Бяльская Алиса

Легкая корона

Алиса Бяльская

Легкая корона

Я свободе, как закону,

Обручен, и потому

Эту легкую корону

Никогда я не сниму.

Осип Мандельштам

ПРЕДИСЛОВИЕ

В извечной борьбе отцов и детей, взрослых и подростков не побеждает никто. Дети становятся взрослыми, их юношеский бунт сменяется уверенностью, что именно они могут научить своих детей «правильно» жить. А новые дети снова бунтуют, не желают принимать скучных родительских правил: прошивают железками языки, пупки и прочие под одеждой не видные места, слушают «кошмарную» музыку, разговаривают «нечеловеческим» языком и жаждут честности, последней, предельной честности и личной, не скованной взрослыми глупостями и условностями свободы..

Но именно взрослые пишут книги и снимают фильмы для молодежи, и крайне редко можно расслышать голос живого подростка.

Автор романа «Легкая корона» Алиса Бяльская не подросток, а взрослая женщина, мать четверых детей, которым, судя по всему, здорово повезло.

Талант несомненный — мало кому удается сохранить интонацию подростка, честность и искренность, еще не запятнанные соприкосновением с «требованиями жизни». И еще — удивительное слияние автора и героини: даже немного не хватает на обложке фотографии разноцветноволосой девчонки в склеенных пластырем трофейных очках.

Эта книга — дебют. Дебют многообещающий.

Людмила Улицкая, писатель.

ПРИКИД РЕШАЕТ ВСЕ

Мы договорились встретиться в метро на «Багратионовской», чтобы вместе пойти в Горбушку на панков из Сибири.

Громов объяснил, как его узнать:

— Я в очках, на переносице они обмотаны проволокой. Гм, и у меня борода.

— И я в очках, — радостно сказала я, — в темных. Они у меня тоже разбитые. Ты меня по ним сразу узнаешь.

И это была чистая правда — пропустить меня было невозможно, я выделялась из толпы.

Когда только начался мой рок-н-ролльный период, одной из главных задач стало создание своего собственного имиджа. По-нашему, значит, прикида. Прикид — это было все. Черная кожаная куртка, узкие черные джинсы, армейские высокие ботинки на шнуровке, прическа в стиле «нас бомбили — я спаслася, тормозила головой» и черные солнцезащитные очки в любое время года были непременной спецодеждой любого уважающего себя рокера. Главной моей гордостью были черные мотоциклетные очки времен Второй мировой. История их такова. Когда я перерыла в поисках подходящих шмоток весь наш дом, наступил черед квартир бабушек, тетушек и друзей, далеких от рок-н-ролла, то есть расположенных поделиться со мной старым, никому не нужным тряпьем. У Софы, моей бабушки по отцу, была антресоль, довольно большая. И как-то она оговорилась случайно и потом многократно об этом пожалела, что там хранится много трофейных вещей, привезенных с войны дедом Матвеем.

«А ведь он брал Берлин, — подумала я. — Там должно быть много всего интересного».

Сказано — сделано, я полезла на эту антресоль под аккомпанемент Софиных стенаний.

«Не счесть алмазов в каменных пещерах». Да, много сокровищ я нарыла. И шапки, и кепки, и пальто драповое, и костюм белый чесучовый, шинель и военный китель а-ля Сталин, всего не перечесть. Но главным приобретением были темные очки. Настоящие очки, которые носила немецкая моторизованная пехота, большие, закрывающие глаза полностью, даже и по бокам, с очень темными стеклами. Эти очки были настоящим бесценным сокровищем: таких ни у кого не было, и они были устрашающе круты. Когда я шла в них по улице, вся в черной коже, с торчащими в разные стороны темными волосами, народ предпочитал расходиться в стороны. Но вскоре произошло несчастье. Очки у меня упали, и одно стекло треснуло. В горе пришла я к Марине с Глебом, моим лучшим друзьям и конфидентам, чтобы почтить память моей невъебенной крутизны, которой так и не удалось состояться. Выпили, помянули. Глеб подумал минуту, взял белый лейкопластырь, липкий такой, который вечно оставлял на руках следы клея, и переклеил треснувшее стекло крест-на-крест. Хотя это и ухудшило сильно мое зрение, зато внесло необходимый элемент опасности и приключения в мой имидж. Теперь люди не просто расходились в стороны, но мне в общественном транспорте уступали место. Никто со мной не спорил, на меня не кричали контролеры в метро и уборщицы в магазинах, никто не делал мне замечаний.

Менты, да, иногда останавливали и просили показать документы. Тогда я снимала очки, доставала паспорт и общалась с ними интеллигентным голосом воспитанной девочки из хорошей семьи. И меня всегда отпускали.

Конечно, то был конформизм с моей стороны, и некоторые друзья меня за это ругали.

— Какой же это протест, — говорили они, — если ты ходишь с паспортом и показываешь свою московскую прописку по первому требованию?

Но с другой стороны, что же, получать дубинкой по голове каждый раз, когда тебя просят паспорт показать?!

Но несмотря на крутизну я чувствовала, что мне не хватает какой-то незначительной детали, которая, однако, придаст моему облику нечто совершенно неповторимое. Этакий легкий завершающий штрих.

Я уже довольно долгое время, может быть, год, собирала значки на советскую тематику. В основном я специализировалась на значках с изображением Ленина. Каких только Лукичей у меня не было! Ленин-розочка, Ленин-пуговичка, Ленин-заколка (булавка и на ней малюсенькая головка Ленина), Ленин в виде треугольника, квадрата, ромбика, мяча — всего не перечесть. Кроме Лениных, мне ужасно нравились значки-медальки на коммунистические темы. Эти медальки стали моим коньком. И среди всех этих медалей самыми прикольными были Гагарины. Там было написано на рисочке «Первый космонавт Земли», и на самой медальке болтался улыбающийся Гагарин в космическом шлеме. Супер! Таких Гагариных у меня было штук двадцать, я просто не могла удержаться и купила все, что были в магазине. Я потом награждала ими друзей и вообще отличившихся в борьбе. Эти медали я нацепила себе на грудь в количестве пяти или шести штук, на одну больше, чем медалей Героя у Брежнева. Ну, еще пара булавок-Лениных здесь и там для усиления эффекта и большой портрет БГ, висящий у меня на груди, как распятие.

Вечером 4 мая я оказалась в некотором затруднении. С одной стороны, я шла на сейшен панк-группы, где должна была собраться вся панковская тусовка Москвы, а значит, я просто обязана была выглядеть соответственно. Но я договорилась встретиться там с Громовым — одним из ведущих рок-журналистов страны, редактором подпольного рок-журнала «Гонзо», нашего русского аналога The Rolling Stone. А ведь я мечтала стать рок-журналисткой, бредила этой идеей, так что важно было произвести на него правильное впечатление.

Готовясь к важной встрече, я долго крутилась у зеркала. В общем и целом я была довольна своим видом. Сомнения вызывала только иконка с Гребенщиковым, висящая у меня на груди вместо распятия. Панкам она точно не понравится, но на них мне плевать, я делаю и ношу, что считаю нужным. Но Громов может подумать, что я — какая-то глупая маленькая девочка, еще одна сопливая фанатка БГ, и не отнесется ко мне серьезно. Так что я то снимала образок с себя, то вешала обратно.

В конце концов решила поехать с ним, а там — по настроению, если что — быстренько сниму его перед встречей.

Встретились на перроне. Громов оказался очень большим и длинноволосым. Соломенная копна волос и густая рыжеватая бородища. Волосы развеваются, борода торчит, красный рот плотоядно улыбается. Очки с дымчатыми стеклами, может быть, и перевязаны проволокой, но там, на высоте под метр девяносто, особо не разглядишь. А я еще вообразила себе, что мы с ним братья по разбитым очкам. Одет вполне цивильно, ничего вызывающего. Но вот он обалдел. У него просто пачка отвисла, и он несколько секунд смотрел на меня, не зная, что сказать. Я наслаждалась произведенным эффектом, мне это никогда не надоедало. По моему голосу и манере разговаривать он никак не ожидал увидеть такое чудо-юдо, от которого все шарахаются в стороны.

— Да, я вижу, что очки у тебя действительно, гм, разбиты. А как ты видишь сквозь них? — спросил Громов довольно иронично. — Одно стекло переклеено пластырем, другое закрыто волосами…

— Когда теряешь зрение, обостряются другие органы чувств. И потом, что-то я все равно вижу, — ответила я.

Мы уже поднимались по эскалатору, на нас все пялились. По-моему, он чувствовал себя неловко.

— Уже вечер, темно. Не хочешь снять очки?

— Не-а, я с ними не расстаюсь. Я в них даже сплю.

— Ну, как знаешь. А вот Гребенщикова советую снять. Тусовка тебя не поймет, у них другие кумиры. И вообще, как-то он не подходит ко всему твоему виду Выпадает стилистически.

«Вот черт! — подумала я. — Забыла ведь снять, дура! Теперь и он будет меня идиоткой считать, и панки привяжутся».

Но слабость демонстрировать не хотелось, поэтому БГ так и остался висеть на мне, как вериги.

На подступах к Горбушке собрались панки. Вот кто по-настоящему был крут: разноцветные ирокезы, наколки, серьги в носах. А уж как прикинуты! И все это посреди глубокого Совка. Не представляю, как им удалось добраться сюда, обычно менты любого в рваных джинсах и с ирокезом выдергивали из толпы и сразу вели в отделение, где метелили по-черному, а потом бросали в обезьянник.

Мы пришли заранее, потому что Громов имел отношение к организации этого панковского фестиваля, и сразу пошли за сцену. Ощущение было, что я перенеслась во времени и пространстве и оказалась вдруг в Лондоне году так в 77-м. Патлатые и бритые, джинсовые, кожаные и в железе, все пьяные, с гитарами, барабанными палочками и микрофонами, музыканты активно тусовались, перетекая из гримерки в гримерку. Вокруг них было полно женщин: совсем девочек и постарше, накрашенных, надушенных и разгоряченных. Громов представил меня каким-то людям.

— Вот, познакомьтесь. Это Алиса Лебедь-Белая — начинающая журналистка. — Он наклонился ко мне и с самодовольной улыбкой сказал на ухо: — По-моему, так лучше. Нужен же тебе запоминающийся псевдоним. И потом, тебе подходит.

Я удивленно посмотрела на него: уж на кого, а на белого лебедя я похожа не была. Но Громову было уже не до меня; он отвлекся на высокого, худого как палка, с длинными черными волосами парня лет двадцати пяти.

— О, это наш художник. Он мне очень нужен. Саша, подожди! — и мой провожатый скрылся из вида.

Я еще постояла на месте какое-то время, пока не поняла, что Громов, наверное, пошел по своим организаторским делам и надо крутиться самой.

Сибирские группы старались как могли, но играли они плохо и тексты были невнятные. Зато децибелы и тестостерон зашкаливали, и мат лился со сцены сплошным потоком, вселяя радость в наши окоченевшие от совдеповского холода сердца. Панки в стоячем партере, накачанные пивом, рубились смертно.

После концерта я стояла у выхода в некоторой растерянности, не зная, что мне делать: идти одной к метро, дожидаться, Громова здесь или пойти искать его за кулисы? Но тут он вырос у меня за спиной.

— Ну, как тебе? — спросил он.

— Какие-то они слишком сырые. Играть как следует не могут, и слова по большей части дурацкие, — ответила я, старательно подбирая слова: ведь я рок-журналистка, хоть и начинающая. — И, кроме того, главный хит — «У бабушки»: «Такой прекрасной бабушки на целом свете нет,/ Она спечет оладушки,/ Она возьмет минет». Что за чушь? Так по-русски не говорят. Или она возьмет в рот, или сделает минет.

Господи! Это Совок, 88-й год, кругом царит полнейшее ханжество и пуританство. Мне 18, и я — еще девственница. Я и слов-то таких раньше вслух не произносила, а тут спокойно рассуждаю об этом с незнакомым практически мужчиной, старше меня больше чем на десять лет! Но, кажется, впечатление я на него своей раскованностью и искушенностью произвела: вижу, он искоса поглядывает на меня с любопытством.

— Н-да, с русским языком у них неувязочка вышла. Но ведь они — панки, главное — экспрессия. Тебе нравится панк? Что ты вообще слушаешь? Кроме «Аквариума», конечно…

— Да «Аквариум» вообще не моя любимая группа. Я «Звуки Му» больше всего люблю! Петя — гений!!! Я на всех их сейшенах была за последний год.

— А что ж ты тогда Гребенщикова на себе таскаешь, а не Мамонова?

— Во-первых, у меня нет фотки мамоновской, а во-вторых, его никто не знает, а БГ все знают и поэтому сильно злятся, когда видят. А если Мамонова повесить, то будут спрашивать: «А кто этот мужик?» Понимаешь, так весь эффект пропадет.

Громов начал ржать.

— Эффект… Просто ты девочка в пубертатном возрасте, которая писается и визжит при виде своего кумира. Другие — от Жени Белоусова. А вы — от Гребенщикова или Цоя. Хотя я не отменяю значения их раннего творчества и влияния на наш рок.

— Ты ничего не понимаешь. Цой — он такой…

— Конечно, не понимаю. Мне яйца мешают. У него сексуальная харизма сильная, вот и действует тебе на яичники, или где там у вас гормоны образуются. К музыке, к настоящему высказыванию вся его поза Последнего Героя отношения не имеет.

— На концертах «Битлз» или «Роллинг Стоунз» девочки тоже визжали и плакали, но это не мешает им быть самыми великими рок-группами.

— Да, но и тем и другим этот визг так надоел, что они бросили выступать и засели в студии, писать альбомы. А Цою нравится вся эта истерика…

В это время мы уже шли к его дому. Слушать какие-то суперважные альбомы, без знания которых немыслимо даже думать о том, чтобы писать о роке.

Я насупилась и замолчала. Несмотря на все мои старания казаться серьезной и крутой, на рассуждения о минете и тому подобное, меня все равно назвали маленькой безграмотной девочкой, да еще обвинили в том, что у меня есть яичники.

Громов посмотрел на меня и засмеялся.

— У, губы надула. Как маленькая… Давай очки снимем, а то у меня папа дома. Он, знаешь, профессор, античную эстетику преподает, — может испугаться.

Он наклонился, протянул руку и снял с меня очки, убрал волосы с лица.

— Полями повеяло… Свежестью… — немного наклонился ко мне, потянул носом воздух. — Погоди, чем это от тебя пахнет? Какими-то полевыми цветами. Как там у Бунина? «Веет от них красотою стыдливою/ Сердцу и взору родные они/ И говорят про давно позабытые/ Светлые дни».

Папа-профессор ничуть не удивился тому, что в 12-м часу ночи сын привел незнакомую девушку. Громов оставил меня с ним наедине, пока быстренько наводил порядок у себя в комнате, и мы очень мило поговорили. Он был очарователен в каком-то старорежимном духе. Потом я слушала «Пинк Флойд» и «Ти Рекс» на громовском старом катушечном магнитофоне. Альбомы были магнитные, на бобинах, и чтобы заправить их в аппарат, требовалось немалое умение и ловкость. Это был целый ритуал, священнодействие.

Я потеряла счет времени. Со мной почти на равных разговаривал взрослый мужчина, авторитет, можно даже сказать — легенда в своей области. У него был свой журнал — андеграундный, он организовывал подпольные рок-фестивали, его забирали в милицию, за ним охотился КГБ. Он сказал, что я похожа на лебедя и от меня пахнет фиалками, незабудками, или какие там еще есть полевые цветы. Он знает наизусть Бунина и Сида Барретта. Ему беспрерывно звонили по телефону, но он всем говорил, что занят, говорить не может, и возвращался ко мне. Голова у меня кружилась…

— А как ты доберешься до дома? Уже поздно. Метро не ходит, — вдруг спросил меня Громов.

— Ого, уже два! — я в ужасе подумала, что не позвонила домой и не предупредила маму, что задержусь. Она знала, что я в своем прикиде пошла на рок-концерт, и вот ночь, а меня все нет. Мама наверняка не спит, сходит с ума, думает, что меня забрали в милицию. Но звонить? При нем? Показывать, что я — не свободный самостоятельный человек и должна отчитываться перед родителями? Ни за что!

— Останешься у меня? — как ни в чем не бывало, по-будничному, спросил Громов. — Я постелю тебе на диване.

— Нет-нет, я поеду домой. На такси.

— Ты где живешь?

— «Красные Ворота», Земляной Вал — на Старобасманной.

— В самом центре? Это будет стоить отсюда не меньше червонца.

— Ничего, у меня есть деньги.

— Ну, смотри, как хочешь. Я тебя провожу.

«ЮНОСТЬ»

За пару месяцев до моей встречи с Громовым мне позвонили из «Юности».

— Привет, — говорят, — мы из «20-й комнаты».

— Ой, — говорю я.

— Ты же нам писала? — говорят.

— Да, — отвечаю.

— Ну, вот. Мы тут всей командой читали твое письмо. Оно нам очень понравилось. Приходи к нам. Хочешь?

— Конечно, хочу!

Журнал «Юность» обладал в моих глазах некоторым романтическим ореолом, там Аксенова когда-то печатали; кроме того, «20-я комната» была чуть ли не единственным местом, где писали о роке, и писали хорошо. Я пошла в первый раз, мне понравилось, и я стала ходить туда регулярно.

В один из вечеров, когда мы сидели, трепались, гоняли чаи, вдруг резко, со стуком, распахнулась дверь и вошел редактор. Злой как собака.

— Почему бардак? Почему никто не работает? — заорал он. — Что за шум постоянный отсюда, все жалуются, что вы работать не даете! Почему посторонние в комнате? Здесь серьезный журнал, а не проходной двор! Так, все посторонние, кто не работает в журнале, милости прошу, скатертью дорога!

Народ потянулся на выход. Но я словно прилипла к столу, на котором сидела: во-первых, не люблю, когда на меня орут, а во-вторых, я так прикипела к этому месту, что посторонней себя не считала.

— А это что за чудо в перьях? — это он про меня.

Я в тот день была в дедовом кителе и армейских штанах. На груди скромно болтались пять медалек с Гагариным. Ну и в очках, конечно. Все посмотрели в мою сторону и промолчали. Делать нечего, пришлось говорить самой, хоть и страшно было, что наорет сейчас на меня и выгонит взашей.

— Я Алиса, — сказала я со значением.

— Ну и что, раз ты — Алиса, теперь можно на столе сидеть?

Слезла со стола, демонстративно села на стул, нога на ногу. Подумала, раз все равно пропадать, так с музыкой, в смысле, для меня главное — не потерять лицо. Сняла очки и с вызовом посмотрела ему в глаза.

Но он усмехнулся, взял стул и сел напротив.

— И что ты можешь, Алиса? Писать можешь?

— Она нам письмо написала, что собирается покончить жизнь самоубийством, и я ее позвал. А теперь она сама отвечает на письма. С ней много народу переписывается, — сказал Рома Ширяев, один из авторов «20-й комнаты».

Я выпучила глаза, потому что в первый раз услышала, что хотела покончить с собой. Но промолчала. Наверное, он знает, что делает. Может быть, раз я такая трагическая особа, меня не попрут отсюда? Редактор взял письма, которые пришли на мое имя, и бегло их просмотрел.

— Судя по твоему внешнему виду, ты увлекаешься роком. Могла бы писать на темы, связанные с роком? С тем, кто раньше у нас писал, пришлось расстаться, и нам нужен кто-то, кто разбирается во всем этом. Ничего пока не обещаю, все зависит от твоего материала. Хочешь попробовать?

— Можно взять интервью у Виктора Цоя, — выпалила я, не подумав.

— Н-да, Цой — это интересно. У Цоя есть потенциал, его уже пару раз показали по телевидению. Ну, попробуй.

Надо было каким-то образом раздобыть телефон Цоя. В редакции мне дали номер чувака, который, по их словам, знал все и всех.

— Ты постарайся ему понравиться. А то он тебя пошлет; он, в общем, — парень резкий, — такой совет дал мне Ширяев, переписывая телефон «резкого» чувака в мою записную книжку.

— А кто он такой, как его зовут?

— Зовут Сергей Громов. Он как раз писал в «20-й комнате» о роке до того, как ты появилась. Ушел, хлопнув дверью, — был не согласен с… ну практически, со всем был не согласен. Конфликтный тип. Но в роке разбирается потрясно, уже несколько лет издает журнал о рок-культуре «Гонзо». Самиздат, конечно…

О, этот журнал я читала, и он мне нравился. «Значит, он крут, этот Громов, — подумала я, — может и съесть меня с потрохами…»

ЗНАКОМИМСЯ

Набирая номер Громова в первой же телефонной будке рядом с редакцией, я сильно нервничала. Как представиться, что сказать? Ну, я имею в виду: «Вот я заняла твое место, а ты теперь, пожалуйста, дай мне свои связи, чтобы я могла получить дивиденды»? Не нужно быть особо резким, чтобы сразу послать за такую наглость. «Хочешь быть крутой, поговорить с Цоем — на здоровье, сама старайся, доставай телефон».

Представилась, начала объяснять, в чем дело. Мужчина на том конце провода, интеллигентный, с очень приятным голосом, говорил со мной прекрасным русским языком, матом не ругался и вообще, кажется, отнесся ко мне достаточно серьезно, так что я немного расслабилась. И тут кто-то начал ломиться в будку, нагло барабаня ладонью по стеклянной двери.

— Тут какой-то козел не дает спокойно поговорить. Минутку подожди, сейчас я с ним разберусь, — сказала я Громову и свирепо обернулась к интервенту. — Ну, чего надо? Не видно, что я разговариваю?

Увидев переклеенные пластырем очки на пол-лица и дико всклокоченные волосы, он со страхом и омерзением на лице отступил на несколько шагов.

Присмотревшись, я узнала его — это был мой бывший преподаватель анатомии из медучилища, Жан Борисович Горин — милейший человек, мамин сослуживец. Горина я любила, поэтому решила поздороваться по-человечески, все-таки больше года не виделись. Я повесила трубку и вышла из кабинки. Он попятился.

— Пожалуйста, пожалуйста, можете говорить сколько хотите. Я подожду, — скороговоркой пробормотал он, глядя в сторону, и махнул рукой как будто в направлении телефонной будки, а на самом деле отгоняя меня.

— Жан Борисович, здравствуйте. Вы меня не узнаете? — я сняла очки. — Это я, Алиса Бялая.

Он всмотрелся в меня и, кажется, узнал.

— Алиса?! А мама вас видела?! — у него в голове не укладывалось, что мама могла выпустить меня из дому в таком виде.

Громов, которому я перезвонила, был заинтригован, поскольку ему, на основе собственного опыта, могло показаться, что вся история закончится в отделении. Он продиктовал мне телефон Цоя.

— Вероятнее всего, он с тобой и разговаривать не станет, но почему не попытаться? Если же вы с ним договоритесь, то позвони потом мне. Я дам тебе телефоны людей в Питере, которые тебя встретят и объяснят, как до него добраться. Успеха!

СЛАВА ГАГАРИНУ!

С таким напутствием вечером у себя на кухне, предварительно выгнав семью из квартиры, чтобы не отсвечивали и не сбивали с настроения, я набрала питерский номер Цоя.

— Алле, — я услышала характерный, немного хрипловатый голос, знакомый по десяткам записей и концертам. Мое сердце, только что бешено стучавшее в груди от избытка адреналина в крови, внезапно остановилось. Замерло, совсем.

— Здравствуйте. Меня зовут Алиса Бялая. Я получила задание от «20-й комнаты» журнала «Юность» взять у вас интервью. Я знаю, что вы интервью не любите давать и почти всем отказываете, но надеюсь, что для меня вы сделаете исключение, — на одном дыхании, с дикой скоростью протараторила я. Аж у самой голова затрещала.

— Почему? — иронически поинтересовался Цой.

— Почему — что? — не поняла я.

— Почему я для вас сделаю исключение?

— Ну, я думаю, что для нас надо сделать исключение, потому что мы не какие-то совковые папики, для которых все рокеры — хулиганы на одно лицо. Мы молодые, мы — студенты, мы понимаем и ценим ваше творчество. Нам важно узнать, что вы думаете на темы, которые нас всех волнуют. Вот. А это будет номер, целиком посвященный року.

Однажды Джон Леннон разозлил всю Америку, сказав, что «Битлз» больше чем Иисус. Для меня в то время на свете не было никого больше чем Цой. Кто-то дал мне кассету с альбомом «45». Я сидела на кухне ночью и слушала этот альбом. Было часа три-четыре утра, за окном — тишина, какая обычно бывает в это время; и голос из магнитофона под простую акустическую гитару пел о чем-то таком, о чем мы все трепались вечерами.

Мы болтали, курили, пили — когда чай, когда пиво; ходили гулять, встречались и расставались, нам было весело, а иногда одиноко — мы жили. А Цой из всего этого сделал песни.

Дождь идет с утра, будет, был и есть.

И карман мой пуст, на часах — шесть.

И огня нет, и курить нет.

И в окне знакомом не горит свет…

Время есть, а денег нет,

И в гости некуда пойти.

После того как я повесила трубку, некоторое время сидела у себя на кухне, пытаясь переварить происходящее. Он согласился на интервью. Мы договорились о дне и часе. Он дал мне свой адрес.

Я металась по квартире, танцуя и выкрикивая бессмысленные слова. О, я чувствовала себя завоевательницей мира, для которой нет ничего невозможного! Мой взгляд упал на отрывной календарь, который бабушка всегда вешала над кухонным столом. Было 12 апреля, и надпись на календарном листке гласила — «День космонавтики. 12 апреля 1961 г. — этот день навсегда вошел в историю человечества. Весенним утром мощная ракета-носитель вывела на орбиту первый в истории космический корабль «ВОСТОК» с первым космонавтом Земли — гражданином Советского Союза Юрием Гагариным на борту».

Такое событие нельзя было пропустить. Я подбежала к окну и, высунувшись чуть не до пояса, заорала:

— Слава Юрию Гагарину — первому человеку в космосе! Ура, товарищи!!! Ура!!!

Я еще орала «Ура» окончательно сорванным голосом, пока домой не вернулась мама и не оттащила меня от окна.

— Не представляю, как никто перевозку не вызвал до сих пор. Твои вопли слышны до Разгуляя.

Я всегда любила кричать из окон. Мы жили на улице, которая по прямой выходила на Красную площадь, поэтому из года в год в дни парадов и организованных народных шествий 7 ноября и 1 мая под нашими окнами проходили колонны демонстрантов. Их шествие начиналось с утра пораньше. На нашей Старой Басманной первые колонны оказывались иногда в шесть утра, а значит, собирали их на предприятиях вообще часов в пять и раньше. Колонну каждого крупного завода сопровождал духовой оркестр, и когда-то давно они даже играли марши для поддержания боевого духа. Но с каждым годом энтузиазма у демонстрантов становилось все меньше, и мне было жалко их, невыспавшихся и злых, когда они понуро проходили под моими окнами, волоча транспаранты и портреты членов Политбюро. И как-то раз, чтобы хоть немного их подбодрить, я высунулась из окна и заорала голосом Левитана-Кириллова:

— Да здравствует 65-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции! Слава КПСС! Ура!!!

Поначалу они довольно настороженно отнеслись к моим крикам — просто задирали головы и пытались понять, откуда идет голос, но я не сдавалась и продолжала выкрикивать приветствия:

— Слава рабочему классу! Ура героям труда! Да здравствует рабочий коллектив Московского завода химического оборудования! — у них у всех были транспаранты с названиями их заводов.

Постепенно они как-то ожили там внизу, кто-то даже прокричал ответное «ура». На кухню вышла разбуженная моими воплями мама.

— Прекрати немедленно. Там же полно милиции, тебя сейчас заберут.

— Почему это? Я ведь кричу «Слава КПСС», а не «Политбюро на мыло». У нас, между прочим, народный праздник, а я — народ, и радуюсь. За что меня забирать?

— Я говорю тебе, не сходи с ума!

— Слава Герою Советского Союза, Герою Социалистического труда, председателю Политбюро Коммунистической партии Советского Союза Леониду Ильичу Брежневу! Ура!!! — опять заорала я в окно.

Мама согнулась от смеха, а снизу донеслось громовое «Ура». Теперь те, кто шел сзади, понятия не имели, что происходит, но, услышав крики и приветствия, подумали, что идет репетиция самого прохода по Красной площади, и начали уже самостоятельно выкрикивать лозунги и растягивать транспаранты. Музыканты расчехлили инструменты, и вдарил духовой оркестр.

— Они что, совсем ополоумели в семь утра? — возмутилась вышедшая на кухню бабушка.

С тех пор я орала приветствия на каждый праздник, и демонстранты так ко мне привыкли, что, если меня ломало вставать и вылезать на холод в ночной рубашке, они сами начинали дуть в трубы и бить в тарелки прямо под нашими окнами.

— Твои тебя вызывают! — кричала мне мама из своей спальни.

Делать нечего, приходилось лезть в окно.

— Да здравствует пролетарская революция! Ура, товарищи, ура!!!

МАЛЬЧИК ИЗ ПОДВОРОТНИ

Мне позарез был нужен диктофон. Ни у кого не было, даже у чувака из «Юности», которому я звонила отчитаться, что договорилась об интервью.

Потом я позвонила Громову.

— Приедешь в Питер — позвони вот по этому Номеру. Это наш человек, работает в ленинградском рок-клубе. Она даст тебе вписку. Скажи ей, что ты от меня и что будешь брать интервью у Цоя. Ее зовут Женя Розенталь. И вот тебе еще телефон Андрея Бурляева, он — редактор питерского рок-журнала.

Но диктофона у него не было.

— А ты — по старинке, с блокнотом и ручкой. Лучшего пока не придумали, поверь опыту старого журналиста.

— О'кей, придется, если не смогу ничего найти.

Но я понимала, что во время интервью скорее всего буду в таком трансе, что не смогу ничего толком записать, поэтому решила продолжить поиски. Размышляя, кому бы еще позвонить, я вспомнила про Костю Смирнова.

С Костей мы познакомились на концерте группы «Алиса». Я стояла у самой сцены, народ давил на меня со всех сторон. Они все напирали и напирали, так что скоро мне стало трудно дышать. Концерт задерживали, все ждали «Алису», напряжение в зале росло, кислорода становилось все меньше. Наконец Кинчев вылетел на сцену и как заорет: «Ко мне!»

Ну, народ и ломанулся вперед, к нему. Как меня там не раздавили насмерть, не знаю, но сознание я потеряла. Очнулась на полу, далеко от сцены. Там, впереди, шла рубка, но здесь, рядом с выходом, было пусто и кислородно. Надо мной склонился красивый парень в совершенно разорванной майке.

— Эй, ты как? У тебя ничего не сломано? — неожиданно густым басом спросил он.

Я села, подвигала туда-сюда руками, ногами и головой.

— Кажется, нет. А что случилось-то?

— А пипл так рванул вперед, когда «Алису» увидел, что тебя буквально распяли у сцены.

— Я упала, что ли?

— Нет, места, чтоб упасть, там не было. Я рядом стоял, пытался бороться, — меня тоже прижимали к сцене. Увидел тебя без сознания, я на тебя давно смотрел, а ты меня не замечала.

— Извини.

— Ага, знаешь, это странно. У меня рост метр девяносто два — меня обычно замечают… Ну, так я тебя схватил и вытащил из толпы. Они все в одну сторону, а я с тобой — им навстречу. Смотри, всю майку порвали.

— Спасибо тебе, ты мне жизнь спас.

— Ну, спас жизнь… Так, предотвратил синяки и ушибы. Но вообще конечно. Я горжусь собой. А ты что, одна здесь?

— Да нет, с подругой. Но мы потерялись. Надо бы ее найти.

— Ладно, ты отдышалась? Как чувствуешь себя?

— Нормально.

Мы взялись за руки и бросились в людскую гущу, хотя к сцене больше не пытались пробиться.

— Тебя как зовут? — обняв меня за плечи, спросил он.

— Ты будешь смеяться и не поверишь, но это чистая правда. Меня зовут Алиса. А тебя?

— Ты тоже будешь смеяться. Меня зовут Костя.

А на сцене Костя Кинчев и «Алиса» затянули «Все это рок-н-ролл». Мы оба решили, что это — судьба.

— Ой, ты меня напугал. Не надо так больше делать, — сказала я, когда Костя вдруг вырисовался у меня перед глазами из московского зимнего сумрака. Он был вроде не такой, как обычно, казался старше и больше. Через пару секунд до меня дошло, в чем дело, — Костя был одет в костюм с галстуком и допотопное двубортное пальто а-ля Политбюро, что в сочетании с красными от холода щеками делало его похожим на комсомольского лидера.

— Я сейчас переоденусь. Одежда у меня в рюкзаке, — скороговоркой произнес он.

— Какая одежда в рюкзаке?! Зачем, в смысле почему?

— Давай зайдем к тебе в подъезд, — Костя достал из своего рюкзака свитер, джинсовую куртку и кроссовки. Снял брюки — под ними оказались его обычные драные обтягивающие джинсы. Свернул пальто и костюм и запихал в рюкзак Я наблюдала за ним с раскрытым ртом.

— Не успел сегодня утром переодеться, опаздывал. Пришлось все брать с собой. Понимаешь, когда из дома выхожу, отец всегда проверяет, как я одет. Я должен быть в костюме, в рубашке, в ботинках, в этом дурацком пальто для старых пердунов. А в подворотне у меня есть мусорный бак, я его утащил в другом районе, так что в него мусор не бросают. Это мой тайник. Я в нем прячу нормальную одежду: вот эти джинсы, куртку, кроссовки; и там переодеваюсь.

— В подворотне прямо? Что, как бы каждый день так? — немного отупев от услышанного, спросила я.

— Ага. Там никто почти не ходит. Так я костюм и туфли оставляю в баке, а сам одеваюсь нормально и еду в институт или на сейшен.

— И что, когда возвращаешься домой, опять переодеваешься, что ли, в костюм?

— Да. А то, если отец узнает, что я в таком виде хожу, перестанет из дома выпускать. Он меня уже запирал на два месяца. Лучше так, чем вообще из дома не выходить.

— Ты меня разыгрываешь, да? Скажи честно!

— Жалко только, что джинсы совсем старые уже и скоро порвутся окончательно, — он поковырял пальцем дыры на штанинах, — и в чем я буду тогда ходить? Это мои единственные джинсы, все остальные отец выбросил, когда нашел. Смешно, да? Все себе сами дырки делают в джинсах, для моды, а у меня по-настоящему протерты, от старости.

— Господи, да кто у тебя отец-то?

— Он — старый партиец. Кандидат в члены Политбюро.

— А-а, а-а… — собственно, это было все, что я сумела сказать. Стало понятно, почему, когда я звонила Косте и трубку брал его отец, он всегда говорил: «Смирнов на проводе».

— И что, теперь ты не будешь со мной общаться? — спросил Костя.

— Ну, скажем так, коммунистов я не люблю. Но ведь сын за отца не отвечает.

Постепенно я познакомилась с Костиными друзьями, все они оказались теми самыми мажорами, о которых пел Шевчук Нельзя сказать, что они были зажравшиеся и самодовольные. Наоборот, некоторые из них были образованны, имели прекрасные манеры, знали иностранные языки, короче, имели настоящую светскость, которой совковым молодым людям отчаянно не хватало. Лоск, наверное, я бы им простила. Но вот то, что они все были антисемитами, простить было сложнее. В результате наши с Костей пути стали расходиться, и теперь мы лишь изредка перезванивались.

Но диктофон у него точно должен был быть. Не у самого, так у кого-то из его друзей. Я набрала Костин номер.

— Найдем тебе диктофон. Самый лучший. Только одно условие — ты потом придешь ко мне, и мы все вместе послушаем интервью. Идет?

КАК Я НАЧАЛА ПИСАТЬ

Когда началась моя журналистская деятельность, мне пришлось преодолеть один свой довольно неприятный для выбранной специальности недостаток — я не умела писать. Писать я не умела никогда. Не просто не умела, а ненавидела и ужасно страдала, когда меня заставляли это делать. А заставляли часто: наша учительница русского языка была просто фанаткой сочинений. Мы писали обо всех репродукциях, которые были в учебнике по литературе. Я их до сих пор помню, эти ненавистные картины классиков советского реализма: Яблонская с ее «Утром», Решетников, «Опять двойка», «На новую квартиру» Лактионова.

Кроме этих, были еще передвижники с примкнувшим к ним Репиным, которых я тоже с тех пор ненавижу. Некоторые картины пользовались особой любовью нашей учительницы, и по ним писали даже не одно сочинение — «Тройка» Перова, «Бурлаки на Волге» Репина. Или его же, Репина, «Не ждали».

Ну что может написать ребенок про все эти картины? Что-то я, наверное, пыталась из себя выдавить, как и все, но маме мои потуги были категорически неприятны, и она, как человек, легко и хорошо пишущий, наверное, сильно страдала.

Может быть, она просто хотела мне вначале немного помочь, чуть-чуть подправить, но в результате мои и так скромные способности к изложению своих мыслей в письменном виде были полностью парализованы. Писать самостоятельно у меня больше не получалось. Я мучила и мучила мать, пока та не сдавалась и не садилась за сочинение вместе со мной — вернее, вместо меня. Кроме картин, нужно было еще писать про книги, про каникулы, про любимые места нашей необъятной Родины, про то, кем мы хотим стать, когда вырастем, и прочая, и прочая… Все это писала мама, я же тупо сидела рядом, иногда что-то предлагая, но чаще всего предложенное мною не совпадало с генеральной линией повествования.

Основная проблема, однако, была даже не в том, что я уж совсем не умела излагать свои мысли или была как-то особенно косноязычна по сравнению с большинством моих сверстников. Дело было в том, что советскую власть у нас дома не любили, все происходившее вокруг считали в лучшем случае маразмом, а в худшем — преступлением, и постоянно об этом говорили. Но родители знали, где, когда и с кем можно говорить откровенно, а когда необходимо кривить душой. Ребенку же трудно научиться дома говорить одно, а в школе — прямо противоположное. Поэтому ничего советско-правильного я написать не могла уже потому, что просто думала по-другому.

Не одну меня так ломало вписываться в прокрустовы советские рамки. Как-то раз нам неожиданно задали писать сочинение в классе. Училка литературы Лина Шухер совсем не хотела нас учить. Она только что вернулась из клиники неврозов и на уроках забрасывала нас самостоятельными работами, а сама выходила в коридор показывать другим училкам приемы йоги, которым ее научили в клинике. Мы все по очереди бегали подглядывать.

В тот день она нам дала тему «Как я провела свои выходные». Сашка Жуков написал сочинение о том, как они с бабушкой ходили в Мавзолей. Сашкину мать вызывали в школу, был большой скандал, еле замяли. Пока Сашка маялся у директора, Лина зачитала нам его творение, чтобы мы поняли, ЧТО он посмел написать и КАКАЯ это провокация.

«Встали мы, когда еще было совсем темно на улице, часов в пять утра. Потому что в Мавзолей большая очередь и надо прийти пораньше, чтобы попасть. Пришли, стоим в очереди. Очень-очень холодно. Все мерзнут. Один мужик перед нами, наверное, армянин, потому что темный и носу него был очень большой, все время прыгал с ноги на ногу. Он был в туфлях и, конечно, ноги себе отморозил. А бабушка знала, что будет холодно, поэтому мы с ней надели теплые валенки. В валенках ноги у нас не мерзли. А все кругом прыгали. И били себя руками по бокам и спине, хотели согреться, терли носы и уши. У армянина его большой нос стал совсем красным. А я смеялся, потому что мы с бабушкой надели теплые тулупы, и шапки, и варежки, а еще бабушка обвязала меня теплым платком поверх тулупа и обмотала мне лицо шарфом. Поэтому я не замерз, и все мне завидовали. Очередь была длинная-предлинная, и мы стояли много часов. Я захотел есть. А бабушка взяла с собой картошку вареную, яйца сварила вкрутую, курицу завернула в бумагу, и главное — термос с чаем. Это так здорово, когда холодно, пить горячий сладкий чай из кружки и смотреть, как идет пар. Все вокруг были голодные, и бабушка и им дала поесть, она много взяла, всем хватило».

Про то, что он увидел в Мавзолее, не было ни одного слова. До Сашки, впрочем, мне было далеко, но все-таки и меня нельзя было оставлять без присмотра, поэтому мои творческие потуги заканчивались тем, что я просто переписывала мамино произведение набело своим корявым почерком. Так продолжалось до восьмого класса, когда мама категорически, раз и навсегда отказалась сочинять за меня.

Но я как раз перешла в другую школу; учителя были другие, требования тоже, и никто не удивлялся, почему вдруг так поменялся мой стиль.

Настоящей катастрофой стало поступление в университет, точнее — вступительное сочинение. Известно было, что для сочинений дают на выбор три темы: одну из русской литературы, одну — из советской и одну — что-то вовсе непонятное, за что все наперебой советовали не браться ни в коем случае. Мне пришла в голову гениальная идея — поскольку сама я писать не умею, надо собрать у всех знакомых сочинения по русской литературе и выучить их наизусть. Некоторое время я так и делала: зубрила чужие опусы, благо память имела отличную. Все закончилось, когда мама решила прочитать одно из сочинений, которые я заучивала в тот день. Оно на самом деле было абсолютно бредовым и корявым, но мне было все равно: до рефлексий ли, когда надо еще и к другим предметам готовиться. Моя бабушка в таких случаях говорила: «Некогда жопу подтирать, надо Америку догонять».

— Все! Это полное безумие, — твердо сказала мама. — Я не хочу, чтобы ты забивала себе голову всякой чушью, и выбрасываю все эти чужие глупости. Тебе они не нужны.

Собрала все в мешок и вышвырнула из квартиры.

Что же делать? Мама хотела, чтобы я начала ходить к репетитору по русскому языку. Я обратилась к бывшей однокласснице Наде Перовой, которая поступила на филфак. Та дала мне телефон репетиторши, которая ее подготовила и преподавала на их факультете.

Я договорилась с этой дамой об уроке. Ее квартира располагалась в старом московском переулке, в только что отреставрированном старинном доме. И что это была за квартира! Я таких еще не видела. Огромная, с высоченными потолками, широкими окнами и большими комнатами. В комнате, где проходили занятия, стоял деревянный стол, за которым запросто могли поместиться человек двадцать. Сама хозяйка дома вначале меня напугала. Она была одета в какой-то немыслимый бесформенный балахон, во рту не хватало нескольких зубов, а в руке дымилась папироса. Прямая противоположность моей маме — ухоженной, с красивыми волосами, в шубе, с кольцами. Мне со стороны было забавно наблюдать, как они оценивающе смерили друг друга глазами, и каждая ух как не понравилась другой.

«Ну, все, — подумала я. — Сейчас пойдет гнать про еврейское засилье…»

Ее звали Мария Константиновна. Она любезно пригласила нас в комнату и начала объяснять, что преподает только тем, кто поступает на филфак, и что для поступления на любой другой факультет никакой особой подготовки не требуется. Короче, вежливо выпроваживала нас. Мама особо не сопротивлялась. Но Перова сообщила мне, что эта дама творит чудеса даже с самыми бездарными абитуриентками из мажорских семейств, глупыми, нелюбознательными, ленивыми и чрезмерно уверенными в себе, поэтому я детально обрисовала Марии Константиновне мою ситуацию.

— Девочка, которая вообще не может писать, — в ней проснулся научный интерес, — ну, давайте посмотрим. Приходи через два дня. Но одна, без мамы. Я думаю, что она уже достаточно взрослая, чтобы быть самостоятельной, — сказала она маме. Мама только слегка усмехнулась в ответ.

Через два дня, когда я пришла на урок, за столом в комнате сидело человек десять, все девушки. Они готовились к устному экзамену по литературе, как мне показалось. Говорили о проблеме «лишнего человека» и еще что-то такое, очень умное, филологическое; все были уверены в себе — со стороны это походило скорее на сцену из фильма, чем на унылое занятие с репетитором.

— Алиса, а что ты думаешь на сей счет? Вот возьми ручку, напиши. Если тебя отвлекают разговоры, ты можешь выйти на кухню.

Глупости, которые с таким апломбом произносили будущие филологини, так разозлили меня, что я без возражений и отговорок вроде «Я же не умею!» пошла на кухню и там, на краю заставленного тарелками деревянного стола, стала что-то писать о лишних людях.

Когда я закончила писать, ученицы уже разошлись.

Прочитав написанное мной, Мария Константиновна сказала следующее — я запомнила, потому что эти слова изменили мою жизнь:

— Алиса, мне тебя учить нечему. Ты прекрасно пишешь. У тебя есть свои мысли и есть свой стиль изложения этих мыслей. Ты должна писать…

Больше я не взяла ни одного урока. За вступительное сочинение я получила «пять». Но с тех пор я ничего не писала, если не считать тех писем в «Юности». Они, правда, говорили, что пишу я хорошо и у меня есть свой стиль. Так что я решила: главное — вера в себя. Как-нибудь справлюсь с интервью, тем более что много самой там писать не надо.

В ПИТЕР

Ночь в «Красной стреле» я провела без сна — все представляла себе предстоящий разговор с Цоем. Бесконечно прокручивала в голове вопросы, тренировалась пользоваться навороченным японским диктофоном, который мне дал Костя. Вроде бы все было неплохо и я успокаивалась на короткое время, но потом червь сомнения опять начинал терзать мою душу. Очень не хотелось опозориться, не хотелось выглядеть смешной и наивной, и я в энный раз повторяла вопросы и жала на кнопки.

Женя Розенталь, к которой меня направил Громов, жила прямо на Невском. Огромные комнаты, высоченные потолки, камины, лепнина и кариатиды, арки, настоящий концертный рояль посреди гостиной соседствовали с приметами чуть ли не блокадной нищеты. Женина мама давала уроки игры на фортепиано, и пока мы с Женькой на кухне быстро обменивались первыми приветствиями и потихоньку присматривались друг к другу, из комнаты доносились громовые раскаты Прокофьева.

— Мама преподает в музыкальном училище, — сказала Женя. — Иногда ученики приходят к нам домой.

Женька и ее подруга Аня убедили меня в том, что я не единственная приличная еврейская девочка, повернутая на роке. Они были еще более еврейскими и намного более интеллигентными, прямо-таки рафинированными.

Они повели меня в легендарный «Сайгон».

— Сейчас там никого нет, мы там уже давно не тусуемся. Туда только туристы теперь ходят. Но тебе, наверное, будет интересно посмотреть.

Я им не стала рассказывать, что уже ездила в Питер, побывала, как дура, и в «Сайгоне», где никого и ничего, конечно же, не увидела. Вместо этого спросила:

— Где же теперь все?

— В «Огрызке».

«Огрызок» оказался довольно невзрачной забегаловкой на Невском; кроме кофе и слоечек, там ничего больше не было — зато кофе был вкусным, а народ действительно тусовался. В «Огрызке» к нам присоединилась еще пара человек, а потом мы все вместе пошли на встречу к Андрею Бурляеву, редактору журнала ленинградского рок-клуба. Он рассматривал меня с интересом — они все смотрели на меня с каким-то непонятным выражением, и я чувствовала, что их интерес не связан с предстоящим мне интервью. В конце концов, они уже порядочно тусовались в рок-клубе и знали всех и вся. Скорее их интересовал Громов. Бурляев расспрашивал, где я с ним познакомилась, сколько времени мы знакомы и тому подобное.

Бурляев объяснил мне, как доехать до Цоя, и дал пару советов, как и о чем говорить.

— Даже не думай с ним говорить о годах подполья. Он об этом и слышать не хочет. Хочет все это забыть. Начинает новый период. Он нас, старых рок-журналистов, к себе даже близко не подпускает. Говорит, у нас слишком много багажа.

— «Багаж» — в смысле что вы помните, как все было?

— Ага. А ты быстро врубаешься. Теперь я понимаю…

— Понимаешь что?

— Громов звонил, просил тебя встретить, не путать. Научить уму-разуму. Мне было интересно посмотреть на его новую девушку.

— Я — не его девушка.

— Ага, — Бурляев лукаво прищурился на меня. Они все переглянулись. — Ладно. У тебя с Цоем на когда назначена «стрелка»?

— На четыре.

— Это уже скоро, если ехать в метро — минут сорок А ты ему звонила?

— Ну, тогда, когда мы разговаривали и договорились.

— Сто лет назад? Да он мог забыть. Он теперь такой стал — его может запросто и дома не быть. Позвони ему сейчас.

Я набрала номер, они окружили меня, дыша в затылок, — а еще изображали крутизну и незаинтересованность. С ними Цой разговаривать не хочет, а со мной — готов. Мои акции росли.

— Виктор, здравствуйте. Это Алиса. Журналистка из «Юности».

— А, здравствуйте.

— Виктор, вы помните, что мы договаривались встретиться и поговорить сегодня?

— Да, я помню, но вы пропали куда-то, я думал, что все отменилось. Я сегодня не смогу. Давайте завтра созвонимся и решим точно когда.

— Но я же в Москве живу, я специально для этого приехала в Питер. У меня на сегодня обратный билет.

Пауза.

— Может быть, все-таки сегодня получится? Попозже? — я практически умоляла его.

— Ну, я не знаю… — сердце у меня оборвалось. «Ну, все, — подумала я, — облом».

— Ладно, давайте приезжайте прямо сейчас.

— Вот видишь, как выгодно быть молоденькой девушкой, — снисходительно произнес Бурляев. — Если бы мне дали от ворот поворот, я бы и спорить не стал, потому как смысла нет. А ты поплакалась: «Ой, Витя, я такая маленькая, такая беззащитная, пожалуйста, пожалуйста», и он не смог устоять.

Я спорить не стала. Они всей толпой довели меня до метро, объяснили, как доехать. Бурляев, хороший человек, давал последние наставления, как перед боем.

Спальный район, блочный дом, обычный советский вонючий подъезд. Обитая дерматином Дверь. Мне открывает сам Цой. Он высокий и худой, двигается с ленивой грацией большой кошки. В комнате, где мы сели у кофейного столика, включен телевизор.

— Может быть, выключить телевизор? — спрашивает Цой, увидев, что я достала диктофон. — Звук будет мешать.

— Нет, нет, не надо. Все в порядке, — отвечаю я и кладу диктофон на стол микрофоном вниз.

— Я все-таки выключу, — он каким-то удивительно гибким и быстрым движением поднимается из кресла, пересекает комнату и выключает звук Возвращается к столу, смотрит на мой диктофон. — Вы уверены, что он так запишет?

— Да, конечно, — удивленно отвечаю я, — я его несколько раз проверяла.

Он как-то иронически хмыкает и садится. Мы проговорили, наверное, час. Вначале он в основном отвечал односложно и не очень шел на общение, но потом мне все же удалось его зацепить, он завелся, начал высказывать свою точку зрения, а в какие-то моменты даже вставал с кресла и начинал возбужденно ходить по комнате.

Когда я закончила интервью, мы еще немного поговорили — он интересовался, когда выйдет материал, в каком формате и прочая.

— Знаете, я хотел бы перед публикацией посмотреть, что у нас получилось. А то мне кажется, мы немного сумбурно поговорили.

— О'кей. А как это сделать? — спросила я.

— Ну, давайте я вам позвоню, и мы пройдемся по вопросам и моим ответам? Как вам такая идея?

— Здорово. Отлично, — боже, сам Цой мне будет звонить! — Вот мой номер.

— Сколько вам понадобится времени, чтобы все обработать? Когда я могу вам позвонить?

Мне хотелось закричать: «Завтра!», но нужно было сохранять достоинство, солидность и профессиональный подход.

— Думаю, через два-три дня будет готово.

— Через три дня я позвоню, вечером, ближе к ночи. До свидания.

— До свидания.

Я вышла из подъезда и села на лавочку — проверить, как все записалось. Отмотала кассету назад и стала слушать. Какие-то шумы, хрипы, еле различимое бормотание баритона и мои громкие, пионерским голосом, вопросы. «Черт!» — я вспомнила, как в самом начале положила диктофон микрофоном вниз! А ведь Костя мне говорил — микрофон наверх! О дура! Я схватилась за голову и стала раскачиваться из стороны в сторону, проклиная себя и свою тупость. Минут через пять, когда отхлынула первая волна отчаяния, я начала что-то соображать. И от сердца отлегло: дело в том, что у меня почти абсолютная память. Я могу встретить человека, которого не видела сто лет, и напомнить ему, о чем мы говорили последний раз, когда виделись. Помню все: дела, события, разговоры, книги и фильмы. Жизненные обстоятельства совершенно мне незнакомых людей, о которых кто-то случайно мне рассказал.

Успокоившись и собравшись, я восстановила в памяти наш с Виктором разговор слово в слово. Записала все интервью прямо там, на лавочке под домом Цоя. Громов оказался прав: лучше блокнота и ручки действительно ничего еще не придумали.

НАЧАЛО

— Так, что это ты с ним на «вы»? Это даже смешно, — говорил мне редактор «20-й комнаты», внося правку в мое только что отпечатанное интервью. — Так, так, это неплохо, молодец, молодец. Смотри-ка, а он не дурак Так… О, ну вот это мы, конечно, уберем. Это полный бред, — что-то жирно зачеркивает.

— Что именно бред? — проявила я признаки жизни, хотя мне все сказали сидеть тихо и молчать в тряпочку.

— Вот сама послушай: Ты: «Виктор, а то, что вы кореец, вам не мешало в жизни? Я как еврейка знаю, что у евреев бывают трудности при приеме в институты и на работу. Как с этим обстоят дела у корейцев?»

Виктор Цой: «Нет, не было никаких особенных трудностей. Может быть, в детстве дразнили за форму глаз. Но это быстро прошло. Мой отец учился в институте, потом работал, никто его не притеснял. И мне никогда это не мешало. Я всегда чувствовал себя как все, и ко мне относились как ко всем».

— Ну, что это? Это в печать не пойдет, — и вычеркнул со смаком.

— Но почему, это хорошо, это национальный вопрос. И это показывает его самоощущение. У нас перестройка, в конце концов.

— Корейцы — это одно, а евреи — совсем другое, — ответил редактор либерального журнала. — Вот ты говоришь, евреев не принимают в институты и на работы некоторые. Это правильно с государственной точки зрения!

— В каком смысле «правильно»? Это называется государственный антисемитизм!

— И он необходим. Вот смотри: примут еврея в университет, всему научат, потратят на него государственные деньги, и немалые, потом возьмут на секретную работу. А он соберется и уедет в Израиль И там все секреты наши выдаст. Так что это только разумная самозащита, дорогая Алиса. Государство должно уметь защищаться.

На это я не нашла что возразить, осталась сидеть с открытым ртом, а редактор, пользуясь моим замешательством, повычеркивал что-то еще и поменял в моих репликах обращение «Виктор» на фамильярное «Витя». Удовлетворенно отложил листки с напечатанным текстом и посмотрел на меня.

— Ну, что ж, неплохо для первого раза. Будем печатать. Поздравляю. Только вот что. Зачем ты дурью маешься, умная же девка? Что ты подписываешься «Алиса»? Как тебя зовут на самом деле? Таня? Аня? Юля? А? Маша, точно?

— Меня на самом деле зовут Алиса. С рождения. Родители так назвали, вернее, отец.

— Паспорт покажи.

Достаю из широких штанин свой серпастый-молоткастый — накося, выкуси!

— Гм, на самом деле Алиса. Ну, ладно, иди.

Вышла из его кабинета и зашла через коридор в «20-ю комнату».

Когда я вошла в комнату, меня все начали поздравлять, хлопали по спине, жали руку. Требовали в двадцатый раз все подробности разговоров с Цоем.

— Да, повезло же той женщине, которая его целует, — мечтательно сказала Таня, совсем молоденькая девчонка, так же как и я недавно прибившаяся к «20-й комнате». Все в голос засмеялись, неприятные мысли улетучились.

Потом мы всей толпой пошли клеить листовки по поводу каких-то московских выборов. Нас остановила милиция, мы убегали, Рому Ширяева забрали в отделение. Звонили редактору, тот перезванивал Дементьеву — главреду «Юности», тот звонил в отделение, под утро Рому все-таки отпустили.

А еще через пару дней мы узнали, что из-за этой истории ни один наш материал в печать не пускают и «Юность» выйдет без «20-й комнаты».

ВИДЕЛИ НОЧЬ

— Перестройка открыла множество лазеек для недобитых советских диссидентов. Люди, насильственно депортированные в рок-лагерь из иных культурных слоев, начали возвращаться на круги своя. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я ничего не понимала. Громов продолжал вдохновенно вещать. Он вел меня на какой-то фестиваль и по дороге идеологически подковывал.

— Вот что такое все наше рок-движение? Условно говоря, оно состоит из трех компонентов, да? Во-первых, Рок. Если ты, дорогая Элси, присмотришься повнимательнее, то увидишь, что все они, почти без исключений, ломанулись к выглянувшему из-за туч солнцу советского социума, по дороге превращаясь под его лучами в попс. Ну, «Кино» — здесь самый яркий пример.

Во-вторых, Либерализм. Эти дождались-таки наконец своего звездного часа и кинулись в битву с Совком. Они говорят, чтобы покончить с чудовищем, я говорю — чтобы занять его место. Возникает подозрение, что многие бывшие «убежденные борцы с режимом» на деле просто борются за личное благополучие.

И, третье, Контркультура. Мы считаем, что существуем в непересекающихся с Совком плоскостях и, соответственно, у нас нет нужды конкурировать с его продукцией в лице всяких «Новых миров» и «Юностей». Контркультура почла за благо остаться на дне бутылки. — Громов внезапно остановился и уставился на меня. — Поэтому я, собственно, не понимаю этого твоего стремления вписаться в «Юность». Ты должна решить, с кем ты — с ними или с нами?

— Э-э, я с тобой, Сережа, — ничего умнее мне в голову не пришло, но он остался доволен таким ответом.

— Вот ты знаешь, кто такой Бахтин? Нет? Ну, как же так, ты обязана его немедленно найти и прочитать, а то я с тобой не смогу общаться. Так, о чем, бишь, я? Бахтин писал о карнавальной культуре и противопоставлял ее высокопарному заштампованному официозу. Так вот, рок допродажного периода стихийно оказался в народной смеховой сфере.

— Да здравствует раблезианство! — вдруг заорал Громов совершенно диким голосом и с этими словами полез на парапет серого официозного здания, мимо которого мы в тот момент проходили. Он подтянулся и залез на балкон, откуда с большим трудом дотянулся до флагштока, на котором висел красный советский флаг, — был май, и Москва утопала в знаменах, — выдернул флаг из гнезда и спрыгнул ко мне на мостовую.

— Грядет период глобальной контркультуры! — Громов поднял знамя над головой и двинулся вперед. Мне не оставалось ничего другого, как идти за ним, надеясь, что нас не заберут в психушку. Когда мы дошли до Летнего театра, где должен был проходить концерт, под нашими знаменами собралось порядочно народу, и я могу с уверенностью утверждать, что не все они читали Бахтина.

Громов должен был вести концерт. Мне хотелось посмотреть на него, и я убежала из-за кулис, где все толкались, пили и переговаривались, в зал. Пока пробиралась и искала, куда можно приткнуться, пропустила начало громовской речи. Он стоял, немного покачиваясь, и явно находился под влиянием мыслей, осенивших его по дороге на сейшен.

— Рок-н-ролл призван решить великую задачу — извлечь на свет божий Свободного Человека. В таком контексте становится понятно, почему гитарный аккорд воспринимается как голос Свободы.

Публика шумела. Я обратила внимание, что в зале было много гопников, которые обычно на панк-концерты не ходили: как правило, они на улице поджидали народ, расходившийся после сейшенов. Все об этом знали и всегда уходили большими группами, так, чтобы у гопоты не было численного перевеса. Гопники пришли специально, чтобы подраться, и, поскольку площадка была открытой, без труда пробились внутрь. Они свистели и улюлюкали, заглушая Громова.

Вышла первая группа, по громовскому определению — будущее русского рока. Как и большинство групп, которые ему нравились, идейно они были очень хороши, но на деле практически не умели ни играть, ни петь. Драйва, однако, было много. После их короткого сета Громов, который явно успел дозаправиться за кулисами, опять вышел на сцену. При его появлении гопники засвистели еще громче. Они практически не давали ему говорить, но Громов не сдавался и продолжал кричать в микрофон. Во время выступления следующей группы урла пробилась к сцене. Они явно ждали, когда опять выйдет Громов. На этот раз говорить ему не дали. Высокий мордатый парень плюнул в него, едва тот открыл рот. Недолго думая, Громов размахнулся и засандалил обидчику каблуком в лицо. Толпа пьяных жлобов выскочила на сцену, пытаясь разорвать Громова на куски. Панки и тусовка бросились на защиту. Все смешалось в кучу, я потеряла Громова из вида и побежала к сцене, не имея, правда, никакого четкого плана: что я могла сделать гопникам, они раздавили бы меня как муху. Наконец увидела Громова; он, не обращая внимания на шедшую из носа кровь, вполне профессионально колотил какого-то верзилу. Вскоре панки одолели гопоту, согнали их со сцены и выдавили из театра. Концерт продолжили. Громов в порванной, залитой кровью рубашке и с разбитой губой гордо не выпускал микрофон из рук и со сцены так и не ушел.

Господи, он казался мне рыцарем без страха и упрека, и я была готова полюбить его панков всей душой.

Мы с ним много гуляли по Москве. Договаривались встретиться где-нибудь в метро, чаще всего на «Курской», — станция была недалеко от меня и по прямой для него, если он ехал из дома, — и шли в какое-нибудь необычное место, которое не было отмечено на карте достопримечательностей города. Громов показал мне множество забытых или неизвестных шедевров. Его коньком были особняки в стиле модерн. Наверное, мы осмотрели их все, особенно проекты архитектора Шехтеля.

Дома были потрясающими, но поиски этих домов делали их в моих глазах еще более запоминающимися. Большинство особняков было или застроено другими постройками, или принадлежало каким-то учреждениям закрытого типа. Чтобы полюбоваться на них, иногда нужно было перелезать через заборы и даже иногда прятаться от охраны. Хорошо, хоть не было служебных собак! Мы исходили весь центр пешком, и часто наши прогулки сопровождались приключениями. Мы сидели в засаде, выжидая, когда охранник пройдет мимо, отдирали доски в ограждениях и пролезали сквозь дыры в колючей проволоке — и все это ради того, чтобы полюбоваться какими-то особо продвинутыми фасадами или необычной формой окон. Что еще надо влюбленной романтической девочке? Он дарил мне эти особняки с поистине королевской щедростью и упивался моим восторгом и благодарностью. Встретившись, мы гуляли всю ночь, до утра — в точности как пел Цой, не любимый Громовым.

Иногда мы заходили к громовским знакомым, всегда женского пола, у которых, как он выражался, можно было обогреться и поесть. Он доставал толстенную записную книжку и звонил тем, кто жил поблизости от того места, где мы находились.

— Привет, это Сережа. Да, Громов. Я тут совсем рядом с твоим домом. Можно заскочу?

Иногда ему отказывали, но чаще говорили «да». Про меня он не упоминал, и когда, открыв нам дверь, хозяйка видела его с девушкой, то, скажем так, удивлялась. Но не сильно. У них у всех по лицам разливалась какая-то понимающая улыбка. Они впускали нас и ничего не говорили. Громов вел себя очень оживленно и говорил без умолку, хозяйка дома готовила нам чай, некоторые нас кормили. Эти женщины смотрели на Громова с удивлением и грустью, на меня же не обращали внимания. Я по наивности думала тогда, что у него много знакомых и что так случайно каждый раз получается, что мы оказываемся рядом именно с очередной одинокой женщиной. Лишь спустя время я выяснила, что все они были его бывшими любовницами, которым он никогда не давал пропасть окончательно из его жизни. Ситуация, когда Громов сводил своих женщин, заводила его, тем более что все они были настолько интеллигентны, что не выражали ни малейшего протеста.

Вскоре после нашего знакомства я обнаружила, что он очень прижимист. В наших ночных скитаниях по городу мы неизбежно начинали умирать от голода ближе к утру. Мест, которые были открыты всю ночь, в центре почти не было, кроме пельменной на Лубянке, где основной публикой были таксисты, работавшие в ночную смену. Была еще пара забегаловок, открывавшихся очень рано, часов в шесть. К половине шестого у входа обычно уже собиралось с десяток человек, переминавшихся с ноги на ногу в ожидании возможности выпить чашку горячего кофе. И везде Громов отказывался платить за меня — это было странно и обидно, ведь феминизм еще не докатился до нас и я не знала, что женщина может платить за себя сама и не чувствовать себя при этом Ущемленной. Он никогда не давал мне денег на такси, и это тоже было постоянным источником моих обид.

— Я могу еще остаться с тобой, — говорю ему однажды, — но будет поздно, а я не хочу возвращаться от метро одна.

В ответ он пожал плечами, решай, мол, сама.

— Я могу взять такси, — продолжила я.

Никакой реакции. Я не выдержала:

— Нет, ты совершенно невыносим!

— А чего именно ты от меня хочешь?

— Ну, скажи, что ты дашь мне деньги на такси.

— Почему я должен давать тебе деньги? Ты хочешь остаться со мной, и у тебя есть деньги, оставайся — я буду рад. У тебя нет денег — езжай домой на метро. Почему мне никто денег не дает, а ты пытаешься все время выкрутить так, чтобы я за тебя платил?

— Ты хочешь сказать, что я из тебя выбиваю деньги? Ты имеешь в виду, десять копеек за стакан чая?

— Дело не в сумме, а в принципе. Ты постоянно готова к тому, что кто-то за тебя будет платить, и этим определяешь свои поступки. Это проституточий подход к жизни.

— О'кей, так ты хочешь, чтобы я осталась, или нет? — я.

— А как ты вернешься? — он.

— На такси, — я.

— Значит, у тебя есть деньги? — он.

— Да.

— Вот видишь, у тебя есть деньги, а ты все равно хотела, чтобы я тебе дал свои. — Он не сбивался.

— Да дело не в этом проклятом червонце, — сорвалась я, — а в том в том, что если ты дашь мне денег на такси, значит, ты хочешь, чтобы я осталась, хочешь побыть со мной еще.

— Вот видишь, я про это и говорю, ты определяешь мое отношение и мои желания количеством денег или готовностью их потратить. Так ведут себя проститутки.

Громов торжествовал — он доказал свой тезис и так и не сказал, что он хочет, чтобы я осталась, вынудив меня сказать все самой, да еще и показать, что я готова за это платить. Это было унизительно, но мне не хотелось ссориться, и я заталкивала обиду поглубже.

Мои ночные прогулки под луной мама приняла в штыки. Вначале она требовала, чтобы я предупреждала, если задерживаюсь, но, когда я звонила и говорила, что ночевать не приду, она устраивала мне дикие скандалы. Так что я в конце концов решила просто не предупреждать ее ни о чем. Она же, в свою очередь, психовала, не спала всю ночь и, самое неприятное, пыталась вычислить, где я могу находиться. Как-то раз, найдя забытую мной дома записную книжку, мама начала обзванивать в два или три часа ночи всех подряд, особенно тех, о ком что-то слышала. Я потом еще долго умирала от стыда, когда люди передавали мне, что именно она говорила во время этих поисков.

— А у нас с твоей мамой был забавный диалог, — сказал мне Зимин, когда Громов вместе со мной пришел на встречу редколлегии «Гонзо». Они встречались на «Пушкинской» и оттуда ехали к Зимину домой — меня туда, разумеется, не допускали. Привести меня познакомиться, похвастаться новой победой — это Громову было приятно, но к серьезным делам женщины не допускались.

— Какой диалог? Когда ты с ней разговаривал? — смутилась я.

— На днях. Ночью. Я пришел поздно, пьяный. Лег, только заснул, вдруг звонок — и настойчиво так, звонит и звонит. Взял трубку — женский голос, незнакомый. «Алиса у вас?» — «Какая Алиса? Я никакой Алисы не знаю. Вы знаете, — говорю, — который час?» А она говорит: «Вот именно, четвертый час ночи, а моя дочь гуляет с вашим другом, и он ей не дает звонить домой».

— Извини, пожалуйста, мне очень неудобно.

— Знаешь, мы с ней в результате нормально поговорили. Она просто никак не ожидала, что ты так вдруг поменяешь свое поведение. Она боится, что ты пьешь, принимаешь наркотики, боится тебя потерять. Я ее успокоил, сказал, что Сергей — хороший и ответственный человек и что мы наркотики не употребляем.

Я готова была провалиться сквозь землю. Громова тоже как корова языком слизала, у него вообще была потрясающая способность исчезать как по мановению волшебной палочки. Однажды мы с ним приехали на «Курскую», и он решил пойти проводить меня. Время было еще не позднее, поэтому мы сделали крюк и пошли осматривать Хохловский переулок. Но пока гуляли, метро закрылось, и доехать до дома Громов уже не мог. Я позвонила домой.

— Мам, мы сейчас придем с Сережей. Метро не ходит, он побудет у нас до утра.

— Нет, нет, постой! Ни в коем случае! Я не согласна! — запротестовала мама, но я уже повесила трубку, решив поставить ее перед фактом. На всякий случай все же позвонила Марине. Подошел Глеб.

— Глеб, слушай, это ничего, если мы сейчас придем с Сергеем к вам? А то, боюсь, мама нас съест живьем.

— Приходите, только скорее, мы уже спать собираемся.

Когда мы подходили к моему дому на Старой Басманной, я увидела маму, нервно прохаживавшуюся у подъезда.

— Ой, это мама, — сказала я.

— Это она нас поджидает? А что у нее в руках? — спросил Громов.

Я присмотрелась получше.

— Кажется, это скалка. Она, наверное, собралась тебя бить. Подожди, я пойду поговорю с ней.

Пока я переходила улицу, мама помахивала скалкой, прямо как Андрей Миронов в «Брильянтовой руке». Мне, правда, было совсем не смешно.

— Мама?

— А, это ты. Ты что, одна?

— Господи, мама, зачем тебе скалка? Ты что, собралась его бить?

— Не будь идиоткой! Я одна ночью на улице, вокруг никого. Взяла палку как средство самозащиты, вдруг кто-то привяжется.

