестры встали, чтобы поприветствовать господина Сиракаву.

– Хозяина здесь нет, – ответил Томосити, старший управляющий из дома Митимасы, круглые сутки дежуривший в больнице.

Юкитомо, испытывая тайное облегчение, обвел окружающих гневным взглядом. Томосити, стараясь загладить вину хозяина, сказал:

– Он ухаживал за больной и очень устал… Ему надо немного отдохнуть…

На самом деле Митимаса отправился вовсе не домой, а на премьеру первой части нового американского сериала. Митимасе было почти пятьдесят лет, но театр и кино по-прежнему доставляли ему наслаждение. Даже смерть жены не могла заставить его отказаться от любимого увлечения.

Утром того дня состояние больной значительно ухудшилось, возникло опасение, что до ночи она не доживет. Позже главный врач еще раз обследовал Мию и заявил, что она протянет день или два. Всю эту информацию господин Сиракава почерпнул из сбивчивых рассказов родственников.

Внезапно мать Мии заметила Такао. Он все это время спокойно стоял за спиной деда. Женщина воскликнула:

– Ой, да это же Такао! Я вас не узнала, вы так выросли!

Юноша не спускал пристального взгляда с этой странной группы людей. Наигранная скорбь, нарочитые слезы – эти жалкие родственники походили на плохих комедиантов.

– Она сейчас спит? – спросил Юкитомо.

– Нет, не спит. Она так давно не видела Такао… ей, наверное, будет приятно. – Пожилая женщина провела посетителей в палату.

Это была комната с белыми стенами и двумя окнами. Высокая железная кровать была застелена шелковым постельным бельем. Под тонким одеялом едва угадывалось тело больной.

Возле кровати сидели две медсестры в белых форменных платьях с высокими стоячими воротниками и обмахивали Мию большими круглыми веерами.

– Мия, посмотри, кто к тебе пришел! Это Такао! – сказал Юкитомо. Его голос звучал свежо и молодо. Он присел на стул возле кровати, распахнув полы кимоно.

Веки Мии дрогнули, она взглянула на Юкитомо. Она так ослабела, что даже держать глаза открытыми ей было трудно.

– Такао? – чуть слышно шепнула она.

Юноша выглянул из-за спины деда:

– Как вы себя чувствуете?

– У меня пересохло в горле… Я почти не могу говорить…

Бледной, прозрачной рукой Мия прикоснулась к своей шее. Глаза, некогда блестевшие яркими щелочками над розовыми пухлыми щеками, ныне казались огромными темными впадинами на белом тонком лице. Мия выглядела неожиданно молодо и привлекательно и очень походила на Рурико.

– Занятия уже кончились?

– Да, он вчера переехал домой из общежития, – ответил за внука Юкитомо и похлопал себя по груди большим черным китайским веером.

Внезапно незаметным движением веера он указал Такао на дверь, тот мгновенно понял просьбу деда и, воспользовавшись удобным случаем, тихо вышел в коридор.

Мия удивленным взглядом проводила две белые тени, выскользнувшие из палаты следом за Такао.

– Все вышли, мы одни, – объяснил Юкитомо. Он придвинул свой стул ближе к кровати и стал обмахивать Мию своим веером. Затем вытер платком ее потный лоб и пригладил пряди волос, прилипшие к вискам и щекам. – Ты хотела поговорить со мной?

– Нет, не поговорить… – Она попыталась улыбнуться. На мгновение в ней искрой взыграл дух женственности, озарил сиянием мертвенно-бледные щеки, блеснул в зрачках, тронул губы и погас, растаял…

Юкитомо в упор смотрел на Мию. Ему показалось, что перед его глазами промелькнула и исчезла хрупкая бабочка-поденка.

Лицо Мии исказилось болезненной гримасой. Каждое слово давалось ей с трудом.

– Вы совсем не приходите ко мне!

– Но мы ведь все равно не можем остаться наедине, правда? – неожиданно грубым голосом отчеканил Юкитомо. – Кроме того, врач говорит, тебя выпишут недели через две-три… Так что давай поправляйся и поскорее выбирайся из этой дыры. Я отвезу тебя на горячие источники в Хаконэ или еще куда-нибудь.

– Да, хотелось бы верить… Знаете, мне страшно. Отец, а что вы будете делать, если я умру? Интересно, вам будет очень грустно?

– Не говори глупостей, женщина! Вот увидишь, смерть первым заберет меня.

– Не верю, – печально прохрипела Мия.

Юкитомо привык видеть ее цветущей, веселой. Незнакомое лицо с классическими чертами напугало его, он стушевался под пристальным взором суровых глаз. И внезапно осознал, что именно нежелание видеть эту застывшую маску удерживало его от визитов в больницу.

– Знаете, отец… я волнуюсь за Ёсихико. Другие дети не так беспокоят меня. Но Ёсихико вызывает во мне тревогу и озабоченность. Почему, сама не знаю.

– Вот уж о ком не надо беспокоиться, так это о Ёсихико! Да, он еще слишком юн, но у него быстрый ум и твердый характер. Если тебя волнует его судьба, я внесу специальное дополнение в свое завещание. – Юкитомо склонился над Мией и прошептал ей в ухо: – Тебе не стоит изводить себя страхами. Ёсихико ведь наш ребенок, правда?

Было неясно, расслышала Мия его слова или нет. Внезапно она вся сжалась и тихо застонала. Судорога боли, а может быть, скорби пробежала по ее восковому лицу. Мия сама точно не знала, кто отец Ёсихико. Да, все эти годы она внушала Юкитомо, что Ёсихико его сын. Но она делала это, чтобы еще сильнее привязать к себе любовника. Она хотела, чтобы он принадлежал только ей.

Мия угасала. Она догадывалась, что умирает. Страшная болезнь выхолостила ее бедное грешное тело, отняла желания и инстинкты. Но в бренной оболочке застонала душа. В свое время Мия намеренно ввела Юкитомо в заблуждение, объявив Ёсихико их общим ребенком. Теперь эта ложь мучила ее, как заноза. Ей так хотелось признаться ему во всем, рассказать правду…

Тишина окутывала мужчину и женщину. Они были одни. Мия поняла, что никогда не сможет открыться Юкитомо. И задрожала от безысходного отчаяния. Неужели ей придется вечно хранить свою тайну?..

Через пять дней на рассвете Мия скончалась. Ее тело перевезли в Готэнияму, в особняк господина Сиракавы. Родные два дня и две ночи бдели у гроба усопшей. Пышные похороны состоялись в буддийском храме в Адзабе.

– Странно, такая помпезная церемония! А ведь хоронили не супругу, не наследника рода – всего лишь невестку. По-моему, господин Сиракава репетирует сценарий своих собственных похорон, – заявил один из близких знакомых Юкитомо.

Митимаса совершенно не был расстроен смертью жены, которая родила ему семерых детей. Он продолжал вести привычный образ жизни, развлекался в увеселительных заведениях, ходил в театр и кино.

«Мия была себе на уме, дерзкая и своенравная. А мне нужна послушная, благовоспитанная жена, которая будет угодничать, раболепствовать и ползать передо мной на брюхе», – говорил Митимаса каждый раз, когда возникал вопрос о преемнице Мии. Он был никудышным отцом, а няньки и служанки не могли справиться с такой оравой маленьких детей в доме. Не прошло и шести месяцев после смерти Мии, как Томо пришлось всерьез заняться поисками третьей жены для Митимасы.

Давным-давно, еще до первой женитьбы сына, Томо ходила к гадальщику. Ее интересовало, какая девушка может подойти Митимасе, ну и некоторые другие вопросы. Звезды пророчили Митимасе вечные проблемы с женщинами. Томо тогда подумала с горечью: «Митимаса, похоже, вообще не способен страдать, а уж в этом плане и подавно, так что деньги прорицатель взял с меня зря». Но теперь стало очевидно, что у Митимасы действительно существуют проблемы с женщинами: он схоронил двух жен.

Со смертью Мии закончились постыдные, преступные отношения между свекром и снохой. По крайней мере, эта греховная связь больше не отравляла душу Томо. Репутации семьи ничто не угрожало.

Госпожа Сиракава твердо для себя решила: третья невестка должна быть серьезной особой без дурных наклонностей, без всяких там капризов и выкрутасов.

Митимаса был психопатом. Об этом знали все. Но чужое богатство многим не давало покоя. Весть о том, что наследник самого господина Сиракавы овдовел, распространилась молниеносно, и отбоя не стало от свах, посредников и родственников корыстолюбивых невест.

