Анатолий Безуглов

НАСЛЕДНИЦА

Я всегда присутствую на заседаниях исполнительного комитета городского Совета народных депутатов. Конечно, если по каким-либо делам не выезжаю из Южноморска. В тот день мы «перемолотили» кучу вопросов, все устали. И, признаться, я был рад, когда заседание закончилось.

Но «мэр» нашего города попросил меня немного задержаться – был конфиденциальный разговор. Я невольно глянул на часы – время обеденного перерыва.

– Ничего,– заметил с улыбкой председатель горисполкома,– отведаете наконец нашей фирменной окрошки.

Я уже слышал, что в их столовой появился новый повар.

Но поесть окрошки так и не удалось. Меня разыскала Зоя Васильевна, секретарь горпрокуратуры.

– Захар Петрович, тут одна женщина… Приехала из-за границы… Срочно хочет встретиться с вами…

– Иностранка? – удивился я.

– Говорит по-русски. Совершенно чисто…

– А почему вы не направили ее к Юрию Николаевичу? У него сегодня как раз приемный день…

Юрий Николаевич Вербицкий – мой заместитель, находившийся на месте.

– Она уверяет, что дело важное. Решить может только прокурор города…

– Хорошо, еду,– сказал я.

Иностранка да еще по важному делу. Тут не до окрошки…

Возле прокуратуры среди «Волг» и «Москвичей» выделялся щегольской автомобиль с иностранным номером и различными красочными нашлепками на кузове и заднем стекле.

– «Фольксваген-пассат»,– прокомментировал Константин Трифонович.

Мой шофер отлично разбирался в марках зарубежных авто. И не мудрено – в Южноморск приезжало много туристов. Особенно летом.

Стояла жара, и дверцы «фольксвагена» были распахнуты настежь. На переднем сиденье, уткнувшись в газету, сидел немолодой мужчина в вельветовых брюках, светлой тенниске и легкой матерчатой кепочке с пластмассовым козырьком. Когда я вышел из машины, он оторвался от чтения и посмотрел на меня. Глаза его скрывали зеркальные защитные очки.

На заднем сиденье расположился мальчик лет тринадцати, в шортах и маечке с броским рисунком – лихой ковбой на фоне прерий. Рядом с ним была занята огромным игрушечным львом девочка лет шести. Она одета так же, как и мальчик.

«Какие неприятности привели этих иностранцев в прокуратуру? – тревожно мелькнуло у меня в голове.– Не дай бог, обокрали или еще что… Хлопот не оберешься».

В приемной меня ожидала женщина лет сорока. Вид – спортивно-походный. Белые джинсы, шелковистая с переливающимися узорами блузка, сабо. На женщине было несколько нитей бус, браслеты, кольца. Длинные прямые волосы платинового отлива обрамляли ее красивое холеное лицо и свободно ложились на плечи. В руках – изящная дамская сумка, будто из змеиной кожи.

На фигуру ее можно было смотреть и смотреть – изящная, стройная.

«Умеют же их женщины следить за собой»,– подумал я.

И на мгновение растерялся: как обращаться, как вести себя? Дипломатическому этикету обучаться не пришлось.

Я открыл дверь своего кабинета и сказал:

– Прошу, пожалуйста…

Она прошла вперед очень уверенно и непринужденно устроилась на предложенном стуле.

– Давайте представимся,– начал я.– Захар Петрович Измайлов, прокурор города.

– Нинель Савельевна Топоркова,– сказала она.– Мы своим ходом прямо из-за рубежа. Мой муж – работник торгпредства.– Она назвала одну из скандинавских стран.– Даже в Москву не заезжали. Намерзлись там, на Севере, хочется, чтобы дети больше попользовались солнцем…

– Это ваши? – показал я в окно, из которого была видна стоянка перед прокуратурой.

– Мои,– с гордостью произнесла Нинель Савельевна.– И муж…

– В чем суть вашего дела? – спросил я.

– Какие пошли черствые люди! Вы даже представить себе не можете! – решив, наверное, поначалу излить свои чувства, выпалила посетительница.– Эгоистичные, неблагодарные… Только бы себе было хорошо, а на других плевать!… Нет, я этого так не оставлю! Ни за что! Может, раньше и согласилась бы, но теперь… Это дело принципа! Да, да, принципа!…

Я снова попросил ее перейти к существу. Топоркова щелкнула замком сумки и вынула сложенные пополам и подколотые скрепкой несколько листов бумаги. Но почему-то не сразу отдала их мне.

– Между прочим, Топорков близко знаком с начальником управления Министерства юстиции, Михаилом Никаноровичем… Ну для него он просто Миша… Вы, разумеется, знаете, о ком я говорю?

Я порылся в памяти, но не мог припомнить такого. Да, признаться, вообще знал не многих ответственных работников Министерства юстиции.

Видя, что я промолчал, Нинель Савельевна продолжала:

– Миша… простите, Михаил Никанорович позвонил в президиум Московской коллегии адвокатов… Председатель, к сожалению, болел. Меня принял его заместитель… Порекомендовал нанять адвоката Ласкина… Вот здесь все изложено,– развернула наконец бумаги Топоркова и положила ко мне на стол.– Но хотелось бы кое-что объяснить на словах. Понимаете?

– Пожалуйста, я вас слушаю,– кивнул я, машинально глянув на часы: толкуем столько времени, а никак не доберемся до самого дела.

Впрочем, я уже заметил: редко кто умеет в моем кабинете коротко и ясно изложить, зачем пришел. Видимо, от волнения. И, если бы меня спросили, каким главным качеством должен обладать прокурор, пожалуй, я бы ответил: терпением.

– Я, между прочим, здешняя,– вдруг доверительно произнесла Топоркова.– Родилась и выросла на Приморской… Вы ведь помните, какой была раньше наша улица?

– Увы,– сказал я.– В Южноморске живу и работаю меньше года…

– А-а-а,– разочарованно протянула посетительница.– Знаете, это считалось почти за городом. Мы так и говорили: поедем в город… От последней остановки трамвая – еще пешком километр… Бывало, пошлют нас с сестрой за покупками в магазин, пока дойдешь…– Она махнула рукой.– Летом – пыль, зимой – слякоть…– Топоркова спохватилась: – Я хочу сказать, что, помимо меня, в нашей семье из детей была еще Вера. Старшая сестра… Давно уже замужем. Сын… Понимаете, всего один! А у меня двое – Игорек и Сонечка… Не подумайте, что хвастаю, но все в один голос твердят, что Игорь очень способный мальчик. Можете убедиться сами…

Топоркова поспешно раскрыла сумку и достала из нее плотный пакет. В нем оказалась внушительная пачка цветных фотографий.

Нинель Савельевна быстро встала со стула и ловко разложила снимки передо мной, бесцеремонно отодвинув мешающие предметы.

– Посмотрите! – с гордостью сказала она, тыча ухоженным наманикюренным пальцем то в одну, то в другую фотографию.– Сколько экспрессии!… Какой колорит!… А вот какая смелая композиция!…

Это все были цветные снимки рисунков. И на всех рисунках – море. То тихое, спокойное, то бурное, вздыбившееся. Море, пустое до горизонта или же со стаей парусников. А то с причудливо торчащими скалами, омываемыми прибоем.

Чтобы не показаться невежливым, я некоторое время рассматривал произведения сына Топорковой.

– Он чем пишет, маслом? – спросил я.

Не выдавать же себя за профана…

– И маслом, и акварелью,– горячо подхватила Нинель Савельевна.– А вот это пастель… Понимаете, Игорь ищет… Ван дер Рюге считает, что надо попробовать себя во всех материалах… Простите,– извинительно улыбнулась она,– я не объяснила… Ван дер Рюге – педагог сына. Мы не считаемся ни с какими расходами! А там, хочу вам заметить, учеба стоит ох как недешево.– Топоркова развела руками: – Что поделаешь, капитализм. И чихнуть бесплатно нельзя…

Она бережно собрала фото и сложила в пакет.

– Мы показывали работы сына в Москве, одному действительному члену Академии художеств,– сказала она, пряча пакет в сумку.– Он говорит: Айвазовский! Да, да, второй Айвазовский! Мне даже неловко стало… Я говорю: что вы, мальчику еще работать и работать… Академик тоже считает: надо писать, писать и писать. И непременно на пленёре. На натуре то есть… Ну скажите, после всего этого как можно лишать Игоря такой возможности?! – неожиданно возмущенно закончила Нинель Савельевна.

– Как это – лишать?-не понял я.

– Элементарно! – воскликнула Топоркова.– Но ведь это же будет преступлением! Преступлением перед искусством! – Она снова выхватила пакет и потрясла им в воздухе: – Хотя бы вспомнили кто приобщил Игоря к живописи! Почтили память моего отца!… Игорек был вот таким,– показала она ладонью от пола,– когда Савелий Платонович, то есть мой папа, помогал выводить кисточкой на картоне первые линии! Он часами мог сидеть с Игорьком на берегу и объяснять, когда какое освещение у моря… Он мечтал, чтобы его внук стал великим художником, прославил Родину!…

Терпение терпением… Но я потерял надежд понять что к чему. И, вежливо остановив Топоркову, решил наконец ознакомиться с документом в котором «все изложено»…

Документ этот сохранился в архиве прокуратуры. Привожу его дословно.

«Прокурору гор. Южноморска

старшему советнику юстиции

тов. Измайлову 3. П.

от Топорковой Н. С, проживающей

в гор. Москве, ул. Фестивальная,

дом 81, кв. 11

Жалоба в порядке надзора

В городе Южноморске проживали мои родители: Румянцев Савелий Платонович и мать Румянцева Мария Филипповна. У них было две дочери. Я, Топоркова Нинель Савельевна, 1946 г. рожд., временно находящаяся за границей в связи с работой мужа, и моя старшая сестра Дубравина Вера Савельевна, 1938 г. рожд., ныне проживающая в гор. Воркуте, ул. Спортивная, дом 6, кв. 59.

21 марта 1981 года отец умер, в связи с чем моя мать, сестра и я стали наследниками имущества отца, а точнее – дома, в котором жили родители, и который принадлежал им на правах личной собственности. Дом находится в городе Южноморске по ул. Приморской, номер 17. В доме имеется четыре небольших комнаты. После похорон отца на семейном совете было решено: мать будет жить в двух комнатах, а нам с сестрой выделяется по одной комнате. Но когда встал вопрос, как поделить комнаты между сестрой и мной, возник спор. Дело в том, что одна комната – с верандой и выходит на юг, то есть к морю. Другая же – без веранды и с окнами во двор. Я была убеждена, что мне отдадут комнату с верандой. Во-первых, потому, что у меня двое детей, а во-вторых, что мой сын Игорь – одаренный мальчик, и если он будет когда-нибудь отдыхать здесь, в дедушкином доме, то ему нужно для своих занятий живописью писать с натуры, постоянно черпать вдохновение, глядя на море. Несмотря на убедительность моих доводов, мать и сестра настаивали на том, чтобы я взяла себе северную комнату. В связи с этим я обратилась в народный суд Приморского района гор. Южноморска с иском к матери и сестре, в котором просила суд выделить мне комнату с верандой, выходящую на юг. Ко времени заседания суда отпуск мужа подошел к концу, и я вынуждена была вместе с семьей выехать за границу, а ведение своих судебных дел поручила члену коллегии адвокатов гор. Южноморска тов. Решетенко П. И. Но адвокат тов. Решетенко П. И. оказался явно не на высоте. Как я узнала позже, хотя он и выступил в суде в защиту моих интересов, но сделал это очень неубедительно.

Народный суд Приморского района гор. Южноморска своим решением от 12 октября 1981 г. выделил мне северную комнату, а южную, с верандой,– моей сестре. Копия решения суда прилагается.

С таким несправедливым решением я не могла согласиться и предложила адвокату Решетенко добиваться его отмены. Он писал жалобы в областной суд, в Верховный Суд республики, в Верховный Суд СССР, и всюду по непонятным причинам ему отказали. Копии ответов прилагаются. Считаю, что все эти инстанции не вникли в обстоятельства, не разобрались в существе вопроса и отнеслись ко мне бездушно, по-бюрократически. Поэтому я решила обратиться в прокуратуру, которая в соответствии с Законом о прокуратуре осуществляет надзор за законностью решения судов по гражданским делам, и просить опротестовать решение народного суда с тем, чтобы при новом рассмотрении восторжествовала справедливость и южная комната с верандой в доме, оставшемся от отца, была передана по наследству мне».

Дальше шла подпись Топорковой и число.

Насколько я понял, жалоба была составлена уже другим адвокатом – Ласкиным.

К ней были приложены копии перечисленных документов.

Нинель Савельевна, нетерпеливо следившая за мной, встрепенулась, когда я положил бумаги на стол.

– Вот видите!…

– Да, теперь суть вопроса мне ясна,– сказал я.

– Я еще не все написала! – заметила она.

– Есть и другие обстоятельства?

– Почти два года тянется волокита! Это нервы, понимаете? А расходы? Адвокату за жалобу плати каждый раз… Около трехсот рублей уже ухнула! И потом, подарки…

– Кому? – насторожился я.

– Адвокату, кому же еще… Мы-то люди, понимаем… Человек хлопочет. Пускай зря…– Она спохватилась:– Да вы не подумайте, не о взятках речь. Маленькие знаки внимания. Сувениры. Авторучка, зажигалка, сигареты… Еще я узнала, что у Решетенко больна жена. Тут же выслала ей лекарство. Самое новейшее средство. Уверяю вас, по своей инициативе. А как же, надо помочь!… Я уже не говорю о письмах. Полсотни написала адвокату, не меньше… Это у нас конверт с маркой копейки стоит. А там – ого-го! – Она махнула рукой.-: Да что теперь считать…

Топоркова вздохнула, на минуту задумалась, что-то припоминая.

– И еще вот что,– вспомнила она.– Не думайте, что об Игоре я голословно, как каждая мать, уверена, что ее сын – талант. Вот.

Еще раз щелкнул замок ее сумки, и Нинель Савельевна протянула мне сложенный листок глянцевитой бумаги.

Я развернул. Именной бланк действительного члена Академии художеств. Довольно известного художника.

Уважаемый академик писал, что способный мальчик Игорь Топорков нуждается в занятиях живописью на натуре, у моря.

Коротенький текст был отпечатан на пишущей машинке. Под ним стояла длинная подпись, явно выполненная старческой рукой.

Я не понял, что это было: рекомендация, пожелание?…

Топоркова сказала:

– Прошу приобщить к жалобе.

– Хорошо,– пообещал я.

И невольно посмотрел в окно. Возле «фольксвагена» собралось несколько мальчишек. Еще бы – иностранная машина!

Игорь стоял рядом с автомобилем, облокотившись на капот, и что-то объяснял своим сверстникам-зевакам…

Как бы мне хотелось услышать, о чем беседуют южноморские пацаны, веселые, вездесущие, неугомонные, с мальчиком, который берет уроки у педагога-художника в далекой скандинавской стране и за которого хлопочет академик Академии художеств…

Вся ватага вдруг дружно рассмеялась. В том числе и Игорь. Это я понял по выражению мальчишеских рожиц.

Да, дети всегда найдут общий язык.

Но вот почему взрослые иной раз не могут договориться? Казалось бы, самые близкие люди – мать и две родные сестры…

Неужели нельзя было решить их спор, не выволакивая семейных дрязг в суд, в прокуратуру?

Я хотел спросить об этом Топоркову, узнать получше о взаимоотношениях с родственниками. Но она вдруг встала, решив, видимо, что дело сделано и разговаривать больше не о чем.

– Так когда я смогу пользоваться своей комнатой?– спросила Нинель Савельевна.

– Какой? – опешил я.

– Ну той, из-за которой весь сыр-бор? С верандой?… Когда я получу ее?– повторила она.

– Видите ли, Нинель Савельевна,– начал я растолковывать Топорковой наши порядки.– Вопрос о том, кому должна принадлежать комната – вам или же вашей сестре,– прокуратура решать не уполномочена…

– Как это так?-нахмурилась посетительница.

– Такие вопросы решает суд… Мы, со своей стороны, можем лишь проверить, законно было решение или нет… Посмотрим дело. И, если возникнет необходимость опротестовать решение суда, сделаем представление в прокуратуру области…

Топоркова тяжело вздохнула. Чтобы как-то успокоить ее, я сказал:

– Сегодня же дам указание истребовать ваше дело. Проверим…

– Слава богу! – вырвалось у нее.– И вам станет ясно как божий день… Моя мать и сестра совсем потеряли совесть…

– Вы пытались договориться с ними? – поинтересовался я.– По-человечески, в конце концов – по-родственному?

– Говорила, как не говорить! – воскликнула она.– Словно об стенку горохом!

– Когда?

– Ну тогда еще, перед судом… Два года назад…

– А теперь?

– После суда?– удивилась Топоркова.– Я тогда от них такого наслышалась… Хлопнула дверью и ушла. Я им адреса своего заграничного не оставила…

– Выходит, приехав в Южноморск в этот раз, вы с ними не встречались? – уточнил я.

– Нет.

– Где вы остановились? – спросил я.

– Конечно, Топорков мог договориться в «Интуристе»… Но, понимаете, мы, как говорится, с корабля на бал. Сегодня же вечером – на теплоход «Восток».

На «Восток», я знаю, достать билеты невозможно. На каждый его рейс все места бронируются на несколько месяцев вперед.

– Значит, в круиз?

– Признаюсь, лично я с большим бы удовольствием провела отдых где-нибудь в средней полосе. Нам предлагали. В доме отдыха ведомства Топоркова. Но дети!… Игорек будет каждый день видеть море! Непередаваемую игру цвета! Воды и неба… Ну чего не сделаешь ради детей,– вздохнула Нинель Савельевна.

– Когда вы вернетесь из круиза? – поинтересовался я.

– Судя по путевкам – через две недели.

– Ну что ж, к тому времени мы уже проверим… Куда вам адресовать ответ?

– Я зайду сама, как только вернусь в Южноморск из круиза…

Топоркова ушла. В кабинете еще долго витал еле уловимый аромат тонких духов.

Проверить в порядке надзора законность решения суда о разделе дома покойного Румянцева между наследниками я поручил своему помощнику по гражданским делам Ирине Александровне Смирновой.

Ирину Александровну в прокуратуре называли ходячей правовой энциклопедией. И не зря. Посудите сами юрисконсульт на крупном заводе, пять лет народный судья, более десяти лет работы в прокуратуре – таков послужной список Смирновой.

Но дело не только в стаже. Можно всю жизнь проработать в правовых органах и не знать даже того, что преподавали в институте. Ирина Александровна училась всегда. Внимательно следила за новинками юридической литературы. К ней можно было обратиться по любому вопросу. Редко когда она не могла дать ответ тут же. В случае затруднения Смирнова просила обождать. И снабжала справкой на следующий день. Я слышал, что ее квартира походила не то на библиотеку, не то на архив, где хранились многочисленные сборники, справочники, комментарии, учебники, монографии, пособия по юриспруденции, а также подшивки юридических журналов и бюллетеней чуть ли не за всю историю советского права.

Знал я и то, что Смирнову неоднократно приглашали работать в прокуратуру республики. Но она каждый раз отказывалась.

Было в ней одно качество, которое на первых порах знакомства несколько раздражало людей. Признаюсь, не избежал этого и я. Медлительность…

Прежде чем взяться за какое-нибудь дело, Смирнова дотошно расспрашивала о нем, задавала массу вопросов, казалось бы вовсе ненужных. Даже в манере говорить, двигаться она, мягко говоря, никогда не спешила. Но уж то, что ей поручалось, выполняла со скрупулезной точностью. В прокуратуре поговаривали: где прошлась Ирина Александровна, не то что камешка, соринки не найдешь.

И еще. Не любила она – о чем всегда предупреждала – заниматься сразу несколькими делами. Так и заявляла: «Я не Юлий Цезарь».

В настоящее время Смирнова сидела над серьезным и нудным заданием – обобщала дела по алиментам. Так сказать, об отцах-беглецах. Смирнова предупредила, что сможет заняться проверкой через неделю, закончив работу с делами об алиментщиках.

Я не возражал. Время терпело.

Дело Топорковой было истребовано. На его изучение у Смирновой ушло всего несколько часов. После этого Ирина Александровна зашла ко мне с докладом.

– Ваше мнение?– спросил я.

– Нарушений закона нет.

– Значит, оснований для протеста не имеется?

Смирнова помедлила с ответом.

– Понимаете, Захар Петрович, мне самой кое-что неясно. По существу. Не могу понять, почему мать Топорковой Мария Филипповна Румянцева заняла позицию в пользу старшей дочери…

– Это что, не видно из материалов дела? – удивился я.

– Представьте себе, не видно… И вообще, что такое протокол судебного заседания? В лучшем случае – фотография. Плоское, двухмерное изображение. Попробуйте узнать, что сбоку. Не говоря уже о том, что сзади…

Смирнова похлопала себя по бокам рукой, потом попыталась дотянуться до своей спины. Это ей, естественно, не удалось.

– Вы, конечно, знаете, что такое голография?– спросила она.

– Читал…

– Чтобы понять сущность предмета, его нужно увидеть со всех сторон. Во всем объеме… Вот если бы я смогла рассмотреть дело Топорковой голографически…

– Это, Ирина Александровна, идеал,– заметил я.– Попытаемся разобраться с тем, что есть. В двухмерном, как вы говорите, измерении… Что же вы увидели?

– Во-первых, Вера, то есть старшая дочь,– не родная,– сказала Смирнова.– А Нина – родная.

– Не родная?– удивился я.– Странно… В этом случае, по логике, Мария Филипповна Румянцева должна бы горой стоять за Нинель…

– Нину,– поправила Ирина Александровна.– Так, во всяком случае, Топоркова значится по паспорту. Мария Филипповна – вторая жена Савелия Румянцева… Первая, мать Веры, Анна Павловна…

– Где она, что? – спросил я.

– Придется рассказать вам об этой семье… Румянцев воевал еще в гражданскую. Молоденьким пареньком. Был в отряде прославленного Оки Ивановича Городовикова… После войны осел в наших краях, плотничал. Женился поздно. На Анне Павловне. Та работала почтальоншей… Приморская улица тогда была за городской чертой. Хутор не хутор, поселок не поселок…

– Мне Топоркова говорила,– кивнул я.– Как жил Савелий Румянцев с первой женой?

– Трудно сказать… Патефон имели…

– Патефон? – не сразу понял я.

– Тогда это было признаком благополучия,– улыбнулась Ирина Александровна.– Насколько я могу судить, Румянцев слыл отличным плотником… Вместе с Анной сладил дом. Впрочем, скорей флигелек. Жили счастливо. В тридцать восьмом родилась Вера. Когда началась Отечественная, ей было неполных три годика… Савелий Платонович ушел на фронт в первый же месяц войны. Кавалеристом. Воевал у генерала Белова…

– Биография типичная,– заметил я.

– Судьба семьи тоже,– вздохнула Ирина Александровна.– Анна Павловна погибла в июле сорок первого. Немцы бомбили Южноморск особенно ожесточенно. Важный порт… Бомба угодила прямо в домик Румянцевых. Вера осталась жива только потому, что была в это время в детском садике. Затем – эвакуация. На Урал. Родителей она, естественно, не помнила. Воспитывалась в детском доме… Савелий Платонович ничего не знал о жене и дочери. Писал письма, а отвечать было некому. Соседи кто погиб, кто тоже эвакуировался… В сорок пятом, ранней весной Румянцев вернулся домой. Без ног…

– Ампутация после ранения? – уточнил я.

– Да. На одной отняли ступню, на другой – до колена. Подорвался на мине… Собственно, привезла его в Южноморск Мария Филипповна. Медсестра. Ей было поручено сопровождать Савелия Платоновича из госпиталя. Инвалид, беспомощный… Он домой-то и ехать не хотел…

– Как же так? Ведь жена, дочь…

– Думал, что будет им обузой. Кому нужен безногий калека? Возвратился Румянцев в Южноморск,– продолжила Смирнова.– На месте родного дома – пепелище. Жена погибла. Где дочь, никто не знает. Совсем с отчаяния потерял голову. Запил с горя… На кого оставить его? Мария Филипповна решила быть с ним. Всегда. А тут война кончилась. Мария Филипповна демобилизовалась. Потом первым делом пошла в горисполком, добилась, чтобы им выделили комнату в общей квартире. Савелий Платонович выучился чинить часы. Поступил в артель. Правда, как инвалид, работал на дому… Стали разыскивать дочь, Веру. Писали повсюду письма, слали запросы. В том, что ее удалось отыскать, большая заслуга Марии Филипповны.

– Когда это случилось? – спросил я.

– В сорок шестом. Вере было восемь лет… Нелегко дались ей эти годы. Как вспоминала на суде Мария Филипповна, Вера приехала худющая, прозрачная, как травинка, выросшая в подполе, без света. Всех сторонится, дичится. Чуть что – плачет, а как понервничает – заикается… Много надо было вложить души своей и ласки, чтобы девочка оттаяла сердцем…

– Выходит, привязалась к Вере еще тогда?

– Любовь начинается с сострадания…

– Раньше, до Румянцева, Мария Филипповна не была замужем?

– Откуда! Молоденькой ушла на фронт. В сорок шестом ей был всего двадцать один год…

– Значит, у них была большая разница в летах?

– Да, лет восемнадцать… Веру она полюбила как родную, старалась ничем не огорчать, не обижать. Даже тогда, когда родилась своя, Нина… А она, в противоположность сестре, росла веселой, бойкой. Мария Филипповна вспоминала: ласковая, как котенок, разве что не мурлыкала. Кто приласкает, того и любит… Любили ее все. Хорошенькая была. Вера от нее не отходила. Можно сказать, она и вынянчила сестренку… У Савелия Платоновича постепенно затянулись душевные раны. Пить бросил. Все заботы только о семье. Решили заново отстраиваться. Деньжат подкопили, да военкомат помог. Городовиков за Румянцева хлопотал, не забыл своего лихого кавалериста… В общем, выдюжили. Вера закончила ФЗУ. Вышла замуж. Между прочим, за паренька, с которым были вместе в детдоме на Урале. Они с ним все время переписывались. Словом, не теряли друг друга. Поженились и уехали на Север…

– Почему? Разве не могли остаться здесь, в Южноморске? – спросил я.

– Насколько я поняла, Вера не хотела быть обязанной кому-нибудь. Самостоятельная,– ответила Ирина Александровна.

– А Нина?

– Ту уж мать с отцом опекали как могли… Окончила школу, поехала в Подмосковье, в библиотечный институт. На третьем курсе вышла замуж за Сергея Федоровича Топоркова. Он в то время работал и учился заочно на экономическом факультете. Высшее образование они получили одновременно. Устроился в Торговую палату. А через несколько лет его послали за границу. В наше торгпредство Имеет в Москве трехкомнатную квартиру. Красавица жена, двое крепких здоровых детей…

– Как говорится, дом – полная чаша… А как устроена Вера?

– Материально, кажется, неплохо. Сын только один. Кто он и что, из материалов дела не видно Самое удивительное, на суде Вера заявила, что ci все равно, какую присудят комнату, с верандой или без, на юг или на север…

– Выходит, Мария Филипповна настояла, чтобы спорную комнату выделили Вере?

– Наверное,– сказала Ирина Александровна.

– Почему – наверное? – удивился я.– Что там в протоколе суда?

– Я же вам говорила: этот момент не ясен… Какой-то странный человек этот секретарь судебного заседания, который вел протокол. Отразил в нем столько подробностей из жизни семьи Румянцевых, а такую важную деталь не зафиксировал точно. Но, насколько я могла понять, Мария Филипповна тоже особенно ни на чем не настаивала.

– Странная штука получается,– недоумевал я.– Вере было все равно, мать, как вы говорите, не поддерживала ни чью сторону… Адвокат Решетенко, представляющий интересы Топорковой, просил, чтобы южную комнату с верандой присудили его доверительнице… А суд почему-то вынес решение лучшую комнату отдать Вере…

– Вероятно, у суда были для этого основания,– сказала Смирнова.– Недаром областной суд отклонил кассационную жалобу Топорковой.

– Кто вел дело в народном суде? – поинтересовался я.

– Ганичева. Спросить бы ее, но увы,– развела руками Ирина Александровна.– Она в прошлом году переехала в Архангельск.– Смирнова вздохнула:– Я опять хочу насчет оформления протоколов судебных заседаний… Честное слово, Захар Петрович, несовершенно у нас это делается. Почему конспективный, по существу, протокол, а не стенограмма? Ведь чтобы до тонкостей понять, что происходит на суде, иной раз важно одно слово, одна реплика… Разве это в сегодняшних протоколах отражено?

То, о чем говорила Ирина Александровна, волновало не только ее. И я решил в ближайшее время написать об этой проблеме статью. Но статья статьей, а сейчас предстояло разобраться в конкретной ситуации.

– Допустим, Мария Филипповна настаивала на том, что южная комната нужна Вере,– продолжал я.– Но ее мнение могло измениться… Вообще-то по закону при проверке жалобы мы можем ограничиться лишь ознакомлением с делом. Но что мешает нам сейчас поближе узнать самих людей? По-моему, неплохо бы вам встретиться с Румянцевой. Что она думает теперь? Да и на дом стоило бы взглянуть. Из-за чего вся эта катавасия. Может, спор из-за выеденного яйца?

– Верно, Захар Петрович,– сказала Смирнова.– Бумаги бумагами, но я больше люблю иметь дело с живыми людьми… Действительно, съезжу-ка я на Приморскую…

– И не откладывайте в долгий ящик,– посоветовал я, взглянув на календарь: была пятница.– В начале следующей недели доложите, пожалуйста, о результатах вашей встречи с Румянцевой…

На этом и остановились.

В начале следующей недели я почти не бывал в прокуратуре. В понедельник выступал в суде, во вторник было совещание в обкоме. Так что встретились мы с Ириной Александровной только в среду.

Зашла она ко мне в кабинет какая-то расстроенная, задумчивая.

– Такие дела…– начала она со вздохом.– Просто не верится, что подобное может быть…

– Вы о чем? – спросил я.

– Да все о Топорковой… Побывала я на Приморской. Как увидела дом, душу защемило. Дверь заколочена, весь участок порос травой, теплица завалилась…

– Никто не живет? – удивился я.– Как это так?

– Да вы послушайте, Захар Петрович.– Смирнова провела по лицу ладонью, словно хотела стереть грустное видение.

Зная манеру Ирины Александровны рассказывать обо всем обстоятельно, я решил не торопить ее. Она продолжила:

– Я – к соседке. Пожилая женщина. С внуком возится. Видать, поговорить не с кем. Обрадовалась, что можно душу отвести… О Марии Филипповне сказала: справедливейший человек! Такая добрая, отзывчивая. Вспомнила, как вскоре после войны Румянцева нашла кошелек с деньгами и продовольственными карточками. Тут же отнесла в милицию… Если у кого горе, нужда – не оставит в беде, свое последнее отдаст… И для дочерей ничего не жалела. Вере все посылки слала. А когда Нина поехала учиться, одела и обула ее, словно профессорскую дочку. Хотя сама носила одно пальто двадцать лет… Но все-таки Мария Филипповна больше жалела не родную, Веру…

– Выходит, была пристрастна,– заметил я.

– Я же говорю – жалела. Вере пришлось хлебнуть горюшка. А Нина – своя, выросла в достатке и холе… Между прочим, соседка говорит, что Мария Филипповна с домом поступила по-доброму, в ущерб себе. Ведь как по закону? В качестве основной наследницы она имела полное право оставить за собой половину строения, то есть две комнаты, да из оставшейся половины ей причиталась еще одна треть…

– Смотри-ка, знают законы,– улыбнулся я.

– А как же. Соседка говорит, что на самом деле Мария Филипповна после смерти мужа занимала всего одну комнату. Самую маленькую. А во второй все оставила так, как было при Савелии Платоновиче. Там у него было что-то вроде кабинета-мастерской. Инструмент, картины висели, которые нарисовал сам Румянцев… Ну, как бы музей мужа… Так вот, насчет спорной комнаты. С верандой. Мария Филипповна считала, что она должна принадлежать Вере.

– Почему?

– Сын у Веры болен. И серьезно,– ответила Смирнова.– Какая-то болезнь крови. Насчет Нины и ее детей мать не беспокоилась: устроены отлично, живут за границей, квартира в Москве большая да еще, кажется, дача под Москвой. По мнению Румянцевой, кому действительно надо помогать и сочувствовать, так это старшей дочери… Если бы мать знала!…– воскликнула Ирина Александровна, но не успела договорить.

В кабинет вошла Зоя Васильевна.

– Захар Петрович,– сказала секретарь,– к вам опять та женщина… Ну, из-за границы которая…

Я глянул в окно. У подъезда прокуратуры стоял «фольксваген-пассат». Муж Топорковой, в светлосером костюме, деловито осматривал задние скаты автомобиля.

– Передайте ей,– сказал я Зое Васильевне,– пусть немного подождет.

– Она настаивает, чтобы вы приняли срочно. Говорит, через три часа у нее самолет на Москву.

Я посмотрел на Смирнову.

– Пусть войдет,– сказала Ирина Александровна.– Хочу посмотреть на нее.– Смирнова недобро усмехнулась и добавила: – И задать пару вопросов…

Я дал знак секретарю пригласить посетительницу, удивляясь Смирновой: обычно она умела скрывать свои чувства. Сколько пришлось ей повидать на своем веку разных людей, решать их судьбы. А тут…

Топоркова вошла в кабинет своей легкой пружинистой походкой. На ней изящно сидело элегантное крепдешиновое платье. На ногах – золотистые босоножки на высоком каблуке. Волосы теперь были забраны наверх, обнажив маленькие аккуратные уши, в которых поблескивали искорками бриллиантовые серьги.

Я предложил ей сесть. Спросил, как отдыхалось.

– Море, погода, теплоход – все прекрасно,– сказала Топоркова.– Но сервис… Этого мы, увы, еще не умеем. И неплохо бы поучиться у них, на Западе… Извините, Захар Петрович, я бы хотела поскорее узнать результат. Понимаете, через три часа мы с Игорьком и Сонечкой должны уже сидеть в аэробусе. Топорков поедет в Москву своим ходом… Надеюсь, вы уже разобрались с моей жалобой?

– Этим занимается товарищ Смирнова,– кивнул я на Ирину Александровну,– помощник прокурора по гражданским делам.

– Но я же просила вас лично,– несколько обиженно произнесла посетительница.

– Не волнуйтесь, Нинель Савельевна,– сказал я.– В любом случае решение принимаю я… Ирина Александровна,– обратился я к Смирновой,– кажется, вы хотели что-то уточнить у товарища Топорковой?

– Да. Нина Савельевна,– спросила помпрокурора,– вы не виделись со своей сестрой, когда вернулись из круиза?

– В этом нет необходимости,– сухо ответила Топоркова.– Уверена, что решение суда ее удовлетворяет. Еще бы, отхватила лучшую комнату! Она ни за что не уступит ее, я знаю! Действительно,– все больше распаляясь, продолжала посетительница,– откуда ей понять сестру, если совести совершенно нет? Небось и мать полностью обратила в свою веру. Она спекулировала на том, что не родная… Так что ж, если я родная, должна все терпеть? Наверное, отдыхает сейчас в доме отца, в комнате, которая по праву должна принадлежать мне…

– Вера Савельевна в санатории,– спокойно перебила ее Ирина Александровна, но я почувствовал, что она еле сдерживает себя.– Но я виделась с ней.

– Интересно,– ехидно заметила Топоркова,– что она наговорила вам про меня?

– Представьте себе, ничего. Ей теперь не до этого. У нее болен сын.

– Павлик? – недоверчиво посмотрела на моего помощника Топоркова.

– Павлик,– кивнула Смирнова.– Очень болен.

– Ну а наша мать? – ушла от обсуждения здоровья племянника Нинель Савельевна.– С ней-то вы хоть беседовали?

– Нет, не беседовала. Да и не смогла бы,– резко ответила Ирина Александровна.

Она хотела продолжать, но Топоркова перебила ее:

– И это называется проверка?! Что же вы тогда проверяли?

– Прежде всего ознакомилась с делом…

– С делом,– презрительно фыркнула посетительница.– Обыкновенный бюрократизм! Не зря в газетах пишут! Для вас главное – бумажка!

Я видел, что беседа становится излишне горячей, и решил взять инициативу в свои руки.

– Послушайте, Нинель Савельевна, у вас имеется дача под Москвой? – спросил я.

Реакция оказалась противоположной той, какую я ждал.

– При чем здесь дача?! – взвилась Топоркова.– К моей даче ни Вера, ни мать не имеют никакого отношения! Это все Топорков и я! Только! От копейки до копейки! И пусть мамаша и сестрица не зарятся на нее!…

Я переглянулся с Ириной Александровной. Та, еле сдерживая возмущение, покачала головой.

– Хорошо,– примирительно произнес я.– Вы можете попытаться объясниться с матерью и решить полюбовно спор насчет той комнаты с верандой?

Смирнова хотела что-то вставить, но я остановил ее жестом.

– Лишняя трата времени и нервов,– решительно ответила Топоркова.– Как только мать сказала, что комната с верандой должна быть Вериной, я поняла: мы никогда не договоримся. Она еще в Москву написала мне. Не надо, мол, подавать в суд, позориться…

– Разумно,– негромко произнесла Смирнова.

Но Топоркова пропустила это мимо ушей.

– Между прочим, не преминула в том письме упомянуть о своих болячках. На психику давила. Но меня этими штучками не проведешь…

– И все же на вашем месте я попытался бы,– повтоhил я.

Ирина Александровна снова хотела что-то сказать, но ее опередила Топоркова.

– Хорошо, вызовите ее сюда! – воскликнула она.– Вызовите!

– Боже ты мой! – не выдержала наконец Смирнова, вскочив со стула.– Что вы говорите?! Да не вызовем мы ее! Не можем! – выкрикнула она в лицо Топорковой.

Я буквально опешил, потому что никогда не видел Ирину Александровну такой несдержанной.

– Это почему же?– зло прищурилась на Смирнову Топоркова.

– Нет вашей матери… Нет…– сказала с болью Ирина Александровна. И уже тише добавила: – Умерла Мария Филипповна…

В комнате воцарилось молчание.

– Как?… Когда? – наконец вымолвила Топоркова, приходя в себя от неожиданности.

Признаться, я тоже был поражен.

– Три месяца как похоронили,– сказала Ирина Александровна.

– Но почему… Почему я не знаю? – спросила Топоркова, растерянно переводя взгляд с меня на Смирнову.

– А куда вам было сообщать? – в свою очередь, задала вопрос моя помощница.– Вы даже не соизволили оставить сестре свой заграничный адрес…

– Ну да,– усмехнулась Топоркова,– дала бы она мне знать, держи карман шире… Небось рада была, что я ничего не знаю. И пока мы за рубежом, постаралась бы отхватить кусок пожирнее. Лучшие комнаты…

– Какие комнаты, о чем вы? – вздохнула Смирнова.– Ничего она не отхватит…

– Вы не знаете Верку…

– Вера здесь ни при чем,– сказала Ирина Александровна.– Дом сносят. Самое большое – через два месяца. Строят новое шоссе…

Посетительница так и застыла на стуле.

– Соседям вашей покойной матери уже выдали ордера в новые квартиры,– пояснила Смирнова.

– Значит, я ничего не получу? – только и вымолвила Топоркова.

– Получите, получите,– устало махнула рукой Ирина Александровна.– Причитающуюся вам часть суммы в виде компенсации за снесенное строение…

Топоркова задумчиво поднялась. Что ее заботило – смерть ли матери, потеря ли желанной комнаты с верандой,– я не знал. И, признаться, не хотел знать.

Когда она, процедив сквозь зубы что-то на прощанье, вышла из комнаты, мне показалось, что в кабинете стало легче и свободней дышать…

Некоторое время мы с Ириной Александровной сидели молча.

Я видел в окно, как Топоркова вышла из подъезда, села в их автомобиль. Машина медленно выехала со стоянки, свернула на дорогу и скоро исчезла из вида.

– Как это можно…– нарушила молчание Ирина Александровна.– Даже не спросила, от чего умерла мать, как… Где похоронена… Не пожелала отдать последнюю дань – поклониться холмику, под которым она лежит…– Смирнова грустно покачала головой.– А может, это и к лучшему. Нечего ей там делать… Да и зачем оскорблять память матери?…

ЖЕРТВА

Зорянск позади. Вот уже два года я в новой должности – прокурор Южноморска, города большого, курортного.

Стояло жаркое лето. Много отдыхающих. На пляжах – не пройти. А скорые поезда, воздушные и морские лайнеры доставляли все новых и новых курортников.

По вечерам набережная и бульвары походили на праздничный карнавал. Фланировали толпы разодетых людей, в парках играла музыка. Перед кафе и ресторанами выстраивались длинные очереди. Казалось, что город все время бодрствует: его улицы засыпали ночью лишь на три-четыре часа, чтобы с рассветом снова проснуться и начать новую бурную жизнь.

Санатории, дома отдыха, пансионаты, гостиницы, а также квартиры многих граждан, времянки, сараи и даже дворы частников переполнены организованными и «дикими» курортниками. Для многих было недосягаемой мечтой попасть в гостиницу «Прибой». Старинное здание с портиками, колоннами и кариатидами. Просторные номера в любую жару хранили успокоительную прохладу; глаз радовали мрамор и медь лестниц, лепные украшения и хрусталь люстр. Ко всему прочему, она располагалась на Капитанском бульваре, славящемся каштановыми аллеями. А до набережной с ее великолепными пляжами было три минуты ходу. Поэтому в «Прибое» останавливались ответственные командированные, известные артисты, прибывшие на гастроли, или маститые режиссеры, приехавшие снимать фильм, хотя в Южноморске было немало современных гостиниц, построенных по последнему слову архитектуры – бетон, стекло, алюминий.

В один из последних дней июля в номере люкс «Прибоя» поселился гость из Москвы, Сергей Николаевич Виленский. Ему было лет пятьдесят. Высокий, подтянутый, с волевым, но несколько утомленным лицом, с сединой в каштановых волосах, Виленский появлялся на людях всегда тщательно одетый, чисто выбритый и благоухающий дорогим одеколоном. Облик его довершали защитные очки в тонкой золотой оправе, сработанные явно где-нибудь во Франции или Италии.

Виленский занимал, по-видимому, немалый пост, о чем говорило наличие сопровождающего его не то секретаря, не то референта по фамилии Зайцев. Роберт Иванович, молодой человек лет двадцати пяти, поселился тоже в «Прибое», но в скромном номере. Каждое утро с портфелем-дипломатом он появлялся на этаже Сергея Николаевича и, справившись у дежурной, у себя ли патрон (так он называл Виленского), скромно стучал в его дверь. Зайцев же и распоряжался насчет завтрака, который доставляли Сергею Николаевичу в номер, сам приносил ему свежие газеты и минеральную воду, сопровождал на прогулку, держась с начальником почтительно и предельно внимательно.

Обедал и ужинал Виленский в ресторане гостиницы. При этом неизменно присутствовал и Роберт Иванович.

Поужинав, Сергей Николаевич в зале не задерживался, и Зайцев оставался один,– видимо, парню было некуда себя деть. На второй или третий вечер он познакомился с солистом инструментального ансамбля «Альбатрос», развлекающего посетителей ресторана.

Антон Ремизов – так звали певца – сразу обратил внимание на Виленского и его референта, потому что метрдотель проявлял к ним особое внимание и даже сам директор ресторана почтительно появлялся возле их столика.

Зайцев, проходя мимо оркестра, бросил какую-то одобрительную реплику. Ремизов, отдыхая после очередной песни, подсел к Роберту Ивановичу. Перекинулись несколькими фразами. На следующий день они случайно встретились на Капитанском бульваре, подошли освежиться к павильончику «Пепси-кола». И сразу нашлась общая тема – джаз. Зайцев оказался большим знатоком современной эстрадной музыки. Через час оба чувствовали себя как старые знакомые.

– В Южноморске впервые? – поинтересовался Антон.

– Впервые,– кивнул Зайцев.– Правда, в прошлом году был с патроном в соседней области. Все думал, заглянем сюда на недельку. Куда там! Не до отдыха было… Да ты, наверное, слышал…

Они уже перешли на «ты».

– Так это твой шуровал? – вскинул брови Ремизов.

Референт Виленского молча кивнул в ответ. Солист «Альбатроса» посмотрел на своего нового приятеля с уважением.

Дело в том, что в прошлом году в соседней области работала комиссия из Москвы, проверяя местные гостиницы. В результате кое-кто лишился теплого местечка, а на некоторых были заведены уголовные дела. В «Прибое» это событие обсуждали все – от уборщиц до директора. Одни громко, вслух, другие – трагическим шепотом. Потому что и в этой привилегированной гостинице роскошные номера нередко предоставлялись, если в паспорт была вложена всесильная полсотенная…

«Вот почему руководство ресторана так внимательно к гостю из Москвы»,– подумал Ремизов, вспоминая, как директор обхаживал Виленского.

Ну, а если Зайцев его доверенное лицо…

Недаром говорят, что такие люди, как референты или личные секретари, могут порой сделать даже больше, чем их начальники.

Антон был молод, родился в Южноморске, пел каждый вечер в «Прибое», где успел перевидеть столько знаменитостей, что самому хотелось стать когда-нибудь очень известным. А без связей…

Короче, по его мнению, Зайцева неплохо было бы чем-нибудь привадить.

– Значит, ты тут без лоцмана, старик? – весело спросил Ремизов.

– В каком смысле? – не понял Роберт Иванович.

– Ну, чтобы провести по нужному руслу,– туманно пояснил Ремизов.– Просидеть все время в гостинице и не увидеть Южноморска! Конец света!…

– Патрон…– покачал головой Зайцев.– Дела…

Но Антон уловил в его глазах жадные огоньки.

– Один мэн имеет яхту,– сказал Ремизов.– И этот мэн – мой фрэнд… Сегодня вечером моя свободна.– Антон вдруг перешел на «иностранный» акцент.– С фрэнд и герлз моя едет пикник… Ихь тебя умаляйн…

Молодые люди понимали друг друга. И впрямь было преступно обрекать себя на затворничество в стенах пускай самой респектабельной гостиницы, когда вокруг бурлил, сверкал город-курорт, под сенью каштанов гуляли обворожительные загорелые девушки и в воздухе носился дух безмятежного отдыха…

– Сегодня, говоришь? – задумался Зайцев.– Попробую отпроситься у патрона. У него банкет на даче «Розовые камни»… Позвони часиков в шесть…

При словах «Розовые камни» Ремизов почтительно покачал головой – там отдыхали самые почетные гости города…

Когда вечером Антон заехал с приятелем на его «Жигулях» за Робертом, от гостиницы как раз отъезжала «Чайка». На заднем сиденье в строгом черном костюме восседал Виленский.

Яхта оказалась прогулочным катером. Отплыв от Южноморска километров на двадцать, пристали в живописном месте. Мужчин и девушек было «фифти-фифти», как выразился Антон. То есть поровну…

Роберт – его теперь все называли по имени, без отчества – оказался компанейским человеком. Словно расковался вдали от патрона. Рассказывал анекдоты, лихо ухаживал за предназначенной ему подружкой, но пил очень умеренно. Разговоров же о Виленском и по какому они делу в Южноморске искусно избегал.

Антон был в ударе. Пел под гитару, сыпал шутками. И когда исполнил песню Элтона Джона на английском языке, Зайцев отпустил ему витиеватый комплимент. Тоже по-английски.

– Лучше по-русски, старик,– хлопнул его по плечу приятель Ремизова.– Мы все но спик инглиш…

Под общий смех он объяснил, что Антон заучивает слова песен, часто не зная точного смысла.

Девицы стали интересоваться, бывал ли Зайцев за границей.

– Приходилось,– ответил Роберт, как всем показалось, не очень охотно.– Патрон привык, чтобы я был у него переводчиком.

И тут же сменил тему разговора.

В Южноморск вернулись, когда на темной глади моря пролегла лунная дорожка и город засыпал.

На следующий день Ремизов заглянул в номер Зайцева чуть ли не с утра. Роберт говорил по междугородной. Речь шла о заграничной поездке. От имени Виленского Зайцев сказал, чтобы вместо Сергея Николаевича в делегацию включили его заместителя.

– Ты очень занят? – спросил Антон у референта, когда тот закончил разговор.

– До двух свободен,– посмотрел Роберт на часы.– Патрон отбыл на встречу в облисполком.

– Отлично! – обрадовался Ремизов.– Хочешь, покажу один погребок? Там подают такое сухое вино – атас! Понимаешь, после вчерашнего голова не того…

– С утра-то! – ужаснулся Зайцев.– Да патрон меня…

– Можешь взять себе минералку, пепси или лимонад…

Немного поколебавшись, Роберт согласился.

По дороге солист «Альбатроса» осторожно стал расспрашивать о Виленском. О его работе Зайцев ничего определенного не сказал. Лишь упомянул, что Сергей Николаевич – член коллегии.

– А что он за мужик?– продолжал интересоваться Антон.– Суровый?

– С чего ты взял? Нормальный, как все,– ответил референт.

– Ну, как я понял, не пьет, никаких других вольностей… Жена небось строгая?

– Похоронил три года назад,– вздохнул Роберт.– Жили душа в душу…

– Да, жаль, конечно, его,– посочувствовал Ремизов.– Но как же без женщин? Он ведь еще…

– Хо! – усмехнулся Зайцев.– Стоит ему только свистнуть… Где он ни появится, на банкете, на приеме – самые раскрасавицы! – Роберт махнул рукой.– Что и говорить, и умом и статью…

– Так в чем же дело? – удивился Ремизов.

– Ему возиться с бабами? Он же на виду!

– Так женился бы снова. Или в Москве нет достойных?

– Еще какие! Одна балерина, народная артистка, готова Большой театр бросить… Другая – дочь…– Зайцев осекся.– Может, и женился бы, да боится, что не ради него, а ради его положения… За дачу, за квартиру хотят выскочить…

– Бывает,– кивнул согласно Антон.– Ну а в принципе он женский пол уважает?

– Господи! Человеку всего пятьдесят… Природа требует…

– Так давай ему поможем,– предложил Ремизов.– Завтра опять затевается пикничок… Ты скажи патрону, а партнерша – моя забота…

– На той «яхте»?– усмехнулся Роберт.– Да ему, если пожелает, теплоход подадут!… Нет, Антон, это не солидно. Да и насчет партнерши на него трудно угодить…

Солист «Альбатроса» задумался.

В погребке после пары бокалов шампанского у него родилась идея: когда Зайцев со своим шефом придут в ресторан ужинать, как бы невзначай представить какую-нибудь симпатягу. Понравится Виленскому – хорошо, нет – придумают что-нибудь другое.

– Попробовать, конечно, можно,– после некоторого колебания одобрил предложение референт.

Вечером Сергей Николаевич и Зайцев ужинали, как всегда, в ресторане. Антон был представлен Виленскому. Вскоре он подсел к их столу с девушкой. Сергей Николаевич был к ней внимателен, но как только закончил ужин, тут же покинул ресторан.

Неудача не обескуражила заговорщиков. Вторую попытку они сделали через день. И опять Виленский не проявил к новой девице никакого интереса.

– Действительно, на него не угодишь,– вздыхал Ремизов, когда они с Зайцевым гуляли по Молодежному проспекту, одной из самых красивых улиц города.– А ведь это были лучшие кадры!

– Канашки славные, ничего не скажешь,– согласился референт.– Но… Ты уж извини, сразу видно, что голытьба… По-моему, именно это его и отпугивает. Понимаешь, патрону вечно надоедают просьбами, жалобами. Тому помоги, того устрой, третьему денег дай…

– Понимаю, старик, понимаю,– кивал Ремизов.

– Неужели у тебя нет такой знакомой, чтобы, ну… Чтобы не было в глазах безнадеги? Из солидной семьи?…

– Дай подумать,– сказал Антон, перебирая в голове всех девушек, которых знал.

Осенило его, когда они поравнялись с четырехэтажным домом солидной довоенной постройки. Здание утопало в зелени акаций.

– Заглянем тут к одной,– предложил Ремизов, решительно направляясь к подъезду.

Зайцев последовал за ним.

Ремизов нажал кнопку звонка у двери на первом этаже с медной табличкой, на которой было выгравировано: «Мажаров М. В.».

Открыла девушка в домашнем халатике и шлепанцах.

– Антоша? – удивилась она.– Привет!

– Чао! – расплылся в улыбке Ремизов.– Вот, гуляли, решили забрести на огонек…

– Милости прошу,– распахнула двери девушка.

– Знакомься, Нинон,– представил Зайцева Антон.– Роберт. Из Москвы.

– Очень приятно,– протянула руку хозяйка.– Нина. Проходите в гостиную…

Она провела их широким полутемным коридором, отделанным дубовыми панелями, по пути взглянув на себя в овальное зеркало, обрамленное бронзовым окладом в завитушках. Шаги приглушала ковровая дорожка, устилавшая сверкающий, словно лед, паркет. Они миновали просторный холл, где стояла софа, два кресла и инкрустированный столик с массивной хрустальной пепельницей. Тут же на полу красовалась высокая, в метр, китайская ваза, а на стенах висели картины в дорогих багетах. Темная мебель очень выигрывала на фоне светлого пушистого ковра.

Гостиная, куда они вошли, поражала роскошью. Старинная резная мебель красного дерева, шелковая обивка на диване и полукреслах, окружавших овальный стол, бархатные портьеры, малахитовый столик под бронзовым канделябром, напольные часы выше человеческого роста, камин, уставленный дорогими фарфоровыми безделушками. Текинский ковер с тусклым звездчатым орнаментом устилал почти весь пол комнаты. Переливался гранями хрусталь на люстре. Стены были увешаны картинами различного формата. Патина, покрывавшая лица давно живших людей, говорила о том, что это подлинники.

В углу стоял кабинетный рояль «Стейнвей» и вращающийся стульчик.

– Кофе? – предложила Нина, усаживая гостей на диван.

Она была чуть выше среднего роста, неплохо сложена. Красавицей ее назвать было нельзя, но женственность и какая-то удивительная мягкость в линиях лица, а также живые глаза делали ее привлекательной. Ей было около тридцати лет. Для невесты, прямо скажем, возраст критический.

– Как, старик, насчет кофе? – спросил Антон Зайцева.

– Спасибо, не стоит хлопотать… Вот если бы чего-нибудь холодненького…

– Боржоми?

– Это с удовольствием,– согласился Роберт.

Нина вышла.

– Резюме?– осклабился Ремизов, кивнув на дверь, за которой исчезла хозяйка.

Зайцев неопределенно пожал плечами.

Нина вернулась с подносом индийской чеканки, на котором стояла запотевшая бутылка и два фужера.

Попивая ледяной боржоми, Антон вел легкий «светский» разговор – о южноморских сплетнях, о погоде и других малоинтересных вещах.

Зайцев молчал. И это его молчание интриговало хозяйку. Она бросала на него любопытствующие взгляды, все ждала, когда же он заговорит, но, не дождавшись, стала сама расспрашивать, в каком санатории он отдыхает и нравится ли ему город.

Роберт ответил коротко: приехал с патроном по делам и отдыхать, в общем-то, нет времени.

Когда Нина снова вышла за чем-то, он шепнул Ремизову:

– Попробуй пригласить сегодня вечером…

– О'кэй, проверну,– заверил его Антон.

Вернулась хозяйка. Зайцев, сославшись на занятость, вежливо распрощался, сказав, что надеется еще встретиться.

Антон позвонил в гостиницу через час.

– Порядок, старик! – весело сказал он Зайцеву.– Правда, пришлось поработать…

– Родина тебя не забудет,– шутливо откликнулся Роберт.

На самом деле Антону особенно трудиться не пришлось. Мажарова с радостью приняла приглашение: провести вечер в ресторане «Прибоя» – мечта любой южноморской девушки.

– Ты давно ее знаешь?– все-таки поинтересовался в заключение Роберт.

– Спрашиваешь! – воскликнул Ремизов.– Не волнуйся, тут все в ажуре. Да ты сам видел хату. Учти, единственная дочь…

И опять Антон, мягко говоря, преувеличивал: с Ниной он был знаком чуть больше месяца. Познакомились на Капитанском бульваре. Привыкший к легким победам, Антон ринулся в атаку и неожиданно встретил отпор. Мажарова оказалась не из тех девиц, что сразу капитулируют перед солистом ансамбля «Альбатрос». Серьезно же он ею не увлекся. Да и она быстро поняла, что Ремизов не тот человек, который ей нужен. Просто приятный знакомый, не более. И в доме Нины Антон был до этого всего только раз. Тоже зашел как-то на полчасика…

Встреча Мажаровой с Виленским чуть не сорвалась. Зайцев сначала пришел один. Сергей Николаевич где-то задерживался и появился тогда, когда уже думали, что он не придет.

Виленский выглядел уставшим и вел себя несколько рассеянно. Но мало-помалу его увлекло женское общество. Неожиданно он заказал бутылку шампанского. Еще больше окрылило Роберта и Антона то, что Сергей Николаевич пригласил Нину танцевать. Потом еще и еще. В довершение всего после ужина он проводил ее до самого дома.

– Не узнаю патрона! – встретил на следующее утро Зайцев забежавшего к нему Антона.– В лирическом настроении. Напевает. Отказался сегодня от званого ужина.

– Лед тронулся! – довольно потер руки Ремизов.– Надо ковать железо, пока горячо!

– Попросил телефон Нины. У тебя есть?

– Конечно!

Ремизов тут же черкнул на бумажке номер. И помчался к Мажаровой.

Она встретила его взволнованная: только что звонил Виленский, пригласил прокатиться с ним на катере.

– С тебя причитается, Нинон,– серьезно сказал солист «Альбатроса».

– За мной коньяк! – откликнулась девушка.– Самый дорогой!

– Тоже мне добро! – фыркнул Ремизов.– Нет, давай баш на баш. Я тебе сделал Виленского, а ты мне, соответственно, кадр. Чтобы было на что посмотреть и…

– Намек поняла,– рассмеялась Нина.– Это мы организуем…

Она стала нетерпеливо расспрашивать своего приятеля о Сергее Николаевиче.

Антон не жалел красок. К тому, что он слышал о Виленском от Зайцева, его воображение приписало еще столько достоинств и добродетелей, что у девушки захватило дух.

Антон ушел, оставив Мажарову в крайне возбужденном состоянии. И это не укрылось от ее тетки, которая вернулась с покупками из магазина.

Полина Семеновна носила фамилию первого мужа – Вольская-Валуа. На самом деле первый избранник Нининой тетки в детстве был просто Курочкиным. А дворянская фамилия являлась его артистическим псевдонимом. Он работал в цирке. Вольтижировал на лошади в паре с Полиной Семеновной.

Теперь, наверное, немногие жители Южноморска и других городов помнят блестящих наездников Вольских-Валуа. Тому минуло уже более тридцати лет.

Отчаянный, не знающий страха на манеже Курочкин был мягким и робким в семейной жизни. Полина Семеновна, что называется, крепко держала его в своей узде.

Век циркового артиста на арене, тем более в их жанре,– довольно короткий. Да еще неизбежные травмы – вывихи, переломы.

Когда Полина Семеновна при неудачном выступлении лишилась нескольких передних зубов, она поняла, что надо менять амплуа, пока не пришлось обзаводиться полностью вставной челюстью. К тому же к ней был весьма неравнодушен главный администратор труппы. Он не рисковал каждый день под куполом, ему не грозило быть съеденным хищными зверями. Это было желанное пристанище для еще вполне молодой привлекательной женщины.

В один прекрасный день в очередном городе появились афиши, на которых Вольский-Валуа анонсировался уже в единственном числе.

Полина Семеновна с первых минут совместной жизни с новым мужем надежно взнуздала и его. Кочевать по всей стране ей теперь не улыбалось. Под ее нажимом и при непосредственном участии супруг Полины Семеновны вскоре добился должности заместителя директора в стационарном цирке в одном из южных городов.

Но это положение недолго устраивало бывшую наездницу. Она решила взять очередной барьер. Развернув бурную деятельность, перессорив всю администрацию цирка, она чуть не довела до инфаркта директора. Муж покорно дал вовлечь себя в ее интриги. Полина Семеновна успокоилась лишь тогда, когда директором стал ее супруг. Но на самом деле руководила цирком она. Без разрешения Полины Семеновны ее муж не мог выдать даже одну контрамарку.

Особой заботой пользовалось у нее родное гнездышко – уютный домик, который они выстроили на окраине города. Полина Семеновна требовала, чтобы у них было все лучшее, мебель – только с базы, посуда – по звонку, одежда – с черного хода магазинов.

Как уже выкручивался ее супруг, Полину Семеновну не интересовало. В цирке пошли недовольные разговоры, что он проворачивает махинации с билетами, тигры и львы недополучают мяса, а обезьяны – фруктов…

Гром грянул неожиданно. Казалось, стоять и стоять их оплоту семейного счастья в веках. Ан нет. Налетел ураган в лице работников ОБХСС, унес домик, собственную «Волгу» и все, что с таким трудом, перышко к перышку, собиралось много лет.

Мужа Полины Семеновны определили к принудительному труду на долгие годы.

Перед бывшей наездницей встала неразрешимая дилемма: если ждать его возвращения, то уплывут остатки красоты, а если исчезнет ее основное богатство, так сказать, единственный капитал, то зачем ждать? И вообще, цирковое искусство принесло ей в конечном счете лишь разочарование. Полина Семеновна решила навсегда порвать с этим жанром.

Третий человек, на которого Полина Семеновна сделала ставку, был строитель. Вдовец. Она вышла за него, когда он занимал скромный пост прораба.

Работящий, лишенный честолюбия, не очень обласканный в жизни, прораб был очарован деятельной, огненной натурой Вольской-Валуа. Она разбудила в нем самолюбие, заставила поверить, что он достоин более высокого положения в своей организации.

Новый муж Полины Семеновны стал рваться вверх по служебной лестнице. Начальник участка. Заместитель начальника отдела в строительном тресте. Затем – начальник.

Помня крах, которым кончил незадачливый директор цирка, Полина Семеновна строго следила, чтобы этот ее избранник ни в коем случае не преступал закон.

Все шло так, как задумала настойчивая и решительная женщина. Однако рок преследовал ее. Не те мужчины сопутствовали ей в жизни. Первые два оказались некрепкие духом. Третий, как выяснилось, не отличался здоровым телом. Забег, который предначертала ему Полина Семеновна, был не под силу прирожденному прорабу. Он не вынес бремени начальствования и сгорел в одночасье. От сердечного приступа.

«Все мужчины – слабаки»,– решила Вольская-Валуа.

Отныне она зареклась связываться с кем-нибудь из представителей сильного пола. А вернее, поняла: ей, увы, уже нечем завлечь хотя бы одного из них.

Нужно отдать должное Полине Семеновне: она никогда не забывала о черном дне и не бросала работу, подвизаясь на небольших, но престижных, по ее мнению, должностях.

Похоронив последнего супруга, она доработала до пенсии и тихо-мирно зажила в своей комнатке в Южноморске. Детей ей бог не послал. На старости лет появилась новая привязанность и объект опеки – Нина. Племянница. Которая, не в пример тете, еще ни разу не побывала замужем за свои тридцать лет.

Беспокойная натура Вольской-Валуа не могла смириться с этим. Она была готова отдать Нине весь свой богатейший опыт по приручению мужчин.

И вот теперь, застав ее раскрасневшейся, с горящими глазами, Полина Семеновна поинтересовалась, что происходит в племянницей. Нина рассказала о Виленском, о его приглашении.

– Знаем мы этих командированных,– попыталась охладить пыл своей родственницы Вольская-Валуа.– Кавалеры на неделю…

– Да что вы, тетя Поля! – воскликнула Нина.– Сергей Николаевич не такой… Серьезный, внимательный…

– Ты, голубушка, не обольщайся… Поиграет с тобой, а придет время – помашет на прощанье ручкой, только его и видели. Даже имя твое забудет в своей Москве…;

– А если у него серьезные намерения?– не сдавалась Нина.– Он мне говорил, что такой одинокий…

– Все они так начинают,– вздохнула бывшая жена трех мужей.– А вот как заканчивают…

– Выходит, мне следовало отказаться от прогулки?– с отчаянием произнесла Нина.

Тетка помолчала, подумала.

– Отказываться не надо,– вынесла она свое решение.– Только воли ему не давай. Приглядись хорошенько.

Нина надела лучшее платье, при помощи тети Поли сделала модную прическу, поколдовала с косметикой и в условленный час отправилась на место свидания.

Все было как в сказке – изумительное море, великолепный катер, цветы, фрукты, шампанское. Сергей Николаевич не сводил с Нины влюбленных глаз. Ухаживал не так, как современные молодые люди. Осторожно держал ее за руку и даже… читал стихи. Ахматовой, Вознесенского и современных зарубежных поэтов.

Нина вернулась домой с букетом пунцовых гладиолусов, очарованная встречей и опьяненная не то шампанским, не то легкой качкой, не то своим чувством к этому необыкновенному человеку. Она поведала обо всем Полине Семеновне в самых восторженных выражениях.

– Ну вот что,– выслушав племянницу, сказала тетка.– Пригласи-ка ты его к нам. Хочу сама посмотреть, каков твой Сергей Николаевич. У меня глаз – алмаз, ты сама знаешь…

– К нам? – испугалась Нина.– Его же надо принять как полагается!…

– Примем,– твердо заверила Полина Семеновна.– Я в свое время умела встретить гостей. И еще как!

– Боже мой! А где достать деликатесы? Не кормить же его котлетами…

– Ты говорила, что у тебя знакомый парень поет в ресторане…

– Антон? Это идея! В «Прибое» все есть!…

Виленский был приглашен в воскресный день.

Хлопоты начались с утра. Полина Семеновна сбегала на рынок, купила овощи, фрукты, свежую рыбу и птицу. Нина через Антона купила в ресторане красной икры, крабов, семги.

Вольская-Валуа, вспомнив приемы, которые она закатывала, будучи женой директора цирка, решила тряхнуть стариной. Из кухни доносились умопомрачительные запахи.

Нина штудировала книгу «О вкусной и здоровой пище», чтобы поизысканней сервировать стол.

Посоветовавшись, тетка и племянница решились на кощунственный шаг – выставили коллекционный фарфор и хрусталь. Столовое серебро было тоже извлечено из сафьяновых футляров.

Чем ближе подходил намеченный час, тем сильнее волновалась Нина.

– Бог ты мой! – сокрушалась она, примеряя платья и не зная, на каком остановиться.– Одеть нечего!…

– Это, сиреневое, ничего, по-моему,– сказала Вольская-Валуа.– Молодит тебя…

– Но линии, силуэт…– вздохнула Нина.– Сергей Николаевич, наверное, насмотрелся за границей… Нет, надо подновить гардероб! Только не так-то просто это сделать – достать самые модные вещи…

– Ты уж постарайся,– советовала тетка.– Ничего не жалей! На хорошего коня надо ставить все! Зато потом сорвешь куш – ого!

– Ну что вы, тетя Поля,– смутилась племянница.– Главное – чувства…

– Было бы у него тут,– Вольская-Валуа хлопнула себя по карману,– будет и у тебя тут,– положила она руку на сердце…

Перед самым появлением Виленского раздался звонок в дверь.

Думая, что это Сергей Николаевич, Полина Семеновна, сняв фартук, пошла открывать дверь сама.

На пороге стоял здоровенный детина с огромной корзиной цветов.

– Мажарова тут проживает? – строго спросил он.

Нина выскочила из комнаты в коридор.

– Я Мажарова…

– Мы из фирмы услуг «Заря»,– сказал парень.

Но прежде чем вручить цветы, он потребовал паспорт, потом попросил расписаться в получении.

– Какая прелесть! – восхищалась Нина, определяя розы в хрустальную вазу.

– Интересно от кого?– спросила Полина Семеновна.