— Да зачем ты вышла-то? Что ты здесь делаешь?

— Я хочу сказать, что я категорически против того, чтобы ты приводила его домой. Я не разрешаю, и все.

— Да мы просто на кухне посидим, пока транспорт не начнет ходить.

— Ничего не желаю слушать. Меня не интересует, чем вы собираетесь заниматься… В каком смысле «просто на кухне посидим»? А ты что себе вообразила? Я не хочу, чтобы посторонний мужик сидел у меня на кухне, мне утром на работу.

— Ладно, успокойся, мы пойдем к Марине.

Но когда я вернулась на ту сторону, Громова там не было. «Может быть, он зашел за дом и ждет меня на детской площадке?» — подумала я и завернула за угол. Нет, здесь его не было. «А, наверное, он к Марине пошел, сам догадался». Я пересекла площадку, обошла еще один дом и вошла в Маринин подъезд. Подойдя к ее двери, вначале прислушалась — есть голоса или нет, было тихо. Я помялась, вдруг уже поздно и они успели лечь, а Громов не у них? Все равно тихонько поскреблась в дверь. Открыла сонная Марина.

— Ну, что так долго? Я вам постелила в гостиной. Я пошла спать.

— Его у вас нет? — спросила я, сама понимая всю нелепость своего вопроса.

— Кого? Твоего Сережи? Нет. Вы поссорились, что ли?

— Марин, он пропал, — сказала я.

— Как «пропал»? Что случилось-то? Подожди, ты куда?

— Я пойду опять его поищу, может быть, он заблудился! — крикнула я, сбегая вниз по лестнице.

Конечно, я его не нашла. Он просто повернул в переулок, поймал там такси и уехал.

— А что ты так удивляешься? — сказал он мне, когда я наконец поймала его по телефону. — Конечно, я испугался: я не привык получать скалкой по лбу от разъяренных матерей.

— А обо мне ты не подумал?

— Ну, понятно, что ее ярость была направлена на меня, тебя она очень любит и ничего тебе не сделает. Так что это я был в опасности из-за собственного благородства — захотелось вот тебя проводить, и видишь, чем это обернулось? Я решил спасаться.

— И куда же ты делся? Я тебя искала, ты как испарился.

— Помню, что бросился куда-то в кусты, поцарапался, оказался в каком-то незнакомом месте. И вдруг рядом со мной останавливается такси, как по волшебству. Возникло из пустоты. Я посчитал, что это знак. Проверил, а у меня в кармане десятка. Я махнул рукой и поехал.

— Слушай, я потрясена. Чтобы ты да растратился на такси? Ты теперь, наверное, несколько дней будешь на воде и хлебе сидеть, чтобы у тебя дебет с кредитом сошелся.

Значит, на себя он денег не жалел, а на мне экономил! Меня это сильно задевало, я привыкла к поведению отца, который денег, никогда не считал и обожал широкие жесты. Меня учили, что жадность в мужчине непростительна.

Первая настоящая ссора произошла у нас с Громовым именно из-за денег, или, скорее, из-за разного подхода к тому, что они обозначают. Для него деньги были деньгами, для меня — знаком.

Я попросила у него старые номера «Гонзо». И он отказался отдать их мне просто так, «безвозмездно», а предложил купить. Я просто дар речи потеряла, когда он стал требовать у меня деньги.

— Ты что, совсем обалдел? — я пока еще не до конца верила в серьезность его намерений.

— Это ты обалдела, если считаешь, что я просто так отдам тебе результат огромного труда, и не только моего, заметь.

— Это же твой журнал! Вот и дай мне его!

— Это моя работа. Журнал — это моя работа. Я на службу не хожу и нигде зарплату за то, что просиживаю штаны с девяти до шести, не получаю. Журнал — мой основной заработок. Я денег у отца, как ты, не беру. Я печатаюсь иногда то там, то здесь, но живу-то именно на деньги от продажи журнала. Ты должна это понимать и уважать!

— Я уважаю, и даже очень! Но ты пойми, то, что ты хочешь взять с меня деньги, — это… ну, я не знаю…

Я не могла сказать: «Ведь я — твоя девушка», потому что мы никогда не обсуждали природу наших отношений: я как-то сразу поняла, что надо радоваться дню сегодняшнему, а о дне завтрашнем лучше не задумываться. Каждый раз, расставаясь с Громовым, я не знала, когда будет продолжение, когда он позвонит или встретится со мною. Он постоянно держал меня в подвешенном состоянии, я была в тревожной неизвестности. Условия диктовал он, и я знала, что вопросы из серии «какие у нас отношения» лучше не задавать.

Даже в невинной просьбе подарить мне журналы Громов увидел покушение на свою независимость, намек на какие-то особые отношения между нами, и сразу поставил меня на место.

— Почему я должен делать для тебя исключения? Если я всем своим знакомым начну раздавать журнал бесплатно, то на какие шиши мне существовать? Что ты кобенишься? У тебя денег куры не клюют. Вот три номера, лучшие — я специально для тебя отобрал. Гони тридцатку — мне срочно бабки нужны.

Подтвердились мои самые худшие опасения — я для него просто еще одна знакомая, а никакое не исключение. Все наши ночные приключения, многочасовые разговоры по телефону, мои откровения — все это ерунда, я все себе напридумывала.

— Да подавись ты своим сраным журналом! — еле сдерживая слезы, закричала я и выбежала из его квартиры, громко хлопнув дверью на прощанье. Я думала, что он побежит за мной, остановит, попросит прощенья, но меня ожидало горькое разочарование. Громов и бровью не повел. Ночью, в наше обычное время — часа в два, — он не позвонил. Последнее время, когда я не была с ним, я не могла заставить себя выйти из дома, мне было скучно со всеми, я просто физически мучилась в любой компании и ждала, когда можно будет убежать, забиться в свою комнату и ждать его звонка. Я брала телефон к себе и дежурила около него, боясь отойти, потому что второй аппарат стоял в спальне родителей, рядом с отцом, и если я не успевала сразу снять трубку, то звонок или будил отца, или он даже успевал ответить сам.

— Да! Кто это? — орал он бешеным голосом, разбуженный часа в три ночи.

— Это Сережа, — неизменно вежливо отвечал Громов.

— Это меня, — пищала я по второму аппарату. — Повесь трубку.

— Что за мудак этот твой Сережа? — выговаривал мне отец на следующий день. — Какой мужчина будет говорить «Сережа», он же не мальчик уже. Ты долго такого мудака искала?

— А что такого? Как надо? Сережа — очень красиво, мне нравится.

— Сказал бы «Сергей», по крайней мере. И потом, почему он звонит в такое время? Где он был, чем занимался? Ты-то дома была? Ты понимаешь это или ты совсем не в состоянии соображать?

Я ничего не хотела понимать, я просто ждала, когда Сережа мне позвонит. После этой дурацкой ссоры Громов не позвонил ни на следующий день, ни еще через два. Звонить самой гордость мне не позволяла. Я ждала очередного рок-фестиваля, который должен был открыться через пару дней.

МАРИНА

Второго сентября я стояла одна у огромного окна в своей новой школе и оглядывалась. Все было не похоже на то, к чему я привыкла. Вокруг творился настоящий бедлам. Все носились, орали, плевали, матерились, смеялись, толкались, короче, вели себя как нормальные живые люди, и никто их не призывал к порядку. «Ну и сумасшедший дом!» — с удовольствием думала я. Мне здесь нравилось, здесь пахло жизнью.

Довольно увесистый удар по плечу прервал мои размышления.

— Привет! Меня зовут Марина. Марина Воинова. А тебя? Ты же новенькая? — передо мной стояла и улыбалась очень красивая девочка со светлыми волосами и яркими, какими-то летящими голубыми глазами.

— Алиса Бялая, — с достоинством произнесла я.

— Ого! Какое имя! Звучит гордо, — в голубых глазах плясали чертики. Не поймешь, говорит серьезно или прикалывается. — Ну, ладно, пойдем в класс, я тебя со всеми познакомлю. Сядешь со мной, — и, обняв за плечи, она повела меня в класс.

Марина была крута! Эта уверенная манера самой популярной девочки в классе, которой совершенно плевать на свою популярность, сразу пленила меня. Я никогда не была популярной. Я любила быть в центре внимания и часто там оказывалась благодаря своим словам или поступкам, но мне было важно всегда иметь возможность отойти в тень, спрятаться в своем углу, где никто меня не достанет. Наверное, Марину привлекало мое умение отстраняться и способность завестись на полную катушку за секунду и отчебучить что-нибудь такое, чтоб у всех пачки отвисли. Прыгнуть там со второго этажа из школьного окна прямо к ногам директора и как ни в чем не бывало сказать ему: «Добрый день. Здравствуйте. Необычайно хорошая погода сегодня, не правда ли?» — к вящему восторгу зрителей.

После школы пошли к ней. Марина жила напротив меня, но ее дом не выходил на улицу, как мой, а смотрел окнами в тихий московский двор. Наверное, когда мы были совсем маленькими, мы вместе гуляли на детской площадке. По дороге купили пива, это было первый раз, когда я самостоятельно покупала алкогольные напитки, но я же не могла ударить в грязь лицом! На кухне, у открытого окна Марина рассказала, что живет с мамой, мама — завкафедрой иностранных языков в Университете имени Патриса Лумумбы.

«Ого! — подумала я. — А я еще считала, что я здесь самая социально продвинутая».

В прошлом году умер ее дедушка, с которым они вместе жили и который ее воспитал. Марина безумно его любила и никак не могла оправиться от потери. Рассказывая мне о дедушке, она на самом деле плакала. Меня же больше всего потряс тот факт, что дедушка был директором Ленинской библиотеки.

«Черт! Она же совсем не похожа на блатную, на факинг мажорку! Ничего не понимаю!»

Маринин отец преподавал на философском факультете МГУ; у него была другая семья: вторая жена и ее двое детей, Глеб и Анна, которых он усыновил. Я еще только пыталась понять, зачем Марина посвящает меня во все эти генеалогические хитросплетения, когда она проникновенно сказала:

— А я люблю Глеба. Это настоящее, на всю жизнь. Но он — мой брат, хоть и не родной, а сводный, но все равно это невозможно.

А раз так, раз настоящее невозможно, — то раззудись плечо, вернее, другое место, будем зажигать так, чтоб солнцу стало завидно! И она — Настасья Филипповна 14 лет от роду, рассказала мне, бедной невинной овечке, про своего друга из кулинарного техникума, которому то ли 17, то ли 18 и с которым у нее «настоящие» отношения. Бог ты мой! Я все шире раскрывала глаза и рот! Марина казалась мне воплощением секса — сильной, живой, настоящей, непредсказуемой, неуправляемой и опасной.

Раздался звук открываемой двери, и на кухню заглянула ее мама, вернувшаяся с работы. Я привстала, чтобы поздороваться, как положено воспитанным детям, и ждала, когда Марина нас представит. Но не тут-то было! Мамаша (так ее называла Марина), не обращая на меня ни малейшего внимания, с ненавистью глядя на Марину, произнесла слова, которых я ну никак не ожидала услышать от зав. кафедрой одного из самых крутых московских вузов.

— Ну, что, сучки, нажираетесь? Вечно шляется к тебе всякая шваль!

Я молча села на свой стул. «Швалью» меня еще никто не называл. Марина обнажила зубы в совершенно зверином оскале.

— Заткнись, старая дура!

— Я тебе покажу «дуру»! — мамаша, все еще стоя в коридоре, сняла с ноги сапог и швырнула им в нас. Сапог попал ровнехонько по пиву, бутылка упала, и остатки пива растеклись по столу и полились на пол. Марина схватила первое, что попалось ей под руку, кажется, это была сахарница, и кинула в мать. Мамаша увернулась и спряталась за угол. Сахарница разлетелась на куски.

Опаньки! — и в нас полетел второй сапог.

— У, блядь! — Марина скрипнула зубами и запустила в сторону двери еще чем-то.

— Слушай, я, наверное, пойду, — пробормотала я, бочком-бочком прошмыгнула к двери и кубарем скатилась по лестнице вниз. Да, такого я еще не видела!

На следующий день в школе Марина мимоходом заметила, что у нее сейчас тяжелый период в отношениях с матерью, потому что та безумно ревнует ее к новой отцовской семье. Бывшего мужа Маринина мать ненавидела. О том, что дочь тусуется там вовсе не из-за отца, а из-за Глеба, мамаша не знала, конечно, но, если бы узнала, было бы еще хуже.

— Она — ужасный совдеп. Член партии и все такое. Ужас!

Я, правда, не поняла, какая связь между членством в партии и киданием сапог в дочь и ее друзей, но уточнять как-то не хотелось. И все, больше мы об этом не говорили, будто ничего и не было.

Через какое-то время стало ясно, что лучше нам с Мариной вместе в школе не появляться — мы действовали друг на друга как катализатор. Часто все заканчивалось в кабинете у директора или у Лыски — так звали завуча Маргариту Соломовну, которая на самом деле была лысовата. Мне-то было не страшно. Я умела каким-то образом не переходить черту. Но Марина вызывала у окружающих необъяснимую яростную реакцию отрицания.

Едем мы с ней в автобусе. К Марине прилипает какой-то мужик и начинает ее щупать. Через это прошли многие советские девушки и женщины. И общество выработало определенные негласные правила поведения для женщин в такой ситуации. Надо было, никому ничего не говоря и тихо страдая про себя, немного отодвинуться в сторону; если же он продолжал прижиматься и трогать, можно было молча, с осуждением, посмотреть на него и отодвинуться как можно дальше, в другой конец салона, в конце концов — просто выйти на ближайшей остановке, не привлекая к себе внимания. Чаще всего, правда, давка в транспорте была такая, что точно определить, кто именно лапает тебя за зад, было невозможно, да и отодвинуться некуда. Поэтому оставалось крутиться как уж на сковородке, тем самым доставляя извращенцу еще большее удовольствие. Марина не хотела играть по этим правилам, она все называла своими именами.

— Мужчина, уберите сейчас же свою руку с моей жопы! — звенящим голосом говорила она так громко, что было слышно всему автобусу.

— Да нужна ты мне! — обычная реакция этих козлов. — Тоже мне, селедка, очень надо тебя трогать! Да я потом руки от тебя не отмою, — и дальше в том же духе…

Пассажиры, особенно женщины старшего возраста, мгновенно принимали его сторону.

— Нахалка какая! Как она смеет так говорить! Что это за слова, разве так можно?! Посмотрите на нее, намазанная, расфуфыренная! А он — видно, порядочный мужчина.

— Этот порядочный мужчина меня нагло лапал, — настаивает Марина.

— А если что и было, так отойди тихонько в сторонку, нечего орать на весь автобус. Не ты первая, не ты последняя… Ты что, графиня?

Бабки так нас проклинают, что мне хочется выпрыгнуть из автобуса на ходу, но Марина не уступает, и назло всем, пропустив свою остановку, мы едем чуть ли не до конечной. И так с ней всегда: ну не могла она мириться с несправедливостью и неправдой. У меня это ничего, кроме восхищения, не вызывало. Я хотела быть такой же — цельной, яростной, настоящей.

Невозможность вписаться в рамки привела к тому, что Марина стала ужасно много прогуливать, иногда неделями не появляясь в классе. Со своей стороны, и я прогуливала все чаще. Нельзя даже сказать, что я прогуливала. Мне не надо было делать вид, что я иду в школу, а потом тусоваться по улицам или идти в кино, чтобы убить время. Мама меня отлично понимала.

— Ма, не хочу сегодня в школу. Математики не будет, весь день одна скукота смертная, — говорила я маме, и она разрешала мне не ходить.

ВЕСЕЛИТСЯ И ЛИКУЕТ ВЕСЬ НАРОД

В мой второй день в новой школе, во время перемены, в маленьком предбаннике перед кабинетом химии Лена Ковальчук и Алла Красовская подрались. Я никогда до этого не видела женской драки — это было зрелище страшное, но захватывающее. Вначале они, пытаясь устрашить одна другую, обменивались оскорблениями и угрозами; но ни одна не хотела уступить, так что они наконец. по-кошачьи взвыв, вцепились друг другу в волосы. Полетели клочья волос, ногтями каждая старалась поцарапать сопернице лицо. Потом одна укусила другую за ухо, раздался жуткий вопль. Драка окончилась, когда прозвенел звонок; Ковальчук и Красовская отпустили одна другую, оправили форму, вытерли кровь с лиц и вместе со всеми пошли на урок. Как ни в чем не бывало. Правда, по дороге в класс между ними состоялся странный диалог, который, как это ни удивительно, они вели вполне по-дружески.

— Смотри, что ты наделала, пизда! Ты же меня поцарапала до крови, — сказала Ковальчук, разглядывая себя в маленькое зеркальце.

— Ты первая начала! — Красовская забрала у нее зеркальце. — Ты меня еще сильнее поцарапала.

— Да я из-за тебя ноготь сломала! Но ты понимаешь, мне придется сказать маме, — со значением произнесла Ковальчук.

— Ой, Леночка, пожалуйста, не говори ей! — стала молить Красовская. — Скажи, что ты сама поцарапалась, или что упала, или…

— Ага, так она и поверила. Нет, придется все рассказать.

Они обе тяжко вздохнули и вошли в класс.

На меня вся сцена произвела неизгладимое впечатление, и я стояла с открытым ртом. Марина, мой Вергилий в этих школьных кругах ада, заметила мое отупелое удивление.

— О, мама Ковальчук — это особый случай, ее вся школа боится. У этой истории еще будет продолжение, вот увидишь. Сама все поймешь. А вообще, что ты так напряглась? У вас в той школе не дрались, что ли? Ладно, пошли на химию. Химичка у нас забавная, тебе понравится.

Урок химии на самом деле получился забавным. Учительница, не поздоровавшись, взошла на кафедру и сказала, оглядывая нас с нескрываемым омерзением:

— Ну, что, одуванчики вы мои? Третье сентября, а уже драка? А мат-то, мат какой! Нет, Ковальчук, ничего говорить не надо, мне неинтересно. Я никому ничего рассказывать не буду. Но зато специально для вас проведу сейчас один химический опыт. Приготовьтесь — реакция пошла, сейчас появится очень приятный запах. Ваш запашок, это вы так пахнете, вам понравится.

И правда, запах появился — невыносимая вонь сероводорода, как от ста тысяч протухших яиц. Завопив, все снялись с мест и ринулись из класса, зажимая носы, а химичка смеялась сатанинским смехом и размахивала руками, чтобы вонючий воздух шел в нашем направлении.

— Что, провоняли? Не нравится вам, убегаете?

Марина осталась довольна.

— Я же тебе говорила. С ней не соскучишься.

На следующее утро весь класс выстроили в коридоре в линейку для проработки. Заслуженный учитель России, Марья Николавна, вышагивала перед нами и перечисляла все наши преступления за прошедшие с начала учебного года четыре дня: драки, разбитые стекла, поджог помойного ведра, ну и дальше, по мелочи. Вдруг Лена Ковальчук побледнела:

— Ой, мама идет.

Красовская затряслась и стала серого цвета. Все замерли, включая Николавну.

Мать Ковальчук приближалась к нам, в руках у нее были огромные портняжные ножницы. Она была меньше своей Лены почти в два раза, но глаза ее горели таким безумным огнем, что было понятно — становиться у нее на пути не стоит. Подойдя к Красовской, она сказала:

— Покажи ногти, Алла.

Красовская вытянула вперед дрожащие руки.

— Так, смотри, какие длинные ногти. Зачем тебе такие ногти, а, Красовская? Мою Леночку царапать?! Сейчас я тебе ноготочки-то подрежу! — и щелкнула у нее перед носом своими огромными ножницами. Красовская заорала от ужаса и попыталась отнять руку, но мама Ковальчук вцепилась в нее крепко. Все это происходило на глазах у нашей классной, заслуженного учителя РСФСР и парторга школы. Марья Николавна, правда, попыталась робко вмешаться, но мама Ковальчук отмахнулась от нее ножницами со словами: «Стой смирно, а то хуже будет», и та больше не рыпалась. Все завороженно смотрели, как Красовской стригут ногти ножницами, которыми запросто можно было оттяпать пальцы.

— Ну вот, теперь хорошо. Теперь ты, Красовская, никого больше поцарапать не сможешь, — удовлетворенно сказала мама Ковальчук, спрятала ножницы в сумку и пошла к выходу. На свою дочь она за все время экзекуции ни разу не посмотрела. Та тоже с матерью в общение не вступала, только вся покрылась красными пятнами.

— И часто такое происходит? — шепотом спросила я Марину.

— Раньше почти каждую неделю, но в послед нее время реже, — ответила она. — Ковальчук старается ничего не рассказывать, кроме как в самых крайних случаях, если скрыть нельзя. Мать бьет ее смертным боем, если узнает, что она от нее что-то скрывает.

В следующий раз мама Ковальчук пришла в школу, когда Лена подралась в раздевалке с Рыбкиной. По какому поводу возникла ссора, никто не знал, но они обе уже были в зимних пальто, когда между ними завязалась драка. В основном они трясли друг друга за полы, но как-то так получилось, что Рыбкина схватила Ковальчук за шиворот и сильно тряхнула. Пальтишко было стареньким, нитки с хрустом лопнули, и воротник немного порвался.

— Ой! — сказали обе одновременно.

— Ты что? Ведь мама заметит! Мне придется все ей рассказать!

— Ой, Леночка, не говори, ведь совсем чуть-чуть оторвался. Пойдем ко мне, моя мама пришьет, — стала умолять Рыбкина.

— Я не могу к тебе идти, она меня убьет. Я должна сразу идти домой после школы.

На следующий день в школу Рыбкина не пришла. Мама Ковальчук стояла во дворе и смотрела, как наш класс выходит из школы. Рыбкину она не увидела, поэтому, взяв Лену за руку, она ушла домой. На следующий день история повторилась. Но в конце концов Рыбкина все-таки появилась в школе. День прошел спокойно, мама Ковальчук не показывалась. Прозвенел последний звонок, все гурьбой ломанулись в раздевалку. И тут появилась Она — грозная мстительница. Рыбкина замерла, глядя на нее, как кролик на удава.

— Где твое пальто, Наташа? — тихим зловещим голосом спросила мама Ковальчук.

Рыбкина кивнула на свое новое дорогое пальто с капюшоном и меховым воротником (мечта всех советских девочек, между прочим, у меня такого не было).

Мама Ковальчук схватила пальто и попыталась оторвать рукав. Тот, однако, был пришит крепко и отрываться не хотел. Тогда она бросила пальто на пол, наступила на него ногами и потянула рукав изо всех сил; выдрала его с мясом и бросила в рыдающую Рыбкину.

— На, возьми! Будешь знать, как обижать мою Леночку!

Потом было побоище между мамой Ковальчук и мамой Рыбкиной. Рыбкина-старшая пришла под окна Ковальчук с пальто и оторванным рукавом, потрясая ими как знаменем и проклиная Ковальчук, ее маму и всю их семью до десятого колена.

— Ковальчук, старая ты проститутка! Что же ты творишь?! Это пальто стоило мне месячную зарплату, а ты порвала, да так, что назад не пришьешь! Отдавай деньги, сука!

— Я проститутка?!!! Рыбкина, не срамись! Весь район знает, что ты водишь к себе ебарей! Все со счета сбились! — прокричала мама Ковальчук, высунувшись из окна по пояс.

— Ну и что? Мне это для здоровья надо! Я денег, как ты, не беру!

Тут мама Ковальчук выскочила из подъезда и навешала маме Рыбкиной по первое число, хоть та и была выше ее почти вдвое. Все закончилось полной капитуляцией Рыбкиной, которая, лежа в снегу на спине, моляще протягивала оторванный рукав маме Ковальчук.

С начала учебного года прошло несколько месяцев, а у нас все не было уроков труда. Наконец привели новую училку с запоминающейся фамилией Зверуха. На первые уроки я не ходила, но девки рассказывали интересные истории о Зверухе, и как-то раз мы с Мариной решили посмотреть, что же там происходит. Ничего интересного, впрочем, не было — обычная совковая дребедень. Тоска зеленая. Мы с Мариной, чтобы как-то убить время до конца урока, лениво препирались со Зверухой, веселя самих себя и класс. Лене Ковальчук тоже было скучно. Она встала из-за стола и пересела за швейную машинку.

— Ковальчук, отойди немедленно от машинки. Сядь на свое место, — строго сказала Зверуха.

— Не-а, — как всегда нагло ответила неуязвимая Ковальчук.

— Ковальчук, я повторять не буду. Не смей трогать машинку, она совсем новая, только на прошлой неделе привезли.

— Вот я и попробую. Да вы не волнуйтесь, я хорошо шить умею.

— Никто на ней шить не будет. Она здесь не для того стоит! — переходя на визгливые ноты, прокричала Зверуха, начиная звереть.

Тут мы с Мариной не выдержали и вмешались.

— Вот забавно, — сказала я, — какого же лешего она стоит в кабинете труда, если не для того, чтобы на ней шили? А, Марин, ты как считаешь?

— Я думаю, что ее купили и привезли, чтобы мы научились шить. Пора уже нам научиться чему-то стоящему. А то так вся жизнь пройдет… — философски заметила Марина.

В ответ на эти слова Ковальчук с силой начала давить на педаль и крутить колесо. Машина приятно застрекотала. Зверуха, задохнувшись от возмущения, закудахтала, подскочила к Ковальчук и ударила ту по руке.

— Не смей! Прекрати ломать школьное имущество!

Все на секунду замерли. Ковальчук вначале даже не поверила, что это произошло на самом деле. Она в остолбенении смотрела то на свою руку, то на нас, вскочивших со своих мест, чтобы получше все разглядеть.

— Ой, она меня ударила! — у Ковальчук наконец-то прорезался голос. — Вы видели, она меня ударила по руке!

— Успокойся, Ковальчук! — снисходительно сказала Зверуха, еще не знающая, что на нее надвигается.

— Она мне руку сломала! Открытый перелом! Посмотрите, вся рука красная! — голосила Ковальчук, размахивая перед нами своей огромной красной лапищей.

— Замолчи, Ковальчук! Прекрати хулиганить, сядь на место, — пыталась завладеть ситуацией Зверуха.

— Вы еще пожалеете! Я все маме скажу! — зловеще предупредила Ковальчук.

— Да говори хоть маме, хоть папе… римскому. Я ничьих мам не боюсь.

— Вы мою маму не видели! Вы когда мою маму увидите — вы в обморок упадете! — И с этими пророческими словами Ковальчук выскочила из класса. Не прошло и пяти минут, как в класс торопливо вошли директор, завуч и сама Ковальчук.

— Так, Лена нам рассказала, что произошло. Мы просим вас перед ней извиниться, — с порога сказал директор.

У Зверухи просто отвисла челюсть — в буквальном смысле.

— Чего? — только и сказала она, вылупив глаза на директора. Тот был непреклонен.

— Вы ударили Лену по руке? Ударили?

— Да, но…

— В советской школе, тем более в моей школе, детей не бьют. Если вы не хотите последствий…

— Но… я сейчас объясню… Все было не так..

— Надо просить прощения.

— Да вы смеетесь, что ли, надо мной? С какой это стати я буду просить прощения у нее?! Она — нахалка, хамила и ломала машинку. Если хотите жаловаться в РОНО, пожалуйста, я — член партии, мы посмотрим, что там решат.

Тут, увидев, что коса нашла на камень, решила вмешаться Лыска, наша завуч. Она отозвала Зверуху в сторонку и стала тихим голосом ей что-то втолковывать. Мне было любопытно до смерти, поэтому я, сделав вид, что у меня упала ручка, подобралась на коленках к ним поближе. Всего разговора я не услышала, но отдельные слова, долетавшие до меня, не оставляли сомнений в происходящем.

— Дорогая… поймите… совершенно сумасшедшая… Бесполезно связываться… У нее справка… Будет только хуже…. Всех замучает… ничего не поделаешь… Отвязаться и плюнуть… Мы подумаем… как вам компенсировать…

Зверуха, вся покраснев, пыталась настоять на своем.

— Это просто неслыханно! — с возмущением говорила она. — Я… просить прощения у нахалки… никогда в жизни… сяду в тюрьму…

К ним подошел директор, злой как собака, и, не понижая голоса, с досадой проговорил:

— Какая, к чертям собачьим, тюрьма! При чем здесь тюрьма? Чего тут городить драму? Надо попросить прощения у девчонки, чтобы мать ее припадочная нас всех не перерезала по одному!

Лыска, качая головой, показала ему глазами на притихший класс. Тут и меня заметили.

— А ты чего здесь ползаешь? Сядь на место!

Пришлось ретироваться.

Через какое-то время уговоры подействовали. Директор и Лыска, взяв Зверуху под обе руки, подвели, вернее, подтащили ее к Ковальчук.

Зверуха открыла рот, но слова не шли у нее из глотки.

— Лена! — проникновенно сказала за нее Лыска и толкнула Зверуху в бок.

— Ты, это, ну, того самого, короче, сама понимаешь, — чуть слышно, не глядя на довольную Ковальчук, прошелестела Зверуха.

— Чего? — улыбаясь во все свое широкое лицо, спросила Лена. Она явно наслаждалась каждой секундой.

— Она просит у тебя прощения, вот чего! — в полную глотку заорал директор и с ненавистью посмотрел на Зверуху.

— Лена, прости, пожалуйста, я не хотела тебя ударить. У меня это получилось случайно.

— Да, случайно… вот вся рука красная, так вмазала… — слезливо прогунявила та.

— Лена, уже ничего не видно. Нет никаких следов. Пожалуйста, прими извинения Людмилы Сергеевны и не рассказывай ничего маме, — умоляла Лыска.

— Нет, не могу! Лучше тюрьма… — начала было Зверуха, но получила такой силы удар локтем в бок от директора, что поперхнулась и замолчала.

В результате Лена в обмен на обещание ничего не рассказывать маме выторговала себе «пять» по труду и «четыре» по биологии, которую вела Лыска. Директор ничего не вел, и он пообещал какие-то социальные льготы. Потом начальство ушло.

После этого случая Зверуха получила повышение, обещанное Лыской за извинение перед Ковальчук, — она стала преподавать английский язык. Английский она не знала, поскольку, в принципе, была учителем немецкого языка, но учитель немецкого в школе уже был — старый большевик Михаил Петрович, которого за его заслуги перед партией трогать было нельзя.

— Для того чтобы учить языку, учитель не обязательно должен знать этот язык сам. Главное — это принципы обучения. Я этими принципами прекрасно владею, — сказала Зверуха на нашем первом совместном уроке английского. Когда я спросила у нее по-английски, что же это за принципы, она вместо ответа освободила меня от посещения ее уроков, пообещав поставить в конце года «пять».

Вскоре старый большевик Михаил Петрович, учитель немецкого, оказался замешан в большом скандале. Он долгие годы собирал в школе партийные взносы, и выяснилось, что эти взносы он оставлял себе, то есть присваивал. Более того, в процессе расследования обнаружили, что он вообще не был членом партии и, таким образом, не мог быть старым большевиком. И чтобы уж совсем забить последний гвоздь в его гроб, добавляли, что он никакой не Михаил Петрович, а Мойше Пейсахович и что он учил детей не немецкому, а идишу. Его с позором выгнали из школы. Немецкий стала преподавать Зверуха, мне же пришлось вернуться к посещениям уроков английского.

МАТЬ МОРЖИХА

Мать Моржиха, наша классная, часто поддавала, отчего лицо ее сильно краснело, и гуляша с Василь Иванычем, которого звала своим мужем, хотя все мы знали, что он женат на другой женщине. Мы его видели довольно часто, потому что он сопровождал Моржиху в наших экскурсиях, а ездили мы много.

В прошлом он был то ли хоккеистом, то ли футболистом, а сейчас работал тренером. Разговаривать в нашем присутствии Моржиха ему не давала, потому что говорил он только матом; как только он раскрывал рот, она сразу громко хлопала в ладоши, и он замолкал на полуслове.

К вечеру они обычно напивались и долго скрипели железной кроватью. Потом, когда Моржиха отрубалась, Василь Иваныч любил в штанах и подтяжках на голое тело приходить к нам, девочкам, в комнату и подолгу рассказывать, какая Наталья Петровна необыкновенная женщина.

— Наталья Петровна, сука, она такая… Женщина. Ей нельзя ни в чем отказать. Я ей говорю: «Не могу поехать щас с тобой в этот ебаный Вильнюс», а она, блядь, мне говорит: «Не поедешь — я твоей жене расскажу, где ты был в ноябре, когда она думала, что ты на конференции» (мы тогда были на очередной классной поездке).

Ну, как ей сказать «нет»? Вы, девочки, должны уважать Наталью Петровну. Она, блядь, вам как мать родная! Заботится о вас.

Моржиха не знала об этих его к нам визитах и продолжала называть своим мужем.

Однажды мы выехали классом в подмосковный совхоз, в трудовой лагерь. После рабочей смены Моржиха нас, девочек, заперла в комнате и отправилась спать. Тем временем местные мужики, которым очень хотелось познакомиться с московскими девками, подкупили Василь Иваныча. Ночью он тихонько пришел к нам в комнату.

— Девчонки, хотите покататься на мотоцикле? — шепотом спросил он.

— Да!!! — радостно заорали мы, тоже вполголоса, чтобы не разбудить Моржиху.

— Ну, вылезайте из окна, там у ребят есть мотоцикл, они вас покатают.

Он с большим трудом открыл окно, выпрыгнул сам и помог спуститься нам, это было несложно, благо комната наша была на первом этаже. Снаружи уже поджидали деревенские мужики с мотоциклом, человек пять-семь. Когда мы все оказались внизу, мужик с золотыми фиксами во рту и большими усами торжественно вручил Василь Иванычу огромную бутыль самогонки.

— Ну, кто тут самая смелая? — залихватски спросил он, оседлав мотоцикл и подкручивая усы.

Самой смелой, как всегда, оказалась Марина. Через секунду она уже сидела на мотоцикле, в шлеме, обхватив мужика руками за талию. Едва они успели отъехать — мотоцикл зверски ревел, — как из здания с дикими воплями выбежала Мать Моржиха.

— Стой! Стой, говорю!!!

Она бежала наперерез мотоциклу, такая огромная и сильная, что мужик понял — не убежать. Она могла растерзать его голыми руками, и его счастье, как и всех нас, что вся сила ее гнева обрушилась на Василь Иваныча. Моржиха проснулась и обнаружила, что ее связка ключей пропала, а его в комнате нет. Тогда она побежала к нам — нас нет, окно открыто.

Выскочив на улицу, узрев Воинову на мотоцикле, а потом рассмотрев в руках «мужа» бутыль, Мать Моржиха все поняла:

— Продал! Продал за бутылку водки! Ты что сделал, гад? Убью!!!

Мы, в ужасе, что нас сейчас всех передавят по одной, бегом побежали в свою комнату. Мужик, скинувший Марину с мотоцикла подальше от Моржихи, рванул оттуда с максимальной скоростью, остальные деревенские донжуаны — за ним. Что Моржиха сделала с Василием Ивановичем, не знаю. На следующее утро в лагере его не было.

Как-то раз наша школа отправила делегацию в Германию, вернее, в ГДР. Брали, конечно, только отличников, комсомольцев, спортсменов. Моржиха, возглавлявшая делегацию, не хотела включать Воинову в список, но тут уж Маринина мамаша не выдержала и пошла в школу; в результате под ее гарантии Марину все-таки взяли. Меня тоже записали и уже взяли деньги, когда вдруг из высших инстанций пришел запрет. Выяснилось, что я — не член ВЛКСМ, короче, не комсомолка я. Что делать? Вступать в эту организацию мне не хотелось, с другой стороны, поехать за границу хотелось очень. Однако мое согласие — это полдела, надо было еще как-то технически все провернуть, потому что учебный год закончился и больше никого никуда не принимали. Меня умудрились впихнуть на заседание райкома ВЛКСМ всего за пару дней до отъезда.

— Что такое диалектический материализм? — спросили там.

Я не знала этого тогда, не знаю и сейчас, зато я рассказала им про Платона и Аристотеля. В смысле что Платон был не прав, а Аристотель — он наш мужик и Ленин с Марксом его сильно уважали, а Архимед сказал «Эврика!», и так родился материализм.

— Н-да, учишься ты хорошо, — задумчиво сказали они, разглядывая какие-то бумажки.

— Да, а еще я в шахматы играю, и у меня есть разряд второй юношеский, и еще я учусь в вечерней физматшколе при Физтехе. И я побеждала в олимпиадах по истории, по литературе и по географии. Кроме того, я — капитан нашей сборной по баскетболу, а наша шахматная команда выиграла чемпионат Москвы по шашкам…

— По шахматам, ты хочешь сказать, — поправили меня.

— Нет, по шашкам. В школе перепутали и нашу шахматную сборную отправили на шашечный чемпионат. Мы все в шашки играем, так что мы решили играть, раз пришли. И выиграли.

Не задавая больше вопросов, они меня там же на месте и приняли.

Берлин был серым и показался мне некрасивым и мрачным. В магазинах, впрочем, всего было побольше, чем у нас. Мы с Мариной за первые два дня потратили на пиво и сосиски все деньги, которые нам разрешено было поменять. В Москве были автоматы с газировкой, а в Берлине такие же автоматы выдавали пиво. Ну, как было не соблазниться? Сосиски были всех возможных форм и вкусов, ничего подобного у нас не было. Еще поразили овощные лавки — по сравнению с нашими магазинами «Овощи», где стоял неистребимый запах тухлятины, это был прорыв в другое измерение. Все было вымыто, разложено и приятно пахло. Помню, что последние деньги я потратила на клубнику и землянику в маленьких соломенных лукошках.

Немцы, которые нас принимали, кормили из рук вон плохо, а тратить деньги на еду, когда вокруг было так много искушений, жаба давила. Поэтому девочки начали ходить в ближайший продуктовый магазин, где по-маленькому воровали себе пропитание: булку, помидор, йогурт, колбасу. Увидев, что никто не обращает на них внимания, они осмелели и стали брать вещи побольше, типа пачки спагетти или банки маслин.

— Ну а спагетти тебе зачем? — вечером, когда все делились добычей, спросила я одну из товарок — Они же сухие, как ты их жрать собираешься?

— Отвезу домой, у нас таких нет, — спокойно сказала она.

— Вот дура! И на фиг на макароны деньги тратить? — я тогда еще наивно полагала, что они все это покупают, а они не торопились меня разуверять. Потом я стала громогласно удивляться: у меня деньги давно кончились, а они все тратили и тратили.

Вскоре уже никто ничего не скрывал и все называли своими именами. Эти немцы оказались такими лохами, что не спиздить у них, что плохо лежит, было просто глупо. После продуктового освоили магазин канцтоваров. Там тоже все было таким красивым, ярким, манящим. Перли мелочи: ластики, наклейки, точилки. Оглядывались, не смотрит ли кто, и торопливо совали вещи себе в карманы. А потом, стараясь сохранить солидный и спокойный вид, выходили из магазина. Одна девочка долго не решалась приобщиться к воровскому промыслу, она топталась, смотрела на остальных, краснела пятнами, но все не решалась на поступок. Наконец она созрела, и все замерли в ожидании. Она подошла к полке с выражением полного отчаяния и безысходности на лице, схватила первое, что попалось ей в руки, а это оказались карандаши, и засунула несколько штук себе в трусы, поскольку на платье, в котором она вышла на дело, карманов не было. Потом, как сумасшедшая, выскочила из магазина и побежала в неизвестном направлении. Мы кинулись за ней. Долго новоиспеченная воровка не пробежала, конечно, поскольку остро отточенные карандаши впились ей в одно место. Она остановилась и, к изумлению проходящих мимо немцев, задрала платье и стала вытаскивать из трусов карандаши.

— Ты девственность не потеряла, Осокина, а? — спрашивали ее подруги, покатываясь со смеху. Было решено Осокину больше на дело не брать.

После канцтоваров двинулись на штурм Центрума, огромного магазина вроде нашего ГУМа, в котором, правда, в отличие от ГУМа, прилавки ломились от товаров.

Девочки, да и мальчики тоже, просто за ними я не наблюдала, приходили во все отделы и брали, что попадалось под руку, в количествах совершенно идиотских. Главное было — вынести как можно больше. Мне все это было неприятно, но никто не понимал моих переживаний, все просто считали, что я боюсь и поэтому не ворую. Так что для подтверждения собственной крутизны и мне пришлось в конце концов выйти на промысел. Я нашла отдел игрушек, подошла к прилавку и сгребла рукой в свой рюкзак все, что там лежало. Никто из персонала не обратил на это внимания, зато мой авторитет в глазах товарищей поднялся. Потом было еще что-то, и еще — совесть меня больше не мучила. В основном я перла пластинки, кассеты и книги.

Все, казалось, сойдет нам с рук Но в последний день Марина и еще две девочки из класса решили совершить последний рейд в ближайший магазин. Они с самого начала почувствовали, что все не так, как обычно. Когда девочки вошли, магазин как-то очень быстро опустел, и они ходили между рядами совершенно одни, полностью предоставленные сами себе — ни охраны, ни продавцов. И вместо того, чтобы, заподозрив неладное, уйти, они натырили всякой дряни.

Как всегда, схема была проста. Основную добычу складывали просто в сумку, потому что обнаглели и ничего не боялись: никто никогда ничего не проверял; а с какой-то ерундой пошли в кассу, чтобы расплатиться. И когда они уже стояли у кассы, откуда ни возьмись появилась тьма народу: охранники, полиция, дирекция магазина.

— Покажите, пожалуйста, что у вас в сумках, — говорят немцы Марине и компании.

— А в чем дело? Мы — советские граждане! Я требую консула! — кобенится Марина.

Но все-таки пришлось показать сумки, битком набитые товарами из этого магазина. На девочек кричали, угрожали надеть наручники и отвести в полицию, посадить в тюрьму. Туда, в магазин, вызвали Лыску и Мать Моржиху как ответственных. В результате вся компания, кроме Марины, понесла убытки: в кошельках у девочек были почти все деньги, которые нам выдали на поездку, они ведь ничего не тратили, только воровали. Так что им пришлось оплатить все товары, которые у них нашли, — и за себя, и за Марину, которая еще в самом начале перевела все свои бабки на пиво, сосиски и мороженое.

В школу, где мы жили, девочки пришли мрачнее тучи. Боялись, что сейчас придет полиция и начнет обыскивать всех и проверять, на какую сумму приобретено товаров и как это соотносится с выданной каждому суммой. Началась всеобщая паранойя. Но, слава богу, с обыском никто не пришел, и мы благополучно сели утром на поезд Берлин — Москва со всеми нашими пожитками.

Потом, уже в поезде, на подъезде к границе нас накрыла вторая волна паники. Некоторые пытались даже что-то выбросить из окна или спустить в туалете, так боялись пограничников. Марина же всю дорогу плакала, а ночью порезала себе вены и пыталась выброситься из окна. Потом она утверждала, что это была игра на публику, — она хотела показать, как глубоко переживает из-за своего падения. Не знаю, действительно ли она играла или все было по-настоящему, но тогда мы все ей поверил и. Я прекрасно помню, как держала ее, наполовину высунувшуюся из окна со своей второй полки, а она отбивалась от меня окровавленными руками и кричала:

— Глеб, прощай! Я ни в чем не виновата!

Мать Моржиха и Лыска приходили успокаивать ее, перевязывать руки и всячески ободрять. Пообещали, раз она осознала, делу хода не давать и даже мамаше не рассказывать. Кто ее знает, может быть, на самом деле она всех разыграла…

ГЛЕБ

Дембельсктй китель Глеба висел на спинке стула и весело сверкал всеми своими блестящими пуговицами, значками и рандолевыми буквами на погонах.

— У нас просто Новый год настоящий. Даже глазам больно, — Марина махнула рукой в направлении парадки.

— Не понял. При чем здесь Новый год?

— Да при том, что этот твой китель увешан побрякушками и блестит, как новогодняя елка.

— Это, между прочим, не побрякушки, а знаки — стандартный набор: Погранцы, Старший пограннаряда, «Слава советскому пограничнику», ОСА и бегунок. Но тут даже не сами знаки важны, а подложка. Ты посмотри, какая у меня подложка крутейшая…

— Глеб, ради бога, не начинай! Я этого не вынесу!

Марина не любила вспоминать армейскую службу Глеба и особенно его дембельский период.

— А я не тебе, а Алисе рассказываю. Алисочка, правда, тебе интересно?

— Ага, очень. Что такое эта подложка? Звучит как-то подозрительно похоже на женское гигиеническое приспособление. Знаешь, которое используют во время месячных…

— Дура ты. Подложка — это подкладка под значки. Под знаки изготавливается по шаблону подложка на внутреннюю часть кителя. А погоны? Буквы видишь? Эти буквы давленые, сделаны из фольги от тюбика зубной пасты — внутренняя сторона тюбика желтая. А некоторые дембеля вручную вытачивали буквы из металла рандоль.

— Что такое рандоль? В первый раз слышу.

— Рандоль — металл, по цвету и блеску напоминающий золото, но в отличие от золота он очень быстро темнеет. Фиксы у зэков видела? Так вот, все фиксы на зоне делаются из рандоля, если это не настоящие блатные, конечно. У тех золотые.

Пока он грузил меня подробностями изготовления дембельских шевронов, нашивок и лычек, я вспомнила, как прошлой зимой Марина позвонила мне чуть не в слезах.

— Алиса, ты можешь сейчас прийти?

— А что случилось? — испуганно спросила я.

— Выходи прямо сейчас. В дверь не звони, Игорек спит. Я тебя буду ждать.

Я знала, что Глеба отпустили в увольнительную на несколько дней повидаться с сыном, поэтому удивилась, что Марина меня позвала. Она ждала встречи с мужем как манны небесной, тут не до посторонних.

Когда я вышла из лифта на ее третьем этаже, она уже ждала меня на лестничной площадке.

— Алиса, я не знаю, что делать. Это ужасно! Это не тот человек, за которого я вышла замуж Это какой-то чужой толстый пьяный мужик, который совсем не похож на моего Глеба.

— Да что он сделал-то?

— Он притащил с собой кореша, ты бы его видела. Они целыми днями жрут и пьют, шлифуют свои бляхи и пуговицы на кителе, говорят только о дембельском альбоме и парадке. Все, и больше ни о чем. Он даже Игорька на руки не берет, потому что тот плачет, когда видит папу, а Глеб обижается.

Мы пошли на кухню. За столом сидел Глеб, на самом деле поправившийся вдвое по сравнению с последним разом, когда я его видела, и какой-то огромный детина с красным грубым лицом, который держал в одной руке армейскую бляху, а в другой швейную иголку. Этой иголкой он старательно, высунув от напряжения язык, гравировал лучи внутри звезды на бляхе. Глеб внимательно наблюдал за его действиями.

Увидев меня, Глеб вскочил и сжал в медвежьих объятиях. Потом он обнял Марину.

— Марина, как я соскучился!

Он опять сел и посмотрел на бляху в руках детины.

— Сейчас, только осталось суконкой с пастой Гоя все отшлифовать — и получится просто чудо заморское, а не бляха.

Марина бросила на меня многозначительный взгляд. Глеб взял гитару, перебрал струны и в полный голос запел, не отрывая взгляда от Марины.

Я буду долго гнать велосипед.

В глухих лугах его остановлю.

Нарву цветов и подарю букет

Той девушке, которую люблю.

Тут к нему присоединился мордатый, и они оба, закрыв глаза, проникновенно, в унисон, затянули:

Нарву цветов и подарю букет

Той девушке, которую люблю-у-у…

Увесистый толчок вернул меня в действительность.

— Фуражка, говорю, это святое. Сам подшивал изнутри зеленым бархатом. Бялая, ты спишь, что ли? Марина вон тоже засыпает. Ладно, пойдем я тебя провожу, два часа ночи уже.

Я нацепила на себя фуражку, а заодно и дембельский китель.

— Только не застегивай. Ты мне его своими сиськами растянешь.

— Сиськи у доярок, а у меня — грудь.

— Грудь — это когда маленькая, а у тебя — как раз сиськи.

С тем и вышли. Когда мы повернули из двора на улицу, то наткнулись на группу байкеров. Их было человек пятнадцать, не меньше, на огромных мотоциклах, все в коже и металле. Стоя на тротуаре, я прямо перед собой видела дверь своего подъезда, от которой нас отделяла только проезжая часть. Но попасть туда казалось совершенно нереальным. Байкеры молчали и разглядывали нас с холодной невозмутимостью, оглашая окрестности диким ревом своих мотоциклов. Первой моей мыслью было развернуться и убежать назад во двор, спрятаться где-нибудь на детской площадке, тихонечко пересидеть — ведь не попрутся же они на мотоциклах искать нас в избушках и грибочках, — а потом осторожно вернуться к Марине. Я могу и у нее переночевать. Но Глеб железной хваткой держал меня за руку. Я с ужасом поняла, что он никуда убегать не собирается.

— Глеб, давай вернемся, — на всякий случай попросила я.

— Заткнись и слушай меня, — сквозь зубы, очень тихо и серьезно сказал Глеб. — Сделай нормальное лицо и не смотри им в глаза. Ты поняла? Не смотри в глаза. Иди. И все.

— У меня ноги не идут. Серьезно.

— Обопрись на меня сильнее, но старайся идти.

Я навалилась на него всей тяжестью, он подхватил меня рукой за талию, и так мы медленно шли, глядя прямо перед собой. Он мне, кажется, что-то говорил, но я ничего не слышала — в ушах словно была вата. Я видела, как байкеры провожают нас взглядами. Глеб меня встряхнул.

— Я открою дверь подъезда, заходи спокойно, не беги и не поворачивайся к ним спиной.

Когда мы наконец, целые и невредимые, оказались у меня в подъезде, от пережитого ужаса я расплакалась.

— Да ты, мать, слаба, — снисходительно сказал мне Глеб. — Что ты так пересрала? Повисла на мне так, что я еле тебя допер. А я-то думал, ты смелая.

— Это Марина смелая, а я нормальная. Любая бы испугалась.

— Да это ж байкеры. Они бы нам ничего не сделали. Только так, попугать хотели, думали, я фраер какой. Но я бы просто так не дался — смотри, что у меня есть.

Он мне показал кастет и нож.

— Глеб, давай ты ко мне поднимешься, переедешь, пока они уедут. А то ты будешь геройствовать, а меня Марина потом на куски порежет.

— Вот еще! Они что здесь, хозяева и я не могу по своей улице ходить?

Я вцепилась в него мертвой хваткой.

— Я тебя не пущу, мне Марина не простит. Пожалуйста, пойдем ко мне.

Он еще поупрямился немного, но здравый смысл возобладал, и он согласился подняться ко мне в квартиру. Я позвонила Марине и рассказала, почему Глеб задерживается.

— Да знаю я этих байкеров, у них Сеня Малый главный, мы с ним в один садик ходили. Скажи Глебу, чтобы шел домой, я его выйду встречать.

Вот ведь сумасшедшая!

Отец Марины ушел от ее матери к другой женщине, когда дочке было четыре года. У этой женщины было двое детей: дочь и сын Глеб, который был старше Марины на два года. Отец усыновил детей жены, и таким образом они официально стали братьями-сестрами, все с одной общей фамилией — Воиновы. Марина с Глебом полюбили Друг друга. Они довольно долго, несколько лет, боролись с собой, особенно Глеб, но время шло, гормоны захлестывали, и становилось все сложнее не поддаваться страсти.

Марина переехала жить к отцу под предлогом, что ее новая школа была рядом с его домом. По утрам делала вид, что уходит в школу, а на самом деле проскальзывала в комнату к Глебу. Довольно длительное время им удавалось всех обманывать; они занимались любовью, катались на Глебовом мотоцикле, и все было прекрасно. В школу ни он, ни она не ходили, и их это совершенно не волновало. Однажды, решив, что дома никого нет, влюбленные пошли вместе принять душ. Там их и застукал, голых и целующихся, отец.

Может быть, потому, что Марина и Глеб были всего лишь сводными братом и сестрой, он их не убил. Хотя грозился, требовал и умолял прекратить. Потому что был все же в этой ситуации какой-то налет инцеста. Они ему объяснили, что это — любовь. Отец смирился, но просил держать происходящее в секрете от обеих матерей. И вроде бы все шло гладко, никто ничего не знал, но как-то раз, за общим столом во время семейного обеда, Марина потеряла сознание. Она была беременна. Что здесь началось: истерики, скандалы, слезы, просьбы. Марине и Глебу пришлось уйти от родителей и, поскольку другого выхода не было, переехать к Марининой мамаше, которая тоже была возмущена происходящим и не разговаривала с ними.

Глеб вернул себе фамилию своего биологического отца, видного советского ученого, академика, члена партии и дворянина по происхождению. Отец ушел из семьи, когда Глебу было два года, и с тех пор ни с бывшей женой, ни с детьми ни разу не виделся и не разговаривал. Алиментов тоже не платил, а поскольку он был ужасным, мстительным человеком и обладал большой властью, мать Глеба боялась чего-либо требовать. Понятно, что чувствовал Глеб по поводу своего папаши и его фамилии; но что делать: если бы Глеб остался Воиновым, их с Мариной не расписали бы.

Эти двое были потрясающей парой. Все у них было «больше, чем жизнь», страсть, бурлившая в них, прорывалась наружу вспышками неземной любви, бешеными ссорами, неистовыми примирениями. Они оба как будто вышли из романов Достоевского. Я же любовалась обоими, но в особенности — Мариной.

Мне нравилось, как она опережает время, как живет на полной скорости. У нее была взрослая жизнь: страсти, любовь, секс, ревность, страдания, беременность и роды, материнство и ответственность, в то время как я жила по схеме: школа — учеба — дом — чтение — воспитанные хорошие мальчики — кино.

ДЕВУШКА В ШЛЯПКЕ С ВУАЛЬЮ

Своей рокерской униформой — черная кожа, джинсы, волосы дыбом — я производила довольно сильное впечатление на сограждан, но на сейшенах и тусовках так выглядели все. Это было как бобриковое пальто с меховым воротником и шляпа-пирожок для членов Политбюро, вяло машущих слабой рукой с трибуны Мавзолея.

Мне хотелось чего-то необычного, своего, индивидуального. У мамы были родственники во Франции. Заграничная родня была огромным преимуществом в советские времена, потому что иногда они присылали или привозили одежду: модные, стильные фирменные шмотки, каких и у Фарцовщиков нельзя было достать. Вещей за годы накопилось много, но некоторые представляли для меня особую ценность. Например, короткое, выше колен синее пальто с короткими же широкими рукавами и большими пуговицами — мама почему-то называла его «мантель», или шляпка с вуалью, присланная в незапамятные времена и долго пролежавшая практически нетронутой в очаровательной шляпной коробке.

Прикид с пальто и шляпкой я впервые опробовала, когда мы с Пален договорились пойти на концерт «Звуков Му». То, что мой вид выходит за рамки обычного даже и для меня, стало понятно, когда мама не захотела выпускать меня из дома. Она встала у входной двери и раскинула руки крестом, загораживая выход.

— Нет, не пущу. В таком виде тебя сразу заберут: или в отделение, или в Кащенко. Переодевайся.

Я посмотрела на себя в зеркало — все вроде бы неплохо и на своем месте: мантель с короткими рукавами и пелериной, узкие брюки и тяжелые черные ботинки на шнуровке; поверх гордо торчащего ирокеза шляпка с очаровательной вуалькой, опущенной на мои мотоциклетные очки. На синей груди пять Гагариных. Скромно и со вкусом.

— Недурственно, — с гордостью осмотрев себя, заключила я. — Что ты переживаешь, мама? Все же как всегда.

Надо заметить, что мама относилась к моему увлечению рок-н-роллом с завидным пониманием и юмором, полагая, что это просто очередная фаза моего развития. А над моими прикидами она всегда смеялась и часто предлагала идеи по улучшению. Так что ее теперешняя реакция была неким индикатором. Если мой вид так действует даже на нее, значит, другие просто выпадут в осадок.

Мы немного поспорили перед дверью, я согласилась снять то ли очки, то ли шляпку, и меня выпустили из клетки. Понятное дело, выйдя из подъезда, я вернула все в первозданный вид и двинулась на «стрелку» с Пален. Обычно мы назначали встречу в метро на Ногина и ждали друг друга, сидя на огромных полотерах, которыми в конце дня уборщики чистили полы. Чаще всего ждала я, Пален вечно опаздывала на полчаса-час, но в этот раз опоздала как раз я. Увидев меня во всем моем великолепии, Пален с криком раненой чайки ломанулась прочь, вниз по лестнице. Я, не поняв, в чем дело, рванула за ней. Так мы бежали некоторое время, периодически она оборачивалась, отмахивалась от меня — изыди, мол, сатана, — и продолжала удирать.

— Я с тобой не поеду! Не хочу, чтобы люди думали, что мы вместе! — сквозь зубы проговорила она, когда я наконец ее догнала. — Ты что, совсем спятила, так вырядилась? Ты похожа на сумасшедшую!

Так и поехали в разных вагонах. Чем ближе мы к станции назначения, тем больше набивалось в вагон странно прикинутого народа. На выходе из метро нас окружала целая толпа фриков, каждый из которых жаждал перещеголять других своим видом. И вот тут-то я уже оказалась героиней! Эти люди умели по достоинству оценить мою крутизну!

Поняв это, Пален резко прибилась ко мне и гордо оглядывала окружающих, приветствовавших меня свистом и аплодисментами. Кроме морального удовлетворения, костюмчик принес ощутимые дивиденды: билетов у нас не было, а пробиться «на дурочку», как в кино или консу, на роковых мероприятиях не получалось. Рок-н-ролльные охранники-качки — это вам не бабуськи-билетерши (кстати, тоже отнюдь не всегда божьи одуванчики). Помог Прикид. Один из организаторов концерта — или кем он там был на самом деле — заметил меня и сказал:

— Вот эту, крутую, в шляпке с вуалью — пропустить!

Толпа ответила стоном, все головы повернулись в мою сторону, мощная мускулистая рука одного из качков выдернула меня из людской гущи и перенесла в зал. Пален уцепилась за меня, так что технически он перенес нас обеих. Мы пробились к самой сцене. Наверное, опять-таки из-за шляпки меня пропускали вперед. Народ уже стоял на ушах.

— Петя! Петя! — как вой бурлаков на Волге.

На сцену вышел тот чувак в костюме, который меня пропустил.

— Ребята! Ребята! Сейчас начнется концерт группы «Звуки Му»! Но! У меня к вам просьба! Не уносите Петю со сцены!!!

— У-а-а!!! — ответила толпа.

— На прошлом концерте, в самом начале, Петю унесли со сцены! Полчаса потом не могли продолжить концерт…

— Рырр-р-р!!! — рычала толпа.

— Ладно! Хоть обувь с него не снимайте! Каждый раз приходится после концертов новые туфли покупать! — умолял мужик.

— Петя! Петя! — стонала толпа в изнеможении.

К окончанию концерта сцена была завалена ботинками, кроссовками и сапогами, которые пипл бросал из зала.

Именно этот костюм я выбрала для примирения с Громовым. Придя к ДК, где проходил фестиваль, я увидела толпу народа, которая бурлила у входа. Оказалось, что власти запретили концерт, и милиция никого не пускала внутрь. Громов и остальные организаторы вели переговоры с дирекцией, они то появлялись, то исчезали. Понять, что происходит, было нельзя. Через всю эту круговерть я никак не могла пробиться к нему и объясниться. В конце концов объявили, что сегодня концертов не будет, но завтра все может быть. Люди начали распадаться на отдельные тусовки и исчезать из поля зрения. Вокруг Громова образовалась компания человек из пятнадцати: питерцы, музыканты одной из панк-групп, чей сегодняшний концерт отменили, я, красивый фотограф Никита, который постоянно щелкал своей фотокамерой, несколько панков, которых никто не знал, но и не прогонял. Всей толпой, под предводительством Громова, мы двинулись в непонятном направлении. По дороге зашли в винный магазин, сбросились у кого сколько было и купили бухла. Много. Погрузили бутылки в авоськи и пошли искать место, где можно было расслабиться и культурно отдохнуть.

Такое место вскоре нашлось, им оказалась большая строительная площадка, на которой сломали дом, но строить пока ничего не начали. Расположившись на развалинах, мы откупорили бутылки.

Пили прямо из горла. Было весело и интересно: все-таки среди нас было два ведущих журналиста, известные музыканты, три высокообразованные интеллигентные еврейские девушки и наш фотограф, который оказался сыном телевизионного режиссера. Музыканты расчехлили гитары, начали играть, Никита беспрерывно щелкал аппаратом, вино лилось рекой, панки скрутили косячок и пустили по кругу. Солнышко светило, небо было голубым и высоким-превысоким, на душе сделалось весело, легко и свободно. Я была счастлива; даже непонятные отношения с Громовым не могли испортить эту минуту.

Вдруг завыли милицейские сирены. Раздался крик.

— Менты! Соседи вызвали ментов! Разбегаемся по одному!

Последнее указание было излишним. Опытные рокеры, закаленные многолетней травлей в неритмичной советской стране, конечно же, знали, что убегать надо поодиночке, тогда, даже если менты поймают тебя где-нибудь на соседних улицах, они не смогут доказать, что ты — один из преследуемой компании. Все бросились врассыпную. Я, поддавшись общей панике, тоже куда-то понеслась, не разбирая дороги. Обернувшись, я увидела, что Громов и Бурляев, как люди с документами и какими-то журналистскими справками и удостоверениями, идут принимать огонь на себя: им надо было потянуть время, чтобы остальные могли убежать подальше и спрятаться. Громов, правда, с трудом держался на ногах, но Бурляев был ничего, шел довольно твердо.

Я выбежала в какой-то двор и заметалась в поисках убежища — в моем прикиде и без паспорта мне было бы несдобровать, если б меня поймали.

— Иди сюда, — позвал мужской голос.

Я оглянулась и никого не увидела.

— Я здесь. Ну же, посмотри налево.

Повернулась и увидела, что Никита-фотограф высовывает голову из мусорного бака.

— Иди сюда. Он пустой, не бойся. Скорей, они сейчас будут здесь!

— Но почему в мусорке? Можно в подъезде спрятаться, — сказала я, все еще не освоившись с мыслью, что надо лезть в мусорный бак.

— Все гребаные подъезды с кодом, я пробовал. Лезь скорее, я тебе помогу.

Когда я уже почти перелезла через бортик, звук сирены стал приближаться. Едва мы успели закрыться крышкой, ментовский «газик» въехал во двор. Мы сидели на корточках, вдавившись друг в друга, и боялись даже дышать. Я молилась, чтобы кто-то из жильцов не настучал, где мы прячемся.

— Кажется, уехали, — еле выдохнул Никита. — Я проверю. Извини, я попробую приподняться.

Он совсем чуть-чуть приподнял крышку и осмотрелся.

— Никого нет, но, может быть, это засада. Надо посидеть еще хотя бы минут двадцать, — как опытный шпион распорядился мой спаситель.

Но вонь внутри бака была настолько невыносимой, что уже через пять минут мы выскочили оттуда как ошпаренные.

— Если они нас сейчас поймают, то мы скажем, что просто пришли на концерт и заблудились. Ты только сними шляпку свою и очки и волосы как-то пригладь, а то заберут, — продолжал руководить операцией Никита.

Он был одет обычно: джинсы, рубашка с закатанными рукавами, кроссовки. Но несмотря на это, он обращал на себя внимание, поскольку был красив, как кинозвезда. Никогда в жизни я не встречала такого красивого парня; Никита напоминал молодого Пола Ньюмана, только с длинными светлыми волосами, ниспадающими на лицо.

Сидение в мусорном баке каким-то образом сблизило нас: хотя мы были знакомы всего несколько часов, ощущение было такое, что мы знаем друг друга сто лет.

Постепенно мы начали встречать других участников нашей компании. В конце концов собрались все вместе. Выяснилось, что троих человек все-таки арестовали — одного музыканта и двух панков. Их всех отвезли в пятое отделение, знаменитое своим жестоким обращением с неформалами. Всей гурьбой мы отправились их выручать. У музыканта из группы документов с собой не оказалось, но к отделению приехал кто-то из группы с его паспортом. Бурляев занимал официальный пост в ленинградском рок-клубе, поэтому он пошел вместе с Громовым вызволять героя рок-подполья. Его-то вытащить удалось, а вот прибившихся панков не отдали: документов у них не было, а мы даже не знали, как их зовут.

Потом, расположившись на Арбате, стали решать, что делать дальше, кто где будет ночевать, и вдруг обнаружили, что Громов исчез.

Народ разошелся в разные стороны и стал его выкликать, недоумевая, куда он мог подеваться. Гадали: а вдруг менты пошли за нами следом и похитили Громова прямо у нас из-под носа?

Я особо не парилась — знала, как он умеет исчезать, когда ему нужно. Завернул за угол, спустился в метро — и ищи ветра в поле. Тут Никита предложил всем поехать к нему, смотрел, он, правда, только на меня.

— Но предупреждаю, жрать нечего.

Часть народа решила поехать к нему, включая питерских Женьку с Аней. Остальные во главе с Бурляевым остались искать Громова. Я колебалась. Весь день Громов со мной практически не разговаривал, не смотрел на меня. Он всегда держался в присутствии людей так, как будто мы с ним просто знакомые, но сегодня он даже не дал мне объясниться с ним. «Я ему совсем не интересна. Он меня не замечает. Все, не буду больше за ним бегать. Баста, карапузики. В конце концов, у меня есть гордость», — решила я и поехала к Никите.

ПЕРВЫЙ РАЗ

У Никиты на самом деле была большая трехкомнатная квартира. Гостиная и две комнаты: его и мамина спальня. Сколько нас ни было, разместились мы по-королевски, никому даже не надо было спать на полу. Мы набились на кухню и смели все, что нашлось в холодильнике и на полках в шкафу. Нашлось, правда, как Никита и предупреждал, немного. Его мать жила на даче, и в доме было шаром покати. Народ поэтому набросился на кусковой рафинированный сахар. Его можно было грызть вприкуску с чаем. Наконец начали укладываться. И Никита, спокойно так, как само собой разумеющееся, сказал мне:

— Так, ты спишь со мной, в гостиной, на диване. Аня и Женя — в моей комнате, еще двое — у мамы, и на кухне на диванчике кто-то может лечь, кто поменьше ростом, а то он короткий, — и ушел давать гостям белье и указания.

И хотя от этих слов в животе у меня образовалась пустота, но я машинально кивнула головой в знак согласия. И почти немедленно запаниковала. Что делать?

Из комнаты вышла Аня.

— Слушай, здесь есть кушетка и довольно широкая кровать, на которой могут лечь двое. Ты предпочитаешь одна на кушетке или с кем-то из нас с Женькой на кровати?

Вот оно, спасение, я уже сделала шаг в сторону комнаты, но тут появился Никита и взял меня за руку.

— Она спит со мной на диване.

Аня почему-то сильно удивилась:

— Да? Ты будешь спать с ним?

Ну что на такое ответить? В конце концов, я взрослый человек и никому ничем не обязана.

— Да, — просто сказала я и вошла в гостиную.

Никита надевал на одеяло чистый пододеяльник Моя паника не только не проходила, а нарастала. Все развивалось как будто само по себе, а я только следила за происходящим со стороны. Конечно, он мне нравился. Он был красивым, воспитанным, из хорошей московской семьи, у нас были схожие вкусы. Он был мой ровесник, старше всего на пару лет, и учился в каком-то приличном институте. И я ему нравилась. Он считал меня крутой и необыкновенной, хотя ничего такого мне не говорил. То, что я пишу в «20-й комнате» «Юности», брала интервью у Цоя и на дружеской ноге с людьми, в чьих журналах он мечтал печатать свои фотографии, только увеличивало его интерес ко мне, и мне это льстило. Но, с другой стороны, я знала его только несколько часов. Меня воспитали в строгости и учили блюсти себя. Переспать с человеком, которого только сегодня увидела, — что он обо мне подумает? Но главное было не это. Я любила Громова, и хотя решила, что между нами все кончено, меня не оставляло ощущение, что я изменяю ему. И это при том, что с ним мы до сих пор не переспали. Я так и несла груз своей девственности.

Мы гуляли часами, он меня иногда целовал, иногда обнимал. Мы садились в каком-нибудь скверике на лавочку, я пристраивала голову ему на колени, он играл с моими волосами, трогал мою грудь, играл с сосками — и больше ничего. Он расспрашивал меня обо всех моих эротических переживаниях, обо всех влюбленностях, просвещал меня о разных способах любви и ничего не делал с моим готовым отдаться телом. Я изнывала от желания, я готова была встать на колени и умолять его о том, чтобы он наконец взял меня.

Но он говорил, что еще рано.

— Ты должна вначале посмотреть «Последнее танго в Париже» Бертоллучи и прочесть «Лолиту». Только тогда.

— Господи, ну где я достану «Последнее танго»?

— Ну, постараешься — и достанешь. Его полно ходит на видео.

— У меня нет видака.

— Посмотри у знакомых.

— Ну почему, почему ты меня не хочешь? Ведь я же девственница, мужчины любят молоденьких девственниц.

— Глупости. Терпеть не могу тыкаться хуем в эту противную пленку. У меня ощущение, что я не любовью занимаюсь, а пытаюсь дрелью просверлить дырку в стене. Поверь мне, дефлорация — тяжелая и неблагодарная работа.

— И многих девственниц ты дефлорировал?

— Да уж не одну, поверь мне, — он так самодовольно улыбнулся, что мне захотелось расцарапать ему лицо. Я вскочила и побежала от него, но он меня догнал, обнял и никуда не отпустил. А потом он сказал мне, что я для него — просто знакомая, для которой он не будет делать никаких исключений, не звонил мне несколько дней и сегодня целый день избегал меня, хотя мы были вместе в одной компании.

Наконец я решила, что пора уже разделаться с этой девственностью и что Никита, кажется, — подходящий кандидат.

— Будешь смотреть или поможешь? — Никита прервал мои размышления, перебросив мне пару подушек — Возьми наволочки в комоде.

Вот так, как будто мы уже давно пара. «Почему я, черт возьми, должна знать, где у них лежат наволочки? Где романтика, где искусство обольщения?» Я стала натягивать наволочки на огромные пуховые подушки.