Томо долго изучала длинный список кандидатур и остановила свой выбор на малоприметной женщине среднего возраста. Эта старая дева по имени Томоэ преподавала домоводство в школе для девочек. Ее узколобое пухлое лицо миловидностью не отличалось, зато комплекция производила сильное впечатление: коренастая, широкобедрая женщина-гора.

Митимаса проявил крайнее безразличие к внешности невесты, но, как только Томоэ обустроилась в доме, дал жене новое, более элегантное, на его взгляд, имя – Фудзиэ, уподобив дородную половину священной Фудзияме и продемонстрировав тем самым наличие своеобразного чувства юмора.

Фудзиэ была строга к детям, почтительна к супругу – господину и повелителю – и служила ему верой и правдой.

Когда Фудзиэ впервые посетила особняк в Готэнияме, Юкитомо оказал ей теплый прием. Но Томо и даже Сугэ моментально поняли: невестка ничем не заинтересовала господина Сиракаву. Бесценную Мию ему не мог заменить никто.

– Новая жена Митимасы – женщина твердых принципов и убеждений, не так ли? – как-то раз спросила Сугэ, сидя напротив Томо у хибати. На губах ее блуждала кривая двусмысленная улыбка, однако держалась она абсолютно спокойно.

– Да, я в этом уверена, – ответила Томо с такой же невозмутимостью и медленно раскурила свою длинную трубку. Томо никогда не забывала, что ей надо быть предельно сдержанной и осмотрительной. Она знала, что любое ее неосторожное высказывание будет моментально донесено до ушей хозяина, да еще в переиначенном виде, с искаженным смыслом.

– Она преподаватель домоводства, а значит, справится со своими обязанностями и сможет отлично вести хозяйство при меньших затратах. Да, нелегкие денечки ждут все семейство, – заметила Сугэ и постучала длинной трубкой по краю хибати.

Томо уловила в болтовне Сугэ скрытый намек на то, что раньше господин Сиракава выделял Мии на ее личные нужды и на хозяйство огромные суммы. Митимаса, естественно, не догадывался, что деньги, деликатесы, дорогие вещи сыпались на него как из рога изобилия не за красивые глаза, а в обмен на прелести супруги. Теперь же, когда в доме хозяйничает Фудзиэ, вряд ли господин Сиракава будет так же щедр, как раньше.

Юкитомо решил, что Рурико должна жить в его большом особняке. Грациозная девочка, чья привлекательность росла день ото дня, напоминала ему ушедшую Мию. Он смотрел на внучку, и в его душе оживал образ возлюбленной.

Сиракава знал, что девочка сильно отличается по характеру от матери. Не было в ней игривой фамильярности и манерности, она ни перед кем не заискивала и не хитрила. Рурико была удивительно простодушна. Она даже не осознавала, что красива, чарующе красива.

– Барышня Рурико так трогательно наивна, ну совсем еще ребенок, – с умилением говорила Сугэ своей хозяйке, намекая на то, что дочка по натуре ничуть не похожа на свою мать.

Рурико завоевала нежную привязанность деда, стала его любимицей, и это не вызывало ни малейшего беспокойства у Томо. Она постоянно думала о Такао и Рурико. Какое счастье, что этот прелестный, дивный цветок не наполнен ядом роковой обольстительности!

Время шло. Такао успешно сдал вступительные экзамены и записался на исторический факультет Токийского императорского университета.

Юноша по-прежнему жил с дедом и бабушкой в Готэнияме, в своей угловой комнате в пристройке. Каждый день рано утром он уезжал в студенческий городок, который располагался в районе Хонго.

Рурико окончила женский колледж. Теперь она изучала правила чайной церемонии и икебаны, а также брала уроки игры на фортепьяно.

Очень часто сводные брат и сестра вместе уезжали в Токио и вместе возвращались домой.

Однажды Такао вышел из трамвая и сразу же увидел ее. Она выходила из того же самого трамвая, только через переднюю дверь. На ней было узорчатое шелковое кимоно. В руках она держала цветы, завернутые в вощеную бумагу. Такао не стал окликать девушку, а молча последовал за ней. Он шел в трех шагах позади и не спускал с нее глаз.

– Барышня Сиракава! Я уверен, вы даже не догадываетесь, что молодой хозяин идет за вами следом! – Голос принадлежал Томосити, управляющему из дома Митимасы. Он стоял у ворот своего большого дома, одет был в форменную куртку, на синем воротнике которой белели два вышитых иероглифа: «Сиракава». Томосити с любопытством взирал на молодых людей.

– Что? В самом деле? – Рурико обернулась и увидела Такао, который смотрел на нее, прищурившись, словно свет слепил ему глаза.

– Ай, как нехорошо, молодой хозяин, – захихикал Томосити. – Вам повезло, что юная госпожа – ваша сестра. Другая бы могла рассердиться. Это неприлично: молча красться за привлекательной девушкой…

Судя по всему, Томосити крепко выпил: его глаза покраснели и как-то слишком подозрительно блестели. Вот будет здорово, если молодому хозяину понравится шутка, думал управляющий. Но Такао хранил молчание, и Томосити ретировался.

– Фу, какой же он противный, – раздраженно пробормотала Рурико. – Дедушке он нравится, а я терпеть его не могу. Представляешь, он всегда пристает на кухне к служанкам.

Рурико и ее мать по-разному относились к слугам, работникам и приказчикам из магазинов. Мия была с простым людом на дружеской ноге, что выдавало ее плебейское происхождение.

Такао ничего не ответил и молча зашагал рядом с сестрой.

Глава 2

Пологий склон

На вершине холма Кагура две девочки-хангёку в шелковых кимоно с длинными рукавами играли в волан. За ними присматривала гейша постарше. Время близилось к полудню, но девушка была одета в яркий, многоцветный вечерний наряд. Одной рукой она чуть-чуть приподняла подол, из-под верхнего кимоно кокетливо выглянул край пестрого исподнего одеяния. И кимоно, и оби были отличного качества. Гейши этого квартала раньше таких не носили. В руке она держала большую ракетку, на которой был изображен известный актер Китиэмон из театра Кабуки. Такая ракетка на ярмарке Ягэмбори стоила не меньше двадцати иен.

В Европе четвертый год бушевала война. Экономика Японии набирала обороты, промышленные предприятия получали огромную прибыль от продаж боеприпасов и морских судов. Во всех сферах жизни наметилось оживление. В «веселых кварталах» наступили горячие деньки. Дома гейш процветали.

Ходили разные слухи. Рассказывали, что один судостроитель сказочно обогатился за одну ночь и подарил своей возлюбленной, бывшей гейше из Осаки, кимоно, расшитое настоящими бриллиантами. Если гейши второго и даже третьего ранга могли позволить себе такую роскошь, что уж тогда было говорить о высокопоставленных прелестницах?

Томо остановилась, залюбовавшись живописной группой. Как хороша была гейша в ярком одеянии! Нежная кожа, точеный профиль, волосы на лбу и на висках причесаны гладко, на затылке уложены в большой узел и перевязаны мягким шнуром…

Томо задумалась. В памяти всплывали образы прошлого, лица гейш из Симбаси. Двадцать лет назад госпожа Сиракава была знакома со многими обитательницами из чайных домиков. Юкитомо Сиракава занимал высокий пост в полицейском департаменте Токио. В дни приемов и праздничных торжеств в его официальную резиденцию для развлечения многочисленных гостей всегда приглашались гейши. С некоторыми из них Юкитомо поддерживал связь годами. Днем, в свободное от работы время, гейши часто навещали Томо. По такому случаю они облачались в строгие изысканные одежды из ткани в тонкую полоску и обязательно приносили госпоже Сиракаве в подарок лакомства и милые безделушки. Порой они приходили в сопровождении своих хозяек и старших служанок из чайных домиков. Гостьи были чрезвычайно милы в своих скромных, неброских кимоно: никакой вычурности, наряды только дозволенных цветов[52]. И были они совсем юными, не старше двадцати лет.

В ту пору Сугэ и Юми укладывали волосы по-детски. А теперь им уже за сорок. Такао и Кадзуо тогда еще даже не родились, а ныне учатся в университете. Да и Наоити, сын Юми, подрос, посещает занятия в Торговом училище в Хитоцубаси. После преждевременной кончины мужа Юми обучилась мастерству аранжировки цветов и стала преподавателем искусства икебаны. Не без помощи супругов Сиракава ей даже удалось дать своему сыну приличное образование.

Томо как раз направлялась к маленькому дому, в котором жила Юми. В этот час она, скорее всего, была в школе, ведь новогодние каникулы уже давно кончились, но Томо шла не к самой хозяйке, а к ее жилице, молодой женщине по имени Каё, которая занимала комнатку на втором этаже.

