Енё Рэйтё

Бабье лето медвежатника

От редакции

Енё Рэйтё, пожалуй, самый популярный в Венгрии писатель. Его романы пронизаны духом романтики и авантюризма, пропитаны искрометным жизнеутверждающим юмором и доброй иронией. В общем, заряд бодрости и хорошего настроения читателям гарантирован.

Кроме того, в книгах писателя присутствует детективный элемент, что заставляет читать их с не меньшим интересом, чем детективы Агаты Кристи. Только в отличие от последних романы Енё Рэйтё оптимистичны и всегда заканчиваются хеппи-эндом.

Енё Рэйтё прожил до обидного мало – всего тридцать восемь лет, но его литературное наследие насчитывает около тридцати романов, большинство из которых переведены на многие языки мира. Судьба этих книг чем-то схожа с судьбой книг наших замечательных авторов – И. Ильфа и Е. Петрова, – их читают и перечитывают уже многие поколения, их экранизируют, а реплики персонажей давно стали крылатыми выражениями. Настало время познакомить и российских читателей с творчеством Енё Рэйтё. Уверены, что знакомство это будет приятным.

Глава первая

1

– Ничего себе неделька началась!.. – пробурчал Теобальд Неудачник XIII, на что сыщик, защелкивая на его запястьях наручники, велел ему заткнуться.

– А что я такого особенного сказал? – обиделся задержанный. Он терпеть не мог, когда из мухи делают слона.

Второй сыщик заметил, что, если Теобальд при деньгах, то можно прокатиться в участок на такси.

– Еще чего вздумали! Может, прикажете сводить вас в театр?!

Тогда первый детектив напомнил ему, что получить по зубам – удовольствие ниже среднего. И вообще, к чему наживать лишние зуботычины: это не тот капитал, проценты с которого могут обеспечить человеку безбедную старость. После такого обмена мнениями Теобальда Неудачника XIII взяли под белы ручки и повели по самой оживленной улице столицы Гондураса.

Читатель наверняка удивляется, с какой стати присваивать обыкновенному уголовнику порядковый номер, словно царствующей особе, которую никоим образом не следует путать с августейшими предшественниками-тезками. Ведь страшно подумать, как различали бы французы своих Людовиков, не будь тамошние короли все сплошь пронумерованы! Однако не следует полагать, будто бы Теобальд Неудачник XIII был королем преступного мира. Преступники королей не избирают, поскольку, с их точки зрения, такие понятия, как конституция и связанные с ней законодательство, правопорядок и общественная безопасность, – беспредел чистейшей воды.

Теобальд Неудачник XIII, как свидетельствует само его прозвище, был законченным неудачником. Оттого и закрепился за ним номер тринадцатый, что, как известно, число несчастливое.

А вот почему простому жестянщику из Девоншира взбрело на ум наречь своего сына Теобальдом, носитель сего звучного имени и понятия не имел. Разгадка этой тайны еще ждет своих исследователей.

Читателя, должно быть, так и подмывает спросить, а в чем, собственно, проявлялась невезучесть нашего героя. Извольте судить сами.

Означенный Теобальд по роду занятий – медвежатник, причем лучший из лучших, в профессиональных кругах имя его произносят с пиететом. А сыщики, стоило только им заслышать, что где-то вскрыт сейф и замок не просто вырван с мясом, а изящно вырезан из стальной дверцы инструментом, оставившим отверстие в виде лотоса – фирменный знак Теобальда Неудачника XIII, тотчас спешили поздравить мастера с очередной виртуозной работой. Ловкость, находчивость, быстрота и предусмотрительность – все, как говорится, было при нем, и тем не менее…

Скажем, проник он в святая святых фирмы «Редстоун и сыновья». Вскрыл сейф – любо-дорого смотреть! – и прихватил целый мешок денег. Смылся быстро и незаметно – ищи-свищи ветра в поле.

Идет себе, счастливый и довольный, насвистывает, как вдруг… попадает под машину!

Зеваки, столпившиеся на месте происшествия, диву даются: санитары «скорой помощи» укладывают пострадавшего на носилки, а на землю сыплются доллары, будто диковинные прямоугольные листики облетают с растущего на обочине денежного дерева.

Но нет, не с неба и не с дерева падают денежки, а из карманов пострадавшего. И разумеется, когда он приходит в себя, у больничной койки уже стоит полицейский инспектор и укоризненно качает головой.

Да уж, Теобальд Неудачник XIII вечно ухитряется попасть впросак!

Неудачник он был, можно сказать, легендарный. Стоило ему лучезарным весенним днем появиться на улице в легкой соломенной шляпе, как все встреченные им знакомые тотчас бежали домой за плащами и зонтиками, да еще и других предупреждали: Теобальд в соломенной шляпе разгуливает – не иначе как к дождю. От прочих неудачников Теобальд XIII отличался редчайшим благодушием. Странствовал по свету и посмеивался над собственной невезучестью. «Плевать я на нее хотел» – было для него принципом жизни. А иногда говаривал: «Так мне и надо, не умеешь – не родись!» И в голосе его при этом звучало злорадство.

Мало-помалу стал он отвыкать от своего ремесла и брался за дело изредка и лишь при самом что ни на есть подходящем случае. Но где вы видели случаи, подходящие для взлома сейфа?

Невезение даже заведомо беспроигрышный шанс сводит к отсидке в тюрьме, зато удача способствует медвежатнику даже в самой, казалось бы, безнадежной ситуации. Правда, последний вариант нашему герою ни разу не подворачивался, вот и пришлось профессионалу экстра-класса переквалифицироваться в любители. Удачную шутку в компании, разящий наповал удар в потасовке Теобальд теперь ставил выше прочих земных радостей. Изредка тряхнуть стариной и взять банк в каком-нибудь крупном городе, а затем, после отсидки в тюрьме, вновь превратиться в скитальца – все это весьма разнообразило жизнь.

Разменяв пятый десяток, с волосами, припорошенными сединой, он беззаботно бродил по свету – то по тюрьмам, то на воле – в твердом убеждении, что над ним довлеет неудача. Оттого и прославился в преступном мире как Теобальд Неудачник XIII. О своей настоящей фамилии – Пенкрофт – он уже и сам давно думать забыл.

В Гондурасе на его совести были кое-какие делишки – и мелкие, и покрупнее, – а потому сейчас, конвоируемый сыщиками, он наспех прикидывал весомость содеянного и срок, который ему впаяют. Доказать сумеют максимум два случая… и, скажем, третий в Тегусигальпе.

История с Марлоу сойдет ему с рук, никто и не подумает на Неудачника – не его почерк, не его стиль. Началось дело – будь оно трижды неладно! – с проникновения в дом Марлоу, а ведь Теобальд отродясь не был домушником. Позднее, привычным путем, ему удалось изъять из сейфа знаменитые фамильные драгоценности Марлоу, но даже совершенное для отвода глаз проникновение в жилище не помогло хроническому неудачнику. Хотя, унося добычу, Теобальд ухитрился не попасть под машину, а добыча была столь богатой, что в уголовном мире уже готовы были лишить Неудачника честно заслуженного им титула.

Разжалование казалось неизбежным.

Однако неудача подобна влюбленной женщине: логики тут не ищи. Иной раз привяжется к человеку вопреки всякой логике, а затем вмиг покинет тебя безо всяких резонов.

2

В данном случае преступный мир промахнулся в своей оценке событий. Большей неудачи, чем та, которая постигла Теобальда, не то что ближнему – врагу не пожелаешь.

Драгоценности Марлоу оказались фальшивыми!

Сей прискорбный факт выяснился после того, как преступник провел экспертизу у своего приятеля и делового партнера. Эстет Мануэль вообще-то занимался художественным переводом и эссеистикой, а кроме того, писал пьесы и успешно подвизался в барышничестве. Приусадебный участок Мануэля, расположенный на окраине города, во многих отношениях напоминал ферму, где основной труд сводится к возделыванию земли, лишь с той разницей, что здесь в надежде на урожай в землю закапывались карманные и наручные часы, серебряные столовые приборы и подсвечники, золотые наполеондоры… Хозяин этой фермы все сельскохозяйственные работы производил собственноручно, и горе тому, кто дерзнул бы затеять среди ночи раскопки. Поговорка «не рой яму другому, сам в нее угодишь» здесь обретала буквальный смысл. К тому же угодивший в яму оставался в ней навечно.

Примостившись возле огромного сейфа, Эстет Мануэль целыми днями занимался оценкой ценностей самого разного свойства: швейцарских часов, бриллиантов, персидских ковров, пьес, шведских баллад, японского фарфора, французских комедий и творений русских классиков.

С невероятно пылким, присущим истинному идеалисту энтузиазмом он высоко оценивал достижения мировой литературы и с пренебрежением, свойственным возвышенному духу, отзывался о редчайших драгоценных камнях. Земные блага он глубоко презирал! О великолепных платиновых часах с издевкой заметил, что любая строчка Байрона стоит несравненно дороже, к тому же и механизм никудышный. (Не у Байрона, а у часов!) За эту безделицу, так уж и быть, он готов отвалить полторы сотни долларов, да и то лишь из уважения к Достоевскому, которым зачитывался последнее время. Конечно, другой вопрос, что было бы, доведись Мануэлю и свое восхищение искусством выражать в звонкой монете… Пожалуй, не станем углубляться в эту тему, поскольку неизвестно, какая участь постигла бы Бетховена и Гёте, дай людям возможность облекать свои художественные предпочтения в денежную форму.

Не исключено, что имя Бетховена теперь пребывало бы в безвестности, а бессмертный Гёте покоился бы в забвении.

Пусть первым бросит камень в Эстета Мануэля тот, кто первым швырнул бы к стопам муз золотой, не имей он иной возможности выразить свою признательность.

Словом, легендарные драгоценности Марлоу медвежатник отнес к Эстету Мануэлю.

Едва взглянув на знаменитую коллекцию, старый оценщик разразился мефистофельским смехом – ни дать ни взять провинциальный комик, выступающий в роли интригана. Из всей груды сваленных на столе диадем, серег и ожерелий единственная ценная вещь, заявил он, это ненароком забытая преступником фомка. Все остальное – подделка, фальшивка, фальшивей некуда.

Что оставалось делать? Взломщик подумал-подумал и отослал блестящие побрякушки своей бывшей жене. Та после развода вышла замуж, переселилась из Нью-Йорка в провинцию, родила дочь и не так давно овдовела. С Теобальдом она неизменно поддерживала переписку, вот он и отправил Мэг фальшивые драгоценности: пусть девчушка позабавится. Мэг отписала, что украшения спрятала в бельевой корзине на чердаке и сохранит как память, но ребенку в руки не даст: не дай Бог оцарапается об острые края оправы. Детские игрушки не должны быть острыми!

Выходит, подделки даже в игрушки не годятся.

Каково было после всего этого Теобальду Неудачнику сносить трепотню газетных писак, раздувших историю с похищением драгоценностей до масштабов чуть ли не кражи века! А семейка Марлоу, эти беспардонные наглецы, раструбили на весь свет о потере сокровищ, так превознося красоту и ценность своих стекляшек, что знаменитые голубые алмазы аж позеленели от зависти.

Эти тоскливые мысли одолевали Неудачника, бредущего в сопровождении двух сыщиков…

Позвольте, но куда же его ведут? Поблизости нет ни одного управления полиции! Теобальд остановился.

– Чего встал? Шагай!

– Не толкайтесь! Не имеете права! Скажите-ка лучше, куда вы меня ведете?!

– В районный участок.

Они подошли к какому-то серому зданию и замедлили ход. В чем дело? Все районные участки Неудачник знал, но здесь полицией и не пахло.

– Никуда я не пойду, это не полиция! – уперся было Неудачник, но мощным толчком его впихнули в подворотню. Что за чертовщина?! Да ведь это какие-то мошенники, а вовсе не полицейские! И как назло, руками не пошевелишь, наручники мешают!.. Очередной пинок столкнул его в подвал. Скатившись по ступенькам вниз, Неудачник расквасил нос. Издеваются над человеком как хотят!.. Он с трудом поднялся на ноги, озираясь по сторонам. В заваленном ящиками и бочками подвале темнотища…

При падении с головы у Теобальда свалилась шляпа. Он попытался было отыскать ее на ощупь и обнаружил в стороне под потолком оконце, откуда просачивался тусклый свет и слышались шаги. Да ведь окошко выходит на улицу! Теобальд рванулся туда.

– Стоять на месте! – раздался в темноте чей-то голос. – Если надумали звать на помощь, я мигом сгоняю за ближайшим постовым.

Пришлось притормозить.

3

– Кто здесь?

– Не ваше дело!

– Почему меня схватили?

– Чтобы привести сюда.

– Для чего было сковывать руки?

– Чтобы не вздумали пускать их в ход. Кстати, это всего лишь психологическое воздействие. Наручники не защелкнуты. Чуть потяни, и они спадут.

Вот это да! Стоило слегка пошевелить руками, и стальные браслеты свалились, словно развязанный бант. Такова суггестивная мощь закона: человек скован уже самим чувством своего бессилия перед ним!

Невидимый собеседник умолк. Теобальд попытался было приблизиться к нему, но схлопотал такую затрещину, что кубарем отлетел к груде ящиков в дальнем углу.

Какую еще пакость замыслили против него?

Бывают же в жизни дурацкие ситуации! Он, Теобальд Неудачник XIII, стал жертвой несправедливости, его личная свобода ограничена, ему нанесены телесные повреждения… Кстати, этот мерзкий тип потом за все поплатится. Но почему можно измываться над человеком, запирать его в подвале, а он сиди и не пикни, хотя первый попавшийся полицейский услышал бы его крики. Любой на его месте надрывался бы во всю мочь, а он молчи. Надо бы ввести закон, думал он, скорчившись на полу, чтобы преступников наказывали только за их деяния. Чтобы полицейский, высвободивший его отсюда, тотчас же не потащил безвинную жертву в участок. Но поскольку такого закона не существовало, Теобальд решил вздремнуть и принялся нащупывать среди ящиков местечко, где бы ему прилечь.

И в следующий момент рука его наткнулась на холодное, неподвижное тело.

Еще не легче, мертвец!.. Обнаженный покойник рядом с ним на полу.

– Эй, мистер! – окликнул он незнакомца. – Здесь чей-то труп.

– Знаю. Я сам его туда положил.

– Кто это? И… почему он умер?

– Занимайтесь-ка, любезный, своими покойниками, а моего не троньте! – холодно отрезал незнакомец и как ни в чем не бывало закурил.

Неудачник тоскливо скрючился на низком ящике возле покойника. Похоже, на сей раз он влип по-крупному, и в самый неподходящий момент, аккурат когда собирался осуществить свой давнишний замысел – наконец добраться до сейфа своего лучшего дружка, Эстета Мануэля.

Следует заметить, что Теобальд всегда был надежным товарищем и свято чтил воровскую честь. Однако, несмотря на дружбу, считал справедливым ограбить Мануэля. Его неудержимо притягивал огромный сейф, привлекала мысль покарать барыгу, который, ссылаясь на своих любимых писателей, скупал за гроши добытое другими ценой страшного риска.

Именно этими благородными соображениями Теобальд и руководствовался, памятуя притом о собственной невезучести. Подобрал себе сообщника, который должен был явиться к Мануэлю с дорогими вещами – якобы на оценку, – а затем усыпить скупщика хлороформом. Бесчувственного хозяина предполагалось связать и замотать каким-нибудь тряпьем, после чего Теобальд должен был вступить в поединок со знаменитым стальным сейфом. Дело, как говорится, было на мази, когда так некстати заявились два сыщика.

– Послушайте, мистер! – окликнул Теобальд гнусного незнакомца. – Может, угостите сигареткой?

– Где вы там?

– Сижу на ящике, стерегу ваш труп.

– Идите сюда. Только без фокусов!

Спотыкаясь в потемках, Теобальд побрел на звук голоса и получил сигарету. Руки чесались врезать наглецу как следует, однако пришлось побороть это почти нестерпимое желание. Вспыхнула зажигалка, и Теобальд увидел лицо владельца трупа. Мерзкого субъекта, который держит своего личного покойника здесь, в подвале, и упоминает о нем, словно пастух о стаде.

С некоторым испугом Теобальд отметил, что лицо незнакомца явно ему знакомо. Где-то он его уже видел… Черт побери, этот тип похож на него самого!

– Э-э, да ведь вы похожи на меня!

– Неужто я такой дурак?

– На драку нарываетесь? Имейте в виду, в рукопашной мне нет равных.

– Не знаю, не знаю… Зато я дал вам возможность оценить мое умение.

– Я вынужден был соблюдать осторожность, – словно оправдываясь, возразил Теобальд Неудачник XIII. – Надеюсь, в следующий раз мне не придется сдерживаться, и уж тогда я отведу душу. Но сейчас хотелось бы выяснить, что за пакости тут творятся.

– Интересуетесь? Что ж, охотно просвещу! В подвале находится потайной морг. Я присматриваю за трупами, первого числа каждого месяца провожу переучет. Не желаете пополнить ассортимент? Это у нас запросто! Еще один вопрос – и вы покойник.

Теобальд не поддался на провокацию. Забился вглубь подвала и пристроился на ящиках, мурлыча себе под нос какую-то песенку. А чуть погодя уснул, несмотря на удручающе-тягостную ситуацию: к невезению привыкаешь, как водолаз с течением времени перестает ощущать давление воды.

Проснулся наш герой на рассвете. В оконце пробивался свет зари, и кто-то осторожно крался к двери.

«Все ясно, мерзавец решил смыться!» – сразу сообразил Неудачник и, перемахнув через нагромождение ящиков, метнулся к недругу.

– Эй, куда же вы?! А кто обещал помериться со мной силами? – вскричал он, настигнув противника, которым, к его превеликому удивлению, оказалась насмерть перепуганная старушонка. Она клялась-божилась, что вовсе не помышляла мериться с Теобальдом силами, просто зашла в подвал, увидела, что там спит какой-то бродяга, и послала за полицией. Стражи порядка вот-вот появятся.

Не помня себя, Неудачник выскочил из подвала и припустился во всю прыть. Он бежал, покуда не очутился на каком-то заброшенном участке. Прошмыгнул в хибару и рухнул, с трудом переводя дух. Мимо, отчаянно гудя сиренами, одна за другой проносились полицейские машины.

Глава вторая

1

К середине дня суматоха улеглась, и Неудачник рискнул выбраться из своего убежища. Оголодалый, измученный, он прямиком направился к Эстету Мануэлю.

Великого идеалиста он застал в халате и шлепанцах, поскольку тот трудился всю ночь: сначала нужно было выковырять из оправы целую кучу драгоценных камней, а когда с этой неблагодарной работой было покончено, Мануэль занялся переводом на испанский «Заратустры» Ницше.

– Жрать хочу, живот подвело! – пожаловался Теобальд. – Что можешь уделить мне, Мануэль?

– Две минуты, и не более того. Да и то лишь потому, что ты сподобился одолеть мою драму в стихах, переработку «Анны Карениной», а я, невзирая на весь свой пессимизм, неразрывно связанный с моей профессией, высоко ставлю это свое творческое достижение. Но если ты не уберешься отсюда через две минуты, клянусь Шекспиром, сообщу в полицию.

Неудачник прекрасно знал, что старый барыга, иной раз за украшенный гравировкой золотой портсигар дававший сущие гроши, Шекспира ценил исключительно высоко, и тотчас смекнул, что Мануэль не шутит.

– Объясни хоть по крайней мере, с чего ты на меня так взъелся! – вопросил вконец приунывший Теобальд.

– Я, видишь ли, дорожу свободой, как Шелли. Засекаю время: по истечении двух минут немедленно зову постового с ближайшего перекрестка.

Поди знай, какая муха укусила этого чокнутого Эстета, однако пришлось спешно уносить ноги. Только ведь голод не тетка…

– Мануэль! – прокричал Неудачник уже с улицы. – Может, дашь хоть чего-нибудь?

Окно на миг распахнулось, и тощая рука Мануэля вышвырнула на тротуар иллюстрированный экземпляр «Рамаяны». Вслед за ним вылетела тоненькая брошюра – толкователь индуистских слов и выражений, и окно захлопнулось.

Кто бы узнал в этом грубияне учтивого философа, ценителя литературных и ювелирных шедевров!..

Теобальд понуро брел по проспекту, а дойдя до перекрестка, получил ответ на мучивший его вопрос. Оживленно сновавшие газетчики выкрикивали очередную сенсацию:

«Известный в преступном мире Нью-Йорка Теобальд Неудачник XIII совершил чудовищное злодеяние! Убийца расположился на ночлег прямо на месте преступления, а проспавшись, скрылся в неизвестном направлении!»

Сказать, что у нашего героя кровь застыла в жилах, значит ничего не сказать. Как громом пораженный, он и сам застыл на месте с иллюстрированной «Рамаяной» и толкователем слов под мышкой – пищей духовной, выделенной щедротами Мануэля. Тотчас же купив газету, Теобальд укрылся в ближайшей подворотне и погрузился в чтение. Картина вырисовывалась следующая. В том подвале, где его продержали взаперти всю ночь, был обнаружен труп совсем недавно убитой женщины, проткнутый насквозь каким-то длинным, узким инструментом. Личность погибшей пока не установлена. Согласно показаниям консьержки, в подвале спал какой-то субъект – по виду форменный преступник, который сбежал, не дождавшись вызванного ею полицейского. К счастью, оставил на месте преступления свою шляпу, за подкладкой которой обнаружена записка:

«Хелен! Мы с Рудольфом отправились на дело, к утру вернусь. Если вдруг я не объявлюсь, скажи защитнику, что год назад я угодил под машину и с тех пор малость не в себе. Не убивайся попусту. Станешь носить передачи, помни, что треска твоя мне осточертела.

Теобальд».

Яснее ясного – речь идет о Неудачнике XIII. Можно ли сыскать другого невезучего с таким дурацким именем!

В газетах сообщалось также, что полиция идет по следам преступника.

Эти слова следовало понимать буквально. У подворотни остановился полицейский, рассеянно помахивая резиновой дубинкой, а у тротуара притормозил автомобиль, откуда выскочил, чтобы купить газеты, некий господин. Импозантный мужчина лет сорока, с носом приметной формы и узким шрамом на лбу. Теобальд мигом узнал в нем субъекта из подвала.

– Поймали этого негодяя? – поинтересовался незнакомец у полицейского.

– Пока что нет, но схватим наверняка. Никогда нельзя знать заранее, где он тебе попадется, этот Неудачник XIII!

– В таком случае отчего бы вам не заглянуть в подворотню? Вдруг он стоит аккурат у вас за спиной! – Незнакомец гнусно захохотал.

«Чтоб тебе в гробу так смеяться!» – от души пожелал ему Теобальд.

– Он, конечно, невезучий, – отвечал полицейский. – Но не до такой же степени, чтобы прятаться у входа в участок! Я разработал план, – по-моему, удачный. Подежурю до вечера в диспетчерской «скорой помощи» и буду выезжать со спасателями на каждый вызов. Чует мое сердце, что сегодня с нашим Теобальдом какой-нибудь несчастный случай приключится… – И полицейский зашагал прочь.

Господин с греческим профилем уселся в свой автомобиль, а Теобальд Неудачник XIII мигом рванул из подворотни, подальше от полицейского участка. А чтобы избежать столкновения с каким бы то ни было движущимся транспортом, направился к набережной. Как вдруг… почувствовал мощный толчок сзади, в результате которого иллюстрированная «Рамаяна», а за ней толкователь непонятных слов и выражений описали в воздухе плавную дугу, и наконец – но с куда большим размахом – сам Неудачник XIII, перелетев через тележку с фруктами, приземлился посреди дороги.

…То, что он не угодил под автобус, оказалось счастливой случайностью, какими судьба редко баловала Теобальда. Водитель автобуса – в прошлом знаменитый автогонщик, – продемонстрировав виртуозное мастерство, затормозил в считанных сантиметрах от головы невесть откуда свалившегося перед тяжелой махиной чудака. Очевидцы восторженно зааплодировали, а водитель с довольной улыбкой раскланялся направо-налево, после чего тронул автобус, мимоходом небрежно оттолкнув в сторону Теобальда, едва успевшего подняться. Отброшенный толчком, тот налетел на велосипедиста, и оба грохнулись на трамвайные рельсы.

Для Неудачника поистине выдался счастливый денек: он успел вскочить на ноги, прежде чем его переехало трамваем. Автомобиль, которому в этой серии наездов, безусловно, принадлежала пальма первенства, по-прежнему стоял у тротуара, а сидевший в нем господин высунулся в окошко. Это был тот самый субъект, который пытался натравить на него полицейского. Экая наглость, право!

– Нельзя ли поосторожней?! – грубо прикрикнул Теобальд на незнакомца, который у него уже в печенках сидел.

– Почему это я должен осторожничать? – ухмыльнулся тот. – Кто из нас потерял шляпу – я или вы?

Неудачник побледнел, как полотно, и первым его побуждением было бежать без оглядки. Но как тут убежишь, когда вокруг собралась толпа зевак!

Господин жестом пригласил в машину.

– Заходите, не стесняйтесь! – приветливо улыбнулся он. – Отвезу вас к врачу, если вы нуждаетесь в медицинской помощи. Или предпочитаете сразу обратиться в полицию?

Что оставалось делать, коли попал в полную зависимость от этого безжалостного типа! Едва за Теобальдом захлопнулась дверца машины, как к окну склонился полицейский…

Все, кранты!

– Кого из вас задело бампером? Вас, уважаемый? В таком случае держите свои книги и десерт! – Он просунул в окно «Рамаяну», толкователь незнакомых слов и выражений, а также полдесятка груш. Фруктам Теобальд обрадовался: какая-никакая, а все же еда.

– Груши не принадлежат этому господину! – некстати вмешался сидящий за рулем злодей. – Они упали с тележки.

«Чтоб ты подавился!» – в сердцах воскликнул про себя Неудачник.

Автомобиль мчал по городу, и со всех сторон раздавались крики газетчиков:

– Все силы брошены на поимку Теобальда Неудачника! Полиция обращается к населению с призывом тотчас же известить служителей правопорядка, как только будет замечен человек с травмами или в бессознательном состоянии!

Полчаса быстрой езды, и путники очутились за городом, у ворот стоящей на отшибе виллы. Незнакомец за рулем тихонько насвистывал веселый мотивчик.

– Следуйте за мной, – мягко промолвил он, кладя руку на плечо Теобальду. – Здесь вас прооперируют.

– Зачем это? Со мной все в порядке!

Из-за угла показался полицейский.

– Не желаете? Я вас не задерживаю, – холодно обронил незнакомец, вкладывая в свои слова прямо противоположный смысл. Если, мол, желаешь, чтобы тебя задержали, катись на все четыре стороны. «Вот ведь угодил в капкан старый лис!» – с горечью подумал Неудачник и проворно юркнул в калитку.

Судя по всему, они попали в какой-то санаторий или частную клинику: пол в холле выстлан линолеумом, по углам искусственные пальмы в кадках, двери выкрашены белой краской. Вдоль коридора деловой походкой шла медсестра.

– Обсудим ситуацию, – предложил незнакомец. – Вы вольны поступать, как вам угодно. Однако, если наши желания не совпадут, вы угодите на виселицу за убийство. Ясно, не так ли?

– Ясней некуда. Чего вы от меня хотите?

– Мне нужна ваша жизнь. С завтрашнего дня я стану Теобальдом Пенкрофтом.

Неудачник XIII слегка растрогался, услышав, как его величают законным именем, а затем не без злорадства подумал: «Позавидовал моей участи? Получай, не жалко!»

– Имидж преступника-рецидивиста, разыскиваемого полицией, – вот что мне необходимо. Вообще-то я богатый человек, писатель. В данный момент работаю над большим романом, и хотелось бы поглубже проникнуть во внутренний мир закоренелого уголовника. Я даже пошел на убийство – прикончил ту дамочку, которую вы обнаружили в подвале. Но, надеюсь, будущему лауреату Нобелевской премии этот грех простится.

– А если вместе с премией вас наградят и пеньковым галстуком?

– В нашем деле без риска не обойдешься. Впрочем, вас это не касается. Я ведь давно к вам приглядываюсь. Фигурой и лицом мы похожи – вы и сами заметили. Главный хирург этой клиники внесет кое-какие косметические поправки во внешность нас обоих, и мы разъедемся по разным городам. Насколько мне известно, ни один из нас вот уже десять лет не встречался с родственниками и давними друзьями. Срок немалый, так что полное сходство необязательно, мы легко сойдем один за другого.

– Зачем вам понадобилось убивать женщину?

– Не ваше дело! Я все подстроил с помощью приятелей. Если хотите избавиться от ответственности – измените внешность и уезжайте куда подальше. Ведь у вас даже нет шанса на помилование с учетом выдающихся литературных заслуг.

– Это почему же? – возмутился Неудачник XIII. – Разве вы читали что-нибудь из моих произведений?

– А вы что-то написали?

– Нет. Но вполне могу написать.

– В таком случае вам пригодится мой жизненный опыт. Ведь лучшие темы черпают из жизни. Да, забыл сказать: с завтрашнего дня ваше имя – Бенджамин Вальтер.

– Мне не нравится.

– Предпочитаете оставаться Неудачником? Но ведь такое невезение, как смертный приговор за убийство, вам и не снилось! Зато в придачу к скромному имени Бенджамина Вальтера получите золотую коронку. А там всех делов-то – легкая пластическая операция, безупречные документы, и вы вольная птица. Имя, может, и не слишком благозвучное, зато не фигурирует в разыскных списках. Суд за убийство грозит Неудачнику XIII, верно я говорю? Считайте, что вам наконец-то повезло. Выше голову, Бенджамин, впереди новая жизнь!

– Что вы меня соблазняете, как юную девственницу? Новая жизнь, старая жизнь… Да забирайте вы ее себе со всеми потрохами!

Однако про себя Теобальд уже успел оценить преимущества грядущих перемен. Преследование полицией, богатый «послужной» список – все отброшено, как сношенная одежка. И новая наружность, делающая неузнаваемым, – это вам не шутка!

Есть ли у него какой-нибудь выбор? Никакого. Только эта возможность, предлагаемая таинственным незнакомцем.

Через полчаса Теобальд уже лежал на операционном столе. Стоило ему сделать первые вдохи усыпляющего средства, как мысли его обратились к Мэг. Как жаль, что даже женитьба его не исправила! А уж до чего ему хотелось начать новую жизнь!..

Наркоз дурманил все сильнее и сильнее, и вот пред Теобальдом явилась Мэг и завела с ним разговор.

– Видишь, милый, я по-прежнему живу себе в Бронксе, как жила, и все еще люблю тебя. Если вдруг тебе представится возможность начать новую жизнь, бросай, к чертям, старую и возвращайся домой, Бенджамин-Вальтер-Теобальд-Пенкрофт-Неудачник XIII, и заживем с тобой припеваючи. С таким длинным именем тебя хоть сейчас примут за своего в любом правящем доме. Выше голову, не унывай! – подбадривала его Мэг. – Неудача, эта подлая ищейка, теперь потеряет твой след и припустит за другим Неудачником в Швецию, который со своим литературным шедевром возомнил себя без пяти минут нобелевским лауреатом.

В тронном зале его встретит расстроенный король и скажет: «Ах, сударь, вы кандидат, но что толку? Вчера в четыре часа пополудни было объявлено о присуждении премии Теобальду Неудачнику, а в четверть пятого выяснилось, что изобретатель динамита еще при жизни смухлевал с патентом. Назначено разбирательство дела, и Нобелевская премия накрылась. Кстати сказать, председатель комитета, сходя с трамвая, оступился и подвернул ногу, а документы, подтверждающие права наследования, загорелись от сигары Бернарда Шоу и обратились в пепел. И наконец, до моего сведения доведено, что на основании давнего документа, обнаруженного вчера в полшестого пополудни, наш королевский дом вообще не уполномочен присуждать Нобелевские премии.

Подавленный столь неутешительными вестями Вальтер-Теобальд-Неудачник поворачивает из роскошного тронного зала прочь, поскальзывается на навощенном паркете и, естественно, ломает ногу. Приходится спешно вызывать «скорую помощь».

Вот чего понарассказывала Мэг, пока оперируемый пребывал под наркозом.

Теобальд пришел в себя от легкого похлопывания по рукам. С повязкой, закрывающей нижнюю часть лица, нос и лоб, он сидел на операционном столе.

– Операция закончена! – объявил бородатый тип с большущим скальпелем в руке. – Не вздумайте отвечать: достаточно одного произнесенного слова, и запросто можете скапутиться. Позвольте представиться: старший хирург Борман. Будем считать, будто бы вы сказали, мол, очень приятно. Дня через два, уважаемый Бенджамин Вальтер, вы пойдете на поправку, а до тех пор у вас будут боли. Не беда, придется потерпеть. Полагаю, вам хочется ответить, что мне, дескать, легко говорить. Считайте, что я с вами согласен. По-моему, все эти пластические операции – чушь невероятная, к тому же они небезопасны. Люблю резать в глаза правду-матку. Все великие хирурги отличались грубостью. А я отношу себя к величайшим и потому как-то раз обработал пациента ногами… На каталку его и – в палату!

2

Теобальда мучили нестерпимые боли. Зато палату ему отвели уютную и красивую. Прекрасная комната и адская боль – нарочно не придумаешь!

Однако, посиживая в удобном кресле, Теобальд Неудачник XIII, а вернее, новоиспеченный Бенджамин Вальтер решил, что лучше уж помучиться, чем отвечать за совершенное другим убийство. Кто поверит, что он не виноват!

Рассуждая подобным образом, неудачник даже не предполагал, что его ожидает. Ведь он тогда еще не был знаком с Эльвирой! В противном случае предпочел бы худшее: пусть его подозревают в убийстве, более того, последствия этого подозрения были бы не так страшны, как результат операции.

Эльвира была сиделкой, причем хорошей. Но она только и делала, что без устали ухаживала за больным. Ей и в голову не приходило, что пациенту иногда необходимо. отдохнуть. В особенности после ее настырного ухода. Эльвира обладала поразительным человеческим недостатком: она совершенно не знала себя. Знакомство с самой собой у нее было чисто поверхностным, можно сказать, шапочным. Она видела в зеркале отражение некой Эльвиры, которая представлялась ей на редкость ловкой, умелой, тонко чувствующей – словом, специально созданной для ремесла сиделки. Но зеркало-то не отражало сути!

Рассмотрим, к примеру, конкретный случай.

Прооперированному Теобальду, как известно, было запрещено говорить, а Эльвира демонстративно спрятала карандаш с блокнотом.

– Моим подопечным нет нужды излагать на бумаге каждое свое пожелание! – заявила она с такой многообещающей улыбкой, что свежие раны на лице Неудачника заныли пуще прежнего.

При этом улыбается Эльвира сладко – до приторности – и сюсюкает со взрослым человеком, как с малым ребенком.

Больному перебраться бы в постель да полежать… Теобальд сделал знак сиделке, чтобы помогла. Эльвира тотчас поволокла его к раковине мыть руки. Что тут поделаешь?! Неудачник молча страдает, сидя кресле.

В открытое окно доносятся заунывные звуки гармоники: на улице играет слепой нищий. Теобальд всегда терпеть не мог этот убогий инструмент, однообразное пиликанье никак не гармонирует с уютной атмосферой комнаты.

Больной машет сиделке. Эльвира – само внимание. Неудачник показывает сперва на уши, затем на окно.

– Все ясно, сквозняк! Сейчас мы его ликвидируем в два счета! – понимающе кивает сиделка и захлопывает окно.

Тошнотворный запах усыпляющего раствора, которым пропитаны повязки больного и его дыхание, вместо того чтобы выветриваться, копится в четырех стенах, зато звуки гармоники беспрепятственно проникают через форточку. От собственного бессилия Теобальд впадает в отчаяние. К горлу подступает дурнота, искромсанное лицо горит огнем, руки онемели, так как пижамная куртка невероятно тесна и режет под мышками.

– Вот увидите, золотко: и глазом моргнуть не успеете, как сделаетесь живехонький-здоровехонький, а там – раз-два, и за больничный порог! – сюсюкает Эльвира.

«Раз-два, и прихлопну тебя, дай только с силами собраться!» – мечтает Пенкрофт-Неудачник-Теобальд-Вальтер-ХIII-Бенджамин. М-да, с этой кучей имен надо будет разобраться… А тут еще эта гармонь действует на нервы! Он с тоской устремляет взгляд на форточку.

Понятливая Эльвира мигом захлопывает и форточку тоже. Господи, и откуда только такие дуры берутся!

– Мне достаточно одного взгляда, чтобы угадать желание пациента, – щебечет она. – В нашем отделении люди моментально осваивают язык жестов и объясняются не хуже глухонемых.

«Чтоб ты сама онемела и оглохла!» – вздыхает измученный больной, по-прежнему прикованный к креслу.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете: хорошо бы принять ванну! Угадала ведь?

Повязки не позволяют прибегнуть к мимике. Меньше всего ему сейчас хочется лезть в воду. Отдохнуть, выспаться наконец! Но как втолкуешь этой безмозглой? Сунув большие пальцы под мышки, он показывает, что пижамная куртка тесна.

– Хорошо, что напомнили! Где у нас термометр?

Эльвира ставит градусник, а больной готов разреветься с досады.

Да что же здесь творится? Неужто никто из больных не сказал ей, что она не сиделка, а наседка, несносная, глупая курица? Что в борьбе за равноправие с мужчинами она вышла в передовые, своей системой ухода за больными проторив женщинам путь к карьере палача? Ведь это не сестра милосердия, а форменный палач!

Полдень. Газетчики разносят свежие выпуски, выкрикивая новости. Один из них пробегает под окном. Больной, едва передвигая ноги, бредет к окну и слышит:

– Тайна раскрыта! Труп убитой женщины опознан! Теобальд Неудачник XIII невиновен! Сенсация! С Теобальда Пенкрофта сняты все подозрения!

Раны болели, голова кружилась от хлороформа… Уж не ослышался ли он? Его имя упоминается в связи с убийством! Необходимо раздобыть газету, но как объяснить это Эльвире?

Он широко простирает руки, словно раскрывая газету.

Эльвира понимающе кивает и, стыдливо потупясь, обнимает его за шею. «Если не отвяжется, я ее придушу!» – хрипит от злости Теобальд. Недовольство его столь очевидно, что сиделка разжимает объятия.

– Чего же хочется моему пупсику?

Неудачник обреченно вздыхает и снова раздвигает руки, словно держа газетный лист, затем складывает воображаемую газету и снова раскрывает.

Лицо Эльвиры озаряет догадка. Сиделка выбегает из комнаты и чуть погодя возвращается со слепым музыкантом. Тот минут десять наяривает на гармошке, а больной сидит не шелохнувшись: поди знай, к каким последствиям приведет его протестующий жест! Лучше уж потерпеть эту музыку.

К тому времени, когда Теобальду наконец удается добраться до постели, он чувствует, что по сравнению с услужливостью сиделки все муки операции меркнут. Только бы поспать!.. Но Эльвира с вязанием в руках примостилась у его постели.

– Я сообразила, что вы не любитель читать газеты. Не беда, развлеку вас беседой!

И давай молоть языком. Протрещала до самого вечера.

От голода Неудачник без конца сглатывал слюну. Эльвира с улыбкой кивнула и плюхнула ему на лицо здоровущий, чуть ли не в полметра величиной, пузырь со льдом.

Как только остальные сносили такие муки и не порешили это чудовище?!

Бедняга Теобальд лежал, заживо погребенный под пузырем, не решаясь пошевельнуться. Через несколько минут Эльвира на цыпочках прокралась к двери и сообщила санитару, что больной наконец угомонился и заснул, так что можно четверть часика погулять.

Вернулась она два с половиной часа спустя и с порога успокаивающим жестом дала понять своему спутнику, что все в порядке, больной спит. Такой симпатичный, терпеливый человек, всем доволен. Слава богу, ей, Эльвире, попадаются сплошь терпеливые пациенты. Только вот ведь что странно: стоит им выйти за порог, и ни один не вспомнит заботливую сиделку. Хоть бы кто прислал какой-нибудь пустячок в подарок, но разве от людей благодарности дождешься!

Словом, операция удалась на славу, однако больной едва не отдал концы от послеоперационного ухода.

3

Наконец явился доктор Борман, чтобы снять повязки.

– Будет больно, но не беда… Придется потерпеть… К сожалению, повязки удаляют рывком… Раз-два – и готово!.. А ну уберите ноги, не то я вас мигом утихомирю! У меня больные не брыкаются. Пускать в ход руки-ноги вправе только хирург!

Повязки сорваны.

– Чтоб вас черти взяли!.. – в муках пробормотал пациент.

– Нет, уважаемый, пусть черти займутся вами! Удаление повязки всегда болезненно. Кстати, параллельная операция тоже прошла успешно. Прежняя форма вашего носа оказалась настолько удачной, что другой оперируемый почти ничего не почувствовал… Взгляните, мистер Пенкрофт как раз покидает клинику!

И правда, Теобальд в окно увидел своего двойника. Выходя из ворот, тот обернулся, и Неудачник поразился их сходству: нос – теперь чуть приплюснутый – и верхняя губа в точности такие, как прежде были у него самого.

Человек, присвоивший его внешность и имя, заметил Теобальда и на прощание помахал ему платком, словно отбывающий в путешествие опечаленным разлукой родственникам, после чего бодро удалился. Ему было с чего радоваться: наружность Неудачника, не приносившая ее обладателю счастья, обернулась для похитителя удачей, обеспечив ему быструю поправку после операции.

Оставшись в одиночестве, Теобальд по-прежнему стоял у окна, как вдруг увидел в стекле собственное отражение. Он оторопел. Кто это?! Тонкий нос, шрам на лбу, рот как у Бенджамина Вальтера… Лицо, отражавшееся в оконном стекле, было чужим. Теобальд непроизвольно ощупал его. Такое впечатление, будто душе его вздумалось погостить в чужом теле.

Наконец ему под руку попалась газета, и, прочитав ее, он выяснил, что же произошло тогда в подвале. На втором этаже того же самого дома скончалась от гриппа некая дама. По ее ранее высказанной просьбе врач после установления факта смерти пронзил ей сердце тонким, острым инструментом. Никто не знает, каким образом тело усопшей очутилось в подвале, где устроился на ночлег Неудачник XIII, сбежавший из страха быть обвиненным в убийстве.

Хирург Борман, по совместительству лечащий врач дамы, заявил, что, сделав прокол с разрешения полицейского медэксперта, удалился и о дальнейших событиях ведать не ведает.

Все ясно: этот Борман заодно с кандидатом в нобелевские лауреаты. Сообщники отнесли труп в подвал, чтобы загнать его, Неудачника, в ловушку и принудить к операции.

– Ну, что же, друг мой, операция прошла блестяще! – заявил под вечер доктор Борман. – Ваш напарник теперь больше похож на вас, чем вы сами. Ступайте, Бенджамин Вальтер, на все четыре стороны.

Через час наш герой покинул клинику под именем Бенджамина Вальтера!

4

Уныло брел он куда глаза глядят. Стоило ему взглянуть в стекло витрины, как оттуда на него пялилась физиономия его нового знакомца – бывшего Бенджамина Вальтера. Так и подмывало снять шляпу и раскланяться.

Нос чудной, хотя и не сказать чтоб некрасивый, – этакий орлиный, а вернее, греческий профиль. Изогнутые прежде брови вытянуты в прямую линию, а лоб пересечен шрамом – тонкой красной полоской.

Навстречу ему попался привратник дома, где Неудачник недавно жил, и удивился, когда незнакомый мужчина поздоровался с ним. Кто бы это мог быть?

Значит, знакомые его не узнают…

Куда же теперь податься, чем бы заняться?

Пожалуй, все-таки стоит нанести визит Эстету Мануэлю. Отчего бы оценщику не принять его у себя в доме теперь, когда он стал неузнаваемым? Не помешает провести рекогносцировку, а потом, под покровом ночи, наведаться этаким незваным гостем. Правда, могут возникнуть кое-какие препятствия, ведь у Мануэля всегда под рукой автоматический пистолет, да и сейф наверняка с хитроумным замком. Впрочем, эти помехи вполне преодолимы, но… прославленная ловкость, умение, смекалка и выдержка Теобальда Неудачника XIII ровным счетом ничего не значат без капельки везения. Если, конечно, роковое число тринадцать ему не удалили во время операции… Чушь какая-то в голову лезет! Уж ежели ты невезучий – это навеки.

Теобальд зашел в харчевню перекусить. Надо вести себя поосторожнее и не здороваться со знакомыми, чтобы не вызывать недоумения. Он удрученно обгладывал крылышко цыпленка, когда его внимание привлек разговор за соседним столиком.

– Ни в одной европейской стране подобное безобразие немыслимо! – возмущался толстяк с висячими, как у сома, усами. – Чтобы взять да за здорово живешь помиловать взломщика и грабителя!

– Ничего себе «за здорово живешь»! – пылко возражал собеседник. – Пожертвовать двадцать тысяч фунтов в пользу бедных – это тебе не кот начихал! Какой прок голытьбе, если его на пару лет упекут за решетку? А он, вишь, фонд помощи основал. Правильно поступил президент, дав ему амнистию!

– Что ни говори, малому подфартило! Раз в кои-то веки этакое везение…

– О чем это вы? – поинтересовался подсевший к ним приятель.

– Представляешь, как повезло Теобальду Неудачнику XIII! – сказал усатый, размахивая газетой. – Месяц назад у него дядюшка в Австралии окочурился и оставил племяннику в наследство полмиллиона фунтов!