Никита спокойно, не отворачиваясь, разделся догола и лег в постель. Я выключила свет, разделась и залезла под одеяло. Он сразу лег на меня и резко вошел. Начал двигаться сильными толчками. Мне было больно, и я боялась, что сейчас польется кровь и запачкает диван.

— Ты, пожалуйста, поосторожней. Я — девственница, — шепотом сказала я.

— Ха-ха, это шутка?

Он дернулся еще раза два. Застонал, замер и скатился с меня.

— Извини, что так быстро. Я просто очень пьяный. Завтра будет лучше, — с этими словами он заснул, мгновенно отрубился и даже начал тихонько храпеть.

Я лежала и думала: «И это все? Вот это называется секс?» Разочарование было сильным. Я осмотрела себя. Никакой крови не было, но было что-то липкое и вонючее.

«Уф, это пахнет как… сырое яйцо». Мне страшно хотелось пойти помыться — тем более что после сидения в мусорном баке побывать в ванной так и не удалось, — но я боялась столкнуться с кем-нибудь в коридоре. «Они знают, они будут на меня смотреть. Но ведь я не сделала ничего плохого, я ничем никому не обязана. Я — взрослая, и кому какое дело?» Переборов себя, я подошла к двери, приоткрыла ее — кажется, все тихо, все спят. Тихонечко, на цыпочках пробралась в ванную и с наслаждением помылась.

— Ну, вот, теперь ты — женщина, — сказала я своему осунувшемуся отражению в зеркале. — Mission complete.

Меня разбудило солнце, светившее в незашторенное окно. Было совсем рано, часов семь, и Никита еще спал. Он лежал, раскинувшись на спине, одеяло сползло. Впервые в жизни я видела голого мужчину во плоти, а не по телевизору или на картинке. Зрелище было поучительным и упоительным одновременно.

О, сколько нам открытий чудных/ Готовит просвещенья дух.

Никита был красив и в одежде, но голый напоминал скульптуру Микеланджело «Давид» или, скорее фреску Сикстинской капеллы «Сотворение Адама» того же Микеланджело. Только у Никиты мышц было поменьше, а член, ровно так же, как у Адама, возлежавший на ноге, был побольше. И что удивительнее всего, он продолжал увеличиваться и наконец уже не лежал на ноге, а торчал вверх, гордо попирая закон земного тяготения. Я настолько обалдела от этой картины, что не заметила, как Никита проснулся и рассматривает меня, рассматривающую его член. Он опрокинул меня на спину, лег сверху и вошел. Опять все было сильно, резко, без слов и быстро. И быстро было лучшей частью происходящего, потому что мне было очень больно, намного больнее, чем ночью. И я снова боялась, что будет кровь — не из-за дивана (плевать на него!), а потому что мне не хотелось, чтобы Никита понял, что я — девственница. Это было бы совсем ненужным осложнением. Но крови, слава аллаху, не было, ни одной капельки.

Ни о каких презервативах речь не шла. И он кончил в меня, даже не спрашивая, принимаю ли я противозачаточные таблетки.

— Ты куда? — спросил Никита, когда я встала с дивана. Это были его первые слова за утро.

— В ванную.

— Да ладно тебе. Иди ко мне, — он потянул меня за руку, и я села рядом с ним. Он всматривался в меня.

— А ты совсем другая без краски и с такими волосами. Ты голову помыла, что ли?

— Ну, я вчера пошла принять душ, когда ты заснул.

— Ты даешь… но, знаешь, ты совсем по-другому выглядишь утром, — он продолжал меня рассматривать, все-таки он был фотографом.

— Что, так хуже?

— Не хуже. Но в том виде, как ты вчера была, — таких немного…

— А голая и без грима я как все женщины?

— Угу. Но все равно не как все. Дай-ка я тебя сфотографирую, — Никита вскочил и, даже не подумав одеться, начал привинчивать к фотоаппарату другой объектив.

— Ой, не надо. Пожалуйста! Я не хочу! — я отбивалась, как могла. Но он, кажется, успел сделать несколько снимков.

Скоро, еще до того, как народ проснулся, я убежала от него. Придумала, что у меня есть дела. Не могла заставить себя встретиться со всеми после того, как они все знали, что мы с Никитой занимались сексом. Не знала, как себя вести, что говорить. Если они все увидят нас вместе, то это станет фактом, утверждением, что мы теперь с Никитой пара. Я не была к этому готова. Мне хотелось побыть одной, все обдумать. Договорились встретиться вечером, на концерте.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Этим вечером начальство, видимо, было настроено более миролюбиво, чем вчера, поэтому второй фестивальный концерт все же состоялся. Я пыталась сосредоточиться на музыке, но безуспешно: мои мысли все время возвращались к запутавшимся отношениям с мужчинами.

Как только Никита увидел меня, он приклеился ко мне намертво. Стал рассказывать, как здорово они провели время, жалел, что я ушла. Черт, мне самой было теперь смертельно жалко! Тем более мое бегство не принесло ожидаемых плодов: все, кто вчера остался у Никиты, сегодня, как я и опасалась, смотрели на нас как на влюбленную пару. Когда он не снимал, Никита обнимал меня одной рукой за плечи, второй придерживая фотоаппарат.

Громов держался поодаль, к нам не приближался.

— Он, кажется, обиделся, что мы вчера ушли, — сказала мне Аня с многозначительным видом.

Когда я вышла на улицу покурить, Громов пошел за мной.

— Куда вы пропали вчера? — спросил он.

— Мы пропали? Это ты исчез в неизвестном направлении. Тебя все искали, звали — ты не отзывался. Я думала, ты уехал домой, один.

— Да нет, я зашел в какой-то дворик и не смог найти оттуда выход. Сел на качели и ждал, когда же вы меня найдете.

— Представляю — ночь, улица, фонарь, качели… Они оценили, когда тебя увидели?

— Да чтоб они все пиздой накрылись! Я хотел, чтобы ты оценила, думал, ты меня найдешь. Я для тебя весь вчерашний день срежиссировал, все так красиво выстроил… А ты срыла.

— Чего ты выстроил, Сереж? У тебя от самомнения крыша едет.

— А зачем, ты думаешь, я поперся на стройплощадку в этом районе, где ментов хоть жопой жуй? Да еще панков с собой прихватил? Ежу было понятно, что соседи вызовут ментов, типа, тут хулиганье распивает. И будут погони, сирены, короче, праздник жизни. Ты девушка романтичная у нас, тебе должно было понравиться.

— Мне понравилось.

— Так куда ты пропала? У тебя же бумажка из «Юности», что ты — внештатник тебе ничего бы не сделали. Я до сих пор с такой хожу.

— Да я забыла о ней совершенно! Все побежали, и я побежала. Паника полная, ничего не соображала. Адреналин в крови, и сердце так — бум-бум!

— Ты, как улитка, живешь одними рефлексами. Дашь тебе землянику понюхать, ты весело рожками шевелишь, кольнешь иголочкой — забиваешься в раковину. «Бум-бум» — головой надо думать иногда! — с этими милыми словами он вернулся в зал.

Я еще постояла, размышляя: правда ли он все так подстроил, чтобы меня впечатлить? Это было бы круто. Или он просто по следам событий придумал рассказ? Но ведь опять-таки чтобы меня впечатлить. Так, может быть, я все-таки что-то значу для него?

После концерта опять образовалась тусовка, половина из вчерашних, половина — новые, которых притащил Громов. Решили сразу, без приключений ехать к нему. Было уже поздно, и все магазины были закрыты. Кто-то должен был поехать на вокзал, купить водку у таксистов.

— Мы с Алисой поедем, — вызвался вдруг Никита, и не успела я глазом моргнуть, как мы уже с ним выходили из вагона метро, в котором вся компания ехала к Громову.

Ближе всего был Киевский вокзал, отправились туда.

На Киевском вокзале той ночью было мрачно и тревожно. Ни одного веселого лица, все были напряженные, уставшие, опустошенные; на полу кучами лежал неубранный мусор. Меня больше всего поразили рваные газеты, которые ветром гоняло по заплеванному полу. Ощущение было, что мы вдруг попали в другую реальность.

— Снимай! — сказала я Никите. — Мы это где-нибудь опубликуем.

Никита достал фотоаппарат и начал потихоньку делать снимки, стараясь не афишировать свои действия. Но все равно довольно быстро к нам подошли двое в форме.

— Пройдемте, — ледяным тоном было сказано нам. От этого слова у всех рожденных в СССР замирало сердце; мы обреченно повиновались. «Сходили за водочкой», — подумала я. Блюстители порядка — один шел впереди, другой замыкал шествие — препроводили нас в вокзальное отделение милиции. Там уже был начальник вокзала, на нас стали наезжать, кто мы такие, мол, и что это мы тут делаем.

— Я — внештатный корреспондент журнала «Юность», — сказала я, доставая справку, — это наш фотокорреспондент. Мы делаем фоторепортаж о ночной Москве.

— А, журналисты, значит, — пробурчал начальник вокзала, так и сяк комкая мою справку. Взять и надавать нам по мордасам было как-то не с руки: все-таки перестройка и гласность, но ему явно очень хотелось.

— У тебя, у вас, тоже есть справка, что вы — корреспондент? — спросил он Никиту. У Никиты нашлось удостоверение с телевидения, которое ему пробил отец. Но там не было сказано ничего про фотографии.

— Так. Понятно. Смотрите, задерживать я вас не буду. Но пленочки отдайте. И идите себе по-хорошему.

— У меня здесь фотографии, которые я снимал в других местах, — попытался было поспорить Никита, но, конечно, безрезультатно. Пленки забрали и сразу засветили.

Те же два бугая, которые нас привели в отделение, вывели нас из здания вокзала. Мы стояли с Никитой на лестнице и медленно приходили в себя.

— Я знаю тебя всего сутки, и уже два раза за это время меня чуть не арестовали. До этого меня никогда в жизни милиция не останавливала. Меня даже к директору в школе никогда не вызывали, — сказал Никита.

— Ты бы постеснялся о себе такие порочащие факты рассказывать, — ответила я. — Кстати, а водку мы так и не купили. Если мы сейчас туда приедем с пустыми руками, вот тогда-то нас побьют по-настоящему.

— Вон таксисты стоят, пойдем у них покупать.

— А если менты за нами подглядывают? Схватят во время покупки, с водкой в руках. Это будет спекуляция, и они нас наконец-то посадят.

— Ладно, у нас два варианта: или нас бьют свои за то, что нет водки, или менты за то, что водка есть. Что выбираем?

И мы пошли покупать водку у таксистов.

ЗЛОЙ ДЕФЛОРАТОР

Мы приехали к Громову, когда веселье было в Разгаре и дым стоял коромыслом. Выпивка у них, вся какая была, закончилась, и нас встретили громовым «ура!». Громов, пьяный и неистовый, метался по квартире, вступая в интеллектуальные споры со всеми, кто готов был его слушать. На всю громкость играла музыка — новая, модная в очень узких кругах группа с романтическим названием «Менструальные прокладки». Особенной любовью пользовался их хит «Влагалищный свист». Я, разумеется, сильно стремалась, тем более я там была единственной девушкой в мужской компании. На самом деле мне хотелось вырвать с мясом пленку из магнитофона, надавать всем присутствующим по морде и гордо уйти. Но такое поведение было бы сочтено верхом uncool, они и так буравили меня взглядами, проверяя мою реакцию. Так что надо было держать марку и изображать из себя искушенную и крутую. Поэтому я в основном пила водку и молчала, тем более что все равно не знала, кто такие Ричард Бах, Маркузе и Хантер Томпсон, о которых они говорили. Наконец народ начал отрубаться кто где сидел. Громов распределял народ по немногочисленным спальным местам.

— Так, Слон уже готов. Пусть остается так — одно место освободилось. Саша — одно место, Володя — одно место. Серьга — готов, пусть тут и спит, на полу. Так, кто еще? Алиса — одно место, ты, как тебя (это он Никите), — еще одно место.

— Мы с тобой — одно место, правда? — шепнул мне Никита.

Здесь же, в гостиной, стоял довольно узкий нераскладывающийся диван, на нем мы и устроились, не раздеваясь. Громов ушел к себе в комнату. Погасили свет, начали засыпать. Неожиданно с громким стуком дверь в комнату Громова распахнулась. Он стоял в дверном проеме в одних трусах, с огромной эрекцией. Мне показалось, что он рычал. В три широченных шага Громов пересек комнату и замер надо мной, сжавшейся на диване. Откинул покрывало, которым я укрылась, подхватил меня на руки и понес к себе в комнату.

Последнее, что я увидела, перед тем как он захлопнул дверь, были совершенно обалдевшие лица всей компании.

В этот момент он был похож на древнегреческого бога на знаменитой скульптуре Бернини «Похищение Персефоны»: дикий, всклокоченный, бородища топорщится, глаза зеленые-презеленые и совершенно безумные. Он бросил меня на свою кровать и еще метался по комнате в каком-то ритуальном шаманском танце, по-прежнему с эрекцией, с такой невероятной скоростью взмахивая руками, что мне казалось, что у него восемь рук, как у Шивы. Он уже был всеми богами всех мифологий сразу. Многим ли женщинам удается увидеть своего собственного, приватного бога, пусть и на несколько мгновений?

Танец его завершился странными манипуляциями с газетой. Вначале я испугалась, что он решил развести костер, что-то типа приношения в жертву девственницы — вакханалия так вакханалия, всерьез.

— Что ты делаешь? — довольно испуганно спросила я с кровати.

— Подстилаю газету, — ответил он, не прерывая своего занятия.

— Зачем?

— Я тебя трахну, и у тебя пойдет кровь. Ты мне всю кровать перепачкаешь. Так вот, когда я кончу, ты сразу вскакивай и вставай на газеты. Поняла?

— Нет.

— Ну что непонятного? Крови у тебя будет очень много. Просто водопад крови из пиздищи. Здесь, блин, все в кровище будет. Я уже один раз менял кровать, больше не хочу. Поэтому, говорю по опыту, сразу прыгай на газеты. Все на них выльется, мы их потом спокойно выбросим. Теперь поняла?

Ну что ты будешь делать с таким человеком? Вначале он тебя, как вакханку юную, несет на руках на глазах у изумленной публики, а потом вот так деловито заставляет прыгать на газетку, как мартышку какую-нибудь.

— Давай попробуй. Надо отрепетировать. Вот так — быстро вскакиваешь с кровати и становишься прямо на газету. Видишь, у тебя все получается. А теперь иди сюда…

В этот раз все было не так, как накануне. Было очень больно, по-настоящему, так, что я не могла сдержать крика.

— Господи, Сереженька, пожалуйста, не так сильно. Мне больно.

— Да я еле двигаюсь. Ты просто расслабься, и все будет хорошо.

И он целовал меня, обнимал, кусал за мочку и шею, прикусывал соски, засовывал язык в ухо, боль отступала, и становилось невероятно, неправдоподобно хорошо, и я опять не могла сдержаться и кричала.

— Потише! Что ты так орешь! Ведь люди все слышат.

— О господи! Господи! Что же это такое?!

Он снова задвигался сильнее, и опять боль стала невыносимой. Мне казалось, что он вот-вот разорвет меня напополам. Чтобы не кричать, я вцепилась зубами в его руку и только стонала. Наконец он замер и повалился на меня всей своей тяжестью, громко отдуваясь.

— Ты мне руку прокусила.

— А ты меня всю порвал.

— Я старался. Ой, что же это я? Давай, прыгай скорее на газету! — и он столкнул меня с кровати.

Я стояла на газете и смотрела вниз. Он тоже смотрел в ожидании. Время шло. Крови не было. Он проверил простыню, там тоже никаких кровавых следов не было.

— Так ты меня наебала? Никакая ты не девственница.

— Девственница. Может, ты просто не порвал девственную плеву?

— У меня не самый короткий. Если бы она там была, я бы ее порвал.

— Я проходила по анатомии, когда училась в медучилище, что не у всех женщин она есть.

— Ну и черт с ней. Меньше грязи, — он откинулся на подушку.

Мне хотелось обнять его, поцеловать, сказать, что я люблю его так, что мне трудно дышать и хочется плакать. Но он уже отстранился, отгородился от меня эмоционально. Я легла рядом с ним, и все, что было у меня на душе, сказала про себя.

На следующий день он не позвонил, не позвонил и через два дня. Прошло пять дней, десять — он не объявлялся. Раньше, читая про муки любви, я относилась к ним с большой долей цинизма. Все эти страдания казались мне высосанными из пальца. Я не верила, что человеку, наделенному гордостью и чувством собственного достоинства, Может не хватить силы воли, чтобы держать себя в руках. За глупость и высокомерие и расплата! Когда родители, при которых я еще как-то из последних сил держалась, уходили, я выла и каталась по полу. Боль в груди была совершенно реальной, ощутимой. И она была нестерпима. Я всю себя исцарапала, пытаясь как-то ее унять. Говорят, что при сильной, страстной влюбленности в организме образуются химические соединения, сходные с теми, которые возникают от употребления наркотиков, скажем, героина. И когда человека отлучают от объекта его любви, в организме начинаются физические процессы, похожие на ломку у наркоманов, отлученных от наркотиков. То есть муки не только душевные, но и вполне физические.

Я вспоминала все наши счастливые моменты, восстанавливала в мельчайших деталях его лицо, улыбку, близорукий рассеянный взгляд его зеленых глаз, когда я снимала с него очки. Труднее всего было смириться с мыслью, что я здесь мучаюсь, а он где-то смеется, живет полной жизнью, и все это без меня, как будто меня вообще нет на свете. Я без конца перечитывала «Митину любовь» Бунина.

Но, прошептав: «Ах, все равно, Катя!» — он тотчас же понял, что нет, не все равно, что спасения, возврата к тому дивному видению, что дано было ему когда-то в Шаховском, на балконе, заросшем жасмином, уже нет, не может быть, и тихо заплакал от боли, раздирающей его грудь.

Она, эта боль, была так сильна, так нестерпима, что, не думая, что он делает, не сознавая, что из всего этого выйдет, страстно желая только одного — хоть на минуту избавиться от нее и не попасть опять в тот ужасный мир, где он провел весь день и где он только что был в самом ужасном и отвратном из всех земных снов, он нашарил и отодвинул ящик ночного столика, поймал холодный и тяжелый ком револьвера и, глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил.

Спустя две недели я сломалась. Решила — буду гордая, когда разлюблю, а пока не могу. И позвонила сама. Странно, но он сразу снял трубку.

— Ты куда пропала?

— Я пропала? — я задохнулась. — Ты мне две недели не звонишь!

— И ты мне две недели не звонишь. Ладно, давай встретимся через час на нашем месте.

И от этих слов «на нашем месте» — Громов раньше никогда не говорил, что у нас вообще есть что-то общее, наше, — я его сразу простила. Я пришла на «Курскую», и точно, он меня там ждал.

— «Наше место», — он смущенно улыбнулся, — я не знал, догадаешься ты или нет.

— Почему ты не звонил? — я, как полная дура, уткнулась ему в грудь и зарыдала.

Как может такой родной, такой любимый человек так мучить меня?

В тот день он был очень нежен, заботлив, старался рассмешить меня. Мы гуляли по Москве, целовались на скамейках; наконец мне это надоело — ну ведь не дети, в конце концов.

— Пошли ко мне, — сказала я, лежа у Громова на коленях и глядя в задумчивое лицо Николая Баумана, невинно убиенного революционера, под бюстом которого мы расположились на этот раз.

— А родители? — спросил он, играя моими волосами.

— Они вместе куда-то умотали, придут поздно.

Дома на самом деле никого не было, но из-за страха быть застигнутыми врасплох все получилось очень скомканно и быстро. Но я все равно была на седьмом небе. Мне ужасно хотелось сделать ему что-нибудь приятное, какой-нибудь подарок.

— У меня есть джинсовая куртка, хочешь? — спросила я. — Отцовская, но он ее не носит.

— Давай, — радостно согласился Громов.

Он тут же натянул куртку на себя, и, хотя он был немного повыше моего отца и шире в плечах, куртка ему подошла. Он самодовольно осматривал себя в зеркале, висевшем в коридоре, когда пришли родители.

Отец, увидев Громова живьем, во плоти, так сказать, да еще в своей куртке, просто замер на месте. Надо сказать, что отец был страшным шмотоводником, у него шкафы просто ломились от вещей. Я любила наблюдать, как он собирается, когда уходит из дома. Он по нескольку раз менял рубашки, галстуки, свитера и водолазки, пока не добивался полного единства и гармонии. Потом он душился сразу несколькими одеколонами и добавлял пару капель маминых духов, это называлось «залакировать».

К своим вещам он относился очень ревниво, сам следил за их чистотой и свежестью. Так, он не доверял маме стирку и глажку своих рубашек и брюк, а относил их в чистку. Я иногда брала поносить его вещи, и всякий раз по этому поводу у нас бывали споры и даже ссоры.

Поэтому, увидев его перекосившееся лицо, я решила, что на него так подействовал вид его джинсовой куртки на плечах моего молодого человека. Я не знала в тот момент, что отец со своим университетским другом замыслил отбить Громову яйца за его хамское ко мне отношение. В эти две недели он видел, что со мной происходит, и сочувствовал мне на свой лад, конечно, то есть еще больше придираясь ко мне и высмеивая мои ценности. Однако, в чем там точно дело, они с мамой не знали, пока отцовский друг случайно не подслушал мой разговор с Пален по телефону. Он позвонил, когда родителей не было дома; поговорив с ним, я сразу набрала номер Пален, а он почему-то так и остался на линии. В результате он узнал все подробности и в тот же день обо всем настучал отцу. Они решили идти бить Громова и уже каким-то образом раздобыли его адрес. Мама еле их отговорила, настаивая, что они только хуже мне сделают. И вот, они приходят домой и видят этого пресловутого Громова, да еще в отцовской куртке. Напряжение нарастало, пока все мы толпились в коридоре, молча пялясь друг на друга. Единственным, кто совершенно не понимал, что происходит, был Громов. Он мило улыбался и пытался завязать светскую беседу.

— Э, мы, собственно, заочно знакомы. Мы разговаривали по телефону. Сережа, — и он протянул отцу руку.

От «Сережи» отца передернуло с головы до ног, он кивнул головой и, не замечая протянутой громовской руки, прошел в комнату. Мама тоже смотрела на Громова без особой симпатии, так что мы сочли за лучшее поскорее ретироваться, пока куртку не отняли.

— Ты куда? — спросила мама. — Уже поздно.

— Я только проводить.

— Да, только проводить и потом сразу возвращайся, — строгим учительским голосом сказала мама и, едва кивнув Громову на прощанье, собралась гордо удалиться. Но Громов и сам был мастером театральных сцен и никак не хотел уступать маме право красивого ухода.

— Э-э-э, мы на самом деле собирались с Алисой сходить в одно место. Так что она задержится.

Мама резко развернулась.

— Сергей, я против того, чтобы Алиса возвращалась одна домой ночью — это опасно. У нас в подъезде уже были случаи нападений.

— Конечно, я все понимаю, — Громов улыбался улыбкой Чеширского кота. — Я и сам волнуюсь и не допущу, чтобы девушка подвергала себя опасности. Можете смело положиться на меня, ваша дочь в надежных руках.

Он обнял меня одной рукой, притиснул к себе и буквально вытолкнул из квартиры. Дверь за нами захлопнулась, но я все равно ощущала у себя на спине испепеляющий мамин взгляд.

— М-да, кажется, я им не понравился, — с удивлением произнес Громов.

— Да уж, — подтвердила я, представив, какой будет скандал, когда я вернусь домой.

— Это странно. Обычно я очень нравлюсь родителям своих девушек Они во мне просто души не чают.

— Ой, прошу тебя. Почему ты должен им нравиться, с какой стати? И потом, что ты мне постоянно рассказываешь про своих девушек?

— Я не рассказываю постоянно, я констатирую факты. Ты ревнуешь? Это глупо. Смешно было бы предполагать, что я прожил до тридцати лет, не встречаясь с девушками, — усмехнулся Громов, но тему все же сменил. — Какие они у тебя напряженные, твои родители. Искры так и летают в воздухе, чиркни спичкой — все взорвется. Теперь я понимаю…

— Что ты понимаешь? — довольно угрюмо поинтересовалась я.

— Почему ты такая нервная и агрессивная.

Всегда в обороне и готова нападать при малейшем воображаемом ущемлении твоих прав.

Мне его слова не понравились, тоже мне нашелся психолог, разбирать мою личность. Если я начинала «лезть в его жизнь», то сразу получала по носу.

— Знаешь, на кого ты похожа, когда вот так жуешь губы? На злого кролика.

— Ненавижу, когда меня называют агрессивной. Что это значит? Я ведь никого не бью и просто так без повода в ссоры не лезу. Что, если тебе срут на голову, надо приседать в книксене и открывать рот пошире?

— Зачем рот открывать? — вдруг заинтересовался Громов.

— Чтобы говна побольше попало. Да? Так, по-твоему?

— Насколько я понимаю, это твоя вариация на библейскую тему непротивления злу? Твоя метафора с говном — на самом деле вопрос, надо ли подставлять правую щеку, если ударили по левой?

— Типа того, — я злилась на него.

Все было так хорошо, и вдруг он опять намекает на свои связи с другими. От этого у меня начинал скручиваться узел в животе, так что становилось трудно дышать. Только я обрела хоть какое-то подобие уверенности в наших отношениях, и вот он снова сталкивает меня с воображаемой точки опоры.

— Ну-ка, подними майку. Живо-живо.

— Зачем?

— Давай задирай майку, без разговоров. Надеюсь, лифчик ты не надела? О, вот они, мои милые.

— Ты спятил, да?

— Нет, просто любуюсь на свою амазонку. Иди сюда, здесь свет от фонаря лучше. О, ты посмотри на себя — настоящая Пентесилея.

— Кто? — Я не очень уютно себя чувствовала, стоя с голой грудью посреди улицы, пусть и ночью. В конце концов, нас могли видеть из окон. И потом, всегда как-то неловко быть голой рядом с одетым человеком.

— Царица Пентесилея — самая знаменитая амазонка. Ты, конечно, не читала Генриха фон Клейста?

Я отрицательно покачала головой и натянула майку. Мы отошли от фонаря и устроились на детской площадке.

— Ну, ты знаешь, что амазонки должны были воевать с мужчинами, чтобы в бою захватывать пленников и обеспечивать продолжение рода? Так вот, Пентесилея и ее амазонки пришли на помощь осажденной Трое и ее царю Приаму после гибели Гектора. Пентесилея охотится за Ахиллом, чтобы трахнуть его и потом убить. Ахилл влюбляется в Пентесилею и надеется похитить ее. Он вызывает ее на поединок, с тем чтобы сдаться. Выходит против нее без оружия. Пентесилея воспринимает его действия как насмешку, натравливает на него псов и вместе с ними, обезумев, рвет тело Ахилла на части. Когда до нее доходит, что она натворила, Пентесилея умирает по собственной воле, надеясь воссоединиться с Ахиллом в Царстве мертвых…

— Красиво. Никогда не слышала этот миф.

— Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось вашим мудрецам… А вот скажи мне такую вещь, это правда, что ты в «Юности» демонстрировала всем желающим свою грудь?

— Ничего я не демонстрировала, и не всем желающим.

— Да, а как дело-то было? А то об этом слухи по Москве ходят.

— Да ничего особенного не было. Просто зашла речь, что у кого-то, у какой-то Роминой знакомой грудь потрясающей красоты в форме яблока. Начали спорить, какие формы груди есть: яблоко, грушевидные и так далее. Так вот у этой чувихи — как яблоко. И я говорю: «Самая красивая форма — чашевидная. Вот как у меня».

Они все на меня уставились. Я говорю: «У меня очень красивая грудь, правильной классической формы. Я здесь ни при чем — это природа». Они говорят: «А ну-ка покажи». Типа, мне слабо. Ну, я и показала.

— И что? — заржал очень довольный Громов.

— Ничего, посмотрели и сказали, что на самом деле красивая. А ты откуда знаешь про это?

— А мне Инга рассказала.

Инга была ведущей журналисткой в «20-й комнате» и, кажется, не очень меня жаловала. Но несмотря на это помогала мне. Например, с дикой скоростью печатала на машинке мои материалы, потому что у меня печатной машинки пока не было и печатала я одним пальцем.

— А почему вы с Ингой вдруг начали говорить про мою грудь?

— Мне было одиноко, хотелось как-то взбодриться. Я стал звонить своим знакомым девушкам, а Инге я всегда нравился, еще когда в «Юности» обретался. Она — известная журналистка, молода, красива, умна. Она с радостью согласилась встретиться, и мы пошли в сквот к знакомым художникам. Все, как обычно, вылилось в дикую пьянку. Да, так вот, я ей сказал: «А у вас работает моя знакомая».

Она: Кто?

Я: Алиса.

Она: А, эта сумасшедшая.

Я: Почему сумасшедшая, она вполне вменяема, по-моему?

Она: Ты не видел, как она свои сиськи всем желающим демонстрировала.

Я: Что???

Она: Да. Прямо в редакции задрала эти свои безумные рубища, в которых она ходит без лифчика, и всем показала свои сиськи под предлогом, что они невероятно красивы.

Я: И как, красивые?

Инга: Ужас, похожи на зеленую подушку.

Я слушала и боролась с собой, чтобы не вцепиться ему в его светлые, выгоревшие до белизны волосища. Я мучилась, страдала, рыдала, чуть не сдохла, а он в это время шлялся не пойми с кем!

— Господи! — вырвалось у меня. — Подушку?! И почему зеленую?!

— Да, вот и я подумал, что Инга несправедлива. Захотел вот проверить, изучить, так сказать, опытным взглядом искусствоведа. Подними майку еще раз.

— Иди на хуй, Сережа! Ты мне надоел!

И я повернулась уходить. Но он догнал меня, обнял и убедил, что грудь у меня очень красивая. Намного красивее, чем у Инги.

СОФА

— Это горе, горе, что Севка не носит кальсоны! — рыдая, бабушка Софа повесила трубку.

Эта сцена повторялась с завидной регулярностью. По вечерам Софа звонила нам домой и зачитывала прогноз погоды на завтра, и, если предвещали холодную погоду, она очень настойчиво советовала отцу надеть кальсоны, чтобы не застудиться.

— Я не ношу кальсоны, мама, ты же знаешь!

— Но ты же можешь застудить все!

— Что застудить, мама? Я — не женщина, у меня нет придатков.

— Не строй из себя дурачка, Сева. Все мужчины зимой носят кальсоны. Твой папа носил кальсоны.

— Мама, мы уже в тысячный раз говорим на эту тему. Я не носил, не ношу и никогда не буду носить кальсоны!

— Но ты раньше носил кальсоны, когда был маленький.

— Когда я был маленьким, ты заставляла меня носить девчачью шапку! — орет отец в полную глотку.

— Это не была девчачья шапка! Это была мальчиковая шапка! — Софа тоже переходит на крик.

— Это была девчачья шапка! Она была с помпоном! И ладно сказала бы: «Сынок, у нас нет денег купить тебе новую шапку. Это та шапка, которая у нас есть, и хотя она девчачья, но я очень прошу тебя ее надеть, потому что холодно и без шапки ты простудишься». И я бы понял. Но ты врала мне, врала, говорила, что она мальчишечья.

— Она и была мальчиковая! И почему это у нас не было денег? У нас всегда были деньги… Я никогда тебя не обманывала…

— Девчачья, девчачья, девчачья! Ты всегда мне врала!

— Севка, ну что ты говоришь?! Севка?!

Тут решает вмешаться мама. Она забирает у отца трубку.

— Софья Исааковна, дорогая, успокойтесь. Ну, что случилось? О чем вы спорите? Почему опять эта несчастная шапка всплыла?

— Женя, это такое несчастье, это ужасно, что Севка делает с собой! И какая же ты жена, если ты позволяешь ему так пренебрегать своим здоровьем?

— Софья Исааковна, не плачьте, оно того не стоит. Слава богу, все в порядке, все здоровы, а вы рыдаете, как будто у вас горе случилось!

— Да потому, что это горе, горе, что Севка не носит кальсоны!

Мне доводилось наблюдать эти сцены с обеих сторон: и когда была дома — тогда я видела реакцию родителей, и когда бывала у Софы — тогда передо мной разворачивалась настоящая драма.

Софа безумно, ненормально любила своего единственного сына и прямо пропорционально этой любви ненавидела мою мать. Во всем, что происходило с отцом не так, и не в последнюю очередь в его отказе носить кальсоны, по ее мнению, виновата была мама.

— Это твоя мама виновата. Она ужасная женщина, ужасная! В ней столько злобы, и она не любит Севку, она только им пользуется. Она не способна заботиться о нем, ухаживать за ним.

Она ревновала его даже ко мне. Сидим мы с отцом вдвоем рядышком на диване, оба переевшие и сонные, она смотрит на нас раз, другой, безо всякого умиления — наоборот, недовольно.

— Алиса! Отодвинься от папы. Что ты на него навалилась? Ты его задавишь.

— Софья Исааковна, что вы говорите? Ребенку пять лет, она худенькая, как тростинка. Как она его задавит? — вступается за меня мама.

— Женя, как ты разговариваешь? Что значит «вы в себе»? Я не привыкла к такому тону. Может быть, у вас дома принято так разговаривать?

— Я сидела и молчала, ничего не хотела говорить, чтобы не накалять атмосферу Но вы только что поделили мандарин. Половинку дали Севке, а вторую половинку поделили между собой и ребенком. Это нормально, по-вашему?

— И что здесь такого? У меня был только один мандарин, и ты сказала, что не хочешь.

— Половину надо было дать ребенку, а вторую поделить между взрослыми.

— Я и дала своему ребенку. Алиса и так избалована. Ты все отдаешь ей, ничего не оставляешь Севке.

— Вот я и говорю — это ненормально, Софья Исааковна!

— Ты посмотри, она просто улеглась на него и давит ему на грудь. У Севки заболит сердце. Он же только что поел. Если ребенок хочет спать, надо ее уложить в кровать.

— Ребенок просто соскучился по отцу и хочет посидеть пообниматься с ним. Им обоим хорошо. Вы радоваться должны этой сцене, а вас всю переворачивает!

— Сева! Переложи ребенка на подушку, пусть спит, если ей приспичило. И как ты позволяешь Жене так разговаривать с твоей матерью? Это я ненормальная? Это ты эгоистичная, злая, нехорошая женщина, — она поворачивается к маме. — Ты совсем как твоя мама, вульгарная и грубая. Она даже курила, твоя мама. Она и сейчас курит и даже красит губы красной помадой. Женщина в ее возрасте курит! Я не видела в жизни ничего мерзее!

— Да? Ну так посмотрите в зеркало! Доченька, вставай, мы уходим сию же секунду, — мама за руку поднимает меня с дивана и ведет в коридор.

Отца так резко выдернули из приятного состояния сытой довольной дремы, что какое-то время он сидит на диване, как контуженный. Но недолго.

— Старая карга! — орет он таким страшным низким голосом, что я замираю на месте как вкопанная. — Что тебе вечно надо? Что ты покоя дать не можешь?

— Сева! Почему ты кричишь? Ничего не случилось, мы просто разговариваем, — пытается утихомирить его Софа.

— Ты не умеешь разговаривать, ты можешь только шипеть, как змея, и жалить. Тебе надо всех перессорить, всех свести с ума. О, ненавижу, ненавижу! — отец с перекошенным от бешенства лицом огромными шагами меряет комнату, хватая то один предмет, то другой, и огромным усилием воли заставляя себя ставить их на место, не сломав или не разбив.

— Мне плохо, сердце, — Софа театральным жестом прикладывает обе руки к груди и тяжело оседает на стул. — Сердце разрывается. Севка, дай мне мое лекарство. Женя, что ты стоишь? Принеси мне воды.

— Прекрати этот театр, — восклицает отец, — ты уже пятьдесят лет умираешь от сердца и все никак не сдохнешь!

Мама протягивает Софе пузырек с лекарством и стакан воды, но та с силой отталкивает ее руку и встает. Она упирает руки в бока и сверкает на отца своими черными, как у цыганки, глазами.

— А, так ты смерти моей хочешь? Все никак не дождешься, когда я умру?

— Сдохни! Сдохни!! Сдохни!!! Отца на тот свет отправила в 55, и меня в могилу сведешь! Алиса умрет раньше тебя — ты нас всех переживешь.

— Севка! Ну что ты говоришь! — она опять садится, охватывает голову руками и начинает раскачиваться. Отец хватает маму за руку и тащит к выходу, мама хватает меня, и так мы втроем выскакиваем из квартиры. Занавес.

ДЕД

Возвращаясь с работы, дед Матвей никогда не раздевался. Он проходил в комнату, не снимая пальто и ботинок, и садился у стола, ждал, что будет дальше. Если настроение у Софы было хорошее, дед раздевался и садился есть. Если же она начинала его доставать, то просто вставал и уходил. Когда он возвращался, она обычно уже успокаивалась. Дед умер молодым, в 55 лет, лег ночью спать рядом с Софой, как обычно, а утром она обнаружила его уже остывшее тело.

Дед родился в Екатеринбурге и жил там до того времени, пока за ним в 37-м году не пришли люди из НКВД. Показали ему ордер на арест и обыск и хотели войти, но он их не пустил.

— Тут какая-то ошибка вышла. Я совсем не тот человек, который вам нужен. Смотрите, что написано в ордере, — Белый М. И.

— Ну? — вполне резонно спросил чекист. — И что?

— Так ведь это не я. Я — Бялый М. И. Вот мои документы. Вам нужен какой-то другой человек.

— Кончайте ваньку валять, гражданин! Здесь в ордере указано ваше имя и что живете вы по этому вот адресу. Кто это еще может быть? Понятые проходите!

— Позвольте, — дед загораживает дверной проем и не пропускает никого вовнутрь. — Я не знаю, кто вам нужен, но это точно не я. Я — уважаемый человек, член партии, главный инженер важного оборонного предприятия. Вам же нужен какой-то враг народа, которого вы как представители закона и власти должны разыскать. Но это не я. Вы допускаете страшную ошибку и ответите за это по всей строгости.

— Ах ты гнида, он еще и угрожает. А ну, пусти!

— Нет, вы нарушаете закон! У вас нет ордера ни на мой арест, ни на обыск в моем доме. Я имею право, как всякий советский человек, на неприкосновенность жилища, и пока у вас не будет документов, я вас не пущу. Граждане понятые, посмотрите — вы видите, что у них ордер на другого человека?

Понятые, соседи деда, поднятые среди ночи и безумно напутанные, жались к стенке, отводя глаза, и больше всего мечтали оказаться сейчас в другом месте. Чекисты были в ярости, но формально дед оказывался прав, и им пришлось уступить.

— Ну, смотри, гад, — прошипел главный, — я сейчас вернусь с выправленным ордером, и ты такое получишь, что забудешь, как родную мать звали. Пожалеешь, что родился. Подожди, я быстро вернусь…

Двое чекистов остались сторожить у двери, чтобы дед не сбежал, а остальные поехали за новым ордером. В это время дед взял паспорт, все деньги, которые у него были, и вылез из окна. Спустился вниз по водосточной трубе то ли с третьего, то ли с четвертого этажа; никто его не заметил.

Добрался до вокзала и уехал в Москву. И начал там новую жизнь. Никто его не преследовал, он не был объявлен в розыск, никому не было до него дела, устроился на работу. Познакомился с Софой, женился на ней, ушел на войну, воевал все четыре года брал Берлин уже в звании подполковника.

Эта история всегда меня потрясала. Понять в те годы, что весь этот террор — чистая рулетка, что за арестами и исчезновением людей нет никакой системы, что часто людей брали просто для статистики: «Так, сегодня мы должны поймать сто врагов народа! А, этот сбежал, ну арестуем вот того!» — для этого необходимо было обладать неординарным умом. А какая сила воли, какая выдержка и какая невероятная смелость и даже наглость! Он просто знал, что в другом месте никто его искать не будет, что чекисты про него забудут, заваленные доносами, занятые поимкой других врагов народа. Ну и, конечно, поражал меня дедов цинизм. Ведь большинство членов партии тогда начинали доказывать, что они — не враги, бороться за свое честное имя. Невозможно себе представить, что мой дедушка по маме, Семен, убежал бы в окно, если бы его пришли арестовывать. Он бы спорил, боролся, доказывал — и пошел бы на Голгофу с высоко поднятой головой, свято веря, что кто-то допустил чудовищную ошибку.

История повторилась. Уже после войны, во время кампании по борьбе с космополитизмом, когда еврейские головы слетали с плеч налево и направо, досталось и деду. Он был директором завода, фигура заметная. На партийном собрании его сняли с должности, исключили из партии, забрали партбилет. Но прямо там, на месте, не арестовали. Дед вернулся домой. Сказал Софе отвести моего отца, которому тогда было лет семь, к другу, чтобы он не видел того, что произойдет дальше: знал, что за ним придут. Когда в дверь постучали дед спрятался под кровать. Софа открыла дверь, там стояли два чекиста.

— Софья Исааковна? Здравствуйте. Матвей Ильич дома?

— Нет, он еще не вернулся с собрания.

— Вот как? Вы позволите, мы пройдем, подождем его?

— Да, конечно. Проходите, пожалуйста. Садитесь. А в чем дело? Что-то случилось?

— Да нет, все в порядке. Мы хотим просто поговорить с вашим мужем. Он вам не говорил, он куда-нибудь собирался после собрания?

— Нет, он должен был сразу прийти домой.

— Он вам звонил?

— Нет.

— Если Матвей Ильич сейчас позвонит, не говорите ему, пожалуйста, что мы его ждем. Вы нас поняли?

— Да. Но все же что случилось?

— Софья Исааковна, постарайтесь больше не задавать вопросов. Давайте мы все сядем и просто молча подождем, когда ваш муж вернется.

И они сидели и молча ждали всю ночь. А дед в это время, не двигаясь, беззвучно лежал под кроватью. Чекисты даже не обыскивали квартиру, им в голову не могло прийти, что кто-то может спрятаться от НКВД под кроватью. Утром они встали и ушли. И больше не приходили. Дед куда-то уехал от греха подальше, а вскоре Сталин умер, и он вернулся в Москву.

Удивительно и то, что такой человек, как дед, который, кажется, все понимал и про большевистскую систему, и про Сталина, все-таки пошел на его похороны и даже взял с собой сына. Может быть, это было историческое чутье — как ни относись к личности Сталина, но смерть диктатора была важным историческим моментом, и дед хотел, чтобы сын был его свидетелем. В любом случае далеко они не ушли. Едва выйдя из-под арки своего переулка на улицу Горького, они попали в такую жуткую человеческую давилку, по сравнению с которой пресловутая Ходынка кажется детским лепетом. И тут опять сработало умение деда концентрировать силу воли в критические моменты. Он понял, что если они пойдут вместе с толпой дальше к Кремлю, то их попросту раздавят. Каким-то образом дед сумел ввинтиться в узкий простенок между двумя домами, где с трудом хватало места для одного человека, и простоял там до вечера, держа сына на руках, пока мимо них катились людские волны. Дед сказал ему закрыть глаза и не смотреть, но маленький мальчик, конечно, иногда подглядывал. Отец навсегда запомнил, как прямо перед ним люди падали на землю и толпа, не в силах остановиться, шла по их телам.

СЕМЕЙНОЕ ТОРЖЕСТВО

Каждый год на день рожденья отца мы собирались у Софы. Это была самая торжественная дата в ее календаре. Кроме этого, мы отмечали у нее Рош-Хашана (еврейский Новый год), Песах, ее день рожденья и первого января обязательно приходили к ней отметить Новый год. Другие советские праздники в нашей семье не отмечали. Остальные семейные даты: день рожденья и смерти деда, годовщину их с бабушкой свадьбы — отец и Софа отмечали вдвоем.

Сидим за столом. Вроде бы все идет мирно, все преувеличенно любезны и внимательны друг к другу. Разговор выходит на физику и на знаменитые фейнмановские лекции. Мама чего-то «базисного» не понимает, и отцу для подтверждения своих тезисов срочно необходимо зачитать ей что-то из этих лекций.

— Мама, где мои фейнмановские лекции по физике?

— Я не знаю, Севка, я не трогала. Там, где ты их оставил в последний раз. Посмотри в столе.

Отец шурует по ящикам.

— Здесь нет. Зачем ты перекладываешь мои вещи?

— Сева, оставь. Я тебе и так верю, мне не надо ничего доказывать, — вступает мама.

— Я не трогала эти лекции. И потом, почему ты разговариваешь со мной таким тоном? Это, в конце концов, книги, купленные на мои деньги. Они и мои тоже. Я у себя дома могу ставить свои книги, куда захочу.

— А! Я так и знал! Значит, ты их переставила! Куда, куда ты их засунула?

— Во-первых, перестань, пожалуйста, кричать! Во-вторых, посмотри на нижней полке.

— На нижней полке? Фейнмановские лекции по физике?! Да, это же лучшая вещь в доме! — Отец бросается к книжному шкафу и начинает, согнувшись, перебирать книги.

— Что делать? Что делать?! Что делать?!! — Каждый следующий возглас громогласнее предыдущего.

Мама, Софа и я думаем, что это он патетически вопрошает, что делать с тем, что он никак не может найти эти чертовы лекции.

— «Что делать?» в моем доме? — отец поднимается во весь рост, в его руках — книга Чернышевского — злополучная «Что делать?». Он яростно потрясает Чернышевским перед нашими лицами, все больше впадая в раж, и вдруг — опа! — увесистый том вылетает в раскрытое окно, откуда и планирует с шестого этажа во внутренний двор.

— Ты с ума сошел?! — восклицает мама, пытаясь выглянуть в окно. — Ты же можешь кого-то так убить, книга толстенная!

— Ты не имеешь права бросаться моими вещами! — одновременно с ней кричит Софа и тоже пытается пробиться к окну.

— Я не позволю, чтобы революционная большевистская пачкотня находилась в моем доме! — кричит отец и не подпускает их обеих к окну. — Еще и ребенку может попасться в руки, — указующий перст в мою сторону.

— Сева, тише! — Софа округляет глаза и делает выразительный жест в сторону раскрытого окна. Она не хочет, чтобы соседи услышали такую антисоветчину. Это тактическая ошибка, теперь он садится на своего любимого конька, потому что ничто так не выводит Софу из себя, как его громогласные, на весь подъезд, поношения советской власти, коммунизма, Маркса, Энгельса, Ленина и всех прочих большевиков, включая Брежнева и Политбюро.

— Коммунистическая мразь! — вопит отец в оконный проем. — Надеюсь, что эта книга упала на голову какому-нибудь недобитому старому большевику!

— Севка, прекрати!!! — Софа дергает его за руку, пытаясь оттащить от окна. Когда ей это наконец удается, она закрывает оконные створки и задергивает занавески. Бежит к телефону и накрывает его подушкой.

— Ха-ха-ха!!! — демонически смеется отец. — Кого ты боишься, мышь? Ты посмотри на себя, ты же мышь серая, ты всего боишься!

Он подбегает к телефону, снимает с него подушку и кричит в трубку:

— Товарищи! Ку-ку, ку-ку! Вы слышите меня? Это Севка Бялый из 602-й квартиры желает вам пойти просраться… — Но тут Софа вырывает у него трубку. Волосы ее всклокочены, лицо пошло красными пятнами.

— Прекрати, прекрати! — Они выкручивают трубку друг у друга из рук.

Мама умирает от смеха на диване.

— Это все ты, ты во всем виновата! Ведьма! — в исступлении кричит Софа, с ненавистью глядя на мать. И пошло-поехало: скандал, перевернутые вещи, разбитые тарелки.

Помню, что, уже уходя, я смотрела на полированную дверцу серванта, по которой стекала струйка молока, образуя на полу сероватую лужицу… Про фейнмановские лекции по физике, с которых все и началось, так никто и не вспомнил. Я, кстати, когда подросла, прочла их, и не один раз, а вот Чернышевского так и не открыла.

Вообще, у меня были проблемы с чтением литературы, которую проходили в школе. Дело в том, что родители не одобряли чтение мною официозных советских писателей, а отец настаивал еще и на том, что всяких Герценых — Огаревых — Некрасовых читать тоже не надо — известно, что они разбудили Ленина, и отец им этого простить не мог. Этих книг не только не было у нас дома, но и брать их в библиотеке и приносить домой было нельзя. Кроме «Молодой гвардии», «Разгрома», «Поднятой целины» и иже с ними, мне нельзя было читать книги, которые любили все советские дети, — «Тайну двух океанов», «Волшебника Изумрудного города», «Республику ШКИД». Во всем была советская идеология, а значит — промывка детских мозгов. Отец мне так и сказал, отбирая очередную коммунистическую пропаганду (кажется, это был «Кортик» Рыбакова):

— Хочешь читать эту дрянь — иди в читальный зал. У нас дома читают только приличные книги. На вот, возьми, — и дал мне «Звездные часы человечества» Стефана Цвейга и толстенный том с красочными иллюстрациями «Великие географические открытия».

Каждая книга, которую видели в моих руках, подвергалась перлюстрации. Как-то лежу на диване, читаю взахлеб «Двух капитанов» Каверина.

— Что это? — Ко мне подкрадывается отец, которому скучно, и он хочет сыграть со мной в нарды или настольный хоккей. — Очередное советское говно?

— Это не говно, и совсем не советское! Здесь и про полярников, и про войну, и про открытия…

— Так, проверю, — говорит отец и забирает у меня книгу. — А сейчас давай играть. — Я знала, что спорить бесполезно.

Через несколько дней он вернул мне Каверина.

— Оказывается, приличный человек. Очень хорошая книга, мне понравилось.

А вот «Ваську Трубачеву» не повезло. Я заболела и сидела дома. В школьной библиотеке я взяла книгу Валентины Осеевой «Васек Трубачев и его товарищи», и она мне нравилась.

Я старалась спрятать книгу от отца, тем более что на обложке был изображен пионер Васек с большим красным пионерским галстуком, в одной руке он держал горн, в другой — красное знамя пионерской дружины. Его друзья замерли в пионерском салюте. Я знала, что на отца такое обилие красного подействует как на быка, но удержаться не могла и читала под одеялом, с фонариком.

— Так, что это ты там делаешь? — отец снял с меня одеяло. — Читаешь? Врач сказал, что читать тебе нельзя несколько дней, надо дать отдохнуть глазам… и что же это такое интересное? Дай-ка сюда.

Я сжалась под одеялом.

— Что? Что это? Васек? Васек Трубачев?! Ты издеваешься надо мной? — он открыл форточку и выбросил Васька на улицу, прямо в снег.

— Это же библиотечная книга, мне ее возвращать надо!

— Не желаю больше ничего слушать!!! — Отец отнял у меня фонарик и выключил свет.

Через какое-то время он ушел по своим делам, и я осталась дома одна с котом Яшей. Оделась и пошла на улицу искать «Васька». Когда я принесла его домой, намокшего и разбухшего, то положила сушиться на батарею, а перед сном спрятала у себя под кроватью. Проснувшись утром, я увидела картину жуткого преступления. Кот Яша, прирожденный антисоветчик, вытащил «Васька» из-под кровати и разодрал его в клочки. Мало того, он на него еще нагадил. За всю свою жизнь Яша никогда еще не гадил на книги и не рвал их; наоборот, он обожал на них спать. Так он набирался мудрости. После случая с «Васьком» родители окончательно уверовали в Яшину гениальность.

Кот был явным диссидентом. Кроме опущенного им «Васька», Яша не выносил советские песни. Я очень любила петь, и основу моего репертуара составляли революционные песни: «Вихри враждебные», «Интернационал», «Юный Октябрь». Но стоило только мне запеть, как Яша начинал стонотно выть, и если я все же не замолкала, то он подбегал ко мне и кусал за ноги, довольно чувствительно. Мы проводили эксперименты. Я уходила в комнату, а родители брали кота на кухню и давали ему рыбу ледяную, которую он обожал и готов был душу за нее продать. Я начинала петь, сначала русские романсы — Яша замирал и мрачно прислушивался, но потом возвращался к рыбе. Стоило же мне завести свою любимую — Неба утреннего стяг/ В жизни важен первый шаг, — как Яша прекращал еду, бежал в комнату с воем и яростно вцеплялся мне в ляжку. Мы проделывали этот эксперимент не один раз, песни советские я меняла, но результат всегда был тот же.

— Говорю вам, у этого кота душа эсера. Может быть, сам Савинков в него переселился, — смеясь, говорил отец.

ОТЕЦ

В комнате так сильно накурено, что дым ест глаза. Он клубится и поднимается наверх, к электрическим лампам, тускло освещающим небольшое помещение. Окон нет, и дверь на улицу закрыта. Мне года четыре, может быть, немного меньше.

Я под большим столом, мне видны только ноги — много мужских ног, которые двигаются вокруг стола в каком-то странном, непонятном танце. Вот ноги отца, их я узнаю сразу. Туфли у него очень красивые, новые и так начищены, что блестят. Кроме того, он ходит легко, опираясь на носки, а не на пятки, как остальные, у которых ботинки стоптанные и грязные. Говорят мужчины немного, а когда изредка переговариваются, я все равно ничего не понимаю.

— Бью накатом от борта в угол.

— Играю прямой дуплет в среднюю лузу.

— Режу «десятку» в середину с выходом под «пятерку» в угол.

Я вылезаю из-под стола и дергаю отца за пиджак.

— Папа, у меня глаза щиплет.

Отец, держа в руках длинную палку, которая называется «кий», не отрывает глаз от стола, на котором разложены шары. Второй мужчина с кием ходит вокруг стола и примеряется то к одному шару, то к другому. Остальные мужчины толпятся рядом, наблюдая за игрой и давая советы. Я знаю, что шары трогать нельзя ни в коем случае и что стоять рядом со столом тоже не надо — шары иногда выскакивают и могут ударить по голове.

— Сейчас, сейчас, вот доиграю партию. Потерпи, недолго осталось.

— Можно, я выйду?

— Нет, ты можешь потеряться.

— Я буду совсем рядом, ты меня будешь видеть.

— Ты в прошлый раз тоже обещала. А потом я тебя искал по всему саду Баумана.

— Я никуда не уйду, честное слово. У меня глаза болят. Мне дышать нечем, — я уже почти плачу.

— Ну, выйди, — но только никуда не отходи от двери. Никуда. Я оставлю дверь раскрытой и буду за тобой смотреть. Ты меня поняла? Сейчас я закончу, и мы пойдем на площадку.

Я выхожу на воздух. Небо голубое, солнце припекает по-весеннему, все вокруг такое радостное и красивое. Я люблю гулять в «садбаумане», здесь самые лучшие площадки, есть качели и карусель на цепях, на которой мы часто катаемся с мамой. Я сажусь впереди, мама меня пристегивает и садится на сиденье позади меня. Когда карусель начинает раскручиваться, мама протягивает руку и хватается за мое сиденье, и так мы с ней кружимся вместе. Карусель поднимается все выше, и тогда виден весь сад: ресторан на открытой веранде, женщины, гуляющие с колясками по дорожкам, и сцена на другом конце парка. Мы видим, что там кто-то есть, может быть, сейчас будет представление, и мы с мамой пойдем туда. Еще в «садбаумане» есть волшебный грот, в котором можно здорово прятаться, пока мама ищет меня. Но я знаю, что она ищет меня понарошку и что, когда найдет, мы будем смеяться и она меня поцелует. Но когда я гуляю с папой, мы сразу идем в бильярдную, которая расположена у входа в парк В любое время дня там полутемно, накурено и много мужчин. Иногда отец выходит оттуда довольный, и тогда мы идем немного покататься на качелях в парк. А иногда он злой и мрачный и тогда говорит, что времени нет, и мы возвращаемся домой.

Я стою у кованой ограды сада и смотрю на улицу, на прохожих. Все торопятся по своим делам, никому до меня нет дела. И вдруг я вижу маму, которая идет к входу в «садбаумана».

— Мама! Мама! — радостно ору я во весь голос.

— Что ты тут делаешь одна? Где папа? — спрашивает мама.

— А папа играет, он сейчас закончит, и мы пойдем кататься на качелях. Если будет не поздно.

— И часто вы с ним так гуляете? Он в бильярдной, а ты тут одна, как сиротка Хеся, за решеткой?

Кто такая эта сиротка Хеся, про которую мама говорила довольно часто применительно ко мне, похожа я на нее или нет, я не знала, но по маминому тону поняла, что она почему-то сердится на папу и его надо выручать.

— Нет, он меня обычно не выпускает из бир-бирь-билярной, чтобы я не потерялась. Он мне даже дает мел, чтобы я им натирала кончик кия — так нужно, чтобы папа выиграл, — похвасталась я, но мама, даже не дослушав, с решительным видом взяла меня за руку и со словами: «Давай сделаем папе сюрприз» — вошла в прокуренное помещение.

Отец, пойманный с поличным, смутился, заметался и, прекратив игру, поплелся за мамой к выходу. Мужики сочувственно смотрели ему вслед.

После этого случая отцу долго не доверяли со мной гулять. Но как-то раз, когда я была уже в первом классе, он вдруг сам неожиданно вызвался сходить со мной в Сокольники. Мама обрадовалась, ей нужно было подготовиться к приходу мойщиков окон из фирмы «Заря», и мы с отцом ей только мешали.

Когда мы вышли из дома и помахали на прощанье ручкой маме, провожающей нас с балкона, отец сказал:

— Ну, в Сокольники мы не пойдем. Что там делать?

— Аттракционы, — начала было я, но он меня быстренько перебил:

— Оставь эти советские развлечения детям пролетариата. Я тебя отведу в совершенно потрясающее место, где ты еще никогда не была. Скажи, ты любишь лошадей?

Мы поехали на ипподром. Там мне понравилось: жокеи, лошади, атмосфера праздничная, суетливая и совсем не советская. Здание ипподрома было очень красивым, и публика тоже была одета ярче, чем обычная уличная толпа. Было много красивых женщин, а мужчины все были с программками, блокнотами, ручками, и у всех были бинокли, чтобы наблюдать за бегами. Мы с отцом сходили в буфет, где он купил мне столько лимонада, сколько мне хотелось. Отец переговаривался с какими-то людьми, они обсуждали, на кого ставить, кто сегодня фаворит и прочие интересные темы. Потом мы спустились почти к самым беговым дорожкам, лошади пробегали совсем близко, мне казалось даже, что я чувствую запах их пота. Отец показывал мне, за кого болеть, на кого мы поставили.

Наша лошадь не прибежала первой ни разу, но отец все равно был доволен. Он пытался объяснить мне устройство тотализатора, называя его Уроком математики в ее практическом применении, но это было выше моего понимания. С каждым забегом народ возбуждался все больше, да и людей на трибунах прибывало.

— Ой, смотри, мама, — я дернула отца за рукав.

— Не говори глупости, откуда здесь может быть мама? — отмахнулся отец.

— Посмотри сам! Мама! Мама! — я закричала и замахала рукой. Отец встал и осмотрелся. К нам подошла сияющая улыбкой мама.

— Ага, вычислила! — сказала она, смеясь.

— Но как? Как ты догадалась? — отец был и обескуражен, и доволен одновременно.

— Слишком уж ты собирался и наряжался для похода в Сокольники. А в последнее время ты не вылезаешь с ипподрома, так что было нетрудно догадаться.

— А как же окна? Или никто не должен был приходить, а ты просто хотела за мной проследить?

— Я их отменила. Ну, тебе понравилось? — мама обернулась ко мне.

— Да, лошади очень красивые. А люди какие-то все противные.

Я осмотрела трибуны еще раз. Почти на всех лицах была написана алчность, ожидание, разочарование. Одинокие женщины явно приглядывались к кавалерам, а мужчины оценивающе осматривали дам.

— Да, место явно не подходит для ребенка, — решила мама, и мы ушли. Больше отец меня на ипподром не брал.

До шести лет, пока мы не переехали в собственную квартиру, я не очень хорошо знала отца. Мы никогда не жили вместе подолгу. Я жила у бабушки с дедушкой, маминых родителей. А мои родители были заняты своей бурной семейной жизнью: сходились и расходились, жили то у Софы, то вместе со мной у бабушки с дедом, но всегда это заканчивалось скандалами с последующими разъездами. Да это, в общем, и понятно — уж больно различались ценности и образ жизни моего отца и маминых родителей.

Вскоре после свадьбы мама с отцом должны были поехать в свой первый совместный отпуск. Деньги им дали мамины предки — все-таки дед был главным инженером большого завода, а бабушка работала инженером в каком-то институте при министерстве, деньги в семье водились. Сами же они, дед и бабушка, тоже уехали отдыхать. Оставшись одни, родители пустились во все тяжкие: рестораны, такси и, главное, карты. Взяв у мамы все имеющиеся средства, отец пошел играть и проигрался. Были слезы, он на коленях вымаливал прощение и клялся, что больше никогда в жизни не возьмет карт в руки. Но денег все равно не осталось. Что делать? Ведь надо ехать в отпуск в Геленджик? И отец открыл для мамы новый таинственный мир ломбардов. Раньше она и не знала, что они существуют у нас, в Советском Союзе; думала, они только во времена Достоевского были. Отец же после ранней смерти деда Матвея остался на иждивении Софы, которая, чтобы их прокормить, вышла на работу. Зарплата у нее была копеечная, и они еле сводили концы с концами, так что отец с раннего возраста очень близко познакомился с ломбардами. Для него в этом не было ничего особенного — суровая правда жизни. Со-Фа постоянно относила вещи в ломбард, а потом выкупала.

И вот, возвращаются бабушка с дедушкой из своего отпуска домой. Деду идти на работу, он открывает шкаф и видит, что его костюмы пропали.

— Люся, а где мои костюмы? — в изумлении спрашивает он бабушку. — Ты их куда-то перевесила? А свитера? Рубашки новые?

Бабушка подходит и тоже в сильном недоумении смотрит в опустевший шкаф.

— Может, ты их в чистку отдала перед отъездом? — предполагает дед.

— Нет, и не думала. Господи, да нас обокрали.

Бабушка начинает проверять свои шкафы — нет золотых колец и цепочек, пропало столовое серебро. Они в ужасе, думают, что их ограбили, но потом понимают, что входная дверь была заперта на ключ, в квартире никаких следов беспорядка, нет вывороченных ящиков и вспоротых матрасов. Воры явно знали, что брать и где; кроме того, взяли далеко не все, и не самое ценное. Заподозрили отца, решили ждать родительского возвращения из Геленджика. Скандал был невероятный, отец ушел жить к Софе, так и не поняв, в чем, собственно, дело — ведь бабушка благополучно выкупила все вещи в срок. Кстати, проторенную тогда в первый раз дорожку в ломбард мама потом так утрамбовала, что она превратилась во Владимирский тракт. Когда у нас совсем кончались деньги, мама закладывала свое золото, свою долю семейного серебра, однажды мы даже заложили сережки и колечко, подаренные мне на 12-летие.

Отец был игроком. Он играл во все, но основным его увлечением был преферанс. Утром он спал допоздна и просыпался к моему возвращению из школы. Днем сидел со мной, а вечером уходил играть. Возвращался он, как правило, поздно, когда я уже спала. Они с мамой до поздней ночи разговаривали на кухне, смеясь или ссорясь. Каждый вечер, лежа в своей кровати, я повторяла мантру. «Вот бы заснуть до того, как папа придет домой. Вот бы заснуть до того, как он вернется».

Засыпала я очень долго, мне всегда надо было перед сном помечтать, представляя себя героиней разных сказок и фильмов. Я прокручивала у себя в голове целые фильмы с собой в главной роли, притом я была одновременно и не совсем я, а намного красивее, умнее и смелее. В таком сладком полуобмане я и засыпала. Но часто мои мечтания так увлекали меня, что уснуть не получалось часами, и я слышала, как приходил отец. Мое сердце начинало колотиться, я садилась в кровати и прислушивалась, в каком настроении он вернулся, сердится ли мама. Если они мирно разговаривали и смеялись, я засыпала сразу, но, если голоса были повышенные и родители о чем-то спорили, я так и сидела, тревожно всматриваясь в темноту, как будто там был ответ на вопрос: поскандалят они сегодня или нет?

— Вы вчера ссорились с папой? — спрашивала я утром маму, когда она кормила меня завтраком и собиралась на работу.

— И не думали даже. Почему ты вдруг решила? — мама гладила меня по голове и заглядывала в глаза.

— Вы громко разговаривали, и папа кричал.

— Он не кричал, просто у него громкий голос и он не умеет говорить тихо. Ты знаешь, иногда взрослые возбуждаются во время разговора, когда тема их задевает, и начинают говорить громче и перебивать друг друга. Мы с папой — эмоциональные люди.

Как-то раз, когда они эмоционально о чем-то перекрикивались среди ночи и сосед сверху постучал по батарее, отец схватил молоток и начал в ответ так долбить по трубе, что на ней остались вмятины. Больше сосед никогда не стучал, но и здороваться при встрече в подъезде перестал.

Отец играл постоянно. Мы с ним играли в крестики-нолики, в морской бой и точки, настольные хоккей и футбол, в шашки, шахматы и нарды. В нарды мы резались часами, помногу партий подряд, пока у меня не кончались силы, и он на меня еще злился, что я «соскакиваю». В карты он со мной не играл, кроме самых дурацких детских игр, и отказывался учить меня играть в преферанс.

— Ты — женщина, все равно никогда не научишься, — говорил он мне в ответ на очередные просьбы.

— К тебе на днях приходил Миша Кусков, который и правил-то не знал, и ты его учил. Он же совсем тупой, как пробка. Он может играть в преферанс, а я нет?

— Да, любой мужчина, даже такой тупой, как он, будет играть намного лучше тебя. Преферанс — не нарды, там ничего не зависит от везения, нужно думать и считать, а ты этого физиологически делать не способна.

— Все равно научи.

— Не хочу тратить время впустую. Отстань.

Меня это страшно обижало.

— Почему ты ее не научишь, она ведь обижается? — спрашивала его мама.

— Ничего нет на свете более отвратительного, чем женщина-преферансистка. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Я знаю нескольких — ни семьи, ни дома, ничего у них нет. За собой не следят, пьют, ругаются матом, курят как паровоз — мужики в юбке.

— Да покажи ей правила, чтобы дома с ней играть. Ей больше и не надо.

— Нет, у нее есть способности, и она очень азартна. И, зная ее наследственность, можно предположить, что она подсядет на это дело. Не дай господи ей такое будущее.

Обычно отец играл не дома, а в своих карточных компаниях. Но пару раз я стала свидетелем того, до чего доводит людей болезнь. Отца не было дома два дня. Они играли без перерыва у его лучшего друга, Жоры Шиманова, известного московского конферансье, потом Жора не выдержал — все-таки он был не мальчик, и ему надо было давать концерты — и выгнал всю компанию взашей. Они переехали к одному из игроков и продолжили там. Все это время мама была на связи с Жорой и женой того мужика, у которого сейчас шла игра. Та в основном просила маму приехать и забрать отца, потому что третий участник не выдержал марафона и просто вырубился, упал на пол в обморочном состоянии. Эти же двое продолжали играть. Игра шла без перерыва третий день. В конце концов хозяйка квартиры выгнала картежников, причем своего мужа выставила с чемоданом, сказав, чтобы он больше не возвращался. Тот и бровью не повел, взял чемодан, и они с отцом приехали к нам домой. Они позвонили в Дверь утром, когда я собиралась в школу, небритые, осунувшиеся, с дикими красными глазами, в вонючей прокуренной одежде.

— Мы поиграем здесь, — отрывисто сказал отец.

Они прошли в комнату и закрыли за собой дверь. Мы с мамой переглянулись. К своему отцу я привыкла, он меня ничем уже удивить не мог, а вот его спутник, который до начала этого заплыва, по идее, был приличным, ухоженным мужчиной в хорошем костюме и галстуке, произвел на меня впечатление. Кроме пегой щетины на лице, стоящих дыбом волос и опухших красных глаз в его внешности обращали на себя внимание бурые пятна на рубашке, выбившейся из брюк и расстегнутой до середины, и галстук с распущенным узлом, который болтался у него на груди, как какая-то скрученная грязная тряпка. «Слезы он, что ли, им утирал?» — подумала я.

— Вам что-нибудь дать? Позавтракать, чай? — спросила мама.

— Нет! — пролаял из-за двери отец.

— Если можно, я бы выпил кофе, — произнес немного извиняющийся незнакомый мужской голос.

— Свари кофе, пожалуйста, я опаздываю, — попросила меня мама.

Я сварила кофе. На всякий случай сделала несколько бутербродов, налила чай — отец не пил кофе, сваренный в джезве, — и отнесла им в комнату. Они уже успели задернуть занавески на окнах, включить торшер и закрыть все форточки, чтобы табачному дыму некуда было улетучиваться из комнаты. Так они себя чувствовали в родной стихии.

Мама ушла на работу, я — в школу. Когда я вернулась, они играли. Через некоторое время после моего возвращения на улице начались активные милицейские действия. Гаишники суетились возле какой-то машины и громко объявляли в матюгальник, чтобы владелец машины номер такой-то срочно спустился к своей машине.

— Слушай, а это не твоя машина? — спросил отец своего оппонента.

Дело в том, что мы жили напротив отделения Госбанка СССР, охрана там была весьма бдительная. Почему они все утро эту машину не трогали, не знаю, но сейчас она, припаркованная напротив входа в банк, сильно им мешала. Наверное, инкассаторы должны были приехать. Я часто, в детстве и не только, висела на подоконнике, наблюдая за инкассаторами, охраной и вообще всей процедурой, и представляла, что было бы неплохо грабануть банк В любом случае отец и тот мужик прилипли к окнам, пытаясь понять, что там внизу происходит.

— Точно, моя. Пойду разберусь. А то они ее отбуксовывать собрались, козлы, — сказал чувак.

— В порядок себя приведи, там же менты, — сказал ему отец вслед.

Мужик спустился вниз, о чем-то переговорил с ментами. Потом сел за руль и поехал вниз по улице.

— Он совсем уехал? — спросила я отца.

— Нет, сейчас машину переставит и вернется. Ему отыграться надо.