Томо подошла к неказистому на вид и довольно неприглядному зданию. Фактически это были два дома, соединенные общей стеной. Томо отодвинула покосившуюся решетчатую дверь и громко выкрикнула приветствие. К ней вышла пожилая женщина с серебристо-пепельными волосами. Глаза у нее были ясные и удивительно молодые. Она торопливо вытирала мокрые руки – видимо, до прихода Томо мыла посуду. Узнав госпожу Сиракаву, женщина мгновенно склонилась в глубоком почтительном поклоне.

– Ой, ну надо же! Это сама госпожа Сиракава из большого особняка! А мы все в делах, в заботах. Дети под конец года слегли с простудой, Юми совсем с ними замучилась. Я уверена, она даже не успела к вам заглянуть на праздники… Ой! С Новым годом! – Старушка смущенно засуетилась и повела гостью в дом.

Это была Син, старшая вдовая сестра Юми. Она жила с Юми и вела хозяйство, присматривала за племянницей, которая училась в начальной школе. Благодаря помощи старшей сестры Юми могла спокойно работать, давать уроки икебаны.

– Боюсь, мы добавили вам забот, сказала Томо. – Но я очень рада, что роды прошли без осложнений.

– Да, все прошло быстро и гладко. Вы знаете, мы так волновались! Ужас какой-то! Можно было подумать, Юми сама никогда не рожала! Такие легкие роды! А малыш – просто чудо! Пухленький, крепенький, загляденье! Не знаю, так это или нет, но Юми считает, что ребеночек – вылитый господин Кадзуо.

– О, мне так стыдно за него! Разве можно себя так вести?! Сам-то птенец неоперившийся, студент… И вот надо же, вы только посмотрите на него! Он, правда, рано потерял мать… А это, оказывается, так или иначе влияет на все…

– Но с другой стороны, дело обычное: такие неприятности часто случаются с молодыми людьми. Никуда от этого не денешься! Каё говорит, что, если бы у нее было две пары рук, она бы работала с утра до ночи и прокормила бы и себя, и ребенка.

– Да-да, понимаю… Но должна вам сказать следующее: один мой поверенный навел справки и готов уладить все наши проблемы. Он подыскал респектабельную бездетную пару. Глава семейства служит в каком-то управлении. Они давно мечтают о малыше. О происхождении новорожденного речи не было, но они, похоже, знают, чей это ребенок. И кажутся вполне довольными. Они бы с радостью забрали малыша через месяц-другой.

– Ой, как же молодому господину повезло с бабушкой! Все-то она для него готова сделать, все устроить! Но он как-никак ваш внук, и наверняка вы на него возлагаете большие надежды, правда?

Син готовила чай, а сама то и дело пытливо поглядывала на госпожу Сиракаву. Странно, но ни Юми, ни Наоити почти не обращали внимания на один интересный факт. После смерти Ивамото не господин Сиракава, а именно Томо взяла на себя заботу о Юми и ее маленьких детях. Что бы ни случилось, она наведывалась в дом Юми и помогала, чем могла. Хотя Ивамото и приходился ей племянником, госпожа Сиракава была не обязана все это делать. Ее отношение к Юми, бывшей наложнице Юкитомо, было просто поразительным. Такое нельзя игнорировать!

Син знала, что благополучие семьи Сиракава в большей степени зависело от неустанных трудов и усилий Томо и в меньшей – от самого господина Сиракавы. Син не понимала, почему ее родные принимают помощь и поддержку Томо с таким холодным равнодушием.

В маленькой комнатке на втором этаже в данный момент жила восемнадцатилетняя Каё, служанка из дома Митимасы. Она забеременела от Кадзуо. Юный отпрыск Митимасы учился на экономическом факультете университета Кэйо. Госпоже Сиракаве пришлось немало потрудиться, чтобы устроить девушку в дом Юми. Здесь Каё и родила.

Вслед за Син Томо поднялась по узкой лестнице на второй этаж.

– К тебе пришла госпожа Сиракава из большого особняка, – провозгласила Син и медленно раздвинула фусума.

– О боги! – раздался тонкий девичий голосок.

Каё села на футоне, смущенно прикрывая руками полную белую грудь: она только что покормила младенца.

– Лежи, лежи, не надо вставать, – сказала Томо из-за спины Син.

Но Каё поспешно запахнула полы своего кимоно, поправила клетчатые шелковые простыни и почтительно застыла на месте, внимательно поглядывая на гостью.

– Во-первых, поздравляю тебя с рождением малыша! Я уже давно собиралась к тебе заглянуть, но сама понимаешь: Новый год, праздники…

– Да, конечно, это же самое веселое время для всех, – кивнула Каё, улыбаясь мечтательно и немного грустно. Как же, наверное, замечательно в эти праздничные дни в Цунамати и Готэнияме!

Девушка всегда отличалась миловидностью. Ее личико дышало свежестью, точно персиковый цвет, по-детски легкое, грациозное тело поражало своей округлой мягкостью. В последнее время она немного похудела, побледнела, в глазах появилась взрослая озабоченность. И Каё неожиданно стала вызывающе женственной и привлекательной.

– Благодарю вас за помощь, за то, что устроили меня в этом доме.

– Да, все очень удачно сложилось, – вставила Син. – Мать Каё ей ведь не родная. Боюсь, этой женщине будет трудно объяснить, что же произошло на самом деле. А хозяйка из Цунамати не связана узами крови с Кадзуо, правильно? Да, она всем обязана госпоже Сиракаве, но все-таки…

– А как там маленький? Заснул? – Томо не стала подниматься на ноги и, как была, на коленях проползла по татами, склонилась над мальчиком, который мирно посапывал на краю постели.

– Он так хорошо поел, – смущенно проговорила Каё и осторожно откинула тонкое одеяло, чтобы гостья смогла получше рассмотреть ребеночка.

– Тише-тише, не надо его будить, – укоризненно шепнула Томо и стала с умилением разглядывать младенца.

Мальчику было всего двадцать дней от роду. У него еще даже не выросли бровки! Крошечный сморщенный комочек был воплощением чистоты и невинности, настолько беззащитным, что казалось, одного прикосновения пальца будет достаточно, чтобы это эфемерное создание растворилось, исчезло.

Томо всматривалась в линии носа, губ, подбородка младенца. Он действительно был похож на Кадзуо. А вот его надбровные дуги и глубокие складочки век были точно такими же, как у Такао в детстве. Несомненное фамильное сходство… В жилах ребенка текла кровь Сиракавы! При одной мысли об этом Томо пронизала дрожь отвращения. А ведь если бы это был сын Такао, она бы ни за что не отдала его в чужую семью. Ей бы такое даже в голову не пришло. Но Томо слишком по-разному любила своих внуков. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Такао она растила и воспитывала с пеленок. Кадзуо вышел из утробы Мии, он – ее плоть и кровь.

– Сходство есть, правда? – спросила Син, заглядывая Томо в лицо. Она старалась не упоминать имени Кадзуо.

Томо молча кивнула и, помедлив, сказала:

– Замечательный малыш, очень красивый.

Она понимала, что уговаривать юную мать отказаться от новорожденного ребенка крайне жестоко. Но у Томо не было возможности часто сюда приходить. Тяжелый разговор был неизбежен. Она решила держаться холодно, бесстрастно и от своего не отступать. Юной Каё придется прислушаться к совету мудрой, опытной женщины.

– А у меня столько молока… Что же я стану делать, когда маленького не будет…

У Томо сердце упало, когда она услышала тихий, печальный голос Каё.

Вскоре госпожа Сиракава покинула комнатку, даже не взглянув напоследок на ребенка. Она осторожно спустилась по темной скрипучей лестнице. Каё тенью следовала за ней, помогла надеть пальто и, проводив до ворот, неожиданно сказала:

– А ведь вам нездоровится, госпожа.

– Почему… почему ты так думаешь? Со мной что-то не так?

– Да нет… Мне показалось, что вы немного похудели. Но быть может, это просто обман зрения. – Она смущенно улыбнулась.

– Честно говоря, я подхватила простуду перед Новым годом и, видимо, не до конца оправилась после болезни. – Немного помолчав, Томо продолжила: – Ничего страшного, уже январь, и я скоро окончательно приду в себя. – Она открыла калитку и вышла на улицу.

Син стояла, прислонившись к решетчатой двери, и смотрела на свинцово-серое небо.

– Тучи плывут так низко. Надеюсь, вас не застигнет метель! – крикнула она на прощание.