– Эй, официант! Тут клиент куриной косточкой подавился!

– Помогите же кто-нибудь! Бедняга, того гляди, задохнется!

То, что бедняга не задохнулся, объясняется чистой случайностью.

– Прошу прощения… – бледный, как полотно, дрожащим голосом обратился он к сидящим за соседним столиком. – Я только что из больницы, газет давно не читал, так что не в курсе последних новостей. Хотелось бы узнать подробности…

Его любопытство удовлетворили. Действительно, был у него дядюшка, которого Теобальд видел только в далеком детстве, а потом и думать о нем забыл. И вот теперь старик перекинулся, а его единственный сын, пропавший в джунглях после авиакатастрофы, объявлен умершим, так что наследство перешло к Теобальду Неудачнику XIII. Ни много ни мало – полмиллиона фунтов. Наследник, не будь дурак, создал фонд помощи беднякам Гондураса, за что ему простили все грехи.

Пенкрофт помчался, ног под собой не чуя. Не позволит он этому мерзавцу Вальтеру обставить себя! Может, как-нибудь удастся доказать, кто из них настоящий Неудачник. Хотя… у него отняли не только внешность, но и документы. Так влипнуть, когда тебе раз в жизни улыбнулась удача! Нет, не улыбнулась, а надсмеялась!

Пенкрофт был уже на подступах к австралийскому посольству, как вдруг увидел, что у ворот собирается толпа. Что там случилось?

На лестнице проломилась ступенька, и поднимавшийся по ней посетитель тяжело пострадал. Сердобольные зеваки подобрали раненого, вынесли его к воротам.

Это был Бенджамин Вальтер!

Пенкрофт втянул голову в плечи и счел за благо убраться подобру-поздорову. Пусть сказочное наследство достается другому! Выходит, он откупился от судьбы и уступил свое невезение тому, кто любой ценой хотел с ним поменяться… Бывший Неудачник XIII оглянулся, не замедляя хода. Вальтеру расстегнули рубашку, пытаясь привести его в чувство. Но безуспешно!

Глава третья

1

Как быть дальше, он пока что не определил для себя, но это и неважно. Плевать ему на богатое наследство! В конце концов, не так-то легко доказать, что ты махнулся и внешностью, и документами с другим человеком. Пока будешь пороги обивать, заметут как миленького и упекут за решетку, ведь он значится в розыске, и амнистия была дарована не ему, а другому. Нет, придется осуществить свою давнюю мечту и грабануть Эстета Мануэля. На этом с грабежами и взломами можно будет завязать.

В доме Мануэля никого из посторонних Пенкрофт не застал. Старый барыга был в комнатушке позади столовой – там, где он обычно занимался оценкой литературных произведений (по заслугам) и драгоценностей (ниже их подлинной стоимости); на столе перед ним лежало ожерелье, а сам оценщик с лупой в глазу, уткнувшись в столешницу, спал сном праведника. За спиной Мануэля виднелся стальной сейф, к которому не решался подступиться даже самый лучший взломщик всех времен и народов, но… на сей раз дверца сейфа была распахнута настежь. Вот и судите сами, что значит удача: ежели повезет, то можно обойтись и без профессиональных навыков, и без тщательной предварительной подготовки, и безо всяких физических усилий.

Все идет как по маслу. От везунчика только и требуется, что набросить на голову гнусному кровопийце скатерть, хорошенько обмотать вокруг шеи, чтобы старый мошенник не подглядывал, а потом разок-другой хорошенько трахнуть по башке серебряным блюдом на двенадцать персон. После чего с хладнокровием, присущим специалисту высокого класса, огребай добычу – хранящиеся в сейфе драгоценности и пачку наличных – и уноси ноги.

Стоило Пенкрофту выйти из дома, как он увидел проезжавшее мимо свободное такси: никаких тебе катастроф или несчастных случаев, сплошь одни удачи. Достаточно сесть в машину и небрежно бросить: «На Главную площадь!» Водитель дает по газам и в считанные секунды увозит тебя с места преступления прочь. На сей раз и в кармане у Пенкрофта не пусто: пусть и не полмиллиона, однако достаточно, чтобы через Нью-Йорк добраться до Бронкса, где обосновалась Мэг на небольшой ферме, унаследованной от второго мужа. Вивиан теперь уже наверняка большая девочка. Со времени похищения им «драгоценностей» Марлоу прошло пять лет, так что, надо надеяться, Мэг забыла его неуклюжую попытку порадовать ребенка игрушками. И если уж у него не хватило ума обзавестись собственными детьми, придется довольствоваться дочкой Мэг от второго брака.

Пенкрофт выбрался из такси, и перед ним, как по волшебству, возникло бюро морских путешествий с желтой табличкой у входа, извещавшей о том, что как раз сегодня с ближайшего причала отплывает в Нью-Йорк пароход, который совершает рейсы всего лишь дважды в месяц.

Вот ведь какая штука получается!.. До сих пор, стоило ему замыслить какое-либо дельце в одном конце города, как оказывалось, что обстряпать его следовало совсем в другом месте. Если предстояло заняться двумя делами, он решал отсрочить одно из них и посвятить себя второму. Затем выяснялось, что отставить следовало второе, а взяться за первое, как более выгодное. Зато теперь, похоже, безо всякой видимой причины жизнь его с ухабистой дороги перешла на ровную колею. Заветный сейф ждал, можно сказать, с распростертыми объятиями, такси подали в нужное время и в нужном месте, а едва мелькнула мысль о Нью-Йорке, и вот тебе бюро путешествий, и пароход отплывает в тот же день. Неужели неудача, эта злобная ищейка, до сих пор гонявшаяся за ним по пятам, вдруг потеряла след? Или же беда не в самом человеке, а в последовательности событий?

«Пожалуй, не стоит сразу же мчаться к Мэг на всех парах», – подумал Пенкрофт чуть погодя. Недурно было бы сперва наведаться в Гавану, прекрасный, благоуханный край! Конечно, там жарковато и влаги в избытке, зато до чего хороши пальмовые рощи. Не говоря уже о красавицах кубинках!..

Итак, в путь – туда, где произрастают сигары!

Прежде всего следует позаботиться о приличном багаже, благо Эстет Мануэль субсидировал расходы. Давно он не путешествовал как подобает белому человеку. Возьмет билет в первый класс, с переездами в товарных вагонах и грузовых трюмах покончено. Изменилась жизнь – пора меняться самому. А на прощание можно позволить себе слегка покуролесить: опрокинуть рюмашку-другую текилы под мягкие аккорды мексиканского джаза, послушать заливистый женский смех… В сорок лет помыслы нашего героя были чисты и наивны, как у юноши, вступающего в жизнь.

Привычно сунув руки в карманы и беззаботно насвистывая, Пенкрофт отправился к парикмахеру, а по дороге распорядился доставить букет цветов очаровательной даме, сидевшей у окна кондитерской напротив. Стоит ли отказывать себе в такой малости!

Выйдя из парикмахерской, он озаботился покупками и между делом подрался с целой ватагой таксистов. Эта приятная разминка лишь подняла ему настроение. Попадавшиеся навстречу давние знакомые в упор не узнавали Пенкрофта, что тоже его забавляло.

2

Очутившись в каюте первого класса, Пенкрофт начал с того, что устроил кавардак, поскольку терпеть не мог порядка. Открыл все краны – пусть хлещет вода, принялся жонглировать двумя пепельницами и бананом, а когда пепельницы разбились, решил переодеться.

Выложив вещи из карманов костюма своего двойника, он обнаружил в бумажнике короткую, всего в две строчки записку:

«Вниманию того, кто поменялся со мной судьбою: настоятельно рекомендую держаться от Филиппона подальше!»

Кто же этот тип, от которого следует держаться подальше? Судя по имени, должно быть, какой-то испанец.

До вечера, пожалуй, можно будет пренебречь предостережением, а часов с восьми или с завтрашнего утра он и близко не подступится к этому Филиппону. Даже если судьба твоя переменилась к лучшему, предосторожность все равно не помешает. Пенкрофт порвал записку и, насвистывая, принялся одеваться. О Филиппоне, который где-то подстерегает его, он и думать забыл.

Вскоре пароход вошел в порт Гаваны.

Какое блаженство сойти на берег прекрасного острова!

Предвкушая удовольствия, Пенкрофт прошествовал через вестибюль гостиницы. Портье пододвинул ему регистрационный листок, при этом не сводя с постояльца пристального взгляда.

– Интересные дела… – буркнул портье, прочтя имя гостя. – Вы ведь побывали у нас четыре года назад.

– Может, и побывал… Всего не упомнишь, – небрежно усмехнулся в ответ Пенкрофт. – Полагаю, по части увеселений здесь не стало хуже. Что бы вы посоветовали?

– Я бы посоветовал вам сматывать удочки, – мрачно сказал портье.

Такого оборота событий Пенкрофт не ожидал.

– А в чем проблема? Филиппон тоже здесь? – выстрелил он наугад.

– Неважно, – отмахнулся портье. – Оставим этот разговор. В конце концов, какое мне дело до ваших махинаций!

Пенкрофт счел за благо поскорее убраться отсюда и подался в «Альгамбру». Однако едва он успел заказать шампанского, как к нему подступил суровый страж порядка.

– Ну и наглец же вы, Бенджамин Вальтер! Следуйте за мной!

– Не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Разве вы не помните капитана Батисту? Пакуйте побыстрей свое барахлишко, в восемь отплывает пароход в Мехико. Если успеете на него, может, и обойдется… Но остерегайтесь: Марте уже известно, что вы здесь.

– Вы имеете в виду Марту Филиппон?

– Хватит валять дурака!

Только они подошли к гардеробу, как над ухом у Пенкрофта просвистел нож и разбил зеркало. Одним прыжком наш герой очутился посреди зала, а следующим прыжком настиг мулата, который изготовился выскочить в окно. Увидев, что на помощь мулату спешат еще двое со столь же воинственными намерениями, Пенкрофт швырнул полукровку им навстречу.

Прогремел выстрел, затрещала мебель. Один из нападающих уже нацелился было пырнуть Пенкрофта ножом в живот, но Теобальд вовремя обезвредил его столиком по голове.

– Бейте подонка! – раздался чей-то истошный вопль.

Полицейских набежало видимо-невидимо, с полсотни посетителей заведения в ярости потрясали кулаками, грозя дерзкому пришельцу. Стражам порядка насилу удалось вырвать его у разгневанной толпы и увести прочь. Капитан самолично тащил Пенкрофта за руку, а двое конвоиров плотно держались по бокам. Высунувшись из окна дома напротив, незнакомая пожилая дама кляла его на чем свет стоит.

– А вы везучий! – заметил капитан. – Этот мулат до сих пор ни разу не промахивался. Как у вас хватило пороху сюда заявиться?! Неужто надеялись, что Луис забыл о случае на острове Бонга?

– На это я вовсе не рассчитывал! – наобум ляпнул Пенкрофт. – Но чтобы устраивать свистопляску из-за какого-то паршивого острова – это уж слишком!..

Полицейские расположились в холле гостиницы, отправив Пенкрофта наверх собирать вещи.

Угораздило же его заявиться именно в такое место, где Бенджамин Вальтер натворил столько пакостей!

Пенкрофт отворил дверь к себе в номер, где в кресле сидела юная дева. Она тотчас же подскочила к Теобальду и принялась охаживать его арапником, приговаривая:

– Мерзавец! Подлый совратитель! Хватило же наглости сунуться сюда!..

Юная прелестница дергалась, словно бесноватая. Пенкрофт схватил ее за руку.

– Послушайте, милая Марта…

– Упоминать в моем присутствии эту гнусную тварь?! – Разгневанная фурия вырвала руку и пошла махать плеткой.

Когда Пенкрофт взошел на борт судна, лицо его было крест-накрест перечеркнуто багровыми рубцами. Издали его можно было принять за погашенный чек.

По счету уплачено! Но при чем здесь он, Пенкрофт? Ведь счет-то не его, а Вальтера!

Погруженный в невеселые мысли, он стоял на палубе, когда в него пальнули с берега, но в остальном полчаса до отплытия парохода прошли без каких-либо эксцессов.

Прибыв наконец в Мехико, Пенкрофт даже не удивился, когда портье в гостинице недоуменно уставился на регистрационный бланк.

– Бенджамин Вальтер?! Вернулись, значит… Вот уж никто бы не подумал, что вы когда-нибудь осмелитесь появиться здесь после той истории со Стином!

«Неплохо для начала, – отметил про себя Пенкрофт. – Знать бы еще, кто он, этот Стин!»

– Вы имеете в виду Филиппона Стина?

– Кого?… Нет, Гарри Стина.

– Неужели он все еще на меня сердится?

– Чего не знаю, того не знаю, но не далее как вчера слышал собственными ушами, будто бы Стин до сих пор по пятницам упражняется в стрельбе из револьвера, чтобы укокошить вас, если вздумаете сюда вернуться.

Опять двадцать пять! Пенкрофт постепенно стал свыкаться с опасностями, подстерегающими его на каждом шагу. Будь, что будет!

Пенкрофт спустился в ресторан поужинать. Вечер был душный, в переполненном зале стоял гул. Играл женский оркестр, где первую партию вела блондинка необъятных размеров, однако же с красивым кукольным личиком. Официант положил перед ним меню и доверительно заметил:

– Наслышаны, наслышаны о вашем прибытии! Вы здорово изменились, но в общем узнать можно.

Музыканты устроили перерыв, и место официанта заняла толстуха, руководившая оркестром.

– Ну, мистер Вальтер! Вы по-прежнему считаете, будто бы у меня глаза, как звезды?

– О да, они прекрасны… – смущенно пробормотал Пенкрофт. – Присаживайтесь, мадам.

– А как там насчет рассвета? – сдерживая ярость, поинтересовалась дама. – С занимающейся розовой зарей?

– Рассветом называется часть суток, – с готовностью принялся объяснять Пенкрофт, – когда Земля, совершив оборот вокруг собственной оси, вновь попадает в зону солнечных лучей.

– А чем я похожа на серп луны? – допытывалась дама со строгостью экзаменатора. – Отвечайте же!

– Полагаю, этот плавный изгиб в какой-то степени намекает на округлость форм… – пытался выкрутиться «экзаменуемый». – Да вы присаживайтесь, мадам, не стесняйтесь…

– Интересно, что вы скажете по поводу музыки сфер и скрипачки, играющей на струнах вашей души? И куда подевались мои часики, жулик вы этакий?!

Не дожидаясь ответа на свои вопросы, луноподобная особа с кукольной физиономией отхлестала Пенкрофта по щекам с такой силой, что шляпа, которую тот держал в руках, отлетела на соседний столик.

Пришлось бежать из ресторана без оглядки. На углу его окликнула дама под зонтиком, в старомодном сером жакете, длинной юбке и в шляпе, завязанной под подбородком бархатной лентой: приколи к ней цветок – и не отличишь от жандармского кивера. Дополняли картину очки в проволочной оправе.

– Бенджамин Вальтер! Что вы обещали Хедвиг?

– Помилуйте, всего не упомнишь!..

Бум! Зонт обрушивается на голову трижды, раз за разом…

– А это вам особо – за Гёте! – И поскольку речь идет о великом человеке, нос жертвы поражает костяная ручка зонта, ибо все прочие боевые части оружия пришли в негодность.

Сделав свое черное дело, дама удалилась.

Пенкрофт нервно огляделся по сторонам.

Стройные пальмы сияли в лунном свете, звучала нежная мелодия. В воздухе ощущался соленый запах моря, в кроне ближайшего дерева резвилась обезьянка.

Этакая красотища, а ему, видать, не суждено насладиться ею: неудача по-прежнему не отпускает его. Или невезение не проходит в одночасье?

Ночь сказочно прекрасна, а его лупят, мордуют почем зря. Знать бы только, за что и почему!

Ну и скотина этот Бенджамин Вальтер! Похоже, он ни одной юбки не пропустил.

Это бы еще полбеды, но он норовил обмануть всех и каждого.

И если бы только норовил… Все попытки шустрого проходимца удавались.

Пенкрофт двинулся вдоль улицы, а навстречу ему устремилось все портовое отребье во главе с вооруженным Стином, поклявшимся его изничтожить.

Глава четвертая

1

– Бенджамин Вальтер! – прокричал Стин. – Помнишь Бабетту?

– Как не помнить! – огрызнулся Пенкрофт, доведенный чуть ли не до истерики. – А ты не в свои дела не суйся!

– Наглец! Пристрелю тебя на месте!

– Валяй! Хорошо, что объявил об этом во всеуслышание! Знаешь, как это называется? Убийство с заранее обдуманным намерением. Виселица тебе обеспечена!

Искренний взрыв возмущения со стороны безвинно обвиняемого во всех смертных грехах медвежатника заставил толпу несколько сбавить напор. Стин тоже вроде бы струхнул, но старался не подавать виду.

– Вон как ты заговорил! – Голос его звучал по-прежнему задиристо. – Ты мне ответишь за Бабетту!

– С какой стати?! – взъярился Пенкрофт. – Бабетта любила меня, и я отвечал ей тем же!

Стин ошарашенно взглянул на него, а затем сказал, как отрезал:

– Любил ты мою скаковую лошадь или нет, это никого не волнует. А как насчет денежек, которые я тебе дал, чтобы поставить на Бабетту? Лошадка принесла сорок тысяч, ты сорвал крупный куш и смылся!

– Держи его!

Какое там – Пенкрофт припустился что было прыти. Он был не робкого десятка, и лишний раз помахать кулаками доставляло ему удовольствие, но сейчас расклад был явно не в его пользу. Жить стало не в пример опаснее. Рано или поздно его пристукнут либо упекут за решетку до конца дней. Неизвестно, чего следует больше бояться – какого-то типа по имени Филиппон или грешков Бенджамина Вальтера, за которые ему приходится отдуваться?

Пенкрофт остановился на миг перевести дух, и это его погубило.

Бежавший по пятам преследователь налетел на него, повалил и принялся валтузить почем зря. Пенкрофт, отбиваясь, шибанул противника в витринное стекло, но тут подоспела дюжина других желающих свести с ним счеты. Потрясая кулаками, разъяренные типы выкрикивали женские имена или суммы долга. Кто-то пустил в ход нож, но Пенкрофт увернулся, и лезвие скользнуло по ребрам. Он отбивался как мог, человек пять уже валялись на земле, но на смену им подступали новые силы.

В воздухе запахло линчеванием, когда вдруг, завывая сиреной, подоспел патрульный автомобиль.

Пенкрофта доставили в участок, где через полчаса огласили приговор: Бенджамин Вальтер должен быть выдворен с территории Мексики. До техасской границы его доставят под конвоем, а там передадут властям его родной земли.

Теперь, по крайней мере, Пенкрофт знал, что он родом из Техаса. Впрочем, мог бы и раньше полюбопытствовать, заглянув в документы Бенджамина Вальтера. Что, спрашивается, он забыл в этом занюханном Техасе?

Капитан у границы штата сник, узнав, какой «подарок» ему подсунули коллеги. Он долго изучал сопроводительные бумаги, ища, к чему бы придраться, но вынужден был смириться со своей участью. Правда, поставил условие: пускай этого субъекта без промедления отправляют дальше, вглубь штата; здесь он никому не нужен.

Вечером Бенджамин Вальтер с остатком денег прибыл в Остин, административный Центр Техаса. Господи, наконец-то можно будет отоспаться! Ведь если, как говорят, этот мошенник больше десяти лет сюда не наведывался, тогда все путем. Срок давности его преступлений истек, а если нет, то можно будет податься в Нью-Йорк. Но едва он сомкнул глаза, как к койке его подошел детектив.

– Подъем! Тебе раз и навсегда запрещено появляться в столице нашего штата.

– Позвольте, из-за каких-то пустяковых любовных историй…

– Любовные истории?! А выпадение волос – это, по-твоему, пустяки?

– Нет, не пустяки. Но волосы у меня, знаете ли, не выпадают.

– Отставить разговоры! Собирайся, да поживей!

– Нельзя ли спровадить меня прямиком на Луну? – поинтересовался Пенкрофт, натягивая на себя одежду.

– На Луну не обещаю, зато в твой родной город доставлю всенепременно.

Пенкрофт молча проследовал за детективом на вокзал, радуясь, что путь прошел без осложнений, никто не набросился на него с очередными претензиями.

– Объясните вы мне, откуда такая жестокость по отношению к человеку, который, может статься, за столь долгий срок исправился?

– Скажу только одно слово, и тебе все будет ясно: Пробатбикол! – Полицейский со строгим видом воздел указательный перст.

Пенкрофт брел как в воду опущенный. Что на это ответишь? Лучше уж помалкивать и не копать глубже.

Их путешествие на пару с детективом проходило в полном безмолвии. Ничего не поделаешь, придется плыть по течению, которое влечет его за собой, на каждом шагу готовит омуты и подводные ямы. Только бы догрести до Нью-Йорка…

– Прибыли! – объявил на рассвете детектив.

За окном простирался типичный шахтерский край. Пассажиры выбрались из грязного, разбитого вагона на не менее грязный, раздолбанный перрон, украшенный жалкими, задыхающимися под густым слоем копоти пальмами. Пенкрофт взглянул на название станции – и пошатнулся…

На фронтоне красовалось:

ФИЛИППОН

2

Вот, значит, чего ему следовало остерегаться! Филиппон – не имя человека, а название города.

Его родного города!

Впрочем, если удастся вовремя умотать с нью-йоркским поездом, все обойдется. Ведь что ожидает его на родине мошенника Вальтера, нетрудно себе представить.

– Вот, доставил вам Бенджамина Вальтера! – обрадовал детектив начальника станции и направился в привокзальный буфет. Начальник станции подошел к вновь прибывшему и положил ему руку на плечо.

Пенкрофт тотчас же принял оборонительную позу, но на сей раз страхи его оказались напрасными. Судя по всему, этот человек не женат и не заводил никаких любовных интрижек, где их интересы с Бенджамином Вальтером могли бы пересечься. Голос его, когда он обратился к Пенкрофту, звучал мягко, даже участливо:

– Ну, что, сынок, выходит, решил вернуться в родные пенаты?

– Ничего удивительного… Любого человека рано или поздно тянет в родные места!

– Тебе виднее… Но ты очень изменился, сынок! – И грустно так, сочувственно потрепал его по плечу.

С чего бы это заранее оплакивать живого-здорового человека?

Пенкрофт двинулся в город.

Навстречу ему шел хорошо одетый господин. В цилиндре, очках и… босиком. Оригинал, ничего не скажешь. Порылся в горе фруктов на лотке уличного торговца, выбрал самый спелый ананас и сделал продавцу ручкой. Расплачиваться он не стал, зато обратился к Пенкрофту:

– Есть у вас картина? Ну, хоть какая-нибудь?

– С кем имею честь? – смутился Пенкрофт.

– Спасибо, хорошо. Где вы живете? Я бы взглянул на ваши картины.

Не иначе как местный чудак, нечто вроде городского сумасшедшего. Но почему он пользуется разными благами бесплатно? Чуть погодя Пенкрофт увидел, как странный человек зашел в лавку, выбрал коробку дорогих сигар, на прощание махнул продавцу и, не расплачиваясь, отбыл восвояси. За ним, семеня, плелся какой-то мальчонка, таща за собой на тележке роскошное венецианское зеркало.

– Обождите, господин редактор! – кричал мальчонка.

– У меня нет при себе часов! – откликнулся странный господин, однако замедлил шаги. Выходит, он понимает то, что ему говорят, только отвечает невпопад.

– Кто этот господин редактор? – полюбопытствовал Пенкрофт.

– Кёдлингер это, – ответил мальчишка. – Он малость не в себе. Доктор говорит, что у него поврежден… этот, как его… Ну, в общем, сообразительный центр, который ведает ответами. Ах, сударь! – сокрушенно вздохнул паренек. – Такое дорогое зеркало отхватил!

– Видать, денег у него куры не клюют…

– Вы не местный? У нас в городе все знают, что Кёдлингер волен брать все, что пожелает. – Мальчишка поволок свою тележку дальше.

Пенкрофт пожал плечами. Какое ему дело до того, как в Филиппоне обращаются с придурками! Каннибалы и то уважительно относятся к тем, у кого не все дома.

Тем временем слух о его прибытии разлетелся по городу. Прохожие с любопытством пялились на него и приветствовали. Но во взглядах их ясно читались печаль и жалость.

С чего бы это? Стоит кому-то заметить его, и незнакомый человек мигом превращается в скорбящего родственника. Трогательно, конечно, но он, Пенкрофт, пока что не помер и помирать не собирается…

В гостинице, куда он было сунулся, портье в ужасе замахал руками:

– Нет-нет, мистер Вальтер, только не к нам!

Пенкрофт решил попытать счастья на постоялом дворе. Хозяин даже руку обтер, прежде чем протянуть ее гостю, любезно поприветствовал его, но комнату сдать отказался.

Близился вечер, а у Пенкрофта по-прежнему не было крыши над головой. Какой-то бородатый человек, хлопнув его по плечу, доверительно сообщил, что Энтони смотался за границу, но денег с Вальтера не потребуют, а потом шепотом добавил: мол, в городе мало кому известна его роль в этом дельце, а уж в особенности ее постарались скрыть от тех, кто дорог его сердцу. Пенкрофт уразумел главное: большая часть женского населения города пребывает на его счет в неведении.

Во время его дальнейших скитаний по улицам какая-то старуха затащила несчастного в подворотню.

– Слушай сюда, мерзавец ты этакий! Если сей же час не наведаешься к Марджори, я дам знать Биллу и Эдгару, и они пристрелят тебя, как бешеную собаку!

– Они на такую подлянку не способны!

– Мое дело упредить, а там пеняй на себя. – Старуха заковыляла дальше.

Он бы и рад наведаться к Марджори, но для этого надо знать, кто она такая. Значит, столкновения с Биллом и Эдгаром не избежать. Невелика беда, потасовка еще не конец света! Но где бы переночевать?…

К полуночи перед Пенкрофтом захлопнулись все окна-двери. Он торчал посреди Главной площади, и в довершение всех злоключений, конечно же, полил дождь. Пришлось укрыться на вокзале. Дождемся поезда, – и айда в Нью-Йорк! Пробило час ночи. Смертельная усталость отняла последние силы.

Глава пятая

1

Среди ночи на вокзал явилась дама лет сорока, высокого роста и несколько полноватая. Оглядевшись по сторонам, она прямиком направилась к уныло нахохлившемуся в углу Бенджамину.

– Я здесь… – прошептала она.

Факт был настолько очевидным, что лжеБенджамин даже не счел нужным его комментировать. Особа в прорезиненном плаще здесь и во избежание недоразумений сообщила ему об этом. А то вдруг он подумает, будто бы она явилась сюда лишь потому, что ее тут не было. Слава богу, хоть зонт с собой не прихватила.

– Вы, должно быть, удивлены?

– Еще бы!

– Я не держу на вас зла, Бен. Вам наверняка известно, что муж мой умер, отца содержит тетушка Серена, а я маюсь с Марфой…

– Легко можно было предположить, – кивнул Пенкрофт, то бишь Бенджамин Вальтер, отнюдь не ожидавший добрых вестей. И про себя взмолился: хоть бы разрешилась загадка Марфы, с которой приходится маяться этой несчастной женщине, потерявшей мужа и передавшей отца на попечение тетушки Серены, а уж что творится при этом с ее матерью, даже подумать страшно. Хорошо хоть, страдалица, добрая душа, не призывает его к ответу за все свои несчастья и не награждает тумаками.

– То, что было между нами, Бен, пусть останется нашей тайной. Я знаю, вы любили меня. Ваши мимолетные увлечения, ваша неугомонная натура – ко всему я относилась с пониманием. Не выведи вас Пробатбикол из душевного равновесия, мы до сих пор пребывали бы в счастливой взаимности.

Пенкрофт вздохнул, вроде бы соглашаясь с печальной оценкой фактов, и понурил голову. Этот вездесущий Пробатбикол так и норовит испортить ему всю обедню!

– Следуйте за мной, Бен. Я выше обывательских предрассудков. Вы вновь стали нищим изгоем, а в таких случаях мой долг сказать: «Идемте, Бен, я не оставлю вас в беде!»

Внезапно Пенкрофта охватила горечь. Дивные дела творятся на белом свете. Выходит, у каждого есть любящий человек, который в нужный момент произнесет нужные слова: «Идемте со мной, Бен!» Вот и эта женщина, удел которой – безответно любить другого, отдать все во имя любви… Сама любовь в ее понимании означает готовность к самопожертвованию, привязанность превыше кровного родства, стремление прилепиться к чужому мужчине, как испокон веку поступали все женщины, подчиняясь таинственному закону некоего раболепного служения. Эта странная зависимость вынуждает женщину спешить на выручку своему избраннику, который всем и каждому делает гадости, а хуже всех обходится именно с ней самой, и тем не менее она не задумываясь произносит спасительные слова: «Я не оставлю вас в беде, Бен».

– Благодарю вас… – пролепетал растроганный Пенкрофт и тотчас же осекся: ведь он даже не знает, как зовут эту великодушную женщину.

Ожидавшая на привокзальной площади двуколка доставила их к небольшому коттеджу на окраине города. В пропахшем лавандой старом доме Пенкрофта встретила массивная мебель в стиле барокко, скрипучие деревянные лестницы, облупившиеся гипсовые скульптуры, семейные портреты и траченные молью гардины. В этих стенах несколько поколений людей появлялись на свет, взрослели, женились и выходили замуж, отсюда же их выносили ногами вперед. Их жизнь со всеми ее треволнениями, радостями и горестями насквозь пропитала обстановку, обломала, обмяла, обтрепала старинные вещи, приспосабливая их к себе.

Женщина ввела гостя в комнату на втором этаже. За ними захлопнулась дверь.

– Здесь жил Эрвин… – многозначительно шепнула хозяйка. – Это комната вашего Эрвина… Взгляните, какой он был.

На стене красовался портрет молодого человека. Симпатичный белобрысый паренек сиял беззаботной улыбкой, а внизу виднелась подпись чернилами:

«Хильдегард… если она еще помнит нашу прогулку, когда трижды прокричала каждая птица, а индейцы сиу опрокинули по кружке пива!

Гип-гип ура, Эрвин»

Все ясно – условный язык посвященных. Жизнь Бенджамина Вальтера – особое царство, где люди пользуются определенным набором слов. Человеку стороннему этого не понять. Но сам Пенкрофт прекрасно помнит, как однажды подарил Мэг фотографию с посвящением:

«Тетушка Морковка! Младенцу стружки без надобности… Но ежели нам доведется еще раз совершить экскурсию на Северный полюс, заскочим к эскимосам на ужин!

Твой Пусик-Лапусик»

У этих, на первый взгляд дурацких, посланий есть нормальный человеческий смысл. Здесь каждое слово соответствует определенному событию, здесь таятся любовь, общие воспоминания, фривольные намеки, невинные заигрывания и многое другое.

Семья – это замкнутая малая страна, не ведающая политики и войн, граждане которой в совершенстве владеют языком, недоступным чужаку. Пусть хоть кто-нибудь из нас, положа руку на извлеченную из недр комода или письменного стола старинную шкатулку, поклянется, что там не найти фотографии со столь же загадочной надписью!

Пенкрофт, во всяком случае, узнал, что его благодетельницу, этого ангела во плоти, зовут Хильдегард.

Знать имя женщины не столь уж и необходимо. Роман под таким названием написал Крокер, а что Вальтер Скотт не написал ничего подобного – это прямо-таки сущее чудо.

Женщина с мечтательной улыбкой достала из шкафа штопор и протянула Пенкрофту.

– Он до сих пор цел… – Глаза ее заволокло слезами.

– Кто бы мог подумать! – изумился свежеиспеченный Бенджамин, и оба застыли перед реликвией. Дама уронила голову ему на плечо и разразилась рыданиями.

– Хильдегард… – Бенджамин в знак утешения похлопал ее по плечу.

– Думаете, всему виной она? Но разве вы не знаете, что эта недостойная особа вышла замуж за младшего Бернса?

– А если она его любила? – занервничал Вальтер.

Женщина побледнела и оттолкнула его.

– И вы говорите это мне! Ведь это вы отправились в странствия, позабыв о нас! Эта дрянь спуталась с Бернсом, они были заодно! Теперь это ясно, как дважды два.

– Возможно, возможно… – нервно отозвался Пенкрофт. От уймы непонятных сведений голова шла кругом. – Однако, если люди любят друг друга…

– Это еще недостаточная причина, чтобы… Ах, да что тут говорить! Лучше сыграйте что-нибудь! – Она достала с полки черный футляр. – Я знаю, скрипка всегда действовала на вас умиротворяюще.

Здесь дама, имени которой он по-прежнему не знал, ошибалась. Один вид скрипки вызывал у него нервный тик.

– Я перестал играть с тех пор, как у меня появился этот шрам на лбу, – брякнул он первое пришедшее на ум.

– Но ведь он у вас от рождения!

– Да, но его пришлось оперировать снова… и вообще… скажите… э-э…

– Называйте меня просто Банни.

– Банни! – вскричал он, радуясь, что наконец-то узнал заветное имя. Однако Дама, превратно истолковав его пылкость, вновь бросилась ему на шею. После чего залилась слезами и вновь с тоской уставилась на штопор.

– Бен… с Марфой беда! – пожаловалась она. – Папа не знал о том, что я вам дала… Срок векселя истек, а вы не вернули, как мы договаривались… Возможно, все уплывет в чужие руки. Имение пришлось продать. Покуда мой несчастный супруг был жив, я тянула, как могла… Вы ведь знаете, какой был Арнольд… – Она печально потупилась.

– Что корка хлеба для голодающего…

– Вот уж этого о нем не скажешь. Бывало, ты с голоду хоть ноги протяни, а ему и горя мало.

– Это я и имел в виду. Одним хлебом сыт не будешь.

– Но в денежных делах был дока. Мне, в одиночку, брошенной на произвол судьбы, хозяйство не потянуть…

Итак, загадка «Марфы» разрешилась: это название поместья. А «Пробатбикол» – может, так называется их дом? Странное название, но каких чудес на свете не бывает! Не будем спешить, в конце концов все само собой выяснится.

– Эта комната будет вашей, Бенджамин. Спите спокойно! Кстати, можете использовать ее как рабочий кабинет и приступить к практике зубного техника.

– Нет, с этим покончено! На скрипке больше не играю и протезированием не занимаюсь!

– А ведь ваша бормашина и кое-какие инструменты сохранились. Мотор, правда, не уцелел, но… Бенджамин, если для начала вам понадобится небольшая ссуда, вы знаете, на кого можете рассчитывать.

Пенкрофт покраснел от стыда за Бенджамина и повнимательнее пригляделся к Банни. Потрепанная жизнью, немало пережившая, не первой молодости, но… женщина до мозга костей. Эта, не скупясь ни на чувства, ни на убогие сбережения, готова пожертвовать последним; она смирилась со своей участью жить ради других. С нее станется справить мотор для бормашины, чтобы снова поставить на ноги потасканного бабника, изовравшегося афериста, пусть даже сама она разорится от непосильных расходов. Ведь она и все ее семейство до сих пор не оправились от прежних эскапад Бенджамина, однако Банни помогает ее незыблемая убежденность в том, что именно таков порядок вещей, а по-другому и быть не может.

– Нет-нет, благодарю… я давно уже не трудился на этом поприще.

– Но ведь вы писали, что приступили к работе.

– Разве?… Да, но в Гондурасе не пользуются моторами…

– Как же вы тогда обходились?

– Холодной резкой по металлу, – ляпнул Пенкрофт. – Это, знаете ли, новый метод. Прогрессивный способ… А теперь я хотел бы прилечь, если вы не возражаете.

Судя по всему, он наговорил лишнего. Женщина, чуть отступив, в упор разглядывала его. Пенкрофт растерялся.

– Странно… – в смятении произнесла наконец Банни. – Прежде у вас было заведено на прощание крепко взять меня за плечо, встряхнуть и сказать: «Все о'кей, Банни, выше голову!..» А сейчас вы почему-то этого не сделали.

– Позабыл… Старость не радость! – Он улыбнулся и схватил свою благодетельницу за плечо. – Все о'кей!

Женщина оттолкнула его руку, словно ужаленная.

– Вы не Бенджамин Вальтер! – решительно вскричала она.

Произошло простое и все же вечно прекрасное чудо жизни: по прошествии десяти с лишним лет женщина по первому же привычному прикосновению безошибочно определяет, что это не Он взял ее за плечо. Здесь не требуется свидетельство о рождении или удостоверение личности – достаточно инстинктивной подсказки чувств. Нет двух одинаковых касаний, как не существует двух одинаковых отпечатков пальцев. Запираться бесполезно, тут может спасти только чистосердечное признание.

– Вы правы, сударыня. Я действительно не Бенджамин Вальтер.

2

Первым делом женщина в сердцах зашвырнула штопор в шкаф. Подумать только, какая наглость: чужак дерзнул проникнуть в ее тайну и созерцать вместе с нею заветную святыню! Затем она выхватила оттуда же, из шкафа, револьвер и наставила на Пенкрофта.

– Не вздумайте шелохнуться, иначе пристрелю на месте! Немедленно говорите, что случилось с Бенджамином Вальтером! Каким образом к вам попали его документы и личные вещи? Выкладывайте как на духу, все сказанное вами будет проверено!

Лицо Банни приобрело жесткое, даже жестокое выражение. Речь шла о Бенджамине, ее единственном и любимом. Пускай он ограбил и разорил ее, но теперь, судя по всему, попал в беду, и любящая женщина готова биться за него, в случае необходимости прихватить всю наличность и мчать в Гондурас на выручку. Такая способна зубами и когтями вырвать своего ненаглядного из лап злой судьбы, а затем выложить все до последнего гроша, чтобы купить ему мотор для бормашины. М-да, страсти разгорелись нешуточные! Здесь запросто можно схлопотать пулю в лоб или энное количество лет каторги, если всплывет его славное прошлое уникального взломщика сейфов.

– Разумеется, я расскажу вам о Бенджамине Вальтере все, что знаю, – нарочито спокойным тоном произнес Пенкрофт. – Но, по-моему, я не заслужил подобного недоверия с вашей стороны. Счесть меня недостойным смотреть на штопор – это уж слишком!

По требованию Банни он рассказал ей все. Правда, опустил кое-какие подробности. Например, умолчал о своей профессии медвежатника, как о детали, к делу не относящейся. К чему посвящать Банни и этих безмолвных свидетелей: фотографию Эрвина, скрипку, старинную мебель, источающую запах сухого вишневого дерева, – в подробности его прежней жизни! Эпизод с ограблением Эстета Мануэля он тоже упоминать не стал и утаил, что его зовут Теобальдом: имени своего он стыдился гораздо больше, чем уголовного прошлого. Слегка покраснев, представился Питером.

И вздохнул, сожалея, что в действительности он не Питер. Вот ведь от каких пустяков порой зависит судьба человека!

Ну что бы стоило его недоброй памяти папаше в день крестин, скажем, подвернуть ногу? Тогда этот горький пьяница не добрел бы до пивной, и в его одурманенной алкоголем башке не всплыло бы невесть из каких закоулков памяти это отвратительно нелепое имечко – Теобальд!

Револьвер выпал из безвольно поникших рук женщины.

К сожалению, эта невероятная история весьма характерна для ее дорогого Бена! Какое-то время оба сидели, погрузившись в молчание. Пенкрофт радовался, что его не заставляют играть на скрипке – он сроду ее в руках не держал, – а Банни тяжко вздыхала. Затем с уст ее сорвалась реплика, по наивности своей совершенно типичная для любящей женщины:

– Видно, он и впрямь попал в беду, если при этаком богатстве даже не вспомнил обо мне… Ведь он же знает, как туго мне приходится.

– Может, еще и откликнется… – без особой убежденности в голосе ответил Пенкрофт, лаская взглядом печальное лицо женщины. Какой же душевной неиспорченностью надо обладать, чтобы верить в подобные бредни!

– Не иначе как болен, чует мое сердце! Писал, что собирается в Нью-Йорк… А тут еще сон дурной мне привиделся: его вроде как преследуют, схватили, связали по рукам по ногам, а он знай ко мне взывает, молит простить его… В общем, я должна ехать в Нью-Йорк! Вы оставайтесь здесь до моего возвращения. Будьте как дома, точно так же я бы приютила и Бена.

«Точно так же»!.. Шкаф, где хранился заветный штопор, Банни заперла на ключ, из чего Пенкрофт яснее ясного понял, что гостеприимство все же иного рода, нежели удостоился бы Вальтер, явись тот самолично.

Наш герой долго стоял у окна, любуясь мирной картиной: деревьями в цвету, носящейся вокруг дома собакой, цветными гномиками из майолики у развилки садовой дорожки. Похоже, пора невезения для Неудачника XIII завершилась. Хотя он в Филиппоне, городе, который рекомендовали обходить стороной.

Чуть позже до него донесся звук удаляющегося автомобиля. Не откладывая дело в долгий ящик, Банни рванула в Нью-Йорк.

Она успела к поезду, отправлявшемуся на рассвете. Предчувствие подсказывало ей, что с Беном стряслась беда. Прямо с вокзала женщина бросилась в бюро регистрации несчастных случаев и осведомилась насчет мистера Пенкрофта, прибывшего из Гондураса.

– Мистер Пенкрофт, – ответил дежурный, пролистав список, – в больнице Святой Маргариты. Огнестрельное ранение в голову, состояние крайне тяжелое.

3

Читатель наверняка жаждет узнать, что же произошло.

Бенджамин Вальтер опоздал на пароход и полетел в Нью-Йорк самолетом. Предварительно он расплатился со своими сообщниками, которые помогли ему провернуть операцию с изменением внешности, после чего от полученного им – вместо Пенкрофта – дядюшкиного наследства осталось чистыми триста тысяч фунтов.

В Нью-Йорке Вальтер первым делом направил свои стопы в бар «Шанхай» – разведать обстановку и отметить удачу. После полуночи, весело насвистывая, он неспешно брел по безлюдной Коломбо-сквер, как вдруг услышал хлопок. Вслед за этим ощутил удар в голову, и свет фонарей померк перед его глазами, хотя до рассвета, когда уличное освещение отключают, было еще далеко. Бенджамин Вальтер рухнул как подкошенный, получив пулю в голову.

Правда, пуля предназначалась Теобальду Неудачнику XIII, а заказ на убийство поступил из Гондураса «контрабандой». Ограбленный им Эстет Мануэль заплатил гангстеру необходимую сумму, а тот переправил заказ своему брату, живущему в Нью-Йорке. Предназначенная Неудачнику миниатюрная посылка и была вручена подменившему его Бенджамину Вальтеру – беспошлинно. Прямая трансакция, результат новых веяний в уголовном мире.

Бенджамин Вальтер без памяти, в тяжелом состоянии, одинокий и заброшенный, валялся на больничной койке. При нем обнаружили письмо от некой Мэг из Бронкса, адресованное ее бывшему мужу. Администрация известила женщину о случившемся, и та примчалась первым же поездом, неумытая-нечесаная, как вскочила с постели. Ее провели к больному. Двенадцать лет они не виделись, но измученное, с запавшими щеками, лицо, рисунок губ, нос – все было ей знакомо до мельчайшей черточки.

– Когда можно будет забрать его отсюда? Я бы хотела ухаживать за ним дома.

– Через пару недель, – ответил врач. – Конечно, если он выживет.

– Если можно, пригласите профессора Ламберта. Он ведь светило медицины!

Еще в Бронксе, получив недобрую весть, Мэг сгребла свои скромные золотые украшения и разбудила среди ночи ювелира Хиллера, чтобы выручить хоть какие-то деньги. И вот теперь она у цели! Первым делом Мэг обмыла больного. Тот вдруг открыл глаза, взглянул на женщину и в знак благодарности положил руку ей на колено. Мэг с ужасом смотрела на эту исхудалую руку, обтянутую желтоватой кожей.

Бедняжка рухнула у койки на колени, а больной ухватил ее за плечо и, едва ворочая языком, выговорил:

– Все… о'кей…

Мэг вскочила как ужаленная и бросилась к врачу.

– Этот человек не Пенкрофт!

– С чего вы взяли?

– Не ваше дело! Сказано вам: это не Пенкрофт! Покажите мне его вещи!

Мэг перерыла все пожитки пострадавшего. Нашла собственное письмо. А вот и старенький, потертый кожаный бумажник, так хорошо знакомый ей. В бумажнике фотография Вивиан – Мэг отправила ее бывшему мужу шесть лет назад… Что же сталось с Пенкрофтом? На какую участь обрек его человек, который лежит здесь с простреленной головой?

– Сударыня… пригласить на консилиум профессора Ламберта?

– Да, конечно! Ведь если этот тип не поправится, я так и не узнаю, что случилось с Пенкрофтом. Зачем только он ушел из дому?… Чуяло мое сердце, не доведет это до добра!..

И тут подоспела Банни. Женщины стали друг против друга.

– Вы к кому? – холодно процедила Мэг.

В своем прорезиненном плаще, с вымокшими под дождем растрепанными волосами, запыхавшаяся от волнения и спешки Банни являла собой жалкое зрелище.

– К Пенкрофту… – запинаясь, выговорила она.

– По какому праву?

– Я… я его невеста.

– Никакая вы ему не невеста!

Женщины мерили друг друга взглядами, в которых читалась непримиримая вражда. Обеих терзала одна и та же мысль: вот ведь, оказывается, ее единственный завел себе на стороне зазнобу, которая имела наглость сломя голову примчаться сюда, чтобы, позабыв обо всем на свете, выхаживать мужчину, по праву принадлежащего ей, и только ей одной. «Нашел на кого польститься!» – думала каждая о своей сопернице.