И точно. Через десять минут они опять заперлись в комнате и продолжили играть. Вечером, когда мы с мамой пошли спать, она попросила их перейти на кухню, чтобы никому не мешать. Они исполнили ее просьбу молча, они вообще уже давно не разговаривали, не шутили, не обменивались Даже короткими репликами. Изредка, по необходимости, отрывисто кидали друг другу какие-то карточные термины и чертили свою пульку. С землистыми лицами и запавшими глазами, они были похожи на зомби. Это было уже совсем не весело. Шел четвертый день беспрерывной игры.

«Наутро там нашли два трупа», — мрачно пошутила мама перед сном — но нет, наутро оба были живы и доигрывали. Но наконец Игорь — так звали мужика — откланялся. Он просто поднялся и, попрощавшись, пошел к двери.

— Игорь, вы сейчас домой? — участливо спросила его мама.

— Нет, домой жена не пустит. Поеду отсыпаться на дачу, потом посмотрим.

Взял чемодан и ушел, понурившись.

— Проиграл мужик все, подчистую, — с удовлетворением глядя ему вслед, сказал отец и двинулся в спальню.

Следующие двое суток он проспал.

ТЕЛЕФОННЫЕ СТРАДАНИЯ

Когда у отца кончались деньги, он залегал на дно. Дни напролет он не вылезал из дома, читая у себя на диване и играя в карты сам с собой. Настроение у него в периоды безденежья было жуткое, он был мрачным, раздражительным и мелочным до невыносимости.

— Зачем купила ребенку коньки? — ругал он маму. — Она все равно кататься не умеет. У нас нет денег.

Или: зачем купила эти тарелки? Что, у нас тарелок нет?

В такие периоды я боялась возвращаться из школы домой. Я знала, что отец, в засаленном халате, небритый, взъерошенный, то мрачнее тучи, то возбужденный до предела, будет по своему обычаю мерить квартиру огромными шагами и строить планы, как раздобыть денег. Лучше всего ему думалось во время игры, поэтому мне все время приходилось с ним играть — в основном в нарды, но также и в шашки, шахматы, настольный хоккей и футбол, в точки, в крестики-нолики, в корабли и прочее. Играть я, вообще-то, любила и большей частью получала от этого удовольствие, но когда игра превращалась в обязанность, когда играть надо было целый день и не было времени даже сделать уроки или почитать — тогда хотелось поскорее оказаться где-нибудь в другом месте. Но самым неприятным были даже не игры, а телефон.

Отец прятался от тех, кому он был должен деньги, поэтому к телефону не подходил. На звонки должна была отвечать я. Но всем подряд говорить, что папы нет дома, было нельзя, потому что могли позвонить как раз те, у кого он собирался одолжить на этот раз.

Для Слона, Арика, Ивана, Вадима или Андрея его нет дома. А если это Лева, Паша, Вайнберг, тогда звать его к телефону. Ребенку в семь-восемь лет запомнить все имена и к какому списку они принадлежат, непросто. От любого звонка сердце У меня уходило в пятки, я шла к телефону как на Голгофу. И чаще всего ошибалась.

— Алле, здравствуйте. А папы нет дома. Что ему передать, кто звонил? А… Аркадий, — лихорадочно соображаю, что Аркадия вроде бы в списках нет, и говорю, как меня учили: — Ой, вот, кажется, он пришел. Папа, тебя к телефону.

Отец делает мне зверское лицо и берет трубку. Потом выясняется, что Арик — это как раз сокращение от Аркадия, и от него отец скрывается больше всего. Но откуда мне было это знать?!

Очередной звонок.

— Ну, кто это был? — спрашивает отец после очередного разговора.

— Какой-то Леня, — беспечно отвечаю я, будучи уверена, что на этот раз все в порядке.

— С низким голосом? Ох, ну и идиотка! Это же Вайнберг! Я его жду, он обещал одолжить, а ты говоришь «нет дома»!

— Откуда мне знать? Ты сказал — Вайнберг, а не Леня. Надо было так и говорить — Леня.

— Да ты же его видела, ты с ним столько раз говорила! Разве ты не можешь голос отличить? У него такой низкий бас, очень легко понять, если захотеть. Я тебя не так часто прошу о чем-то, а ты не можешь собраться и раз в жизни сделать все правильно! Это же так просто!

К моему телефонному воспитанию присоединилась и мама. У нее тоже были требования к тому, как и что можно говорить по телефону. Я, так уж получилось, росла очень открытым и правдивым ребенком, и кроме того, довольно общительным. Врать и изворачиваться было не в моей природе, я всегда предпочитала говорить правду. Это ведь намного проще, тебя спросили — ты ответила как на духу. Но отвечать потом за эту «правду» не тебе, а другим, старалась объяснить мама и втолковывала мне, что речь идет даже не о вранье — просто не все надо говорить. А уж Софе желательно не говорить вообще ничего.

С отцовскими знакомыми, хотя это и было тяжелой интеллектуальной нагрузкой, я еще могла правиться, но врать родной бабушке и вообще близким было нелегко эмоционально. Софа в прошлой жизни точно была инквизитором. Скрыть от нее что-либо не представлялось возможным, она выпытывала и выпытывала, пока вся картина не становилась ей совершенно ясна. И картина эта всегда была такова: моя мама — враг и сволочь, посланная дьяволом, чтобы погубить ее сына. Все, что она делает, делается только для того, чтобы навредить ему, ну и ей, Софе, за компанию.

Выбив из меня информацию, Софа потом предъявляла ее родителям, как вещдоки, и не сосчитать было разгоравшихся вечерами по телефону скандалов между нею и отцом, которые потом переходили в ссору между родителями. Отец уходил, хлопнув дверью, и заканчивалось все тем, что мама начинала выяснять, что я ляпнула Софе на этот раз.

Таким образом, немного повзрослев, я волей-неволей выработала наконец-то свой стиль общения по телефону, и теперь все стали шутить, что в будущем я стану второй Мата Хари.

Мне теперь было не важно, кто звонит: бабушки, тетя, мамины или отцовские друзья, хоть сам Господь Бог.

— Алле. Здравствуйте. Это Алиса.

— Папа дома? — спрашивает меня, например, его лучший друг.

— Нет. Простите, а кто его спрашивает? — хотя я и узнала голос, но надо быть уверенной.

— Да это я, Жора. Ты меня не узнала? А где он?

— Не знаю, — я отлично знаю, что отец пошел в ателье гладить свои рубашки — маме он эту тонкую Работу не доверял. Но я не собираюсь колоться.

— А когда обещал вернуться?

— Не знаю, — отвечаю я, хотя отец сказал, что придет через пару часов.

— А мама дома?

— Нет.

— А где она?

— Не знаю.

«Это подозрительно, — думаю я. — Зачем он спрашивает про маму? Он же папин друг. Непорядок».

— На работе?

— Не знаю. Наверное, но я не знаю точно, — отлично знаю, что мама на работе, но вдруг это секретная информация?

Вдруг, если я скажу, что она на работе, он узнает ее телефон и будет ей звонить, а она не захочет с ним разговаривать, или, может быть, она вообще не хочет, чтобы он знал, чем она занимается. Надежней — ничего не говорить.

— Когда она должна прийти? Мне нужно поговорить с кем-то из родителей. Это важно.

— Я не знаю. А что передать? Я могу записать — вот, у меня подготовлены бумага и ручка.

— Да ладно, не нужно. Я попозже перезвоню.

— До свидания, — говорю я с облегчением.

Уф, тяжелая это работа. Но вроде бы ничего не рассекретила и сама все, что могла, узнала.

Знакомые начали жаловаться родителям, что со мной невозможно разговаривать, родители в свою очередь начали пытаться скорректировать мой телефонный стиль. В результате я решила, что не подходить к телефону вообще — наилучшее решение.

Однако с началом рокового периода поменялся не только мой внешний облик и жизненные приоритеты. Телефонобоязнь стала проходить и постепенно сменилась телефономанией. Мы все как сумасшедшие целыми днями (и особенно ночами) висели на телефоне.

В моей телефонной книжке было больше тысячи имен. Большинство я знала лично. Далеко не все, конечно, были моими друзьями, но даже шапочного знакомства было достаточно, чтобы обменяться телефонами. Мы коллекционировали телефонные номера, как некоторые собирают пластинки, марки или открытки. Я ужасно гордилась своей записной книжкой и часто доставала ее и перелистывала, просто ради удовольствия пошуршать исписанными страницами, ну и покрасоваться перед другими. Я тоже человек, и не лишена тщеславия. Конечно, я завидовала тем, кто являлся счастливым обладателем 4–5 тысяч телефонов. Они стояли намного выше на социальной лестнице, они знали всех, они были небожители. У Громова, наверное, была одна из самых больших записных книжек, но он никогда мне ее не давал.

Каким-то непонятным образом жизнь моя стала управляться телефоном.

— Созвонимся, — говорил мне на прощание Громов.

Я начинала ждать звонка, как только возвращалась домой, и иногда, о чудо, он звонил. Это были Упоительные многочасовые разговоры, длившиеся до четырех часов утра.

— Разговаривать после четырех — это извращение и онанизм. Надо успеть лечь спать до четырех, иначе можно вообще не ложиться, — говорил Ромов и вешал трубку.

— А ты знаешь, что именно в четыре часа совершается больше всего самоубийств? — перезванивала ему я.

— Вот, блядь! Ты хочешь сказать, что потому что я хочу спать и повесил трубку после того, как мы весь вечер были вместе, а потом говорили три часа по телефону, — так вот после всего этого ты хочешь сейчас покончить жизнь самоубийством?

— Нет, я не это хочу сказать! Я просто не понимаю, почему я не могла прийти к тебе, и мы бы тогда разговаривали не по телефону, а потом легли бы в постель вместе, а не по отдельности, каждый в своей квартире.

— Алиса, я тебе уже говорил, кажется, что не вожу к себе женщин, когда отец дома. Это неприлично, ты понимаешь?

— Мы могли бы не заниматься сексом. Просто спали бы вдвоем.

— Какой смысл спать с женщиной, если ты не собираешься ее трахать?

Я знала, что этот разговор лишний. Любое проявление чувств с моей стороны: влюбленности, ревности, обиды на невнимание, собственничества — воспринималось им как посягательство на его свободу и каралось отлучением от тела. Моим отлучением от его тела. Каждый раз, когда я не могла сдержаться, он исчезал. И я, как собака Павлова, постепенно приучилась в самые интимные минуты, глядя в глаза любимому человеку не говорить ему: «Я тебя люблю».

Я жила около телефонного аппарата, каждую секунду ожидая, что Громов позвонит и позовет меня куда-нибудь. Звонки всегда были неожиданными, планировать заранее, когда мы встречаемся, а когда у меня свободный вечер, было невозможно.

— Через час будь на нашем месте, — и сразу вешает трубку, так что я не успеваю даже спросить, куда мы идем и что будем делать.

Или:

— Приходи в восемь на Плешку. И, пожалуйста, оденься как женщина. Что-нибудь красивое, а то тебя стыдно людям показать.

— Что ты называешь красивым?

— Не знаю, платье, юбку — то, в чем женщина похожа на женщину. А не эти бесформенные мужские кители, которые ты так любишь. И еще мне нравятся чулки и пояс. Почему женщины перестали носить чулки? Это так сексуально — все эти резинки, пуговицы, кнопки…

— Э, да ты фетишист…

— Еще бы, конечно. В общем, надеваешь юбку, блузку на пуговицах. Кстати, стоит надеть лифчик под блузку. И пояс с чулками.

— Где я тебе возьму пояс и чулки? Я надену колготки.

— Брр, колготки — это гадость и бич мужчин. Ладно, валяй. Но потом чтобы пошла и купила чулки!

— А куда мы пойдем-то, а, Сереж?

— И не опаздывай, а то я уйду. Кстати, ты говоришь по-английски?

Плешкой называлась небольшая площадь у памятника героям Плевны, напротив Политехнического музея. Вокруг памятника и на скамейках были только мужчины, юноши и мальчики, похожие на героев фильма Фассбиндера «Керель». Когда я заявилась туда в черных колготках-сеточках, мини-юбке, полупрозрачной блузке и на каблуках, на меня посмотрели с удивлением и плохо скрываемым презрением. Хорошо, что Громова пришлось ждать недолго и он сразу увел меня оттуда.

— Н-да, это впечатляет, — сказал он, осматривая меня снизу вверх и сверху вниз. — Я думал, что ты меня уже ничем удивить не сможешь.

— А что, плохо?

— От этих колготок у меня уже стоит. А юбки еще короче у тебя нет?

— Это обыкновенная стандартная мини-юбка. К маме приезжала ее подруга, которая уже пятнадцать лет живет в Штатах. И привезла мне эту юбку. Ее дочь, моя ровесница, учится в университете и носит как раз такие. И колготки тоже американские.

— Да ладно, не злись. Я просто так сказал. Мне нравится. Честно, намного больше, чем когда ты в шинели. Что еще привезла американская подруга? Какие-нибудь музыкальные журналы — «Билборд», «Роллинг Стоунз», что-нибудь?

— Да она не в теме. Я для ее дочери, мы с ней дружили до их отъезда, сделала коллаж. Всю душу вложила, а тетка не въехала вообще.

— А что за коллаж?

— Ну, я взяла портрет Ким Ир Сена, вырезала из «Кореи сегодня», я выписываю — люблю идеи Чучхе. На этот портрет нацепила значки из своей коллекции, лучших Лукичей и несколько медалек Вышло очень круто, просто жалко было отдавать. А она посмотрела на меня как на совсем больную. Говорит — это кто?

Я: Ким Ир Сен.

Она: Да? А зачем ты его даешь Юле (это дочь, ее так зовут), ты любишь Ким Ир Сена?

— Да, — говорю. — Так люблю, жить без него не могу.

Не, вот совок, а? Хоть и в Штатах живет. Я ей говорю: «Он придумал идеи Чучхе, творчески скрестил идеи ленинизма и буддизма, самый страшный диктатор на Земле, на его счету миллионы жизней».

Она: А зачем ты тогда выписываешь этот журнал? Зачем вырезаешь портрет? Почему у тебя эти значки? Ты что, коммунистов любишь?

Я ей говорю: Это мы так стебемся, смеемся мы. Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым.

Не, не врубилась. Так и смотрела на меня, типа как на убогую. А ты говоришь, журналы. Она небось думает, что Мик Джаггер — дьявол во плоти.

— А ты, кстати, знаешь, кто это сказал: «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым»?

— Ницше?

— Карл Маркс. Так что ты в тему попала, про Ким Ир Сена.

Какое-то время мы молча шли по Солянке.

— Так ты хорошо говоришь по-английски? — еще раз спросил он меня.

— Я говорю, но не очень хорошо.

— Вот, блядь, а я уже подумал, что нашел переводчика для нас. У нас полно номеров Rolling Stone и NME, а переводить некому. То есть есть один чувак, Ник, ты его знаешь, но он меня достал. Столько понтов, а все потому, что он английскую спецшколу закончил. И как какие-то встречи с иностранцами, так обязательно этот Ник там крутится. Наговорит им какой-то хуйни, хоть жопой жуй, а они потом думают, что мы все такие мудаки. И все номера, которые они дают, берет себе — типа, раз он разговаривал, значит, все ему. И надо их потом у него, блин, выпрашивать, чтобы напечатать какую-нибудь статью оттуда.

— Я могу переводить написанный текст. Я как раз читаю и пишу лучше, чем разговариваю. Так ты мне скажешь, куда мы идем?

— Мы идем на встречу с какими-то иностранными журналистами, которые хотят написать статью о русском роке. А я сам по-английски тоже лучше читаю, чем говорю. Зато говорю по-немецки. Проблема, правда, в том, что журналисты эти, кажется, — французы.

— А, французы… да они сами плохо по-английски размовляют. С ними я как-нибудь объяснюсь. Да, а что говорить-то?

— Тебе — ничего. Ты переводить будешь, если понадобится, то, что я скажу. И улыбаться.

В квартире, куда мы пришли, нас уже ждали несколько мужчин в костюмах. Один был русский, типичный комсомольский работник. Как потом выяснилось, он на самом деле был комсомольцем — журналистом из «Комсомольской правды», который и устраивал для своих иностранных коллег эту встречу с неформалами. Остальные действительно оказались французами; кроме того, был один итальянец. Что-то мы им говорили о русском роке, Громов о своем «Гонзо» трепался: он принес с собой пару номеров, и журналисты восхищались настоящим самиздатом. Пили белое вино. Комсомолец все время что-то корректировал: это можно было говорить, а этого не стоило; иностранцы улыбались и крутили головами, пытаясь понять, что происходит. Но в основном они смотрели на мои голые ноги. Да, ноги были голые, потому что Громов в подъезде заставил меня снять эти «блядские колготки».

— А зачем ты вообще мне сказал одеться «по-женски», — злилась я, стаскивая с себя колготки под лестницей, пока он стоял на стреме, — если ты знал, что мы идем на встречу с иностранцами беседовать о русском роке? Им ведь интереснее было бы увидеть нормальную тусовщицу. Я могла бы прикинуться как-нибудь особенно круто.

— Я хотел, чтобы ты была похожа на журналистку, а не на тусовщицу. Я не думал, что ты наденешь юбку, которая пизду не прикрывает, и колготки проституток с Плас Пигаль.

— Господи, да ты просто консерватор какой-то. Я же тебе не говорю, как одеваться. — Громов, кстати, был в отцовской джинсовой куртке и его же шейном платке, который я тоже у отца выкрала.

У нас с ним часто бывали споры по поводу одежды и моего внешнего вида, и, встречаясь с ним, я старалась одеваться менее вызывающе, чем когда была одна. Громов постоянно доставал меня разговорами о какой-то мифической женственности, которой у меня не было, и повестями о настоящих женщинах. Такие мне и самой безумно нравились, но что делать, не была я одной из них.

Какими бы ни были интересными наши с Громовым выходы в люди, мне больше всего хотелось остаться с ним наедине, просто побыть вдвоем. А ему обязательно надо было куда-то идти, с кем-то встречаться, назначать какие-то бесконечные стрелки.

— Я вам не помешаю? — вежливо спрашивает очередной знакомый, пристраиваясь к нам, когда мы пытаемся незаметно улизнуть со скучного сборища, наконец-то только вдвоем.

— Конечно, нет! — восклицает Громов. — Давай с нами. Мы сейчас едем ко мне, а потом махнем еще в одно место.

И они завязывают жаркий разговор о сибирском панке, или упадке ленинградских групп, или козлах из московской рок-лаборатории.

«Ну почему он хочет пережевывать это в тысячный раз с не самым близким другом, вместо того чтобы просто остаться со мной наедине? — думаю я. — Почему я хочу взять его за руку, прижаться к нему, поцеловать, погладить по голове — сделать все то, что невозможно в присутствии этого постороннего человека, — а он не хочет? Ведь если бы он хотел, он послал бы этого Лешу куда подальше, как спокойно посылает всех, кто ему не нужен, неинтересен, когда у него нет настроения».

Я настолько ухожу в свои мысли, что не слышу вопросов, обращенных ко мне. Леша понимает, что его присутствие мне мешает, и сваливает.

Но другие не были столь деликатны, им всем что-то было нужно от Громова, и просто так они не отлипали. Мне все время приходилось воевать за его внимание, и это ужасно утомляло. Мешало и то, что, хотя мы приходили куда-то вдвоем и уходили тоже вместе, наш статус никак не обозначался. Громов никогда и ни с кем не говорил о нас «мы», всегда было только «я» и «Алиса», по отдельности. Мне казалось, что никто не знает, что мы — пара, что у нас роман, меня злило и обижало, что он как будто скрывает от всех наши отношения.

Выходить из дома одной стало неинтересно, мне было скучно практически в любой компании. Единственными, кого я навещала с удовольствием, были Марина и Глеб. Громов же злился на меня за такую пассивность.

— На кой черт мне нужна девушка, у которой нет никакой жизни? Мне нравятся активные и успешные женщины, которые делают карьеру, зарабатывают деньги, умеют наслаждаться жизнью. Сами по себе, а не зависят от мужчины. Вот вчера был концерт, почему тебя там не было?

— Ты меня не позвал.

— Да хуй со мной! Ты кто — бесплатное приложение? Ты должна была пойти. Все посмотреть и написать статью. Ты же хочешь писать. Я дал твой телефон продюсеру одной неплохой сибирской группы, он тебе должен был позвонить, хотел дать послушать их записи, познакомиться. Я ему сказал, что ты — молодая восходящая звезда рок-журналистики.

— А, так это ты его ко мне направил?

— А кто же? Откуда бы у него был твой телефон? Ты с ним встретилась?

— Не-а.

— Почему?

— Ну, я не знаю, Сережа. Ты читал Роберта Шекли? У него есть какой-то рассказ, не помню названия…

— Я не большой любитель фантастики.

— Да там дело не в фантастике. Просто там описано будущее. Всем правят мужчины. А женщины живут в барокамерах. Мужчина хочет с женщиной пообщаться, нажимает на кнопку — и она выезжает к нему, накрашенная и довольная жизнью. А надоест, он опять нажмет на кнопку, и она уезжает обратно в барокамеру, спать.

— Очень мило. И к чему ты мне это рассказываешь?

— Потому что мне кажется, что я живу в такой барокамере. Ты мне звонишь — я несусь к тебе, не звонишь — и я впадаю в летаргический сон.

— И это ужасно неприятно. Противно. Ненавижу таких женщин. Если ты так будешь себя вести, то мы с тобой расстанемся очень быстро. Я ищу такую женщину, которая была бы центром притяжения, о которой говорят, за которую борются. А не ту, про которую говорят: «А, она — девушка Громова», и это ее определяет целиком. Вот недавно кто-то о тебе рассказывал, какая ты крутая, — и мне, старому ослу, было приятно. Я тобой гордился. Мне тебя сразу захотелось.

— Да? А кто говорил и что?

— Да не суть! Я хочу тобой гордиться и хвастаться перед другими, хочу, чтобы все на тебя смотрели с жадностью и хотели тебя. А если твое единственное достоинство — невъебенная любовь ко мне, то на хуй мне это нужно?

— Я не понимаю этой логики. Того, что я значу что-то в твоих собственных глазах и ты сам меня хочешь — этого мало, этого тебе недостаточно? Зачем нужны эти подтверждения от других? Если мою девушку хотят мои друзья, тогда она точно чего-то стоит. А если она такая крутая, и она моя, то и я тоже очень крут. Это пошло.

— Это жизнь. Так устроены мужчины, в нас силен дух соревнования. И женщины как раз являются одним из главных объектов соревнования самцов. Чем привлекательнее твоя спутница, тем выше ты котируешься среди мужчин, и тем выше шанс привлечь других женщин.

СОСЕДКА СВЕРХУ

Я пришла к Марине зализать раны и обсудить варианты пути к успеху и славе.

— Что ты делаешь, когда он кончает? — по-деловому спросила меня Марина, когда я в очередной раз стала пересказывать ей мой последний разговор с Громовым.

— Э-э, ничего, собственно, — как-то растерялась я.

— Но ты предохраняешься?

— Нет.

Я об этом почти ничего не знала, с мамой не поговоришь, она впадает в транс от одной мысли, что у меня может быть секс. С мужчинами тоже не поговоришь, они очень неохотно общаются на темы беременности, предохранения и прочего. Предпочитают, чтобы женщины сами утрясали эти вопросы, не вовлекая их в свои женские проблемы. Марина дала мне презервативы, противозачаточные таблетки; рассказала, что кончают не только мужчины, но и женщины. Из моего небогатого опыта пока никак не следовало, что мой оргазм — это тоже важно, никто им не интересовался.

Раздался телефонный звонок.

— Ответь, пожалуйста, я не могу отойти от плиты, — попросила Марина, помешивая кашу в кастрюле.

Маленький Игорь, их с Глебом старший сын и мой крестник, сидел здесь же, в кухне, на своем стульчике, в ожидании обеда.

— Алле, — сказала я, снимая трубку.

— Это Костя, — ответил мне красивый низкий мужской голос.

«Ну, Костя, и что, собственно? Тебе кого, Глеба или Марину?» — подумала я про себя, но вслух этого не произнесла, все-таки не мой же знакомый.

— Это Костя, — сказала я Марине.

Та, одной рукой продолжая помешивать кашу, второй ухватила стоящую рядом швабру и постучала ею в потолок.

Тук-тук-тук — три раза.

— Передай ему, сейчас спустится.

— Сейчас спустится, — как попугай, сказала я в трубку. На том конце провода невежливо промолчали.

Раздался стук в дверь, я пошла открывать. На пороге стоял красивый, но сильно помятый, очень худой длинноволосый парень рокового вида. Лицо его мне было смутно знакомо, но вот так сразу вспомнить, кто он такой, я не смогла.

Пока он разговаривал по телефону, а Марина давала Игорю обед, я все пыталась вспомнить, откуда же его знаю. Из вежливости я старалась не очень прислушиваться к разговору, но какие-то слова долетали.

— Репетиция… во сколько? Когда быть на вокзале?

И до меня дошло — это был Алексей Штарков, классный блюзовый гитарист, который играл со многими командами, но подолгу нигде не задерживался.

— Божена теперь живет с Лехой, — объяснила мне Марина, когда тот ушел. — Телефон у них в квартире сломался, и им звонят по нашему номеру, я стучу в потолок, они приходят. А Костя — это Кинчев, они друзья.

Много лет Марина мне рассказывала о своей соседке сверху Божене, наркоманке и алкоголичке. Вечно к ней ходили всякие темные личности, часто они ошибались этажом и ломились в Маринину дверь в любое время дня и ночи. Марину это бесило, особенно когда родился Игорь. Она повесила на входную дверь огромный плакат «Не звонить! Спит ребенок!» — но это не помогало.

Там, наверху, устраивали постоянно пьянки, драки и еще бог знает что. Несколько раз у Марины обваливался потолок в ванной комнате, потому что Божена отрубалась, лежа в ванне, и вода переливалась через край. Были какие-то мелкие пожары, от которых на потолке осталось большое бурое пятно, а дверь в Боженину квартиру почти сгорела. Соседи вызывали милицию, всех уводили, и на какое-то время становилось тихо. А потом все начиналось по новой.

Марину соседская квартира и жизнь за обгоревшей дверью волновала и манила к себе. Божена была не просто пьянь, она была олдовой хиппи; до того как подсела на наркотики, пела в одной из первых московских подпольных рок-групп, писала стихи. В общем, была артистической личностью. Когда мы еще учились в школе, Марина иногда ходила к ней и как-то раз взяла меня. Квартира Божены была настоящим сквотом — запущенная, мрачная: из комнаты в комнату скользили непонятные хипповые типы, кто с совершенно безумными, а кто с пустыми глазами. Сама Божена была Измученной страстями, с потерянной душой. Очарование декаданса, падения, дна — все это так притягивает книжных девочек из хороших семей с головой, наполненной романтическими идеями. Героин, конечно, наложил на хозяйку квартиры неизбежный отпечаток, но и за этой маской была видна ее красота, и искры внутреннего света иногда озаряли ее лицо.

Она взяла гитару, запела по-английски. Голос у нее неожиданно оказался очень сильным; красивым его назвать было нельзя, но он задевал за живое. Патлатый чувак, спавший до этого на диване сразу проснулся и начал подыгрывать ей, делая перкуссию на пустых бутылках.

— Знаете, что это?

Мы не знали, я в то время рок не слушала, я была в своем классическом периоде и не вылезала из консерватории.

— Это же «Битлз»! Знаете? Нет? Я в 11 лет первый раз услышала, и сразу — все! Я сюда, вот в эту прямо квартиру привела девочек из класса — дала им послушать «Битлз».

Я не могла оторвать взгляда от ее рук, они, и правая, и левая, все, от запястья до локтевого сгиба, в глубоких шрамах от бритвенных порезов, а вен на руках нет вообще, они все сгорели от наркоты. Божена поймала мой взгляд, и я отвела глаза.

— Это я резала себя, по дурости. Столько раз, сама со счета сбилась. У меня и на ногах есть, — и она показала мне свои худые, тоже все изрезанные и исколотые ноги.

— А жилы, ты видишь, совсем заколотые, мы их зовем дорожки, мне самой страшно смотреть.

— Так что там дальше было, с девочками из класса? — Марине было интересно, Божена училась в нашей школе, она была старше нас всего на двенадцать лет.

— Девочки подумали, что я сошла с ума. Объявили меня ненормальной, даже бойкот устроили.

— Из-за музыки? Ты их послала, конечно?

— Я в четвертом классе была, в этом возрасте, когда весь класс с тобой не разговаривает… Я поняла, что не надо связываться, жить-то в школе еще долго. Я пришла и сказала: к черту «Битлз», я буду слушать «Самоцветы». Так было проще всего. А дома я слушала себе, что хотела, оттягивалась.

В дверь просунулась мужская голова, Божена вышла к нему, и они о чем-то тихо заспорили. Через пару минут она вернулась.

— Уходите, девочки. Сейчас придут с наркотой такие люди, с которыми вам лучше не встречаться.

Это были такие годы, когда за наркотики людей упекали в тюрьму надолго, так что дважды повторять не пришлось. Нас как корова языком слизала. Больше я к Божене не ходила, но один раз, года полтора назад или два, мы с Мариной встретили ее у подъезда, когда шли домой.

— Еду в кукольный театр водку покупать. Я теперь не торчу, переломалась. Сама справилась, без врачей. Я врачам не верю. Алкоголь мне очень помог. Но ребята замотались бегать мне за водкой.

И она уехала вниз по Басманной на велосипеде, распевая «Гуд бай, Америка». Мы тогда с Мариной были такие темные, что подумали, будто это ее песня.

Глеб съел меня с говном за мою темноту, когда я стала удивляться, что Леха Шарк, такой популярный гитарист, живет с Боженой.

— Эх ты, Бялая! А еще называешь себя рок-журналистом! Ты ж не знаешь ни хрена! Нет, ты скажи, ты не знаешь, кто такая Божена Ярская?

— Знаю, конечно. Она хипповала, пела. Потом сторчалась. Потом перешла на водку и торчала Потом только пила и не торчала. Залила вас несколько раз.

— Дура ты! Она — лучшая наша блюзовая певица. Ты знаешь, что ее называют русской Дженис Джоплин?

— Нет, понятия не имела. А ты откуда знаешь?

— Так мне же Марина курить дома не дает, я хожу на лестницу. Там познакомился с Лехой — он тоже на лестнице курит. Вижу, что он из Божениной квартиры. Я с ним поначалу и говорить-то не хотел, думал, еще один алкаш. Слово за слово, выяснилось, что он музыкант, гитарист. С кем он только не играл, кого он только не знает!

— Да, и он очень светлый, — вставила Марина.

Ну, если она говорит, значит, так и есть — в людях она разбирается железно.

— Вот. Так Леха мне про Божену и рассказал. Он говорит, что Божена — лучше всех. Они собираются пожениться, и главное, Божена беременна.

— Господи, пронеси, — отреагировала Марина.

— В смысле? — удивилась я.

— Да просто у нее уже есть один ребенок, сын, от первого мужа, Ярского.

— И что с ним случилось?

— Ничего особенного. Этот Ярский сошел с ума, по-настоящему, он лежит в Кащенко или Ганушкино. А Божена осталась с ребенком. Ну, она так торчала и все прочее, что ей было не до ребенка, конечно. В один прекрасный день приехали родители Ярского и забрали ребеночка. Такая история.

— О'кей, но сейчас она не торчит вообще, уже несколько лет. Пьет, да, — внес ясность Глеб.

— Дай Бог им всяческого счастья. И я, конечно, надеюсь, что ребенок после всего, что она принимала, родится здоровым и она будет хорошей матерью. Но я знаю ее намного дольше, чем ты.

— И что?

— Ничего, поживем — увидим. Кстати, один раз, когда Глеб еще в армии был, а ты где-то моталась, мне срочно нужно было уйти по делам, и весь подъезд отказался с Игорем посидеть пару часов. И я попросила, от безысходности, Божену. Боялась страшно.

— И что было? — спросила я с непонятным даже себе самой чувством ревности.

Игорь был моим крестником, и когда Глеб служил, а Маринина мамаша все время торчала на работе, я иногда с ним сидела. Марина подрабатывала уборщицей в МИХМе, который находился через дом от моего дома. В те времена было неслыханно, чтобы московская девочка из семьи декана и завкафедрой ведущих вузов ходила мыть полы, чтоб прокормить себя и сына. За это я уважала ее еще больше.

— Когда я к ним пришла, они развлекали Игорька заводным танком и сами тащились не меньше его.

— Мы с Лехой сдружились, знаешь, мы болтаем, когда уже все отрубаются и не то что разговаривать, сидеть никто не может. Он, понимаешь, не такой конченый алкаш, как все там. Они, когда пошли заявление в загс подавать, это вообще пипец. Начали они, как я понимаю, еще в загсе… это было понятно потому, что домой они добрались ТОЛЬКО часа через четыре. И добрались не одни, а уже с большой и веселой компанией, которая устроила очередной дебош, — рассказывал Глеб.

— Да, опять Игоря разбудили ночью, мы его успокоить не могли, — добавила Марина.

— Две недели они беспробудно квасили, но Леха сумел остановиться и вернулся к репетициям. Божена продолжает бухать, невзирая даже на растущий живот.

— А у нее уже срок серьезный, — сказала Марина.

— Тут у них телефон сломался, нам все время Кинчев звонит. Бесится, что Леха загулял. Пытается его на репетиции загнать. И столько у него понтов… Мы один раз подговорили Игорька сказать ему по телефону: «Спой, Костя, не стыдись», — заржал Глеб.

— Ты себе не представляешь, как он рвал и метал там по телефону. — Марина засмеялась.

— Слушайте, у меня мысль! Познакомьте меня с Лехой, может, я смогу через него договориться об интервью с «Алисой» и Кинчевым? Круто будет, а? — Я представила, как удивлю Громова, когда покажу ему такой материал: типа, смотри, какая я крутая, все сама сделала, без твоей помощи!

Сказано — сделано, Глеб повел меня наверх знакомиться. Мы позвонили в обгоревшую дверь. Открыл нам Леха.

— А, Глеб, проходи.

— Это Алиса, я тебе о ней рассказывал. Рок-журналистка, пишет в «Юности», — представил меня Глеб.

— Ну, проходите на кухню. Божена сейчас придет.

Вся кухня оклеена фотографиями — на них Божена с Лехой, с Кинчевым, с Башлачевым, все молодые, веселые, с сигаретами и бутылками в руках. Ни следа от прежней мрачности.

— А мне, собственно, Божена не очень нужна. Я к тебе пришла поговорить про «Алису». Мне в редакции… — Но не успела я закончить предложение, как в кухню ворвалась Божена.

Если бы взгляд мог испепелять, то осталась бы от меня только жалкая кучка пепла.

— Божена не нужна?! — возопила она.

Все попятились на пару шагов назад.

— У меня в доме — я… НЕТ? Это кто? — обращаясь к Лехе и тыча в меня пальцем.

— Она журналистка, Глеб сказал… — пытается оправдаться Леха.

— Никаких журналистов у меня в доме! Я не позволю всяким журналистам оскорблять меня в моем же доме! Я журналистов не приглашала! Все, до свидания! Попрошу покинуть мой дом. — И она очень убедительно указала мне на дверь.

Я ретировалась, поджав хвост, и пошла к Марине, а Глеб остался объясняться.

— Ну, она такой скандал устроила Лехе! — рассказал он, вернувшись домой. — Думал, она его прибьет. И меня заодно. Она и на меня наехала, что я каких-то баб вожу, когда у меня жена с ребенком. Не понравилась ты ей по-крупному.

— Надо было ей сказать, что ты — моя подруга. Что мы с тобой к ней приходили в восьмом классе, — сказала Марина.

— Это ее переклинило от упоминания «Алисы». Она Кинчеву зверски завидует. Все время поливает его, что он неталантливый, не разбирается в роке, что у нею только поза и самомнение. А тут ты приходишь, «мне Божена не нужна»… — Глеб противным голосом передразнил мою интонацию.

Я была убита.

— Да она отходчивая. Я ей все объясню, — сказала Марина.

— Ладно, кончай переживать. Мы все утрясем. Пойдем лучше, я тебе покажу штаны, которые я себе сшил. — Глебу стало меня жалко.

— Чего? — я удивилась.

— Глеб решил, что он будет шить, — пояснила Марина.

— Я прекрасно шью. Давай я тебе покажу. — И он потащил меня в комнату показывать штаны.

Через несколько дней, после раунда челночной дипломатии, мне было разрешено подняться наверх. На этот раз Глеб со мной не пошел. Я поднималась два лестничных пролета от Марининой квартиры до Божениной как на Голгофу. Открыла Божена. Она была пьяная и добрая.

— Привет, — она улыбнулась. — Проходи.

Я вошла, повесив голову.

— Божена, ты меня извини. Глупо получилось, я не хотела тебя оскорбить или обидеть, — начала я.

— Да ладно, проехали. Чего тут говорить? Пойдем в комнату.

Перед журнальным столом, заставленным бутылками, стояли диван, кресло и пара стульев, на которых сидели несколько Божениных друзей. Несмотря на весьма ранний час, они были хорошо упитые — хотя, может быть, просто так и не просохли с вечера накануне. Пустые бутылки стояли под столом и вдоль стен.

— Наливай себе, — предложила Божена, наполняя свой стакан, — у меня скоро свадьба, вот отмечаем.

— Поздравляю, — сказала я, тоже налила себе полный стакан и залпом выпила.

— Леха на репетиции. Так ты журналистка?

— Ну, типа того, я иногда пишу в «Юности», ну и в… разных местах.

— Это хорошо. Так что, ты хочешь взять интервью у Кинчева, что ли?

Я смущенно пожала плечами.

— Я вот что тебе скажу. Когда им Леха рассказал, что есть журналистка, которая хочет взять интервью у Кинчева, ребята сказали: «А зачем ему? У него уже Аня берет», и все ржали, как будто это лучшая шутка в мире. Ну, Аня — это его новая девушка, он же от жены ушел. — Она налила себе и выпила. — Ты понимаешь? У них такой подход. К женщинам, девушкам — только ебаться. Даже про его официальную девушку они вот так говорят. Даже если ты НЕ — они все равно будут думать, что ДА. Что тебе только это надо. А оно тебе нужно — такое отношение?

Один из ее друганов скрутил косяк, затянулся и передал по кругу. Я больше не была восьмиклассницей, я была рок-журналисткой, поэтому Божена не отослала меня домой, как в прошлый раз.

Когда Леха пришел с репетиции, мы были все упившиеся и укуренные. Я, по крайней мере, была. Лехе надо было нас догонять, чем он сосредоточенно и занялся. Поставили музыку на полную громкость, Guns N' Roses, «Knockin' on Heaven's Door».

Леха внимательно слушал. Когда песня закончилась, он поставил ее во второй раз, потом в третий.

— Мне не очень нравится, как он поет, — сказала наконец Божена, — кричит, но без души. Он не понимает, что поет.

— Он песню написал, он знает, как ее петь, — ответил Леха.

— Кто написал? — взвилась Божена.

— Ну, Аксел или Слэш. Кто у них там пишет.

— Нет, Алиса, ты слышишь? Да это же песня Боба Дилана! Эти Ганс — анд — Роузез сделали сраный кавер, чтобы такие дураки думали, что это их песня. И это ведущий русский гитарист ведущей нашей рок-группы! Который ни хуя не знает, что «Knockin' on Heaven's Door» — песня Дилана! Это пиздец!

— Ну не знал, зато теперь знаю, — смущенно улыбнулся Леха, — ты успокойся. Не кричи.

— Не кричи! Как можно не кричать, КОГДА… ты — да, репетиции, концерты, а я здесь… — и вдруг Божена запела вместе с Guns N' Roses, звучащими из магнитофона. Запела так мощно, с такой силой, с таким надрывом, что начисто убрала модную группу, их стало не слышно, несмотря на то что магнитофон играл на полную громкость. У меня просто крышу снесло, я поняла, что она по-настоящему, по гамбургскому счету, невероятно талантлива. И о таком сокровище никто не знает!

— Сейчас соседи опять ментов вызовут, — сказал один из друганов, когда Божена закончила петь, — окно-то открыто. А у нас тут трава.

— А мы от ментов косяками в окно улетим, — засмеялась Божена.

ЛЕНИНГРАДСКИЙ РОК-ФЕСТИВАЛЬ

— В десять вечера будь у касс Ленинградского вокзала, — приказным тоном велел Громов и повесил трубку. Я тут же перезвонила.

— Что за дурацкая манера общаться? Ты можешь объяснить по-человечески, что происходит? Зачем Ленинградский вокзал?

— Мы едем на Ленинградский рок-фестиваль, — и он опять повесил трубку.

Какое-то время я сидела не двигаясь, переваривая услышанное. Я просто не могла поверить своим ушам — он только что позвал меня поехать вместе в Питер. Пригласил в странной, конечно, форме, и даже не соизволил спросить меня, могу ли я поехать и хочу ли вообще. Он был заранее уверен в моем положительном ответе, что являлось безусловной наглостью с его стороны. Но суть от этого не менялась, я смерть как хотела поехать на этот фестиваль, а вместе с ним, вдвоем — это было неслыханное счастье! Я тут же представила себе, как все будут смотреть на нас и перешептываться нам вслед, спрашивая друг у друга: «Они что, вместе?» Но плевать на всех, главное — мы будем вместе все пять или шесть дней, которые будет проходить фестиваль. И потом, конечно, Громов — почетный гость, значит, я попаду на все самые крутые концерты, потусуюсь за кулисами, и, может быть, он наконец-то познакомит меня с кем-то из рок-элиты. Я была в таком экстазе, что даже мама, поглядев на меня, не стала противиться моей поездке. В десять вечера я была у касс на вокзале. Громова там не было, зато меня ждал Витя, выполнявший при нем роль верного оруженосца и по совместительству фотографа «Гонзо», снимавшего на многих легендарных подпольных фестивалях. Он сообщил мне, что мы купим билеты и будем ждать Громова, который подтянется позже. Я немного обломалась, потому что уже представляла себе, как мы вдвоем возьмем СВ и будем всю ночь заниматься любовью. Мне хотелось остаться с ним наедине, и за это удовольствие я была абсолютно готова заплатить сама (было понятно, что такой жмот, как Громов, не станет платить за спальный вагон). Однако я постаралась не сильно расстраиваться, тем более что Витя был нормальным мужиком, который относился ко мне даже с симпатией, чего нельзя было сказать о других громовских друзьях. Я с ужасом подумала, что вместо Вити Громов мог взять с собой Эрнеста Шустова, своего самого закадычного друга, который почему-то люто невзлюбил меня с первого взгляда и не упускал случая постебаться надо мной. Делал же это он так тонко и виртуозно, что у меня не было никакой возможности ответить ему достойно. Любая лобовая атака с моей стороны выглядела бы глупо и не в тему, а состязаться с ним в остроумии, высокомерии и ленивом цинизме я не могла, была не в той лиге. Единственным, что нас объединяло, была страстная любовь к кофе. Мы оба знали наперечет все места, где можно было выпить чашку хорошего крепкого кофе, и таскали Громова за собой по всевозможным кафе, забегаловкам, кондитерским, кинотеатрам и даже пару раз ездили на автовокзал, потому что там, как ни странно, был нормальный кофейный аппарат. Громов злился и сопротивлялся, он кофе не пил и считал, что мы просто выпендриваемся.

— Ах, кофе. Я сейчас умру, если не выпью кофе, — передразнивал он нас и оттопыривал мизинец. В самом деле, Шустов держал чашку, отставив мизинец, как герой Олега Борисова в «Женитьбе Бальзаминова». Но поскольку нас с Шустовым было двое против него одного, Громову приходилось плестись за нами и потом сидеть и наблюдать, как мы пьем кофе и курим, — сам Громов не курил.

Шустов был очень высоким, невероятно худым, с ужасными кривыми зубами, которые он слишком часто, на мой взгляд, обнажал в кривой ухмылке, и длинными, сальными волосами пегого цвета. Он вечно сплетничал, пересказывая во всех подробностях последние новости обо всех их общих знакомых: кто, с кем, когда и в каких позах, как будто он был там лично и держал свечку. Меня бесконечно удивляло, что такой самец, как Громов, получает явное удовольствие от перетирания этих подробностей. Эрнест обожал говорить намеками о каких-то мне совершенно незнакомых людях, и они многозначительно переглядывались, так что я чувствовала себя лишней. Круг шустовских знакомств был бесконечен. Казалось, он знал всех и вся. Чем он занимался, оставалось для меня загадкой, его я не спрашивала, а Громов отвечал так туманно, что все равно было непонятно. Когда же Громова не было рядом, Эрнест изводил меня разговорами на сексуальные темы и с холодным любопытством наблюдал за моей реакцией.

Почти каждый раз ему удавалось вывести меня из равновесия, заставить почувствовать себя в глупом и смешном положении, когда не знаешь, как Реагировать: тупо промолчать, обратить все в шутку или дать по морде?

— Ты видела фильм «Негодяй»?

— А, с Нодаром, грузином, как его фамилия?

— Да. Он мой друг, Нодар.

— Да, видела. Мне понравился. А главное, сам Нодар такой потрясный. Я видела с ним интервью По телевизору, он такой классный по жизни — ну, Искренний, настоящий.

— Да, да, «искренний» — это хорошее слово. Вот, кстати, рассказ, иллюстрирующий его простоту. Он мне сам рассказал. Был он на гастролях в Испании, не в Мадриде, в каком-то портовом городе. И там ходили слухи о знаменитой проститутке, которая совершенно потрясно делает минет. А он же очень толстый, весит 150 кг, ему довольно сложно сексом заниматься, так что для него это практически единственный вариант. Ну, ты понимаешь?

Я с каменным лицом киваю, так, словно для меня разговоры о минете за чашкой кофе — самое обычное дело. А он смотрит мне в глаза не отрываясь и ждет, что я сейчас застесняюсь и убегу со слезами на глазах.

— А они, испанцы, носили Нодара на руках; он получил приз за лучшую мужскую роль, и перед ним все стелились: «Нодар, батоно, что ты хочешь? Только скажи, мы все для тебя сделаем!» Он им говорит: «Хочу вот эту проститутку, которая чудеса делает».

Они — «нет проблем», и приводят к нему минетчицу. Ну, может, Нодар был слишком возбужден, а может быть, она на самом деле такая потрясающая специалистка, но не успела она взять в рот, как он сразу кончил. Наверное, она знает такие точки на члене, на которые нажмешь — и мужчина сразу кончает. Ты понимаешь, о чем я говорю, да?

Продолжаю с равнодушным видом пить кофе и молюсь, чтобы Громов поскорее вернулся и этот кошмар кончился. «А может быть, надо плеснуть ему кофе в морду?» — думаю.

— Но Нодар — человек простой, как ты правильно заметила. Он решил, что так просто она от него не отделается, придется ей попотеть. Сказал своим испанцам, что ему так понравилось, что он хочет ее еще раз. Ну, ее опять приводят на следующий день. А он перед ее приходом пошел в туалет и дрочил до тех пор, пока ни капли спермы в нем не осталось. Выдавил все, до последнего сперматозоида. И ей-таки пришлось попотеть — сосала она часа два, пока он не кончил. Вот такой он человек — Нодар.

В общем, я была рада, что Шустова с нами не будет. Билеты Витя взял в сидячий вагон, и я не стала спорить, какая теперь была разница? Громов пришел к самому отходу поезда, когда я уже была в полном отчаянии. Мне не хотелось ехать всю ночь с одним Витей, который ко всему прочему был туговат на ухо, так что, разговаривая с ним, приходилось все время орать.

— Ну, видишь, я же говорил тебе не волноваться, Сережа никогда не опаздывал на поезд — ну, может, пару раз, когда был совсем пьяный и сам не мог идти, — тоном учителя младших классов успокаивающе сказал мне Витя.

Пока мы ждали, Витя пару раз отходил звонить по телефону, и я была уверена, что звонит он Громову — отчитаться, что я на месте и что билеты у нас в руках. «Громов, наверное, до конца не был Уверен, что я смогу поехать, и сидел у телефона, ожидая вестей от своего представителя. Если бы я не пришла, он быстренько сумел бы найти мне замену», — накручивала я себя, пока Витя неуклюже пытался развлечь меня светской беседой и терпеливо ожидал моих ответов, которые приходилось кричать ему прямо в ухо, надсаживая глотку.

В поезде началась настоящая пытка. Не знаю что на меня нашло именно в этот вечер, но желание затопляло меня, и было очень трудно сдерживать себя, тем более что объект желания сидел от меня на расстоянии нескольких сантиметров. Спрашивается, а какого черта надо было себя сдерживать? Почему? Можно было приклеиться к Громову не по-детски, и бедный Витя, который, собственно, и так был посвящен в наши отношения, тихо отвалил бы себе подальше. Но я сидела с прямой спиной — впитанные с молоком матери правила: не сутулься, держи спину прямо, живот в себя, иди ровно, расправь плечи, не облокачивайся — давно стали второй натурой — и вела пустые разговоры. Иногда, правда, Витя уходил курить в тамбур, и я тут же приставала к Громову с вопросами: где мы будем жить, каков мой статус на фестивале, есть ли у меня аккредитация — я ведь не успела даже поговорить со своим редактором в «Юности», так внезапно все произошло.

— Чтобы пиздой накрылась эта «Юность» гребаная. Они — апофеоз Совка, и этот Рома — полный мудак Там нет нормальных людей, что они вообще понимают? Я тебя везу на фестиваль и не хочу, чтобы они получили от этого какие-то дивиденды.

— О'кей, я понимаю, что они совсем не такие крутые, как я думала. Но я все-таки хочу писать, а не просто тусоваться. Мне не нравится быть просто тусовщицей.

— Вот и пиши. Сейчас музыкальных журналов хоть жопой жуй — пиши и печатайся.

— Но эти твои полуподпольные журналы денег совсем не платят, в отличие от «Юности».

— Алиса, меня пугает твоя меркантильность. Ты, оказывается, хочешь рок-н-роллом деньги зарабатывать? Тогда нам с тобой не по пути.

Потом Витя возвращался, и я так и оставалась без ответов до следующего перекура. Утром мы вывалились на перрон Московского вокзала в Питере, невыспавшиеся, помятые и голодные.

— Ну, куда сейчас, в рок-клуб? — бодрясь и стряхивая с себя усталость, спросила я.

— Какой, на хуй, рок-клуб? Я хочу спать, жрать и срать — не обязательно в этой последовательности, правда. Так что я еду к Ане. Встретимся вечером, — Громов наклонился, клюнул меня в щеку вместо поцелуя и стремительно начал удаляться из поля моего зрения.

— Подожди, ты куда? — я побежала за ним.

— Я буду жить у Ани Гуревич. Понятно, что вместе мы там жить не можем, это неприлично, ну и вообще. А ты с Витей будешь жить в общаге, у какой-то розенталевской родственницы. И потом, что ты устраиваешь драмы? Какая разница, кто где живет? Это же фестиваль, все тусуются и перетекают из одного места в другое. Но я не могу жить в общаге или на других вписках, я, в конце концов, уже не мальчик. Мне нужен уют и уход. А гуревичевская мама потрясающе готовит. У них вечно всякие печености и варенье свое, домашнее.

Я стояла как обухом ударенная, потеряв дар речи. Когда же пришла в себя, Громова уже не было видно. Как всегда, растворился в тумане.

— Вот что, мы сейчас поедем на нашу вписку, это в общаге у одной из рок-клубовских девушек, — сказал Витя. Он старательно отводил от меня взгляд, чтобы дать мне время успокоиться и привести выражение лица в норму. — Там поедим, отдохнем, ты просто очень устала. А потом позвоним Сереже и решим, что делать.

Он взял меня за руку и повел за собой, как будто я маленькая, убитая горем девочка, у которой только что безвозвратно улетели в небо воздушные шарики.

Общага была у черта на куличках, в беспросветной ленинградской дыре, куда нужно было добираться на перекладных хренову кучу времени. Нас там ждала Эльвира, которую я знала. Она была провинциальной родственницей Женьки Розенталь, ее двоюродной или троюродной сестрой, и они все время тусовались вместе. Но не в этот раз. Женькина квартира на Невском была предназначена для более важных гостей. Эльвира, встретив нас и убедившись, что с нами все в порядке, уехала на вокзал встречать очередных гостей, чтобы развезти их по впискам. Договорились с ней, что через пару часов я приеду к Женьке. Я сидела у стола, и Витя, чуть ли не с ложечки, впихивал в меня еду — у него было ко мне прямо какое-то родительское отношение.

— Сережа — очень хороший. Он добрый, хоть и старается скрывать это. Я почти глухой, без аппарата ничего не слышу, да и с аппаратом не очень. Все время приходится кричать. Многих это раздражает, и со мной почти никто не хочет общаться. Я не обижаюсь, я понимаю людей. Но Сережа не такой, он — мой друг, я для него все сделаю.

Я меланхолически кивала и давилась крутым яйцом. Кричать, чтобы сказать ему, что Сережа совсем не добрый, мне не хотелось. Витя принимал мое молчание за знак согласия и продолжал меня увещевать.

— Он — большой. А большие люди — они всегда добрые. Но, как бы это сказать, невнимательные. Им со своей высоты многое кажется незначительным, неважным, поэтому они часто обижают людей. Понимаешь, не потому, что хотят сделать больно, а просто им и в голову не приходит обращать внимание на мелочи. Они всегда заняты чем-то важным, большим, глобальным.

— Ладно, Витя, ты тут отдыхай, а я поехала. Пока, — наконец сказала я и поднялась.

— Постой, ты куда? — всполошился Витя. — Надо позвонить Сереже.

— Ну и звони. Мне-то, собственно, что? У меня свои дела, — пожала я плечами и пошла к выходу. Витя схватил свою сумку с фотоаппаратом и догнал меня в коридоре.

— Я с тобой.

Мы приехали на Невский и пошли к Женьке. У нее было весело. Толпа народу, все знакомятся, тут же становятся лучшими друзьями, признания в любви сменяются бурными выяснениями отношений на тему того, какая группа лучше и почему именно панк спасет Россию, все заливается дешевым вином и горячим чаем, еды немного, и все пьяны и счастливы. Потом всей толпой повалили в рок-клуб. По дороге народ закупил пива, которое мы пристроились распивать в парке недалеко от клуба. Аккредитации у меня никакой не было, а билеты давным-давно были распроданы, да и западло было мне по билетам ходить на рок-концерт.

— Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, — весело сказала мне Женька, и я ей сразу поверила. Саднящее чувство собственной второсортности по сравнению со всеми счастливыми обладателями аккредитаций разного уровня допуска — тут были и пропуска, дающие возможность проходить на концерты и садиться на свободные места, пропуска с указанным местом, и самые вожделенные, дающие право находиться за кулисами, — я быстро залила литрами пива и закурила косяком.

На душе стало легко и весело, и я отдалась на милость друзей, готовых меня опекать. Мне нашли аккредитацию кого-то из музыкантов, еще не приехавших на фестиваль, и несмотря на то что имя на ней было мужское и известное всей стране, я свободно тусовалась всюду, где хотелось. Настроение у меня улучшалось с каждой минутой, и портило его только постоянное присутствие за моей спиной Вити, который, кажется, даже пытался отнять у меня то бутылку, то косяк. Наконец он куда-то исчез, и я вздохнула с облегчением. От меня ни на шаг не отходил один очень симпатичный журналист из Воронежа или Горького, я не запомнила, который предложил напечатать все, что я напишу. У него была милая бородка-эспаньоль, и я сразу назвала его про себя Арамисом. Вдруг, как из-под земли, передо мной вырос Громов, схватил меня за руку и куда-то потащил. Я ужасно злилась на него, не хотела его видеть и разговаривать с ним, но крутом были люди, что же мне оставалось? Драться с ним?

— Отпусти, пожалуйста, мою руку, — как можно холоднее сказала я. — Ты делаешь мне больно.

— Ой, ради бога, не строй из себя целку, тем более я как никто знаю, что ты ею никогда и не была. Давай скорее, сейчас нас будут снимать для телевидения, для «Пятого колеса».

— Что? — я стала как вкопанная.

— Так, что же ты такая лохматая? — он начал поправлять мне волосы, убирая их с лица. — Не женщина, а сенбернар. Кстати, что у тебя с глазами? Ты что, обдолбалась, что ли? У меня будут брать интервью про «Гонзо», у Бурляева тоже про его журнал, ну и ты что-нибудь скажешь, типа как молодая, новое поколение.

— Сережа, я боюсь.

— Не ссы. Ну, что стоишь, пошли давай, они там уже носом землю роют.

Меня, конечно, никто интервьюировать не собирался, но решили использовать как фон. Откуда-то бодро притащили стол, поставили меня за него, как за прилавок, и Громов сунул мне в руки пакет со свеженапечатанными номерами «Гонзо». Легально напечатанными в настоящей типографии и с ценой на тыльной стороне обложки. Телевизионщики предполагали, что, пока я буду тихо и спокойно стоять себе на заднем плане за своим импровизированным прилавком с журналами в руках, Громов будет вещать о значении рок-журналистики в рок-движении. Но народ, увидев свежие номера «Гонзо», взял мой стол на абордаж, не обращая никакого внимания на камеру, оператора, мохнатый микрофон, женщину-репортера и Громова. У меня выхватывали журналы, совали деньги и сваливали, а Громов, стараясь переорать толпу, косясь на меня безумным глазом, пытался членораздельно объяснить широкому зрителю, почему так важно, чтобы в стране были квалифицированные издания о рок-музыке. Тут кто-то, пытаясь вырвать журнал у меня из рук, заехал мне локтем по лицу. Из разбитой губы сразу пошла кровь. Громов развернулся и со зверским выражением лица откинул чувака в сторону. Тот отлетел на пару метров, споткнулся и упал. Громов покраснел какими-то жуткими пятнами, борода и волосы встали дыбом, от резкого движения несколько пуговиц на его рубашке отлетели. По-моему, журналистка испугалась. Между тем последние номера у меня расхватали, и я осталась с пустыми руками. Толпа нехотя стала рассасываться.

— Ты что, все журналы продала? — в ужасе спросил Громов, когда его наконец отпустили.

— Да они меня чуть не разорвали на куски, — ответила я, ощупывая свою распухшую губу.

Он схватился за голову.

— У меня же ни одного номера не осталось. Я теперь не смогу никому ничего дать. Я привез похвастаться, показать типографский номер… Ох, все пиздой накрылось. Меня убьют. Ладно. Как я говорил, нормально?

— Я ничего не слышала, до меня только обрывки фраз доносились. Вокруг так орали и толкались — и потом, мне нужно было следить, чтобы они мне деньги давали.

Мы пересчитали деньги. Оказалось, что я получила даже больше, чем стоили все журналы. Видимо, люди, не дожидаясь сдачи, поскорее отходили в сторону, боясь, что кто-нибудь вырвет журнал у них из рук. Громов взял деньги и за двойную или тройную цену купил себе пару номеров у кого-то из тусовки.

У меня кружилась голова, очень хотелось есть и болела разбитая губа, но меня уже снова куда-то вели, с кем-то знакомили и протягивали стакан с вином.

СВАДЬБА

Божена с Лехой готовились к свадьбе. У Божены свадебный костюм был, и она с гордостью продемонстрировала мне его — почти не ношенные джинсы, оставшиеся еще с первой беременности.

— Смотри, почти новые, я их и года не носила; когда родила, они мне сразу стали велики!

В самом деле, чем не свадебный наряд?

А вот у Лехи ситуация со свадебным костюмом была значительно хуже. Его единственные джинсы, штопаные-перештопаные, шитые-перезашитые, не имели уже ни джинсового окраса, ни джинсовой формы, а выглядели как нижняя часть крайне «убитой» тюремной робы лагерного доходяги.

— Не, ну это не вариант. Надо ехать в Малаховку, — осмотрев Леху, решил народ.

Малаховка была на тот момент единственным местом в Москве, где можно было купить джинсы.

— Какая Малаховка? Кто туда поедет сейчас? Я не доеду, а его одного пускать нельзя. Он купит какую-нибудь дрянь и отдаст за нее все деньги, — возмутилась Божена.

— Божена, я могу сам, — вмешался Леха.

— Это тебе не говно концертное, в котором ты выступаешь. Это — свадебный наряд. Без меня нельзя.

После длительных споров они решили поехать на только что появившийся Рижский рынок Рижский разнообразием моделей не баловал. Было два-три «модных» покроя, и ладно, но вот с размерами была проблема… Дело в том, что Леха был очень высоким и очень худым. При росте за метр восемьдесят пять он весил максимум шестьдесят килограммов. Поэтому, подобрав себе джинсы «по росту», он автоматически выбирал штаны размеров на шесть больше, чем ему было нужно. Но Делать было уже нечего, времени не оставалось, и он купил то, что было. В конце концов, если затянуть ремень потуже, то джинсы не сползут.

Когда Леха показался в обновке Божене в утро назначенной свадьбы — она так и не поехала тогда на Рижский, — та отказалась идти с ним в загс.

— Я замуж за рок-гитариста собиралась, а не за Чарли Чаплина какого-то вшивого. Это же СВАДЬБА все-таки, а не комедия какая-нибудь, — и ушла напиваться с горя.

— Глеб хорошо шьет, — осенила меня гениальная идея, — он сшил себе потрясные штаны.

— Мы идем вниз, к Глебу! — закричал Леха через дверь. — Он мне ушьет джинсы.

Всей толпой спустились этажом ниже, к Марине с Глебом. Леха, и так не особо разговорчивый, в такой стрессовой ситуации вообще ничего членораздельного сказать Глебу, открывшему дверь, не смог. Он только смотрел на него умоляюще и протягивал свои безразмерные штаны. Глеб, однако, сразу все понял.

— Так, ладно, сейчас попробуем что-нибудь сделать. Не, вся толпа остается на площадке, у нас курить нельзя. Бялая, давай заходи. Поможешь.

Глеб достал свой древний «Зингер» с ручным приводом, взял какие-то нитки, более-менее подходящие по цвету, и одним махом, на глазок, прострочил Лехины джинсы.

— На, померь. Бялая, ты чего уставилась? Выйди, ему же надо раздеться. — Глеб в некоторых отношениях был очень старомоден.

Я вышла из комнаты к Марине на кухню. На лестничной площадке шумела ожидающая жениха тусовка.

— Пойди успокой их. А то соседи опять милицию вызовут и не будет никакой свадьбы, — сказала Марина.

Я пошла к ним. Там уже стояла целая процессия рокеров, во главе с невестой в парадных, почти не ношенных джинсах для беременных и с букетом чего-то, что должно было символизировать цветы (может, это были мимозы, оставшиеся с прошлого 8 Марта). Она стояла с красивым, одухотворенным, испитым лицом и… ждала… ждала, спрашивая время у каждого находившегося рядом приятеля…

— Алиса, ну что там?

— Все нормально, Глеб ушил. Сейчас Леха померяет их и придет.

— Да что там мерить? Времени нет уже совсем, надо одеть как есть и идти. Сколько времени осталось, а, Петь?

— Да не волнуйся, Божена, есть еще время. Без нас не начнут.

— Что значит НЕ ВОЛНУЙСЯ? Это чья свадьба — твоя или моя?

— Часа два еще точно есть, может, немного поменьше, — раздалось сразу несколько голосов.

Народ заметно колбасило, потому что Божена с утра не давала никому выпивать, да и сама почти не пила. Леха все не шел. Напряжение росло. В дверном проеме появился Глеб.

— Божена, слушай, тут такое дело… Леха в штаны не влезает. Я их слишком сузил. Надо его в них протолкнуть.

Вся тусовка, которой страшно хотелось, чтобы праздник наконец состоялся, вдавилась в Маринину квартиру и приступила к одеванию жениха. Леха стоял посреди комнаты в штанах, которые выше бедер на него не налезали. Глеб велел всем схватиться за края ушитых им джинсов, тянуть вверх и трясти, пока Леха в них не «вставится». Учитывая количество участников и их энтузиазм, попытка довольно быстро увенчалась успехом.

— Потише вы! Вы ему все яйца оторвете! — в какой-то момент не выдержала Божена.

Сам Леха, на все готовый ради будущей жены самоотверженно молчал.

Потом, также общими усилиями, Леху положили на пол и застегнули. Он был почти готов к свадьбе. «Почти» — потому, что его свадебный «верх» предполагал только заправку в джинсы, но поскольку их только что с таким неимоверным трудом удалось застегнуть, то об этом и речи не шло.

— Да что же это такое! Я этого не выдержу! — закричала Божена и закрыла лицо руками.

— Подожди, Божена, не паникуй, мы что-нибудь придумаем, — сказала Марина и убежала в другую комнату. Она вернулась с какой-то белой рубашкой в руках, которую Леха и надел.

— Это моя детская сорочка, — шепнул мне на ухо Глеб.

— Надо погладить…. — начала было Марина.

— Да ладно, времени уже совсем нет, и так хорошо, — сказали все хором, Божена — громче всех.

— Да, просто отлично, — сказал Глеб, с гордостью осматривая Леху.

Я решила, что не поеду с ними в загс, народу и так было полно, и потом, самое интересное, по-моему, я уже видела. Возвращались они группами, уже хорошенько заправленные. Дальше стало еще веселее: «Ах, эта свадьба пела и плясала». Леха спустился вниз позвать нас поздравить теперь уже официальную жену. Глеб взял заранее купленный по этому поводу букет, и мы с ним поднялись к Божене. Марина, провидица, идти не захотела и под предлогом ухода за ребенком осталась дома. Такой пьянки я никогда еще не видела, все с дикой скоростью нажирались и падали ничком. Сама молодая жена в полном отрубе уже валялась на кровати.

— Божена, тут Глеб пришел тебя поздравить. И Алиса, — позвал жену Леха.

Ответа не последовало. Он стал трясти ее за плечо.

— Божена, к тебе пришли, говорю.

Тот же результат.

— Ну, мы пойдем, наверное, — сказал Глеб. — Пусть отдыхает.

Леха выхватил у Глеба из рук букет и стал им мордовать бесчувственную супругу.

— Божена, твою мать, тут люди пришли тебя поздравить, а ты нажралась! Нажралась на собственной свадьбе, мои друзья еще и прийти не успели! Вставай, говорю! — Он мочалил ее по лицу букетом, только лепестки разлетались в разные стороны по кровати и комнате.

Когда мы уходили, я оглянулась на Божену — она по-прежнему лежала на кровати без признаков жизни, усыпанная цветочными ошметками.

— Вот и букетик мой пригодился, — философски заметил Глеб.

Мы, конечно, выпили с Лехой, но задерживаться не стали. То есть я бы осталась, мне было любопытно, но Глеб утащил меня буквально силой.

Он вообще считал, что в споре сила — главный аргумент. Если ему не удавалось словами убедить собеседника в своей правоте, он принуждал его к согласию силой. Несколько раз, когда мы спорили и спор затягивался, а я все не замолкала, Глеб просто хватал меня рукой за горло и начинал душить.

— Замолчи, Бялая, замолчи.

Я синела и повиновалась.

— Ты замолчала? Все?

Я кивала, выкатив глаза.

Он меня отпускал. Я старалась восстановить дыхание и массировала шею. Спор заканчивался Мне не хотелось больше настаивать на своем.

Так что, когда я не захотела уходить с Божениной свадьбы, Глеб просто сгреб меня в охапку и унес.

— Нечего тебе там делать одной.

Тоже мне, учитель жизни.

Когда мы вошли в квартиру, Марина встретила нас заговорщицкой ухмылкой.

— Ты была права, как всегда. Поздравлять было некого, Божена уже успела отрубиться.

— Ну, конечно, она, бедная, с утра терпела. Дорвалась… А вы сходите в гостиную, посмотрите на балкон. Но выходить на него не советую.

Мы вошли в комнату и посмотрели в окно на балкон — все перила и пол были заблеваны. Сверху продолжало что-то литься. Это Боженины гости выходили освежиться на балкон и блевали, перегнувшись вниз.

— Вот козлы, — проскрежетал зубами Глеб. — Завтра, когда проспятся, заставлю их все вымыть.

— Завтра не проспятся. В прошлый раз, когда Божена замуж выходила, гуляли всю неделю. — У Марины был опыт.

— Проспятся. Леха через два дня уезжает на гастроли. — У Глеба было знание.

ПРЕОБРАЖЕНКА

Платформа метро на станции «Преображенская площадь» опустела, а я так и не встретила Кирилла с его любовницей Машей. Я торчала здесь уже двадцать минут, и было неизвестно, сколько еще мне придется ждать.

Подошел следующий поезд, люди высыпали из вагонов и устремились к выходу.

«Вот бы они в самом деле не пришли», — подумала я с надеждой, оглядывая еще раз длиннющую платформу, но никого подходящего под описание, которое мне дал Громов, видно не было. Было около десяти часов вечера, и люди, поднимающиеся по ступенькам к выходу из метро, шли в основном поодиночке, уйдя в свои мысли, отгородившись от мира; из каждого состава, правда, выходило по нескольку пар — сердитые и недовольные женщины волочили на себе пьяных мужиков. Но нормальных, веселых, хорошо одетых молодых людей с гитарой в поле зрения не было.

Платформа на «Преображенке», наверное, самая длинная в московском метро, и мне было не видно, что происходит у второго выхода. «А вдруг Громов им все неправильно объяснил и они вышли из последнего вагона, а не из первого, как надо?» Я поплелась к другому концу платформы. Точно, они сидели на лавочке за колонной и миловались. Гитара в чехле лежала рядом.

— А, Алиса? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала Маша.

— Привет, — ответила я довольно кисло.

— Мы тебя уже полчаса ждем, — сказал Кирилл. — А Сережа сказал, что ты пунктуальна и никогда не опаздываешь.

— Ну ничего, мы времени не теряли, — томно произнесла Маша, — да, котенок?

— Да, не скучали. — Он притянул ее к себе и поцеловал в губы. — Скамейка у нас была, что нам еще надо?

И они опять начали целоваться.

«Вот козлы, могли бы встать и походить туда-сюда, чтобы я вас заметила, а не заниматься петтингом на лавочке», — подумала я, но вслух ничего не сказала. Мы вышли наверх и пошли к квартире.