– Я уверена, что это Сергей Николаевич…

Тут Нина увидела небольшой квадратик картона между стеблями. На нем было четыре строки:

Если нас восхищает роза

И птица, что гнездышко вьет,

Если нас восхищает роза,

Значит, древний не высох мед…

Подписи не было.

– Ну конечно же это он! – воскликнула девушка.– Читал эти стихи на катере… Сергей Николаевич влюблен в испанскую поэзию…

– Неужели же есть еще такие мужчины? – покачала головой Полина Семеновна.– Мне никто никогда не читал стихов…

Она с завистью посмотрела на племянницу.

Снова позвонили в дверь. На этот раз появился Антон. Он был приглашен, потому что Виленский обмолвился, что не любит поп– и рок-музыку. Ему милей мелодии и песни, которые были в моде в пору его юности.

Полина Семеновна, познакомившись с гостем, уплыла на кухню. Нина провела Антона в гостиную. Он осмотрел стол и присвистнул:

– Полный финиш!

Затем сел в кресло и просидел в нем безмолвно, пока не появился Виленский.

Приезд Сергея Николаевича не остался незамеченным соседями: еще бы, возле дома остановился большой черный «лимузин», из которого вышел элегантный мужчина в великолепном светло-сером костюме. Правда, по случаю жары пиджак Сергей Николаевич перекинул через руку.

Из открытых окон глазело на это событие несколько десятков пар глаз.

Московский гость отпустил шофера и прошествовал в подъезд.

Он поцеловал руку Нине, вежливо кивнул Полине Семеновне, которая приняла у него пиджак и повесила в прихожей в шкаф на деревянную вешалку. С Антоном поздоровался, как со старым знакомым.

– Ну и ну,– улыбнулся Сергей Николаевич, увидя великолепие стола.– Подобное встретишь разве что на самых званых приемах… По-моему, Ниночка, зря вы уделяете столько внимания моей персоне…

– А как же иначе, Сергей Николаевич! – вспыхнула та.– Вспомните угощение на катере, а?

– Понимаю, русский размах,– усмехнулся Виленский.– Между прочим, на Западе встречают гостей очень скромно. Особенно в последнее время. Конечно, инфляция, все дорожает… Был я у одного англичанина-бизнесмена… Прямо скажем, не нищий. Фамильный особняк, «ролс-ройс»… А подали несколько сандвичей… Вот так…

В дверях появилась Полина Семеновна с серебряным ведерком, в котором изо льда торчала бутылка шампанского.

– Прошу за стол,– пригласила Нина.

Видя, что Полина Семеновна не садится, Виленский спросил у нее:

– А вы?

– Спасибо… Дела на кухне,– ответила она и вышла.

Сергей Николаевич вопросительно посмотрел на Мажарову.

– Тетя Поля у нас по хозяйству…

– Я так и подумал,– кивнул Виленский.– Простите, а где ваши родители?

– Они не любят быть летом в Южноморске,– ответила Нина.– Шум, суета…

Антон откупорил шампанское.

– Сергей Николаевич, за вами тост,– сказал он, наполнив бокалы.

– Нет-нет,– отмахнулся Виленский.– Не мастак.

– Вы гость,– сказала Мажарова,– и по законам гостеприимства…

– Ну разве можно отказать такой очаровательной хозяйке? – поднял руки Виленский.

Он встал, подумал и прочувственно продекламировал:

Ранним утром, о нежная, чарку налей,

Пей вино и на чанге играй веселей,

Ибо жизнь коротка, ибо нету возврата

Для ушедших отсюда… Поэтому – пей.

– Здорово сказано! – воскликнул Антон.

– Да,– улыбнулся Сергей Николаевич,– хоть и восемь веков назад, но истинная поэзия не стареет…

– Тоже испанский поэт? – спросила Нина.

– Хайям… Персия…

Мажарова смутилась и, чтобы сгладить неловкость, поспешила выпить. Все дружно поддержали. Чокнулись. Нина подкладывала на тарелку Сергея Николаевича то одно, то другое, но он протестовал:

– Не беспокойтесь, Ниночка, я сам.

– И вообще чувствуйте себя как дома.

– Вот за это, за домашний уют, спасибо,– с чувством произнес московский гость.– Я даже стал забывать, что это такое. Гостиницы, рестораны, крылья… Калейдоскоп лиц, стран…

– Но это же здорово! – не выдержал Антон.– Так хочется помотаться по свету!

– Когда ото эпизодически,– произнес Виленский.– Кстати, не думайте, что там молочные реки и кисельные берега. Тысячи проблем. Возьмите хотя бы экологический кризис. В городах нечем дышать – смог. Дожили до того, что простая питьевая вода продается в бутылках в магазине, как у нас минеральная.– Сергей Николаевич махнул рукой.– Впрочем, вы это сами прекрасно знаете из газет и программ телевидения.

– Конечно,– кивнула Нина.– Но когда очевидец…

– Уверяю вас, это скучно…

– Расскажите,– попросила Мажарова,– интересно…

– Ну о чем? Как мадридский миллионер Льуч поселился в пещере? Охотится с первобытным луком и носит вместо одежды шкуру?

– Чокнутый, что ли? – вырвалось у Антона.

– Вероятно, не без этого,– улыбнулся Сергей Николаевич.

– А кто же ведет его дела? – поинтересовалась Нина.– Или забросил?

– Представьте себе, нет. Раз в месяц возвращается в город, в свой офис, дает нужные указания и снова в пещеру… Или вот еще. Один лондонский бармен пролежал под землей в гробу шестьдесят один день…

– Неужели?! – ужаснулась Мажарова.– Для чего же?

– Реклама,– пожал плечами Виленский.– Двигатель бизнеса…

Полина Семеновна, которая стояла возле чуть приоткрытой двери, чтобы не пропустить ни слова из разговора за столом, вошла в комнату.

– Рыбу подавать? – обратилась она к Нине.

– Несите,– ответила та.

Выпили еще шампанского. Потом воздали должное кулинарному искусству тети Поли – форель была выше всяких похвал, о чем Виленский не преминул сказать бывшей наезднице.

Антон снова заговорил о загранице. Сергей Николаевич признался, что там его охватывает ностальгия и он каждый раз с радостью возвращается домой.

После рыбы была подана жареная курица. Потом– кофе. Сергей Николаевич попросил Антона спеть.

– Хорошо бы что-нибудь ваше, южноморское,– прибавил он.

– Сделаем! – весело откликнулся Ремизов.

Настроив гитару, он запел:

Закройте саквояж, раскройте лучше уши.

Я вам спою за морс и любовь…

Мелодия была игривая, да еще Ремизов исполнил песню так колоритно, что Виленский развеселился.

– Недурно,– смеялся он.– Очень недурно.

В прихожей раздался звонок. Затем послышался женский голос и голос Полины Семеновны. Хлопнула входная дверь, и в комнату зашла тетка Нины. Мажарова спросила, кто приходил.

– Крюкова, соседка,– буркнула Полина Семеновна.– Странные люди, все им нужно знать… Кофе еще сварить?

Не успела Нина ответить, как зазвонил телефон. Мажарова сняла трубку, потом благоговейно протянула ее Виленскому:

– Сергей Николаевич, вас…

– И тут нашли,– вздохнул Виленский.

Он некоторое время отвечал по телефону «да» или «нет», затем несколько раздраженно сказал:

– Замминистра не министр, может подождать… А машину пришлите к гостинице.

И положил трубку.

– Покидаете нас? – огорчилась Мажарова.

Сергей Николаевич посмотрел на ручные часы и спокойно произнес:

– Четверть часика еще побуду.– Его взгляд упал на «Стейнвей».– Это наша милая хозяйка музицирует?

– Так, любительски,– ответила Нина.

– Мне было бы очень приятно послушать. На прощание…

Мажарова, чуть поколебавшись, села за рояль, откинула крышку.

– Только прошу не судить строго,– попросила она.

Взяв несколько аккордов для разминки пальцев, Нина заиграла вальс Шопена. Исполнение было не ахти какое, но Виленский слушал, облокотившись на рояль и закрыв глаза. Когда Нина кончила играть, он поцеловал ей руку.

– Откуда вы узнали, что Шопен – мой кумир? Вы, Ниночка, просто клад,– сказал Сергей Николаевич прочувствованно.– Я завидую тому, кому он достанется…

Девушка покраснела от смущения.

Уходя, Виленский со всеми сердечно попрощался, нашел теплые слова даже для Полины Семеновны, сказав, что так вкусно готовила лишь его мать.

Вольская-Валуа была покорена.

– Вот это мужчина! – сказала она, оставшись вдвоем с племянницей (Ремизов ушел вслед за Виленским).– Манеры; культура, обхождение – все, как в прежние времена!

– Я же вам говорила, говорила! – радовалась Нина.

– Да, на современных вертопрахов он не похож,– подтвердила Полина Семеновна, любившая иногда вставлять словечки, вычитанные из книг.

– Скажите, а как он ко мне, а? – допытывалась Нина.– Любит ли?

– С одной стороны, цветы, ваша прогулка на катере…– Тетя Поля задумалась.– А с другой…

– Что с другой? – насторожилась Нина.

– Влюбиться в таком возрасте…– Вольская-Валуа покачала головой.– Тем паче в наше время. У девиц теперь нет никаких задвижек. Если у нас в Южноморске такое творится, представляю, что в Москве! – Она помолчала.– Впрочем, в жизни все бывает. Не надо торопить события, милая. И действуй с умом. Не вздумай первая бросаться на шею. Дай надежду, обласкай…

– Ах, тетя Поля! Легко вам говорить! Ведь времени в обрез!… Вдруг он завтра уедет?

Вольская-Валуа развела руками:

– Что поделаешь? Если у него екнуло здесь,– она показала на сердце,– скоро вернется вновь… А сейчас давай убирать…

И пошла на кухню.

– Господи! – донесся вдруг из коридора ее голос.

Нина выскочила из комнаты. Полина Семеновна показала на стенной шкаф в прихожей. На вешалке висел забытый Виленским пиджак.

– Как же это он! – воскликнула Мажарова.

– Голову ты ему вскружила, вот и забыл,– пошутила Полина Семеновна.

– Надо срочно отнести в гостиницу! – сказала Нина, снимая пиджак с вешалки и перекидывая через руку.

Вдруг из внутреннего кармана выпала какая-то книжечка и мягко шлепнулась на ковровую дорожку. Нина нагнулась, но Полина Семеновна опередила ее.

– Сберкнижка,– произнесла довольная Вольская-Валуа.– Посмотрим, какие у него виды на будущее…

– Тетя Поля! – запротестовала Нина.– Это некрасиво!

– Некрасиво, милая, воровать,– ответила племяннице тетка поучительным тоном.– А посмотреть… Надо же знать, ради чего стараться. Теперь-то он шишка… А если вдруг дадут по шапке?

– Как вы можете так говорить о Сергее Николаевиче?– возмутилась Нина.

– Все по земле ходим,– философски заметила Полина Семеновна.– Сейчас, голубушка, погореть может каждый. Как говорится, голубым огнем… И чем выше человек летает, тем больнее ему падать. Но если человек умный…– Вольская-Валуа, охнув, протянула Нине раскрытую сберкнижку.

– Но это же непорядочно…– уже слабее сопротивлялась Нина.

– Да ты хоть одним глазком взгляни, дуреха!– охрипшим голосом сказала бывшая жена директора цирка.– С ума сойти можно!

Нина наконец глянула на сберкнижку.

На счету Виленского было семьдесят три тысячи пятьсот рублей.

Сумма, как говорится, прописью.

– Ну, Нинка,– с трудом придя в себя от потрясения, произнесла Вольская-Валуа,– заполучишь такого мужа, считай, что родилась в сорочке.– И заворковала: – А пиджачок повесь. Да, да, милая, повесь. Словно мы до него и не дотрагивались. Когда спохватится, сам заедет…

Мажарова покорно повесила пиджак на вешалку.

За пиджаком заехал референт Виленского. На следующее утро. Зайцев извинился за беспокойство и передал Нине букет цветов от Сергея Николаевича, а также записку: «Дорогая Ниночка! Позвольте отныне называть вас так и пригласить сегодня на оперу «Травиата». Мне забронировали места в первом ряду. Ради бога, если вы заняты, обижаться не буду. Только сообщите, когда у вас выдастся свободный вечер. Ваш Сергей Николаевич».

Текст был отпечатан на машинке, лишь свое имя Виленский написал от руки.

Мажарова сказала Роберту, что пойдет в театр с удовольствием.

Как только Зайцев ушел, Нина бросилась искать Антона. Он отпаивался шампанским в винном погребке на Капитанском бульваре.

– Ну что, старушка, претензий нет?– весело спросил солист «Альбатроса».

– Спасибо, Антоша, большое спасибо! – совершенно искренне сказала Мажарова.

– Я-то сделал свое дело, а ты?– укоризненно произнес Ремизов.

– Погоди, Антоша, сделаю. Только мне сейчас…

– Нет, давай разберемся,– настаивал тот.– Обещала кадр – выкладывай! Кстати, я видел тебя в воскресенье с такой, синеглазенькой. В маечке «Адидас». Подойдет!

– Вера? Рада бы, но место занято… Моряк, офицер…

– Замужем, что ли? – разочарованно протянул Антон.

– Пока нет, но…

– Пока не считается! – воспрял духом Антон.– Морячки, как сама понимаешь, приплывают и уплывают, а мы остаемся…

– Ладно, ладно, это мы обсудим… Потом… Ты мне вот как нужен! – провела она ребром ладони по горлу.

– Опять насчет деликатесов?

– Нет, другое. Понимаешь, срочно необходимы кое-какие вещи…

– Техасы?

– Господи, какие техасы? Платье, туфли… Но чтоб самое, самое! Фирма затрат не пожалеет! Все нужно сегодня!

Ремизов присвистнул:

– Ну, ты даешь! Я же тебе не золотая рыбка! Потребуется время… Встретить кого-нибудь из мэнов…

– Антоша, миленький, выручай! – взмолилась Мажарова.

– Ты меня режешь,– покачал головой Ремизов.– Через горло и через сердце… Ладно, Антону сказали: надо. И Антон расшибется в лепешку, но сделает… Условие прежнее… Твой покорный слуга и та синеглазенькая блондиночка должны не позднее следующей субботы отправиться на яхте на пикник…

– Спасибо, Антончик! – обрадованно воскликнула Нина.– Я знала, что ты не подведешь.

– Да,– заметил солист «Альбатроса»,– если синеглазка боится качки, то у меня в городе есть отличная берлога: «Джи-ви-си» – стерео, четыре колонки. Записи – полный атас…

Он допил свой бокал и вместе с Мажаровой покинул погребок.

– Топай, старуха, до хаты,– сказал Ремизов на улице.– Жди. Если Фаина Петровна в Южноморске, ты сегодня же будешь одета, как Софи Лорен…

Вечером, когда раздался звонок в дверь и на пороге появилась женщина, отрекомендовавшаяся Фаиной Петровной, Нина подумала даже, что Антон прислал не того человека, который так был нужен ей.

Худенькая, незаметненькая Фаина Петровна была одета в какое-то аляповатое платье и стоптанные босоножки. В руках – заштатная хозяйственная сумка из кожзаменителя, с которыми бегают по магазинам домохозяйки ниже средней руки. Лет Фаине Петровне было за пятьдесят. Тусклый, ленивый взгляд и шаркающая походка.

Нина провела ее на кухню: принимать посетительницу в гостиной она посчитала слишком уж недостойным для такого человека.

Посланница Ремизова поставила на стул свою сумку и, прежде чем открыть ее, спросила одышливым голосом, кивнув на Полину Семеновну:

– Мамаша?

– Тетя,– ответила Мажарова, с лица которой не сходило недовольное выражение.

Но стоило лишь Фаине Петровне выложить на стол целлофановый пакет, как Нина прямо-таки застыла на месте.

– Сорок шестой тебе, верно? – астматически продышала спекулянтка, вынимая платье из упаковки.

– Да, да,– прошептала Мажарова.

Ее руки сами потянулись к платью.

Золотисто-зеленое чудо переливалось, играло тысячами искорок, словно было сотворено из кожи неведомого сказочного змея.

– Люрикс,– с невольным уважением сказала Вольская-Валуа и подавила вздох, вспомнив, какие наряды даривал ей второй супруг.

– Нога тридцать семь, как мне сказали? – продолжала Фаина Петровна, вынимая из волшебной сумки коробку с красочным рисунком и надписью латинскими буквами «Саламандра».

А в коробке…

Мажарова боялась взять в руки бежевую лодочку на высоком тонком каблуке, как будто это был башмачок Золушки.

– Высоковат каблук,– заметила Вольская-Валуа.

Заметила для того, чтобы хоть чем-то умалить достоинство вещей (а значит – будущую цену) и умерить восторг племянницы (который не даст возможности эту цену сбавить).

– Что вы, тетя,– еле дыша от восхищения, проговорила Нина.– Самый шик!

– И сколько просите? – постаралась взять торг в свои руки бывшая наездница.

– Иди, дочка, прикинь на себя,– игнорировала ее вопрос Фаина Петровна.

И ее тусклые глаза прикрылись дряблыми веками, похожими на куриные.

Фаина Петровна была величайшим психологом. Она знала: стоит женщине надеть на себя красивую вещь – расстаться с ней она уже никогда не согласится. Сколько бы ей за это ни пришлось заплатить презренных бумажек.

Через пять минут Нина вошла на кухню. Вошла, как входит в тронный зал королева. На лице ее ясно читалось: вещи эти смогут с нее снять, только если она станет трупом.

– Платье – четыреста, туфли – сто пятьдесят,– астматически прохрипела Фаина Петровна.

– Может, сбавите немного, любезная?– начала было Вольская-Валуа.

– Скинут тебе, дражайшая, на Загорянском рынке,– без тени эмоций ответила Фаина Петровна.– Я вам предельно, по-божески… И только потому, что Антоша рекомендовал…

При упоминании Загорянки Полина Семеновна поежилась. Это был вещевой рынок, в просторечии – барахолка. Там можно было купить все – от пуговицы до дубленки. И обжуливали – страсть. Вольская-Валуа боялась барахолки, как черт ладана…

– Мы согласны, согласны,– торопливо сказала Нина, стрельнув в тетку недовольным взглядом.

– Ну и по рукам. Носи, дочка, на здоровье,– подобрела спекулянтка.– А это уж я на свой почин прихватила… Шанель.

Фаина Петровна достала из сумки изящную коробочку, которая золотилась так же, как платье на Нине.

Что и говорить, флакон знаменитых французских духов был тут же куплен за сто рублей…

– Ну и цены! Это просто кошмар, ужас какой-то!– никак не могла успокоиться Полина Семеновна, когда Фаина Петровна покинула квартиру.

– А что вы хотите? Теперь так! – ответила Нина, вертясь перед зеркалом.– За дефицит платят в три-четыре раза дороже, чем в магазине.

– Да, дерут с нашего брата, как хотят. И мы привыкли,– вздыхала Вольская-Валуа.– В старое время на деньги, которые ты сегодня отвалила за одно платье, туфли и пузырек духов, я купила шубу. Натуральную! И шапку к ней…

Полина Семеновна не сказала, что шуба та не принесла ей счастья: это была последняя капля, переполнившая чашу уголовных деяний директора цирка…

Раздался телефонный звонок. Нина бросилась к аппарату, думая, что звонит Виленский.

Но звонил Ремизов. Он был серьезен, не такой, как всегда.

– Нинок,– сказал солист «Альбатроса»,– обижаешь…

– Кого?-удивилась девушка.

– Запомни: с Фаиной Петровной не торгуются.

– Это все тетя Поля,– виновато ответила Мажарова.

– – Учти, Фе Пе – поставщица самых избранных домов. Так что если впредь тебе понадобятся…

– Поняла, Антоша, поняла,– поспешно сказала Нина.

– Вот и умница. Чао!

– Чао!…

В назначенный час к дому на Молодежном проспекте подкатил на «Чайке» Сергей Николаевич. В темно-синем вечернем костюме.

Почти все жильцы дома, как по команде, высунулись из окон дома. Еще больше любопытных было, когда Виленский появился из подъезда, слегка поддерживая под руку Мажарову.

Нина была неотразима в своем переливающемся на солнце платье и чудесных туфельках. Видно было, что волосы ее побывали в руках искусного мастера (двадцать рублей). Вечерний туалет дополнял медальон старинной работы.

Черный «лимузин» увез эффектную пару по улице к зданию оперного театра, а весь дом еще долго не мог успокоиться, обсуждая это событие.

Сергей Николаевич во время спектакля больше смотрел на свою спутницу, чем на сцену, отчего Нина смущалась, краснела.

После оперы ужинали в ресторанчике на воде. С цыганами…

– Тетя Поля! Тетя Поля! – возбужденно говорила Нина, вернувшись домой.– Он меня любит! Честное слово, любит!…

– Что, предложение сделал? – всплеснула руками Полина Семеновна.

– Нет, до этого еще не дошло. Но я ведь чувствую! Вы бы слышали, какие он мне слова говорил!…

– Конечно, это очень хорошо,– несколько разочарованно произнесла бывшая укротительница лошадей и трех мужей.– А если он ухаживает потому, что увидел, в какой квартире ты живешь?

– Тетя Поля! – возмущенно воскликнула Нина.– Не говорите так! Вы ведь сами видели, сколько у него денег…

– Ладно, ладно,– примирительно кивнула Вольская-Валуа.– Но что он сказал конкретно?

– Что хочет познакомиться с моими родителями…

– А ты?

– Но ведь они же в Павловске… Я так и ответила.

– А что,– заволновалась Полина Семеновна,– если уж разговор зашел о родителях… Кажется, дело действительно на мази… Ну, девка, ну, держись! – Вольская вдруг вздохнула глубоко и тяжело.– Небось выскочишь за Виленского и забудешь меня старую…– Она шмыгнула носом.

– Вас?! Что вы такое говорите, тетя Полечка? – Мажарова обняла тетку и закружила по комнате.– Я возьму вас с собой в Москву!

– Спасибо и на том… А вообще ты решила правильно: если хочешь зажить по-настоящему, надо уезжать в столицу. Там красота! Масштабы! И если уж положение, так положение…

Устав, они сели в кресла.

– Тетя Полечка,– глядя ей в глаза, по-дочернему спросила Нина,– скажите, как мне вести себя дальше? Знаете, хочется, чтобы он решился поскорей…

– Да, надо ковать железо, пока горячо. Но сразу вот так и не придумаешь,– ответила многоопытная Вольская-Валуа.– Ложись-ка спать. Утро вечера мудренее…

Утром они просидели на кухне за чаем часа два. Говорили, обсуждали, как побыстрее заманить Виленского в сети Гименея.

Полина Семеновна предложила смелый, граничащий с дерзостью план – пригласить пожить Виленского в их квартире.

– Вы что! Да он никогда не согласится! – замахала руками Мажарова.

– Попытка не пытка,– сказала бывшая наездница.– А уж если даст согласие – тут мы его и обротаем…

Как уже было сказано, обитателей солидного четырехэтажного дома на Молодежном проспекте очень интересовали визиты в квартиру Мажаровых представительного мужчины, приезжавшего на «Чайке». Но больше других интересовало происходящее Валентину Павловну Крюкову, живущую на первом этаже.

Валентина Павловна была натурой сложной. Как все, наверное, люди, сотканные из чувств и желаний, нередко весьма противоречивых. И у каждого индивида этот комплекс всегда имеет одну-единственную направляющую, куда стремятся остальные жизненные силы. Таковой направляющей у Крюковой была зависть.

Она завидовала сослуживцам, попавшим в график отпусков в самое теплое время; завидовала женам, чьи мужья имели более высокое звание и зарплату, чем ее Юрий Алексеевич (она звала его Юликом); завидовала соседям, которые занимали двух– и трехкомнатные квартиры, тогда как ее семья прозябала (иначе она не называла) в однокомнатной. Она даже как-то искренне позавидовала своим знакомым, имя которых упоминалось в маленькой заметке в газете «Вечерний Южноморск» по поводу того, что их сынишка, унесенный на лодке во время шторма в открытое море, был спасен. Пусть мальчик был на краю гибели, но зато – слава по всему городу! А вот об ее Игоре, победителе смотра школьной художественной самодеятельности, ни одна газета не написала ни строчки! Где же справедливость?

Эти слова Крюкова чаще всего обращала к своему супругу – громоотводу и глушителю ее оскорбленного самолюбия.

Нужно подчеркнуть, что Юрий Алексеевич (Юлик) был создан природой для того, чтобы суметь выдерживать натиски супруги. И не только ее.

Работал Крюков в институте, проектирующем ирригационные сооружения. Что греха таить, в институте этом (да и только ли в нем!) на одного настоящего работника приходилось не менее семи бездельников (ох и верна же русская пословица, про тех, кто с сошкой, а кто с ложкой). Так вот, Юрий Алексеевич был с сошкой. И пахал с утра до вечера. Кого посадить за самый срочный и невыгодный заказ? Крюкова. Кому в командировку куда-нибудь в раскаленную степь или в залитую осенними дождями хлябь? Конечно же Юрию Алексеевичу. Впрочем, дежурства в учреждении по праздникам тоже доставались ему. Крюков был из тех, кто неизменно занимал последнюю строчку в списках на улучшение жилплощади, получение путевок, премий, и числился в списке первым, если надо было отправиться на овощную базу, уборку картофеля или субботник.

При всех вышеперечисленных условиях Крюков сумел защитить кандидатскую диссертацию, воспитать неплохого сына и оставаться при этом неунывающим, добрым и отзывчивым человеком. Впрочем, замечено, что именно на таких все держится. И работа, и семья.

Про работу мы уже сказали. А что касается семьи…

Пока он находился в Южноморске, все шло отлично. Любые попытки Валентины Павловны создать грозовую атмосферу он пресекал в корне. Но стоило кандидату технических наук отбыть в командировку (они, считай, отнимали половину его жизненного и календарного времени), как Крюкова пыталась сотворить что-нибудь такое, что, по ее мнению, должно было наконец помочь восторжествовать справедливости.

Взять, к примеру, жилищный вопрос. В отсутствие мужа Валентина Павловна как-то пошла к самому директору института и спросила в лоб: почему до сих пор одному из лучших сотрудников не предоставят на худой конец двухкомнатную квартиру, хотя Крюков мог по положению претендовать и на трехкомнатную?

Ошарашенный начальник удивился:

– Но Юрий Алексеевич никогда даже не заикался об этом!

И что-то отметил в своем блокноте.

Вернулся кандидат наук из очередной командировки, узнал о походе супруги к директору института и тоже задал ей вопрос в лоб:

– Кто тебя уполномочивал ходить с жалобами?!

Жена расплакалась.

Но Юлик был неумолим.

– Пойми же, Валя,– более мягко сказал он,– я терпеть не могу клянчить, жаловаться, просить… Пусть за человека говорит его дело. А уж как там решат – на их совести…

– Это ты не хочешь понять меня, Юлик,– отвечала жена.– Сколько можно ютиться в одной комнате? Игорю уже семнадцатый год… Да и не солидно. Стыдно перед знакомыми…

– Так у нас, считай, две комнаты…

– Как две?– от удивления Крюкова даже огляделась вокруг.

– А кухня?– в свою очередь удивился Юрий Алексеевич.– Большая, светлая. Сыну там здорово! И где живем? В самом центре! Теперь ведь новые дома строят в Тринадцатом микрорайоне… Хочешь жить у черта на куличках? Утром и вечером в автобус не втиснешься…

Валентина Павловна, вздохнув, согласно кивнула – муж тоже был прав.

– А на Сиреневой набережной строят дом-башню, девять этажей,– робко сказала она.– Лоджии в сторону моря… Там нельзя?

– Ого куда замахнулась! – присвистнул Крюков.– Не те мы с тобой птицы…

Один раз задуманное Крюковой дело удалось, но…

Как-то в доме зашел разговор о приобретении автомобиля (вести экономно хозяйство Валентина Павловна умела и ежемесячно откладывала кое-что на сберкнижку). Для нее обладание «Жигулями» явилось бы поводом кое-кому утереть нос. Для Юрия Алексеевича же этот вопрос был далеко не самым главным в жизни.

– Машину? – почесал он затылок.– Даже не знаю. Не думал… Вообще-то, неплохо было бы, но как подумаешь: идти к начальству, просить, унижаться…– Крюков махнул рукой.

И вскоре отбыл в очередную степь, привязывать очередной проект насосной станции.

Валентина Павловна же решила сделать мужу очередной сюрприз.

И снова в кабинете директора института был задан вопрос в лоб:

– Почему ведущий специалист не может получить легковой автомобиль?

– Разве Юрий Алексеевич хочет иметь машину?– пуще прежнего удивился директор.– Так это запросто. Нам как раз выделили трое «Жигулей».

На сей раз он не стал ничего чиркать в своем блокноте, а вызвал заместителя и дал указание поставить Крюкова первым на получение вазовского красавца.

Но торжество супруги было сорвано.

– Зачем нам машина? – грозно спросил кандидат наук, когда вернулся из степи с облупившимися от беспощадного солнца носом и ушами.

– Как зачем! – словно пораженная громом, воскликнула Валентина Павловна.– Ты же сам хотел!

– Откуда ты взяла?

– Но мы ведь обсуждали этот вопрос перед твоим отъездом!

– Это я так… Гипотетически… А ты снова пошла с жалобой!

Валентина Павловна многозначительно шмыгнула носом.

– Валя,– опять смягчился Юрий Алексеевич,– ты, как женщина, просто понятия не имеешь, что значит машина. Это добровольное закабаление себя в рабство. И к кому? К железяке! Во-первых, гараж, во-вторых, запчасти, в-третьих – стать личным шофером всех наших родственников… Я уже не говорю о расходах на бензин и прочую амортизацию. И еще. До твоей и моей работы – не более пятнадцати минут ходу… Я, между прочим, люблю ходить пешком…

Короче, никакие доводы жены в пользу приобретения «Жигулей» не помогли. Одна только мысль, что придется, к примеру, доставать какие-нибудь шины через темных лиц (в автосервисе, а тем более в магазине запчастей в Южноморске их еще никогда в свободной продаже не было), приводила Крюкова в ужас.

Первая очередь на машину была отдана одному из молодых сотрудников института, который опрометью бросился в рабство к железке на четырех колесах…

В описываемое время в доме Крюковых сгущались новые тучи. Игорек окончил школу и подал заявление в Южноморский университет. Самый престижный (выражение Валентины Павловны) вуз в городе.

– Надеюсь, ты все сделаешь, чтобы Игорь поступил?– с вызовом спросила Юрия Алексеевича жена.

– Я уже все сделал,– ответил супруг.

– Ты говорил с Журавским? – обрадовалась Валентина Павловна.

– С Журавским я не говорил и не буду,– отрезал Крюков.

Журавский – декан факультета и бывший сослуживец Юрия Алексеевича.

– Так что же ты тогда сделал?– трагическим контральто произнесла Валентина Павловна.

– Передал нашему сыну любовь к науке – раз…

Последовал глубокий вздох жены.

– Научил его трудолюбию – два…

Последовал еще более глубокий вздох.

– Воспитал его честным – три. Этого мало?

– В наше время – даже очень мало! – парировала жена.– Блат или деньги – вот чем можно взять любую крепость! Подумай, что будет, если Игорька срежут на экзаменах!

– Чушь! Если он достоин – пройдет.

– Я узнавала: на приемных экзаменах по математике всегда свирепствует какой-то Гаврилов… Ты его не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу…

– Но ведь если Игорек не поступит,– это армия! – в ужасе заломила руки Валентина Павловна.

– Армия, так армия. Хорошая жизненная школа…

Некоторое время Крюкова молчала. Затем бросила в лицо мужу:

– Идеалист несчастный!

Были слезы, была истерика. Но это на Юрия Алексеевича не подействовало. Он уехал на строительство важного ирригационного объекта, в проект которого надо было срочно внести коррективы.

– Валентина,– сказал Крюков на прощание,– прошу тебя, ни в коем случае не ходи к Журавскому. У старика железные принципы. Ты только испортишь мои с ним отношения…

Скрепя сердце Валентина Павловна дала слово, что не будет беспокоить декана. Однако сидеть сложа руки она не могла. Не в ее натуре было пускать любое дело на самотек. Тем паче если это касалось судьбы единственного сына.

«Ну, что же,– подумала она,– на Журавском свет клином не сошелся».

И так как данное мужу слово касалось лишь декана, Валентина Павловна решила поискать другую фигуру, которая могла бы повлиять на ход событий, а главное – на свирепого Гаврилова.

Но такой человек не отыскивался. Среди родителей абитуриентов пошли даже слухи, что нынче блатовикам перекрыли все пути и лазейки.

А экзамены надвигались с жестокой неумолимостью.

Нужно ли говорить, какое впечатление на воображение Валентины Павловны произвело появление у Мажаровых явно очень ответственного человека…

Разведку Крюкова начала издалека. Поначалу пригласила на чашку чая Полину Семеновну, хотя прежде с ней лишь раскланивалась – какой резон знаться с отставной циркачкой?

Выставив на этот раз коробку шоколадных конфет и печенье, Валентина Павловна стала вдруг хвалить Нину (за глаза она называла Мажарову перезрелой барышней) и заодно прощупывала, кто такой Виленский.

Вольская-Валуа заливалась соловьем (знай наших!), что, мол, Сергей Николаевич приехал из Москвы с большими полномочиями, остановился в «Прибое» в лучшем номере, местное начальство тянется перед ним по струнке, каждый день на приемах на «Розовых камнях» и так далее, все в том же духе.

Бывшая наездница буквально ошарашила соседку, сообщив, что Виленский – ни мало ни много – жених Нины. Осталось лишь решить, где играть свадьбу, в Южноморске или же в Москве. Полина Семеновна, мягко говоря, опережала события, но уж больно ей хотелось поставить на место заносчивую соседку, которая прожужжала ей все уши о своем гениальном муже и вундеркинде сыне.

После ухода Полины Семеновны Крюкова тут же позвонила знакомой, которая работала в гостинице «Прибой» дежурным администратором. Та подтвердила, что Виленский действительно какая-то важная особа. И передала то, что уже распространилось среди работников гостиницы: Виленский непосредственно принимал участие в событиях в соседней области, где кое-кто из начальников после приезда московской комиссии полетел со своего места. По словам дежурной, на днях Виленский подъехал к гостинице в роскошном открытом автомобиле с каким-то иностранцем – не то шейхом, не то восточным принцем (тот был в экзотической одежде, в чалме), а открыл дверцу и помог выйти им из машины темнокожий слуга в ливрее…

Сердце Валентины Павловны забилось тревожно. Неужели это перст судьбы? Рядом, можно сказать, на одной лестничной площадке бывает такой человек!…

На следующий день, дождавшись, когда Нина придет с работы, Крюкова заглянула к Мажаровым, тепло поздоровалась с ней и сказала:

– Что-то вы давненько не заходили ко мне, Ниночка…

– Да?– удивилась Мажарова.

Она, кажется, вообще никогда не была у Крюковых.

– Вечно мы в хлопотах, бегах,– елейно продолжала Валентина Павловна.– Встретиться, поговорить по-соседски, по-дружески не находим времени… Знаете, я хочу вам показать брючный костюмчик. Так купила, для дома… Вы молодая, следите за модой… Скажете, хорош ли…

Нина попыталась было сослаться на усталость и занятость, но Крюкова все-таки затащила ее к себе.

Костюмчик оказался ординарным, но Мажарова, чтобы не обидеть хозяйку, покупку одобрила.

На этом Валентина Павловна не успокоилась. Она усадила гостью за накрытый стол.

– Я так рада за вас, так рада! – ворковала Валентина Павловна, подкладывая Нине на тарелку лучшие куски.– Признаюсь, всегда верила, что муж у вас будет необыкновенный! На вас отметина – счастливая.

Мажарова не могла взять в толк, с чего это соседка так обхаживает ее. Но когда Валентина Павловна завела разговор о Сергее Николаевиче, она сразу поняла, что причина всему именно он, Виленский.

Вообще в последние дни девушка стала замечать, что все соседи здороваются с ней как-то по-особенному, заискивающе. Интересовались здоровьем, делами, что раньше не было и в помине. Дошло до того, что сосед с третьего этажа, директор фабрики, прежде не замечавший Нину, ни с того ни с сего предложил утром довезти ее до работы на персональной машине.

И вот теперь Крюкова…

«Я только невеста Виленского, и уже какое внимание ко мне,– подумала Нина.– Что же будет, когда я стану его женой!»

Душу ее переполнила гордость.

Валентина Павловна, словно разгадав мысли девушки, продолжала:

– Я завидую вам, Ниночка. По-хорошему завидую. У вас впереди золотое время – свадьба, медовый месяц… Где думаете провести его?

– Наверное, за границей,– ответила, не задумываясь, Мажарова.

Потому что сама уже не раз рисовала в своем воображении, как они с Сергеем Николаевичем после свадьбы отправятся путешествовать. И непременно где-то там, за границей… Ведь для Виленского это конечно же не проблема.

– Я так и думала… И пора хорошая, везде будет бархатный сезон. Говорят, в это время особенно хорошо в Болгарии, на Золотых песках…

– Зачем же в Болгарию,– пожала плечами Нина.– Есть места и получше. Лазурный берег во Франции, Италия…

Она невольно выдала свои мечты.

– Разумеется, разумеется,– поддакнула соседка.– Я видела по телевизору – там просто шикарно…

Она уже собиралась приступить к основному – просить Мажарову посодействовать в поступлении сына в университет (через Виленского, конечно), как пришла Полина Семеновна.

– Ниночка, тебя ждут,– сказала Вольская-Валуа, и весь ее вид говорил: пришел ОН.

– Сергей?– воскликнула девушка.

– А кто же еще…

– Извините, Валентина Павловна,– быстро поднялась Мажарова.

– Понимаю, понимаю,– суетливо подхватилась и Крюкова.– Заходите, пожалуйста, всегда буду рада…

Ее разбирала досада, что не удалось поговорить о главном.

На лестничной площадке Полина Семеновна торжественно сообщила племяннице:

– Ну, дорогуша, все в порядке. Я уговорила Сергея Николаевича перебраться к нам.

– Ой! – обрадовалась Нина.– Как же вам удалось?

– Пока ты сидела у Крюковши, я ему расписывала, как будет у нас хорошо…

– Спасибо, тетечка Полиночка! – Нина обняла Вольскую-Валуа и звонко чмокнула в щеку.– Я вам так благодарна!

– Ладно, ладно,– тоже расчувствовалась Полина Семеновна.– Когда уедешь в Москву, сделаешь для тетки что-нибудь хорошее.

– Непременно! – пообещала Нина, берясь за ручку своей двери.

– Постой, а эта зачем тебя приглашала? – кивнула Вольская-Валуа в сторону соседей.

– Сама не знаю,– пожала плечами Нина.– Угощение выставила, дифирамбы пела…

– Это пока цветочки,– усмехнулась бывшая наездница.– Скоро тебе в ножки будут кланяться. И не такая шушера! Жены больших начальников!…

Виленский, как всегда, пришел с цветами – букет алых роз полыхал в хрустальной вазе.

– Решил сегодня без звонка,– оправдывался он.

– Ну и прекрасно! – сказала Нина.

– Хочу пригласить на концерт. Столичные артисты. Алла Пугачева, Геннадий Хазанов…

– Не может быть! – всплеснула руками Нина.– Я так мечтала попасть, но невозможно достать билеты!

– Как видите, я угадал ваше желание,– скромно улыбнулся Виленский.

Когда они шли на концерт, Сергей Николаевич заговорил о том, что он очень признателен за приглашение пожить в доме Мажаровых. Однако переехать он сможет только через день: надо принять кое-кого из официальных лиц. В гостинице это естественно, а вот на квартире у Нины…

Мажарова сказала, что понимает, а сама прикидывала в уме, как лучше приготовиться к этому событию.

– Все должно быть но высшему разряду! – заявила на следующий день своей тетке Нина.

– Положись на меня,– успокоила ее Вольская-Валуа.

Комнату Виленскому определили самую тихую и уютную, с окнами не на улицу, а во двор.

Мажарова взяла отгул на два дня, потому что предстояла масса дел. Первое – встреча с Фаиной Петровной. Для выходов в театры, на концерты и в рестораны одного вечернего платья явно будет недостаточно. Да и дома Виленский не должен был видеть Нину в затрапезном халате.

Фе Пе явилась по первому зову с набитой сумкой. И ушла, сильно облегченная, почти начисто избавив Мажарову от наличных денег. Зато у Нины появилось то, что она хотела: кружевное белье, воздушные пеньюары, изящный халат, купальный костюм гонконгского производства, пара вечерних платьев и туфли к ним.

Полина Семеновна, которая была командирована на рынок за парной телятиной, свежей рыбой, фруктами и овощами, одобрительно крякнула:

– Гардеробчик теперь у тебя что надо! – Она долго рассматривала белье и пеньюары.– Хороши, ой хороши! Только, голубушка, должна тебя предупредить: милуйся с ним сколько душе угодно, но что касается постели – ни-ни! Знаем мы этих мужиков… Если раньше времени уступишь – о загсе и не мечтай…

– Ну что вы, тетя Поля,– смутилась Мажарова.

– Охо-хо,– вздохнула Вольская-Валуа.– Я ведь тоже молодая была… И таких мужьев по глупости прошляпила…

Оставив тетку колдовать над продуктами, Нина отправилась к Антону: надо было запастись деликатесами.

Солист «Альбатроса» развил бурную деятельность и достал со склада ресторана все, что требовалось. О переезде Виленского к Мажаровым Ремизов уже знал.

– У меня к тебе просьба, старушка,– сказал он.– Замолви словечко перед Сергеем Николаевичем…

– О чем это? – насторожилась девушка.

– Не поможет ли он мне перебраться в Москву? Знаешь, губить свой талант в кабаке, пусть и самом шикарном в Южноморске, мне не светит…

– Ладно, Антоша,– пообещала Нина.

– Ему ведь стоит только заикнуться где надо…

– Загляни на днях,– кивнула Нина.– Для тебя постараюсь…

Антон прямо-таки расцвел от этих слов. И на прощанье сказал:

– Да, знаешь, я сам познакомился с твоей подружкой…

– С какой?– не поняла сначала Нина.

– Ну, синеглазка… Вера…

– Антоша,– вдруг заволновалась Нина,– я же говорила, не надо… У нее моряк…

– «Сегодня ты,– пропел Ремизов,– а завтра я… Пусть неудачник плачет!…» Согласилась на днях посетить мою берлогу и послушать записи…

Нина хотела еще что-то сказать Ремизову, помялась, но так и не сказала.

Домой она вернулась нагруженная свертками, коробочками, баночками.

– Это балык,– говорила она, выкладывая на стол продукты.– Салями, паштет из гусиной печенки, икра черная и красная…

– Вот теперь я спокойна,– радовалась Вольская-Валуа.– Не ударим лицом в грязь…

Виленский приехал в сопровождении Зайцева. Референт Сергея Николаевича внес в квартиру Мажаровых солидный чемодан из натуральной кожи, но сколько Полина Семеновна ни уговаривала остаться его пообедать, Роберт не согласился.

Виленский дал ему указание: беспокоить только в случае крайней необходимости, а по мелочам принимать решения самостоятельно.

От комнаты, где его поместили, Виленский был в восторге.

– Да у вас прямо рай,– признался он, когда сели перекусить «чем бог послал», как выразилась Полина Семеновна.

После обеда Виленский пошел по делам, предупредив, что вернется только к ужину.

Его переселение не осталось незамеченным в доме. Об этом судачили в каждой квартире, чему весьма способствовала Вольская-Валуа.

Нина с нетерпением ждала возвращения Сергея Николаевича. Ей почему-то казалось, что то, о чем она мечтает, совершится именно в первый же день пребывания Виленского в их доме. Вечером, когда они останутся одни, при свечах (сценарий расписала Вольская-Валуа), он возьмет ее руку и скажет: «Будьте моей женой»…

Девушка сгорала от нетерпения. И счастья.

Но счастье никогда не бывает полным.

Около семи вечера раздался телефонный звонок.

– Завтра у тебя в кассе хотят провести ревизию!– выпалила Вера, подруга с работы.

Когда через несколько минут Полина Семеновна зашла в комнату, то сразу заметила, что с племянницей творится неладное. На ней, как говорится, не было лица.

– Что с тобой? – встревожилась тетка.

– Так, ничего…– ответила племянница.

– Переволновалась, поди… Ты успокойся. Все идет по плану…

Нина не решилась признаться, что ей грозили неприятности. Дело в том, что на работе Мажарова была казначеем кассы взаимопомощи. Вихрь последних дней «сладкой» жизни закружил, залихорадил ее, она брала и брала из кассы деньги, никому ничего не говоря. И выбрала все, что там было. Около трех тысяч рублей…

– Приляг,– посоветовала Полина Семеновна.– А я пойду в магазин за минералкой…

Вольская-Валуа вышла, а Нина стала срочно обзванивать всех своих знакомых. Никто не мог одолжить ей такую сумму. Самое большее, что предлагали подруги,– десять – двадцать рублей.

«Что делать?– билась в голове Мажаровой одна-единственная мысль.– Что же делать?»

Ее охватило отчаяние. Ей рисовались страшные картины. Как завтра обнаружат, что она взяла три тысячи, потом приедет милиция… Завершение – «черный ворон», суд, тюрьма…

– Ох! – со стоном повалилась она в кресло и обхватила голову руками.

Звонок в дверь буквально подбросил ее в кресле.

Нина, находясь еще во власти страшных видений, вышла в коридор, открыла дверь.

– Добрый вечер, Ниночка! – ласково сказала Крюкова.

– Здравствуйте,– машинально кивнула девушка.

– Вы можете уделить мне несколько минут? – с мольбой в голосе произнесла соседка.

– Проходите…

– Знаете,– замялась Валентина Павловна,– лучше у меня…

Нина, словно автомат, последовала за ней.

Крюкова усадила Мажарову пить чай и начала издалека: сколько трудов стоило ей вырастить сына, и вот настал час трудных испытаний… Из-за какой-нибудь чепухи может поломаться жизнь человека…

– Какой чепухи? – переспросила Мажарова, почти не слушая собеседницу.

– Представляете, стоит какому-нибудь деспоту поставить Игорьку на вступительном экзамене на балл ниже, и все полетело прахом – бессонные ночи родителей, слезы матери, надежды…

– Что вы, Валентина Павловна, у вас такой хороший сын,– сказала Нина.

– Я очень, очень боюсь. Игорек застенчивый…– Валентина Павловна приложила к глазам платочек и неожиданно для гостьи произнесла:– Вся надежда на вас…

– А… а… я, собственно, при чем?– опешила девушка.

– Один звонок! Один только звонок. К ректору…

– Чей звонок? – недоумевала Нина.

– Вашего будущего супруга… Не откажите, Ниночка! – Крюкова умоляюще прижала руки к груди.

– Сергей? – пролепетала Мажарова.– Что вы, Валентина Павловна, он такой ответственный…

– Знаю, знаю. Потому и прошу. Умоляю!

– Так он меня не послушается,– пыталась как-то отделаться от назойливой женщины Мажарова, у которой и от своих забот раскалывалась голова.

– Вы еще не знаете мужчин. Простите, конечно… Это мужья не слушаются, ни в грош не ставят жену… Я, конечно, думаю, у вас будет по-другому… Поверьте, такой невесте, как вы, отказать невозможно. Я знаю, на что способен влюбленный мужчина…

– Но у меня язык не повернется… Нет, нет…

– Известно, сухой кусок горло дерет… А мы на него маслица! – глядя с надеждой, сказала Крюкова.– И не волнуйтесь, Ниночка, все будет строго между нами. Будут знать лишь вот эти стены, я да вы… Мы, конечно, не миллионеры, но для сына я ничего не пожалею…

Она замерла в ожидании.

Нина молчала.

– Так как же, а?

– Прямо не знаю, как с такой просьбой обратиться к Сергею… Я подумаю,– тихо сказала Мажарова.

– Буду очень признательна… Могу часть сейчас… Сын-то один…

«Боже мой,– вдруг подумала Мажарова,– а может, это выход?»

И неожиданно для себя выпалила:

– Валентина Павловна, вы не могли бы одолжить мне денег? На время?

– Господи! – выдохнула та.– А я о чем толкую? С радостью!

– Нет, мне лично…

– Конечно же тебе,– тихонько засмеялась Крюкова.– Как бы аванс… Я уже приготовила…

Валентина Павловна поспешно встала, достала из письменного стола пачку денег и положила перед Мажаровой.

– Две с половиной тысячи… Устроит?

– Да-да, устроит! – воскликнула девушка, неловко сгребая расползающиеся купюры и не веря в свалившееся с неба избавление.– Я отдам… Честное слово!

– Хорошо, хорошо,– кивала Крюкова.– Потом сочтемся.– И перешла на деловой тон: – Слушайте, Нина. Самое главное – экзамен по математике. Там есть такой Гаврилов… Запомнили?

– Гаврилов,– машинально повторила Мажарова.

– Ну и остальные, естественно… Но основное, повторяю, Гаврилов… Когда Игоря зачислят – еще столько же…

– Я пойду? – встала Нина.– Сергей вот-вот вернется.

– Понимаю, понимаю,– поднялась Валентина Павловна.– Только очень прошу: по возможности со звонком не тянуть. Сами знаете, экзамены на носу…

Проводив Мажарову, Валентина Павловна вернулась в комнату и остановилась возле фотографии с изображением ее супруга на верблюде среди барханов.

– Вот так, Юрий Алексеевич,– сказала довольная Крюкова.– Ты делаешь свое дело, а я – свое. Посмотрим, кто лучше…

– Ниночка, дорогая,– сказал Сергей Николаевич на следующее утро за завтраком,– пригласите, пожалуйста, завтра ваших самых близких друзей…

– Зачем? – спросила девушка, и у нее взволнованно забилось сердце: неужели наконец-то он решился…

– Если вы согласны,– тоже волнуясь, проговорил Виленский,– мы объявим о нашей помолвке.

От нахлынувших чувств у Мажаровой перехватило горло.

– Ну, вот, слава богу, и сладилось! – радостно воскликнула Вольская-Валуа.– Поздравляю, голубки вы мои!

У Полины Семеновны на глазах выступили слезы. Она чмокнула в лоб племянницу, подумала и то же самое проделала с Виленским.

– Сергей Николаевич, поверьте, Ниночка у нас хорошая. Скромница, преданная, а уж хозяйкой будет… Век жить будете да нахваливать.

– Вижу, вижу, уважаемая Полина Семеновна. Я ведь не мальчик,– скромно ответил Сергей Николаевич.– Мне многого не надо: чтоб любила и понимала…

Он поцеловал Нине руку.

– Радость-то, радость какая! – не унималась тетя Поля.– Надо сообщить родителям Нины.

– Безусловно,– сказал Сергей Николаевич.– Очень хочу познакомиться с ними.

– Достойные люди, честное слово,– уверяла Вольская-Валуа.– А что приготовим к торжеству? Куропаток или, может, поросеночка под хреном?

– На ваше усмотрение,– ответил жених, доставая из кармана и раскрывая бумажник.– О расходах не беспокойтесь.

– Нет-нет,– запротестовала Мажарова.– Сережа…– Она осеклась, потому что впервые назвала Виленского просто по имени.

– Теперь всегда называй меня так,– попросил Виленский.– В твоих устах мое имя звучит как музыка…

– Сережа, милый,– уже смелее сказала Нина,– такое событие, такое событие… И при чем тут деньги?!

– Ты ставишь меня в неловкое положение,– строго произнес Виленский.

– А ты поставишь меня в еще более неловкое,– твердо проговорила девушка, отобрала бумажник и сунула ему в карман.– В конце концов, ты мой гость. Вот потом, когда…

Виленский вздохнул недовольный.

– Не надо дуться! Хорошо? – весело сказала Мажарова.

Виленский улыбнулся и, торжественно оглядев женщин, достал из кармана сафьяновую коробочку.

– Ниночка, разреши в знак нашей помолвки…

Он раскрыл футляр. На черном бархате сверкнуло колечко с зеленоватым граненым камнем.

– Какая прелесть! – вырвалось у Полины Семеновны.– Изумруд?

– Да,– кивнул Виленский, надевая кольцо на палец невесте.– Берег, как память. От матери…

– Сразу видно, старинная работа,– сказала Вольская-Валуа.– Камень карата полтора? – продемонстрировала она свои познания в драгоценностях.

– Три,– поправил ее Сергей Николаевич.

Он не выпускал из своих рук Нинину руку, рассматривая ее старое колечко с красными камешками.

– Это тоже неплохое,– поспешила заверить Виленского Полина Семеновна.– Рубины…

– У меня есть бриллиант,– сказал Сергей Николаевич.– Купил в Амстердаме. Правда, не очень дорогой, двадцать тысяч… Но прекрасной огранки… Если ты хочешь, дорогая, я отдам ювелиру, он вставит в это кольцо…

– Что ты, Сережа, такой подарок,– запротестовала было Нина.

– О чем ты говоришь? – покачал головой Виленский, снял с ее руки колечко с рубинами и положил себе в карман.– Ты должна выглядеть как королева… Будешь выглядеть…

Девушка расцвела от счастья.

– Ну, я побежала на работу,– встала она.– Так не хочется расставаться…

– Я буду ждать и считать минуты,– поцеловал ей руку Сергей Николаевич.

Мажарова вышла на улицу. Ей казалось, что все улыбается – прохожие, деревья, дома…

Ей вдруг представились такими ничтожными своя служба, мелочные заботы и хлопоты, которыми она жила до этих пор.

Увидев очередь на автобус (пилить полчаса в толчее через весь город!), Нина решила добираться на такси, чего раньше не позволяла себе никогда.

По дороге она то и дело поглядывала на подарок жениха. Зеленоватый прозрачный камень переливался всеми своими гранями.

Проезжая мимо салона-магазина для новобрачных, Мажарова проводила глазами витрину, где был выставлен манекен невесты в подвенечном платье и фате.

«Свадебный наряд закажу Фаине Петровне. Самый дорогой!» – решила девушка. И погрузилась в мечты.

И уже не «Волга» с шашечками везла ее по улицам Южноморска, а голубой «мерседес» Сергея (Виленский говорил, что у него собственный «мерседес») катил по Калининскому проспекту Москвы. И не на обрыдлую работу она ехала, а на очередной прием в посольстве, где в свете хрустальных люстр общаются почтенные мужчины в смокингах и женщины в дорогих платьях, увешанные драгоценностями. Среди них выделяется блестящая пара – она и Сергей…

– Приехали,– вернул на землю Нину голос шофера такси.

«Ничего,– мысленно говорила себе Мажарова,– скоро кончится эта серая жизнь…»

Первым делом она положила в сейф кассы взятые втихомолку деньги и с облегчением вздохнула: теперь все в порядке, тревоги и страхи остались позади.

«Как вовремя подвернулась Крюкова!» – подумала девушка.

Недостающую сумму одолжила ей Полина Семеновна. Тетка подгребла все свои сусеки, как она выразилась, ради счастья племянницы.

– Тетя Полечка,– заверила ее Нина,– за мной самый дорогой подарок. После свадьбы.

– Ладно, ладно,– отмахнулась Вольская-Валуа.– Для меня главный подарок – твое замужество, твое счастье…

Зачем на самом деле нужны были Нине деньги, она тетке не открыла.

Когда Мажарова показала своей подруге Вере кольцо с изумрудом и пригласила ее на помолвку, та обрадовалась.

– Я так тебе завидую, Нинка, так завидую! Антон все уши прожужжал про Сергея Николаевича… Такой представительный. И с положением…

– Значит, ты была у Антоши? – спросила Нина.

– Да… Отрывной парень!

– Смотри, берегись,– шутливо погрозила ей Мажарова.– Антон известный Дон-Жуан в городе.

Вера усмехнулась:

– На что ты намекаешь? Нет, со мной не пройдет…

Между тем Вольская-Валуа вела с Сергеем Николаевичем «светский» разговор, незаметно стараясь выпытать, сколько у него комнат, где дача, есть ли родня. Близких родственников у Виленского не было. А по поводу квартиры и дачи он сказал:

– Вот приедете погостить, сами увидите. Главное, Полина Семеновна, теперь в доме будет хозяйка…

– Что верно, то верно,– согласилась Полина Семеновна.

Ей льстило, что Виленский говорил с ней запросто и вообще не заносился.

Сергей Николаевич рассказал о своем детстве. Вырос он в семье скромного служащего. Всегда и всего добивался сам. И совсем покорил Полину Семеновну, открыв, что мальчишкой мечтал стать клоуном.

– Признаюсь честно, до сих пор люблю цирк,– сказал он.– Конечно, не так наивно, как в детстве. Понимаю, что чудеса там вовсе не чудеса… Все эти факиры, чудо-богатыри, сгибающие подковы и жонглирующие гирями… Но красочно и празднично…

– Насчет богатырей вы зря,– даже несколько обиделась Вольская-Валуа.

– Полноте,– улыбнулся Виленский.– Подковы и гири наверняка бутафорские…

– Да нет же,– заволновалась Полина Семеновна.– Самые настоящие! Из железа! Уж что-что, а силачи в цирке подлинные. Поверьте мне как ветерану циркового искусства.

– Да? – искренне удивился Сергей Николаевич.

– Я вам говорю! Мне не раз приходилось выступать в одной программе с Жеребцовым. О, это был известный силач! Одно его имя на афише – и в цирке полный аншлаг. Так вот, он поднимал платформу с двумя быками! А это, уважаемый Сергей Николаевич, почти тонна! Как обманешь, если быки живые?

– Но ведь это же за пределами человеческих возможностей!

– Как видите, нет. И потом, тренировка…

– Ну и как же он достиг таких успехов, этот Жеребцов? – поинтересовался Виленский.

– Вот этого я не знаю. Но читала, что в Древней Греции атлеты тренировались так: начинал силач поднимать бычка, как только тот родился. Каждый день. И так до его повзросления. Рос, тяжелел бычок, росла и сила у атлета…

Их беседу прервал приход Антона. Полина Семеновна оставила мужчин одних и поспешила на рынок.

Ремизов долго мялся, прежде чем спросить.

– Сергей Николаевич, Нина вам ничего не говорила по поводу меня?

– Говорила,– кивнул Виленский.-Хотите в столицу?

– Есть такая мечта,– скромно потупился Антон.

– И правильно! – похвалил Сергей Николаевич.– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом… Но вы, если говорить честно, не рядовой певец, поверьте…

– Вы так считаете? – взволнованно спросил солист «Альбатроса».

– Я слышал столько различных шансонье. И наших, и зарубежных… У вас талант, Антон. И вы имеете полное право рассчитывать на признание.

– А вот приходится развлекать пьяную публику! – в сердцах произнес Ремизов.

– Ну, этого стыдиться не надо,– подбодрил его Виленский.– Один ныне известный композитор тоже начинал играть в ресторане. Теперь звезды эстрады почитают за честь исполнять его песни.

– Наверное, кто-то когда-то помог ему…– вздохнул солист «Альбатроса».– А у меня, увы, никого…

Виленский некоторое время размышлял, потом сказал:

– А вы знаете, я могу поговорить с приятелем. Он на Центральном телевидении играет далеко не последнюю роль…

– Сергей Николаевич,– взмолился Антон,;– если вам не трудно…

– Надо тебе помочь, надо,– как бы сам себе сказал Виленский.– Кто-то из писателей точно заметил: таланты надо поддерживать и бережно растить, а серость сама себе пробьет дорогу… Вот что, дружище,– похлопал он Ремизова по плечу,– чтобы этот разговор не остался втуне, скажи Роберту Ивановичу, чтобы он обязательно напомнил мне в Москве о тебе. Пусть теребит, не стесняется, так и передай…

– Непременно, Сергей Николаевич,– захлебываясь от счастья, проговорил Антон.– Непременно скажу, Роберт Иванович и сам считает, что мне нужно расти… Вы не можете себе представить, как я благодарен вам… Спасибо, от всей души спасибо!

– Благодарить будешь, когда переберешься в Москву,– улыбнулся Виленский.– Только не забудь пригласить на свой первый сольный концерт в столице…

– Да я… Я…– Солист «Альбатроса» не находил слов благодарности.

От Виленского он улетел буквально на крыльях надежды.

Весь дом обсуждал известие, что у Мажаровой состоится помолвка. Сведения эти распространила Крюкова, хотя Полина Семеновна сообщила ей о предстоящем событии «по секрету». То, что помолвка действительно будет иметь место, красноречиво подтверждали запахи, доносящиеся из квартиры Мажаровых.

Вольская-Валуа несколько раз выходила из подъезда и возвращалась на такси с набитыми сумками.

Антон Ремизов тоже принял участие в подготовке торжества. Привез на машине массу цветов, сбегал за минеральной водой и вообще выполнял различные поручения Полины Семеновны.

– Тетя Поля, хочу предложить вам одну идею,– обратился он к Вольской-Валуа.– Так сказать, сюрприз для Сергея Николаевича и Нины.

– Интересно какой? – загорелась Полина Семеновна.

– Представляете, садятся гости за стол, объявляется помолвка… И тут раздается свадебный марш Мендельсона… Каково?

– Так его все играют в подобных случаях,– несколько разочарованно произнесла Полина Семеновна.

– Соль вот в чем,– хитро улыбнулся Антон.– Исполнять марш будет наш ансамбль! Ребята заранее спрячутся в этой комнате.– Ремизов показал на дверь спальни.– И в нужный момент…

– Здорово! – воскликнула Вольская-Валуа, уразумев, в чем дело.– Помолвка с оркестром! Масштаб и красиво! Ну, Антоша, ну, молодчина! Хорошо придумал…

– Шикарно, не правда ли?-сказал польщенный солист «Альбатроса».– Так я побежал? Инструмент надо привезти, аппаратуру…

– Беги, милый, беги,– напутствовала его Полина Семеновна.

– Только смотрите не проговоритесь,– попросил Ремизов.

Вернулся он с двумя парнями из ансамбля. Они перетащили в спальню свою электромузыкальную экипировку и при помощи Полины Семеновны замаскировали ее.

– До вечера,– сказал, уходя, Антон.

То и дело звонила Нина. Ее обещали отпустить с работы на пару часов раньше, но надо было еще побывать в парикмахерской.

– Не волнуйся, голубушка,– успокоила Полина Семеновна племянницу.– Делай свои дела, справлюсь без тебя. У меня, считай, почти все готово.

– А где Сережа?

– Как ушел с утра, так до сих пор не появлялся и не звонил.

Хотя Полину Семеновну и подмывало рассказать Нине, какой сюрприз приготовил Антон, она все же сдержалась.

Только Вольская-Валуа успела положить трубку, раздался звонок в дверь. Пришел Виленский с Зайцевым. Сергей Николаевич был озабочен.

– Полина Семеновна, дорогая,– сказал он, когда они прошли в комнату,– я так расстроен, прямо слов не нахожу…

– Что случилось? – встревожилась Вольская-Валуа.

– И почему я не могу жить и поступать, как все простые смертные? – продолжал в сердцах Виленский, набирая номер рабочего телефона Нины.– И мне же еще завидуют! Смешно!… Алло,– сказал он в трубку,– будьте добры Мажарову… Спасибо… Ниночка, ты? Хорошо, что застал… Понимаешь, ангел мой, я срочно должен вылететь в Москву… Если бы я мог задержаться! Лечу спецрейсом. Самолет через пятьдесят минут… Когда освобожусь? К сожалению, не знаю… Конечно, в силе! Да, люблю… Как только покончу с делами, тут же назад, в Южноморск. И заберу тебя насовсем в Москву… Прости, любимая, ждет машина… Целую!

Он подошел к Полине Семеновне и, приложив руку к сердцу, грустно произнес:

– И вы простите меня.– Виленский развел руками.– Увы, я не принадлежу себе…

– А как же помолвка? – растерянно, упавшим голосом спросила Вольская-Валуа.– Гости, стол…

– Считайте, я буду среди вас.– Виленский обнял Полину Семеновну за плечи.– Всем своим существом!… Поднимите бокалы за наше с Ниночкой будущее счастье…

– Сергей Николаевич,– осторожно напомнил Зайцев, показывая на часы.– Самолет могут задержать на пять – десять минут, но не больше.

– Едем, сейчас едем,– кивнул Виленский.– Не огорчайтесь, Полина Семеновна, мы в Москве такой пир закатим! А сегодня от моего имени поблагодарите всех тех, кто придет в этот дом. И запомните: помолвка не отменяется. Ни в коем случае!

Сергей Николаевич исчез в занимаемой им комнате, чтобы уложить чемодан.

– Так внезапно, так неожиданно…– не могла прийти в себя Вольская-Валуа.– Неужели и впрямь нельзя было отложить отъезд хотя бы до утра? – спросила она у референта Виленского.

– Что вы, Полина Семеновна! Самолет стоит, как говорится, под парами… Спецзадание! Вот так всю жизнь. Себе не принадлежим…

Полина Семеновна понимающе кивнула.

Виленский собрался буквально за пять минут. На прощанье он обнял тетку невесты и расцеловал ее в обе щеки.

– Не знаю даже, как вас благодарить,– сказал он прочувствованно.– За все, за все! И не говорю «прощайте»… До самого скорого!

Полина Семеновна поцеловала его в лоб, попрощалась с Зайцевым и, как только захлопнулась дверь, бросилась к окну.

Виленский с референтом сели в длинный черный «лимузин». Машина тут же сорвалась с места…

Вечером, в назначенный час, собрались гости. Нина была в новом вечернем платье. Сели за стол. Рядом с невестой символически был поставлен стул, а на стол – прибор для временно отсутствующего жениха. Торжество прошло по задуманному плану (правда, без ремизовского сюрприза). Внезапный вызов Сергея Николаевича в Москву для выполнения спецзадания в какой-то степени даже придал всему элемент значимости и необычности.

То и дело хлопало шампанское. Тосты следовали один за другим. Мажаровой желали счастья в будущей семейной жизни.

Когда Игорь вернулся со вступительного экзамена по математике и рассказал матери, что там произошло, Валентина Павловна не удержалась и поспешила к Мажаровым.

– Я ваша должница на всю жизнь! – облобызала она Нину.

– Сдал, да? – порадовалась вместе с соседкой девушка.

– Только благодаря вашему жениху! – воскликнула Валентина Павловна.– Но сколько пережил мой мальчик за каких-то полтора часа! Кошмар! События развивались прямо-таки драматически…

– Ну да? – охнула Мажарова.

– Нет, вы только послушайте,– продолжала Крюкова.– Берет Игорек билет. Труднейшие вопросы. И задача черт знает какая сложная. Игорь садится готовиться к ответу. Волнуется – ужас!

– А вы его предупредили?– перебила соседку Нина.

– Что вы, зачем это! Не дай бог, проговорился бы ненароком другим абитуриентам!… Так вот, потеет он над задачей… Тот самый Гаврилов несколько раз подходил к нему, стоял, смотрел, что мальчик делает. Манера у него такая. Чтобы не пользовались шпаргалками.– Валентина Павловна вытерла платочком вспотевшие ладони – так она до сих пор была взволнована.

– А дальше?-нетерпеливо спросила Мажарова.

– Короче, задачу Игорек до конца так и не решил…

– Как это?

– Говорит, запутался… А все уже сдали. Он один сидит в аудитории… В это время Гаврилова вызвали к ректору… Экзамен принимают двое, понимаете? И тот, другой экзаменатор, говорит: хватит, мол, думать, иди отвечать… Ответил Игорь на первый вопрос, подает решение задачи. И вы представляете, экзаменатор ставит Игорю двойку…

– Двойку?-ужаснулась Нина.