– Этот человек – не Пенкрофт! – наконец произнесла Мэг.

– Знаю… Это Бенджамин Вальтер… мой жених.

Выходит, предполагаемая разлучница знала, что раненый – не Пенкрофт. Это меняет дело.

– Если выкарабкается, он скажет, где Пенкрофт. Здесь явно дело нечисто!

– Тише, не кричите!.. Пенкрофт в Техасе, у меня дома. Эта парочка идиотов затеяла какой-то дурацкий обмен…

Теперь, когда все выяснилось и обе поняли, что они не соперницы, взгляды их смягчились, и женщины без лишних слов бросились друг другу на шею и разрыдались.

– Пошли, поищем какое-нибудь пристанище, – сказала Мэг.

– Нет. Я хочу быть рядом, когда к нему вернется сознание. Увидит меня – и успокоится… Он такой беспомощный и жалкий!..

Воцарилось молчание. Звякнул брошенный в таз инструмент, где-то в конце коридора с шумом хлестала из крана вода. Женщины не сводили друг с друга глаз, прикидывая меру пережитой любви и страданий, присматривались одна к другой подозрительным, испытующим взглядом, словно человек, преисполненный чувства собственной значимости и предполагающий в другом парвеню.

– Вы кто ему будете? – поинтересовалась Банни.

– Бывшая жена.

Обе пристроились на жесткой скамье в коридоре, измученные перенесенными страданиями, сплоченные общей судьбой и взаимным сочувствием. Интуиция подсказывала обеим, что ни одна из них не знала счастья и давно изверилась в надежде быть счастливой. Печаль и внутренняя опустошенность – вот их удел.

– Когда Пенкрофт заявил, что желает уехать во что бы то ни стало, я не пыталась его удержать. Я родом из Лапландии, а у нас принято подвешивать на шею оленю-вожаку деревянную колоду, чтобы не слишком быстро бежал. Муж тяготился семейной жизнью, вот я и отпустила его на волю… Пусть плывет в заморские дали, если уж ему так приспичило. Все мечтал, что вдалеке от дома он встанет на праведный путь…

– Да… Видать, оба они неугомонные. Бен тоже все твердил: в разлуке он, мол, исправится и вызовет меня к себе. И теперь, когда его дела поправились, наверняка вызвал бы…

Мэг уставилась на нее круглыми глазами.

– Как же вы отстали от жизни, милая моя! Неужто до сих пор верите, будто мужья призовут нас к себе, чтобы вновь свить семейное гнездышко? Да ведь они и из дома-то сбегают от нас!

Банни испуганно сжалась. Судя по всему, она тоже понимала эту очевидную истину, только не решалась себе признаться. А Мэг не была сентиментальной. Наделенная здравым умом, самокритичная и склонная к пессимизму, она отличалась трезвым подходом к жизни.

– Разве не ясно, что с нами порвать нельзя? Мужчина либо сбежит без оглядки на край света, либо до конца дней останется возле нашей юбки. Будет любить свою благоверную и в то же время побаиваться ее. Муж не осмелится заикнуться, что не прочь сходить в бар, опрокинуть стаканчик да послушать музыку, что рад бы закурить в гостиной, но кто же ему позволит, этак все занавески дымом провоняют. Наше отношение к мужчинам, милочка, складывается из двух моментов: мы по справедливости судим их и прощаем безо всяких на то оснований. А они прекрасно сознают, что мы всегда правы и гораздо выше их по своей порядочности. Сознают, что мы единственные в мире знаем их как облупленных, со всеми их недостатками и стремлением казаться лучше, чем они есть на самом деле. Мы для них досадная помеха, ведь им хотелось бы завоевать уважение не по праву, не по заслугам, а в обход собственных недостатков и слабостей, но с нами-то этот номер не пройдет. Вот они и бегут куда глаза глядят. Сулят потом выписать нас к себе, поскольку именно от нас и сбежали. Мужья остаются вечными детьми, как нам вечно оставаться в матерях, поэтому они всегда разрушают порядок, а мы испокон веку восстанавливаем его. Они могут позволить себе быть жестокими, потому что мы все равно простим их. Для них важно одно, для нас – другое. И вот теперь, в свои сорок лет – хотя в моих документах по ошибке указаны сорок два, – мы очутились среди ночи в какой-то больнице, на жесткой скамье… Вздумай кто спросить нас, согласны ли мы начать все сначала, мы в один голос ужаснемся: «Боже упаси!» – а сами в любой момент готовы повторить все от начала до конца. Вот почему для нас главные радости жизни – стряпня да уборка. Стряпать еду и наводить порядок – таков наш удел. Вижу, вас сморило, дорогая, тогда я закругляюсь.

По коридору прошествовал врач в белом халате, невидимые часы мерно пробили полночь.

Глава шестая

1

На следующий день в комнату Эрвина, где обосновался Пенкрофт, заявился низенький, коренастый лакей с чисто выбритым лицом, пожелал гостю доброго утра и положил перед ним револьвер.

– Я привык получать к завтраку кофе, – просветил его Пенкрофт.

– Предпочитаете прежде позавтракать?

– Прежде чего? И кто вы такой?!

– Значит, все еще сердитесь, – язвительно усмехнулся лакей. – Что ж, в таком случае представлюсь: я старина Штербинский.

– Можете быть свободны, старина Штербинский.

– Даже не желаете назвать меня по имени? – оскорбился тот.

Пенкрофту сделалось жаль старика. Он бы и рад обратиться к нему с душой, по имени, но как тут угадаешь? Назвать его Адрианом или Бруно? А вдруг его зовут Гастон?

– Вы для меня Штербинский, и дело с концом! – сурово произнес он.

– Серчаете, стало быть?

– Вот именно.

– Ваша правда… Спаси вас Бог, сударь мой… – И уже с порога добавил: – Упокой Господь вашу душу!

– Эй, постойте! Что это за чушь вы несете?! – Возмущенный Пенкрофт вскочил с постели, но за стариком Штербинским уже захлопнулась дверь.

Да что они все его оплакивают? Должно быть, есть на то причина. Пенкрофт выглянул в окно. Внизу собралась кучка людей, и все они выжидательно поглядывали вверх, на его окно. С того места, где стоял Пенкрофт, открывался вид на площадь, обсаженную кактусами; бравые техасские парни сурового вида выразительно похлопывали плетками по голенищам сапог, а шпоры отзывались зловещим позвякиванием.

М-да, надо смываться отсюда, да поживее…

Осторожно, не спеша, он двинулся по лестнице вниз. Из темного закутка под лестницей его почтительно окликнул лакей:

– Мистер Вальтер, рад видеть вас живым и в добром здравии!.. Хочу вам кое-что показать… – Между делом старик вытащил из ушей ватные затычки. – Это чтобы не слышать грохота, – пояснил он.

– Какого еще грохота?

– Выстрела, значит… Пожалуйста, зайдите сюда на минуточку, мистер Вальтер!

Пенкрофт покорно проследовал за лакеем.

Подойдя к шкафу, старина Штербинский извлек оттуда ветхое боа, мятый букетик пыльных искусственных цветов и изображение некой дамы в трико и с короной на голове; дама восседала на тележке, которую везли два танцовщика-комика.

– Все здесь у меня в целости и сохранности, – скорбно произнес старина Штербинский. – Убедитесь сами… – Он прижал палец к губам. – Не бойтесь, я никому не проговорюсь. – Из глаз лакея выкатились две крупные слезы. – Просто хотел вам показать… Может, как-нибудь и наведаюсь к ней…

– Где ее похоронили? – взволнованно спросил Пенкрофт.

Лакей в ужасе воззрился на него.

– Господи, да что вы такое говорите!.. Ведь она только что отписала мне, с ней, мол, все в порядке, и интересовалась, как вы и что с вами… Но я-то уж слишком стар, чтобы ехать к ней на край света, в Шанхай. Я показываю вам эти реликвии, потому как знаю, что вы ее любили, и вообще… все могло бы сложиться по-другому, не доведись ей спасать своего отца от тюрьмы… – Он ударил себя в грудь кулаком. – Плюньте мне в глаза, мистер Вальтер! Я понимаю… понимаю, что загубил две жизни. Госпожа об этом ведать не ведает, никто даже не догадывается, только мы с вами знаем, да разве что попугай в семье Васинских… – Старик уставился перед собой остекленелым взглядом, и по щекам его покатились слезы.

– Не расстраивайтесь, все еще может повернуться к лучшему, – попытался утешить его Пенкрофт.

– Вряд ли… Флора никогда не забудет вас. Она всегда это говорила, да и сейчас в письмах утверждает то же самое… Уж мыто с вами знаем. – Оглядевшись по сторонам, он шепотом добавил: – Господин Эрвин ведь именно потому и застрелился. Он знал, что Флора вас любит, и не хотел быть несчастным… с мисс Хильдегард.

В голове Пенкрофта совершенно перемешались незнакомые имена и чужие жизни. А лакей снова нырнул в шкаф, извлек оттуда плоскую серебряную табакерку, полную драгоценных камней, и вручил Пенкрофту.

– Держите, это ваше… Не вздумайте отказываться, берите! Она строго-настрого наказала передать это вам… в случае, если вы вернетесь.

– Благодарствую… – Пенкрофт сунул табакерку в карман и поспешил выбраться из душной каморки лакея.

– Ладно… пойду в город, проветрюсь.

– Будьте осторожны, старайтесь избежать встречи с парнями Нигуэль.

– Вы имеете в виду Эдгара и Билла? – небрежно бросил Пенкрофт.

– Конечно.

– Да не боюсь я их! Неужто после стольких лет они до сих пор имеют на меня зуб?

– Ведь их можно понять… Впрочем, как говорится, язык молчит – голова не болит.

– Молчанием мигрень не вылечишь! – обрушился на него Пенкрофт. – Извольте ясно высказаться по этому поводу!

– Так ведь и без того все ясней ясного. Кому охота сносить позор?…

Пенкрофт решил во что бы то ни стало заставить этого невыносимого типа выложить все как на духу.

– Не перестаю диву даваться! Приезжает человек в свой родной город, а его, можно сказать, выставляют на улицу, никто не пускает на порог, да еще эти братья Нигуэль грозятся… – Пенкрофт намеренно оборвал фразу и выжидательно уставился на старого лакея.

– И вы еще удивляетесь?! – печально произнес старик Штербинский.

– Представьте себе – да!

– А вот я лично нисколько не удивляюсь.

Да что же это такое?! Старый мошенник издевается над ним как хочет! Хоть беги в комнату Эрвина за штопором и вывинти мерзавцу бесстыжие зенки!

Старик Штербинский тем временем аккуратнейшим образом убирает на место траченное молью боа, занюханные искусственные цветочки, что-то напевает себе под нос и, время от времени оборачиваясь к Пенкрофту, заговорщицки ему подмигивает.

Нет, скорее на вокзал! Инстинкт закоренелого бродяги подсказывал, что в воздухе – душном, пропитанном запахом пороха – витает нечто опасное, дурное. Как процитировал бы Эстет Мануэль, большой знаток чужих шедевров: «Воняет что-то в датском королевстве!..»

Будь начеку, Пенкрофт! С первым же поездом отсюда деру, и без остановки до самого Нью-Йорка.

Вокруг белели под солнцем новые дома, повсюду околачивались латинизированные янки и американизированные креолы. Кое-где торчали из земли колючки кактусов, уныло поникли веера двух-трех чахлых пальм, а посреди площади компания псевдобарочных ангелов и тритонов тупо взирала на проржавелые трубы высохшего фонтана. На парапете пристроился молодой человек с губной гармоникой. Юный музыкант являл собою причудливую этническую смесь. Кожаный жилет, расшитый зеленым, кричащей расцветки шелковый галстук, сомбреро, стянутое ремешком у подбородка, – словом, до пояса типичный гаучо; зато вытертые до блеска бриджи, видавший виды пояс с кобурой и дешевые сапоги без шпор представляли собой образчик экипировки ковбоя.

И в кобуре нет револьвера! Бравый молодец расхаживает, вооруженный всего лишь губной гармоникой. Это в Техасе-то! Смотрите-ка, а вон тот, с бородой и сутулый, тоже без револьвера! Пенкрофт внимательнее пригляделся к местной публике и с удивлением обнаружил, что ни у кого из мужчин нет при себе оружия. Пустая кобура у каждого болтается без надобности.

Ну и чудеса: похоже, это город сторонников полного разоружения!

Пенкрофт ускорил шаги, направляясь к вокзалу, но путь ему преградил парень с гармоникой.

– Хелло, Бен! Постойте-ка!

Растерянно ухмыляясь, Пенкрофт остановился: как знать, вдруг это Билл или Эдгар?

– Как поживаешь? – с деланной радостью поинтересовался он у музыканта. – Я ведь не сразу тебя признал…

– Это ж какую память надо иметь! Когда мы в последний раз виделись, мне было одиннадцать.

– Но ты с тех пор почти не изменился. Разве что вырос…

– Ага! И усы у меня выросли. Привет вам от Юдит. Она вовсе не рада, что вы вернулись, потому как по-прежнему любит вас. Какого черта вы сюда заявились?

– Почему бы человеку и не вернуться в родные края?

Хватит, пора с этим кончать! Врезать малому по зубам, да так, чтобы гармоникой своей подавился, а остальных перекидать в бездействующий фонтан, чтоб неповадно было приставать с расспросами. И Вальтер этот хорош: видать, ни одной юбки не пропускал, всех баб в городе взбаламутил!

К вокзалу они зашагали бок о бок, и Пенкрофту не терпелось поскорее укрыться в вагоне поезда. При виде его у каждого встречного на лице появлялась жалостливо-сочувственная улыбка – такой одаряют юную невесту, только что шагнувшую под венец. А иногда так смотрят вслед погребальному шествию.

Вот на пути им попался вдребезги пьяный оборванец. Опустившиеся до такой степени бродяги – редкость на Западе.

– Здорово, Бен! – прохрипел он. – Видал, как тебя приветствуют умолкшие револьверы?

– Мерси, спасибо! – Пенкрофт через силу выдавил ухмылку. – Передай им наше с кисточкой.

– И он еще надо мной измывается! – взвыл пьянчужка. – Оружейник Лоуэлл из почетного гражданина превратился в этом городе в изгоя. Потому как я отсюда ни ногой – здесь родился, здесь и помру…

– А на меня-то зачем всех собак вешать?! – окрысился на него выведенный из терпения Пенкрофт. Сопровождавший его юнец с губной гармоникой поскорее оттащил разбушевавшегося «Бена» в сторонку.

– Не связывайтесь с ним! Беднягу можно понять: разорившийся оружейник в Городе молчащих револьверов – не позавидуешь! Вы ведь знаете, кем был прежде Лоуэлл.

– Не тебе меня учить! – раздраженно оборвал его Пенкрофт. – Лоуэлл был, Лоуэлл и остался. Все, точка! – Он решил повести себя круто и не давать этим полоумным потачки.

– Да ведь он вовсе не из-за убытков расстраивается. Обидно оружейнику жить там, где за двенадцать лет ни единого выстрела не прозвучало. Это при наших-то техасских нравах. Ну, вы и сами не хуже меня знаете…

Черт бы побрал здешних умников, умолкают аккурат в тот момент, когда только-только вроде начинаешь что-то кумекать!.. Любопытно, однако, что в Техасе, оказывается, бывает такое, чтобы за двенадцать лет никто никого не продырявил. Вот уж поистине Город молчащих револьверов, да и только. Но за всем этим не иначе как скрываются чьи-то гнусные происки!

Надо делать отсюда ноги, и чем скорее, тем лучше. Дело нечисто, здесь воняет похлеще, чем в той Дании.

– Вам ведь известно, какой властью обладает Прентин…

– Слушай, парень, отвязался бы ты от меня!

– Как прикажете вас понимать?

– Допустим, револьверы в вашем городе умолкли, но звонкие пощечины, надеюсь, не запрещены. А то у меня давно руки чешутся! – С этими словами Пенкрофт оставил своего спутника, ошеломленно застывшего на месте.

Однако радоваться было рано. Едва он сделал несколько шагов по направлению к вожделенному вокзалу, как его снова остановили. Та старуха, которая накануне вечером наказала Пенкрофту остерегаться Эдгара и Билла, опять затащила его в подворотню.

– Ну, вот что, милейший! Либо сей момент проваливай из города, либо усыновляй Эммануэла! Третьего не дано!

– Еще как дано! – взбеленился Пенкрофт. – Остаюсь в городе и никого не усыновляю!

– Так и передать Лизелотте?

– Вот именно. А еще скажите, что с прошлой жизнью я завязал и о Лизелотте больше слышать не желаю! Она подло обманула меня.

– Что-о?! Да как ты смеешь бросаться такими обвинениями в адрес моей матери и бабушки ребенка? За это заплатишь по отдельному счету, Эдгар и Билл с тобой разберутся!

– Ваша мать обманула меня, уверяя, будто бы вы – кроткое и милое создание. А Эммануэла определите в какой-нибудь нью-йоркский лицей. За мой счет!

Окончательно выйдя из себя, старуха в сердцах на него плюнула.

– Ваш Эдгар – слабак, а на Билла я сам плевать хотел! – подытожил дискуссию Пенкрофт и поспешно ретировался.

Вдали уже показалась аллея пальм и алоэ, ведущая к вокзалу, как вдруг из ближайшего дома вышел редактор Кёдлингер – в сюртуке а-ля Франц Иосиф, при цилиндре и зонтике и, по обыкновению, босой. Под мышкой у него были зажаты две картины.

– После обеда прошу за остальными, – любезно улыбнувшись, бросил он с порога, и пенсне дрогнуло у него на кончике носа. И тут он заметил Пенкрофта. – Скажите, где вы живете? Как-нибудь наведаюсь взглянуть на ваши картины.

– Почту за честь… А вы, господин редактор, все капиталы на картины тратите?

– И вам желаю того же, мой милый. Простужен я.

– Где вас угораздило?

– Благодарю вас, взаимно.

Похоже, это город, где не только молчат револьверы, но и процветают чокнутые.

Пенкрофта необычайно забавлял господин Кёдлингер, дававший осмысленные ответы, но не на те вопросы. Однако владелец конфискованных картин, скрежеща зубами, смотрел вслед уходящему чудаку.

– Проклятый! Унес лучшие мои картины!

– А вы бы не давали!

– Издеваетесь? Будто не знаете, что Прентин распорядился ни в чем не препятствовать этому придурку!

Знать бы еще, что за фрукт этот Прентин… Впрочем, не зря говорят: много будешь знать – скоро состаришься. Ну их всех в болото – коллекционирующих картины придурков, бравых ковбоев, разгуливающих с пустой кобурой, сироту Эммануэла и старика Штербинского, которого неизвестно как зовут!..

А вот и вокзал. Навстречу ему вышел начальник станции.

– Как поживаешь, сынок? – с грустной улыбкой поинтересовался он.

– Решил уехать. Когда ближайший поезд на Нью-Йорк?

– Для тебя, сынок, – никогда.

– Что за шутки?! – рассвирепел Пенкрофт. – Кто распоряжается железными дорогами в Техасе?

– Прентин, – бесстрастно ответил начальник, пожимая плечами. – И не ори на меня, я тут ни при чем. На, читай!

Он протянул Пенкрофту печатное распоряжение:

«Бенджамину Вальтеру запрещено покидать Филиппин по железной дороге.

Прентин».

– И вы подчиняетесь этому дурацкому приказу?

– Не понимаю тебя… Да во всем городе не сыскать человека, который бы после такого распоряжения осмелился прогреть топку, поднять пары и дать сигнал к отправлению, зная, что в поезде сидишь ты!

– Ладно! Этого дела я так не оставлю!

Пенкрофт в ярости развернулся и ушел. Ничего, попробуем добраться на своих двоих! Он двинулся по направлению к шоссе, однако при выходе из города путь ему преградили пятеро всадников, поспешно выехавшие из-за деревьев.

– Ни шагу дальше! Прентин запретил тебе покидать город!

2

Выходит, он угодил в капкан. Но ведь Вальтер честно предупредил его, посоветовав держаться подальше от Филиппона. Как же теперь быть?… Из раздумий Пенкрофта вывел невесть откуда вынырнувший пожилой усатый толстяк в вызывающе ярком ковбойском наряде.

– Сынок… – негромко проговорил он. – Хочу, чтобы ты знал: все вышло по-твоему, храни тебя Господь! Все мы очень тебя жалеем.

– В чем дело? Эй, постойте! Куда же вы? – заорал Пенкрофт вне себя от злости, но толстяк уже скрылся за ближайшим домом.

Что все эти намеки означают? Ни у кого не допытаешься!

Пенкрофт решил пообедать в придорожной харчевне, где повар-китаец под ярким матерчатым навесом ловко управлялся чуть ли не с десятком сковородок. Когда он хотел расплатиться, китаец украдкой огляделся по сторонам и шепнул:

– Гостем будешь… Моя любить мистер Вальтер!

– Нужна мне твоя любовь!..

Пенкрофт швырнул деньги и ушел. До сих пор ему казалось, будто бы все его беды проистекают из того, что Бенджамина Вальтера здесь ненавидят и каждый норовит свести с ним счеты, кто ножом, кто ружьем… Теперь же стало ясно, что в Филиппоне его подстерегает куда более страшная опасность.

Здесь Вальтера любят, сочувствуют ему. И притом нигде и никогда еще Пенкрофт нутром не чуял столь удушающего запаха пороховой гари. Дания по сравнению с этим городом – парфюмерная фабрика. Здесь в наэлектризованном воздухе собираются грозовые тучи – предвестники мрачных событий.

Толстая старуха креолка, гадалка с огромными кольцами серег в ушах, попыхивала трубкой, примостившись на ступеньках у входа в храм. Она мягко коснулась одежды проходившего мимо Пенкрофта.

– Да пребудет с тобой Мадонна, сеньор… Не сомневайся, тебе уготовано место на небесах.

На небесах, когда у него столько дел здесь, на земле!..

Пенкрофт вознамерился было уединиться у себя в комнате. Он стремительно взбежал по ступеням, но на лестничной площадке перед ним вдруг возник старый лакей Штербинский.

– Упокой Господь вашу душу, мистер Вальтер.

Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сразу же на месте не порешить старикашку.

– С чего это все здесь решили заживо похоронить меня?! Что означают ваши жалостливые охи-вздохи?

– Что поделаешь, мистер Вальтер! У меня доброе сердце…

Ну ладно, добросердечный ты мой, выколочу я из тебя всю подноготную!

– Банни мне ни словом не намекнула, что вы в курсе дела! – попер Пенкрофт в наступление, понимая, что вызнать правду для него – вопрос жизни.

– О Господи!.. Госпожа Банни одна из тех, кому ровным счетом ничегошеньки не известно.

– А вам что известно?

Лакей опасливо оглянулся, затем вплотную приник к уху собеседника и прошептал:

– Все… – И прижал к губам палец. – Тс-с… Молчок…

И снова исчез, словно растворился. Неплохо бы узнать, как обращался к старику Штербинскому Бенджамин Вальтер в те поры, когда эти двое проворачивали свои темные делишки. Впрочем, гораздо важнее выяснить, кто этот всесильный Прентин.

Пенкрофт отворил дверь в свою комнату.

Навстречу ему из-под кровати выполз какой-то тип с безобразно вытянутым черепом и крючковатым носом. Усы щеточкой и козлиная бородка почему-то придавали ему сходство с кузнечиком. В руках незнакомец держал небольшую кожаную сумку.

– А вот и я, сын мой, – с ласковой улыбкой сообщил он. – Явился тайком и так же незаметно должен удалиться.

– Вот как?…

– Естественно. Взобрался по водосточной трубе и влез в окно. Что же ты, даже не хочешь со мной поздороваться?

– Как не хотеть… хочу! – нервно отозвался Пенкрофт.

Прямо-таки сцена из испанской народной комедии. Прилично одетый господин, с кожаной сумкой, взбирается по водосточной трубе и прячется под кроватью. Ситуация – обхохочешься, однако вид у гостя при этом унылый.

– Что ж… присаживайтесь! Располагайтесь как дома, – предложил Пенкрофт, решив, что этот незваный гость – чтоб ему пусто было! – инициативу в разговоре предоставляет ему.

– Грустно мне, Бенджамин.

– Я вижу. Хотите выпить?

– Нет, я по делу… И все же рад тебя видеть. – У посетителя был огромный кадык, который жил самостоятельной жизнью. Стоило незнакомцу заговорить, и кадык принимался судорожно метаться вверх-вниз, от подбородка к грудине, словно заключенный, стремящийся сломать преграду и вырваться на волю.

– М-да… – промычал Пенкрофт, досадливо потирая лоб. – Кто бы мог подумать, что через каких-то двенадцать лет тебя настолько может подвести память…

– Уж не хочешь ли ты сказать, будто не узнаешь меня?!

– Не надо преувеличивать! – увильнул Пенкрофт от прямого ответа. – Разве можно вас не узнать? Только ведь за такой срок все подробности путаются в голове. Где же… где же мы последний раз виделись?

Посетитель опешил.

– Двенадцать годков срок немалый, но все же недостаточный для того, чтобы забыть, кому ты обязан жизнью…

– Отец! – растроганно воскликнул Пенкрофт и распростер объятия.

– Это ты к чему? – испуганно попятился собеседник.

– У меня такое чувство… – растерянно пролепетал Пенкрофт, – будто я встретил родного отца! – завершил он фразу, при этом страстно желая отправить «отца» к праотцам.

– Жизнью ты обязан мне, что правда, то правда, – отвечал незнакомец, несколько смягчившись. – Но ты всегда был чужд патетике.

– Как вы верно заметили, годков прошло немало, однако по гроб жизни не забуду тот момент, когда вы спасли мне жизнь! – соловьем разливался Пенкрофт.

– Как же ты можешь помнить это?

– Вы уж простите меня, но… – пробормотал окончательно сбитый с толку Пенкрофт. – Но ежели тебе спасают жизнь, такое не забывается.

– Мне кажется, в моем случае это еще не повод для благодарности по гроб жизни. Просто во всей округе нет другого врача, кто бы мог присутствовать при появлении на свет новой жизни.

– Не стану вступать в пререкания, однако вам следовало бы учесть следующее. Вы способствовали появлению на свет многих и многих младенцев, но я-то всеми своими горестями-невзгодами обязан одному-единственному человеку – вам, доктор… доктор…

– Гонсалес. Вот уж не предполагал, что ты забудешь мое имя! Видишь ли, друг мой, тебе хорошо известно, что Прентин у нас царь и бог.

– Знаю я, кто такой Прентин! – самонадеянно брякнул Пенкрофт. – Поэтому в ваших разъяснениях не нуждаюсь. Собственно говоря, затем я и вернулся.

Здорово он отбрил этого любителя лазать по водосточным трубам!

– Хоть убей, не пойму, что ты хочешь этим сказать! Шутишь, наверное?

– Ну, вот что, старина! С тех пор как вы соизволили выпустить меня на белый свет – уж лучше бы вы этого не делали! – нервы у меня стали ни к черту. Так что примите к сведению – плевать я хотел на вашего Прентина!

– В таком случае всем нам придется умереть, – обреченно произнес доктор Гонсалес, и вытянутая башка его затряслась.

– Туда вам и дорога! – огрызнулся Пенкрофт, хотя в душе был сражен всемогуществом таинственного Прентина.

– Выходит, ты продался Вуперину?! – ошеломленно вымолвил доктор.

– Я бы попросил воздержаться от клеветнических высказываний! – парировал Пенкрофт. Похоже, он кое-чему научился, с трудом продираясь сквозь толщу незнакомого языка, полного намеков и экивоков. – Да я и в глаза не видел Вуперина, с тех пор как вернулся!

– Значит, он сам дал тебе знать? Хильдегард говорила, а она зря не скажет! – Доктор Гонсалес погрозил ему костлявым пальцем.

– Хильдегард для меня больше не существует. Думаю, эта бестия и довела Эрвина до могилы. – Пустив пробный шар, Пенкрофт выжидательно умолк. Может, на сей раз старик расколется?

Доктор помолчал, уставясь в пространство, и наконец удрученно кивнул.

– Произнести бы тебе эти слова лет пять назад!..

– Что вам от меня нужно? – обессилено сдался Пенкрофт.

Да-а, тесна чужая одежка, коли взялся носить ее со всеми грехами предыдущего владельца!

– Знаю, что ты нам худого не желаешь, а если, по твоим словам, Вуперин не подкупил тебя, тогда и я пойду тебе на уступку. Скажи, когда ты хотел бы умереть?

– А с какой стати мне умирать?! – возмутился Пенкрофт.

От удивления башка доктора еще больше вытянулась.

– А как же иначе, сынок? Я тебя не понимаю. Ведь, возвращаясь в Филиппон, ты должен был готовиться к смерти. Ты же знал, что тебя прикончат.

Еще не легче!

– Не скажете, кому это так не терпится прикончить меня?

– Мне, – тихо ответил доктор Гонсалес и достал большущий револьвер. – Есть у тебя какие-нибудь дела, которые необходимо уладить напоследок, или, может, желание какое? Только не тяни, сынок, у меня с семи часов прием больных. Поверь, я очень сожалею… Хотя, возможно, все сложилось к лучшему. – Он со вздохом поднял револьвер.

– Обождите!

– Чего тут ждать? Или хочешь на прощанье поиграть на скрипке?

– Пускай чертова бабушка пиликает на вашей скрипке! – вне себя заорал Пенкрофт. – Заявляются сюда всякие со сладкими россказнями о том, как ты появился на свет, а потом ни с того ни с сего норовят пустить тебе пулю в лоб!

– Не пойму, чего ты так раскричался, сынок! – возразил Гонсалес, оскорбленный в лучших чувствах. – Думаешь, подобная миссия мне в радость? Достаточно одного твоего слова, и мне будет без надобности убивать тебя!

– Какого слова?

– Ну вот, опять ты за свое, сынок, – с печальной улыбкой отмахнулся доктор. – Придется все же тебя пристрелить.

История становилась все более запутанной и мрачной, а в довершение всего этот чокнутый целитель, того гляди, исцелит его навек от всех забот и страстей.

– Учтите, прошу вас, что я вовсе не Бенджамин Вальтер!

– Да что ты говоришь? – изумился Гонсалес. – Думаешь, будто я за какие-то двенадцать лет мог забыть, как ты выглядишь?… Ладно, прости тебя Господь! – С этими словами он вскинул револьвер и преспокойно выстрелил своему, можно сказать, сынку в голову.

Пенкрофт почувствовал холодный металлический привкус во рту – и понял, что именно так воспринимается смерть вкусовыми ощущениями человека. Барабанные перепонки его заранее дрогнули от грохота ожидаемого выстрела, все тело от затылка до пят оцепенело. Металлический вкус во рту стал последней реакцией организма, зарегистрированной угасающим сознанием, последней зацепкой, последней концентрацией жизненной энергии, противящейся уходу в мир иной. Эти доли секунды не способен забыть тот, кому довелось их пережить. Раздался щелчок спускаемого курка, крутанулся барабан… Осечка! Стрелок еще два раза подряд нажал на курок, а мертвенно-бледный Пенкрофт застыл недвижно, не способный даже отнять у него оружие.

– Черт бы их побрал, эти никудышные железяки! – досадливо пожал плечами Гонсалес. – Ты только взгляни, сынок! – Он поднес револьвер к носу Пенкрофта, а затем принялся ковыряться булавкой в неисправной конструкции.

– Ага, видишь, в чем тут дело? Какой-то мусор застрял в этой злосчастной пружине, вот барабан и не прокручивается как надо, чтобы боек попадал на капсюль. Он ударяет аккурат между двух патронов… Говорил же я им, чтобы сперва опробовали револьвер, но ведь этих умников не переспоришь!.. Не беспокойся, сынок, теперь все пойдет как по маслу! – Удовлетворенный результатом ремонта, доктор Гонсалес вскинул оружие.

– Ну уж нет! – Пенкрофт схватил его за руку.

Лицо старика приняло укоризненное выражение, и он с такой силой огрел строптивца суковатой палкой по голове, что тот пошатнулся.

– Как ты ведешь себя, сынок? С чего ты вздумал сопротивляться? Разве я когда-нибудь обижал тебя?

В голосе доктора отчетливо слышался упрек несправедливо обиженного человека. Он с горечью сглотнул, отчего кадык его подпрыгнул, словно резиновый мячик.

Пенкрофт, по-прежнему не выпуская его руки, вооруженной револьвером, принялся оправдываться.

– Вы уж не держите на меня зла… Просто мне вовсе не улыбается схлопотать пулю в лоб, вот я и сопротивляюсь, как могу. И вообще, все это по меньшей мере удивительно…

– Что же здесь удивительного? – искренне изумился доктор Гонсалес.

– Помилуйте! Вломиться в дом к человеку и мимоходом, играючи, пристрелить его как собаку, – это, по-вашему, в порядке вещей?

– Естественно! – ответил доктор, не скрывая недоумения. – Ведь речь идет о руднике!

– В ваши помыслы и расчеты я не вникаю и слышать о них не хочу! А жертвовать из-за них жизнью и вовсе не намерен!

– Другого выхода нет, сынок, – мягко уговаривал его доктор. – Позволь мне застрелить тебя. Это наш элементарный долг перед тобою. В конце концов ты действовал во благо нам, и уж никоим образом не заслужил, чтобы мы оставили тебя в живых. – С этими словами Гонсалес вырвал руку и выстрелил обреченному прямо в лицо.

– Черт бы побрал эту окаянную жестянку! – выругался доктор, поскольку револьвер снова дал осечку. – Уже давным-давно все было бы позади!

– А у вас впереди маячила бы виселица! – не сдержал негодования Пенкрофт и выхватил у него револьвер.

В ответ добрый доктор извлек из кармана металлическую коробочку.

– Предпочитаешь инъекцию стрихнина, сынок

3

Ну, знаете, это уж слишком! На всех континентах мира его уважали за дерзкую смелость, хладнокровие и меткость ударов, а тут… Ухватив Гонсалеса за лацканы пиджака, Пенкрофт усадил его на подоконник.

– Считаю до четырех! Если ты не смоешься отсюда по крышам, вышвырну на улицу, так что костей не соберешь! Понял?

– За что, сынок?!

– Не буди во мне зверя, папаша! Марш отсюда!

Гонсалес покорно переступил с подоконника на поддерживающий водосточную трубу стальной обруч. Пенкрофт выглянул из-за занавески и увидел, что все собравшиеся на площади перед домом стоят, понурив головы, но при этом явно нервничают. Меж тем хорошо одетый субъект, при кожаной сумке, сползает по водосточной трубе на землю. Значит, все собравшиеся стараются не заметить, как Гонсалес удаляется, и ни под каким видом не признают официально этот факт в том случае, если он, Пенкрофт, то бишь Бенджамин Вальтер, будет убит.

Один из ковбоев вскидывает голову, осеняет себя крестом, после чего остальные снимают шляпы и раздается чей-то возглас:

– Эй, парни! Слышали звук выстрела? Или мне почудилось?

– Как не слыхать? Слышали! Должно, бедняга Вальтер… С утра он при мне два раза грозился, мол, наложит на себя руки!

Ну и дела!

– Пардон… – В дверь сунулся было лакей Штербинский. – Я и не знал, что вы еще живы. – Старик проворно убрался восвояси.

Ситуация была поистине комической, хотя Пенкрофт чувствовал, что игра здесь ведется серьезная. Он поспешил отойти от окна, однако сюрпризы на этом не закончились. Распахнулась дверца гардероба, и оттуда вышел щуплый человечек с собакой на поводке. Он захлопнул за собой дверцу, потрепал песика по загривку и с улыбкой лихо подкрутил усы.

– Ну, как делишки, Бенджамин?

Этого наглеца он тоже охотнее всего спустил бы ногами вперед по водосточной трубе или без оной.

– Что за фамильярность! Вылез из шкафа и нет чтобы поздороваться честь по чести, сразу совать нос не в свои дела!

Мопсик, усвоив вольные манеры своего хозяина, азартно вцепился в шнурок ботинка Пенкрофта, что еще больше взвинтило последнего.

– Я вижу, Бенджамин, ты по-прежнему злишься на меня. Зато я не держу на тебя зла.

– Спасибо. Рад до беспамятства.

– Не дури, я же хочу тебя спасти. Ведь в случае чего я смогу доказать, что ты не виноват. И тогда им ничего с тобой не поделать, что бы ты им прежде ни наобещал.

– Отличное предложение! В таком случае докажи как можно скорей, а то жители вашего славного города меня уже достали. Один Гонсалес чего стоит!.. Что скажешь?

– И ты еще удивляешься?

– Удивляюсь, чтоб тебя черти взяли! – побагровев от злости, вскричал Пенкрофт. – Сейчас как схвачу за шкирку и буду колотить башкой об стол, пока у тебя самого от удивления глаза на лоб не повылезут! «Удивляетесь?» – любимая присказка и у старины Штербинского. Вы хоть скажите на милость, чему я должен, а чему не должен удивляться?!

– Значит, даже в мое отсутствие вы гнушаетесь называть меня по имени! – раздался голос у него за спиной. Лакей Штербинский был тут как тут.

Аттракцион, продемонстрированный Пенкрофтом, вполне можно было счесть мировым рекордом. Старик Штербинский едва успел почувствовать, как некая неодолимая сила развернула его на сто восемьдесят градусов и пинком выставила вон. О том, чтобы перевести дух, не было и речи: последовавший тотчас же вслед за этим мощный толчок ногой заставил беднягу кувырком скатиться вниз, пересчитав все ступеньки.

С трудом поднявшись на ноги, старый лакей скорбно возвел очи горе на стоявшего у перил верхней площадки Пенкрофта.

– Жаль, что приходится распрощаться навек при столь неприятных обстоятельствах, – опечаленно произнес Штербинский. – Упокой Господь вашу душу, сударь!

Проворный скачок в сторону спас лакею жизнь, иначе горшок с заботливо взращенным фикусом непременно угодил бы ему в голову.

– Старый болван! Чтоб я больше не слышал таких добрых пожеланий в мой адрес!

Пенкрофт вернулся в комнату и рухнул в кресло, обхватив голову руками. Грабить, драться, спасаться бегством – всегда пожалуйста! Но чтобы к нему обращались на его родном языке, а он ни слова не понимал из этой тарабарщины, будто беседа шла на каком-нибудь диковинном наречии африканских туземцев – это уж извините!

Знать бы еще, кто этот усатый слизняк с собакой, вылезший из гардероба…

– Послушай, Бенджамин! Я знаю способ, как тебе спастись, то есть сохранить себе жизнь.

– И что же я для этого должен сделать?

– Ты должен поговорить с Вуперином. Если желаешь, могу доставить к нему хоть сейчас. Пока ты со мной, тебя и пальцем не тронут. Да и сам я не отправлю тебя на тот свет без предупреждения.

Кошмарный сон, да и только! Или же смерть его настолько непреложна и очевидна, насколько противоестествен сам факт его существования в этом городе?

– Высказывайся яснее! – Пенкрофт стукнул по столу кулаком. – Чего тебе от меня надо?

– Видишь ли, если бы ты разгадал тайну Прентина…

– Никакой тайны у него нет! Прентин может в любой момент размазать вас всех, как повидло по тарелке. Уж я-то его знаю как облупленного.

Усатик испуганно попятился.

– Не может быть! Это же блеф чистой воды…

Ага, удар попал в цель! Однако картина от этого не стала яснее.

– Ну, вот что, хлюпик…

– К чему эти издевательские эпитеты? Называй меня по имени, иначе разговора у нас не получится!

– Как хочу, так и называю! И передай остальным, что умирать я не собираюсь, ни с кем вступать в переговоры не намерен и вернулся сюда ради того, чтобы свести счеты с Прентином!

Посетитель замер, выпучив глаза. Рука его, потянувшаяся было подкрутить усы, затряслась. Даже песик словно окаменел со шнурком ботинка в зубах.

– Думай, что говоришь, Бенджамин! Здесь блеф неуместен, – и шепотом добавил: – Ведь это Город молчащих револьверов!

– Вот как? А я было вообразил, будто это Деревня говорящих сабель. За дурака меня держишь?

– Что тебе известно? И откуда?

– Для начала пусть твоя собачонка оставит в покое мои ботинки! – Один пинок, и мопсик по траектории, проложенной Штербинским, скуля вылетел в распахнутую дверь. – До чего же вы все мне осточертели! Зайцы трусливые, а не мужчины! Слоняются по городу, точно больные старухи. Можно подумать, будто ты не в Техасе, а на лечебном курорте для ревматиков! Но я-то здесь по серьезному делу, решил разобраться с этим Прентином!

– Но на каком основании?

– «На каком, на каком»… Будто сам не знаешь! – Надо запудрить мозги этому придурку, но как?! – Слушай меня внимательно, а если чего не поймешь, пеняй на себя! Дело в том, что Эрвин, прежде чем покончить с собой, написал мне письмо!

На тебе, получай награду за свое любопытство! Дайте человеку хоть раз высказаться так, чтобы у других ум за разум зашел.

– Боже правый… – Собеседник на глазах менялся в лице. – Бен, заклинаю тебя: молчи, хотя бы ради Хильдегард! – Физиономия его пожелтела, стала похожа на восковую маску, а сам проситель, дрожа всем телом, бухнулся на колени.

– Встань! – повелел Пенкрофт тоном Цезаря. – Так уж и быть, смилуюсь над тобой! Но пусть больше никто ко мне не суется!

– Спасибо… – пробормотал усатик и убежал прочь, забыв о собачонке.

Пенкрофт стоял в раздумье, пытаясь проникнуть в смысл уму непостижимых событий, как вдруг у него над самым ухом просвистел большой нож, вдребезги разбив матовое стекло в окне лестничной площадки. Наш герой бросился наземь плашмя. Другой нож, встреченный злобным тявканьем мопса, вонзился в стену. Пенкрофт выскочил из комнаты, захлопнул за собой дверь и пристроился на ступеньках лестницы. Здорово он разворошил осиное гнездо, всего лишь произнеся имя Хильдегард! А что будет, упомяни он таинственного Пробатбикола… Впрочем, не все же козыри сразу выкладывать.

4

Мысли в голову лезли невеселые. Неужто вновь возвращается пора невезения? Прежняя участь, все в той же изначальной упаковке, скрепленная нерушимой печатью покорности человека судьбе? А что, если довериться старине Штербинскому?

Нет, непродуктивная идея! Штербинский всплакнет, посочувствует, даже, может быть, в утешение ему извлечет из шкафа боа… Только ведь мех-то повылез, благодаря моли, которой боа явно пришлось по вкусу, остались считанные ворсинки.

Похоже, вся здешняя заваруха упирается в Прентина. Во всяком случае, для него лично Прентин хуже смерти – тем более, что грозится его убить. И филиппонцы носятся со своим Прентином, как господская прислуга – с фамильным фарфором. Стоит только упомянуть это имя, и все бледнеют и впадают в трясучку. Эх, шандарахнуть бы его как следует, чтоб раскололся вдребезги, как тот фамильный сервиз!..

Да-а, неприятностей не оберешься, если не узнать, что за птица этот Прентин. Может, поинтересоваться у Хильдегард? Но кто такая Хильдегард? Одно несомненно: именно эта особа свела Эрвина в могилу.

Кстати, сколько же можно рассиживать тут, на лестнице у черного входа? А с другой стороны, куда податься? В комнате торчать опасно, в саду подстерегает старик Штербинский, и, пока не выяснится, как зовут лакея, задушевной беседы у них явно не получится. Может, назвать его Эдуардом? А что, Эдуард Штербинский звучит очень даже неплохо. Впрочем, лучше не экспериментировать, прошмыгнуть побыстрее мимо и – на улицу. Ну, а дальше что?

Как ни крути, здесь, на приступочках еще можно отсидеться, но все же для постоянного местопребывания лестница – вариант не самый подходящий. И Штербинского скорее всего нарекли Эдуардом, если его папаша не был начисто лишен чутья к подобным вещам, то бишь к именам. Это ведь, в сущности, зависит от того, обладает ли человек музыкальным слухом. Правда, его, Пенкрофта, собственный папаша когда-то пел в хоре и даже баловался игрой на флейте, для чего, согласитесь, необходим развитый музыкальный слух, но вот ведь, вопреки всему, нарек сына Теобальдом.

Спрашивается, какое настроение души способно подтолкнуть человека, чтобы тот, взглянув на здорового младенца, решает: быть ему Теобальдом!

Теобальд… Таких имен и в природе-то не существует! Волей-неволей напрашивается предположение, что некий шутник вырезал все буквы алфавита, ссыпал в шляпу, встряхнул хорошенько, после чего стал выуживать буквы по одной и на восьмой притомился. Вот и сложились буквы в этакое несусветное имечко, что, заслышав его, люди на улице оглядываются. А появись на свет девочка, пришлось бы добавлять еще одну букву, чтобы получилась из нее Теобальда. Тьфу!

Впрочем, есть вопрос, куда более волнующий: отчего все в этом городе стремятся порешить Вальтера (а в данном случае его, Пенкрофта)?

От волнения наш герой провалился в сон, а пробудясь, услышал, как у подножья лестницы перешептываются двое.

– Короче, поднимись наверх и пристрели его… – явственно донеслось снизу.

– Готов побиться об заклад, что речь идет обо мне! – вмешался Пенкрофт в доверительную беседу.

Настало молчание, а затем кто-то откликнулся – спокойным, бесстрастным голосом:

– Почему вы не позволяете застрелить себя?