— А где Сережа? — спросила Маша, когда на какое-то время у нее освободился рот. Они так и шли обнявшись и присосавшись друг к другу. Удивительно, как им удалось ни во что не врезаться.

— Сережа придет позже. — Они меня раздражали, и мне не хотелось ничего им объяснять. «Какого черта он их позвал? Нам что, вдвоем заняться нечем?»

Идея пойти на Преображенку принадлежала мне. Мне надоело, что мы вечно мыкаемся, неприкаянные, по Москве, не имея возможности остаться вдвоем и заняться любовью. Квартира на Преображенке, в которую мы с мамой и отцом переехали, когда я пошла в первый класс, стояла пустая. По идее, предполагалось, что там будет жить бабушка — это был родственный обмен: мы возвращались в старую большую квартиру маминых родителей, а бабушка переезжала на Преображенку. Но отец был постоянно в разъездах, или они с мамой ссорились, и он уходил жить к Софе, и тогда бабушка сразу же переезжала к нам, а потом как-то забывала уехать к себе. Короче, большую часть времени квартира стояла пустая, то есть, по существу, пропадала, и было просто необходимо использовать ее по назначению. Я сделала дубликат ключей и отправилась на разведку. Хорошая квартира в хорошем состоянии — и в моем полном распоряжении. А главное, там была кровать.

— Давай вечером пойдем ко мне, — предложила я Громову.

— К тебе? У тебя же мама дома. Или она меня резко полюбила?

— На другую мою квартиру. У меня, в смысле у нас, есть однокомнатная квартира на Преображенке. Три минуты от метро. Там никто не живет. Можем ею пользоваться.

— Слушай, это же просто фантастика! Что же ты раньше молчала! Пустая квартира, практически в центре, да еще рядом с метро… так, дай подумать, как ее использовать поумнее…

— Я как раз и думаю, как ее использовать по назначению. А у тебя какие мысли, Сережа? — сказала я самым обольстительным своим голосом.

— Надо позвать Кирилла, мы можем репетировать! У него дома жена, маленький ребенок — там неудобно. У меня отец… Так что твоя квартира — идеальный вариант.

Я знала, что Кирилл был его однокурсником в университете, с которым они вместе создали рок-группу. Громов выступал как вокалист, а Кирилл писал музыку и тексты. Для записи альбомов они звали музыкантов из других групп. Группа была настолько андеграундной, что никогда не выступала живьем, а только записывала альбомы. Поверить в то, что Громов поет, мне было трудно. Когда он в пьяном виде иногда начинал музицировать, то Демонстрировал голос очень громкий, но полное отсутствие слуха и вообще музыкальности.

— Блин, Сережа, ты же петь совсем не умеешь, — только и сказала я, узнав о его карьере рок-вокалиста.

— Кто угодно умеет петь. Даже ежа можно научить. Главное — экспрессия и артистичность. Ты же не будешь отрицать, что того и другого у меня в избытке. Нашей группе нужен именно такой солист, как я. И потом, многим нравится, как я пою Особенно юным девкам. — Кажется, он обиделся. — Кстати, чтоб ты знала, я учился в музыкальной школе и меня считали очень способным, — запальчиво добавил он после паузы.

— Да, и на чем ты играл? — спросила я. — На кларнете?

— Почему ты так думаешь?

— Да таких рыжих, как ты, берут только на кларнет — готовят клезмерскую музыку играть. Чтобы потом было кому выступать на фестивалях музыки народов СССР. Ты бы здорово представлял Биробиджан.

— Очень смешно. Во-первых, я не рыжий, я светлый шатен, у меня просто немного рыжеватая борода, как и положено Льву по гороскопу. Все Львы немного рыжеваты. Во-вторых, я играл на трубе.

— И что?

— Я не закончил. Но на парочке похорон сыграл, там моей квалификации хватило.

Громов достал из портфеля деревянную рамку с натянутыми на нее нитками, всю в непонятных узелочках. Завязал еще один и, глядя на него, нетвердо заблеял.

— Я беру до диез, — объяснил он нам с Машей в ответ на наши удивленные взгляды.

Кирилл, наверное, был к этому привычен; не обращая внимания на экзерсисы Громова, он тихонько наигрывал что-то на гитаре. Налили принесенного с собой вина, выпили. Потом Громов запел, и это было страшное зрелище. Он весь изгибался, выкручивался, жутко манерничал и гримасничал. Жилы у него на шее вздулись, лицо покраснело, борода торчала вверх, как у Ивана Грозного из фильма Эйзенштейна. Периодически Громов со стуком падал на колени и воздевал руки вверх, что только усиливало сходство. Кирилл, в ответ на это, вскакивал со стула и нависал над ним, так что казалось, будто сейчас они сольются в страстном поцелуе. Мне было до того неловко, что я даже не могла разобрать слов, которые выкрикивал Громов. Я украдкой посмотрела на Машу, та смотрела на них во все глаза, улыбалась и качалась в такт музыке. Ей явно нравилось. Снова выпили, опять запели. Они сыграли весь альбом, и на этом их творческие силы закончились. Выхлебав еще стакан вина, Кирилл потребовал включить телик и выключить свет. Какое-то время мы смотрели телевизор, а Громов флиртовал с Машей, которая хвалила их музыку, его пение и его сценический образ.

— Вы должны выступать. Народ должен вас видеть, а не только слышать! — с энтузиазмом говорила Маша.

— У нас интеллектуальная группа, мы не панки какие-нибудь, чтобы выступать в клубах. Нам подходит работа в студии. — Громов щурил на нее свои зеленые глаза, как кот на сметану.

— Нет, без выступлений вас никто толком не узнает.

— Ну, пока все неплохо. Например, в хит-параде «Собеседника» мы занимаем третье место. Очень прилично для группы, которая вообще не имеет рекламы и ни разу не выступала, Кирилл сидел рядом, слушал и посмеивался. На меня никто не обращал внимания, сказать мне было нечего, поэтому я налегала на вино.

— Маша, Маша, какая же ты потрясная девушка! Просто супер. Кирюха, я тебе завидую, честно. У тебя и жена такая красивая, и Маша есть — тоже красивая и очень умная. — Громов взял ее руку и поцеловал.

Маша смеялась, упоминание Кирилловой жены на нее никак не подействовало.

— Нет, Кирилл, ну скажи, почему ты не любишь Машу?

— Почему я не люблю Машу? — удивился Кирилл. — Я ее очень люблю.

— Кира меня очень любит. С чего ты вдруг взял, что нет? — весело спросила Маша.

— Ну, как же, у него — жена. Вот сейчас вы расстанетесь, и он пойдет домой, к ней.

Кирилл смутился, покраснел. Он не нашелся, что сказать, и потянулся за бутылкой. Громов упивался этим моментом, он любил ставить людей в неловкое положение и наслаждался их растерянностью. Но Маша была совсем нелегкой добычей.

— Ну и что? У нас такие отношения, и они нас обоих устраивают: его — потому что он может потом пойти домой, меня — потому что я ничем не связана и свободна. Зато когда мы вместе, нам хорошо вдвоем. Да, котенок?

Мы сидели с Громовым на диване перед телевизором, а они за нашей спиной пыхтели и стонали на кровати. Я не оглядывалась поинтересоваться, чем это они там занимаются, — и без того сомневаться не приходилось.

— Ребята, раз вы все равно ничего не делаете, может, пойдете на кухню? — раздался голос Маши у меня из-за спины. Мы с Громовым встали и вышли на кухню.

— Ты что такая грустная? — спросил он.

— Я не грустная. Я задумчивая.

— Тебе очень к лицу такое выражение — мягкое, погруженное в себя. Очень женственное. И волосы так красиво лежат.

По тому, как Громов начал гладить меня по спине, я поняла, что он хочет заняться сексом. На кухне, у стола, стоял диванчик, на котором мы и устроились. Я уже не думала, почему в моей же квартире меня согнали с кровати посторонние люди и я должна заниматься любовью в кухне, на кушетке, на которой спала, когда была в первом классе. Это все, что у меня было, и надо было жить этим моментом. В большое окно падал свет фонаря и освещал кухню синим нереальным светом…

Вдруг прямо у меня над головой резко и громко зазвонил телефон. От неожиданности я сняла трубку.

— Алле.

— Это ты? Я так и знала, что ты там! — Мама, поднаторевшая в слежке за отцом, вычислила и меня. — Что ты там делаешь в такое время?

— Ничего не делаю. Захотелось побыть одной, вот и пришла.

— Ты там с ним, да? Я сию же минуту приеду. Я беру такси и через двадцать минут буду там. Если вы до тех пор будете…

— Да делай что хочешь! Мне-то что? — я бросила трубку.

— Что она сказала? — сразу же спросил Громов.

— Ничего, просто кричала.

— Нет, она сказала, что сейчас приедет. Она еще и милицию вызовет.

— Да не приедет она. Просто так пугает. Успокойся, — я попыталась его обнять и уложить назад.

— Нет, я не хочу встречать разъяренных матерей, когда я без штанов, с членом наружу. Надо сваливать. Одевайся, мы уходим.

— Сережа, подожди. Я же говорю, что она не поедет никуда. Она же не сумасшедшая.

— Не знаю, я не уверен. Ну, ты как знаешь, это твоя квартира, в конце концов, ты можешь оставаться. Если хочешь.

Он подошел к двери в комнату и постучал в нее.

— Эй, Кирилл, надо быстро уходить. Через десять минут сюда приедет хозяйка.

Метро еще работало. Мы молча дошли до станции и сели в вагон. Кирилл с Машей по-прежнему обнимались и целовались, и от этого зрелища мне стало совсем нехорошо. Я выскочила на следующей остановке, чтобы больше никого из них не видеть. Ехать домой и скандалить с матерью тоже не хотелось. Я стала перелистывать записную книжку, перебирая тех, к кому можно поехать ночевать.

САДОВАЯ, 302 БИС

— Ну, приходи. Я попробую что-нибудь сделать, — неуверенно сказала мне Таня, когда я до нее дозвонилась.

Сквоты только недавно стали появляться в Москве и были окружены тайной. В тот, в котором жила сейчас Таня, я мечтала попасть уже давно: она рассказывала про него и его обитателей взахлеб, У меня просто слюни текли, так мне хотелось все увидеть своими глазами, но внутрь сего «Сезама» Таня меня не пускала.

— Ты понимаешь, — говорила она, — там народ очень подозрительный, они не любят никого нового. Боятся, что человек придет и зависнет, а места там нет. Я сама там на птичьих правах, и гостей мне приводить нельзя.

— Вот черт, а мне некуда сегодня идти совсем, просто полная задница. Настроение хоть в петлю лезь.

— Поссорилась с Сережей? — Таня была одним из немногих людей, бывших в курсе моих непонятных отношений с Громовым.

— Не то чтобы поссорилась… просто все как-то непонятно. Кстати, я поговорила с ним по поводу Юхананова. Сказала, что вот одна моя подруга страстно желает с ним познакомиться.

— Да? И что он сказал? — Таня обсессивно мечтала о встрече с Борисом Юханановым, хотя ни его самого, ни его работ она не видела. «Я должна его увидеть и поговорить с ним. Я знаю, это мой Путь, — говорила она мне. — Попроси своего Громова нас познакомить. Он ведь всех знает». Ходили слухи, что Юхананов собирается открывать или, может быть, уже открыл глубоко законспирированную театральную студию, и Таня хотела туда поступить.

— Сказал, что это можно устроить, если только ты не будешь сразу же срывать с себя одежду и предлагать отдаться. Чтобы ему потом стыдно не было.

— Я хочу быть актрисой, вместе делать театр, а вовсе не трахаться с ним. Я Берга люблю.

— Я ему так и сказала.

— Ладно, давай подходи к «Маяковке». Я тебя встречу.

С Таней я познакомилась в «20-й комнате» Она была моей ровесницей и, также как и я, бросила институт и с головой погрузилась в тусовку. Она была высокая, очень худая, стриженная под ноль, ходила в солдатской шинели и тяжелых солдатских сапогах. Танины родители не принимали ее образа жизни, ее друзей; они постоянно скандалили и в конце концов практически выжили ее из дома.

Мы встретились у метро и двинулись к сквоту, который находился по адресу Садовая, 302 бис, в том самом доме, в котором разворачивается действие булгаковского «Мастера». Знаменитая квартира номер 50, место обитания Воланда и компании, стояла закрытая, но весь подъезд, выселенный годы назад, со временем заселил разный приезжий люд. Со стороны дом казался необитаемым. Все окна были занавешены, так чтобы снаружи не было видно, что внутри кто-то живет. Конечно, я не единожды совершала паломничество к этому месту. Часто мы с Мариной или Пален заходили в подъезд, поднимались на пятый этаж и дергали дверь наглухо закрытой «нехорошей квартиры». Потом спускались вниз и садились курить во дворике. Мы никого никогда не встречали, кроме редких поклонников Булгакова да участкового, который прогонял нас со скамейки.

Таня сразу повела меня к черному ходу.

— Парадным входом никто не пользуется. Там вечно отираются туристы или менты. Мы заходим только с черного, — сказала мне Таня, когда мы поднимались по вонючей лестнице наверх.

Слушай, а менты знают, что вы здесь живете?

— Знают, конечно. Им регулярно отстегивают. А то б они давно всех прогнали. Но есть правила: входить и выходить поодиночке, чтоб не привлекать к себе внимания, никакого шума, гости запрещены.

— У вас тут прямо как в колонии строгого режима. Железная дисциплина.

— Скажи, странно? Я сама поначалу думала, что это территория полной свободы. А здесь правил не меньше, чем везде.

— Ого, ни фига себе! — я увидела помещение с провалившимся потолком и гнилыми стенами. На полу были лужи воды.

— Да, эта сторона совсем нежилая. Нам сюда.

Мы вошли в помещение, все внутренние стены которого были снесены, так что получилось одно огромное единое пространство. Оно было поделено на комнаты составленными один на другой ящиками, тряпками, развешанными на протянутых вдоль стен веревках, мебелью. Больше всего мне понравилась стоящая в центре палатка. Комната, в которой жила Таня, имела вполне жилой вид. Мы сели на ее матрас и открыли принесенную мной бутылку вина.

— Господи, как же я устала соблюдать правила конспирации: кричать нельзя, петь нельзя, громко смеяться нельзя, громко плакать тоже нельзя! Я все время сплю. — Таня вытащила из-под подушки пакет с травой. — Хочешь пыхнуть?

Она ловко забила косяк. Я так не умела.

— Во-первых, денег у меня нет, а есть их еду мне неудобно. А от голода лучшее средство — сон.

И потом, когда я сплю, то не думаю о Берге. Выпью стакан вина, пыхну — и спать.

— И сколько ты собираешься пробыть в состоянии анабиоза? — спросила я.

— Пока не станет лучше. Берг знаешь как меня назвал? Мокрицей! Я для него слишком обыкновенная! Если б он хотел простую хорошую девушку и ни на что больше в жизни не надеялся, то он был бы со мной. Но он на себе еще крест не поставил. Представляешь, он так и сказал, что для него быть со мной, как крест на себе поставить!

С Бергом я тоже, конечно, была знакома. Именно он в свое время продал мне на конспиративной стрелке мой первый номер «Гонзо». В «20-ю комнату» он захаживал, чтобы узнать, что и где происходит, поделиться информацией о сейшенах и продать несколько самиздатовских и зарубежных рок-журналов. Это был его основной заработок Берг — настоящего его имени я никогда не знала — был высоким, очень худым, с коротким ежиком светлых волос; он никогда не улыбался и не снимал темных очков. Таня безумно в него влюбилась и с головой ушла в его мир. Берг прививал ей любовь не только к року, но и ко всей андеграундной культуре. Он постоянно цитировал Дмитрия Александровича Пригова, читал все, что написала Татьяна Щербина, смотрел Юхананова, Юфита и братьев Олейниковых. Своей квартиры в Москве у него не было, он жил где-то в области, так что они с Таней часто ночевали у друзей. Хорошие периоды часто сменялись плохими, он ее прогонял — она страдала. Но все равно в глубине души я немного ей завидовала. В их счастливые моменты они были парой. Берг ни от кого не скрывал их отношений, в то время как у меня с Громовым никогда не было никакого «мы». Мы были парой только наедине друг с другом. Мне казалось странным отношение Берга к Тане, то, что он считает ее недостойной себя. Я знала отношение к нему Громова. Он считал Берга классическим тусовщиком, а «тусовщик» было для него бранным словом. Он их не уважал. Для Тани Берг был легендой и учителем, для Громова — забавным персонажем, зарабатывающим на жизнь перепродажей его журнала.

— Алиса, я просто обязана познакомиться с Юханановым и убедить его взять меня к себе в студию.

Я была не такой крутой, какой мне хотелось казаться. От пары косяков я обычно тихо засыпала. Вот и сейчас под Танино монотонное гуденье про Берга я плавно погрузилась в сон.

ВЫХОД В СВЕТ

Через несколько дней Громов вызвонил меня и велел прийти на Пушкинскую. Зачем и почему, как обычно, не сказал, он обожал делать сюрпризы. Сюрприз был его способом загладить вину.

С Громовым были Бурляев и Олег — журналист из провинции, издававший свой музыкальный журнал, тот самый тип, которого я на питерском фестивале прозвала Арамисом из-за его щегольской бородки. Он носил с собой в авоське номера Журнала и всем его раздавал. На Громова и Бурляева Арамис смотрел как на богов-олимпийцев и во всем им поддакивал. Это не мешало ему, правда, заигрывать со мной. Каждые пять минут он разражался длинными комплиментами в мой адрес, а когда Громов не смотрел в нашу сторону, наклонялся ко мне и что-то шептал мне в ухо, щекоча своей бородкой. Содержание шепота было вполне невинным, а вот его горячее дыхание и быстрые взгляды в мой вырез — не очень. Я не знала, как себя вести, и старалась держаться поближе к Громову, изображавшему полное равнодушие к происходящему.

— Так куда идем? — спросила я.

— В Ленком. На задворки.

— Что?

— Какое-то благотворительно-тусовочное мероприятие для своих.

— И зачем нам это надо?

— Ну, по слухам из хорошо информированных источников, там должны выступать «ДДТ», «Наутилус», «Бригада С».

— Врут, наверное. Какого это черта Шевчук вдруг будет выступать перед этими обласканными совковыми папиками?

— Нет, точно, мне их клавишник рассказал, — щекотнул меня в ухо Арамис.

— Нам, собственно, Шевчук должен билеты пригласительные оставить. Хотя я просил только три, — со значением глядя на меня, сказал Бурляев.

— Ну, ничего, девушку проведем как-нибудь, — ответил Громов, — в конце концов, пронесем в чехле от гитары.

— От гитары она не влезет.

— Тогда от контрабаса.

— На контрабасе вроде никто не играет.

— Там наверняка будет какой-нибудь джаз-бэнд лабать, у них можно будет попросить.

— Я ни в какие чехлы не полезу. Вы что, спятили, что ли? — наконец не выдержала я.

Они довольно заржали.

Мы пришли к служебному входу Ленкома. На проходной о нас никто ничего не слышал, билеты нам — вернее, им — никто не оставлял. На все наши журналистские удостоверения им было плевать, нас не было в списке. Точка.

— Позовите Шевчука, мы его личные приглашенные, — горячился Бурляев.

— Не знаем никакого Шевчука. У нас в театре такой не работает, — резонно отвечал контролер.

— Конечно, он у вас не работает! Это знаменитый на весь Союз рок-музыкант! Он сегодня будет выступать. Позовите же его или кого-нибудь из группы «ДДТ».

Мимо проходили люди, называли свои фамилии, и их пропускали. Мы же, как бедные родственники, все торговались с контролером.

— Да что мы, так не пройдем? Какого черта здесь стоять? Видно, что этот мудак никого звать не собирается, — громко, на все помещение сказал Громов.

— Молодой человек, если вы будете ругаться, мы вызовем милицию.

— Пойдем отсюда, — Громов потянул меня за руку к выходу. Бурляев и Арамис решили остаться и добиваться справедливости.

— Все равно, даже если кто-то и выйдет к ним, то у нас только три приглашения. Тебя не пропустят. Так что будем пробиваться другими путями.

Мы обошли здание театра. Несложно было догадаться, что раз акция называется «Задворки», значит, все будет происходить во дворе. За забором уже звучала музыка и возбужденный гул голосов.

— Ну конечно, уже все началось. Хрена теперь кто-то будет вылавливать Шевчука, чтобы провести непонятных рок-журналистов. — Громов убеждал себя, что мы правильно сделали, что ушли.

В одном месте забор оказался пониже, и, в принципе, через него можно было перелезть. Для Громова, с его ростом и длиной ног, это было совсем не сложно. Он приставил к забору какую-то цистерну, найденную в кустах.

— Я сейчас перелезу и буду ловить тебя с той стороны.

— Сережа, я не смогу. Здесь высоко.

— Глупости, все ты сможешь. Я видел, как ты умеешь через заборы лазить.

Я оценивающе оглядела забор. Я действительно умела лазать и прыгать, но представить себе, что вот сейчас я, в платье и на каблуках, перелезу через ограду, чтобы попасть на междусобойчик в Ленкоме, не получалось.

— Я не полезу. Лучше ты найди Шевчука и скажи, чтобы он вынес билеты на служебный вход. У них же три билета, так что я смогу теперь пройти.

— Ладно, попробую. Но ты не уходи, пока я тебе не скажу. Все, я полез. Вот, блядь, так и буду всю жизнь с рваными яйцами через заборы скакать.

Он подтянулся на руках, занес ногу над оградой и спрыгнул с той стороны.

Я стояла и смотрела вверх.

Его голова появилась над забором.

— Алиса? Ну, чего ты замерла? Лезь на бочку.

— А на чем ты стоишь, что тебя видно? — удивилась я.

— На собственном хую. Не отвлекайся. Залезай.

— Сережа, не сходи с ума, я никогда не смогу перелезть через этот гребаный забор. Иди ищи билеты.

— Да тут толпа людей, я его никогда не найду. Лезь на бочку! — зарычал он на меня.

Он обладал такой властью надо мной, что я, как под гипнозом, влезла на чертову цистерну.

— Так, теперь попробуй подтянуться максимально высоко на руках, а я перехвачу тебя за талию и перенесу.

— А если у тебя не получится?

— Вот блядь, прыгай уже!

Ухватившись за край забора, я подпрыгнула так высоко, как могла. Громов обеими руками схватил меня и перетащил через забор, довольно сильно поцарапав мне бок. Очутившись в воздухе, без опоры, я зажмурилась от ужаса.

— Сережа, Сереженька, только не урони меня, — только и выдохнула я.

Я открыла глаза — Громов стоял на стуле, держа меня на руках, а вокруг сидели люди и с интересом наблюдали за всей операцией по моей транспортировке. Когда он опустил меня на землю, раздались аплодисменты. Мне было ужасно неловко, что все смотрят на меня и улыбаются, бок саднило. Я стеснялась проверить, цело ли платье, поэтому не придумала ничего лучше, чем как маленькая ухватиться за Громова и прижаться к нему, чтобы спрятать возможную дыру.

— Сережа? Сережа, посмотри, у меня платье не порвалось? — шепотом попросила я его.

— Вот что, милая барышня. Берите своего Се-Режу и идите приведите себя в чувство. После таких подвигов не мешает выпить, — густым басом благосклонно изрек театральный старик в твидовом пиджаке и бабочке. — Эх, молодость, — сказал он нам в спину.

Громов был невероятно доволен собой, а я мечтала поскорее выпить, чтобы стереть из головы картину самой себя в коротком платье, размахивающей голыми ногами над головами богемной публики. К слову, французское платье оказалось на высоте, оно не порвалось и меня не опозорило.

Вино наливали совершенно бесплатно из больших бочек с краниками, а закуски разносили на подносах — хватай, кто первый успеет. Жарили шашлыки. Возле одной из бочек мы обнаружили грустного Бутусова. Он был в своих обычных черных галифе, черной рубашке и сапогах до колена на высоких каблуках. Меня удивил его небольшой рост: на сцене он всегда казался мне высоким. У него были подведены черным карандашом глаза и накрашены губы. В этой театральной тусовке он был чужеродным элементом, потому что выглядел самым театральным персонажем, в то время как остальные были абсолютно конвенциональны и даже буржуазны. На Бутусова косились — все-таки на тот момент «Наутилус» был, наверное, самой популярной группой в Советском Союзе, — но никто не подходил. Он стоял в маленьком палаточном павильоне возле бочки с вином и напивался в одиночку. Увидев нас, Бутусов по-детски обрадовался.

— Ребята, а я тут один! Где вы были? — сказал он нам как родным.

— А где все, почему ты один? — спросил его Громов запросто.

— Да я один и должен выступать. Все в Питере, а я в Москве, и Шевчук меня сюда вписал. Сказал, что творческая интеллигенция хочет познакомиться с новым поколением, приобщиться к рок-н-роллу.

— Ну, и как идет? — спросил Громов, с сомнением оглядывая публику.

— Чувствую себя здесь совершенно чужим и не к месту. Пока вот приобщаюсь к их вину. Вино, кстати, неплохое. Вам налить? — спросил он, пристально глядя мне в глаза. Я кивнула в знак согласия.

— Да, Слава, познакомься. Девушку зовут Алиса, она — журналистка, — представил меня Громов и налил себе полный стакан.

К нам в павильончик больше никто не заходил. Все заглядывали, видели Бутусова в черном, с длинными волосами, и проходили мимо.

— Нам, кажется, досталась целая бочка, — меланхолически заметил Бутусов и налил всем еще по стакану.

Смотрел он только на меня, и я тоже его потихоньку разглядывала. Он был очень красив в своей грусти, но было удивительно видеть на таком мужественном лице женский грим. Тут к нам присоединились Бурляев и Арамис, которых наконец-то провел внутрь клавишник «ДДТ». Бутусов налил мне еще стакан и придвинулся так близко, что его нога соприкоснулась с моей.

— Я не буду здесь петь. Это не моя публика, они мне не нравятся. Я не хочу быть обезьяной, на которую они с интересом смотрят в лорнет. Что ты Думаешь?

— Ну, они, конечно, похожи на мажоров. С другой стороны, мне бы очень хотелось послушать, как вы, — он мотнул головой, протестуя против такого обращения, — ты играешь под акустическую гитару.

— Да, так давай я тебе поиграю! Но не здесь. Этим я играть не буду. Позвали в гости, а ко мне Даже никто не подошел — ни Захаров, ни Абдулов, как будто я прокаженный. Поедем ко мне в гостиницу, я тебе сыграю. Я много новых песен написал.

Его повело немного в сторону, и, если бы я его не удержала, он бы упал. Он оперся на меня, обняв за плечи, и проговорил прямо в ухо:

— Поедем, пожалуйста! Мне так одиноко, мне нужен хороший человек. Мне просто нужен хороший человек. Я вижу, что ты хорошая, настоящая.

Он оперся на меня еще сильнее, всем своим весом, и я уже сама с трудом удержалась на ногах. Бурляев и Арамис подошли и подхватили его, а Громов вывел меня из павильона.

— Я вижу, у тебя крыша немного поехала от Славы, да?

— Вовсе нет, — соврала я. Конечно, мне было приятно, что Бутусов зовет меня послушать свои новые песни и что вообще я ему явно нравлюсь.

— Не принимай на свой счет. Он ни одной не пропускает, известный ходок. Особенно когда пьян.

— А ты откуда его так хорошо знаешь?

— Я организовывал фестиваль, с которого, собственно, и началась его слава, еще в 86-м году. В общем, ты меня поняла, не бери его в голову, хоть он и кумир молодежи. Ему все равно кто, лишь бы ноги раздвигала. Это не для тебя.

Он еще что-то мне говорил, но я не слушала. Ага, на Арамиса и ему подобных он внимания не обращал, а вот Бутусов его все-таки достал. Разумеется, я не собиралась никуда ехать с совершенно незнакомым и пьяным в умат мужчиной, но наблюдать за громовской реакцией было забавно.

Когда мы с Громовым вернулись в павильон, Бутусов был уже в отключке. Он просто вырубился и лежал на руках у Бурляева и Арамиса, а рядом стоял недовольный Абдулов.

— Что с ним делать теперь? — сказал Бурляев. — Не хотел выступать и нажрался. Что за детский сад, в самом деле? Я ему нянька, что ли?

— Да оставьте его прямо тут, — довольно равнодушно предложил Громов.

— У нас здесь не притон, чтобы пьяные на полу валялись. Мы в Театре, — с пафосом сказал Абдулов. Так прямо и произнес, с большой буквы. — Давайте его отнесем и посадим в машину. Сейчас я еще кого-нибудь позову, чтобы вам помогли.

— Слава хотел, чтобы к нему пришел Абдулов, и он пришел, — шепнула я Громову.

— Жаль только, что Слава этого не видит, — в тон мне ответил Громов.

Мы еще покрутились, выпили вина. Изредка нам попадались разные роковые люди, и Громов останавливался поболтать с ними. На сцене тем временем начался какой-то ажиотаж.

Мы встали за задними рядами стульев, недалеко от того места, где Громов перенес меня через забор. Арамис и Бурляев, только что сплавившие Бутусова, пробились к самой сцене и пытались сесть на свободные места. Я увидела, что к ним подошел Ярмольник, махнул кому-то рукой, подбежали охранники, и нашу парочку скрутили и увели.

— Ого, ты это видел? — спросила я Громова.

— Не понравились они ему, наверное.

На сцене радостно шел аукцион. Под громкие аплодисменты продали за полторы тысячи рублей простую бутылку водки, потом рубашку Абдулова, программку и прочую ерунду. Внезапно на сцену вышел Шевчук, пьяный, но вполне еще держащийся на ногах. Он забрал микрофон у Абдулова, ведущего аукцион. Абдулов не понимал, что происходит, но микрофон отдал.

— Дамы и господа! — проникновенно сказал Шевчук. — Что же вы творите? Это же полная туфта какая-то! Что за пошлость? Кого вы хотите обмануть? На вас противно смотреть, такие вы гладкие, зажратые, довольные собой… а чем быть довольным?

Абдулов попытался забрать у него микрофон, но Шевчук не отдал и продолжал вещать что-то дальше тем же миссионерским тоном. На сцену вскочил Ярмольник и помог Абдулову обезвредить Шевчука. Но ненадолго. На сцене стоял большой гонг, в него били всякий раз, когда продавался очередной лот. Лишившись микрофона, Шевчук схватил молоток и стал изо всей силы долбить в гонг, заглушая Абдулова, который пытался обратить все в шутку. Народ в импровизированном партере начал ржать. Наконец Ярмольнику и двум охранникам удалось увести сопротивляющегося Шевчука со сцены.

Понятно, что никакого выступления «ДДТ» не было; выступали разные группы и ВИА, не такие знаменитые, зато спокойные. Под конец мероприятия мы с Громовым едва стояли на ногах, потому что в основном пили вино, но ничего не ели. Когда мы, обнявшись и качаясь, двинулись к выходу, то увидели Бурляева и Арамиса.

— О, ребята. Где вы были? Мы вас потеряли, — сказал пьяный Громов.

— Да нас Ярмольник сдал в ментовку, — со злостью сказал Арамис, — ни за что, просто так. Наши морды ему не понравились. За нас еще клавишник «ДДТ» пытался вступиться, так его самого чуть не забрали. Его спасло, что они не играли еще.

— «ДДТ» не самые удачные покровители на этом празднике жизни, — ответил Громов. — Здесь уже все заканчивается, какого вы вернулись?

— А назло. Я сейчас пойду с этим козлом разбираться. Он думает, ему все можно — вот так людям руки выкручивать, — все больше злился Арамис, — у нас, между прочим, у каждого в отделении по полтиннику пропало. Пусть платит, цыпленок жареный.

— Скажи спасибо, что морду не набили. Знаете что? Поехали к нам, а? — Громов притиснул меня к себе: — Да, Алиса?

Я, конечно, была в полном восторге, в первый раз он вот так при людях объединил нас в «мы». Они удивились.

— К вам? — в полном изумлении переспросил Бурляев. — Куда это — к вам?

— Шикарная вписка, вот увидишь. Надо будет по дороге купить еще вина.

И мы все двинулись на Преображенку.

ПЯТОЕ КОЛЕСО

Когда мы пришли, выяснилось, что Бурляев и Арамис смертельно устали и сил продолжать веселье у них нет. Начали укладываться.

— Где мы ляжем? — спросил меня Громов с непонятным выражением.

На этот раз я твердо решила никому кровать не отдавать.

— Мы ляжем на кровати, — сказала я с нажимом.

— Ты уверена? — спросил он немного удивленно.

— Абсолютно. Я хочу спать на нормальной кровати, как белый человек. Кроме того, мы только на ней вдвоем уместимся.

Бурляев, поняв, что ему предоставили диван, рухнул на него, не раздеваясь, и мгновенно отрубился. Арамис пошел спать на кухню, на мой зеленый детский диванчик. Погасили свет, легли. По мерному дыханию Громова я поняла, что он засыпает.

— Эй, ты что? — толкнула я его в бок. — Ты спишь, что ли?

— А что прикажешь делать? — сонным шепотом ответил он.

— Ну, как тебе сказать, — я положила руку ему на пах, — у меня были другие планы.

— Какие планы? Я же спросил тебя, где мы будем спать? Если бы ты сказала на кухне — тогда понятно. Там мы одни и трахаемся, сколько тебе надо. Но здесь, с Бурляевым в комнате? Уволь.

— Но он же спит. Андрей, ты спишь? — позвала я Бурляева. Он не ответил — Ну, видишь?

— Не знаю, спит или притворяется из вежливости. Я бывал в подобных ситуациях — нет ничего мерзее. Ты сама так решила. Теперь спи, — он поцеловал меня и закрыл глаза.

— Подожди, не засыпай. — Я, как была полуголая, в одних трусах, вскочила с кровати и пошла на кухню. Арамис уже лежал на диване. Увидев меня ню, он удивился.

— Олег, иди, пожалуйста, в комнату. А мы с Сережей здесь будем спать.

— Ладно, — он удивился еще больше и, стараясь не смотреть в мою сторону, бочком начал выходить с кухни.

Исполнив долг кавалера, Громов устало раскинулся на диване. Диванчик был детским, я сама из него давно выросла, а уж Громов свои метр девяносто втиснуть не мог при всем желании. Но он свернулся калачиком, принял позу эмбриона, чудом вписался в заданные размеры и заснул сном младенца. Когда я вернулась из ванной, то поняла, что я смогу спать только на полу, на столе или в ванне. Я надела трусы и громовскую рубашку и пошла в комнату.

— Олег, — я потрясла Арамиса за плечо.

— А? Что? — я видела, как в темноте блестят его испуганные глаза.

— Ляг, пожалуйста, с Андреем на диване, там есть место на двоих. А я лягу в кровать.

Арамис, смирившись с судьбой, молча перешел на диван к Бурляеву. Я легла и заснула. Посреди ночи проснулась от топота, грохота и тяжести, было такое ощущение, что на меня упал медведь.

Это Громов, закоченев на кухне, проснулся, меня не обнаружил и пошел в комнату. Обрушившись на меня всей тяжестью своих ста килограммов, он вновь погрузился в сон. Я с трудом выбралась из-под его туши и попыталась отбить себе краешек кровати и кусочек одеяла. С тем и заснула.

На следующий день мы никуда не пошли. Громов и Бурляев сделали несколько звонков, и скоро на квартире собралась большая толпа народа. Все приходили с выпивкой, а еду никто не приносил. Хорошо, что в доме был запас консервов и макароны. Как всегда в подобных ситуациях, появился Берг. Его никто не звал, но у него был абсолютный нюх на тусовки, и он ни одной не пропускал.

В середине дня включили телевизор, потому что должны были повторять «Пятое колесо» с репортажем с питерского фестиваля, где снимали Громова, меня и Бурляева. Громов передачу пропустил и просто жаждал увидеть себя на экране Началось «Колесо».

— Еще два сюжета, и будешь вначале ты, а потом я, — спокойно, как всегда, сказал Бурляев.

Этот человек при любых обстоятельствах и в любой степени опьянения сохранял спокойствие. Не то что истеричный Громов, вечно кричавший, взывавший и заламывающий руки. Громов был тем, что англичане называют drama queen. Вот и сейчас после слов Бурляева Громов бросился к телевизору и начал трястись перед ним в сумасшедшем танце, загораживая всем обзор. Тут в телевизоре что-то затрещало, и картинка исчезла, пошли волны.

— Что такое? — взревел Громов и долбанул по ящику.

Тот начал показывать нормально.

Пошел наш сюжет. На переднем плане стоял Громов с торчащей бородой и рвал из рук журналистки микрофон, она не отпускала, и так они боролись во все время громовского ответа. На заднем плане я на секунду появилась в кадре и сразу же исчезла из поля зрения, погребенная под безумными читателями журнала «Гонзо». И тут картинка пропала. Окончательно. Громов бил по телевизору, бегал по комнате с антенной — телевизор не показывал ничего, кроме бегущих полос и шума.

— Все накрылось медным тазом! Какого хрена я остался здесь! Надо было ехать смотреть домой! — вопил Громов и тряс телевизор.

— Это он потому так психует, что его редко показывают по ТВ. Мне вот наплевать, — заметил Бурляев.

— Да ты уже посмотрел эту долбаную передачу пять раз. А я ни разу не видел! — закричал в ответ Громов. — И меня показывают не реже тебя. Вот недавно был «Музыкальный ринг».

— Ты был на одном ринге, а я на трех. И еще были передачи. Ну, это все не важно.

Громов оставил в покое телевизор и подошел к столу налить себе вина. Телевизор опять затрещал, и изображение вернулось. Именно в этот момент на экране появился Бурляев, вещающий что-то неимоверно серьезное и умное о роке, фестивале и рок-изданиях. Громов со стоном налил себе еще и выпил залпом.

НОЧНЫЕ СТРАХИ

Добраться до моего дома можно было с нескольких станций метро; ближе всего была «Курская». Оттуда, если пробираться дворами и извилистыми переулками, где ориентировались только местные обитатели, можно было добежать до моего подъезда минут за семь. Но при одной мысли об этой дороге волосы вставали дыбом от ужаса.

У меня были настоящие варенки — фирменные джинсы и куртка, которые отец мне купил у фарцовщика за очень большие деньги. В этом костюме я и рассекала на зависть многим. Бегу по Улице Казакова, мимо МИИЗа, по сторонам не смотрю, полностью сосредоточена на том, чтобы Добраться до дома без приключений. И вдруг натыкаюсь на парня, загородившего мне дорогу.

— Красавица, куда ты так торопишься?

Я попыталась обойти его, не тут-то было.

— Гордая, не смотрит на меня. А если вот так?

Он быстрым движением вынул финку из кармана и приставил мне к горлу.

— Ну что, теперь поговоришь со мной? — он пьяно улыбнулся. — Испугалась?

— Немного, — я выжала из себя подобие улыбки. Только ощущение нереальности происходящего помогло мне справиться с ситуацией. Мне казалось, что все это — игра и она сейчас закончится.

— Давай снимай куртку и джинсы тоже.

Невдалеке появился мужик, выгуливающий большую собаку.

— Помогите! — заорала я, но быстро осеклась, потому что парень нажал на нож посильнее и мне стало одновременно и больно, и трудно дышать.

— Чего орешь? — он оскалился. — Все равно никто не придет.

Он был прав. Мужик с собакой, увидев, в чем дело, убежал оттуда сломя голову впереди своей собаки. Он ее потом выкликал издалека, чтобы она к нему вернулась. Потом парочка прошла совсем рядом с нами.

— Помогите, — просипела я.

Они остановились.

— Что это вы, ребята? — спросил молодой человек. Его девушка в ужасе дергала его за руку, пытаясь увести оттуда.

— Валите отсюда, пока живы, — ответил им мой мучитель.

— А, у вас свои разборки, — сказал молодой человек, увидев нож у моего горла, и начал пятиться в сторону.

— Я его не знаю, мы не вместе. Помогите… — начала я, пользуясь тем, что парень ослабил хватку.

— Да, точно, свои разборки. Проваливай давай, — он опять надавил. Потекла кровь. Этих тут же сдуло.

— Ну, ты и жадная. Неужели так и сдохнешь из-за варенок? — Эта тварь надо мной еще и издевалась.

— Мне не жалко. Только если я разденусь, мне холодно будет. Как я домой поеду? Давай мы к тебе пойдем. Я тебе вещи отдам, а ты мне дашь что-нибудь одеть. Выпьем вместе, у меня деньги есть, — я говорила первое, что придет в голову, лишь бы потянуть время: вдруг кто-нибудь смелый пройдет мимо и спасет меня?

— Пойдем ко мне? Выпьем? — он задумался над этой мыслью и на секунду отпустил нож от моего горла.

Я воспользовалась этой возможностью и побежала, он за мной. Но он был такой пьяный, что плохо держался на ногах и не смог меня сразу схватить. Я же не убегала от него вперед, думая, что при таком варианте он скорее меня нагонит, а кружила юлой. От этого он только сильнее качался и в бешенстве начал размахивать финкой и орать.

— Стой, сука! Зарежу на хуй! В капусту порублю, стой!

И тут появилась целая толпа людей, человек десять или больше. Они увидели и услышали нас еще издалека и побежали в нашу сторону.

— Эй, ты, парень! Брось нож! Отпусти девушку! Ой, это же Коля! Колян, ты что, совсем охренел? Колян?! Да не махай ты финкой, а то получишь щас по ебальнику.

Они скрутили его, отняли нож. И он получил в результате, и не один раз, по тому, по чему они сказали. На меня они даже не обратили внимания.

— Дуй отсюда давай, — сказал мне один из них, и я побежала не оглядываясь.

С тех пор я ходила в обход, по Садовому кольцу до Старой Басманной и там поворачивала направо. Так было в два раза длиннее, зато надежней.

Я старалась идти строго посередине тротуара. В ушах звучал голос мамы: «Не иди слишком близко к зданиям — могут затащить в подъезд. Не иди слишком близко к проезжей части — могут затащить в проезжающую машину».

— Так как же идти-то? — резонно спрашивала я.

— Лучше вообще сиди дома. Нечего в такое время шляться по улице, — не поддавалась на провокацию мама.

Многие мои знакомые женского пола и девичьего возраста в качестве средства самозащиты выбирали колготки. Простые капроновые колготки обладали в женском коллективном сознании каким-то особым чудодейственным свойством отпугивать насильников. Я этого не понимала.

— Да ты пойми, чудила, он же тебя через колготки изнасиловать не сможет. Так? — объясняли мне подруги. — Значит, он должен будет их снять. А они узкие, слезают плохо. То да се — время идет. Может быть, кто-то успеет прийти на помощь. Теперь врубаешься, ты, умная?

Иногда я ходила домой пешком от «Китай-города» по Маросейке и дальше по Покровке до Земляного Вала — моим самым любимым московским местам.

И как-то раз в длинном подземном переходе на выходе из метро меня окружила группа люберов. Их было человек десять, а может быть, и больше, я от страха утратила способность считать. Все накачанные, коротко стриженные, шей нет. Специально приехали в Москву, поучить жизни всяких хиппи-панков-неформалов. И — здравствуй, жопа, Новый год — вот она я!

— Какие люди и без охраны! — сказал мне один из них с нехорошей улыбочкой.

Задвинули меня в угол, окружили, отняли плеер.

— Сколько у тебя значков! Зачем тебе столько? А что это? Гагарин, Ленин. Ты что, падла, смеешься? Ты над чем издеваешься, а? Да ты кто такая?

Я в отчаянии огляделась по сторонам в надежде увидеть милиционера или прохожего, но нет, кругом было пусто. Никого, кроме этих ублюдков, которые явно решили поиграть со мной, как кошка с мышкой.

— Что оглядываешься? Ждешь кого? Да ты очки-то сними, а то те плохо видно.

Я уже приготовилась к мученической смерти, и вдруг, как чудное виденье, как гений чистой красоты, как тень отца Гамлета, как блоковская Незнакомка, дыша духами и туманами, мимо нас проплыл поэт Зеленый, видный персонаж московского андеграунда. Главной его отличительной чертой были дивные зеленые волосы, волнами ниспадавшие на тощие плечи. Любера замолчали и все как один повернули головы ему вслед, Да так и замерли, откинув пачки. А он прошел мимо, взмахнул волосами и стал удаляться дальше по переходу, не прозревая своего ближайшего будущего. И тут они как ломанутся за ним, начисто забыв обо мне! А я, не раздумывая ни секунды, как побегу в другую сторону! Так и бежала до самого дома.

Через пару дней кто-то из знакомых спросил меня:

— Слыхала, любера поймали и наголо остригли поэта Зеленого? Говорят, в метро. Вот козлы, а?

Самым страшным, однако, была не улица — все-таки там ходили люди, которые, теоретически, могли защитить и прийти на помощь; настоящий ужас поджидал меня в собственном подъезде. Дом у нас был старинный, состоял из трех частей: первые три этажа — старый московский особняк, над ними еще два этажа — надстройка сталинских времен, и мансарда, долгие-долгие годы пустовавшая и отданная в конце 80-х Союзу художников под мастерские. Лифт в доме был, но навесной, очень древний и ветхий; большую часть года он не работал, так что приходилось тащиться на пятый этаж пешком. Подъезд отделяли от улицы две большие деревянные двери, жутко тяжелые и на какой-то немыслимо жесткой тугой пружине.

Попадая внутрь, вы оказывались в каменном мешке, глухом и полутемном. Тусклая лампочка если и горела, то лишь слегка разгоняла темноту, но часто света не было вообще. До лифта надо было подняться по двум лестничным пролетам, довольно длинным, а до первых квартир еще два пролета. Таким образом, попади ты в этом подъезде в какую-нибудь передрягу, никто бы не услышал твоих криков ни на улице, ни в доме. Заходить туда одной поздно вечером было актом настоящего мужества. Бесчисленное количество раз стояла я внизу у двери, придерживая ее спиной, чтобы не закрылась, и прислушивалась к тишине в глубине подъезда — нет ли там кого, не поджидает ли меня злой человек. И если мне казалось, что все спокойно, тогда бегом, перескакивая через ступеньки, я неслась наверх, к лифту. Однажды вечером мама вошла в подъезд; лампочка не горела, царила кромешная темнота. И что-то такое она почувствовала, какое-то дыхание, как если бы кто-то стоял и ждал ее около лифта. Чтобы оттянуть время, мама подошла к почтовому ящику и стала греметь ключами, как будто пытаясь его открыть, а сама слушала тишину. Так продолжалось какое-то время, пока вдруг сверху не раздался мужской ГОЛОС:

— Сука! Иди сюда!

Мама, подавившись воплем, вылетела на улицу и чуть не угодила под машину. Она просто уехала, так и не попав домой. И была счастлива, что осталась жива.

Пора было задуматься о средствах самозащиты.

МАМА, БЕЖИМ!

Я сидела на заднем сиденье машины и, как обычно, слушала свой плеер на такой громкости, что звуки извне до меня не доходили. Машина затормозила у нашего подъезда, я уже собралась выходить, когда увидела, что мама о чем-то ругается с частником. Я ничего не слышала, но видела, что они кричат друг на друга, мама спорит и пытается выйти, а частник хватает ее за руки и не выпускает. Наконец я выдернула наушники из ушей.

— Отпустите меня немедленно! Вы с ума сошли? Мы договорились за три рубля, вот вам ваши деньги. Да пустите же!

— Уже. Ты видела, дорога была перекрыта, какой крюк пришлось сделать. Гони червонец, кому говорю.

Мама попыталась вырваться, но он крепко схватил ее за руки и не пускал.

— Немедленно отпустите ее! — я перегнулась вперед и попыталась оттолкнуть его от мамы. Мужик, даже не повернувшись в мою сторону, одной рукой ткнул меня в лицо, и я упала на сиденье. Я испугалась.

В сумке у меня была заправленная слезоточивым газом зажигалка — Глебов подарок. Я всегда носила ее с собой, но ни разу еще не пользовалась: случая не было.

— Смотри, что у меня есть! Смотри! Ну-ка отпусти ее! — Он посмотрел в мою сторону, увидел, что в руках у меня просто зажигалка, и презрительно отвернулся.

— Мама, закрой глаза! Закрывай глаза, говорю, и потом сразу выбегай! — крепко зажмурившись, я прыснула мужику прямо в лицо. — Побежали, мама, бежим!

Мы выскакиваем с ней из машины и бегом врываемся в свой подъезд. Когда, перепрыгивая через ступеньки, несемся к лифту, слышим, как хлопнула входная дверь — он бежит за нами!

— Господи! Только бы лифт был на первом этаже! Только бы не надо было вызывать! — молюсь я.

На наше счастье, кабина внизу. Начинаем подниматься на наш пятый этаж Древний лифт, как всегда, еле тащится, дребезжа и содрогаясь. Мы слышим, как наш преследователь грохочет сапогами по лестнице, стараясь нас догнать. Приехали на свой этаж. Бегом к двери. От страха уже ничего не соображаем и стучим четырьмя кулаками в дверь, сил достать ключи нет. Слава богу, отец дома, не спит, открывает. Сапожищи грохочут все громче, все ближе. Заскакиваем в квартиру, запираемся на все замки. Отец в домашнем халате, заспанный, ничего не понимает, но видит, что мы совершенно невменяемы.

— В чем дело? — орет.

— Мужик, частник! Требовал больше денег. Я не дала. Я брызнула ему в рожу газом! — одновременно орем мы в ответ.

— О!!! Ну и дуры! Ты совсем больная? — Отец хватается за голову. — Господи, какая идиотка! Он же знает теперь твой адрес, где ты живешь, может теперь сделать с тобой что угодно! А ты совсем не в состоянии ее контролировать? Голова не работает вообще? — это уже маме.

— Он начал меня бить, руку выворачивать, мы по-настоящему испугались, — пытается оправдаться мама. — Что было делать?

— Дать ему денег, сколько просил, и уйти спокойно.

А мужик барабанит в дверь изо всех сил и орет:

— Откройте! Милиция!

— Господи, что же делать? Он сейчас дверь выломает.

— Я вызываю милицию. Милиция! Нападение на квартиру! К нам ломятся, может быть, он вооружен. Слышите? — он выставляет трубку в направлении входной двери. — Скорее!

— Высылаем патрульную машину. Ваш адрес?

Отец одевается, на ходу давая мне наставления:

— Так, прежде всего нужно выбросить твою зажигалку. Теперь бери мою. Милиция будет спрашивать, скажешь, что всегда носишь ее с собой для самообороны, зажигалка большая, необычная, для отпугивания дураков. Вытащила ее, чтобы напугать водителя, который на вас напал. Поняла? Никакого баллончика, никакой зажигалки с газом в глаза не видела. Вот только эта зажигалка, и все.

Грохот все усиливается, ощущение, что дверь вот-вот вылетит.

— Убирайтесь, я вызвал милицию! — кричит отец через дверь.

— Откройте! Милиция! Открывайте, или мы выламываем дверь! — в ответ кричат нам с лестницы.

Отец смотрит в глазок и на цыпочках отходит в глубь коридора, поманив нас с мамой за собой.

— Они стоят по сторонам двери, чтобы их не увидели. Я думаю, что это на самом деле милиция, их там не меньше пяти человек Но они не те, кого мы вызывали, они, наверное, из районного отделения. Этот ваш сумасшедший, может быть, их вызвал.

Опять начался грохот. Я высматриваю в окно патрульную машину. Наконец-то приехали! Зашли в подъезд… Вот уж не думала, что когда-нибудь так обрадуюсь милиции!

Опять раздался стук в дверь.

— Откройте. Это милиция.

— Вы нам уже час говорите, что милиция. Мы сами вызвали милицию, а вы кто такие?

— Я майор Ширяев — дежурный по городу. Мы приехали по вашему вызову. Те, кого вы не пускаете, тоже милиционеры — представители вашего районного отделения. Посмотрите в глазок — я покажу вам свое удостоверение.

Когда отец открыл дверь, в квартиру ввалилось человек десять. Все — огромные мужики, в милицейской форме, с оружием в руках. Пока дежурный по городу, которого мы вызвали, представлялся отцу, менты из отделения топтались по квартире — явно проводили обыск.

— Простите, вы, собственно, что здесь ищете? — спросил отец. — Хочу напомнить, это мы подверглись нападению, к нам ломились в дверь неизвестно кто. Мы — потерпевшие.

— Начальник районного отделения Хохлов, — неохотно представилась одна из красных рож. — Ищем баллончик с газом, которым вот они (кивает на меня и маму) прыснули в лицо водителю машины, чтобы не платить денег, и убежали.

— Простите, а у вас есть ордер на обыск? — по-прежнему спокойно спросил отец, когда один из блюстителей порядка перешел от наружного осмотра к детальному ознакомлению с содержимым ящиков комода.

— У меня есть свидетель, — продолжал Хохлов, не обращая внимания на слова отца, — вот, Дудукин все видел. Дудукин, расскажи, как все было.

Подошел постовой, метра два ростом, плечи широченные.

— Стою на углу Карлмаркса и Лукьянова. Подъезжает машина, останавливается недалеко от меня. Дверь открывается, потом захлопывается изнутри. Вижу — там борьба в машине, крики. Потом эти две женщины выскакивают из машины и вбегают в подъезд. Подхожу к машине, проверить в чем там дело. Водитель держится руками за лицо, говорит, в него прыснули слезоточивый газ. Побежал за бабами, кричу им остановиться, а они от меня убегают.

— Мы вас не заметили, — сказала мама.

Все десять мужиков заржали в голос, Хохлов покачал головой, как Станиславский, типа «не верю», и передразнил маму:

— Не заметили… Нашего Дудукина трудно не заметить.

— Мы не поняли, что вы — милиционер, мы думали, что это водитель нас преследует. Так это вы за нами бежали?

— Так, ну а что с баллончиком-то? — спросил Хохлов.

— Нет и не было никакого баллончика. У дочери есть зажигалка, она просто хотела напугать этого водителя, когда он напал на ее мать, — вмешался отец.

— Вот она, — я протянула им отцовскую зажигалку.

Они попробовали ее — простая зажигалка.

— Да. Мужик так и сказал, что вроде как зажигалка, но там был слезоточивый газ. Я сам видел, что он глаза не мог открыть, и запах был в машине, — сказал Дудукин.

Тут вмешался дежурный по городу, которому почему-то захотелось насолить коллегам из районного отделения:

— В общем, товарищи, ситуация совершенно ясна. Потерпевшие, гражданка Бялая и ее дочь, подверглись нападению, хотели напугать нападавшего и убежать. Потом произошло непонимание — они не поняли, что Дудукин — представитель сил правопорядка, и испугались еще больше. Вызвали нас. Никакого баллончика с газом я не вижу. А вот нападавшим мы сейчас займемся. Где он?

— Здесь, ждет на лестнице. У него до сих пор глаза красные, — сказал Хохлов. Он был недоволен, но спорить со старшим по званию не мог.

— Ну так проедем все к вам в отделение и разберемся с ним.

Когда они выходили из квартиры, отец тихонько отвел дежурного в сторону и предложил материально вознаградить за усилия. Тот гордо отказался от денег, но попросил написать благодарственное письмо. Пока отец на кухне писал письмо, я подошла к двери и посмотрела, как они уводят частника. Действительно, и глаза, и рожа были у него красные, распухшие.

Авторы в «Юном химике» не зря получали зарплату.

ЮНЫЙ ХИМИК

Когда Глеб вернулся из армии, то начал думать, как заработать денег, чтобы содержать семью. Какое-то время он работал по ночам обходчиком путей в метро. Продержался там недолго, но увиденного хватило бы на несколько фильмов ужасов — полчища крыс, которых он должен был отгонять палкой, и прочее в том же духе. Жуть. Был еще вахтером в Университете на Моховой, его туда папа пристроил, по блату, так сказать. Эта работа была творческая. Именно там Глеб писал инсценировку «Елизаветы Бам» Хармса. Написать-то написал, но ни один театр ее не принял. Работа над пьесой протекала так интенсивно, что с должности Глеба погнали, несмотря на папу-профессора. Нужно было придумывать что-то еще: Марина переживала — мамаша грозилась лишить ее финансовой поддержки.

И тут Глеб достал из рукава козырного туза. Уже довольно долгое время, то есть все два года армии и после того, как демобилизовался, он постоянно намекал Марине, что скоро заработает кучу денег и они будут просто купаться в роскоши. Но дальше намеков дело не шло, а тем временем его выгоняли со всех подряд низкооплачиваемых черных работ. Когда Глеб в очередной раз начал многозначительно намекать на предстоящее благополучие, мы с Мариной молча переглянулись и перевели разговор на другую тему. Увидев, что ему не верят и — того хуже — не принимают всерьез, Глеб раскололся.

Оказывается, еще перед армией Глеб со своим другом Витей прочитали в журнале «Юный химик», как изготавливается слезоточивый газ. И Глеба осенила гениальная идея: на этом можно заработать кучу денег! Ведь легально достать баллончик со слезоточивым газом было невозможно, а потребность в них постоянно росла. Дело, собственно, оставалось за малым — изготовить газ, каким-то образом залить его во что-то, что может быть баллончиком, и начать продавать. Пока Глеб служил, Витя поступил на химфак, так что научная база у них была. Не знаю, что подумала Марина, но я про себя решила, что это очередной безумный прожект, постепенно Глебу надоест об этом говорить и он переключится на что-то другое. Но вдруг старый номер журнала извлекли на свет божий, проверили рецепт, или как там это называется, и вплотную приступили к изготовлению. Проблему с тем, куда поместить газ, разрешили очень изящно, еще одно гениальное Глебово озарение. Идея была в том, что они возьмут обыкновенные зажигалки, которые можно было купить в любом ларьке, выльют их содержимое и заполнят газом. Таким образом решалась и еще одна проблема: если хозяина баллончика остановит мент, то ничего предосудительного не найдет. Подумаешь, простая зажигалка.

В день «Д» Марина с Игорьком перебазировалась ко мне, так как подпольная лаборатория располагалась у них на кухне и вся квартира была наполнена слезоточивым газом. Мамаше наплели, что будут травить тараканов, и велели после работы идти ночевать к подруге. Кроме того, ко мне привели беременную Божену, потому что процесс заправки газом зажигалок должен был происходить на балконе и Божена, живущая этажом выше, могла пострадать. Не знаю, что там Глеб ей наврал, но в результате всей его конспирации она была железно уверена, что они с Витей изготовляют наркотики. По этому поводу она была в непонятном возбуждении.

— Это точно ледяная, говорю вам! — все время повторяла она.

Мы с Мариной понятия не имели, что такое эта ледяная, но вопросов не задавали.

Наконец первая партия зажигалок-баллончиков была готова. Теперь надо было их продавать, а с тем невероятным количеством знакомых, которое у меня было, казалось само собой разумеющимся, что я могу в этом помочь.

Сначала я продавала единичные зажигалки для личного пользования. Но потом кто-то из знакомых, приобретя баллончик для себя, потом для друга, потом для своей девушки, вышел на человека, которого наш товар заинтересовал всерьез. Речь пошла о больших деньгах. Глеб изготовлял оптовую партию несколько дней и по этому случаю даже прикупил какие-то особо крутые зажигалки, а не самые дешевые, как всегда. Я пришла к ним домой, взяла две большущие сумки, набитые самодельными баллончиками, и пошла на «стрелку». «Стрелку» забили в метро. Меня всю колотило от страха, когда я проходила с этими сумками мимо милиционеров у входа, продолжало колотить, когда мы с покупателем обменивались сумками, я ему — зажигалки, он мне — деньги. Все произошло быстро, по-деловому — передали, разошлись. Когда я расстегнула молнию большой спортивной сумки и увидела пачки денег, перехваченные резинками, как в сберкассе, мне на мгновение стало нехорошо. Такое количество денег я видела только в кино. Я по-настоящему испугалась, подумала, что, наверное, взяла на себя слишком много и что если меня сейчас остановят на выходе менты и попросят открыть сумку, то я сяду лет на десять, а может быть, меня приговорят к высшей мере. Не помню, как вышла из метро, как добралась до дома Глеба. Почему-то мне кажется, что я бежала всю дорогу бегом. Ворвалась в квартиру с выпученными глазами, шмякнула сумкой о стол: «Вот!»

Они тоже на несколько секунд онемели от вида этих пачек, и мы только молча переглядывались. Но Глеб быстро взял себя в руки и начал считать деньги. Еще в самом начале он назвал мне цену, за которую продает баллончики, а сколько на этом заработаю я, его не интересовало. Обычно выходило поровну, но этот покупатель был, видимо, очень заинтересован в товаре, поэтому, когда Глеб отсчитал свою долю — по пятьдесят рублей за баллончик, — мне досталось почти две трети лежащих на столе денег… Мне было неловко, Глебу тоже. Тут вмешалась Марина:

— Ты охуела, Алиса? У тебя совесть есть?

— А я что? Что делать, если Глеб такую низкую цену назначил, а они готовы покупать в три раза дороже? Делите сами, как хотите! Я на вас наживаться не собираюсь!

Еще раз пересчитали и поделили пополам.

Какое-то время так и шло: я продавала, выручку делили на взаимовыгодных началах. Денег у меня было немерено, и я могла позволить себе все, что душе угодно: ходить на все сейшены, мотаться постоянно в Питер, покупать шмотки, собирать пластинки, постеры, книги, не вылезать из кино, жрать бесконечно в кафе и начавших появляться кооперативных ресторанчиках. Деньгами были набиты все мои карманы, и я помню, как подозрительно смотрел на меня отец несколько раз, когда я нечаянно роняла скомканные купюры.

Однажды партия зажигалок оказалась бракованной, покупатели требовали вернуть деньги, Глеб же предлагал поменять товар. Их такой вариант решительно не устраивал, мне стали угрожать: продажей-то занималась я, и Глеб ясно дал мне понять, что все разборки с покупателями — моя проблема. Имени изготовителя баллончиков я никому не говорила — и не сказала бы ни за что на свете, ведь речь шла не только о моих друзьях, но и о крестнике. Звонки с угрозами участились, положение становилось критическим, и некому было мне помочь. После одного такого «серьезного» разговора, когда покупатели наехали на меня и «в последний раз» потребовали вернуть деньги или вывести их на изготовителя, я не выдержала и расплакалась. Что делать, я не знала.

А тут еще оказалось, что отец, давно заподозрив неладное, подслушал весь разговор. Он был очень зол, побелел, не кричал, а говорил тихо, сквозь стиснутые зубы, что было еще страшнее. В общем, я рассказала ему все. Странно, но он явно испытал облегчение. Наверное, он вообразил, что я занимаюсь проституцией, иначе откуда у меня столько денег, куда я все время ухожу и с кем я постоянно говорю тихим голосом по телефону?

В результате он пошел выяснять отношения с Глебом, учить того, что на женщин подобные задания не сваливают, что мужчина все должен брать на себя и прочая и прочая в своем мачоистском духе. Неприятную ситуацию как-то разрулили, а меня от больших дел отстранили. В качестве компенсации отец познакомил Глеба с серьезными взрослыми дядями, с которыми тот завязал такие дела, что скоро отправлял свои зажигалки по городам Союза целыми вагонами. Я же осталась без заработка.

КИНО

Шел Московский кинофестиваль. У меня был абонемент в Лужники, но там обычно показывали только коммерческое кино, которое Громов не любил. Его интересовали только серьезные фильмы больших режиссеров. Мне же очень хотелось сходить куда-нибудь вместе.

В «Горизонте» показывали «Змеиное яйцо» Бергмана, фильм, о котором многие слышали, но мало кто видел. Мы пошли втроем: Громов, Эрнест Шустов и я. В кассе билетов, конечно, не было, и Громов отправился стрелять лишние у публики. Один билетик удалось приобрести очень быстро, Сережа отдал его мне и продолжил поиски. Шустов в это время сидел на лавочке, курил и спокойно ждал, чем все кончится.

В толпе перед кинотеатром я увидела отца, тот подошел ко мне.

— Привет, а что ты не сказала, что собираешься в «Горизонт»? Пошли бы вместе. У тебя есть билет? — спросил он.

— За меня не беспокойся, я не одна, — ответила я.

Увидев приближающегося Громова, отец коротко кивнул ему и ушел.

— Вот, купил еще один. Так ты с отцом? — спросил Громов.

— Вовсе нет, я и не знала, что он придет, — ответила я, — ну, пошли, что ли, скоро уже начнется. Билеты у нас есть.

— У Эрнеста нет билета, надо ему тоже купить.

— Да? Он что-то не чешется. Он, вообще-то, большой мальчик, может сам о себе позаботиться.

Громов вместо ответа отвернулся и начал опять ловить лишний билет. Я села на лавочку и закурила. Ко мне подошел Шустов, стрельнул сигарету.

— Это был твой отец? — лениво растягивая слова, спросил он.

— Да.

— Похож на гусара.

— Отец в самом деле красивый мужчина, — я пожала плечами.

— Я не в этом смысле, хотя да, красив, даже шикарен.

— А в каком тогда смысле? — я насупилась. Вечно этот Шустов какую-нибудь гадость тебе ввернет под видом комплимента.

— Ну, сразу видно — бретер.

Ладно «бретер» — это было еще не так плохо. Я улыбнулась.

— Ты не хочешь пойти себе билет поискать, Эрнест? А то останешься снаружи куковать, у нас-то с Сережей билеты уже есть.

— Игрок, гуляка и любит молоденьких девочек, лет пятнадцати. Интересный тип твой папа.

— Иди ты на хуй, Эрнест! Смотри, как он бы тебе твои зубы гнилые не вышиб! — я вскочила со скамейки.

— Ой, защитница! — покатился со смеху Шустов. — Извини, что задел твои дочерние чувства. Уф, до чего же ты вульгарна. И эта твоя агрессивность такая отталкивающая.

Он тоже поднялся со скамейки, мы стояли напротив друг друга и обменивались презрительными взглядами. Меня от него воротило. К нам подошел Громов.

— Все. Сеанс уже начался, а билета я не нашел. Значит, втроем пройти не получится. Алиса, дай тот билет, который я тебе вначале дал.

Я, ничего не подозревая, спокойно отдала ему билет.

— Ладно, мы с Эрнестом пошли. Увидимся внутри.

И они ушли, оставив меня стоять одну на опустевшей площади перед кинотеатром. Я настолько не ожидала ничего подобного, что все мысли вылетели у меня из головы. Я чувствовала себя абсолютно опустошенной, оплеванной и жалкой. От осознания собственного бессилия у меня брызнули слезы из глаз. Я не могла купить билет, у входа не осталось никого, кроме таких же безбилетников, а пройти в одиночку мимо контролеров, да еще в таком подавленном состоянии, не стоило и думать. Вдруг ко мне подошел отец. Он был белый, на скулах ходили желваки.

— В чем дело, почему ты одна? — отрывисто спросил он.

— У меня нет билета.

— Я ведь спросил, есть ли у тебя билет. Вот, ВОЗЬМИ мой и иди.

— А как же ты?

— Я пройду как-нибудь, это не твоя забота. Подожди меня в фойе, если не дождешься, иди в зал. Я все равно этот фильм уже видел. На, и не плачь, — он сунул мне платок.

Я вошла, и буквально следом за мной вошел отец. Он всегда попадал туда, куда хотел. Вместо того чтобы сразу идти в зал, отец повел меня к буфету и купил две рюмки коньяка, мне и себе.

— На, выпей и успокойся. Я что-то почувствовал и остался посмотреть, что будет. И увидел твоего мудака с другим таким же мудаком, как они вдвоем входят в кинотеатр. А тебя нигде нет. Потом смотрю через витрину — ты одна стоишь на улице. — Он опять заиграл желваками. — Это каким же надо быть невероятным скотом, чтобы бросить девушку… Я просто не представляю себе… Надеюсь, ты извлечешь из этого урок и расстанешься с ним, наконец. Ладно, пойдем. Это потрясающий фильм, смотри и ни о чем не думай. Начинается с того…

Он шепотом рассказывал мне о фильме, пока мы в темноте искали свободные места, но я не слушала. Мне было не только безумно обидно, но и стыдно перед отцом, что он увидел меня в такой унизительной ситуации. Но постепенно картина захватила меня, и я перестала пережевывать свои эмоции. Отец шепнул:

— Я пойду, у меня сейчас начинается следующий сеанс. Смотри, у меня есть два билета в «Октябрь», на ночной показ, начало в 11 вечера. Какой-то фильм, о котором все говорят, «Невыносимая легкость чего-то», режиссера не знаю, актеров тоже нет известных. Все ломятся, потому что много эротики. Хочешь пойти?

— Да, — шепотом ответила я.

— Только смотри, этому мудаку не говори ничего, не будь идиоткой. Имей же гордость, наконец. Позови подругу.

— А вы с мамой не хотите?

— У нас вечером показ в Доме кино. Ну, пока, — он нагнулся меня поцеловать, на меня пахнуло его одеколоном, хорошими сигаретами и кожей пиджака.

Я подумала, что он ушел специально, чтобы не встретиться с Громовым на выходе и не набить ему морду. А как вести себя мне? Изображать оскорбленную добродетель или гордую неприступность? Послать его куда подальше? Сделать вид, что вообще ничего не произошло? Побежали финальные титры, включили свет. Сердце бешено колотилось, я не хотела видеть Громова и одновременно выглядывала в толпе его высокую фигуру. Мы столкнулись на выходе. Каждый раз, когда Громов чувствовал себя неловко, застигнутым врасплох, виноватым, у него начинался словесный понос. Он захлебывался в словах, суетился, экзальтированно жестикулировал, театрально смеялся. Вот и сейчас, увидев меня, он смутился и понес околесицу:

— Ну, что скажешь, как тебе Бергман? Нет, видно, что еврейская тема — не его конек, но все равно впечатляет. И потом, конечно, Лив Ульман — фантастическая актриса. Богиня. А как тебе Хайнц Бенент, вот актер недооцененный… Ты видела «Последнее метро» Трюффо? Он там играет мужа Катрин Денев; тоже, кстати, фильм про Холокост. Трюффо его позвал наверняка после того, как увидел у Бергмана в «Змеином яйце». Ты видела «Последнее метро»?