– Самую натуральную!… Тут возвращается Гаврилов и спрашивает: это ты Крюков? Игорь сквозь слезы ответил, что да. Гаврилов взял листок с решением задачи… Ну, а дальше – как в сказке… Гаврилов сказал, что хотя Игорь и не завершил задачу до конца, но нашел очень оригинальное, смелое решение… Представляете? Второй экзаменатор начал было спорить, но Гаврилов стоял на своем, что абитуриент очень способный, творчески мыслящий, пошел по трудному, но своему пути и достоин зачисления… И собственной рукой переправил двойку на пятерку!… Все говорят, что с Гавриловым такого еще не бывало! – Крюкова подмигнула Нине.– Но мы-то знаем, в чем дело! И какой аргумент нашел, а? Вот что значит звонок от самого Сергея Николаевича!

– Ну и хорошо,– сказала с улыбкой Мажарова.– Главное, закончилось благополучно.

– Не то слово! Прекрасно! А ведь на математике отсеялось больше половины абитуриентов!… Ниночка, милая, пойдемте к нам! Это событие необходимо как-то отметить…

– Я бы с удовольствием,– сказала Мажарова,– но жду звонка от Сергея.

– Передайте ему от меня самый сердечный привет! Вы не можете себе представить, как я благодарна ему. Я же мать!…

– Будем надеяться, что и остальные экзамены Игорь сдаст на отлично.

– Я теперь не сомневаюсь в этом.– Валентина Павловна многозначительно посмотрела на Мажарову и вдруг хихикнула: – Вашими молитвами…

Нина допоздна просидела возле телефона, но звонка из Москвы так и не было.

Виленский не позвонил ни на следующий день, ни на третий, ни на десятый. С тех пор как его вызвали внезапно в столицу, от Сергея Николаевича не было никакой весточки. Но Нина ждала. Ждала на работе, ждала дома, никуда не отлучалась по вечерам.

Полина Семеновна первое время говорила:

– Нечего изводить себя. Смотри, на кого ты стала похожа: похудела, глаза провалились… Ты должна быть в форме! Пойди погуляй, отвлекись…

Но Мажаровой казалось, что стоит только отлучиться, и именно в этот момент позвонит Виленский.

Шли дни, а от жениха не было ни слуху ни духу.

Вольская-Валуа начала потихоньку ворчать:

– Хоть бы открыточку прислал… Всего два слова…

Теперь, отправляясь в магазин или на рынок, она все чаще вздыхала, говоря при этом:

– Пора бы Сергею объявиться…

Это был намек на то, что с деньгами у обеих было весьма туго: помолвка потребовала солидных расходов.

А когда Нина в день получки вернулась без денег (зарплата ушла на покрытие долгов), Вольская-Валуа не сдержалась:

– Обижайся не обижайся, а мне не нравится. Так порядочные люди не поступают… Ел, понимаешь, на наш счет, пил, а…

– Что за мещанские разговоры! – перебила возмущенно тетку Нина.– Вы не имеете права!

– Имею! – в свою очередь перебила племянницу бывшая наездница.– Может, у него и бешеные деньги, а я тебе последние отдаю! Он, поди, сейчас икру трескает, а мы с тобой на макаронах сидим, копейки считаем!… Мог бы, между прочим, подкинуть, когда уезжал…

– Так ведь Сережа предлагал, но я отказалась… Я же вам рассказывала…

– Тоже мне гордячка нашлась! – фыркнула Вольская-Валуа.

– А кто меня учил: не мелочись? На такого жениха надо, мол, поставить все, что есть! Кто, а? – упрекала тетку Мажарова.

– Ладно, ладно,– несколько поостыла та.– Что теперь говорить… Я тебя не попрекаю. Просто обидно: лезешь из кожи вон, хочешь, как лучше, и обязательно что-то мешает!… Ну, хоть бы он еще на недельку задержался! Ей-богу, сделала бы все, чтобы вы уехали уже вместе… В загсе провернули бы быстренько. С его-то положением…

Разговоры о деньгах больше всего мучили Мажарову. И ведь речь шла о такой ничтожной сумме по сравнению с тем, что ее ожидало, когда она выйдет за Виленского. Дни, проведенные с Сергеем Николаевичем, вспоминались Нине как в волшебном сне: было так легко и красиво – рестораны, прогулки, наряды…

«До чего же мы рабы ничтожных бумажек! – с отчаянием думала девушка.– Надо жить так, чтобы не они властвовали над нами, а мы над ними… Так говорил и Сережа…»

Но как обрести эту желанную свободу, эту власть, Нина не знала. Но хотела. И ради этого была готова на что угодно.

Как-то забежал Антон. Первые слова его были:

– Что слышно от Сергея Николаевича?

– Он очень занят, Антоша,– неопределенно ответила Мажарова.– Но скоро освободится…

Ей было неловко признаваться, что жених пока ничем не дал знать о себе.

– Мне ничего не передавал?

– Господи,– раздраженно сказала Нина.– Человек только-только уехал, а ты…

– Понимаю, старуха, понимаю,– смутился Ремизов.

– Это сказка скоро сказывается, а дело…– назидательно произнесла Мажарова.

– Извини, Нинон,– виновато произнес Ремизов.– Просто все уже вот так осточертело! – Он чиркнул рукой по горлу.– Я взял и послал подальше…

– Кого?

– Ансамбль.

– Уволился? – удивилась Нина.

– Ну… Пусть кто-нибудь другой поет для пьяных рож… Понимаешь, неделю назад какой-то грузин заказывал одну песню за другой. Я, не щадя голоса, исполнял все его прихоти. А он, подлец, кинул мне всего рубль! Это было последней каплей. Нет, Антон Ремизов создан для более высокого полета, чем «Альбатрос»…

Бывший солист ансамбля улыбнулся своей шутке.

– А как у тебя с Верой?-поинтересовалась Мажарова.

– Да ну ее,– отмахнулся с гримасой Ремизов.– Рабоче-крестьянская кровь… Отсталая девица! Говорит, сначала распишемся… А на кой черт козе баян? Тоже мне богатство!

– Ясно,– усмехнулась Нина.– Не обломилось..

– Я даже рад. Свяжись с такой – крови попортишь ого-го!… Ну, чао, старушка!

– Чао.

– Если будет какой сигнал от Виленского…

– О чем речь, Антоша! Тут же звякну,– заверила его Мажарова.

Юрий Алексеевич Крюков позвонил домой в день, когда в университете вывесили списки прошедших по конкурсу абитуриентов. Трубку взяла Валентина Павловна.

– Ну как, Валюша?– взволнованно спросил кандидат наук.

– Хорошо, Юлик,– ответила спокойно и с достоинством жена.– Наш Игорь – студент! Да, да! Сама приказ читала…

У Юрия Алексеевича вырвалось какое-то нечленораздельное клокотание, потом он, справившись с нахлынувшей радостью, произнес:

– Ну что, мать, кто был прав? Я ведь говорил, что наш сын пройдет! И без всякого блата!

– Посмотрела бы, как ты сейчас пел, если бы не я,– усмехнулась Валентина Павловна.

– Валентина! – раздался в трубке строгий голос Крюкова.– Ты была у Журавского? Отвечай!

– Успокойся,– сказала жена,– у Журавского я не была. И вообще ни к кому в университете не обращалась…

Она решила ничего не говорить мужу. Во всяком случае, пока.

– Ну, слава богу,– вздохнул с облегчением Юрий Алексеевич.– Позови Игоря.

– У приятеля.

– Когда придет, поздравь от моего имени. Это же надо, еще вчера под стол пешком ходил, а сегодня – студент!

– Между прочим,– не удержалась от выговора мужу Валентина 'Павловна,– мог бы поздравить лично. Как все нормальные отцы. Хоть бы на недельку вырвался. Сын-то поступает в университет не каждый день…

– Валюша, тут у нас такая запарка!…

– А когда у тебя ее не было? – вздохнула Крюкова.– Скоро ждать из командировки?

– Одному аллаху известно. Работы на полмесяца…

Валентина Павловна знала: если Юлик говорит полмесяца, значит, на весь месяц, не меньше.

Вечером того же дня она пригласила в гости Мажарову.

Когда Крюкова позвонила к ней в дверь, Нина поначалу испугалась. Думала, Валентина Павловна пришла требовать долг. Девушка стала лепетать что-то, обещая отдать деньги в самое ближайшее время.

– О чем вы говорите, Ниночка? – сказала мать новоиспеченного студента.– Это я хочу с вами рассчитаться…

И вручила растерявшейся Мажаровой конверт.

– Две с половиной,– торжественно произнесла Крюкова.– Как и было условлено. Верно?

– Да, да, все в порядке,– пробормотала Нина.– Спасибо, большое спасибо…

– Милочка вы моя,– расчувствовалась Валентина Павловна,– я должна вас трижды благодарить. Вы когда-нибудь поймете мои чувства. Когда станете матерью. В молодости мы живем для себя. Потом – для семьи, детей…

– Рада, что смогла помочь,– скромно сказала девушка.

Уже у себя Крюкова достала из холодильника бутылку шампанского.

– Думала, Юлик приедет,– вздохнула она.– Не смог… А такое событие грех не отметить.

Мажарова хотела отговориться, но Крюкова настояла.

– Садитесь, садитесь. Тем более что вы имеете самое непосредственное отношение…

Нина покорилась. Выпили за поступление Игоря. Затем Крюкова стала расспрашивать о Виленском.

– Сережа настаивает, чтобы я ехала к нему,– сказала Мажарова.

Не открывать же соседке, что от жениха нет никаких вестей.

– А вы?

– Думаю перебраться в Москву только после того, как мы распишемся,– ответила Нина.

– Тоже правильно,– одобрила Валентина Павловна.– Надо ехать в качестве законной жены. Да, Ниночка, я давно хотела у вас спросить. Эта история в тресте ресторанов… Он имеет к ней отношение?

Мажарова пожала плечами, загадочно улыбнулась.

– Понимаю, понимаю,– кивнула Крюкова.– Конечно, неуместный вопрос. Но весь город только и говорит об этом. Еще бы! Восемь человек сняли. Троих уже взяли под стражу…

– И правильно,– усмехнулась Мажарова.– Обнаглели… Эх, если бы не такие люди, как Сережа, хапуги вовсе распоясались бы…

– Верно, верно,– сказала Валентина Павловна, разливая вино по бокалам.– Разрешите выпить за Сергея Николаевича?

– С удовольствием.

Нина была счастлива. Снова вернулись спокойствие и уверенность. Добрая тень Виленского приютила, спрятала ее от палящих лучей действительности.

И как приятно оттягивал карман халата конверт с деньгами…

– Ниночка,– вдруг страстно обратилась к ней соседка,– вы помогли мне один раз, так посодействуйте и во второй!

– Смотря в чем,– осторожно ответила Мажарова.

– Измучилась я,– жалобно произнесла Валентина Павловна.– Ютимся трое в одной комнатке. А ведь муж – кандидат наук, имеет право на дополнительную площадь. По закону! Да и Игорьку теперь нужна отдельная комната… Если бы вы взялись… Я имею в виду Сергея Николаевича… Попросите еще один раз. Его звонок председателю горисполкома – и вопрос будет решен… Ведь мы давно стоим на очереди. Другие получают, а мы…– Она махнула рукой.

– Что вы, Валентина Павловна! Квартиры – это очень сложно,– сказала Нина.

– В университет тоже было нелегко, однако…– Крюкова многозначительно посмотрела на девушку.– Только один звонок председателю…

– Звонок,– хмыкнула Нина.

– Я понимаю, что труднее…

– А риск?

– Чем больше риск, тем больше благодарность.– Валентина Павловна вышла и вернулась с пачкой денег.– Аванс – пять тысяч…

Мажарова завороженно смотрела на внушительную стопу купюр.

«Боже мой! – мелькнуло у нее в голове.– Вот она, свобода!»

– Поверьте, вы совершите доброе дело,– словно издалека доносился до Нины голос Валентины Павловны.– Осчастливите троих…

– Ладно,– выдавила из себя Мажарова; ей казалось, что эти слова произнесла не она, а кто-то другой.– Какую вы хотите?

– Трехкомнатную конечно же! – оживилась Крюкова.– И, если можно, поближе к центру…

– Постараюсь…

– А на Сиреневой набережной? – выдохнула Валентина Павловна.– Ну, в девятиэтажке?

– Делать, так делать,– ответила Мажарова, рассовывая деньги по карманам.

– Ниночка! – вырвалось у Крюковой.– Я буду молиться за вас по гроб жизни, хотя и неверующая…

…Когда Мажарова вернулась к себе, Вольская-Валуа молча протянула ей телеграмму. В ней сообщалось, что через день приезжает Михаил Васильевич, дядя Нины…

– Ну, тетя Поля,– с сожалением вздохнула девушка,– лафа кончилась… Завтра придется перебираться в общежитие…

Дело в том, что эта квартира не принадлежала ни ей, ни ее родителям.

Родилась и выросла Мажарова в небольшом городке Павловске, неподалеку от Южноморска. Тихое провинциальное захолустье наложило свой отпечаток на характер Нины – мечтательность. Она всегда пребывала в грезах о чем-нибудь необыкновенном. В детстве – о карьере киноартистки. И непременно знаменитой. Затем, когда подросла и окончила школу,– о жизни в большом городе с огромными домами и вереницами автомобилей. Идеалом для нее был Южноморск с его пестрой беспечной публикой и праздничным духом. Она ездила туда поступать в институт, но с треском провалилась, так как в школе училась средне. В ее родном Павловске было одно-единственное учебное заведение – финансовый техникум. Пришлось идти туда.

После техникума наступили будни – работа на захудалой фабрике и дом. Единственное увлечение – мечты. Теперь уже о блестящем муже – капитане дальнего плавания, крупном ученом, космонавте. Пищу для грез давал телевизор. Но у них в Павловске не было моря, отсутствовали крупные предприятия, а космодром находился за тысячи километров.

Местным женихам Нина отказывала. Постепенно претенденты иссякли. Годы уходили. И вот Нина решилась сама поехать в Южноморск: не придет же гора к Магомету.

В Южноморске, помимо тети Полины, родной сестры отца, жил еще один родственник – двоюродный дядя. Тоже Мажаров. Он приходился отцу Нины двоюродным братом.

Дядя, Михаил Васильевич, был человек суровый и родню не очень жаловал. Его поглощала единственная страсть – красивые, дорогие, старинные вещи. Деньгу Михаил Васильевич имел. И немалую. Считай, полгорода ходили с его зубными протезами и фиксами. Дантист он был, надо сказать, отличный, работал заграничным зубоврачебным оборудованием.

Его страсть разделила Михаила Васильевича не только с дальними, но и с ближайшими родственниками. Когда была жива жена, семья еще как-то держалась. Но с ее смертью дети дантиста – дочь и сын – повзрослев и встав на ноги, постарались уехать от скупердяя отца подальше. И общались с ним лишь посредством телеграмм по случаю дня рождения.

Приезд Нины в Южноморск не был желанным подарком для дяди. Надо было помогать девушке с устройством, предоставить хотя бы временное жилье. Михаил Васильевич болезненно воспринимал любое постороннее вторжение в его жизнь, а еще больше – в квартиру-музей.

Полина Семеновна взяла его в оборот. Брюзжа и ворча, дантист устроил так, что Нину по лимиту приняли на вновь построенный завод химического волокна (его директор сверкал прекрасной вставной челюстью, сработанной Михаилом Васильевичем), прописали и дали место в общежитии. Но работала она не у станка (заводу выделили лимит только для рабочих), а в бухгалтерии. Великая сила – блат…

На несколько месяцев в году – в самую жару – Мажаров был вынужден оставлять весь свой антиквариат на попечение Полины Семеновны: с какого-то времени у зубного протезиста стало пошаливать сердце, и врачи настоятельно советовали уезжать летом в более северные широты. С июня по август он проводил в Карелии, где теперь постоянно снимал домик возле озера.

Тетке было скучно и боязно одной в таких апартаментах. Да еще в городе произошло несколько квартирных краж, слухи о которых с неизменными преувеличениями распространились по всему Южноморску. Поэтому Вольская-Валуа попросила племянницу пожить вместе с ней у дантиста, что та с удовольствием и сделала.

И вот теперь хозяин ехал из Карелии домой.

Свое возвращение в общежитие Мажарова отметила вечеринкой, на которую пригласила девчат из других комнат. И даже комендант, суровая и строгая Раиса Егоровна, согласилась заглянуть к Нине на огонек и дала себя уговорить выпить рюмочку вина, чего с ней никогда не случалось. Все только потому, что в общежитии знали, чья Мажарова невеста.

Но ни восхищение подруг, ни почтительное отношение коменданта не радовали Нину. Переезд в здание с его казенным бытом, мебелью, общей кухней и душем еще больше обострил тоску. Ожидание становилось невыносимым.

Единственное, что не беспокоило,– это деньги. Из тех, что так нежданно-негаданно свалились, можно сказать, с неба, она отдала долги, расплатилась с тетей Полей, и еще осталась порядочная толика.

Чтобы поддержать репутацию будущей жены влиятельного и состоятельного человека, Мажарова не скупилась на затраты. И деньги таяли день ото дня. Такая уж особенность у денег. Тем паче – у шальных. Они, как магнит, притягивают людей, подобных Фаине Петровне.

Спекулянтка скоро проторила дорожку к Нине и в общежитие. Девушка не могла отказать ей: во-первых, неудобно, во-вторых, та еще могла ей пригодиться (и, по мнению Нины, в недалеком будущем), в-третьих, Фе Пе приносила вещи, которые соблазнят кого угодно.

И вообще лихорадка приобретения захватила Мажарову. Ей казалось, что уже само приобретение делает человека значительным, возвышает над другими.

Появление у Нины дорогих нарядов, роскошного заграничного магнитофона, умопомрачительной зажигалки (девушка начала курить, считая это признаком светскости) и других безделушек она объясняла Вере, с которой жила в одной комнате, тем, что родители выдали ей деньги на приданое.

Ах, эта Вера…

Все ей расскажи, объясни, растолкуй. Особенно нервировало Мажарову, когда Вера поднимала вопрос о Виленском.

Действительно, тянулись дни, недели, а Сергей Николаевич не ехал. Нине казалось, что девчонки втихомолку уже посмеиваются над ней (и правда, кое-кто судачил по этому поводу), а тут еще ближайшая подруга с расспросами. Нервы у Нины были на пределе.

Как-то у них с Верой произошел разговор, окончившийся ссорой.

– По-моему, так поступать, как твой Сергей, нельзя…– начала Вера.

Начала без всякого желания обидеть подругу и даже наоборот – из чувства сострадания.

– Значит, занят,– отрезала Мажарова.

– Так невеста же…– продолжала Вера.– Я просто удивляюсь… В книгах вон пишут, как влюбленные бросают самые важные дела, а раньше из заточения, из крепостей бежали, чтобы только увидеть любимую…

Вера обожала романы про рыцарей, мушкетеров и прочих романтических героев. Она собирала макулатуру и таскала на приемный пункт ради томиков Дюма, которыми зачитывалась по ночам.

– А может, он за границей! – не сдавалась Нина.– И не имеет права давать о себе знать!

– Прямо уж! – возразила Вера.– Моей тете муж даже из Антарктиды звонил. По радиотелефону. Из Антарктиды! А это на другом конце планеты…

– Ну что ты пристала? – взвилась невеста Виленского.– Как пиявка, ей-богу!

– Просто дико… Чтобы в наше время всемирной коммуникации…– вставила было Вера только что вычитанное в газете слово.

Но Мажарова рыкнула на нее:

– Заткнись! Завидно, так и скажи!

– Что, что? – опешила Вера.

– Ну какие у тебя кадры?– презрительно скривилась Нина.– Один шоферюга, другой – слесарь… Ты просто бесишься от зависти…

– Зато честные! – выкрикнула Вера, покраснев от обиды.

– Что ты имеешь в виду? – многозначительно прошипела Мажарова.

– А то… Может, твой Виленский – мошенник!– запальчиво ответила Вера.– Увидел, в какой квартире и обстановке ты живешь, вот и… А как узнал, что ты общежитская…

– Как ты смеешь! – Нина даже ногой топнула.– Сергей Николаевич… Сергей Николаевич…– Она задохнулась и некоторое время молчала, гневно глядя на соседку по комнате.– Да он сам имеет денег дай бог!… И вот какое кольцо подарил! – ткнула Нина под нос подруге подарок жениха.– И не забывай, Сережа – член коллегии!…

– По телевизору тоже показывали одного,– усмехнулась Вера.– Выдавал себя за генерала. А сам столько женщин обманул, что не сосчитать… Предлагал руку и сердце, потом обирал их – и поминай как звали… Судили голубчика, десять лет дали…

Это было последней каплей. Мажарова бросилась на Веру с кулаками, та завизжала и выскочила в коридор. Нина бросилась на кровать и разрыдалась.

Слова подруги каленым железом впились в сердце. А главное, они разбередили в девушке ее же сомнения, которые с недавних пор не давали ей покоя.

«Нет-нет,– отгоняла их от себя Нина.– Ведь он жил не где-нибудь, а в «Прибое»! Даже сам директор гостиницы вытягивался перед ним!… А личный референт, Зайцев? А приемы на даче «Розовые камни»? А восточный шейх со слугой? Генерал, который бегал для Сергея за спичками? В конце концов, звонки министра из Москвы?…»

Она вспомнила, как Виленскому было все легко и доступно – прогулки на яхте, билеты на концерты, места в оперном театре и многое другое, что простым смертным дается с превеликим трудом. Нина постепенно успокоилась. Сергей Николаевич есть Сергей Николаевич, могущественный, влиятельный, богатый. И он вернется к ней. Непременно вернется. А Верке просто завидно…

Несколько дней они не разговаривали друг с другом. Вера не выдержала, попросила прощения, и мир кое-как восстановился.

А тут случилось такое…

Беря «аванс» у Крюковой под обещание помочь в получении квартиры, Нина была уверена, что дело это каким-то образом удастся со временем уладить. Расчет, естественно, строился на замужестве. Она не сомневалась, что богатый и всесильный Виленский выручит в любом случае – или поможет семье кандидата технических наук въехать в вожделенную квартиру, или она вернет Валентине Павловне пять тысяч. Что для Сергея пять тысяч!…

Дом на Сиреневой набережной заложили в конце прошлого года. И хотя коробка здания была уже готова, ничто не предвещало быстрого окончания остальных работ. Всякая там окраска, оклейка, настилка… Строителей в газете ругали. Не сдавали они объекты в срок.

Да что далеко ходить за примером: жилой дом для их комбината строили три года, а потом еще год устраняли недоделки после сдачи. А жильцы, получив ордера, въехали еще лишь через восемь месяцев – не ладилось то с водоснабжением, то с канализацией…

Обещая настырной Крюковой трехкомнатную квартиру на четвертом (непременно!) этаже, с лоджией на море (разумеется!), Нина была спокойна – развязка наступит еще не скоро. К тому времени она будет женой члена коллегии.

Однако Мажарову подвели. И кто бы мог предполагать – склоняемые на все лады строители!

Оказывается, в той самой башне-девятиэтажке на Сиреневой набережной проходил конкурс лучших бригад отделочников, собравшихся со всей области. Так что дом сдали со значительным опережением графика и на оценку «отлично».

Об этом невесте Виленского радостно сообщила заявившаяся в общежитие Крюкова.

– Ниночка, вы не можете себе представить, какая чудная квартирка! Я только что оттуда!

– Какая квартирка? – переспросила ошеломленная девушка.– Откуда оттуда?

И Валентина Павловна рассказала ей, что ходила смотреть свое будущее гнездышко (найти его не составило труда: один подъезд, а на четвертом этаже всего одна трехкомнатная квартира). Поведала и о конкурсе, и о досрочной сдаче.

– Вы знаете, у нас прекрасные соседи,– возбужденно продолжала Крюкова.– Директор гастронома, дочь генерала, очень милая молодая женщина. Она была так рада познакомиться со мной… Но я-то знаю почему…

– Уже въезжают? – выдавила из себя Мажарова, чувствуя, что у нее холодеет под ложечкой.

– Ну да! Выдают ордера,– ответила жена кандидата наук.– Вот я и пришла посоветоваться: подождать, когда вызовут в горисполком, или пойти завтра к председателю…

– Нет-нет! – вырвалось у девушки.– Я сама… Узнаю и… И тут же сообщу вам.

– Понимаю, понимаю,– согласно закивала Валентина Павловна.– Зачем лишний раз афишировать? День-другой не имеет значения… Столько ждали, так чего уж…

Нине кое-как удалось выпроводить Крюкову. Уходя, та сказала:

– Скоро из командировки возвращается мой Юлик. Представляете, какой его ждет сюрприз!…

«Это конец!» – оборвалось все внутри Мажаровой, когда за соседкой дяди закрылась дверь.

Ну сколько можно потянуть? Самое большее – неделю. И то вряд ли. Эта настырная баба не успокоится, будет надоедать, непременно опять пойдет проведать свое «гнездышко». А дом заселяется. И где гарантия, что уже завтра не въедут настоящие хозяева? И тогда…

От этого «тогда» Мажарова пришла в ужас.

«Что делать? Боже мой, что же делать? – лихорадочно билось в голове.– Единственный выход – возврат Крюковой «аванса»… И сказать, что с квартирой сорвалось. Но где взять такую сумму?»

От денег, которые были недавно у девушки, остался, как говорится, один пшик.

Первой мыслью было – продать все! И наряды, и вещи, которыми так щедро снабдила ее Фаина Петровна. Но когда Мажарова стала предлагать их подругам, то поняла: девчонкам из общежития это не по карману. Да и на самом деле Фе Пе, мягко выражаясь, хорошо попользовалась Нининой широтой: Мажарова, оказывается, переплачивала спекулянтке в три-четыре раза. Даже избавившись от всего, не набралось бы и трети нужной суммы.

Тогда девушка перебрала всех, кто мог бы ее выручить.

Тетка? У Полины Семеновны на книжке не было и пятисот рублей…

Дядя? У того снега среди зимы не выпросишь…

Антон? С тех пор как Ремизов бросил ансамбль, он сам крепко сел на мель…

Подумала Нина и о родителях. Ей стало еще тоскливее и страшнее…

Мать всю жизнь была учительницей. В последнее время ее замучил радикулит, и все же она не шла на пенсию, считала своим долгом помогать дочери. У нее болела душа за Нину, которая до сих пор так и не устроила свою семейную жизнь. Слала дочери то на новое платьишко, то на туфлишки…

Отец… Тихий, незаметный человек. В отличие от своего двоюродного брата-дантиста, его никогда не интересовали деньги. Он проработал в маленькой местной типографии наборщиком около сорока лет, не заработав не только на антиквариат – в доме не было приличного мебельного гарнитура… Какие уж там сбережения…

«За что, за что они должны получить такой жестокий удар? – терзалась Нина.– Единственная дочь – в тюрьме! Из-за кого? Из-за этой противной Крюковши! Подавай ей, видишь ли, роскошную квартиру в центре! Может, она еще захочет, чтобы ее муженька пристроили в Москве? Министром?!»

Ах, как сладко, когда есть на кого обратить ненависть! Тогда и отчаяние переносится легче…

Промучившись пару дней, Мажарова пришла к выводу: почему, собственно, она должна возвращать Крюковой деньги? Почему?

Нина припомнила наставления Вольской-Валуа, которая учила: если хорошенько поразмыслить, то даже из безвыходной ситуации можно извлечь выгоду.

И девушка решила: одним выстрелом надо убить двух зайцев. Правда, был риск. Большой риск.

А что поделаешь, когда обстоятельства вынуждают? Голова-то одна…

Валентина Павловна эти два дня не жила – она пребывала в золотисто-розовом сне. Наконец-то ее мечта сбывалась. Жить в новом доме на Сиреневой набережной – это уровень! Престижно! Ни один из их знакомых не мог даже и подумать об этом…

Крюкова обошла все мебельные магазины. И уже твердо знала, в какой комнате что будет стоять. В столовой – очень милый гостиный гарнитур югославского производства. Не полированный, но с резьбой! Крик моды! Для спальни, по ее мнению, вполне подходила финская мебель. Темных тонов. Игорьку тоже имелось что купить. Не дорого, но со вкусом.

Проинспектировала Валентина Павловна и магазины тканей, ковров, посуды. В глазах у нее стоял туман красок, форм, силуэтов… Мысленно прикидывая, во что обойдется оборудование будущих апартаментов, она понимала: сбережений не хватит. Но были ведь родные, друзья. Одолжат. А отдавать… Что ж, теперь она заставит Юлика поскорее закончить докторскую, опубликовать наконец монографию, которую он никак не отнесет в издательство. И вообще убедит его, что пора уже занять такой пост и положение, на которое ее муж имеет полное право.

Крюкова верила: с переездом в девятиэтажку жизнь их должна перемениться коренным образом.

Ее так распирало, что она не выдержала и похвасталась перед соседкой. Потом, засев за телефон, обзвонила кое-кого из приятельниц, сообщив, что на днях получит квартиру. Когда ее спрашивали, где именно, она с гордостью отвечала, что на Сиреневой набережной. Приятельницы охали, поздравляли, а Валентина Павловна торжествовала, радуясь произведенному эффекту.

Во время одного из таких телефонных разговоров раздался звонок в дверь. Долгий и настойчивый.

Крюкова открыла и, когда увидела на пороге Мажарову, то невольно отшатнулась: на Нине, что говорится, лица не было.

– Вы одна? – бледными дрожащими губами произнесла девушка.

– Да… А что случилось? – У Валентины Павловны нехорошо екнуло в груди.

– Не звонили? Не приходили?…– чуть слышно спросила Мажарова, которая, как было видно, еле стояла на ногах от какого-то необычайного волнения.

– Кто должен был звонить?… Прийти?…

Мажарова вошла в коридор и прислонилась к закрытой двери.

– Все… Все пропало…– выдавила она из себя, и от беззвучных рыданий у нее задрожал подбородок.

Крюкова подхватила ее под руки, дотащила до дивана.

– Как я могла согласиться! Зачем мне надо было связываться? – обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, причитала девушка.

Валентина Павловна бросилась на кухню и принесла стакан воды с валерьянкой.

– Объясните, ради бога, что случилось? – спросила она, с трудом заставив Нину проглотить лекарство.

– Ужас… Ужас…– бормотала Мажарова.– И все из-за вас! – Она метнула на Крюкову гневный взгляд.– Арестовали!…

– Сергея Николаевича?! – воскликнула Валентина Павловна, невольно опускаясь на диван рядом с девушкой.

– Нет-нет! Сережа ничего не знает! – замахала руками Нина.– Скажите честно, вы никому не проболтались про квартиру?

Крюкова так и обмерла: буквально две минуты назад она вела беседу именно об этом.

Видя ее замешательство, Мажарова повторила настойчивее:

– Умоляю, скажите правду!

– Ну что вы, Ниночка… Я же понимаю… Конфиденциально, так сказать…– залепетала Валентина Павловна.

– Значит, никому? – пристально посмотрела ей в глаза Нина.

Крюкова как-то нерешительно покачала головой.

– Да ведь все ваши соседи уже знают! – возмущенно сказала Мажарова (эту информацию она получила от Вольской-Валуа).

Валентина Павловна совсем растерялась. Помявшись и поерзав на диване, она наконец призналась:

– Понимаете, намекнула одной знакомой… Вскользь и неопределенно… Но поверьте! – схватила она Нину за руку.– Это надежный человек! Ближайшая моя…

– Я так и знала! – выкрикнула Мажарова, вырвав свою руку от Крюковой.

Она откинулась на спинку дивана и долго сидела молча, бессмысленно глядя перед собой.

Валентина Павловна боялась даже пошевелиться.

– Что вы наделали? – повернулась к ней Нина.– Вы… Вы убили меня! Слышите! Из-за вас я сяду в тюрьму!… Да знаете, что им уже известно все? И как ваш Игорь попал в университет, и каким образом вам выделяют новую квартиру… Меня допрашивали, слышите!…

При каждом слове Мажаровой жена кандидата наук становилась бледнее и бледнее.

– Как?… Откуда… известно? – с трудом выдавила она.

– Не надо было болтать! – пригвоздила ее Мажарова.

Валентина Павловна почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Но Нина продолжала:

– Меня три часа мучил следователь… Я, конечно, все отрицала… Но ведь на деньгах ваши отпечатки пальцев! Ваши, понимаете!… Он показал мне экспертизу… Отпереться вам теперь не удастся…

– Господи! – охнула Валентина Павловна.– Я-то в чем виновата?

– Как в чем? В даче взятки!

– Деньги… Отпечатки… Взятка… Ниночка, дорогая, что же делать? – заломила руки Крюкова.– И… И кого арестовали? Вы не объяснили…

– Человека, через которого устроили Игоря…

– Ага, понимаю,– машинально кивнула Крюкова.

– Он же и квартиру вам делал…

– Что же теперь будет?– Валентина Павловна с ужасом посмотрела на девушку.

– Что, что! – в отчаянии хрустнула пальцами Мажарова.– Ждать ареста! Уже есть ордера. И на меня, и на вас… Мне их следователь показывал… Ах, какая же я дура! – Нина снова залилась слезами.

– А Сергей Николаевич?… Неужели он?…– с надеждой прошептала Крюкова.

– Замолчите! Не позорьте его светлое имя! – закричала на нее Мажарова.– Мало того что вы разбили мое счастье…

Крюкова бухнулась перед ней на колени.

– Простите, Ниночка! Простите! Скажите, что можно?… Что я могу?…

– Поздно!… Поздно!…

Девушка всхлипывала тише и тише.

– Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать,– словно саму себя убеждала Крюкова, расхаживая по комнате.– Ну, давайте подумаем вместе, помозгуем!…

– Есть еще один человек,-нерешительно произнесла Мажарова.– Друг Сергея… К тому же хорошо знаком со следователем…

– Так-так-так,– присела рядом Крюкова, внимая каждому слову девушки.

– Мне удалось узнать… У следователя вторая семья… Алименты… Он может пойти… Надо ему…

– Дать?– обрадовалась Валентина Павловна.– Дадим! Сколько?

– Да погодите вы! – оборвала ее Мажарова.– Уже раз дали…

– Молчу, молчу,– прижала руки к груди Крюкова.

– Надо ведь с умом… Не пойдешь же прямо…– Нина замолчала, вздохнула, приложила пальцы к губам – думала.

Валентина Павловна почтительно ожидала.

– Эх! – сказала в сердцах Мажарова.– Не доверяю я вам!… Не умеете вы держать язык за зубами…

– Теперь буду держать! Клянусь сыном!

– Значит, следователю десять, не меньше,– хмуро произнесла Нина.

– Десять тысяч?! – вырвалось у Крюковой.– Откуда у меня?

Мажарова смерила ее презрительным взглядом, как когда-то Фаина Петровна Вольскую-Валуа.

– Хорошо,– зло усмехнулась она,– выпутывайтесь сами… А уж я как-нибудь позабочусь о себе…

– Десять, так десять,– обреченно кивнула Крюкова.– Но где гарантия, что все кончится и нас не тронут?

– Возьмет деньги – будет связан с нами одной веревочкой… Но главное слово за прокурором,– железным голосом продолжала Мажарова.

– Еще и ему? – простонала несбывшаяся квартировладелица в роскошном доме на Сиреневой набережной…

Подсчитывали и рядились до позднего вечера.

Громко, как это почему-то принято в ресторанах, играл оркестр, на столе были выставлены самые дорогие закуски, те, которые не заказывают женам; торчала из серебряного ведерка бутылка шампанского для дамы, а для кавалера стоял марочный коньяк, лежала пачка «Мальборо» и сногсшибательная японская зажигалка. Был уют и интим. Но разговор за столом шел не интимный. Просто дружеский. Ибо Антон не претендовал на руку и сердце Нины. Он зашел к ней в общежитие грустный и пришибленный от последних неудач – никуда его петь не брали.

– Прошвырнемся в кабак? – предложила Мажарова.

Ремизов выразительно вывернул карманы брюк.

– Я приглашаю,– сказала Нина.

В «Прибой», естественно, не пошли. Но в Южноморске имелись рестораны не хуже.

Бывший солист ансамбля «Альбатрос» много пил, но не хмелел. И плакался собеседнице в жилетку.

– Предки пилят – повеситься хочется,– говорил он, смоля одну сигарету за другой.– В тунеядцы записали…

– Тебе же нельзя курить, Антоша! – переживала за него Нина.– Голос ведь!…

– На кой он мне теперь! – отмахнулся Ремизов.– Пойду на сейнер… Когда-то я ходил на путину… Возьмут.

– Хватит кукситься! – бодрилась Мажарова, сама наполняя бокалы.– Вот приедет Сергей Николаевич…

– Только на него вся надежда,– вздохнул Ремизов.

У Нины настроение было несколько лучше. В ресторанах она забывалась. Казалось, что именно здесь начинается настоящая жизнь. Особенно когда с легкостью швыряешь на стол для расчета крупные купюры…

Перед тем как уходить, Нина достала из сумочки пачку десятирублевок с банковской бумажной лентой и, распечатав, отсчитала небрежно несколько штук. Ремизов, не скрывая зависти, произнес:

– Есть же люди…

– Такого добра у меня…– усмехнулась Мажарова, бросая в сумку остальные деньги, словно это была мелочь.

Антон недоверчиво покачал головой.

– Не веришь? – несколько обиделась девушка.

Она достала из сумки сберегательную книжку, раскрыла ее и протянула Ремизову.

Тот присвистнул.

Сумма настолько поразила его, что он долго не мог прийти в себя. Дар речи вернулся к Антону только в такси.

– Знаешь, какая у меня идея,– решил поделиться он с Мажаровой.– Все равно болтаюсь без дела… Хочу на недельку в Москву махнуть… Брательник обещал одолжить мне башлей… Поразвеюсь там… Заодно попробую найти Роберта…

– Референта Сергея Николаевича? – заволновалась Нина.

– Да, Зайцева… Не знаю, удобно ли…

– Удобно, удобно! – горячо заверила Мажарова.– И зачем Роберта? Ты уж, Антоша, найди самого Сергея Николаевича… Впрочем, вряд ли он в Москве, не то объявился бы… Но ты узнай адрес…

– А как? – спросил Ремизов.

– Очень просто,– ответила Нина.– В паспортном столе.

– Это мысль! – согласился Антон.– Но я знаю, что есть люди, адреса которых не дают. И номера телефонов тоже.

– А ты постарайся! Понимаешь, это ведь не только для меня! Сережа и тебе обещал кое-что…

Для того чтобы Ремизов мог посвятить в Москве поискам Виленского столько времени, сколько понадобится, Мажарова отвалила ему двести рублей.

В Южноморске догорал бархатный сезон, самый пленительный для курортников, а в столице стояла холодная осенняя погода, с ветром и мокрым снегом.

Ремизов бегал по Москве с красным насморочным носом, отчаянно зяб в плаще. А побегать пришлось изрядно.

В Мосгорсправке ему дали адреса нескольких Виленских, а также десятка два Зайцевых. И жили они в разных районах столицы.

Отправляясь каждый раз по очередному адресу (частенько к черту на кулички), Ремизов с замиранием сердца ожидал увидеть знакомое лицо. Но список адресов постепенно исчерпывался, а это оказывались другие Сергеи Николаевичи и Роберты Ивановичи.

Остановился Антон у дальних родственников (седьмая вода на киселе), которых явно стеснял, и день ото дня чувствовал, что весьма осчастливил бы их, уехав в свой родной Южноморск.

Когда все адреса кончились, Антон попытался найти дорогих сердцу гостей его города каким-либо другим способом. Зашел в несколько министерств в центре Москвы, сумел даже попасть на Центральное телевидение (пропуск через знакомых устроили все те же родственники). Но, увы, никто не слышал о члене коллегии Виленском, а тем более о его референте Зайцеве…

Разошлись деньги, взятые взаймы у брата и презентованные Мажаровой. На последние Антон купил билет в Южноморск. На купейный вагон не хватило.

Ремизов приехал на вокзал за полтора часа до отхода поезда. Ему осточертела Москва, с ее толчеей, переполненным транспортом, промозглой погодой и бесприютностью. Антону уже не нужны были ни Виленский, ни Зайцев – поскорее бы домой, на солнышко, к морю. Что скажет Нина, ему было наплевать. Пусть едет в столицу сама. А он сыт по горло…

Южноморск, родной ресторан «Прибой», где он пел по вечерам, Ремизову теперь казались раем.

Антон стоял возле буфета, дожевывая булочку, с каким-то облегчением думал: слава богу, он не будет наконец видеть эту толпу людей, бесконечно текущих откуда-то и куда-то. Нескончаемый поток безликих индивидуумов…

И вдруг…

Сначала Антон подумал, что ему померещилось. Но когда он получше вгляделся в человека в длинном кожаном пальто, покупающего газету в киоске «Союзпечать», то чуть не вскрикнул от радости.

Это был Роберт Иванович Зайцев.

Зайцев взял сдачу, на несколько секунд задержался, разглядывая в витрине обложки журналов, и этого времени хватило, чтобы Ремизов сумел продраться к нему сквозь поток людей.

– Роберт! – срывающимся от волнения голосом крикнул Антон, боясь, что тот исчезнет, поглощенный человеческим коловоротом.– Роберт Иванович!…

Зайцев удивленно посмотрел в его сторону. И когда Ремизов подбежал к референту, тот улыбнулся.

– Антон! Ты? Какими судьбами?

– Понимаешь… поезд…– счастливо лепетал Ремизов, тряся руку доверенному лицу Виленского.– Через час… Как я рад… И вот – уезжаю…

– А-а, уезжаешь… Я думал, тебе в город. А то мог бы подвезти. У меня машина…

– Роберт Иванович, я вас искал… И Сергея Николаевича! – сыпал Ремизов, стараясь сообщить самое главное.– Нина просила…

Они отошли в сторонку. Антон рассказал референту Виленского, как любит своего жениха Мажарова, как переживает и томится.

– Патрону приятно будет услышать это,– сказал Зайцев.– А вообще как она?

– Нинон? Процветает…

И он поведал Зайцеву о тех нарядах, какие невеста Виленского приобрела для будущей жизни в Москве, сколько у нее на сберкнижке и что именно Нина командировала его в столицу на поиски Сергея Николаевича.

– Уж скорее бы он приехал,– заключил Ремизов.– А то она устала ждать… Отчаялась…

– А зря,– нахмурился Зайцев.– Патрон сам извелся… • '

– Где он? – вырвалось у Ремизова.

– Э, брат, чего хочешь знать,– похлопал его по плечу Роберт Иванович.– Как ты думаешь, держал бы меня Сергей Николаевич, не умей я хранить государственные секреты?

– Прости, старик,– сказал Ремизов, снова переходя на тот тон, который установился у них там, в Южноморске.– Значит, можно передать?…

– Не только можно – нужно! Днями нагрянем в ваш благословенный город… Насколько мне известно,– многозначительно улыбнулся Зайцев.

– Слушай, Роберт, а меня ты не забыл? – решился наконец напомнить о своих делах Антон.

– Господи! – вздохнул референт.– Провинция есть провинция… Это у вас там сплошной треп, а здесь, в столице…

– Ну и как? – загорелись глаза у бывшего солиста ансамбля «Альбатрос».

– Послушай, старина,– серьезно начал Зайцев,– был о тебе разговор где надо… Тебя пригласят в ЦеТе в этом году…

– На Центральное телевидение! – воскликнул Ремизов.

– Да, на конкурс. Но в этом году ты лауреатом не будешь. Усек?

– Усек,– несколько погрустнел Антон.

– Только дипломантом,– чуть усмехнувшись, продолжал Зайцев.– А вот на следующий год… Понял? Тактика.

– Вот теперь ясно, как апельсин,– расплылся в улыбке Ремизов.

– Получишь первую премию. Это даст тебе право претендовать на положение солиста Всесоюзного радио и Центрального телевидения…

– Спасибо… Я… Спасибо…– Антон схватил руку Роберта и долго тряс ее.

– Дальше – дело за тобой,– осторожно освободился от него Зайцев.– Фестивали в Варне, Со-поте, Сан-Ремо… Старайся сам. Наше дело – вывести на орбиту…

Объявили посадку. Зайцев взял адрес общежития Мажаровой и на прощанье облобызал Ремизова.

Среди пассажиров этого поезда Антон был самым счастливым человеком.

Референт Виленского знал, что говорил. Телеграмма, пришедшая буквально через пару дней после возвращения Ремизова в Южноморск, сообщала, что Сергей Николаевич вылетает к невесте. Заветное послание отнесла к Мажаровой сама Раиса Егоровна.

– «…Обнимаю, целую, твой Сергей»,– дочитала Нина и, обняв комендантшу, закружила по комнате.– Видите, видите! Едет… Летит!

– Радуйся, голубка, радуйся, твое дело такое,– расчувствовалась суровая управительница женского общежития.– Встречай своего суженого…

– Раиса Егоровна,– воспользовалась случаем Мажарова,– ничего, если мы устроим прием здесь?

– Зачем же здесь,– солидно ответила комендант.– В красном уголке будет сподручнее… Жених-то твой не простой смертный…

– Нет-нет! – поспешно отказалась Нина.– Спасибо. Мы уж в нашей комнате… Уютней. И без особого шума…

– Ну, смотри сама. Я хотела, как лучше…

Но особенно торжествовала Мажарова, когда с работы вернулась Вера. Дав ей прочесть телеграмму, Нина не без ехидства сказала:

– Ну что, съела? Так кто мошенник?

– Брось, Нинча,– смутилась подруга.– Нашла о чем вспоминать…

– А ты говорила: бросил, потому что общежитская,– не унималась Мажарова.– До чего же вы все примитивные! Потому что серые… А для Сережи главное – человек! Поняла?

Вера полностью признала свое поражение и, чтобы замолить свою вину, взялась помогать в устройстве банкета по случаю приезда Виленского.

А подготовка развернулась грандиозная. Раиса Егоровна не пожалела даже ковровую дорожку, которая покидала каптерку в особо важных случаях, например, если обещало нагрянуть высокое начальство или другая какая авторитетная комиссия.

В день приезда Сергея Николаевича из кухни на этаже, где жила Нина, разносились по общежитию ароматы, сводившие с ума всех обитателей, привыкших к постным запахам столовки. Это колдовала Полина Семеновна.

Ремизов снова бегал по магазинам, заглянул по знакомству в буфет «Прибоя».

Приближался торжественный час. В комнате Нины и Веры был накрыт стол. Такой, за который не стыдно было посадить Виленского.

Мажарова, одетая в новое платье (результат последнего визита Фаины Петровны) и туфли, не могла найти себе места.

Вера и Антон дежурили внизу, в вестибюле, чтобы торжественно встретить и проводить жениха к невесте. Вольская-Валуа несла вахту на кухне у духовки, в которой томилась индейка.

И когда в дверь раздался стук, Мажарова подскочила к ней в один миг.

В комнату ввалилась Крюкова. Она была в стареньком платье, сбившейся косынке и с узелком в руках.

Мажарова так и застыла с открытым ртом.

Валентина Павловна, не поздоровавшись, плюхнулась на стул.

– Нина, вы передали кому надо деньги?– задыхаясь спросила она.

– Конечно! – пришла наконец в себя девушка.– Но почему вы здесь? Вас не должны видеть у меня! Ни в коем случае!

Но Крюкова ее не слушала.

– Звонили… Инспектор…– лепетала она в ужасе.

– Откуда? Какой еще инспектор? – опешила Мажарова.

– Откуда же еще могут, как не из милиции… Про ордер говорили…

– Ордер? – воскликнула Нина.

– Ну да! Вы же сами говорили, что следователь показывал ордер на арест…

– Что вы мелете? Никто нас арестовывать не собирается! И кто вам сообщил такую чушь? – зло сказала Мажарова.

– Игорь… Сын… Меня не было дома… Позвонили. Сказали, чтобы я пришла сегодня же… Умоляю, пойдемте вместе. С повинной… Расскажем, как было…

– Успокойтесь! Слышите! Возьмите себя в руки!– зашипела на нее Мажарова.– Дело закрыли, понимаете, закрыли! И мне твердо заявили: все концы в воду…

Валентина Павловна замотала головой.

– Я читала, что чистосердечное признание учитывается,– продолжала она.– Это наш единственный шанс… Я вот уже и вещички собрала,– показала Крюкова узелок.

И сколько Нина ни пыталась ее разубедить, что идти в милицию ни в коем случае не надо, Валентина Павловна твердила свое…

Впервые я соприкоснулся с этой историей, когда ко мне позвонил в конце рабочего дня дежурный по горуправлению внутренних дел майор Крылов.

– Товарищ Измайлов,– сказал он,– у меня тут один посетитель… Что-то непонятное произошло с его женой… Можно, мы подъедем к вам?

– Конечно,– ответил я.

Минут через двадцать в мой кабинет уже входил Крылов с взволнованным мужчиной лет сорока пяти. Он представился: Юрий Алексеевич Крюков.

По словам кандидата наук, он, вернувшись из длительной командировки, застал дома странную картину. Дверь была не заперта, в квартире – ни жены, ни сына. Более того, исчезли почти все вещи: мебель, посуда, ковры, телевизор, транзисторный приемник, стереоустановка, шуба и дорогие платья жены, библиотека, которую они столько лет собирали для сына. Но самое удивительное – на подоконнике он нашел записку от супруги.

«Юлик, дорогой! – писала жена.– Прости! Я виновата перед тобой и Игорьком. Проклинаю себя! Господи, почему я не послушалась тебя? Я запуталась, связалась со взяточниками. Пришлось продать все. Теперь меня должны взять под стражу. Я решила пойти в милицию с повинной. Люблю тебя и сына. Твоя Валентина».

Сумбурная записка. Прочтя ее, Крюков бросился к соседям. Но никто не знал, где его жена, где сын Игорь и что, собственно, произошло. Юрий Алексеевич побежал в ближайшее отделение милиции. Там его жена не появлялась и о решении арестовать ее не было известно.

Крюков на этом не успокоился и добрался до городского управления внутренних дел. Майор Крылов по его просьбе обзвонил по телефону все райотделы милиции, районные прокуратуры, но ничего не узнал о судьбе Валентины Павловны. (Что никто из следователей городской прокуратуры не арестовывал Крюкову, я знал: за санкцией пришли бы ко мне.)

Я попытался выяснить у убитого горем супруга, о каких взятках идет речь в записке. Крюков клялся, что понятия не имеет. Мне показалось, что он был искренен. Его больше всего пугало, что с женой. А вдруг она что-нибудь с собой сделала? Основания для тревоги, как я выяснил, были нешуточные. И вообще, вся эта история весьма настораживала.

Мы посоветовались с Крыловым, как быть. Майор предложил, чтобы этим делом занялся угрозыск. И вызвал двух сотрудников из горуправления милиции – старшего инспектора капитана Линника и лейтенанта Гурко. Они уехали вместе с Крюковым, пообещав доложить мне о результатах своих действий.

Часа через два позвонил Линник и взволнованно сообщил, что приедет с известиями чрезвычайной важности.

– Крупная птица попала к нам в руки,– сказал капитан.

– Жду,– ответил я.

Через пятнадцать минут он уже входил в мой кабинет.

– Крюкова-таки пришла в милицию,– первым делом доложил старший инспектор угрозыска.– Правда, долго шла. Никак не решалась, бродила по городу… А теперь по порядку…

Как следовало из его рассказа, из прокуратуры они первым делом направились в дом на Молодежном проспекте, где застали сына Крюковых, Игоря. Вот уж за кого нужно было по-настоящему опасаться! Оказывается, сегодня днем мать призналась сыну, что в университет он поступил за взятку. Рассказала она ему и то, что связалась с каким-то человеком, который обещал устроить им квартиру на Сиреневой набережной. Тоже за приличную мзду. И все это, по словам Валентины Павловны, вскрылось. Не помогли ни деньги, ни связи. И теперь ее ожидала тюрьма.

Игорь был потрясен Он не помнил, как убежал из дома и где бродил.

Капитан Линник попытался выяснить у парня, кому именно мать давала взятки? Игорь сказал, что не знает. По его словам, Валентина Павловна последнее время имела какие-то дела с Ниной Мажаровой, племянницей их соседа.

Линник и Крюков решили поговорить с дантистом – благо лишь перейти лестничную площадку.

Михаил Васильевич Мажаров ничего не мог сообщить о Нине и ее отношениях с Крюковой. Но в это время приехала его родственница, Полина Семеновна, с просьбой одолжить на вечер столовые приборы для какого-то торжества, которое намечалось в общежитии у Мажаровой.

Вольская-Валуа решила, что Линник и Гурко (они были в штатском) – какое-то городское начальство, которое хочет торжественно приветствовать Виленского, и потому обрадовалась их желанию быть гостями Нины.

Поехали в общежитие. И Крюков тоже. По дороге Вольская-Валуа охотно рассказала о своей племяннице, о ее счастливой звезде – такого жениха отхватила! Когда Линник стал осторожно выспрашивать, как выглядит Виленский, бывшая наездница не жалела эпитетов, описывая будущего родственника.

– Вы не можете себе представить,– признался капитан,– я прямо ушам своим не поверил… Все сходилось! И внешние приметы, и способ действия… Ведь мы буквально позавчера получили ориентировку! А главное, этот самый Виленский «работал», как обычно, с напарником…

Под каким-то предлогом капитан остановил машину, сделал незаметный знак Гурко. Выйдя, они быстренько наметили план действий.

На их счастье, Виленский еще не прибыл в общежитие, так что к его появлению удалось отлично подготовиться. Были вызваны еще двое работников милиции. Затем начались допросы, которые инспекторы угрозыска провели прямо-таки артистически.

Пока Гурко сидел в комнате Мажаровой (Нина, так же как и тетка, приняла их за гостей), Линник приглашал в красный уголок одного за другим: сначала Антона Ремизова, затем Веру, потом Воль-скую-Валуа. В заключение допросили Мажарову.

Постепенно прояснилась вся картина – с момента появления в Южноморске Виленского до событий сегодняшнего дня, потрясших семейство Крюковых (Валентина Павловна тоже успела «чистосердечно» признаться в милиции).

Венцом всего было появление в общежитии Виленского и Зайцева. С охапкой цветов и шампанским. А потом…

Потом Виленский и Зайцев были задержаны и доставлены в горуправление внутренних дел…

– В общем, еще тот банкет получился! – весело заключил капитан; и уже серьезно добавил: – Захар Петрович, прошу вашей санкции на арест…

– Кого персонально? – спросил я.

– Виленского, Зайцева, Крюковой и Мажаровой.

– Вы считаете, что Крюкову и Мажарову тоже надо взять под стражу?

Капитан замялся.

– Вы бы видели, как они ведут себя! – сказал он.– Кричат, возмущаются. И каждая утверждает, что она, мол, жертва…

– Ну, на арест гастролеров я дам санкцию… А вот женщин, по-моему, брать под стражу не стоит. Есть другие меры пресечения… Значит, обе утверждают, что жертвы?

– Ну да,– усмехнулся Линник.– Жертвы! Своего желания обойти закон…

Капитан дал мне для ознакомления документы.

Судя по ориентировке, поступившей в управление городской милиции, капитану действительно повезло – к нему в руки попал опасный преступник, которого разыскивали по всему Союзу. Настоящая его фамилия была Колесов. А Виленский…

Впрочем, в Ленинграде его знали как Бобровского, в Киеве – как Сабинина, в Архангельске он именовался Никольским.

Таких, с позволения сказать, псевдонимов у Колесова было десятка полтора. '

За плечами у него имелись две судимости и несчетное количество обманутых женщин. Колесов был брачный аферист.

Прежде чем дать санкцию на арест его и напарника (Зайцев «работал» под своим именем), я как и положено, решил побеседовать с ними. Но были у меня кое-какие вопросы и к капитану.

– А с чего это Крюкова всполошилась сегодня?– спросил я Линника.– Ведь насколько я понял, все эти взятки – выдумка Мажаровой. Как и мифический друг Виленского, следователь, ордера на арест и прочее…

Линник засмеялся.

– Анекдот в том, что Крюковым действительно днем звонили. Инспектор. Только не из милиции, а из отдела учета и распределения жилплощади райисполкома. И речь шла об ордере на получение квартиры…

– Как, на Сиреневой набережной? – удивился я, потому что, признаюсь, рассказ капитана не выходил у меня из головы.

– Да нет. Крюковы давно стояли на очереди. Вот и подошло время. Им выделили двухкомнатную квартиру во Втором микрорайоне. Отличное место. Я бы сам с удовольствием переехал туда… А Крюкова, не разобравшись, решила, что ее арестовывают… Крепко, видать, заморочила ей голову эта Ниночка. Когда совесть не чиста, и не такое может померещиться…

– Понятно,– кивнул я.– Теперь о Виленском, то есть Колесове… Вы не интересовались, как ему удалось устроиться в «Прибое»?

– Наши пытались,– ответил капитан.– Но теперь уже трудно установить правду… Как будто к директору гостиницы был какой-то звонок. От кого и откуда, не помнят. Якобы откуда-то «сверху»… Но это обычный трюк Колесова. Звонят из Москвы: ждите, мол, ответственного товарища, забронируйте люкс… Впрочем, не исключено, что номер в «Прибое» Колесов получил за взятку – есть насчет администрации сигналы.– Линник вздохнул.– И не только «Прибоя»…

– Что ж, Колесов мог позволить себе это,– согласился я.– Судя по тому, сколько у него было на сберкнижке, когда он познакомился с Мажаровой…

Капитан снова рассмеялся.

– Липа…

– Как это? – не понял я.

– Сумма липовая. Тоже трюк… Кладется на текущий счет рубль, затем Колесов своей рукой пишет столько, сколько ему заблагорассудится… Для приманки невест… Якобы случайно забывает свой пиджак со сберкнижкой в кармане – и дело в шляпе! Как же, солидный жених… Разумеется, никто ему в сберкассе больше его рубля не выдаст…

– Ловко,– согласился я.– А кольцо, подаренное Мажаровой? Ну, с изумрудом?

– Гурко уже показывал ювелиру. Латунь со стекляшкой. Но работа очень тонкая. Здорово кто-то подделал…

– И все же мне не до конца ясно,– признался я.– Откуда «Чайка»? Какой-то шейх?…

Капитан Линник развел руками:

– Тоже пока не знаю. Впрочем, возможно, сам жених нам признается…

…Честно говоря, когда «жених» появился у меня в кабинете в сопровождении конвоя, я понял, почему ему удавались аферы со сватовством: это был представительный мужчина с прекрасными манерами и весьма привлекательный.

– Я жертва недоразумения! – заявил Колесов чуть ли не с порога.

Я едва скрыл улыбку и переглянулся с капитаном: то же самое твердили Крюкова и Мажарова. И Ремизов…

Арестованному было предложено сесть.

– Официально заявляю,– продолжал он,– что не имею никакого отношения к этой скандальной истории! Какая-то мошенница, воспользовавшись моим честным именем…

– Ну, гражданин Колесов,– остановил я его,– насчет честного имени вы, прямо скажем, несколько преувеличили…

Услышав свое настоящее имя, арестованный вдруг словно обо что-то споткнулся, хотя и сидел на стуле. Лицо у него вытянулось, а слова застряли в горле. Однако Колесов быстро справился с собой и, видимо, моментально оценил обстановку.

– Честное слово,– улыбнулся он.– Честное слово, гражданин прокурор, в данном случае я чист, как ангел. И – хотите, верьте, хотите нет– действительно жертва.– Он помолчал и печально добавил: – Любви.

– А по-моему, чего-то другого,– заметил я.

В самом деле, когда мы до этого говорили с капитаном Линником, то не могли разобраться, почему лже-Виленский приехал к Мажаровой во второй раз: по сведениям из ориентировки, Колесов всегда, когда чувствовал опасность, умел быстро исчезнуть и никогда не возвращался на старое место.

Я попросил арестованного ответить на этот вопрос. На другие, естественно, тоже.

Колесов удобнее расположился на стуле, закинул ногу на ногу и одарил нас очередной улыбкой.

– Ну что ж, не буду осложнять вам работу,– сказал он и добавил: – И наши отношения… Надеюсь, моя откровенность будет принята во внимание…

И Колесов начал исповедоваться.

В Южноморске, как и в других городах, все шло по плану. С помощью своего «референта» Зайцева он вышел на «богатую» невесту. В заблуждение аферистов ввела квартира, в которой жила Нина, а также ее «шикарный» образ жизни – дорогие наряды, обеды, которые она задавала, и легкость в обращении с деньгами.

– Как же это вы обмишурились?-спросил я.– Стреляный воробей…

– Не могу понять,– искренне признался Колесов.– Стечение обстоятельств, гражданин прокурор… Этот местный любимец публики Ремизов подвел. Да и Зайцев оказался не на высоте, не навел справки…

Но разоблачить Мажарову помог невольно все-таки бывший солист ансамбля «Альбатрос». О том, что Нина «общежитская», Антону сообщила Вера, а Ремизов нечаянно обмолвился об этом Зайцеву.

Вот почему Мажарова так не хотела сближения своей подруги с Антоном…

Узнав о «невесте» правду, Колесов с «референтом» поспешили покинуть Южноморск. Прихватив единственную на сей раз добычу – Нинино кольцо с рубинами.

– Мелковато, Колесов,– покачал головой Линник.– Забрали у девушки золотое кольцо с настоящими камнями, а подсунули фальшивое… Ведь Мажарова вас и поила, и кормила. Икоркой, балычком… Тратилась…

– Подумаешь, тратилась,– презрительно фыркнул арестованный.– Да я на нее истратился раз в пять больше! Рестораны, морские прогулки, походы на концерты!… В копеечку влетело!…

Впрочем, такие расходы, по словам Колесова, всегда неизбежны. Но они чаще окупаются. Обычно он покидал «возлюбленных» с хорошим кушем. Под видом расходов на покупку автомашины или для вступительного взноса в кооператив. Правда, иной раз выходило баш на баш, дебет равнялся кредиту. В этом случае «любовь» кончалась тогда, когда кончались у «невесты» деньги, как выразился брачный аферист…

После Южноморска для уголовной парочки наступила полоса неудач. В Архангельске Колесова и вовсе чуть не разоблачили на месте. А тут Зайцев случайно встретил на московском вокзале Антона Ремизова. Рассказ бывшего ресторанного певца о пачках купюр, которые он видел у Нины, опять сбил мошенников с толку. Тем более они сидели на мели…

– Вот я и решил снова посетить ваш благословенный город, чтобы помочь Мажаровой красиво и легко избавиться от презренных бумажек,– грустно сообщил Колесов.– Впервые изменил своему правилу: дважды не пить нектар из одного цветка… За что и поплатился…

Его огорчение выглядело весьма натурально.

Разъяснилось и то, каким образом аферист сумел окружить себя в Южноморске соответствующим антуражем. «Чайку» нанимал Зайцев… в съемочной группе столичной киностудии, приехавшей снимать фильм в соседний городок. Зайцев же, угостив в ресторане артистов, занятых в картине, попросил их посетить своего патрона. Те и заявились в гостиницу после очередного съемочного дня – в гриме и одежде своих героев. Вот откуда генерал, побежавший за спичками для Колесова, а также восточный шейх со слугой…

– Ну а почему вы назвались членом коллегии? – поинтересовался я.

– А я, гражданин прокурор, всегда был членом коллегии,– с улыбкой ответил Колесов.– Нет, я серьезно,– добавил мошенник уже без улыбки.– В школе – в редколлегии стенной газеты, в институте – тоже. Там,– он кивнул куда-то в сторону, но я понял, что он имеет в виду,– также бессменный член редколлегии газеты. Так что я, по существу, не врал…

Беседа с Колесовым затянулась до глубокого, вечера.

Потом допросили Зайцева. Тот был насмерть перепуган – еще бы, первый арест в его жизни.

Любопытная деталь выяснилась из допроса: этот молодой человек с высшим образованием (институт иностранных языков) начинал уголовную карьеру самостоятельно. Пользуясь знанием английского, выдавал себя за иностранца, предлагал юнцам, мечтавшим о заграничных рубашках, джинсах, куртках, «фирменные» шмотки, брал у них деньги и исчезал. Судьба нечаянно свела его с Колесовым, который посулил золотые горы и сладкую жизнь…

Оба из прокуратуры были отправлены в изолятор временного содержания. На следующий день их этапировали в Москву, где имелось не одно заявление от потерпевших «невест»…

Были привлечены к уголовной ответственности Мажарова и Крюкова. Первой было предъявлено обвинение в мошенничестве, второй – в попытке подкупить должностное лицо.

Прокуратура города возбудила также уголовное дело в отношении Фаины Петровны. Махровая спекулянтка была арестована. На допросах выяснилось, что от нее тянутся нити к кое-кому из директоров южноморских магазинов и баз. Но это уже тема для отдельного разговора.

Судебный процесс над Мажаровой и Крюковой вызвал большой интерес в городе. «Вечерний Южноморск» опубликовал по его материалам фельетон. Это, по мнению газеты, должно было послужить уроком для тех, кто во что бы то ни стало хочет заполучить престижного мужа или жену.

ВЗЯТКА

Жалобы, просьбы, заявления… Одним словом – письма. Сколько пришлось мне перечитать их за многие годы прокурорской практики… И я уже привык не спешить с выводами об авторах: этот – склочник, тот – злопыхатель, а этот пишет от безделья. Конечно, такие встречаются, но большинство берется за перо, когда, как говорится, уже невмоготу. Возмущается ли человек, жалуется или просит. Вот и стараешься понять мотивы, заставившие людей обратиться в прокуратуру, получше представить ситуацию, о которой идет речь, войти в положение того, кто ищет справедливости, защиты или помощи. Ведь за каждым обращением – чья-то судьба, чья-то боль. Признаюсь, разобраться, что к чему, иной раз не так-то легко. Но разобраться надо непременно. И очень тщательно. Частенько и сам после этого начинаешь лучше слышать, видеть и понимать, что происходит вокруг, на что ты, может быть, не обратил внимания, прошел мимо. А случается, что письмо приводит к таким неожиданным результатам, которые поначалу даже и представить трудно.

Вот почему каждое свое рабочее утро я начинаю с чтения почты. Так было и в тот день, когда началась эта история.

По двум жалобам я подготовил ответ сам, одну направил в милицию, с другой поручил разобраться помощнику Елизарову, недавнему выпускнику юридического факультета Ростовского университета.

Но было еще письмо, по которому я не знал, какое принять решение. Адресовано в редакцию «Учительской газеты», а редакция переслала его нам, в Зорянскую прокуратуру. Автор – житель нашего города Олег Орестович Бабаев.

Вот это письмо с некоторыми сокращениями.

«Уважаемые товарищи! Прежде всего немного о себе. Родился в Ленинграде, окончил среднюю школу, поступил в университет на геологический факультет. По окончании его был принят в аспирантуру. Выбрал профессию гляциолога. Участвовал в экспедиции по изучению ледников Шпицбергена. Но не повезло: на маршруте попали в пургу, сбились с курса. В результате обморозил руку. Отправили на Большую землю. Как ни пытались врачи спасти руку, не удалось. Ее ампутировали. Пришлось расстаться с любимым делом. Не скрою, пережил много, был на грани отчаяния. Но нашлись люди, которые помогли мне снова обрести уверенность в себе, свое место в жизни. Великий норвежский полярник Фритьоф Нансен писал: «Жизнь исследователя, быть может, тяжела, но она полна и чудесных мгновений, когда он является свидетелем победы человеческой воли и человеческого разума, когда перед ним открывается гавань счастья и покоя». Могу с уверенностью сказать, что теперь моя гавань счастья (но не покоя) – это возможность открывать перед мальчишками и девчонками красоту нашей земли, рассказывать о величии людей, которые были на ней первопроходцами. Я переехал в Зорянск, стал учителем географии. Первое время жил в общежитии машиностроительного завода, квартиру обещали только через пять-семь лет. Я решил вступить в жилищно-строительный кооператив «Салют», купить однокомнатную квартиру. Получилось так, что вскоре женился. У жены был сын от первого брака. Ко времени окончания строительства дома у нас родился совместный ребенок. Сами понимаете, что жить вчетвером в однокомнатной квартире довольно тесновато. Тогда я попробовал получить в том же «Салюте» трехкомнатную квартиру. Обращался к председателю ЖСК Н. Н. Щербакову, начальнику жилищного управления горисполкома В. С. Дроздову. За меня ходатайствовал депутат городского Совета Г. Н. Ворожейкин – Герой Социалистического Труда, слесарь нашего машиностроительного завода. Меня заверили, что если откажется кто-нибудь из пайщиков, внесших деньги на трехкомнатную квартиру, или кого-то не пропустит жилищная комиссия горисполкома, то первый на получение таковой буду я. Увы, ожидания оказались напрасными. Никто не отказался, комиссия тоже никого не «зарубила». Г. Н. Ворожейкин пошел к председателю горисполкома, за меня хлопотал директор нашей школы. К величайшей радости всех, горсовет предоставил мне государственную трехкомнатную квартиру. Я вышел из ЖСК, получил назад тысячу пятьсот рублей паевого взноса. Трудно передать словами, какую благодарность испытываю к людям, принявшим участие в моей судьбе.