– Сам не знаю, но почему-то мне это не улыбается. И вообще… я сейчас занят. Приходите завтра, прием с четырех до шести.

– Вы в своем уме?! Желаете погибели целому городу?!

– Никому я погибели не желаю, но ваш приятель с пушкой пусть лучше сюда не суется. Спущу его с лестницы, так что костей не соберет, вот-те крест!

– Помилуйте, Вальтер, что все это значит?

– Неужто вы думаете, я вернулся домой, чтобы сразу же отбросить копыта?

– Вы утверждаете, будто бы рудник теперь не в руках у Прентина?

О каком руднике они толкуют? Медные шахты, алмазные копи? Или эти слова следует понимать иносказательно: скажем, Прентин владеет пакетом акций, и это служит источником обогащения?

Тогда при чем здесь Хильдегард и таинственный Пробатбикол? Право же, можно подумать, будто в этот город ссылают тихих помешанных, предоставив им возможность развлекаться кто во что горазд. Нормальный человек не способен углядеть хоть какой-то смысл в этом всеобщем безумии. Не исключено, что Прентин властвует над психами, жонглируя каким-то рудником, и стоит ему нечаянно уронить свою игрушку, как жители города вымрут все до единого. Но все равно остается вопрос, чего ради должен умереть и он, Пенкрофт, никоим образом к их забавам не причастный? И с какой стати Хильдегард выскочила замуж за Бернса, если любила Эрвина? Ну, постойте, сейчас мы швырнем камешек в ваше стоячее болото!

– Если хотите знать все подробности, обратитесь к Хильдегард! – крикнул он вниз своим невидимым собеседникам. – Бернс подтвердит, что Эрвин оставил для меня предсмертную записку, где изложил всю правду. А насчет рудника вам нечего беспокоиться. Я бы не вернулся домой, не будь дело улажено! Скажите Хильдегард всего лишь одно слово, и ей все станет ясно.

– Что за слово?

– Пробатбикол! Не забудете?

– Забудешь тут… По гроб жизни помнить будем! Только… при чем здесь это?

– Хильдегард вам растолкует. Или обратитесь к Бернсу, он ключевая фигура в этом деле. – Нечего жалеть мерзавца, подумал Пенкрофт и продолжил топить безвестного Бернса. – Неужели не ясно, что это он мутит воду? Передайте ему мои слова, а всем остальным скажите: я для того и вернулся домой, чтобы избавить вас от Прентина. Ужо сведу с ним счеты!

– Господи, что я слышу! – возликовал один из заговорщиков внизу. – Вы и вправду избавите нас от Прентина?

– Считайте, что уже избавились! А теперь поторопитесь передать мои слова Бернсу.

– Вы обождете нас здесь?

– Буду ждать с нетерпением. Бегите, да поживей!

Несостоявшиеся убийцы вылетели из дома, а Пенкрофт, как во времена давно забытого идиллического детства, оседлал лестничные перила и съехал вниз. Распахнул дверь и… наткнулся на два револьвера, нацеленных ему в грудь.

– Куда-а?!

– Что значит – куда! – после некоторой заминки вскинулся Пенкрофт. – Хотел проверить, здесь вы или уже подмазали пятки. И чтоб не вздумали курить, а то сигареты вместе с зубами повышибаю!

Растерянные парни не нашлись что ответить, а Пенкрофт, сунув руки в карманы, с независимым видом протиснулся между ними и зашагал к воротам.

– Эй! – испуганно окликнул его один из постовых. – Куда же вы?

– На кудыкину гору! Вот если бы меня поставили часовым, а я бы вздумал улизнуть, тогда ваш вопрос был бы уместен.

– Но ведь мы должны вас сторожить!

Нет, от них-то так просто не отвяжешься!

Пенкрофт вернулся. Толчком сдвинул козырек со лба и приблизил лицо вплотную к физиономии бдительного стража.

– Ты мне зубы не заговаривай! – сердито прошипел он. – Поставили стоять, вот и стойте! Считайте, что стоите здесь за наше общее дело!

Про себя же подумал: зря трепыхаетесь, ребята! Пока ваши заединщики не вернутся от Бернса, куда я их спровадил, вы меня не пристрелите. Должны же вы узнать, как обстоит дело с рудником. Ведь ежели он не в руках у Прентина, как я утверждаю, то к кому рудник перешел и вообще, куда он делся? Тут есть над чем покумекать. И пока вы мою лапшу с ушей не стряхнете, я могу чувствовать себя в безопасности. Привет, адьё!

Пенкрофт вышел за ворота.

Глава седьмая

1

Атмосфера в городе явно изменилась, Филиппон точно подменили. Вечер, а жизнь на улицах бьет ключом. И мужчины расхаживают с револьверами. Один из них под фонарем разглядывает свое оружие, ослабляет хватку, выпуская его из рук, и тотчас ловко подхватывает на лету, щелкает курком, помахивает дулом. А подойдя к Пенкрофту, доверительно шепчет ему на ухо:

– Мы нашли у Бернса улики! Теперь нам все известно, и, если подтвердится то, что ты говорил, Равиану несдобровать.

Каких джиннов он выпустил из бутылки? Жуть смотреть: шаги звучат чеканно и твердо, взгляды мужчин сделались недобрыми и колючими. Подобно тому, как перед грозой собираются тучи, так плотнее и гуще становится толпа вооруженных людей, пахнет свежей ружейной смазкой… Бежать отсюда, скорее бежать без оглядки!.. Но вдруг на Главной площади раздался крик:

– Что будем делать, Вальтер? Больше тянуть некуда!

– Верно подмечено… Говори, Бен, мы тебя слушаем!

М-да, припекло – не отвертишься… Множество рук подхватили его, водрузили на стол. Со всех сторон окружают толпы возбужденных людей, у каждого при себе заряженный револьвер. Стоит прозвучать хотя бы одному выстрелу… Нет, этого допустить нельзя!

– Люди! – воззвал к собравшимся Пенкрофт, и мигом воцарилась тишина. – Чтоб вы знали: власть Прентина кончилась! Я затем и вернулся, чтобы поквитаться с этим негодяем. Получив послание Эрвина, я понял, в чем состоит мой долг. Двенадцать лет неустанных трудов днем и ночью, с полной самоотверженностью, с риском для жизни… и вот теперь наконец-то я могу добраться до Прентина и взять его за глотку!

Над площадью пронесся оглушительный рев толпы.

– Эрвин всегда говорил, что с Равианом пора кончать! – выкрикнул кто-то, и Пенкрофт испугался, видя, как этот боевой призыв подействовал на распаленных филиппонцев: одни горячили коней, другие потрясали оружием. Кто он, этот Равиан?… Впрочем, кем бы ни был, главное – избежать кровопролития из-за неосторожного, по глупости и неведению вырвавшегося слова.

– Земляки! Братья мои! Зачем отправляться на поиски врага, когда здесь, у нас в городе, царит измена?

Над площадью гул, ожесточенные крики. Пенкрофт нервно сглотнул и огляделся по сторонам. Должно быть, так чувствует себя санитар в доме умалишенных, один среди множества вырвавшихся на свободу буйнопомешанных. Чутье подсказывало ему, что сейчас разгорается огонь из углей, годами тлевших под пеплом. Раздул пожар он, Пенкрофт, какими-то своими поступками или словами, и сдержать стихию вряд ли удастся…

– Друзья мои! Не станем отвлекаться, Равиан подождет. Прежде пусть Хильдегард выскажется по существу дела, а уж потом я выложу все, что мне известно. Нелишне бы призвать к ответу Бернса, коль скоро Эрвин прямо указал на него! Ну, и Пробатбикол… Это ведь тоже важно!

Тут началось нечто невообразимое. «Братья-земляки» мигом потребовали расправы над Бернсом и признания Хильдегард во всех грехах и готовы были вырвать у нее это признание, поджаривая ее на медленном огне. И вдруг у самой головы Пенкрофта просвистел нож, пущенный откуда-то из темноты. А с нашим героем творилось невероятное: охваченный безумным волнением и подъемом, он начисто забыл о том, что в действительности ни сном ни духом не ведает о делах филиппонцев, и бросал свои реплики наугад. Возвышаясь над толпой, он ощущал прилив небывалой энергии и власти над людьми. Он сделал шаг вперед и, воздев кулаки, грозно взревел, перекрывая шум на площади:

– Ни ножом, ни пулями, ни убийством из-за угла меня не возьмешь! Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, и покараю виновных, как они того заслуживают!

«Что же это делается?!» – с ужасом думал Пенкрофт, когда толпа, подхватив его на руки, понесла куда-то. Все размахивали шляпами, кричали «ура!», и он поймал себя на мысли, что и сам начинает верить в ту чепуху, которую несет, и с решимостью и неукротимым боевым пылом готов встать во главе масс и повести их за собою. Весь вопрос – куда?…

Что за странное чувство опьянения, предвкушения победы! Похоже, он и сам впал в дурман, заводя и подхлестывая себя. А заполонившие площадь мужчины грянули какую-то песню! Может, гимн Филиппона? У перекрестка его вновь подсадили на возвышение, предназначенное, очевидно, для уличного оркестра, и потребовали продолжить речь. Видимо, одолевавшие толпу страсти изливались в его словах.

– Говори же!

– Валяй, Бен, мы слушаем тебя!

Пенкрофт сделал шаг вперед и знаком заставил всех замолчать.

– Вот что я вам скажу, люди! Хватит попусту болтать языком, пришла пора действовать! Прошу всех разойтись по домам и обождать, пока я строну лавину, которая погребет под собой гнусную ложь, подлость и все мерзости, изничтожающие город вот уже двенадцать лет!

– Равиан! – взревели бравые парни, с трудом удерживая коней на месте.

– Я ведь уже говорил вам, что сперва необходимо разоблачить измену в наших собственных рядах! – в сердцах вскричал Пенкрофт: дался он им, этот Равиан! – Разберемся со своими делами, а там и до него черед дойдет!

На бочку рядом с возвышением вскочил какой-то тощий, скелетообразный тип и завопил, брызгая слюной от негодования.

– Почем нам знать, правду ты говоришь или арапа заправляешь?! Отродясь был отпетым мошенником, всем бабам в городе головы задурил, а теперь, вишь…

Этого еще не хватало! Впрочем, Пенкрофт мигом заткнул ему глотку, испытанным мастерским хуком отбросив обличителя в гущу толпы.

Успех превзошел все его ораторские достижения… Долго не смолкали восторженные крики, шляпы, как стаи птиц, взмывали в воздух, и наконец взметнулись и купленные второпях ракеты. С неумолчным треском тьму прочерчивали красные, синие, зеленые трассирующие змеи, вспыхивали разноцветные звезды.

Теперь запах пороха стал реально ощутимым. Однако выстрелов пока что не прозвучало.

– Попробуй доказать свою правоту, Бен! – визгливо прокричала какая-то высунувшаяся из окна особа.

– Филиппон – Город молчащих револьверов, а не болтливых баб! – немедленно парировал Пенкрофт.

Его слова были встречены всеобщим одобрительным хохотом. Откуда что берется – эта непостижимая, молниеносная реакция: удачная шутка, боевой клич, вовремя нанесенный кулачный удар? Откуда идет эта сила?

Да ведь она вовсе не его собственная, сила эта! Она вливается в него, Пенкрофта, слагаясь из волевых устремлений множества собравшихся людей, которым нужен предводитель, человек сильнее их всех вместе взятых, способный повести их к цели.

– Боргес остерегал связываться с Беном! – не унималась бабенка. – Неужто не ясно: Бен – мастер заваривать кашу, а мы потом расхлебывай!

– Кстати Боргеса припомнила! – обрушился Пенкрофт на вредную тетку. – Уж чья бы корова мычала, а его – молчала! – разошелся он, подумав, что нелишне будет швырнуть комок-другой грязи в этого зловредного Боргеса. – Стоит мне выложить все, что я знаю, и Боргес без порток припустится из Филиппона как наскипидаренный!

– Верно сказано, Боргес – тип подозрительный!

– Мне давно его рожа не нравится! Айда к Боргесу, и пусть попробует отвертеться!

– Погодите, люди, сначала надо…

Слова его потонули в шуме, возбужденная толпа устремилась куда-то. Пенкрофт отошел в сторонку перевести дух. Голова идет кругом от этой неразберихи в городе. Кто этот таинственный Прентин, заточивший его в Филиппоне и угрожающий ему смертью? Неважно! Сейчас главное – смыться отсюда поживее, иначе того гляди будешь болтаться на суку. В любой момент может выясниться, что он наугад молол всякую чушь.

Нахлобучив шляпу чуть ли не на глаза, Пенкрофт двинулся с твердым намерением выбраться из этого окаянного города. Он был вконец измучен, его терзал голод. Сейчас бы прилечь, отдохнуть…

У аптеки на углу толпилась кучка людей, и аккурат в ту сторону направлялся господин Кёдлингер. Под мышкой он крепко сжимал сломанный зонт, поскольку стоило только по рассеянности поставить его рядом, как зонт сразу же раскрывался. Пожалуй, если простроиться к чудаку, может, и удастся проскользнуть незамеченным.

– Как поживаете, господин Кёдлингер?

– Спасибо, и вам желаю того же. Вам в какую сторону, господин доктор?

– Вон в том доме на углу меня ждет пациент. Он простудился, и я опасаюсь, как бы у него не открылось желудочное кровотечение! – не моргнув глазом, выпалил Пенкрофт.

Кёдлингер гоголем вышагивал рядом с ним, лишь время от времени останавливался и тряс ногой, когда наступал босой подошвой на непогашенный окурок.

– Не понимаю я здешних людей, – качая головой, изрек Кёдлингер. Он застыл на миг, поджав обожженную ногу, что придало ему сходство с аистом.

– Вы тоже? – удивился Пенкрофт. – Хотя, казалось бы, кому, как не вам понять их закидоны.

Сзади послышался странный шум, и, обернувшись, Пенкрофт увидел, что отовсюду с возбужденными возгласами стекаются люди. Не иначе как разыскивают его, поскольку Бернс заявил, что история с Пробатбиколом ему самому не ясна. Впрочем, здесь куда ни ткни, одно ясно: что дело темное… Возможно, жаждущие справедливости граждане Филиппона сунулись к нему домой, наткнулись на околпаченных часовых, а тут заодно выяснилось, что Боргес чист, как младенец, а Хильдегард вообще ни о чем ни сном ни духом не ведает. Словом, обитатели дурдома в полном составе рыщут в поисках его, Пенкрофта.

– Господин Кёдлингер, нельзя ли поживее?

– Спасибо, я уже поужинал… – как всегда невпопад ответил редактор, однако прибавил ходу. Он судорожно сжимал под мышкой зонт, пенсне подрагивало у него на кончике носа, когда он, высоко вскидывая ноги, спешил за своим спутником.

Пенкрофт оглянулся и невольно ускорил шаги. Словно пожар занялся – во всех окнах вспыхивал свет, отовсюду сбегались взволнованные люди, толпа прибывала… Он дружески хлопнул Кёдлингера по плечу.

– Не пробежаться ли нам трусцой, господин редактор?

– Не беспокойтесь, завтра отдам, – ответил Кёдлингер и припустился бегом.

Что за дурь, с какой стати ему вздумалось тащить Кёдлингера за собою? Зачем ему нужен этот чокнутый редактор? Впрочем, не все ли равно? Человек он приятный, безобидный. Опять же, если в ходе преследования утратившие сноровку городские стрелки промахнутся и ненароком попадут в дурачка, – невелика потеря. Подвергать риску какого-нибудь уважаемого человека было бы бессовестно.

Беглецы уже почти добрались до окраины города, когда впереди послышались шум, гам, топот бегущих ног: судя по всему, взволновавшая горожан сенсация каким-то образом долетела и сюда.

– Господин Кёдлингер! Постоим в подворотне, вдруг дождь пойдет…

Кёдлингер щелкнул зажигалкой, предлагая ему закурить, и свернул в подворотню.

Шумная толпа приблизилась к тому месту, где они укрылись. Какая-то женщина высунулась сверху из окна:

– Пречистая Мадонна! Что там опять стряслось?

– Вальтера ищем! Он отправил нас к Хильдегард с поручением…

– Ну и что?

– А Хильдегард возьми да и застрелись!

– Святое небо! – возопила женщина. – Где же Бернс?

– Подпалил дом и сбежал!

Меж тем людской поток рос и ширился, по всему городу эхом разносилось его имя, люди с факелами и автомобильными фарами рыскали по всем улицам-переулкам, разыскивая его, а он с гудящей головой стоял, прижавшись к стене, и чувствовал: это конец!

Брякнул сдуру какую-то чушь, а оказалось, что в ней заложен смысл. Не иначе как Эрвин его посредством осуществил акт возмездия!

Неужели и другие имена-события несут какой-то определенный смысл? Похоже, он вляпался в нечто грязное, гнилое, смертельно опасное. Чего ни коснись, либо убьешь кого-то, либо тебя пристукнут.

И вот наконец прозвучали револьверные выстрелы. Крики, вопли раненых, грохот… Вон что: там, оказывается, возводят баррикаду! Набежали стрелки с ружьями. Опустились на колено – пли!.. Только и слышно, как свистят пули. Один из сражающихся вскрикивает, хватается за грудь рукой, роняет оружие и падает… Стрельба идет и из окон, на крыше дома наискосок мокрыми одеялами пытаются сбить языки пламени, одного из тушителей пожара настигает пуля, и он камнем летит вниз.

Адская стихия разбушевалась.

Какой-то молоденький парнишка бросается на колени у подворотни, где укрылись Пенкрофт с Кёдлингером; паренек спасается от пуль, которые знай впиваются в штукатурку. Откуда ни возьмись прибегает разгоряченная перестрелкой женщина с двумя револьверами; лицо ее покрыто пороховой гарью.

– Ну что, удалось отыскать этого пса?! – интересуется наблюдательница сверху.

– А как же! Отыскали с божьей помощью! – отвечает та, у которой в каждой руке по револьверу. – Всадили в него десяток пуль и. повесили на самом высоком столбе. Вальтер оказался прав! Боргес тоже был с Прентином заодно. Под полом обнаружили тайник, а там деньжищ видимо-невидимо и письма от Прентина… – продолжить женщине не удалось: пуля задела ей щеку.

От ужаса у Пенкрофта перехватило дыхание. Дернула его нелегкая заявиться сюда и наболтать черт-те чего. А теперь люди мрут как мухи… Или это глас судьбы, а он – всего лишь безумный глашатай, возвестивший то, что этим людям хотелось знать? Погруженный в звуковой хаос город был почти не виден за жаркой дымовой завесой.

Отовсюду доносятся голоса, выкрикивающие его имя, стрекочут очереди – в ход пошли уже автоматы, горят дома, и стоящий рядом с ним Кёдлингер задумчиво произносит:

– Ну и столпотворение…

2

Иной раз поражаешься, до чего же несправедливы так называемые поверья. Принято считать, к примеру, будто бы в Техасе только и делают, что дерутся, стреляют, устраивают поножовщины и пускают красного петуха, а между тем мы уже успели убедиться, что для беспорядков требуется поистине серьезная причина. Но даже в этом случае полиция не забывает о своих обязанностях. Стражи порядка заботятся о поддержании оного, отговаривают желающих попасть в город от этого намерения, потому как между горожанами возникли расхождения во взглядах.

Притом сами полицейские тоже находятся за чертой города, чтобы обеспечить водовозам свободный доступ и помогать в переноске раненых на школьный двор. Какой смысл рваться в очаг беспорядка, чтобы навести порядок, а значит, тоже пускать в ход оружие. Там и без того пальбы хватает.

Нет, полиция не должна подавать дурной пример, приумножая суматоху! Капитан Стоуренс старался довести эту мысль до своих подчиненных, которые возбужденно переминались с ноги на ногу и поглядывали в ту сторону, где шла перестрелка.

Был поздний вечер, а бои на улицах города не затихали.

…В одном месте Пенкрофт угодил между двух огней: навстречу ему неслась разгневанная толпа, другая настигала сзади. Поди пойми, кто здесь кого преследует; по всей вероятности, друг друга. Это ему на руку, лишь бы не за ним гонялись. Пенкрофт ворвался в калитку какого-то дома и по пожарной лестнице взобрался на крышу. И начался аттракцион почище циркового: бегом по кровле, головокружительные прыжки, перескакивание с крыши на крышу. Знать бы только, куда бежать из этого ада!

Взрыв страстей наверняка готовился давно и исподволь, сдерживаемый Прентином. Но ведь горячая южная кровь не склонна к долготерпению. Так хищник мигом превращается в необузданного зверя, стоит ему учуять царапину на руке дрессировщика. Запах крови пробуждает инстинкты… Кровь! – подсказывает хищнику голос природы. Лучше этого нет ничего на свете! Этот первобытный зов побуждает забыть все навыки дрессуры и нападать, бросаться на жертву, рвать и терзать…

Хильдегард покончила с собой, Бернс поджег собственный дом… Это и послужило той каплей крови, запах которой чувствуется издалека, пробуждает воспоминания, будоражит убийственные страсти.

Вот и мчится новоявленный Бенджамин Вальтер, перескакивает с крыши на крышу, лишь бы не захлестнул его кровавый поток. Он останавливается на мгновенье, перевести дух, и слышит позади чье-то затрудненное дыхание.

– Куда вы, собственно, направляетесь, уважаемый? – интересуется Кёдлингер, который, оказывается, увязался за ним и тоже скачет по крышам, стараясь не отставать. Но даже эта безумная гонка не подвигла его расстаться со сломанным зонтом.

– Что за спешка вынуждает вас летать по воздуху? Не одобряю я этих новшеств! – Редактор поправляет сползшую шляпу, в которой зияет дырка, а с противоположной стороны виднеется выходное отверстие.

– Скажите, господин Кёдлингер, куда бы вы сейчас отправились, не будь меня с вами?

– В прошлом году ему стукнуло пятьдесят два.

Он все время забывает, что у Кёдлингера – как выражаются филиппонцы – парализован центр, помогающий составлять ответы. Однако он вполне понимает все, что ему говорят… Между тем стрельба все ближе, внизу шныряют вооруженные люди.

– Отведите меня к себе, – попросил Пенкрофт. – Я очень устал и хочу спать. Найдется у вас для меня местечко переночевать?

– Ладно, я ему напишу, – кивнул Кёдлингер и зашагал впереди Пенкрофта.

Так они и пробирались по крышам. Господин редактор время от времени застывал на месте, вглядываясь в темноту, – ни дать ни взять предводитель индейцев, – затем снова шел вперед.

На крыше, сплошь увешанной сохнущим бельем, он в нерешительности остановился.

– В этом доме почта. Значит, нам надо свернуть налево. Если увидите где-нибудь гнездо аиста, скажите.

– Зачем?

– Я все ему передам.

Дурацкие ответы Кёдлингера, которые прежде забавляли его, сейчас вызывали неодолимое желание столкнуть господина редактора с крыши. Постепенно они добрались до окраины, осталось миновать всего лишь несколько убогих домишек. Как же выведать у Кёдлингера, где тот живет? Спрашивать бесполезно, он все равно не ответит. И тут Пенкрофта осенила гениальная идея. Он указал на крыши окрестных домов и поинтересовался:

– Сколько вам лет, господин Кёдлингер?

– Я живу вон в той хибаре на краю леса, – ответил чудак, ткнув пальцем в сторону берега реки.

Ур-ра! Значит, все-таки можно найти подход к господину редактору. Они слезли с крыши и двинулись к деревянному дому, стоявшему на отшибе. Окна были освещены. Выходит, у Кёдлингера есть семья?

Жилое помещение одновременно служило и редакцией. За столом сидел на редкость неряшливый и оборванный тип с бородой и ковырял в зубах перочинным ножиком.

Интересно, кто это?

– Добрый вечер, – поздоровался Пенкрофт. – Не знаю, кто здесь хозяин дома…

– Я хозяин дома, – перебил его бородатый.

Все стены были увешаны картинами. Обстановка потрясающе роскошная: гобелены, кружевные занавески, бронзовая люстра редкостной красоты, – и все это в какой-то жалкой халупе…

– Прошу прощения, что вторгся незваным гостем, – обратился он к бородатому, от которого, казалось, веяло покоем. – Могу я пристроиться в этом большом кресле? Или в нем кто-то спит?

– Я в нем сплю. – Ответ прозвучал бесстрастно, можно сказать, без точки в конце фразы, а сам хозяин дома при этом даже не удостоил Пенкрофта взглядом.

– Скажите… Найдется у вас что-нибудь перекусить?

– Найдется.

Странный человек нырнул под стол и извлек оттуда жареного гуся, калач и бутылку дорогой малаги, но вся еда была залита какой-то темной, маслянистой жидкостью, похожей на типографскую краску.

– Извините, но это…

– Ешьте на здоровье.

– А… как же это черное масло?…

– Его тоже можете съесть. Мне не жалко…

Пенкрофт решил больше не приставать к нему. Хозяина даже грубияном не назовешь – скорее вялый какой-то, апатичный. Насколько мог, он постарался счистить краску и мало-мальски утолить голод.

Неряшливый бородач расхаживал взад-вперед по комнате, что-то бормоча себе под нос.

А господин редактор первым делом стянул веревкой непослушный зонт и поставил его в угол. Единственную манжету, петли которой были скреплены цветной тесемкой, водрузил на стол. Пиджак повесил на гвоздь, и оказалось, что под пиджаком и накрахмаленной манишкой скрывается сине-красная полосатая трикотажная майка. Подхватив ведро, Кёдлингер вышел из дома.

Пенкрофт огляделся по сторонам. Помимо картин, на стенах красовались литографии, карты, расписания поездов. В центре – портрет эрцгерцога Франца Фердинанда с супругой. И вообще память о трагически погибшем наследнике австрийского престола занимала здесь главное место – вероятно, господин Кёдлингер происходил из семьи австрийских эмигрантов. Здесь можно было увидеть изображение Венской биржи и дворца Шёнбрунн, а также олеографию по мотивам трагедии в Майерлинге.[1] У стены стоял стол с большой табличкой на нем:

ВНИМАНИЕ! РЕДАКЦИЯ!

РАБОТАЮ БЕЗ ПЕРЕРЫВА НА ОБЕД И СОН!

ПРИЕМ ПОСЕТИТЕЛЕЙ – ДВЕ МИНУТЫ, ДА И ТО В ПОРЯДКЕ ИСКЛЮЧЕНИЯ.

ВХОД С КОЗАМИ, ОСЛАМИ И СОБАКАМИ КРУПНЫХ ПОРОД

КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩЕН,

НО НЕ НАКАЗУЕМ!

Вся комната пестрела подобными указателями, рассчитанными явно на слабоумных. Так, дверцу шкафа украшала эмалированная табличка, где открытым текстом сообщалось:

ШКАФ

Высеченное на входной двери предупреждение вызывало недоуменный вопрос касательно его смысла:

ОСТОРОЖНО! ДВЕРЬ!

К стеллажу, заваленному папками со скоросшивателями и рукописями, была прикреплена стеклянная табличка с надписью:

ДЛЯ БУМАГ!

ПРОСЬБА ВЫТИРАТЬ НОГИ!

Какое небрежное обращение с дорогими вещами! Пол развалюхи был устлан великолепным персидским ковром, в одном месте прожженным сигарой, в другом – залитым чернилами. И все же с некоторым педантизмом и этот экспонат сопровождался пояснением, как экзотическое растение в оранжерее. К ножке стола была прислонена табличка:

ОСТОРОЖНО! ПЕРСИДСКИЙ КОВЕР!

Полированный письменный стол из дерева ценной породы… чего там только не было! Корректуры, оттиски, бронзовая чернильница, антикварные часы, гаванские сигары, большей частью рассыпанные по ковру и раздавленные… Позади стола – огромное, до полу, зеркало венецианского стекла…

Ах, да какое ему до всего этого дело! Необходимо поспать, собраться с силами и бежать, бежать из города, спасаясь от Прентина!

В комнате появился Кёдлингер, вытирая руки; с волос его капала вода, а челюсти двигались, словно он пережевывал что-то. Может, жевательную резинку? Вытянув перед собой руки, он изучающе разглядывал их поверх пенсне. Затем повесил полотенце и, порывшись в груде вещей на столе, отыскал эмалированную табличку, которая заняла свое место на крючке поверх полотенца.

ПОЛОТЕНЦЕ!

ВНИМАНИЕ! ЕГО МЕСТО – ЗДЕСЬ!

Проделав все эти манипуляции, господин редактор сел за стол и принялся что-то писать, всем своим видом давая понять, что занят серьезной работой. В комнате снова появился бородатый, раздирая руками спелый ананас. Подумав с минуту, протянул половину гостю. Пенкрофт лишь теперь почувствовал, до чего же он голоден. Схватил истекающий соком ананас и благодарно кивнул.

– Вот спасибо!

– Меня это не интересует! – раздраженно воскликнул хозяин. – Что вам нужно?

– Хотелось бы поспать…

– Мне тоже!

– У меня есть все основания опасаться недоброжелателей. Не могли бы вы постоять на страже, пока я вздремну?

– Постою на страже! – Бородатый выдвинул ящик комода, долго рылся в нем, попутно перебив немало дорогих фарфоровых безделушек, пока наконец не отыскал револьвер с костяной рукояткой искусной работы. – Надеюсь, заряжен, – сказал он и на пробу выстрелил два раза подряд. Венецианское зеркало со звоном разбилось. Один из осколков упал на рукопись господина редактора. Тот почесал пером макушку, стряхнул осколок на пол и продолжил свою работу.

Бородач с удовлетворенным видом осмотрел револьвер и буркнул:

– Можете спать спокойно.

Пенкрофт устроился в кресле. Глаза у него слипались. Наконец-то он чувствовал себя в безопасности. Поспит часок-другой, и только его видели.

– Случаем не знаете, – в полусне, едва ворочая языком, поинтересовался он, – кто такой Прентин?

– Как не знать! Знаю.

– В таком случае откройте секрет.

– Я и есть Прентин.

3

Перед ним с револьвером в руке стоял Прентин собственной персоной!

Сна как не бывало. Надо же так влипнуть! Этот псих сейчас спустит курок, и – кранты. Знать бы хоть, за что придется поплатиться жизнью!

– Собираетесь убить меня?

– Ага, – кивнул Прентин.

– По-вашему, я это заслужил?

– Да.

– Тогда валяйте… – Он не закончил фразу. Воспользовавшись тем, что удалось отвлечь внимание собеседника, с силой толкнул ногой стол, который с грохотом опрокинулся, свалив Прентина навзничь. Револьвер выстрелил, пуля впилась в потолок, а Пенкрофт, не теряя ни секунды, выскочил за дверь и понесся со всех ног. Он добежал до насыпи, задыхаясь, вскарабкался наверх, к рельсам, где стоял состав из нескольких товарных вагонов.

Пенкрофт пролез под вагоном, так как двери были с другой стороны, и увидел обшарпанное здание вокзала с надписью: «ФИЛИППОН». Вдоль платформы торопливо шел обходчик с сигнальным фонарем. Улучив удобный момент, беглец вскочил в вагон, задвинул дверь и без сил растянулся на полу.

Сон сморил его мгновенно.

Разбудил Пенкрофта скрип тормозов и чей-то голос вдали. Поезд остановился… явно у спускного желоба: из вагонов в хвосте состава с грохотом посыпалось что-то. Должно быть, уголь… Беззаботно насвистывая, Пенкрофт затянулся сигаретой. Эх, сейчас бы глоток спиртного для поднятия настроения!.. Ладно, он готов без еды, без питья трястись в товарном вагоне сколько угодно, лишь бы очутиться подальше от Филиппона, от этого рассадника мерзости. Чтоб он провалился, этот Город молчащих револьверов, где вся жизнь сплошь окружена тайнами, а если молчащие револьверы не дай Бог заговорят, то будут тарахтеть, покуда не доведут до конца свое кровавое дело. Незачем ему ковыряться в чужих неприятностях, с него собственных забот-хлопот хватает.

Поезд медленно тронулся и покатил дальше, а Пенкрофт резким толчком ноги пнул в край двери. Та с негромким скрипом отошла вбок, и в проеме показалась усеянная серебряными крапинками роскошная темно-синяя завеса – величественное звездное небо. Сколько раз путешествовали под его покровом бездомные бродяги, лежа на спине и обозревая вечность. При этом они прекрасно понимали, что в тот же час, в других краях точно так же катят по рельсам вагоны – по равнинам и горам, меж больших городов и малых, от деревни к селу, вдоль промышленных кварталов на подступах к столицам. Но стоит лечь навзничь, и ты ничего этого не видишь, а плывешь по звездному небу, в синем просторе, подавленный вышним величием, и все твои неурядицы, беды, страсти, стремления кажутся ничтожно мелкими. Звездная бесконечность над головой убаюкивает, успокаивает, внушает чувство, которое не описать словами. В такие минуты сознаешь, что тебе хорошо. Даже если у тебя все плохо, в этот момент тебе хорошо.

Ах, как хорошо!

Лежишь себе, покуриваешь, поправишь под собой поудобнее пиджачишко, чтобы револьвер в кармане не давил в бок, и мысли в голову лезут всякие… Главным образом о Мэг.

Да, если уж задумываешься над серьезными вещами – о завтрашнем дне, например, или о прочих подобных глупостях (умнее которых, по сути, и нет ничего на свете), тогда лучший предмет для размышлений – Мэг. Которую он любил и до сих пор любит, хотя и побаивается. Он и прежде ее боялся. Прямо какое-то наваждение. Эта женщина – воплощенное чувство долга, ответственности, порядочности и обязательности. Каждый поступок ее, каждое слово, каждая мысль есть не что иное, как убийственный приговор его, Пенкрофта, характеру и сути.

Угораздило же их полюбить друг друга!

Пенкрофт вздохнул.

Чудной мир сотворил ты, Господи, не взыщи, что критикую тебя! Ведь можно бы подумать, будто идеал Мэг – какой-нибудь судья или инженер, любитель порядка и педант до мозга костей. Этот не поленится смерить температуру воды в ванне, и, если она окажется хотя бы на градус теплее или холоднее, в ванну не полезет. И часы заводит раз в сутки, в одно и то же время.

Скажи, Творец-Создатель, с чего люди взяли, будто бы передвигаться в пространстве можно лишь с определенной целью? Вот уж поистине бесцельная привычка! Куда как проще было бы, обратись человек в железнодорожную кассу с просьбой: дайте, мол, билет за энное количество долларов с четырьмя пересадками, туда и обратно, но без каких бы то ни было обязательств со стороны пассажира. И заказчику бы отмерили на специальных весах причитающееся за уплаченную сумму расстояние поездки, и кати себе на здоровье, знай следи при пересадках, чтоб не опоздать на нужный поезд. Добрался до неведомой цели, погостил денька три в неизвестном городе, и никто тебе не скажет, где ты находишься: нормы международного юридического права предписывают соблюдать тайну.

И вот я спрашиваю вас, люди, собратья мои, – расфилософствовался наш герой, – к чему мы пришли с нашей системой четко налаженных, спешных и, главное, целесообразных переездов?

А еще почтительнейше вопрошаю: насколько приятнее мое путешествие, цель коего вообще не поддается определению? Никто не требует отчета, почему, скажем, ты не спишь по ночам, а околачиваешься на улице – даже в дождливую погоду, и где бываешь, если в перерыве между супом и жарким отлучаешься на несколько минут, а то и месяцев. Какая логика в том, чтобы спать ночью, а суп непременно заедать отбивной, почему необходимо торчать в четырех стенах семейного гнезда, ежели тебе это не по нутру?

Какой цели служит целесообразность?

Впрочем, вскоре Пенкрофту представилась наглядная возможность убедиться, что поездки целевого назначения не столь уж напрасная педантичность со стороны цивилизованного человечества. Он сообразил, что поезд подкатил к какой-то более крупной станции, поскольку состав затормозил, когда огни города остались позади. Стало быть, товарняк отгоняют на запасный путь, дабы уступить дорогу скорому поезду.

Верно, так оно и есть: станционные огни виднелись вдалеке. Пенкрофт выбрался из вагона и решил немного пройтись вдоль насыпи. Если состав вдруг тронется, он успеет вскочить. Поблизости за деревьями виднелся обшарпанный домишко, похожий на корчму. То, что надо!

Соблюдая осторожность, Пенкрофт двинулся к хибаре… как вдруг из-за деревьев вынырнул какой-то субъект. В правой руке он держал револьвер, а левой выуживал из кармана кусочки съестного и отправлял в рот. Лунный свет озарил лицо незнакомца, и у Пенкрофта вырвался испуганный вскрик.

Прентин!

Наш герой был не робкого десятка, но при столь неожиданной встрече любой перетрусит.

В два прыжка он очутился в вагоне, задвинул дверь и запер ее на засов.

Что же это получается? На машине преследует его Прентин, что ли?

На всякий случай Пенкрофт вытащил кольт – пусть будет наготове. Поезд тащился на север целые сутки, теперь уже и до Чикаго недалеко. А Прентин тут как тут!

Раздался протяжный гудок, и состав тронулся. Без еды и питья Пенкрофт трясся в товарном вагоне до следующего вечера. Силы его были на исходе. Зато опасность несомненно отдалялась. Лишь бы как-нибудь дотянуть до Нью-Йорка, а там все забудется как кошмарный сон.

Что нужно было его преследователям?

Хотели воочию убедиться, что он покинул их гостеприимный город? Убедились.

Состав миновал две станции с довольно долгими стоянками, но Пенкрофт даже дверь не открыл. А к вечеру, чувствуя, что больше не выдержит, на очередной стоянке отодвинул засов.

Моросил мелкий, противный дождик. Оно и понятно: это вам не жаркий Техас, здесь климат другой. Состав опять загнали на запасный путь, в стороне от станции. Вдали, сквозь дымку тумана, мерцали огни города.

Пенкрофт осторожно выбрался из вагона. Зябко поежившись, поднял воротник пиджака и, поскальзываясь, стал пробираться вдоль насыпи. В одном, особенно скользком месте он не удержался на ногах и скатился вниз. Где же он находится? Хорошо, если в портовом городе: сел на пароход и плыви до Нью-Йорка. Но сперва неплохо бы подкрепиться. В кромешной тьме где-то мерцал слабый огонек – должно быть, жилье. Пенкрофт устремился туда. В стороне, в нескольких метрах от него послышались хлюпающие шаги – кто-то пробирался по грязи и лужам. Выйдя на дорогу, Пенкрофт столкнулся с путником, который, как и он сам, месил грязь. У Пенкрофта вырвался крик ужаса: при свете придорожного фонаря он узнал… Прентина!

Не раздумывая, Пенкрофт схватил его за глотку, а правый кулак обрушился на противника, как паровой молот. Серию ударов завершил мощный пинок, и Прентин отлетел в кусты, а наш герой из последних сил карабкался на насыпь, срывался, сползал вниз, набил синяков и шишек, извозился в грязи до неузнаваемости, пока наконец снова не забаррикадировался в вагоне.

Его вынужденная голодовка длилась уже двое суток. Бог даст, еще сутки он продержится, а за это время, глядишь, доберется до какого-нибудь из крупных городов Севера. Думать он был не в состоянии. Валялся без сил в полузабытьи, и в его затуманенном сознании возникали страшные картины: обессиленные бродяги, не сумевшие выбраться из вагона, умирали от голода в пути, и на конечной станции где-нибудь в штате Нью-Йорк или в Канаде их извлекали уже в виде иссохшей мумии.

На следующий вечер, часов около десяти, вагон снова подпрыгнул на стрелках, заскрипели тормоза, послышался свисток… Состав остановился.

Пенкрофт выглянул. Хлещет дождь, холодно… Неприглядная картина. Это вам не солнечный Техас!

Наверняка заехали в северные штаты, неприветливый зимний Нью-Йорк встречает путников без особой радости. Завтра, возможно, вагон завезет его в край голых лесов, застывшей от морозов природы… Пенкрофт спрыгнул из вагона с противоположной от вокзала стороны. Плюхнулся на живот, затаился. Сон свалил его внезапно, он даже не чувствовал, что лежит на холодной, волглой земле. Очнулся он от стука колес – поезд ушел. Ну и ладно, этак докатаешься до того, что сам коньки отбросишь. Сперва надо сориентироваться на новом месте. Он с трудом поднял тяжелую голову и взглянул на станционное здание напротив. Глаза у него полезли на лоб, а челюсть отвисла. Надпись на фронтоне гласила:

ФИЛИППОН

Глава восьмая

1

Значит, приехал туда же, откуда уехал! Находится все в том же окаянном городе, хотя был уверен, что добрался как минимум до северной границы Техаса. Как был – насквозь промокший, вывалянный в грязи, – Пенкрофт прямиком направился к дежурному по перрону.

– Скажите, любезный, – через силу прохрипел он, – куда идет этот товарный состав?

Дежурный смерил его взглядом с головы до пят и недовольно махнул рукой, словно напоминая себе о служебном долге: коли ты при исполнении, то обязан отвечать на вопросы даже самого распоследнего бродяги.

– Вокруг города. Цельные сутки ходит, как заведенный. Уголь возит – из шахты к хранилищу.

Выходит, трое суток он катался по кругу! То самое путешествие – на определенную сумму, с двумя пересадками и безо всякой конкретной цели.

Получается, что лучше знать наперед, куда ведет твой путь, средь ночи и под проливным дождем? Пенкрофт вынужден был признать эту истину. Даже здесь Мэг оказалась права, как всегда. Впрочем, он давно подозревал, что Мэг права всегда и во всем. Это ее единственный недостаток, и заключается он именно в том, что других недостатков за его бывшей женой не водится.

Подобные люди своим возвышенным примером дурно влияют на прочих, менее совершенных. Согласитесь, ведь не все равно, катаешься ли ты вокруг Филиппона по кругу или мчишь к северной границе штата! Факт, против которого, как говорится, не попрешь. Надо будет срочно сообщить об этом Мэг: уж она, при ее-то уме, небось давно додумалась до этой истины и без катаний по кругу… Теперь понятны эти его навязчивые встречи с Прентином, ведь это чудище обитает вблизи насыпи, неподалеку от будки обходчика, а по ночам шляется невесть где, обделывая свои темные делишки. Выходит, не зря Пенкрофт врезал ему по кумполу! Пожалуй, это единственный плюс в длинном перечне минусов. Ну, что ж, если судьбе непременно угодно, чтобы он, Пенкрофт, остался здесь и его закидали камнями, он принимает вызов судьбы и остается. Продрогший в результате неожиданной перемены погоды (что в Техасе отнюдь не редкость: стоит разразиться грозе, и густой, волглый туман окутывает всю округу) Пенкрофт зашагал к городу.

А вдруг дежурный подшутил над ним, или же на севере штата находится город с таким же названием? Блуждаешь в потемках, не разбирая дороги… Может, это вовсе не Техас?

Вдали замелькали частые вспышки, глухим эхом отозвались выстрелы…

Нет, над ним не подшутили, это Техас. А впереди – Филиппон!

Но ведь если передвигаешься пешком, не обязательно ходить по кругу. Должен же быть поблизости какой-нибудь городок или поселение, где жители ни сном ни духом не ведают, что в Городе молчащих револьверов идет пальба.

Пенкрофт выбрался на проезжую дорогу и из последних сил зашагал вперед.

Побив все рекорды, под утро он достиг соседнего городка и двинулся по главной улице, предположительно ведущей к вокзалу.

Улица вывела его к Главной площади, обсаженной кактусами и тропическими растениями. Вокруг новые белые дома – здесь явно процветает промышленность, и народ не бедствует. Пенкрофт только было решил обратиться за разъяснениями к первому встречному, как сзади под ребра ему уперлось дуло револьвера.

– Вперед, и без фокусов! С Бернсом шутки плохи!..

Вот вам, здрасьте! Верь после этого народной молве: Хильдегард наложила на себя руки, а Бернс сбежал. Недалеко же он убежал, всего лишь в соседний город!

Этак, глядишь, и Прентин с минуты на минуту пожалует, тогда огонь войны переметнется сюда. Черт бы побрал этого Вальтера – заварил кашу и был таков!

С этими невеселыми думами Пенкрофт степенно шествовал по незнакомому городу. А что еще остается делать, если в спину тебе тычут револьвером! Рука конвоира была прикрыта полой пиджака, так что оружия не было видно.

– Заворачивай вправо! – скомандовал Бернс, когда они поравнялись с похожим на конюшню строением, которое при ближайшем рассмотрении оказалось гостиницей. Главный вход они миновали, Бернс подтолкнул пленника к лестнице сбоку, которая вела в верхнее помещение.

– Открывай! И мигом руки вверх!

Пенкрофт отворил дверь и послушно поднял руки.

В комнате их встретил высокий человек с грубыми чертами лица и седой шевелюрой.

Бернс захлопнул дверь.

– Попался, пес поганый! Подержи-ка пушку, Вуперин, а я его свяжу. Если дернется, стреляй без промедления!

Пенкрофт покорно дал себя связать. Во время этой процедуры Вуперин испепелял его ненавидящим взглядом.

– Дернула же тебя нелегкая вернуться! Неужели рассчитываешь остаться в живых?

– Представь себе – да! – нагло отозвался Пенкрофт, рассудив, что терять ему нечего.

– Этот дьявол опять что-то затевает! – прошипел Бернс, оказавшийся бледным субъектом с выступающими скулами и горящими злобой глазами. Пленника он связал по рукам и ногам, на совесть.

– Теперь ему не до затей! – утешил напарника Вуперин. – Он дружок Прентину или недруг?