Странно, но при виде его волнения я совершенно успокоилась и решила не показывать вида, что считаю себя обиженной и оскорбленной.

— У тебя просто обсессия насчет фильмов, в названии которых есть слово «последний» — «Последнее танго в Париже», «Последнее метро». Трюффо я не видела. А что касается этого фильма, не знаю, «Кабаре» мне больше понравилось, — сказала я.

— Ну что ты сравниваешь? «Кабаре» — это фильм, который определяет эту тему, заявляет ее. «Кабаре» — первопроходец. Конечно, «Змеиное яйцо» совсем не такая картина, и вообще не лучшая у Бергмана. Кстати, о «последнем». Этих фильмов хоть жопой жуй — «Последний магнат» Казана с Де Ниро, «Последний киносеанс» Богдановича — там еще молодая Сибилл Шепард играет, абсолютно потрясающей красоты, э-э, что еще…

— «Последние из горячих, красных любовников», — вступил Шустов.

— О, это круто, я про них забыл. «Последний раз, когда я видел Париж» с Элизабет Тейлор.

— «Последний император» Бертолуччи, — отпарировал Шустов.

— «Последний американский герой».

Мне это надоело.

— Ладно, я пошла, — я резко остановилась. — Мне в ту сторону. Увидимся.

— Подожди. Вечером в «Октябре» особый показ, — он замялся.

Я стояла и ждала, что будет дальше.

— Ну, можем пойти, все говорят, что фильм — супер.

— Вообще-то, у меня планы на вечер. Возьми Эрнеста. Может, и встретимся там, но я не уверена.

Я повернулась и пошла. Спиной я ощущала его недоуменный взгляд. До этой минуты я никогда, ни разу не отказывалась с ним встретиться или куда-то пойти, когда он звал меня. Я была доступна для него в любое время без исключений. А уж чтобы уйти от него, когда он просит меня остаться… Я даже и представить не могла, что способна на такое. Это был поступок Я шла и чувствовала, как тяжесть сваливается у меня с плеч, как становится легче дышать…

Вечером я ждала Пален у входа в «Октябрь». Вокруг творилось что-то невообразимое, подобного столпотворения я, пожалуй, никогда не видела. Еще бы, фильм был эротический, и народ был возбужден задолго до показа. За лишний билет предлагали такие деньги, что я пару раз испытала искушение продать свои. Ничего смотреть все равно не хотелось, эйфория от того, что я так гордо повернулась и ушла от Громова, прошла, мне опять безумно не хватало его, и все было не в радость.

«За каким чертом сдался мне этот фильм, да еще и эротический! Какая дура, могли бы сейчас вдвоем смотреть, радоваться, а теперь я должна, как идиотка, ждать Пален», — накручивала я себя.

Пален, как всегда, опаздывала. Толпа стала редеть, и я подумала, что не буду на этот раз из-за нее пропускать начало. Пусть разбирается, как хочет. Тут она, вся в мыле, заведенная на полную катушку, подбежала ко мне и стала трясти.

— Ты колес, что ли, наелась, что с тобой? — я отступила на шаг.

— Давай сюда билеты! — заорала она мне в ухо.

— Вы сговорились, что ли, все сегодня? Хрена я тебе дам свои билеты! — я разозлилась.

— Да нет, ты не понимаешь! На вот, держи билет, а мне дай те два вместе, что у тебя есть.

— Да в чем дело-то, ты можешь объяснить по-человечески?

— Я познакомилась в метро с одним парнем, и он тоже идет на этот фильм, представляешь?

— Скажите пожалуйста, какое чудо! Да, здесь пол-Москвы, наверное, сегодня вечером тусуется. Если бы ты не опоздала, ты бы увидела, что здесь творилось. Пойдем уже, начинается.

— Да ты послушай, — она схватила меня за руку. — Возьми вот его билет, а мне отдай свои — я хочу сидеть с ним вместе.

— Ну ты и сука. А я что, должна быть одна?

— Бяшенька, ну пожалуйста! Он мне нравится, он такой клевый, такой красивый! И он так хочет, чтобы мы были вдвоем!

Пален вечно попадала во всякие истории из-за своей влюбчивости и желания поскорее расстаться с девственностью. Я, как более вменяемая и опытная, чувствовала себя ответственной за нее.

— Опять какой-нибудь козел? Кто знакомится в метро? Плюнь на него.

— Нет, он хороший. Вон он стоит, посмотри, только чтобы он не заметил. Видишь, блондин, со спортивной фигурой.

Я посмотрела на парня — вроде бы симпатичный и похож на нормального. Мне стало жалко Пален.

— Ладно, держи. Но знай, что это западло с твоей стороны.

— Бяшенька, я тебе компенсирую, вот увидишь. Что хочешь для тебя сделаю, солнце мое, — она чмокнула меня в щеку и умчалась.

Я пришла на свое место, когда уже гасили свет. Фильм начинал мне нравиться, но сосед справа никак не давал расслабиться и получать удовольствие.

— Вы уже видели этот фильм? — спросил он сразу, как только я села. — А я видел. Был на предыдущем сеансе. И завтра пойду опять. Ну, фильм — полный вперед. Я вам буду все объяснять. Вы одна или с кем-то?

Я пробурчала, что одна. А что делать, сразу посылать? Вроде неудобно. Кроме того, он был довольно приятной внешности и хорошо одет.

— А, ну давай тогда на «ты». Меня Юра зовут, а тебя? Катя? — очень приятно.

Он говорил что-то не останавливаясь, не обращая внимания на то, что я не реагирую. Когда ему сделали замечание из соседнего ряда, он не обратил внимания, когда его во второй раз попросили не разговаривать, он их послал с такой злостью, что больше они не поворачивались. Я подумала, что с ним на рожон лезть не надо — если такого отшить грубо, может и покалечить.

— Вот сейчас будет такое, закачаешься. Лесбийская сцена — две телки. Она ей будет сиськи, в смысле грудь, целовать. Нет, ну ты видела, а?

В это время на экране Жюльет Бинош и Лена Улин весьма соблазнительно раздевали друг друга. Кино плавно текло дальше, от одной сцены к другой.

— Вот сейчас будут конкретно трахаться. Смотри, он ей трусы снимает… ох.

И он положил руку мне на бедро. Я ее скинула. Он положил опять, я опять скинула.

— Да ладно, чего ты? Я же ничего не делаю. Смотри, смотри, чего они творят.

От него шел жар, а на экране невообразимо красивые Жюльет Бинош и Дениэл Дей Льюис беспрерывно занимались любовью друг с другом и разными другими, тоже очень красивыми людьми, под медленную красивую музыку в интерьерах прекраснейшей Праги. К собственному стыду, я почувствовала, что низ живота наливается тяжестью и теплом, дышать стало тяжелее. Он опять положил на меня свою руку, и на этот раз я ее не оттолкнула. Я смотрела прямо перед собой на экран, делая вид, что не замечаю того, что делают его руки. Когда он расстегнул мне блузку и залез рукой в лифчик я посмотрела вокруг. Почти весь зал был занят тем же самым. Мне стало ужасно противно. Я вскочила и побежала к выходу, на бегу приводя себя в порядок. Он увязался за мной.

— Ну и правильно, там все равно больше «сцен» не будет. Одна скукота осталась, а в конце вообще все умрут. Поехали ко мне. У меня своя квартира, я один живу. Полно водки, пива завались. Вообще жратвы полный холодильник.

Пока мы бежали по длинному полутемному выходу из кинотеатра, я боялась сказать ему, что никуда не собираюсь с ним ехать. Я хотела поскорее оказаться на улице, среди людей. Он не отставал. Дошли до Садового.

— Поймаем тачку, до меня двадцать минут езды максимум, — сказал он, голосуя всем подряд.

«Господи, сейчас машина остановится, он меня в нее затолкает, и пиши пропало», — с тоской думала я.

Рядом со мной со скрипом затормозил «Запорожец», и открылась дверь. Я впрыгнула в тесный салон.

— Скорее, скорее! — закричала я, захлопывая за собой дверь. — Уезжаем!

Водитель надавил на газ, и мы со всей горделивой статью, на которую только способен «Запорожец», проехали мимо моего несостоявшегося кавалера. Я оглянулась назад — он в бешенстве тряс мне вслед кулаком. Я с облегчением вздохнула и посмотрела на водителя. Он был рыжим, с поредевшей макушкой и буйными кудрями по бокам, носатым и в больших круглых очках — точная копия молодого Вуди Аллена.

— Кажется, я вовремя подъехал, а? — спросил он с улыбкой.

— Да, очень, спасибо.

— А я подумал: ну что такая девушка может делать с этим «шлимазлом»? И выражение у вас было такое… безысходное. Было похоже, что вы от него убежать хотите. Думаю, остановлюсь, посмотрю, чем дело кончится.

— Вы меня просто спасли, — я устало улыбнулась. Ну и денек! — Можно курить?

— Да, конечно, я и сам курю.

Мы ехали по Садовому. Настроение было паршивее некуда, больше всего хотелось напиться так, чтобы забыть все и отрубиться.

— У вас был сегодня тяжелый день? — вдруг спросил Вуди Аллен.

Я молча кивнула.

— Хотите, я вас по Москве покатаю? Просто так. Когда надоест, я вас отвезу домой. Я иногда люблю вот так просто ездить по Москве ночью, машин немного, людей почти нет, красиво…

Возвращаться домой и ждать звонка Громова — брр, от этой перспективы меня передернуло. Вуди казался достаточно милым и безопасным, почему бы и нет?

Пока мы ездили по центру, я рассказала ему сначала содержание «Невыносимой легкости бытия», потом «Змеиного яйца», а заодно и «Кабаре». В кино он не разбирался, в кинотеатры ходил редко, зато оказался очень хорошим и внимательным слушателем. Он живо реагировал, задавал правильные вопросы, в нужных местах смеялся и шутил сам. Я разошлась, говорила и говорила и не могла остановиться: о рок-н-ролле, о «20-й комнате», о Цое, об идеях Чучхе и передаче «Взгляд», об Абдулове и Ярмольнике, которые сгоняли со сцены Шевчука. Все это его удивляло невероятно, как будто мы жили с ним на разных планетах.

— Я целый день на работе. Я зубной техник и работаю в основном один. А во время перекура мы говорим о футболе, или о погоде, или о Горбачеве. Когда прихожу домой, то мама — я с мамой живу — выбирает, что смотреть, а у меня нет сил с ней спорить. Так что я ничего не знаю. Из газет читаю только «Советский спорт».

— А, если зубной техник, то у тебя, значит, много денег.

— Нет, не много, потому что я честный. Получаю зарплату, и все.

— О'кей, в любом случае это не мое дело. А что касается «Советского спорта», то мой отец, сколько себя помню, всегда говорил, что читать можно только две газеты: «Говорит и показывает Москва», потому что там нет ничего, кроме телепрограммы, и «Советский спорт», потому что там только спорт. У нас дома никогда других газет не было. Он мне даже «Пионерскую правду» выписывать не давал в детстве.

— А зачем тебе была нужна «Пионерская правда»? — засмеялся Вуди Аллен.

— В школе требовали. Надо было писать по передовицам изложения и делать отчеты в классе.

Повисла пауза. Я, кажется, исчерпала все темы.

— Я очень голодная. А поесть у нас в городе в это время суток негде. Так что пора, наверное, ехать домой, — наконец сказала я. Была, конечно, пельменная для таксистов на Лубянке, но это было наше с Громовым место, и идти туда с незнакомым человеком мне не хотелось.

— Я знаю одно место, кооператив, недавно открыли. Я там не был, но мне друг рассказывал. Работает всю ночь.

— Где?

— На улице Горького, там в арке, рядом с кафе-мороженым «Московское».

— Ну, поехали.

Когда в третьем часу ночи мы выехали на улицу Горького с проспекта Маркса, то увидели, что напротив арки припарковано довольно много иномарок с затененными стеклами. Рядом с ними тусовались молодые люди крепкого телосложения и сурового вида, почему-то в спортивных костюмах. На наш «Запорожец», лихо затормозивший рядом с чьим-то «мерсом», они посмотрели как на чудо света, доселе истории неизвестное. Под их колючими взглядами мы с Вуди Алленом, немного поколебавшись, вышли из машины. Впереди в арке стояли еще мужчины и с ними несколько женщин, наружности настолько яркой, что сомнений в их профессиональной принадлежности не возникало. Они смеялись — уж не знаю, над нами — запорожцами, или просто так, по долгу службы. Мы медленно двинулись вперед.

— Мой приятель здесь был и сам мне об этом рассказывал, следовательно, он вышел отсюда живым и здоровым, — подбадривая себя, тихонько проговорил Вуди. — Пойдем, чем мы хуже?

Они смотрели на нас, а я смотрела на них — вот так, вживую, я на улицах Москвы проституток еще не видела. Они, как правило, обретались рядом с иностранцами и местами их компактного проживания. Было очень неуютно здесь, в темноте арки, среди этих напряженных людей. Я точно знала, что Громов в подобной ситуации развернулся бы и, бросив меня на произвол судьбы, сбежал — всякие глупости вроде потери лица или мужской чести его совершенно не волновали. А вот отец мой, наоборот, гордо, как джигит, прошел бы среди них и провел бы свою даму, как настоящую королеву, — а они стелились бы перед Ним и открывали бы ему двери. Я посмотрела на Вуди Аллена, тот явно стремался и чувствовал себя Не в своей тарелке, но и показывать спину тоже не хотел. Тут дорогу нам загородил здоровый лоб в костюме, уже не спортивном, а вполне цивильном.

— Куда? — грубо спросил он.

— В ресторан, — замогильным голосом отозвался Вуди.

— Все места забронированы.

Кажется, Вуди испытал сильнейшее облегчение от того, что отпала необходимость входить в это волчье логово. Мне тоже туда не хотелось. Мы стояли и смотрели на охранника, как баран на новые ворота.

— Нет мест, — повторил мужик еще раз и отвернулся.

— Ну, что делать, у них все занято. Пойдем? — сказал Вуди и, взяв меня под локоток, аккуратно начал выводить из опасного места. Под кривые ухмылки качков мы сели в «Запорожец» и уехали.

— Есть еще одно место — ресторан на «Речном вокзале», — после долгой паузы сказал Толик (так на самом деле звали Вуди Аллена). — Съездим, проверим?

«Речной вокзал» так «Речной вокзал», спорить не хотелось, идти домой тоже не хотелось, мне было все равно.

— Угу. — Хорошо, что с Вуди можно было не напрягаться.

— А знаешь, что? Давай поедем ко мне. Мама очень вкусно готовит, правда. Пальчики оближешь. Я поэтому не люблю есть нигде, кроме как дома. Давай, а?

— Нет, Толя, спасибо за приглашение, но я не поеду.

— Я ничего такого не имел в виду. И я не какой-нибудь насильник и все такое. Просто думал, поедим чего-нибудь вкусного. Выпьем чаю. Я не буду ничего делать, что ты не хочешь.

— Тогда, может, отвезешь меня домой?

— Нет, погоди. Мы уже почти приехали, глупо разворачиваться и возвращаться несолоно хлебавши.

Было начало четвертого утра, мое любимое время суток. В этот час со всех, кто не спит, спадает маска, которую они носят постоянно, и обнажается их настоящее лицо. Исчезает все искусственное, наносное, и человек открывается перед тобой таким, какой он есть на самом деле. Это всегда удивительная метаморфоза, и я часто удивлялась и меняла свое представление о людях после нескольких проведенных вместе бессонных ночей. Особенно я любила ночного Громова, безо всех этих слоев самозащиты, лишней рисовки, ненужной шелухи и колючести. Он становился удивительно молодым, ранимым, нежным, и мне казалось, что я вижу его настоящего. «Опаньки, а вот об этом думать не надо. Я не имею права все время о нем думать», — остановила я себя. Мы ехали молча по пустынной, ночной Москве. Было в этом нечто успокаивающее, расслабляющее, и То-лик, как ни странно, меня не раздражал. Я потихоньку задремала. Вдруг наш «Запорожец» резко, со скрежетом затормозил.

— Выходи за меня замуж, — сказал Толя.

От неожиданности я рассмеялась.

— Я серьезно. Почему ты смеешься? Я что, настолько не похож на человека, за которого можно выйти замуж?

— Не в этом дело! Просто не рановато ли делать предложение? Мы знакомы всего несколько часов.

— Ну и что? Иногда этого достаточно, чтобы понять, что человек тебе подходит. Люди составляют мнение друг о друге в первые секунды знакомства. А все остальное — социология. А раньше как женились? Кого родители выбирали, на той и женились, и ничего, жили потом всю жизнь счастливо.

Я смотрела на него во все глаза и старалась понять: он псих или просто у него такое нестандартное чувство юмора? Может, у всех, кто похож на Вуди Аллена, серьезные проблемы с головой? С другой стороны, мне первый раз в жизни делали предложение, это льстило моему женскому самолюбию. Но, конечно, даже в самых смелых девичьих грезах я не могла представить себе эту сцену в «Запорожце» и что руку и сердце мне будет предлагать московский двойник Вуди Аллена, которого я знаю пару часов.

— Тебя твоя мама, что ли, совсем заела, требует поскорее жениться и родить внуков? Или она даже начала тебе подыскивать невест из провинции и ты от отчаяния предлагаешь руку первой нормальной девушке, которую ты встретил за последнее время?

— Вот видишь, я об этом и говорю — ты умная еврейская девочка. И поскольку ты умная, я тебе скажу все как есть.

— Ты меня пугаешь.

— Конечно, я не сумасшедший, вот так с бухты-барахты жениться. Ты мне нравишься, но это не любовь с первого взгляда, я в такие глупости не верю.

— Ну, еще бы, ты же зубной техник, а вы люди практического склада.

— Правильно, — он моей иронии не понял. — Я бы начал за тобой ухаживать и все такое, но у меня нет времени. Мы с мамой уезжаем в Израиль, и я хочу жениться на хорошей девушке здесь, чтобы там мы вместе строили новую жизнь.

— О, вы уже оформили документы? — заинтересовалась я.

Сколько я себя помню, тема отъезда обсуждалась в нашей семье постоянно. Многие родительские друзья уехали, и еще больше знакомых мечтали уехать. Но наша семья крепко держалась корней и все не двигалась с места. Да, Америка манила родителей, как новая неизведанная земля бесконечных возможностей, где сбудутся все их мечты. Но они боялись, сомневались: бабушка и дедушка не хотели ехать ни за что, а мама не хотела их бросать, Софа утверждала, что умрет в самолете от сердечного приступа во время перелета…

— Получили вызов недавно. Но я хочу все сделать как можно быстрее. Ты посмотри вокруг. Здесь нельзя жить, нельзя растить детей. Ты ребенка не можешь выпустить одного на улицу, будешь бояться, что он живым не вернется домой. Мне надоело жить в постоянном страхе. Сейчас я думал, нас зарежут просто потому, что мы хотели ночью сходить в ресторан. Что такого ужасного в этом желании, почему я не могу себе его позволить?

— Да ты меня не агитируй, я вовсе не осуждаю тех, кто уезжает. Каждый имеет право жить, где хочет.

— А ты не хочешь уехать отсюда?

— Ну, я пока не определилась. Здесь сейчас забавно, все движется, все меняется, интересно посмотреть, чем это кончится.

— Ничего интересного, кончится тем, что будет только хуже. Так всегда в России. Ты послушай. Я — парень нормальный, трудолюбивый, и у меня хорошая специальность. Это я пока не старался зарабатывать много, потому что нам с мамой хватало, а я нежадный. Но для семьи, для детей я буду жилы рвать. И я не какой-то там бабник, мне этого не надо. Со мной надежно и спокойно. Ты за мной будешь как за каменной стеной.

Мы стояли у обочины, где-то у черта на куличиках. «Господи, ну как меня сюда занесло? — с тоской думала я. — Как теперь выпутаться?»

— Толя, во-первых, спасибо. Я тронута, честно. Но я все-таки должна все взвесить, поговорить с родителями, правильно?

— Да-да, конечно. Я очень хочу познакомиться с твоими родителями.

— Тогда давай так. Сейчас ты отвези меня домой, потому что у меня глаза слипаются и язык уже не шевелится. А потом мы созвонимся и обо всем договоримся.

— Но в принципе ты согласна?

— Ну, я, в принципе вообще, не против института брака.

Он посмотрел на меня с сомнением, но я больше не могла продолжать этот разговор и притворилась изнемогающей от усталости. Я откинула голову и закрыла глаза. Он развернулся и поехал в сторону центра. По дороге он продолжал расписывать наше счастливое будущее в Израиле, и я периодически поддакивала, не раскрывая глаз. Я дала ему неправильный номер телефона и неправильный адрес, довольно далеко от дома, чтобы он не смог меня найти.

Выйдя из машины, я помахала ему на прощанье и с замиранием сердца вошла в первый же попавшийся подъезд. На мое счастье, дверь была без кода. В этом чужом подъезде я просидела, наверное, минут двадцать, пока около пяти часов утра мимо меня не прошла женщина с бидоном в руках. Она посмотрела на меня таким уничтожающим взглядом, что я решила, что надо срочно отсюда убираться. На мое счастье, я довольно быстро поймала частника и без дальнейших приключений приехала домой.

ПЯТИДНЕВКА

Я крепко держусь двумя руками за подушку и болтаю ногами в воздухе.

Во время тихого часа я, вместо того чтобы спать, дралась подушками с Фантомасом, моим лучшим другом. Как раз когда я занесла подушку высоко над головой, чтобы с большого замаха окончательно его добить, я вдруг почувствовала, что ноги мои отрываются от кровати и я взмываю в воздух.

Оказывается, пока мы с ним самозабвенно обменивались ударами, в спальню вошла воспитательница и тихонечко подобралась к нам.

О-па — и я уже болтаю ногами в воздухе, крепко вцепившись в подушку! Так она меня и вынесла из спальни, отнесла в туалет.

— Вот, постой здесь и подумай, как надо себя вести во время тихого часа.

Кроме дневного сна у меня была проблема с едой. Есть я не хотела. Ничего. Даже сладкое, даже шоколад и мороженое. Взрослые же, наоборот, постоянно пытались меня накормить. Это была вялотекущая война, которая временами неожиданно принимала ожесточенный характер, и стороны приступали к активным действиям. Иногда я отказывалась от еды три или четыре дня подряд, чем доводила своего деда до сердечных приступов. Мама, бабушка и дедушка бегали за мной по всей квартире, пока не загоняли в угол, и там окружив меня плотным кольцом, запихивали мне в рот нечто, по их словам, бывшее моим любимым блюдом. Эта вакханалия закончилась, когда меня года в три отдали на пятидневку. Мой садик был ведомственным и принадлежал трамвайному депо. Он был известен своей кухней, детей там просто откармливали, как на убой. Меня удалось пристроить туда по большому блату через дальнего родственника, мужа бабушкиной племянницы, который работал в ЦК партии.

Я была слишком худенькой и портила общую картину счастливого советского детства, резко выделяясь среди прочих питомцев садика. Как ни торопилась я поскорее съесть суп, вся группа заканчивала есть первое намного раньше меня. В наказание за такую медлительность мне вечно клали второе в еще недоеденный суп. Такое блюдо я, конечно, есть не хотела и ковыряла противную массу ложкой до тех пор, пока тарелки не забирали и не давали компот. Набрать вес и обрести радующие глаз округлые формы я, таким образом, не могла. Воспитательница Валентина, большая, дородная бабища, в тот злополучный день решила наконец-то научить меня дисциплине. Когда мне бухнули пюре и котлеты в недоеденный овощной суп и я перестала есть, она встала надо мной и грозно скрестила руки на груди.

— Ешь! — сказала она таким страшным голосом, что сердце у меня ушло в пятки. Я попробовала запихнуть в себя кусок котлеты, но от ужаса и стыда — все дети смотрели на меня — только подавилась.

— Вот что, мне это надоело! Все едят как люди, одна ты выпендриваешься!

Она дернула меня за руку, с силой подняла со стула и сунула мне мою полную тарелку. — Противно смотреть, как ты ешь! Иди в туалет и ешь там, как свинья! Таким, как ты, — место в туалете.

Она подтолкнула меня в спину, и я двинулась к туалету, держа тарелку двумя руками. Она шла следом. Войдя в туалет, я посмотрела на нее, не зная, что делать дальше.

— Ешь. Тебе ложка не нужна, свиньи обходятся без ложек и вилок. И чтобы съела все до конца!

Вокруг были только белые кафельные стены, белые умывальники и маленькие зеркала над ними, покрытые паутиной трещин. Сбоку в отдельных кабинках белели унитазы. Она стояла и наблюдала за мной. Я не могла заставить себя посмотреть ей в глаза, все, что я видела, — это большое, красное от злости лицо и вздувшиеся вены на такой же красной шее. Каким-то образом внутри себя я знала, что, если заплачу, попрошу прощения и пообещаю в следующий раз есть нормально, она выпустит меня отсюда. Но я не хотела просить у нее прощенья. Прощенья просят только у тех, кого любят, ее же я ненавидела. Я опустила голову в тарелку и стала есть то, что можно было съесть без помощи рук: разваренные разбухшие овощи, тефтели. Ее передернуло.

— Смотри, если хоть одна капля упадет на пол, ты потом языком весь туалет вылизывать будешь!

Она вышла, и я осталась одна. Зажмурившись, я представила себе, как буду языком, квадратик за квадратиком, вылизывать кафельный пол. Слезы лились из глаз, и я перестала различать зеркала и умывальники перед собой. Перехватив одной рукой тарелку, другой я стала выгребать из тарелки перловку и жидкую массу, в которое превратилось смешанное с супом пюре. У еды был соленый вкус слез. На дне тарелки осталась только жижа. Я выпила ее через край и с ужасом поняла, что часть вылилась на пол. Приготовившись к худшему, я оглянулась, но увидела в открытую дверь, что в столовой уже никого нет, все ушли во двор гулять. Поставив тарелку на край умывальника, я взяла туалетную бумагу и вытерла ею пятно. На всякий случай помыла тарелку и лицо и, сев на унитаз, стала ждать, когда кто-нибудь придет и выпустит меня из туалета.

Когда меня вывели гулять к остальным, все вели себя так, будто ничего не случилось. Я смотрела на детей, на Валентину, на знакомый двор — и не узнавала. Мне казалось, что все они правильные и на своем месте, что все вокруг принадлежит им: сад, горка, избушка, голубое небо и деревья, даже солнце, лившее на меня свой теплый свет, были не моими, а их.

БЕЛЫЙ КРОЛИК

Как в детстве, я чувствовала, что, если пролью хотя бы каплю чувства, Громов заставит меня вылизать все унитазы на свете. Я зависла в воздухе, ухватившись за воображаемую подушку, не зная, куда собирается отнести меня мой строгий воспитатель.

Несколько дней после нашего неудачного похода в кино я провела у телефона. То и дело снимала трубку, чтобы позвонить первой, и бросала ее назад, так и не набрав номера. В конце концов меня это так измотало, что я вырвала провод из розетки и пошла спать.

— Тебя к телефону, — мама принесла аппарат в мою комнату.

— Я же отключила телефон, — со сна я не очень хорошо соображала.

— А я его включила назад. Что, теперь всей семье сидеть без телефона? — она сунула трубку мне в руку и вышла из комнаты.

— Ну, и что это значит? — с вызовом спросил меня Громов.

— Что «что значит»?

— Не строй из себя целку, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Куда ты срыла?

— По-моему, срыла не я, а ты.

— Нет, ты. Я тебя позвал на фильм, а ты с делано гордым видом повернулась и ушла. Между прочим, тебя там видели ночью.

— У меня были билеты, и я позвала подругу. Фильм был просто потрясный. Так ты там был?

— Нет, я там не был, я поехал домой и просидел целый вечер у телефона, думал, что ты позвонишь. Я тебе рассказал про этот фильм, сказал, что хочу пойти, а ты позвала подругу?

— Ты странный, Сережа. Я вообще, собственно, не знаю, зачем с тобой разговариваю.

— А в чем дело?

— Ты на самом деле не понимаешь или прикидываешься?

— Нет, ничего не понимаю. Думаю, что у тебя менструация и как следствие девичья обидчивость зашкаливает.

— Ладно, я объясню, хотя уверена, что ты все понимаешь. Просто хочешь, чтобы я вслух произнесла.

— Вот блин!

— Мы решили пойти вместе на Бергмана. Вдвоем. Ты притащил Эрнеста.

— Он прицепился, когда я ему сказал, что мы идем на «Змеиное яйцо». Он всю жизнь мечтал этот фильм посмотреть.

— Ладно, мало того, что ты его привел, так ты еще и забрал у меня билет, кинул меня одну, а сам пошел смотреть фильм с ним.

— Я тебя не бросал одну, ты была с отцом. Ежу понятно, что у твоего отца хватит денег, чтобы купить билет у перекупщика или заплатить контролерше и провести дочь на сеанс. Что он и сделал. Ты же в результате фильм-то видела. Так в чем проблема, не пойму!

— Я была не с отцом! Я была с тобой! Я с тобой пришла, а отец оказался там случайно.

— Да какая разница! Главное, он тебя провел, а если бы я оставил Эрнеста и пошел с тобой, то он бы уже билет не купил.

— Да мне срать на этого Шустова!

— Не будь такой вульгарной. Тебе, может, и срать, как ты выражаешься, а мне — нет. Эрнест — мой лучший друг. У него очень тяжелый период в жизни, очень. Он расстался с любимой женщиной и очень страдает. Он несколько раз пытался покончить с собой. Он и так обиделся на меня, что я поехал в Питер с тобой, а его бросил. Если бы мы с тобой пошли в кино без него, он бы мне не простил. Это мужская дружба — тебе не понять.

— Да, это точно. Где уж мне! Меня выставить на посмешище — это пожалуйста, а его, такого ранимого, обидеть — ну не дай бог.

— А ты считаешь, что я должен пожертвовать своим другом, которого знаю сто лет, ради тебя, с которой я знаком несколько месяцев?

Я бросила трубку. Он сразу же перезвонил.

— Давай сходим на Вендерса. Новый его фильм — «Небо над Берлином», говорят, абсолютно гениальное кино.

Я молчала.

— У него есть такой старый фильм, «Алиса в городах» называется. Очень поэтичный. Видела?

— Нет.

— Надо посмотреть. Ты чем-то похожа на ту Алису.

— А про что там?

— Ну что я буду тебе пересказывать, тем более это Вендерс, его словами не передашь. Посмотри, а то пока ты этот фильм не видела, считай, что еще не родилась. И у Скорсезе есть фильм — «Алиса здесь больше не живет». Не видела, конечно?

— Нет.

— Там тоже Алиса все время тусуется и исчезает. Такая вот природа у вас, у Алис.

— Я никуда не исчезаю, Сережа. Я здесь.

— Ну, значит, в шесть на нашем месте, — и повесил трубку.

Когда мы встретились, он был преисполнен таинственности.

— Хочу показать тебе одно место. — И все, больше из него ничего вытащить не удалось.

Мы приехали на «Библиотеку имени Ленина» и пошли в сторону старого здания Университета на Моховой. Свернули в переулок. Громов остановился над люком в асфальте.

— Так, кажется, здесь, — он нагнулся и попытался сдвинуть крышку люка. Та не поддалась. — Ага, значит, следующий.

Он прошел вперед по переулку, глядя себе под ноги. Перед следующим люком он сел на корточки и оглянулся на меня.

— Думаю, этот.

Я понятия не имела, о чем он говорит. На этот раз он довольно легко отодвинул крышку люка и заглянул вниз.

— Точно, здесь. Ну, полезли, — Громов отодвинул крышку еще немного.

— Давай ты первая, а я следом. Нужно будет потом задвинуть крышку назад, а она тяжелая, у тебя сил не хватит.

— Это что, ролевая игра «Дети подземелья»? Никуда я не полезу. Я еще не совсем спятила по канализационным люкам тусоваться. Я не копрофилка, знаешь ли.

— Вот дура! Это не канализация. Это подземный ход в одно интересное место. Здесь есть лестница, посмотри сама. Да нагнись же, не бойся.

Он с силой пригнул меня к люку, я заглянула в провал — кромешная темнота, не видно ничего.

— Вот ступеньки, видишь?

— Вот эти тоненькие полосочки в отвесной стене?

— Они крепкие, вбиты намертво. Надо будет спуститься вниз, там будет довольно длинный ход типа узкого коридора, а потом мы попадем туда, куда, собственно, хотим попасть.

— А что это вообще такое? — мне было страшно и любопытно одновременно. Лезть вниз, в полную неизвестность, ужасно не хотелось.

— Ну, считай, что ты — Алиса, а я — Белый кролик, и ты лезешь за мной в тайный лаз.

— Ага, но она-то как раз упала.

— Но попала в Страну чудес.

И мы, не сговариваясь, запели из Jefferson Airplane — White Rabbit (Белый кролик):

Go ask Alice, when she's ten feet tall

And if you go chasing rabbits, and you know you're going to fall

(Иди спроси Алису, она ростом с десять футов.

И если ты будешь гоняться за кроликами, знай, что упадешь.)

— О'кей, раз ты такая трусливая, я полезу первым, а ты за мной. Потом как-то вместе попытаемся закрыть люк.

И с этими словами Громов полез вниз. Я стояла и смотрела на него, но с места не двигалась. Когда его голова скрылась в люке, я все никак не могла решиться.

— Давай же лезь, — раздался его приглушенный голос из-под земли. — Опусти ноги, я тебе их поставлю на ступеньки.

Я села на край люка и опустила ноги вниз.

— Да не так. Повернись, стань раком над люком. Теперь давай ногу.

Я почувствовала, как он схватил мою ногу и потянул вниз.

«Господи, спаси, сохрани и помилуй! Я сейчас наебнусь не по-детски».

— Теперь давай вторую ногу. Подожди, у тебя же есть зажигалка или спички? Дай мне.

Я стояла на ступенях и держалась руками за край люка. Громов был подо мной.

— О, опять эти колготки в сеточку. Прекрасный вид, — он погладил меня по ноге, — как хорошо, что ты надела юбку. Ну вот, у меня встал. И как я теперь буду лазить по отвесным стенам? Попробуй закрыть люк.

Как он и говорил, крышка была слишком тяжелой, и сдвинуть ее одной рукой (другой я судорожно цеплялась за металлический обруч) я не могла. Громов встал на ступеньку ниже меня, плотно прижал меня к стене — я почувствовала, что у него на самом деле эрекция, — и закрыл люк. Стало совершенно темно.

— Мне страшно. Мы сейчас упадем, разобьемся, и наши трупы никто не найдет.

— Наутро там нашли два трупа, — он чиркнул колесиком зажигалки, — видишь ступеньки? Ну, полезли.

Хоть мне и показалось, что мы спускались целую вечность, на самом деле там было не очень глубоко, лестница скоро кончилась.

— Прыгай. Давай руку, пошли.

Мы шли темным коридором, пахло затхлостью и плесенью.

— Сережа, это что, какие-то застенки КГБ?

— Не застенки, но КГБ, вернее, НКВД к этому руку приложило, я думаю. Посвети мне, — он передал мне зажигалку.

Неяркий пляшущий язычок огня осветил пустой узкий коридор. Мы стояли рядом с дверью, закрытой на большой амбарный замок. Громов достал из кармана длинный ржавый ключ на веревке и начал ковырять им в замке.

— Черт, заржавел совсем. Не открывается.

— Ого, а откуда у тебя ключ? Вообще, что происходит? Сереж, ну что ты молчишь?

— Опаньки, открыл. Заходи. Шш-ш, тихо. — Он приложил палец к моим губам и зашептал прямо в ухо: — Надо убедиться, что никого нет. Дай руку.

Здесь было не так темно, как в коридоре, в маленькие окошки под самым потолком тускло светили фонари. Мы шли вдоль стеллажей с книгами и папками, поворачивали, и опять перед нами были полки с бумагами. Громов неплохо ориентировался в этом подземном лабиринте. Мы повернули еще пару раз и пришли в отгороженный закуток Здесь, на большом столе, под зеленой лампой лежали папки и бумаги. Напротив стола стоял старый потертый кожаный диван.

— Уф, никого нет. — Громов с размаха сел на диван. — Но свет включать не будем, потому что сторож может заметить снаружи и придет проверять, в чем дело.

— Похоже на Смольный, — сказала я, оглядываясь.

— Угу, а ты похожа на смолянку. Иди сюда.

Он притянул меня к себе.

— Сними кофточку.

Мне было неловко под его взглядом. Танцевать, освобождаясь от одежды, так, как это показывают в голливудских фильмах — сексуально, легко, непринужденно, — я не умела. Я чувствовала себя какой-то деревянной. Я могла только, опустив глаза вниз и стесняясь, расстегнуть пуговицы У себя на блузке. Больше всего я стеснялась того, что стесняюсь.

— Нет, нет, лифчик оставь.

Он обхватил меня за талию и повалил на диван рядом с собой. Повернул на живот, лицом вниз, и начал снимать, вернее, сдирать с меня колготки.

— Нужно туфли сначала снять.

— С ума сошла? Туфли на каблуках — это самое оно. Ажурный лифчик, туфли на шпильках и чулки с поясом. А у тебя эти дурацкие колготки. Ну почему ты не купишь себе чулки? Так, обопрись на руки, прогни спину и насаживайся на меня. Я не хочу сделать тебе больно, так что навинчивайся на меня сама. Прогни еще спину. Вот так, вот так, о-о-о, черт…

Громов встал и, придерживая рукой спущенные до колен брюки, прошаркал куда-то в сторону. Послышался звук льющейся воды. Он вернулся в застегнутых штанах, но без рубашки, обтирая себя влажным полотенцем.

— Я весь взмок, рубашка насквозь мокрая, — сообщил он мне.

Пока его не было, я, как могла, быстренько привела себя в порядок. «Мне бы тоже полотенце не помешало», — подумала я. Ни о каких контрацептивах он не думал, мы вообще никак не предохранялись. Хоть Марина и дала мне противозачаточные таблетки, я скоро перестала их принимать. Таблетки надо было пить строго по схеме, и я все время сбивалась; и потом, ходило слишком много слухов о вреде, который причиняют гормональные таблетки. Громов как будто прочитал мои мысли.

— Кстати, а когда у тебя менструация была?

— Не помню. Кажется, неделю назад закончилась.

— О, черт, — он тяжело плюхнулся рядом со мной на диван.

— По-моему, стоило об этом спросить до, а не после.

Он искоса посмотрел на меня, но ничего не сказал. Почему-то у меня кончились все слова, я не знала, что сказать. В голове было пусто, а на душе — тошно. Громов никогда не подпускал меня к себе слишком близко, но минуты после секса были самые тяжелые. Он до такой степени отдалялся, загораживался, что мне казалось, будто мы находимся на разных планетах. Я протянула руку и дотронулась до его лица. Борода все еще была мокрая.

— Ты бы меня поцеловал, что ли, — попросила я.

Он чмокнул меня в щеку. Это был первый поцелуй за вечер. От него сильно пахло, даже не потом, а чем-то совершенно животным.

Внезапно Громов мне стал неприятен. «От него козлом воняет», — подумала я.

Он резко поднялся и начал застегивать рубашку.

Мы вышли тем же путем, что и пришли. Громов шел первым, я сзади. Молча поднялись по лестнице, вылезли из люка, Громов закрыл крышку. Чувство отчужденности не проходило, я не знала, что сказать, и не хотела напрягаться. Мне хотелось остаться одной и все обдумать. Молчание стало таким плотным, что его можно было резать ножом.

— Когда ты так жуешь губы, то похожа на злого кролика.

— Спасибо за комплимент. Сереж, ты меня прости, но у меня жутко разболелась голова. Я пойду Домой.

У ТЕЛЕФОНА

После 10 часов вечера у меня начинал трезвонить телефон.

Звонили мои близкие подруги, у которых постоянно случались какие-то драмы, они жаждали поделиться ими со мной. Звонили едва знакомые люди, с которыми я где-то когда-то случайно пересекалась, или даже знакомые знакомых, которым нужно было найти в Москве «своего человека». Звонили потенциальные клиенты в поисках зажигалок со слезоточивым газом. Их я, проверив на благонадежность, перенаправляла к Глебу (после того, как отец запретил мне заниматься этим самой). Звонили представители малоизвестных или, вернее, совсем неизвестных групп, которые хотели, чтобы я послушала их демо-кассеты или пришла на сейшен и потом написала рецензию в любом из тех мест, где я публиковалась. Звонили редакторы разных провинциальных рок-изданий, вдруг во множестве появившихся по всей стране — от более-менее нормальных журналов и газет до листков, исписанных от руки, — которым катастрофически не хватало материалов и которые потому были готовы напечатать все, что выходило из-под моего пера. Наконец, постоянно звонили те, кому нужна была вписка в Москве. Моя точка на Преображенке начинала обрастать легендами.

Не звонил только Громов, а я не звонила ему. Странно, но я не чувствовала по этому поводу никаких отрицательных эмоций. Наоборот, была даже немного рада возникшей паузе. Зато неожиданно объявился Никита.

— Привет, это я. Узнаешь?

— Никита? — Было плохо слышно, но я все равно узнала его голос. — Ты где?

— А я в Крыму. Я очень пьяный и потерялся.

— Я слышу, что ты пьяный.

— Захотел тебе позвонить. У меня был твой телефон.

Нас разъединили. Он сразу перезвонил.

— Тут телефон не работает. Это ничего, что я звоню?

— Конечно, я очень рада.

— Да?

— Да.

Опять разъединилось. На этот раз времени до следующего звонка прошло намного больше.

— Нашел другой аппарат. Так что ты делаешь?

— Сижу дома одна и слушаю музыку.

— И почему ты одна? Я думал, у тебя есть компания.

— Ну, настроение у меня такое — хочется побыть одной.

— И я мешаю твоему уединению?

— Нет, ты не мешаешь.

— А я тут разглядывал твои фотографии и вот решил позвонить.

— Какие фотографии? А я думала, у тебя отняли ту пленку.

— Какую пленку? А, ту на вокзале. Ну, у меня полно пленок Есть фотки с той стройки, помнишь? — В трубке загудело, нас прервали.

Буквально сразу же раздался звонок.

— Слушай, должно быть так больно? — Это была Пален.

— А? — растерялась я, ожидавшая услышать Никиту.

— Что «а»? Мы с Малышом пытаемся…

— Кто такой Малыш?

— Господи, почему ты такая тупая? Ну Малыш, я тебе его показывала, мы с ним еще в «Октябрь» ходили на фильм.

— А…

— Опять ты акаешь. Ладно. Мы вчера ночью и сегодня весь день пытаемся трахнуться.

— Ого!

— Ничего не «ого»! Мне ужасно больно. Так больно, что я в голос кричу и не даю ему ничего делать. Ему приходится выходить. Должно быть так больно?

— Ну, мне было больно, но не так, чтобы нельзя было терпеть.

— Мы двадцать часов этим занимаемся, и ничего не получается. У меня ощущение, что у него не член, а острый нож и он мне его туда вставляет. Ты себе не представляешь, какой у него огромный…

— Не надо этих подробностей.

Она бросила трубку. Через минуту снова раздался звонок.

— Он стахановец в забое, что ли? Иди домой, не сходи с ума.

— Чего? — это был Никита.

Я запуталась.

— Это я не тебе. Так что?

— Я говорю, отличные фотки вышли, супер. Ой, подожди, тут кто-то хочет отнять у меня аппарат. Секунду. Эй, в чем дело? Я заплатил и буду говорить столько, сколько мне надо… убери руки, я сказал.

Гудки.

Я сидела у телефона как на иголках. Звонок! Схватила трубку:

— Ты же пьяный, не связывайся там ни с кем. Иди домой. Потом созвонимся.

— Как я пойду домой? Надо же довести до конца, а то что это такое? У меня так все сжимается, что он просто физически не может войти. Мы уже все перепробовали. — Это была Пален.

— Ты что, по телефону звонишь? — в трубке послышался удивленный мужской голос.

— Я подруге звоню. Может, она знает, что делать.

— Я сам прекрасно знаю, что делать!!!

Нас разъединили; наверное, он грохнул трубку об телефон. В принципе, я могла понять чувака — кому понравится, когда его девушка звонит прямо из-под него, проконсультироваться с подругой. С другой стороны, я волновалась за Пален. Она так жаждала настоящего большого чувства, что готова была принять за принца на белом коне первого же мужчинку, который скажет ей ласковое слово и подарит цветы. Из-за этого она часто попадала во всякие истории, из которых выходила потрепанная физически и эмоционально. Тем не менее она так до сих пор не потеряла ни девственности, ни веры в Настоящую Любовь.

— Ты не поверишь, какой-то грузин пытался выгнать меня из будки. И выгнал. Он был очень злой. А здесь все телефоны недоделанные. Я скоро возвращаюсь в Москву.

— Никита, слушай, когда приедешь — звони. А сейчас больше не надо, а то тебя побьют. Иди домой, проспись.

— Ладно, я тебе позвоню.

Неожиданно для себя я обрадовалась его звонку. Тогда мы с ним расстались нехорошо. На следующее утро после того, как Громов унес меня у него из-под носа, я не знала, как себя вести. Я надеялась, что Никита рано утречком как-нибудь потихоньку уберется из громовской квартиры — я бы сама так поступила в подобном положении на его месте — и избавит нас обоих от неловкости. Но Никита уходить не стал — наоборот, постоянно попадался мне на пути и смотрел в глаза. Я молча обходила его стороной и вступала в разговор с первым попавшимся человеком. В любом случае мне было не до него, потому что Громов, встав утром, вел себя так, как будто между нами ночью ничего не было. Он вел себя обычно. Когда в комнате были мужчины, он всегда разговаривал только с ними, а меня полностью игнорировал. Если я ожидала, что это изменится, то я глубоко ошибалась. Наконец мне надоело быть предметом мебели, и я решила пойти домой. Громов меня никак не задерживал и попрощался кивком головы, а Никита пристроился идти вместе со мной.

Мы с ним молча шли к метро. Я понятия не имела, что нужно говорить в такой ситуации, он, кажется, тоже.

— Н-да, а ты меня удивила, — наконец прервал он паузу.

Я угрюмо промолчала в ответ.

— Так, ты его девушка. А мной ты решила его подразнить? Поздравляю, кажется, сработало. А мне-то как приятно было.

— Никита, это все не так.

— Он меня сегодня весь день стебал, издевался, как мог. Сказал, что фотографии мои «Гонзо» не нужны, что у них хватает фотографов. А до этого, наоборот, просил фотографировать и говорил, что ему нравится, как я снимаю.

— Ладно, это моя станция, я выхожу, пока. — И я убежала.

Потом мы несколько раз встречались на концертах, но избегали друг друга. Но однажды он ко мне подошел, пьяный в дым, и зажал куда-то в угол.

— Я только что подрался с твоим Громовым. Он мне снимать не дает, типа на его концертах у меня нет допуска. Все, кто хочет, снимают, но не я. И других подговорил против меня, никто не берет мои фотографии. Так я ему говорю: «Пошел ты, ты кто такой, чтобы решать, снимать мне или нет?» — так он меня толкнул и ногой попытался выбить камеру из рук.

— Он пьяный. А когда он пьяный, то становится очень агрессивным.

— Нет, это из-за тебя. Это ты меня подставила.

— Тут не о чем разговаривать, Никита.

С тех пор я его не видела, и вот он звонит. Мне захотелось его увидеть. Я сидела и перебирала в голове варианты возможного развития событий. Опять зазвонил телефон.

— Ну, ты упорный. Я же сказала, не звони больше. Иди домой.

— Бяша, ты пьяная или колес наелась? Чего это ты ко мне в мужском роде? Все получилось! — Это была Пален.

— Что получилось? И почему ты шепчешь? — Крыша у меня уже ехала капитально.

— Он заснул, бедный! Еще бы, 25 часов подряд бился. Я ушла в ванную с телефоном, чтобы его не разбудить. Хотела тебе рассказать.

— Ага, понятно. Ну, поздравляю.

— Слушай, больно было. Я, кажется, даже сознание потеряла от боли. Но Малыш решил, что на этот раз надо все довести до конца и что, может быть, потом у меня боль пройдет. Ой, ужас, сколько крови… Она еще долго будет идти или остановится? У тебя много крови было?

— У меня вообще крови не было.

— Да? А это нормально? Что, вообще не было крови, ни разу? Так бывает? Может быть, у твоего Громова член маленький и поэтому….

— Слушай. Я рада за тебя, но давай не будем обсуждать интимные подробности? Терпеть не могу, когда бабы это делают.

— Да ладно тебе, Бяша. Чего ты такая зажатая?

Следующие несколько дней Пален подробно описывала мне свою необычную сексуальную жизнь. Боль никак не проходила, и занятия любовью были для нее настоящей пыткой. Малыш же оказался каким-то половым гигантом, он мог трахаться по пять раз на дню. Пален решила, что ей нужно пойти к гинекологу. У меня же как раз была задержка. Договорились пойти вместе.

ЖИВЕШЬ?

Я была в панике. Что делать? К кому обращаться? Мама периодически выпытывала у меня, занимаюсь ли я сексом, я яростно отбрехивалась. Как-то раз я попыталась намекнуть ей, что я уже взрослая и мне не помешал бы совет старшей и опытной женщины, но мама впала в истерику, принялась рыдать и оплакивать меня, будто я умерла. Пришлось дать задний ход и в очередной раз уверить маму в моей полнейшей невинности.

По Марининым рассказам я поняла, что наша районная женская консультация является филиалом гестапо, и идти туда категорически не хотела. У Пален был блат в платной консультации, туда мы и направились.

В консультации к нам сразу отнеслись как к правонарушительницам и проституткам. Прежде всего нас разделили, и Пален увели, как под конвоем. Я осталась совершенно одна в руках очень недружелюбно настроенных суровых женщин непонятного возраста. Меня завели в кабинет — белые стены, окна с решетками, на процедурных столах разложены инструменты, которые ассоциировались у меня только с самыми жестокими пытками. Посреди комнаты стояло гинекологическое кресло. Такое же кресло стояло в кабинете гинекологии и акушерства, когда я училась в медучилище. И мы, и наши мальчики в особенности часто залезали на него в одежде и ржали как сумасшедшие. Но сейчас мне было не до смеха. «Зря я сюда пришла. Надо уносить ноги», — думала я, но было уже поздно. Передо мной за столом сидела тетка в белом халате, глядевшая на меня с ненавистью и презрением. За спиной стояла другая тетка, тоже в халате, с тем же выражением лица. Убежать было нельзя.

— Имя, фамилия.

— Алиса Бялая.

— Так, Белая, сколько лет тебе?

— Восемнадцать.

— Замужем?

— Нет.

— Живешь?

— Э, в каком смысле?

— Половой жизнью живешь? — Да.

— Сколько?

— Несколько месяцев.

— Сколько партнеров?

— Один.

Все это время она, не поднимая на меня глаз, писала в медицинскую карточку, но тут пронзила меня таким взглядом, что я тут же сказала:

— Два.

Она продолжала смотреть, но мне нечего больше было сказать. Она мотнула головой сестре за моей спиной.

— Валя, реакцию Вассермана и мазок.

— Не надо мне Вассермана! У меня нет сифилиса! У меня задержка, посмотрите меня, и все.

Но Валя отвела меня в смежный кабинет, поменьше, похожий на процедурную.

— Что тебе нужно, ты дома рассказывай. А здесь мы решаем.

— Я очень боюсь уколов.

— Боялась бы, не шлялась бы, — философски ответила Валя и ткнула меня иголкой в локтевой сгиб. В вену она не попала, я взвыла от боли. С третьей попытки она наконец взяла у меня кровь. На руке расплывалась огромная гематома.

— Раздевайся. Сейчас возьмем мазок на гонорею. Все снимай, лифчик можешь оставить.

Когда она закончила с мазком, то препроводила меня, полностью голую, в кабинет к врачу. Та приказала:

— Залезай на кресло. Ноги на поручни.

«Господи, ну зачем, зачем я занималась сексом? Сидела бы себе дома, читала бы книги, смотрела телевизор, тогда не пришлось бы всходить на этот эшафот».

Врачица взяла со стола орудие пытки, огромное, металлическое, ужасное. Я задрожала.

— Ну, куда поползла? Двигайся вниз, ко мне. Чего ты так боишься? Ведь ты не девушка уже, тебе бояться нечего. Зеркало не больше, чем эрегированный мужской орган.

И она всадила мне по самую рукоятку. Боль была адская. Из меня хлынула кровь. Просто поток крови.

— Слезай. Кровь сейчас остановится.

Я стояла и смотрела, как из меня выливается кровь; на полу образовалась целая лужа. Больше всего я боялась, что они сейчас заставят меня помыть за собой пол.

— Возьми бумагу, вытрись. Ты не беременная. Я вообще сомневаюсь, что ты сможешь когда-нибудь забеременеть. У тебя огромная эрозия. Но если тебе все-таки повезет и ты забеременеешь, аборт не делай ни в коем случае — останешься бесплодной на всю жизнь. Иди, одевайся. Через две недели придешь за результатами анализов.

Когда мы встретились с Пален у кассы — за это удовольствие надо было заплатить, и немалые деньги, — она была очень грустна. Выяснилось, что и у нее эрозия и она тоже никогда не забеременеет. Про ее проблему ничего не сказали. Мы решили, что к гинекологу теперь пойдем только вперед ногами и в белых тапочках.

АРИСТОКРАТЫ

Пален мечтала быть как все — тихой серой незаметной мышкой, но что бы она ни делала, все получалось вопреки правилам и дебильным ограничениям, из-за чего она довольно часто попадала в самые разные передряги. Она неизменно привлекала к себе внимание правоохранительных органов, несмотря на то что всегда была одета вполне традиционно: в черную водолазку, ворот которой она натягивала на подбородок, юбку, черное вельветовое пальто, наглухо застегнутое на все пуговицы, и, в зависимости от сезона, босоножки или сапоги. Пален была потрясающе красива — что-то среднее между Софи Лорен и Брижит Бардо, но красоты своей не понимала и стеснялась себя ужасно. Было в ней, однако, нечто — может быть, большой рот и полные, чувственные губы, — что действовало на всех этих ментов, контролеров, вахтеров и дворников как красная тряпка на быка.

Отец Пален, хоть и был потомком графского рода и чисто русским человеком, вел себя как настоящий восточный деспот. Если бы он мог укутать дочь в паранджу и запереть дома, то, несомненно, так бы и поступил. Но и без того отец старался отслеживать каждый ее шаг, постоянно подозревая в нарушении кодекса девичьей чести. Он почти никуда ее не отпускал, Пален должна была приходить домой в строго определенное время, и не дай ей бог опоздать на пятнадцать минут!

К телефону всегда подходил только он. И если его не устраивал звонящий, что случалось со всеми особями мужского пола, дочь к телефону он просто не подзывал. Если же Пален удавалось схватить трубку первой, когда отец был, например, в туалете, тот все равно брал трубку параллельного аппарата и, если слышал мужской голос, орал: «Не смейте никогда сюда звонить!» — а затем устраивал дочери сцену.

Рядом с Пален мне не нужно было ничего делать, не надо было пытаться устроить себе и другим праздник — вокруг нее пространство само заворачивалось в совершенно невероятные зигзаги. Любой, даже самый невинный, совместный выход был походом в неизведанное.

Когда в Москве запретили концерты «Звуков Му», у нас с Пален начался настоящий абстинентный синдром — нас отлучили от Мамонова. Я узнала, что «Звуки» будут выступать в Питере, и мы решили ехать за ними и прорываться на концерт. Это было примерно за год до того, как я стала активно тусоваться и обросла связями, тогда я еще никого в Питере не знала.

Я сидела у Марины с Глебом и ныла, что безумно хочу поехать в Питер на концерт Мамонова, но мне некуда вписаться.

Глеб, в отличие от меня, был стремителен в принятии решений и моментально переходил от слов к делу. Вот и сейчас, пока я расписывала Марине, насколько крут и неподражаем Мамоныч и как было бы неописуемо прекрасно поехать за ним в другие города, Глеб взял телефон и начал кому-то звонить.

— Данила? Привет! Узнаешь меня? — Глеб подавал нам знаки, чтобы мы заткнулись и слушали. Что мы и сделали.

— Как дела? А, что? Подал заявление о вступлении в общество «Память»? Ха-ха! — Глеб начал ржать удачной шутке. В то время только ленивый не стебался над «Памятью». — Слушай, моя подруга очень хорошая хочет приехать на пару дней в Питер. Она может остановиться у вас? Ну, отлично. Алиса, так когда там у Мамонова концерт, ты говоришь?

— 22-го, кажется, — опешила я от неожиданности.

— Значит, она где-то числа 21—22-го приедет. Ну, еще созвонимся, бывай. — Глеб повернулся ко мне. — Ну что, Бялая, поняла, как дела делают? «Негде жить…» Данила — мой армейский друг, классный парень. Мы с ним были не разлей вода, он для меня все сделает, я его от дедов отбил. Кстати, потомок князей Разумовских. У него вся семья — кто расстрелян, кто по лагерям сидел. Он мне рассказывал, что его мать, сама графиня Шувалова, сдает комнату туристам.

Приехали в Питер на Московский вокзал. По Невскому проспекту до Казанского собора решили идти пешком, благо вещей у нас с собой не было. По дороге Пален рассматривала окрестности, я же в основном пялилась на людей — выискивала неформалов, кто как прикинут, так ли они круты в Питере, как это считается. Встречая такого же, как я, одиночку-фрика посреди серой толпы, я чувствовала какую-то особую связь; мы дружески кивали друг другу, и между нами протягивались ниточки тепла и симпатии, пусть даже на те несколько мгновений, пока толпа не разносила нас в разные стороны.

Зашли в Казанский собор и пошли на «вписку».

Дверь нам открыла богемного вида дама в халате и с «беломориной» в руке. Аристократически вальяжно пригласила нас в гостиную, где стоял настоящий концертный рояль. Отсутствие у хозяйки половины зубов и распущенные пегие волосы только усиливали впечатление некоей избранности. «Вот она, настоящая петербургская интеллигенция», — с замиранием сердца подумала я.

— Мы от Глеба из Москвы. Он друг Данилы и звонил по нашему поводу, — начала я заготовленную приветственную речь.

— Да, да, Даня мне говорил, — перебила она. — Что читаете? — это был ее первый вопрос, мы даже не успели присесть с дороги.

Я начала что-то бормотать о Достоевском и Белом, но она отмахнулась от меня и подняла с пола журналы.

— «Наш Современник»! Вот, что надо читать. Вы читали последний номер?

Я подумала, что она шутит, но она была каменно серьезна и тут же стала зачитывать из редакционной статьи что-то невыносимо почвенное. Вела себя совсем не по-московски — не позвала гостей на кухню, не предложила чаю.

Тут Пален, которая до сих пор стояла молча раскрыв рот, схватила меня за руку, с силой потянула за собой и, извинившись на ходу, типа «нам надо срочно, по делу», выскочила на лестницу и Далее, не останавливаясь, на улицу. Там она еще какое-то время тащила меня за собой, пока я наконец не вырвалась и не потребовала объяснений.

— Она же какая-то бомжиха! Ты видела? У нее зубов нет! И она курит «Беломор»! Она — уголовница, говорю тебе. Мы у такой жить не можем! — скороговоркой, раскрыв на меня свои огромные глазища и выставив вперед ладошку, проговорила Пален.

— Темная ты. Зубов нет и «Беломор» — главные признаки питерской старой гвардии, мотались, значит, по ссылкам и лагерям и все такое.

На нее мои слова не произвели ни малейшего впечатления.

— Да, а почему она под халатом абсолютно голая? Каждый раз, когда она разводит руками, у нее все, блин, видно. Я в Питер не за тем приехала, чтобы смотреть на ее обвислые сиськи и седой лобок — Пален, как медичка, была склонна к натурализму.

— Насчет сиси и писи не знаю, но она совсем больная на голову. Ты поняла, что она грозилась Рыбакова вместе с его «Детьми Арбата» то ли расстрелять, то ли утопить в унитазе?

Мы решили, что черт с ней, с графиней, и пошли тусоваться по Питеру. Зашли на Рубинштейна, 13, где был расположен знаменитый питерский рок-клуб. В глубине души мы надеялись увидеть там кого-нибудь из своих кумиров, но никого, кроме таких же тусовщиков, как мы, там не было. Зато нам рассказали, где будет концерт Мамонова, и вообще поделились с нами последними новостями.

Концерт в каком-то очередном ДК мало отличался от московских выступлений «Звуков My». Хотя питерская публика была намного больше, чем московская, избалована рок-выступлениями, но даже их вставило. Посреди концерта какой-то совершенно ошпаренный металлист, который попал сюда явно по ошибке, на дикой скорости прорубил себе дорогу в толпе и пробился прямо к сцене. Вжик! — он зубами вытянул шнурок из мамоновского ботинка. Пока Мамонов от изумления замер на месте, металлист вцепился зубами во второй шнурок, вытащил и его, после чего со своими трофеями в зубах растворился в толпе. Петя скинул ботинки и продолжил танцевать в одних носках. Один ботинок оказался прямо передо мной, и я утянула его со сцены. Второй исчез так же мгновенно. Когда концерт закончился я решила, что надо вернуть Мамонычу его обувь, тем более что это был повод познакомиться с ним поближе, мы с Пален залезли на сцену и двинулись за кулисы. Но тут дорогу нам загородил басист «Звуков Му». Из-за черной бороды лопатой он походил на Карабаса Барабаса.

— Вы куда, девушки?

— Вот, я нашла Петин ботинок, хочу ему отдать, — сказала я с гордостью.

— О, хорошо, а то опять оставили Петра Алексеевича без обуви. Давайте мне.

— Нет, — я прижала ботинок к себе, — я сама отдам. Лично Пете в руки.

— Он сейчас устал, у него нет сил и времени на общение с поклонницами, — строго сказал Карабас Барабас. — Кстати, а второй ботинок тоже у вас?

— Нет, второй ботинок кто-то другой унес.

— Ну а зачем ему только один? Не хотите мне Давать, так и идите себе. Оставьте себе на память.

В общем, вредный оказался мужик, не пустил Нас к Мамонову. Когда мы вышли последними из ДК, я с ботинком в руках, весь народ был уже значительно впереди нас.

— Какого черта мне нужен этот ботинок? Я его просто так унесла, чтобы этому Карабасу не отдать, — сказала я и замахнулась, чтобы выбросить ботинок куда подальше, но Пален схватила меня за руку.

— Подожди, я возьму. Мне он нужен. Слушай, положи к себе в рюкзак, а то у меня места в сумке нет.

Ее сумка вечно была набита несколькими килограммами косметики, щетками, расческами и всяким другим хламом.

— Вот еще! Я не буду класть в свой рюкзак чей-то чужой старый вонючий ботинок.

— Ладно! Тогда я к себе положу, а ты возьми у меня что-нибудь.

Пока мы там же, у выхода, перекладывали вещи из сумки в сумку, на площадь перед ДК выехал синий микроавтобус, как раз за спины идущим к метро зрителям. Из автобуса выскочили мужчины, и хотя они были не в форме, а в цивильной одежде, по их выправке и фигурам сразу было видно, что это менты или даже омоновцы. В руках они держали резиновые дубинки. Рассыпавшись по площади они начали избивать дубинками ничего не подозревавших людей. Народ побежал в разные стороны, но все пути отхода были перекрыты налетчиками. Кого-то менты отлавливали и, заломив руки, вели в автобус. Мы с Пален в ужасе ломанулись назад в ДК, но двери уже заперли, и мы не могли войти.

— Пустите, пустите! Откройте дверь, пожалуйста! — завопила Пален, колотя кулаками по закрытой двери.

Дверь, конечно, никто не открыл, а вот нас заметили. В нашу сторону, вверх по лестнице, двинулся молодчик с дубинкой. Делать нечего: надо было или получать дубинкой по голове и потом, может быть, провести ночь в отделении, или прыгать с площадки перед входом в ДК вниз. Там было невысоко — до земли метра два. Я прыгнула первая, Пален немного задержалась, и мент успел схватить ее за сумку. Пален рванулась вперед, ремешок сумки порвался, и мент остался с сумкой в руках, в то время как мы с Пален со всех ног побежали куда-то за угол. Бежали мы довольно долго, пока не выбились из сил. Никто нас не преследовал, акция была скорее показательной — главное было — попугать, а не доставить всех подряд в отделение. Девушки относительно приличного вида были им, наверное, не нужны.

— Да, вот кому достался в результате Петин ботинок, — сказала Пален, отдуваясь, когда мы наконец остановились перевести дыхание.

— Он, наверное, сильно удивится, когда откроет сумку, а там ничего нет, кроме одного ботинка.

— Там еще лак для волос.

Пока мы выбирались из совершенно неизвестного нам места в незнакомом городе, пока добирались до центра, прошло много времени. Мы вернулись в квартиру у Казанского собора довольно поздно. Я надеялась, что графиня будет уже спать, но не тут-то было. Увидев нас, она что-то забормотала о чистоте русской крови, и Пален, не въехав, что графиня говорит обо мне и мне подобных, бросилась на амбразуру.

— Зря вы так говорите. Мамонов — чисто русский человек Что же, по-вашему, нельзя петь рок и быть русским? Я вообще считаю, какой ты русский, если не любишь рок! Да, Бяша? Вот Алиса у нас рок-журналист, пишет в «Юности», она вам сейчас все изложит квалифицированно.

Судя по реакции графини, «Юность» входила в число изданий, подлежащих, по ее мнению, сожжению вместе со всей редакцией. Она бросила на меня испепеляющий взгляд, вцепилась в Пален и потащила ее на кухню, где зашлась в таком почвенническом монологе, что стало понятно — у графини не все дома и спорить с ней бесполезно. Один мой вид возбудил в ней такую ненависть, что фонтан ее красноречия не иссякал несколько часов подряд. Когда они заспорили о рок-музыке и масонстве, я почла за лучшее отползти в отведенный нам угол — выяснилось, что нам сдали не комнату, а именно угол, две раскладушки в огромной гостиной, где стоял рояль, — а Пален приняла огонь на себя. Часа в два ночи раздался стук в дверь, это пришел Данила. Я вышла его встретить, все-таки он был другом Глеба.

Он был заметно взволнован и преисполнен торжественности.

— Мама! Сегодня очень важный для меня день. Я вступил в общество «Память».

Графиня молча, медленно подошла к нему, троекратно облобызала и перекрестила. Потом отстранилась и посмотрела на него сквозь выступившие на глазах слезы.

— В добрый час, сын!

Взявшись за руки, они ушли на кухню, даже не взглянув на нас.

— Эта твоя родственница совсем сумасшедшая, — сказала мне Пален, когда мы улеглись друг напротив друга на своих скрипучих раскладушках.

— Кто моя родственница? Графиня Шувалова?

— Ну да, эта тетка. По ней дурдом плачет. И по ее сынку тоже. Они тебе кто?

— Ты совсем больная, да? Они — черносотенцы! Как они могут быть моими родственниками? Я же еврейка. Она тебе два часа втирала, что всех евреев надо в принудительном порядке выслать из России, а тех, кто нарушит приказ, — уничтожать физически.

— А… А то я немного удивилась, когда она об этом заговорила. Но, в принципе, она много дельных вещей сказала, не про евреев, конечно. А вот про Горбачева там…

— Ой, прошу тебя, замолчи. Я даже слышать не хочу.

— А как ты думаешь, этот ее сын — он прикалывался или на полном серьезе вступил в «Память»? — через некоторое время спросила Пален.

— Не знаю. Глеб расписывал его как классного парня, они в армии были не разлей вода. А тут «Память»… Но непохоже было, что он шутит.

— Ох, Бяша, Бяша, ну почему когда я с тобой, то вечно вляпываюсь сама знаешь во что? Что ты за человек?

— Это ты вляпываешься? Это я с тобой не знаю, как живой остаться — то дубинкой по голове получишь, а то придут ночью члены общества «Память» и зарежут нас во сне.

— Точно. Давай будем спать по очереди, одна спит, другая дежурит.

— Давай. Ты первая, — перебила я ее с раздражением и уткнулась головой в подушку.

На следующее утро я проснулась от грохота фортепианного арпеджио, аккорды сыпались на меня, как клопы с потолка. Продрав глаза, я увидела, что графиня, в своем халате и с «Беломором» в зубах, сидит за роялем и играет. Рядом со мной восстала со своей скрипучей раскладушки испуганная Пален.

— Проснулись? Пора вставать. Скоро ко мне придет ученица, — благосклонно сказала графиня.

Мы быстренько собрали манатки и вылетели оттуда пулей. Уходя, столкнулись в коридоре с ученицей, славной дщерью Сиона.

«Ага, а еврейскими денежками она не брезгует. Да и с меня плату за ночлег сгребла, не поморщилась. Идеи, они, конечно, идеями, но ведь и есть тоже хочется».

А концерты в Питере «Звукам Му» запретили, и мы в тот же вечер уехали в Москву.

ЖЕЛТЫЕ ЗУБЫ

Анька Левина не любила четвертый этаж, на который засунули все первые классы, чтобы под ногами не мешались. Она ленилась таскать вверх и вниз тяжеленный портфель, в котором у нее вечно было больше учебников, чем надо, — выучить расписание она тоже ленилась и для надежности брала с собой в школу все. Наверх она его еще перла, выхода не было, а вот после уроков, спускаясь вниз, бросала портфель в пролет лестницы, сбегала вниз налегке, а потом подбирала его на первом этаже. И надо было такому случиться, что в один несчастливый день под этот падающий с четвертого этажа портфель подставилась завуч. Зачем-то она высунулась в пролет, и тут ей по голове ударило портфелем. Был страшный скандал, Аньку обвинили в терроризме, угрожали исключить из школы и только с большим трудом согласились оставить с испытательным сроком. Ее отстранили от учебы на пару недель, пока все как-то не утряслось. Аньку в классе не любили, она была медлительная, иногда даже заторможенная, неспортивная, погруженная в свои мечты и мысли. Она никогда не бегала, не играла с другими детьми, не ругалась. Училась в художественной школе и все время рисовала; казалось, ей никто не нужен. Как-то раз, когда нашей классной руководительницы не было в классе, Саша Данилов — Данила, как его все звали (у нас у всех были клички, я была Бяшей), капитан нашей футбольной команды и самый красивый и сильный мальчик в классе, вдруг объявил:

— А вы знаете, как отличить евреев от русских?