Я так подробно остановился на своей жилищной эпопее в Зорянске потому, что столкнулся с явлением, которое меня, мягко говоря, удивило. Был я в гостях у своего приятеля в том же доме, где должен был получить однокомнатную квартиру, в «Салюте». В разговоре выяснилось, что на той же лестничной площадке в трехкомнатной квартире живет Калгашкина Ирина Алексеевна, заведующая магазином «Овощи-фрукты». Я своим ушам не поверил. Калгашкина – одинокая. Помню ее по собраниям пайщиков. Была в списке на получение однокомнатной квартиры. И нате вам, въехала в трехкомнатную. Выходя от приятеля, я встретил своего бывшего ученика Юру Бобошко. Школу он закончил в прошлом году. Парень высокий, интересный и, как говорится, с царем в голове. Учителя возлагали на него большие надежды. Я был рад встрече, спросил, где он учится. Оказалось, не учится и не работает. Пригласил меня в квартиру Ирины Алексеевны Калгашкиной. Действительно, три комнаты. Правда, не обставлены, только тахта стоит. Я поинтересовался, кто она ему – тетя? Бобошко ответил: жена… Я, конечно, удивился, но не подал виду. Калгашкиной лет тридцать пять, а Юре девятнадцать. Спросил, расписались они или нет. Юра с усмешкой ответил: мол, я не дурак, чтобы в загс идти. Да и у нее, Ирины, мол, таких «мужей» целый взвод. Меня резанул такой цинизм. Я только диву давался, куда девались его чистота, целеустремленность. Вспомнился прежний Бобошко, с тысячью вопросов, идей, признанный лидер класса во всех лучших начинаниях… Может быть, поэтому я не решился сразу уйти. Мне, как педагогу да и просто человеку – мы ведь с Юрой дружили по-настоящему, говорили о самых сокровенных вещах,– было интересно узнать, что же произошло с ним всего за один год. И я не пожалел, что не ушел. Хотя, честно говоря, от того вечера осталось очень тягостное впечатление. Показывая квартиру, Юра как бы вскользь заметил: «Вот вы, Олег Орестович, вчетвером в трехкомнатной, а Ира одна…» Я спросил, почему же ей дали такую квартиру. И опять циничный ответ: жить, мол, надо уметь… А тут пришла с работы Калгашкина. Пригласила поужинать. На столе появились всевозможные деликатесы, марочный коньяк. Разговор зашел почему-то о квартире. Калгашкина вдруг позавидовала мне: мол, я получил бесплатно, а ей квартира уже стоила десяти тысяч. А во сколько еще обойдется! Тогда я не придал значения ее словам.

А недели через три иду я после уроков домой и вижу в сквере, в самом центре города, пьяного Юру Бобошко. Сел с ним на скамейку, а сам думаю, куда его отвести. Домой, к родителям? Нельзя. Знаю, у отца больное сердце, не дай бог, еще инфаркт схватит. Решил, к «жене», к Калгашкиной. Уже у самого ее дома Юра, видимо, стал что-то соображать. Из его пьяного бреда я разобрал только одно: к ней он не пойдет ни в коем случае, у заведующей магазином новый «муж», какой-то грузин. Я взял такси, отвез Бобошко к себе, уложил спать. Утром у нас произошел разговор по душам, скажу прямо, очень горький для меня как педагога. Я спросил, что с ним происходит. А Юра вдруг заявил: вы – учителя и родители – бросаете нас, то есть молодых, как слепых щенков. Говорите красивые слова, обещаете после школы светлую дорогу, а молчите о том, что творится вокруг на самом деле. Оказывается, он поступал в медицинский институт, честно готовился, а на вступительных экзаменах получил двойку. По литературе, которую Бобошко в школе знал лучше всех, был неоднократным победителем на литературных викторинах. А все потому, как он считает, что кто-то был принят в институт не по конкурсу, а за взятку (это место в письме подчеркнуто редакцией). Вернувшись в Зорянск, Юра пошел работать на керамический завод. По его словам, там тоже кое-кто живет по принципу: «ты – мне, я – тебе». Бывает, не поставишь мастеру – не получишь хороший наряд… Вкалывать за сто рублей Бобошко, мол, не желает. Остается воровать, как Калгашкина (фраза подчеркнута в редакции). Но это Юре вовсе противно. Я заметил ему: обвинить человека в воровстве – штука серьезная. А он в ответ: Калгашкина каждый день приносит домой не меньше сотни (подчеркнуто). Поэтому и «покупает» любого мужика. И нечего, мол, ее выгораживать, тем более что она охаяла вас в тот вечер, когда вы были у нее, сказала, что из-за этого Бабаева ей пришлось «давать на лапу» за свою квартиру на две тысячи больше…

Проговорили мы долго, но я так ни в чем и не смог переубедить парня: слишком сильный стресс у него от неудачи с поступлением в институт, от встречи с Калгашкиной и ей подобными…

…На днях на моем уроке произошел эпизод, который тоже заставил серьезно задуматься. Я рассказывал об экспедиции на Шпицберген, о своих замечательных товарищах, людях мужественной профессии – гляциологах, о том, что их труд очень нужен всем. И тут Витя (не хочется называть его фамилию) поднимает руку и спрашивает: «А лично вам от этого какая выгода?» Вдруг кто-то с задней парты отвечает: «Деревяшка». Имея в виду, конечно, мой протез. За глаза ребята зовут меня Деревянная Рука – Друг Индейцев, но я, честное слово, не в обиде. Дети есть дети… Так вот, вы бы видели, с каким презрением класс зашикал на моего обидчика. Более того, потом я узнал, что ребята после уроков устроили свой, никем не санкционированный общественный суд. И над Витей, задавшим бестактный вопрос. И над учеником, так обошедшимся с учителем. Оба пришли ко мне извиняться.

Уверяю вас, не «деревяшка» меня огорчила. Меня прямо-таки ужаснул торгашеский подход Виктора к жизни. Если подросток начинает с того, что ко всему относится с меркой «что он будет от этого иметь», то какое же дерево вырастет из подобного ростка? Лично я убежден: цинизм рождает многие пороки на земле. Кто не замечает первой почки весной, кто не может забыть на миг свои дела, чтобы полюбоваться прекрасным закатом, тот никогда не станет настоящим человеком, Человеком с большой буквы…»

Дальше шли педагогические рассуждения, вернее, раздумья. Бабаев вспоминал Макаренко, Сухомлинского. Письмо было длинное, написанное с наклоном влево. Наверное, потому, что писалось левой рукой.

Закончив читать, я стал в тупик. Во-первых, почему газета сочла нужным переслать письмо в прокуратуру? Проблемы в нем поднимались нравственные. Во-вторых, что же нам проверять? А главное, что же я мог ответить Бабаеву и редакции? Видимо, направляя письмо в прокуратуру для проверки, редакция имела в виду подчеркнутые места?

Но что касается Калгашкиной, то о ее якобы темных делишках учитель географии пишет со слов Юры Бобошко, возможно озлобленного на заведующую магазином. Да и сообщение его сделано, видимо, не на совсем трезвую голову. Сам Бабаев конкретных фактов не приводит. Тревожных сигналов о работе магазина «Овощи-фрукты» в прокуратуре и милиции, кажется, не было.

Поразмыслив, решил поговорить с автором письма. Позвонил в школу и пригласил Бабаева на беседу. Условились на следующий день: сегодня у него была экскурсия в карьеры под Зорянском, где учитель географии хотел наглядно показать ученикам строение верхнего слоя земли…

Он пришел в прокуратуру сразу после уроков. Здороваясь, протянул левую руку. Правой, в черной перчатке, как-то странно прижимал к боку кожаную папку.

Я представлял бывшего гляциолога коренастым, широкоплечим, с мужественным суровым лицом полярника. Бабаев же был долговяз, сутуловат. Лицо совсем юношеское, в веснушках, с чуть вздернутым носом, с живыми любопытными глазами. И что уже вовсе лишало его солидности, так это копна рыжих кудрявых волос.

О таких говорят: нескладный. Действительно, он чем-то походил на подростка. И даже его смущение (когда я показал ему письмо) было скорее мальчишеским.

– Странно… Я хотел совсем не то…– пробормотал он.– Почему переслали вам? Понимаете, меня действительно волнует судьба таких ребят, как Юра, Витя…

– Вот, переслали…

Он подумал и задумчиво сказал:

– Хотя, конечно, в редакции могли расценить мой порыв не так.– Он посмотрел на меня и грустно признался: – Впрочем, я сам дал повод… Вот Витю и того, кто выскочил с «деревяшкой», я простил. А себе не могу простить. Надо было разобраться с этой Калгашкиной. Ведь чувствую, с квартирой, которую ей дали, что-то не то. Преступление тут или нет, не знаю. Но нарушение – наверняка… Честное слово, товарищ прокурор, Валерий Семенович Дроздов, ну, начальник горжилуправления, сам заверил меня, что первая освободившаяся вакансия в «Салюте» на трехкомнатную квартиру будет моей! Но мне отказали и дали кому? Калгашкиной. Одинокой…

– Вам предоставили в государственном доме?– уточнил я.

– Дали трехкомнатную,– кивнул он.– А где же справедливость? Вот что меня мучает. Почему такие, как Калгашкина, существуют среди нас? Почему мы миримся с ними? Откуда берутся такие покалеченные люди, как Юра Бобошко? Поверьте, у него была чистая, хорошая душа… И пить его научила она! Был человек, а она его просто-напросто сломала. Впрочем…– Он вынул платок и вытер со лба выступившие от волнения капли пота.– И я где-то, видимо, виноват. Проворонил… В девятом и десятом классах был у них классным руководителем. Казалось, у парня все в порядке. Очень хороший аттестат, чуть-чуть не дотянул до медали… А двойку на самом деле нужно было поставить мне…

– За что? – удивился я такому неожиданному переходу.

– За педагогику. Впрочем, это не только моя беда. Ведь как оценивают нашу работу? Сколько у ребят пятерок, четверок, двоек. Сколько поступило из твоего класса в институт… Но разве в оценках дело? Они не всегда отражают истинные знания… И что такое аттестат зрелости? Сумма оценок. А ведь мы должны давать аттестат духовной, нравственной зрелости человека! – Он сделал нажим на слова «духовной, нравственной».– И нам надо отвечать, быть уверенными: да, этот парень выдержит, эта девушка достойна… А уверены ли мы?

Я слушал Бабаева и уже не обращал внимания на его нескладную фигуру, веснушчатый вздернутый нос. В нем было что-то сильное, цельное и в то Же время какая-то увлеченность, что не могло, наверное, не привлекать симпатии учеников. А он продолжал:

– Знаете, товарищ прокурор, я не верю в действенность нравоучений. Одними проповедями не воспитаешь. Главное – пример, личный пример. Если ты равнодушен, корыстен, ученики твои примут это как норму в жизни. А вот твоя непримиримость обязательно зажжет в их душе огонек справедливости, поиска справедливости! Если ребята вышли из школы настоящими людьми – это, по-моему, только и может радовать нас, учителей!

– Согласен с вами,– улыбнулся я.– А теперь о деле… Мне все-таки непонятна эта история: трехкомнатную квартиру в ЖСК обещали вам, а въехала в нее Калгашкина…

– Я сам не понимаю! Был уверен, что дадут мне. Правда, многие пайщики посмеивались. Наивный, говорят, ты человек, Бабаев! – Он вздохнул.– Выходит, были правы… Кое-кто, конечно, сочувствовал. Намекали, что за трехкомнатную надо хорошо «подмазать»…

– А кто именно?

– Корнеев Геннадий Ефимович.

– Тоже член кооператива?

– Нет, он имел какое-то отношение к строительству дома… Этот Корнеев даже дал понять, что знает, на кого и где нажать. Я, конечно, тогда не придал значения этому. А сейчас получается, что он, по-видимому, не врал…

Разговор с Бабаевым мало что добавил к его письму. Опять же, конкретных фактов нарушения или преступления он сообщить не мог. Кто-то намекнул, кто-то говорил… Но отмахнуться от него, закрыть глаза на его тревоги и, как он сам выразился, поиск справедливости я не имел права.

Решил проверить: законно ли ему отказали в получении трехкомнатной квартиры в жилищностроительном кооперативе, позвонил Валерию Семеновичу Дроздову, начальнику жилуправления горисполкома, пригласил к себе с документацией по ЖСК «Салют».

Лет сорока пяти, располневший, Дроздов переехал в Зорянск чуть более двух лет тому назад. Любил куртки. В костюме и при галстуке я никогда его не видел. Он пришел в новеньком кожаном пиджаке и черной водолазке.

– Не долго задержите, Захар Петрович?– спросил Дроздов, кладя мне на стол пухлую папку.– На Комсомольской дом принимаем. Возле кафе…

– Постараюсь,– сказал я.

– Когда будем отдыхать, а? – Дроздов, отдуваясь, вытер шею платком.– Завертишься с самого утра…

– Что ж, можете отдохнуть,– подхватил я.– Пожалуйста, посидите немного в приемной.

Не хотелось, чтобы Дроздов видел, какими именно документами я интересуюсь.

Когда он вышел, я отыскал дело Калгашкиной.

То, что прочел, явно расходилось со сведениями, полученными от Бабаева.

Калгашкина была в списке членов ЖСК на получение однокомнатной квартиры. Затем, по ее заявлению, была внесена в список на трехкомнатную в связи с выходом из ЖСК некоего Карапетяна. В трехкомнатной квартире, помимо нее, проживало еще три человека – мать и отец Калгашкиной, а также ее бабушка. Сорок два квадратных метра на четырех человек – вполне законно.

Я попросил Дроздова зайти, предложил сесть.

– Валерий Семенович, вы помните Бабаева? Учителя? С протезом?…

– Ну? – сказал Дроздов и выжидательно посмотрел на меня.

– Он был членом ЖСК «Салют» на однокомнатную квартиру. Затем, когда у него появилась семья, подал заявление на трехкомнатную.– Валерий Семенович кивнул.– Вы обещали ему, что, если освободится трехкомнатная, он ее получит?

– Захар Петрович,– покачал головой начальник горжилуправления,– вы же сами законник. У меня положения, инструкции… Жилплощадь ведь не из моего кармана – кому хочу, тому даю… Есть очередность… А обещать… Да бог с вами! Все решает общее собрание кооператива, а потом жилищная комиссия смотрит, решает исполком, и тогда ордер…

– Так почему же все-таки не предоставлена Бабаеву трехкомнатная в ЖСК «Салют»?

– А что, жалуется? Ну дает! – возмутился Дроздов.– Получил за спасибо живешь государственную квартиру! Государственную! Не заплатив ни копейки! Да еще, еще…– Он задохнулся.– Честное слово, не понимаю, какого рожна ему надо? Ну и люди, ну и народ! Где же элементарная человеческая благодарность?

– Благодарен он, Валерий Семенович, очень благодарен,– успокоил я Дроздова.– Самым искренним образом благодарен…

– И на том спасибо…

– Но меня все-таки интересует вопрос: почему трехкомнатную квартиру дали Калгашкиной, а не Бабаеву?

– Калгашкиной?-растерянно переспросил Дроздов.

– Да, Ирине Алексеевне.

– А-а, Калгашкиной,-закивал Валерий Семенович.– А потому что очередность! Она, насколько я понимаю, подала заявление раньше. И льготы. Отец – инвалид войны… Сами вы недавно напоминали на сессии горсовета: их нужды ни в коем случае не забывать. А бабушка, между прочим, ветеран колхозного движения. Одна из первых вступила у себя на селе… Много их осталось, наших ветеранов? По-моему, заботиться о них – наша с вами обязанность… Вот мы и порекомендовали Калгашкину в первую очередь…

Объяснения Дроздова были вполне убедительными. И по документам все выглядело законно. Однако я хотел побеседовать с Калгашкиной. Заведующая магазином пришла ко мне взволнованная. Мне показалось, что от нее чуть-чуть попахивает спиртным.

Роста немного выше среднего, с хорошо сохранившейся фигурой, с крашенными под рыжеватую блондинку волосами, уложенными явно у парикмахера, она пыталась, как я понял, произвести на меня хорошее впечатление.

– Первый раз в прокуратуре… Хоть посмотреть, что это такое,– с улыбкой говорила она, но улыбка эта была весьма натянутой.– Надеюсь, вы меня не съедите?

Я промолчал.

– Впрочем, и не за что,– продолжала она.– У нас, поди, каждый день народные контролеры… И сегодня были. Никаких к нам претензий… Вас это интересует, товарищ прокурор?

– Нет, Ирина Алексеевна. Я хотел поговорить о квартире. Как вы ее получили?

– Законно, товарищ прокурор, на общем основании,– ответила Калгашкина поспешно.– А что? Сколько лет жила в общей! Комнатка – закуток, двенадцать метров… Неужели не имела права?

– Имели,– кивнул я.– А почему решили трехкомнатную?

– Из-за родителей… Сначала я ведь думала вступить на однокомнатную. Подала заявление… Тысяча у меня была. Все мои сбережения… Поехала к своим, на хутор, чтобы помогли. Первый-то взнос – тысяча пятьсот… Отец мне и говорит: а может, доченька, и нас в город возьмешь? Мы, говорит, дом свой продадим, на трехкомнатную наскребем. И много ли нам, говорит, осталось жить? Помрем, у тебя большая квартира останется… Нет, вы представляете, каково для дочери слышать?… Конечно, говорю, возьму. А о смерти чтобы и разговору не было! Дай бог вам до ста лет дожить… Мама-то, в общем, тоже хотела бы в город, а с другой стороны, жалко соседей бросать, сад… Конечно, они свое отработали, заслужили отдых. Чтоб и ванная, и горячая вода, и, извините, теплый туалет… Короче, на семейном совете решили: ко мне… Продали дом, дали мне четыре тысячи…

– А какой первый взнос?– спросил я.

– Пять тысяч за трехкомнатную.

Пять, а не десять, как говорила она Юре Бобошко! А может быть, парень что-то напутал? Или она прихвастнула?

– Значит, ваши родители и бабушка прописаны у вас?

– А у кого же еще?– нервно передернула она плечами.

– Ну и как, нравится им в городе?

– Да как вам сказать…– замялась Калгашкина.– С одной стороны, удобства. С другой, в городе не как на хуторе… Никого тут не знают, поговорить не с кем…

– Сейчас они здесь, в Зорянске?-спросил я.

Этот вопрос, как мне показалось, привел ее в замешательство.

– Сейчас?– переспросила она, словно не расслышала.

– Да, в настоящее время…

– Гостят… у сестры.

– Все? Отец, мать и бабушка?

– Все.

– А бабушке сколько лет?

– Восемьдесят третий…

Я видел, что мое любопытство вконец выбивает ее из колеи.

– Вы не думайте, она у нас – ого-го какая старуха! И ездить любит…

– Где живет ваша сестра?

– Да на хуторе Мокрая Ельмута. Пролетарский район Ростовской области.

Это были мои родные места. Маныч, степи, детство… Я на миг окунулся в воспоминания. Но они были явно не к месту.

– А где жили ваши родители до того, как переехали в Зорянск?

– Там же, в Мокрой Ельмуте… Я же и сама оттуда…

Спросил еще, как ей удалось получить в ЖСК «Салют» трехкомнатную квартиру, ведь свободных не было. Она повторила почти то же самое, что и Дроздов.

Когда Калгашкина ушла, я попытался разобраться, какие вопросы смутили ее больше всего.

Прописка… Да, когда я спросил, где прописаны родители Калгашкиной, она даже побледнела от волнения.

Второе. Живут ли они с ней в Зорянске? Тоже, как мне показалось, очень неприятный вопрос для заведующей магазином.

Позвонил в паспортный стол и попросил сообщить мне, кто прописан в квартире Калгашкиной.

Буквально через десять минут получил ответ, которого, честно говоря, и ожидал.

В настоящее время Ирина Алексеевна Калгашкина была прописана в своей трехкомнатной квартире одна. Но с сентября 1981 года на этой же площади были прописаны Алексей Кузьмич Калгашкин, Зинаида Прокофьевна Калгашкина и Анастасия Ниловна Рябченко – отец, мать и бабушка заведующей магазином. В сентябре 1981 года дом ЖСК «Салют» заселялся жильцами.

Через два месяца, в ноябре того же года, Калгашкин А. К., Калгашкина 3. П. и Рябченко А. Н. выписались в связи с выездом из Зорянска на постоянное место жительства в Мокрую Ельмуту.

Господи, опять Мокрая Ельмута. Пролетарский район Ростовской области… Не зря, наверное, нахлынули на меня воспоминания детства. Еще тогда, когда Калгашкина только назвала эти места, что-то буквально резануло меня по сердцу. Чистое, родное – и ложь… Да, я тогда сразу ощутил, что Калгашкина лжет. Но я пока еще в ней не разобрался до конца. Одно было ясно: вся эта история с родителями, их желание якобы переехать в Зорянск – просто уловка. Для получения трехкомнатной квартиры Калгашкиной нужны были «мертвые души», вот она и прописала у себя родителей. А получив ордер и въехав в кооператив, тут же выписала их.

Но ведь еще существовала Мокрая Ельмута. Там наверняка должна быть разгадка.

Не теряя времени, я позвонил в районный отдел внутренних дел Пролетарского района. Начальнику уголовного розыска. Мы познакомились с ним, когда я был последний раз в отпуске и заглянул в родные места.

– По какому случаю, Захар Петрович? – спросил он.

– Хотелось бы срочно получить кое-какие сведения… На хуторе Мокрая Ельмута проживают Калгашкины. Алексей Кузьмич и Зинаида Прокофьевна. Узнайте, прописаны ли они? И на чьей площади?

– Это запросто…

– Не всё… У них был свой дом. Продали они его или нет?

– А для этого надо немного времени.

– Сколько?

– До вечера терпит?

– Можно до завтра… Еще неплохо бы выяснить: выезжали куда-нибудь за последние полгода Калгашкины из хутора?

– Выясним, Захар Петрович. Свяжемся с участковым…

А на следующий день утром мне сообщили из Пролетарского РОВДа следующее:

первое: родители Калгашкиной действительно имели свой дом в Мокрой Ельмуте и продали его в начале 1981 года;

второе: Калгашкины-старшие, а также Рябченко А. Н. выписались из Мокрой Ельмуты в августе 1981 года в связи с выездом на другое место жительства. В декабре того же 1981 года они прописались в доме своей дочери Муравьевой Е. А.;

третье: на самом деле они все время жили на хуторе. Тем более что старуха Рябченко больна, почти не встает.

Итак, мне стало ясно, что вся эта катавасия с куплей-продажей дома, а также с выпиской и пропиской – махинация с целью незаконного получения Ириной Алексеевной Калгашкиной трехкомнатной квартиры.

Но только ли этим ограничивался круг ее незаконных действий? Почему горжилуправление и правление ЖСК «Салют» так благоволило к Калгашкиной? А человеку, имеющему все основания претендовать на трехкомнатную квартиру, то есть Бабаеву, отказали?

По-моему, всем этим пришло время заняться следователю.

Было возбуждено уголовное дело. Я поручил его Орлову Анатолию Васильевичу, молодому следователю. В помощь Орлову начальник городского отдела внутренних дел выделил инспектора ОБХСС старшего лейтенанта Владимира Гордеевича Фадеева, который, по просьбе следователя, срочно выехал в Мокрую Ельмуту.

Через два дня следователь и инспектор ОБХСС зашли ко мне поделиться первыми впечатлениями.

– Ну и фокусница эта Ирина Алексеевна Калгашкина,– рассказывал Фадеев.– Прямо Кио… Такого тумана напустила у своих родственников, что те ничего не поняли. И фокус готов! Я спрашиваю у бабки Рябченко: жили, мол, в Зорянске? Господь, говорит, сынок, с тобой, я уж со двора три года не выходила… Отцу Калгашкиной – тот же вопрос. Он в ответ: а чего я там не видел? Я говорю: так у вас в Зорянске трехкомнатная квартира, на ваши кровные деньги… Он прямо-таки опешил. Спрашиваю: вы дочери Ирине четыре тысячи давали? Смеется. Я, говорит, больше сотни в руках не держал… Вот так, Захар Петрович. Старики даже и не подозревают, что были жителями нашего города…

– Погодите, погодите,– остановил я инспектора ОБХСС.– Почему отец Калгашкиной говорит, что и сотни не держал в руках? Он же дом продал…

Фадеев усмехнулся.

– А знаете, кому старики продали свой дом? Своей же дочери, Муравьевой.

– Как дочери? – не понял я.

– Вот так. Своей родной дочери, которая родилась, выросла и до сих пор живет в этом доме.

– Странно,– удивился я.– А Муравьева заплатила им что-нибудь?

– В том-то и дело, что ни копейки не заплатила,– ответил Владимир Гордеевич.– А зять, то есть муж дочери, тот до сих пор так и считает стариков хозяевами дома и сада.

– Но для чего же все это понадобилось? – спросил я.

– А Муравьева, да и все остальные родственники сами не знают, какой смысл в этой купле-продаже,– продолжал Фадеев.– Говорят, Ирина Алексеевна примчалась на хутор, что-то напела с три короба и все сама с продажей и обстряпала.

– А за оформление продажи? Кто взял на себя эти расходы?

– Заведующая магазином наша разлюбезная, кто же еще? Сестра ее, то есть Муравьева, говорит, устроили семейное торжество. Обмыли, значит. Ирина Алексеевна и подарками всех своих наделила… Я считаю: это фиктивная сделка для отвода глаз.

– Ну, что скажете, Анатолий Васильевич? – обратился я к следователю.

– Вопрос с выпиской и пропиской ясен,– ответил Орлов.– Чтобы получить побольше площадь… С продажей дома – тоже…

– Да,– вспомнил я и снова спросил у Фадеева,– какая сумма фигурирует в документах о продаже дома?

– Четыре тысячи.

– Простите, Анатолий Васильевич, что перебил вас. Продолжайте.

– Вы задали старшему лейтенанту нужный вопрос,– сказал следователь.– Четыре тысячи… По-моему, Калгашкина хотела всех убедить, что большую часть денег для паевого взноса дали родители… Видимо, доходы у нее, мягко выражаясь, не совсем законные, вот она и решила замаскировать их. Владимиру Гордеевичу этим тоже нужно заняться по линии магазина «Овощи-фрукты». Я говорю «тоже» потому, что меня прежде всего волнует: якобы Калгашкина переплатила за получение квартиры пять тысяч. Попахивает взяткой…

– Помните, она жаловалась Бобошко, что из-за Бабаева ей пришлось еще дать кому-то две лишние тысячи?

– Не знаю, можно ли так безоговорочно верить этому парню,– высказал я свои сомнения.– Да и говорил он с Бабаевым, кажется, не совсем трезвый.

– Можно,– с уверенностью произнес Орлов.– Я с Юрой уже беседовал. На этот раз парень был совершенно трезвый и повторил почти слово в слово то, о чем писал в редакцию и говорил вам учитель географии.

– А не сводит ли Бобошко счеты с Калгашкиной?

– Нет, Захар Петрович, не похоже. Вообще, он производит неплохое впечатление. По-моему, Бобошко такой, как его характеризует Бабаев. Честный, искренний. Но какой-то потерянный, надломленный… Я помог ему устроиться лаборантом в санэпидстанцию. Пока ему там нравится… Так вот, мы с ним часа четыре беседовали. Между прочим, Юра очень скоро разобрался, что за женщина Калгашкина, и расстался с ней. Хотя она до сих пор заманивает его к себе.

– Это так,– подтвердил старший лейтенант.– Домой Юре звонит и через приятелей передает…

– Вы бы слышали, Захар Петрович, как Бобошко возмущался,– продолжал Орлов.– Рассказывал, что однажды полдня провел в магазине Калгашкиной. Вы, говорит, товарищ следователь, не поверите. К ней все время приходят блатовики. С черного хода. Калгашкина отпускает им дефицит. Она ведь и заведующая, и продавец. В магазине, кроме нее, только еще один продавец, уборщица да грузчик… За свой дефицит она имеет из-под прилавка в других магазинах разные вещи, деликатесы, книги. Представляете, собрание сочинений Фенимора Купера достала, три комплекта. Бобошко спрашивает Калгашкину: зачем? Она ему отвечает: комплект диспетчеру автобазы, чтобы у магазина не было перебоев с транспортом; комплект дочери директора совхоза, чтобы зелень всякую и овощи отпускали в первую очередь, посвежее и побольше. Третий – пригодится…

Я вспомнил, что жена частенько сетовала: в городе бывает невозможно купить помидоров или огурцов, а у Калгашкиной – пожалуйста…

– Так вот,– продолжал тем временем следователь,– этот Бобошко считает: вам, чтобы приобрести «Трех мушкетеров», надо полгода макулатуру собирать. А Калгашкина спокойно, без всякой макулатуры, купила двадцать пять экземпляров. И еще спрашивает: вы на Эдуарда Хиля ходили, когда в прошлом месяце он был на гастролях в Зорянске? Я отвечаю: нет, не попал, поздно позаботился о билетах… Юра говорит: не попали из-за таких, как Ирка,– у нее на концерт Хиля было пятнадцать билетов. Через кассиршу… В общем, как он выразился, это похоже на мафию. И честным людям из-за них ничего не достается. Поэтому кругом дефицит…

– Ну а через кого она устроила себе трехкомнатную квартиру, с Бобошко не делилась?– спросил я.

– Этого парень не знает,– ответил следователь.

Орлов вызвал на допрос Калгашкину. Посоветовавшись, мы решили, что мне тоже надо присутствовать.

Когда заведующая магазином «Овощи-фрукты» ознакомилась с показаниями отца, матери, бабушки и сестры, полученными Фадеевым в Мокрой Ельмуте, она совершенно растерялась.

После нескольких вопросов, заданных следователем, я спросил у нее:

– Как же получается, Ирина Алексеевна, мне вы говорили одно, а на самом деле…

– Хотела я своих забрать к себе, честное слово, хотела! – стала убеждать нас Калгашкина.– Ведь родная им, не приемная! Старые они у меня… Я вам тогда сказала, что мама испугалась; а вдруг им тут климат не подойдет. И знакомых нет никого, будут сидеть в четырех стенах, как неприкаянные. Я с утра до вечера на работе. Даже выходные дни приходится прихватывать. Материальная ответственность! Все тащат – уборщица, грузчик, шофера…

– Значит, то, что ваши родители дали вам часть денег на паевой взнос, неправда?– снова задал вопрос следователь.

– Деньги я сама накопила. Зарплата у меня приличная, плюс премиальные. И сколько мне одной надо? Вы не верите, да? Не верите?– с каким-то отчаянием проговорила она.– Конечно, если работник торговли, то ему верить нельзя… Вот поэтому и приходится…– Калгашкина замолчала, комкая в руках носовой платок.

– Что приходится?– спросил Орлов.

– Выдумывать,– вздохнула Калгашкина.– Якобы родители помогли на кооператив.

– Но зачем вам трехкомнатная?– продолжал Орлов.

– Личную жизнь хочу устроить. Как каждая женщина… А кто меня возьмет? Кому я нужна в тридцать пять лет? Вон, в газетах пишут, что нас, баб, куда больше, чем мужиков. А сколько вокруг молоденьких девчонок? Неужели я не имею права на семейное счастье?– Калгашкина неожиданно всхлипнула, приложила к глазам платочек.– Куда таким, как я, деваться? Это раньше мужчины шли к женщине с цветами да с шампанским. А нынче им самим пол-литра надо ставить… Вот добрые люди и надоумили, присоветовали. Что, говорят, Калгашкина, тебе однокомнатная? Семью заводить надо. Против трехкомнатной мужик не устоит…– Она вздохнула.

– А кто именно присоветовал?– поинтересовался Орлов.

Калгашкина немного подумала.

– Да взять хоть бы Корнеева Геннадия Ефимовича. Очень душевный старик. В нашем ЖЭКе работал.

– Интересно, из каких побуждений?

– Из уважения. Пенсионер. Прихварывал. Вот иной раз и оставишь ему виноградику получше или помидорчиков посвежее.

– А вы что, не знаете, что это преступление? – строго посмотрел на Калгашкину следователь и достал из ящика «Ведомости Верховного Совета РСФСР».– Не читали Указ о внесении дополнений в Уголовный кодекс?

Заведующая магазином испуганно посмотрела на Орлова. А он зачитал:

– «Статья сто пятьдесят шесть – три. Нарушение правил торговли. Продажа товаров со складов, баз, из подсобных помещений торговых предприятий (организаций) или предприятий (организаций) общественного питания или сокрытие товаров от покупателей, совершенное из корыстной или иной личной заинтересованности, наказывается исправительными работами на срок до одного года с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью в торговых предприятиях (организациях) и на предприятиях (организациях) общественного питания либо без такового; или штрафом до ста рублей. Те же действия, совершенные повторно, наказываются лишением свободы на срок до трех лет или штрафом до пятисот рублей…»

Орлов закрыл «Ведомости…».

– А-а, этот,– протянула Калгашкина облегченное – Конечно, слышала… Но… когда он вышел?

– В сентябре 1981 года,– сказал следователь.

– Вот. А я отпускала Корнееву раньше, до сентября… И адвокат говорил мне, что закон обратной силы не имеет. После Указа даже луковицы в подсобке не спрячу. Все на прилавок…

– На каком этаже вы живете?– неожиданно спросил Орлов.

– На четвертом. А что?– удивилась Калгашкина.

– По жеребьевке вытянули?

– Нет, сама выбирала. Как член правления.

– Так,– постучал авторучкой по столу следователь. Я видел, что теперь удивлен он: это были неизвестные нам сведения.– Значит, члены жилищно-строительного кооператива «Салют» ввели вас в правление…– произнес Орлов.

Калгашкина кивнула.

– Когда?

– Ну, когда…– несколько замялась заведующая магазином.– Дату я не запомнила…

Следователь Орлов тут же отправился в правление ЖСК «Салют». И вернулся оттуда со всеми его протоколами. Успел он допросить и председателя правления Николая Николаевича Щербакова.

– Кажется, ниточка прослеживается, Захар Петрович,– не сумев сдержать торжествующего вида, начал Анатолий Васильевич, кладя на мой стол папки с бумагами.– Во-первых, ни в одном из протоколов общих собраний членов ЖСК не значится, что Калгашкина избиралась членом правления.

– Выходит, опять солгала?

– Нет. Председатель правления Щербаков сказал, что они, то есть члены правления, ввели Калгашкину вместо Карапетяна… Помните, он выбыл из ЖСК, а его квартиру дали Калгашкиной.

Я кивнул. А следователь продолжал:

– Щербаков говорит: пожалуйста, есть протокол заседания правления.– Следователь открыл папку и нашел нужный документ.– Послушайте: «Заслушано сообщение председателя ЖСК «Салют» Щербакова Н. Н. о рекомендации жилищного управления Зорянского городского исполнительного комитета Совета народных депутатов ввести в состав правления товарищей Калгашкину И. А. и Тараданкина К. П.

Постановили: ввести в состав правления ЖСК «Салют» Калгашкину И. А. вместо выбывшего члена правления и члена ЖСК Карапетяна…»

– Но это же незаконно,– сказал я.– Членов правления ЖСК может избирать только общее собрание.

– То же самое я сказал Щербакову. А он мне: но ведь Калгашкину и Тараданкина рекомендовало горжилуправление. Сам Дроздов.

– Дроздов? – переспросил я.

– Вот именно. Сам начальник горжилуправления,– подтвердил Орлов.– Но, понимаете, Захар Петрович, я пересмотрел все протоколы заседаний правления ЖСК во время строительства дома. Ни на одном не присутствовали ни Калгашкина, ни Тараданкин.

– А кто такой Тараданкин?

– Щербаков говорит, его взяли в правление для подкрепления. И как представителя рабочего класса. А то все служащие…

– Для подкрепления? – переспросил я.

– Да.

– Но ведь он во время стройки ни разу не был на заседаниях,– удивился я.

– Я задал Щербакову этот же вопрос. Он замялся. И опять за свое: горжилуправление рекомендовало, настаивало…

– Настаивало? Даже так? Поинтересуйтесь личностью Тараданкина.

– Хорошо,– кивнул следователь.– Так что Дроздов проявил тут пока непонятную настойчивость.

– Мне он говорил совершенно другое… У вас все?

– Нет, помните, Калгашкина упомянула тут некоего Корнеева? Ну, доброго старичка-пенсионера?

– Который присоветовал ей вступить в трехкомнатную?– вспомнил я.

– Вот-вот. Так этот Корнеев Геннадий Ефимович осуществлял технадзор за строительством дома ЖСК «Салют».

Следователь отыскал в папке и показал мне документ, вернее, трудовое соглашение, по которому ЖСК «Салют» принимал на себя обязательство ежемесячно выплачивать сто пятьдесят рублей Корнееву Г. Е. за осуществление им технического надзора за строительством дома. Всего им было получено тысяча пятьсот рублей.

– Он что, строитель?– поинтересовался я.– Есть диплом? Или практик?

– Бухгалтер.

– Как же так? – удивился я.– Ведь для того, чтобы осуществлять надзор, нужны соответствующее образование и опыт.

– Щербаков говорит, что Корнеев толковый мужик. Работал долгое время бухгалтером ЖЭКа…

– Насколько я понимаю, бухгалтерия – одно, а строительство – другое. Технадзор есть технадзор. Тут следует разбираться в строительстве, а не в дебете-кредите.

– Порекомендовали,– усмехнулся Орлов.

– Кто?

– Дроздов.

– Опять Дроздов! – не выдержал я.

– Вот именно, Захар Петрович. Считаю, что его надо допросить.

На следующее утро, как только пришел на работу, в кабинете раздался телефонный звонок. Звонил председатель горисполкома Лазарев.

– Захар Петрович,– сказал он раздраженно,– по-моему, существуют какие-то джентльменские нормы отношений…

– Разумеется,– ответил я спокойно, догадываясь, что обеспокоило председателя.

– Если вам нужны какие-то разъяснения от нашего ответственного работника, можно ведь снять трубку и поговорить. Нельзя же подрывать авторитет…

– Вы о чем?

– О Валерии Семеновиче Дроздове. Ему прислали повестку явиться в прокуратуру. Почтой, на дом. Это уж, по-моему, сверх всякой меры! Призовите, пожалуйста, вашего следователя к порядку…

– Не понимаю вашего раздражения. Я в действиях следователя не вижу нарушения. Все по закону…

Ответ, как мне показалось, не удовлетворил председателя горисполкома.

Я вызвал Орлова. У него в это время был инспектор ОБХСС Фадеев, и они зашли вместе.

– Интересные сведения получил Владимир Гордеевич о Калгашкиной,– сказал Орлов.

Он посмотрел на старшего лейтенанта, как бы предоставляя ему слово.

– Можно?– на всякий случай спросил тот.

– Конечно, конечно.

– Я уже докладывал своему начальству. А теперь вот вам… Итак, по порядку.– Фадеев раскрыл блокнот.– Установлено, что приблизительно месяц назад на нашем рынке некто по фамилии Глушко торговал апельсинами. Такой чернявый, с усами. Говорят, похож на грузина… Его же видели в доме ЖСК «Салют». Жил некоторое время у Калгашкиной.

– Помните, Юра Бобошко говорил, что у Ирины Алексеевны появился новый, очередной муж в кавычках, грузин? – напомнил Орлов.

– Помню, конечно,– ответил я.

– Мы стали выяснять,– продолжал инспектор ОБХСС.– В то же время по документам магазина «Овощи-фрукты», где заведующая Калгашкина, было получено две тонны марокканских апельсинов. Но в продажу они не поступали. Это подтвердили работники магазина – грузчик и уборщица.– Владимир Гордеевич отложил блокнот.– Я думаю, грузчика и продавца заменил этот самый Глушко. Но не в магазине, а на рынке. Действительно, никто из жителей микрорайона апельсинов в магазине не видел. А на рынке в то время были. И кто продавал? Глушко.

– А что говорит Калгашкина?-спросил я.

– Мы еще по этому поводу не беседовали,– ответил Фадеев.– Однако ей трудно будет оправдаться. В день отпуска апельсинов с базы, а также на другой и третий день она не была на работе. Взяла бюллетень. Но на самом деле, как установлено, ездила в дом отдыха в Светлоборск… Тогда я вызвал врача, который дал бюллетень. Та расплакалась и тут же призналась, что больничный у нее просила сама Калгашкина. И врач прямо в магазине выписала ей бюллетень…

– За что же она так благоволит к Калгашкиной?– поинтересовался я.

– Все то же, Захар Петрович. Виноградик получше, помидоры посвежее,– повторил старший лейтенант слова Ирины Алексеевны.

– Да,– вздохнул Орлов,– продавать совесть врача за килограмм помидоров.

– Уж так просила не доводить до сведения руководства поликлиники,– сказал Фадеев.– Сынишка, мол, у нее болеет, витамины нужны. Вот и попутал бес…

– Теперь прикиньте, Захар Петрович,– сказал следователь,– какой барыш они получили от этой сделки! Глушко продавал апельсины по шесть рублей, не так ли?– посмотрел он на старшего лейтенанта.

– По шесть.

– А розничная цена в магазине два рубля. Две тысячи килограммов помножить на четыре… Восемь тысяч рублей,– подсчитал Орлов.

– У нас есть сведения, что Калгашкина грела руки не только на апельсинах,– сказал инспектор ОБХСС.– И эти сведения мы сейчас проверяем.

– А Глушко? – поинтересовался я.

– Ищем голубчика. Уже есть кое-какие успехи…

Следователь посмотрел на часы.

– Извините, Захар Петрович, у меня сейчас допрос Дроздова… Присутствовать не желаете?

– Хочу,– сказал я.– Тем более, в большой обиде он, что повесткой вызвали.

– А как же еще? Дипкурьером? – усмехнулся Орлов.

Дроздов явился в кабинет следователя с недовольным лицом, но, увидев меня, поздоровался довольно вежливо. Однако не скрывал, что процедура заполнения сведений в бланке протокола допроса ему неприятна.

– Валерий Семенович,– начал Орлов,– вы подписывали Калгашкиной ордер на вселение в квартиру ЖСК «Салют»?

– Как и многим сотням новоселов в нашем городе… И всегда радуюсь, что люди получают новые квартиры,– ответил Дроздов.– Дай бог многим такой праздник.

– На каком основании вы выдали ордер Калгашкиной на трехкомнатную квартиру?– продолжал следователь.

– На основании решения горисполкома… А исполком исходил из того, что у Калгашкиной в семье было четыре человека… И если кое-кто идет на подлог, то пусть сам и отвечает за этот самый подлог… Или вы со мной не согласны, товарищ следователь? – посмотрел он на Орлова.

– В протоколах общих собраний членов ЖСК «Салют» есть только решение о принятии заявления Калгашкиной на однокомнатную квартиру,– продолжал Орлов спокойно.– И вдруг она получает трехкомнатную… Вы должны были знать, что это незаконно.

– Почему? – воскликнул Дроздов.

– А потому, что общее собрание членов ЖСК решения о предоставлении Калгашкиной трехкомнатной квартиры не принимало. Выходит, что вы, не проверив, поставили свою подпись.

– Лично я смотрю и подписываю документы, которые готовит и проверяет инспектор управления. Вот у нее и спрашивайте, почему мне подсунули эту липу! – приподнявшись со стула, выпалил Дроздов.– Я не могу контролировать каждую бумажку! Физически не в состоянии! Через мои руки их тысячи проходит! Или прикажете бросить все дела и заниматься только тем, что проверять каждое сведение, каждую буковку? Зачем, простите, тогда инспектора?

Забегая вперед, скажу, что следователь Орлов допросил инспектора горжилуправления, которая готовила документы по ЖСК «Салют». По ее словам, она дважды напоминала Дроздову, что по поводу выделения Калгашкиной трехкомнатной квартиры нет решения общего собрания членов кооператива. Начальник горжилуправления сказал, что такое решение будет. И что просьбу Калгашкиной о предоставлении трехкомнатной квартиры поддерживают «сверху».

– Хорошо,– спокойно выслушав тираду Дроздова, сказал Орлов.– Пойдем дальше… Вы знали, что Калгашкина и Тараданкин незаконно вошли в состав правления ЖСК «Салют»?

– Понятия не имею,– резко ответил Дроздов.– И вообще такими вопросами, кто вошел, а кто вышел из правления, не занимаюсь. Или, по-вашему, это тоже дело начальника горжилуправления?

– Не знаю, но, судя по тому, что вы рекомендовали Калгашкину и Тараданкина…

– Чушь! Никого я не рекомендовал. Вы же отлично знаете: это решает общее собрание членов кооператива самостоятельно.

– И Корнеева осуществлять технадзор за строительством дома вы тоже не рекомендовали?– спросил Орлов с явным раздражением.

– Нет, не рекомендовал! Может быть, вы еще скажете, что я советовал, какие клеить обои, какие сиденья ставить на унитазы – деревянные или пластмассовые?!

Видя, что обстановка, мягко выражаясь, накалилась, я спросил у Дроздова:

– Валерий Семенович, а кем вам приходится Корнеев?

Инспектор ОБХСС Фадеев уже успел выяснить, что они состоят в каком-то родстве.

– Какой Корнеев? – обернулся ко мне начальник горжилуправления.

– Геннадий Ефимович.

– Дядя жены… А что?

И все же я сделал замечание Анатолию Васильевичу, когда разгневанный Дроздов покинул кабинет следователя.

– Надо сдерживать свои эмоции…

– Но почему?– удивился Орлов.– Потому что ответственный работник?

– Кто бы ни был… Вы должны всегда оставаться спокойным и объективным.

– Так ведь он нахально врет. И про Калгашкину с Тараданкиным, и про Корнеева…

– А это еще не доказано. Может быть, неправду говорил Щербаков, председатель правления ЖСК «Салют»…

– Уверен, Дроздов помчался сейчас к нему,– продолжал горячиться следователь.

– Вполне возможно…

– Простите, Захар Петрович,– следователь схватил трубку телефона, набрал номер.– Володя?… Да, я… Понимаешь, по-моему, Дроздов сейчас направился к Щербакову… Да, умница, понял правильно. Действуй… Потом сразу позвони.– Он положил трубку.– Это я Фадееву…

– Догадался.

– Да, Захар Петрович, вы, наверное, правы. Зря я резко с Дроздовым. Выдал себя, да?

– Не в этом дело…

– Вот я думаю: а вдруг он не к Щербакову, а к Корнееву? Как же быть? Может, Корнеева срочно вызвать сюда?

– По-моему, лучше вам самому к нему поехать…

Орлов отправился к родственнику начальника горжилуправления домой.

Мне же пришлось по неотложному делу выехать из города. Так что доложил мне Орлов о ходе расследования только на следующий день.

– А я был прав: Дроздов действительно отсюда прямиком к Щербакову. Набросился на бедного председателя правления, требовал нигде и ни при каких обстоятельствах не упоминать его имени… А Щербаков, кажется, тоже разозлился. Говорит, что не желает быть козлом отпущения…

– В каких таких грехах?

– Есть, Захар Петрович, есть грехи. И серьезные. Вот вам протокол допроса Корнеева. Перепугался так, что все выложил.

Бухгалтер-пенсионер дал следующие показания:

«По существу дела могу сообщить: последние три года я часто болел, несколько раз лежал в больнице с гипертонией. Болезнь всегда-дополнительные расходы. Я обратился полтора года тому назад к своему родственнику, мужу моей племянницы В. С. Дроздову с просьбой одолжить на время сто рублей. В ответ Дроздов сделал мне предложение: по его рекомендации я буду зачислен инженером по технадзору строительства дома ЖСК «Салют» за сто пятьдесят рублей в месяц. Он поставил условие: половину отдавать ему. Принимая во внимание мое нелегкое материальное положение, я согласился. Правда, сказал Дроздову, что в строительстве ничего не понимаю. Дроздов заверил меня, что инженерных знаний и не потребуется, нужно изредка появляться на стройке, и все. Так оно и было. В общей сложности я получил от ЖСК «Салют» 1500 рублей. Из них половину передал Дроздову…»

– Понимаете, это же взятка от ЖСК! – воскликнул Орлов, который внимательно следил за мной.– Взятка в рассрочку!

Я продолжил читать протокол допроса.

«Вопрос: Вы знаете Ирину Алексеевну Калгашкину?

Ответ: Завмагазином «Овощи-фрукты»? А как же, знаю. Она жила в доме, который относился к ЖЭКу, где я работал бухгалтером.

Вопрос: Какие у вас с ней были отношения?

Ответ: А какие у нас могут быть отношения? Стар я уже, чтобы поглядывать на таких молодых женщин… Просто были знакомы. Она ко мне со всей душой. Позвонит, бывало: зайдите, Геннадий Ефимович, я вам черешни оставила. Или еще там что. Ну, идешь. Она, конечно, самое лучшее выберет.

Вопрос: А сверх установленной цены брала что-нибудь?

Ответ: Ни боже мой. Но ведь надо как-то на заботу ответить. Вот и покупал ей духи к Восьмому марта. Рублей за девять-десять…

Вопрос: И она принимала подарки?

Ответ: Тогда принимала. Ну, когда в коммунальной квартире жила.

Вопрос: А теперь?

Ответ: Теперь – нет.

Вопрос: Почему же?

Ответ: Из уважения, наверное.

Вопрос: А может быть, потому, что и так чувствует себя обязанной вам?»

– Вот тут он и струхнул,– снова прокомментировал следователь.– Я понял, что попал в самую точку. И, как говорится, начал наступление.

«Вопрос: Вы ей, кажется, порекомендовали подать заявление на получение в том же ЖСК «Салют» трехкомнатной квартиры?

Ответ: Что-то не помню такого…

Вопрос: Постарайтесь припомнить. Калгашкина сказала, что именно вы посоветовали… Было такое?

Ответ: Да, что-то в этом роде…

Вопрос: И за что же вы к ней были так внимательны, Геннадий Ефимович?

Ответ: Из уважения. Да и жалко ее: бабенка хорошая, душевная, а вот семью никак завести не может.

Вопрос: У нас другие сведения, Геннадий Ефимович… Трехкомнатную квартиру Калгашкина получила нечестным способом. Помимо пяти тысяч паевого взноса она заплатила еще столько же, то есть пять тысяч рублей. Кому и когда, не знаете?

Ответ: Нет.

Вопрос: А Бабаеву вы говорили, что знаете, кому надо дать, чтобы получить квартиру побольше. И даже брались посодействовать. Не так ли?

Ответ: Не мог я такое предлагать. Если и помогал кому в ЖСК, так это отнести-принести документы. Ведь зарплату получал, а дела как бы никакого. Попросит меня кто-нибудь: занеси, мол, Геннадий Ефимович, справки или другие бумаги. Почему не занести? Я пенсионер, времени сколько угодно…

Вопрос: И куда вы носили?

Ответ: В строительно-монтажное управление, горэлектросеть… Да мало ли…

Вопрос: А в горжилуправление? Дроздову?

Ответ: Носил, а как же. Сколько раз.

Вопрос: И это действительно были документы?

Ответ: А почем знаю. Дадут мне заклеенный пакет, не буду же я вскрывать…

Вопрос: Дроздову носили пакеты только на работу?

Ответ: Иной раз и домой. Бывал же у него по-родственному.

Вопрос: От кого именно носили Дроздову?

Ответ: От Щербакова, председателя ЖСК «Салют».

Вопрос: Еще от кого?

Ответ: Всех не упомнишь.

Вопрос: Калгашкина передавала что-нибудь через вас Дроздову?

Ответ: Было как-то.

Вопрос: Когда и что?

Ответ: Да в начале восемьдесят первого года, кажется, в марте, Калгашкина попросила передать Валерию Семеновичу сверток.

Вопрос: А что, по-вашему, было в нем?

Ответ: Книга. Я сам видел, когда он развернул сверток.

Вопрос: И Дроздов принял этот подарок?

Ответ: На следующий день вернул. Попросил снова отдать Калгашкиной. И при этом добавил: «Пусть она обратится к Щербакову, тот все сделает…»

Протокол допроса неожиданно обрывался. Я вопросительно посмотрел на следователя.

– Понимаете, Захар Петрович, у этого Корнеева случился приступ. Наверное, переволновался очень. Схватился за сердце, побелел. Я вызвал «скорую помощь». Померили давление – жутко высокое. Хлопотали над стариком минут сорок. Увезли в больницу.

– Но ведь это нельзя считать документом,– показал я на протокол.– Корнеев не прочел, не расписался…

– А вдруг у человека инфаркт? Не буду же я требовать у него в таком состоянии подпись…

– Верно,– кивнул я.– Действительно, ничего тут не поделаешь.

– Но какие важные сведения! Во-первых, Дроздов связан с Щербаковым, председателем ЖСК «Салют». В этом я теперь не сомневаюсь. Потому что договор с Корнеевым о технадзоре за строительством дома – это липа, а вернее, форма взятки. И не Корнееву, а самому Дроздову. Во-вторых, обратите внимание: Калгашкина передала сверток Дроздову через Корнеева в марте 1981 года. Именно тогда ее провели в члены правления кооператива и затем поставили в список на получение трехкомнатной квартиры.

– Корнеев говорит, она передала только книгу.

– Наверняка еще кое-что,– убежденно сказал следователь.– Эх, жаль, что так получилось. Я обязательно узнал бы у старика, что он еще носил от Калгашкиной Дроздову.

Видя мое недоверие (а я действительно был в затруднении: приступ Корнеева помешал установить до конца истинное положение, и поэтому делать окончательные выводы все-таки было нельзя), Орлов решительно произнес:

– Да тут младенцу ясно: Корнеев – посредник. Между взяточником и взяткодателем. Вспомните, он и к Бабаеву сунулся. Тот отверг нечестный путь. А вот Калгашкина клюнула.

– Похоже, что это именно так,– сказал я.– Но пока что у нас лишь показания Корнеева. И те без подписи допрашиваемого.

– Уверен, Захар Петрович, доказательства будут. И очень скоро!… А сейчас я попрошу вас утвердить постановление на обыск у Калгашкиной, Дроздова и Щербакова…

Следователь Орлов начал с квартиры Калгашкиной. Действительно, как говорил учитель географии Бабаев, новой обстановкой завмагазином еще не обзавелась. Но зато у нее были обнаружены ценности. И немалые. Кольца, броши, серьги, кулоны из золота и платины, украшенные драгоценными камнями, на общую сумму около семнадцати тысяч рублей. С десяток пар дорогих импортных сапог и туфель, две дубленки, пальто из замши и лайковой кожи. А уж всяких там кофточек, платьев, шерстяных и трикотажных костюмов было столько, что хватило бы одеть нескольких привередливых модниц. Все, конечно, импортное. Нашли у Калгашкиной и деньги, около тридцати тысяч рублей.

– Зачем она их дома хранила?– спросил я у следователя, когда он приехал с обыска.

– Наверное, боялась класть на сберкнижку. Чуяла, что ее деятельность может заинтересовать следственные органы. Вот она и посчитала, что надежнее их держать не на книжке, а просто в книге.

Орлов положил мне на стол роман А. Дюма «Виконт де Бражелон». С виду – книга как книга.

– Откройте,– с улыбкой сказал следователь. Я открыл. Под обложкой аккуратно сквозь все страницы было вырезано четырехугольное отверстие. Оно было заполнено сторублевыми купюрами.

– Между прочим, Захар Петрович,– продолжал Орлов,– у Калгашкиной нашли еще один подобный экземпляр. Только пустой. Я и подумал: может, он служил не для хранения денег, а для передачи?

– Вы думаете, Корнеев передавал от Калгашкиной Дроздову именно ее?

– Вот-вот! Скажу честно, мне не давало покоя: зачем было заведующей магазином посылать Дроздову какую-то книгу? Подарок? Несолидно. А главное, он на следующий день вернул…

– А где та, вторая книга?

– Срочно послал на дактилоскопическую экспертизу. Если она побывала у Дроздова, скорей всего будут обнаружены его отпечатки пальцев…

– Когда обещали результаты?

– Сегодня, к концу дня… А вот еще одна находка у Калгашкиной. И, по-моему, не менее интересная.

Следователь протянул мне записную книжку.

В ней не было ни номеров телефонов, ни адресов. Она была вся испещрена цифрами и датами. А также инициалами или сокращенными названиями – скорее всего учреждений.

– Насколько я понял, личный гроссбух,– пояснил следователь.– Кое-что мне уже удалось расшифровать. Поработать над этим документиком придется основательно. Ирина Алексеевна, вероятно, мало надеялась на свою память, вот и делала заметки, кому и когда давала деньги, от кого получила… Разрешите?

Я отдал книжку Орлову.

– Вот смотрите,– нашел следователь нужный листок.– Двенадцатого, третьего, восемьдесят первого. Д. В. С.– два… К. Г. Е.– ноль целых четыре десятых… Щ. Н. Г.– ноль целых пять десятых… Вам это ничего не говорит?

– Д. В. С. Уж не Дроздов ли Валерий Семенович?

– Уверен – он! А цифра два – это значит: куска, то есть две тысячи на блатном жаргоне… К. Г. Е.– не кто иной, я думаю, как Корнеев Геннадий Ефимович. Он за совет подать заявление на трехкомнатную квартиру получил ноль целых четыре десятых куска, или четыреста рублей… Дальше идет Щ. Н. Н. – Щербаков Николай Николаевич – пятьсот рублей. И обратите внимание на дату – двенадцатого марта восемьдесят первого года. А уже на следующий день, тринадцатого марта, Калгашкина проведена в члены правления ЖСК «Салют» и внесена в список на трехкомнатную квартиру!

– Да, но всего получается около трех тысяч,– сказал я.– Откуда же появилась сумма в пять тысяч рублей, о которой усомнился Бобошко? Или Калгашкина прихвастнула?

– Совсем нет.– Следователь полистал «книгу доходов и расходов» завмагазином.– Пожалуйста. Четвертого, пятого, восемьдесят первого. Д. В. С.– два… Выходит, в мае месяце она отвалила начальнику горжилуправления еще две тысячи.

– Интересно почему? Как вы думаете?

– В это время за Бабаева усиленно хлопотали перед горисполкомом о предоставлении ему трехкомнатной квартиры. У Калгашкиной возникли сложности. Я думаю, под этим видом с нее и получили дополнительную мзду.

– Логично,– кивнул я.– Однако это еще не бесспорное доказательство. Понимаете, Анатолий Васильевич, расследование дел о взяточничестве – очень хлопотная и тонкая штука. Особенно если преступник не схвачен с поличным. Тем более, взятку давали давно. И без свидетелей… Ну, предъявите вы Калгашкиной эту записную книжку, а она вам скажет, что Д. В. С.– вовсе не Дроздов, а какой-нибудь Дмитрий Васильевич Сергеев. И речь идет не о двух тысячах рублей, а о двух килограммах яблок…

– Хорошо, а что она скажет о такой записи?– Следователь полистал книжку и прочел: – Три от Г. М. Д.– двенадцатого, второго, восемьдесят второго… Расшифровываю: три тысячи рублей от 1л ушко Миколы Даниловича – двадцатого февраля восемьдесят второго года… Как раз в это время в магазин «Овощи-фрукты» отпустили две тонны марокканских апельсинов, которые ушли налево…

– Не буду гадать, Анатолий Васильевич, как поведет себя на допросе Калгашкина, но прошу отнестись к нему очень серьезно… Кстати, нашли этого Глушко?

– Пока нет.

– Когда думаете допросить Калгашкину?

– Сейчас. Она здесь, в прокуратуре…

Я как в воду глядел. Калгашкина отрицала факт дачи взятки кому бы то ни было и за что бы то ни было. А о найденных у нее деньгах – тридцати тысячах рублей – сказала, что их у нее оставила на хранение подруга, которая работает на Севере. Записи же в книжке, по ее словам, не что иное, как памятка, кто и сколько у нее брал в долг продуктов в магазине. Она утверждала также, что апельсины были реализованы через магазин.

Часа четыре говорил с ней следователь. Калгашкина упорно стояла на своем.

Принимая во внимание, что заведующая магазином могла сговориться с Дроздовым и Щербаковым, как всем им вести себя на допросах, было решено, что лучше взять ее под стражу.

В тот же день Орлов произвел обыск в квартирах председателя ЖСК Щербакова и начальника горжилуправления Дроздова.

– У Щербакова не квартира, а прямо выставка сувениров,– делился следователь своими впечатлениями.– Чего там только нет! И пластмассовые вазы, и хрустальные ладьи, какие-то деревянные медведи, рога, подарочные чернильные приборы… И дешевка, и дорогие вещи – все вперемешку… Дома во время обыска была мать Щербакова и его дочь. Сам председатель правления укатил с женой на свадьбу к родственникам в другой город… Я спрашиваю у матери: кто это увлекается безделушками? А она: моего, говорит, Николая очень уважают в кооперативе, вот и несут в знак душевной благодарности…

– Как, как? – переспросил я.

– В знак, говорит, душевной благодарности,– повторил следователь.– А когда мы выходили, сосед по площадке так прямо и влепил: хапуга, говорит, этот Щербаков. За каждой бумажкой к нему неделями ходить приходится, пока подарок не принесешь. За справку – берет, поставить печать – и то берет…

– А что он за птица? Где работает?

– До того, как стал председателем правления ЖСК, работал в типографии наборщиком. Потом неожиданно сделался заместителем директора строительного техникума. Но, Захар Петрович, странное дело: время устройства Щербакова в это среднее учебное заведение совпадает со временем, когда дочь директора техникума въехала в ЖСК «Салют» в однокомнатную квартиру…

– Тоже «душевная благодарность»?

– Похоже, что так. Ты мне квартиру, а я тебе должность…

– Когда Щербаков должен вернуться со свадьбы?

– Его мать сказала: сегодня-завтра… Тут же допрошу его.

– Ну, а как обыск у Дроздова?

Следователь развел руками:

– Да, знаете, ничего подозрительного не обнаружили… Я бы не сказал, что очень роскошная обстановка. Хороший мебельный гарнитур, югославский. Несколько ковров, не очень дорогих. Есть хрусталь, но немного… Ни денег, ни драгоценностей не нашли.

– Валерий Семенович присутствовал при обыске?

– Был. Грозился найти на меня управу…

Но, как ни странно, на этот раз никто за начальника горжилуправления вступаться не пробовал. Я сам позвонил председателю горисполкома Лазареву, но тот был в командировке в областном центре.

Обсудив со следователем вопрос о мере пресечения в отношении Щербакова и Дроздова, мы пришли к следующему: пока на руках Орлова не будет показаний, изобличающих взяточников, ограничиться подпиской о невыезде.

Однако в тот же день это решение пришлось изменить.

Когда я вернулся после обеденного перерыва на работу, в приемной навстречу мне со стула поднялся пожилой мужчина. Тут же находилась женщина с авоськой в руках. Оба были бледные от волнения. Я успел заметить в авоське какие-то свертки.

У мужчины дрожал подбородок. Он хотел что-то сказать, но так и не смог.

– Гражданин прокурор,– хрипло произнесла за него женщина.– Вот, пришли. С повинной…

– Заходите,– открыл я дверь кабинета.

– Я уж один, Соня,– наконец обрел дар речи мужчина.– Сам натворил, сам и ответ держать буду…

– С богом, Саша,– тихо проговорила женщина…

– Васильков моя фамилия,– представился мужчина, когда мы сели.– Александр Прокофьевич… Извелся я, гражданин прокурор. Вконец совесть заела. Шестьдесят лет прожил честно. На войне смерти в глаза смотрел. А вот последнее время живу как тварь какая-то, собственной тени боюсь… Словом…– Он махнул рукой и замолчал.

– Объясните, пожалуйста, что же вы натворили?– спросил я, видя, как трудно перейти ему к делу.

– Ведь я всегда презирал тех, кто ловчит, на чьем-то горбу или каким другим паскудным мака-ром в рай въехать хочет… И вот на старости лет…– Васильков судорожно вздохнул.– Пишите. Я, Васильков Александр Прокофьевич, дал взятку триста рублей начальнику горжилуправления Дроздову, за что получил двухкомнатную квартиру… И готов понести за это заслуженное наказание…

Он замолчал и вздохнул так, словно сбросил с себя тяжелую ношу.

– Хорошо,– сказал я,– вы это сами изложите потом на бумаге. А теперь расскажите, как это получилось?

– Понимаете, гражданин прокурор, вот уж как намаялся,– провел он ребром ладони по горлу.– Трое в одной комнате. Знаете три дома на Привокзальной улице? Барачного типа…

Я кивнул. Об этих домах который уж год говорили на сессиях горсовета. Давно было решение снести их, а жильцов переселить в благоустроенные квартиры. Бараки сломали только в прошлом месяце.

– Кухня общая. Уборная во дворе… Каждый год все обещаниями кормят: снесем, дадим жилплощадь в новом доме. А у меня дочка взрослая, невеста. Плачет, говорит, невозможно в такую халупу даже парня привести, чтобы с нами познакомить…

– Вы стояли на очереди?– спросил я.

– А как же? Восемь лет… Мне еще тогда говорили, что вот-вот должен получить. А как пришел Дроздов, совсем другие песни стал петь… Ходил я к нему на прием чуть ли не каждую неделю. Примет два-три человека, а потом то на совещание уйдет, то еще куда. Наконец прорвался. Посмотрел он мои бумаги. У тебя, говорит, Васильков, двадцать семь метров на троих… Действительно, комната большая, скажу я вам… Так вот, Дроздов мне даже выговор сделал: у тебя двадцать семь, а у других и того меньше. Но ждут… Жена посоветовалась с юрисконсультом на работе. Оказывается, в новом законе есть такое положение: если в одной комнате живут взрослые различного пола, ну, отец и дочь, например, или мать и сын, то мы имеем право требовать две комнаты… Я опять к Дроздову. Снова месяц ходил, пока попал на прием. Ждите, говорит… Жена пилит, дочка плачет. Решился пойти к Дроздову в третий раз. Он говорит: ну и настырный же ты мужик, Васильков. А какой я настырный? Кабы не обстоятельства… И вдруг он такой ласковый стал. Выспрашивает, какой у меня доход и так далее. Чую, что-то не так. А он осторожненько намекает, что просьба без даров, что песня без музыки… Пришел я домой. Говорю жене, надо дать. Она ни в какую. И не денег жалко, хотя сами понимаете, трудом добытые. Было у нас пятьсот рублей на книжке. Жена твердит: чего доброго, загремишь в суд за взятку. Я говорю: черт с ним, с деньгами и со всем, Веруньку, дочку, жалко… Короче, снял я с книжки триста рублей, пришел к Дроздову. Сунул ему в конверте… Самого, поверите, аж в пот бросило. А он этак небрежно смахнул конверт в стол. Иди, говорит, Васильков, решим, значит… А через неделю вызывают меня в горисполком и выдают смотровой ордер…

– Когда это было?

– Три месяца назад.

Да, Дроздов уже определенно знал, что бараки на Привокзальной улице должны ломать. Он даже точно знал когда: через месяц. И все-таки выудил у Василькова деньги.

– А почему вы только сейчас решили сознаться?– спросил я.