– Он каким-то образом пронюхал, что мы с Хильдегард не на стороне Филиппона! И про Боргеса дознался, что тот с Прентином заодно.

– Рикардо проболтался! Их видели вместе в Гондурасе.

М-да, судя по всему, вляпался он по самые уши! Вон Вуперин как озверел, злобно шипит, что загнанная в угол крыса.

– Сходи за Вандрамасом! – распорядился Бернс. – Мне в Равиане лучше не показываться.

Вуперин вышел, и слышно было, как он спускается по лестнице.

– Потолкуем! – предложил Бернс и сунул револьвер в карман. Связанного противника можно не опасаться.

Затем он оседлал стул и с усмешкой оглядел Пенкрофта.

– Двенадцать лет мы не виделись, Вальтер. Ты здорово изменился, но характер все тот же. Даю тебе десять минут. Сам знаешь, от Вандрамаса пощады не жди. Ты тоже рос в Портогезе, но общего у вас только родной язык. За смерть Паоло он будет мстить безжалостно. В Филиппоне каждая собака знает, что ты здесь ни при чем, и мне даже жаль тебя. Конечно, никто не рискнет дать показания против Вандрамаса, но он и не станет прятаться в кусты. Выйдет, стукнет себя в грудь и признается, что порешил тебя. В общем, сам все знаешь не хуже, чем я…

– Тогда чего ради проедаешь мне плешь своими россказнями?

– Неужто тебе жизнь не дорога?

– Дорога или не дорога – какая разница, ежели спасенья нет. Заявится Вандрамас, стукнет себя в грудь и прихлопнет меня. Какой смысл бояться неизбежного конца? Пораскинь мозгами, коли они у тебя водятся!

Бернс подступил к нему вплотную и пристально посмотрел в глаза.

– Главное – досье!

– Верно.

– Делим пополам?

– Еще чего захотел!

Как можно делиться чем-то, чего у тебя вообще нет! Пускай этот мерзавец треснет от злости, воображая, будто Вальтер попросту не намерен никого брать в долю! Все равно с минуты на минуту явится Вандрамас и поставит точку. А до тех пор пускай Бернс побесится. Знай он, Пенкрофт, о чем идет речь, не стал бы мелочиться, отдал бы все целиком. А так – шиш тебе!

– Слышь, Вальтер! На пару мы запросто справимся с Вандрамасом, Вуперином и Прентином. Да, пожалуй, и с Монтагеззой тоже!

– Ну, это уж ты загнул! Всему готов поверить, но чтобы и с Монтагеззой тоже… Да еще не родился тот, кому по зубам обломать Монтагеззу! – При этом подумал про себя, удастся ли ему хотя бы перед смертью узнать, из-за чего у них весь этот сыр-бор разгорелся? Ради этого стоило бы еще чуток пожить. Более того, даже помереть не жалко, лишь бы разгадать эту запутанную историю, к которой примазался еще какой-то Монтагезза!

– Ты не думай, будто я просто так слова на ветер бросаю! Монтагезза вообще дело десятое. Если нам с тобой удастся сговориться, ты объявишь себя невиновным, я использую тебя как козырь в игре против Прентина, а Прентина – против филиппонцев. У Вуперина и жителей Равиана нет никаких доказательств, а Монтагеззу мы сдадим полиции. По-моему, я достаточно ясно выражаюсь!

– Я тоже не дурак, так что незачем мне твою жвачку жевать! Но какой смысл устраивать базар, если досье неизвестно где?

– Мне известно, где оно находится, дурень ты этакий! Хочешь, скажу? Только сперва я должен удостовериться, что ты со мной заодно. Ну как, согласен?

– Согласен.

Стоит ли спорить, коли Вандрамас уже, можно сказать, у порога. Пусть уж этот осел потешится покуда.

Сквозь тонкий дощатый пол было слышно, как внизу, в корчме, позвякивают расставляемые по полкам кружки. Бернс огляделся по сторонам и, понизив голос, сказал:

– Прентин не в счет.

– Ври больше! – ахнул Пенкрофт. – С чего ты взял?

Торжествующе улыбаясь, Бернс сунул руки в карманы и принялся расхаживать из угла в угол.

– Я так и знал, что ты удивишься! Теперь тебе ясно?

– «Ясно, понятно»… За слабоумного меня держишь? Значит, досье не у Прентина! Теперь весь вопрос в том, знает ли об этом Монтагезза и, если знает, успел ли поделиться новостью с Вуперином.

– Тут ты прав, это дело филиппонцев, пускай они сами разбираются. У нас здесь свой, личный интерес: прежде всего, тем самым держать в руках Прентина.

– Но где же досье?

– Ага, задело за живое? Ладно, так уж и быть, скажу. Слушай внимательно: досье. – Бернс зыркнул по сторонам, – нет нигде.

– Так я и думал… – задумчиво произнес Пенкрофт. – В конце концов выяснится, что все это – пустой треп… Постой, но если про досье… это правда, то почему все стоят на ушах?

Вопрос в упор, попробуй не ответить!

– Потому что об этом никто не знает, кроме Прентина, Боргеса, меня и бедняжки Хильдегард. Его никогда не было и в помине, досье этого! Правда, Прентин предупредил твоего отца и остальных, что он действительно дал знать Паоло о том, что против него замышляется. Досье и в самом деле не оказалось у того, на кого думали, но и у Паоло его похитили, прежде чем Прентин туда подоспел. Короче говоря, теперь никто не знает, где оно. Я говорил с Паоло, прежде чем он отдал концы, аккурат когда он направлялся домой – это было уже после того, как Хильдегард сообщила об убийстве, и люди видели, как труп Паоло уносит течением.

– Что было потом?

– Почему ты невнимательно слушаешь? Потом я говорил с Паоло…

– Когда его труп уже унесло течением?

– Ну да! Что здесь непонятного?

– Ничего… Просто я не расслышал.

Лучше уж не допытываться, а то по мозгам схлопочешь за свою непонятливость. Бернс, видите ли, встретился с Паоло после того, как его бренные останки уплыли по реке, а если кто в этом усомнится, пусть пеняет на собственную бестолковость. Помалкивай, Пенкрофт, за умного сойдешь.

– И о чем же вы говорили с усопшим? – без тени усмешки все же поинтересовался он.

– Фу, какие у тебя вульгарные шутки! – возмутился Бернс. – Несчастный Паоло сказал, что спешит в полицию, поскольку ему стало известно, будто собираются похитить бумаги… Ну, а через полчаса его укокошили.

– Видишь ли… я всегда его недолюбливал, Паоло этого.

– Так ты его знал?! – Бернс подскочил, как ужаленный.

– Как бы это поточнее выразиться?… – Опять он ляпнул невпопад. – Шапочное знакомство… Как-то раз Паоло…

Продолжить Пенкрофту не удалось. Бернс схватил его за глотку и прошипел в лицо:

– Сволочь! Ну и скотина! Теперь мне все понятно.

Кошмар да и только: какую бы чушь он ни сморозил, и всем все мигом становится понятно, а ему по-прежнему невдомек.

– Ты убрал Паоло, припрятал досье, взял на себя убийство, в котором вовсе не принимал участия, лишь бы защитить Филиппон от Прентина. Ну а чтобы обезоружить Прентина, смотался отсюда, а теперь вернулся в надежде, что в этой всеобщей сумятице противники передерутся, и лавры победителя достанутся тебе. Верно я тебя раскусил?

– А хоть бы и так? – Пенкрофт дерзко вскинул голову. – Знай сам и скажи другим: двенадцать лет все вы плясали под мою дудку! И вот теперь я здесь, досье при мне! Один раз я прикончил Паоло, потом признался, что не виноват, хотя и убил его, а ключ ко всей этой истории – Пробатбикол!

Бернс в ужасе попятился к окну. Руки у него дрожали, губы посинели, а голос, когда он заговорил, сорвался на хриплый шепот:

– Так я и знал… Ведь Хильдегард говорила… Пробатбикол… Да, если бы не он, сейчас все было бы иначе…

– Верно! Но ведь он был!

Дорого бы он дал за разгадку тайны этого Пробатбикола!

– Знаю, знаю… – кивал Бернс. – Всегда поскользнешься на апельсиновой корке. Пробатбикол – та самая корка… Теперь уж мне самому придется пришить тебя, приятель, не дожидаясь Вандрамаса.

Опять жареным запахло. Что же он сказал такого особенного?

– В случае моей смерти досье будет обнародовано!

– Тем лучше!

– Значит, оно сохранится в тайне! Я завещал поступить с досье так, чтобы навредить тебе как можно больше!

Эти слова вызвали у Бернса смех, как вдруг…

Он стоял спиной к окну, и мощный удар сзади тростью по голове заставил его растянуться на полу. Через окно в комнату впрыгнул Гонсалес. Единственный врач в округе, к тому же одержимый манией лишить жизни человека, которому некогда помог появиться на свет.

2

Возможно, в лечении ран доктор не силен, зато огреть по кумполу – это пожалуйста. Этим его способности не ограничивались: он сумел сноровисто связать поверженного противника по рукам и ногам, затолкать кляп ему в рот и закатить бесчувственное тело под кровать.

– Сынок! – обратился он затем к Пенкрофту. – Нам с трудом удалось разыскать тебя… Филиппон ждет своего избавителя! Теперь нам все стало известно: Боргес признался, что досье у Прентина нет. Настала пора свести счеты! Револьверы готовы заговорить, оба города – как разворошенный муравейник, дело за тобой!

– Ваш энтузиазм меня радует, но если хотите, чтобы я был с вами, хотя бы развяжите меня.

– Сей момент! – Доктор принялся рыться в карманах.

– Ну? В чем дело?!

– У меня нет с собой ножа! Может, у тебя найдется?

– Нет, только револьвер…

– Ах, какая досада! Обожди, пошарю в карманах у этого типа под кроватью.

Доктор залез под кровать, да так там и остался, поскольку снаружи послышался грохот сапог. Мощным пинком распахнулась дверь, и на пороге появился двухметровый детина, с седой шевелюрой и лихо подкрученными усами. Судя по его офицерской форме, яркой и живописной, он служил в армии какой-то из стран Центральной Америки; кавалерийские сапоги с высокими голенищами закрывали колени, зычный голос способен был перекрыть рев быка, мощная грудь выпирала колесом, а водянистые глаза не вызывали симпатии. Для начала он обошел Пенкрофта кругом, затем встал перед ним, скрестив руки на груди, и расхохотался резким смехом. После чего командирским тоном отрубил:

– Attinde: l'corveryor trega mi siune y'gorndenyo! Prétende!

Вандрамас с довольным видом похлопывал по голенищу, и, пока он разглядывал Пенкрофта, с губ у него не сходила язвительная усмешка. Пенкрофт нерешительно открыл было рот, но Вандрамас пресек его попытку резким жестом и очередной отрывистой командой:

– Ci petrine!

Пенкрофт молча пожал плечами. А что ему еще оставалось? Вслед за тем великан разразился речью – короткими, рублеными фразами в категоричном, ультимативном тоне. Речь продолжалась ровно двадцать пять минут – это можно было утверждать с полной очевидностью, поскольку Вандрамас положил рядом с собой часы и, энергично грозя пальцем, время от времени тыкал им в циферблат, явно предупреждая Пенкрофта о чем-то, чего тот, естественно, не понимал. На каком языке говорит этот горлопан? Не иначе как на дикой смеси испанского с индейским.

Затем, судя по интонации, завершил свою гневную филиппику крепким словцом и выжидательно уставился на Пенкрофта. Тот, за неимением лучшего, хранил гордое молчание. Гигант решил прибегнуть к другим методам убеждения. Тон его смягчился, стал просительным, он пытался что-то втолковать Пенкрофту: извлек из кармана кокарду от фуражки и, положив руку на плечо связанному пленнику, произнес нечто, наверняка трогательное до слез. Даже промурлыкал какую-то мелодию и с печальным вздохом улыбнулся Пенкрофту. Тот ответил вежливой улыбкой, а двухметровый великан издал тигриный рык, выхватил саблю, взмахнул ею, со свистом рассекая воздух, и…

В последний момент, сердито фыркнув, снова вложил саблю в ножны. Небрежным жестом дал понять, что подобные Пенкрофту типы не заслуживают доверительного отношения, и указал на часы, строго погрозив пальцем. Затем извлек из кармана какую-то бумагу и сунул Пенкрофту под нос, а также продемонстрировал ему фотографию седовласой женщины с тремя детьми. Ни с того ни с сего вновь последовал поток ругательств и угроз, а в завершение, потрясая кулаками перед носом у Пенкрофта, Вандрамас ткнул ему в лицо портрет императора Максимилиана.[2]

Дав Пенкрофту налюбоваться изображением, великан в ярости заскрежетал зубами и разрыдался, прижимая к губам портрет императора-мученика. Не успел Пенкрофт скроить сочувственную мину, как ему вновь принялись грозить кулаками.

Похоже, этого человека ввели в заблуждение, и теперь он призывает к ответу Пенкрофта, якобы повинного в убиении императора Максимилиана.

Горькая усмешка кривилась на устах Вандрамаса, голос звучал обреченно. Расхаживая по комнате, он бормотал что-то, тоже явно невеселое, затем просвистел мелодию военного марша, распрямил плечи и улыбнулся Пенкрофту. Что поделаешь, я человек, и ничто человеческое мне не чуждо – как бы говорил этот жест. И вдруг вытащил револьвер. Стоял он, к сожалению, лицом к кровати, так что нечего было надеяться на вмешательство доктора, совсем недавно спасшего Пенкрофту жизнь.

Пока что Вандрамас всего лишь продемонстрировал оружие. И показал на часы, яснее ясного давая понять, что у Пенкрофта есть время подумать. Ну, а там не взыщите: стукнет себя кулаком в грудь и пристрелит непокорного.

Надо бы хоть что-то ответить, но как тут ответишь!

А Вандрамас спрятал часы в карман, облобызал Пенкрофта в обе щеки и… удалился. С улыбкой на лице и со слезами на глазах.

Интересно, сам-то псих понял хоть что-нибудь из своих бессвязных речей?

Из-под кровати выбрался доктор.

– Вовремя же я там спрятался… Иначе пришлось бы расплачиваться за тот неудачный удар по голове…

– Тяжелый?…

– Теперь – да. Потому как он некстати очухался, вот и пришлось схватить его за глотку и врезать в челюсть. Но уж на сей раз без промаха!

– Врачу вроде бы положено разбираться в анатомии… Ну, развяжите же меня наконец!

– Да, надобно поторопиться! Слышали, что он сказал?

– Не глухой, слышал! И все же, стоит ли горячку пороть?

– Дружище, когда он произнес: «Fyatta та dince ci ypuroli!», тебе, должно быть, все стало ясно. У меня кровь в жилах застыла!

Нет, у этих ничего не допытаешься!

А доктор тем временем достал зажигалку.

– Подпалю веревку… Да и не веревка это вовсе, так – пакля какая-то, быстро займется.

«Пакля» никак не хотела загораться. Рукава пиджака вспыхивали трижды, галстук Пенкрофта сгорел до узла, а не будь в комнате кувшина с водой, и сам Пенкрофт зажарился бы до хрустящей корочки, пока наконец не высвободились его руки, сплошь в ожогах.

За окном послышался отдаленный свист.

– Меня зовут! – всполошился доктор. – Поторопись за нами, будем ждать тебя у Мадонны Бьоретти! – И одним махом выпрыгнул в окно.

Мадонна Бьоретти! Знать бы, где находится эта святая особа! Ладно, разберемся… Гораздо хуже, что ноги остались связанными, а доктор унес с собой зажигалку!

Пенкрофт попытался развязать веревку, но попытка оказалась напрасной: лодыжки были обмотаны несколько раз, а узлы затянуты на совесть. Хорошо хоть руки свободны! Неловкими прыжками Пенкрофт подобрался к двери, отворил ее и через перила разглядел, что внизу находится распивочная. Народу – ни души, зато и у стойки, и на столиках всюду ножи. Перемахнуть через перила – и вниз, здесь невысоко, не разобьешься, зато путы можно будет перерезать в два счета.

Сказано – сделано! Пенкрофт перемахнул через перила и… повис вниз головой, раскачиваясь на веревке, стягивавшей ноги: она зацепилась за крюк подвешенной к потолку железной лампы.

В пивную заглянул посетитель – носатый, в шляпе с широкими полями. При виде столь необычного зрелища он остолбенел.

– Смотрите-ка! Что тут у вас творится?

Болтаясь из стороны в сторону, головой вниз, Пенкрофт попытался небрежно усмехнуться, что оказалось нелегкой задачей.

– Поспорили с трактирщиком на полсотни, что я два часа проболтаюсь на лампе головой вниз. Остался еще час.

– Нашего трактирщика хлебом не корми, только дай ему подурачиться. А сами вы из циркачей будете?

– Ага… Наш цирк выступает в соседнем городе.

– Понятно. А на будущей неделе, стало быть, к нам?

– Всенепременнейше! – любезно качнулся Пенкрофт. – Я здесь в качестве рекламы – Вилли Висельник! Меня отправляют за неделю вперед, чтобы я на спор раскачивался вверх ногами.

Носатый подошел к нему и подтолкнул. Пенкрофт поплыл маятником.

– Эй, что вы делаете?! – заорал он, позабыв обо всякой любезности.

– Вы почти перестали раскачиваться, а я не хочу, чтобы вы проиграли. У нас в городе, знаете ли, все до одного ярые болельщики.

У Пенкрофта уже все плыло перед глазами, тем более что при первом толчке он опрокинул головой стул.

– Что-то я сегодня не в форме, – заметил он. – Пожалуй, на этом можно закругляться. Завтра буду качаться допоздна, а сейчас снимите меня, пожалуйста.

– Что вы, остался всего какой-то часок! Соберите волю в кулак, и айда: вправо, влево!.. Будьте же наконец мужчиной!

– Нет-нет! Я уж прошу вас… Снимите меня!

– Не шутите! Потом сами же мне спасибо скажете, что я вас не послушался! Огрести полсотни за здорово живешь – редкая удача. Э-э, да я смотрю, вы опять раскачиваться перестали!..

Болельщик снова подтолкнул Пенкрофта, а тот, стиснув зубы, попытался схватить его за руку. В голове гудело, боль разливалась по всему телу, а носатый взял на себя роль зазывалы.

– Эй! – закричал он, высунувшись в окно. – Все бегом сюда! Не пожалеете!

В заведение хлынул народ, в том числе молодой парень, который разливал пиво.

– Что это он здесь вытворяет?! – возопил малый при виде такого непорядка.

– Они поспорили с хозяином, что этот циркач проболтается тут два часа вниз башкой. Сам знаешь, твой хозяин большой любитель розыгрышей…

– Мне он ничего не сказал, когда уходил. А я не против: нравится ему, пущай висит вверх тормашками!

– Прошу вас… – непослушными губами вымолвил Пенкрофт. Кровь прилила к голове, предвещая близящийся апоплексический удар. – Я… с меня хватит… Снимите, заради бога!..

– Держись, парень, осталось меньше часа! Потом нас же благодарить станешь, что дали тебе подзаработать. Хозяин заплатит, ты не сомневайся! Сам-то он честный, вот только бабы своей побаивается.

Минут через десять народу набилось столько, что яблоку негде было упасть. Все с интересом наблюдали за свисающим с потолка человеком, и стоило живому маятнику замедлить ход, как его услужливо подталкивали. От одного такого толчка он врезался лбом в пивной кран.

– Ох уж эти шуты гороховые, чего только не придумают!

– Эй, Билл! Слетай за Ритой, скажи, пусть чешет сюда!

– А по дороге заскочи к Альмаро! Они сегодня всем семейством в кино собирались, а здесь поинтереснее всякого кина!

Еще через четверть часа зеваки, отталкивая друг друга, пытались заглянуть, кто в окна, кто в дверь. Запыхавшись, примчался корреспондент – взять интервью у висящего вниз головой акробата. Сообщение пойдет в нью-йоркскую газету, просьба ответить на вопросы. Каков максимальный рекорд в этом виде спорта? Можно ли петь, вися вниз головой?

Что-что? Чего он спросил?… А наш что ответил? – спрашивали друг друга напиравшие сзади.

– Петь щас будет!.. Эй, малый, налей пивка!

Раздались аплодисменты, стали собирать пожертвования бедному артисту. Корреспондент отправил по телефону срочное сообщение в Нью-Йорк: в скромном провинциальном городке смелый акробат на спор часами висит вниз головой, при этом поет, ест и пьет пиво…

Через несколько недель сообщение перепечатала одна из парижских газет, объявив мировым рекордом висение вниз головой в течение тридцати шести часов. Один молодой человек из Бостона решил побить этот рекорд, но по прошествии нескольких часов его хватил удар.

Пенкрофт чувствовал, что ему хана. Сквозь невыносимую духотищу и шум до него иногда долетали отголоски заключаемых пари: один утверждал, будто бы циркач уже перекинулся, другой ставил десять против одного, что тот благополучно отбудет на своих двоих. Малый у пивного крана поступил не по-спортивному, но из лучших побуждений: неожиданно окатил висельника содовой водой из сифона, отчего тот едва не окочурился.

– Эй, ребята! Пора его снимать!

– Пускай сам слезает! В этом весь трюк!

– Не велик барин, слезет и без посторонней помощи!

– Эй, Висельник! Слезай с веревки!

– Эту бы веревку да тебе на шею! – задыхаясь буркнул Пенкрофт, и в этот момент судьба над ним сжалилась.

Лампа оборвалась, и Пенкрофт грохнулся головой об пол. Кожа на голове и ушах была содрана, однако этими пустяками он и отделался, поскольку расстояние до пола было невелико. Пенкрофт скоро пришел в себя и плюхнулся на стул, пытаясь отдышаться. Руки-ноги у него тряслись. Пожертвований набралось с десятку, мелочь деликатно сунули ему в карман. Постепенно мутный взгляд его очистился, и он увидел, как толпа разгневанных посетителей обступила хозяйку заведения.

– Деньги на бочку! – требовали болельщики.

– Знать не знаю ни про какие пари! – негодовала хозяйка. – Муж отбыл на виноградники…

– Ясное дело – понял, что проигрывает, вот и смылся! А человек тут виси вниз башкой задарма!

– Неужто у вас хватит духу обмануть несчастного циркача, который добрых два часа потешал народ?

– Плетут невесть что… – ворчала женщина. – Вы правда, что ли, с мужем моим об заклад побились?

– Правда… – кивнул Пенкрофт. – Я, говорит, пошел на виноградники, а жена с вами расплатится.

– И много он вам насулил?

– Много. Полсотни деньгами и сверх того бутылку спиртного, батон колбасы и две рубахи!

Бабенка так и ахнула.

– Быть того не может! Дождемся хозяина, пускай сам расплачивается!

– Мне ждать некогда! – возмутился Пенкрофт. – Я еще в другом месте отвисеть должен. А ежели не желаете выплачивать бедному циркачу честным трудом заработанное, я готов отказаться в пользу посетителей. Считайте, что я висел для вас задаром! – с горечью обратился он к зрителям.

– Еще чего удумал! – загудел зал.

– Заплати парню, что положено! Прошед год они такую же шутку с цельным оркестром проделали!

Неужели целый оркестр завис на лампе?!

– Ни шиша не заплатили! За грош готовы удавиться!

– Для вас же, мадамочка, лучше будет расплатиться с человеком честь по чести…

Атмосфера накалялась. Кто-то грохнул по столу кулаком, со звоном покатились бутылки, послышался звук разбитого стекла. Напоминаю: дело происходило в Техасе, так что, справедливо опасаясь, что корчму разнесут вдребезги, хозяйка мигом выплатила причитающееся, и Пенкрофт, прихватив добычу, дал стрекача по темной улице. Поскорее да подальше от Вуперина, Монтагеззы, Вандрамаса, Прентина, от всего этого кошмара!.. Свернув в проулок, он прислонился спиной к какому-то каменному столбу перевести дух…

Кто-то тронул его за плечо.

– Ну, наконец-то! Мы уж заждались!

Доктор Гонсалес! А с каменной колонны на Пенкрофта взирала Мадонна Бьоретти!

Минуту спустя он уже сидел верхом и вместе с кучкой безумцев несся в Филиппон, чтобы встать во главе взбудораженных горожан.

Отчаянию его не было предела.

3

Спутниками доктора оказались два субъекта, которых звали Форстер и Лоренцо.

– С чего начнем? – осведомились они у Пенкрофта, который был озабочен тем, чтобы не выронить на скаку зажатую под мышкой колбасу.

– Это вы о чем? – занервничал он.

– Тебе решать. Как скажешь, так мы и сделаем. Жребий брошен, отступать некуда. Мы готовы погибнуть все до единого, лишь бы положить конец этому проклятию.

– Будь по-вашему! – от чистого сердца одобрил Пенкрофт эти слова.

Уж это ли не проклятие, когда с тобой говорят, а ты – ни бум-бум? Пусть оно сгинет! Но какой жребий они бросили и на что замахнулись, если им, видите ли, отступать некуда, лучше уж погибнуть всем до единого?

Уму непостижимо!

Получается, что он действительно не может бросить в беде этих людей и должен возглавить их… Но он даже не знает, где у них голова, а где хвост!

Занимался рассвет, вдали показались окраины Филиппона.

– Первым делом ты должен поговорить с народом!

– Помилуйте, первым делом я должен выспаться!

– Верно…

В городе царила тишина, по улицам расхаживали вооруженные патрули. Завидя Пенкрофта, люди приветственно махали шляпами.

– Вечером созовем народ на площадь.

– Очень хорошо! А до тех пор дайте мне поспать.

– Спи спокойно, мы будем охранять тебя!

– А вот это уже лишнее.

Пенкрофт поспешил в дом. Всюду было тихо, лишь на первом этаже из-под двери в комнату Штербинского просачивался свет. Едва слышный шорох. Дверь чуть приоткрыта… Пенкрофт решил заглянуть к старому приятелю и, чтобы тот не дулся, назвать его по имени: Эдуардом. Вдруг сработает? Такое ему уже не раз удавалось: выпалишь слово наугад и стронешь лавину. Глядишь, и с Эдуардом повезет. Хотя отчего бы старику не зваться, например, Тихомиром? Ну ладно, нам без разницы… Пенкрофт постучал в дверь и вошел.

Час от часу не легче!

Старик – кто бы он ни был, Эдуард или Тихомир – со следами побоев и с кляпом во рту сидел на стуле, связанный и лишенный возможности шевельнуться.

Пенкрофт поспешно развязал веревки, сбрызнул старика холодной водой и постепенно привел в чувство.

– Ох!.. Я уж не думал… что останусь… в живых, – простонал Штербинский.

– Да что хоть стряслось-то?

– И вы еще спрашиваете?… Будто сами не знаете!

– Знаю. Но хотелось бы услышать от вас.

– Заявился Бернс, весь избитый…

Ага, шишка на голове, свороченная челюсть.

– Результат врачебного вмешательства. Поехали дальше.

– Набросился на меня как бешеный, связал и давай требовать невесть что. Якобы вы ему сказали, что у меня хранится… в связи с несчастным Эрвином… какая-то доска…

Досье! Он, Пенкрофт, наплел Бернсу что-то насчет смерти Эрвина, а этот олух вообразил, будто разгадка тайны у старика Штербинского.

– Что было потом?

– Сударь, я знаю, чем обязан этому дому! Поэтому я ответил: да, мне, мол, все известно, но ему я ничего не скажу. Если вы хотели отвести от себя подозрение и сослались на меня, вам видней. А я вас не выдам. Он меня бил, душил, грозился по-страшному, а я смеялся ему в лицо.

– Продолжайте!

– Потом он услышал конский топот и сбежал. Но перед тем, как сбежать, еще раз ударил меня по голове. Вызовите врача!

– Совершенно излишне. Удар по голове вполне профессиональный, самому доктору не справиться лучше.

Доктор действительно оказался без надобности. К голове приложили мокрое полотенце, и старик отправился на боковую.

– Пожалуй, я тоже посплю, а к вам на это время приставлю охрану. Вы очень благородно поступили, выгородив меня. Даже не представляете, как это здорово!

– Сударь, не считайте меня дураком!

– Кем бы я вас ни считал, вы молодец.

Оставив слугу дежурить при раненом, Пенкрофт направился к себе. Конечно, самое милое дело распахнуть внезапно дверь и палить из обоих револьверов, пока не затихнет навеки тот, кто там затаился. Но тогда пострадает вся обстановка, и Банни расстроится. Поэтому он тихонько приоткрыл дверь и просунул сперва револьвер, а потом голову. Все как и прежде: на стене портрет Эрвина, на стеллаже скрипичный футляр.

Пенкрофт вошел и замер на месте. Теперь его врасплох не застанешь. Прислушаемся-ка! Ничего подозрительного. Та-ак, заглянем под кровать. Он достал второй револьвер и присел на корточки. Под кроватью все спокойно, только какая-то козявка уползла в смятении, должно быть, испугалась двух револьверов. Теперь быстро дверь на ключ, окно на задвижку, оба револьвера нацелены на шкаф.

Малейший шорох, и пиф-паф, десяток пуль продырявят шкаф.

Но в шкафу ни малейшего шороха, только легкий храп.

Что-что? Вот именно, в шкафу кто-то отчетливо всхрапнул. Наемный убийца, совесть которого настолько чиста, а душа спокойна, что он может позволить себе роскошь соснуть в засаде. Не станем тревожить его сон, пристрелим, и вся недолга. Потом хлебнем спиртного, закусим колбаской и сами зададим храповицкого. Ни в какие беседы вступать со злоумышленником не будем, хватит, наговорились: одно необдуманное слово, и в Штатах объявят всеобщую мобилизацию, чтобы пойти войной на Южную Америку! Как выразился доктор, жребий брошен, – значит, ложись на него, как на подстилку, и отдыхай.

Пенкрофт запер шкаф на ключ и постучал.

– Привет вам, Вандрамас, Прентин, Монтагезза, окаянный Бернс или хоть самолично император Максимилиан! У меня в руках два револьвера!

Послышался какой-то щелчок. Должно быть, старомодный пистолет, где перед выстрелом взводят курок.

– Не вздумайте стрелять вслепую!

– Кто говорит?

– Вальтер… А вы кто такой?… – растерянно спросил он. – Я открою дверцу, а вы поднимите руки и выходите.

Из шкафа вышел миниатюрный ковбой. Сущий ребенок!

Глава девятая

1

– Я Дик Стивенсон.

Хорошо хоть успел вовремя представиться!

На вид мальчонке было самое большее лет двенадцать. Он медленно снял палец с курка и опустил руку. Затем сунул в кобуру свой старинный двуствольный пистолет. Мальчуган был очень хорош собой – голубоглазый, с живыми чертами лица. В своем огромном сомбреро он был похож на гигантский оживший гриб из мультфильма.

– Если бы вы не назвали себя, я бы мигом вас уложил!

– В таком случае радуюсь своей удаче, мистер Стивенсон, – учтиво ответил Пенкрофт, которому мальчонка нравился все больше. – Хотя, если вы прячетесь в чужом шкафу, а хозяин не спешит вам представиться, это еще не причина, чтобы приканчивать его.

– Я в этих церемониях не разбираюсь, – пожал плечами мальчик и большим пальцем, на манер взрослых ковбоев, сдвинул со лба сомбреро. Заложил руки в карманы и принялся расхаживать по комнате. Кожаные штаны с бахромой, мягкие замшевые полусапожки, расшитая куртка с золочеными пуговицами на манжетах, клетчатая рубашка с желтым галстуком… словом, образцовый ковбой. – Только не думайте, будто бы я так уж рисковал. Я проделал дырочку в шкафу и целился вам прямо в голову. Вы меня не видели, сеньор, а сами были у меня под прицелом.

Потрясенный Пенкрофт бросился к шкафу: действительно, в дверце виднелся глазок. Стыд и позор, ведь мальчишка запросто мог его ухлопать!

– Спасибо, что сжалились надо мной, сеньор Стивенсон!

– Какой смысл убивать попусту? Это не я придумал, один мой приятель так говорит, он контрабандой промышляет, текилу провозит в Мексику. По-моему, здорово сказано, правда ведь?

– По-моему, тоже. Позвольте угостить вас колбасой?

– Спасибо, не откажусь.

Они сели за стол. Дик Стивенсон вытащил из кармана складной ножик сантиметров в тридцать пять и откромсал себе здоровущий кусок колбасы.

– Спиртное пьете?

– Пью! – сказал, как отрезал, юный ковбой, однако покраснел до корней волос.

Видно было, что паренек спиртного даже не нюхал и соврал, чтобы не ударить в грязь лицом. Пенкрофт, однако же, сохраняя серьезность, плеснул ему глоток текилы.

– Вы не обидитесь, если я предложу вам выпить на брудершафт? – Он потянулся своим стаканчиком к компаньону. Тот сразу же поставил свою рюмку на стол, возмущенно фыркнул, и его темно-голубые глаза сверкнули гневом.

– Карамба! Да знаете ли вы, что моя мать ведет свой род от инфанты Паранна ди Костальдо эль Меркуито?! Я не пью на брудершафт с гринго, зарубите себе на носу, сеньор!

– Прошу прощения… – пробормотал посрамленный Пенкрофт. – Почем мне знать, с кем я сижу за столом? Меня сбило с толку то обстоятельство, что вы не погнушались вздремнуть у меня в шкафу, затем назвались Диком Стивенсоном и согласились принять мое скромное угощение…

– Я лично ничего не имею против гринго, но ведь происхождение обязывает. Вы – человек достойный, и все же вам следовало бы помнить, кем является моя матушка.

– Да-да… вы совершенно правы, сеньор. Только ведь всего не упомнишь… Позвольте поинтересоваться… а кто ваш отец?

– Шутить изволите, сеньор? – Паренек схватился за пистолет.

– Помилуйте, что вы!.. Как же, как же… я наслышан о гидальго Стивенсоне… – И, поскольку глаза Дика по-прежнему метали молнии, тотчас поправился: – О маркизе Стивенсоне.

– Мой отец вовсе не маркиз.

– Так кто же он?

– Вы. И не притворяйтесь, будто сами об этом не знаете. Я никогда не стыдился быть сыном гринго. Среди них немало порядочных людей. Взять, к примеру, того же Вашингтона или Эдисона… А позавчера мы проходили Бенджамина Франклина… От таких граждан даже Мексика не отказалась бы! – И он залпом опрокинул текилу. После чего застыл недвижно, чтобы, не дай Бог, не поперхнуться. Крепчайший напиток обжег горло, на глазах у мальчишки выступили слезы.

– Сразу видно бывалого человека! – уважительно заметил Пенкрофт, придя в себя от удивления. – Не моргнув глазом отправлять в себя этакую отраву… Молодцом!

Слабо улыбнувшись, паренек пожал плечами. Заговорить он все еще не решался, боясь, что кашель прорвется. Но держался мужественно. Кремень, а не мальчишка! Неужто и вправду он сын Бенджамина Вальтера? Хм… нос вроде бы похож, и в чертах лица есть что-то общее… Впрочем, не во внешнем сходстве дело. Ну что за кретин этот Вальтер: ради жалких денег отказаться от такого прекрасного сына! Господи, да если бы Мэг в свое время подарила ему ребенка, разве бы он сбежал из дому? Да ни в жисть! Ему бы и в голову не лезли такие дурацкие мысли: чего, мол, сидеть в тепле и уюте, ежели тебе пришла охота шляться по улицам среди ночи под дождем? Грел бы ребеночку воду для купания и чувствовал себя на седьмом небе от счастья! Но вот не сложилось…

Судьбе было угодно благословить Мэг во втором браке. И в результате у Мэг есть ребенок, а у него нет.

– Очень рад, сеньор, что наше родство установлено, однако славная родословная вашей матери ни в коей мере не оправдывает вашего ко мне пренебрежения.

– Что-то я вас не понимаю, – ответил юный ковбой. Щеки у него раскраснелись, глаза блестели – залюбуешься.

– Я имел в виду вот что. Если ваша матушка сочла меня подходящим на роль вашего отца, тогда чего же вы так заноситесь передо мною? Выходит, отпрыском моим быть можно, а обращаться к отцу на «ты» зазорно? Этот вопрос мы должны обсудить досконально. Дух столь почитаемых вами, сеньор, Вашингтона, Эдисона и Бенджамина Франклина прямо-таки взывает ко мне, требуя возмутиться вашим пренебрежительным отношением, пусть даже я не считаю себя вам ровней.

– Ничего не понимаю!

– Не беда, сынок, в здешних краях это принятый способ общения. Я и сам от него страдаю…

Паренек слушал, негромко насвистывая, глаза у него под воздействием алкоголя пошли враскос.

– Разве вы не знаете, молодой человек, – попытался упростить свою речь Пенкрофт, – что ребенок должен уважать своего отца?

– Знаю. Но отец должен уважать мать своего ребенка.

Что ответишь на это дерзкому мальчишке, тем более что тот, к сожалению, прав? Пришлось опрокинуть еще рюмку текилы, а когда паренек тоже протянул свою, Пенкрофт убрал бутылку со стола.

– Хватит, сеньор, с алкоголем на сегодня завязываем. Вот вы мне лучше скажите: вы не уважаете меня, потому что я гринго или потому что я не выказывал должного уважения вашей досточтимой матушке?

– Я не люблю вас, потому что за двенадцать лет вы ни разу не удосужились проведать меня. А мама, когда думала, будто я сплю, и разговаривала с другими, повторяла: тот, кто не интересуется своим ребенком, вовсе даже и не мужчина.

Не в бровь, а в глаз! Жаль, что Бенджамин Вальтер, гнусный мерзавец, не слышит этих слов!

– В таком случае, сеньор, за что вы удостоили меня чести поспать в моем шкафу?

– Хотелось посмотреть, какой вы.

– Только поэтому?

– А потом… все вокруг только и говорят, что сейчас место каждого мужчины рядом с вами. – Вынужденное признание опять вогнало мальчика в краску. – Вот я и гордился вами. Отец вы, может, и не из лучших, зато мужчина что надо, и мне это приятно. Мое место тоже среди мужчин.

– Верно. Только с согласия вашей матери.

– Мама знает об этом, – сказал Дик и покраснел до ушей.

– Вам уже приходилось врать, сеньор?

Глаза у парня сверкнули, и он выхватил револьвер. Пенкрофт ничтоже сумняшеся врезал ему по затылку и отобрал у него оружие. Дик уставился на него с такой яростью, что Пенкрофту сделалось не по себе.

– Вы ударили меня?! – с угрозой произнес Дик.

– Ударил, – признался Пенкрофт. – Если сын – будь он хоть отпрыском испанского короля – поднимает оружие на родного отца, в таких случаях родительский долг – угостить сынка подзатыльником. Пока мальчишке двенадцать годков, его еще не поздно поучить уму-разуму. Кстати сказать, я ни разу не слышал, чтобы испанский дворянин поднимал оружие на родителя. Это, знаете ли, в ходу среди техасского отребья! – повысил голос Пенкрофт, да и сам поднялся во весь рост.

Пенкрофт рассчитывал слегка припугнуть мальчишку, ан не тут-то было. Маленький – плечами где-то на уровне живота мужчины – он бесстрашно смотрел на своего обидчика.

– Меня еще никогда не били!

– Эка важность! Обязуюсь каждый раз давать вам урок, если вздумаете непочтительно со мной обращаться. Потому как вы, сеньор, всего лишь сопливый мальчишка.

– Это оскорбление!

– Не оскорбление, а констатация факта! Теперь я не жалею, что не показывался дома двенадцать лет: Бог уберег от встречи с непочтительным сынком. После такого приема еще двенадцать лет меня не увидите. Вот ваше оружие, сеньор! – Он протянул Дику револьвер.

– Вы не боитесь дать мне в руки оружие?! – оторопел мальчишка.

– Чего тут бояться? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. – Пенкрофт отвернулся, пытаясь сдержать улыбку, потом растянулся на кровати.

С револьвером в руках парнишка застыл в полной растерянности.

– Подите прочь, сеньор! – Пенкрофт решил отослать мальчонку домой, чтобы мать не волновалась. – Глаза бы мои не глядели на того, кто способен поднять оружие на родного отца! – И повернулся к стене. Какое-то время он прислушивался к возбужденному дыханию ребенка, потом уснул. Разбудил его доносящийся с улицы шум. Вскочив с постели, он бросился к окну.

Смеркалось. Возле дома группы людей что-то горячо обсуждали; отовсюду к Главной площади стекались горожане. Пора сматывать удочки! Жаль, конечно, что он втравил филиппонцев в заварушку, ну да сделанного не воротишь!

Пенкрофт отворил дверь – и испуганно отпрянул. У порога, прислонясь к дверному косяку, сидел сеньор Дик. Не выпуская из рук револьвера, он крепко спал. Выходит, «сынок» оберегал его покой! Пенкрофт тронул его за плечо. Паренек мигом вскочил, однако при виде грозного папаши поспешил спрятать оружие.

– Сеньор! – тихо проговорил он. – Я обдумал ваши слова.

– Я видел… – кивнул Пенкрофт. – Вы глубоко задумались. И к какому же выводу пришли?

– Вы… мне кажется… пожалуй… – Запинаясь, мальчишка с трудом подбирал слова. – Вы кое в чем правы! Сыну негоже поднимать оружие на отца… Даже если тот – гринго.

– Рад, что ход ваших мыслей, сеньор, оказался столь результативным. В таком случае не держите на меня зла за тот подзатыльник.

– Странно… – покачал головой мальчишка. – Я почему-то совсем не рассердился на вас, сеньор. Хотя следовало бы.

Пенкрофт похлопал его по плечу. Дика этот доверительный жест вогнал в краску.

– Ничего удивительного. Как видите, некоторые вопросы можно уладить по-мужски, и не прибегая к оружию.

– К тому же я сообразил, что мне все равно с вами не совладать. А я всегда считал, будто смогу поквитаться с каждым, кто посмеет поднять на меня руку.

– Сразу видно, что вы настоящий мужчина: тот ни при каких обстоятельствах не станет грозить отцу оружием и не усмотрит ничего постыдного в том, что родителю вздумалось малость поучить его уму-разуму.

– Все верно, сеньор… Только вы не обижайтесь, но… откуда мне было об этом знать?

Здорово он поставил его на место! Жаль, что этих слов не слышал Бенджамин Вальтер. Променять такого дивного паренька на какие-то презренные деньги! А Дик что-то долго обдумывал про себя, потом спросил:

– Как вы думаете, сеньор, Бенджамину Франклину или генералу Гранту тоже доставалось от родителей на орехи?

– Убежден, что да. И Линкольну тоже.

– Этого не может быть! – возмутился Дик. – Никогда не поверю, чтобы отец мог ударить Линкольна!

– Рад, что вы относитесь к Линкольну с таким большим уважением, но ведь и он был гринго.

– Сеньор! – возмущенно топнул ногой паренек. – Я усвоил ваш урок, но не смейте обзывать Линкольна!

– Кто же он был по-твоему, если не гринго?

– Линкольн… был замечательный… – Побагровев от смущения, Дик подыскивал слово и вдруг решительным жестом подвел итог: – Линкольн – это Линкольн, и точка! Уж его-то ни в коем случае нельзя называть гринго.

– На вашем месте я бы никого не называл так, потому что это презрительная кличка.

– Почему нельзя называть гринго тех, кто гринго? – недоуменно воззрился на него Дик.

– Хотя бы потому, что Линкольн – гринго. И ваш отец тоже.

– Это другое дело…

– Ничего хорошего в том, что один американец высмеивает и презирает другого. Как бы вы поступили, сеньор, если бы завтра Япония или Бразилия напали на Соединенные Штаты и из Белого дома прозвучал бы призыв всем гражданам, вплоть до двенадцатилетних подростков, взяться за оружие?

– Что за вопрос?! Каждый стал бы сражаться до последней пули, до последнего дыхания!

– Это естественно. Значит, вы, сеньор, стали бы защищать эту землю вместе с теми, для кого свобода Америки также дороже всего. Проливали бы кровь, умирали под одними знаменами с этими самыми гринго. Но ведь какого цвета ни будь боевое знамя, кровь под ним льется одинаковая – красная, и никакая другая. Поверьте моему опыту, сеньор.

Мальчишка слушал с круглыми глазами, разинув рот.

– А теперь – марш домой, да поживее! – скомандовал Пенкрофт.

– Никуда я не пойду! Останусь с вами!

– Сын должен слушаться отца! И не спрашивайте, откуда вам это знать: если до сих пор не знали, то знаете теперь.

– Сейчас я не только ваш сын. Я хочу сражаться вместе с вами так же, как и другие мужчины Филиппона.

– Значит, считаете себя солдатом. Тогда тем более должны уметь подчиняться. Рядовой Стивенсон, марш домой, к маме! Иначе, сынок, схлопочешь подзатыльник, и мы с тобой опять поссоримся. Кругом, марш!

Дик понуро удалился, зато на лестнице дал себе волю: сердитые шаги его гулко загремели по ступенькам.

Пенкрофт какое-то время смотрел ему вслед, бормоча недобрые слова в адрес недостойного родителя, способного променять сына на чужое наследство. Затем, под покровом темноты, выбрался из окна на/крышу и верхами стал пробираться вдоль цепочки домов.

Народу на улицах было много, но все спешили к Главной площади. Пенкрофта в потемках не заметили. Он спрыгнул на крышу какого-то невысокого дома, позади которого простирался безлюдный запущенный участок, и рискнул спуститься на землю по водосточной трубе. Прокрался к забору, перелез через ограду и, прижимаясь к изгороди, стал осторожно пробираться по улице. Отголоски разговора заставили его затаиться.