— Нет, — ответило несколько голосов.

— У них нос большой, — сказали другие.

— Нет, у евреев желтые зубы. Давайте проверим, кто у нас в классе еврей. Показывайте зубы.

Данила начал обходить класс, человека за человеком. За ним увязалось еще несколько человек, у которых он предварительно проверил цвет зубов.

— Так, белые. Ты, Батон, русский. Белые — ты, Федос, русский.

Я сжалась за своей партой. Я знала, что я еврейка, и боялась, что Данила сейчас на весь класс скажет, что зубы у меня желтые. Сидящий впереди меня Сухой, у которого были самые гнилые и вонючие зубы в классе, даже не желтые, а черные, тоже переживал, что он окажется евреем.

— Так, Сухой. Ты — русский, белые у тебя зубы. — Сухой с облегчением выдохнул, и Данила, хоть и сжал пальцами нос, когда наклонился к Сухому, отскочил от накрывшей его волны зловония с воплем: — Ты знаешь, что зубы чистить надо иногда? Уф, вонища! Закрой рот скорее, дубина!

Все, моя очередь. Я неуверенно улыбнулась Даниле, обнажая зубы.

— Ну, Бяша — русская, — и он пошел дальше.

От сердца у меня отлегло. Теперь и мне стало любопытно поглядеть, у кого какие зубы. Я, правда, и так знала, кто в классе еврей, но все равно было интересно — больше все равно делать было нечего.

Аньке не повезло. Хотя зубы у нее были, наверное, самые белые и красивые в классе, ей это не помогло.

— Так, Левина. Желтые зубы. Ты — еврейка. Она — еврейка, — Данила победно оглядел класс. Все молчали.

И здесь Анька меня удивила. Она встала и спокойно сказала:

— Зубы у меня белые, белее, чем у тебя. Но я, конечно, еврейка. А ты, Саша, — дурак, — она взяла портфель и вышла из класса.

Данила проверил класс до конца и выявил еще двух желтозубых. Из всех евреев в классе только у меня и его лучшего друга, Вадима Барто, зубы оказались белыми, по дружбе.

Через несколько дней дома был серьезный разговор.

— Я вчера разговаривала с родителями Ани Левиной, и они мне рассказали, что у вас в классе был неприятный инцидент, — сказала мама.

— Не было никакого ин-цин-дента! — мне понравилось красивое новое слово.

— Аня пришла домой и спросила своего отца: «Папа, а почему мы евреи, а зубы у нас белые?» Он не понял, в чем дело, начал спрашивать и выяснил, что у вас в классе кто-то устроил шмон — искали евреев. И насколько я поняла, ты тоже в этом принимала участие.

— Я ничего не принимала. А что такое шмон?

Отец встал со стула и сделал несколько стремительных шагов по комнате, у него никогда не было много терпения на длительные объяснения.

— Шмон — это обыск на воровском жаргоне. А мы все живем в лагере, вся эта страна — одна большая зона. Что за партой сидеть в школе, что на нарах — разницы никакой.

— Сева, подожди, ты ее не сбивай, надо ей объяснить. Послушай меня внимательно. Мы — евреи, и ты еврейка. В этом нет ничего особенного. На свете есть много национальностей: есть русские, есть грузины, армяне и татары — все эти национальности есть у вас в классе.

— Ого! А кто у нас татарин? — это было интересно.

— Да какая, к черту, разница! — заорал отец. — Когда рядом с тобой оскорбляют евреев, то оскорбляют твою мать, и твою бабушку, и твоих сгоревших в печи родственников. И главное, тебя самое! Нельзя прощать антисемитизм! Надо сразу бить в морду, в живот, ломать руки, убивать! Ты меня понимаешь?

— Сева, чему ты ее учишь? Какой смысл лезть в драку? Что ты этим докажешь?

— Только так и можно доказать! Если бы каждый еврей бил смертным боем антисемитов, их бы не было, никто бы не смел пасть разевать.

— И скольких ты побил, а меньше их не становится. И ребенку, девочке, зачем это в голову вбивать?

— А что это значит, что мы евреи? — задала я вполне резонный вопрос.

Мама прочла мне целую лекцию, из которой я много не запомнила, но поняла, что быть евреем — непростая работа. После этого мама еще долго мне рассказывала про евреев и их древнюю историю, и про антисемитизм, и войну, когда убили много евреев только потому, что они были евреи… Про себя я думала, что предпочла бы быть русской, как все, и не иметь всех этих проблем, но раз родители говорят гордиться тем, что мы евреи, я буду гордиться.

Перед сном, когда я уже лежала в кровати, ко мне пришел отец.

— Я терпеть не могу, когда женщина дерется. Нет ничего мерзее этого зрелища. Но есть моменты, когда нельзя не драться. С антисемитизмом можно бороться только кулаками, ты им ничего не объяснишь, ничего не докажешь. И не верь во все эти глупости — раз ты еврейка, ты должна быть самой лучшей. Ты никому ничего не должна, кроме мамы с папой, а для нас самое главное, чтобы ты выросла хорошим человеком. Так вот, запомни. Если ты уже начала драться — то драться нужно только на победу, будь готова убить или умереть, но победить любой ценой. А если боишься, так и не начинай.

После этого случая мне долго не предоставлялось случая встать на защиту своего народа. Но во втором классе, когда у нас был свободный урок, учительницы не было и никого не прислали ее заменять, дети начали листать классный журнал, оставленный на учительском столе. На последней странице журнала были выписаны имена всех учеников класса и напротив фамилии — национальность. Все сгрудились вокруг стола и начали читать.

— Андреева — русская.

— Аболихина — русская.

— Аконян — армянин. Ой, Максим, — ты что, армянин?

Туг все грохнули от смеха. Бедный Макс сидел за своей партой красный как рак.

— Белова — русская.

— Бялая — еврейка. Эй, Бяша, ты видела, что они про тебя написали?

— Что? — я стояла руки в боки. В душе у меня все бурлило.

— Что-что? Написали, что ты — еврейка. Надо пойти и потребовать, чтобы они исправили. Ты — нормальный человек. — Данила был моим другом, и он не хотел, чтобы меня так оскорбляли.

— А евреи что, не нормальные люди, по-твоему?

— Да евреи — вообще не люди, папа говорит, что они хуже собак. Они убивают детей и кладут их кровь в свою мацу.

Это было уже слишком. Я схватила стул и со всего размаха, высоко занеся руку над головой, ударила Данилу по спине. Обычно, когда надо было мыть пол в классе, этот тяжеленный стул я даже на стол водружала с трудом. А тут так замахнулась. Данила упал. Кажется, я попала ему и по голове тоже, он потерял сознание. В класс вошла учительница и увидела Данилу на полу и всех нас, сгрудившихся вокруг него.

— Что случилось? — в ужасе спросила Людмила, нагибаясь к Даниле.

Все переглянулись. Я подумала, что сейчас меня посадят в тюрьму за убийство.

— Он хотел что-то достать, встал на стул и упал, — сказал кто-то.

— Да, он сам упал, — добавили еще несколько голосов.

Данила слабо пошевелился, потом сел, тряся головой. «Слава богу, я его не убила», — с облегчением подумала я.

Данила несколько дней не ходил в школу, но меня не выдал. И никто из класса не настучал про то, что у нас произошло. Потом, когда Данила вернулся, мы с ним общались как ни в чем не бывало.

Больше у нас в классе никогда, по крайней мере при мне, ничего плохого о евреях не говорили.

БОЛЬШОЙ ТРАМПЛИН

Вечером позвонил Никита.

— Ну вот, я в Москве. Как ты относишься к «ДДТ»?

— Хорошо отношусь.

— Хочешь пойти на их концерт?

— Еще бы! А где концерт? Я ничего не слышала про концерт «ДДТ».

— Ну, это не совсем обычный концерт. Это телемост, они будут играть на площадке на Ленинских горах. Концерт будут в прямом эфире передавать для «Взгляда» или «Программы А». Мне отец рассказал, но билетов у него нет. Там будут люди только по приглашениям.

— Ну, куда мы не проходили без билета?

— Нет, там будут очень серьезно охранять из-за прямого эфира. Чтобы были только проверенные, надежные люди. А то вылезет какой-нибудь панк и покажет средний палец на всю страну. Но у меня есть план.

Как оказалось, его план состоял в том, чтобы попытаться пройти на сейшен с другой стороны.

— Смотри, отец сказал, что там будет смертельный номер, чуть ли не пограничники будут охранять. А погранвойска — это КГБ, сечешь? Поэтому мы туда даже соваться не будем. «Нормальные герои всегда идут в обход». Мы зайдем снизу.

— Что значит «снизу»?

— Ну, ты смотровую площадку помнишь на Ленинских горах?

— Помню. Когда двоюродная сестра выходила замуж, мы туда ездили, фотографировались.

— Ну, и что там внизу, под площадкой?

— Не помню. Типа, вид на город. Панорама.

— Да нет, физически, что под площадкой? Она что, над пропастью? Нет же, правильно? Там такой склон зеленый, вполне себе покатый. Мы по нему и заберемся. Там точно никто охранять не будет.

— Круто.

Мы шли по парку, очень сильно напоминающему настоящий лес. Вдруг перед нами вырос милиционер. За деревьями он прятался, что ли?

— Куда идете?

— Так, гуляем по парку, — ответил Никита и обнял меня за плечи.

— Можно документики ваши?

Мы протянули ему наши паспорта. Было понятно, что в данной ситуации журналистские удостоверения показывать не надо, а то развернут и отправят назад. Он нас отпустил.

— Надо прикинуться, что мы просто гуляющая парочка, которая приехала в парк, чтобы потрахаться, — заговорщицки прошептал Никита мне на ухо. Он так и обнимал меня всю дорогу, для конспирации.

Мы пошли дальше. Деревья стали редеть и перешли в кустарник. Стемнело. Вообще ни черта было не видно.

В небе над нами кружили вертолеты и светили вниз прожекторами.

Никита схватил меня за руку, и мы спрятались в кусты от столба света, упавшего прямо перед нами.

— Какая-то охота на волков просто, — сказала я, — они что, совсем очумели? Это же всего лишь рок-концерт.

— Наверное, таких, как мы, много, вот они и рыщут, — ответил Никита, — а может, это они для съемок освещают сверху. Не знаю, но лучше под эти лучи не попадать.

Вертолет сделал круг и улетел, зато мы успели хорошенько разглядеть дорогу. Впереди показалась поляна, деревья и кусты закончились. Мы шли и шли, пока перед нами не вырисовалось какое-то огромное сооружение.

— Это же трамплин, — ахнула я, — точно, здесь же гигантский трамплин для прыжков, на Ленинских горах. Это что же, нам теперь наверх?

— Конечно, а ты что думала? Давай пойдем по трамплину, так легче будет. Здесь где-то лестница должна быть.

Мы нашли лестницу и какое-то время поднимались по ней. Потом карабкались по трамплину. Потом он стал совсем отвесным, и мы перелезли на склон рядом с ним. Я посмотрела вниз. Отсюда казалось, что мы взбираемся по отвесной стене. У меня всегда был страх высоты. Я замерла на месте, вцепившись руками в землю.

— Никита, давай пойдем вниз.

— Куда вниз? Сейчас наверх ползти легче, чем вниз.

— Вернемся на трамплин.

— Мы с него просто скатимся. Понятия не имею, как мы вообще по нему лезли. Давай, ползи ко мне, тут впереди есть куст, можно за него подержаться.

Уже какое-то время до нас доносились звуки музыки. Судя по всему, концерт начался. Чем выше мы лезли, тем музыка становилась громче. Вертолеты летали и светили на нас прожекторами.

— Смотри, Алиса, до верха осталось совсем немного. Ну, давай, соберись с духом, и полезли. Мы почти у цели.

Мы поползли. Смотреть вниз я боялась, наверх — тоже, так что предпочла зажмуриться, сжать зубы и карабкаться за Никитой. Музыка грохотала уже совсем над головой, и стало светло от прожекторов на самой площадке. Мне под руки попался какой-то кустик. Я вцепилась в него изо всех сил руками и посмотрела вверх. Балюстрада смотровой площадки была от меня меньше чем в десяти метрах. Несколько ментов в форме стояли, опершись на нее, спинами к нам.

— Тихо, замри, — приказал Никита. Он прижался к земле рядом со мной, пытаясь спрятаться за моим кустиком, — они сейчас отойдут, и мы перелезем.

Менты никуда отходить не собирались. Наоборот, к ним подошли еще несколько человек. Они громко перекрикивались между собой, стараясь переорать музыку.

Руки у меня совершенно одеревенели, я их вообще не чувствовала. Последние силы стремительно покидали мое тело.

— Ну ничего, нам и отсюда музыка хорошо слышна! Правда? — Никита, наверное, хотел меня поддержать.

— К черту тебя и твой план! К черту «ДДТ»! Я сейчас упаду! СПАСИТЕ!!! — вдруг заорала я благим матом.

— Ты что, с ума сошла? Тихо!

Но было поздно. Менты услышали мои вопли и повернулись в нашу сторону.

— Эй, кто это? Кто там?

— СПАСИТЕ! — заорала я еще сильнее.

Они начали светить фонарями по склону и наконец увидели нас прямо под собой.

— Ой, смотрите, там люди. — Они не могли поверить своим глазам. — Эй, вы что там делаете?

— Мы на концерт пришли! — заорал Никита. — Девушке плохо, она упадет сейчас.

— А ну-ка, идите сюда! — заорали менты в ответ.

— Пойдем? — спросил меня Никита.

Но я вцепилась мертвой хваткой в куст и не могла сдвинуться с места ни на сантиметр. Он пополз вверх один. Когда он долез до балюстрады, милиционеры протянули ему руки и помогли залезть на площадку.

— Держись крепче! — закричали мне. — Сейчас к тебе спустится спасатель и поможет подняться.

В самом деле, какой-то очень крупный мужчина быстро спустился ко мне, обвязал веревкой и буквально на себе втащил наверх. Через перила меня переносили на руках. Когда я наконец-то оказалась на твердой земле, ноги у меня подкосились и я упала бы, если бы Никита меня не подхватил. Мы стояли, покачиваясь, перепачканные землей, потные и смотрели на ментов. В отделение очень не хотелось.

— Ну вы совсем больные, — сказал нам один из них. — Вы же могли голову себе свернуть. Вы что, так и лезли больше ста метров по отвесному склону?

Мы кивнули.

— А зачем, зачем лезли-то?

— Вот, на концерт хотели попасть, — Никита мотнул головой в сторону сцены, на которой Шевчук общался по телемосту с Владиславом Листьевым и студией «Взгляда».

Милиционеры недоверчиво переглянулись между собой.

— Вот ради этого? Я не понимаю… Ну да ладно, за проявленный героизм и смелость — черт с вами. Идите, слушайте ваше «ДДТ». Ну, бегом, чтобы я вас не видел!

Мы ломанулись вперед и смешались с толпой. Шевчук закончил трепаться с Листьевым, крикнул:

— А вот совсем новая песня, — и запел.

Родина. Еду я на родину,

Пусть кричат — уродина,

А она нам нравится,

Хоть и не красавица,

К сволочи доверчива,

Ну а к нам…

— Почему всякий раз, как я с тобой, меня обязательно ловит милиция? — прокричал мне в ухо абсолютно счастливый Никита.

ВОПРОСЫ ФИЛОСОФИИ

Как-то вечером раздался телефонный звонок.

Мы с Громовым не разговаривали уже довольно долго: он не звонил, я тоже держалась. Но на сей раз это был все-таки он.

— Привет. Это я. Как дела?

— Да нормально. — Сердце забилось быстрее, как бывало всегда, когда я с ним разговаривала.

— Слушай, у меня сейчас Наташа дома, — сказал он нарочито небрежно.

— Какая Наташа? — сердце на секунду замерло, а потом начало колотиться как бешеное.

— Боженко.

— А-а, — я немного успокоилась.

Наташа была девушкой Дага, громовского соратника по «Гонзо», молодого и очень симпатичного парня, который быстро набирал вес в роковых кругах. Они всюду ходили вместе, даже собирались пожениться, так что можно было не опасаться, что между ней и Громовым что-то есть. Хотя все равно было неприятно — в основном из-за тона, которым он говорил.

— Вот мы тут лежим с Наташей на диване, пьем, разговариваем обо всем на свете… И поспорили по поводу Шестова… Наташа говорит, что он — величайший русский философ, а я не согласен. Что ты молчишь?

— Ну, я не знаю, а что ты ждешь, чтобы я сказала? — Я перевариваю услышанное. — Так, вы лежите, и что ты, собственно, от меня хочешь?

— А я утверждаю, что Шестов хорош, особенно как стилист, но у него нет своей оригинальной системы мышления. Я бы на первое место поставил Флоренского. Вот никак не можем прийти к консенсусу. И я решил обратиться к тебе как к третейскому судье, как ты скажешь, так и решим. Ну, твое слово — кто?

Я молчала.

— Наташа, ты куда? — послышалось в трубке.

Женский голос сказал что-то неразборчиво.

— Наташа не хотела, чтобы я тебе звонил. Наверное, она думает, что ты не читала ни Шестова, ни Флоренского. Но ты ведь продвинутая девушка, правда, Алиса?

Я продолжала молчать.

— Кстати, ты знаешь, они с Дагом расстались? Окончательно и бесповоротно, — спросил Громов заговорщицким шепотом.

— Ты прямо при ней это говоришь?

— Нет, она ушла на кухню. Сердится, наверное, что я тебе позвонил. Кстати, мы сегодня ходили к Зимину и Танеевой. И Танеева сказала, что у Наташи есть класс. Что она настоящее чудо — в ней женственность соединена с интеллектом и красотой.

Юлия Танеева была подругой Бориса Зимина, соредактора «Гонзо», известной московской журналисткой. Меня Громов с ней не знакомил, да и в квартире Зимина я никогда не была.

— Юля говорит, она — неотшлифованный алмаз.

— Ага, так ты шлифовать собрался? — засмеялась я.

Я старалась держать удар и не показать ему, что задета или ревную. Он меня явно провоцировал, но я не собиралась поддаваться.

В ответ он тоже засмеялся. Я так и видела перед собой его самодовольную рожу.

— Так что скажешь по поводу Шестова?

— Не знаю, позвони кому-нибудь еще. Я не читала ни Шестова, ни Флоренского.

— Но ты хотя бы слышала эти имена, знаешь, кто это?

— Ну вот, теперь услышала.

— А кто такой Хайдеггер, Кьеркегор, Янсенс — знаешь?

— Нет.

— Может быть, ты и Гессе не читала?

— Слушай, у тебя там алмаз из-под носа уведут, пока ты меня экзаменуешь. Иди уже, займись огранкой, — я повесила трубку.

На следующий день Громов вызвал меня на встречу.

— Что ты дуешься? Почему ты молчишь все время? Я тут петухом разливаюсь перед тобой, а в ответ только косые взгляды. Вот черт! В чем дело?

— Странно, что тебе это не нравится. Ты ведь хотел получить мою реакцию. Теперь ты ее получаешь. По-моему, ты должен быть рад.

— Нет, Алиса, я не рад. Я не люблю пассивно-агрессивных бабищ, которые сверлят меня испепеляющим взглядом и поджимают губы.

— Ты мне зачем вчера звонил? Про Шестова поговорить? Нет же. Ты хотел меня подразнить, вызвать мою ревность. Правильно? Вот и наслаждайся — да, я ревную, злюсь, я обижена. Все по твоему плану, — я отвернулась от него.

— Ну, может быть, я думал, что ты будешь немного ревновать. Немного, а не так, что ты, будто дерьма наевшись, весь день будешь волком смотреть и из тебя слова щипцами не вытянешь. Я тоже злился. Ты последний раз убежала сломя голову и пропала. Несмотря на то, что я устроил тебе интереснейшее приключение. «У меня голова болит» — и это вместо благодарности?

— Извини, что не оправдала твоих ожиданий, Сережа. Надеюсь, что Наташа оказалась более благодарной.

Теперь пришла его очередь замолчать. Недовольные друг другом, мы еще немного посидели на скамейке и разошлись, каждый в свою сторону.

Через несколько дней меня позвали на выставку питерского художника, который ко всему прочему писал тексты для «АукцЫона». Я знала, что на открытии будет толпа знакомых. Мне не хотелось никого видеть, и я решила, что пойду на следующий день, когда там точно никого не будет.

Народу в самом деле было немного, но одной из посетительниц была Наташа Боженко. Когда я ее увидела, моим первым желанием было сбежать, но она меня уже заметила, так что путь к отступлению был отрезан. Наташа подошла ко мне со спокойной улыбкой. Я в очередной раз отметила про себя, до чего она красива.

— Алиса, хорошо, что мы встретились. А я хотела тебе позвонить.

— О'кей, а что такое? Что-то важное?

— У меня к тебе просьба. Давай выйдем, покурим, а?

Я была заинтригована. До этого она не особенно стремилась вступить со мной в общение, я же никогда не любила загадочных красавиц, несущих себя так, словно они боятся расплескать хотя бы часть своих внутренних сокровищ. Мы вышли из галереи и сели на скамейку на бульваре.

— Я какое-то время назад случайно столкнулась с Громовым. Он меня не отпускал весь день, всюду таскал за собой. Был очень мил, я удивилась.

— Да? Почему? Он обычно мил с дамами.

— Да нет, мне казалось, что он меня недолюбливает, пока я была с Дагом. Ты знаешь, что он меня бросил, Даг?

— Я знаю, что вы не вместе, но подробностей не знаю.

— Хорошо. Потом мы пошли к Громову. Ничего, что я об этом говорю?

— Нормально.

— Я не знала, что у вас что-то есть. Я предполагала, но точно не знала, вы никогда не показывали ваших отношений. Мы когда расстались с Дагом, я была убита абсолютно и как бы вдруг оказалась в вакууме. Куда-то пропали все друзья. Я думала, что это наши общие друзья, а оказалось, что только Дага. Поэтому я обрадовалась, что Громов со мной… э-э… общается. Но потом я поняла, что это не просто так, что он преследует две цели.

— Ну, мужчина всегда преследует некую цель, когда общается с красивой женщиной.

— Но как раз эту цель он не преследовал.

— Тогда я не понимаю, — удивилась я.

— Он, во-первых, хотел что-то там доказать Дагу, и я даже не была особенно против. После того, как тот себя со мной повел — почему бы нет, и Громов как раз подходящая кандидатура. Но на самом деле его главной целью было, чтобы об этом узнала ты.

— Да? Почему ты так думаешь?

— Когда мы к нему пришли — а он меня практически силой привел, — он только и говорил, что надо тебе позвонить. То по одному поводу, то по другому. Я думала, что он со мной из-за меня, а он хотел только тебя позлить.

— Ну не знаю. Не обязательно. Он все время с разными женщинами тусуется.

— Я его уже практически обняла… извини, что я тебе такие детали рассказываю, но я хочу, чтобы ты знала; так он просто схватился за трубку, тебе звонить. Я разозлилась и ушла.

Она замолчала.

— А о чем ты хотела попросить? — спросила я.

— Он не хотел меня отпускать, взял мою сумку и спрятал. Я тогда просто повернулась и ушла. А теперь он мне эту сумку не отдает.

— В каком смысле — не отдает?

— Так Не отдает. Я ему позвонила, попросила встретиться, чтобы он передал мне сумку. Он сказал «да» и не пришел, я его просто так прождала в метро. Потом я хотела сама приехать и забрать, но он не согласен. Говорит, что когда его нет дома, то нельзя тревожить отца. А дома он не знает, когда будет; он приходит и уходит. А теперь он вообще не подходит к телефону, а я не хочу ходить на тусовки, чтобы не встретить там Дага. Понимаешь?

— Так ты хочешь, чтобы я поговорила с ним и взяла твою сумку?

— Да, если тебя это не очень затруднит. Я буду очень признательна тебе.

— Не проблема.

Договорились, что, когда Наташина сумка будет у меня, я ей позвоню. Наташа ушла вниз по бульвару, а я вернулась досматривать выставку.

Странный человек Громов. Чувствует он ко мне что-то или нет? Я не могла разобраться.

БЛЮЗ — ЭТО КОГДА ТЕБЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЛОХО

В последнее время я очень сблизилась с Боженой Ярской. Каждый раз, когда я приходила к Марине, то непременно поднималась поболтать с Боженой. В какой-то момент я начала проходить к Божене сразу, не заходя к Марине и Глебу. Мне вдруг стало казаться, что они, особенно Глеб, немного осуждают меня и мой образ жизни: все эти бесконечные тусовки, сейшены, пьянки, обилие знакомых мужского пола.

— Ты небось, Бялая, нажираешься на своих тусовках, а потом трахаешься там с тем, кто под руку подвернется и у кого еще стоит после всего выпитого, а?

— Отстань, Глеб! Зачем ты это говоришь? Ты не понимаешь, что это оскорбительно?

Он смотрел на меня с подозрением, что выводило меня из себя.

— Представления, как из каменного века, — выговаривала я ему. — Что, если я не замужем, так я не могу заниматься сексом с тем, кто мне понравится? И чтобы ты знал, я не сплю направо-налево с кем придется, хотя я верю, что у женщины есть на это полное право.

— Право есть. И такая женщина называется блядь.

— Да иди ты к черту! Ты просто неандерталец.

— А что, ты мне скажешь, что после того, как все напьются и выкурят по паре косячков, ничего такого не происходит? Да я видел, что у Божены творится, еще до того, как Леха появился. Каждый день оргии были.

— Оргии?! Я вижу, у тебя фантазия разыгралась. Ты лучше признайся, что тебе немного завидно. Где-то идет жизнь, а ты, молодой и красивый, заперт дома с маленьким ребенком и женой. Вот и злишься.

— Да это мне все завидуют! Когда я иду с женой и сыном по улице, на меня все оглядываются, все останавливаются сказать, какая мы красивая семья. Мы с Мариной как король и королева. А трахать постороннюю полупьяную, грязную девку, в которой неизвестно сколько до меня народу побывало, — фу, гадость!

— Да я тебя никуда и не приглашаю.

— Да тысячи, сотни тысяч женщин все бы отдали, чтобы оказаться на Маринином месте — муж, дети, семья. И ты, дорогая Алиса, в глубине души тоже хочешь быть нормальной бабой, а не такой вот суфражисткой.

Беседа принимала слишком личный характер, а ссориться мне не хотелось.

— О'кей, я не знаю, что такое суфражистка, но, судя по тому, как это звучит, быть ею не хочу. Но и то, что ты называешь нормальной бабой, имеет более широкие рамки, чем муж и дети.

После таких разговоров с Боженой было очень легко, она никого не судила и уж точно не осуждала.

Иногда она брала гитару и начинала петь. У нее был потрясающе сильный голос, хотя, конечно, десять лет наркотиков и алкоголя сказались на нем. Но все равно она, сидя в метре от меня на своей маленькой московской кухне, выбрасывала в пространство такое количество любви и внутреннего огня, что у меня мурашки шли по спине.

— Ты знаешь, что тебя называют русской Дженис Джоплин?

— Я лет в пятнадцать начала петь ее песни. Я училась на ней. Дженис не надо было прыгать, бегать, раздеваться. Ей надо было только закрыть глаза и пропеть.

— Слушай, извини, что я спрашиваю. А вот наркотики… ведь все почти рок-музыканты — наркоманы…

— Да ни фига! Ну почему про всех рок-н-рольщиков думают, что они торчат? Сколько раз повторять: не может человек торченный такую музыку делать. Не может!

— Не все употребляют, но многие. Это факт. Все-таки наркотики помогают творчеству.

— Наоборот! Ну, не то чтобы наркотики разрушают музыку, но очень мешают. Ничего не хочется, понимаешь? Типа — отстаньте от меня, оставьте в покое! У меня, по крайней мере, так было. Ощущение как от поездки к морю — лениво так, повалялась на песочке, погуляла, оттянулась и вернулась домой.

Знаешь, почему я решила завязать? Потому что достала меня эта наркоманская жизнь. Под опиумом ломает-кумает, сидишь скрюченная в банан, не реагируешь, даже если твои друзья приходят, шугаешься всего на свете.

— А как ты переломалась?

— А сама, безо всякой помощи. Меня два года ломало… Алкоголь меня спас. Вот алкоголь, кстати, очень музыку помогает слышать.

— Сыграть тебе еще что-нибудь? — Божена взяла гитару, перебрала струны. — Ты любишь блюз?

— Честно тебе сказать, я не очень знаю, что это такое. Для меня это просто слово.

— Ну, вот когда тебе хреново, совсем хреново и ты совершенно одна — что ты делаешь?

— Раньше я бы сказала, что позвала бы маму. А сейчас — не знаю.

— Выть хочется. Выть. Уу-у-ууу… — Божена на самом деле завыла, на такой гнетущей тоскливой ноте, что у меня сразу слезы подступили к глазам. — Вот так родился блюз, из боли, — она сама плакала.

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ БОЖЕНЫ

Мы стояли с Мариной в коридоре перед закрытой дверью гостиной и шептались.

— Я боюсь туда заходить, — сказала Марина, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Двадцать минут ни одного звука. Может, он что-то с собой сделал? — Слезы опять покатились у нее по щекам.

Я прижалась ухом к двери — ничего, тишина, ни одного, даже слабого, шороха.

— Алиса, иди проверь, что там, — Марина подтолкнула меня в спину.

Заходить в комнату, в которой укрылся Глеб, я боялась.

— Он тебе ничего не сделает. Если он жив. — Она разрыдалась.

Я только что спустилась к Марине с Глебом от Божены, которая отмечала свой день рожденья. Я решила пойти проверить, что там у них, потому что они тоже должны были прийти, но прошел почти час, их не было. Когда я тихонько, чтобы не разбудить Игорька, постучала, дверь в ту же секунду открылась, и Марина с силой втащила меня в квартиру. Она была зареванная, с красной распухшей щекой. Ее всю трясло.

— Господи, что случилось?

— Тише, не ори, — она потянула меня на кухню. Напуганный заплаканный Игорь сидел за столом и рисовал.

— Мы поругались с Глебом. Ужасно. Все, это конец.

— А почему у тебя щека разбита? Он что, тебя ударил?

— Да. Представляешь, это он меня первый раз ударил.

— Вот мразь!

— Я полезла его бить, здесь, в коридоре. А его бить нельзя, он сколько раз мне говорил, чтобы я не поднимала на него руку. Но я не могла сдержаться. А он звереет. Он просто отмахнулся от меня, но я отлетела, упала и ударилась. Вот, видишь, и локоть разбила, — она показала мне кровавую ссадину.

— А что у вас произошло? Ведь разговаривали по телефону пару часов назад, все нормально было.

— Да не важно, ерунда. Глеб вдруг решил, что надо полки книжные повесить. Ну и поспорили, как вешать, куда. И пошло-поехало. Он криво сделал и начал орать, что я под руку говорю, я в ответ кричу, что хотели, как люди, пойти к Божене, так почему надо именно сейчас, второпях. Игорь начал плакать. В общем, понимаешь.

— Ни черта не понимаю и понимать не желаю. Вы из-за полок этих подрались?

— Он обиделся, решил уйти воздухом подышать, а я за ним побежала и стала его кулаками бить по спине, он повернулся и отшвырнул меня. Потом зашел в гостиную и начал там бушевать, грохот такой стоял, будто он там всю мебель переломал. Игорь плакал, бедный. А потом все затихло.

Делать было нечего, надо было идти. Я тихонько приоткрыла дверь и оглядела комнату. Моим глазам открылся пейзаж как после битвы. Вновь прибитые полки были вырваны из стены с мясом и разломаны на мелкие куски, шкаф перевернут, стулья разбиты в щепки, стол опрокинут. Весь пол был усыпан книгами, одеждой, осколками и землей из цветочных горшков. Марина втолкнула меня в комнату и закрыла за мной дверь. Отступать было некуда.

Глеб лежал ничком на диване, сдвинутом со своего обычного места на середину комнаты, и признаков жизни не подавал.

— Глеб, — тихонько позвала я.

Он не шевелился. Я подошла ближе, надо было проверить, дышит он или нет. Внезапно он выпрямился и сел на диване. Я отскочила. Меня испугало его лицо — в глазах слезы, на скулах ходят желваки, рот так плотно сжат, что губы превратились в одну узкую линию. Он хотел мне что-то сказать, но подбородок у него задрожал, и он опять рухнул на диван лицом вниз.

— Уйди, Алиса.

Я вышла к Марине.

— Ну, что?

— Он жив и здоров, по этому поводу можешь не волноваться. Но очень страдает. Я на него разозлилась, что он тебя толкнул, но сейчас мне его жалко. Он мучается.

— Думаешь, я могу пойти к нему?

— Думаю, да. Мне кажется, он тебя ждал, а тут вдруг я.

— Ладно. Слушай, посиди с Игорьком на кухне.

— Маринк, мне надо идти наверх. Я с Громовым пришла, он там меня ждет, я сказала, что на минутку уйду. Он ведь и уйти может, не дождавшись.

— А, ну конечно, тогда иди. Ой, как мне хотелось увидеть Громова наконец. Может быть, я сейчас помирюсь с Глебом, и мы успеем прийти.

— Ну, ни пуха.

— К черту.

Я вернулась к Божене. Веселье было в полном разгаре, и мне надо было догонять всех.

Громов мне уже давно говорил, что я должна вытащить Божену из болота, стать ее менеджером, раскачать на репетиции, концерты, а потом и запись. Оказалось, что мне не надо сильно ее раскачивать. После пары разговоров на эту тему Божена завелась. Она теперь всем меня представляла как своего менеджера, хотя у меня не было не только опыта, но даже представления, что надо делать. Начало камбека Божена решила совместить со своим днем рожденья, после которого Леха уезжал на гастроли, поэтому готовилась к мероприятию основательно, развив лихорадочную активность. Она решила пригласить всех, кого получится, чтобы как можно больше народа узнало о ее возвращении к активной творческой жизни. Пригласила даже музыкантов из своей прошлой группы. Божена не общалась с ними несколько лет, стесняясь своего положения и бездеятельности, но сейчас она была женой известного на всю страну гитариста и стояла на пороге нового витка своей карьеры.

В ее видении Громов и даже я были важными элементами программы. Поэтому мне было поручено в обязательном порядке доставить Громова к Божене в назначенный день. Громов же, хотя и побуждал меня продюсировать Божену, идти к ней под разными предлогами отказывался. Боялся, я думаю, увидеть ее такой, какой она стала. Он помнил ее еще молодой и красивой, полной огня.

Кроме того, он никогда не ходил со мной к моим друзьям и на мои тусовки. Все мямлил, что попробует, постарается, обязательно придет, но никогда не встречался со мной перед такими походами. Я шла одна, а он в результате не приходил. Потом всегда придумывал объяснение. Он и сейчас попытался проделать тот же номер.

— У меня важная встреча, а потом заседание редакции. Не знаю, когда закончится. Ты иди вперед, а я потом подойду.

— Нет, Сереж, мы вместе пойдем. Я, собственно, могу с вами посидеть на редакции.

— Нет, это серьезное деловое заседание, а не тусовка. Никаких посторонних.

— Значит, я подожду тебя на кухне, если же мне нельзя находиться в доме, могу и у подъезда подождать.

— Ладно, давай встретимся в шесть на «Курской». Не смотри на меня так, я точно приду.

Около семи мы встретились и пошли к Божене. Мне очень хотелось, чтобы Марина и Глеб наконец-то познакомились с Громовым. Я думала, что, может быть, мы улизнем от Божены и пойдем к ним.

Когда я уходила проверить, что там у них происходит, Божена с Громовым вспоминали общих друзей и поминали ушедших Леха сидел рядом и слушал, иногда вставлял пару слов.

— Где ты столько времени была? — раздраженно сказал Громов, когда я вернулась. — Короче, надо валить. Божена уже напилась и ссорится с Лехой, а народ валится на пол, один за другим. Разговаривать тут больше не с кем.

— Божена обидится…

— Ты как хочешь, а я пошел.

— Нет, подожди, я с тобой. Пойду попрощаюсь с ними.

Я зашла на кухню. Божена кричала на Леху, держащего на руках маленького Петю, их сына.

— Ты думаешь, ты здесь хозяин, ты решаешь? Это мои друзья, и они хотят отметить мой день рожденья!

— А я тебе говорю, что Пете спать надо, и пусть все валят. Здесь не притон какой-нибудь.

— Притон! Ты же у нас крутой — на гастроли едешь. А мы здесь все — рвань, да, да?

В пьяном бешенстве она двинулась на него с кулаками.

Я закрыла дверь и вернулась к Громову, мрачно стоящему у двери.

Мы начали спускаться по лестнице.

— Хотели к Марине зайти, — напомнила я, когда мы проходили мимо Марининой двери.

— Нет уж, уволь. Как-нибудь в другой раз, у меня и так голова раскалывается.

— Ты спускайся, а я зайду к ним на минуту.

— Опять я тебя ждать должен. Давай я поеду уже, а ты оставайся, где хочешь.

— Мне на минуту в туалет, понимаешь? У Божены там все загадили, мне противно было. Подожди внизу.

Марина немного успокоилась. Они помирились, и Глеб от избытка пережитых эмоций заснул мертвым сном.

— А где Громов-то? — с любопытством спросила Марина.

— Ждет меня на улице, у подъезда. Я на минуту зашла, проверить, что у вас.

— Ой, пойдем в комнату, посмотрю в окно на него.

Марина рассматривала Громова в окно с высоты своего третьего этажа.

— Высокий. Светлые волосы. Приятное лицо. А нам с Глебом казалось иногда, что ты его придумала. Он такой неуловимый… Ты хочешь за него замуж? — вдруг совершенно неожиданно спросила она.

— Нет, конечно, не хочу, — я растерялась. Такая мысль мне почему-то ни разу даже не приходила в голову. — Он совсем не тот человек.

— Значит, ты его не любишь по-настоящему.

— Я его люблю. Просто замуж не хочу.

— Когда полюбишь по-настоящему, сразу захочешь.

— Не думаю, что ты права.

— Вот увидишь.

ПЕЛЬМЕНИ

Я встала, как обычно, часа в два-три дня, дома никого не было. Открыла холодильник — еды не было тоже. Даже яиц, чтобы сделать яичницу. Идти в магазин за продуктами не хотелось, поэтому я сварила себе кофе и вместо бутерброда закурила сигарету. Зазвонил телефон. Громов.

— Что делаешь?

— Умираю от голода. В доме вообще нет никакой еды. Ни хлеба, ни яиц, ничего.

— А у меня есть пельмени. Хочешь пельмени?

— Хочу, конечно.

— Ну, приезжай. У меня и тортик есть.

— Прямо сейчас приехать? — Я удивилась безмерно. Это было непохоже на Громова. Он никогда вот так сам по себе меня не приглашал.

— А когда? Конечно, прямо сейчас. Мне потом вечером надо будет уходить, так что времени в обрез. Успеешь за час приехать?

— Думаю, да, если бегом.

— Так почему мы еще разговариваем?

Я бросила трубку и стала бегом одеваться. Особо стараться было не нужно, Громов не выносил мои прикиды и хотел, чтобы я одевалась просто и по-женски. Косметику он тоже не любил, говорил, что без грима я выгляжу намного тоньше и породистей.

Через полтора часа я позвонила в его дверь. Громов открыл и впустил меня; кажется, он был мне рад — смотрел приветливо.

— Ну, так что, кормить будешь? — спросила я.

— Ты на самом деле хочешь есть?

— Еще как, умираю просто. Я уже ни о чем думать не могу от голода.

Он молча рассматривал меня, будто видел впервые. С интересом и пугающей меня нежностью. Как всегда в такие моменты, я почувствовала себя неловко.

— Может, у тебя и пельменей нет?

— С пельменями все в порядке. Не волнуйся.

Он повернулся и пошел на кухню. Я двинулась за ним. Громов достал пачку пельменей из морозилки.

— Магазинные? А я размечталась, решила, что домашние.

— Ты губу-то не раскатывай, откуда у меня домашние пельмени? Ну, варить?

— Вари, вари.

Я подошла к окну. Из него открывался прекрасный вид на Филевский парк.

— Господи, ты прямо как в лесу живешь. У вас здесь медведи не водятся?

— Я, между прочим, не всегда здесь жил. Я родился на Арбате. Знаешь Пентагон?

— Э-э-э, в Вашингтоне?

— Нет, на Арбатской площади. Жуткая коробка без опознавательных знаков, здание Министерства обороны. Рядом с «Художественным». Так этот Пентагон стоит на месте моего дома. А нас сюда переселили.

— И сколько тебе лет было?

— Учился в девятом классе. В 91-й школе.

— А, в спецшколе для одаренных детей?

— Угу. Странно, почему-то до сих пор помнится, как мы в десятом классе выбросили в окно свои старые ненужные тетради, ветер подул, и листки разлетелись в разные стороны. Было такое ощущение счастья, и вся жизнь впереди.

Что же делать если обманула

Та мечта, как всякая мечта…

И что жизнь безжалостно стегнула

Грубою веревкою кнута, — продекламировала я.

Он посмотрел на меня искоса.

— Вроде того.

Пока я поглощала пельмени, он, сидя напротив, смотрел на меня. Сам не ел.

— А ты и правда голодная.

— Конечно, я же тебе сказала, у меня шаром покати.

— Не могу поверить, что ты приехала ко мне поесть.

— А что в этом такого необычного?

— Не знаю. Девушки обычно так себя не ведут. Ты как голодный птенец — да еще эти волосы твои торчат во все стороны, — он откинул волосы у меня со лба. — Точно, ты похожа на галчонка.

— Галчонок, кажется, не самая красивая птица, — я не знала, радоваться или обижаться такому сравнению.

— Дело не в красоте. Главное — щемящая нота. Есть она в тебе.

Я пожала плечами. Какая такая щемящая нота? Я понятия не имела, о чем он говорит.

После пельменей пили чай с тортом. Взяв щепотку соли из большой деревянной солонки, он посолил свой чай.

— Эй, ты зачем чай солишь?

— Это не соль. Это лимонная кислота. У меня лимона нет, я сыплю лимонку. Вкус тот же самый получается. Но запаха нет лимонного.

— Кислоту в чай?

— Да ты попробуй, лизни. Вкус как у лимона.

Он протянул мне щепотку соли на тыльной стороне ладони, и я лизнула. И правда лимонный вкус.

— Пойдем в комнату.

Мы лежали на диване, моя голова у него на плече. Играла музыка, что-то вдруг напомнившее мне Новый год, программу «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Мне даже показалось, что запахло мандаринами.

— Слушай, что это играет?

— Оркестр под управлением Поля Мориа.

— Вот не ожидала, что наедине с собой ты слушаешь пластинки эстрадных оркестров.

— Да, я люблю иногда, под настроение. Это расслабляет.

Какое-то время мы лежали молча, он играл моими волосами.

— Ты знаешь, я вчера был на похоронах. Одна знакомая певица покончила с собой. Похороны были странные. Кладбище вдруг оказалось в густом березовом лесу, могилы прямо посреди берез, представляешь? И небо было такое голубое, без единого облачка. И под этим голубым небом несли гроб, показавшийся мне вдруг удивительно маленьким. Народу было немного, какие-то девочки хиппейные просветленно плакали. Мы пили водку. Пели птицы.

— Сколько ей было лет?

— Двадцать семь. Страшный возраст, многие его не переживают — Джанис Джоплин, Джим Моррисон, Хедрикс, Саша Башлачев.

— А что случилось? Ну, почему она…

— Кто знает, может быть, от тоски, от безысходности. Кончились силы бороться, что-то доказывать. Но есть версия, что из-за трагической любви.

Он надолго замолчал. Я вдруг поняла, что ничего о нем не знаю.

— Сереж, а ты любил когда-нибудь по-настоящему?

— Да, конечно. У каждого в жизни бывает большая трагическая любовь. Но не все кончают с собой.

— И что случилось?

— Ну, мы мучили друг друга довольно долго. Сходились и опять разбегались. А потом она ушла. Живет сейчас в Сокольниках, вышла замуж, у нее двое детей. Мне легче представить себе, что я лечу на Марс.

— Почему?

— У моей Даши двое детей. Не понимаю. Мы как-то встретились случайно, не так давно. Я пожаловался, что мне негде жить, я тогда не мог жить дома. Она позвала к себе, сказала, что муж в командировке. Что она зовет меня по-дружески, что у нее дома дети и она надеется, что я это понимаю.

Он неожиданно поднялся с дивана, сделал несколько шагов по комнате и остановился напротив меня.

— Я хочу выпить. Отцу хороший коньяк подарили на работе. Будешь коньяк?

Я кивнула, хотя коньяк ненавидела.

— Принеси стаканы с кухни. Они в шкафу, над раковиной.

Я была рада возможности перевести дух. Ревность к неизвестной женщине, о которой он говорил с неподдельным чувством, затопляла меня. Я одновременно хотела и боялась узнать, чем у них там все кончится. Громов поглощал коньяк большими глотками.

— А дальше? — спросила я вслух, хотя на самом деле с замиранием сердца думала: «Когда это недавно? Уже после знакомства со мной или до?»

— Вечером все было прекрасно, пили, вспоминали прошлое. Она мне постелила на диване и ушла спать к себе в спальню. Я пошел в ванную и увидел, что висит мужской халат. А раньше, когда я ходил руки мыть, никакого халата там не было. Понимаешь? — Он посмотрел на меня со значением.

— Ну, и что — халат? Что такого особенного в халате?

— Она специально его там перед сном повесила. И я подумал, что это намек, что она ждет, что я приду к ней ночью, несмотря на все, что она говорила до этого. И вот стою у нее под дверью, как мудак, в этом халате и гадаю: постучать или нет? А вдруг она просто как радушная хозяйка подготовила его, чтобы мне было что утром надеть, а я все не так понял.

— И что?

— Ничего. Всю ночь не спал. Лягу, полежу, потом встаю, иду к ее двери. Постою послушаю, опять пойду лягу. Утром, когда она собиралась на работу, притворился, что сплю. А потом ушел, и все. Она же специально этот халат повесила, знала, что я буду гадать, мучила меня!

— Так надо было войти, и все — что особенного, в конце концов?

— Это ты у нас девушка решительная, Элси.

Я встала и стала кружиться по комнате под музыку. Я чувствовала на себе его взгляд и продолжала танцевать.

— Ты потрясающая девка. А эти твои красные сапоги — это нечто. Откуда ты только берешь все эти шмотки? Молодая, сильная девка в красных сапогах. Иди сюда.

КОНФОРМИСТ

Никита взял меня в оборот. Он был вхож во множество редакций, где публиковали его снимки. Но просто за фотографии ему платили мало, все предпочитали фоторепортажи — картинки с подписями. Статьи Никита писать не умел, и ему пришло в голову, что мы можем работать вместе: он будет снимать, а я писать.

— Вот скоро будет фестиваль «Рок против наркотиков». Кого только не будет — Оззи Осборн, Мотли Крю, Уайтснейк… Давай сходим, соберем материал, потусуемся, — предложил он.

— Нас никто к Осборну за кулисы не пустит.

— Обойдемся. Там же будет настоящий фестиваль. Говорят, партер будет стоячий, пиво будут продавать. Все как на Западе. Поснимаю народ, а ты напишешь про атмосферу, с кем-нибудь поговоришь из публики, там наверняка будет куча знаменитостей. Мне папашка обещал достать билеты на лучшие места, там ты кого-нибудь сможешь поймать и поговорить.

Я не знала, что ответить. На этот фестиваль я собиралась идти с Громовым.

— Ладно, я подумаю. Понимаешь, я совсем не люблю хард-рок, у меня голова от него болит.

Никита был дипломатом, он на меня не давил.

В Доме кино был показ «Конформиста» Бертоллучи. У меня были билеты, и я позвала с собой Громова, он Бертоллучи любил. Громов не явился. Прождав его три четверти часа, я ушла, мне не хотелось смотреть такой фильм не с начала, да и настроение было поганое. Ночью я ему позвонила.

— Ну, как тебе фильм? Понравился? Не «Последнее танго в Париже», конечно, но, наверное, на втором месте среди его картин, — Громов был весел и говорил как ни в чем не бывало.

— А ты что, его уже видел?

— Конечно, это же старый фильм, 70-го, что ли, года. Я без ума от Доминик Санда, такая роковая блондинка с большой грудью и красными губами.

— Значит, ты не собирался приходить? Мог бы сразу сказать, я бы позвала кого-нибудь другого.

— Я тебя клятвенно заверяю, я собирался, и еще как! Я вышел из дома, сел в метро с твердым намерением посмотреть на Доминик Санда и ее грудь. Но тут произошла совершенно невероятная история. Ты не поверишь.

Он замолчал, ожидая, что я начну его расспрашивать.

— Ну и что случилось? Вагон сошел с рельсов, перевернулся дверями вниз и ты не смог выйти?

— Совсем наоборот. Хотя переворот и произошел, но не вагона, а моего сознания, — опять многозначительная пауза.

— Ну, Сережа!

— Представь себе, сижу в вагоне, мечтаю о груди Санда — да и Стефания Сандрелли хороша, хоть и брюнетка… Вдруг — я даже запомнил остановку, это была «Киевская» — в вагон заходит Она. Можешь себе представить толпу, которая набивается в вагон на «Киевской»? Но Ее сразу было видно, она выше всех на полголовы. Светлые прямые волосы, огромные голубые глаза, рот крупный и яркая красная помада. Я чуть не обмер. Думаю: «Что такая богиня делает в метро? Как она сюда попала?»

— Да. Девушки по вызову обычно метро не пользуются.

— Не завидуй. У нее лицо породистое, видно, что она не проститутка. В общем, еду и смотрю на нее через вагон. Наконец она выходит, я — за ней. Иду следом и думаю: «Идиот, что ты делаешь? Зачем ты идешь за ней? Если она тебя сразу не отошьет, то у тебя все равно денег нет, чтобы ее удержать. Она не из твоей лиги женщина». Все понимаю, но ноги идут сами собой. Уже стемнело давно, мы где-то у черта в заднице, кругом никого.

— И тут она поворачивается, и оказывается, что это переодетый мужик, и он как даст тебе ногой по яйцам, выхватил сумку и убежал, — я злобно рассмеялась. Мне сейчас было не жалко отдать левую руку, только бы хоть кто-нибудь ему врезал.

— Я же тебе говорил, что агрессивность в женщине отталкивающа. Возвращаясь к моему маленькому приключению — я в конце концов решил, что все это глупо, повернулся и пошел назад к метро. Час, наверное, искал — там и спросить было не у кого. Прямиком поехал домой, весь в раздрае. И только дома вспомнил, что, собственно, намеревался идти смотреть «Конформиста».

— Заметь, не сам по себе смотреть, а со мной, которая тебя ждала.

— Со мной или без меня, «Конформист» от этого хуже не стал. Ну, что ты скажешь о Доминик Санда? Ты, кстати, знаешь, что именно она должна была играть в «Последнем танго», но забеременела и Бертолуччи взял никому не известную Марию Шнайдер?

Дальше началась лекция о кино, перемежающаяся восхищенными восклицаниями о груди Санда, ногах Сандрелли, попке Шнайдер и знаменитой сцене с маслом из «Последнего танго в Париже».

Господи, за что мне это? На «Рок против наркотиков» я пошла с Никитой. Музыка была ужасающей, конечно. Все эти Бон Джови, Мотли Крю, «Скорпионе» и даже Оззи Осборн грохотали, скрежетали, завывали высокими голосами, почему-то принятыми в хард-роке. Но атмосфера была праздничной; можно было валяться на траве, пить пиво и просто радоваться тому, что никто тебя не строит, не лупит по голове дубинкой, не тащит в отделение. Никита беспрерывно щелкал фотоаппаратом, а я под видом сбора материала для статьи ходила и выискивала в толпе Громова. Ежеминутно мне казалось, будто я его вижу, тогда сердце прыгало у меня в груди, я начинала готовить выражение лица и слова, которыми объясню, почему я с Никитой. Но нет, я так его и не нашла.

ПЕРЕМЕН!

Я злилась на Громова. Мне хотелось как-нибудь ему досадить, но по-умному. Разумеется, не переспать с кем-то, так чтобы он потом узнал об этом. Ему было все равно, сплю я с кем-то еще или нет, мне же самой никто, кроме него, был не нужен.

Я решила, что если я впишусь в официальную прессу, то это будет хорошая месть. Я, его протеже, Лебедь-Белая, и продалась.

— Нельзя садиться на официозный стул, даже если его очень ласково пододвигают. Сев, рискуешь не встать, — говорил он мне.

— Почему, Сереж?

— Потому что жопа приклеится! Опыт, сын ошибок трудных, показывает, что ничего хорошего из этого никогда не получается.

— Да почему? Что в этом такого плохого?

— Потому что это профанация.

В результате такой постоянной промывки мозгов я все реже появлялась в «20-й комнате», а потом и вовсе перестала с ними общаться, решив целиком отдаться андеграундной журналистике. Но постепенно мне стало ясно, что печатать меня у себя в «Гонзо» Громов не собирается. Его якобы не устраивал мой уровень.

— Тебе еще надо подрасти. Повариться в среде, понять, что к чему. Ты пиши и давай все мне. Как только я увижу, что материал готов, я напечатаю.

Я исправно писала, но он ничего не публиковал, и к моему уровню это не имело отношения. Он печатал и гораздо худшие статьи, просто потому, что они были написаны соратниками-мужчинами и не противоречили громовским идеологическим установкам: в его подпольном журнале царила такая же диктатура, как и в стране Советов, только, разумеется, с обратным знаком.

Единственным моим материалом, который интересовал Громова, было интервью с Цоем, так и не напечатанное «Юностью». Но мне не хотелось отдавать его в «Гонзо»: я знала, что Громов «Кино» на дух не переносит, и была уверена: он подаст все в таком свете, что мне потом будет стыдно показать это Цою. Кроме того, Виктор согласился на интервью с многомиллионным популярным изданием, а не с подпольным рок-журналом.

В Москве появилась новая музыкальная газета с большим разделом, посвященным року. Заведовал отделом старый громовский знакомый, с которым они разошлись на идеологической почве.

Ему я и принесла в конце концов машинописные листы со злосчастным интервью, так и пылившиеся в моем столе с тех пор, как публикацию в «Юности» зарубили. Неожиданно для меня редактору материал понравился.

— Как раз сейчас будут концерты «Кино» в Москве. Поговорите с Виктором еще разок: что произошло за это время, какие планы. Я сразу поставлю в номер.

— А фотографии вам нужны? — я вспомнила про Никиту. — У меня друг — профессиональный фотограф.

— Валяйте.

За последнее время романтический ореол Цоя для меня немного померк, но все-таки не настолько, чтобы я совсем не волновалась, набирая его номер. Виктор был настроен дружелюбно и сразу согласился на новое интервью.

— Я могу прийти с фотографом? Газета хочет фотографии.

— Конечно.

Концерт должен был проходить на крытом стадионе «Динамо». Это был первый сольный концерт «Кино» на большом стадионе, а не в клубе. Когда мы встретились перед началом, мне даже показалось, что под обычной маской невозмутимости Цой прячет волнение. Он сказал, что просил администрацию убрать сиденья из партера, чтобы люди могли спокойно стоять, а кто хочет — танцевать.

— Я сейчас посмотрел из-за кулис в зал — все ряды на месте. Никто ничего и не подумал убирать.

— Я такого количества милиции, если честно, никогда не видела. Мы когда шли через служебный вход, видели, что там людей в фуражках автобусами подвозят. И все с дубинками резиновыми.

— Они меня просили не петь «Перемен».

— Серьезно? И что, будете петь или нет?

— Посмотрим. Я просил еще, чтобы они свет во время концерта в зале не включали, чтобы было нормальное концертное освещение.

Никита снял несколько портретов Виктора, а потом, хоть мне и было стыдно, я попросила, чтобы он сфотографировал нас с Цоем вдвоем. Цой улыбнулся и согласился, а Никита отреагировал странно. Он морщился, долго возился с экспозицией и в результате щелкнул нас только один раз. Потом пришел Айзеншпис, директор «Кино», и увел Цоя. Мы с Никитой поднялись на сцену и встали в кулисах. На стадионе, постепенно заполнявшемся публикой, милиции было больше, чем зрителей. Менты стояли около сцены в несколько рядов и по две шеренги в каждом проходе и не давали никому вставать. Все должны были занять свои места и сидеть на креслах. Ощущалось сильное напряжение.

— Что-то будет, — сказал мне Никита.

Музыканты «Кино» стремительно прошли мимо нас и вышли на сцену. Свет в зале никто и не подумал выключать. Цой обернулся к гитаристу Юре Гаспаряну, кивнул, и они на диком драйве заиграли «Перемен!». Что тут началось! Народ мгновенно повскакивал с кресел и бросился к сцене. Менты начали отбрасывать людей назад и бить дубинками. На моих глазах один из омоновцев методично бил девушку, вставшую на кресло переднего ряда, дубинкой по голове, пока она не упала. Цой без остановки начал следующую песню — «Группу крови».

Люди, несмотря на ментов и дубинки, добегали до сцены, где вступали в рукопашную с оцеплением. Скоро перед сценой шла настоящая схватка.

Электричество на сцене отключили. Цой попробовал было продолжать петь и играть на своей акустической гитаре, но к нему подошли серьезные дяди в костюмах и увели со сцены.

— Я был на нескольких концертах «Кино» и никогда ничего подобного не видел, — сказал мне Никита. — Теперь бы выбраться отсюда так, чтобы не получить дубинкой по голове и чтобы фотоаппарат не отняли и не засветили пленку.

Он смотрел на меня так, будто это моя карма во всем виновата.

— Если ты хочешь, чтобы мы разъединились и каждый выбирался по отдельности, я согласна.

— Нет, ну что ты. Конечно, я буду тебя охранять. Неизвестно, во что ты еще вляпаешься.

Мы пришли на концерт с его друзьями и Пален, которые были в зале. Пален получила, конечно, дубинкой — не по голове, а по лицу, у нее на щеке растекался внушительных размеров синяк. Решили поехать ко мне домой, я хотела показать родителям, что у меня есть вполне приличные и вменяемые друзья. Доехали до «Красных ворот» и по Новобасманной двинулись к дому. И тут откуда-то из подворотни вышло трое пьяных парней. Они сразу привязались к нам и пошли следом, отстав на пару шагов.

— Девчонки, пойдемте с нами. Мы — веселые ребята. Зачем вам эти мудаки нужны?

— Не оборачивайтесь и не обращайте внимания, — сквозь зубы шепотом проговорил Никита.

Мы ускорили шаг, они за нами. Кто-то из них бросил Никите в спину пустую пивную бутылку.

— Побежали! — крикнул Никита, и мы рванули на всех парах. Они улюлюкали нам вслед, даже не думая нас догонять, для этого они были слишком пьяны. В подъезд мы вбежали взмыленные и еще долго отдувались. В отличие от Никитиного друга и его девушки, которые были сильно возбуждены этим маленьким приключением, и Пален, которая всегда была как под кайфом, мы с Никитой были мрачнее тучи.

— Что ты надулась? — спросил он.

— А ты?

— Я первый спросил.

— Мне неприятно, что мы, как трусы, побежали. Их было всего трое, и они еле держались на ногах. А нас пятеро.

— Да, но только двое парней. Так что мы все правильно сделали. Это они бегать не могли, а порезать кого-нибудь финкой или разбитой бутылкой — запросто.

— Ну, может быть. Теперь твоя очередь!

— Я подумал, что с тобой все время попадаю в неприятности. И эта история — тому подтверждение. Мало было того, что случилось на концерте, так нас еще чуть не зарезали в девять часов вечера в центре Москвы. Я уже не помню, когда я последний раз от кого убегал.

— А я-то здесь при чем?

— Не знаю. Но вокруг тебя все время происходит что-то ненормальное. Мне вначале это понравилось, я подумал, что я скучный и мне нужна такая заводная девушка. Но это чересчур.

— Я, собственно, не думала, что я — твоя девушка.

— А что ты думала, интересно?

— Я думала, что мы вместе работаем, что у нас творческий тандем.

— Ты спятила, да? Зачем бы я стал просто так устраивать тебя на работу и знакомить с людьми, если ты — не моя девушка?

СЛУЖБА ТЫЛА

Мне позвонила соседка с Преображенки. Звонила она маме, но, слава богу, мамы дома не было, и к телефону подошла я.

— Что же это такое происходит? — запричитала она. — Кто у тебя в квартире живет? Вечно толкутся какие-то волосатые в подъезде, все в рванище, а рожи-то, рожи, Прости господи!

— Нормальные лица, как у всех. Это мои друзья. А что случилось, собственно? — по-деловому поинтересовалась я.

— Это же бандиты! Они что, только вышли из тюрьмы? У меня дочь — подросток, я боюсь ее теперь одну в' подъезд выпускать, они ее затащат в квартиру и изнасилуют.

— Они не бандиты, они — музыканты, и довольно известные. Не надо их бояться. Они никого не будут ни насиловать, ни грабить. Они воспитанные люди с университетским образованием.

— Эти-то? У одного серьга в носу, а у другого башка выбрита, а посередине чуб синий.

— Ирокез. Это называется ирокез.

— А, чего говоришь? А один, старик с длиннющими волосами, до того страшный, я просто криком закричала, когда с ним столкнулась на лестнице. Я тебе говорю, пусть уезжают, а то мы дома сидим, выйти боимся.

— Не надо их бояться, честно. Ну вы видели «Аквариум» по телевизору? Нет… А Макаревича, «Машину времени»? Да? Так вот те, кто у меня сейчас живут, они такие же известные, только их по телевизору не показывают. Этот старый, про которого вы говорите, — это легенда русского рока, он очень знаменитый человек. Он артист, он мирный.

— У него глаза мертвые, он на меня посмотрел — у меня сердце в пятки ушло. Глаза-то накрашены; и смотрит прямо на меня, думала, сейчас зарежет; и волосы длинные свисают, сальные, сосульками. В его-то возрасте.

— Он не такой старый. Ему даже сорока нет. Это у него просто такой сценический образ, и он кажется старше. Он — поэт.

— Чего? Ладно, ты вот послушай меня — или пусть съезжают, или я милицию вызову, и пусть они разбираются.

— Наталья Владимировна, они и так скоро уедут. У них концерт будет, а потом они уедут. Не надо милицию.

Вроде на этот раз пронесло, она немного успокоилась. Проблемы с соседями нарастали постепенно. Вначале все было тихо, я пускала только своих знакомых, они жили по нескольку дней, вели себя скромно, старались не попадаться соседям на глаза. Но в последнее время я стала использовать Преображенку на полную катушку. Иметь квартиру оказалось большим преимуществом, теперь не мне надо было искать, куда пойти, где потусоваться, — тусовка сама приходила ко мне. Это помогало мне отвлечься от постоянных мыслей о Громове: вокруг всегда были люди, вино, трава и музыка. Можно было просто отключить голову и плыть со всеми по течению.

— Я слышал от разных людей, что Преображенка стала довольно популярным местом, — Громов любил держать руку на пульсе. Хотя мы и не виделись уже довольно долгое время, но по телефону разговаривали регулярно.

— Ну, можно так сказать.

— И чем вы там занимаетесь? Устраиваете оргии?

— Твоими бы устами… Да нет, все очень скромно. В основном обкуриваемся до беспамятства, а потом лежим пластом и слушаем музыку.

— Пропадает квартира. Тут нашим людям жить негде, а ты устроила притон какой-то.

— А каким людям?

— Ты кто такой Коля Панк, знаешь?

— Я о нем слышала, конечно, типа наш русский Игги Поп. Но это такой крутой андеграунд, что его музыки я не слышала.

— Ужас. Ты столько времени со мной общаешься, а не знаешь ни пса. Только Цоя своего слушаешь и печатаешь неприличные интервью с ним.

— Почему неприличные?

— Потому что ты ему бесстыдным образом задницу лижешь.

— О'кей, Сереж, это интервью в центральной газете с большим тиражом; я не могу разговаривать с ним, как если бы я писала для «Гонзо».

— В «Гонзо» мы такое дерьмо печатать не стали бы.

— Ты мне для этого звонишь, да? Сказать, что мое интервью — говно, я — жополизка и продалась центральной прессе?

— А что ты так злишься? Ты сама прекрасно понимаешь, что для того, чтобы печататься в официальной прессе, ты должна идти на компромиссы с совестью. Ты на них готова — это твое дело, но не стоит ждать, что я закрою на это глаза.

— Ты — фанатик. Я не считаю, что статья о Цое, которого я лично уважаю, это компромисс с совестью.

— А ни слова не написать о том, какое мочило-во мусора устроили и как электричество отключили после второй песни, — это нормально, по-твоему?

— Я написала, но это выбросили. Я согласилась, а то бы вообще материал не вышел.

— Ладно, я знаю, что ты девушка меркантильная и лишена идеализма. Ты еще скоро напишешь, что бить людей саперными лопатками по головам — необходимая мера для сохранения целостности страны.

— Иди ты в задницу, Сережа! — Я бросила трубку.

Значит, я его все-таки достала и он по-настоящему разозлился из-за интервью, напечатанного в газете его врагов! Телефон опять зазвонил.

— Так вот, Коля Панк. Он сейчас крутится в Москве по разным впискам, его отовсюду гонят. Ему нужно место, где он мог бы сосредоточиться.

— Ага, — сказала я без особого энтузиазма. То, что я слышала про Колю Панка, ничего хорошего моей квартире не сулило.

— Если хочешь доказать, что ты еще не совсем пропащий человек и не полностью продалась попсе, то поможешь самому талантливому человеку русского панка.

— Ничего я никому не должна доказывать. А Коля Панк пусть вписывается. Ты его только предупреди, что квартира не моя, а родительская и если он начнет буянить, то будут неприятности, нас из кооператива выгонят.

— Ну, ко мне это отношения не имеет. Я дам твой телефон его директору, ты с ним все утрясешь.

Когда я встретилась с Андреем, Колиным менеджером, чтобы передать ему ключи, то выяснилась одна неприятная деталь. Оказалось, Коля Панк был не один, а с группой.

— Да они тихие. Правда, очень спокойные ребята, — начал успокаивать меня Андрей.

— Панки-то?

— Реальные панки, но тихие. Иногда часами от них слова не услышишь. Барабанщик все время стучит своими палочками по всему, что под руку попадается. Гитарист от гитары не отрывается, он с ней спит даже. Знаешь, они такие отмороженные немного.

— Ладно, пусть вписываются. Только предупреди их, что, если что, мне придется их попросить на выход.

Со «Службой тыла» — так называлась новая группа Коли Панка — договорились, что они будут подтягиваться к квартире по одному, чтобы не волновать соседей, и так уже в последнее время нервных.

— Ты понимаешь, совсем по одному не получилось, — отчитался мне по телефону Андрей, — у нас же аппаратура, один человек ее не втащит по лестнице.

— Что ты называешь аппаратурой? Гитары?

— Ну, у нас есть кое-какая аппаратура. Главное, это ударная установка. У нас она очень продвинутая.

Я только схватилась за голову.

Хотя квартира и была моей, это никак не приблизило меня к Коле Панку, он меня в упор не замечал. Меня это не сильно задевало, потому что он, кажется, вообще никого не замечал вокруг себя, включая своих музыкантов. Команда была совсем свеженькой, необкатанной. Коля Панк собрал их вместе пару месяцев назад, после того как в пух и прах разругался со своей старой группой. Он привез их в Москву из Сибири в надежде на запись альбома и концерты, но его репутация шла впереди него и отпугивала всех потенциальных организаторов. Коля был очень мрачным, молчаливым, ушедшим в себя человеком и оживлялся, только когда пил. Сначала он пил стакан за стаканом, не прерывая молчания. Потом глаза, обычно застывшие, наполнялись жизнью, загорались исступленным огнем, и он начинал длиннющие мессианские монологи, от которых становилось еще страшнее, чем от его обычного остановившегося мертвого взгляда. В общем, я где-то понимала свою соседку, которая, встретившись с ним в подъезде, боялась теперь выходить из квартиры. Но Громову эти беседы явно нравились. Он приходил несколько раз к Коле, и они подолгу разговаривали, не обращая ни на кого внимания.

— Творить надо с чертовщинкой, нужно мефистофельское начало. Это очень важно — особенно вот тут, где мы живем. Потому что без этого, без чертовщинки, ну никак.

— А насколько близка тебе, скажем, ветхозаветная метафора? — Было удивительно наблюдать, с каким вниманием Громов прислушивается к тому, что говорит Коля Панк. Он буквально заглядывал Коле в рот, а я уже привыкла, что он никого не уважает и не ценит, поэтому была немало заинтригована. Остальные музыканты «Службы тыла» были свободными, необремененными бытом и мыслями о судьбах России молодыми панками. С ними было весело. Трое из них были в Москве впервые и очень хотели попасть на Красную площадь. Делать нечего, я взяла на себя функции экскурсовода. О том, чтобы ехать в метро с такой компанией, речи не шло — нас забрали бы в отделение еще на станции «Преображенская площадь», до «Проспекта Маркса» мы бы даже не доехали. Наземным общественным транспортом я пользоваться не любила и маршрутов его не знала. Так что мы погрузились в такси и поехали на Красную площадь с шиком. Тыловики страшно веселились; по-моему, им нечасто доводилось кататься на такси. Погуляли по Красной площади, полюбовались на Мавзолей, поели мороженое у ГУМа, и, что удивительно, нас ни разу не остановили и не попросили показать документы. Когда уже начали двигаться к дому, барабанщик Куча вдруг остановился и о чем-то задумался.

— Ну, ты че встал?

— Я вот подумал. День такой хороший, хочется его запомнить.

— И че?

— Надо бы че-нить на память взять. Типа, приедем домой, посмотрим и вспомним, как мы тут с Алиской рассекали по Красной площади и нас ни один мусор поганый не остановил.

Идею все поддержали и начали оглядываться, что бы такое взять с Красной площади на память. Осенило всех одновременно, недаром они играли в одной команде.