Томо не любила пользоваться услугами рикш, к трамваям и поездам она так и не привыкла, зато с удовольствием ходила пешком и всегда гордилась своими сильными ногами. Но в последнее время она стала физически сдавать, многие обычные, простые вещи делала через силу. Собственная немощность угнетала ее.

Госпожа Сиракава руководила всеми делами мужа. В ее ведении находилась масса вопросов, касающихся недвижимости, она по полмесяца проводила в разъездах. Крепкие ноги были для нее символом хорошего здоровья. Томо закалила свое тело и дух, и это безусловно помогло ей выстоять в той незримой битве, которую она денно и нощно вела в своем собственном доме. Сугэ, три служанки, Юкитомо, Такао, работники, Ёсихико – все они, сами того не осознавая, подчинялись властной силе хозяйки. Она вершила делами всей семьи.

Родные и близкие, по всей видимости, считали Томо бессмертной – настолько мало их интересовало ее физическое и душевное состояние.

Юкитомо обычно немедленно пресекал все разговоры о здоровье жены: «А что может случиться с бабушкой? Такие женщины, как она, никогда не болеют!» Этого мнения стали придерживаться и остальные члены семьи, и даже Сугэ. Она могла бы, конечно, быть более чуткой и внимательной к своей госпоже, но тяжелый недуг и личные проблемы сделали ее черствой и безучастной к горестям других людей. «Завидую я нашей хозяйке. Она такая сильная, выносливая», – говорила Сугэ то ли с сожалением, то ли с осуждением.

Томо действительно казалась очень здоровым человеком, никогда ничем серьезным не болела. Она была непоколебимым борцом, обладала такой силой духа, что справлялась с любыми недомоганиями в одночасье. Она просто-напросто игнорировала их.

Хотя некоторые симптомы должны были бы ее насторожить. Томо периодически мучили одышка, головокружения и приступы неврита. А на протяжении последних пяти-шести лет в самые жаркие летние дни у нее воспалялись мениски, в коленных чашечках скапливалась жидкость. Но вот начинали дуть прохладные ветры, жара спадала, и опухоль на коленях рассасывалась сама по себе. Томо оживала, странная летаргическая слабость исчезала без следа.

Эцуко много раз советовала матери обратиться к врачу. Но Томо пальцем не пошевелила, чтобы хотя бы проконсультироваться у специалиста. Она боялась, что у нее выявят какое-нибудь неизлечимое заболевание, поскольку знала: страх будет подтачивать ее силы, неуязвимая броня душевного стоицизма даст трещину, и это станет началом конца – она быстро превратится в развалину. Болезнь прикует ее, беспомощную калеку, к постели, все забудут о ней, и она будет коротать свои дни в тоске и печали. Эта жуткая перспектива наполняла Томо отчаянной бессильной злостью.

Иногда она украдкой наблюдала за мужем. Юкитомо с раннего утра усаживался на дзабутон, подкладывал валик за спину и целый день мерил температуру, полоскал рот и горло, закапывал что-то в глаза, пребывая в глубоком заблуждении, что делает все это ради своего здоровья. Господин Сиракава жадно цеплялся за жизнь. Он походил на древнекитайских правителей, которые посылали гонцов во все концы света за чудодейственным эликсиром вечной молодости.

Томо напоминала себе, что Юкитомо старше ее на целых двенадцать лет. Если он доживет до восьмидесяти, ей самой не сравняется и семидесяти. Она будет ждать, долго ждать – и обязательно дождется… Она не имеет права капитулировать перед господином Сиракавой. Она обязана пережить его. И тогда она восторжествует!

Какие низкие, отвратительные мысли! И о чем она только думает, о чем мечтает, ужаснулась Томо. Она почувствовала леденящую опустошенность. Таков печальный итог многолетних мучительных отношений с мужем. Разве такие узы должны связывать супругов?

Томо так привыкла к безразличию окружающих, что участливое внимание и озабоченность юной Каё привели ее в смятение. Она действительно чувствовала себя неважно. Сильную простуду перенесла на ногах: Новый год, праздничная суета, гости… У нее не было ни минутки свободного времени, она и думать забыла о своем недомогании. Но недавно в коленях появилась болезненная, ноющая тяжесть, которая расплылась по телу, добралась до желудка. Томо припомнила, что во время новогодней трапезы не смогла осилить даже одну порцию дзони[53]. А ведь это было ее любимое лакомство!

– Госпожа, неужели вам больше не хочется? – поразилась служанка, раздававшая угощение.

– Что-то у меня зубы сегодня разболелись, – быстро нашлась Томо.

Никто из родственников не обратил на нее ни малейшего внимания. Томо облегченно вздохнула. Было бы гораздо хуже, если бы все всполошились и стали донимать ее расспросами.

Она украдкой посмотрела на своих домашних. Надо же, никто, ни один человек не бросил в ее сторону исполненного любви и тревоги взгляда! Всё как всегда. Ничего нового. Томо была окружена родными и близкими, но чувствовала себя бесконечно одинокой. Должно быть, так ощущает себя глухой в чуждом ему мире звуков.

Когда Томо думала о Такао, у нее начинало щемить сердце. Она нянчилась с ним с самого первого дня его жизни. Он вырос у нее на руках. Она в нем души не чаяла… Но мальчик взрослел и с каждым годом отдалялся от нее все больше и больше.

А Рурико? После того как внучка закончила женский колледж, Томо поспешила выдать ее замуж за банковского служащего. Это был тяжелый удар для Такао, в сердце которого расцвела первая любовь. Он страдал молча, никому не мог сказать о своем горе. Юноша с самого начала знал, что страстная любовь к сводной сестре так и кончится ничем, но чрезмерная поспешность, с которой бабушка устроила свадьбу Рурико, неприятно поразила его. Он догадался, что Томо проникла в самые сокровенные уголки его души. Он оказался беззащитен перед ее проницательностью и ледяной властностью. Она причинила ему боль. И Такао перестал доверять бабушке. Ее мертвая хватка вызывала в нем отвращение. Он чувствовал себя порабощенным ее любовью и никак не мог сбросить с себя тяжкие оковы. Томо знала Такао как свои пять пальцев и часто – в целях воспитания – подтрунивала над ним, стараясь задеть за живое. Этим она еще больше отталкивала от себя внука.

Томо удачно все устроила: Рурико замужем, Такао – вне опасности. Но на душе у нее было тяжело: она понимала, что навсегда потеряла доверие Такао. Никогда ей не вернуть той теплоты и искренности, что прежде наполняли их отношения. Томо места себе не находила от расстройства, отчуждение между ней и внуком буквально убивало ее. Но изменить что-либо она была не в силах. Она очень любила Такао и знала, что Рурико никогда ему не достанется. Томо достаточно настрадалась от безнравственности, хамства, распущенности мужа и не могла допустить того, чтобы ее обожаемый внук последовал по стопам деда. Она понимала, что ее усилия могут стоить ей привязанности Такао, но была готова заплатить такую дорогую цену, лишь бы сберечь его душевную чистоту.

«За что боги так карают меня? – спрашивала себя Томо. – Почему всю свою жизнь я вынуждена разгребать грязь?» Самые безобразные, отвратительные вещи, о которых и думать было страшно, происходили с теми людьми, которых она любила больше всего на свете. Томо мучительно искала ответ на свои вопросы, но найти никак не могла. Ей казалось, что какая-то могучая неведомая сила вдохнула в нее жизнь и определила ее судьбу. Все в этом мире предопределено. Высшая власть управляет судьбами людей. Есть нечто, что стоит над этим суетным миром, над людьми с их страстями и желаниями, над всеми законами и кодексами… «Наму Амида-буцу, наму Амида-буцу…» – Томо сама не заметила, как с губ сорвалось священное имя. Она повторяла и повторяла заветную молитву, и губы пылали от божественных слов.

Томо сошла с трамвая. Серая пленка туч прорвалась, и на землю полетели белые пушистые ледяные хлопья, похожие на клочки ваты.

– Снег все-таки пошел, – пробормотала Томо, медленно пересекая трамвайные пути. Она шагала через силу, ноги налились свинцовой тяжестью. Казалось, подошвы ее башмаков прилипают к асфальту. Воздух с шумным свистом вырывался у нее из груди.

«Я устала, я так устала», – подумала Томо. Ей не хотелось нанимать рикшу, но она чувствовала, что не сможет пешком одолеть все расстояние до дома. И направилась к перекрестку, где рикши поджидали клиентов. На беду, желающих поскорее попасть домой из-за снегопада оказалось много: на площадке не было ни колясок, ни рикш, которые в плохую погоду обычно грелись у огня, накрывшись большими одеялами.