– Что же нам теперь делать?

– А это уж пускай он нам скажет! Как по-твоему, чего ради он домой заявился? Не хотел гибели своего родного города – вот зачем он вернулся!

– Он знал, на чьей стороне Боргес, знал, что Бернс сговорился с Вуперином, и не побоялся один выступить против всех!

Голоса собеседников удалились, и Пенкрофт двинулся дальше, пока не уперся в стену корчмы. Он заглянул в боковое окошко.

Прентин, упырь окаянный!

Хотелось бы знать, почему этот жалкий, оборванный старикашка забрал себе такую власть над жителями города: кого хочу – помилую, а кого – жизни лишу! Вот и старайся не попадаться ему на глаза, иначе тебе несдобровать!

В заведении было почти пусто – так, несколько посетителей.

Пенкрофт нащупал рукоятку револьвера. Что, если выпустить в Прентина весь запас пуль? Прямо-таки руки чешутся. В корчму вошел бродячий торговец – явно нездешний.

– Не подскажете, где тут у вас главный полицейский? – поинтересовался он.

– Я главный полицейский! – к величайшему удивлению Пенкрофта, ответил Прентин.

– Не валяйте дурака! – обиделся торговец. – Мне действительно нужен полицейский. Или хотя бы почтмейстер… Где его найти?

– Я и есть почтмейстер, – откликнулся старикашка.

Чужак набросился было на него с кулаками, но его удержали.

– Не троньте беднягу! Это же старший Кёдлингер, – объяснил корчмарь. – Он у нас малость не в себе: что ни спроси, на все отвечает утвердительно… Кто у нас японский император? – обратился он к старику.

– Японский император – это я! – последовал ответ.

Пристыженный Пенкрофт счел за благо убраться прочь.

Глава десятая

1

Придя в себя, Бенджамин Вальтер поговорил с Банни, которая вскоре ушла, оставив его наедине с другой женщиной, весьма суровой на вид.

– Я ведь видел вас… когда валялся в полузабытьи… Думал, что мне мерещится… Не понимаю, с какой стати… вы тоже сидите возле меня?

– Хочу узнать, какая участь постигла Пенкрофта. И что это за блажь меняться лицами и документами!

– Пенкрофт жив, – тихо произнес он. – А где находится – не знаю.

Мэг не стала принуждать его к ответу. Под вечер, когда раненому стало полегче, он и сам разговорился.

– В Австралии я нанялся на работу к одному очень богатому фермеру. Вернее, это он нанял меня, по его словам, я похож на его родственника, который где-то странствует по свету. Уж сколько он ни звал парня к себе, зажить нормальной жизнью, остепениться – тот ни в какую. Звали фермера Габриэл Уолли. Его единственный сын погиб в авиакатастрофе над джунглями, старик заболел от горя и решил составить завещание. Я был в соседней комнате и слышал его последнюю волю: все свое имущество он оставляет родственнику, Теобальду Пенкрофту… – Больной сделал передышку.

Мэг слушала молча, с бесстрастным видом, лицо ее не выражало ни гнева, ни прощения.

– Видно было, что старик долго не протянет, – продолжил свой рассказ Вальтер. – И тут мне пришла в голову мысль: а не начать ли жизнь заново? Тем более что судьба, можно сказать, сама идет навстречу. Завладеть наследством будет несложно. А я, признаться, всегда любил жить красиво, на широкую ногу, женщины по мне сохли… – И со вздохом добавил: – Уж лучше бы они этого не делали!

– Меня интересует другое! – отстранение заявила Мэг и впервые за все время потупилась.

– Словом, отбыл я из Австралии, чтобы подготовиться к тому моменту, когда старик перекинется. Труднее всего оказалось найти Пенкрофта… Затем я отыскал надежного врача, тот сделал нам обоим пластические операции, и я стал обладателем целого состояния.

Вальтер рассказал всю историю без утайки и со всеми подробностями вплоть до того момента, как очнулся на больничной койке.

– Теперь, если сочтете нужным, можете выдать меня полиции.

– Не стану я выдавать вас полиции! Выздоравливайте пока что, а там что-нибудь придумаем.

Вновь появилась Банни, в своем прорезиненном плаще, лохматая, взъерошенная. Она поправила сбившиеся на глаза волосы Вальтера и, стараясь, чтобы ее голос звучал небрежно, предложила:

– Если желаете бульончику, то вот… я сварила.

Погрустневшая Мэг тихонько удалилась и даже украдкой немного всплакнула в коридоре, но потом быстро промокнула глаза и попудрилась – пока никто не увидел.

– Ну, как там Пенкрофт? Лучше ему? – Перед ней стоял какой-то усатый мужчина в сопровождении двух санитаров.

– Зачем вам Пенкрофт?

– Мы Должны перевезти его в тюремную больницу. Бубо Оливер, этот старый мошенник, признался, что они на пару вскрыли сейф на «Пернамбуко» в Гондурасе.

– Он получил амнистию в Гондурасе!

– Не зря же он у нас Теобальд Неудачник XIII! – печально улыбнулся сыщик. – «Пернамбуко» – американское судно, и по международным законам обладает правом экстерриториальности. Поэтому амнистия президента Гондураса на Пенкрофта не распространяется, а президент Штатов этой милости его не удостоил.

– Повремените минуту! – сказала Мэг. – Сейчас он кушает бульон.

И ушла, стыдливо потупясь, чуть слышно ступая. Как хорошо, что Пенкрофт не получил свое наследство! Он ведь тоже в международном праве не силен, значит, купил бы себе амнистию, а что толку? Все равно угодил бы за решетку…

Бенджамин Вальтер слишком настрадался за свои полмиллиона, чтобы объявить игру проигранной и попытаться доказать, что он не тот, за кого его принимают. Впрочем, вероятнее всего, никто бы ему не поверил. А так, с учетом того, что в Гондурасе он получил амнистию, а в Америке – пулю в лоб, да и само преступление имело место пять лет назад, суд приговорил его к двум месяцам тюрьмы. Согласитесь, сущие пустяки!

Мэг время от времени наведывалась в Нью-Йорк, оставив дом на свою восемнадцатилетнюю дочь Вивиан. Энтони Балкер, второй супруг Мэг, пользовался в городе всеобщим уважением. Человек пунктуальный, приученный к порядку, он являлся на службу минута в минуту, а в полдень, перед уходом на обед, подолгу скреб намыленной щеткой руки, будто хирург перед операцией. Затем перочинным ножичком вычищал из-под ногтей несуществующую грязь и, проделав эту совершенно бессмысленную процедуру, надевал шляпу, прихватывал с собой трость и отправлялся домой. Карманные часы он заводил всегда в одно и то же время, у него было одно мнение на все случаи жизни, а карьерой своей он был обязан тому, что в сложных ситуациях напускал на себя глубокомысленный вид и важно изрекал: «Не так страшен черт, как его малюют!» Посему Энтони Балкер слыл человеком незаурядным и умным. Воду для ванной он всегда готовил сам – не ниже двадцати восьми градусов и не выше тридцати.

Вот уже десять лет, как Балкера не стало, и за свои заслуги перед городом он удостоился погребения на самом почетном участке кладбища. По желанию матери Вивиан каждую неделю носила на могилку цветы, и делала это с охотой, поскольку любила отца.

При этом ей было хорошо известно, что мысли матери заняты неким человеком по имени Пенкрофт, а библиотекарша Кити, единственная подруга Мэг, как-то проговорилась, что мама-де когда-то была влюблена в этого господина. От Пенкрофта изредка приходят письма, и помнится, когда она, Вивиан, была маленькой, как-то раз он прислал ей в подарок фальшивые драгоценности. Побрякушки сначала валялись в сундуке на чердаке, но однажды, когда мама думала, что Вивиан спит, она принесла их с чердака и спрятала в шкафу среди белья, где хранила в чулке кое-какие капиталы, отложенные на черный день. Вивиан однажды поинтересовалась у матери, не боится ли она жуликов, а та со вздохом ответила, что даже взломщиков сейфов и тех не боится. Но потом сразу же добавила, что Вивиан болтает много лишнего, а молодой девице это не пристало.

Затем Вивиан прослышала, что в Буллоу, маленьком городке по соседству, поселился некий господин Марлоу, наживший состояние в Гондурасе. Как-то за обедом она возьми да скажи матери, не поинтересоваться ли им у этого Марлоу, вдруг ему что-нибудь известно про мистера Пенкрофта, с которым мама частенько ссорится во сне.

Мэг тотчас же высказала мнение: юные барышни, которые суют нос не в свои дела, запросто могут схлопотать по затылку. К чужому мнению стоит прислушаться, но Вивиан оказалась достойной дочерью своей матери. Мэг она ничего не сказала, а дождалась дня, когда мама предупредила, что отлучится в Нью-Йорк по делам. «Дело» это, как стало Вивиан известно со слов Кити, было связано с посещением некоего арестанта. Воспользовавшись случаем, Вивиан подхватилась и поехала в Буллоу.

В доме Марлоу ее принял неприветливый старый сухарь.

– Что вам угодно?

– Прошу прощения, мистер Марлоу, но вы ведь прибыли из Гондураса, не так ли? А у нас там давний друг дома, он занимается мебелью.

– Как его зовут?

– Пенкрофт.

Неприветливость хозяина тотчас сменилась мрачной злобой.

– Вам, видимо, неизвестно, мисс Балкер, – сурово отрезал он, – что наша семья ведет свой род от лордов Марлоу из графства Эссекс. Именно оттуда наши предки эмигрировали в свое время.

– Я этого не знала. Поздравляю со славной родословной. Однако сейчас меня интересует другое: не доводилось ли вам встречаться с мистером Пенкрофтом, он давний друг нашей семьи.

Старик встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– С человеком по имени Пенкрофт я никогда не встречался. Желаете еще что-нибудь, мисс Балкер?

– Ничего я от вас не желаю, грубиян вы этакий! – Раскрасневшись и чуть не плача, Вивиан вскочила.

Едва она успела добежать до ближайшего угла, как ее догнал незнакомый молодой человек.

– Прошу прощения, мисс Балкер, меня послал отец… Позвольте представиться: Генри Марлоу. Отец просит вас не сердиться… Он вспомнил, что знает этого господина…

Разумеется, во всем этом не было ни слова правды. Генри сделалось любопытно, кто эта прекрасная визитерша, вот он и подслушал разговор, спрятавшись за гардиной.

– Видите ли, не в моих правилах обращаться с людьми неучтиво, но… ваш почтенный батюшка ни с того ни с сего меня обидел.

– Он очень сожалеет об этом. Просил пригласить вас в кондитерскую, где я мог бы проинформировать вас по поводу мистера Пенкрофта.

Вивиан не заподозрила подвоха и приняла приглашение. Не будь молодой человек столь утонченно воспитан и предельно любезен, она, может, и не решилась бы… К тому же юный Марлоу был не из породы смазливых красавчиков, что при всей своей неискушенности девушка отметила сразу же. Зато благодаря посещению кондитерской ей удалось многое узнать о Пенкрофте. Оказалось, что с Марлоу-старшим они встретились на скачках. Дела его идут неплохо, он торгует зерном, женат, имеет двоих детишек, зимой переболел плевритом, но теперь поправился и даже просил отца Генри передать поклон семейству Балкер, с которым его связывает давняя дружба.

Словом, юноша наплел с три короба, врал не задумываясь, вдохновенно, что называется, на одном дыхании. Затем безо всякого перехода предложил Вивиан обучить ее игре в теннис. О себе он сообщил, что страстно увлекается филателией, на будущий год получит диплом врача, имеет спортивный автомобиль и с удовольствием свозил бы Вивиан в загородный ресторан, где прекрасная кухня, а со смотровой площадки открывается сказочный вид, и место настолько приличное, что даже благовоспитанные барышни из лучших семейств смело могут прогуливаться там без особого присмотра.

Вивиан отвергла и теннис, и загородный ресторан, поблагодарила за ценные сведения о Пенкрофте, с чем и отбыла. Дома, вспоминая подробности своего визита, она решила, что Генри все же хорош собой, и на сей раз ее оценка была не столь беспристрастна. Два дня спустя в Бронксе появился юный Марлоу с ружьем за спиной и с охотничьей собакой: он случайно оказался в этих краях и решил обождать – несколько часов при таких обстоятельствах не в счет, – пока Вивиан понадобится заглянуть в бакалейную лавку на углу. Ведомый то ли интуицией влюбленного, то ли инстинктом верного охотничьего пса молодой человек ловко избежал столкновения с Мэг и – заметим – правильно сделал. Искать встречи с Вивиан его вынудило крайне важное обстоятельство. Старый Марлоу припомнил одну подробность касательно Пенкрофта и строго-настрого наказал сыну довести ее до сведения Вивиан. Дело в том, что Пенкрофт как-то нанес визит гостившему в Гондурасе полковнику Линдбергу, с коим вместе они выпили по чашке чая, в весьма приятной компании и за дружеской беседой.

Постепенно в памяти старика Марлоу стали оживать все новые и новые подробности, касающиеся Пенкрофта, и Генри спешил тотчас же поделиться ими с Вивиан. Если же Мэг, собрав узелок с провизией «для бедных», отлучалась в город (один знакомый ее там сидит в тюрьме – в который раз объясняла Кити, – только мама не хочет, чтобы ты об этом знала, она ведь у нас ужас какая скрытная!), молодые люди весь день напролет обсуждали житье-бытье Пенкрофта, а однажды даже поцеловались по этому – или какому другому – поводу…

А Мэг навещала Вальтера. Только потому, что теперь он носит имя другого бесстыжего мошенника и неугомонного бродяги. А еще потому, что Вальтер отсиживается за того, и своему любимому передачи носить некуда, иначе она бы носила… Ах, себя не переделаешь!

Как-то раз они оказались вдвоем, без Банни, которая бросила дом и переселилась в Нью-Йорк к родственникам, чтобы чаще видеться с Вальтером. Воспользовавшись случаем, Вальтер обратился к Мэг.

– Миссис Балкер! Хочу сделать признание по очень важному делу и прошу вас хранить все в тайне. Я ведь не все рассказал вам о своем родном городе и странных делах, творящихся там. Это относится к тем временам, когда я еще бывал в Филиппоне.

– А Банни знает об этом?

– Банни? – изумился Вальтер. – Да она почитай что ничего обо мне не знает! Женщина строгих, пуританских правил, она болезненно воспринимает горькую правду жизни. Все события происходили у нее на глазах, но она их не осознавала. Догадывалась разве что о моих похождениях и воображала, будто бы из-за них мне и пришлось уехать из города. Ох уж эти любовные похождения!..

– Я ведь уже говорила: меня это не касается!

– Вы еще так молоды… Поверьте, со временем все может измениться!

– Оставим это. Что я могу для вас сделать?

– Я изложу на бумаге все, что полагаю нужным сообщить, и буду передавать вам по частям. Вы вольны распоряжаться моими записями, как сочтете нужным. Возможно, впоследствии вы прочтете в газетах или услышите по радио что-либо такое, в связи с чем эти материалы пригодятся.

– Скажите, что он представляет собой, этот Филиппон?

– За ним закрепилась слава Города Молчащих Револьверов. За долгие года там не прогремело ни единого выстрела…

– Приятно слышать, что это тихое, спокойное место.

– Почему это вас так радует?

– Да ведь Пенкрофт сейчас там. Прислал открытку из Филиппона… Что с вами, мистер Вальтер?

Узник побледнел, как полотно, руки у него дрожали.

– В чем дело? – подошел к нему охранник. – Дать воды?

Вальтер вынужден был сесть – у него подкашивались ноги. Когда надзиратель отошел, он прошептал:

– Вот, миссис Балкер… возьмите… К следующему разу напишу еще… – Вальтер проворно сунул удивленной женщине свернутые листки бумаги и с той поры при каждом свидании вручал очередную порцию.

Глава одиннадцатая

1

Послание Бенджамина Вальтера

«Глубокоуважаемая миссис Балкер! Нижеследующая весьма необычная история, к сожалению, правдива от слова до слова.

Вы не раз с грустью говорили мне, что любовные приключения не по вашей части. Я против воли завидую вам. Еще в юные годы я вынужден был на время покинуть Филиппон из-за своих скандальных похождений. Среди ночи, закидав всяким барахлом, меня вывезли из города на телеге, чтобы спасти от расправы разгневанного отца и дюжины родственников. А впоследствии, когда представилась возможность вернуться, и мы с Банни решили соединить свои судьбы, я продолжал вести прежний образ жизни. Правда, обделывал свои делишки тайком, так что каждая из моих пассий считала своей соперницей только Банни.

Основной источник дохода филиппонцев составляли богатые угольные рудники в округе. Когда-то за право владения этой территорией соперничали два соседних города – Филиппон и Равиан, но в конечном итоге несколько десятилетий назад граф Монтагезза приобрел право владения землей и добычи угля для Филиппона.

Событие это совпало по времени с трагическим завершением авантюры императора Максимилиана в Мексике. До сих пор остались в живых два-три очевидца тех давних дней. Для защиты своей власти Максимилиан получил от Наполеона III довольно значительную поддержку. Когда на арене появился Хуарес со своей сокрушительной армадой, доверенные лица Максимилиана отправились во все стороны, куда только можно было пробраться через границы Мексики, вербовать дополнительные отряды. Вуперин и граф Монтагезза, преданные сторонники императора Максимилиана, также пытались собрать волонтеров в Техасе и южных штатах. К этому же времени подоспел и Прентин, британский офицер из окружения Максимилиана. Располагавший огромными денежными средствами, он также стремился навербовать добровольцев. Деньги он оставил на хранение в Равиане, у Вуперина.

В результате капитану Вандрамасу, выходцу из Центральной Америки, удалось

собрать внушительное войско, дело было за оружием и экипировкой. Кстати сказать, Вандрамас и мой отец были соотечественниками, поскольку наша семья тоже эмигрировала в Техас из Портогеза, откуда были родом наши предки. В наших краях всего лишь трое: мой отец, я и Вандрамас – говорили на непонятном для других латиноамериканском наречии, которое в Портогезе было национальным языком. Отец следил, чтобы я не забыл его, и когда мы встречались с Вандрамасом, родной язык действовал пьяняще, точно изысканное старое вино.

Граф Монтагезза забрал у Вуперина деньги, и они с Прентином отправились за снаряжением, а Вуперин и Вандрамас вместе с волонтерами остались ждать их возвращения. Прошла неделя. Люди, которых не удалось обеспечить питанием, постепенно стали расходиться. Граф Монтагезза вернулся один. Прентин, узнав, что борьба проиграна – Хуарес победил, император Максимилиан казнен, – покончил с собой в Филиппоне, прежде чем ему успели помешать.

Исполняя последнюю волю Прентина, граф Монтагезза обеспечил Филиппону владение рудниками, и в Равиане поползли слухи, будто граф убил Прентина, а на те деньги, которые по сути принадлежат Равиану, поскольку хранились у Вуперина, основал в Нью-Йорке концерн, чтобы открыть угольные разработки. На долгие десятилетия между обоими городами установились крайне напряженные отношения.

Граф Монтагезза умер, передав дела своему сыну. Сын Вандрамаса тоже стал капитаном в Центральной Америке, унаследовав от отца эту загадочную историю, в которой он усматривал богатейшую перспективу. Поговаривали, будто бы Вандрамасу посулили в Мексике солидный куш, если он докажет, что нелегально провезенные из-за границы средства были насильственным путем отняты у Прентина, потомки которого и поныне обретаются в Мексике. Тогда судебный процесс из-за шахты послужил бы отличным прикрытием истинной подоплеки дела. Сыновья Вуперина и сторонники Равиана стремятся доказать, будто шахты достались Филиппону незаконным путем и в результате убийства.

В свою очередь Филиппон, чьи власть и благополучие основываются на обладании рудниками, готов отбивать всякие поползновения на свою собственность. Интриги, подкупленные шпионы, тайные заговоры в обоих городах, взаимные подозрения и обиды, жажда мести наслаивались на целые поколения людей вкупе с угольной пылью. Человек ни с того ни с сего вдруг покидает родные места, револьверный выстрел под покровом ночи вдруг обрывает чью-то жизнь…

В один далеко не прекрасный день в Равиане появился раненый Вандрамас и вступил в сговор с Вуперином. Теперь они уже на пару старались раздобыть сведения относительно обстоятельств смерти Прентина и его последнего волеизъявления.

В такой обстановке воспитывались и жили люди обоих городов.

Я рос чересчур легкомысленным, чтобы всерьез участвовать в важных делах; к тому же любовные похождения вынуждали меня время от времени бежать из города и скрываться в других местах. Примерно в ту пору вместе с бродячей труппой артистов в Филиппоне появилась Флора, и я влюбился в нее без памяти. Она отвечала мне взаимностью. А надо сказать, что во всех странствиях труппу сопровождал некий весьма состоятельный человек; безнадежно влюбленный в актрису, он неоднократно просил ее руки.

Меня же – вместе с моим приятелем, аптекарем Бернсом – одолевало желание разбогатеть, нажить капиталы любой ценой. Мы поставили себе целью изобрести средство против выпадения волос.

Меж тем я совершенно запутался в любовных делах. Судите сами: я был влюблен во Флору, намеревался жениться на Банни, в тайных любовницах у меня ходила невестка Бернса – Хильдегард, и походя я совратил некую девицу благородных испанских кровей… Ах, миссис Балкер, теперь, намыкав горя, я на многое смотрю другими глазами. Жалкий, недостойный, лишенный стыда и совести человек – вот кто я был такой! Впрочем, уже тогда судьба нанесла мне первый удар: Флора Штербинская, с которой нас связывали самые нежные чувства, вынуждена была уступить домогательствам своего богатого поклонника и стать его женой. Да у нее, бедняжки, и не было другого выхода, поскольку ее отец, пьяница и вертопрах, совершил растрату. Кстати, звали его – по странному совпадению – так же, как и Пенкрофта, Теобальдом. Я пристроил его в дом Банни лакеем.

Простосердечная Банни обо всех этих хитросплетениях даже не подозревала. Ей, к примеру, невдомек, что брат ее наложил на себя руки, так как я соблазнил его невесту, Хильдегард; Банни и по сей день считает ее «легкомысленной» женщиной. Бернс, взявший в жены родную сестру Хильдегард, ненавидел меня всеми фибрами души, о чем я тогда не догадывался. Мне были необходимы его профессиональные знания и опыт для разработки средства от облысения, поскольку сам я трудился на дому и кустарным способом. Мы разослали на пробу двести флаконов средства, куда – как я узнал впоследствии – Бернс подмешал какую-то дрянь, от которой у людей кожа на голове пошла струпьями, и один из наших клиентов даже скончался – правда, по другой причине. Бернс запыхавшись примчался ко мне с печальной вестью, выглядел крайне испуганным и на меня нагнал страху… Позже выяснилось, что Бернс влюбился в сестру своей жены (женщины болезненной), Хильдегард, с которой у нас были шашни, и, конечно же, ему хотелось выжить меня из города.

К тому времени Флора уже покинула труппу и уехала со своим супругом, и я впал в тяжелую депрессию, чем, в общем-то, и объясняются дальнейшие события. Я наспех собирал свои пожитки, вознамерившись бежать из города, когда вдруг неожиданно нагрянул мой отец, с которым мы уже несколько лет не общались. Он сообщил сенсационную новость: некий Паоло, невесть откуда взявшийся в наших краях, провел в Филиппоне несколько месяцев, собирая доказательства вины графа Монтагеззы в убийстве Прентина и нашего незаконного владения шахтами, с чем и отбывает сегодня в Нью-Йорк. Для Филиппона это означало полную катастрофу – позор и разорение. А посему девять отцов города приняли решение: во имя общего блага убрать Паоло, прежде чем собранное им досье попадет куда следует. Отец же мой рассуждал следующим образом:

– Твой порочный образ жизни вынуждает тебя к бегству. Отчего бы тебе не сделать хоть что-то во искупление своих многочисленных грехов? Возьми на себя вину за убийство Паоло, спаси город и беги на все четыре стороны. Уноси с собой свои прегрешения и наш грех – мы бы никогда не пошли на такое, но у нас безвыходное положение.

У них безвыходное положение, и мне не оставляют выхода. Короче говоря, я не раздумывая подмахнул бумагу, где сознавался в содеянном. Подмахнул, хотя Паоло этого сроду в глаза не видел и даже не знал, кто он такой.

Затем я простился с Банни. Она не знала ни о причинах моего отъезда, ни об истории с Паоло. Вбила себе в голову, будто бы я решил исправиться, встать на путь истинный, начать новую жизнь, а как только обоснуюсь на новом месте и смогу обеспечить существование нам обоим, вызову ее к себе. Деньгами на дорогу меня тоже снабдила Банни.

Забежал я попрощаться и к той женщине, которая ждала от меня ребенка. Там меня поджидал сюрприз: разгневанный братец, о существовании которого я даже не подозревал, призвал меня к ответу. Слово за слово, завязалась драка, и в результате на память о Филиппоне я увез пулю в плече.

О том, как разворачивались события дальше, я узнал уже из писем отца и Банни. Девять граждан города сочинили какой-то хитроумный документ, сводящий на нет алиби каждого из них в отдельности: таким образом, если бы мое признание не сняло с них подозрения, все они в равной степени делили ответственность.

Затем произошла поистине мистическая история. Под покровом ночи девятеро мужчин поджидали Паоло у дороги, на краю леса. Показался Паоло – в черном плаще и широкополой испанской шляпе. На расстоянии за ним следовала девочка-подросток в двуколке, она везла на вокзал его багаж. В том месте, где дорога вплотную подступала к обрыву, злоумышленники выскочили из леса, сорвали с испанца плащ, столкнули Паоло в реку и скрылись. Вскоре подоспела девочка с двуколкой, но путешественника и след простыл. Она обратилась в полицию, и в результате расследования в воде была обнаружена шляпа, а на дороге – капли крови из раны жертвы, когда Паоло оглушили ударом по голове. Мертвое тело, по всей видимости, унесло быстрым течением. Полицейские заявились с обыском на квартиру Паоло, и тут их подстерегала неожиданность: Паоло был застрелен. По всем признакам убийство произошло совсем недавно. Тогда и поползли слухи по городу, будто бы неприкаянная душа убиенного Прентина время от времени наведывается к нам с того света. Прентин над всеми царь и бог, распоряжения, которые он посылает городским властям в машинописном виде, требуется неукоснительно выполнять, тем более что таинственное досье с обличительными документами – то самое, что искал Паоло, – находится у него.

Стало быть, кого-то убили в лесу (до сих пор неизвестно, кого именно), и кто-то прикончил Паоло у него дома перед самым приходом полиции. Теперь пресловутое досье находится в руках у затаившегося шантажиста, который в любой момент может дать ему ход. Разоблачение убийства ляжет на горожан позорным клеймом, обнародование документов из досье обречет их на нищету. В нынешней борьбе участвуют четверо: Вуперин – во главе Равиана, Бернс, возглавляющий филиппонцев, Вандрамас, действующий в интересах мексиканских наследников, и некий неведомый властелин, который всех держит в руках. Кто такой Прентин, не знает ни одна душа, однако его письменные приказы выполняются безоговорочно.

Бенджамин Вальтер»

2

Меж тем неразбериха в Филиппоне все усиливалась.

«Кто же такой этот Прентин?» – ломал голову Пенкрофт, пробираясь задворками.

Как обуздать страсти, невольно спровоцированные им? Ведь последствия могут оказаться роковыми.

Пенкрофт поравнялся с выходящим в сад окном, откуда доносились обрывки тихого разговора, и остановился, прислушиваясь.

– Он решил пожертвовать собой.

– А я ему ни на грош не верю! По-моему, он опять замышляет какую-то каверзу.

– Ваш долг – сказать правду.

– Правда – оружие обоюдоострое… – шепотом ответил собеседник.

– Как бы то ни было, главное – положить конец этому проклятию, избавиться от Прентина! Знайте же, что Паоло оставил в Равиане, у Пипо, какую-то подсказку, наводящую на след. Кто такой Пипо, я не знаю, но в сейфе у него хранится важная бумага насчет досье.

– Где же само досье?

– Перескажите мне, – женщина перешла на шепот, – предсмертные слова Паоло… А я скажу потом, будто сама от него слышала.

– Паоло сказал, что мой долг – восстановить честь Вальтера. Но если я не узнаю, где досье, Вальтера повесят.

– Мне неизвестно, где оно находится. Но если вам поручено снять с Вальтера обвинение, тогда вы должны…

Ну, и дела! Получается, что здесь ключ к разгадке, – значит, надо его раздобыть. Если под каждым окошком подслушивать, в конце концов во всех тайнах разберешься. Что это за досье чертово, если от него так много зависит? Ладно, начнем по порядку!..

Пенкрофт взобрался на подоконник и соскочил в комнату. Револьвера у него не было, ну да в комнате все равно не видно.

– Руки вверх! – на всякий случай крикнул он. – Дом окружен. Одно движение – и я стреляю!

В полумраке комнаты едва различались два силуэта, один – и правда женский. Женщина приглушенно вскрикнула.

– Мы целый час ведем наблюдение за домом! – продолжал Пенкрофт. – Что сказал Паоло перед смертью? Выкладывайте, да поживее!

– Бен! – послышался женский голос. – Господи, Бен!

Из угла доносилось тяжелое дыхание человека. Кто бы это мог быть?… Главное не ослаблять напора, – подсказывала Пенкрофту интуиция.

– Отвечай! Если в точности передашь последние слова Паоло и мы узнаем, где находится досье, я сохраню тебе жизнь. Если нет – повешу собственными руками.

– Я полагаюсь на тебя… – прошептал мужчина. – Не забудешь же ты, что я был другом твоего отца.

Вот-те раз: доктор Гонсалес, специалист по части сногсшибательных ударов!

– Когда я подоспел сюда, Паоло был уже при смерти.

Пенкрофт упустил из виду, что на него падает свет луны и нетрудно заметить: он без оружия. Зато доктор был вооружен. Лицо его исказилось от ярости, едва он понял, что его провели.

– Ни с места! – прошипел Гонсалес. – Иначе продырявлю тебя насквозь, шут гороховый!

Внезапно в комнате вспыхнул свет, и все трое, ослепленные, заморгали глазами.

– Руки вверх! – раздался чей-то звонкий голос.

На пороге стоял Дик – в ночной рубашке и с револьвером.

3

От неожиданности Гонсалес послушно поднял руки и застыл на месте. В ту же секунду у него вырвали оружие, и кулак Пенкрофта мощным ударом отправил его в дальний угол комнаты. Незадачливый доктор свалился мешком. У Дика вырвался одобрительный возглас.

– Спасибо, сеньор! – с чувством произнес Пенкрофт.

– Я всего лишь выполнил свой долг.

– Боже правый!.. Бен…

Перед ним стояла мать Дика.

Смолоду она, вероятно, была очень красива, однако южанки рано стареют, а перенесенные лишения и беды отпечатались на ее лице морщинами, запавшими глазами и темными кругами под глазами.

– Сейчас не время для душевных бесед. Я покрепче свяжу этого субъекта, а вы подержите его где-нибудь в подвале, покуда я не вернусь из Равиана. Необходимо найти этого Пипо!

– Не ходи! – в ужасе прошептала женщина.

– Я должен! Главное, стерегите этого человека! – Он перевел взгляд на Дика. – Сеньор! Надеюсь на вас. Будьте начеку, и оружие все время держите наготове.

– Будет сделано, не сомневайтесь, сеньор!

– По рукам!

Гонсалеса связали, заткнули ему рот кляпом и оттащили в подвал. К тому времени, как Пенкрофт поднялся наверх, женщина слегка привела себя в порядок и сейчас наспех расчесывала волосы. «Интересный народ эти женщины, – подумалось Пенкрофту. – Даже в моменты крайней опасности заботятся о своей внешности». Почему, скажем, ему самому в голову не пришло, что, может, вид у него взъерошенный?

– Бен!.. Я и мечтать не смела, что когда-нибудь увижу тебя!

– Что тут такого особенного?…

– Мне не следовало бы разговаривать с тобой, но тем не менее…

– Нельзя принимать так близко к сердцу ошибки молодости, – ответил он, впрочем, без особой убедительности.

– Как ты можешь говорить такое, Бен?! – Женщина дрожала всем телом. – Знай, что Паоло – мой брат. А полицейские обнаружили его мертвым в доме по соседству с нами.

– Гибель его не останется безнаказанной! – высокопарно произнес Пенкрофт и повернулся было уйти.

– Я вовсе не жажду крови, – прошептала женщина.

– Убийца должен получить по заслугам! – не сдавался неумолимый Пенкрофт.

– Но я этого не хочу! – тоже стояла на своем женщина. – Пусть уж лучше никогда не узнают, что ты убийца.

Пенкрофт застыл, словно его огрели обухом по голове.

Выходит, Вальтер порешил Паоло?

– Я бы и сама не поверила, что это была дуэль, не случись все у меня на глазах… Ты ведь не знал, что у меня есть брат… Тебе все стало ясно лишь в тот момент, когда он застал нас и призвал тебя к ответу… Если бы не видела, как вы одновременно выхватили оружие, так бы и пребывала в уверенности, что ты убил его из-за досье. Но знаю: ты и не подозревал, кого сразила твоя пуля… Да ты и сам был ранен в плечо… Бен! Покажи, я хочу видеть шрам! Ведь он от той пули, которую ты получил из-за меня!

– Сейчас не до того… – неловко отмахнулся Пенкрофт. Шрамов у него полным-полно, только на плече не имеется. Чего нет, того нет!

– Каким образом оказался замешан в дело доктор Гонсалес?

– Его вызвали к Паоло, когда тот был уже при смерти. Доктор распорядился перенести раненого к нему, поскольку он живет по соседству. И перед смертью Паоло что-то говорил ему о тебе. Теперь-то я знаю, что он хотел снять с тебя вину.

– Надо найти этого Пипо. Вернее, его сейф. Можешь дать мне коня?

– Я уже вывел его из конюшни, сеньор! – отозвался с порога Дик. – И готов сопровождать вас.

– Ваше место здесь, сеньор: сидеть с оружием на изготовку и стеречь пленника. Ну что ж… прощайте!

– Отчего ты не называешь меня по имени, Бен? – припала к его плечу женщина.

– Сейчас не до телячьих нежностей! – с досадой воскликнул Пенкрофт и бросился прочь.

Помешались они на именах, что старик Штербинский, что эта испанская матрона!..

Пенкрофт вскочил на коня, вылетел за ворота и… был встречен бурным ликованием толпы! Святое небо! Про народное собрание-то он начисто забыл и угодил в самое пекло – ведь дом, откуда он только что бежал без оглядки, выходит аккурат на Главную площадь.

Народ неистовствует, звучат выстрелы… Правда, палят в небо, но вдруг кто-нибудь промахнется. Ясно, как божий день, – надо воззвать к народу. А люди уже окружили его, приветствуют криками «ура!» и «да здравствует!»… Пенкрофт поднимает руку, и восторженный гул стихает.

– Граждане Филиппона! – зычным голосом начинает он. – Я вернулся, чтобы свести счеты с Прентином.

Народ вне себя от восторга. Пенкрофт простер над собравшимися длань и обратился к внимающей его речам толпе, точно римский полководец – не слезая с седла. Вот только о чем говорить, было неясно.

– Целых двенадцать лет я проводил расследование! Не щадил времени и усилий, чтобы докопаться до истины, и в результате смело могу заявить: мне под силу избавить мой родной город от всех опасностей, что ему угрожают. Но прежде я должен разобраться…

С чем бишь я должен разобраться? В первую очередь с речью этой дурацкой! Но ведь не признаваться же публично, что и выдумка его, и красноречие истощились в напрасных попытках проникнуть в тайны филиппонцев! Выдержав паузу, он бросил многозначительную фразу:

– Вы и сами не хуже меня знаете, какие сюрпризы уготовила нам судьба.

Грянуло оглушительное «ура!» Пенкрофт столкнулся с истинным чудом: если оратор возвышается над толпой (к тому же сидит на коне) и его хотят слушать, он волен говорить все что угодно, любое слово его будет встречено на «ура». Значит, все в порядке, можно не волноваться. Он открыл великую тайну, о которой не ведала ни одна живая душа метром ниже. Воспряв духом, Пенкрофт продолжил решительно, энергично:

– Самоубийство Хильдегард и подлое бегство Бернса – надеюсь, достаточно убедительное тому подтверждение. Но я не ограничусь этим, приведу еще одно доказательство, скажу одно-единственное слово: Вандрамас!

Толпа долго ревела, не унимаясь.

– Обязуюсь к завтрашнему дню собрать новые веские улики и сообщить вам, что затеял Вуперин со своими дружками! Вы узнаете, из-за чего пришлось погибнуть Паоло и… – Пришлось сделать эффектную паузу, поскольку, как назло, в голову ничего не приходило. Пенкрофт поднял два пальца вверх жестом приносящего присягу и заорал во всю мочь: – Клянусь! Верьте мне, люди, я не подведу! А пока что вот вам ключевое слово, которое откроет все тайны-загадки и все объяснит… – Побагровев от усилий, он трижды выкрикнул невесть почему всплывшее в памяти имя: – Монтагезза! Монтагезза! Монтагезза!

Его ораторский ход произвел неописуемое впечатление. Вне себя от восторга люди бросали в воздух шляпы, восклицали нечто невнятное, рвались пожать Пенкрофту руку, коснуться его седла. Имя Монтагеззы привело их в исступление, многие вскочили на лошадей, готовые идти в бой, а Пенкрофт возвышался над толпой, диву даваясь, как это ему удается разжигать страсти на ровном месте.

Но вот у корчмы на противоположной стороне площади кто-то из ковбоев вскочил на стол и принялся растолковывать толпе – а заодно и самому Пенкрофту – смысл его речи.

– Братья филиппонцы! Слова Бенджамина Вальтера ясно указывают путь, которым нам следует идти! Теперь мы окончательно убедились, что на этого парня можно положиться. Мы готовы следовать за ним до конца и, если потребуется, сотрем Равиан с лица земли. Гарантия нашего успеха – слова Вальтера и ключевое слово… Монтагезза!

Решительным взмахом руки Пенкрофт вновь утихомирил толпу.

– Граждане Филиппона! Прошу вас разойтись по домам и ждать моего возвращения. К завтрашнему дню досье будет у вас!

Глава двенадцатая

1

Граждане послушно разошлись. В случае необходимости эти люди готовы были ради него проливать кровь – свою и чужую – и, как оказалось, способны даже сохранять спокойствие ему в угоду, что, согласитесь, гораздо труднее.

И Пенкрофт поскакал в Равиан.

Он приблизился к городу с большими предосторожностями, в объезд, привязал коня в гуще зелени, под сенью пышных пальм и, стараясь избегать мест, освещенных луной, проскользнул в Равиан.

Выхода нет, придется вскрыть все сейфы. Сколько их может быть в таком паршивом городишке? Максимум четыре. Управиться с этакой работой за одну ночь – мировой рекорд. Впрочем, он и есть мировой рекордсмен. Не многие знают его в Равиане, но стоит им услышать его имя, и ему тотчас влепят пулю в лоб, для первого знакомства…

Прежде всего надо разжиться инструментом.

– Скажи, сынок, – окликнул он первого попавшегося мальчонку. – Где живет торговец скобяными товарами? Я должен ему кое-что передать.

– Вон в том желтом доме в конце улицы. Только вряд ли он дома сидит, сейчас все наши к ратуше пошли!

– Ах, какая жалость! – Он погладил мальчонку по голове и направился к нужному дому. Обошел его со всех сторон. Одно окно со стороны двора оказалось открытым. Пенкрофт забрался внутрь и на ощупь вскоре определил, что находится в ванной. Ему повезло: в доме никого не было, должно быть, к ратуше подались. В этих краях люди мрут как мухи, а вот краж и грабежей, видать, не случалось с незапамятных времен.

В считанные минуты Пенкрофт проник в лавку, обнаружил там велосипед, и снял с него фонарик. Теперь света было достаточно. Среди скобяных изделий попались два-три первоклассных инструмента, да и остальные были вполне подходящими.

Та-ак, пошли по порядку! Здесь, на Дальнем Западе, торговцы скобяными изделиями, как правило, снабжают жителей всеми видами металлического товара. И заказами на поставку всего на свете – от пылесоса до грузовика и запчастей к ним – занимаются тоже они. Хорошо, если в данном случае окажется так же; если нет – тогда беда. Пенкрофт сел на какой-то железный ящик, поверх которого были стопой навалены конторские книги. Среди них ему попалась учетная книга с наклейкой: «Клинкер и Бах. Денежные сейфы». Ура, то, что надо! Внутри было вложено письмо от фирмы, в котором предлагалось имеющиеся в городе пять сейфов обменять с небольшой доплатой на более современные. За посредничество торговцу скобяным товаром, господину Питеру Поларду были обещаны комиссионные. В книге значилось, что четырьмя сейфами владели (соответственно) адвокат Раггамбо, нотариус Вольф, рантье (понимай – ростовщик) Тернер и трактирщик Карлос. Точные адреса прилагались, а вот план городских улиц с отмеченными домами, к сожалению, нет.

Ладно, идем на новый мировой рекорд и будем надеяться, что граждане Равиана задержатся в ратуше.

Первый сейф дался легко. Прежний Неудачник (а ныне везунчик Пенкрофт) считал это дурной приметой. В доме никого не было. Пенкрофт проник внутрь с черного хода, и последовала тонкая, точная, как расписание поездов, работа за рекордно короткий срок. В сейфе обнаружился батон копченой колбасы, порошок от насекомых и несколько английских булавок – добыча для морального поощрения взломщика.

Нечего расстраиваться, в конце концов драгоценности Марлоу стоили не намного дороже с той лишь разницей, что тогда он старался ради денег, а теперь – на благо людей, которые верят в него и готовы следовать за ним хоть куда.

Знать бы только – куда? Ах, да не все ли равно! Главное, что они знают.

Во втором месте, едва лишь луч фонарика выхватил из темноты заветный сейф, из соседней комнаты через открытую дверь послышался сонный голос:

– Это ты, Эдди?

Пенкрофт что-то буркнул в ответ и тотчас выключил фонарик. В соседней комнате заскрипела кровать, и кто-то вошел. Взломщик взмахнул кулаком, метя в голову, но промахнулся. Раздался разъяренный мужской крик, и чья-то мощная лапища сгребла его в охапку и рванула на себя. Но тут уж Пенкрофт подсуетился, кулак его без промаха достал подбородок противника. Тот захрипел и повалился на пол. Пенкрофт включил фонарик – Вандрамас!

Вспомнить бы, где мы находимся? Ага, у Тернера! Пенкрофт связал Вандрамаса и заткнул ему рот, чтобы не пел и не произносил свои длинные монологи на языке инопланетян.

Он слегка разнервничался, поэтому вскрыл сейф с пятнадцатиминутным опозданием. Внутри все было забито бумагами, письмами и денежными банкнотами. Пенкрофт с молниеносной быстротой вскрывал конверты. Достаточно было прочесть хотя бы фразу, и становилось ясно, что упомянутые в письме дела не касаются Филиппона.

Но вот одно письмо привлекло его внимание. Судя по всему, Вандрамас в этом доме родственник или клиент.

«Господин Марлоу разрешил изготовить новые оправы для фамильных драгоценностей и продать их дочери мексиканского президента под видом украшений российской короны. На указанных образцах видна мексиканская государственная печать, в неповторимой гравировке голландского ювелира Гиршмана…»

Значит, факт взлома Марлоу использовал, чтобы заполучить страховку, а сам под шумок продал подлинные драгоценности дочери мексиканского президента. Понятно, ведь Вандрамас из Центральной Америки и работает на Мексику! А Марлоу вскорости вернулся домой, и оказалось, что он по-прежнему богат… Потому что Неудачник вскрыл у него сейф – вот на чем он разбогател! Пенкрофт сунул письмо в карман. Некогда заниматься личными делами, речь идет о судьбе Филиппона!

Сейфом, принадлежавшим трактирщику Карлосу, к сожалению, пришлось заниматься в ратуше. На втором этаже витийствовали горожане, а внизу было пусто, околачивался только парень, разливавший выпивку. Жилая часть находилась позади стойки – с этой стороны Пенкрофт и проник в зал. Огрел бармена стулом по голове, погасил свет, с уверенным видом хозяина или нового работника, насвистывая, вышел на улицу и опустил жалюзи.

– Эй, парень! Налей-ка стаканчик! – обратился к нему какой-то гуляка.

– Не имею права, – ответил Пенкрофт. – Городской голова строго-настрого запретил. Всем велено собраться в зале, сегодня великий день!

– Великим будет день, когда мы схватим Бенджамина Вальтера!

– Считай, что он уже перед тобой. – Пенкрофт вошел внутрь и опустил жалюзи наглухо.

…Сейф наконец открыт. Пенкрофт поспешно перебирал счета, документы, как вдруг со второго этажа с криками и шумом хлынула публика. Кто-то забарабанил по жалюзи. Бармена пришлось оглушать уже дважды, потому как он, едва очухавшись, норовил подняться.

Окно на жилой половине грохнуло, посыпались осколки стекла.

– Я не запирал дверь! – послышался чей-то раскатистый голос. – Видать, там кто-то есть!

Пенкрофт угомонил бармена по третьему разу, чтобы хоть тот не действовал на нервы, и спрятался у двери. Вот кто-то поднял жалюзи. Пенкрофт выпустил несколько пуль поверх голов столпившихся у входа. Мужчины в панике разбежались в разные стороны, а наш герой в два прыжка очутился снаружи и влетел в ближайший переулок. Наткнувшись на какого-то прохожего, сбил его мощным ударом – нечего путаться под ногами! И понесся прочь, провожаемый градом пуль.