Васильков опустил глаза.

– Совестно…

– Только это?– настаивал я, потому что чувствовал: Васильков искренен не до конца.

– Чистосердечное признание, слышал я, учитывается…

– А еще?

– Жена настаивала. Говорит, что не только мы дали Дроздову. И уже посадили кое-кого… Испугался, ежели начистоту…

– Ну, это, кажется, ближе к истине.

Я попросил Василькова изложить все сказанное мне в письменном виде. Что он и исполнил.

Затем я пригласил следователя Орлова, дал ему ознакомиться с показаниями Василькова.

– Я думаю, Захар Петрович, надо изменить меру пресечения кое-кому.

Это он, конечно, о Дроздове. Просто не хотел при постороннем упоминать его имя.

– Да, готовьте постановление об аресте,– сказал я.– А с товарищем Васильковым подробнее побеседовать хотите?

– Завтра, завтра,– заторопился следователь.

И вышел из кабинета.

– Гражданин прокурор,– упавшим голосом произнес Васильков,– разрешите проститься с женой… И вещички у нее взять… На первое время…

– Вы свободны,– сказал я ему.– Только зайдите к следователю Орлову, возьмите повестку на завтра.

– Как повестку?– все еще не разобравшись в ситуации, испуганно спросил Васильков.– Значит, завтра арестуете?

– Да нет же. Никто не собирается арестовывать вас…

И я прочел ему примечание к статье 174 Уголовного кодекса РСФСР. Оно гласило: «Лицо, давшее взятку, освобождается от уголовной ответственности, если в отношении его имело место вымогательство или если это лицо после дачи взятки добровольно заявило о случившемся». В данном случае, объяснил я Василькову, имело место и вымогательство, и добровольное заявление.

И этот человек, прошедший войну, вырастивший взрослую дочь, не сумел сдержать слез.

Я не стал читать ему нравоучений: Васильков, кажется, пережил и передумал достаточно, чтобы понять, как трудно жить с нечистой совестью.

– Ну, прямо заново родился,– сказал он на прощанье.

В тот же день был арестован Дроздов, который отрицал на первом допросе предъявленное ему обвинение во взяточничестве, хотя ему и было показано заявление Василькова, а также заключение экспертизы, которая установила: на книге, что передавала Дроздову Калгашкина, обнаружены отпечатки его пальцев.

А дальше события развивались следующим образом.

Инспектору ОБХСС Фадееву удалось установить, что апельсины, полученные магазином «Овощи-фрукты», попали в руки спекулянта Глушко.

– Понимаете,– рассказывал старший лейтенант,– этот самый «грузин» с украинской фамилией снял комнату в частном доме у одной гражданки в Зареченской слободе… Как-то вечером к дому подкатила машина. Глушко сгрузил ящики в сарай. А на следующий день посадил хозяйских ребятишек сдирать с апельсинов этикеточки.– Фадеев высыпал на мой стол из бумажного кулька горстку черных ромбиков с надписью.– На каждом апельсине такая наклейка. На базар ведь с ними не сунешься, сразу ясно, что магазинные… Ребятишки чуть ли не всю стену в своей комнате ими обклеили… А Глушко им за каждый апельсин платил по копеечке.

– И сколько же они заработали? – поинтересовался я.

– Около ста рублей,– ответил Фадеев.– Тогда я решил подсчитать, сколько же они обработали килограммов. Сто рублей – это десять тысяч копеек. В среднем на килограмм идет пять апельсинов, я справлялся на базе. В итоге две тысячи килограммов или две тонны. Именно столько Калгашкина получила с базы…

Действия инспектора ОБХСС очень помогли следствию в разоблачении Калгашкиной. А с Глушко, прямо скажем, получилось по поговорке: на ловца и зверь бежит. Не зная, что его сообщница арестована, Глушко явился в Зорянск и был задержан сотрудниками милиции. На первой же очной ставке заведующая магазином созналась в преступной сделке с апельсинами. После этого Калгашкина стала давать правдивые показания. В том числе, как она получила квартиру в ЖСК «Салют».

За «совет» подать заявление на трехкомнатную квартиру, а точнее, за посредничество в даче и получении взятки она вручила Корнееву четыреста рублей. Председатель ЖСК Щербаков получил от нее пятьсот рублей. Первоначальная мзда Дроздову – две тысячи. Затем начальник горжилуправлсния сказал Калгашкиной, что из-за Бабаева ее шансы на получение квартиры резко упали. Но если, по словам Дроздова, «смазать пожирнее», дело выгорит. И завмагазином раскошелилась еще на две тысячи. О чем, кстати, и говорили зашифрованные записи в ее личном «гроссбухе», изъятом при обыске.

На вопрос следователя, почему Дроздов ее так безбожно обобрал, Калгашкина сказала: потому, наверное, что она работник торговли. Орлов также спросил у подследственной, с какой целью ее провели в состав правления кооператива. На это Калгашкина ответила, что рядовым членам ЖСК квартиры достаются по жеребьевке. А члены правления сами выбирают будущее жилище: этаж, на какую сторону выходят окна…

Дроздов продолжал все отрицать. Грозил следователю, что будет жаловаться. И что, мол, несдобровать и мне как прокурору, который дал санкцию на арест честного труженика.

– Слушаю его, а внутри все так и кипит,– признался Орлов.– Хотелось прямо в лицо ему сказать: скажи-ка, гадина, сколько тебе дадено!… Как в пословице… Но сами понимаете, нельзя, положение обязывает быть вежливым, корректным…

Председатель правления ЖСК «Салют» Щербаков, тоже взятый под стражу, но немного позже, когда он вернулся в Зорянск, в отличие от Дроздова, сразу признался в получении взятки. И не только от Калгашкиной. Единственной «радостью» Щербакова было то, что Дроздов уличен во взяточничестве. По его словам, начальник горжилуправления всеми силами старался показать, что действует только по указанию «сверху» и «по звонкам руководящих товарищей».

А вот Корнеева допросить не представлялось возможным: не разрешали врачи.

На следующее утро ко мне зашел следователь Орлов утвердить постановление на обыск на даче Дроздова.

– У него есть дача?– удивился я.– Что же вы раньше не говорили?

– Видите ли, Захар Петрович, дача куплена его тещей. Автомашина «Волга» тоже оформлена на ее имя.

– А у самого Дроздова, кажется, собственные «Жигули»?

– Да. Получается в семье две машины.

– Откуда же у его тещи такие средства? – спросил я.– Кто она?

– Пенсионерка. Но Дроздов утверждает, что она вдова крупного авиаконструктора.

– Это так и есть?

– Я проверил. Ничего подобного: был всего лишь рядовым инженером на небольшой фабрике. А его жена, то есть теща Дроздова, работала там же секретаршей директора. Как сами понимаете, в таком случае на дачу и «Волгу» не накопишь… И еще одна деталь. Теща не то что автомобиль, велосипед водить не умеет. Удостоверения на право вождения у нее нет. Так что скорее всего и дача, и «Волга» приобретены на деньги самого Дроздова. Теща – подставное лицо…

Утвердил постановление на обыск. Два дня Орлов провел на даче. И когда я поинтересовался, что же он там обнаружил, следователь ответил:

– Вы даже представить себе не можете, Захар Петрович, что это за вилла! С виду домик как домик. Но внутри!… Камин отделан мрамором, ковры, финская мебель. Но самое главное – под дачей! Что-то вроде пивного погребка. Стулья-бочонки, стены и потолки обшиты дубовыми досками. И где он только кованые светильники достал? Под старину… На полу – медвежьи шкуры. В один этот бар бешеные деньги вложены… Да еще под домом гараж. Во дворе – сауна, рядом бассейн. Чтобы с парку да в воду. Участок огорожен глухим забором, высота – рукой не достать…

– Понятно. От чужих глаз прятался.

– И все это Дроздов в прошлом году отгрохал. Значит, приехал в Зорянск уже с большими деньгами… Мне кажется, Захар Петрович, у него и драгоценности есть. Вот поэтому я два дня и сидел на даче. Все тщательно осмотрели… Хочу снова на городской квартире обыск произвести. По-моему, в первый раз мы не очень тщательно поработали… Да и кто мог предположить, что у этого человека двойное дно!…

Мне тоже не давала покоя мысль: почему такой человек, как Дроздов, оказался на должности начальника горжилуправления. Беспокоило это и первого секретаря горкома партии Железнова. Поэтому он после очередного бюро попросил меня задержаться. Железное поинтересовался ходом расследования и сказал:

– А не зарастаем ли мы тиной, Захар Петрович? Я понимаю, что всю нечисть вывести трудно. Но где появляется болото, там наглеют комары… Ума не приложу, как могли доверить Дроздову такой важный участок работы, как жилье!

– Его принимал Лазарев, председатель горисполкома. Говорит, был звонок из Москвы, из министерства. Порекомендовал ответственный товарищ… Взяли Дроздова старшим инспектором, а через год выдвинули на должность начальника. В исполкоме не могли нарадоваться: энергичный, прямо огонь…

– Да, такой, как я погляжу, мог устроить целое пожарище,– покачал головой секретарь горкома.– И неужели же не было никаких сигналов о его махинациях?

– К нам – нет. А вот в горисполком, я только теперь узнал, было письмо. Сообщали, что Дроздов взяточник. Надо было дать письму ход, но Лазарев, председатель, тогда посчитал сигнал необоснованным доносом.

– Интересно почему?– словно самому себе задал вопрос Железное.

– Может, был заворожен звонком из Москвы?– предположил я.

– Во всем этом надо разобраться,– решительно сказал секретарь горкома.

Забегая вперед, хочу добавить: председатель горисполкома, как это удалось установить по книге входящих и исходящих документов, передал упомянутое письмо своему заму, а тот написал резолюцию: «Тов. Дроздову. Прошу доложить». Но письма мы так и не нашли. Кто-то позаботился, чтобы оно исчезло.

В отношении товарища из министерства, якобы рекомендовавшего Дроздова к нам, в Зорянск, впоследствии выяснилось, что он, этот товарищ, и знать не знает Дроздова. Было установлено, что от его имени председателю горисполкома позвонил… сам Дроздов.

При повторном обыске на квартире Дроздова в банке с мукой Орлов обнаружил бриллианты на сумму шестьдесят тысяч рублей! Откуда?

Мы обсудили со следователем вопрос: мог ли Дроздов за два с небольшим года работы в Зорянске «нахапать» столько денег, чтобы построить роскошную дачу, купить «Волгу» да еще бриллианты? Для таких результатов срок пребывания его в нашем городе был явно невелик. Да и масштабы доходов для скромного Зорянска слишком подозрительны. Помимо взяток на должности начальника горжилуправления, других преступных действий со стороны Дроздова Орлов не обнаружил.

Тогда я позвонил в прокуратуру города, в котором ранее жил Дроздов. Оказалось, что наш подследственный до переезда в Зорянск работал заместителем директора по снабжению крупного камвольного комбината.

Мое сообщение о том, что Дроздов находится под следствием и какие у него обнаружены ценности, очень заинтересовало городского прокурора. Он сказал, что они проверят, не занимался ли Дроздов темными делами на камвольном комбинате.

Я передал этот разговор следователю Орлову.

– Ничуть не удивлюсь,– сказал следователь,– если там за ним тянется хвост…

– Подождем,– кивнул я.– Ну, а у вас как, скоро закончите?

– Еще один персонаж объявился… Я сегодня на первом допросе Щербакова упомянул фамилию Тараданкина. Его тоже рекомендовал Дроздов в правление ЖСК «Салют»… Бывший председатель кооператива показал, что получил от этого «представителя рабочего класса» в подарок магнитофон. Наш, советский, «Весна». А вот Дроздову презент был якобы подороже – «Грундик»… Очень разговорчивый этот Щербаков. Сам старается вспомнить всех, кто ему давал, сколько и за что. А уж про Дроздова – с радостью.

– А какие затруднения со вступлением в ЖСК были у Тараданкина?

– Он вообще не имел права на новую жилплощадь. У него был огромный собственный дом, который он как-то ухитрился оформить на жену… Здесь нужно разобраться…

– Понятно. У каждого Гришки свои темные делишки… А что, Тараданкин действительно рабочий?

– Вахтер на проходной спиртового завода… Хочу заглянуть к нему на квартиру с обыском…

Назавтра в двенадцатом часу утра к прокуратуре подкатил огромный черный «лимузин». Это был старый ЗИМ, каким-то чудом сохраненный своим владельцем в хорошем состоянии. Машина сверкала отполированным кузовом и никелем радиатора. Каково же было мое удивление, когда из автомобиля вылез Орлов. Со стороны водителя появилась высокая, крупная женщина в кожаной куртке и вельветовых джинсах. Следователь был ниже ее на голову. Они прошли в здание.

Через пять минут Орлов появился у меня.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Сейчас все объясню… Приезжаем мы с инспектором Фадеевым на квартиру Тараданкина. В кооперативе «Салют». Берем понятых. Открывает нам эта дама. В домашнем халате, бигудях. Спрашиваю, кто вы? Говорит, что жена Тараданкина. Но, понимаете, Захар Петрович, какая штука, она с этим Тараданкиным с прошлого года в разводе. Оформлено в загсе. И в квартире бывшего мужа не прописана… Понимаете?

– Пока не совсем, но догадываюсь.

– Слушайте дальше,– улыбнулся Орлов.– Мы спрашиваем, а где хозяин квартиры? Она отвечает: сегодня нам ремонтируют теплицу на даче, так что его не будет до вечера. А вечером, не заходя сюда, то есть на квартиру, в «Салюте», пойдет на завод. У него работа в ночную смену…

– Ясно,– сказал я.– Тараданкина находится в квартире бывшего мужа, а муж ушел ремонтировать теплицу на участке с домом, принадлежащем его бывшей жене…

– Вот именно,– удовлетворенно хмыкнул следователь.– Развод у них, надо понимать, фиктивный. Чтобы сохранить дом с участком и получить двухкомнатную квартиру. Так сказать, зимнее жилье и дача в городской черте… Теперь нетрудно догадаться, зачем Тараданкин давал взятку Дроздову и Щербакову.

– А машина чья?

– Наш сердобольный вахтер вместе с виллой подарил бывшей молодой жене и этот шикарный «лимузин»,– с юмором произнес Орлов.– Между прочим, она на тридцать лет моложе его…

– А откуда у Тараданкина такие средства?

– Цветочки, Захар Петрович. Летом – гладиолусы, розы, зимой – гвоздики. Между прочим, даже в областной центр возят. А в ЗИМе знаете сколько помещается? Удобрения можно возить мешками. У Тараданкина были «Жигули», сменил на этого битюга… Соседи говорят, свою старуху эксплуатировал почище помещика. У него до теперешней гренадерши была другая жена. Надорвалась, говорят, на цветах. Померла года четыре назад. В общем, куркуль, каких поискать. Богато живет. В квартире хрустальные люстры, шикарная обстановка, дорогие ковры… Но сдается, он не только с цветочков нектар снимает… Когда мы производили обыск, в мебельной стенке нашли тысячу восемьсот двадцать четыре рубля. И что странно, вся сумма рублями… Считать устали…

– Рублями? – удивился я.

– Вот именно. Железными и бумажными… Я спрашиваю у Тараданкиной, почему одни рубли? А она в ответ: такими Кузьме Платоновичу дают. Я спрашиваю, кто, за что? Она спохватилась, что явно сболтнула лишнее. Я стал настойчивее, строже. В конце концов она заявила: теперь, говорит, везде давать надо… Телевизор починить – пятерку мастеру, в ателье – закройщице дай. А за семена и луковицы дерут… Все, по ее словам, «берут». А вот Тараданкину сами дают. Те, кто воруют на сотни.

– Ну, а кто именно?– спросил я.

– Говорила не конкретно. И без этого ясно: дело тут нечистое… Старший лейтенант отвел меня в сторонку и сказал, как это он сразу не вспомнил, что в прошлом году была одна история, связанная с именем Тараданкина. Он увидел на стене фотографию, и история всплыла в памяти. Как объяснил Фадеев, в прошлом году к ним в ОБХСС поступил акт, подписанный вахтером Тараданкиным. О том, что на проходной спиртового завода был задержан рабочий с двумя бутылками спирта. Звать этого рабочего Егор Суржиков. Вызвали Суржикова в милицию. Он клянется-божится, что не воровал. Как попали бутылки в его сумку, не знает.

– А кем работает Суржиков?

– Техником… В общем, в милиции решили дела не заводить, передали в товарищеский суд. И еще Фадеев вспомнил, что Тараданкин старался утопить парня. Очень старался. Теперь эта история показалась инспектору подозрительной. Тем более что Суржикову дали отличную характеристику, в комсомольском прожекторе состоял. Только из армии вернулся. Имеет значок отличника боевой и политической подготовки.

Следователь замолчал.

– Ну и что вы решили?-спросил я.

– Фадеев поехал разыскивать этого Суржикова. А я – вот сюда. С Тараданкиной. Сказал ей: надо кое-что уточнить. Понимаете, не хочется, чтобы она встретилась с мужем или созвонилась и рассказала об обыске…

Я одобрил тактику следователя и инспектора ОБХСС. И к нам, и в милицию уже поступали сигналы, что с завода уходил налево спирт. В нашем городе он стал чем-то вроде конвертируемой валюты. Спиртом расплачиваются за ремонт квартиры, за другие услуги. И еще одна беда: как заберет милиция пьяных подростков, они говорят, что пили спирт…

Я попросил следователя зайти вместе с Фадеевым, как только он объявится. Инспектор приехал через полчаса. Орлов и Фадеев зашли ко мне с невысоким пареньком в выгоревшей солдатской гимнастерке.

Он был взволнован. И опять стал оправдываться, что те бутылки спирта, с которыми его задержали на проходной, он не воровал.

– Как же вы не почувствовали тяжести этих бутылок в сумке?– спросил следователь.

– Так у меня там были книги, продукты…

– Что вы сами думаете по этому поводу?– спросил я.

– Подсунули, товарищ прокурор. И уверен – это дело Тараданкина! Отомстил мне…

– За что?– поинтересовался я.

– Да за то, что я рассказал на собрании о его делишках. Если Тараданкин стоит на проходной, выноси спирт, сколько душе угодно!

– Как это?– удивился следователь.

– Опусти рубль в щелочку и иди себе спокойно… Он все здорово оборудовал…

Я, Орлов и Фадеев переглянулись. А Суржиков объяснил:

– Значит, у вахтера будочка при выходе. Сверху до половины – стекло. Со стороны заводского двора в деревянной стенке Тараданкин проделал отверстие, щель такую. Сидит, смотрит через стекло, кто идет на выход. Если бросили рубль в ту щель, обыскивать не будет. Под этим отверстием у него мешочек приспособлен… Раньше ребята издевались: кто болт бросит, кто бумажку с ругательными словами. Так Тараданкин заменил мешочек целлофановым пакетом. Чтобы видно было, деньги ли бросают. Или что другое…

– Невероятно! – вырвалось у Орлова.

– Ну и прохвост,– подхватил старший лейтенант.

– Почему же вы не выведете его на чистую воду? – спросил я.

– Как же, выведешь,– хмуро произнес Суржиков.– Я вот высунулся на собрании… А что из этого получилось? Тараданкин и его дружки, которые ведрами тащат спирт, устроили мне такое…– Он стал загибать пальцы.– Из прожектористов меня выгнали. Тринадцатой зарплаты лишили. Да еще опозорили на весь город… А Пашке Звягинцеву, что тоже выступил против Тараданкина, в переулке темную устроили… Отделали так, что месяц бюллетенил.

– Так вы бы пошли к директору,-сказал Орлов.

– Наш директор у Тараданкина на именинах и по праздникам коньячком балуется…

…В тот же вечер работниками ОБХСС была проведена операция по разоблачению Тараданкина. К ней привлекли несколько добровольцев-помощников из числа работников завода. Им раздали обработанные особым составом деньги – железные и бумажные рубли. Под светом специальной лампы этот состав начинал светиться.

Около одиннадцати часов вечера я с Орловым поехал на завод. К тому времени туда был вызван начальник охраны, приглашены понятые.

Тараданкин уже успел наверняка собрать свою «дань». Его попросили пройти в помещение, примыкающее к проходной. В теплой дежурке уютно кипел на электроплитке чайник, тихо звучало радио. Вахтер, видимо, собирался вскоре поужинать.

Понятым объяснили, зачем их просят присутствовать при обыске вахтера. Затем Тараданкину предложили выложить на стол содержимое карманов. Он выложил на стол несколько скомканных бумажных, а также металлических рублей.

Включили специальную лампу. И тут же в напряженной тишине раздался смешок: не выдержали понятые. Руки у вахтера светились. Брюки и тужурка тоже. Он от волнения вытер рукой лоб. И лоб засветился. Скоро Тараданкин весь фосфоресцировал.

– Как ангел небесный,– произнес один из понятых.

Вначале Тараданкин пытался отрицать вымогательство рублей у несунов, а потом вынужден был признать, что после каждой вечерней смены он приносил домой пятьдесят, а то и больше рублей. Так продолжалось не один год. Вот почему он не спешил на пенсию, хотя давно мог бы уйти… Признал и факт провокации с Суржиковым…

Оказывается, у Тараданкина было два-три «своих человека», которых он не проверял, но зато они готовы были выполнить его любое «задание» – устроить провокацию, а то и просто избить того, кто попытается Тараданкину сказать нелицеприятное или взглянуть на него не так…

Я слушал и удивлялся: как же все это могло длиться годами? Почему? Почему люди терпели, молчали, соглашались? Почему не сообщали, в частности, в прокуратуру? Неужели больше верили в силу тараданкиных и меньше в силу закона? Надо завтра же поговорить с коллективом, с администрацией и представителями общественных организаций. Непременно… И доложить об этом в горком партии…

На допросе Тараданкин признался и в том, что преподнес председателю ЖСК «Салют» Щербакову магнитофон «Весна». Корнеев за посредничество получил двести пятьдесят рублей. Он же и намекнул вахтеру, что Дроздов желал бы заиметь иностранный магнитофон.

Корнеев показал Тараданкину фирменную кассету от «Грундика» и «пошутил»: есть, мол, уздечка, только лошади к ней не хватает. Тараданкин специально поехал в Москву. Ему пришлось несколько дней потолкаться по комиссионкам, прежде чем он отыскал то, что так возжелал заполучить Дроздов. Тараданкина арестовали…

Вот так, по следам одного письма честного, принципиального человека, который не представляет себе жизни без поиска справедливости, удалось вытащить на свет божий и довести до суда целый «букет» преступников. Опасных преступников.

Но и после вынесения им приговора рано было ставить точку. Следовало разобраться: чье упущение привело к преступлениям? Чья бдительность, по словам секретаря горкома партии Железнова, затянулась тиной? Как получилось, что те, кто обязан был проверять деятельность горжилуправления и работу предприятий торговли, ослабили свой контроль?

Особую тревогу вызывало то, что Дроздов проворачивал свои темные дела в горжилуправлении, где вопросы распределения жилья решаются рядом инстанций и комиссий. Может быть, беззаконие смогло осуществиться потому, что там процветал формализм и бюрократизм? И преступник, прикрываясь коллегиальностью решений исполкома, творил свои гнусные дела и чувствовал себя вольготно? Да и на спиртовом заводе картина не лучше…

Все эти вопросы было не под силу решить только нам, работникам прокуратуры и милиции. Вот почему об этих проблемах шел острый разговор и на сессии городского Совета и на пленуме городского комитета партии.

Только после этого я смог, наконец, послать ответ в редакцию «Учительской газеты», переславшей мне письмо Бабаева. А в школу, где он работал, я направил представление, в котором благодарил учителя географии за честность, принципиальность, а также за помощь в разоблачении преступников.

Город наш не очень большой, и неудивительно, что иногда я встречал Олега Орестовича Бабаева. Мы раскланивались.

Однажды осенью я встретил его на улице. Он был такой заразительно радостный, что я невольно поинтересовался – отчего?

– Сегодня получил от Юры Бобошко телеграмму. Он поступил в медицинский институт! Вы не представляете, Захар Петрович, как я счастлив. Так счастлив, как бывало тогда, когда вертолет опускал нас на очередной неизведанный ледник…

ЭПИЗОД ИЗ ПРАКТИКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

10 декабря 1980 года Игорь Алексеевич Татаринов пришел вечером с работы домой, переоделся, как обычно, в спортивный шерстяной костюм. Из кухни уже доносились аппетитные запахи. Жена Игоря Алексеевича, Вера Борисовна, была домохозяйкой, и к возвращению мужа у нее всегда был накрыт стол. Если не было гостей, ели по-семейному – на кухне.

– Устал? – заботливо спросила Вера Борисовна, наливая Татаринову полную тарелку его любимого супа из индюшачьих потрохов.

Супруг буркнул в ответ что-то неопределенное и взялся за ложку. По лицу Татаринова было заметно, что его не радует ни красиво сервированный стол, ни его любимые индюшачьи потроха. И вообще в последнее время Игорь Алексеевич выглядел озабоченным. Придет с работы, поест молча и тут же усаживается за телевизор.

– Игорь,– сказала Татаринова,– ты мне не нравишься.

– Я сам себе не нравлюсь,– невесело пошутил Татаринов.

– Неприятности? – встревожилась жена.

– В общем-то нет… Наверное, действительно устал.

Игорь Алексеевич работал в мастерской по пошиву кожаных изделий. Считался хорошим мастером, ладил с начальством.

– Ирочка звонила,– сообщила Вера Борисовна,– достала сногсшибательные сапоги. Австрийские. Кто-то привез из Москвы…

О дочери Вера Борисовна заговорила намеренно: когда речь заходила об их «девочках», Игорь Алексеевич обычно оживлялся, приходил в хорошее расположение духа. Дочерей – их было двое: Ира и Стелла – Татаринов любил. Обе уже вышли замуж, отделились и жили своими семьями.

Но сегодня упоминание о младшей, Ире, не вызвало у Игоря Алексеевича никаких эмоций. Он с безразличием ел суп, от второго, фирменных котлет по-киевски с хрустящей корочкой, отказался.

Прошел в большую комнату и устроился в кресле перед включенным телевизором. Передавали местные, свердловские, новости.

Вскоре пришла жена, кончив хлопотать на кухне.

– Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь,– снова завела она разговор о настроении супруга.

Тот ничего не ответил, выключил телевизор и взялся за журнал «Здоровье». В комнате воцарилась тягостная тишина.

– Вот так живешь, живешь, а в один прекрасный день хватит тебя какой-нибудь инфаркт и свезут на кладбище,– мрачно произнес Татаринов.

– А ты поменьше читай о разных болезнях,– посоветовала Вера Борисовна.– Я, например, этот журнал не читаю принципиально… Как прочтешь о какой-нибудь болезни, так кажется, что сам ею страдаешь.

– Уж лучше знать, что тебя ожидает,– философски заметил Татаринов.– Эх-хе! – тяжело вздохнул он.– Крутишься, что твоя белка в колесе, а когда покой будет?

Его что-то тяготило, и жена отлично понимала это.

– Ты все-таки скажи, что у тебя?– настаивала она.

– Как будто сама не знаешь,– раздраженно ответил Игорь Алексеевич. По острию ножа хожу…

– Ревизия? – всполошилась Вера Борисовна.

– Пока нет. Но чувствую: что-то назревает.

– Не забивай ты себе голову дурными мыслями! Сколько раз у вас были различные проверки да ревизии – бог миловал… Обойдется.

– Неспокойно на душе… Зря мы не все деньги сняли с книжки. Может, завтра снимешь остальные?

– А зачем?

– Да все может быть… Вон у Николая описали все имущество, арестовали счет в сберкассе…

Николай, приятель Татаринова, работал где-то по снабжению. Недавно его взяли под стражу в связи с обвинением в хищении.

– Ладно, не заводи себя, не настраивай,– со вздохом сказала Татаринова.– Давай лучше подумаем, что подарить Стелле на день рождения. Надеюсь, ты не забыл? Послезавтра нас ждут.

– А знаешь, Веруша, я действительно забыл,– признался Игорь Алексеевич.– Хорошо, что напомнила… Ничего удивительного, если голова забита другим…

– Все! – решительно заявила жена.– Я уже не могу слышать! Забудь о работе! Ты дома, рядом – любимая жена… Ведь любимая, не так ли?

– Так, Веруша, так,– немного смягчился Игорь Алексеевич.

– Вот и отлично,– обрадованно произнесла Вера Борисовна.– Да и нужно наконец решить, дадим мы Ирочке на «мерседес»? Она говорит, что ее Володя спит и видит себя за рулем «мерседеса»…

– Ну и зятья нынче пошли,– покачал головой Татаринов.– «Жигули» их уже не устраивают…

– Игорек, ну ты же знаешь, что у Иры с Владимиром не все гладко…

– И «мерседес» решит все их трудности? – съехидничал Татаринов.

У младшей дочери в самом деле были проблемы в семье. Ира ходила в любимцах у Татаринова, и он очень переживал ее неурядицы.

– Я не знаю, решит или не решит,– сказала Вера Борисовна,– но мне бы не хотелось огорчать девочку отказом…

– Но ведь это бешеные деньги! – воскликнул Игорь Алексеевич.

– Не такие уж бешеные,– возразила супруга.– Тем более Владимир продаст свой «жигуленок». Покупатель уже есть… Ну так как? Могу я сказать Ире? Понимаешь, «мерседес» может уплыть. На него и так многие зарятся.

Татаринов помолчал, подумал.

– Ладно,– наконец согласился он после мучительных колебаний.

Вера Борисовна тут же позвонила младшей дочери и сообщила ей радостную новость.

Потом супруги Татариновы обсудили, с каким подарком они отправятся на день рождения к старшей дочери, Стелле.

У Веры Борисовны отлегло от сердца: разговоры о детях, кажется, отвлекли мужа от мрачных мыслей.

И все же в эту ночь Игорь Алексеевич долго не мог успокоиться. Встал, наглотался снотворного и только тогда захрапел.

«Ничего, просто у него дурное настроение»,– решила Татаринова.

Бывало и раньше: Игоря Алексеевича вдруг ни с того ни с сего начинали мучить непонятные страхи. Потом, глядишь, все как рукой снимало, и ходил ее муженек веселый, бодрый, радовался жизни.

Засыпала Вера Борисовна в радужных мечтах о том, как зять будет катать ее на роскошной иностранной машине. На зависть друзьям и соседям.

На следующий день, а это было 11 декабря, муж утром отправился на работу, все еще не в очень хорошем настроении, но и не такой грустный, как накануне.

Потом пришли обе дочери. Ира – чтобы похвастаться австрийскими сапогами, Стелла – обсудить праздничный стол по случаю рождения. Вера Борисовна была в семье непререкаемым кулинарным авторитетом. Она сварила своим дочерям кофе, подала к нему домашнее печенье и шоколадные конфеты. За кофе и разговорами время летело незаметно.

– Я бы на твоем месте меньше увлекалась сладким,– пожурила Вера Борисовна старшую дочь.

Стелла уже начала заметно полнеть.

– Пожалела, да? – со смехом ответила Стелла.

– Глупая, ешь сколько хочешь… Боюсь только: станешь толстой – муж разлюбит.

– Мой – никогда!

Стелла жила с супругом, как говорится, душа в душу.

Речь зашла об отце. Мать пожаловалась, что Игорь Алексеевич последнее время неважно выглядит, плохо спит.

– Ну, это можно поправить,– сказала Ира.– У Володи есть знакомый врач. Лечит акупунктурой. Прямо чудеса творит…

– Чем-чем? – не поняла Вера Борисовна.

– Акупунктурой, то есть иглоукалыванием,– пояснила дочь.– Ездил практиковаться в Монголию и Японию… Несколько сеансов – любую болезнь как рукой снимет.

– Это не опасно? – спросила Татаринова.

– Да что ты, мамочка! Не опаснее УВЧ…

– А по-моему,– вмешалась старшая дочь,– папе лучше обратиться к экстрасенсу… Могу устроить.

– Господи,– удивилась Вера Борисовна,– а это еще что?

– Ну, мама, я просто поражаюсь! – всплеснула руками Стелла.– Не знать, что такое экстрасенс! Сейчас даже дети в школе и те…

– Просвети…

– Понимаешь, это что-то вроде гипноза…

– Вовсе нет,– возразила Ира.– Принцип другой… Гипноз – это когда действуют внушением. А экстрасенс – своими биотоками…

Обе дочери пытались разъяснить матери, но та ничего не поняла.

Беседу прервал звонок в дверь. Открывать пошла Ира.

– Мама, там тебя спрашивает какая-то странная женщина,– сообщила она, вернувшись.

– А что ей нужно? – спросила Татаринова.

– Говорит, что скажет тебе лично.

Эту женщину Вера Борисовна видела впервые. Лет сорока пяти, невысокая, худенькая. Вид у нее был взволнованный.

– Я с работы Игоря Алексеевича,– сказала она почти шепотом.– Бухгалтер… Он просил зайти к вам… Кто у вас дома?

– Мои дочки,– ответила Татаринова.

Поведение женщины беспокоило ее все больше.

– Понимаете… В общем, Игорь Алексеевич передал…– Женщина оглянулась по сторонам.– Короче, я должна вам сообщить… Давайте пройдем в квартиру, а то здесь могут… Ну, сами понимаете…

У Веры Борисовны заныло в груди. Она вспомнила настроение мужа в последнее время, а особенно – вчерашний с ним разговор.

– Да-да, проходите,– пригласила Татаринова женщину.– Поговорим в комнате.

– Нет-нет,– поспешно сказала пришедшая, увидев в комнате Иру и Стеллу.– Где-нибудь наедине…

Кухню она отвергла, спальню – тоже.

– Лучше в ванной,– предложила женщина.

Вконец встревоженная Вера Борисовна покорно двинулась в ванную комнату.

Посетительница прикрыла за собой дверь и пустила из крана воду.

– Срочно соберите все ценности и деньги,– сказала она Татариновой.– Только ценности и деньги… Так просил передать вам Игорь Алексеевич… И унесите их из дома. Спрячьте так, чтобы…

– Боже мой! – вконец перепугалась Вера Борисовна.– Что случилось?

– ОБХСС! – сказала женщина.– Сейчас они шуруют в мастерской. Закрыли цех… С минуты на минуту могут нагрянуть сюда… Как мне удалось незаметно уйти с работы, сама поражаюсь…

У Татариновой помутилось в глазах. А в голове билось: «Недаром Игорь предчувствовал… А может, не все говорил?… Господи, неужели?… Сейчас явятся с обыском и все отберут… Нет! Только не это!»

– Куда же нести? – скорее для себя, вслух произнесла Вера Борисовна.

– У вас есть надежные люди? – в свою очередь спросила посетительница.– Знакомые или дальние родственники?

– Надо посоветоваться с Игорем Алексеевичем,– взялась за ручку двери Татаринова.– Позвоню…

– Да вы что! – выпучила глаза женщина.– Какой совет? Его не подпустят к телефону… Неужели вы не понимаете?

– Да, да, да,– сокрушенно произнесла Вера Борисовна.– Игорь предупреждал меня, чтобы я по телефону была осторожна…

– Вот видите… Ну, я пошла… А вы не теряйте ни минуты…

Татаринова проводила женщину до входной двери. А когда зашла в комнату, дочери чуть ли не в один голос спросили:

– Что случилось, мама?

На Вере Борисовне, что говорится, не было лица.

– Беда, доченьки… Выручайте…

И она коротко рассказала, какую только что узнала новость.

– Я знаю, куда нести,– заявила Стелла.

Если ее сестра Ира тоже страшно перепугалась и находилась, можно сказать, в шоке, то Стелла не растерялась.

– У мужа есть приятель,– пояснила она.– Художник. Парень не от мира сего… Не будет ничего расспрашивать… У него есть дача, ну, что-то вроде мастерской… Главвное, за городом… Милиции и в голову не придет искать у него…

На том и порешили.

– И все же,– сказала Стелла,– надо связаться с папой.

Она сняла телефонную трубку.

– Ты что! – в ужасе замахала на нее руками мать.

– Я ничего не буду говорить прямо,– успокоила Веру Борисовну дочь.– Может, отец сам догадается, что и как сообщить…

Она решительно набрала номер мастерской. Ответила женщина.

– Игоря Алексеевича можно? – попросила Стелла.

– Нет его! – грубо ответили на том конце провода, и в трубке послышались короткие гудки.

Деньги и ценности складывали в сумку младшей дочери.

Вера Борисовна достала из дивана пачки с крупными купюрами – всего 23 тысячи рублей. Затем стала доставать из трельяжа драгоценности: двое золотых часов с браслетами стоимостью 1700 рублей, три мужских перстня (тоже из золота) на сумму в 2100 рублей, три золотых кольца с бриллиантами – более 5 тысяч рублей, золотые царские червонцы.

– А шубы, дубленки? – спросила Ира.

– Отец сказал: только деньги и ценности,– ответила Вера Борисовна.

У нее самой разрывалось сердце, когда она открыла шкаф. Там висели дубленки, шуба из норки, соболевый палантин, который она так ни разу и не успела надеть.

– Неужели все это заберут? – с отчаянием произнесла младшая дочь.

Будь воля Веры Борисовны, она набила бы не один чемодан хрусталем, дорогой одеждой, антиквариатом. Но приказ мужа…

– С богом, доченька,– в слезах сказала Татаринова, когда Стелла, одевшись и взяв в руки сумку, пошла к выходу.

Провожала ее Ира. Она машинально глянула на часы: двенадцать тридцать…

С того времени, когда в квартиру позвонила женщина, прошло всего полчаса.

Закрывая за Стеллой дверь, Ира увидела внизу на лестнице двух мужчин.

«Неужели к нам?» – в испуге подумала она, а матери негромко сказала:

– Знаешь, мне показалось, что там – из милиции…

Вера Борисовна не успела даже ответить – раздался звонок в дверь. Татаринова открыла. В квартиру вернулась бледная Стелла. Без сумки.

– Идут к нам… Из ОБХСС,– еле выдавила из себя старшая дочь.– С обыском… Сказали, чтобы никто из квартиры не выходил…

Вера Борисовна чуть не упала в обморок. Ее отпоили валерьянкой.

Началось томительное ожидание.

По словам Стеллы, как только она вышла на лестничную площадку, тот мужчина, что повыше ростом, строго спросил:

– Вы из квартиры Татариновых? Дочь Игоря Алексеевича?

– Да,– только и могла вымолвить Стелла.

– А что у вас в сумке? – последовал вопрос.

Все произошло настолько внезапно, что молодая женщина, растерявшись, призналась:

– Деньги… Ценности…

– Сумочку прошу отдать нам,– властно приказал высокий.– А сами возвращайтесь назад в квартиру и ждите. Будем производить обыск.

Стелла без слов повиновалась.

Высокий мужчина дал указание другому, пониже, пригласить понятых…

Три женщины сидели полчаса, час, другой. Никто в квартире не появлялся. К телефону боялись даже притронуться. И вот так – в неведении и страхе – просидели они до вечера.

Игорь Алексеевич обычно возвращался с работы в четыре. Но минуло пять часов, шесть, а его все не было. Вера Борисовна ходила по квартире сама не своя.

В семь часов вечера пришел Игорь Алексеевич.

– Тебя отпустили? – бросилась к нему жена.

– Кто? – недоуменно спросил Татаринов.

– Милиция…

– Какая милиция? – поразился Игорь Алексеевич.– Я ездил за город, вот и задержался…

Жена и дочери, перебивая друг друга, рассказали о визите с его работы бухгалтера, об изъятии сумки с ценностями…

Татаринов схватился за левую сторону груди и опустился на диван.

В мастерской никакой милиции не было, обыск не производился, цех не закрывали. Игорь Алексеевич никого домой не посылал. Стало ясно, что Татариновы оказались жертвой мошенников.

У Игоря Алексеевича случился сердечный приступ. Врачи, приехавшие на «скорой», констатировали у него обширный инфаркт.

… В сентябре 1981 года старший лейтенант милиции Олег Петрович Шляхов был назначен следователем следственного управления ГУВД Мосгорисполкома. Буквально на следующий день его включили в следственную бригаду, которую возглавлял начальник отдела подполковник Виктор Николаевич Довжук. От него Олег Петрович и узнал впервые о происшествии в Свердловске 11 декабря 1980 года.

– Наша бригада,– вводил Шляхова с курс дела подполковник,– занимается расследованием преступлений, совершенных бандой опасных преступников. Они орудовали в Москве и других городах. Занимались квартирными кражами, разбойными нападениями, мошенничеством… Эпизодов много… В частности, происшествие с семьей Татариновых в Свердловске… Так вот, Олег Петрович. У нас имеется словесный портрет того, кто отобрал сумку с деньгами и ценностями у дочери пострадавшего, Стеллы… Портрет составлен по ее описанию. Он совпадает с внешностью некоего Иванова Владимира Кирилловича…

– А что, его еще не нашли?– спросил Шляхов.

– В том-то и дело, что нашли, Иванов уже находится под стражей. Но вот какая штука: он категорически заявляет, что имеет алиби: 11 декабря, то есть в день, когда так ловко провели Татариновых, он лежал в клинике нервных заболеваний в Москве.

– Насчет «операции» в Свердловске – это действительно ловко,– заметил старший лейтенант.– Можно сказать, прямо-таки артистически… Это же надо, сами отдали двадцать три тысячи и золото!

– Ну, по нашим сведениям, не двадцать три, а около ста тысяч,– сказал Довжук.– Татариновы, видимо, из каких-то соображений занизили сумму.

– Яснр,– кивнул Шляхов.– Откуда у скромного мастера лежат дома такие деньги…

– По всему видно, доходы неправедные. Наши свердловские коллеги занимаются этим вопросом… Но вернемся к Иванову… Из больницы сообщили, что он действительно лежал там на лечении с ноября 1980 по январь 1981 года. И в частности, 11 декабря находился в больнице.

– Может, дочь Татариновых что-то напутала? – высказал предположение Шляхов.– Видела она его мельком, была испугана…

– Понимаете, Олег Петрович, похоже на почерк Иванова. Дерзок, точный психологический расчет. Да вы сами убедитесь, когда ознакомитесь с материалами дела… Одним словом, вам надо разобраться с этим эпизодом. А конкретно: действительно ли Иванов был 11 декабря в московской больнице? – Подполковник улыбнулся.– Человек вы у нас новый, хотим посмотреть, как справитесь с первым поручением.

– Экзамен, так сказать?-тоже улыбнулся Шляхов.

– Ну, это слишком громко сказано. Ведь у вас за плечами уже немалый опыт… В общем, приступайте немедленно. Возникнут вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне…

Как бы там ни было, а Олег Петрович считал поручение Довжука экзаменом. Сколько ему уже пришлось их держать почти за тридцать лет своей жизни!

Шляхов родился в семье военнослужащего, офицера войск связи. По делам отцовской службы семья переезжала из одного города в другой. Это было своеобразным испытанием. Приходилось каждый раз расставаться с привычным окружением, товарищами, школьными учителями, привыкать с новым.

Следующим экзаменом была армия. Олег Петрович попал в морской флот, на крейсер «Комсомолец», на котором проплавал три года. Армейская служба нелегка, во флоте особенно. Часто уходили в длительные походы, а значит, далеко от берега, без увольнительных.

Затем после демобилизации Шляхов поступил работать в милицию, в небольшой городок Алексин Тульской области постовым милиционером.

Казалось бы, служба несложная: прохаживайся по вверенному тебе участку, заметил какое нарушение – прими соответствующие меры. Но очень скоро Олег Петрович понял: для того, чтобы на твоем участке, а значит, и в городе, было спокойно, надо куда больше.

Прошел, к примеру, по улице человек с чемоданом, подозрительно осматриваясь. Шляхов брал это на заметку. Или же несколько праздных молодых людей уж больно внимательно приглядывались к продпалатке. Это тоже не ускользало от внимания постового. Да мало ли еще чего происходило на его глазах, для других, может быть, незаметно, но для Олега Петровича казавшееся примечательным. Он даже завел дневничок, в котором делал каждодневные записи о тех или иных случаях, чем-то привлекших его внимание. Словом, учился смотреть, сопоставлять, анализировать. Зато сведения, за которыми обращались к нему следователи или работники уголовного розыска, помогали раскрытию того или иного преступления. Шляхов не помнит случая, чтобы на его участке хоть одно осталось нераскрытым. Шляхова тянуло к следственной работе, он стал мечтать о ней.

И, когда начальство предложило ему поехать учиться, он без колебаний выбрал Волгоградскую высшую следственную школу.

И снова – экзамен. Многое из школьных знаний забылось. Пришлось основательно засесть за учебники, жертвуя отдыхом, встречами с девушками в кино, на танцах.

На науки Олег Петрович набросился с азартом. Из всех предметов больше всего любил лекции по уголовному праву. Может быть, еще и потому, что читал их доцент В.Г.Беляев, кандидат юридических наук. Аудитория всегда слушала его с большим вниманием.

Итак, позади Высшая следственная школа. Следующий этап – Москва. Здесь Олег Петрович попал на стажировку во Фрунзенское районное управление внутренних дел. После стажировки – там же следователь.

Столица поражала своими масштабами, коловоротом людей, ритмом и темпом жизни. Взять хотя бы число жителей только одного района Москвы – оно равнялось приличному городу. А сколько приезжих!

Но приезжие приезжим рознь. Одни ехали в столицу, чтобы побывать в ее театрах, музеях, картинных галереях, на Ленинских горах, Калининском проспекте, походить по московским магазинам. Другие прибывали с совершенно иными целями. Олег Петрович специализировался по раскрытию квартирных краж, разбойных нападений, а также преступлений, связанных с мошенничеством. И среди преступников ему не раз приходилось встречаться с подобными «гостями» столицы.

Работа следователем во Фрунзенском УВД Москвы тоже явилась экзаменом. И, пожалуй, самым серьезным. Приходилось многому учиться заново. На примере коллег и… на своих промахах и ошибках.

Шляхову повезло: его наставником был Александр Владимирович Папахин, очень опытный и знающий следователь, который, как говорится, сам горел на работе и не жалел других.

Конечно, хотелось еще и еще раз в Третьяковку, и в Большой, и на эстраду, но, увы, служба заполняла почти все время. А иногда даже субботние и воскресные дни. Благо, жена Олега Петровича, Наталья, врач-инспектор Минздрава РСФСР, отлично понимала его и никогда не упрекала. Шляхов считает, что с женой ему тоже повезло.

Правда, для посещения Исторической библиотеки Олег Петрович все же регулярно урывал несколько часов. Его всегда интересовали события давно и не так давно минувших дней, забавные исторические случаи, в основном из судебной практики. Началось с простого любопытства, но потом Шляхов убедился, что это его увлечение помогает в следственной работе. Для установления контакта с допрашиваемыми.

А.В. Папахина перевели в Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома. Но он не забыл своего ученика и предложил начальству пригласить на работу в ГУВД способного молодого следователя.

О традициях знаменитой Петровки, 38 Шляхов знал не только из книг и кино. За время работы в Москве он уже успел понять, что за люди работают там: приходилось несколько раз встречаться с ними по службе. Что и говорить, опыта и умения им не занимать. Одним словом, мастера, асы!

И вот теперь Олегу Петровичу предстояло держать очередной экзамен.

Шляхов отправился в больницу, где зимой лежал подследственный Иванов, в прохладный осенний день. По небу тянулись разбухшие тучи. Сквозь них изредка пробивались лучи солнца, и тогда деревья вспыхивали золотом увядающих крон.

Клиника нервных заболеваний состояла из нескольких корпусов. У девушки в белом халате Олег Петрович спросил, где находится директор. Она ответила, что тоже идет туда. Дошли вместе.

– Вот там приемная,– показала спутница на солидную дверь, обитую пластиком под дерево.

Шляхов заглянул в комнату. За столом секретаря никого не было. Зато на одном из стульев для посетителей сидела пожилая женщина.

– К нему?– показала она на директорскую дверь. Шляхов кивнул.

– За мной будете,– предупредила женщина и вздохнула: – Какой уж месяц хожу и все без толку… Твердит как попугай: мест нет, мест нет, подождите, подождите… Как же можно ждать, когда такие мучения?

– А что у вас? – решил поддержать разговор следователь.

– Да не у меня. У дочки.– И она назвала какую-то мудреную болезнь, не знакомую Шляхову.– Где я только не была! – Женщина открыла сумочку, вынула оттуда несколько бумажек.– В горздраве, Минздраве РСФСР, до самого замминистра СССР дошла… Все равно не кладут дочь! Вот как теперь! Своего начальства не слушаются! – Она безнадежно махнула рукой.– Вот поэтому и говорят…

В это время от директора вышел мужчина, и собеседница Шляхова, словно боясь, что ее опередят или вовсе не пустят, быстро шмыгнула в кабинет.

Пробыла она там недолго.

Шляхов зашел к директору, представился и сообщил, что хочет выяснить кое-какие детали пребывания в клинике больного Иванова. А для этого придется поговорить с лечащим и обслуживающим персоналом, ознакомиться с некоторыми документами.

– Пожалуйста,– сказала директор.– Это ваше право. Делайте все, что считаете нужным…

Олег Петрович начал с документов. Согласно им, Иванов Владимир Кириллович поступил на стационарное лечение в клинику нервных заболеваний 18 ноября 1980 года и был выписан 8 января 1981 года. Лежал в мужском неврологическом отделении, в палате номер 215. Диагноз – дискогенный радикулит. Болезнь, которая может схватить и молодого, и пожилого. Можно сказать, болезнь века. Штука не смертельная, но бывает, так скрутит, что не разогнешься от боли. Лечить радикулит трудно, иной раз лежат больные по нескольку месяцев. Эту консультацию Шляхов заблаговременно получил у жены. Словом, был подкован.

Так что срок пребывания Иванова в клинике не вызывал никаких сомнений.

Прием и выписка больного были оформлены надлежащим образом, что подтвердили допрошенные работники клиники. Более того, они помнили, как Иванов поступал и как выписывался. Мужчина он был заметный.

– Такой обаятельный, интеллигентный,– не скрывая восторга, отозвалась об Иванове медсестра из приемного покоя.– Цветы подарил. Представляете, зимой!…

Когда Шляхов спросил у заведующей мужским неврологическим отделением Лукиной, строго ли у них следят за выполнением больничного режима, она категорически заявила:

– Безусловно! Я не хочу лишиться своего места. Любое нарушение пресекается в корне строжайшим образом! Если больной отлучится из клиники без уважительной причины, допустим, на ночь, мы тут же выписываем его… Да что далеко ходить, в прошлом году выписали двоих. Ночь гуляли где-то… Между прочим, один из них лежал в двести пятнадцатой палате, с Ивановым…

– Фамилия того больного?

– Алтаев,– ответила Лукина.

С этим Алтаевым Олегу Петровичу еще пришлось столкнуться…

Одним словом, документы подтверждали: в течение всего времени Иванов лежал в больнице безвыходно. Даже карточка в отделении физиотерапии.

Дело в том, что Иванову были назначены помимо лекарств процедуры УВЧ и электрофореза. Каждое посещение фиксировалось в особой карточке. Сестра, проводившая процедуру, проставляла в ней число и расписывалась.

Так вот, 11 декабря 1980 года Иванов, согласно этому документу, получил сеанс УВЧ и электрофореза. Выходит, он был в Москве, а не в Свердловске…

– Да, все не так просто,– заметил подполковник Довжук, когда Шляхов доложил ему результаты своего ознакомления с архивом клиники.– Было бы просто, стали бы мы тратить на это время и силы? Кстати ваши… Но потерпевшая Татаринова категорически утверждает, что сумку у нее взял человек, похожий на Иванова.

– Значит, кто-то ошибся,– сказал Шляхов.

– Или вводят нас в заблуждение.

– Но в клинике,– возразил Олег Петрович,– по всем документам…

– Документы составляют люди,– перебил его Довжук.– С ними надо поговорить…

– Ладно, может обманывать один, другой… Но ведь все эти карточки, журналы, сводки заполняли несколько человек!

– Сговор или еще что,– пожал плечами подполковник.– Ищите, Олег Петрович, думайте, с какого бока влезть в эту механику…

– И потом,– сказал Шляхов,– об Иванове все отзываются хорошо. Не похож на преступника…

– Не похож,– усмехнулся Довжук.– Еще та фигура! Матерый уголовник! Держал в руках отчаянных бандитов, как дошколят. Его знают в преступном мире многих городов. Достаточно такого факта… Иванов мог приехать, например, в Киев или Краснодар, появиться у главаря какой-нибудь преступной «фирмы» и сказать: мне нужно десять тысяч рублей в течение часа. Отдам через неделю в семнадцать ноль-ноль… И что вы думаете? Ровно через час деньги у него. Десять тысяч копейка в копейку…

– Просто так? – поразился Шляхов.

– Разумеется. Верили на слово. Авторитет!… А через неделю в семнадцать ноль-ноль он возвращал всю сумму. Понимаете, в семнадцать ноль-ноль и ни минутой позже!… Вот что такое Иванов!

После этого разговора Олегу Петровичу самому захотелось посмотреть на этого человека. Вернее, допросить и выяснить отдельные моменты его пребывания в клинике нервных заболеваний.

Допрос Иванова Шляхов провел в следственном изоляторе. Но когда Олег Петрович увидел Иванова, то удивился: неужто этот человек несколько месяцев находится в камере?

Элегантный костюм стального цвета подчеркивал стать и подтянутость его фигуры. На голове – идеальный пробор. Манеры раскованные. Недаром в клинике говорили, что он красивый мужчина. Выразительное волевое лицо, приятный голос. Речь интеллигентная, но в то же время простая.

– Позвольте закурить, Олег Петрович? – попросил он.

Иванов ни разу не назвал Шляхова «гражданин следователь» или «начальник». Словно они беседовали на равных. И курил Иванов красиво, как-то по-особому держа сигарету. Прямо артист, да и только.

– Все говорят: дурная привычка,– усмехнулся Иванов.– Говорят и курят… У меня был знакомый кандидат медицинских наук. Послушали бы его лекции о вреде никотина!… А сам смолит одну папиросу за другой… Хоть бы уж что-нибудь приличное, а то «Беломор!» Я ему всегда говорил: ты, Гриша, как поп, который после молебна только и знает, что поминает черта… Так о чем у нас будет разговор? – неожиданно переключился Иванов.

– О вашем пребывании в клинике нервных заболеваний,– сказал Шляхов.

Манера Иванова держаться обескураживала: не верилось, что перед тобой отпетый преступник.

– Пожалуйста, я готов… Но,– он обаятельно улыбнулся,– далась вам, Олег Петрович, эта клиника… Ну лежал… Сколько врачи предписали… С радикулитом не шутят… Сами не страдали никогда?

– Пока нет.

– Ради Бога, не подумайте, что я вам желаю,– спохватился Иванов.– Пренеприятнейшая штука…

– А вы давно болеете радикулитом?

– Прихватывало давно. Это профессиональное, от спорта. Я ведь имею разряд мастера по борьбе… Но по-настоящему заболел три года назад. Подлечусь – вроде ничего. Но если не убережешься или понервничаешь – все, тут уж хоть кричи.

– У кого лечились?

– У своего участкового врача. В поликлинике.

– А кто вас направил в больницу?

– Точнее будет – направляли… Участковый врач, кто же еще… Я в клинике лежал уже три раза. Можно сказать, родной дом.– Иванов грустно улыбнулся.– Радикулит, как прозвище, пристает раз и навсегда… Кстати, поменьше нервничайте. Врачи говорят, что половина случаев – на нервной почве… Да я и сам убедился на личном опыте.

– И почему же это вы нервничали? – полюбопытствовал Олег Петрович.

– Жизнь теперь такая,– развел руками Иванов.– Сплошные стрессы. Лучше относиться ко всему философски. Помогает. Мир не переделаешь, людям не поможешь. А если и поможешь – тоже зря. Благодарности не дождешься. Только неприятности… Или вы не согласны?

«Да, с ним не соскучишься,– отметил про себя Олег Петрович.– Ишь как разливается. Все время уводит разговор в сторону. Философ».

Он решил перейти к событиям 11 декабря прошлого года.

– Вы, я надеюсь, в чудеса не верите? – Иванов опять продемонстрировал свою обаятельную улыбку.– Раздвоение может быть личности, но не тела… Если я в этот день лежал в палате московской клиники, то как же меня могли видеть в Свердловске?

На это, увы, Шляхов ничего возразить не мог. Он понял: для настоящего допроса Иванова он был еще не готов. Не было фактов, чтобы опровергнуть его алиби…

Он поделился своими впечатлениями с Папахиным, который тоже входил в следственную бригаду Довжука.

– Говоришь, обаятельный мужик,– хмыкнул Александр Владимирович.– Интеллигент… Цветы медсестрам… Это, так сказать, одна сторона медали. Вернее – личина. А вот на самом деле… Послушай, Петрович,– так Папахин обращался к Шляхову наедине,– один эпизод из его уголовной биографии. По этому же делу у нас проходит некто Володин. Дал сегодня интересные показания… Володин занимается спекуляцией антиквариатом, в частности старинными иконами. Так вот, у него кто-то похитил две иконы, каждая из которых стоит двадцать тысяч рублей…

– Иконы украдены из какой-нибудь церкви? – спросил Шляхов.

– Дело в данном случае не в этом… Есть факт: у Володина похитили две иконы. Володин заподозрил в краже одного своего знакомого, Низовского… Тот, конечно, отпирается. Володин решил найти человека, который помог бы ему вернуть иконы. Обратился к кое-кому из своих дружков, таких же дельцов, как и сам. Ему сказали, что это может сделать только Иванов… Их свели. Я имею в виду Иванова и Володина. Иванов пообещал провернуть…

– Интересно,– заметил Шляхов.

– Интересного мало… Грубый бандитский прием… Володин, а также Иванов со своим приятелем Черешней…

– Черешня – кличка? – поинтересовался Олег Петрович.

– Фамилия.

– Уж больно нежная…

– Не дай Бог встретиться с ним, как говорится, в темном переулке,– сказал Папахин.– За ним числится столько краж и разбойных нападений – о-е-ей! Короче говоря, Володин, Иванов и Черешня заманили Низовского на квартиру Володина, пристегнули его наручниками к трубе в ванной комнате и стали допрашивать… Пистолет к виску, а Низовский все же отпирается… Тогда они пригрозили, что наполнят ванну серной кислотой, бросят туда Низовского, растворят до конца и спустят в канализацию… Низовский видит, что с такими, как Иванов и Черешня, шутки плохи. Говорит: берите что хотите, а иконы я не крал… Иванов спокойненько этак заявляет: иконы стоят сорок тысяч, а за то, что сопротивляешься и отнял у нас уже час времени,– с тебя еще двадцать. Штраф…

– Ну и ну! – покрутил головой Шляхов, которому еще не приходилось встречаться с подобным.

– В общем, издевались над Низовским как хотели. Интеллигентный Иванов – больше всех… Кончилось тем, что Низовский написал три расписки по двадцать тысяч. Якобы он должен эти деньги Володину… Эти расписки приобщены к делу… Вот вам и обаятельный Иванов!

– Да-а,– только и мог протянуть Шляхов.

– Это еще что… В прошлом году во время пьянки в ресторане «Русь», это под Москвой, Иванов с дружками настоящий дебош устроили. Со стрельбой из пистолета… Многих обманывала его внешность… Да, а что тебе удалось установить по тому эпизоду?

– Пока не густо,– признался Шляхов.– На допросе Иванов повторил, что лечился в своей районной поликлинике. И якобы направление на стационарное лечение в больницу получил от своего участкового врача… Был я в той поликлинике. Там даже карточки на Иванова нет.

– Как нет?-переспросил Папахин.

– Не нашли, и все. Видимо, Иванов наврал.

Папахин помолчал.

– А знаешь, я на днях записался к зубному,– сказал он.– Искали, искали в регистратуре мою карточку – как сквозь землю провалилась. Новую выписали. Так что бывает,– развел руками Папахин.– С выводами не торопись.

– Но я говорил с невропатологами районной поликлиники. Никто Иванова не помнит. Не обращался… И направления в клинике я никакого не нашел… Остальное оформлено все чин по чину… Прямо ребус какой-то.

– Вот и разгадывай,– усмехнулся Папахин и серьезно добавил: – Ищи кончик ниточки. Только аккуратнее. Это целый коллектив… Врачи!…

Папахин мог и не напоминать Шляхову насчет врачей. Сам Олег Петрович, как, наверное, и многие, относился с большим уважением к людям в белых халатах, к их профессии. И не потому, что его жена врач. Когда нам плохо, мы идем к ним. А идти к доктору без доверия нельзя. Где доверие, там уважение. За их нелегкий труд, за ту ответственность, какую они берут на себя, борясь за наше здоровье, а зачастую и жизнь.

Вот почему, расследуя эпизод с Ивановым, Шляхов отлично понимал, с какой деликатностью он должен вести себя в клинике. И, хотя речь шла об опасном преступнике, любое подозрение, которое он мог своими действиями навлечь на кого-нибудь из медперсонала, было бы непростительным. Следователь не имел права допустить это.

Он решил получше присмотреться к людям, работающим в мужском неврологическом отделении.

Первое, на что обратил внимание Шляхов, посещая клинику, были переполненные палаты. Более того, несколько больных лежало прямо в коридоре. Мест явно не хватало.

Завотделением Лукина пожаловалась следователю:

– К сожалению, наши возможности ограничены. Госпитализируем только тяжело больных. Тем, кому полегче, приходится ждать…

Шляхов вспомнил свой первый визит сюда, сетования посетительницы, которую встретил в приемной директора. И еще подумал: нелегко директору. При всем желании, наверное, всех уважить нельзя. Поэтому и пишут, и ходят по высоким инстанциям…

Когда Олег Петрович вызвал на допрос старшую медсестру мужского неврологического отделения Зинаиду Сидоровну Носову, она тоже начала с больного вопроса:

– Хлопот у нас, конечно, хоть отбавляй. И все почему? Народу кладут больше, чем коек в палатах. Вот и крутишься целый день. И больные тяжелые. Многие не ходячие…

Носовой было пятьдесят лет. У нее крупные грубоватые черты лица и жидкие кудряшки на голове. В отделении она работала пятнадцать лет.

– Иванова помните? – спросил следователь.

– А как же,– ответила старшая медсестра.– Очень даже хорошо помню… Он у нас за последние два года три раза лечился.

– Что вы можете сказать о последнем его пребывании?– задал вопрос следователь.– Когда лег в больницу? Когда выписался?

– Точной даты не помню. Столько времени прошло… Положили его последний раз в ноябре прошлого года, а выписали в январе этого.

– Тяжелое было состояние?

Носова пожала плечами:

– У нас по пустякам не прохлаждаются. Если посчитали нужным положить, значит, нуждался… Спросите врачей.

– А вы как считаете?

– Наше дело маленькое…

Шляхова удивила ее осторожность:

– Но Иванов был ходячий?

– В общем-то да.

«Снова неопределенность»,– отметил про себя следователь.

– Значит, гулял… Мог выйти на улицу…– Олег Петрович как бы рассуждал про себя.

– По отделению ходил,– подтвердила Носова.– А вот насчет улицы не знаю.

– А не отлучался из клиники? – продолжал следователь.– Ну, на день, два?… В частности, 11 декабря прошлого года?

– У нас на этот счет строго,– нахмурилась Носова.– Прознают, что не был на месте хоть одну ночь, тут же выписывают!

Об этом Шляхов уже слышал от других сотрудников и поэтому задал следующий вопрос:

– Скажите, пожалуйста, Иванова кто-нибудь навещал в клинике?

– Кажется, навещали,– подумав, ответила старшая медсестра.– Без этого не бывает

– А кто именно, не помните?

– Точно сказать не могу… Какие-то мужчины,– после некоторой паузы сказала Носова.– У нас столько народу ходит – всех в лицо не запомнишь…

Как ни пытался Шляхов узнать у Носовой какие-нибудь приметы мужчин, посещавших Иванова, та ничего сообщить не могла. И вообще толку от ее показаний было мало. Допрос не дал ничего нового. Выходит, Иванов 11 декабря 1980 года был в больнице. Иначе, по ее словам, и не могло быть.

– А кто был у него лечащим врачом? – задал последний вопрос Шляхов.

– Жигалина,– ответила Носова.– Елена Захаровна. Замдиректора клиники…

«Может, она сообщит что-нибудь интересное?» – подумал Шляхов.

И в тот же день решил навестить заместителя директора клиники нервных заболеваний.

Кабинет Жигалиной располагался на первом этаже большого корпуса, прямо у входа. Шляхову пришлось некоторое время подождать его хозяйку. Он узнал ее сразу, хотя видел впервые. Наверное, по тому, как энергично зашла она в больничный коридор с улицы, на ходу расстегивая модное демисезонное пальто. Открывая дверь своим ключом, она бросила на Олега Петровича вопросительный взгляд.

– Я к вам, Елена Захаровна,– сказал Шляхов.

– Проходите,– кивнула Жигалина, но в кабинет зашла первой.

Комната была куда скромнее, чем у директора.

– По какому вопросу? – продолжала на ходу Жигалина, вешая пальто на крючок, прибитый к боковой стенке шкафа.

Шляхов представился, показал свое служебное удостоверение.

– Интересно,– усмехнулась Жигалина,-чем я могу быть полезной?

– Несколько вопросов насчет одного больного…

– Присаживайтесь,– показала она на стул.

Следователь сел. А Жигалина тем временем облачалась в белый халат и, застегивая пуговицы на манжетах, заметила:

– Пуговицы зачем-то придумали… Одна морока… Не умеют у нас рабочую одежду шить… Нелепо, правда?

– Но, наверное, удобнее, чем длинная мантия с мехом,– откликнулся Олег Петрович.

– Мантия? – удивилась хозяйка кабинета.

– Такова была униформа средневековых врачей,– пояснил Шляхов.– А во время чумных эпидемий они должны были надевать особую робу с устрашающей маской в виде зловещей птичьей головы…

Жигалина рассмеялась:

– Ну и ну! Слава Богу, у нас чумы не бывает, и маска ни к чему.

«Кажется, настрой на разговор получился»,– подумал Олег Петрович и начал:

– Понимаете, Елена Захаровна, меня интересует Иванов Владимир Кириллович… Помните такого больного?

– Иванов, Иванов…– повторила Жигалина.– Ну да, конечно, помню… Дискогенный радикулит… Лежал зимой в неврологическом.

Она поправила волосы, явно уложенные в парикмахерской, потом переложила с места на место какие-то бумаги на столе.

Жигалиной было около сорока лет. Приятный овал лица, минимум косметики. На правой руке – толстое обручальное кольцо и перстень со сверкающим камешком. В серьгах тоже играли бриллиантики.

– Как он попал в больницу?– поинтересовался Шляхов.– По чьему направлению?

– Это можно Выяснить в архиве.– Она взялась за телефонную трубку.

– В архиве на этот счет никаких документов нет,– сказал Олег Петрович.

– Да? – удивилась Жигалина.– Не может быть…

– Я проверял.

– Вот растяпы! – возмутилась она, кладя трубку на место.– А что вы хотите? Людей не хватает, приходится брать совсем еще девчонок. У них на уме… сами знаете что,– оправдывалась Жигалина.– Я постараюсь все это выяснить.

Она что-то черкнула на листке перекидного календаря и добавила:

– Будьте уверены, если документ утерян, виновных мы накажем.

– Мне сказали, что вы были у Иванова лечащим врачом?

– Да, он мой больной,– прямо посмотрела на следователя Жигалина.– А что?

– Вы навещали его каждый день?

– Хотите сказать, делала обход?

– Наверное, вы лучше знаете,– кивнул следователь.

– Вообще-то, почти каждый… Знаете, административные обязанности… Иногда заходила через день. Болезнь Иванова не требовала каждодневного контроля. Радикулит! Лечится медленно – процедуры, лекарственные препараты… Сюрпризов обычно не бывает.

Она снова поправила волосы.

– Давайте уточним,– сказал Шляхов.– Значит, если не каждый день, то через день вы заходили к Иванову в палату?