Томо огляделась – вокруг ни души, некому даже пожаловаться. Ничего не поделаешь, придется идти пешком. Еле волоча ноги, она побрела вверх по склону. Осадков не было несколько дней. Снег чистой белой пеленой ложился на дорогу, искристой пудрой обсыпал ветки деревьев на обочине, каменную набережную, серые крыши магазинов, облепивших подножие холма. Через снежное кружево оранжевыми пятнами проступал свет фонарей и окон. Над домами курился дымок, в воздухе стоял запах жареной рыбы: хозяйки готовили ужин.

Томо выбилась из сил. Рука немела от тяжести зонта и снега, ноги совсем не слушались. Приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться. Замерев у края дороги, она бросила тоскливый взгляд на россыпь зданий. Ломбарды, бакалейные лавки, большие и маленькие магазины, жилые дома светились манящими желто-оранжевыми огнями, соблазнительные аппетитные ароматы волнами струились по воздуху. Все было таким безмятежным, теплым, уютным, что Томо чуть не закричала от приступа отчаяния и безысходности. Там, под низкими сводами крыш, в чистых комнатках жило счастье, обыкновенное бесхитростное человеческое счастье. Простое скромное счастье и гармония… О чем еще можно мечтать? А если человек станет рыдать, кричать от ярости и гнева, стенать от горя, добьется ли большего?

Томо внезапно охватило отвращение к самой себе. Жалкая, слабая, она стояла одна в снежной кутерьме. Серый шарф душил ее и царапал шею. Рука, сжимавшая раскрытый зонт, превратилась в кусок льда. Ей не хотелось двигаться, не хотелось никуда идти. Ключи от своей жизни она много лет назад добровольно вручила мужу. Она много трудилась, мучилась, страдала. Но то, что она заслужила и зубами вырвала у судьбы, было погребено в стенах мрачной неприступной крепости, которая называлась одним словом: «семья».

Томо шла по жизни своей дорогой. Она все силы потратила на то, чтобы не сбиться с избранного пути. Но радостное сияние желтых огней внезапно выхватило из тьмы самообмана тот убогий, искусственный, лишенный жизни мирок, который Томо так долго и упорно создавала. Она словно прозрела и увидела всю тщету и бесполезность своего существования. Пленница судьбы…

Неужели все, ради чего она жила, было пустым и ничтожным? Нет, этого не может быть, застонала Томо, решительно отвергая подобную мысль. Она жила в опасном, полном горя и невзгод мире, тонущем во мгле, и к чему бы ни прикасалась рука, все было бесцветным, холодным и жестким, а вокруг стоял кромешный мрак. Но ведь за пределами этой мертвенной темноты наверняка есть другой мир – чудесный, прекрасный! И он должен воссиять, как свет в конце тоннеля! Если впереди нас ничто не ждет, тогда все лишено смысла. Нельзя отчаиваться, надо идти вперед! Если она не проявит старания и рвения, то никогда не достигнет вершины…

Томо глубоко вздохнула, стряхнула с зонтика снег, прижала к себе матерчатую сумку с документами, подняла голову. Перед ней простиралась заснеженная дорога, убегающая вверх по пологому склону. Она не проделала еще и половины пути.

Томо сложила зонтик, решив использовать его вместо трости, натянула шарф на голову и побрела вперед.

Утром в субботу приехала Эцуко со своей младшей дочерью Кунико. В этом году они еще ни разу не были в Готэнияме. Томо, как обычно, была уже на ногах. Она чувствовала себя больной и разбитой, за завтраком не смогла проглотить ни кусочка.

В тот вечер, когда шел снег, Томо едва добрела до дома, чуть живая от усталости.

С трудом отодвинула решетчатую входную дверь и без сил опустилась на пол. Она была на грани обморока и не могла говорить от слабости.

Сугэ вышла к хозяйке, но та, даже не поднимая головы, слабо махнула рукой и прошептала: «Воды, теплой воды». Испуганная Сугэ быстро принесла воду. Томо так и сидела на полу. На ее голове и плечах по-прежнему белел снег. Сугэ заглянула хозяйке в лицо и озабоченно спросила:

– Что-то не так?

– Нет, не волнуйся, это пройдет. Просто я безумно устала, – ответила Томо, не открывая глаз. – Пожалуйста, ничего не говори хозяину.

Она рано легла спать, а утром встала, как обычно. Томо ждала Эцуко в субботу и решила до приезда дочери вообще не ложиться в постель. Страх, что она уже никогда не сможет встать со своего ложа, придавал ей силы.

Муж Эцуко, господин Синохара, был теперь главным юристом банка. Он обожал свою прелестную жену, а его отношение к Томо и Юкитомо было безупречным. Господин Сиракава выказывал явное расположение к зятю. Он со всем почтением относился к Синохаре и почти всегда и во всем с ним соглашался. Томо знала об этом. Если возникали какие-нибудь проблемы, с которыми ей не удавалось справиться в одиночку, она через Эцуко обращалась за помощью к Синохаре в надежде, что тот сможет оказать влияние на Юкитомо.

Когда Эцуко выходила замуж, она была милой, хорошо воспитанной юной особой. Брак ее сложился удачно, с таким замечательным мужем она была как за каменной стеной. И до сих пор сохранила свежесть и привлекательность. Сложные взаимоотношения между родителями никак не отразились на ее характере и не оказали негативного воздействия на ее судьбу. Дочка доставляла матери радость. Иногда Томо воспринимала это как вознаграждение за все свои страдания. Но порой, делясь с Эцуко своими горестями и печалями, она натыкалась на глухую стену безразличия. Раскрывать перед дочерью душу Томо не любила, а перекладывать на ее плечи свои заботы – тем более. Однако на этот раз она с нетерпением поджидала Эцуко.

Сердце Томо дрогнуло и бешено забилось от радости, когда Эцуко наконец стремительно вошла в гостиную. Дочь выглядела великолепно в черном крепдешиновом кимоно, расшитом фамильными гербами. К своему наряду она подобрала оби с тонким рисунком из стволов бамбука и птиц на красно-коричневом поле. Эцуко вела за руку Кунико в узорчатом кимоно с длинными рукавами.

– Ну, вот и дождались! – воскликнул Юкитомо. – Поздравляю вас с Новым годом! Сколько нашей Кумико лет? У меня столько внуков, что я начинаю забывать, кому сколько лет! – Он рассмеялся. – Я уже стал совсем старым. Быть может, в этом году я уйду из жизни… А где же Синохара? Он с вами не приехал? А я уже доску для игры в го приготовил… А-а, он на ежегодном собрании членов коллегии адвокатов? Понятно-понятно. Конечно, он не может пропустить такое мероприятие, он же председатель коллегии…

Томо любовалась дочерью. Эцуко сидела перед отцом, гордо подняв голову и слегка вытянув длинную лебединую шею. Как же она похожа на Юкитомо, подумала мать. Отец явно наслаждался обществом дочери. Он оживленно разговаривал, шутил и старался всячески развлечь Эцуко. Желая угодить своему хозяину, Сугэ и служанки громко восторгались нарядами Эцуко и Кунико.

Днем Кунико отправилась в сад играть в волан со служанками и своей ровесницей Намико, которая приехала из Цунамати.

– Из окна открывается такой чудесный вид на Фудзияму. Пойдем, я тебе покажу, – сказала Томо дочери и стала осторожно подниматься по лестнице на второй этаж.

Фудзияма действительно была хорошо видна с балкона. Ее западный склон казался светло-голубым.

Эцуко, едва взглянув на священную гору, спросила:

– Матушка, вы хотели со мной о чем-то поговорить? – По многолетнему опыту она поняла, что мать намеревается обсудить с ней какую-то личную проблему. В таких случаях Томо всегда отзывала дочь в сторонку.

– Знаешь, мне кажется, я нездорова.

– Я тоже так думаю. Меня беспокоит ваш изможденный вид. Но что с вами, матушка? Вы уже были у доктора?

– Нет, – покачала головой Томо. – Господин Судзуки раз в три дня приходит в дом, чтобы осмотреть отца. Но мне этот господин не внушает доверия: он больше похож на гейшу, на мужчину по вызовам, чем на врача. Честно говоря, я ждала твоего приезда, чтобы посоветоваться. Никак не могла решиться… Видимо, мне придется обратиться к хорошему врачу.

– Мама, разве можно было столько ждать? Ведь речь идет о вашем здоровье! Почему вы мне не позвонили? Я бы сразу приехала!

– Ну-ну, не надо так расстраиваться. – Томо с натугой рассмеялась, желая успокоить дочь.