Крики, топот бегущих ног раздавались со всех сторон, в окнах вспыхивал свет, а ему еще предстояло повозиться с сейфом адвоката Раггамбо.

Свернув за угол, он увидел распахнутую калитку, вбежал. Затем, по отработанному методу, взлетел по лестнице на чердак, выбрался на крышу, после чего спустился с противоположной стороны. Здесь было потише, только навстречу ему, пошатываясь, брел пьяный.

– Прошу прощения, сеньор, – окликнул его пьянчужка. – Не знаете, с чего это они все как с ума посходили?

Но у Пенкрофта одно было на уме: как попасть к дому адвоката?

– Все бросились разыскивать сеньора Раггамбо. Его младшего брата пристрелили! Вы, кстати, не знаете, где он живет?

– Каррамба! – воскликнул мгновенно протрезвевший субъект и схватился за револьвер. – Братья Маллино поплатятся за это кровью!

Что же он опять натворил?!

– Сеньор! – схватил его за рукав Пенкрофт. – Где живет адвокат Раггамбо?

– Отвяжись, пес настырный! Я и есть адвокат Раггамбо!

Размахивая двумя револьверами, мститель умчался, оставив застывшего столбом Пенкрофта посреди улицы. Выходит, он подложил свинью ни в чем не повинным братьям Маллино.

– Сеньор! – бросился Пенкрофт к следующему прохожему. – Брат адвоката Раггамбо застрелен, и…

– Сдурел ты, что ли? Я и есть тот самый брат! Ты не видел, куда побежал мой родственник?

– Вон в ту сторону. Решил расправиться с братьями Маллино, поскольку прошел слух о вашей гибели…

– Боже правый!.. Да отпусти же ты меня, покуда цел! – И он умчался вдогонку за старшим братом.

Пенкрофт увидел женщину на пороге ближайшего дома и не стал сочинять длинных сказок, а влепил вопрос в лоб:

– Вы сеньора Раггамбо или ее невестка?

– Невестка.

– Тогда поторопитесь к ратуше. Я только что встретил на углу вашего мужа, и он велел вам передать, что братьев Маллино обоих ухлопали.

– Ах! – вскрикнула женщина. – Теперь мне все безразлично! Пускай хоть весь свет узнает, что я люблю Пьетро Маллино. – Она с воплями рвала на себе волосы. – Я и замуж-то вышла за этого мерзавца, чтобы он не трогал Пьетро… А он его убил!

На крики из дома выскочил старик с седой бородой до пояса – видимо, папаша Раггамбо – и давай осыпать бранью невестку и гнать ее вон. Он и сам бы расправился с братьями Маллино, если бы об этом не позаботился кто-то другой.

Воспользовавшись переполохом, Пенкрофт забрался в дом через окно со двора. Все его усилия оказались напрасными: сейф валялся в кухне, дверца нараспашку, его использовали как ящик для угля.

Меж тем, похоже, недоразумение выяснилось, так как вернулись братья Раггамбо в сопровождении целой толпы. Шум, гам, цоканье лошадиных подков… Зато Пенкрофт с облегчением узнал, что братья Маллино живы-здоровы, лишь один из них ранен в плечо пулей доктора Раггамбо.

А вот сейфы он вскрывал понапрасну: послание Паоло так и не обнаружилось. Что ж, он сделал все, что мог.

Пенкрофт бросил ненужные теперь инструменты и выбрался через окно в сад. Но по ту сторону ограды расхаживали двое вооруженных парней – все кинулись на поиски неизвестного взломщика сейфов. Как же быть? Человек, бегущий по улицам или крышам, сразу привлечет внимание, а вот если… Пенкрофт перепрыгнул через ограду и приземлился перед носом у парней.

– Грабитель только что выскочил из дома Раггамбо и побежал через сад вон туда! – крикнул он, указывая револьвером в сторону перекрестка. Парочка с готовностью последовала за ним.

– Оказывается, этот мерзавец и к Пипо забрался!

– У Пипо он не был! – запротестовал Пенкрофт.

– В том-то и дело, что был! В скобяной лавке тоже пошуровал, должно быть, искал что-то. Пипо вернулся из ратуши домой, а там все вверх дном перерыто.

Пенкрофт чуть не взвыл с досады. Как же он не сообразил: Пипо и есть тот самый лавочник – Питер Полард, а кличка – всего лишь сокращение от имени и фамилии! Понятно, что собственный сейф владельцу незачем заносить в учетную книгу. А он, раззява, сидел на том железном ящике и не додумался взглянуть, что там внутри. Нужная бумага уже давно была бы в Филиппоне!

2

На углу Пенкрофт столкнулся с Вандрамасом, которого можно было узнать только по живописной униформе. Оно и неудивительно: Пенкрофт его здорово отделал. Вандрамас грубо оттолкнул встречного и, скрежеща зубами от ярости, бросил остальным:

– Подумать только – ведь он был у меня в руках! Чтоб мне тогда разорвать его на куски!..

К их группке подоспел еще один горожанин, фонариком подсвечивая себе дорогу.

– Пусть он только мне еще раз попадется, на том ему и крышка… – При свете фонарика Вандрамас наконец разглядел Пенкрофта, который слушал его с живейшим интересом. У него отвисла челюсть, а руки сами потянулись схватить Пенкрофта. Вновь повторилась та же самая сцена: прижатый к противнику почти вплотную, Пенкрофт нанес ему снизу резкий удар в подбородок, а затем рукояткой револьвера огрел по голове. Вандрамас рухнул как подкошенный.

Остальные остолбенели от неожиданности, а Пенкрофт метнулся за угол. Снова началась гонка с препятствиями: тут через забор, там через ограду, под неумолчный треск выстрелов и град щепок, выбитых пулями из заборов… В очередной раз перескочив через ограду, Пенкрофт нырнул в распахнутое настежь темное окно.

В этой ванной комнате он уже побывал, хотя и не воспользовался ею по назначению.

Это дом владельца скобяной лавки.

Из дальних комнат доносятся голоса, тяжелый стук кованых сапог – полиция… Пенкрофт осторожно подкрался к двери. Окруженный толпой полицейских и цивильных граждан человечек низенького роста взволнованно дает показания:

– Разжился в лавке инструментом и отправился потрошить сейфы. Хорошо хоть до моего не добрался…

– А что, в нем так много денег? – поинтересовался старший полицейский чин.

– Деньги я в сейфе не держу. Но поскольку являюсь почетным испанским консулом, храню там важные дипломатические бумаги. Пропади они, и я окажусь в щекотливом положении.

Пенкрофт пригляделся к пострадавшему повнимательнее: низенький, плюгавый, кривоногий и косоглазый, а туда же – почетный консул! Больше чем на торговца скобяным товаром не тянет.

Пенкрофт присоединился к толпе зевак, надеясь остаться незамеченным в полумраке комнаты. Наконец полицейские и прочие граждане двинулись дальше, и тут кто-то хлопнул Пенкрофта по плечу.

– Ба, кого я вижу! Вернулись к нам, значит? – Гуляка из корчмы, который застукал Пенкрофта висящим на лампе вниз головой. Воспоминание не из самых приятных.

– Желаете еще малость поболтаться?

– Может, и потешу честной народ, – негромко ответил Пенкрофт. – Только вы… того… потише. Трактирщика вашего я с тех пор побаиваюсь.

– Небось отпирается, старый мошенник, не признает, что вы с ним заключили пари?

Когда дом опустел, лавочник запер все входы-выходы. И тут в бок ему уперлось дуло револьвера.

– Открывай сейф, иначе пристрелю на месте! Делай, что велят, да поживее!

Лавочник оцепенел от страха. Коленки у него дрожали – для консула вид довольно жалкий. Затем он все же открыл сейф, и Пенкрофт выхватил оттуда пачку писем. Торопливо перебрал их… Да, вот оно, нужное!.. Выскочив на улицу, он тотчас вскрыл конверт.

«Если со мной что-либо случится, знайте: досье хранится под надгробием Софии.

Паоло»

Получается, что ему предстоит заняться осквернением могил, перевернуть надгробия всех Софий, погребенных на филиппонском кладбище? Нет, это не по его части!

Пора уносить ноги из взбудораженного Равиана. В темном переулке кто-то попытался было преградить дорогу бегущему Пенкрофту, но вырубился, получив сокрушительный удар по голове.

Пришлось спасаться испытанным путем – по крышам. И вот наконец он на крыше станционного здания.

Город гудит, как потревоженный улей, все выезды перекрыты.

Внизу стоит паровоз под парами, перепачканный машинным маслом машинист начищает медные рукоятки. Без малейшего испуга, привычным жестом он поднимает руки вверх, почувствовав, как в бок ему уперлось нечто твердое.

– Поддай жару, да поживее!

Паровоз на всех парах летит вперед, и вскоре город остается позади.

– Вы не против, если мы столкнемся с нью-йоркским скорым? – небрежно осведомляется машинист. – Катастрофа произойдет вон там, у поворота к мосту.

– Тормози! – испуганно кричит Пенкрофт.

Связанного машиниста, который так и не успел рассмотреть его лица, он сбрасывает в кусты, затем спрыгивает с паровоза и, скатившись с насыпи, исчезает…

3

Занимался рассвет.

Кладбищенский сторож в Филиппоне проснулся от легкого шума. У его постели стоял человек с лицом, закрытым платком, и с револьвером в руке. Пенкрофт не напрасно замаскировался: он знал, что осквернение могил вызовет среди богобоязненных латиноамериканцев бурное возмущение.

– Не зажигай лампу! – распорядился Пенкрофт. – Поднеси регистрационную книгу к окну.

Наутро сторожа обнаружили связанным, а двенадцать могил, в каждой из которых покоилась какая-нибудь София, – кощунственно потревоженными: памятники – один сдвинут, другой опрокинут. И к девяти утра все жители ринулись на поиски Бенджамина Вальтера, так как высвободившийся из плена доктор обвинил его в убийстве Паоло и в присвоении досье. Испанская матрона вынуждена была признаться, что ее брата Паоло застрелил Вальтер, – правда, во время дуэли.

Жители города вновь ополчились против него. Пенкрофт же тем временем отсиживался в кустарнике. А что еще ему оставалось делать? Сейфы раскурочил, памятники поопрокидывал, других Софий на кладбище нет, и досье тоже нет как не бывало.

Вздернут его как пить дать, весь вопрос – где: в Филиппоне или в Равиане?

И есть, как назло, хочется. Ах, как глупо все сорвалось! Ведь он почти все уладил. При этом так и не разобравшись в хитросплетениях судеб и загадочных историй. Вооруженные всадники объезжают округу с холма на холм, того гляди сюда доберутся. От голода живот подвело. Перехвати он чего-нибудь съестного, ушагал бы отсюда на своих двоих, а пока что сил нет двинуться.

Кто это там идет? Редактор Кёдлингер направляется к своей хибаре. Пенкрофт обрадовано вскакивает и догоняет его.

– Господин редактор! Не приютите меня?

– Не припоминаю, чтобы мы с вами встречались…

Они вместе заходят в домишко. Старший Кёдлингер спит. На столе обильная еда – жареное мясо, хлеб, вино, все стены увешаны картинами. Благодаря покровительству Прентина Кёдлингер отовсюду собирает картины, и владельцы отдают их без звука. Тут и портрет эрцгерцога Франца Фердинанда, и его супруги… а это…

Кусок жареного мяса выпал у Пенкрофта из рук.

4

Все силы брошены на поиски Вальтера. Вуперин и его сторонники еще раньше приняли решение разобраться с тяжбой раз и навсегда. Власти Равиана затребовали из Нью-Йорка специальную комиссию для расследования этого запутанного дела и вынесения приговора по поводу незаконно присвоенных шахт.

И вот утром, как гром среди ясного неба, нагрянула комиссия. Полицейские под командованием капитана Стоуренса согнали в ратушу всех, чьи показания могут представлять интерес.

Независимо от этого вооруженные группы граждан тщательно прочесывают город с целью схватить Вальтера и наконец нападают на его след у хибары Кёдлингеров… Отовсюду туда съезжаются конные добровольцы, возбужденно перекликаясь.

Охота на человека увенчалась успехом!

Однако охотникам нет нужды прибегать к насилию. Они с удивлением увидели, что преследуемый сам вышел им навстречу, предусмотрительно подняв руки вверх.

Ожесточенные, выкрикивающие угрозы филиппонцы взяли его в плотное кольцо.

– Ты опять надул нас, Вальтер?

– Где досье?

– Ты убил Паоло! Натравил на нас равианцев, и теперь они готовы убить нас! Прибыла комиссия из Нью-Йорка!

Пенкрофт сохранял полнейшее спокойствие. Вытащил сигарету, закурил. Руки у него чуть подрагивали, но отнюдь не от страха.

– Чего молчишь? Отвечай!

– Сперва дождусь тишины, – вполголоса цедит он, и горлопаны вынуждены умолкнуть, чтобы разобрать его слова.

– Говори же!

– Ты грубишь, Лоуэлл, а я этого не люблю! – по-прежнему не повышая голоса, произносит Пенкрофт и каким-то доселе неведомым чутьем улавливает невероятное: ему вновь удалось подчинить толпу, поставить ее на колени. Спокойствие, с каким он противостоял натиску разъяренных людей, оказалось сильнее их злобы. Но это всего лишь видимость популярности, подобная тонкой ледяной корке, и стоит ей снова треснуть под ним, как он, Пенкрофт, провалится безвозвратно. И тогда гладкая, сверкающая поверхность океана, каким представляется его успех, враз превратится в бушующие волны народного гнева, которые сомкнутся над головой окончательно и бесповоротно…

Эти безрадостные мысли вмиг пронеслись в мозгу, после чего Пенкрофт заговорил – сдержанно, проникновенно, поочередно глядя в глаза то одному, то другому.

– Вот что я вам скажу, парни! Дальнейшая судьба Филиппона упирается в чисто юридический вопрос. Не делайте глупостей, спрячьте оружие. Представь себе, Лоуэлл: допустим, ты пристрелишь меня сейчас, хороши же вы будете в Нью-Йорке при разбирательстве тяжбы! Адвокат непременно скажет: «Будь у нас возможность допросить Бенджамина Вальтера по делу об убийстве Паоло, и вы могли бы выиграть процесс». Ведь перед судьей револьвером не помашешь. А останься я в живых, смогу свидетельствовать в суде, и даже одно произнесенное мной слово поможет вам гораздо больше, чем распирающая вас жажда мести. Какой прок, если Лоуэлла вздернут потом за расправу надо мной? Спрячьте оружие, уберите револьверы, ведь спасительному для вас моему свидетельству будет уже не та цена, если выяснится, что показания давались под дулом револьвера. А может, моим словам тогда и вовсе не будет никакой цены.

– Ишь, какой законник выискался! – фыркнул мировой судья Пинчо. – Мы не лекции твои пришли сюда выслушивать!

– А жаль! – невозмутимо откликнулся Пенкрофт и лизнул лопнувшую в одном месте сигарету. – Если бы вопросами законности занимались те, кому это положено по должности, мировой судья обязан был бы давным-давно направить прошение в Нью-Йорк о расследовании дела и утверждении Филиппона в его правах. Такая линия поведения исключила бы нежелательные последствия: никто не посмел бы полностью лишить город прав на рудники, поскольку беспристрастность судьи стала бы для всех очевидной. А теперь получается, что мировой судья Равиана обскакал тебя.

Среди собравшихся раздался ропот, и Пинчо попятился, пытаясь смешаться с толпой.

Да-а, язык у Вальтера хорошо подвешен! Вон как слова выворачивает, этак и святой у него грешником получится.

– Объясни толком, Бенджамин, чего ты от нас хочешь?

– Нет уж, это вы скажите, чего вам хочется! Ежели за мной или за кем другим серьезные грехи водятся – в каталажку, и вся недолга! И помните: самосуд – это горсть земли на гроб благоденствия города.

– Где это ты поднаторел в юридических науках? – полюбопытствовал один из фермеров.

Ну что тут ответишь? Что не он занимался юридическими науками, а юристы занимались им самим? Один черт, главное – практические навыки.

– Чем я только не занимался, лишь бы помочь родному городу! А теперь… – Он извлек из карманов два револьвера.

Толпа возмущенно загудела, однако загнанные в угол люди вынуждены были поднять руки. Каков мерзавец? Опять оставил их в дураках!

– Пусть ко мне подойдет мировой судья! – скомандовал Пенкрофт.

Пинчо робко приблизился к нему, не опуская рук.

– Послушай, Бен… Я ведь был на твоей стороне…

– В таком случае следует избрать другого судью! Ты должен быть всегда на стороне истины, иначе в чем твое отличие от преступников?

Не поймешь, куда он гнет!

– Город обвиняет меня в преступлении, которое ложится пятном на всех вас. Но мою вину следует доказать, чтобы отстоять свои права супротив Равиана. Стало быть, ты должен меня арестовать!

– Арестуешь тебя… с двумя-то револьверами в руках…

– А ты объяви, что я арестован, и потребуй сдать оружие. Ведь если я окажу сопротивление служителю закона, это усугубит все ранее совершенные мной провинности. В этом и заключается твой долг! Ты же давал присягу выполнять свой долг, пусть даже ценой собственной жизни. Подчеркиваю: собственной, а не чужой! Тебе нечего бояться, в твоих руках сильнейшее оружие на свете – закон!

Мировой судья покраснел, как индюк, и под гул изумленной толпы подступил к Пенкрофту.

– Бенджамин Вальтер! – торжественно произнес судья. – Именем закона вы арестованы по подозрению в мошенничестве и убийстве. Сдайте оружие!

И Пенкрофт протянул ему оба револьвера.

Глава тринадцатая

1

Собравшиеся, число которых все росло, удивленно загалдели.

– Гражданин Филиппона иначе и поступить не может, если он не враг своему городу. Мировой судья, выполняйте свой долг! – Скрестив руки, Пенкрофт протянул их судье и держался со спокойным достоинством, пока его связывали.

Так, со связанными руками, он и прошествовал через весь город. Многие снимали перед ним шляпы: люди вновь поверили в Пенкрофта.

Его отвели в ратушу, где перед комиссией уже предстали Лоуэлл, Вуперин, доктор Гонсалес, а также старейшины обоих городов – они долгие годы плели интриги и более, чем кто-либо другой, были осведомлены о деле. Расследование шло полным ходом.

Почтенные граждане уже были приведены к присяге и допрошены, в результате чего постепенно стали выясняться подробности давнего убийства.

– Перед вами Бенджамин Вальтер, – доложил комиссии начальник полиции. – Он был выдворен из соседнего государства. За вредное увлечение знахарством проживание в столице ему запрещено, и в качестве принудительного местожительства определен его родной город.

Оба жандарма плотнее придвинулись к связанному пленнику. Как вдруг откуда-то снизу, у колен Пенкрофта, послышался шепот:

– Я не спускал с Гонсалеса глаз… как вы велели, сеньор… Но его сообщник напал на меня предательски, сзади…

Пенкрофт положил связанные руки на голову Дика.

– Ничуть не сомневаюсь, мой друг, в вашей храбрости и мужской чести.

– Спасибо, сеньор, – прошептал мальчик и, запинаясь, добавил: – Мне так хочется, чтобы вас оправдали… Я дал зарок больше никогда не употреблять это слово… Сами знаете какое…

– Знаю, сеньор.

– Бенджамин Вальтер, – начал председательствующий. – Вас обвиняют в том, что некогда вы, по просьбе вашего отца, согласились взять на себя вину в убийстве. Однако впоследствии вы действительно совершили его.

– Я лишил Паоло жизни в ходе дуэли и не знал, что он и есть тот самый Паоло.

– Все именно так и было, – подтвердила мать Дика. – Никто не знал, что Паоло мой брат. Он замыслил какое-то дело, поэтому скрывал наше родство. Мистер Вальтер забежал ко мне проститься, так как мы любили друг друга. В этот момент в комнату вошел Паоло. Вспыхнула перебранка, дошло до дуэли, и мой брат был смертельно ранен. Его навестил доктор Гонсалес, и брат сказал ему, что Вальтер невиновен.

– Доктор Гонсалес!

– Сеньора ошибается. Паоло этого не говорил.

– Неправда! – взволнованно воскликнула женщина. – Доктор сам мне сказал, что мог бы выручить Вальтера из беды, но станет отрицать услышанное им от брата. А ведь Паоло настоятельно просил его снять вину с Вальтера!

– Попытка сеньоры защитить Вальтера достойна уважения, но я таких заявлений не делал. И умирающий вовсе не говорил…

– Нет, говорил! – раздался звонкий голос, и, энергично расталкивая собравшихся, к столу комиссии пробился Дик. Держа перед собой сомбреро, он замер в нарочито небрежной позе.

– Сеньоры! Вчера я подслушал разговор этого человека, – он указал на Гонсалеса, – с моей матерью. Доктор сказал: «Если вы откроете им правду, я позабочусь, чтобы Вальтер угодил на виселицу. Я не стану повторять слова Паоло»…

Паренек запнулся и покраснел, в смущении теребя шляпу.

– Успокойся, сынок! – ласково обратился к нему председательствующий. – И постарайся вспомнить в точности, что именно сказал умирающий доктору Гонсалесу.

– Он сказал… сказал, что… – Мальчик нервничал, прерывисто дыша, а затем, собравшись с духом, внезапно выпалил: – Ваш долг… да-да, он так и сказал… ваш долг Вальтера… релиа… ребиалитировать!

Последнее слово, давшееся пареньку с таким трудом, было встречено дружным хохотом.

Зато Гонсалес побелел как смерть, поняв, что проиграл. Люди смеялись, но смех этот не был признаком веселья: в воздухе повисла угроза. Когда оживление несколько поутихло, Дик сердито топнул ногой и воскликнул:

– Не понимаю, что здесь смешного!

Перегнувшись через стол, председательствующий обратился к мальчику. Глаза его блестели, он всячески старался скрыть улыбку.

– Не принимай близко к сердцу, сынок! Право же, ты заслужил, чтобы каждый из присутствующих по отдельности пожал тебе руку. Ты у нас замечательный парень, каких свет не видал!

Кто-то из публики хихикнул было, однако председательствующий решительно постучал по столу карандашом.

– Если еще хоть одна живая душа дерзнет посмеяться над мистером Стивенсоном, дальнейшее расследование будет проходить при закрытых дверях!

– Господин председатель! – воскликнул вдруг Вальтер. – Примите меры, чтобы доктор Гонсалес не покинул зал суда!

По залу прокатился шум, и мировой судья положил руку на плечо доктора.

– Доктор Гонсалес! За дачу ложных показаний…

Председательствующий мгновенно вмешался, дабы воспрепятствовать нарушению юридических формальностей.

– От имени комиссии приказываю взять свидетеля под стражу! – И вновь приветливо обратился к мальчику. – Повторите, пожалуйста, мистер Стивенсон, все, что вы нам сказали! Предупреждаю, что ваши показания будут иметь весьма серьезные последствия. Итак, вы подслушали разговор вашей матушки с Гонсалесом, когда тот воспроизвел последние слова умирающего. Что именно сказал доктор Гонсалес?

– Он сказал: «Ваш долг Вальтера рели… – Он устрашающе оглядел публику, но никто не улыбался. – То есть релибири… ребилиатирировать»… – Дик шумно сглотнул и сделал рукой завершающий жест.

– Благодарю вас. Хотя, скорее всего, он сказал: «ре-а-би-ли-ти-ровать», – не так ли, сеньор?

– Может, и так. Вам виднее… Сеньор, ведь вы обещали, что надо мной не будут смеяться!

Однако, несмотря на все попытки председательствующего навести порядок в зале, люди покатывались со смеху.

Когда, наконец, вновь установилась тишина, председательствующий обратился к Гонсалесу:

– Вам слово, доктор Гонсалес!

– Я вынужден сделать признание…

– У вас нет другого выхода. Не станете же вы утверждать, будто бы мальчик выдумал эту историю. Одно слово «реабилитировать» чего стоит! Ребенок его даже выговорить не мог, оно не похоже ни на какое другое.

И тут в расследовании наступил сенсационный поворот.

– Я готов чистосердечно сознаться во всем, – начал Гонсалес. – Когда меня позвали к раненому Паоло, примерно в то же самое время собрались девять авторитетных граждан, замысливших убить Паоло на лесной дороге. Я тоже входил в их число. Однако же Паоло не суждено было пройти по той дороге, поскольку он находился при смерти, раненый на дуэли. К назначенному часу явилась девочка с двуколкой, чтобы отвезти на вокзал багаж Паоло. Откуда ей было знать, что Паоло уготован иной путь, где не требуются ни багаж, ни сопровождающие.

– Но если Паоло умер от раны, кем же был тот, кого прикончили заговорщики?

– Молодой граф Монтагезза! – прозвучал четкий ответ доктора.

Зал замер. В напряженной тишине раздался едва уловимый шепот Лоуэлла, одного из злоумышленников, но слова его были услышаны присутствующими:

– Боже правый!.. Мы убили Монтагеззу…

– Пора покончить с этим кошмаром! – продолжил доктор. – Я подхожу к финалу. В смерти Монтагеззы повинен только я. Умирая у меня на руках, Паоло сказал, что его сестре известен след, ведущий к досье… Едва бедняга испустил дух, как из соседней комнаты вышел Монтагезза, который в тот день возвратился из двухлетних странствий. Он исколесил всю Мексику в поисках свидетельств, подтверждающих невиновность его отца, и в результате прознал, что на родине кто-то располагает неопровержимыми доказательствами. Поэтому Монтагезза вернулся в Филиппон и разыскал Паоло, который – увы! – был при смерти и не мог говорить. Не считая нескольких слов, сказанных мне…

Этим вопросом Монтагезза и озадачил меня. А я спровоцировал трагедию, посоветовав ему на дороге к вокзалу встретиться кое с кем, у кого хранится досье. Если, мол, он облачится в длинный черный плащ Паоло и его фетровую шляпу, может, ему и удастся выдать себя за скончавшегося к тому времени испанца – ведь ростом и фигурой они очень похожи.

– Мерзавец!

– Негодяй! Подлый убийца!

В воздухе запахло линчеванием. Председательствующий стучал по столу, тщетно призывая народ к порядку, люди кричали, размахивали кулаками. И тогда на скамью подсудимых взобрался человек со связанными руками и, перекрывая шум в зале, громовым голосом воззвал к собравшимся:

– Тихо, не галдите и не запугивайте Гонсалеса! Избавить Филиппон от злого рока можно лишь законным путем!

Все расселись по местам, наступила тишина. Председательствующий изумленно взирал на Бенджамина Вальтера, который вновь смиренно сидел на скамье подсудимых. Он по-прежнему был бессилен вникнуть в суть дела, зато успел стать народным трибуном. А это, как известно, достигается не только умом и знаниями.

– Продолжайте, пожалуйста! – любезно обратился он к председательствующему, отчего тот окончательно стушевался.

– Девчонка, утомленная ожиданием, уснула на чемоданах, и когда Монтагезза ушел, я разбудил ее. «Сеньор Паоло уже отправился на станцию, поезжай за ним следом»… Она увидела удаляющегося человека, как две капли воды похожего на Паоло, и последовала за ним. Видела издали, как его сбросили в реку… Кстати, злоумышленники также заметили вынырнувшего на миг человека, а затем мертвое тело унесло течением. Каково же было их удивление, когда они обнаружили Паоло, якобы убитого ими, у себя дома – умершего от огнестрельной раны. Теперь над городом нависла двойная угроза: девять почтенных граждан в любой момент могут быть объявлены убийцами, если же всплывет досье, Филиппон лишится шахт. Я знал их тайну, а из-за того, что не мог прийти к месту встречи, сам в убийстве не участвовал… Все это давало мне власть над злополучной восьмеркой. Правда, у меня хватало ума не опускаться до прямого шантажа, но тем не менее я приобрел землю, построил дом, приумножил свое состояние.

– А кто такой Прентин?

– Не знаю… Когда объявился Вальтер, я очень испугался. Ведь если он выполнит свое обещание и выведет нас всех на чистую воду, придет конец моей власти и моему благополучию. Мне хотелось, чтобы он покинул город, поэтому я договорился с восьмеркой заинтересованных лиц, что запугаю Вальтера, а если понадобится – устраню его. Правда, к огнестрельному оружию я решил не прибегать и подстроил так, что револьвер якобы дал осечку…

Душный, жаркий зал был наэлектризован этим выплеском изощренного зла, на потных лицах собравшихся застыло выражение ужаса и отвращения.

– Я хотел бы внести поправку, – заговорил старик Лоуэлл. – Дело в том, что тогда, на лесной дороге, нас было не восемь, а девять человек.

Владевшее людьми напряжение прорвалось, поднялся невообразимый шум, и председательствующему долго не удавалось восстановить порядок.

– Не понимаю, как вас могло быть девятеро, если доктор Гонсалес не смог прийти?

– Девятым был Прентин. По всей вероятности, когда мы стащили с Монтагеззы плащ, он под шумок завладел досье. Впоследствии, обсудив все обстоятельства, мы пришли к такому выводу.

– Как вы полагаете, доктор Гонсалес, могли ли быть в плаще бумаги, которые вы именуете досье?

– Вполне возможно. Признаюсь честно: я бы обыскал карманы умершего, но тут некстати появился Монтагезза и лишил меня такой возможности. Допускаю также, что Паоло перед смертью упомянул тайник, где прежде хранилось досье и откуда он накануне отъезда извлек бумаги и переложил в плащ. Это мое предположение основывается на сведениях, полученных от человека, которого я не могу назвать. Так вот, Паоло оставил бумагу, где местом хранения досье называет надгробный памятник некой Софии. Полгода назад я осмотрел все надгробия, под которыми покоятся женщины по имени София, однако документов не нашел.

Пенкрофт крякнул с досады. Что бы доктору сказать об этом раньше!.. Избавил бы его от многих лишних хлопот и от нового мирового рекорда по скоростному взлому сейфов. А тут, видите ли, скрытничает, не может он назвать своего информатора!.. Не называй, и так все ясно: Пипо, мошенник первостатейный, якшался с Гонсалесом и по его наущению вскрыл конверт, оставленный Паоло.

– Откуда вам известно, что в темном лесу вас было девятеро? – поинтересовался председательствующий у Лоуэлла.

– Я самолично раздавал всем дубинки. Нам не хотелось, чтобы кто-то из нас остался в стороне и чтобы было известно, чей удар оказался роковым. Восемь человек в накидках с капюшонами прошли передо мною, в лесных зарослях и в темноте, – каждый получил орудие. Я был девятым.

– Прошу прощения, господин председатель, – поднялся Пенкрофт, – но если мне будет позволено задать несколько вопросов, я скажу, кто такой Прентин.

Председательствующий в раздумье долго смотрел на него. В зале стояла мертвая тишина, лишь где-то в глубине здания послышался скрип двери.

– Разрешаю, – изрек наконец глава комиссии.

2

– Скажите, доктор Гонсалес, – задал свой вопрос Пенкрофт, – где вы были в тот момент, когда вам сообщили о несчастье с Паоло?

– Уж вам ли не знать?! – горько усмехнулся тот. – Вы подписали бумагу, которую дал вам отец, о том, что вину за убийство берете на себя, с тем и ушли. Мы с вами столкнулись в коридоре, так как у нас с вашим отцом была назначена встреча в доме Банни. Оттуда мы должны были вместе отправиться к роковому месту.

– Итак, я ушел из дома Банни. Чуть позже произошла ссора и дуэль с Паоло, а потом за вами прибежали, чтобы позвать к раненому. Кто был этот вестник?

– Хильдегард… – не без удивления произнес Гонсалес.

– Понятно! – оживился председательствующий. – Значит, Хильдегард, переодетая в мужское платье, и была девятым участником. Эта дама…

– Эта дама, – перебила его мать Дика, – ухаживала за мной неотлучно добрых полтора часа. За это время к нам наведывалась полиция. Так что у Хильдегард железное алиби.

– Выходит, мы снова зашли в тупик и по-прежнему не знаем ничего достоверного.

– Почему же? – удивился Пенкрофт. – Я знаю, кто скрывается под маской Прентина. – И, выдержав паузу, резким тоном добавил: – Некий лакей по фамилии Штербинский! А вот имени его я не знаю! – Он поднял связанные руки и, перекрывая поднявшийся было шум, воскликнул: – Прошу тишины! Пусть полиция позаботится о том, чтобы никто не покинул зала суда. Щтербинского необходимо вызвать для дачи показаний, а тот, кто вздумает подать ему хоть какой-то знак, будет привлечен к ответу как соучастник!

Председательствующий ни словом не возразил против решительных указаний обвиняемого. Капитан Стоуренс, гулко печатая шаг, удалился из зала и вскоре доставил Штербинского. Красная, лоснящаяся физиономия лакея выражала благодушие, на губах играла легкая улыбка.

– Господин Штербинский! Кое-кто утверждает, будто бы двенадцать лет назад, в день своего отъезда из города, я, воспользовавшись моментом, пока Хильдегард поднялась на второй этаж за доктором, проник к вам в комнату и похитил оттуда некий предмет в черном футляре. Но ведь вы тогда находились в своей комнате…

– Не хотелось бы отягчать участь обвиняемого, но, к сожалению, в комнате меня тогда не было. Мисс Хильдегард явилась в слезах, с трудом держалась на ногах, и когда она поинтересовалась, не здесь ли доктор Гонсалес, мне пришлось помочь ей подняться по лестнице. Однако не думаю, чтобы мистер Вальтер забрал что-либо у меня из комнаты.

– Но ведь вы проводили мисс Хильдегард и сразу же спустились вниз…

– Нет, я спустился не сразу, поскольку услышал, что бедняга Паоло…

Гул возмущенных голосов заглушил его последние слова. Председательствующий громко стучал по столу, призывая публику к порядку, а обвиняемый колотил по скамье связанными руками.

– Если вы слышали разговор и знали, что Паоло был ранен, отчего же вы молчали все эти годы?! Но ведь тогда вы должны были услышать и другое, а именно: что доктор Гонсалес не сможет попасть на условленное место встречи. Вы прокрались вслед за моим отцом, облачились в накидку с капюшоном и стали девятым.

Штербинский замер молча, словно окаменел.

– Ведь не станете же вы отрицать, что выдавали себя за Прентина? – повысил голос Пенкрофт.

Ответом ему был едва слышный хриплый стон.

– Прентином мог быть лишь тот, кто знал, что доктор не явится на встречу. А знал об этом только Штербинский, который проводил Хильдегард наверх и подслушал разговор… Кстати, Бернс намеренно лжет, утверждая, будто бы своими глазами видел, как я вылезал из окна комнаты Штербинского с какой-то черной сумкой в руках. Такой сумки у него вообще не было!

Все были в недоумении. К чему он клонит? Бернса еще не допрашивали, он стоял далеко от Штербинского, и только было раскрыл рот, чтобы возразить, как капитан Стоуренс одернул его, сделав знак помалкивать.

– Бернс сказал правду! – гневно вскричал Штербинский. – Была у меня портативная печатная машинка в черном футляре, на ней печатала моя дочь и, уезжая, оставила ее здесь. Вам было прекрасно об этом известно!

– Эта машинка находится на чердаке дома Бернса, – невозмутимо объяснил Пенкрофт председательствующему. – Она с дефектом: буква «Б» наезжает на соседнюю. На этой машинке и печатали послания Прентина. В свое время Паоло взял ее напрокат у Штербинского и в день отъезда вместе с прочими вещами перевез к Бернсу. Будучи любителем порядка, Паоло составил полный перечень вещей и пометил, что машинка принадлежит Штербинскому. Вот он, этот список! – Он вытащил из верхнего кармана одежды какую-то бумагу и связанными руками протянул председательствующему. – Пришлось прибегнуть к небольшой хитрости, чтобы заставить Штербинского признаться, что упомянутая в перечне машинка принадлежит ему.

Председательствующий пробежал глазами список, затем перевел взгляд на Пенкрофта.

– В чем бишь вас обвиняют?

– В обмане.

– Каком обмане?

– Сам не знаю.

– Он заявил, – вмешался мировой судья, – что досье у него в руках. А у него нет никакого досье!

– Откуда вы знаете? – усмехнулся Пенкрофт. – Разве вы меня спрашивали?

После короткого замешательства председательствующий вновь вернулся к своим обязанностям.

– Где находятся документы, именуемые в деле словом «досье»?

– Это не документы, а всего лишь один, но крайне важный документ. И находится он на оборотной стороне списка, который лежит перед вами, господин председатель.

Присутствующие невольно повскакали с мест и подались вперед. Мужчины нервно теребили подбородок, женщины прижимали руки к груди.

Председательствующий сначала прочел текст про себя, затем тоже поднялся из-за стола и медленно, со сдержанным чувством произнес:

– В документе, который я держу в руках, содержится указ императора Максимилиана о передаче всех полномочий его доверенному офицеру. Распоряжение краткое, в двух строках. Под ним другими чернилами написано следующее… – Он судорожно вздохнул, а остальные, напротив, затаили дыхание.

«Я, Джереми Прентин, офицер его величества, в этот час получил сообщение о том, что его королевского величества, императора Максимилиана больше нет в живых – над ним свершен приговор. Я решил последовать за моим повелителем, дабы разделить его участь. Средства, собранные для приобретения оружия и организации сопротивления, пусть послужат на благо и процветание сего мирного города. Я умру здесь и желаю, чтобы здесь вечно жила славная память о моем любимом императоре. Зато скромная память обо мне, надеюсь, сохранится в ваших трудах и мирной, благополучной жизни. Мой друг, граф Монтагезза, выполнит мою просьбу и на доверенные мне капиталы, которые теперь лишились хозяина, откроет шахты для граждан Филиппона.

Джереми Прентин,

майор его императорского величества»

Присутствующие долго стояли, молча застыв, словно восковые фигуры паноптикума.

3

Почему, спрашивается, так поступил Штербинский? Да потому, что ненавидел этот город, унизивший, раздавивший его дочь и загубивший ее счастье. В этом городе все расхаживали с револьверами, грубо обходились с ним, а он и пикнуть не смел. А когда Штербинский пропил деньги за билеты на благотворительное представление, его сначала порывались линчевать, но затем смилостивились и решили упечь за решетку. Он избежал горькой участи лишь благодаря самоотверженности дочери: та вышла замуж за своего поклонника, который компенсировал растрату. Однако клеймо презрения так и осталось на старом лакее.

В тот незабываемый день, двенадцать лет назад, Штербинскому подвернулся шанс расквитаться с обидчиками. Подслушав разговор, он узнал о ссоре Вальтера и Паоло и о роковых последствиях дуэли. После ухода Хильдегард, когда доктор сказал старшему Вальтеру, что вызван к пациенту – не называя его – и потому не может присоединиться к заговорщикам, Штербинский решил отправиться вместо него. Его актерская фантазия разыгралась. В его поступках не было места материальной заинтересованности, ведь оказалось, что на его банковском счету лежит крупная сумма денег. Он жаждал не денег, а власти, тайной власти над людьми, над всем городом. Воспользовавшись слухом о неприкаянной душе Прентина, он придумал рассылать от его имени письменные приказы, которые надлежало неукоснительно выполнять. Первым делом «Прентин» запретил пускать в ход револьверы.

Человек от природы недалекий, Штербинский сознавал собственную ограниченность и вынужден был посвятить в свой замысел Бернса, а уж тот не замедлил воспользоваться открывшимися перспективами. Сообщники не знали, где находится досье, но подозревали, что Паоло где-то его спрятал. Впрочем, Паоло мертв, а стало быть, и концов не найти. Штербинский и Бернс всполошились, когда в городе вдруг объявился Вальтер. Этому многое известно, да и о роли Бернса он, судя по всему, догадывается. Не иначе как вознамерился отомстить за подлог: ведь Вальтер изобрел чудодейственное средство от выпадения волос, а в аптеке туда подмешали какую-то гадость. К этому приложили руки и Хильдегард, ревновавшая Вальтера к его многочисленным пассиям, и Бернс, ненавидевший бывшего дружка.

Бернс поддерживал добрые отношения с Паоло. Пишущая машинка так и осталась на чердаке у Бернса, где они со Штербинским сочиняли приказы от имени Прентина, перепечатывали их и рассылали горожанам. После шутки с «молчащими револьверами» они придумали новую забаву: натравить на филиппонцев сбрендивших братьев Кёдлингеров и втихомолку потешаться, наблюдая, как те гребут себе что поценнее.

Все эти и другие подробности всплывают лишь теперь, когда досточтимые граждане Равиана и Филиппона на радостях пируют вместе, в большом зале ратуши.

Во главе стола сидит Пенкрофт, он же Вальтер.

– Чтобы облегчить душу, открою загадку Кёдлингеров, – говорит Вуперин. – Вандрамас вообразил, будто бы братьям известно, где находится досье. Схватил их, скрытно доставил в Равиан и там, в подвале заброшенного дома, долго выпытывал у них тайну. Однако усердствовал он напрасно: местонахождение досье Кёдлингерам было неизвестно, а от допросов с пристрастием оба повредились в уме. Правда, братья и прежде страдали тяжелой наследственностью и пристрастием к спиртному. Бернс же вел двурушническую политику: меня заверял, что целиком и полностью на моей стороне и выдает Равиану все секреты филиппонцев, а сам, как мы теперь знаем, действовал заодно с Прентином. По-моему, Бернс каким-то образом пронюхал про историю братьев Кёдлингер, и в надежде что-нибудь выведать у них по-хорошему поселил их в Филиппоне. А пока что от имени Прентина обязал филиппонцев выполнять все прихоти «редакторов». Те и рады стараться: собрали у себя в хижине уйму сокровищ – фарфор, персидские ковры и целую коллекцию ценнейших картин.

– За что вы должны быть им благодарны, – вмешался Пенкрофт. – А безмозглому Бернсу хоть бейся головой об стенку.

– Что вы имеете в виду?

– Бернсу для видимости тоже приходилось подчиняться приказам Прентина. Поэтому, стоило Кёдлингеру положить глаз на какую-либо из его картин, Бернс, чтобы не выдать себя, был вынужден с ней расстаться. Собственно, благодаря этому все и выяснилось.

– Не понимаю, – недоумевал капитан Стоуренс. – Какая связь между картинами и досье? Ведь Паоло наказал искать досье за надгробным памятником некой Софии, однако там ничего не оказалось.

– Документ именно там и был спрятан.

– Но ведь доктор Гонсалес и другой, неизвестный нам злоумышленник, обшарили все надгробия, где стояло имя «София».

– Все, кроме одного, – уточнил Пенкрофт. – За памятник баронессе Софии Шотек заглянуть не догадались. Паоло, который, судя по всему, принадлежал к семье сторонников императора Максимилиана, держал у себя дома картину, изображающую надгробный памятник баронессы Софии. За картиной и был спрятан заветный документ. Вместе со всеми прочими вещами Паоло картина попала к Бернсу, затем Бернс был вынужден отдать ее Кёдлингеру, не подозревая, какое сокровище выпускает из рук. Я уже отчаялся отыскать документ, как вдруг увидел на стене хижины изображение единственно нужного нам надгробия. Конечно, останься картина у Бернса, он рано или поздно обнаружил бы надпись в нижнем углу картины: «Досье здесь». Написанная в одно слово с загогулинами, подсказка выглядела как именной знак фотографа или художника. Я и сам-то не сразу ее углядел.

– Как же вы тогда догадались, что искомая бумага именно там?

Пенкрофт поперхнулся, хотя в паштете не было ни единой косточки. Напустив на себя таинственный вид, он наконец ответил:

– Двенадцать лет неутомимых поисков привели меня к цели. Однако пусть подробности этого дела, включая Пробатбикол, сохранятся в тайне.

Это была его месть. Ведь Пробатбикол по-прежнему оставался для него загадкой.

Ни одного действующего лица с таким именем в деле нет, никто не принуждал его усыновлять ребенка, которого бы так звали, и среди дам, чьи ожидания он обманул, ни одна из лупивших его зонтиком не представлялась этим именем. И тем не менее, все знают, кто это или что это, и лишь ему, Пенкрофту, ничего на этот счет не известно. Быть может, хибару Кёдлингеров называют Усадьбой Пробатбикол? Вполне вероятно, однако лучше не задавать вопросов. Разумнее умолчать и о визите в скобяную лавку, поскольку приз за мировой рекорд по взлому сейфов – минимум год отсидки (даже с учетом смягчающих вину обстоятельств), не говоря уже о наспех разворошенных могилах.

– Пробатбикол служил мне путеводной нитью в течение всех двенадцати лет поисков, расследований, сбора фактов и в конце концов привел меня домой…

Капитан Стоуренс кашлянул и стряхнул с рукава невидимую пылинку. Ему вдруг вспомнилось, что за треволнениями последних дней у него не дошли руки подшить в дело сопроводительную бумагу о принудительной высылке Бенджамина Вальтера с Кубы и из многих других краев. Зато Бернса и Штербинского капитан арестовал в тот же день.

Пенкрофт снова подавился косточкой и принялся внимательно изучать лежащий перед ним паштет; он некстати припомнил, что, хотя выслали его из столицы, эти игры с высылкой по этапу начала кубинская полиция, а когда он поинтересовался, в чем дело, ему ответили одним словом: «Пробатбикол».