– Я же говорю: через день – событие редкое. Считайте, ежедневно,– поправила следователя Жигалина.

– Хорошо,– согласился он.– Теперь постарайтесь вспомнить: 11 декабря прошлого года вы осматривали его?

Замдиректора усмехнулась:

– Как же я сейчас вспомню именно этот день? Что это было – понедельник, вторник?…

– Пятница.

– Так-так,– задумалась Жигалина.– Пятница… Скорее всего, была… Да,– повторила она уверенно.– Была.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что в субботу и воскресенье я не работаю. Как все. И по пятницам обязательно делаю осмотр. Впереди – два выходных… В понедельник я тоже посещала его непременно.

– Иванов всегда был на месте? – спросил Шляхов.

– А как же! – воскликнула Жигалина.– Где же ему еще быть?

– Вы не видели кого-нибудь из его посетителем!?

– Чего не знаю, того не знаю,– развела руками Жигалина.– Врачебный обход у нас утром, а посещение больных – с четырех до семи вечера.

Когда Шляхов оформил их беседу как полагается – составил протокол и Жигалина подписала его, она, не удержавшись, спросила:

– Извините за любопытство, а что такое натворил этот Иванов?

– Сами понимаете, зря мы не стали бы вас беспокоить,– ушел от прямого ответа следователь.

Он попросил Жигалину поставить еще одну подпись – под распиской о неразглашении данных предварительного следствия.

– Значит, дело серьезное? – покачала головой замдиректора.

– Серьезное,– подтвердил Шляхов.

Допрос Жигалиной вроде бы определенно указывал: в день происшествия в Свердловске Иванов лежал в клинике.

Ну а если его лечащий врач забыла, что не посещала больного 11 декабря? Или же не хотела признаться, что выполняла свои обязанности неаккуратно…

Олег Петрович допросил врачей, медсестер, нянечек и уборщиц мужского неврологического отделения. Но все почему-то уходили от прямого ответа о том злополучном дне. Мол, дело давнее, и все больные были как будто на месте. А если отлучались, то за этим должны следить врачи. Те, в свою очередь, кивали на медсестер. Однако все уверяли: Иванов не мог нарушить больничный режим.

На допросах чувствовались какие-то недомолвки, недоговоренности. Но что крылось за этим, Шляхов понять не мог.

Может быть, в отделении все было не так благополучно, как уверяли сотрудники? Например, Олег Петрович узнал, что кое-кто из больных был замечен пьяным. Никого из медперсонала за это не наказали.

Часто случалось, что посетители приходили в неустановленное время. И на это смотрели сквозь пальцы.

Некоторые из нянечек не брезговали брать с родственников больных рубли, трешки и пятерки, чтобы якобы лучше ухаживать за пациентами. Знало ли о подобных поборах руководство отделения? Может, знало, но делало вид, что не знает…

Вот Шляхов и гадал: не вызвана ли всем этим такая осторожность на допросах? Не хотят выносить сор из избы…

Словом, полной откровенности Олег Петрович пока добиться не мог. Правда, с одной из медсестер, Тамарой Проценко, следователь еще не поговорил. А именно в тот самый день, 11 декабря, было ее дежурство. Но Проценко в настоящее время находилась в отпуске, уехала в другой город…

– Значит, застопорилось у тебя?– спросил Папахин, когда Шляхов поделился с ним своими трудностями.

– Есть одна мысль,– ответил Олег Петрович.– Допросить больных, которые лежали с Ивановым в одной палате.

– Направление верное,– одобрил Александр Владимирович.

Шляхов снова отправился в больницу. Поднялся на второй этаж, зашел в отделение, в котором ему все было уже так хорошо знакомо. Серый линолеум на полу, запах кухни, фикус с глянцевитыми листьями в холле, где собирались у старенького телевизора больные.

В мужской неврологии, как именовали отделение врачи и пациенты, было тринадцать палат. В основном на восемь и шесть коек. Одна палата двухместная, и еще одна – четырехместная.

В последней, под номером 215, и лежал прошлой зимой Иванов.

Старшую медсестру следователь застал в своей комнате. Она оформляла какие-то документы пожилому мужчине. Дождавшись его ухода, Олег Петрович сказал Носовой:

– Мне хотелось бы выяснить, кто из больных лежал в одной палате с Ивановым.

– А он, считай, в основном лежал один,– ответила Носова.

– Богато живете,– заметил следователь.– В палате-то на четырех человек…

– По распоряжению Жигалиной.

– За что же такие привилегии были Иванову? – спросил Олег Петрович.

– Чтобы не заразил других. У него был гепатит.– Пока Шляхов вспоминал, что это за болезнь, Носова пояснила: – Инфекционная желтуха. Еще называется болезнь Боткина.

– Знаю, знаю,– кивнул следователь.

Он вспомнил, какой переполох произошел в школе, когда узнали, что один из учеников заболел желтухой. Были прекращены занятия, объявлен карантин, и всех заставили обследоваться в поликлинике…

– Но почему Иванова не перевели в инфекционную больницу? – поинтересовался Шляхов.

Носова ничего толком объяснить не могла.

– Хорошо,– сказал Олег Петрович,– но вы, то есть медперсонал, который имел контакт с Ивановым, принимали какие-нибудь предохранительные меры, чтобы не заразиться?

Медсестра отрицательно покачала головой.

– Ну а больные как? – все больше удивлялся Шляхов.– Наконец, кушали в одной столовой…

– Не общался он,– сказала Носова.– Ел отдельно в палате…

– Подождите, подождите,– вдруг вспомнил следователь.– Мне ваша заво!делением говорила, что вместе с Ивановым лежал Алтаев. Вы, наверное, помните, его еще выписали за нарушение режима?

– Но я-то тут при чем? – вдруг взмолилась Носова.– Алтаева приказали положить в двести пятнадцатую палату врачи. У них и спрашивайте.

– Кто поместил?

– Убей меня Бог, не помню,– ответила Носова.

Вечером после работы Шляхов спросил у жены, можно ли держать в неврологическом отделении инфекционного больного.

– Ни в коем случае,– категорически ответила она.– Грубейшее нарушение. За такие вещи можно схлопотать выговор, а то и похуже…

Случай с Ивановым, таким образом, трудно было объяснить. Уж кто-кто, а Жигалина, как заместитель директора клиники, должна была понимать, что к чему. Зачем ей было брать на себя такую ответственность? Почему она подвергала риску заразить себя, работников отделения и при этом не думала о своем служебном положении?

И еще. В больнице и так не хватает мест, а Жигалина дала указание предоставить четырехкоечную палату одному человеку.

На следующий день Шляхов позвонил Жигалиной и попросил зайти к нему.

– Срочно? – спросила замдиректора клиники.

– Желательно сегодня,– сказал следователь.

Жигалина приехала после обеда.

– То, что Иванов лежал в палате один,– вынужденная мера,– объясняла она.– Видите ли, у Иванова подозревали гепатит.

– Подозревали или он действительно болел желтухой?

– Болел,– коротко ответила Жигалина.

Вела она себя несколько начальственно и на все вопросы отвечала самым категорическим тоном.

– Вы вызывали инфекционного врача?

– Я сама врач,– усмехнулась Жигалина.– И достаточно опытный, уверяю вас.

– Но держать заразного больного…– начал было Олег Петрович.

– Поэтому мы изолировали его от остальных,– перебила следователя Жигалина.– Даже кормили в палате, чтобы исключить контакт с другими больными.

– Но это нарушение,– не удержавшись, резко сказал Шляхов.

– В какой-то степени, да,– согласилась замдиректора.– Но попробуйте встать на мое место. Человека кладут в больницу с заболеванием нервной системы. Подчеркиваю, нервной! И вдруг я обнаруживаю у него гепатит. Сразу оговорюсь: форма не острая… Так что же прикажете делать? Переводить его в другую больницу? Дополнительно травмировать? – Она посмотрела на Шляхова долгим взглядом и, не дождавшись ответа, продолжила: – Я приняла, на мой взгляд, самое правильное решение: оставить Иванова в неврологическом отделении… Хорошо, пусть меня за это накажут. Но моя совесть врача спокойна.– Жигалина помолчала и добавила: – Для вас он – преступник, а для нас просто больной. Мы должны прежде всего думать о его здоровье, как его вылечить… Между прочим, на войне даже врагу я была бы обязана оказать врачебную помощь. Понимаете, получая диплом после окончания института, я давала клятву Гиппократа! – уже с пафосом закончила Жигалина.

После допроса Шляхов зашел к Папахину.

– Значит, говоришь, защищалась, как лев? – сказал тот, выслушав Олега Петровича.

– Не пойму только, кого она защищала,– поправил Шляхов.– Что были допущены грубые нарушения – ясно. Но меня смущает еще одно обстоятельство. Выяснилось, что Жигалина лечила в клинике только Иванова. Понимаешь? Только один подопечный.

– Чем она это объясняет? – спросил Папахин.

– Говорит, лечила Иванова с первого раза его поступления в клинику. А теперь якобы ее нагрузили столькими административными делами, что на других больных, нет времени.

– Что же получается,– подытожил Александр Владимирович.– У Иванова персональный врач, персональная четырехместная палата, и даже еду ему приносят отдельно…

– Прямо номер люкс в гостинице,– кивнул Шляхов.

– А почему она допустила, что некоторое время с ним лежал Алтаев?

– По ее словам, она была категорически против, но настоял врач Алтаева.

– И это несмотря на то, что Алтаев мог заразиться?– покачал головой Папахин.

– Вот я и хочу выяснить. Насчет гепатита, насчет Алтаева и другого-прочего… Правда, Алтаева выписали из клиники девятого декабря. За два дня до одиннадцатого числа.– Олег Петрович посмотрел на часы – Я пошел. Жду Алтаева на допрос.

– Когда закончишь, дай знать,– попросил Папахин.– Проведем опознание. Может, кое-кто из соучастников Иванова навещал его в больнице…

Вадиму Алтаеву шел двадцать первый год. Невысокого роста, смуглый, с монгольским разрезом глаз, он был явно напуган вызовом в милицию.

Шляхов постарался успокоить его и спросил:

– Чем болеете?

– Рука иногда отнимается,– как-то по-детски пожаловался парень.– А я работаю маляром…

– Когда поступили в клинику нервных заболеваний?– задал вопрос следователь.

– В прошлом году, первого декабря…

– В какой палате лежали?

– В двести пятнадцатой. Очень хорошая палата, большая, два стола, цветной телевизор… И еще только один человек.

– Как звали вашего соседа?

– Владимир Кириллович,– с нескрываемым уважением произнес Алтаев.– Мастер спорта по борьбе, выступал на международных соревнованиях. И вообще– мужчина в порядке.

– В каком смысле?

– Да стоит на один только костюмчик посмотреть! «Адидас»! Красного цвета, здесь белые полоски,– показал вдоль рукава опрашиваемый.– Рублей триста стоит, не меньше.

Он постепенно успокоился и разговорился. По его словам, Иванов жил в больнице, словно у Христа за пазухой. Готовили ему отдельно – бифштексы, цыплят табака и другую снедь. Друзья приносили шампанское и коньяк.

– Он даже курил в палате,– сказал Алтаев.– «Мальборо»…

Про цветной телевизор, изысканную кухню и курение в палате Шляхову раньше никто не говорил. И все, что сообщил Алтаев, сильно насторожило следователя.

«По мановению чьей же волшебной палочки был создан такой комфорт? Можно сказать, роскошь?» – думал Олег Петрович.

Когда он коснулся вопроса, за что Алтаев был выписан из клиники, тот запальчиво произнес:

– Иванову можно, а мне нельзя, да?!

– Что именно можно? – уточнил Шляхов.

– Так он в любое время уезжал из больницы! На своих «Жигулях»! Машина все время у корпуса стояла…

– И часто он отлучался? – спросил следователь, с волнением поняв, что наконец-то приближается к тому, что безуспешно пытался выяснить столько времени.

– За восемь дней, которые я лежал в больнице, он раза четыре уезжал. На всю ночь. А мы с приятелем всего один раз – и нас тут же турнули… Конечно, Владимир Кириллович с Жигалиной вась-вась. Я его просил, чтобы он поговорил с ней. Он пообещал, но так ничего и не сделал… Я звонил ему в больницу несколько дней подряд, но его там не было… Ни утром, ни днем, ни поздно вечером…

– Постойте, постойте,– сказал Шляхов,-уточните, когда именно вы звонили ему.

– Меня выписали девятого,– стал загибать пальцы Алтаев.– Я названивал десятого, одиннадцатого, двенадцатого. И все впустую. Даже попросил медсестру записать номер моего телефона, чтобы Иванов обязательно позвонил ко мне домой…

– Вы не помните, кто именно записывал ваш телефон?

– Тамара. Я ее по голосу узнал…

Тамара Проценко – это та самая медсестра, которая находилась в отпуске…

– И Владимир Кириллович звонил вам?

– Какое там! Он, наверное, даже забыл, как меня звать… Что я для него? Мелочь… Если он с самим Александром Медведем дружил… Если наш знаменитый борец, олимпийский чемпион… Иванов рассказывал, что знаком с ним…

Уточнив кое-какие детали, Олег Петрович сказал:

– К вам будет еще одна просьба, Вадим… Вы сможете опознать по фотографиям людей, которые навещали в клинике Иванова?

– Это запросто,– с готовностью согласился парень.

Шляхов позвонил Папахину. Было проведено опознание. Алтаев указал на три фотографии. На одной был изображен сам Иванов, на другой – его приятель Черешня, на третьей – некто Соснов…

– Вот эти,– пояснил Алтаев, показывая на Черешню и Соснова,– приходили в больницу чуть ли не каждый день… Все в фирмовых шмотках…

– О чем они говорили? – задал вопрос Папахин.

– Откуда я знаю… Когда они начинали выпивать и закусывать, я выходил из палаты… Неудобно…

Подписав протокол опознания, Алтаев ушел.

– Кажется, одна серьезная зацепка есть,– сказал Шляхов.

– Имеешь в виду звонки Алтаева в больницу? – спросил Александр Владимирович.

– Ну да! Иванов ни разу не подошел к телефону. Ни десятого, ни одиннадцатого, ни двенадцатого декабря… Медсестра все время отвечала, что Иванова в палате нет.

– А может, она просто не хотела утруждать себя? К тому же вроде бы пациентам запрещено пользоваться служебным телефоном,– размышлял Папахин.

– Алтаев говорит, что был с той медсестрой в хороших отношениях… И потом, кого звали к телефону? Иванова! Насколько я знаю, все нянечки и медсестры рады были услужить ему.– Олег Петрович вздохнул.– Жаль, все еще не могу допросить Тамару…

– Процепко? – уточнил Папахин.

– Да. В отпуске она. Но скоро приедет…

Шляхову удалось выяснить, что в декабре 1980 года в палате номер 215 вместе с Ивановым лежал еще один больной – Шухмин Юрий Карпович. Следователь вызвал Шухмина повесткой.

Свидетелю было тридцать лет. Высокий, худощавый, с заметным шрамом у виска. Из его анкетных данных следовало, что Шухмин нигде не работает, так как является инвалидом второй группы. Несколько лет назад он получил черепно-мозговую травму – попал на мотоцикле в аварию. Периодически ложился в больницу.

– Когда лежали последний раз? – спросил Шухмина следователь.

– Ну, зимой… Прошлой…– после долгого размышления ответил Шухмин.

Олег Петрович уже обратил внимание на то, что у допрашиваемого как бы заторможенное мышление. Прежде чем ответить на вопрос, он некоторое время думает.

«Вероятно, это результат травмы»,– решил Олег Петрович.

– Где лежали? – продолжал он допрос.

– В клинике… этой… нервных болезней…

– Какого числа госпитализировались?

Шухмин надолго уставился в пол.

– Точно сейчас не помню,– наконец ответил он и добавил: – Как получил направление…– Судя по талону направления на госпитализацию, выданному Шухмину в районной поликлинике, и записям в истории болезни, это произошло 11 декабря 1980 года.

В день, когда случилось происшествие в Свердловске!

– Жена собрала вещи… поехал в больницу… Положили в тот же день…

– А номер палаты можете назвать? – спросил Олег Петрович.

– У входа сразу, направо…

– Двести пятнадцатая? – подсказал Шляхов.

– Да, двести пятнадцатая,– кивнул Шухмин.

– Когда вас поместили в нее, кто там еще был?

– Мужчина. Борец бывший.– Шухмин наморщил лоб.– Иванов Владимир Кириллович.

– Он куда-нибудь отлучался за время вашего пребывания в больнице? – задал вопрос следователь.

– Нет. Все время был на месте.

– А когда вас выписали?

– Через две недели…

У Шляхова, что называется, опустились руки.

Выходит, у Иванова на самом деле алиби?

Олег Петрович задал еще несколько уточняющих вопросов и предъявил Шухмину для опознания фотографии людей, которые, как показал Алтаев, навещали Иванова в больнице,– Черешни и Соснова. Шухмин сказал, что никого из предъявленных на снимках никогда не видел, в том числе Черешню и Соснова.

Шляхов отпустил свидетеля.

«Что же делать? – размышлял Олег Петрович.– Пойти к начальству и доложить, что я зря трачу время? Что надо искать другого человека, который действительно обобрал Татариновых?»

Шляхов прикидывал так и эдак. Факты вроде говорили: Иванов тут ни при чем.

«Но все ли я проверил? – еще и еще раз спрашивал себя следователь.– И так ли уж непреложны добытые факты?»

Правда, были показания Жигалиной и Шухмина. А что, если…

Вот это «если» и не давало покоя Шляхову.

В тот же день поздно вечером он опять отправился в клинику. Шел мокрый снег, дул сырой ветер. Холод пробирал до костей.

Шляхов постучал в дверь больничного корпуса. Открыл ночной вахтер, пожилой мужчина. Он был в валенках, теплой стеганой безрукавке.

– Кого тебе в такую позднь? – не очень приветливо спросил вахтер.

– Следователь я,– показал свое удостоверение Шляхов, стряхивая с плеч комья липкого снега.

– А-а-а! – протянул ночной страж больницы и пропустил Олега Петровича, заперев на ключ входную дверь.– Из начальства-то никого нет,– уведомил он следователя.

– Мне начальство не нужно,– ответил Шляхов.– Хочу с вами побеседовать.

Через несколько минут они сидели в теплой каморке вахтера. Тот разливал горячий чай из термоса в граненые стаканы.

Федор Терентьевич Кулаков – так звали вахтера – рассказал следователю, что служит в больнице уже три года. Он давно на пенсии, похоронил жену. Дома одному тоскливо, особенно по ночам. Вот и решил устроиться в клинику. Не так чувствуется одиночество, да и прибавка к пенсии.

Олег Петрович расспросил Кулакова, не помнил ли он Иванова? Описал его внешность.

– Такой представительный?– показал руками вахтер.– Лицо гладкое, волосы прилизаны один к одному? С золотым перстнем?… Как же, помню… Он еще у подъезда нашей больницы машину держал.

– Да, да,– кивнул следователь, вспомнив показания Алтаева.

– Один раз я с ним стычку имел,– продолжал вахтер.– А получилось вот как… Дежурю я, значит. Стук в дверь. Это прошлой зимой было… Открываю – трое мужчин. Тот самый ваш, он еще в красном спортивном костюме был, без всяких направляется к кабинету нашего замдиректора, Жигалиной… Я останавливаю: куда, мол, идете? Он мне: спокойно, папаша, свои… А сам ключом открывает дверь… Я, значит, протестую. Мало ли что?… Тут Жигалина появляется с улицы. В шубе. Не успел я и рта раскрыть, она мне говорит, что сама дала тому товарищу ключ…

– Как-как?– переспросил Шляхов.

– Жигалина объяснила, что это ее хороший знакомый, тоже врач. Мое дело маленькое. Начальство есть начальство… Зашла она с тем…

– Ивановым?– уточнил следователь.

– Зашла с Ивановым в свой кабинет… Пробыли там минут десять. Вышли. Он уже в костюме, рубашке, лохматой шапке… Потом все четверо – Жигалина, Иванов и те двое, что пришли с ним,– сели в машину Иванова и уехали…

Сообщение Кулакова очень насторожило следователя. По словам вахтера, Иванов несколько раз приходил по вечерам в кабинет Жигалиной в ее отсутствие. И часто не один, а с друзьями. Переоблачался в дубленку и уезжал на машине. Не возвращался до утра…

– Ну вот тебе и еще одна ниточка,– сказал Шляхову Папахин, когда они на следующий день обсуждали новости, добытые Олегом Петровичем.– Даже не ниточка, а, по-моему, целая веревочка.

– Да,– согласно кивнул Олег Петрович,– уж очень подозрительно, что Иванов в таких доверительных отношениях с Жигалиной… Я вызвал Кулакова провести опознание… Уверен, что те двое спутников Иванова – из его банды.

Пожилому вахтеру предъявили фотографии. Он безошибочно указал на Иванова. Опознал он также и Черешню с Сосновым – это они были с Ивановым в тот вечер, когда вместе с Жигалиной уехали на машине. Помимо этой троицы вахтер опознал еще одного человека – некоего Вячеслава Зыкова. Он тоже видел его как-то с Ивановым…

– Зыков арестован два дня назад,– сказал Папахин.– В прошлом году вышел на свободу, отсидев очередной срок в колонии. Но, видать, наказание не пошло ему на пользу. Снова занялся кражами, грабежами… Посмотри, Петрович, какие дела творили Со-снов и Зыков.– Папахин достал документы.– Протокол допроса потерпевшего. Вчера допросили…

Шляхов взял бумаги.

– Понимаешь,– объяснял Папахин,– у Соснова были соседи. Как-то Соснов оставил у хозяина – Роберта Зефирова – туго набитый портфель. Сказал: пусть полежит один день. И взял с Зефирова слово, что тот не будет знакомиться с содержимым… Почитай, что там было дальше…

Олег Петрович погрузился в чтение.

Роберт Зефиров, в частности, показал:

«…Я не удержался и открыл портфель, оставленный мне на сохранение Сосновым. В портфеле находились завернутые в материю белого цвета деньги, примерно 5-6 пачек, перетянутые аптекарской резинкой. Пачки состояли из купюр достоинством в 50 и 100 рублей. Помимо этого в портфеле был сверток длиной около десяти сантиметров, тоже из белой материи, через которую просвечивали золотые монеты. Я увидел еще несколько золотых слитков неправильной формы, размером приблизительно со спичечный коробок. Еще в портфеле был сверток с большим количеством ювелирных изделий из золота и бриллиантов. Весил этот сверток примерно полтора килограмма. В портфеле были и еще какие-то свертки, но я их содержимое не смотрел…»

Как следовало из протокола допроса Зефирова, Соснов, забрав портфель, по каким-то своим приметам заподозрил, что сосед все же поинтересовался, что в нем лежит.

Шляхов читал дальше:

«…Между 23 и 24 часами ко мне в квартиру пришел Соснов и потребовал, чтобы я вышел с ним на улицу. Я вышел. У подъезда стояли две машины: одна Соснова – ВАЗ-2106 белого цвета, вторая – ВАЗ-2101 такого же цвета. В машине Соснова находились двое мужчин. Соснов велел мне сесть на заднее сиденье. Мужчины сели слева и справа от меня. Соснов был за рулем. Мы поехали. Следом тронулась другая машина, заполненная мужчинами…»

– Прямо как в кино,– усмехнулся Шляхов.

– Ты дальше, дальше читай,– откликнулся Папахин.– Еще почище, чем в кино…

По словам Зефирова, его привезли на какую-то дачу под Москвой по Ярославскому шоссе. Завели в дом.

«…Соснов спросил меня, зачем я лазил в его портфель,– показывал пострадавший.– Я ответил, что не лазил. Тогда Соснов зашел мне за спину, накинул на шею мокрое полотенце и стал душить. Я потерял сознание. Очнувшись, я сказал Соснову, что заглядывал в портфель, так как он хранился в моей квартире, а она не камера хранения. Соснов достал пистолет, передернул затвор и сказал, что если я не буду отвечать на его вопросы, он меня пристрелит. Как собаку. Соснов спросил, донес ли я в милицию о том, что видел в портфеле. Я не успел ответить, как он ударил меня по зубам чем-то металлическим. Я упал. Меня били ногами. Потом Соснов вынул нож с выдвигающимся лезвием и порезал мне подбородок. После этого он сказал, что я должен ему заплатить штраф 3 тысячи рублей. За то, что я лазил в портфель и он со своими знакомыми потерял на меня время. Все это продолжалось до четырех часов утра. Перед тем как отвезти меня домой, Соснов сказал, что если я донесу в милицию о портфеле и о том, что происходило на даче, мне будет очень плохо…»

– Соседи видели, как увозили Зефирова,– сказал Папахин, когда Шляхов кончил читать.– Видели его и утром. Дворник, в частности. Избитого, с порезанным лицом, когда Соснов привез Зефирова домой. Так вот, среди истязателей был также Зыков.

– А почему Зыкова арестовали так поздно? – поинтересовался Олег Петрович.

– Скрывался. То на даче, то у своих родственников на улице Менжинского. Сам понимаешь, без прописки.

– Где, где? – переспросил Шляхов.

– На улице Менжинского.

– Менжинского, Менжинского…– повторил несколько раз Олег Петрович: это ему что-то напоминало.

Он пошел в свой кабинет, но не дошел. Вернулся. Папахин удивился.

– Вспомнил! На улице Менжинского проживает Шухмин! – выпалил с порога Шляхов.

– Сосед Иванова по палате?

– Ну да!

Папахин схватился за телефон.

Буквально через полчаса было установлено, что Шухмин является племянником… Зыкова.

Вызванный срочно на допрос Шухмин снова повторил свои показания: лег в больницу 11 декабря 1980 года по направлению районной поликлиники. По словам свидетеля, Зыков не посвящал ни Шухмина, ни его жену в свои дела. Где Зыков бывал, с кем встречался, они не знают.

Жена Шухмина подтвердила слова мужа. Но внесла интересное добавление: ее супруг лег в больницу по настоянию дяди, то есть Зыкова.

– Понимаете,– рассказывала она,– пришел утром Вячеслав Васильевич и говорит: Юра, тебе надо срочно лечиться… Я даже в толк не взяла, почему срочно… Зыков ушел куда-то с моим мужем. Потом они вернулись уже с направлением в больницу… Я собрала Юру: дала смену белья, зубную щетку, пасту, ну, словом, все, что нужно для больницы.

– А вы точно помните, что это было одиннадцатого декабря? – еще раз спросил Олег Петрович.

– Вроде бы,– пожала плечами Шухмина.– Надо посмотреть, у нас где-то лежит справка о пребывании мужа в больнице…

Шухмину послали за справкой. В ней было указано, что Шухмин Ю. К. действительно был госпитализирован в клинику нервных заболеваний с 11 по 30 декабря 1980 года.

Справку подписала Жигалина Е. 3.

– Опять Жигалина,– покачал головой Папа-хин.– Что же все-таки связывало ее с Ивановым?

– Попытаюсь выяснить,– заверил Олег Петрович.– Во всяком случае, сдается мне, что Иванов крутил заместителем директора клиники, как хотел…

На следующий день в конце работы Шляхов позвонил в больницу и узнал, что Тамара Проценко вышла на работу и дежурит в ночь. Олег Петрович решил не откладывать допрос на завтра и поехал в клинику.

В мужской неврологии стояла непривычная тишина. Больных не было видно ни в коридорах, ни в холле: телевизор, как сказала Проценко, испортился.

Когда следователь появился в отделении, она подрезала кончики стеблей чуть увядших астр и снова ставила в вазу на своем столе.

– Любите цветы? – спросил Шляхов, представившись.

– Очень,– просто и искренне призналась девушка.– С ними совсем другая обстановка. Настроение. Жаль, стоят недолго…

– А вы не пробовали подержать их сначала в отработанном фиксаже?– спросил Олег Петрович.

– В фиксаже? – удивилась медсестра.

– Да, в обыкновенном фиксаже после обработки фотопленки. Надо опустить концы стеблей на полчасика.

– Никогда не слышала… А почему в нем?

– Биологи считают, что все из-за серебра, которое содержится в эмульсии пленки и остается в фиксаже… Больше двадцати дней будут стоять цветы свежими, словно только что с куста…

Это Олег Петрович совсем недавно вычитал в газете.

– Надо попробовать,– улыбнулась Тамара.

Шляхов поинтересовался, давно ли она работает в клинике.

– Третий год. Пришла сюда после окончания медучилища.

– И нравится?– полюбопытствовал следователь.

– Помогает.

– В чем?– не понял Шляхов.

– Я учусь на вечернем отделении мединститута.

– Значит, быть врачом – ваше призвание?

– Так получилось,– скромно улыбнулась девушка.– Вообще-то я мечтала стать музыкантом. Очень люблю арфу. По-моему, самый лучший инструмент.– Она махнула рукой.– Да что теперь говорить…

– Почему же,– возразил Олег Петрович.– Если есть желание…

– Поздно…

– Никогда не поздно осуществить свою мечту… Знаете, Тамара, я недавно прочитал любопытный факт. Это случилось в середине прошлого века, приблизительно в это же время года. Правда, не в Москве, а в Петербурге… В госпитале при Медико-хирургической академии дежурил двадцатитрехлетний ординатор… В этот же вечер там дежурил офицер, тоже довольно-таки молодой человек… Они познакомились, вместе скоротали ночь. Подружились… Лекарю предстояло стать знаменитым химиком и известным композитором… Офицер тоже прославил русское музыкальное искусство…

Олег Петрович замолчал. А Тамара нетерпеливо спросила:

– Кто же это были?

– Лекарь – Бородин, офицер – Мусоргский.

Девушка вздохнула:

– Нет, у меня не получится… Времени нет… У меня на руках больная мама и сестренка…

«Вот почему у нее не по годам такое озабоченное лицо»,– подумал Олег Петрович.

– Тамара Николаевна,– решил он перейти к делу,– я вот по какому вопросу… Вы помните, как прошлой зимой у вас в двести пятнадцатой палате лежал больной Иванов?

По лицу медсестры пробежала тень.

– У нас только^и разговоров об этом,– сказала Проценко.– Все шепчутся по углам, какие-то слухи ходят… А это правда, что Иванова арестовали?

– Да, он находится под стражей,– кивнул следователь.– Меня интересует одна деталь…

И он напомнил девушке об Алтаеве, которого выписали из клиники за нарушение больничного режима.

– Звонил Алтаев сюда после выписки? – спросил Шляхов.

– Прямо телефон оборвал,– ответила Проценко.– Все просил позвать Иванова… А я как ни загляну в палату – Владимира Кирилловича нет.

– Сколько раз звонил Алтаев?

– Дня три подряд… Телефон свой просил передать Иванову. Но как я передам, если больной отсутствует?

– Выходит,– с трудом скрывая волнение, уточнил Шляхов,– Иванова не было десятого, одиннадцатого и двенадцатого декабря, так?

– Да. Это я очень хорошо помню. Палата была пустая…

– Как пустая? – удивился следователь.

– Никого не было,– пожала плечами Тамара.

– А Шухмин? – спросил Шляхов.

Для того чтобы Проценко поняла, о ком идет речь, он обрисовал племянника Зыкова.

– Так Шухмина положили к нам потом, позже. Дня через три-четыре.

Это сообщение вносило неразбериху: по документам Шухмин лег в клинику 11 декабря. Выходит, документы не соответствуют действительности?

Олег Петрович вдруг почувствовал себя словно в детской игре «холодно-горячо». На этот раз, кажется, он вплотную приблизился к цели…

Перешли к взаимоотношениям Иванова с Жигалиной. По словам Тамары Проценко, заместитель директора навещала своего пациента и по вечерам. Иногда они уединялись в палате на длительное время. Бывала Жигалина и тогда, когда к Иванову приходили приятели с коньяком. Из палаты номер 215 доносились оживленные голоса…

– Вам было известно, что у Иванова подозревался гепатит? – задал вопрос следователь.

– Впервые слышу! – удивилась Проценко.– Кто же держит инфекционного больного в нашем отделении?– в свою очередь спросила она.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что о частых и длительных отлучках Иванова знал почти весь персонал.

– Но почему никто не признался мне в этом? – покачал головой Шляхов.

Девушка пожала плечами.

– Вы пришли и ушли,– сказала она,– а им тут работать. Сболтни лишнее – Жигалина потом… Она такая! Чуть что – выговор вкачу, выгоню… Боятся ее…

– Но вы-то не боитесь.

– А что мне Жигалина? – с каким-то вызовом произнесла Проценко.– Я сама скоро буду врачом… Да и вообще терпеть не могу подхалимаж…

Это был, по существу, первый человек, кто говорил со следователем откровенно и прямо.

Медсестра дала понять, что у нее много дел – дежурство как-никак. Шляхов закончил допрос, попросив девушку прийти в свободное от работы время в следственное управление. Она согласилась.

Дальше события развивались по закону снежного кома.

Изъяв из клинического архива историю болезни Шухмина, Шляхов послал интересующие его документы в научно-технический отдел ГУВД Мосгорисполкома на экспертизу. В ходе исследования было установлено: в записях дат в талоне направления на госпитализацию Шухмина и в истории его болезни имеются подчистки и исправления.

На самом деле Шухмин был направлен и лег в клинику не 11 декабря, а 14-го.

На допросе он признался, что лечь в больницу его упросил дядя, Зыков, соучастник преступлений Иванова.

Подделала документы не кто иной, как Жигалина. Пользуясь своим положением замдиректора, она брала в архиве нужные ей бумаги.

Оставалось неясным, как появились записи в карточке Иванова в кабинете физиотерапии о сеансах УВЧ и электрофореза 11 и 12 декабря. Однако и это вскоре прояснилось.

Шляхову удалось установить, что медсестра кабинета физиотерапии Баранчикова была на больничном листе по уходу за дочкой со 2 по 21 декабря.

– Как же так получается,– спросил у нее Олег Петрович,– вы были на бюллетене и в то же время делали процедуры Иванову? Ведь в карточке стоят ваши подписи.

Баранчикова тут же призналась, что по просьбе Жигалиной она выписала на имя Иванова липовую карточку, на самом же деле он процедур УВЧ и электрофореза ни 11, ни 12, ни 13 декабря не проходил. Более того, чтобы записи в карточке выглядели правдоподобно, Жигалина дала ей авторучки с пастой разного цвета – черной, зеленой, фиолетовой, синей.

«Разговорилась» и старшая медсестра мужского неврологического отделения Носова. Она «вспомнила», что Иванов действительно отсутствовал в больнице несколько дней, а именно: 10, 11 и 12 декабря. Жигалина чуть ли не каждый час звонила в отделение и спрашивала, не появился ли ее подопечный. При этом сильно переживала, все время повторяя: «Володя так подводит меня, так подводит…»

Когда все в клинике почувствовали, что дни пребывания Жигалиной на своем ответственном посту сочтены, неожиданно вернулась память и к другим нянечкам и медсестрам.

Удалось установить, что Жигалина оказала услугу не только самому Иванову, но и его матери. Замдиректора оформила документы, по которым та якобы находилась на лечении в клинике. По материалам, представленным Жигалиной во ВТЭК, Иванова была признана инвалидом второй группы…

Шляхов вызвал на допрос заместителя директора клиники нервных заболеваний.

– Елена Захаровна,– обратился к ней следователь,– расскажите, пожалуйста, о ваших истинных взаимоотношениях с Ивановым.

– Какие еще взаимоотношения! – возмутилась Жигалина.– Я лечила его, и только!

– А чем объяснить ваши совместные поездки в ресторан «Русь»?– спокойно спросил Олег Петрович.– Причем в то время, когда Владимир Кириллович лежал в вашей клинике и не имел права покидать больницу?… Почему вы дали ему ключ от своего кабинета?… С какой целью оставались у него в палате по вечерам один на один?

– Ну, знаете! – аж задохнулась от гнева Жигалина.– Вы… Вы думаете, что говорите?! У меня муж, ребенок!…

– О них вы почему-то забыли, когда обеспечивали алиби Иванову, занимаясь подлогом,– парировал следователь.

Жигалина накинулась на следователя с бранью и оскорблениями, грозила, что будет жаловаться за клевету и ложь. Олег Петрович был готов к этому и молча выслушал ее, дав выговориться. Затем он предъявил показания сослуживцев и других свидетелей, заключения экспертизы. Но Жигалина отказалась отвечать на вопросы Шляхова.

Так продолжалось несколько раз. Но все-таки факты и улики, добытые следствием, в конце концов, что называется, приперли ее к стенке.

Жигалина призналась, что по просьбе Иванова положила в клинику Шухмина, подделав при этом соответствующие документы. В свою очередь, показания Шухмина должны были подтвердить алиби Иванова. Подтвердила она и то, что по ее просьбе была выписана карточка в кабинете физиотерапии. Одним словом, она полностью шла на поводу Иванова, с которым состояла в любовной связи. Таким образом, алиби матерого и хитрого преступника рухнуло.

Руководству клиники было послано представление, в котором отмечались серьезные нарушения дисциплины в больнице, из-за чего в ней долгое время скрывался опасный преступник.

В отношении Жигалиной было возбуждено уголовное дело. Ей предъявили обвинение в злоупотреблении служебным положением и должностном подлоге. Следствием не было установлено, что Жигалина знала о преступной деятельности Иванова.

– Ну что ж,– сказал Шляхову подполковник Довжук, когда Олег Петрович положил ему на стол материалы по делу.– Считайте, что экзамен вы выдержали на «отлично»… Зайдите, пожалуйста, к Папахину – вас ждет очередное задание…

Прошло пять лет… Сегодня Олег Петрович Шляхов – следователь Главного следственного управления МВД СССР. Новые задания… Новые экзамены…

ВОР

– Захар Петрович, к вам просится на прием Карцев,– сказала секретарь прокуратуры, заглянув ко мне в кабинет.– Говорит, вы его знаете…

– Виталий Васильевич?

– Да.

– Пусть войдет,– сказал я.

Карцев… Первый раз мы встретились с ним на заседании городского координационно-методического совета по правовой пропаганде.

Совещание с самого начала потекло в скучном, малоинтересном русле. И тон всему задал докладчик. Он обрушил на слушателей лавину цифр. Сколько лекций прочитано в трудовых коллективах города, сколько по месту жительства, в парках, кинотеатрах. Потом шла раскладка по темам.

Аудитория явно заскучала, хотя все делали вид, что слушают с вниманием.

Бодрый, оптимистичный голос докладчика призван был доказать, что дела обстоят как нельзя лучше.

Начальник уголовного розыска городского управления внутренних дел подполковник Вдовин, сидевший рядом, шепнул мне на ухо:

– Лекций читают все больше, а количество правонарушений почему-то не сокращается…

Докладчик отлично знал об этом, но нисколько не смущался.

Началось обсуждение доклада. Выступил судья Столетов. Молодой, с университетским значком.

«Ну уж он-то внесет, наверное, свежую струю»,– подумал я.

И ошибся. После двух-трех фраз его потянуло в накатанную колею. Опять замелькали цифры, фамилии.

Другие выступающие были не лучше. Я уже ловил себя на мысли, что жаль зря потраченного времени и сижу тут не ради дела (в общем – важного), а для галочки. И само совещание тоже проводится, чтобы где-то отчитаться: мол, слушали, обсуждали, даны рекомендации…

Когда председательствующий встал и хотел подвести черту, в зале неожиданно поднялась чья-то рука.

В списке выступающих этого человека, очевидно, не было. Председательствующий на мгновение замешкался, но все же дал слово желающему, попросив назваться.

– Карцев,– сказал тот, подойдя к трибуне для докладчиков.– Виталий Васильевич. Юрисконсульт кондитерской фабрики…

Он был сухопарый, чуть выше среднего роста. Возраст – сразу и не определишь. От сорока пяти до пятидесяти пяти. Наверное, из-за его худощавой фигуры. Одет Карцев был в не очень модный, но тщательно отутюженный костюм. Тугой накрахмаленный воротник белой рубашки подпирал его выбритое до глянца лицо. Волосы были аккуратно разделены пробором. Но особую элегантность юрисконсульту придавал галстук-бабочка.

– Пожалуйста, мы вас слушаем… Только просьба: не забывайте о регламенте.– Председательствующий постучал по своим наручным часам.– Коротенько и по-деловому.

– Постараюсь,– кивнул Карцев. И сказал уже для всей аудитории: – Есть старая, однако всегда не стареющая истина: лучше меньше, да лучше… Уже более двух часов мы слышим сплошные цифры. Поток цифр! Но почему-то никто не встал и не сказал прямо: давайте разберемся, что стоит за всей этой арифметикой. Какова реальная польза от наших лекций?…

Начальник угрозыска ткнул меня в бок.

– Не в бровь, а в глаз,– негромко сказал он.

Напор, с которым начал Карцев, видимо, встряхнул сидящих в зале: наступила гробовая тишина.

А Карцев продолжал:

– Кто-нибудь задумывался, почему люди порой слушают нас неохотно? Более того, частенько на лекции приходится буквально загонять слушателей… И это очень скверно! Минус нам, товарищи…

– Так уж прямо и загонять,– послышался чей-то недовольный голос с места.– Это дело добровольное. Мало ли всяких разгильдяев и несознательных…

– Я считаю, что если человек не хочет слушать скучную, неинтересную лекцию, нет оснований обвинять его в несознательности,– парировал Карцев.– Нельзя заставлять насильно. Да еще отнимать обеденный перерыв или задерживать рабочего после смены…

– Это где же вы видели, чтобы лекции читались во время обеденного перерыва?! – послышалась еще более рассерженная реплика.

– У нас на предприятии,– спокойно ответил юрисконсульт.– Знаю, что подобное практикуется и в других местах. Да, да! Иногда доходит до того, что не выпускают с проходной!… В железнодорожных мастерских произошел и вовсе нелепый случай. Троих рабочих хотели лишить премии за то, что они не остались на лекцию…

– Верно, было такое! – подтвердил из зала женский голос.

– Вот здесь выступал участковый инспектор,– продолжал Карцев.– Прошу извинения, не запомнил его фамилию…

– Павлюченко,– подсказал кто-то.

– Благодарю вас,– кивнул в зал Карцев.– Товарищ Павлюченко прочитал за год двести пятьдесят лекций… Впечатляет! Но, товарищ лейтенант,– посмотрел юрисконсульт в сторону участкового инспектора,– если вы и на лекциях выступали так же, как сегодня, не отрывая глаз от текста, уж лучше бы не выступали вовсе… Извините за резкость…

– Ну дает! – наклонившись ко мне, шепнул Вдовий, явно выражая одобрение словам Карцева.

Мне тоже нравилось, что тот поднимает важные, животрепещущие вопросы. Говорит нестандартно и весьма убедительно.

Карцеву буквально внимали. С неподдельным интересом. А он все говорил и говорил. Даже председательствующий забыл о регламенте.

Когда я вернулся в прокуратуру и рассказал о юрисконсульте кондитерской фабрики своему заместителю, Юрию Александровичу Вербицкому, тот заинтересовался Карцевым и посетовал на то, что не можем пригласить в прокуратуру на работу такого толкового, грамотного работника: в настоящее время у нас не было подходящей вакансии.

– Может, поговорим с ним, скажем, что будем иметь его в виду, на будущее? – предложил Вербицкий.

– Предлагать так предлагать конкретно,– возразил я.– А выдавать туманные авансы… Нет, не солидно…

И вот теперь этот самый Виталий Васильевич Карцев пришел ко мне, городскому прокурору, на прием.

Я сразу обратил внимание на перемену, происшедшую с ним. Какая-то едва уловимая небрежность в одежде. Не так тщательно отглажены брюки, рубашка. Пыльные туфли…

Теперь ему можно было дать все шестьдесят. Кожа, обтягивающая его сухощавое лицо, имела нездоровый пергаментный оттенок. Под глазами залегли темные полукружья.

Чувствовалось по всему – человек не в своей тарелке.

Единственно, что осталось от его элегантности,– галстук-бабочка, тщательно выбритые щеки и запах дорогого мужского одеколона.

– Захар Петрович,– растерянно и жалобно произнес он,– нас обворовали!…

– Как… обворовали? – невольно вырвалось у меня.

– Средь бела дня,– сказал Карцев, в волнении пройдясь длинными сухими пальцами по пуговицам пиджака.– Конечно, надо бы мне не к вам, а в милицию… Знаю. Но, уважая вас лично и веря в справедливость… Так что прошу помощи…

– Погодите, Виталий Васильевич,– попросил я,– успокойтесь и расскажите по порядку.

– У мамы сохранились кое-какие наследственные ценности. Сережки, кулон, жемчужное ожерелье, пара колец… Не столько уж в них номинальной стоимости, скажу вам. Они ценны для нее, потому что их носили ее мать, бабушка, прабабушка и так далее. Поверьте, это далеко не состояние. Но одна вещь мамы, по-моему, действительно стоит больших денег. Колье. Старинная работа. Исключительной чистоты камни. В центре – три изумруда! Сколько в них карат, сказать не могу… Сочный темно-зеленый цвет… Мама как-то обмолвилась, что они якобы обработаны на знаменитой Екатеринбургской фабрике самим Яковом Коковиным… Вы когда-нибудь слышали о нем?

– Признаться, нет,– ответил я.

– О-о! – протянул Карцев.– Талантливейший был мастер! А судьба – трагическая… Как у многих талантливых людей в России… С его именем связана история изумруда-великана, найденного в первой половине прошлого века на Уральских копях. Этот гигант весил одиннадцать тысяч карат, то есть чуть больше двух килограммов. Так вот, по тайному доносу Коковин был арестован. За то, что якобы утаил несколько камней, в том числе и знаменитый изумруд… Мастер покончил с собой. А много лет спустя выяснилось, что Коковин не крал камней… Изумруд-великан попал в руки некоего графа Перовского, весьма азартного игрока. Он проиграл уникум тайному советнику Кочубею… Кочубей обладал крупнейшей коллекцией минералов в России. А в начале уже нашего, двадцатого века наследники Кочубея продали в составе этой коллекции и изумруд-великан. В Австрию. Судьба этого собрания русских камней так взволновала общественность, что царское правительство было вынуждено выкупить его. Более чем за сто пятьдесят тысяч золотых рублей… Теперь коковинский кристалл находится в минералогическом музее Академии наук страны… Но ото все к слову. Вернемся к маминому колье… Помимо изумрудов, в нем есть еще бриллианты. Прекрасной огранки… Вот это колье у нас и похитили…

– Когда?– спросил я.

– Скорей всего вчера вечером. То есть двадцать пятого мая… Понимаете, мама лежит в больнице. Что вы хотите, человеку восемьдесят три года. Позади жизнь, полная испытаний. Сердце ни к черту, склероз сосудов… Она уже пережила один инсульт. Врачи считают, что это второй удар… Вериге ли, я вздрагиваю от каждого телефонного звонка. Боюсь услышать весть, что мамы больше нет…

Виталий Васильевич судорожно вздохнул. Я выразил ему свое сочувствие.

– Вам, конечно, понятно мое состояние,– продолжил Карцев.– Я должен ежедневно бывать у мамы. Сама она есть не может…– вздохнул он.– Так вот, готовлю я ей вчера куриный бульон – единственное, что она еще принимает охотно… Звонок в дверь…

– В котором часу это было?

– В начале шестого. Вернее, пять вечера с минутами. Я обычно отправляюсь в больницу к шести… Значит, звонок… Открываю – женщина с грудным ребенком на руках. И рядом с ней мальчик лет десяти… Женщина спросила, можно ли перепеленать младенца? На улице, мол, холодно… Да вы сами помните, какая вчера была погода…

– Ну да,– кивнул я.

Действительно, уже несколько дней стояла невероятно холодная для конца мая и этих мест погода. Старожилы такой не помнили. Даже в «Вечернем Южноморске» выступил начальник нашей метеослужбы. По наблюдениям синоптиков, такого резкого похолодания в конце весны не было сто лет…

– Не мог я отказать,– продолжал Виталий Васильевич.– Тем более она сказала, что приезжая… Предложил пройти им в комнату… Мы живем в однокомнатной квартире – это для справки… Женщина сказала, что ей нужно обмыть ребеночка. Пардон,– несколько смутился Карцев,– он нехорошо себя повел… Словом, попросилась в ванную. И дала мне подержать младенца, пока она наберет в тазик теплой воды… Я взял его, а у самого руки дрожат, как бы ненароком не уронить… Опыта нет, так как своих бог не послал…

– Совсем маленький ребенок?– спросил я.

Виталий Васильевич задумался.

– По-моему, месяцев шесть-семь,– ответил он.– Впрочем, может быть, и годик. Я же говорю, что не имел счастья воспитывать своих… Пока я помогал женщине, совершенно выпустил из виду мальчика. А тут еще сбежало молоко, которое я кипятил для мамы… Короче, кинулся на кухню, снял с плиты кастрюльку с молоком, открыл окно… Женщина с ребеночком кончила возиться, поблагодарила меня и ушла… глянул я на часы – половина шестого уже, а у меня еще столько дел… Собрался, значит, и бегом на автобус… В больнице рассказал маме, почему задержался. За то, что я помог женщине, она похвалила. А соседка по палате, старуха, возьми да и ляпни: а не сперли у вас чего? Извините, Захар Петрович, это выражение той старухи… Еду я, значит, домой, а у самого из головы не идет замечание о возможности кражи… Вернулся в квартиру, тщательно осмотрел ее… Все на месте, только нет колье…

– Где оно хранилось?– спросил я.

– Если бы хранилось,– вздохнул Карцев.– Просто лежало в ящике трельяжа… Мамин уголок в комнате отгорожен занавеской. Там небольшой трельяж… Вот так.

– А другие драгоценности где находились?

– На маме.

– Понятно. Когда вы видели колье в последний раз?

– Накануне. То есть позавчера, двадцать четвертого мая… Мама просила принести фотографию отца. Она лежала в том самом ящичке трельяжа. Когда я брал фото, колье было на месте…

– У вас никого из гостей не было вечером двадцать четвертого или днем двадцать пятого?

Я задал этот вопрос и подумал, что это уже скорее дело следователя.

– До гостей ли мне, Захар Петрович,– печально ответил Виталий Васильевич.

– Понимаю вас,– сказал я.– Приметы той женщины и мальчика вы хорошо запомнили?

Выяснять так выяснять.

– В общем-то да,– неуверенно произнес Карцев и поправился:– Насколько можно было в той суматохе… Мне кажется, она похожа на цыганку. Жгучая брюнетка, одета довольно пестро… Мальчишка тоже смуглый, волосы кудрявые… Я все указал в заявлении.– Карцев положил мне на стол бумагу.– Здесь изложено подробно…

Он замолчал, ожидая, что я скажу.

– Ну что ж,– подвел я итог,– будем возбуждать уголовное дело… Плохо, правда, что вы не обратились в милицию еще вчера. Столько времени упустили…

– Понимаю, Захар Петрович, понимаю. Сам юрист, а так оплошал. Поверите, растерялся. Как обухом по голове! Все время думал только об одном – не дай бог, узнает мама… Такой удар убьет ее…

После ухода Карцева я прочел его заявление. Красивый, прямо-таки каллиграфический почерк. Я даже позавидовал ему: сам пишу небрежно.

Мысли свои Виталий Васильевич излагал сжато, выразительно. Это и понятно – богатая юридическая практика.

Прощаясь, Карцев просил поручить дело опытному следователю. Мне самому очень хотелось помочь этому человеку. Даже скорее – его матери. В ее состоянии такая потеря может иметь самые неприятные последствия.

И еще. Тут действительно требовался ас. Потому что квартирные кражи, особенно в большом городе, расследовать нелегко. Сложность усугублялась еще и тем, что Южноморск – курорт. Правда, пик прилива отдыхающих был еще впереди, но уже с апреля город начинали заполнять курортники. Организованные и «дикари».

Для майора милиции Геннадия Андреевича Оболенцева, следователя горуправления внутренних дел, кража у Карцева стала шестым делом, находящимся у него в производстве.

Майор Оболенцев находился в полной запарке. Но, в общем, он привык к этому. И все бы ничего, если бы не приближающиеся школьные каникулы. Надо отправлять в пионерлагерь дочку Катюшу и сына Тимошку.

Катюше исполнилось двенадцать. Девчонка тянулась вверх, как вьюн по весне. Прошлогодняя' одежда была явно не по росту. А это значит – придется побегать по магазинам, чтобы снарядить ее всем необходимым для лагеря. Да еще, видишь ли, подавай модные джинсы, майки с рисунком. Чтобы не хуже, чем у всех…

С Тимошкой тоже хлопот не оберешься. Сынишка окончил первый класс, в пионерлагерь ехал впервые. До этого летом отдыхал за городом со своим детсадом.

Жена Оболенцева умерла от родов, произведя на свет Тимофея. Долго не мог оправиться Геннадий Андреевич от этой потери. А когда боль утраты немного притупилась, встал вопрос: сможет ли он тянуть лямку по дому? Работа требовала от него много времени и сил. И девушка вроде у него подходящая появилась. Решил снова жениться. Однако так и остался вдовцом: невеста поставила условие – отдать Катюшу и Тимофея бабушке. Без детей Оболенцев не мог. Как бы ни было тяжело справляться, а без них жизнь просто невмоготу.

Вот и выучился он стряпать, стирать, даже шить. А постепенно и дочка становилась помощницей. Бегала за продуктами в магазин и на рынок, убиралась в доме, отводила брата в детсад, а теперь – в школу.

Забавнее всего было наблюдать, как сестра следила за учебой брата, проверяла домашние задания. Правда, педагог из нее получался неважный – уж больно нетерпеливая и несдержанная. Чуть что – недотепа, лентяй! Доводила Тимофея до слез. В отличие от Катюши он учился туго, но вовсе не оттого, что был лентяем. У мальчика был разбросанный характер. То одно нравится, то другое. Мог часами учить кота сидеть на задних лапах, забыв про арифметику и букварь. И был очень обидчив.

Геннадий Андреевич уже представлял себе, как в доме с отъездом детей поселится непривычная давящая тишина. Он гнал от себя эти мысли, понимая, как необходимо Катюше и Тимошке побегать, позагорать, подышать чистым воздухом.

По дороге в управление Оболенцев по привычке забежал в «Детский мир», в обувном отделе продавали кроссовки – давнюю мечту дочери. Но стоять в очереди не было времени. Проторчишь час-полтора, не меньше. А у Геннадия Андреевича была назначена встреча с потерпевшим Карцевым.

Тот действительно уже ждал следователя, неспешно и с достоинством прогуливаясь у кабинета Оболенцева.

Они поздоровались – были знакомы раньше. Геннадий Андреевич вел одно уголовное дело, по которому проходил работник кондитерской фабрики. Юрисконсульт еще тогда произвел на следователя самое благоприятное впечатление.

– Прошу в кабинет,– сказал Оболенцев, машинально глянув на часы.

– Что ж, Виталий Васильевич,– перешел следователь к делу,– я ознакомился с вашим заявлением. Но хотелось бы услышать от вас самого… Может, вспомнили какие-нибудь новые детали?

Виталий Васильевич поведал следователю то, что рассказывал в кабинете прокурора города. Почти слово в слово. Закончил он довольно пессимистично:

– Признаюсь вам честно: мало верю в то, что вора удастся найти. Ни в коем случае не подумайте, что я ставлю под сомнение ваш опыт и заслуги. Избави бог! Как раз ваше профессиональное умение и вселяет какую-то надежду. Но в гаком городе, как наш… Это же проходной двор! – Карцев безнадежно развел руками.

– У меня будет несколько вопросов,– сказал Оболенцев.

– Весь внимание.

– Постарайтесь припомнить, Виталий Васильевич, вы никогда раньше не встречали эту женщину?

– Я уже думал об этом… Смею вас уверить, что не встречал. Память на лица у меня хорошая.

– Опишите, пожалуйста, ее внешность,– попросил следователь.– Подробнее, детальнее…

Карцев задумался.

– Не хотелось бы упустить что-то,– начал он.– Значит, лет тридцати. Ну, может, чуть больше… Она была в платке. По-моему, на черном фоне крупные яркие цветы. Такие платки цыганки любят… В плаще. Бежевом. Вот туфли не разглядел, признаюсь. Не до этого было. Суматоха, я же вам объяснял… Ребеночек у меня на руках, а тут еще на кухне молоко сбежало…

– Смуглая? – задал вопрос следователь.

– Не очень. Обычно цыганки бывают смуглее.

– Цвет глаз?

– Карие,– ответил Карцев.

– А особые приметы?-продолжал Оболенцев.

– Увы,– пожал плечами Карцев.– Не хочу вводить следствие в заблуждение-таковых не приметил…

– По-русски говорит чисто?

– Вполне. Во всяком случае, я никакого акцепта не уловил.

– На ней были какие-нибудь украшения?

– На руке кольцо. В ушах – серьги.– Карцев помолчал, подумал.– Впрочем, насчет серег я не очень уверен. Наверное, потому, что женщина была в платке.

– А мальчик? Опишите его.

Виталий Васильевич вздохнул.

– Вот уж на кого я меньше всего обратил внимание… Смуглый, курчавый. Нос с горбинкой. Одет, как все дети теперь. Синяя курточка из синтетики. Джинсы. Довольно потертые… По-моему, мальчик был простужен. Шмыгал носом… А может, это просто дурная привычка…

– Это все?

– Да,– виновато посмотрел на следователя Карцев.

– Не густо, прямо скажем,– в свою очередь вздохнул Оболенцев.– А младенец, которого пеленала женщина, мальчик или девочка?

– Кажется, девочка,– неуверенно ответил юрисконсульт.

– Кажется?– удивился Геннадий Андреевич.– Вы же говорили, что помогали пеленать младенца?

– Простите, коллега, но вы, значит, не так меня поняли,– мягко объяснил Карцев.– Я держал ребеночка, пока женщина готовила воду в тазике… Младенец был завернут в одеяльце… Так и передал его женщине…

– Почему же вы решили, что девочка?

– Женщина пару раз обратилась к ней нежно… Кажется, Полечка.

– Это вы точно запомнили?

– Вроде бы Полечка,– снова не очень уверенно ответил Карцев.– Впрочем, не исключено, что я ослышался. Может, Колечка… Понимаете, Геннадий Андреевич, я ведь знаю, что это важно. Очень! Боюсь, как бы не сбить следствие с толку…

– А мальчика женщина называла по имени?

– Ни разу,– категорически заявил Карцев.– Это я помню отлично.

– Жаль, конечно, что вы не смогли дать более четкие и определенные приметы,– сказал Оболенцев.– Но я прошу вас: если вдруг что-то всплывет в памяти, немедленно сообщите.

– Непременно,– заверил Карцев.

– Теперь о самой пропаже… Кто-нибудь из ваших знакомых знал о колье?

– Из моих – нет,– ответил Карцев.– Я даже сам забыл о его существовании. В личных вещах мамы никогда не роюсь. И в трельяж заглянул только по ее просьбе… У нас, знаете ли, такой порядок: человек и его гардероб, письма – дело сугубо частное.

– Понятно,– кивнул Оболенцев.– Ну, а знакомые вашей мамы? Они могли знать, что она хранит у себя такую дорогую вещь?

– Полностью ручаться за маму я не могу, но мне кажется, что она вряд ли стала бы говорить кому-то о существовании колье…

– И все же?– настаивал следователь.– Кто из ее знакомых бывал у вас?

– Помилуйте, кто может бывать у нее из знакомых? Человеку восемьдесят три! Последний год она, считайте, не вставала с кровати… Почти все ее подруги там.– Карцев указал пальцем наверх.

– Неужели к ней никто не ходил? – удивился Оболенцев.

– Одна старушка. Божий одуванчик… Но ее не было в нашем доме уже месяцев пять.

– Фамилия старушки?

– Расторгуева.– Заметив, что следователь записывает эту фамилию в отдельный блокнот, Карцев вздохнул: – Уверен, что это пустой номер… Расторгуева глухая да к тому же склероз… Впрочем, вам виднее…

– Опишите подробнее колье, Виталий Васильевич,– попросил следователь.

– Это пожалуйста,– с охотой откликнулся Карцев.– Держал в руках не раз. Могу словесно и даже нарисовать. В натуральную величину…

– Рисунок не будет лишним,– согласился Оболенцев.

Карцев дал подробное описание пропавшего колье. А также нарисовал его, обозначив, где какие были камни, где золото, где платина. Он даже указал, какая огранка у изумрудов и бриллиантов.

Когда Оболенцев попросил назвать стоимость колье, Виталий Васильевич задумался.

– Позволю заметить, Геннадий Андреевич,– сказал он спустя некоторое время,– что на этот вопрос ответить затруднительно… Когда мы жили в Ленинграде, мама показывала колье одному специалисту в Эрмитаже. Тогда он оценил его в двести тысяч. При этом оговорился: художественную и историческую ценность определить вообще невозможно… Но с тех пор сколько воды утекло! Цены на драгоценные металлы и камни повысились… Так что я даже приблизительно не могу назвать сумму…

На этом и расстались, договорившись, что в случае надобности следователь позвонит Карцеву.

Инспектор уголовного розыска лейтенант Жур вошел в кабинет Оболенцева с некоторым благоговением. Еще бы, следователь известен на все горуправление, а лейтенант в угрозыске – без году неделя. Если же быть точным – одиннадцать месяцев и восемнадцать дней. Работать с Оболенцевым Журу еще не приходилось. И вообще, много еще чего ему не приходилось. Но, как любил говорить подполковник Вдовин, поживешь – до всего доживешь…

– Разрешите, товарищ майор?– вытянулся на пороге комнаты лейтенант.

– Виктор Павлович Жур?– спокойно спросил следователь.

– Так точно, товарищ майор,– отчеканил инспектор.

Оболенцев жестом показал на стул, на котором только что сидел Карцев. Лейтенант сел.

«Совсем пацан»,– отметил про себя следователь.

И подумал: в помощь ему по делу о пропавшем колье дали Жура, наверное, потому, что начальник угрозыска посчитал дело не очень сложным. Есть ведь куда более опытные сыщики.

Но было что-то ободряющее в коренастой фигуре лейтенанта, в его веселом, пышущем здоровьем лице. Есть такие лица – с виду серьезный, а сразу понимаешь, что человек неунывающий, с огоньком и задором.

Инспектор смущался. Может быть, своей молодости, а может, ссадины на скуле.

– Производственная травма? – улыбнулся Оболенцев, имея в виду ссадину.

– Не-а,– мотнул головой лейтенант, еще больше смутившись, что травма, так сказать, посторонняя.– Вчера…

– В каком смысле?– не понял следователь.

– На штрафной площадке. Типичная подножка.

– А-а,– протянул следователь.– Форвард?

– Полузащитник,– ответил Жур.

Когда-то Оболенцев тоже любил погонять мяч. Впрочем, это было так давно…

– На чьей штрафной?– поинтересовался он.

– Противника. Сам бил пенальти.

– Ну и как?

– Нормальненько,– скромно сказал Жур.

Через несколько минут Геннадий Андреевич уже знал, что Виктору Павловичу двадцать четвертый год, что он успел отслужить в армии и окончить среднюю школу милиции.

После знакомства перешли к делу. Оболенцев рассказал о нем подробно, дал ознакомиться с описанием и рисунком колье, выполненными Карцевым.

– Рисунок я на время позаимствую, идет? – сказал лейтенант.– Размножим, разошлем вместе с ориентировкой.

– Берите,– кивнул следователь.

– Сразу видно, Карцев – мужик толковый,– продолжал инспектор.– Здорово расписал вещицу, и рисунок грамотный.

– В ориентировке следует указать, Виктор Павлович, чтобы с описанием и рисунком ознакомили ювелиров и работников скупок не только Южноморска,– посоветовал Оболенцев.

– Это само собой, товарищ майор,– сказал Жур.– Но вот что я думаю: вряд ли похититель понесет колье в скупку. Мы-то не дремлем…

– Бог его знает. Все может быть. Во всяком случае, возможно, предложит отдельно золото, платину, отдельно – камни. Какой-то шанс есть. Нельзя его упускать.

– Это точно.

– Вам следует заняться знакомыми матери Карцева. Пока мы только знаем о Расторгуевой.– Следователь написал на листочке ее адрес, сообщенный потерпевшим, и протянул инспектору угрозыска.– Не исключено, вы найдете и других.

– А у самой матери Карцева нельзя разузнать?

– Тут деликатное дело… Больна очень. Сын просил ничего не говорить о пропаже… Я сам звонил врачам. По их мнению, Карцевой осталось жить всего ничего. Может быть, дни. Или даже часы…

– Понятно,– кивнул Жур.

– Ну и поработайте с соседями Карцевых. Вдруг кто-то из них видел ту женщину с детьми. Может, удастся выудить более подробные приметы.

– Хорошо, Геннадий Андреевич,– ответил лейтенант.– Задача ясна: искать цыганку и колье.

– Точнее – искать вора и колье,– поправил его Оболенцев.– В общем, Виктор Павлович, ожидаю от вас гола…

– Постараемся, товарищ майор,– серьезно ответил инспектор.

В тот же день ориентировка о краже колье полетела по телетайпу по всей стране.

В тот же день инспектор угрозыска Жур посетил квартиру Расторгуевой. Соседи сообщили печальную весть: два месяца назад старушку похоронили.

Затем инспектор угрозыска появился во дворе дома Карцевых. Здание было новенькое, шестнадцатиэтажное, с одним подъездом. Находилось в самом центре, на Молодежном проспекте. На нем вечно фланировало множество прохожих – это была одна из торговых улиц Южноморска. Что-то вроде Калининского проспекта в Москве.

Сам дом, где проживали Карцевы, на улицу не выходил – располагался в глубине двора, в который можно было попасть с Молодежного проспекта через подворотню.

Двор был зеленый, с песочницей для детей, скамейками, на которых дежурили «всепогодные» пенсионеры. Через них и решил действовать лейтенант. Ему повезло. Один из пенсионеров, бодрый шустрый старичок, оказался весьма словоохотливым.

Двадцать пятого мая, в день кражи, старичок тщетно пытался найти партнеров по домино (стол для «забивания козла» находился тут же под деревом). И это понятно: погода была уж больно неподходящей. Все доминошники сидели по квартирам.

– Одна надежда была на Бороду,– сказал старичок.

– Кто такой?– поинтересовался Жур.

– Бороду не знаешь?– поразился пенсионер.– Да его весь Южноморск знает. Мастер в «Элеганте»…

«Элегант» – лучший салон-парикмахерская в городе. Там стриглись самые модники. Инспектор обходился парикмахерскими поскромнее. Быстрее выходило.

– По Бороде можно часы сверять,– продолжал старичок.– В четыре у него кончается смена. Затем он пьет кофе в кондитерской на Капитанском бульваре. Знаешь?

– Кондитерскую знаю,– кивнул Жур.

– И является домой ровно в пять. Домино очень уважает. Классно режет. Мы с ним в паре играем. Чемпионы,– засмеялся старичок.

– Ну а двадцать пятого?– постарался свернуть его в нужную колею инспектор.– Позавчера то есть…

– Борода пришел, как всегда… А козла мы так и не забили. По метеоусловиям… Я вижу, делать нечего, по домам, значит. Поднялся. Тут, смотрю, во двор цыганка входит…

– Это в котором часу было?– скрывая волнение, спросил Жур.

– Я же говорю: Борода появился в пять. Мы с ним говорили минуты три, не больше. И аккурат – цыганка.

– Точно цыганка?

– Я что, цыган не отличу?– даже обиделся пенсионер.– На голове платок расписной. На одной руке держит младенца. Рядом – пацан…

– И куда она пошла?

– В подъезд. Я на первом этаже проживаю. Цыганка села в лифт и поехала наверх. Я специально посмотрел, на каком этаже остановится лифт. На шестом. Я еще подумал: и чего ей здесь надо?

После разговора со словоохотливым пенсионером Жур побеседовал еще с несколькими жильцами дома. И прежде всего – соседями Карцева по этажу. Инспектора интересовало, видел кто-нибудь из них (или слышал), как к Виталию Васильевичу вечером двадцать пятого мая заходила женщина с двумя детьми.