Ничего страшного, можно было и подождать. Она ведь знала, что дочь приедет, и не хотела тревожить всех понапрасну, звонить или отправлять посыльного с письмом.

Томо долго молчала, а потом стала рассказывать о симптомах, которые у нее недавно появились.

– Посмотри, как у меня опухла нога. – Она приподняла подол кимоно, с силой надавила пальцем на голень и отвела руку в сторону. На ноге осталась глубокая ямка. – Видишь? – внимательно посмотрев на дочь, спросила Томо. Глаза ее, обведенные темными кругами, немного покраснели.

– Ой, какой отек! – воскликнула Эцуко и, нахмурившись, стала разглядывать ужасную белую впадину.

Судя по всему, у матери проблемы с почками, решила Эцуко. Она была потрясена. Мать вела себя непривычно, а это пугало. Она сделала то, что раньше никогда бы себе не позволила: обнажила перед дочерью ногу. Прежде такого не случалось. Эцуко с тревогой подняла глаза на Томо. Она не узнавала свою мать: перед ней сидела женщина, которая, казалось, отбросила в сторону все то, что когда-то для нее было важным.

– Пожалуй, стоит пригласить к вам врача как можно скорее. Матушка, хотите, я поговорю с отцом об этом?

– Да… Да, будет хорошо, если ты это сделаешь. – Томо опустила голову. – Только я не хочу, чтобы он решил, будто я сама попросила тебя об этом.

– Ну что вы, матушка! Разве можно волноваться о таких пустяках?

– Приходится. Видишь ли, ты у меня разумная девочка, а в этом доме жизнь выстраивается не по законам логики.

– Да, может быть, но все зависит от сути проблемы. Я уверена, в такой ситуации даже отец будет вести себя разумно. Матушка, может быть, вы хотите, чтобы я обратилась за помощью к мужу?

– О да, если это возможно! Я думаю, так будет лучше. Но ведь твой супруг очень занят, насколько я понимаю? Он, наверное, не скоро сможет выкроить свободную минутку…

– Если это необходимо, я попрошу его приехать завтра. Он скажет отцу, что его беспокоит ваш болезненный вид, и попросит своего друга, врача из университетской больницы, осмотреть вас.

– Думаю, я и сама смогу сходить к нему на прием в больницу. Зачем лишние хлопоты, зачем ему приезжать сюда?

– Нет, матушка, так не пойдет. Как только вы стали жаловаться на тяжесть в ногах, я сразу же посоветовала вам обследоваться у хорошего специалиста, помните? Ничего не поделаешь, надо лечиться, и все будет хорошо.

– Да, конечно. Я уверена, у меня нет ничего серьезного, – нарочито беспечным голосом проговорила Томо, стараясь скрыть свою озабоченность. Но внезапно она переменилась в лице. Казалось, перед ней разверзлась черная бездонная пропасть. – Эцуко, милая… Хочу еще кое о чем попросить тебя. Я очень надеюсь, что ты сделаешь это для меня…

– Матушка, я вас внимательно слушаю. Что вы мне хотели сказать?

– Эцуко, мне неприятно об этом говорить… Но предположим, врач обследует меня, и выяснится, что у меня неизлечимая болезнь…

– Мама, не говорите глупостей!

– Нет-нет, не спеши, я просто размышляю вслух. Так вот, предположим… Не секрет, что рано или поздно мы все умрем. Нет ничего страшного в том, что мы иногда задумываемся о своем конце. Так вот, если окажется, что я безнадежно больна, врач, скорее всего, не захочет сообщить мне печальный диагноз. И в доме все тоже будут скрывать от меня правду. Именно это меня и беспокоит. Если мне суждено умереть от неизлечимой болезни, я бы хотела быть к этому готова, я хотела бы все знать точно. Видишь ли, есть ряд очень важных дел, которые я обязана завершить до своей смерти. Жалея меня, вы будете скрывать от меня правду, говорить обнадеживающие слова, и я не успею сделать то, что должна. Если все так и случится, я вам этого никогда не прощу. Эцуко, ты моя дочь. И я надеюсь, ты лучше всех остальных понимаешь меня. Только с тобой и твоим мужем я могу быть предельно искренней, только вам я могу довериться… Ты ведь сделаешь то, о чем я тебя прошу, правда? Помни, я рассчитываю на тебя!

Томо говорила ровным, бесстрастным тоном, словно речь шла о чем-то несущественном. Эцуко сидела, едва живая от волнения. Ей казалось, что на нее навалилась неимоверная тяжесть и придавила к земле. Страх закрался ей в душу. Мать была странно спокойной, будто заглянула в будущее, ясно увидела смерть и смирилась со своей участью.

– Хорошо. Но я уверена, что мы зря волнуемся, – сказала Эцуко и заставила себя улыбнуться.

Томо в ответ изобразила точно такую же широкую улыбку.

– Ну, думаю, мы все с тобой обсудили. Теперь можно спуститься вниз и присоединиться к остальным. Нам не стоит больше задерживаться: Сугэ, как всегда, сделает неправильные выводы. – Она оперлась ладонями на колени и с трудом поднялась. Сделала несколько шагов, обернулась к дочери и тихо сказала: – И все-таки он взял надо мной верх… Твой отец восторжествовал надо мной…

Эцуко не сразу поняла, о чем говорит мать.

Вечером, после отъезда дочери и внучки, Томо сразу легла в постель, пожаловавшись, что ее знобит. Утром она не смогла встать.

Муж Эцуко заехал навестить родственников. Заглянув к теще, он решительно прошел в комнату Юкитомо.

– Отец, матушка себя неважно чувствует. Позвольте, я приглашу к ней хорошего врача. Это мой друг, доктор Инэдзава. Чем раньше он ее осмотрит, тем будет лучше.

Мужчины играли в го. Синохара держался спокойно, раскованно, ничем не выдавая своей озабоченности. Юкитомо кивнул:

– Томо гордится своим хорошим здоровьем. От врачей она бежит, как от чумы. Так что, Синохара, вам придется самому поговорить с ней и убедить ее в необходимости показаться врачу. Я буду очень рад, если доктор Инэдзава придет к нам и осмотрит ее.

Синохара понял, что добился своего.

Накануне Юкитомо обратил внимание на то, что жена рано удалилась в свою комнату. Он припомнил, что она действительно плохо выглядела. Сугэ тоже тревожилась и не стала скрывать от хозяина, в каком ужасном состоянии была Томо, когда пару дней назад в метель пешком добралась до дома. Юкитомо ясно представил себе, как Томо скорчилась на полу прихожей, изможденная, продрогшая до костей, запорошенная снегом…

Доктор Инэдзава, бывший одноклассник и близкий друг Синохары, был светилом в области медицины. Как только стало известно, что врач приедет и проконсультирует Томо, постель больной хозяйки была перенесена в одну из лучших комнат. Юкитомо заказал в самом дорогом магазине Нихонбаси шелковое постельное белье.

«Столько шума, суеты, как бы чего не вышло», – с суеверным ужасом говорили друг другу слуги в доме.

Их страхи оправдались. Диагноз доктора Инэдзавы был однозначен: острая уремия[54]. Медицина в таких случаях беспомощна. Томо была обречена. Ей оставалось жить не больше месяца.

– Бедная, она чувствовала это. Знала, что умрет, – зарыдала Эцуко, услышав от доктора Инэдзавы страшный приговор. Она привыкла видеть мать здоровой и сильной. Казалось, ничто не может ее сломить. Последний разговор с Томо оставил в душе Эцуко тяжелый осадок. Она тогда постаралась не думать о плохом. Но выяснилось, что нечто страшное, неумолимое, от чего она пыталась отмахнуться, уже давно пожирало тело матери. – Как ты думаешь, когда мы сообщим отцу диагноз, стоит ли передавать ему просьбу матушки? – спросила Эцуко мужа.

– Обязательно. Дело серьезное, он должен быть в курсе.

– Матушка… Она ведь на двенадцать лет младше отца… Это она должна была еще пожить на этом свете, порадоваться солнцу! – Слезы брызнули из глаз Эцуко.

Томо всю жизнь была строгой, суровой и требовательной наставницей, свою нежную любовь к дочери она прятала глубоко внутри. Но от матери исходила незримая сила, которая дарила Эцуко ощущение защищенности и удивительного покоя. Мысль о том, что она навсегда этого лишится, наполнила Эцуко безысходной печалью.

Эцуко и ее супруг объяснили Юкитомо, что Томо неизлечимо больна и что она просила не скрывать от нее диагноз.

Господин Сиракава кивнул и обронил:

– Ладно. Я сам ей скажу.