В заздравных речах и застольных беседах всплывали все новые и новые, доселе неизвестные подробности дела. Паоло был весьма находчивым человеком. Он поставил своей задачей выяснить обстоятельства гибели Джереми Прентина, офицера его императорского величества. Как рассказала его сестра, Паоло частенько наведывался в Вервиль, где когда-то находился пересыльный лагерь и лазарет для раненых солдат, сражавшихся на стороне императора Максимилиана. Когда Прентин сделал неудачную попытку покончить с собой, его могла спасти лишь срочная операция, и граф Монтагезза доставил его в военный госпиталь в Вервиле. Высокородный аристократ до мозга костей, он даже подумать не мог, что кому-то придет в голову заподозрить испанского графа в присвоении чужих денег и других грехах. Исполняя последнюю волю Прентина, Монтагезза поспешил с деньгами в Нью-Йорк, чтобы закрепить шахты за Филиппоном. К тому времени, как он вернулся, Прентин уже был мертв.

На документе из так называемого досье стоит печать архива Вервиля, который из бывшего пересыльного лагеря превратился в город. Лагерные документы на самых разных языках отправили в архив безо всякой сортировки. Среди них находилось и завещание Джереми Прентина. Судя по всему, боевой офицер лучше знал людей, чем граф Монтагезза: перед своей кончиной он счел необходимым составить завещание. Какова была дальнейшая судьба этого документа, можно только гадать. Скорее всего, кто-нибудь из врачей сунул его в стол. Сотни раненых тогда стонали и умирали в лазарете, сотни людей пытались разыскать своих друзей и родственников… Возвратясь из Нью-Йорка, Монтагезза поспешил в лагерь, где интендант, пролистав учетную книгу, заявил: «Сударь, тот, кого вы ищете, уже неделя как отдал Богу душу». По всей вероятности, граф составил прошение об эксгумации офицера и перезахоронении его останков в Филиппоне. Личные вещи и разные мелочи, бывшие при нем, попали к графу Монтагеззе, которому вскоре предстояло убедиться, что он плохо знает людей. Ни завещания, ни предсмертных распоряжений не было, что на долгие десятилетия дало почву перешептываниям, подозрениям, скрытому недовольству, пока наконец родственники Прентина в Мексике не заявили открыто: быть того не может, чтобы боевой офицер, лицо, приближенное к императору, столь легкомысленно отнесся к доверенным ему огромным средствам и не оставил на этот счет никаких письменных свидетельств.

Здесь в игру вступает сын Вандрамаса, проживающий в Мексике. Он обвиняет Монтагеззу во всех смертных грехах. Подключается к процессу и сын Вуперина, который считает, что Равиан лишился рудников незаконным путем, да и деньги причитаются ему в не меньшей степени, чем графу Монтагеззе: ведь его отец тоже был близким другом Прентина и столь же преданным соратником императора Максимилиана.

Где находился документ, прежде чем попасть в архив Вервиля? Если не из ящика стола доктора, то из кармана халата больничной сиделки он перекочевал в какое-нибудь официальное учреждение, где его хранили в ожидании момента, когда его востребуют. Затем переслали в городскую управу, где документ зарегистрировали, снабдили инвентарным номером, скрепили печатью, подшили в дело и… сунули в долгий ящик.

Так ли все было?

Этого нам никогда не узнать.

Факт остается фактом: Прентин скончался в Вервиле, а десятилетия спустя Паоло стукнуло в голову порыться в архиве и докопаться до истины. Он действительно обнаружил документ и убедился, что Монтагезза невиновен. Отчего ему вздумалось прятать документ за картиной? Был ли Паоло аферистом, который в свою очередь вознамерился заняться шантажом? Не случись роковая ссора с Вальтером, когда тот прощался с его сестрой, можно было бы получить ответ на этот вопрос. А может, с помощью документа Паоло надеялся примирить враждующие города? Во всяком случае, он почуял, что тут запахло порохом, и решил податься в Нью-Йорк.

Паоло не раз видели с Кёдлингером. То ли по каким-то намекам ушлый редактор догадался о намерениях Паоло, то ли пронюхал кое-что от служителей архива… Этого тоже не узнать. Да оно и неважно. Факт, что один из братьев, пьянчуга, вечно нуждающийся в деньгах, сунулся было к сыну графа Монтагеззы с вульгарным шантажом. Тот, естественно, выгнал его взашей. Обозленный Кёдлингер принялся поносить его на чем свет стоит, сдуру болтая направо и налево о какой-то якобы известной ему тайне, и тем спровоцировал катастрофу.

Отец Вальтера и прочие авторитетные граждане Филиппона кое-что прознали от братьев Кёдлингеров о деятельности Паоло, и слухи эти были подтверждены поведением самого испанца. Дальнейшие фантасмагорические события: двоекратная смерть Паоло – в разных местах, по разной причине и практически в один и тот же час, внезапная вспышка взаимных обид, ненависти и насилия, долгие годы тлевших, как угли под пеплом, – не вызывают удивления. В каждом городе найдутся свои Штербинские, вынужденные хитрить, лакействовать и пресмыкаться, сыщется неудачник доктор, один на всю округу, у него ни кола, ни двора, и за какие-то жалкие гроши он вынужден днем и ночью месить грязь по всей округе, добираясь до какого-нибудь отдаленного ранчо, чтобы наложить шину фермеру на сломанную ногу. Вполне вписывается в картину и полуграмотный аптекарь, жаждущий перебраться в Нью-Йорк, и Хильдегард, покинутая любовником и ни с того ни с сего решившая свести счеты с жизнью. Женское соперничество между сестрами – тоже не столь уж редкое явление. Не ясно, кстати, увлекся ли Бернс свояченицей после того, как расхворалась его Жена, или же амурные перипетии развивались в обратном порядке. Аптечные склянки наверняка могли бы поведать многое, но ведь они молчат… Покончивший с собой Эрвин, возможно, пошел на этот шаг не только из-за несчастной любви, а, будучи не в силах нести бремя тайн, предпочел прихватить их с собой в могилу.

Разумеется, для горожан все эти разрозненные факты не выстраивались в стройную систему, филиппонцы твердо знали одно: их шахта под угрозой, а сами они – в руках у Прентина, творящего произвол…

– Надеюсь, теперь страсти улягутся, – задумчиво произнес Пенкрофт. – Лично я вижу всего лишь одну причину для недовольства, зато серьезную. Вот уже двадцать минут, как я заказал седло барашка, а его все не несут. По-моему, на том свете таких порядков нет и в заводе: а если же и случаются промашки, то никого это не выводит из себя. Ведь не станешь же угрожать повару, что с завтрашнего дня будешь столоваться у конкурента на каком-нибудь другом том свете… Ага a вот и заказанное мной блюдо!

Бесчисленные тосты, здравицы в честь Бенджамина Вальтера, звон бокалов, всеобщее веселье… Под шумок к герою дня подошел парень, прежде баловавшийся игрой на губной гармонике, но теперь отдавший предпочтение более шумным инструментам – двум мощным автоматическим пистолетам.

– Эдгар и Билл ждут тебя у выхода. Не бойся, я с тобой!

– Передай им, что сперва я должен отужинать! – с досадой отказался Пенкрофт. – Пусть пока почитают газеты.

Собравшиеся потребовали от него ответной речи, и Пенкрофт, напустив на себя важный вид, заговорил. Начал с того, что в городе его знают с малых лет и, видимо, согласятся, что он оправдал надежды своих сограждан. Солидные отцы города и впрямь согласно закивали, а оратора понесло по проторенной дорожке: благополучие и честь города, Прентин, Вуперин, Монтагезза, император Максимилиан… С последним он, правда, не был лично знаком, зато преданностью его соратников восхищается…

Черт знает что! Какие гладкие, пламенные речи срывались с его уст, когда он, сидя верхом на коне, обращался к народным массам, а сейчас мелет всякую ерунду, ни одна дельная мысль на ум не приходит. Впрочем, постойте! Пенкрофт вытер вспотевший лоб и внес предложение воздвигнуть в городе хотя бы бюст императору Максимилиану, поскольку даже немыслимо предположить, чтобы в Филиппоне взяли и за здорово живешь казнили столь достославного джентльмена. Нет, в их городе этого нельзя представить! В смысле не джентльмена, а подлую казнь… И в результате равианцы возникают, рудник им подавай!.. У каждого должен быть свой рудник, то бишь работа, потому как без труда не вынешь рыбку из пруда… Уф, ну и духотища в зале! Но прежде чем распахнуть окно, он хотел бы пожелать, чтобы филиппонцы постарались жить честь по чести, без грабежей, пьянства и потасовок, как и положено порядочным людям. За это он и поднимает свой бокал!

Речь его не вызвала у застольников энтузиазма. Совершенно истощив запасы своего красноречия, Пенкрофт сел, а когда все подняли бокалы, заявил, что сегодня больше пить не будет. А про себя решил, что и рта больше никогда не раскроет, если придется взывать к ближним не с возвышения и не сидя в седле.

Затем к нему снова подошел посланец, напомнить, что Эдгар и Билл уже теряют терпение.

Вот ведь какие настырные! Пенкрофт извинился и, по рассеянности прихватив со стола парочку ранее облюбованных револьверов, вышел. Сейчас он задаст этим соплякам жару!

На улице его ожидал сюрприз. Эдгара украшала седая борода до пояса, Билл – дылда лет сорока – поражал ленивой медлительностью движений.

– Не сердитесь, Бен, – начал было седобородый, – мы пришли, чтобы…

– Надоело мне с вами разговоры разговаривать! – в сердцах оборвал его Пенкрофт. – Плевать я хотел на вашего Эммануэла!

– Речь не о нем, а обо мне! – твердил свое Бородатый.

– Больше никого усыновлять не стану! Пускай наш спор решат револьверы!

При этих словах рука Длинного нырнула в карман. Издав боевой клич, Пенкрофт ловким ударом вывел его из строя.

– Напрасно вы его так! – обиженно завопил Бородач. – Он хотел показать вам официальное извещение. Вы усыновили Эммануэла, за что мы вам бесконечно благодарны. Но его выставили с работы, поскольку оказалось, что за вами водятся кой-какие грешки. Мы пришли умолять вас, разрешите адвокату Лопесу переиграть это усыновление обратно. Зачем Эммануэлу приемный отец с преступным прошлым?! Соглашайтесь, мы за расходами не постоим!

Каковы наглецы: то достают человека, усынови невесть кого, а сделаешь доброе дело, тебя же какой-то ерундой попрекают!

– Ну, вот что, милые мои! Дело сделано, я стремился исправить прошлые грехи и помочь моему сыну по мере возможности…

Дылда, который, оправившись от удара, вел себя смирно, при этих словах взвился на дыбы. Лез в драку, шестерым из числа зевак пришлось его удерживать.

– Что ты сказал, подонок?! Чей, по-твоему, сын мой Эммануэл?

– Почем я знаю? Отвяжитесь, к лешему!

Ну, тут уж и седобородый братец схватился за револьвер. Переполох на площади поднялся невообразимый. Наконец из реплик собравшихся вырисовалась следующая картина. Семье итальянских эмигрантов не доставало одного года для получения американского гражданства. Бенджамин Вальтер соблазнил их каким-то сомнительным бизнесом, ради которого потребовалось уехать в Южную Америку, а затем снова вернуться в Филиппон. Тогда-то Вальтер и посулил усыновить Эммануэла, если вдруг парня не возьмут на работу по причине иностранного гражданства и упущенного года. А теперь получается, что семье предстоит мыкаться еще год, да еще и сносить позор невыясненного отцовства.

Однако этот маленький инцидент не сказался на настроении всеобщего подъема. Город бурно ликовал, отовсюду раздавались возгласы восторга, пальба в воздух, все окна ярко освещены… На Главной площади, при большом стечении народа было объявлено, что Равиан тоже войдет в угольный концерн, и оба города воссоединятся. Филиппонцы и равианцы обнимались, как братья, затем подхватили Пенкрофта, посадили его на плечи и понесли по улицам. Те же самые люди, что вчера желали ему смерти, сейчас норовили протолкаться поближе, чтобы пожать руку.

Стоя на возвышении посреди Главной площади, Пенкрофт наблюдал, как сквозь толпу к нему пробивается Вуперин, с непокрытой головой.

Перекрывая шум, он зычным голосом объявил:

– Прошу прощения у граждан Филиппона! Горжусь, что могу пожать Бенджамину Вальтеру руку!

Под звуки музыки и оглушительные крики «ура!» они обменялись рукопожатием. Площадь была освещена факелами. Пенкрофт отвечал на приветствия, кивал и улыбался, мужчины взмахивали шляпами, в руках у дам белыми птицами вспархивали платочки…

Примирение городов состоялось.

4

На рассвете Пенкрофт в сопровождении капитана Стоуренса побрел к вокзалу. Капитан надеялся, что, отчитавшись в делах, скоро вернется из Нью-Йорка. События пополнились еще одним эпизодом: Бернс принял яд и отправился к праотцам. А вот Штербинскому хоть бы хны: знай себе посвистывает, скалит зубы и ест за двоих. Этот и через десять лет выйдет из тюрьмы этаким молодчиком, словно провел там какой-нибудь час.

Как же все-таки зовут этого Штербинского? Если уж выяснить хоть что-то о Пробатбиколе он отчаялся, то, может, попытаться напоследок выведать про лакея?

– Надеюсь, старина, ты не вздумаешь приглашать меня на казенные харчи? – небрежно бросил он капитану.

– Как знать… – шутливо ответил тот, – и сердце Пенкрофта сжалось всего лишь от одной безобидной шутки. Ох, неспроста набился капитан в провожатые! Небось, раскопал его подноготную…

– Вряд ли ты узнаешь обо мне что-нибудь такое, что позволит упечь меня за решетку, – покатил он пробный шар. – Я ведь не чета тихоням вроде этого Эдуарда Штербинского.

– Теобальд.

Кровь застыла в жилах у Пенкрофта. Боже правый, оказывается, полицейский не так-то прост: знает про него многое, вплоть до заковыристого имени.

– Не понял, – севшим голосом прохрипел Пенкрофт. – Что ты сказал?

– Я сказал: Теобальд.

– И что это означает?

– Всего лишь имя преступника.

Бум-трах-тарарах! Давно уже серия из трех ударов не удавалась Пенкрофту столь ловко. Послышался хруст разбитой челюсти, голова капитана поникла, а сам он мешком рухнул в придорожные кусты. Будешь знать, подлая ищейка, как вынюхивать да выведывать про прежнее житье-бытье Теобальда, который давно уже вовсе не преступник, а спаситель города, народный трибун и готовая модель для будущих памятников! Не зря рожа его показалась подозрительной еще в ратуше, когда он кряхтел да прокашливался.

Пенкрофт крепко-накрепко связал капитана, чтобы тот не мог и пошевелиться, заткнул ему рот, чтобы он и пикнуть не посмел, и спихнул в придорожную канаву.

Теперь побыстрее на вокзал. Но по дороге Пенкрофт заскочил к Кёдлингерам попрощаться. Однако при его появлении Кёдлингер-старший выпрыгнул в окно и припустился бежать со всех ног.

Посреди комнаты возвышалась большущая фарфоровая ваза, до недавнего времени служившая украшением холла в доме городского советника. В вазе красовался роскошный букет роз из сада генерала в отставке и пакет провернутого на котлеты мяса. «Все, братишки, конец вашей шикарной жизни, – подумал Пенкрофт. – Впрочем, будем надеяться, что пропасть с голоду вам не дадут».

Кёдлингер-младший что-то писал. Не поднимая головы, он вместе со стулом развернулся спиной к Пенкрофту. Тому не оставалось ничего другого, кроме как закрыть за собой дверь и уйти.

Начальник станции радостно приветствовал нашего героя и долго тряс ему руку.

Раздался свисток к отправлению поезда. Едва Пенкрофт поставил ногу на подножку вагона, как из станционного здания метнулась тень, и тихий женский голос рядом жалобно произнес:

– Зачем ты проболтался, что Эммануэл – твой сын? Ведь ты же обещал, что это останется нашей тайной!

Пенкрофт чуть не свалился на перрон. Голова идет кругом от этих бесконечных сюрпризов!.. Одним махом он вскочил в вагон, захлопнул за собой дверь в купе и рухнул на сиденье, обхватив голову руками. Неужели все позади?…

– Кто бы мог подумать, что вдобавок ко всем вашим достоинствам вы еще и цирковой акробат!

Рядом с ним сидел его болельщик из Равиана. Исполненный решимости Пенкрофт вскочил и, направив на поклонника своих талантов дула обоих револьверов, прошипел:

– Вон отсюда, мразь!

– Но я же…

– Я сказал: вон отсюда!

Равианца как ветром сдуло. Пенкрофт тщательно запер дверь купе, заглянул под сиденье и, лишь удостоверившись, что он наконец-то один, лег и провалился в сон…

Глава четырнадцатая

1

Бенджамин Вальтер вышел из тюрьмы прихрамывая: во время принудительных работ на строительстве дороги по ноге его проехался каток. Зато теперь он – обладатель колоссальной суммы денег. Банни, естественно, ждала его у ворот.

– Хочешь – не хочешь, Банни, а нам придется махнуть в Техас. Пенкрофт наверняка нуждается в помощи.

– Что могло с ним приключиться?

– Тебе в эти дела лучше не вникать. По воле отца я в свое время впутался в опасную историю, и Пенкрофт по незнанию может наделать глупостей.

Вальтер высадился в Равиане, а Банни проследовала дальше – в Филиппон. Новостям, которые там на нее обрушились, невозможно было поверить. Имя Вальтера у всех на устах! Какие подвиги он совершил, какое расследование вел в течение двенадцати лет!

Ну и бестолковая бабенка! Земляки охотно ей объяснили:

– Да Вальтер потому и вернулся, что у него в руках были все нити дела! А уж каким молодцом он держался во время судебного расследования!.. Представьте только, за двенадцать лет не забыть ни единой подробности!

Банни не знала, что и думать, и поспешила в Равиан.

Там ее ожидал неприятный сюрприз.

В небольшой гостинице на окраине города с ней обошлись сурово.

– Где тот господин, который поселился у вас вчера?

– Вы ему родственница?

– Где он?! – воскликнула Банни, чуя неладное.

– Там, где место таким проходимцам, как он. За одну ночь вскрыл пять сейфов, да еще надругался над могилами!

Оказывается, полиция давно отправила в Нью-Йорк отпечатки пальцев, и ответ был получен вскорости, поскольку установление личности преступника не заняло много времени. Неудачник XIII, урожденный Теобальд Пенкрофт, – специалист уникальный и в полицейских кругах давно известный.

Разумеется, Вальтер мог бы заявить, что это не его отпечатки, но тогда ему пришлось бы отвечать за не менее тяжкое преступление: присвоение чужого наследства. И уж конечно, распроститься с капиталами, ради которых он столько выстрадал.

– Чистосердечно признаюсь, – заявил он с улыбкой. – Сейфы вскрыл я!

Из сейфов ничего не было похищено, что сочли смягчающим обстоятельством, и за «мировой рекорд» Пенкрофта Вальтер получил всего полгода, плюс три месяца за неуважительное обращение с надгробиями, на которых тоже обнаружились его отпечатки.

Пенкрофт проделал то, что волею судьбы должен был бы сделать Вальтер. Но если уж Вальтеру не довелось самому исправить содеянное им зло, то он, по крайней мере, по-мужски расплатился за услуги Пенкрофта и отсидел вместо него положенный срок.

2

А Пенкрофт своим чередом прибыл в Нью-Йорк, где на вокзале его встретили два детектива и доставили в участок. Капитан Стоуренс, придя в себя и кое-как освободясь от пут, истолковал инцидент как пьяную выходку Вальтера, которая не должна остаться безнаказанной. Филиппонский страж порядка тотчас же известил полицию Нью-Йорка о случившемся, присовокупив сообщение о давней дуэли, в результате которой Паоло был убит. Смертельный исход – это вам не шутка, пусть поплатится негодяй, если столь недостойным образом «отблагодарил» власти города за прощальный банкет в его честь.

– Вы убили на дуэли инженера Паоло? – вопросил начальник участка, когда преступник предстал перед ним.

– Нет.

– Какой смысл отрицать очевидное? Перед нами протокол, дуэльный пистолет, результаты расследования… Все улики налицо!

– Не признаю себя виновным!

– Тем самым вы лишь усугубляете свою вину. Ладно, будь по-вашему! Возьмите у него отпечатки пальцев!

Двенадцать лет назад капитан Стоуренс первым делом зафиксировал следы пальцев с пистолета, валявшегося на месте поединка. Оставалось только сопоставить их с отпечатками пальцев задержанного.

Полчаса спустя Пенкрофт, беззаботно насвистывая, шагал по Бродвею, а капитан Стоуренс вскоре получил из Нью-Йорка официальную бумагу, смысл которой сводился к тому, что нечего, мол, попусту беспокоить высокое начальство и совать свой нос в дело, которого в действительности и не существует. Этак недолго и схлопотать по носу.

Ох уж эти начальственные шуточки! «Схлопотать по носу»… А чем, по-вашему, капитан занимается? Правильно! Прикладывает к носу холодные примочки, поскольку Пенкрофт врезал ему от души, и опухоль по-прежнему не спадала.

В полном недоумении Стоуренс читал и перечитывал послание, всякий раз открывая в нем новые обидные для себя детали. Подумать только: присланные им отпечатки даже отдаленно не похожи на «пальчики» Вальтера! После столь наплевательского отношения к серьезной науке дактилоскопии сам собой напрашивается вопрос: чем занимаются коллеги на периферии, беспардонно расходуя государственные средства?

Нью-йоркский эксперт проанализировал возмутительный эксцесс с невероятным тщанием и даже с наслаждением, не поленившись изложить свои соображения на двух страницах. По его мнению, дактилоскопия существует не для того, чтобы капитан полиции – не какой-то там уличный постовой, дежурный у входа или начинающий детектив с испытательным сроком, а именно капитан, – транскрибируем по буквам: к-а-п-и-т-а-н, – от которого мы вправе ожидать профессионального подхода к делу, не удосужась сличить отпечатки, шлет донесение в Нью-Йорк (где специалисты – представьте себе! – не сидят сложа руки), требуя не помощи в сборе данных, не расследования, а ни много ни мало ареста! Как будто полицейскому со стажем не известно, что в нашей стране арест безо всяких на то оснований грозит серьезными последствиями типа возмещения ущерба, нанесенного безвинно пострадавшему человеку, отставки или досрочной отправки на пенсию проштрафившихся сотрудников полиции! Мы, конечно, понимаем, что Филиппон – это вам не какой-нибудь заштатный городишко, а мегаполис, где полицейские в броневиках днем и ночью отбиваются от матерых гангстеров, и при такой занятости начальнику местной полиции некогда вникать в процессуальные тонкости. Довожу до сведения капитана Стоуренса или Стоурценса (подпись на донесении из Филиппона неразборчива), что экземпляр данного ответа сдан мною на хранение в архив (надеюсь, когда-нибудь этот сюжет использует писатель-комедиограф), а также извещаю, что вашему донесению дан ход. Мощнейший в Штатах аппарат охраны общественного порядка провел расследование и установил (что и вашему участку было бы под силу): дактилоскопические данные ошибочны. Если у вас возникнут претензии к аппаратуре, я охотно выступлю инициатором обновления наших технических средств с соответствующими поправками в статье бюджета. Со своей стороны обращаюсь к полицейским корифеям Филиппона с нижайшей просьбой: не подкидывать нам лишней работенки, учитывая, что Нью-Йорк второй по величине город в мире и у нас своих дел выше крыши.

Стоуренс макнул распухший нос в стакан с водой, однако в голове от этого не прояснилось. Ведь на бумаге, где Вальтер брал вину за убийство Паоло на себя, фигурировали те же самые отпечатки, что и на пистолете.

Где уж было простодушному капитану Стоуренсу проникнуть в глубинную суть явлений! Две человеческие судьбы пересеклись на разводной стрелке и со скоростью курьерского поезда помчались дальше, каждая своим путем. А невезение, до сих пор упорно преследовавшее одного из персонажей, сбившись со следа, понеслось по другой колее, даже не подозревая, что обозналось.

Теперь что Вальтер ни делай, все у него шло наперекосяк. Пенкрофт же мог вытворять что угодно, и все ему сходило с рук. Капитан снова окунул нос в воду, твердо решив про себя больше не совать его ни во что другое.

Согласитесь, решение весьма мудрое!

3

На том и нашей истории конец.

Вернее, какой там конец! Теперь вернемся к началу: такая уж это диковинная история.

Удача – что синяя птица: увидел – хватай за хвост и держи крепче. Исполнение немыслимых желаний – вот что такое удача. Человек, способный логически вычислить благоприятный поворот при заведомо проигрышной ситуации, – везунчик. Конечно, для этого необходимо уметь считать. Невезучий тоже ведь может заявить, что дважды два – четыре, но… каждому известно, что это не факт.

Банни навещала в тюрьме Бенджамина Вальтера так часто, как только могла. Правда, за Вальтером теперь уже окончательно закрепилась фамилия Пенкрофт. Эта славная, добрая женщина лишь однажды пришла в смущение, когда дружески расположенный к ней тюремщик поинтересовался: отчего в их краях так вольно обращаются с языком, называя Теобальда Беном?

Что тут ответишь? Бедняжка Банни пролепетала нечто невразумительное про дядю Бена, к которому племянник был очень привязан в детстве, так что в честь дядюшки его самого стали звать Беном.

Арестанту от этого вышли одни неприятности. Как-то раз, после того, как он сунул надзирателю чаевые, тот, желая услужить, предложил:

– Не желаете ли передать какую-нибудь весточку вашему дядюшке?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Вальтер.

– Я ведь знаю, как вы его любите… – Тюремщик заговорщицки подмигнул.

– Не понимаю, о чем вы! – ушел в несознанку арестант.

– Хорошо, тогда выскажусь яснее: мне известен секрет вашего имени.

Вальтер заскрежетал зубами.

– Ах вон что!

– Я узнал об этом от…

– Получите пять тысяч фунтов!

Надзиратель бросил работу в тюрьме, перебрался на новую квартиру и однажды в воскресенье на пару с супругой посетил своего благодетеля. Человек он угрюмый, неприветливый, – предупредил тюремщик жену, – арестанты, они все такие. Поэтому женщина не удивилась, когда при их появлении Пенкрофт позеленел от злости.

– Сволочь! – рявкнул он в знак приветствия.

– Добрый день! Вы отвалили нам целую кучу деньжищ, и в благодарность я решил похлопотать за вас. Пусть хорошенько разберутся в вашем деле…

– Чего вам от меня нужно?! – возопил арестант.

– Мы вам та-ак благодарны!.. – прощебетала посетительница с искренним чувством жалости к этому доброму человеку, у которого явно сдали нервы.

– Надумали приобрести у вас недвижимость, – поделился новостью бывший тюремщик. – За тысячу фунтов.

Вальтер смерил их с головы до пят свирепым взглядом.

– Договорились. Получите тысячу от моего адвоката. А теперь убирайтесь с глаз долой!

– Вот ведь странное дело… – сказал надзиратель прослезившейся на радостях супруге, когда они вышли за ворота тюрьмы. – Огрызается, как цепной пес, а сердце мягкое. Надо будет навещать его почаще.

– Доброе слово и кошке приятно…

В общей сложности у тюремщика собралось доброхотных деяний на тридцать тысяч, что дало ему возможность вернуться к себе на родину, в Швецию, и купить фабрику. Он не скупился на рассказы о великодушном арестанте: грубиян, каких свет не видал, зато если ты сам к нему с дорогой душой, то и он для тебя последнего куска не пожалеет.

Банни похудела и часто плакала. Вальтер утешал ее во время свиданий – если, конечно, сам был в порядке. Невезучий он стал: то одно свалится на голову, то другое. Банни в таких случаях безутешно рыдала.

– Не плачь, Банни, так и должно быть, – говаривал Бенджамин Вальтер, Неудачник XIII, к тому времени уже посвященный в историю со взломами сейфов. – В жизни за все приходится платить. Я наделал долгов, другой за меня расплатился. Элементарная порядочность требует отсидеть должок – своего рода круговая порука. Когда освобожусь и, если, конечно, меня не пристрелят и не вздернут по ошибке вместо какого-нибудь серийного убийцы, мы с тобой заживем душа в душу. Денег у меня навалом.

– Бен… Ты и правда считаешь, будто эти деньги твои, а не Пенкрофта?

Лицо Вальтера исказилось гневом, руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Мои, а чьи же еще! Этот прохиндей обошелся со мной как ростовщик! Все его взбрыки не окупаются даже этими жалкими сотнями тысяч фунтов!

4

Тем временем в Бронкс вернулся Пенкрофт – поседелый, присмиревший, даже робкий, словно нашкодивший мальчишка.

Мэг с суровым видом подставила ему для поцелуя правую щеку, затем левую.

– Как не совестно! – укоризненно качая головой, заметила она. – Ты уже обедал?

Под напускной резкостью тона и строгими манерами скрывались доброта и любовь. Мэг стеснялась проявления этих чувств, словно чего-то постыдного, а может, боялась избаловать своих близких, которые и без того знали, что в целом свете трудно сыскать человека добрее ее.

– Теперь все у нас будет по-другому… Вот увидишь, Мэг!

– Господи, сколько раз я уже это слышала! – проворчала Мэг, накрывая на стол.

Раскаявшийся грешник обошел весь дом, словно заново открывая его для себя. Мэг достала из шкафа свинцовую пепельницу в форме сердечка. Когда-то давно, на Рождество, эту безделицу отлили на счастье, а поскольку в тот день они впервые поцеловались, то и хранили вещицу как память. Сейчас оба растроганно глядели на нее.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила Мэг.

– Эта штука напоминает мне штопор… Мэг с тревогой глядела на него.

– И шрам на лбу… Ты хоть показывался врачу?

– Врачу? Да-да… – рассеянно ответил Пенкрофт, мысленно перенесшийся в мемориальную комнату Эрвина. – Послушай, Мэг! Цела та фотография, где мы с тобой на экскурсии?

– Вон она! Висит на стене.

Заключенный в рамку, на стене красовался снимок с надписью:

«Самую вкусную рыбку можно выловить только в консервной банке… А ведьма оказалась красоткой. Пусть этот день сохранится у нас в памяти навечно!

Теобальд».

Иной скажет: абракадабра, – а между тем все ясно и понятно. Нужно только владеть языком посвященных.

Пенкрофт обхватил Мэг за плечи и с нежностью произнес:

– Вот увидишь, миссис Вальтер будет счастлива по-настоящему! Теперь тебе придется привыкать к этому имени.

Мэг зарделась и судорожно сглотнула, чтобы не разреветься.

– Молчал бы уж… Соврет, недорого возьмет! – с этими словами она припала к его плечу и разрыдалась.

…Немало старых вещей было извлечено на свет божий, немало связанных с ними воспоминаний нахлынуло вдруг! На дне одного из сундуков Пенкрофт неожиданно обнаружил поддельные драгоценности Марлоу. Ах, подлец, присвоил страховку, и все ему сошло с рук! Зато он, Пенкрофт, остался в дураках, хорошо хоть не загремел в отсидку!

Выглянув в окно, он увидел приближавшуюся к дому девушку – стройную, красивую, улыбчивую… Вся жизнь его сложилась бы по-другому, останься он тогда дома. Была бы у него сейчас вот такая же взрослая, красивая дочка… Однако судьба, бог весть почему, уготовила ему страдания. Легче живется тому, у кого есть дети. Конечно, это не панацея от всех бед, но все же бальзам для души. Жаль, что ему этого не дано…

– Дочери я про твои подвиги ничего не рассказывала! – враз посуровела Мэг. – Незачем всем и каждому знать, что ты за птица. Соврала, будто бы возвращается мой кузен из Гондураса.

– Видимо, все же придется сказать ей правду. Иначе девочка решит, что ты в третий раз выходишь замуж.

Мэг бросила на него косой взгляд. Ее явно подмывало изречь какую-нибудь из своих излюбленных сентенций вроде: «Ни стыда, ни совести!» или: «Надо же так загубить свою жизнь!» либо: «Никогда меня не слушался, и вот результат!». Однако на сей раз она промолчала, вновь уткнувшись в плечо Пенкрофта, и разразилась слезами.

Вивиан у порога поправила шляпку и распрямила плечи, предвосхищая замечание «не горбись!», подавила улыбку и вошла в дом – ну прямо пай-девочка, не придерешься.

– Вивиан! – торжественно произнесла мать. – Этого господина зовут Бенджамин Вальтер. Он приехал из Гондураса, привез весточку от одного нашего непутевого родственника.

– Как поживает мистер Пенкрофт?

– Хорошо, милая, – без энтузиазма ответил гондурасец. Кстати, очень симпатичный на вид.

В знак приветствия гость похлопал девушку по руке.

– Мистер Пенкрофт во многих отношениях изменился. Старость не радость.

– Давайте садиться к столу, – заполнила наступившую паузу Мэг. – Мое место сегодня займет мистер… э-э… – И тотчас обрушилась на Вивиан. – Почему у тебя платье в беспорядке? Завяжи пояс как следует!

За обедом Пенкрофт не без угрызений совести отметил, что, стоило только Мэг отвернуться, как они с Вивиан украдкой обменивались взглядами. Чувствовалось, что оба побаиваются хозяйки дома и сознают это. Когда Мэг вышла за десертом, Пенкрофт взялся было за газету, но Вивиан мигом подтолкнула его.

– Отложите газету! Мама терпеть не может, когда во время еды читают.

– Кому вы это говорите!.. – начал было Пенкрофт, но тотчас спохватился. – Меня, гостя, учите, как себя вести за столом?

– Вот именно, – спокойно ответила Вивиан. – Был уже такой случай, когда мама выставила гостя за порог. Тот, видите ли, дерзнул подняться из-за стола раньше нее. Мама во всем любит порядок.

– К сожалению… То есть я хотел сказать: к сожалению, не всем удается соблюдать порядок.

В общем и целом застолье прошло гладко и торжественно. К величайшему удивлению Вивиан, Пенкрофт, не дожидаясь конца обеда, закурил. Мэг взглянула на него, и Вивиан ждала, что сейчас прозвучит очередная сентенция: «И что хорошего в этом курении?»

Однако не дождалась!

Но это еще не все: стоило чужаку перехватить мамин взгляд, как он мигом погасил сигарету. Откуда, спрашивается, он знает? А когда Мэг встала из-за стола, гость приложился к ее руке и пожелал доброго здравия – точь-в-точь как папаша Балкер… Чудеса, да и только!

Но больше всего поразило Вивиан, когда после обеда он прошествовал к большому креслу возле печки и удобно расположился в нем. Тоже знакомая привычка…

Завязался общий разговор, затем Мэг вышла.

– Не прогуляться ли нам? – в один голос сказали оба и рассмеялись.

– С удовольствием! – отозвался приятный чужестранец и добавил: – Только надо будет вернуться к половине четвертого, когда Мэг проснется.

Вивиан уставилась на него круглыми глазами, а он покраснел, как рак.

Прогуливаясь, они пересекли городок и вышли в поле. Вивиан чувствовала себя прекрасно и беспрерывно смеялась – при строгой маме не особенно повеселишься. А вскоре им повстречался весьма импозантный молодой человек с охотничьим ружьем за спиной и с гончим псом. Мисс Балкер вспыхнула до корней волос и доверительным тоном сообщницы шепнула своему спутнику:

– Это младший Марлоу… Маме не следует про него знать.

– Молодой человек скрывает свое происхождение?

– Нет, дело не в том!.. Мама не знает, что… последнее время он повадился ходить на охоту в эти края, и… бывает, что мы ненароком встречаемся.

– Понятно, – кивнул Пенкрофт. – Случай выкидывает иногда самые диковинные коленца… Ба, оказывается, у меня кончились сигареты! Не обидитесь, если я вас покину ненадолго? Отлучусь в лавку… – Старый жулик, про которого Мэг всегда говорила, что от него правдивого слова не дождешься, солгал и на сей раз, поскольку портсигар его был полон. Тем не менее он неспешно отправился в лавку и купил еще пачку, а затем какое-то время околачивался на площади, разглядывая фонтан, будто отродясь такого чуда не видывал.

Вивиан он застал уже одну. Она сидела у придорожной канавы, с букетиком жалких, покрытых пылью цветов, внимательно изучая их чашечки. Должно быть, цветы обладали каким-то особым воздействием, так как девушка от них раскраснелась. Пенкрофт опустился на землю рядом с нею.

– Вы любите друг друга?

Не поднимая на него глаз, Вивиан часто-часто закивала головой, давая понять, что он угадал. Она явно прониклась симпатией к Пенкрофту, поскольку за разговором даже взяла его под руку.

– Есть у нас в Гондурасе один… родственник… И вот, когда Марлоу уехал из Гондураса и поселился в соседнем городе, я, без ведома мамы, отправилась к нему. Хотела порасспросить, вдруг он встречал там нашего… родича… А старик Марлоу напустил на себя спесь и даже не пожелал со мной разговаривать. Когда я ушла, меня догнал его сын, попросил извинения, поинтересовался, о ком я хотела навести справки… Ну, и постепенно мы…

– Понятно… И теперь молодой человек ходит сюда охотиться, а старик Марлоу, злобный пес, не желает, чтобы сынок его сюда захаживал.

Какое-то время оба молчали. Солнце на миг заволокло облачком, и по лугу пробежала тень.

Значит, Марлоу еще и спесив? Незаконно огреб страховку и при этом дерет нос? Ну и субчик!

– Кто этот родственник, которым вы интересовались? – спросил он.

– Некий мистер Пенкрофт… – задумчиво произнесла Вивиан и чуть слышно добавила: – Мой отец…

На сей раз молчание затянулось надолго. У Пенкрофта потухла сигарета, на церковной башенке качнулся колокол, и стаи голубей, вспорхнув, разлетелись в стороны.

– Мама не хотела, чтобы я узнала о нем, – тихим голосом продолжила Вивиан. – И чтобы знали другие… Когда мамин первый муж, этот самый Пенкрофт, уехал, меня еще и на свете не было. Мама не желала удерживать его, поэтому скрыла, что ждет ребенка. Хотя собиралась сообщить ему новость как раз в тот день, когда отец решил податься в Гондурас. Так он ничего и не узнал. Родители развелись, и мама снова вышла замуж. Отчим сам предложил записать меня на свою фамилию и относился ко мне как к родной дочери. Упаси бог, мама узнает, что мне известна ее тайна!.. Мамина единственная подруга, Кити, выдала секрет. Как-то раз я спросила у мамы, кто такой Пенкрофт, с которым она переписывается, и мама ответила, что это давний друг семьи… Но я втайне любила и уважала своего отца… Думаю, мама тоже любила, потому что однажды, когда она заболела, я нашла у нее под подушкой потертую, мятую папину фотографию…

Пенкрофт судорожно сглотнул, набрал полную грудь воздуха, но так и не смог выдавить из себя ни слова. Поневоле лишишься дара речи, если у тебя в одночасье вдруг объявится взрослая красавица-дочка, словно из-под земли выросла.

5

Жаркая волна залила его душу. Выходит, долгие годы скитания не были бесцельными, если привели его сюда, к дочери? Многое на свете, кажущееся нам бессмысленным, имеет свой потаенный, великий смысл.

Пенкрофт погладил дочку по голове, а та взглянула на него широко раскрытыми, изумленными глазами, словно увидела впервые, и вдруг расплакалась…

Молча отправились они домой, с чувством беспокойства и некоторой вины, поскольку оба ужасно боялись Мэг.

– Значит, вы любите друг друга? – еще раз спросил Пенкрофт, когда они уже подходили к дому, и Вивиан снова закивала головой – самозабвенно и убежденно.

Затем Вивиан рассказала, что молодой человек пригласил ее к ним на пикник в городской крепости, но вряд ли это понравится старику Марлоу.

– На пикнике обойдутся без меня, – грустно добавила она.

– Ну, вот что, дочка… – помолчав, дрогнувшим голосом начал Пенкрофт. – Я ведь долгое время жил в Южной Америке и перенял у индейцев майя кое-какие колдовские приемы. Помнится, даже присылал вам оттуда волшебные камни. Думаю, ежели к ним обратиться, они непременно помогут… Нужно только доверять и верить!..

– Я доверяю вам! – пылко воскликнула Вивиан и схватила его за руку. – И очень верю!

– Да… – пробормотал Пенкрофт. – Что вы верите, это неудивительно. Но теперь и я обрел веру!

…Побывал ли Пенкрофт у майя или нет, нам того не узнать. Впрочем, отчего бы чемпиону по взлому сейфов и не провести уикэнд в экзотических краях? Но факт остается фактом. Вивиан явилась-таки на пикник в извлеченных из недр старого сундука и начищенных до блеска побрякушках, которые старый барыга с тонким эстетическим вкусом обозвал подделками. При виде волшебных камней старик Марлоу впал в ступор, затем разразился судорожной икотой. А когда Вивиан, по наущению опытного колдуна, трижды коснулась колье на груди и, многозначительно глядя в глаза Марлоу, сказала: «Ваш сын любит меня и просил моей руки», – папаша, хотя и без особой радости на лице, все же выдавил из себя: «Благословляю вас»…

Так все и было – доподлинно, как я рассказал. Что же касается вопроса, побывал ли Пенкрофт у колдунов, то это останется тайной самих индейцев, так же как секрет местонахождения их золотого клада.

6

После свадьбы, когда взволнованная и счастливая Банни присоединилась к остальным женщинам, Пенкрофт и Вальтер остались наедине и расположились на скамье в саду. Одну из жен звали миссис Вальтер, хотя ее мужем был Пенкрофт, другая только что стала миссис Пенкрофт, но ее свежеиспеченный супруг выглядел грустным и усталым. Казалось, с чего бы? Ведь он целый год сидел.

– Скажите, – обратился к нему настоящий Пенкрофт, – могу ли я попросить вас о любезности?

– Не знаю, право, – уклончиво ответил другой.

– Удовлетворите мое желание, дабы скрасить мне остаток лет: растолкуйте наконец, что за штука такая этот Пробатбикол?

– Изобретенное мною средство от выпадения волос. Но на беду, я соблазнил свояченицу аптекаря, в которую, как оказалось, тот был влюблен, и аптекарь умышленно переврал рецепт. У всех, кто мазал голову Пробатбиколом, кожа покрылась струпьями. Когда на меня посыпались доносы, я сбежал в Остин, но меня и там разыскали и выставили оттуда.

Слушая печальный рассказ, Пенкрофт внезапно осознал, что своим благополучием он все-таки обязан австралийскому дядюшке. Не погибни дядюшкин сын в авиакатастрофе, и Вальтер никогда бы не польстился на его невезение вкупе с богатым наследством.

– Знаете, мне ведь было совсем не легко вас замещать. Поначалу, когда я ничего не знал про филиппонские дела-делишки, все шло как по маслу. Но потом, когда я уже стал кумекать, что к чему, и началось – промах за промахом… Тогда я прибегал к спасительному средству: закатываю речугу, и теперь уж они не понимают ни бельмеса и знай себе кричат «ура!». Вот так и маялись, покуда все не уладилось.

Начался свадебный пир, и гости бросились разыскивать лже-Пенкрофта. Настоящий Пенкрофт учтиво подал ему руку, но тот болезненно поморщился.

– Простите, рука болит… Оступился вчера, упал и вывихнул…

Пенкрофт сочувственно кивнул.

– Сударь! – торжественно обратился он к новобрачному. – Живите счастливо! Владейте моим наследством, как своей законной собственностью.

Новоиспеченный супруг так взглянул на него, что он отпрянул.

– Издеваетесь? – тихо спросил бывший Вальтер. – Вы что, не знаете: два месяца назад среди туземцев, затерянных в джунглях, отыскался ваш двоюродный братец! Он был тяжело ранен, а когда поправился, его перевезли в Сидней. Первым делом он, естественно, наложил арест на мой банковский счет, так что наследство благополучно накрылось. Мне достались лишь тюремные отсидки, поврежденная рука да благодарный тюремщик, внуки которого под диктовку пишут мне поздравительные открытки к праздникам, отчего меня потом целую неделю мучает мигрень.

Оба долго молчали, и наконец у Пенкрофта с искренним сочувствием вырвалось:

– Сударь! Простите, что вы меня похитили! Видит Бог, я этого не хотел!

…Свадебный пир удался на славу, даже бывший Бенджамин Вальтер постепенно развеселился. Ближе к полуночи юный Марлоу поднял бокал за здоровье новобрачных. Он разливался соловьем, желая им счастья и всяческого благополучия, когда кто-то нечаянно толкнул его сзади, и тяжелый граненый бокал грохнулся прямо на голову Бенджамина Вальтера.

Пришлось вызывать «скорую помощь»!

Примечания

1

Деревня на реке Швечат, в 24 км к юго-западу от Вены, на месте охотничьего домика (ныне монастырь кармелиток), где в январе 1889 г. при таинственных обстоятельствах покончили с собой габсбургский кронпринц эрцгерцог Рудольф и его любовница Мари Ветсера.

2

Максимилиан I Габсбург (1832–1867), австрийский эрцгерцог. В 1864 г. в ходе англо-франко-испанской интервенции в Мексику провозглашен императором (в районах, оккупированных французскими войсками). После эвакуации французских войск из Мексики был казнен.

Content

Енё Рэйтё
Бабье лето медвежатника

От редакции

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

Глава четвертая

1

2

Глава пятая

1

2

3

Глава шестая

1

2

3

4

Глава седьмая

1

2

3

Глава восьмая

1

2

3

Глава девятая

1

Глава десятая

1

Глава одиннадцатая

1

2

3

Глава двенадцатая

1

2

3

4

Глава тринадцатая

1

2

3

4

Глава четырнадцатая

1

2

3

4

5

6

Примечания