На лестничной площадке было восемь квартир. В шести из них сказали: не видели и не слышали.

В седьмой на звонок Жура долго никто не отвечал. Лейтенант уже было подумал, что хозяев нет, как вдруг послышалось какое-то движение, защелкали замки, и дверь приотворилась. Но только чуть-чуть – ее сдерживала цепочка. В образовавшуюся щель на лейтенанта недоверчиво смотрела пожилая женщина.

– Вам кого, молодой человек?– спросила она.

Журу пришлось долго объяснять, что он из милиции и хотел бы кое-что узнать. После тщательного изучения (опять же через щелку) служебного удостоверения инспектора его наконец впустили в прихожую.

– Ну и бдительная же вы, мамаша,– не удержался от шпильки Жур.

– Будешь бдительная,– проворчала женщина, проводя лейтенанта в комнату.– Мало ли проходимцев да лиходеев разных… Мне знакомая рассказывала, что на прошлой неделе в их доме постучали к одной старушке, воды попросили. Она открыла, а ее по голове шарахнули чем-то. В миг дух испустила…

– За что же ее так?

– Обокрали. Все вынесли… А старушку убили, чтоб свидетелей не было.– Хозяйка оглядела комнату.– У меня красть особенно нечего, так ведь не посмотрят на это…

Лейтенант не мог припомнить подобного случая в городе. Да и захотелось задать вопрос: откуда известно, что злоумышленники попросили воды, ведь старушка-покойница рассказать об этом не могла.

– Да что далеко ходить,– продолжала хозяйка.– В нашем доме кража за кражей…

– У кого именно?– спросил Жур.

– К Муратовым, что на первом этаже, залезли,– сообщила женщина.

– Еще к кому?

– На втором этаже с балкона вещи сняли. На веревке сушились,– с суровым лицом рассказывала хозяйка.– Моего соседа обокрали, Карцева… А вы говорите…

О кражах на первом и втором этажах Жур ничего не знал.

«Может, потерпевшие обратились в районный отдел милиции?– подумал он.– Надо узнать».

Жур поинтересовался насчет женщины с детьми.

– Звонила ко мне,– ответила женщина.– Аккурат позавчера это было. Вечером…

– И что?– нетерпеливо спросил Жур.

– Показывает грудничка, лопочет что-то… Я даже слушать не стала, захлопнула дверь… Бог знает, что у нее на уме…

Инспектор попросил описать женщину, которая звонила в дверь.

– Да я не разглядела,– ответила хозяйка квартиры.– Только черные волосы и платок заметила…

Поблагодарив женщину, инспектор опять пустился на поиски свидетелей.

То, что цыганка с двумя детьми действительно входила в подъезд дома, заметили из своих окон еще два человека – жильцы с третьего и девятого этажей. А вот когда она покинула дом, не видел никто.

Вернувшись в управление, Жур первым делом узнал, проходят ли у них кражи, о которых упоминала соседка Карцева. Выяснилось, что того же двадцать пятого мая из квартиры Муратова Кима Борисовича был похищен магнитофон. Этой кражей занималась инспектор уголовного розыска Кармия Тиграновна Карапетян.

Жур заглянул к ней в комнату. Карапетян была самозабвенно погружена в чтение последнего номера «Литературной газеты».

– Кармия Тиграновна, есть разговор,– сказал лейтенант.

– Садитесь, Виктор,– предложила Кармия Тиграновна.

Она была выше Жура по званию и должности – старший лейтенант и старший инспектор угрозыска.

– Ничего, постою,– ответил Жур.

– Знаете принцип Генри Форда, который основал знаменитую американскую фирму автомобилей и изобрел конвейерное производство?

– Просветите,– улыбнулся инспектор.

– Он никогда не стоял, если можно было сидеть, и никогда не сидел, если можно было лежать…

– Слабенькое здоровье, что ли?– ехидно прищурился Жур.

– Что вы! Форд и в восемьдесят лет выглядел еще молодцом!… Просто считал, что для интенсивной работы нужно уметь расслабляться… Между прочим, он сумел сколотить одно из самых больших состояний в мире…

– Мой прадед, правда, состояния не сколотил… Сейчас ему восемьдесят и он здоров как бык! Но уверяет, что силен от работы в поле… Всю жизнь, от зари до зари – на ногах!

– У капиталистов, наверное, все наоборот,– засмеялась Кармия Тиграновна.

– Это точно,– кивнул Жур, все-таки усаживаясь на стул.– Расскажите, что за кража у Муратовых?

– Пропал из квартиры магнитофон…

– Это я знаю. А подробнее?

– Пожалуйста, могу подробнее,– хитро улыбнулась Карапетян.– Если скажете, зачем вам это.

– Работаю сейчас по этому дому… Тоже кража…

– Молодежный проспект, двадцать три «а»? – удивилась Кармия Тиграновна.

– Именно,– подтвердил Жур.– Квартира сорок один.

– А Муратовы живут в пятой…– У Карапетян загорелись глаза: – Это интересно! Понимаете, Виктор, кража какая-то странная… Я имею в виду способ… Лучше по порядку, идет?

– Совершенно верно,– кивнул лейтенант.

– Так вот, двадцать пятого числа в половине десятого вечера позвонили к нам в управление. Говорят, кража! Я как раз дежурила в бригаде… Выезжаем на Молодежный проспект, к тому самому дому… Встречает нас хозяин квартиры, Муратов. Заводит к себе… Две комнаты. В одной – спальня. В другой – столовая, кабинет, короче – общая… Муратов говорит, что кража произошла из этой общей комнаты… Спрашиваем: что украли? «Магнитофон».– «А еще?» Муратов говорит, что больше вроде бы ничего не пропало. И еще сообщил, что старался ни к чему не притрагиваться, чтобы нам легче было разбираться…

– Грамотный,– заметил Жур.

– Что вы! Ученый! Кандидат наук! – темпераментно продолжала Карапетян.– Мы спросили, где стоял магнитофон, когда приблизительно могла произойти кража и так далее…– Кармия Тиграновна встала.– Значит, здесь окно,– показала она.– Здесь, у стены, кушетка. Рядом с ней, ближе к двери – тумбочка. На этой самой тумбочке стоял магнитофон… Муратов сказал, что пришел с работы в четыре часа, он преподает в институте, и сразу же включил магнитофон, потому что принес кассету с фирменной записью «Рэги»…

– Что?-переспросил лейтенант.

– «Рэги» – это африканские мелодии и ритмы. Самая мода,– пояснила Карапетян и продолжила: – Говорит, пообедал он, почитал… Жена с работы пришла. Он снова поставил ту же кассету. Послушали вместе… А приблизительно в половине шестого оба ушли из дома. В кино. Вернулись, хотели опять насладиться музыкой. Глядь, а магнитофона-то и нет…

– Когда они вернулись? – спросил Жур.

– В пятнадцать минут десятого. Муратов это хорошо запомнил, потому что посмотрел на часы,– сказала Карапетян.– Конечно, охи-ахи… Жена первая пришла в себя и бросилась звонить в милицию…

– Значит, магнитофон украли в период от половины шестого до девяти часов пятнадцати минут?-уточнил лейтенант.

– Так во всяком случае утверждают потерпевшие…

«А к Карцеву женщина позвонила в начале шестого и покинула его в семнадцать тридцать»,– отметил про себя Жур.

– Как проникли воры? – спросил он.– Взлом, отмычка?

– Ни то, ни другое. Через форточку.

– Была открыта?

– Ну да! – ответила Карапетян.– Но интересно другое…

Кармия Тиграновна открыла сейф и достала из него целлофановый пакет. В нем лежал рыболовный крючок. Крупный, с тремя жалами, похожий на миниатюрный якорь. К крючку был прикреплен обрывок лески.

– На такую можно хорошую щуку взять,– заметил инспектор.

– Не знаю, не рыболов. Но то, что хотели выудить магнитофон,– скорее всего.– Карапетян осторожно, чтобы не пораниться, вынула из пакета крючок.– Это мы обнаружили в квартире Муратовых… Зацепился за кушетку… Есть предположение, что вор сначала пытался вытащить магнитофон этим приспособлением. Но не смог. Крючок впился в кушетку. Тянули так, что она даже немного сдвинулась с места. Ну, леска, конечно, оборвалась…

– И тогда полезли в форточку?

– Так оно, видимо, и было.

– Какой-то глупый вор,– покачал головой лейтенант.– Раз уж забрался в комнату и взял магнитофон, зачем было оставлять крючок? Это же улика!

– Почему обязательно глупый?– возразила Кармия Тиграновна.– Его могли спугнуть… Во дворе кто проходил или в дверь позвонили… Пришлось поскорее сматываться. Вот и забыл про крючок впопыхах…

– Так-то оно так, но опытный такой промашки не допустил бы…

– Ну, мы же не знаем всех обстоятельств,– сказала Карапетян.– Есть и другие очень любопытные детали… Во-первых, на той же тумбочке лежали мужские часы. Золотые!

– Не взяли? – удивился Жур.

– Нет! Там и деньги лежали – не тронули… Вообще ничего. Только магнитофон.

– Дорогой?– поинтересовался Жур.

– Муратов говорит, купили в комиссионке за тысячу триста рублей. Всего четыре дня назад. А охотился за ним полгода. Самый лучший сейчас. «Тайнер» называется. С программным устройством,– объясняла Карапетян.– Слушайте самое главное… На подоконнике обнаружены отпечатки пальцев. Вернее, всей руки… И знаете, что говорит эксперт?

– Что?– нетерпеливо спросил лейтенант.

– Подросток оставил.

– Та-ак! – вырвалось у Жура.

– Но и это еще не все. Под окном квартиры Муратовых – следы ботинок. Тридцать пятый размер. Подростковый… Вот такие дела, дорогой Виктор Павлович! – заключила Карапетян.

– А на того пацана вышли?-спросил Жур.– Я имею в виду-подростка?

– Увы! – вздохнула Кармия Тиграновна.– На происшествие мы выехали со служебно-розыскной собакой. Сей-фулин – ас, вы же знаете. Его Рекс тут же взял след. Довел до автобусной остановки на Молодежном проспекте – и все, стоп! Там четыре маршрута, все автобусы идут битком набитые…

– Да, да, это точно, битком,– подтвердил Жур.– Даже вечером.

– А если сразу, как говорится, по горячему следу задержать не удается, потом намучаешься,– махнула рукой Кармия Тиграновна.– Как правило.

Лейтенант бодро поднялся.

– Куда? – вскинула на него удивленный взгляд Карапетян.

– К Оболенцеву,– сказал Жур.– Ворох информации…

– А условие?– напомнила Кармия Тиграновна.

– Ах, да!…– Жур, виновато улыбнувшись, снова сел.

Он рассказал Карапетян о деле Карцева более чем сжато, так как ему не терпелось поделиться полученными сведениями со следователем.

Оболенцев выслушал инспектора с большим вниманием. И о работе, проведенной Журом в доме, где живет Карцев, и о краже, которой занималась Карапетян.

– Понимаете, Геннадий Андреевич,– закончил лейтенант,– настораживает совпадение: Карцева и Муратовых обокрали в один и тот же день. Вечером. Сначала взяли колье, а потом магнитофон. С разрывом в один-три часа… Может быть, оба дела провернул один и тот же вор?

– А меня это совпадение смущает,– сказал следователь.– Решиться сразу на две кражи в одном доме! – Оболенцев покачал головой.– И способы уж слишком разные… Вообще, чертовщина какая-то! Рыболовный крючок, форточка… Ладно, я сам поговорю с Карапетян… А теперь лучше сосредоточимся на незнакомке… Какие-нибудь дополнительные приметы соседи указали?

– Старик-пенсионер оказался наблюдательней нашего потерпевшего, то есть Карцева,– сказал Жур.– Он и платок запомнил, и плащ, и туфли. Помимо этого – серьги. Круглые, кольцом. Из золота…

– Карцев тоже упоминал о серьгах,– сказал следователь.– Еще что?

– Сумка у нее была в руках. С портретом Владимира Высоцкого.

– Сколько времени женщина пробыла в доме? Установили?

– Все, с кем я разговаривал, видели лишь, как она вошла в подъезд. А вот когда вышла…– Лейтенант развел руками.– Понимаете, Геннадий Андреевич, в доме есть еще черный ход…

– Да,– задумчиво произнес Оболенцев скорее для себя.– Надо поточнее выяснить у Карцева, сколько времени женщина находилась в его квартире… Знаете, Виктор Павлович, я собираюсь осмотреть квартиру Карцева. Присоединитесь?– Он достал из сейфа следственный портфель.

– А как же! – охотно согласился инспектор угрозыска.

– Кстати, кое-что уточним у потерпевшего…

Оболенцев позвонил на работу Карцеву. Тот сказал, что будет дома через полчаса.

Машину не взяли, решили пройтись.

Погода словно брала реванш за северные холода, так напугавшие недавно южноморцев. Вовсю жарило солнце. Далеко, над морем, плыли кипенно-белые, с подпалом облака. Такие обычно обещают ночные грозы.

По дороге разговор вертелся, естественно, вокруг кражи колье.

– Как вы думаете, Геннадий Андреевич,– спросил лейтенант,– все это случайно?

– Случайных краж не бывает. Машинально крадут только клептоманы,– усмехнулся следователь.

– Я о другом,– сказал Жур.– Цыганка появилась у Карцева, чтобы украсть именно колье, или ее мальчишка случайно наткнулся на драгоценность?

Вопрос был далеко не праздный. Оболенцев понимал, что прояснение его важно для инспектора. Для его работы.

Вообще этот молоденький лейтенант все больше нравился следователю. Геннадий Андреевич ценил в работниках угрозыска не только умение «бегать», но и думать. И считал, что если к кому-либо из них можно было применить пословицу «дурная голова ногам покоя не дает», то тому надо было срочно менять профессию.

– Вы смотрите в корень, Виктор Павлович,– серьезно произнес Оболенцев.– Я сам пока не могу разобраться… Что получается: кроме колье, мальчишка не взял больше ничего. Во всяком случае, так утверждает Карцев… Возникает четыре версии. Первая: женщина точно знала, что в квартире находится дорогое колье, знала, где оно лежит…

– Короче, кто-то ее навел, так?

– Совершенно верно,– кивнул следователь.– Тогда наша задача – искать еще и наводчика. Фактически – соучастника… Поговорите с участковым инспектором, в ЖЭКе. Что за люди проживают в доме…

– А если наводчик посторонний?

– Вполне возможно,– сказал Оболенцев.– Я же не говорю, что надо ограничиться только соседями… Есть еще знакомые, друзья Карцева и его матери. Может, это какой-то человек, о котором они совсем забыли. А он знал о существовании колье…

– Понятно, Геннадий Андреевич.

– Вторая версия: цыганка позвонила в квартиру Карцева с надеждой, что они смогут там чем-нибудь поживиться. Заранее отработан прием: она отвлекает хозяев просьбой перепеленать ребеночка, а пацан в это время ворует мелкие вещи, которые попадутся на глаза. В этом случае произошло то, что бывает один раз на тысячу,– они нарвались на редкую драгоценность…

– Фортуна, так сказать, улыбнулась.

– Вот именно… Третья версия: возможно, женщина честная и ей действительно надо было поменять пеленки у младенца…

– Как это честная?– Жур от удивления даже приостановился.

– Может, мальчишка стащил колье на свой страх и риск.

– Сам, без наущения?– уточнил лейтенант.

– Ну да. Представьте такую картину: мать и хозяин квартиры заняты в ванной с младенцем. Он один в комнате. Торкнулся туда, торкнулся сюда. Заглянул в ящик трельяжа и видит: сверкают, переливаются огнями камни. Завораживает… Не удержался – и в карман,… Или просто натура вороватая… Может быть?

– В принципе – конечно,– не очень уверенно ответил инспектор угрозыска и сам задал вопрос: – А четвертая версия?

– Четвертая, четвертая…– повторил следователь.– Вы ее сами высказали. У меня в кабинете.

– Что колье у Карцева и магнитофон у Муратовых – дело рук мальчишки?

– Да,– кивнул Оболенцев.– И опять встает вопрос: мальчишка действовал самостийно или вместе с матерью?… Насчет его самодеятельности – менее всего вероятно, но и такое случается… Есть дети, которые не то что у чужих, у своих родителей воруют… Возможно, и тут – один из тысячи случаев. Верно?

Жур загадочно улыбнулся.

– Вы что? – поинтересовался Оболенцев.

– Да так.– Инспектор рассмеялся.– Вспомнил… В пятом классе учился… У нас как раз в пионерском парке новый аттракцион построили. Автодром. Ну бегают машинки такие электрические…

– Знаю. Не раз сынишку водил.

– Как-то пригласил меня дружок на этот автодром… Трешку прокатали. А потом мой приятель признался, что эти деньги стащил у сестры… Домой идти боится, ревет… Короче, преступление и наказание…

– А что было дальше?

– Дальше… Сначала я дал ему по шее. Получилось так, что я в соучастники попал… Потом предложил сгружать в порту арбузы… До ночи эту трешку отрабатывали… А когда вернулся домой, схлопотал по шее от отца, что поздно заявился… Главное, сестра так и не узнала. И вообще никто. Урок обоим на всю жизнь…

Оболенцев, слушавший под конец несколько рассеянно, сказал:

– История, конечно, поучительная… Но я вот на что хочу обратить ваше внимание. Мы, естественно, в первую очередь займемся отработкой версий относительно цыганки и ее сына. Но нельзя забывать и о том, что это только версии… Не исключено, что колье похищено кем-то другим…

Они вышли на Молодежный проспект. Он был, как всегда, многолюден. По большей части дома тут стояли малоэтажные. А за ними, как бы во втором эшелоне, кое-где высились современные громадины.

– Вот здесь,– свернул в одну из подворотен Жур.

Следователь и инспектор миновали ее и вошли в уютный зеленый двор. Перед ними стояла шестнадцатиэтажная башня, сверкающая голубыми плитами своих панелей.

В песочнице возились малыши, на скамейках сидели старушки и старики. Один из них кивнул лейтенанту.

– Тот, кто видел цыганку?– спросил Оболенцев, когда они зашли в подъезд.

– Он самый,– подтвердил лейтенант.

И тут раздался вежливый голос:

– Приветствую вас, коллега!

Это был Карцев. Он стоял у лифта. Следователь ответил на приветствие. Представил лейтенанта.

– Дети – наша радость,– саркастически произнес Карцев.– Уже минут пять стою, жду… Катаются…– Он кивнул на табло, где указывалось, на каком этаже находится кабина.

Горела цифра десять. Затем попеременно стали зажигаться нижние этажи. Лифт дошел до третьего и снова стал подниматься вверх.

Карцев развел руками: видите, мол, сами.

– Эй, там! Безобразники! – зычно гаркнул в лестничный проем лейтенант.

И словно его услышали. Кабина остановилась на пятом, табло погасло. Послышались детские голоса.

– Слава богу,– облегченно вздохнул Карцев, утапливая кнопку вызова.

Они поднялись на шестой этаж. Два коридора тянулись направо и налево. И в каждом было по четыре двери.

Квартира Карцева была сразу у лифта. Виталий Васильевич открыл дверь ключом и галантно предложил:

– Милости прошу.

– Знаете, Виталий Васильевич,– сказал следователь, задерживаясь перед дверью,– оформим осмотр места происшествия, как положено…

– С понятыми? – спросил Карцев.

– С понятыми,– кивнул Оболенцев.

Жур быстро пригласил двух соседей, и только после этого все зашли к Карцеву.

Понятые за все время осмотра не произнесли ни слова.

Прихожая оказалась довольно просторной. Со старинной круглой вешалкой. По обе стороны были сразу три двери – в кухню, ванную и туалет. Дверь в комнату находилась в конце прихожей.

Хозяин провел пришедших в комнату. Она была длинная, разделена занавеской.

Оболенцев оглядел помещение.

Вещи тут были в основном старинные. Напольные часы, на циферблате которых изображались знаки Зодиака. Тяжелый резной буфет. И кресло-качалка у окна.

– Прекрасный вид, ничего не скажешь,– кивнул Карцев на окно.

Действительно, за крышами домов виднелась морская лазурь.

Что особенно красило комнату – огромный, во всю стену ковер. На черном фоне играли удивительными красками фантастические конские головы.

Заметив, что следователь заинтересовался ковром, довольный Карцев произнес:

– Не видели ничего подобного, не так ли?

– Нет, не видел,– признался Оболенцев.

– Позволю себе заметить, редкая штука,– продолжал Карцев.– Вот принято считать, что лучшие ковры на Востоке. Текинские, арабские… А это соткали у нас в Сибири…

– Неужели в Сибири? – не поверил своим ушам следователь.

– Представьте себе. В глухой тобольской деревушке. В конце прошлого века… А промысел сей возник еще раньше, за полтора века. Основали его беглые крепостные. Самое удивительное, такие ковры были там не предметом роскоши, а служили для утепления саней… Между прочим, в тысяча девятисотом году на Всемирной выставке в Париже сибирский ковер был удостоен Большой золотой медали. Да-с…

Прошли на «половину» мамы, как выразился хозяин.

Там располагалась высокая деревянная кровать, накрытая плюшевым покрывалом. На стене несколько старых фотографий в рамках. Наверное, еще дагерротипов, как тогда именовали снимки. Благородные дамы в кринолинах, шляпках и господа в сюртуках со стоячими воротничками, с ухоженными усами.

Трельяж был тоже старинный. Трехстворчатый. С тумбочкой из дорогого темного дерева, инкрустированного перламутром.

– Позвольте обратить ваше внимание,– сказал Карцев, выдвигая ящичек тумбочки,– вот отсюда произошла пропажа.

В нем лежала перевязанная тесемкой пачка писем, театральный бинокль и ветхая, потемневшая от времени пудреница с финифтью.

– Колье, кажется, было в футляре? – спросил следователь.

– Именно так. Что и указано в заявлении,– напомнил Карцев.– Вместе с футляром оно и исчезло…

Оболенцев снял отпечатки пальцев с ручек трельяжа, а также с ручек всех дверей – входной, ванной, кухни и комнаты. Составили протокол осмотра места происшествия. Понятые были отпущены.

– Значит, вы утверждаете, что та женщина пробыла в вашей квартире двадцать минут?-спросил следователь у Карцева.

– От силы – двадцать пять,– ответил Виталий Васильевич.

– Когда обнаружилась пропажа колье, вы тщательно осмотрели квартиру?

– Конечно,– подтвердил Карцев.– И снова произвел, так сказать, ревизию после беседы с вами в горуправлении.

– Выходит, кроме колье…

– Ничего не украли,– закончил за следователя Карцев.– Вещей у нас не так уж много… Все на виду…

Он показал малахитовую пепельницу, стоящую на круглом тяжелом столе, набор серебряных десертных ножей за стеклом буфета. Ножи были воткнуты в декоративное деревянное коромыслице.

Из других безделушек, представляющих хоть какую-то ценность, в буфете было позолоченное ситечко для заварного чайника, серебряный набор для стола-солонка, перечница и сосуд для горчицы. А также в ящике буфета лежал искусной работы мельхиоровый нож для разрезания страниц в книгах, ручка которого целиком была сделана из янтаря.

Когда Карцев открыл буфет, Оболенцев обратил внимание на коробочку с каким-то лекарством. Этикетка была иностранная. На английском языке и с японскими иероглифами. Подобную коробочку следователь уже где-то видел, но где именно – припомнить не мог. А спросить хозяина, что это за средство, не решился. Может быть, лекарство для матери. Не хотелось лишний раз напоминать о ее тяжелом состоянии.

Они пробыли у Карцева еще с полчаса.

– Сплошной антиквариат,– сказал Жур, когда следователь и инспектор вышли на Молодежный проспект.– Представляю, что было у предков Карцева…

– Тогда, Виктор Павлович, это был не антиквариат, а самый что ни на есть модерн,– улыбнулся Оболенцев.– Когда-нибудь наши тахты, торшеры и стенки тоже станут антиквариатом…

– Не станут,– усмехнулся Жур.

– Почему?

– Не доживут. Во-первых, материал не тот. Раньше были дуб, красное дерево, карельская береза… А теперь? И второе: в старину краснодеревщики все делали вручную, с вдохновением, отдавая душу. Сейчас – конвейер. Какие уж тут возвышенные чувства!… Вот и получается стандартная продукция. Безликая и бездушная.

– Пожалуй, вы правы… Ладно, бог с ней, со стариной… Что мы имеем на сегодня?– произнес следователь.– Стог сена,– он показал на бурлящий город вокруг,– и иголку.

– У меня мыслишка,– скромно предложил инспектор.

– Выкладывайте.

– Женщину с пацаном и младенцем близко видели три человека – Карцев, старик-пенсионер и соседка с этажа Виталия Васильевича. Так?

– Так.

– Надо свести этих трех людей и составить фоторобот.

– Разумно,– кивнул следователь.

– И, уже имея изображение преступницы, приступить к ее поиску. Раздать снимки фоторобота участковым, постовым… Я потолкаюсь на барахолке, в местах, где бывают сомнительные личности…

– Не забывайте о возможном соучастнике,– напомнил Оболенцев.– То есть наводчике.

– Не беспокойтесь, Геннадий Андреевич,– заверил лейтенант.– Это у меня сидит вот тут,– он показал на голову,– как гвоздь… Прямо сейчас забегу в райотдел. Встречусь с участковым…

Вернувшись в управление, Оболенцев хотел сразу поговорить с Карапетян. Но ему сказали, что его вызывает начальник следственного отдела майор Саблин.

– Хочу поручить вам еще одно дело,– встретил следователя Саблин.

– В моем производстве оно будет седьмым по счету,– невесело заметил Оболенцев.

– Вам не нравится цифра семь? – улыбнулся майор.– Между прочим, у многих народов семерка всегда почиталась… Возьмите пословицы…

– Знаю. «Семь раз отмерь – один раз отрежь», «Семеро одного не ждут» и так далее,– буркнул следователь.

– Я еще читал,– в шутливом тоне продолжал Саблин,– что индийское божество, Будда, просидел семь дней и ночей под деревом, и на него снизошло озарение…

– А в библии сказано, что бог, сотворив мир и человека за шесть дней, на седьмой отдыхал,– усмехнулся Оболенцев, сделав ударение на слове «отдыхал».

– Я вас понял, Геннадий Андреевич,– перестал улыбаться Саблин.– Конечно, дело, о котором идет речь, можно поручить другому… Но есть особые соображения… Вы знаете о краже магнитофона на Молодежном проспекте?

– А-а,– протянул следователь.– Вот вы о чем… Я в курсе. Правда, в самых общих чертах.

– Очень хорошо,– сказал майор, протягивая Оболенцеву тоненькую папку.– Более подробно вас проинформирует Карапетян.

– Хотите объединить это дело с делом Карцева? Правильно я вас понял?– спросил следователь.

– Для этого веских оснований пока нет,– ответил Саблин.– Вот если вы обнаружите их… Короче, ведите дела как самостоятельные. По одному работайте с Журом, по второму – с Карапетян.

– А особые соображения?

– Мы подумали: две кражи в одном доме, в один и тот же вечер… И тут, и там замешан, кажется, подросток… Ведь лучше, если этими происшествиями займется один следователь, не так ли?

– Целесообразно,– кивнул следователь.

– Теперь претензий нет?– снова улыбнулся Саблин.

– А разве они были? – сыграл в наивность следователь.

Познакомившись с материалами по вновь принятому к своему производству делу, Оболенцев встретился с Карапетян. Старший инспектор рассказала, что ей было известно.

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать,– сказал Оболенцев.– Придется мне сегодня во второй раз ехать на Молодежный проспект.

Карапетян отправилась вместе со следователем.

По дороге Оболенцев спросил:

– Как вы думаете, Кармия Тиграновна, почему никто не видел, как вор лез в форточку?

– Поймете на месте,– ответила Карапетян.– Это не самый трудный вопрос… У вас возникнет масса других. И посложнее…

– Ладно,– вздохнул Оболенцев,– там посмотрим… Да, я хочу еще вот что спросить. Лейтенант Жур говорил, будто в этом доме была еще одна кража? Белье сняли с веревки на втором этаже?

– Я проверяла. По-моему, тут не кража… Женщина повесила сушить халатик… Он пропал… Может, ветром сдуло? Знаете, у страха глаза велики. Теперь старушки на скамейках любой пустяк будут выдавать за кражу…

Прибыв к уже знакомому дому, Оболенцев решил начать осмотр с того места, откуда залезли в квартиру Муратовых.

Их окна выходили на заднюю сторону. Жильцы развели здесь под окнами нечто вроде маленьких палисадников. Кто разбил миниатюрную клумбу с цветами, кто посадил ягодные кусты – малину, смородину, крыжовник.

Перед окнами Муратовых стояла деревянная решетка, увитая виноградными лозами. Гроздья на них были чахлые, поклеванные птицами. Эту зеленую стенку Муратовы создали, вероятно, чтобы как-то отгородиться от посторонних глаз. Ведь первый этаж…

– Понятно,– сказал Оболенцев.– Вор этим и воспользовался: за виноградником ничего не видно. Ну а в сумерки – тем более…

– И еще,– добавила Карапетян.– В тот вечер было холодно, шел дождь. Ребятня сидела по домам… Смотрите, сколько их сейчас…

С небольшой площадки за виноградником доносились детские голоса.

– Вы опрашивали здешних ребят?– спросил следователь.

– Конечно! Никто ничего не видел… Кто в такую погоду будет играть на улице?

– Где обнаружили следы ботинок? – подошел Оболенцев к окнам Муратовых.

Инспектор взглянула на одно из них и присела на корточки.

– Вот здесь был четкий след, а тут – размытый… Наверное, прыгнувший поскользнулся,– показала она на рыхлую землю рядом с асфальтированной отмосткой.

Следователь тоже присел. Но теперь следов видно не было: кто-то совсем недавно прошелся здесь не то метлой, не то граблями.

– Какие же вопросы вас тревожат?– спросил Оболенцев, выпрямляясь.

– Вот из этого окна вытащили магнитофон,– показала Карапетян.– Высоко, правда?

Следователь примерился. Карниз находился выше его поднятой руки.

– Больше двух метров,– резюмировал он.

– Теперь давайте подумаем, как смог забраться на эту высоту подросток лет двенадцати-тринадцати? Ведь, судя по размеру обуви, ростом он невелик…

Оболенцев задумался.

– Да, вопросик! – усмехнулся он.– Ну, положим, прыгнуть и достать рукой он смог бы. Но удержаться…– Следователь покачал головой.– И опереться не на что…

Стена под окном была гладкая.

– Вот видите!– сказала Карапетян.– А он ведь каким-то образом взобрался на карниз…

– Мог подставить что-нибудь,– сказал следователь.– Например, ящик. Или поставить наклонно доску…

– Исключено,– решительно произнесла старший инспектор, проводя рукой по оштукатуренной поверхности стены.– Нет характерных следов.

– А может, подросток какой-то исключительный?– заметил с улыбкой Оболенцев.– Акробат?

– Дорогой Геннадий Андреевич, на Востоке есть пословица: не надо развязывать зубами узел, который можно развязать руками…

– Насчет акробата – шутка, конечно,– серьезно сказал следователь.– Выходит, вору кто-то помогал…

– Во! – подняла палец Карапетян.– Это скорее всего.

– Хорошо… А его следы?

– Увы,– развела руками Карапетян.– Но это можно объяснить… Во-первых, асфальт, во-вторых, шел дождь…

– Вы хотите сказать, что сообщник стоял на отмост-ке?– уточнил Оболенцев.

– Ну да! Почему отпечатался след ботинок тридцать пятого размера? Прыгая с окна, подросток попал на землю… Затем вместе с сообщником он шел по отмостке вокруг дома и дальше до остановки автобуса, все время по асфальту… Так прошла по следу служебно-розыскная собака.

– Ну что ж, Кармия Тиграновна, насчет сообщника – вполне убедительно…

Вдруг окно над ними, до сих пор наглухо закрытое, отворилось, и в нем показалось лицо молодого мужчины, заросшее густой рыжей бородой.

Мужчина некоторое время подозрительно смотрел на следователя и инспектора, затем, узнав Карапетян, обрадованно произнес:

– А, Кармия Тиграновна! Добрый день!

– Здравствуйте, Ким Борисович,– приветствовала его Карапетян.– Можно заглянуть к вам?

– Милости прошу…

Оболенцев с Карапетян обогнули дом, зашли в подъезд. Муратов уже поджидал их возле своей квартиры.

Следователь представился. Хозяин гостеприимно пригласил их в комнату.

Обстановка была прямо-таки спартанская. Кушетка. Та самая, за которую зацепился рыболовный крючок, обнаруженный милицией… Тумбочка, на которой стоял украденный магнитофон… Стол, три стула и старенький буфет.

На стенах висели портреты знаменитых людей. Оболенцев сразу узнал Эйнштейна, кубинского революционера Че Гевару, писателя Хемингуэя, Чарли Чаплина и Смоктуновского. Остальные были ему незнакомы.

«Непонятный подбор»,– подумал следователь.

Видя, что Оболенцев заинтересовался портретами, хозяин пояснил:

– Это Резерфорд… Я считаю его одним из самых гениальных физиков, когда-либо живших на земле… А это Джон Леннон – один из бывшей группы «Битлз»… Так нелепо погиб! Псих какой-то застрелил…

Муратов был невысокого роста, коренастый. Борода, которую он отпустил скорее всего для солидности, молодила его еще больше.

Оболенцев приступил к допросу.

Муратову было двадцать шесть лет. Преподаватель судостроительного института.

«И уже кандидат наук»,– подумал следователь.

Он попросил Муратова рассказать о событиях двадцать пятого мая. Ким Борисович сообщил то, что было уже известно Оболенцеву.

– В общем, попользовался магнитофоном только четыре дня,– огорченно закончил Муратов.

– Ким Борисович, вы кого-нибудь подозреваете в краже?– задал вопрос следователь.

– Я уже говорил Кармие Тиграновне, что никого не подозреваю…

– Подумайте,– попросил Оболенцев.

– Даже представить себе не могу!

– Кто знал о покупке вами магнитофона? – продолжал следователь.

– Многие! Я не делал из этого секрета… Более того, просил друзей и знакомых: если кто продает «Тайнер», чтобы мне тут же сообщили…

– Давайте уточним… На работе вы сказали, что приобрели магнитофон!

– С радостью! – воскликнул Муратов.– Утер нос заведующему кафедрой! Он нам все уши прожужжал про свой «Тайнер»…

– Вам завидовали?

– Еще бы! Заиметь такую машину! Мечта!

– Кто из знакомых был посвящен?

– Да все! Это моя Майка позаботилась. Жена. Кто из друзей одобрил, кто сказал, что лучше бы мы обарахлились, мебель купили… А у меня принцип: не я для вещей, а вещи для меня!… Ну что будет толку, если здесь появится гарнитур?– обвел вокруг рукой Муратов.– Чем он меня греть будет?… Нет! Вот магнитофон – это для души! И, между прочим, для дела… В прошлом году я был на симпозиуме в Академгородке под Новосибирском… Какие интересные были доклады! Вот когда нужен был «Тайнер»!

– Значит, из сослуживцев и друзей…– начал было следователь.

– Нет, нет! – перебил его Муратов.– Вне всякого подозрения.

– А в вашем доме? – задал вопрос Оболенцев.– Может, кто-нибудь из подростков?

Муратов задумался.

– Вы говорили с кем-нибудь из них о покупке? Переписывали что-нибудь с их кассет? – уточнил следователь.

– Только с Максимом,– ответил потерпевший.

– Кто такой?

– Карабут… Живет на одиннадцатом этаже… Квартира, кажется, девяносто первая… Да, точно, девяносто первая. Я переписал у него «Рэги»…

– Что он из себя представляет? – поинтересовался Оболенцев.

– Максик?… Что вы, товарищ следователь,– улыбнулся Муратов,– отличный парень! Фанатик рока. Но честный, уверяю вас… да и родители…

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать-семнадцать… Ему совсем не нужен мой «Тайнер»… У Максима своя отличная стереоустановка. «Панасоник». Квадрасистема…

– А это что такое?– спросил Оболенцев.

– Четыре колонки,– ответила за Муратова Карапетян.– С объемным звучанием…

– Точно,– кивнул Ким Борисович.

– А с кем дружит Максим Карабут?-спросил Оболенцев.

– Есть, конечно, друзья…

– Вы знаете кого-нибудь из них?

– Ну что вы, они же совсем мальчишки…

«Хоть ты и кандидат наук,– подумал Оболенцев,– но в тебе самом очень много от мальчишки».

– В каком комиссионном магазине вы купили магнитофон?– продолжил следователь.

– Здесь недалеко. На улице Лейтенанта Шмидта… Знаете? Специализированный. Только радиотовары…

– Знаю,– кивнул Оболенцев.

Муратов рассказал, что и раньше время от времени заходил в этот магазин. А посоветовал ему приобрести «Тайнер» дядя, брат матери. Капитан второго ранга. Он привез себе такой же магнитофон из-за границы.

Когда разговор зашел о золотых часах, которые лежали в тумбочке, Муратов показал их следователю. На задней крышке была выгравирована надпись: «Дорогому Киму в день защиты диссертации от отца».

Оболенцев уже заканчивал допрос, как вдруг Муратов сообщил, обратившись не к следователю, а к Карапетян:

– Я забыл вам сказать, Кармия Тиграновна… Помните, вы расспрашивали о магнитофоне? Так вот, на передней стенке, панели, прежний хозяин наклеил две рожицы, Волк и Заяц. Из мультфильма «Ну, погоди!…». Я все собирался убрать эту безвкусицу, да не успел…

– Хорошо,– сказал Оболенцев,– мы будем иметь это в виду. И в протокол занесем…

– Мне кажется, вам не мешало бы познакомиться с этим Максимом Карабутом…

– И я подумала о том же,– сказала Кармия Тиграновна.

На следующий день Карцева и его двух соседей – пенсионера и женщину, видевших цыганку с детьми, пригласили в горуправление. Составление фоторобота (решено было на всякий случай иметь изображение обоих) заняло несколько часов: труд этот кропотливый и требует немало терпения. Наконец усилиями Карцева и соседей фотороботы были изготовлены. Каждый из троих внес в это дело свою лепту. И, когда изображения их устроили всех очевидцев, решено было размножить портреты и раздать работникам милиции города.

Начальник угрозыска подполковник Вдовин, памятуя, что дело о краже колье находится на контроле прокурора города, вызвал инспектора Жура и спросил об успехах. Лейтенант честно признался, что похвастаться нечем.

– Если цыганка приезжая, дело наше дрянь,– грустно произнес инспектор.– Ищи ветра в поле…

– Она-то могла уехать,– сказал Вдовин.– Но если на квартиру Карцева ее навели, то наводчик скорее всего в нашем городе… Я вот что думаю, лейтенант… Допустим, что даже приезжая. Но ведь она должна была у кого-то жить все то время, пока обреталась в Южноморске… У знакомых, родственников…

– Но ведь нам неизвестны ни его фамилия, ни имя…

– Погоди,– перебил Жура подполковник.– Цыгане обычно держатся друг за дружку. Помогают в беде… Так вот, есть у нас в городе один человек… Он уже как-то раз помог нам…

– Найти преступника? – спросил Жур.

– Мы занимаемся не только этим… К нам до сих пор обращаются за помощью в розысках пропавших родственников во время войны… Ну, сам знаешь: дети ищут родителей, родители – детей…

– Понятно, товарищ подполковник,– кивнул инспектор.

– Через человека, о котором речь, мы в позапрошлом году помогли встретиться женщине со своим отцом… Цыгане. Потеряли друг друга в сорок первом… Запиши. Кучерявый Михаил Петрович.

– Запомню, товарищ подполковник,– заверил Жур.

– Мастер на судоремонтном заводе… Найди его и поговори. Ясно?

– Так точно! – отчеканил лейтенант, поднимаясь со стула.– Разрешите идти?

– Иди… Только смотри, лейтенант, дело это деликатное… Помочь найти родственника – это одно. А тут – искать преступницу… Обмозгуй, чтобы все было в ажуре. Не обиделся бы…

Покинув кабинет Вдовина, инспектор тут же созвонился с отделом кадров судоремонтного завода и поехал туда.

Принял лейтенанта сам начальник отдела.

– Михаил Петрович Кучерявый…– с уважением произнес он, раскрывая личное дело мастера.– Интереснейшая личность, скажу я вам, товарищ Жур… Кадровый рабочий. Передовик. Пользуется непререкаемым авторитетом. Член профсоюзного комитета. Орденоносец… Его портрет – на аллее Славы… И вообще, сложной судьбы человек…

– Какой? – спросил инспектор, несколько растерявшись от груды эпитетов.

– Сам-то Михаил Петрович из таборных цыган. Да, да, настоящих таборных! Как там у Пушкина? «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…» Он мне как-то рассказывал про свое детство… Сегодня здесь, завтра – там… Ярмарки, повозки, ночевки в поле… Так оно и было. Как сказал сам Кучерявый, из песни слов не выкинешь… Лично я не взялся бы осуждать, раз его предки так жили. Верно?

– Верно,– согласно кивнул лейтенант.

– А судьба его круто переменилась в начале войны,– продолжал кадровик.– Так получилось, что их табор в сорок втором году остановился на территории конного завода в Сальских степях. Это под Ростовом…

– Знаю,– сказал Жур.

– Отец Кучерявого подрядился работать в кузнице. Сын же – наш Михаил – устроился табунщиком… А что? Самое мальчишеское дело… В ту пору ему было четырнадцать лет. Правда, по его словам, был он рослый парнишка, выглядел старше… А тут немцы нагрянули… Прорвали, значит, нашу оборону… Весь табор, считай, расстреляли. Фашисты, вы знаете, цыган, как и евреев, считали нациями, подлежащими поголовному истреблению… Михаилу Петровичу каким-то чудом посчастливилось со своим табуном уйти от немцев к нашим… А тут начало формироваться ополчение. Кучерявый напросился в кавалерийский полк…

– Так ведь пацан совсем! – удивился инспектор.

– Пацан, верно. А он сказал, что семнадцать уже исполнилось… Упросил. Так попал на фронт. Дошел до Будапешта. Имеет боевые награды. В том числе орден Красной Звезды… Дважды ранен… Когда война кончилась, вернулся под Ростов, где и узнал о том, что сделали с его табором фашисты… Но горюй не горюй, а жить надо. Верно?

– Конечно,– поддакнул Жур.

– Тем более у всех вокруг горе… Пошел заготовителем в контору. Лошадник – страсть! До сих пор ни одних скачек на ипподроме не пропускает… Получилось так, что влюбился парень… Приглянулась девчонка из табора. Красавица! Знаете, какие у них бывают!…

– Знаю,– машинально подтвердил инспектор.

– Родственники поставили условие: отдадут за него, если Михаил отправится кочевать… Любовь, она на что угодно человека толкнет… Ну, примкнул Кучерявый к своим непоседам-соплеменникам… Женился… Чувствует, отвык от таборной жизни. Пытался осесть. Так тесть его кнутом так опоясал, что шрам у Михаила Петровича до сих пор через всю спину. А рубаха – пополам… Пришлось смириться… Указ об оседлости застал их табор в Понизовке, это деревня иод Южноморском… Осели, значит… Кто в колхоз подался, кто в город… А скоро Понизовка слилась с Южноморском. Михаил Петрович к тому времени уже работал на нашем заводе… Отец его еще сызмальства к железкам приучил… Кучерявый начал с ученика слесаря… И вот, видите, до мастера дорос… Классный мастер! Недавно наградили орденом Трудового Красного Знамени…

– И сколько он живет в Южноморске? – поинтересовался Жур.

– Да, считайте, более тридцати лет… Говорят, соплеменники уважают его. Даже старики. За советами приходят… У нас на заводе Кучерявого промеж собой называют «цыганским бароном». За глаза, конечно… Вы уж, ради бога, не обмолвитесь при нем. Может обидеться…

– Само собой,– пообещал Жур.– Он сегодня в какую смену?

– Сейчас на работе. Пригласить?

– Да нет. Думаю, что удобнее будет встретиться с ним дома…

– Гостеприимный. Хлебосол. Вы это увидите…

Инспектор попросил начальника отдела кадров ничего не говорить Кучерявому об их беседе. Навестить «цыганского барона» Жур решил вечером, после работы.

Старший инспектор угрозыска Карапетян вошла во двор дома, где жили Муратовы, и невольно приостановилась.

Откуда-то с высоты, словно с самих небес, доносилась тяжелая ухающая музыка. Однообразный настойчивый ритм ее действовал прямо-таки физически.

Сидящие на скамейке и греющиеся на солнышке старушки недовольно ворчали.

– С утра завел,– сказала одна.– Ни отдыху, ни покою весь день…

– Для них каникулы – для нас мучение,– вздохнула вторая.

– И ведь не оглохнет, окаянный! – сказала первая.

– Как пить дать – оглохнет! – возразила третья.– Я в газете читала… Почему у молодых ныне слух никчемный? От этих самых рокенролов проклятых…

Карапетян заметила на балконе одного из верхних этажей фигуру, созерцавшую окрестности. Сосчитала – одиннадцатый.

«Наверное, возмутитель спокойствия и есть нужный мне Максим Карабут»,– решила она.

Кармия Тиграновна вошла в дом, поднялась на лифте на одиннадцатый этаж. На лестничной площадке музыка уже слышалась как сплошной гул, в котором явственно проступал только барабан: бум-бум, бум-бум, бум-бум…

Инспектор нажала кнопку звонка девяносто первой квартиры. Но даже сама не услышала его звука. Она несколько раз утопила кнопку до упора, но все было бесполезно.

«Вот незадача»,– растерялась Карапетян, пожалуй, ни разу не попадавшая в такое положение.

Выручило то, что музыка неожиданно смолкла. Видимо, кончилась пленка. Кармия Тиграновна быстро нажала на кнопку звонка.

Дверь отворил полный паренек в потертых джинсах и майке. Толстые розовые губы, кудряшки…

«Этакий повзрослевший ангелочек,– подумала Карапетян.– Только вот кудри темные, а не золотистые»…

– Максим Карабут?– спросила она.

Карабут широко открыл перед инспектором дверь, словно Кармия Тиграновна произнесла условленный пароль.

– Я из милиции,– сказала она, пройдя в большую комнату, по углам которой были развешаны на стенах мощные колонки.

– Ветераны нажаловались?– огорченно произнес Карабут.– Но ведь запрещено рано утром и после одиннадцати…

– Я по другому делу.– Карапетян огляделась-куда бы сесть.

– Садитесь, пожалуйста,– спохватился Максим.– Конечно, если бы я крутил «Катюшу» или «Подмосковные вечера»…

– Я же сказала: разговор у нас пойдет о другом,– повторила Кармия Тиграновна.– Хотя, замечу тебе, о других тоже нужно думать…

Карабут провел пухлой пятерней по кудряшкам.

– Не понимает нас старшее поколение,– вздохнул он.– Идет музыкальная революция, а они… Ладно, учтем, товарищ…– Он вопросительно посмотрел на посетительницу.

– Старший инспектор уголовного розыска,– представилась она,– Кармия Тиграновна Карапетян.

– Даже старший,– уважительно произнес Максим.

– Ты хорошо знаком со своим соседом Муратовым? – перешла к делу Карапетян.

– С Кимом, что ли? Так он почти профессор, а я даже не студент,– засмеялся Карабут.– Так, здороваемся… Он советовался, какую лучше машину купить,– кивнул паренек на свой красавец магнитофон, матово поблескивающий на журнальном столике.

– Ты знаешь, что он купил «Тайнер»?

– В курсе… Но я ему рекомендовал «Джи Ви Си»…

– Ты слышал, что «Тайнер» у Муратова украли?-продолжила Кармия Тиграновна.

– Ким говорил, что через форточку,– ответил Карабут.– Не могу понять, как могли забраться через нее! Вот такая малюсенькая,– показал он руками.– Разве что кошка пролезет…

– У тебя друзья бывают, слушаете магнитофон? – спросила Карапетян.

– Так у меня же машина! – не без гордости сказал Максим.– Фирменные записи…

– Из вашего дома?

– Из нашего,– подтвердил паренек.– Из моего класса тоже…

– Кто-нибудь из них знал, что Ким Борисович купил «Тайнер»?

– Мы обсуждали его машину…

– Послушай, Максим, хочу задать тебе серьезный вопрос… Дело, сам понимаешь, серьезное…

– Не надо меня обрабатывать,– спокойно сказал Карабут.– Говорите.

– На твой взгляд, кто мог залезть к Муратовым?– спросила напрямик Кармия Тиграновна.

Максим посерьезнел… Надолго задумался, выпятив вперед нижнюю губу. Потом со вздохом произнес:

– Какие-то нехорошие вопросы задаете, товарищ старший инспектор.

– Служба, Максим,– улыбнулась Кармия Тиграновна.– Все же постарайся вспомнить: может быть, кому-то очень хотелось иметь «обалденный мафон»?

– Всем хочется,– усмехнулся Карабут.– Давайте уж серьезно… Ну, во-первых, я тоже умею выбирать друзей…– Он замолчал.

– А во-вторых?

– Кто же будет хвастать украденной вещью? Тот, кто стащил, помалкивает…

– Правильно, Максим. Будет помалкивать. До поры до времени… А похвастаться ой как хочется! Так?

– Не знаю,– пожал плечами Максим.– Никогда ничего не воровал…

«Кажется, пустой ход»,– с огорчением подумала Карапетян.

Максим, видимо, уловив ее настроение, смущенно сказал:

– Не думайте, что я скрываю что-то… Честное слово! Но просто не верю, чтобы кто-нибудь из моих друзей…

– Я тебя понимаю, Максим,– остановила парня Кармия Тиграновна.– Всегда лучше верить в хорошее… Но, увы, еще существуют зависть, нечестность и так далее. От этого никуда не уйдешь.– Она поднялась.– У меня к тебе просьба… У вас, любителей магнитофонов, свой мир… Если что-нибудь услышишь… Или вспомнишь…

– Хорошо, хорошо,– поспешно сказал Карабут. Видно было, что разговор начал тяготить его.– Вот только не знаю, что вспоминать…

– Может, кто-нибудь излишне интересовался «Тайне-ром» Муратова, спрашивал…

– Погодите, погодите,– встрепенулся Карабут.– Меня о Киме спрашивал один парень…

– Кто, когда?-Кармия Тиграновна опять села.

– Да дней пять назад… Незнакомый парень. Высокий,– показал Максим чуть выше головы.

– Давай подробнее,– попросила инспектор.

– Иду я из школы… В нашем дворе меня останавливает парень… Ты, говорит, из этого дома? Я ответил, что да… Спрашивает: тут у вас живет такой невысокий, с рыжей бородой, хотя сам молодой? Я говорю: преподаватель из судостроительного? Он закивал. Ну я сказал, в какой квартире живет Ким… Вот и все.

– Ты раньше видел этого парня?

– В первый раз. Не из нашей школы, это точно. И не с Молодежного. За это ручаюсь.

– Описать его можешь?

Максим задумался.

– В вельветовых джинсах, в кроссовках…

– Какие-нибудь приметы? На лице, руках?– подсказала ему инспектор.

– Глазки такие узкие-узкие… На подбородке ямочка… Я еще подумал, как ему неудобно бриться…

– А цвет волос?

– Он был в кепке…

– Сколько ему лет? Ну хотя бы приблизительно?

– Не больше, чем мне,– после некоторого размышления ответил Карабут.

– А тебе сколько?– поинтересовалась Карапетян.

– В июле будет семнадцать,– сказал Максим.– Но тот парень очень высокий… Выше меня на голову… Типичный акселерат…

Больше ничего примечательного о юноше, интересовавшемся Муратовым, Карабут сообщить не мог.

– Да, магнитофономания – это целое явление,– заметил следователь Оболенцев, когда старший инспектор рассказала ему о посещении Карабута.– Особенно среди молодых людей…

– Вы считаете – отрицательное?

– Тут однозначного ответа нет… С одной стороны, развивает любовь к технике. На самом деле магнитофон – полезная штука. Сам по себе. И без него уже нельзя представить современную жизнь… Даже нашу работу,– показал Геннадий Андреевич на «Сонату», стоящую на столе и на которой он буквально полчаса назад записывал показания свидетеля.– Ведь можно делать записи голосов птиц и шлягеров, Бетховена и блатных песен… Все зависит от того, в чьих руках это чудо двадцатого века.

– А по-моему, магнитофон убивает общение,– сказала Кармия Тиграновна.– Для чего собирается молодежь? Побалдеть от рок-музыки. Нажмут кнопку, а сами словно отключаются… А где споры да просто разговор? Вспомните свою молодость, Геннадий Андреевич!

– Я тоже любил послушать,– улыбнулся Оболенцев.– Окуджаву, Высоцкого…

– Но мы еще говорили о книгах, кино, театре!…

– И молодежь говорит, уверяю вас… Только… немножечко поменьше… И вообще, прогресс, научные достижения вместе с полезным обязательно приносят с собой какое-нибудь зло… Возьмите, например, паровозы. Были двигателем прогресса. А сколько от них вреда окружающей среде? Гарь, шум… Но без них нельзя было…

– Такова, наверное, диалектика,– вздохнула Карапетян.

– Ну мы с вами, кажется, отвлеклись,– перешел к делу Оболенцев.– Каково ваше впечатление об этом парнишке?

– О Максиме Карабуте у меня сложилось хорошее впечатление. Но меня больше заинтересовал не он, а тот парень, который спрашивал о Муратове… Подозрительно…

– А может, это будущий абитуриент судостроительного института? – высказал предположение следователь.– Мечтает поступить, ищет, так сказать, контакты…

– Но он не знал фамилию Муратова,– возразила Карапетян.

– Бывает… Видел Муратова в институте, но где живет и как звать, не знает.

– Странный способ,– не сдавалась Кармия Тиграновна.– И потом, это легче было бы сделать в институте. У тех же студентов.

Оболенцев некоторое время молчал.

– Что ж, пожалуй, вы правы,– наконец произнес он.– Попробуйте сначала поговорить об этом акселерате с самим Муратовым.

– Я как раз собиралась. Но у него лекции до двух часов…

В два часа дня Карапетян уже подходила к зданию судостроительного института. Кафедру физики она нашла в течение пяти минут. И столкнулась с Муратовым буквально в дверях. Ким Борисович был с портфелем-дипломатом в руках и явно спешил.

– В издательство,– пояснил он после приветствия.

– Тогда поговорим на ходу,– предложила инспектор.

– Как вам будет удобно,-сказал Муратов.

Они вышли из института и двинулись по улице пешком.

– Ким Борисович, вами интересовался один паренек,– начала Кармия Тиграновна.– Максим Карабут не говорил вам об этом?

– Нет. И давно это было?

– Дней пять назад.

– Студент, что ли?

– Похоже, что нет. И по возрасту, и по тому, что он явно не знал, как вас зовут…

Карапетян рассказала Муратову о юноше-акселерате.

– Среди студентов такого не припомню… Слушателей подготовительных курсов – тоже,– задумчиво произнес Муратов.– А Максик не ошибся? Может, искали не меня, а другого?

– Но тот юноша довольно верно описал вашу внешность.

– Борода в наше время не такая уж редкость,– усмехнулся молодой кандидат наук.

– И в вашем доме тоже? – спросила Кармия Тиграновна.

Муратов хмыкнул.

– Кажется, я один…

– Вот видите… Попробуйте вспомнить…

– Опишите его, пожалуйста, еще раз,– попросил Муратов.

– Высокий, глаза узкие, ямочка на подбородке…– стала перечислять инспектор.

– Ну да! – вдруг воскликнул Муратов.– Это тот чудак!

– Какой?– насторожилась Карапетян.

– Понимаете, он пристал ко мне, когда я вышел из комиссионки… Когда купил магнитофон… Я еще подумал: странный пижончик…

– Подробнее, пожалуйста, Ким Борисович.

– Значит, оплатил я в кассу деньги за «Тайнер»… А сам все еще не верю, что наконец-то свершилось… Дал продавцу чек, он мне – магнитофон… Выхожу на улицу, ног от радости под собой не чую. Даже троллейбус не стал ждать. Домой – почти бегом… Метров через десять догоняет меня кто-то… Говорит: есть разговор, парень… Смотрю, высокий такой пацан.– Муратов показал рукой выше своей головы.– Пижонистый. Я подумал: может, спекулянт? Знаете, там у комиссионки околачиваются разные типчики, предлагают магнитофоны, запчасти, фирменные кассеты… А этот вдруг просит продать «Тайнер»!

– Как?– не сразу поняла Карапетян.

– Ну магнитофон, который я только что купил, просит продать ему,– раздельно произнес Ким Борисович.

– Ну а вы?

– Что я… Посмеялся. Мол, самому очень надо… Он не отстает, идет следом… Я спросил: знает ли он, сколько эта машина стоит? Он сказал, что знает и может завтра принести деньги. А сейчас даст аванс… Ну, думаю, аферист какой-то. И связываться как-то неудобно: совсем ведь мальчишка… Но все же я сказал ему что-то резкое. Он отстал. Вот и все…

– Чем он объяснил, что ему нужен именно ваш «Тайнер»?– спросила инспектор.

– Я и спрашивать не стал… И вообще не придал этому значения. Поэтому, наверное, и забыл о том случае… А это очень важно?

– Не знаю еще,– ответила Карапетян.

Распростившись с Муратовым, она отправилась в комиссионный магазин радиотоваров на улице Лейтенанта Шмидта.

Как всегда, возле него, внутри и возле прилавка стояли группки людей. Молодых, среднего и старшего возраста. Но молодежи было больше. Встречались и такие, кто переходил от одной группки к другой, что-то негромко предлагая. Явно из-под полы.

Карапетян побеседовала с продавцами – их приглашали в кабинет директора. Один вспомнил, что некоторое время назад в магазине появлялся подросток, внешне напоминавший описанного Карабутом и Муратовым.

– Мог у прилавка ошиваться часами,– рассказывал продавец.– Особенно его интересовал «Тайнер»… Но на тех парней, которые пробавляются спекуляцией, он не похож…

– Почему вы так думаете?– спросила старший инспектор.

– У меня глаз наметан,– усмехнулся продавец.

– А когда он был в магазине последний раз?– поинтересовалась Карапетян.

Выяснилось, что приблизительно с того дня, когда был продан «Тайнер», высокий юноша в комиссионке вроде не появлялся.

То, что Кучерявый гостеприимный, лейтенант Жур почувствовал сразу, как только переступил порог его квартиры.

«Цыганский барон» жил в доме, построенном судоремонтным заводом. Квартира большая, четыре комнаты. В ней мастер жил с тремя взрослыми детьми. Двое других, постарше, обзавелись своими семьями, отделились от родителей.

Высокий, не утративший в свои годы стати, и выразительными жгучими глазами и копной курчавых (как оправдывалась фамилия) волос, чуть тронутых сединой, Михаил Петрович радушно приветствовал гостя, послав тут же дочку на кухню поставить чайник.

Был четверг, начало восьмого вечера.

– Жаль, Сонюшки, голубушки моей нет,– посетовал хозяин, называя жену ласковыми словами.– Пошла проведать внучат. А то быстро бы сообразила что-нибудь вкусненькое… Ничего, дочь, Вера ее заменит… Расторопная чайори[1]…

– Не стоит хлопотать, Михаил Петрович,– смутился Жур.– Я ведь по делу…

– Опять небось «эхо прошедшей войны»?– спросил Кучерявый.

– Да нет,– сказал лейтенант, не зная, как приступить к разговору.

Его встретили так сердечно, а надо говорить о вещах весьма неприятных.

– Понимаете, Михаил Петрович, требуется ваша помощь… Дело уголовное, возможно, касается вашей соплеменницы…

– О баро девла![2] – воскликнул Кучерявый.– Кто-нибудь из моих родственников набедокурил?

– Нет, нет,– поспешил успокоить его лейтенант.– Я же говорю: соплеменница…

– Цыганка, стало быть? Говорите прямо, чего вы стесняетесь?

– Видите ли, ее подозревают в краже. Вещь очень ценная…

– Кто она?

– В том-то и дело… Ни имени, ни фамилии не знаем. Откуда и где проживает – тоже…

– А почему решили обратиться ко мне? – хмуро и с каким-то недоумением спросил хозяин.

– Понимаете… Посоветовали… Короче…– Жур растерянно замолчал.

– Короче, вас направили ко мне как к «цыганскому барону»?– усмехнулся Кучерявый.

– К человеку, которого уважают…– начал было лейтенант.

– Цыгане,– закончил за него хозяин. Он встал со стула, прошелся по комнате, качая головой.– Да-а… Никогда еще не помогал милиции ловить преступников…

«Обиделся»,– решил лейтенант.

– Это дело добровольное,– сказал он осторожно, памятуя о наставлениях Вдовина.

– А та женщина, ну, которую вы разыскиваете, действительно цыганка?– в упор посмотрел на инспектора Кучерявый своими темными пронзительными глазами.– Вы уверены в этом?

От его взгляда Журу стало не по себе.

– Почти,– поколебавшись, ответил он, а у самого мелькнуло в голове: действительно ли разыскиваемая – цыганка? Может, ошибка?

– Почти,– вздохнул хозяин.– Ничего не говорю, и среди наших есть нечистые на руку. Но ведь – как и у всех…

– Конечно, конечно,– ухватился за эту мысль инспектор.– Дело не в национальности…

В комнату вошла дочь Кучерявого с чаем. На столе появилось домашнее варенье, конфеты, вафли, печенье.

Подождав, когда девушка вышла, хозяин сказал:

– Присаживайтесь к столу.

– Спасибо, спасибо,– стал отнекиваться Жур.

– Выпьем чаю,– твердо сказал Кучерявый.– Это делу не помеха. Даже наоборот. Лучше говорится…

«Слава богу,– отлегло на сердце у лейтенанта.– Кажется, не обиделся».

– А может, хотите чего-нибудь посолиднее?-спросил хозяин.

– Нет-нет, я не пью,– поспешно ответил Жур.

– А я и не предлагаю! У вас служба, а у меня язва,– улыбнулся Кучерявый.– Имею в виду – поплотнее закусить…

– Честное слово, сыт. Обедал… А вот чайком побаловаться можно.

После первой чашки, разговора о южноморской футбольной команде (Михаил Петрович был из породы болельщиков) беседа наладилась.

К делу вернулся сам Кучерявый.

– Поймите меня правильно, Виктор Павлович, не люблю предвзятого мнения. Если цыган – значит, мошенник, цыганка – гадалка…

– Я же вам сказал…– запротестовал было Жур.

– Знаю, знаю, вы так не думаете. Но, увы, есть еще люди, которые считают именно так. К сожалению. Но вот я могу перебрать всех своих родственников… Брат жены – врач. Второй – инженер. Племянница преподает в техникуме…

– У меня дружок был в детстве – теперь играет в оркестре в оперном театре. На скрипке,– вставил лейтенант.

– Вот видите…

– Но, между прочим, я из-за него пострадал,– сказал Жур.

– Как это?-нахмурился Кучерявый.

– Родители замучили,-улыбнулся инспектор.– Мои родители. Меня. Сашка… Дружка звали Александром. На школьных вечерах такие концерты закатывал-настоящий артист! Ну отец и попрекал меня все время: твой приятель играет как бог, а ты ленишься… Хотели из меня тоже музыканта сделать. Три года ходил в музыкальную школу. Со скрипкой под мышкой. И ни в зуб ногой, как говорится. Как только заиграю – соседская собака места себе не находит. Вся изведется, бедняга… Умоляю родителей: не могу больше… А они все свою линию гнут. Короче, бросил. Но с тех пор к скрипке аллергия… Не переношу…

Кучерявый зычно рассмеялся.

После третьего стакана – и хозяин и гость оказались заядлыми чаевниками – Михаил Петрович сказал:

– Ну говорите, Виктор Павлович, что от меня требуется…

Лейтенант вынул два снимка – фотороботы женщины и мальчика, которые побывали у Карцева.

Кучерявый долго и внимательно разглядывал их.

– Да, из цыган. Тут ошибиться трудно,– произнес он.

– Не знаете их?

– Увы,– развел руками хозяин,-эту женщину и мальчонку никогда не видел…

– Холостой оказался выстрел,– удрученный неудачей, делился с Оболенцевым своими впечатлениями от встречи с Кучерявым лейтенант Жур.

– А может, этот «цыганский барон» просто не захотел помогать вам? – высказал предположение следователь.

– Михаил Петрович?! – удивился лейтенант.-Да что вы, Геннадий Андреевич! Мужик – во! Честный, умный, прямой… Если бы все это было ему не по душе, послал бы меня подальше. Сразу!

– В общем, как вы рассказали, темнить не в его натуре… Печально, Виктор Павлович,– вздохнул Оболенцев.

– Печальней не бывает,– согласился лейтенант.– Что дальше делать, ума не приложу…

– Попробуйте показать фотоснимки другим цыганам,– посоветовал следователь.

– Остается только это,– ответил Жур без особого, правда, энтузиазма.– А как отпечатки пальцев? Из квартиры Карцева?

– Дактилоскописты утверждают: кроме отпечатков пальцев самого Карцева и его матери, посторонних нет. Ни на трельяже, ни на ручках дверей.

– Как вы объясняете это?– спросил инспектор.

– Ну, возможно, входную дверь и дверь в ванную открывал сам Карцев…

– А в комнату?

– Видимо, она была уже открыта.

– Хорошо. Но почему на трельяже, вернее, на ручке ящика, где лежало колье, пацан не наследил?

– Не знаю,– признался Оболенцев.– Это меня и смущает…

– Неужто мальчишка такой опытный? – задумчиво произнес Жур.– Что он, с платочком действовал? Или рукав рубашки опустил?

– Во всяком случае голой рукой не прикасался…

– А не стер ли отпечатки сам Карцев?

– Не исключено. Он звонил мне сегодня. Вспомнил, что убирал в квартире, когда вернулся из больницы, и только потом обнаружил пропажу колье… Чистюля. Да это и видно было…

– Я пойду, Геннадий Андреевич,– сказал Жур, поднимаясь.

– С богом, как говорится,– кивнул следователь.– В Понизовку?

Понизовка – район Южноморска, где жило много цыган. Название осталось от деревушки, которая слилась когда-то с городом. Теперь это было одно из самых зеленых мест в Южноморске, где оставалось еще немало частных домов.

– Сначала забегу к себе,– ответил лейтенант.

В коридоре Жур встретил Карапетян с какой-то пожилой женщиной. Кармия Тиграновна и незнакомка были чем-то похожи. Обе с черными волосами, темными выразительными глазами. Только посетительница-значительно старше. Лейтенант даже подумал, что она тоже армянка.

– А вот и товарищ Жур,– сказала Кармия Тиграновна.– Он-то вам и нужен…

– Я сразу говорю Михаилу, что это, наверное, Земфи-ра! – темпераментно начала посетительница, энергично при этом жестикулируя.– И сын у нее есть того же возраста…

– Погодите немного,– остановил ее лейтенант, вопросительно посмотрев на Карапетян.

– По делу Карцева,– объяснила старший инспектор. Жур попросил женщину зайти вместе с ним в комнату.

Предложил сесть.

– Как только муж рассказал, что вы приходили и показывали фотографии,– снова затараторила посетительница,– я почему-то подумала, что вас интересует Земфира…

– Значит, вы…– начал было инспектор.

– Кучерявая. Софья Самсоновна,– представилась женщина.

– Так, так,– заинтересовался Жур.– И что вас привело ко мне? Михаил Петрович направил?

– Зачем Михаил Петрович! Я сама! – сделала выразительный жест рукой Кучерявая.– Муж рассказал, как вы показывали снимки… Именно у Земфиры такие густющие брови и родинка по нижней губой… А сына зовут Йошка…

Жур протянул ей фотороботы. Софья Самсоновна глянула на них и с удовлетворением произнесла:

– Ну точно! Земфира Степная и Йошка!