Эцуко горько заплакала, уронив голову на грудь. Синохара обнял жену за плечи и вывел ее в коридор. В комнате хозяина бесшумно появилась Сугэ.

– Госпожа Синохара плачет, – тихо проговорила она. – Что сказал врач? Как наша хозяйка?

– Плохо.

– Как это? В каком смысле? – Сугэ осторожно на коленях подползла к хозяину и сбоку заглянула ему в лицо.

Он отвел взгляд в сторону, а потом и вовсе отвернулся от Сугэ, словно увидел что-то чрезвычайно интересное в углу комнаты.

– Нет, не может быть… Наша хозяйка всегда была крепкой женщиной. Нет… Это неправда! Этого не может быть…

Господин Сиракава молча дернул головой.

Стоял ослепительно яркий зимний день. Солнце пригревало, и на старой терносливе, что росла под окнами дома, набухли почки.

Томо без сил откинулась на подушки и обвела взглядом комнату. Тень развесистой терносливы, как рисунок черной тушью, лежала на блестящей белой бумаге сёдзи.

Томо слабела с каждым часом. Запах еды вызывал у нее отвращение. Она не могла проглотить ни ложки супа, ни капли молока. К горлу постоянно подступала тошнота.

Юкитомо тихо раздвинул фусума и вошел в комнату. Он был один.

– Как самочувствие? Тебе сегодня лучше?

Томо рассеянно взглянула на мужа:

– Сама не знаю. А что сказал доктор Инэдзава?

– Он говорит, у тебя серьезные проблемы с почками… Но ты обязательно поправишься. Тебе нужен покой и отдых – и все будет в порядке. Ты ведь такая сильная!

– Нет!

Томо приподнялась на постели. Она хотела сесть, чтобы поговорить с мужем, но Юкитомо взял ее за плечи и силой заставил лечь. Под ее легким кимоно он нащупал тонкие косточки.

– Нет, не вставай. Эцуко рассказала мне, о чем ты ее просила. Я уверен, что ты поправишься. Но человек есть человек, и как знать? Если ты хочешь отдать какие-нибудь распоряжения, можешь сделать это прямо сейчас. Я все запишу.

– Хорошо… Спасибо за ваши слова. Я уже подготовила бумаги. Надо быть готовой ко всему. Вы найдете мое завещание в нижнем отделении шкатулки. Я хочу, чтобы вы ознакомились с ним, прежде чем я умру.

Она пошарила рукой под подушкой, вытащила оттуда сумочку с ключами и передала ее Юкитомо. Все это время Томо не сводила с мужа глаз. Никогда прежде она не смотрела на него таким открытым и твердым взглядом. Она умирала – она была свободна.

Господин Сиракава, миновав длинный коридор, вошел в домашнюю молельню. Много лет он не притрагивался к шкатулке. Он осторожно вставил ключик в маленькую скважину и несколько раз повернул ключ туда и обратно, прежде чем крышка откинулась. Внутри лежали аккуратно сложенные банковские чеки, ценные бумаги, документы. А сверху – конверт, надписанный Томо. Это и было ее завещание.

Юкитомо подошел к окну и вскрыл конверт.

Почерк Томо не отличался изяществом, и писала она по образцу, принятому у женщин[55].

Основная часть документа касалась большой суммы денег, которую ей удалось накопить втайне от мужа. Тридцать лет назад по его распоряжению Томо отправилась в Токио и привезла домой юную Сугэ. Господин Сиракава выделил тогда жене на поездку две тысячи иен, которые она имела право тратить по своему усмотрению. Приобретение наложницы обошлось Томо в пятьсот иен, примерно столько же денег ушло на выплаты всевозможным посредникам и на проживание в столице. Таким образом, у Томо на руках оставалась еще целая тысяча иен. По возвращении в Фукусиму она намеревалась отчитаться перед мужем и вернуть ему неизрасходованные деньги. Но тяжелая атмосфера в доме, напряженные отношения с супругом, который наконец-то получил вожделенную «игрушку», подействовали на Томо угнетающе. Будущее пугало ее, беспокойство о детях заставило утаить деньги. Необходимость что-либо скрывать от мужа мучила ее постоянно. За долгие годы Томо удалось приумножить начальную сумму в несколько раз. За все это время она не потратила ни одной иены на свои личные нужды. По завещанию, в случае смерти госпожи Сиракавы эти деньги следовало разделить между ее внуками, Сугэ, Юми и другими близкими людьми.

Юкитомо без конца перечитывал завещание. Он был потрясен. Удар был настолько ошеломительным, что старик едва держался на ногах.

Томо ни на что не жаловалась, ни в чем не упрекала и не обвиняла мужа. Она лишь просила у него прощение за то, что не могла полностью доверять ему и вынуждена была столько лет хранить мучительную тайну.

Смиренная исповедь жены раздавила Юкитомо. Ее мольбы о прощении раскатами грома отозвались в его душе.

Стряхнув оцепенение, Юкитомо выпрямился и расправил плечи, словно пытался избавиться от непосильной тяжести. Вздохнув, он пошел в комнату жены.

Томо неподвижно лежала в постели. Ее глаза были широко раскрыты.

– Томо, отбрось все тревоги. Я понял, что ты хотела мне сказать. – Его голос звучал твердо и чисто, как в молодости. Истинный самурай, он никогда не умел просить прощения и по-другому принести покаяние жене был не в силах.

Томо вопросительно заглянула ему в глаза:

– Так вы простили меня? Благодарю.

Ночью у больной начала развиваться уремическая кома. Томо была вялой, сонливой, почти не реагировала на окружающих и не разговаривала.

Юкитомо не отходил от постели умирающей. Он окружил жену такой заботой и вниманием, так горевал, что можно было подумать, будто он всю свою жизнь был преданным и любящим мужем.

Слово хозяина всегда и для всех было законом. Дом замер в почтительной скорби по женщине, достойной самого глубокого уважения.

В темную февральскую ночь у Томо началась агония. У ее постели дежурили только Фудзиэ, жена Митимасы, и племянница Юкитомо Тоёко.

Все застыло от пронизывающего холода. Уголь, который непрерывно подкладывали в хибати, буквально на глазах превращался в пепел.

– Тоёко… – Томо внезапно широко открыла глаза и повернула голову к сиделкам.

Тоёко склонилась над умирающей, а Фудзиэ заботливо положила руку на голову свекрови, опасаясь, что та от слабости вновь потеряет сознание.

Томо, раздраженно мотнув головой, сбросила с себя ее руку. Седые пряди волос разметались по подушке.

Резкость госпожи Сиракавы, которая всю жизнь прятала свои чувства, поразила женщин. Они невольно замерли, не спуская глаз с изможденного лица.

Томо не двигалась. Внезапно она заговорила четко и решительно:

– Тоёко, сходи, пожалуйста, к своему дяде и кое-что ему передай. Скажи ему, что я не хочу никаких похорон. Когда я умру, он должен предать мое тело морю. – Ее тусклый, болезненно-мутный взор прояснился. Глаза загорелись диким, неукротимым огнем.

– Тетушка, что вы такое говорите?!

– Какие странные речи!

Тоёко и Фудзиэ не могли скрыть своего изумления. Но Томо не обратила внимания на их протестующие восклицания, она будто не видела и не слышала родственниц.

– Пожалуйста, сходите к нему прямо сейчас, пока еще не поздно. Вы должны ему это сказать. Пусть бросит мое тело в волны… избавится от меня… и освободит меня, освободит… – с каким-то безумным вдохновением повторяла Томо. Казалось, последнее слово приводило ее в восторженное исступление.

Фудзиэ и Тоёко не посмели ослушаться госпожу Сиракаву. Они молча вышли в коридор и обменялись многозначительными взглядами. Обе были несчастны в браке и поняли друг друга без слов.

– Что же нам делать? Мы должны ему это сказать?

– Да, мы обязаны поставить господина Сиракаву в известность. Это ее последняя воля.

Фудзиэ и Тоёко замерли в нерешительности, не зная, как справиться с невероятным потрясением. Они нечаянно заглянули в тайники души Томо и были ошеломлены тем, что там обнаружили. Долгие, долгие годы она подавляла в себе чувства, скрывала мысли. Эмоциональный взрыв Томо привел обеих родственниц в смятение.

– Отец, вы не спите? – спросила Фудзиэ, застыв на коленях у входа в комнату Юкитомо. Хозяин, как обычно, был занят собой: промывал глаза раствором борной кислоты. Он метнул в сторону назойливых родственниц недовольный взгляд, но тут же подавил в себе раздражение и кивнул:

– Благодарю вас за помощь.