— Булыжник! — сказали они хором и посмотрели себе под ноги.

— Вы хотите сказать, что собираетесь выдрать камень из брусчатки? У вас ни хрена не получится, — в этой компании я была голосом разума.

— Да это два пальца об асфальт, вот увидишь.

Мы начали обходить площадь в поисках подходящего булыжника. Это было не так просто, потому что все должно было совпасть — булыжник правильного размера, не очень большой, но и не самый маленький, все-таки это память. Кроме того, надо было, чтобы он неплотно прилегал к другим камням — так, чтоб была возможность его выкопать, — и располагался там, где нас не увидят менты. Наконец подходящий по всем параметрам камень отыскался. Панки сели на корточки и начали извлекать булыжник из мостовой.

— Ты стой на стреме, увидишь, что мусор к нам идет, — свисти.

Ковырялись они долго, но все-таки добились своего. Булыжник оказался значительно больше, чем они рассчитывали; как у айсберга, на поверхности была только незначительная его часть. Куча, который все придумал и был самым большим из всех, его и понес.

Не пройдя и двухсот метров, мы наткнулись на толпу гопников. Их было человек десять, а то и больше, и, судя по их лицам, отпускать нас живыми они не собирались. Надеяться, что мне опять повезет и мимо пройдет поэт Зеленый, на этот раз не приходилось. Да это и не спасло бы: сибирские панки были намного более лакомой добычей для гопоты, чем любой московский поэт. Я приготовилась к героической смерти.

Все произошло очень быстро. Тыловики заняли круговую оборону, загородив меня своими тщедушными телами. Куча положил булыжник на землю, чтобы освободить руки для драки. На каждого музыканта приходилось по трое-четверо гопников. Шансов у нас не было никаких. Гопники окружили нас и начали молотить. И тут, как в замедленной съемке, я увидела, как самый здоровый из нападающих хватает булыжник и с замахом бьет им Кучу по голове. Куча тут же упал как подкошенный на землю, из головы полилась кровь. Драка остановилась, несколько секунд все смотрели на красную лужу, разливающуюся рядом с головой Кучи. Потом гопники развернулись и в одну секунду исчезли из поля зрения.

— Серега, ты живой? — мы нагнулись к нему.

Куча — Серега — слабо застонал и пошевелился. Слава богу, он был живой и даже мог стоять с нашей помощью. Я осмотрела рану. Череп не был проломлен, рана оказалась неглубокой, угрозы жизни не было. В общем, учитывая размер булыжника и силу нападавшего, можно было считать, что Куча легко отделался — сотрясением мозга и кровоточащей раной на голове. Было понятно, что вести Кучу в больницу или травмпункт нельзя, его сразу забрали бы в отделение вместе с сопровождающими. Я приложила чистый носовой платок к ране и, сняв с себя шарф, начала перевязывать Сереге голову.

— Не бойтесь, все будет в порядке. Я — профессиональная медсестра, и перевязка головы была у меня в билете во время госэкзамена по уходу. Тебе и в Склифе шапочку Гиппократа лучше не наложат, чем я. Теперь надо доехать до дома, а там я сбегаю в аптеку за бинтами.

Мы нахлобучили Куче шапку поверх перевязки, чтобы прикрыть кровь, я и гитарист подхватили его под руки и поволокли. Басист тащил булыжник.

Частнику пришлось переплатить чуть ли не втрое, чтобы он согласился нас взять. В машине Куче стало плохо и его вырвало, хорошо еще, что кто-то из ребят успел подставить шапку и блевотина не запачкала сиденье, а то частник выбросил бы нас на полдороге. Но и за это надо было ему доплачивать. Приехали к подъезду. Куча сам идти не мог. Панки взяли его за руки и за ноги и понесли; я держала голову. Разумеется, на лестнице мы столкнулись с моей соседкой. Она в ужасе посмотрела на пропитанный кровью шарф и слипшиеся окровавленные волосы (шапка упала с Серегиной головы, и я несла ее в руках) и, ничего не сказав, мышкой прошмыгнула мимо. Когда мы внесли Кучу в квартиру и уложили на кровать, Коля Панк удивленно приподнял брови.

— А где булыжник-то? — только и спросил он, когда выслушал всю историю. Басист побежал вниз — булыжник он оставил у подъезда, когда надо было нести Кучу наверх.

— Во, думал, уже кто спер, — радостно возвестил он, втаскивая камень в квартиру.

Я сбегала в аптеку, купила все необходимое, обработала рану и перевязала. К вечеру Куча уже чувствовал себя нормально и все рвался встать, но ему не давали.

— Да для меня сотрясение мозга как насморк У меня их было штук пять, а то и больше.

— Лежи давай, отдыхай. Что мы будем делать без барабанщика, если ты откинешься?

Через пару дней Куча был на ногах и активно готовился к выступлению. Мне удалось вписать «Службу тыла» на фестиваль панк-рока, во второй раз проводившийся в Москве. Коля Панк был фигурой легендарной, и, по большому счету, ему бы и не понадобилась моя помощь, но в прошлом году он чем-то так разозлил организаторов фестиваля, что они и слышать не хотели о его участии. Громов же, который всячески продвигал Колю Панка, помочь ему не мог, потому что был на ножах с Росянкой, главной движущей силой всего мероприятия. Росянка — о чем и свидетельствовало ее плотоядное имя — была девушкой незаурядной, она обладала поистине нечеловеческой энергией и способностью сдвигать с места горы. Слово ее было законом, и она видеть не хотела у себя на фестивале «Службу тыла».

— Коля Панк? Да вы смеетесь надо мной, Алиса? — сказала она мне, когда я позвонила ей, назвавшись менеджером «Службы тыла».

— Коля Панк, — начала было я.

— Можете больше ничего не говорить, только потратите мое время, а оно у меня дорогое. Коля Панк — прошедшая глава. А вот вы — другое дело. Я про вас слышала. Я вам дам аккредитацию, если вы обещаете мне, что статьи будут написаны — и я не имею в виду «Гонзо». Меня не интересует самиздат. Громов и компания пускай и дальше сидят по подвалам и проповедуют идеи столетней давности. Мне интересен успех, а не идеи, провонявшие нафталином. Вы меня понимаете?

Я ее понимала. Покрутившись немного в штабе подготовки фестиваля, я узнала, что у них имеется небольшая проблема. Большинство групп, приехавших на фестиваль, не привезли ударных установок: слишком дорого было их волочить через всю страну, а группы все были нищие. Росянка лихорадочно искала, где можно снять барабаны за приемлемые деньги — они уже и так вышли из бюджета.

— А вот у «Службы тыла» есть очень неплохая ударная установка, — сказала я Росянке.

— И они нам ее дадут? — спросила она быстро.

— Ну, если вы дадите им выступить и пообещаете во время их выступления не отрубать электричество, как в прошлом году, то дадут.

Так Коля Панк и «Служба тыла», вопреки сопротивлению Росянки, стали участниками фестиваля.

Теперь мне надо было продумать прикид. Софины антресоли с дедовыми берлинскими трофеями были исследованы вдоль и поперек; ничего подходящего для фестиваля я там не нашла. Отчаявшись, я решила предпринять поиск у себя дома — хотя там, казалось бы, уже несколько раз я облазила все закутки. И тут меня ждал сюрприз — в самой глубине антресолей я нашла мешок с одеждой, который и сбросила вниз. Я обнаружила в этом мешке абсолютно потрясающее пальто моей тети, в котором она ходила в середине 50-х годов, когда ей было лет пятнадцать-шестнадцать.

— Господи, это же Анино! Я его помню, — растроганно сказала мама.

— А ты его носила? — спросила я, надевая пальто на себя.

— Нет, ну что ты. Мода уже изменилась, и потом, к тому времени, когда я подросла, начали приезжать родственники из Франции и привозить вещи. Я и не знала, что мама его сохранила.

Я любовалась своим отражением — пальто в ядовито-зеленую елочку, с большими накладными карманами, с огромными пуговицами просто идеально подходило мне. Я представила, как оно будет смотреться вместе с летным шлемом, найденным у Софы.

— Господи, оно совершенно неописуемо! Из какого материала его сшили?

— Кажется, это «букле». Мама называла его «в дрючик», — задумчиво отозвалась мать.

— В дрючик, класс! Только воротник этот меховой совсем не в тему.

— А, воротник. Мама переживала, что Ане приходится носить такую орясину, и она старалась как-то его прихорошить. Вот и пришила меховой воротник вместо того, который тут был, от своего пальто отрезала. Это какой-то хороший мех, между прочим; нерпа, кажется.

Мама взялась за мех, и он так и остался у нее в руках. Нитки истлели, наверное. Под мехом оказалась грубая желтая ткань. С таким воротником мое пальто в дрючик сразу же обрело законченный вид. Там еще был пояс с пряжкой, которая застегивалась на животе, кроме того, пальто было мне коротковато, так что хорошо сочеталось с высокими армейскими ботинками. Это было идеально. Такого пальто не могло быть ни у кого, и я в нем была неотразима. Мама, хотя она уже давно перестала потакать моим переодеваниям, не смогла удержаться и принесла шерстяной шарф в клеточку, которым бабушка обвязывала поясницу, когда у нее разыгрывался радикулит. Повязала мне шарф узлом спереди.

— Суслов, когда совсем старый стал, ему начали, как маленькому, шарф повязывать, чтобы вести было удобнее. Возьмут за шарф и ведут по ступенькам наверх на трибуну Мавзолея. Мама его всегда жалела.

Она отошла на шаг, чтобы полюбоваться мной.

— А чего бабушка его жалела? Ей-то какое до него дело?

— Она в молодости была в приятельских отношениях с его женой. Они дружили домами. Мама всегда рассказывала, какой Суслов был импозантный мужчина. Ты в самом деле собираешься так выйти на улицу?

— Еще бы! Все умрут от зависти.

— Может, вернуть мех на место? Или надо тогда эту бортовку тоже оторвать.

— Что такое бортовка?

— Вот эта ткань на воротнике. Ее подшивают, чтобы мех лучше держался. Давай пришью мех.

— Нет, ты что. Весь цимес в этой бортовке.

— Ненормальная. — Мама ушла на кухню.

Я еще долго крутилась перед зеркалом.

ДЖЕК-ПОТ

Фестиваль проходил в концертном зале при интуристовской гостинице. Все было очень чинно и сильно отличалось от тех рок-фестивалей, на которых я бывала. Больше всего поражала публика. Среди зрителей было очень много лысых мужчин среднего возраста в костюмах. Может быть, это было связано с тем, что билеты на фестиваль были непотребно дорогими и обычная роковая тусовка просто не могла их себе позволить. Пробиться же без билетов не стоило и пробовать: за сценой я увидела не только огромное количество ментов, но и шесть служебных собак.

— Слушай, а собаки зачем? И почему они за сценой? — спросила я у Андрея, директора «Службы тыла», который, так же как и я, крутился между залом, сценой и кулисами, пока тыловики настраивали на сцене свою ударную установку.

— Часть отправят на вход, а других оставят за кулисами наготове. Если Коля Панк начнет выступать не по делу, на него сразу овчарок спустят.

— Надо пойти его предупредить, — дернулась я.

— Да брось. Коля любой овчарке глотку перегрызет.

Несмотря на преобладание мажорной публики, в зале присутствовали и свои. Женя с Аней и Бурляев приехали из Питера, и вообще было довольно много знакомых лиц. Громова не было, он уехал из Москвы в провинцию с какими-то лекциями.

К концу дня, когда большая часть команд уже выступила, народ в зале разогрелся. Даже папики поснимали пиджаки и встали со своих мест. Настала очередь Коли Панка и «Службы тыла».

— На таком фестивале, такой публике нужно играть деструктивный рок, — заявил Коля Панк, и они начали крушить направо и налево. Это был настоящий сибирский панк — безумная энергетика, мощная волна гитарного звука. Слов было не разобрать, но половина зала и так знала их песни наизусть. Они вскочили на стулья и торчали, как гвозди, остальных же, как цунами, вымыло из зала. Росянка, чтобы призвать народ к порядку, врубила свет на полную катушку, но это никого не охладило. Потом она выключила свет на сцене, и Коля Панк рубился в полной темноте перед освещенным залом. В результате электричество тыловикам все же отключили, концерт закончился. Когда Коля Панк уходил со сцены, на него налетела Росянка.

— И за это я еще должна платить триста рублей? Посмотри, что вы сделали! — она махнула рукой в сторону зала.

Половина стульев в партере была сломана. Коля Панк, не обращая на Росянку внимания, прошел мимо, и ее разъяренный взгляд уткнулся в меня.

— А, вы! Вы гарантировали, что они выступят как люди, а вместо этого мне теперь разбираться с дирекцией из-за переломанных кресел. Я лишаю вас аккредитации. Верните мне ее немедленно!

— А я ее потеряла, — нагло соврала я — аккредитация лежала у меня в кармане.

— Неважно. Я отдам распоряжение, чтобы вас не впускали.

— А если я куплю билет?

— Нет, вам вход закрыт, хоть вы десять билетов купите. Все, разговор окончен, я не намерена тратить на вас время, — и она скрылась из вида. Хорошо еще собак на меня не спустила.

Мое пальто, как я и предполагала, произвело самое сильное впечатление, вокруг меня образовался круг друзей и почитателей. Женька Розенталь даже предлагала мне обменять пальто на раритетные, жутко дорогие записи «Аквариума» и «Кино». Я на ее уговоры не поддалась.

Адреналин бурлил в крови, ехать на Преображенку не хотелось. Мы всей толпой направились в интуристскую гостиницу, и, посмотрев на наши аккредитации, нас пропустили. Покрутившись в лобби, мы обнаружили на втором этаже бар и пошли туда. В настоящем баре, как в американском кино, с напитками, выставленными на стеклянных полках в несколько рядов, бокалами разных видов и форм, с жареными орешками на стойке, никто из нас никогда не был. В баре царил полумрак, тихо играл джаз, и не было ни одного посетителя. У меня было ощущение, что я попала в рай. Взяв прейскурант, я увидела названия коктейлей, ни один из которых, кроме «Влади Мэри», не был мне знаком.

— «Блади Мэри», пожалуйста, — сказала я бармену, протягивая деньги.

— Мы принимаем только валюту или сертификаты, — ответил он с гадкой улыбочкой.

— Это как в «Березке», что ли?

Он отвернулся, не удостоив меня ответом. С нами был Джон, американец-славист, который писал докторат о русском контркультурном подполье. Но у него с собой было всего несколько долларов, так что всех нас угостить он не мог. Пришлось уйти. Внизу, перед выходом, я заметила игральные аппараты, которые тоже видела только в кино про Лас-Вегас. Мне безумно захотелось сыграть. Но играть можно было только на жетоны, которые выдавал портье в обмен на валюту.

— Джон, дорогой, поменяй мне свои доллары. У меня же никогда больше не будет возможности поиграть на таких автоматах.

Поскольку я была в своем пальто и летном шлеме, Джон не смог мне отказать. Ему дали горсть жетонов, и я двинулась к аппарату, в котором надо только нажать на кнопку и ждать, что тебе выпадут три одинаковые картинки. Я закинула жетон и нажала кнопку. Картинки завертелись в бешеном ритме, а потом остановились. Три клубнички. Мне выпал джек-пот. На меня хлынул поток жетонов. Они лились просто рекой. Мы все бросились подставлять руки, шапки и карманы. У кого-то был полиэтиленовый пакет, и мы использовали его как кошелек. Он наполнился, наверное, наполовину.

Со всем своим богатством я подошла к портье.

— Вот, я выиграла. Поменяйте мне на деньги.

— Я могу обменять жетоны только на валюту. Но поскольку вы не иностранная гражданка, вам валюта не положена.

— Так что же делать, выбросить их, что ли, теперь?

— Вы можете потратить их в сертификационном магазине или в баре нашей гостиницы.

— В баре?!

Всей толпой мы ринулись обратно в бар. С тем количеством жетонов, которое мне досталось, я могла напоить всех участников фестиваля.

Я решила попробовать все коктейли по очереди, чтобы потом решить, какой мне нравится больше. Джон пытался объяснить, что смешивать не надо, что они только кажутся такими легкими и вкусными, но его никто не слышал. Мы заливали в себя все подряд — «Мохито», «Мартини», «Маргарита», «Пина Колада». В результате дегустации я пришла к выводу, что мне больше всего нравится «Скрюдрайвер». Я считала, что название как-то связано со словом screw, то есть трахаться, что придавало этому напитку особое очарование. Джон опять ломал всем кайф, нудно поясняя, что это всего лишь отвертка, но мы ему не верили. Народу становилось все больше, потому что многие бегали в зал и приводили своих знакомых, а жетонов в пакете меньше не становилось. Плохо было то, что, кроме орешков, еды в баре никакой не было, приходилось пить, практически не закусывая. В какой-то момент я просто упала лицом на стол и отключилась, Я еще, как сквозь вату, слышала, как кто-то возбужденно рассказывал, что Коля Панк вышел на пожарную лестницу и начал поливать ее из огнетушителя. Вызвали наряд милиции, Колю свинтили и увезли в отделение. Андрей-директор поехал вместе с ним.

А потом наступила темнота.

СЕКС, ЛОЖЬ И КРАСКИ

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы с Пален пришли на открытие выставки-перформанса «У нас есть секс», была совершенно голая модель, возлежавшая на постаменте в позе русалки. Приблизившись к стеклянному колпаку, отделявшему ее от публики, мы поняли, что она не совсем голая — телесного цвета бандаж прикрывал промежность, а длинные локоны спадали на грудь, закрывая соски. Но все равно зрелище было захватывающим. Некоторые мужчины разных возрастов, захваченные открывшимся зрелищем, начисто забыли о том, что на выставке есть картины и повсеместно происходят маленькие хеппенинги. Пален, кажется, тоже намертво приклеилась к стеклу и в онемении пялилась на русалку.

— Да пойдем уже, — я дернула ее за руку.

— Нет, ты видела? Она же голая, а все вокруг смотрят на нее. И у нее стоят соски, значит, она возбуждается от этого. Эксгибиционистка.

— Дикая ты женщина, Пален. Ну, эрегированные соски, ты их что, не видела никогда?

— Подожди, куда ты меня тащишь? Я хочу картины посмотреть, интересно же. Ой, посмотри, Бяш, посмотри!

Я схватила ее за плечо, развернула к себе и яростно зашептала ей в ухо:

— Я тебя сюда привела, чтобы ты мне помогала, а не вела себя как идиотка с мясокомбината. Хватит уже пялиться по сторонам. Мы идем искать Громова, а ты тут ваньку валяешь.

— Ты успокойся, Бяшик. Вон шампанское понесли. Молодой человек, дайте нам, пожалуйста. На, выпей, а то ты очень напряжена. Я тебя такой никогда не видела, ты меня пугаешь. — Она сунула мне бокал шампанского.

Я выпила шампанское залпом, потом, забрав у Пален ее бокал, опустошила и его. Я пришла посмотреть на Громова, он должен был читать свои эротические стихи, кроме того, предполагался небольшой акустический сейшен их с Кириллом группы. Для Громова приглашение выступить здесь, на открытии, было настоящим событием, и он основательно готовился к нему — то есть они с Кириллом пару раз собирались на репетиции и ужирались вхлам. Меня он официально так и не пригласил. То есть я, конечно, знала, когда, что и где, но он не позвонил, не позвал и вообще ничего не сказал. Мне казалось, что в последнее время он специально избегает меня, чтобы у нас не зашел разговор на эту тему. Я долго думала, идти или нет, и в результате, взяв для подкрепления Пален, решила пойти. Это знаковое событие, посмотреть на Громова съедется вся тусовка, а я буду дома сидеть непонятно почему?

Громов обнаружился на невысокой сцене в одном из маленьких зальчиков, из которых состояла галерея. Выступление еще не началось, и он активно общался со знакомыми. К нему постоянно подходили люди, он громко разговаривал, смеялся и отчаянно жестикулировал. Народу вокруг сцены набралось человек сто. Я-то думала, что там будут две калеки с половиной, кому охота слушать громовские завывания? Когда я подошла к Громову, он не обратил на меня никакого внимания — посмотрел куда-то поверх моей головы, рассеянно кивнул и быстро отвернулся, вступив в обмен приветствиями с вновь прибывшим гостем. Мне было стыдно. Пален смотрела на меня с сочувствием.

— Бяшик, пойдем отсюда, а? — ласково предложила она.

— Нет, раз уж пришли, давай посмотрим. И потом, что же, вот так и уйти, поджав хвост?

— Да ладно тебе. Ведь здесь все знают про вас, а он на тебя даже не смотрит. Зато посмотри, как лыбится вон той вобле.

Вобла оказалась высоченной сногсшибательной блондинкой с невероятно длинными ногами. Громов принес ей стул и усадил сбоку от сцены, а потом, как Хоттабыч, взмахнул длинными руками — и перед блондинкой откуда-то возникли тарелка с канапе и коктейль.

— Вот, специально для тебя припрятал, — сказал он ей. — А то тут буквально за секунды народ все уничтожил.

— Это, наверное, та самая модель, о которой он рассказывал.

— Да, я вижу, он ее тогда все-таки догнал, — сказала Пален, которой я, конечно, рассказала всю историю про «Конформиста» и громовскую охоту на манекенщицу. — Вот сука!

— Кто, она?

— Она тоже! Но я про твоего козла. Посмотри, слюни пускает, глаза бы мои на него не смотрели! И бывает же такое урыльство на свете! Только ты такое сокровище могла откопать. Все, пошли отсюда.

— Никуда я не пойду! Ты пришла меня поддержать, так поддерживай, а не действуй мне на нервы.

— Все, мать, не психуй, а то люди уже оглядываются. Улыбайся и получай удовольствие. Я могу пока пойти картины посмотреть?

— Нет, стой рядом.

Ко мне подходили знакомые, обменивались впечатлениями. Я пыталась отогнать от себя эту мысль, но мне казалось, что все смотрят на меня сочувственно. Но один человек был явно рад — в задних рядах я разглядела Шустова, который мне злорадно улыбнулся.

Громов начал декламировать стихи. Он выл, кричал, блеял, смеялся, размахивал руками, ломая свои длинные пальцы, и трясся всем телом, как шаман в состоянии транса.

— Он же совсем псих, — зашептала Пален. — Посмотри на его пальцы, они у него все вогнутые, видишь? Это клинический признак шизофрении.

Стыд за себя соединился во мне с чувством неловкости за него. Мне хотелось провалиться сквозь землю, только бы оказаться подальше отсюда. Меня так колбасило, что я не понимала смысла произносимых им слов, как будто он говорил не по-русски. Но народу нравилось. Они смеялись и аплодировали. От энтузиазма публики Громов входил в еще больший раж, трясся и орал так, что я думала, его хватит удар.

Потом Кирилл присоединился к нему с гитарой, и они начали исполнять песни из своего репертуара.

— Господи, он еще и поет? — опять вступила Пален. — В жизни не слышала более мерзкого голоса. Я думаю, даже его маме он не нравится.

— Его мама умерла.

— Царствие ей небесное, — Пален истово перекрестилась, — но, по крайней мере, ей теперь не надо его слушать.

Громов, продолжая выкрикивать, какой он крутой кролик и как он перетрахает всех и вся, опустился на колени перед манекенщицей и на чал снимать с ее ноги туфельку. Туфелька была размера 44-го, не меньше.

— Все, больше не могу, меня сейчас вырвет, — Пален схватила меня и потащила за собой. На этот раз я не сопротивлялась.

Уходя, мы увидели, что стеклянную витрину вокруг русалки убрали и вокруг ее постамента стоят ведра с краской. Хеппенинг заключался в том, что теперь все желающие могли принять участие в ее раскрашивании. Русалка перевернулась наконец с живота на спину, демонстрируя всем свои груди и торчащие соски. Автор проекта первым взялся за кисть. Вначале его примеру никто не последовал, все только стояли и смотрели, как он красит ей живот в синий цвет, но потом желающие хлынули потоком, так что кое-кому кистей не хватило. Но они не переживали — обмакивали в краску руки и ими мазали голое тело.

ПАРК КУЛЬТУРЫ

Находиться дома было тяжело. Отец разговаривал со мной сквозь зубы — он злился, что я бросила университет, болтаюсь неизвестно где и занимаюсь неизвестно чем. В прямую конфронтацию со мной он не вступал, зато настраивал против меня маму, которая устраивала мне длиннющие пролечки, неизбежно заканчивающиеся слезами. Времена, когда она смеялась моим прикидам и сама что-нибудь этакое предлагала, когда мы с ней сидели на кухне за чаем, вместе слушали «Аквариум» и «Кино» и болтали о роке, давно прошли. Она постоянно пилила меня за поздние возвращения и принюхивалась, не пахнет ли от меня алкоголем.

Хуже всего было то, что мама позвонила в консультативную службу для родителей трудных подростков. Там предположили, что я употребляю наркотики. С подачи консультантов мать начала рыться в моих вещах. Наркотиков она не нашла, зато обнаружила презервативы, так и валявшиеся на дне рюкзака с тех пор, как Марина мне их торжественно вручила. Воспользоваться ими мне пока не пришлось, потому что Громов в ультимативной форме отказывался их надевать.

— Мой хуй и гандоны — две вещи несовместные, — переиначивая Пушкина, декламировал он. Все-таки сильна в русском человеке любовь к поэзии.

Презервативы подействовали на маму, как красная тряпка на быка. Думаю, найди она и в самом деле шприц с героином, жгут и иглу, это бы ошеломило и разозлило ее гораздо меньше. Презервативы подтвердили самые ее страшные опасения — ее дочь занимается сексом.

— Ведь ты говорила мне, что ты не спишь с ним! — кричала мама, потрясая пачкой презервативов над головой.

— Ну, извини, что я тебя обманывала, — на этот раз я была спокойна, как удав. Меня больше не задевали все эти драмы и восклицания.

— Боже мой, боже мой! Как ты могла? Почему я, идиотка, остановила отца, когда он хотел начистить лицо этому негодяю?

— Мама, ты себя слышишь? «Начистить лицо»? Ты говоришь как Софа.

— Не смей меня так оскорблять, нахалка! Я тебе не позволю превращать меня в клоуна, я сотру эту гадкую улыбочку с твоих губ. И сколько времени это уже продолжается? Он что, смел приходить в наш дом, в то время как… — Мама задохнулась от ужасной мысли.

— По крайней мере, ты можешь не волноваться, — я забрала у нее презервативы, — я не беременна и ничем не больна. В том смысле, что ни сифилиса, ни гонореи у меня нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я была у гинеколога. Мне сделали анализы.

— Ты была у гинеколога?!!! — И тут она зарыдала так горько, так безутешно, что мне показалось, будто я присутствую на собственных похоронах. Надо было валить отсюда к чертовой матери. Я пошла к Марине зализывать раны. Мне не надо было ничего ей говорить, она и так все понимала. Марина, в отличие от Пален, не давала мне никаких советов, Громова не поливала и не проклинала, не требовала, чтобы я сказала ему то или это, а просто слушала меня и сопереживала.

— Мама у тебя золотая. Она очень мудрая и любит тебя. У нее пройдет этот период. Ты не смей на нее обижаться.

У Глеба было новое увлечение — видео. Мамаша привезла из Лондона видак, и Глеб каждый день бегал в недавно открывшийся пункт видеопроката за кассетами. Мы поглощали по два фильма за вечер, в основном боевики с Ван Даммом, Сталлоне и Шварценеггером. Но сегодня был особый просмотр, мы решили наконец-то посмотреть порнуху, про которую много слышали, но никогда не видели. Не успели мы еще всмотреться, как неожиданно вернулась с работы мамаша. Про нее почему-то все забыли. Обычно она возвращалась намного позднее, а приходя, часто, не заходя на кухню, где проходили наши посиделки, шла к себе в комнату. Но сейчас она вошла к нам. Глеб, конечно, фильм остановил, и мы терпеливо ждали, когда она нальет себе чай и уйдет. Но она вместо этого села вместе со всеми за стол. Мы переглянулись.

— Ну, включай, Глеб.

— Э-э, — сказал Глеб и беспомощно посмотрел на Марину.

— Я тоже хочу посмотреть. Я тоже имею права в этом доме, — сказала мамаша строгим тоном.

— Мама, конечно, ты имеешь право. Но этот фильм, он не для тебя, — сказала Марина.

— А что это? Порнография? Вы смотрите порнуху?

— Э, это не порнография. Это эротика, — Глеб проявил дипломатический талант.

— Тем более. Все-таки это я привезла видеомагнитофон. И я хочу посмотреть.

Что делать? Глеб включил видак. Пошла порнуха, жесткая, мрачная, без фантазий. Если это чувак назвал эротикой, то что же он считает порнографией — даже страшно представить. Мамаша сидела с каменным лицом, Глеб умирал от стыда. Я боялась посмотреть на Марину.

— Все. Это гадость и мерзость. Не понимаю, как вы можете такое смотреть, — мамаша встала и с гордым видом вышла из кухни.

Несколько мгновений после того, как дверь за ней закрылась, еще длилась тишина, прерываемая лишь сладострастными стонами из телевизора. А потом мы все просто взвыли от смеха. Глеб упал со стула и корчился на полу, у Марины из глаз лились слезы. Зазвонил телефон.

Глеб, взявший трубку, скорчил недовольную гримасу.

— Тебя, — он передал мне трубку.

— Привет. Я буду ждать тебя на «Парке культуры», у перехода, через полчаса, — это был Громов.

— Что? — Я никак не ожидала его звонка и не успела подготовиться. Он застал меня врасплох.

— У меня двушки кончаются. И так пришлось звонить и разговаривать с твоей матерью, она не захотела мне сказать, где ты. Хорошо, у меня есть Маринин телефон, и я догадался, что ты там. Давай, выходи, я не хочу тебя ждать.

— А что, твоя манекенщица сегодня занята?

— Не будь идиоткой. Она была нужна для выступления, как декорация. Она идеально вписывалась в контекст этого перформанса. А так — что мне с ней делать? Она выше меня на пару сантиметров, у нее ноги 44-го размера, и ты бы видела ее уши. Огромные, как у слона. Ужас, — он разъединился.

— Ну что, он тебе свистнул, ты и побежишь? — спросил Глеб.

Если бы он ничего не сказал, я, может быть, и не пошла бы, но теперь вариантов не было. Я побежала на «Курскую». Сидя в вагоне, я вдруг отчетливо поняла, что не хочу видеть Громова. Я не чувствовала никакой радости, никакого волнения от предстоящей встречи. Еще совсем недавно, когда мне казалось, что это его высокая фигура мелькает в толпе, сердце обрывалось в груди, замирало и начинало бешено колотиться где-то в горле. Сейчас я шла к нему как на Голгофу; я знала, что в конце концов снова буду разочарована, обижена, унижена. Мне надоела эта игра в кошки-мышки, постоянная необходимость надевать на себя маску незаинтересованности, холодности, безразличия, без которой невозможно было с ним общаться. Было ясно, окончательно и бесповоротно, что Громов меня не любит, даже чуть-чуть. Я нравлюсь ему, его мужскому тщеславию льстит мое чувство — но не более того. Ждать, что он изменится, что с его глаз упадет пелена и он поймет, что я — любовь его жизни, было бы наивно и глупо.

— К черту! Зачем мне все это? — я встала и вышла на первой же остановке. Но внезапно мне стало так жутко от мысли, что я больше его не увижу, не дотронусь до него никогда, что я застонала. На меня оглянулись. Я села в поезд и поехала к «Парку культуры»: встречу его, а там решу, что делать.

Как всегда, он опоздал. Появился безумно деловой, на меня почти не смотрел, все оглядывался по сторонам.

— Ты что, ждешь кого-то, Сережа?

— Да вот, Саша Зверев должен подойти. У него макет нового номера.

Непринужденность, с которой он это сказал, разозлила меня так, что кровь застучала в висках.

— О'кей, я вижу, у тебя есть чем заняться, — нарочито бесстрастным тоном произнесла я. — Пойду, пожалуй, не хочу вам мешать.

— Эй, ты куда? Он просто передаст мне макет и сразу уйдет.

Я буквально убежала от него, вскочив в первый же подошедший вагон.

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

Все пошло наперекосяк. Вначале Андрей — директор «Службы тыла», который завис в Москве и жил у меня на Преображенке, — напился с молниеносной скоростью и начал так буянить, что пришлось уложить его прямо в одежде в холодную ванну. Там он немного притих. Потом, когда по кругу пустили косяки, кто-то полез в комод за подушками — народу хотелось оттянуться с удобствами, в марокканском стиле — и там, среди простыней и прочего белья, обнаружился целлофановый пакет, набитый секс-игрушками.

— Эй, вы посмотрите, что тут есть! — На свет божий извлекли большой резиновый член, шары непонятного предназначения, наручники, плетку и множество презервативов всевозможных форм и цветов.

— Ну, Алиска, ты даешь! Так вот чем ты занимаешься у себя на квартире? — Берг схватил член и запустил им через стол, целясь в Таню. Таня поймала его на лету и переправила дальше. Они перебрасывали член, как мячик, из рук в руки; я же замерла в полной растерянности, пытаясь сообразить, откуда мог взяться этот пакет в доме моей бабушки. И тут до меня дошло. Некоторое время назад мама отобрала у меня ключи от Преображенки и сдала ее по рекомендации подруги одному известному профессору, который, как выяснилось позже, использовал квартиру для интимных встреч с любовницей. Что-то у них, видимо, не заладилось, он от квартиры отказался, и Преображенка опять перешла в мое полное распоряжение. Но вот кое-что от парочки осталось.

— Слушайте, а это зачем, что с ними делать? Алиса, колись, ты же специалист! — Берг держал в руках соединенные веревочкой шарики. — А они тяжелые!

— Это не мое! Мать сдала квартиру одному профессору, он здесь трахался с любовницей!

Андрей, услышав шум и крики, вылез из ванны и пришел весь мокрый в комнату, проверить, в чем дело. Он тут же получил резиновым членом по голове, его подхватили под руки и опять уволокли в ванную, где приковали найденными наручниками, отороченными розовым мехом, к раковине.

— Ребята, вы с ума сошли? Мне холодно! — вопил Андрюха, но его никто не слушал. Все были заняты бросанием водяных бомб: разноцветные, пупырчатые, в усиках — презервативы наполнили водой и пошли бросать с балкона. Не знаю, в чем там было дело — то ли высоты не хватало, то ли эти западные продвинутые гандоны были крепче наших советских, — но они не рвались при ударе об землю с таким оглушительным грохотом, как это делали отечественные, когда мы сбегали из школы и шли кидать презервативы с водой в соседнюю многоэтажку.

А начиналось все хорошо, даже чинно. Мама официально разрешила мне устроить день рожденья на Преображенке, приехала заранее вместе со мной и помогла приготовить еду и накрыть на стол. Дождалась гостей, — немного, человек пятнадцать, тщательно отобранных, презентабельных, — выпила шампанского за мое здоровье и откланялась. Она не знала, что основной поток гостей ожидается ближе к ночи: я подготовилась к празднику ударно и позвала всех, кого знала. Сколько должно прийти народу, я понятия не имела, и может ли квартира вместить всех отмечающих, меня нимало не заботило. Я не знала, придет ли Громов, с того момента, как я убежала от него в метро, мы не виделись и не общались. Я пряталась и не подходила к телефону. Конечно, я говорила ему про свой день рожденья и про планы отметить его достойно, но такую активность я развила в основном для того, чтобы Громов просто не мог не узнать, где и когда все состоится.

Народ все прибывал, а Громова до сих пор не было. Наконец я решила, что он не придет, махнула на все рукой и стала напиваться, тем более что вечер давно перестал быть томным и все больше походил на банальную пьянку, от которых меня, в принципе, всегда воротило. Но сейчас мне было уже пофиг.

— Ты посмотри, кого он привел! — вдруг прошипела мне в ухо Пален. — У него что, совсем крыша съехала, по полной программе?

Я с трудом сфокусировала взгляд и увидела две высокие фигуры, Громова и Эрнеста.

— Этого козла я не приглашала. Какого черта он приперся, он же меня ненавидит. Чтоб он подавился моими рябчиками. Если они еще остались.

— Да ты не туда смотришь! Ну же, левее, видишь? Это же та вобла из галереи!

Я не сразу заметила ее среди моих гостей, потому как половину из них я вообще видела впервые в жизни. Но точно, это была она — громовская модель из галереи. Оказывается, я рано поставила на себе крест — я еще была способна испытывать эмоции и удивляться Сережиным выходкам. Ощущение было такое, что из меня в одну секунду выкачали весь воздух и надо было вести себя очень осторожно, чтобы мое тело не слиплось, как полиэтиленовый пакет. Я попыталась изобразить улыбку, когда Шустов с воблой двинулись в мою сторону, чтобы поздороваться. Громов растворился в недрах квартиры.

— Алиса, дорогая, с днем рожденья! — Шустов настолько упивался моментом, что даже нагнулся и поцеловал меня в щеку. Удивительно, но меня не вырвало. Он выпрямился и рассматривал меня со своей обычной кривой ухмылкой.

— Вот, познакомься, пожалуйста. Это Рада, Рада — это Алиса. Ой, что же это я? Ведь вы знакомы.

— Только заочно. Мы виделись на перформансе Сергея Юрьевича, но не познакомились. Сергей Юрьевич о вас рассказывал. Когда мы с ним были на рок-фестивале, что-то там про наркотики…

— «Рок против наркотиков»? — Так вот почему он со мной не пошел, он был с ней.

— Ну да. Он вас искал, говорил, вы обязательно должны там быть и нам надо познакомиться, потому что вы — восходящая звезда журналистики. А потом на перформансе так нас и не познакомил. О другом, наверное, думал, — Рада уже скучала. Она даже не смотрела на меня, а оглядывала разгромленный стол и толпу, которая в постоянном броуновском движении перетекала из комнаты на балкон, в холл, на кухню и обратно в комнату.

— С утра ничего не ел. Мы с Юрьичем весь вечер мотались по Москве как одержимые. Я ему говорю: у Алисы начинается в шесть, — а он все несется куда-то, по каким-то делам, а какие дела, когда все у тебя? Ну ладно опоздать на час, на два, на три, но не на шесть же часов?! Я ему говорю — я есть хочу, там все съедят без нас! А он отвечает: «Не волнуйся, будет тебе дичь и индейка, Алиса мне оставит». Так что давай, звезда журналистики, неси угощение гостям. Рада, садись.

Больше всего мне хотелось ударить его по голове бейсбольной битой или, за отсутствием таковой, резиновым членом, но я понимала, что если и надо кого-то бить, то не Шустова. Кроме того, он явно ожидал от меня очередной агрессивной выходки, а доставлять ему удовольствие в мои планы не входило.

— Чувствуйте себя как дома. Угощайтесь, — я махнула рукой в сторону стола, — а я пойду посмотрю, что еще осталось.

— Пойдем со мной, — я схватила Пален за руку. Везде топтался народ, Громов на кухне вещал во всю глотку, а встретиться с ним лицом к лицу я была не готова. Кроме туалета, совмещенного с ванной, уединиться нам с Пален было негде. Анд-рюха спал в ванне, за занавесочкой, повесив голову на грудь. Я села на унитаз, Пален на край ванны.

— Что делать? Как вести себя? Притащить ее с собой на мой день рожденья ко мне домой — это что, пощечина? Идти бить ему морду, позориться перед всеми или изображать равнодушие? Ну, чего ты молчишь? Скажи что-нибудь!

— Не знаю, Бяша. Драться не надо, конечно. Но ты можешь подойти к ним и по-тихому, чтобы никто больше не слышал, попросить их уйти.

— Ты думаешь? А вдруг он откажется уходить, скажет: «Ты меня пригласила — я пришел, и никуда я не пойду, мне здесь хорошо». Тогда что?

— Ну, сама уйдешь. А я останусь за домом проследить, чтобы здесь все не разнесли.

— Вот еще! Я что, совсем больная, из собственного дома уходить? Я, по-твоему, убогая, да?

Пален молчала, в задумчивости разглядывая прикованного Андрюху.

— Бедный. Давай его вытащим, что ли? Ключ от наручников у тебя?

— Да потеряли в суматохе ключ. Как его теперь освободить, понятия не имею. Трубу придется отрывать, наверное.

— Надо воду выпустить, а то он еще утонет.

Когда я вернулась в комнату, дислокация поменялась. Шустов с Радой исчезли, ушли по-английски, не прощаясь, а пьяный Громов сидел рядом с Таней и шептал ей что-то на ухо. Таня сидела, глядя перед собой в одну точку, — думаю, что после всего выпитого и выкуренного она вообще не слышала, что он ей говорил. К ним подошел Берг.

— Ладно, мы пойдем. Тань, давай вставай. А ты, Сергей, выкури косячок. Может, успокоишься, — предложил он Громову.

— Я не курю траву. Я от нее только сплю. Бум, и отрубаюсь.

Пошатавшись по квартире, все так же не подходя ко мне, он приземлился рядом с Пален, которая пластом лежала на диване. Громов начал что-то нашептывать ей на ухо, и через несколько минут Пален, как птица Феникс, восстала из пепла. Она раскраснелась и не переставая хихикала. Когда дело у них дошло до массажа, я встала и ушла на кухню. Лампочка перегорела, и свет, падающий от тусклого фонаря за окном, лишь слегка рассеивал темноту. Мне хотелось побыть в тишине и темноте, и я согнала парочку, пристроившуюся на моем зеленом диванчике. Только я легла, пришла Пален.

— Это место занято, в ванне Андрюха, так что придется вам трахаться при всех, — сказала я.

— Ты совсем спятила, да? Бяша, возьми себя в руки. Он же ко всем присутствующим бабам пристает, так я решила, пусть остановится уже на мне, тогда к другим лезть не будет и ничего не получит.

— Так это ты обо мне заботилась? А что у тебя рожа так раскраснелась и смеялась ты как полная идиотка?

— Знаешь что? Я, пожалуй, пойду домой. Поздно уже, а мне завтра рано вставать.

Я не отвечала, и она, постояв еще немного, ушла, закрыв за собой дверь. Я опять легла. Тут Базз, довольно милый звукоинженер, лучший друг Берга и заслуженный тусовщик, все это время неподвижно сидевший на подоконнике, встал, погасил сигарету и лег рядом со мной. Мне было совершенно все равно. Когда он, кое-как сняв штаны с меня и с себя, попытался осуществить акт любви, у него ничего не получилось.

— Извини, я очень пьяный. Обычно со мной этого не происходит.

— Не парься ты, — сказала я, а может быть, только хотела сказать, но сил произнести слова вслух у меня не было.

— Нет, так нельзя. Я не могу оставить тебя неудовлетворенной в твой день рожденья, — и Базз засунул свою голову мне между ног.

Это было настолько неожиданно для меня, что я попыталась его оттолкнуть, но он продолжал усиленно работать языком. В этот момент дверь на кухню резко со стуком распахнулась и вошел Громов. Увидев Базза у меня между ног, он на мгновение замер, а затем ринулся к раковине и начал блевать в нее. Базз, не обращая на него внимания, продолжал свое дело. Громов, отблевавшись, схватил его за шиворот и штаны и с силой выбросил его из кухни.

— Сунешься — убью! — прорычал он и хлопнул дверью так, что разбилось стекло. Повернулся ко мне. — Да, не ожидал от тебя.

— Я сама от себя не ожидала, — я натянула на себя джинсы.

— И что, доставил он тебе удовольствие?

— Это не твое дело.

— Меня сейчас опять вырвет, — он наклонился над раковиной, его на самом деле рвало.

— У меня есть аллохол. Дать тебе? — В голове было настолько пусто, что я понятия не имела, что сказать. Но и молчать было страшно.

— Какой на хуй аллохол?! Ты понимаешь, что происходит? Господи, мерзость какая! — Он сел на диван, охватив голову руками. — Как я теперь выброшу эту картину у себя из головы?

— Мне, собственно, все равно, Сережа.

Он ушел. А веселье продолжалось всю ночь и еще несколько дней после.

ЛОМКА

Я была сама себе отвратительна. Все время хотелось пойти принять душ, но, сколько я ни мылась, ощущение гадливости не проходило.

Я решила, что должна переболеть и вывести эту чертову любовь из своего организма. Переломаюсь, как наркоман, и через две недели мне станет лучше. Я сильная, как-нибудь переживу. Когда стало понятно, что делать, мне немного полегчало.

— Я поехала жить на Преображенку. Никому ничего не говорите про меня, телефон туда не давайте. Никому. И сами не звоните, я подходить не буду. — Родители сидели на кухне и играли в нарды как ни в чем не бывало. На меня они не обратили внимания, но я знала, что мама все слышала и поняла.

Хотя аппетита у меня не было, я все-таки закупила какую-то еду, чтобы можно было не выходить из квартиры. Купила много водки и сигарет. Кроме того, сперла у бабушки ее снотворное. Я была готова.

Зайдя в квартиру, я закрыла дверь на ключ, отключила телефон и выдернула телевизор из розетки. Приняла две таблетки, запила парой стаканов, легла в кровать. План был хороший, но я не предусмотрела, что эта кровать и вообще Преображенка вызовут во мне такие сильные воспоминания о Громове. Стало настолько больно и хреново, что я поскорее приняла еще таблеток и выпила еще водки. Наконец отрубилась. Очнулась, когда на улице было темно; сколько времени прошло, я не знала. Прислушалась к себе: голова была тяжелая и болела, тошнило, но сквозь все это по-прежнему просачивалась нестерпимая боль. Я съела еще порцию таблеток и опять заснула. Сколько дней это продолжалось, я не знаю, но, в какой-то момент очухавшись и прислушавшись к себе, я поняла, что легче мне совсем не становится. Наверное, надо это пережить без помощи химии.

Я слонялась по квартире в ночной рубашке и тихо скулила. Есть по-прежнему не хотелось, но я усилием воли запихала в себя кусок хлеба с сыром. Кто-то поскребся в дверь. Я не обратила внимания. Опять тихонько поскребли. Я подошла к двери.

— Кто?

— Это я. — Это была бабушка.

— Ба, уходи.

— Деточка, ты как? — Бабушка чуть не плакала.

— Со мной все в порядке, бабуль. Иди.

— Впусти меня, я тебя покормлю.

— У меня есть еда, не волнуйся. Я ем. Просто я болею сейчас. Я когда выздоровлю, позвоню.

— Мы волнуемся, детонька. Мама убивается. Что ж ты творишь?

— Бабуль, не мучай меня. Иди.

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

Я обнаружила, что от недоедания и стресса у меня на заднице выскочил огромный фурункул. Поначалу было просто неприятно, но на следующий день я уже не могла ни сидеть, ни лежать на спине, только на животе. Я подошла к зеркалу и, задрав рубашку, попыталась рассмотреть, что же у меня там выросло. Фурункул был огромный, размером с куриное яйцо, красный; как медик, я могла сказать, что прорываться в ближайшее время он не собирался. Боль пульсировала все сильнее. Поднялась температура. Звонить маме я не хотела: я обиделась, что она прислала ко мне бабушку, а не пришла сама. Справлюсь без нее. Я позвонила Пален.

— Бяша, ты где? — выпалила она, едва услышав мой голос.

— На Преображенке.

— Господи, слава богу, — выдохнула Пален.

— А что такое?

— Да я сто раз звонила тебе, а твои не говорят, где ты. Нет дома, и все, и когда будешь, не знают. Я уже подумала, что они тебя в психушку упекли.

— Отец меня официально записал в сумасшедшие. Так и сказал торжественно: «Она сошла с ума».

— Ты и есть шизофреничка. Так что ты там делаешь, на Преображенке? Сходишь с ума небось?

— Если у меня уже шизофрения, то как я могу дальше сойти с ума?

— Правда. Видишь, когда ты дельные вещи говоришь, я соглашаюсь. Давай я приеду?

Я подумала, что это нарушит мой план по изоляции себя от внешнего мира; с другой стороны, я боялась сойти с ума от таблеток, водки, сигарет, боли и одиночества.

— Валяй, — сказала я и повесила трубку.

Приехав, Пален осмотрела мой фурункул.

— Плохо дело, мать. Надо резать.

— Ни за что. Никаких хирургов.

— Дурья твоя башка, сепсис может начаться. У тебя уже температурища.

Я только трясла головой. Легче было умереть от сепсиса, чем дать себя резать.

— Послушай, а может, пойти к бабке?

— Какой еще бабке? Моей бабушке, что ли? Что она может сделать?

— Нет, ну ты тупая! У Гали Белокопытцевой вся семья — колдуньи. Помнишь, она рассказывала?

— Ну?

— Чего «ну»? У них там вся деревня такая. Галька сама не освоила, уехала в Москву учиться. Но ты же помнишь, она заговорила своего мужа.

— Не, не помню. Я и не знала, что она замуж вышла.

— Короче, слушай. Галя влюбилась в одного парня, а у него уже была девушка. Она пошла к своей двоюродной бабке, самой сильной колдунье в их семье, и та его заговорила.

— И что?

— Да то. Теперь он — Галькин муж.

— А он знает?

— Нет, конечно. Но они там заговаривают от болезней всяких, и я слышала, что вот фурункулы, рожу, лишаи всякие, сучье вымя бабки лучше всего заговаривают. Потому что все это от сглаза. А они сглаз снимают.

— Бред. Давай выпьем лучше.

— Да подожди, — она отняла у меня водку. — Давай я позвоню Гальке, и она договорится со своей бабкой. Ты же к врачу сама не пойдешь, только по «Скорой» в Склиф поедешь. Вперед ногами.

— Все это чушь собачья. Я не верю во все эти сглазы и заговоры.

— А ты не верь! Ты только сходи к бабке, и все. Ну, попробуй, чего тебе стоит! Заодно, может, она твоего Громова приговорит, чтобы ты не загнулась совсем.

В общем, она меня уговорила. Позвонила Гале, и та дала имя бабки и адрес деревни.

— Это не моя бабка, моя таким не занимается. А эта старая совсем, но самая лучшая. Не говорите, что от меня, скажите, кто-то рассказал. Денег не приносите, купите продукты.

На следующий день поехали. Добираться до деревни было настоящей мукой. Час в электричке, час в ожидании автобуса на станции и час — в старом дребезжащем драндулете, жутко подпрыгивающем на всех колдобинах разбитой дороги. Все это время я стояла, потому что сидеть не могла. Вначале шутки Пален (из «Кавказской пленницы»: «Садитесь, пожалуйста. — Спасыба, я пишком пастаю») меня немного отвлекали, но постепенно от боли и от тупости происходящего я впала в полукоматозное состояние.

Когда мы вылезли на остановке в деревне и я огляделась вокруг, мне показалось, что все это происходит не со мной. На самом деле я просто смотрю фильм Бунюэля с собой в главной роли. Если абстрагироваться от ситуации и представить, что ты — это не ты, а твой двойник, как-то можно протянуть.

Мы потоптались перед домом, похожим на тот, что нам описала Галька. На стук никто не откликнулся. Вошли, дверь была не заперта. В доме пахло старостью и болезнью. Маленькая девочка крутилась в горнице. Меня удивило, что прямо посреди комнаты стоит печь. На печи лежала старуха под большим тулупом. Кажется, она спала. Девочка уставилась на нас любопытными глазами.

— Мы к Лукерье Ивановне, — сказала Пален.

— Бабушка болеет.

Мы с Пален растерянно переглянулись: «Что ж мы, зря перлись в такую даль?» Я готова была разрыдаться на месте.

— Что? Кто такие? — раздался старческий голос с печки.

— Пришли там к тебе, городские.

Кряхтя, бабка слезла с печи. Она была старая-престарая, лет сто, не меньше. Сморщенное лицо походило на печеное яблоко, но взгляд маленьких, глубоко запавших голубых глаз был неожиданно острым. Оглядев нас обеих, она сказала мне:

— Старая я. Силы уже не те. Не все могу, что раньше делала. Чего у тебя?

— У меня фурункул на попе. Огромный и очень болит.

— Ну, это простое. Иди за мной. А ты, милка, здесь пока погоди.

Мы с ней пошли в отгороженный занавеской закуток. Там стоял стол, два табурета и деревянный ларь, на который Лукерья сразу уселась. В красном углу висела икона. Перед ней горела лампадка. Уже стемнело, и бабка зажгла керосиновую лампу — электричества в доме не было.

— Ну, снимай порты, показывай. Большой, что ж ты раньше не шла? Боюсь, не управлюсь за один раз.

Я стояла, поддерживая руками спущенные брюки, и смотрела на нее через плечо. Лукерья, кряхтя, поднялась с ларя и вытащила из него огромный топор. Я заорала в голос.

— Чего орешь, дура? — строго спросила Лукерья, махнув в мою сторону топором.

— Я не дам себя рубить!

Из-за занавески выглянула встревоженная Пален.

— Пошли отсюда, мне это не подходит, — сказала я с раздражением.

Пален, не отвечая мне, смотрела на Лукерью. Я обернулась и увидела, что бабка смеется. Это было удивительное зрелище. Морщины разгладились, глаза открылись и поголубели — она помолодела лет на сорок.

— Не дури, кто ж тебя рубить будет!

— А зачем тогда топор? — спросила я.

— Вся сила в топорище, — она перехватила топор лезвием вниз. — Ну, не боись, спускай штаны.

Лукерья стала топорищем крестить мой фурункул, бормоча себе под нос заклинания. Разобрать, что она говорит, я не могла, но она постоянно поминала Богоматерь, Николая Чудотворца и других святых. Мне показалось, что прошло не меньше получаса. Прикосновения топорища к коже, сначала быстрые и легкие, становились все тяжелее, и я смертельно боялась, что рука у нее сорвется и она ударит меня топором по больному месту. Наконец Лукерья закончила, убрала топор обратно в ларь и присела отдохнуть. Посидев немного, она взяла с подоконника стеклянную банку, обтерла ее своим фартуком и налила туда воду из большой трехлитровой банки. Потом стала зажигать спички, отламывать обгоревшие серные головки и, шепча заклинания, бросать в воду. Закончив, она протянула банку, в которой плавало, наверное, с полсотни обожженных головок, мне.

— Пей. Это святая вода.

— А со спичками что делать?

— Глотай. — Она посмотрела мне в глаза так, что я, ни слова больше не сказав, взяла банку и начала пить, И ничего, даже не подавилась.

— Будет, — она забрала у меня банку, — остальное выпьешь ночью, перед сном.

Лукерья тяжело опустилась на ларь. Она побледнела и еще больше осунулась. Казалось, она едва дышит.

— Подсоби-ка дойти до печи. Лягу, похвораю.

Она была маленькая и легонькая, как пушинка. Откуда у этой полуживой старухи взялись силы вот так махать тяжеленным топором, я не представляла. Мы с Пален уложили ее на печь.

— Сколько я вам должна? — спросила я.

— Дай, сколько не жалко.

— А что теперь делать? Я должна еще раз приехать? — Я протянула ей купюру, и она убрала ее в карман.

— Это как знаешь. Чирий завтра пройдет, а вот если хочешь горю своему помочь, то приезжай. Да только денег не приноси, а принеси продуктов, я сильная должна быть, чтоб приворожный заговор делать.

Мне захотелось поскорее оказаться на свежем воздухе. Меня пугала эта старуха, которая читала меня как открытую книгу. Через три часа, добравшись до Преображенки, я без сил повалилась на кровать. Потом вспомнила, что надо выпить воду со спичками. Проглотив содержимое залпом, я, как была, в одежде, мгновенно заснула.

Я проспала почти сутки, когда проснулась, уже было темно. Ничего не болело. Я протянула руку, чтобы нащупать свой фурункул, но ничего не почувствовала. Подойдя к большому зеркальному шкафу, я стала рассматривать свою задницу. Она была гладкая и розовая, как у младенца. Фурункул исчез без следа, как будто его там никогда и не было. Я поняла, что переломалась. Теперь надо было возвращаться домой и пытаться наладить новую жизнь.

ЛЕГКАЯ КОРОНА

Внутри все болело, спать я не могла, есть тоже. Плакать не получалось. Мне казалось, что внутренности у меня закипают от бешенства. Нервы были напряжены до предела. Любые признаки жизнедеятельности моих близких доводили меня до исступления. Я лежала на диване и слушала музыку на максимальной громкости, чтобы заглушить звуки их голосов. Пару раз они заглядывали ко мне и просили сделать тише.

— Закрой дверь! — орала я в ответ. Они уходили.

Вечером отец, который в последнее время, как назло, стал проводить много времени дома, захотел посмотреть телевизор, который стоял у меня в комнате. Я, конечно, не хотела его пускать. Несмотря на мои протесты, он вошел в комнату и решительно выключил наконец мой «Шарп», изрыгавший последний альбом «Гражданской обороны». Мама, всегда принимавшая мою сторону в наших с ним спорах, на этот раз поддержала отца. Она подошла и включила телевизор.

— Сева, садись, смотри. А ты прекрати свои истерики немедленно! Нам это совершенно не интересно. Отец имеет право вечером посмотреть телевизор.

— Убирайтесь из моей комнаты!

Я упала на диван и завыла.

Совершенно перевернутые, они вышли из комнаты. Я услышала, как отец говорит маме:

— Она сумасшедшая, она совсем сумасшедшая, бедная девочка. Но она моя дочь, и я буду с ней, несмотря ни на что.

Я кое-как оделась и выскочила из квартиры, шибанув дверью так, что известка посыпалась.

Я моталась по улицам и обдумывала, что можно с собой сделать. Вешаться не подходило, потому что для этого нужно было правильно завязать петлю; в противном случае, я знала, ничего не выйдет. Глеб вешался и упал, его потом две недели или месяц держали в Ганушкино. В училище Леха Назаров решил повеситься от несчастной любви, когда мы всей компанией отдыхали в доме отдыха «Абрамцево». Он привязал себя ремнем к батарее, петля развязалась, и мы его откачивали, ну и били параллельно за такое сучье по отношению к нам поведение. Он нам весь Новый год испоганил, гад. В общем, вешаться не подходило. Лучше всего было застрелиться, как отец Нади Перовой, который ушел в соседнюю комнату, когда вся семья сидела за обеденным столом, снял носок, приставил дуло ружья к подбородку и большим пальцем ноги нажал на курок. Ву-хх, мозги на потолке. Надя, кажется, так никогда и не пришла в себя окончательно. Но у меня не было никакого доступа к огнестрельному оружию. Я пожалела, что не живу в Америке, вот там лафа, зашел в лавку, купил револьвер (револьверы меня всегда привлекали больше всего) и пустил себе пулю в лоб. Можно было поехать на Преображенку, налить ванну и вскрыть себе вены. Говорят, когда в воде, то резаться совсем не больно. Но пример Божены и Марины, резавших себя не один раз, говорил о том, что это ненадежный способ. Пройдет много времени, пока вытечет достаточно крови, а тебя между тем могут и найти. Мила, Глебова сестра, решила капитально все сделать. Отправила всю семью на дачу, подождала немного, а потом вскрыла себе вены. Так Глеб что-то почувствовал, вернулся домой, выломал дверь и вытащил ее.

Надо было придумать что-то быстрое и желательно безболезненное. Например, броситься под машину. Но может и не задавить насмерть, а только покалечить. И потом, жалко водителя той машины — его потом еще ни за что в тюрьму могут посадить, и вообще он будет мучиться всю жизнь, что человека задавил. Лучше всего было выпрыгнуть с высокого этажа. Во-первых, говорят, во время полета происходит разрыв сердца, так что удара о землю я и не почувствую, ну и потом, тут уж никто не спасет.

Конечно, я не собиралась ничего над собой делать, но думать о суициде было удивительно приятно. Это успокаивало, потому что давало надежду на то, что если прижмет по-настоящему, всегда есть выход. Прокручивая в голове эти мысли, я не заметила, как ноги сами принесли меня в Армянский переулок, любимое место моих прогулок. По странному стечению обстоятельств, там же располагался психоневрологический диспансер № 15. Мне стало любопытно, и я зашла вовнутрь. Тетка в регистратуре, узнав, что я здесь в первый раз, проскрипела:

— Обслуживаем только Басманный и Красносельский районы.

— Я из Басманного.

— До восемнадцати лет только с родителями.

— Мне больше восемнадцати.

— На, подпиши, — она протянула мне какой-то бланк.

— Что это? — я удивилась.

— Согласие на лечение.

— Раз я сама пришла, значит, согласна. Зачем еще чего-то подписывать?

— Без подписи на консультацию к психиатру нельзя. Ну, будешь подписываться или что?

Я подписалась.

— С этим бланком иди на второй этаж, кабинет номер семь.

Подождав какое-то время в коридоре, я вошла в кабинет. Тетка неопределенного возраста в белом халате окинула меня цепким взглядом. Мне сразу стало как-то не по себе. Пока она заполняла на меня карточку, предварительно забрав бланк с подписью, я незаметно оглядела себя. Убегая из дому, я схватила первое, что попало под руку, поэтому оказалось, что в психдиспансер я притопала в своем знаменитом уже на весь Союз зеленом в дрючик пальтеце с отодранным воротником, от которого общественность практически теряла дар речи, и в летном шлеме времен Отечественной войны. Судя по тому, с какой бешеной скоростью тетка строчила что-то в моей карточке, она тоже оказалась под впечатлением. Наверняка ее заинтересовали и мои выбритые виски — на днях от нечего делать я взяла отцовскую бритву и сбрила себе волосы над ушами; на большее меня не хватило. Таня, например, обрила голову целиком и ходила теперь по Москве очень гордая.

— Посмотри, какая у меня стала шея длинная, — похвасталась она, когда мы случайно встретились в метро.

Я немного помялась, потом сняла пальто и повесила на крючок рядом с пальто врачихи, вернулась к столу и села, так и не дождавшись от нее приглашения.

А тетка тем временем меня изучала, и я ей ох как не нравилась. Надо постараться быть милой и вежливой и слинять отсюда с наименьшими потерями, — решила я и улыбнулась психиаторше своей самой обаятельной улыбкой. В ответ я получила стальной взгляд блеклых серых глаз.

— Как тебя зовут?

— Алиса. У вас же написано в карте.

— Алиса, как же. Дай свой паспорт.

Я поколебалась, но она так пристально смотрела мне в глаза, что я достала паспорт из рюкзака и протянула ей. Несколько минут она внимательно его изучала, а потом неожиданно убрала в ящик стола вместо того, чтобы вернуть мне.

— На что жалуешься, Алиса? — Мое имя она произнесла очень саркастично.

Кажется, то, что меня на самом деле так звали, страшно ее раздражало.

— Ни на что. У меня все в порядке. — Я уже горько жалела, что явилась сюда.

— Зачем же ты пришла, если у тебя все в порядке? Тебе что, делать больше нечего?

Я не отвечала, мне не нравилось, как она мне тыкает; вообще, мне все не нравилось здесь. Происходящее совсем не походило на обычный прием у врача в поликлинике. Больше всего это напоминало допрос, а я почему-то была обвиняемой. А вот в чем меня обвиняли, я не знала. Зато врачиха, судя по всему, обладала всей полнотой информации.

— Ты учишься, работаешь?

— Учусь. В университете.

— Студенческий билет, — она протянула руку.

Я дала ей свой студенческий. Его она положила в тот же ящик стола.

— Билет просрочен.

— Дело в том, что я временно не учусь.

— Отчислена?

— Нет, я сама ушла, потому что мне не подходит выбранная специальность. Я сейчас нахожусь в поиске своего места. В шестнадцать лет трудно понять, что тебе нужно. Мне казалось, что естественные науки — это интересно, но я ошибалась. Я пишу и думаю, что мне стоит поступать в Литературный институт или ВГИК.

— Понятно. Значит, не учишься и нигде не работаешь?

— Я пишу в журналы.

— О чем же, если не секрет?

— Ну, о роке.

— О чем???

— Нет не о судьбе, не гороскопы или, там, предсказания. О музыке — рок-н-ролле, знаете?

— Нет, не знаю. Какой сегодня день недели?

— Среда, я думаю. А может быть, вторник? Точно, вторник.

— А число?

— Наверное, 18-е или 19-е. У вас есть календарь? Я всегда по календарю смотрю. Как и все, я думаю.

— Сегодня 21-е число, и я знаю это без календаря. Как все нормальные люди.

— Я рада за вас.

В ответ она оскалила зубы и что-то записала в моей карточке.

— Дело в том, что я недавно рассталась с моим э-э… — я запуталась, подбирая слово. Она прекратила писать и впилась в меня взглядом, — с моим молодым человеком. И поэтому я сейчас в основном сижу дома и не слежу за календарем. Это не значит, что я неадекватна и не знаю, где живу и какой сейчас год.

— А почему у тебя выбриты виски? Что это за рана на ухе? Ты хочешь причинить себе боль? Какие еще увечья ты себе наносишь?

— Я не наношу себе никаких увечий. А виски — это так, по глупости. Поддалась минутному импульсу и случайно порезалась.

— Минутный импульс, понятно. А кто это у тебя на груди?

— Это герой Советского Союза, первый космонавт Земли Юрий Гагарин.

— И зачем тебе столько значков?

— Ну, это значит, что я — пятижды Гагарин Советского Союза.

Она меня достала, эта тетка. Пора валить отсюда.

— Так-так, — тетка удовлетворенно улыбнулась и начала писать в карточку с такой страстью, что ручка прямо скрипела по бумаге. Она увлеклась и будто бы забыла о моем присутствии. Впрочем, это было не так.

— Что ты бормочешь?

— Это стихи, Мандельштам. Я, знаете ли, люблю иногда стихи вслух почитать.

Я свободе, как закону,

Обручен, и потому

Эту легкую корону

Никогда я не сниму.

— Ах вот как, корона? Ты считаешь, что у тебя корона на голове? — Тетка не на шутку заинтересовалась.

— В общем, конечно. У каждого своя корона, корона свободы — свободы выбора, свободы жить или умереть.

— Понятно… А скажи-ка мне, вот если ты находишься на высоком этаже и выходишь на балкон или подходишь к окну, ты думаешь, глядя вниз: «Что будет, если я прыгну?»

— Но ведь это естественно. Все смотрят вниз и примеряются. Но это не значит, что они собираются прыгать.

— Так, значит, ты думаешь об этом?

— Как любой человек с воображением — да.

Тетка записала и это в карточку, закрыла ее и убрала в ящик стола, туда, где уже лежали мой паспорт и студак.

— Подожди меня в кабинете, пожалуйста. Я скоро вернусь, — попросила она с приторной улыбкой.

«А ведь она пошла перевозку вызывать, — осенило меня. — Сейчас погрузят и упекут в психушку в наблюдательную палату. Поди докажи потом, что не сумасшедшая. У нас же 90 % пациентов поступают в психбольницы из диспансеров, им же надо план отрабатывать. Поставят диагноз — и все, на всю жизнь. И на работу потом никуда не примут и прав никогда не дадут».

Я тихонько приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Два здоровых санитара неторопливо двигались в сторону кабинета. Я быстро закрыла дверь. Что делать? Подбежала к окну. Слава богу, решеток на нем не было. Уже забравшись на подоконник, я вспомнила о документах в ящике стола. Удача снова улыбнулась мне: ящик был не заперт. Я схватила паспорт и студенческий, а заодно карточку и бланк с моей подписью. «Все, дудки, теперь вы меня не найдете», — я засунула бумаги в рюкзак и махнула из окна. Внизу — сегодня явно был мой день! — намело огромный сугроб, так что я совсем не ушиблась. Пулей промчавшись по Армянскому, я свернула на Маросейку и, только почти добежав до Покровских ворот, поняла, что пальто в дрючик и дедовский летный шлем остались в кабинете.

«Наверное убегать в окно от советской власти у нас, Вялых, в крови». — Я вспомнила деда Матвея, убежавшего от НКВД.

Меня всю колотило от холода и адреналина, но в голове как-то прояснилось. Все дурацкие мысли испарились, как не бывало. Все-таки помогла мне психиаторша. Не зря сходила. Конечно, пальто и шлем жалко, но пусть им это будет от меня на память.

Content

Бяльская Алиса Легкая корона

Алиса Бяльская Легкая корона

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРИКИД РЕШАЕТ ВСЕ

«ЮНОСТЬ»

ЗНАКОМИМСЯ

СЛАВА ГАГАРИНУ!

МАЛЬЧИК ИЗ ПОДВОРОТНИ

КАК Я НАЧАЛА ПИСАТЬ

В ПИТЕР

НАЧАЛО

ВИДЕЛИ НОЧЬ

МАРИНА

ВЕСЕЛИТСЯ И ЛИКУЕТ ВЕСЬ НАРОД

МАТЬ МОРЖИХА

ГЛЕБ

ДЕВУШКА В ШЛЯПКЕ С ВУАЛЬЮ

ПЕРВЫЙ РАЗ

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

ЗЛОЙ ДЕФЛОРАТОР

СОФА

ДЕД

СЕМЕЙНОЕ ТОРЖЕСТВО

ОТЕЦ

ТЕЛЕФОННЫЕ СТРАДАНИЯ

СОСЕДКА СВЕРХУ

ЛЕНИНГРАДСКИЙ РОК-ФЕСТИВАЛЬ

СВАДЬБА

ПРЕОБРАЖЕНКА

САДОВАЯ, 302 БИС

ВЫХОД В СВЕТ

ПЯТОЕ КОЛЕСО

НОЧНЫЕ СТРАХИ

МАМА, БЕЖИМ!

ЮНЫЙ ХИМИК

КИНО

ПЯТИДНЕВКА

БЕЛЫЙ КРОЛИК

У ТЕЛЕФОНА

ЖИВЕШЬ?

АРИСТОКРАТЫ

ЖЕЛТЫЕ ЗУБЫ

БОЛЬШОЙ ТРАМПЛИН

ВОПРОСЫ ФИЛОСОФИИ

БЛЮЗ — ЭТО КОГДА ТЕБЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЛОХО

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ БОЖЕНЫ

ПЕЛЬМЕНИ

КОНФОРМИСТ

ПЕРЕМЕН!

СЛУЖБА ТЫЛА

ДЖЕК-ПОТ

СЕКС, ЛОЖЬ И КРАСКИ

ПАРК КУЛЬТУРЫ

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

ЛОМКА

ЛЕГКАЯ КОРОНА