Тоёко приблизилась к господину Сиракаве, чтобы передать ему просьбу жены. Это всего лишь предсмертный бред умирающей, хотела сказать она, но осеклась. И внезапно заговорила твердым, решительным голосом, как будто в нее вселился дух самой Томо.

Юкитомо в упор смотрел на Тоёко. Меланхоличное выражение исчезло с его лица, губы беззвучно шевелились, а в глазах застыл такой ужас, словно он только что увидел привидение. Через мгновение он попытался взять себя в руки, и лицо его исказилось судорогой.

– Никогда не позволю свершиться такой глупости. Она будет похоронена по всем правилам и со всеми почестями. Пожалуйста, передайте ей это, – быстро произнес он неодобрительным тоном, отвернулся и громко высморкался.

Неистовая страстность жены потрясла его до основания. Сорок лет рядом с ним жила женщина, которая все эти долгие годы тщательно скрывала свои чувства и мысли. Женщина нанесла сокрушительный удар по миру мужчины и расколола его надвое.

Примечания

1

Токонома – ниша в традиционном японском доме; в ней вешают свиток с картиной или каллиграфической надписью, ставят икебану, курильницы и пр. (Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, примеч. пер.)

2

Сёдзи – внешние раздвижные перегородки в традиционном японском доме, отделяющие внутреннее пространство от галереи-энгавы и представляющие собой деревянные рамы, обтянутые плотной вощеной бумагой. (Примеч. ред.)

3

Айдзу – историческая провинция Японии, после Реставрации Мэйдзи (1867 – 1868 гг.) вошла в состав префектуры Фукусима. (Примеч. ред.)

4

Хаори – накидка, принадлежность японского парадного костюма.

5

Даймё – владетельный князь.

6

Каннон – японский, женский, вариант бодхисаттвы Авалокитешвары, которому посвящена 25-я глава «Лотосовой сутры». Среди будд, бодхисаттв и синтоистских божеств японского пантеона Каннон занимает одно из самых почетных мест, ей поклоняются как богине милосердия. (Примеч. ред.)

7

Дзабутон – плоская подушка для сидения на полу.

8

Реставрация Мэйдзи – политический переворот 1867 – 1868 гг., в результате которого последний военный правитель Японии, сёгун Есинобу Токугава, добровольно передал свои полномочия императору, была ликвидирована сословная система и проведены другие реформы, положившие конец изоляции страны в политическом, экономическом и культурном плане. (Примеч. ред.)

9

Энгава – крытая галерея с двух или трех сторон японского дома.

10

Сёгун – с 1192 года звание военных правителей Японии из феодальных кланов Минамото (1192 – 1333), Асикага (1335 – 1573) и Токугава (1603 – 1867). До Реставрации Мэйдзи сёгунам принадлежала фактическая власть над страной, в то время как императору отводилась чисто «декоративная» функция. (Примеч. ред.)

11

Хатамото – вассал сёгуна.

12

Укиё-э – «картины изменчивого мира» (яп.) направление в японском искусстве эпохи Токугава (XVIII–XIX вв.), посвященное изображению сценок городской жизни; одна из самых популярных тем портреты красавиц из «веселых кварталов». (Примеч. ред.)

13

Хангёку – недоучившаяся молоденькая гейша.

14

Сямисэн – японский трехструнный музыкальный инструмент с длинным безладовым грифом.

15

Сезон дождей (цую) продолжается в Японии весь июнь. (Примеч. ред.)

16

Футон – стеганый тюфяк; используется в качестве постели и расстилается прямо на полу, на циновках.

17

Бон – день поминовения предков; отмечается с 13 по 15 июля.

18

Го – китайская настольная игра с черными и белыми фишками для двух партнеров.

19

Татами – плетеные циновки стандартного размера (190 х 95 см), которыми застилают пол в традиционном японском доме; числом татами определяется площадь жилых помещений.

20

Кобаяси Киётика (1847 – 1915) – известный японский гравер и художник эпохи Мэйдзи, мастер укиё-э. (Примеч. ред.)

21

«Привидение из Ёцуя» («Ёцуя кайдан») – произведение знаменитого японского драматурга Намбоку Цуруя (1755 – 1829), который прославился своими пьесами для театра Кабуки. (Примеч. ред.)

22

Токури – узкая высокая бутылка для сакэ.

23

Оригами – фигурки, которые складывают из цветной бумаги.

24

Амида (санскр. Амитабха) – один из пяти верховных будд, владыка рая сукхавати, обетованной «чистой земли», в которой возрождаются все страдающие существа, уверовавшие в него. (Примеч. ред.)

25

Первые слова амидаистской молитвы: «Помилуй меня, будда Амида». (Примеч. ред.)

26

Норито – молитвословия синто, традиционной японской религии, связанной с почитанием предков и обожествлением сил природы. (Примеч. ред.)

27

Рокумэйкан – здание, построенное в 1883 г. в Токио, в районе Тиёда. В нем часто проходили балы и благотворительные базары, на которые допускались только представители японской знати и чины иностранных посольств.

28

Юдзэн – особый способ набивной окраски тканей, отличавшийся богатством цветов; назван по имени его изобретателя.

29

Сасанква – камелия горная, известная также под названием «японский чайный куст».

30

Таби – японские носки из плотной ткани с отделением для большого пальца.

31

Мандзю – булочки с бобовой начинкой.

32

Xаппи – короткое кимоно.

33

Синагава – район Токио. (Примеч. ред.)

34

Xаси – палочки для еды.

35

Нихонбаси – район Токио. (Примеч. ред.)

36

Сидзука-годзэн – легендарная возлюбленная полководца Минамото-но Ёсицунэ (1159 – 1189), героиня многих пьес театра Но и Кабуки. Годзэн один из титулов придворных дам. (Примеч. ред.)

37

Токивадзу – японский музыкальный стиль, аккомпанемент для танца в театре Кабуки.

38

Осоно, Рокуса – персонажи пьесы Намбоку Цуруя «Сога кёдай омои-но хариюми» для театра Кабуки. В основе одной из сюжетных линий лежит печальная история взаимоотношений плотника Рокусы и гейши Осоно. (Примеч. ред.)

39

Тёко – чашечка для сакэ.

40

Аваби – морское ушко, съедобный моллюск.

41

Фусума – внутренние раздвижные перегородки между комнатами в японском доме.

42

Ситая, Сиба – районы Токио. (Примеч. ред.)

43

В Японии есть обычай в случае отсутствия сыновей брать на усыновление зятя, делая его наследником имущества и родового имени. В такие зятья идут молодые люди из бедных домов или младшие дети в семье.

44

Гиндза – главная улица Токио.

45

Речь идет о войне 1894 – 1895 гг.

46

Сумах – род деревьев и кустарников семейства сумаховых, лаконосные и дубильные растения. (Примеч. ред.)

47

Гэта – японская национальная обувь в виде деревянной дощечки на двух поперечных подставках.

48

Ниси (Западный) Хонгандзи – один из оплотов буддийской школы Дзёдо синсю в Киото. (Примеч. ред.)

49

В «Амитаюрдхьяна сутре» изложены шестнадцать способов созерцания, с помощью которых можно достичь просветления и возродиться в «чистой земле», в раю сукхавати. (Примеч. ред.)

50

Синран (1173 – 1262) основоположник Дзёдо синею, изложивший свои взгляды в трактате «Кёгёсинсё» («Учение, практика, вера и постижение истины»).

51

Фуригана – мелкие значки слоговой азбуки, с помощью которых справа от столбца записывается фонетическое чтение иероглифов.

52

Пурпурные и темно-фиолетовые одежды до Реставрации Мэйдзи разрешалось носить только высокородным японцам, простой народ довольствовался бледными оттенками этих цветов. Такие оттенки назывались «дозволенными цветами».

53

Дзони – суп с кусочками рисовой лепешки и овощами, традиционное новогоднее кушанье. (Примеч. ред.)

54

Уремия – самоотравление организма, обусловленное почечной недостаточностью.

55

То есть почти не использовала кандзи (китайские иероглифы) и писала с помощью слоговой азбуки хираганы, а также употребляла специфические обороты, характерные только для женской речи.

Content

Фумико Энти
Пологий склон

Часть первая

Глава 1 Первое цветение

Глава 2 Зеленый виноград

Глава 3 Служанка

Часть вторая

Глава 1 Месяц в двадцать шестую ночь

Глава 2 Лиловая лента

Глава 3 Незрелые плоды терносливы

Часть третья

Глава 1 Сводная сестра

Глава 2 Пологий склон

Примечания