– Вы, пожалуйста… внимательней,– разволновался лейтенант, все еще не веря в удачу.

– У меня глаз – алмаз,– не без гордости заявила Кучерявая.– Один раз увижу человека – на всю жизнь запомню! А уж Земфиру знаю как облупленную…

– Извините, Софья Самсоновна,– перебил ее Жур и схватил трубку внутреннего телефона. От волнения он набрал не тот номер, потом поправился.– Геннадий Андреевич,– чуть не прокричал в трубку лейтенант,– нашли!… Ну ту, что была у Карцева…

– Это за пять минут, что вышли от меня? – усмехнулся на другом конце провода следователь.

– В общем, сейчас буду у вас! – выпалил инспектор и положил трубку.

Вместе с Кучерявой они пошли к Оболенцеву.

Лейтенант представил следователю жену знатного мастера, рассказал, как и почему она решила пойти в милицию.

Софья Самсоновна была польщена тем, что ее персона попала в центр внимания.

Прежде всего она подтвердила, что изображенные на снимках люди ей знакомы.

– Откуда вы знаете их? – задал вопрос Геннадий Андреевич.– И давно ли?

– Да она соседка моих кумовьев,– пояснила Кучерявая.– Знаю Земфиру уже пять лет.

– Кто она такая?-спросил Оболенцев.– Сколько лет? Чем занимается?

– Земфира-то? Лет тридцать… Нет, тридцать один год,– сказала Кучерявая.– Живет в Понизовке. Дом ей от родителей достался. Какой там дом – домик. Три небольших комнатки и веранда… Летом они живут во времянке, а весь дом сдают…

– Где она работает? – спросил следователь.

– Сейчас, по-моему, нигде… Вообще, Земфира не очень-то любит работать. То это ей не нравится, то это… Странная какая-то. Фантазии в голове всякие…

– На что же она живет?

– Как на что? Муж зарабатывает… Артур Степной – звериный сапожник,– засмеялась Софья Самсоновна.– Так его в Понизовке кличут…

– «Звериный сапожник»?– удивился следователь.– За что же такое прозвище?

– Он на самом деле обувь для зверья тачает,– уже серьезно ответила Софья Самсоновна.– В цирке работает… Кожаные калоши для слонов, сапожки для обезьян… Мужик он трудолюбивый, спокойный, вежливый. Старше Земфиры на десять лет. Она крутит им как хочет…

– Да, редкая специальность,– произнес Оболенцев.– Я о такой не слыхал.

– Это он после несчастья пошел в сапожники,– пояснила Кучерявая.– А до этого в кино снимался. За других делал всякие опасные штучки-дрючки… Как эго называется?…– Она пыталась вспомнить, но не могла.

– Каскадер?-подсказал следователь.

– Во-во! Он еще пацаном в цирке работал. Наездником. Потом в кино сманили… Ну однажды он неудачно упал с лошади, повредил позвоночник. В корсете теперь ходит… В цирк опять вернулся, только в другом качестве.

– Понятно,– кивнул Оболенцев.– Что вы можете сказать о Земфире Степной как о человеке?

– Все ей не так да все не эдак!… Другой жизни хочется!…

– Какой же именно?

– Красивой!

– Деньги любит?– напрямик спросил следователь.

– Да. Наряды всякие, украшения… Ну посудите сами: полгода ютятся в пристройке! Лишь бы побольше иметь от курортников… Лично я никогда бы не жила во времянке! Разве в деньгах счастье? А гордость где? Где, я спрашиваю?!– горячей прежнего произнесла Кучерявая.

– Ну а воровства за ней не примечали? – осторожно спросил Оболенцев.

– Воровство?-нахмурилась Софья Самсоновна.– Вот чего не знаю, того не знаю. Напраслину на человека возводить не буду… Гадать – гадает. Мой кум, когда Земфира заходит к ним в гости, все шутит над ней: «Изумруд ты мой брильянтовый, скажи, какой меня червь несчастья ждет!» Земфира не обижается…

– Ну а сынишка ее, Йошка, хороший мальчик? Или озорует?– продолжал следователь.

– Пацан как пацан,– пожала пышными плечами Софья Самсоновна.– Шустрый. И в сад к соседям может забраться, по яблоки, и подраться не промах… В общем, как все…

– У Степных есть еще дети?

– Нет, Йошка у них один.

– Как один?– переспросил следователь, переглянувшись с Журом.

– Ну да! – подтвердила Кучерявая.

– А младенца нет? Грудного?

Софья Самсоновна заколебалась.

– Вроде не было,– ответила она неуверенно.

– Как давно вы видели Степную?

– Месяца три назад… Может, родила, а?

– Ее видели с ребеночком,– задумчиво произнес следователь.

Он уже засомневался: действительно ли речь идет о том человеке, которого они ищут?

Цыганка, побывавшая у Карцева, была с грудным младенцем – тут сомнений нет.

– Значит – родила. Это дело не хитрое,– улыбнулась Кучерявая.

Через час следователь Оболенцев и инспектор уголовного розыска Жур были у меня. Геннадий Андреевич рассказал о ходе расследования по делу Карцева и о том, как им повезло напасть на след предполагаемого похитителя колье.

– Если, конечно, Степная и есть та, кого мы ищем,– закончил Оболенцев.

– Сомневаетесь?– спросил я.

– Есть немного,– кивнул следователь.– Хотя Кучерявая вряд ли ошиблась. Ведь признала и Земфиру, и ее сына. Но она говорит, что у Степной, кажется, нет грудного ребенка…

– Думаете нагрянуть прямо к ней?– поинтересовался я.

– Да,– кивнул Оболенцев.– И прошу, Захар Петрович, утвердить постановление на обыск и постановление на арест Степной.

Обыск я санкционировал, арест – нет. Сказал, что следует подождать результатов обыска и первого допроса подозреваемой.

– Хорошо, повременим,– согласился со мной Оболенцев.

Домик Степных выглядел более чем скромно. И давно требовал ремонта: краска на крыше облупилась, штукатурка на стенах кое-где обрушилась.

И тем не менее он уже был набит отдыхающими. Во дворе было оборудовано нечто вроде летней кухни под открытым небом. На длинном столе чадило несколько керогазов, возле которых хлопотали женщины.

Следователь и инспектор угрозыска сразу прошли во флигелек. Он выглядел еще более убого, чем дом. Низкие, полутемные комнатушки. В одной из них сидел с сапожным инструментом в руках мужчина лет сорока. Он был в кожаном фартуке, надетом на голый торс, стянутый корсетом.

Светло-русые волосы, серые глаза, курносый нос и весь облик выдавали в хозяине дома славянина.

– У нас все постояльцы прописаны,– сказал Степной, когда Оболенцев и Жур предъявили свои удостоверения.– Это я соблюдаю строго… Подальше от греха…

– Мы по другому делу,– сказал следователь.– И хотели бы видеть вашу жену, Земфиру Николаевну.

– Увы,– развел руками хозяин.– Уехала…

– Когда? Куда?– вырвалось у следователя.

– Вчера… В Краснодар…

– В котором часу?

– Поезд уходит в одиннадцать вечера… Она уехала из дома в десять…

«Через час после моего ухода от Кучерявых»,– мелькнуло в голове Жура.

– Ни с того ни с сего вдруг надумала навестить тетку,– грустно продолжал Степной.– И заодно сынишку подлечить. У него на руке экзема. А в Краснодаре, говорят, или где-то рядом есть лечебные источники…

– Значит, жена уехала внезапно?– уточнил Оболенцев.

– Моя Земфира такая! – вздохнул «звериный сапожник».– Вот живу я с ней уже двенадцать лет и до сих пор не знаю, что она выкинет через час… А, собственно, зачем она вам? Может, я смогу вместо нее?

– К сожалению, нет. Нужна именно она,– ответил следователь.

Его тоже смутило, что Степная выехала из Южноморска сразу после того, как инспектор посетил Кучерявого.

«Нет ли тут связи?– размышлял Оболенцев.– Уж больно это смахивает на побег».

– Это ваши жена и сын? – спросил следователь, предъявляя хозяину фотороботы.

– Вроде они,– сказал сапожник и удивился: – Откуда у вас фотографии?

– Что Земфира Николаевна делала двадцать пятого мая? – игнорируя вопрос хозяина, продолжал Оболенцев.

– Двадцать пятого, двадцать пятого…– задумался бывший каскадер.– Это когда было холодно?

– Да. И вечером шел дождь,– подтвердил следователь.

– Дайте вспомнить… Кажись, в тот день мы с ней поцапались,– сказал Степной.– Ну да! На дворе такой холод, а она зачем-то потащилась в центр. Да еще детей с собой прихватила…

– В котором часу это было?– спросил Оболенцев.

– Днем. Что-то около четырех.

– Когда вернулась?

– Часов в восемь вечера.

– Где была, не говорила?

– Сдается мне, на Молодежном проспекте… Торт привезла… Сладкое любит – страсть!

Следователь и инспектор угрозыска незаметно переглянулись и поняли друг друга: ошибки нет, Земфира и есть та самая цыганка.

– Ваша жена не говорила, что делала на Молодежном проспекте?

– А чего мне лезть в бабские дела? Даже спрашивать не стал. А ежели бы и поинтересовался, так она не скажет!

– Вспомните, Артур Григорьевич,– спросил Оболенцев,– Земфира Николаевна никогда не упоминала фамилию Карцев?

Степной задумался.

– Как будто не слыхал,– ответил он спустя минуту.

– Она работает где-нибудь?

Степной вздохнул: вопрос, видимо, болезненный в семье.

– Непоседа… Последний раз уволилась полгода тому назад,– сказал он.

– Откуда?

– Была приемщицей на фабрике химчистки…

– Понятно,– кивнул следователь.– Значит, зарплату в семью приносите только вы?

– Теперь только я…

– А вы не замечали у жены лишних денег? Ну помимо тех, что даете?

Степной помолчал. Как показался Оболенцеву, растерялся.

– У нее не было какого-нибудь неизвестного для вас дохода?– уточнил следователь.

– Да вроде нет,– ответил хозяин хрипло.– Но сколько ей не даешь, всё спустит…

– Вы уклонились от прямого ответа,– мягко сказал Оболенцев.

Он чувствовал, что Степной из тех, на кого лучше не давить.

– Не видел я у нее лишних денег,– сказал хозяин.

По его тону было понятно, что он все-таки что-то скрывает.

– Кто дал ей деньги на поездку в Краснодар?

– На мои поехала,– поспешно сказал Степной.– А что? – Он переводил взгляд со следователя на инспектора.– Товарищи, объясните наконец, к чему весь этот разговор? Земфира что-то натворила, да?

– Она подозревается в краже,– ответил Оболенцев.

– В краже! – охнул Степной.

Его лицо побледнело. Он как-то осел и смотрел на следователя, не мигая. Оболенцев ждал, что скажет Стенной. А тот, несколько придя в себя, залепетал:

– Нет-нет… Не может быть… Гаданием баловалась… Я стыдил ее, ругал. Побил даже… Но чтобы украсть!… Вы это всерьез говорите?…

– После того как ваша жена побывала в одном доме, там пропала дорогая вещь,– сказал следователь. И добавил:– Очень дорогая. Колье.

– Господи! – закрыл лицо руками Степной.– Неужто… Это что же теперь будет?– простонал он.– А как же я, Йошка?…

– Вы лучше скажите, что будет с вашим грудничком! – не удержался молчавший до сих пор Жур.

– С каким еще грудничком?– испуганно произнес хозяин.

– Да с девочкой,– пояснил инспектор.

– Нет у нас никакой девочки! – отрезал Степной.

– А с кем же была ваша жена в тот день, двадцать пятого мая? – спросил Оболенцев.

– А-а, с Танечкой,– вспомнил хозяин.– Не наша это… Земфира нянчила соседскую. Гальки Васильевой. Напротив нас, через дорогу живет…

Оболенцев стал расспрашивать Степного, не видел ли он у жены колье. Тот был так потрясен тем, что рассказал о Земфире следователь, что с трудом понимал задаваемые вопросы. Во всяком случае, по его словам выходило: кроме серег и кольца, у жены драгоценностей нет.

Памятуя об отпечатках детской руки, оставленных на подоконнике у Муратовых, следователь как бы невзначай поинтересовался: не увлекается ли Йошка магнитофонами. Степной ответил, что никогда не замечал за сыном этого.

Пригласили понятых и начали обыск. С времянки. В комнатке, которую занимала подозреваемая, обнаружить ничего не удалось.

В остальных комнатах флигеля тоже ничего подозрительного не нашли.

– Перейдем в дом?– спросил Жур у Оболенцева.

Следователь вздохнул: если Земфира сбежала, то наверняка прихватила колье с собой. И все-таки надо было осмотреть все.

Обыск в доме также был безуспешен. Лишь перепутали постояльцев.

Оболенцев изъял несколько учебников и тетрадей Йошки, чтобы иметь отпечатки пальцев мальчика – для сличения с оставленными у Муратовых.

Следователь взял также адрес краснодарской родственницы Земфиры. И попросил Стенного тут же дать знать Оболенцеву, если его жена напишет или приедет.

Степной пообещал.

Затем зашли к соседке, дочь которой нянчила Степная. Галина Васильева, мать восьмимесячной девочки, как только речь зашла о Земфире, воскликнула в сердцах:

– Убила она меня! Прямо зарезала! Наповал, можно сказать!…

– Чем это?– насторожился следователь.

– Понимаете, у меня самое горячее время, а Земфира отказалась быть с Танечкой!

Выяснилось следующее. У Васильевой в настоящее время была последняя сессия в вечернем техникуме. Выпускные экзамены. Три месяца назад они договорились, что Степная будет нянчить ребенка. Не бесплатно, конечно. И вдруг вчера, без всяких на то причин, Земфира отказалась. Чем и поставила Васильеву в трудное положение.

– Как теперь выкручиваться, просто не знаю,– вздыхала Галина.– А с другой стороны, может, это и хорошо,– неожиданно заключила она.– Я каждый день волновалась: где Танечка, что с ней? Земфира повсюду таскала ее с собой. Поздний вечер, а их нет… Изведешься вся, пока принесет дочку…

– Позвольте,– удивился Оболенцев,– а как же с кормлением? Ведь ваша дочь еще грудная…

– Она у меня искусственница,-пояснила Васильева.– С двух месяцев прикреплена к детской кухне.

– Понятно,– кивнул следователь.

Своего Тимошку он тоже выкормил искусственным питанием. Но у сына не было матери…

– Правильно говорят, что Земфира ненормальная,– сказала напоследок Васильева.– Ведь она сама напросилась нянчить. А вчера вдруг, ничего не объяснив, отказалась…

– Все это очень подозрительно,– поделился своими мыслями с Журом Оболенцев, когда они вышли от Васильевой.

– Совершенно с вами согласен,– сказал лейтенант.– С чего бы Земфире так спешно уезжать? Неужели она почуяла что-то?

– Придется вам, Виктор Павлович, еще раз навестить Кучерявого. Если Степная и узнала, что мы ее ищем, то только от «цыганского барона»…

Жур в тот же вечер заглянул к Кучерявым. Оказалось, что после вчерашнего ухода инспектора Михаил Петрович позвонил родственникам (соседям Степных), где как раз была его жена, Софья Самсоновна. В разговоре он обмолвился, что был работник милиции, разыскивает какую-то цыганку. Кучерявая поделилась этим сообщением с родственниками. Не исключалось, таким образом, что это могло дойти и до Земфиры.

На следующий день лейтенант побывал на фабрике химчистки, где раньше работала Степная.

– Не знаю, Геннадий Андреевич, имеет ли это отношение к делу, но выяснилась любопытная деталь,– сказал инспектор следователю, вернувшись с фабрики.

– Выкладывайте,– кивнул Оболенцев.

– Перед увольнением Степной на фабрике случилось ЧП. Пропала меховая шуба, которую сдали в чистку. Шуба натуральная, из черно-бурой лисы. Ее оценили в три с половиной тысячи… Деньги сдатчице, конечно, выдали. Хотя шуба стоит наверняка больше. Но степень износа…

– Так, так, так,– заинтересовался Оболенцев.

– Понимаете, настораживает обстоятельство, что Земфира уволилась сразу после пропажи. Это раз. И опять – внезапность…

– Ну, это может быть совпадением,– задумчиво возразил следователь.– Хотя…

– Правда, на фабрике и раньше пропадали вещи. Однако такая дорогая – впервые… Как и куда пропала шуба, неизвестно. Принимала ее в чистку Степная… Следствие вел Центральный райотдел милиции. Я говорил со следователем. Следствие приостановлено. Типичный глухарь…

– Что, Степная была в числе подозреваемых?

– Была,– кивнул Жур.– Но явных улик против нее вроде нет.

– Ладно, Виктор Павлович… Спасибо за ценную информацию. Будем иметь это в виду. Но и особого значения тоже придавать не будем.

– Почему?– удивился инспектор.

– Улик нет… Лучше посмотрим, что у нас есть бесспорного в деле Карцева… То, что именно Степная побывала в их доме двадцать пятого, доказано. Это подтверждается и показаниями ее мужа. Даже время совпадает. В пользу того, что колье похищено ею, косвенно указывает внезапный отказ нянчить девочку Васильевой и не менее внезапный отъезд Земфиры к тетке, в Краснодар…

– К тетке ли?– покачал головой инспектор.– И в Краснодар ли?

– Это можно проверить. Пошлем отдельное требование, чтобы краснодарские товарищи справились по адресу родственницы Степной… Сообразно их ответу будем действовать дальше…

Но запрос в Краснодар Оболенцев так и не послал. Изменились обстоятельства.

Буквально через полчаса после разговора с Журом следователь получил из лаборатории судебных экспертиз результаты дактилоскопических исследований. Было установлено, что отпечатки пальцев, обнаруженные на подоконнике у Муратовых, идентичны тем, которые имелись на тетрадях и книгах, изъятых в доме Степных. Принадлежали они, таким образом, скорее всего Йошке.

Оболенцев доложил об этом начальнику следственного отдела майору Саблину. Решили обсудить этот вопрос совместно с начальником уголовного розыска Вдовиным, а также с инспекторами Карапетян и Журом.

– Ну что ж, не подвела вас интуиция,– сказал Вдовин майору Саблину,– когда решили поручить дело о хищении магнитофона тоже Геннадию Андреевичу… Пацан, выходит, побывал в квартире Карцева и в квартире Муратовых.

– Вы ведь тоже поддержали эту мысль, Аркадий Мартынович,– ответил Саблин.

– Но еще много непонятного. Во всяком случае – для меня… Что получается? Сначала зашли к Карцеву, украли колье. Потом, так сказать, разжились магнитофоном… Причем в первом случае вошли в дом с ведома хозяина, а во втором – без спроса… И еще. Там украли драгоценность на несколько сот тысяч, а тут…– Начальник угрозыска покачал головой.– Не вижу последовательности, логики…

– Давайте послушаем следователя и инспекторов,– предложил майор.

– Я тоже пока не могу понять, чем руководствовались преступники,– сказал Оболенцев.– Ну в квартире Карцева они могли, вернее – мальчишка мог наткнуться на колье случайно…

– Хотите сказать, искал, что украсть?– уточнил Саблин.

– Допустим, искал,– кивнул следователь.– И вдруг – такая пожива! Тут бы, как говорится, дай бог поскорее унести ноги, а они…

– Могли подумать, что вещь недорогая, просто бижутерия,– возразил Вдовин.– Ну действительно, кто в наше время держит дома такие драгоценности почти открыто?

– Эту мысль тоже нужно, конечно, принять во внимание,– согласился Оболенцев. И продолжил: – Но к Муратовым преступник залез только ради магнитофона… Понимаете, он знал, что «Тайнер» в квартире… Сначала пытался вытащить его рыболовным крючком на леске, а затем сам проник в комнату… Пока для меня очевидно одно: залезть к Муратовым Йошка мог только с помощью сообщника. Мал ростом и вообще… Но вот кто этот сообщник?

– Мать могла быть?-спросил майор.

– Могла,– кивнул Оболенцев.

– Еще кто?

– Знаете, у меня мелькнула даже такая сумасшедшая мысль…– помявшись, признался следователь.– Отец…

– «Звериный сапожник»? – удивился Саблин.

– Ну да. Это, конечно, маловероятно, но проверить не мешает… И совсем не исключено, что сообщник кто-то другой.

– Кандидаты на этого другого есть?– спросил начальник следственного отдела.

– Есть,– ответил Оболенцев.– Но об этом пусть скажет Кармия Тиграновна.

Карапетян рассказала о странном парне (она назвала его условно «акселерат»), который интересовался Муратовым и его магнитофоном.

– Вообще, я считаю, что мы несколько неправильно ставим вопрос,– заметила Карапетян.– Не забывайте: Йошка совсем еще мальчик… Правильней было бы говорить не о сообщнике Йошки, а о том, что Йошка-сообщник. Может, просто исполнитель преступления…

– Я согласен со старшим лейтенантом,-сказал Вдовин.– Меня сразу смутила такая вещь: хватило бы у Йошки сил двинуть с места кушетку, когда он тянул за леску?

– А оборвать?!– добавил Жур.– Нет, тут нужна более крепкая рука…

– Кармия Тиграновна, что вам еще удалось выяснить насчет «акселерата»?– спросил Саблин.

– Я была в школе, где учится Йошка Степной… Среди учеников старших классов нет юноши, похожего на «акселерата»… Среди соседей Степных – тоже…

– Таким образом,– подвел итог Вдовин,– факт знакомства Йошки с «акселератом» установить пока не удалось. Как и другую возможную связь…

– Аркадий Мартынович, времени-то прошло всего ничего,– вступился за Карапетян Оболенцев.

– Знаю,– кивнул подполковник.– И поэтому ничего не говорю. Но пусть работает в этом направлении активнее… Может, тот парень знаком с отцом Йошки или Земфирой?…

Предположений и предложений было высказано много. В конце совещания решили: Карапетян останется в Южноморске, так как поиски «акселерата» для раскрытия хищения магнитофона представлялись наиболее перспективными, а Жур поедет в Краснодар.

Никто против этого не возражал.

Лейтенант Жур прибыл в Краснодар под вечер. В городе стояла нестерпимая духота. Лейтенант подумал: каково же здесь днем? Коллега из местной милиции, куда Жур зашел отметить командировку и расспросить, как добраться до нужной ему улицы, сказал, что вот уже несколько дней подряд грохочут грозы, и поинтересовался, есть ли у инспектора дождевик.

– Обойдусь,– махнул рукой Жур.

От предложенной машины он отказался. И пожалел. Потому что тут же, на остановке автобуса, попал под кромешный ливень. Но отступать было некуда.

Добрался он до дома Василисы Арефьевны Гуцульской (так звали тетку Земфиры) промокший до нитки.

Гуцульская, актриса театра музыкальной комедии, жила в старом трехэтажном здании. Поднявшись на второй этаж, инспектор в нерешительности остановился перед обитой дерматином дверью.

«Солидно ли будет предстать перед хозяйкой квартиры в таком виде?»– размышлял он, печально обозревая свой жалкий светло-серый костюм: штанины облепили ноги, рукава пиджака набрякли от воды.

И все же он нажал на кнопку звонка. Тот затрезвонил на весь дом. Жур подождал, прислушался. За дверью – ни звука. Тогда он позвонил еще раз, более продолжительно. Снова – никого.

Тут распахнулась дверь напротив, и густой мужской бас пророкотал:

– Чего шумишь на всю Ивановскую?

Бас принадлежал высокому худому мужчине в майке и пижамных брюках.

– Я к Василисе Арефьевне,– скромно сказал лейтенант. Сосед Гуцульской смерил его взглядом. Хмыкнул.

– К Василиске? Ты что, не знаешь – по вечерам она в театре?

– А дома никого нет?– спросил Жур, понимая, что вопрос глупый.

– Раз не открывают, значит, нету…

Инспектор хотел было поинтересоваться, не приезжали ли в гости к Гуцульской родственники, но сердитый мужчина уже хлопнул своей дверью, буркнув что-то вроде: «Ходют тут всякие, покою нету…»

Жур вышел на улицу.

«Странно,– подумал он,– почему сосед так фамильярно называет актрису – Василиска?»

Не обращая внимания на дождь (ему было уже все равно), лейтенант дотопал до автобусной остановки. В машине он расспросил пассажиров, как добраться до театра. Это оказалось недалеко.

Театральный контролер не хотела пускать его. Инспектор вынул служебное удостоверение. Внезапно подобревший контролер самолично провела Жура в артистическую уборную.

– К тебе тут пришли, Василиса,– сказала страж театрального входа, постучав в дверь.

– Пусть войдут,– послышался из комнаты приятный голос.

Жур зашел в уборную. И оторопел. Перед зеркалом сидела молодая красивая женщина. Она снимала тампоном грим с лица.

Гуцульской было лет двадцать пять, не больше. Густые темные волосы крупными кольцами ложились ей на плечи. Смуглое нежное лицо и большие голубые глаза. Эффект от этого сочетания был необычайный.

Смущаясь красоты актрисы, Жур, запинаясь и путаясь, рассказал, что приехал побеседовать с Земфирой Степной, которая должна гостить у Гуцульской.

– Земфира?– удивилась та.– Не приезжала.

– Как? – в свою очередь выказал свое удивление инспектор.– Артур Григорьевич сказал, что она у вас… С Йошкой… В четверг выехали…

– Жалость какая! – с неподдельным огорчением воскликнула актриса.– Надо же! Понимаете, я была на гастролях. Выезжала с концертной бригадой в Новороссийск… Только сегодня вернулась…

– А соседи не видели, приезжала Земфира или нет?– спросил лейтенант.

– Я забежала домой буквально на минуту. Оставила чемодан и сразу сюда…

– У нее в Краснодаре есть еще какие-нибудь родственники или знакомые, где она могла бы остановиться? – поинтересовался Жур.

– По-моему, нет… А она вам очень нужна?

– Очень,– ответил инспектор.– Не знаю, право… Вы, наверное, устали… Но хотелось бы побеседовать…

Гуцульская предложила подождать, пока она переоденется.

Потом они вышли на улицу и отправились до дома актрисы пешком. Дождь перестал.

– Впервые иду из театра под такой надежной охраной,– пошутила актриса.

А лейтенант все не знал, как приступить к делу.

– Вы действительно тетя Земфиры?– спросил он.

– Двоюродная. Смешно, правда? Племянница старше тетки…

– Бывает,– заметил Жур.– А Земфира вас часто навещает?

– Тысячу лет не виделись,– ответила Гуцульская.– Последний раз – в Южноморске. Когда Йошка был еще совсем маленьким, ходить учился… Я сама тогда была совсем девчонка… Жаль, что не встретились. Хотела бы взглянуть на нее. Мы, между прочим, очень похожи. Так все родные говорят…

– Переписываетесь?

Актриса засмеялась:

– Чтобы Земфира писала кому-то письма?! Бог с вами…

«Пожалуй, у этой красавицы ничего нужного для дела добыть не удастся»,– подумал лейтенант.

Он был почти уверен, что Степная в Краснодар и не собиралась. А назвала этот город, чтобы сбить со следа милицию. А возможно, и муж ввел их в заблуждение.

Жур проводил Гуцульскую до самого дома, так и не решившись рассказать, в чем подозревают ее племянницу. Актриса пригласила лейтенанта к себе на чай. Он отказался, хотя общество Василисы Арефьевны было ему приятно. Потом, в гостинице, его долго преследовало видение прекрасных голубых глаз…

– С вашего разрешения,– сказал он, прощаясь,– я приду завтра.

– Учтите, с одиннадцати до двух я на репетиции,– предупредила Гуцульская.

Утром, в высушенном и отутюженном костюме, Жур явился в знакомый дом. Было половина десятого.

– А вы знаете,– встретила его актриса,– Земфира действительно приезжала… Соседи сказали.

– Да? – несколько растерянно произнес лейтенант.

Это в какой-то степени рушило его концепцию относительно поведения Степной.

– Я так расстроилась,– продолжала Гуцульская.

Они сидели в ее уютной однокомнатной квартире, обставленной довольно скромно, но носившей явный отпечаток профессии хозяйки: на стенах висели афиши театра, ее портреты, на которых Василиса Арефьевна была снята в разных ролях.

– Где она сейчас, как вы думаете?– спросил Жур.

– Ума не приложу. Наверное, вернулась домой… Это же надо было так легкомысленно поступить! Хоть бы предупредила, списалась со мной. На худой конец – дала бы телеграмму. Заранее…

Гуцульская предложила инспектору кофе. За ним они проболтали минут сорок. Так как Василиса Арефьевна виделась с Земфирой давно, сведения, которые она дала о своей родственнице, мало что добавили к портрету подозреваемой. Единственно новое – Степная имела неплохой голос, любила танцевать. Впрочем, как заметила актриса, это умели в их семье все.

На вопрос Гуцульской, почему все-таки милиция интересуется Земфирой, Жур ответил весьма неопределенно.

Василиса Арефьевна, извинившись, поспешила в театр на репетицию, а инспектор угрозыска постучался к соседям.

Открыл вчерашний недовольный мужчина, в неизменной майке и пижамных брюках. Он узнал лейтенанта. Но прежде чем сосед актрисы успел заговорить, Жур показал ему свое служебное удостоверение.

– Проходите, проходите, пожалуйста,– приглушенным рокотом сказал мужчина, почему-то прикрывая рукой кудряшки на груди, вылезшие из выреза майки.

Он провел инспектора в комнату, где у телевизора сидела пожилая женщина.

– Присаживайтесь,– сказал сосед.– Извините, что я вчера немного того, нелюбезно с вами… Внучка уже спала… Звонок у товарища Гуцульской – что твой набат… У нас здорово слышно…

Он исчез в другой комнате.

Женщина, что смотрела телевизор, оказалась его женой.

– Была у Василиски гостья,– подтвердила она.– Приехала в пятницу… Постучалась к нам… Чемоданчик в руках… Еще сынишка с ней был… Как узнала, что родственница, то есть Гуцульская, в отъезде, прямо не знала, как быть… Попросила разрешения оставить чемоданчик… Пожалуйста, говорю… Она поставила чемодан в прихожей и ушла…

– Куда, не сказала?– спросил Жур.

– Вроде бы на рынок…

– Когда вернулась?

– Поздно вечером… Я уже легла. Притомилась чего-то…

– В одиннадцатом часу,– уточнил хозяин квартиры, появляясь в комнате.

Теперь он был в костюме, рубашке и даже при галстуке.

– Ну а дальше? – спросил Жур.

– Попросилась переночевать,– продолжал мужчина.– Вижу, усталая она. А мальчонка прямо на ходу засыпает… Вошли в ее положение. Определили вот здесь,– показал он на кушетку.– А утром чаем напоили…

– Я спросила ее, что будет делать, ждать Василиску или нет. Она сказала, что уедет… И что странно: спросила, не знаю ли я кого-нибудь, кто золотом и драгоценными каменьями интересуется…

– Как, как?– насторожился Жур.

– Ну, у нее, мол, есть кое-что из женских украшений для продажи… В дороге поиздержалась, а теперь на обратный путь не хватает…

– А она показывала вам то, что хотела продать?– спросил инспектор, стараясь не показать своего волнения.

– Да зачем мне смотреть, коли я покупать не собираюсь? Откуда такие деньги взять?– ответила женщина.

По словам хозяев, Степная ушла от них в середине дня. Куда собралась ехать, не сказала.

Инспектор осторожно поинтересовался, не обнаружили ли они какой-нибудь пропажи после посещения родственницы Гуцульской. Те ответили, что нет.

Поблагодарив соседей актрисы, Жур ретировался. Он побеседовал еще с несколькими жильцами дома. В одной из квартир Степная тоже предлагала какую-то драгоценность. И снова речь шла о золоте и камнях. Саму же вещь она не показывала.

В тот же день Жур отбыл в Южноморск. И первым делом навестил Степных. Земфира дома так и не появлялась.

– Я был совершенно уверен в этом,– сказал инспектор Оболенцеву после подробного доклада о поездке в Краснодар.– А муж ее, как говорят постояльцы, последние дни все время под мухой… Со мной он тоже нетрезвый беседовал. Расплакался. Все твердил, что Земфира погубила его и сына… По-моему, безвольная личность этот «звериный сапожник»… Распустил свою женушку, вот она и встала на путь воровства. А теперь мечется, не знает, куда сбыть колье. Я считаю, Геннадий Андреевич, надо принимать крутые меры…

– Какие?– спросил следователь.

– Объявить всесоюзный розыск.

Поколебавшись, Оболенцев сказал:

– Наверное, другого выхода нет… Пока мы ее не найдем, с мертвой точки не сдвинемся…

Жур развернул бурную деятельность. В дополнение к первой ориентировке о пропаже колье была разослана новая. В ней сообщались фамилия, имя и отчество Степной, указывались уточненные приметы ее и Йошки. Более того, лейтенант добился, чтобы были отпечатаны листовки с фотографией подозреваемой для стендов «Их разыскивает милиция». Фотографию взяли у мужа.

Без десяти девять, как обычно, я подъехал в своей служебной машине к прокуратуре. И сразу обратил внимание на группу людей, собравшихся у входа. Все поголовно – пожилые мужчины, все как один,– смуглые. Цыгане.

Как только я поднялся на крыльцо, толпа обступила меня плотным кольцом. Заговорили разом, перебивая друг друга.

– Товарищ прокурор, избавьте нас от позора!…

– Что хотите сделаем!…

– Детям прохода не дают, дразнят!…

Я, ничего не понимая, стоял совершенно оглушенный. Шум голосов слился в единый гул, и уже нельзя было разобрать отдельных реплик.

Константин Трифонович, мой шофер, бросился на выручку.

– Граждане, граждане! Нельзя ли потише! – обратился он к собравшимся.– Как-никак государственное учреждение!…

Шум на мгновение утих. И я, воспользовавшись этим, громко спросил:

– Товарищи, что вы хотите? Только прошу говорить кого-нибудь одного!

Из толпы выдвинулся седой старик с пышкой бородой.

– Мы пришли просить за Земфиру Степную… Снимите ее фотографию! – произнес он поспешно, боясь, видимо, что снова поднимется гвалт.

– Знаете, здесь говорить неудобно,– сказал я.– Пройдемте ко мне в кабинет…

– Только не все! – добавил Константин Трифонович.

Посовещавшись, ходатаи делегировали со мной трех человек. В том числе и старика-самого старшего из собравшихся.

Прошли в мой кабинет.

Оказалось, что сегодняшняя демонстрация вызвана появлением в городе на стендах «Их разыскивает милиция» листовок с портретом Степной. Это задело честь южноморских цыган. О пропаже колье они узнали от мужа Земфиры.

– Товарищ прокурор,– заявил бородач,– могу по-» клясться, что Земфира не крала… Не могла она украсть… В нашей семье никогда не было воров,– гордо вскинул голову старик.

Выяснилось, что Земфира приходилась ему родственницей и он знал ее с грудного возраста.

Другие «делегаты» подтвердили мнение своего старейшины. На мой вопрос, почему она так внезапно скрылась из города, ходатаи ничего ответить не могли.

Мне показалось, что старейшина сделал какой-то знак остальным цыганам. И действительно, те, чинно поднявшись, попрощались и вышли.

Старик задержался и, откашлявшись, не без смущения сообщил, что, кажется, у Степной есть какой-то кавалер. Недавно он приезжал в Южноморск. И не исключено, что Земфира сбежала к нему.

– А где он живет? – спросил я.

– Пока не знаем,– ответил старик.– Но даю честное слово: мы сделаем все, чтобы узнать это…

– Ну что ж,– кивнул я,– хорошо. Этим вы поможете следствию.

На том мы и расстались.

Я тут же позвонил Геннадию Андреевичу и пригласил в прокуратуру. Он приехал вместе с инспектором Журом, рассказал о ходе следствия. А узнав о приходе цыган, заметил:

– То, что среди них существует такая солидарность, похвально. Но…– Оболенцев недовольно поморщился.– Вот что я думаю: не поторопились ли мы с помещением фотографии Степной на стенды «Их разыскивает милиция»?

Инспектор Жур принял это на свой счет.

– Я старался, чтобы как лучше,– сказал он обиженно.

– Я вас не виню,– сказал Оболенцев примирительно. Он выглядел устало и озабоченно.– Если говорить честно, Захар Петрович, мне кажется, мы вообще зашли в тупик…

– Разъясните, пожалуйста,– попросил я.

– Кабы я знал точно… Понимаете, масса несуразностей и глупостей в поведении Степной…

– Вы так считаете?

– С одной стороны, она вроде бы и сбежала из Южноморска, а с другой – не делала секрета, что едет в Краснодар… Просто абсурд… Может, она действительно ничего не крала и ей незачем скрываться?

– А по-моему, это объяснить можно,– заметил лейтенант.– Не по зубам, как говорится, оказалось ей это колье… Одно дело-украсть не особенно дорогую вещицу. А тут– драгоценность высшего класса! Кража в особо крупных размерах!

– Не знаю, не знаю,– покачал головой Оболенцев.– Не могу отделаться от сомнений…

– Главное – колье у нее!– с жаром сказал инспектор.– Факт установлен! В двух квартирах в Краснодаре предлагала купить драгоценности!

– Возможно и так,– пробормотал следователь.– Но ведь тоже глупость… Кому предлагала? Соседям своей родственницы! Они ее знают, она их нет. Вдруг кто-нибудь из них тут же сообщит в милицию?

– У нее не было другого выхода, как только рисковать,– сказал Жур.

– И все равно я не могу делать никаких выводов, пока не встречусь с ней. А вот когда это случится… Время идет…

– Может, приостановить следствие, пока мы ищем эту Степную?– посмотрел на меня лейтенант.

– Виктор Павлович, надо все-таки изредка заглядывать в уголовно-процессуальный кодекс,– усмехнулся Оболенцев.

– Заглядываю,– нахмурился инспектор.

– Тогда неплохо бы знать, что на основании статей сто тридцать третьей и сто девяносто пятой УПК РСФСР приостановить следствие можно лишь по истечении двухмесячного срока. А он еще не истек… Так что, слава богу, резерв у нас имеется…

– И приличный,– подтвердил я.– А насчет цыган… Если они предлагают помощь, почему бы не воспользоваться этим?

– Я не отказываюсь,– сказал следователь.

– Теперь о другом деле, которое вы ведете, то есть о краже магнитофона… Как двигается расследование?– поинтересовался я.

– Пока основная версия, которую мы разрабатываем,– магнитофон украл сын Земфиры… Карапетян говорила с приятелями Йошки…

– Ну и что?

– Есть пара моментов,– сказал Оболенцев.– Дружил с одним шалопаем, старше Йошки на три года… Так вот этот самый шалопай в настоящее время находится в детской колонии. Участвовал с группой таких же, как он, шпанят в ограблении магазинчика на рынке. Ночью забрались на территорию рынка, сбили с магазина замок, ну, и поживились…

– Йошка причастен к этому?– спросил я.

– Не доказано. Но, как говорится, с кем поведешься…– Следователь вздохнул.

– А второй момент?

– Перед самыми каникулами в классе, где учился Йошка, произошел инцидент. У одной ученицы из портфеля пропала книга Жака Ива Кусто, известного французского исследователя Мирового океана. Выяснилось, что книгу стащил Йошка. Сам сознался. Поэтому его простили и не стали выносить сор из избы…

– Да, неважные моменты,– сказал я.

– Естественно…

Я знал, что у самого Оболенцева дети были «пунктиком». По роду службы ему не раз приходилось встречаться с малолетними правонарушителями. Были среди них и такие, сознание которых уже сильно свернуто набекрень. Оболенцев как-то признался мне, что каждый раз у него больно сжималось сердце. Вспоминал своих Катюшу и Тимошку и думал: все ли сделано им, отцом, чтобы дочь и сын всегда оставались честными людьми? Добрыми и сострадательными. Потому что, по мнению Оболенцева, если в душе властвует добро, там не прорасти зерну жадности и зависти – самым опасным человеческим порокам…

– Ну а какое мнение о Йошке высказали его друзья?

– В смысле воровства – с ним этого будто бы не случалось,– ответил следователь.– Правда, как почти все пацаны в его возрасте, может залезть в соседский сад…

– Почему-то соседские яблоки всегда вкуснее своих,– заметил с усмешкой Жур.

– Это точно,– улыбнулся Оболенцев.– Все мы в детстве грешили этим… Помню, как-то мальчишкой отдыхал в деревне… Ох и доставалось от нас ближней колхозной бахче!… Так что считать это криминалом…– Оболенцев махнул рукой.– Но за Йошкой замечено, что он любит говорить о деньгах. Якобы копит… Так что это тоже момент не в его пользу,– серьезно закончил следователь.

После этой беседы прошло два дня. От Оболенцева не было никаких вестей. Я тоже не беспокоил его.

И вдруг среди ночи в моей квартире раздался междугородный звонок.

– Прокурор города Южноморска товарищ Измайлов?– спросил в трубке чеканный голос.

– Да, это я…

– С вами говорит дежурный Московского уголовного розыска, майор Леонов. Вот уже несколько часов разбираемся, а ничего не можем понять… К нам явилась гражданка Степная Земфира Николаевна…

– Когда задержали?– вырвалось у меня.

– Да не задерживали,– поправил меня майор.– Сама пришла.

– Значит, явилась с повинной,– сказал я с облегчением.– Наш угрозыск сбился с ног…

– У меня в руках как раз ваши ориентировки… Допросили ее. Уверяет, что кражу не совершала.

– А ее несовершеннолетний сын с ней?

– Да.

– Он тоже не залезал в чужую квартиру?

– Степная и это отрицает.

– Странно,– вымолвил я.– Тогда с какой стати она заявилась к вам?

– Говорит, если я вам так нужна и вы меня ищете – вот, собственной персоной… Еще возмущается! Не знаем, что с ней делать. Наш прокурор санкцию на арест не дает. Вот мы и решили связаться с вами.

Я задумался. В поведении Степной действительно, как сказал следователь Оболенцев, трудно было уловить логику. Сама явилась в милицию, а в краже не признается.

– Так как же быть с ней?– нетерпеливо спросил дежурный МУРа.

– Вы бы не могли помочь, чтобы Степная поскорее попала к нам?– спросил я.– Тем более и с билетами на южноморские самолеты очень трудно. Сезон, курорт…

– А что, поможем,– повеселел голос майора.– Как раз один наш товарищ летит завтра к вам отдыхать. Так что Степная полетит не одна…

– Очень хорошо,– сказал я.

– И к вам будет просьба, товарищ Измайлов. Так сказать, услуга за услугу…

– Какая?

– Устроить этого нашего товарища в гостиницу…

Я взялся выполнить просьбу работника МУРа.

После разговора с Москвой я тут же позвонил на квартиру Оболенцеву. Сообщение из Московского угрозыска было для него как снег на голову. Он забросал меня вопросами.

– Геннадий Андреевич, дорогой, я передал все, что слышал. И больше никаких подробностей не знаю.

– Да, да, Захар Петрович, понимаю,– спохватился Оболенцев.– Что ж, подождем до завтра.

– Когда будете проводить первый допрос Степной, пригласите меня. Идет?

Утром следующего дня следователь позвонил мне и сказал, что подозреваемая вылетела из Москвы. А в четыре часа дня я уже был в горуправлении внутренних дел. Допрос Степной проходил в кабинете Оболенцева. Сына Земфиры, Йошку, тоже привезли в милицию. Допрос его в другом кабинете проводили лейтенант Жур и Кармия Тиграновна Карапетян, в присутствии классного руководителя мальчика.

Земфира Степная была красива. Как говорится, в расцвете женской красоты. Самым приметным в ней были раскосые голубые глаза на смуглом лице. Разумеется, ее привлекательность несколько меркла от того состояния растерянности и подавленности, в котором она находилась.

– Расскажите, пожалуйста, Земфира Николаевна, как и почему вы пришли в Московский уголовный розыск? – задал вопрос Оболенцев после выполнения необходимых формальностей.

– А это… Ну увидела себя на витрине «Их разыскивает милиция»… И тут же пошла,– ответила Степная, комкая в руках уже изрядно помятый носовой платок.– Хотела узнать, почему меня на позор выставили…

Она замолчала.

Видимо, проведенная в МУРе ночь, полет и доставка в милицию сильно утомили ее. Особого волнения я не заметил. Усталость и какая-то отрешенность.

– Хорошо,– сказал следователь,– начнем по порядку… Когда, куда и с какой целью вы отправились из Южноморска?

– Когда? В прошлый четверг. В Краснодар… А поехала повидать свою родственницу. Василису Гуцульскую. Дело у меня к ней было… Я слышала, что в тех краях можно полечить сынишку. У Йошки сыпь на руке. Врачи говорят, что экзема… Я думала, Василиса поможет. Все-таки артистка в театре…

– И все? Другой причины не было?– спросил Оболенцев.

Допрашиваемая смущенно опустила глаза и промолчала.

– Так была или нет?– повторил вопрос следователь.

– Была,– со вздохом ответила Степная и махнула рукой.– Глупости все… Это я поняла окончательно в Москве.

– Что именно?– допытывался Оболенцев.

– Смешно и говорить… Хотела поступить в театр… Посчитала, что и в этом Василиса поможет. А ее в Краснодаре не было. Ну я сама пошла в театр. С заместителем директора говорила. Вежливый такой. Перво-наперво спросил диплом артистки есть? А откуда у меня диплом? Короче, он сразу сказал: без диплома могут взять только в театр «Ромэн». Это который в Москве… Ну я и подалась туда.– Она усмехнулась: – Что, не верите?

– Допустим, что все было именно так,– неопределенно сказал следователь.

– Не верите, вижу,– покачала головой Степная.– Московский майор тоже… А ведь я правду говорю…

– Ладно, продолжайте,– попросил следователь.

– Ну приехала я, значит, в Москву… Остановилась у одних хороших людей…

– У кого именно?– как бы невзначай поинтересовался Оболенцев.

– Вахрушиных. Они у нас чуть ли не каждое лето отдыхают. Лучшую комнату им сдаю. Обрадовались! Их сын Йошку в зоопарк повел, обещал еще в цирк… Так и не успели,– вздохнула Степная.

– А вы сами чем занимались в Москве? – задал вопрос Геннадий Андреевич.

– Разузнала, где этот самый «Ромэн» находится. Поехала, а театр, оказывается, за границей, в Японии… Петр Степанович все утешал меня. Говорит, наверное, это к лучшему…

– Кто такой Петр Степанович?

– Да Вахрушин же! Умный человек… Видит, что я переживаю. Вышел как-то со мной в сквер посидеть и по душам поговорить… Чем, мол, ты себе, Земфира, голову забиваешь? Зря хлопочешь, только сердце себе растравляешь. Подумай, говорит, какое мероприятие ты хочешь осуществить? Тысячи хотят стать артистками, а становятся единицы… О семье просил вспомнить… Я уж и сама сильно сомневаться стала. А что? Как глянешь вокруг в Москве – народу миллионы! А я кто? Песчинка с южноморского берега.

Степная замолчала, грустно глядя в окно.

Пока свое поведение она объясняла довольно-таки последовательно.

– Что было дальше? – спросил следователь.

– Дальше… Думаю, чего сидеть у моря и ждать погоды?… Решила домой подаваться… Напоследок хотела Йошку на «Ракете» покатать… Сели мы в метро, доехали до остановки «Речной вокзал». Вышли, я запуталась, растерялась… Потом смотрю, на какой-то улице люди стоят у витрины. Я подошла, хотела спросить, как нам попасть на пристань… Глянула на витрину и обомлела! Там фотография моя, и фамилия моя, и имя… Аж глазам своим не поверила. Думаю, сплю я, что ли? Даже за руку себя ущипнула… Нет, не сон. Схватила я Йошку за руку и снова в метро! А сама горю вся: кажется, все на нас только и смотрят… Я платок на самые глаза надвинула, чтобы не узнали… Еду, а в голове тарарам. Почему меня разыскивают? За что такой позор? Напутали, это точно! Что я такого сделала? Думала я, думала и решила: надо срочно идти в милицию и сказать, чтобы сняли мою фотографию… Такой позор, такой срам па мою головушку!…

Степная за время допроса впервые разволновалась. Смуглая кожа на лице стала отсвечивать густым румянцем.

– Почему вы решили идти именно в МУР?– спросил следователь.

– Неужто вы думаете, что я в кино не хожу?-несколько даже обиделась Степная.– Во всех картинах говорится, что в Москве главная милиция – МУР. Знаменитая Петровка, тридцать восемь,– сказала она серьезно.– Я спросила у женщины в метро, как туда добраться. Она рассказала… Вышла я на станции «Горьковская»… В общем, язык до Киева доведет… Подошла я к проходной, а милиционер не пускает. Спрашивает: вас вызывали? Я говорю: нет, но мне нужен ваш главный… Он: зачем? Я ему: надо, и все… А чего мне ему рассказывать? Если уж идти, так сразу к начальству…

– Наверняка? – чуть усмехнулся Оболенцев.

– Конечно! – энергично кивнула Степная.– Короче, тот нудный милиционер вывел меня из терпения. Ну я и выпалила: раз мои фотографии по всей Москве развесили, так я вот она, сама пришла! Он тут же куда-то позвонил. А с меня глаз не спускает… Прибежал другой милиционер, отвел меня к офицеру. Одна звездочка на погонах. Майор Леонов… Я назвала свою фамилию. Из Южноморска, говорю… Он очень серьезный стал. Спрашивает: значит, будем оформлять явку с повинной? А я и понятия не имею, о чем он толкует… Майор говорит: решила добровольно признаться в краже?… Я прямо подскочила на стуле: в какой-такой краже? Знать ничего не знаю! Ничего не крала! Никогда не крала! Ни у кого не крала!…

Степная все больше выходила из себя. Она стала выразительно жестикулировать, глаза засверкали. Платок упал на плечи, высвободив роскошные, тяжелые, черные, волнистые волосы.

– Вы не волнуйтесь, Земфира Николаевна,– мягко сказал Оболенцев.– Спокойнее, пожалуйста…

– Э-э! – резко взмахнула она рукой.– А вы сидели бы как… как памятник, если бы на вас такое наговорили? – Она вдруг неожиданно рассмеялась.– А майор спрашивает: куда я драгоценность дела? Отвечаю: в Краснодаре продала… Майор и вовсе сердитый стал. Говорит: уже даже продать успела, а сознаваться не хочешь… Тут позвонили ему по телефону. Он сказал мне: подумайте обо всем хорошенько. Вызвал молоденького милиционера, и тот меня в другую комнату отвел. Там какая-то пожилая женщина находилась…

– Сотрудница милиции? – спросил следователь.

Настроение у Степной менялось как-то мгновенно. Она вдруг сникла, плечи ее безвольно опустились, глаза потухли.

– Какая сотрудница,– устало сказала она, удивляясь недогадливости следователя.– Арестованная…

– Так и говорите, что вас отвели в камеру,– спокойно заметил Оболенцев.

– В камеру, в камеру,– согласно закивала Степная.– Та самая женщина спрашивает, за что меня арестовали? Я говорю: за то, что свое же кольцо продала… Она не верит. Темнишь, говорит, бабонька, за такие вещи не сажают…

– Погодите,– перебил ее следователь,– о каком кольце речь?

– Так я тоже сначала подумала, что вся заваруха из-за кольца. И когда снова пришла к майору, стала объяснять, что кольцо купил муж. Когда я Йошку родила… Стоит оно теперь рублей пятьсот, а я продала его в Краснодаре за триста… Деньги ведь кончились, а мне в Москву надо…

Появление какого-то кольца было неожиданностью. И для Оболенцева, и для меня. Что это – отвлекающий маневр? Хорошо продуманная версия?

Оболенцев, видимо, думал о том же, потому что настойчиво сказал:

– Пожалуйста, объясните все-таки, что это за кольцо?

– Потом объясню,– отмахнулась Степная.– Представляете, майор стал допытываться, куда я дела какое-то колье!– с неподдельным изумлением произнесла она.– Да я слыхом не слыхивала ни о каком колье! Клянусь сыном! Даже не знаю, с чем его едят… А майор говорит, будто бы я зашла в какую-то квартиру и украла дорогое колье… Зачем оно мне, а?

Она снова разволновалась. На сей раз не на шутку. Даже расплакалась. Оболенцев дал ей воды.

– Успокойтесь, Земфира Николаевна,– сказал я, когда она немного пришла в себя.– Давайте припомним некоторые события…

– Давайте,– кивнула Степная.– Мне скрывать нечего!

– Двадцать пятого мая, в позапрошлый четверг, вы были на Молодежном проспекте?– спросил я.

– Это когда холодина стояла?

– Да, было похолодание.

– Так я к Ванде поехала,– сказала Степная.– Подружка моя… Что в этом плохого?

– В котором часу это было? – продолжал я допрос.

– Днем.

– Точнее, пожалуйста,– попросил я.

– Могу сказать точно. Ванда просила прийти к пяти. Я пришла тютелька в тютельку.

– Фамилия вашей подруги Ванды? Адрес?

– Казначеева… Живет в шестнадцатиэтажке, в квартире номер сорок. На шестом этаже… Вернее, она снимает комнату…

Карцев тоже жил на шестом этаже. В сорок первой квартире.

– С какой целью вы шли к Казначеевой?– спросил я.

Степная смутилась. Я повторил вопрос.

– Понимаете, встретила ее накануне,– начала рассказывать она.– Похудела Ванда, вся какая-то издерганная… А всегда ведь веселая была, живая такая… Ну не удержалась я, спросила, что за кручина на сердце… Ванда призналась, что в последнее время прямо места себе не находит. Муж-то ее, Федор, работает механиком на сухогрузе. И все по заграницам плавает… Дошли до Ванды слухи, будто у него любовь с поварихой… Рассказывает и плачет. Умоляет: Земфира, ты все можешь по картам узнать. Изменяет Федор или нет… Ну как откажешь? Подруга ведь…

– Значит, просила погадать?– уточнил я.

– Ну да,– кивнула Степная и произнесла испуганно: – Только не подумайте, что за деньги! Честное слово, просто так, по-дружески…

– И вы согласились?

– Договорились на завтра. То есть на четверг, в пять вечера,– продолжала она уже спокойно.– Поднялась я на шестой этаж, звоню – никого…

– Вы были одна?

– Не одна, не одна! – поспешно сказала Степная.– Со мной Йошка увязался. Он может все подтвердить… И еще – грудная девочка на руках. Таня…

Я спросил, чья это была девочка. Степная рассказала нам то, что было уже известно следствию. Как соседка просила нянчить дочь, потому что ей надо было готовиться к выпускным экзаменам в техникуме.

– Так вот,– рассказывала дальше Степная,– позвонила я к Ванде, а ее нету. Что делать, не знаю. Думаю, может, она в рейс ушла?

– Кем работает Казначеева?

– Стюардессой. На теплоходе «Восток» – ответила Степная.– Но ведь Ванда говорила мне, что в рейс ей надо в пятницу, то есть на следующий день… Пока я раздумывала, Танька заплакала. Ну, значит, пеленку испачкала, менять надо. Ехать домой – девчонка обревется, жалко… Я позвонила к соседям… Одна старуха открыла, но не пустила. А в другой квартире открыл мужчина. Немолодой уже…

– Номер квартиры запомнили?– спросил я.

Степная задумалась, посмотрела на правую руку, потом на левую. Пошевелила губами.

– Вот по эту сторону,– наконец с удовлетворением ответила она, показывая правую руку.– Прямо рядом с лифтом…

Оболенцев машинально кивнул. Значит, речь действительно шла о квартире Карцева.

– Что было дальше? – задал я вопрос.

– Спросила, можно перепеленать у него ребенка? Он разрешил… Вообще, культурный такой, обходительный мужчина. Только суетливый очень… Помог мне. А сам вес на кухню бегал. Молоко у него там кипятилось…

– Долго вы пробыли у него?

– Минут десять-пятнадцать,– ответила Степная.– Я, конечно, поблагодарила его… Сделала свое дело и ушла… Позвонила к Ванде – дома. Я еще упрекнула ее: приглашаешь, а сама где-то бегаешь. Ванда стала извиняться, что в магазине в очереди стояла.

– Земфира Николаевна, а, помимо ванной, вы в другие помещения у соседа Ванды не заходили? – спросил Оболенцев.

– А чего мне там делать?– с недоумением произнесла Степная.

И осеклась. Видимо, этот вопрос ее озадачил.

– Постойте, постойте,– прищурив глаза, вымолвила она.– Так это… Так это, значит, у того мужчины пропало колье?

– У него,– кивнул следователь.– Фамилия соседа вашей подруги – Карцев.

– И этот самый Карцев сказал, что украла я?! – возмутилась Степная.– Да как у него язык повернулся! А еще такой вежливый, культурный… Ай-я-яй! – качала она головой.– Бог ему этого не простит, попомните мои слова!

Мы еще минут сорок допрашивали Земфиру Степную. По деталям уточняли пребывание ее и сына в квартире Карцева. Степная утверждала, что не заходила ни на кухню, ни в комнату. А что делал Йошка, пока она возилась с девочкой в ванной, не помнит.

Кражу колье категорически отрицала.

– Какую драгоценность вы предлагали купить у вас соседям Гуцульской в Краснодаре?– спросил Оболенцев.

– Я ведь уже говорила! Продала кольцо, подарок мужа! Нужны были деньги на поездку в Москву…

– Кому вы его продали?

– Женщине.

– Незнакомой?– с недоверием произнес следователь.

– Да, незнакомой,– подтвердила Степная.

– А где именно?

– В Краснодаре, на рынке… Пятьсот стоит, а я за триста отдала. Жалко, конечно, но ничего.– Она махнула рукой.– Это дело наживное… Зато Йошка побывал в Москве, да и я поумнела. Теперь перестану голову себе глупостями всякими забивать…

– Ладно,– сказал следователь.– Давайте снова вернемся к событиям двадцать пятого мая… Вы долго пробыли у Ванды Казначеевой?

– Часа полтора просидели…

– И сын был с вами все время?

– А чего ему возле нас околачиваться? – ответила Степная.– Чай попили, и я отослала Йошку домой… Зачем ему знать, что я… Ну что в гадаю?

– Вы помните точно, когда он ушел?

– В начале седьмого.

– А когда он пришел домой?– спросил Оболенцев.

– Мы возвратились почти одновременно – я в восемь, а Йошка на несколько минут раньше.

– Он говорил, где был, что делал?

– Да. Дружка своего встретил… А вот что они делали, не сказал…

– Имя, фамилия друга?

– Звать Леней, а фамилию не знаю…

– Они что, вместе учатся? – задал вопрос Оболенцев.

– Нет. Леня старше моего Йошки и учится в другой школе…

– Вы когда-нибудь видели его?

– Ни разу,– сказала Степная.– Они встречались где-то на водной станции… Йошка все мечтает заняться подводным плаванием. Но мал еще для этого…

Уставший за время долгого допроса Оболенцев при упоминании о дружке Йошки приободрился и повел разговор энергичнее, напористее.

– Ваш сын в тот вечер принес что-нибудь домой? – спросил он.

Степная задумалась, потом сказала:

– Ну да, вспомнила! Маску для плавания. Я спросила, откуда у него? Он сказал, что Ленька подарил…

– Ладно. Теперь скажите, что делали вы после встречи с Казначеевой?

– Да прямо домой поехала. Танюшку совсем сморило, уснула на руках…

– По дороге никуда не заходили?

– На Молодежном проспекте хорошая кондитерская,– ответила Стенная.– Я забежала туда, торт купила…

Оболенцев пытался осторожно прощупать Степную насчет квартиры Муратовых и исчезновения у них магнитофона. Но Земфира на это не реагировала. По ее словам, Йошка совершенно был равнодушен к магнитофонам.

А в это время в другой комнате горуправления тоже проходил допрос. Йошки Степного.

Допрос несовершеннолетнего… Это всегда таило разного рода неожиданности. И отличалось от допроса взрослого, как небо и земля. Приходилось учитывать массу факторов, связанных с особенностями психики детей.

Например, ребенок часто фиксировал такие детали и подробности, которые не затрагивали сознания взрослых. Но в то же время дети редко могли передать общую картину виденного или случившегося. Наверное, потому, что круг их интересов, их внимание затрагивает совершенно другое, чем старших.

Ну а насчет фантазии и говорить нечего. Может занести так далеко, что и не поймешь, о чем речь.

Больше всего приходилось опасаться, если несовершеннолетний на допросе говорил гладко, словно вызубренный урок. Из этого можно было сделать вывод, что ребенка явно кто-то подучил, зная, что дети легко внушаемы.

Имелись еще аспекты чисто педагогического и нравственного порядка. Не касаться вопросов, травмирующих психику ребенка. Это, пожалуй, самая деликатная сторона и самая трудная. Ведь разговор идет вокруг преступления. И частенько затрагивает при этом близких или друзей допрашиваемого. Вот и лавируй, как на перекате. Кругом подводные камни…

Готовясь к допросу сына Земфиры, Оболенцев, Карапетян и Жур думали о том: подготовила мать Йошку или нет? И, если подготовила, как прорваться к истине?

Обговорили и с учителем, какие вопросы будут заданы мальчику. (Закон предусматривает, что допрос несовершеннолетнего можно проводить с педагогом или родителями.)

Йошка оказался невысоким крепышом с хорошо развитой грудью, живым лицом и кудрявыми волосами. В отличие от матери он имел карие глаза. А вот черты лица – отцовские. Скуластенький, с чуть вздернутым носом.

Начала Карапетян:

– Я слышала, ты здорово умеешь нырять с маской…

– Да,– несколько растерялся мальчик, но в то же время было видно, что это ему лестно.– Я люблю наблюдать, что творится под водой…

– Увлечение?

Контакт явно налаживался.

– У кого увлечение, а у меня – настоящее. Хочу стать фотохудожником,– неожиданно твердо, почти по-взрослому заявил Йошка.– Буду снимать рыб разных, медуз, крабов…

– То есть подводным фотографом,– уточнила Кармия Тиграновна.– А почему тебя интересует именно море?

– Это же так здорово!– с неподдельным восторгом воскликнул мальчик.– Жаль, у меня нет акваланга… С одной маской под водой больше минуты не выдержишь…

– У тебя и ласты есть?

– Да. Нырнешь и смотришь. Мальки тычутся в руку, щиплют за волосы… А поднимешь со дна камень, рыбка шасть туда, где муть поднимется! Думают, добычу возьмут…

Йошка даже глаза закрыл от удовольствия, вспоминая, наверное, не раз виденную картину.

– Значит, мечтаешь об акваланге?– продолжала Кармия Тиграновна.

– И бокс с фотокамерой. Такой, герметичный. Чтобы вода не попадала…– Мальчик вздохнул.– Дорого. Знаете, сколько надо копить деньги?

– А папа с мамой?– спросила Карапетян.– Не хотят покупать?

– Папка говорит, что денег не жалко,– ответил Йошка.– Они боятся. Рано мне нырять. Маленький. Еще утону…

«Так вот почему он копит деньги»,– подумала Кармия Тиграновна.

А Жур вспомнил, как сам в детстве мечтал купить заветный спиннинг. И радовался, когда кошечка (теперь смешно, но кошечка-копилка была именно такой, какой изображают ее на своих рисунках карикатуристы) тяжелела от двугривенных, выдаваемых родителями на кино и мороженое…

Когда Карапетян осторожно поинтересовалась, как получилось, что Йошка стащил у своей одноклассницы из портфеля книгу Кусто о подводных исследованиях, мальчик искренне удивился:

– Не стащил, а сменял! Я ей вместо нее «Королеву Марго» в портфель положил… Ведь девчонки обожают про любовь…

– Ты считаешь, что это просто обмен?– усмехнулась Кармия Тиграновна.

– Ну да! Она ведь не хотела по-хорошему!

«Что ж, тут действительно вопрос не такой однозначный, как рассказали в школе,– решила инспектор.– Сменял…»

Карапетян перешла к взаимоотношениям Йошки с тем подростком, который сидел в детской исправительной колонии. И выяснилась любопытная деталь. Котик – так называли школьники между собой малолетнего преступника, фамилия которого была Котиков,– завоевал сердце Йошки тем, что раз и навсегда избавил мальчика от обидных насмешек. Оказывается, Йошку дразнили за его курносый нос. Началось это с того, что сын Земфиры на одном из вечеров художественной самодеятельности спел известную песню о «носиках-курносиках». И пошло. Йошку стали дразнить «Носик-Курносик», доводя его до слез. Однажды Котик накостылял одному из обидчиков Йошки. Насмешки прекратились. Карапетян поинтересовалась, не пытался ли Котик вовлечь Йошку в компанию хулиганистых подростков. Тот сказал, что нет.

Перешли к событиям двадцать пятого мая, когда мальчик с матерью побывал в квартире Карцева.

Йошка поведал об этом случае так же, как и его мать и сам Карцев. Однако рассказ мальчика был настолько своеобразен, что можно было прийти к выводу: к беседе с ними его никто заранее не готовил.

По словам Йошки, Земфира Степная в комнату не заходила, побывала лишь в ванной.

– А ты?– задал вопрос теперь уже Жур.

– От нечего делать зашел в комнату,– просто ответил Йошка.

– Квартира тебе понравилась?– как бы невзначай поинтересовался инспектор и уточнил: – Обстановка, вещи?

– Не-а,– мотнул головой Йошка.– Старье… Вот лошади – это здорово!

– Ты имеешь в виду ковер?– сказал Жур, вспомнив о роскошном сибирском ковре.

– Да.

– Вот ты хочешь быть фотохудожником…– начал Жур.

– Да, очень. А что?

– Как тебе понравились старинные фотографии?– задал неожиданный вопрос лейтенант.

– Старинные?– удивился Йошка.– Это какие?

Вопрос был очень важен. Если мальчик побывал на «половине» матери Карцева, за занавеской, то наверняка увидел бы галерею снимков предков Виталия Васильевича. А если нет, то он не шарил в трельяже, где лежало колье.

– Неужели ты не заметил их?– продолжал инспектор.– По-моему, это еще дагерротипы… Знаешь, что такое дагерротипы?

– Еще бы! – ответил с некоторой обидой Йошка.– Так называли первые фотографии. По имени изобретателя Дагерра.

– Ну, братец,– улыбнулся Жур,– можешь смело вступать в телевизионный клуб «Что? Где? Когда?»… Смотришь по телевизору?

– Ни одной передачи не пропускаю,– с гордостью ответил Йошка, польщенный похвалой.

Виктор Павлович задал еще несколько вопросов, из ответов на которые выходило, что Йошка не заглядывал за занавеску, отделяющую уголок матери Карцева. А там стоял трельяж, из которого было украдено колье.

Теперь предстояло выяснить, что делал Йошка после ухода из квартиры Карцева.

Мальчик рассказал, что вместе с матерью зашел в соседскую квартиру, к тете Ванде. Та напоила их чаем, после чего Земфира отправила сына домой.

– И ты пошел?– спросила Карапетян, снова беря нить допроса в свои руки.

– Только в вышел из дома тети Ванды, смотрю – Ленька стоит,– ответил Йошка.

– Какой Ленька?– заинтересовалась Кармия Тиграновна.

– Лавров,– продолжал невозмутимо рассказывать Йошка.– Говорит: помоги мне магнитофон свой достать…

Карапетян и Жур обменялись мгновенными взглядами. Но то, что сообщил дальше Йошка, выглядело настолько просто и в то же время невероятно, что оба инспектора опешили.

А Йошка рассказал такую историю.

Леонид Лавров учился в девятом классе. А с Йошкой они познакомились на водной станции, где Лавров занимался в секции подводного плавания. Йошка приходил на занятия в качестве зрителя, болельщика, лелея страстную мечту записаться самому в эту секцию.

Можно сказать, сын Земфиры стал верным «оруженосцем» своего старшего друга. Был счастлив, когда тот давал ему нести сумку со спортивными принадлежностями, стоял в очереди за мороженым, относил записки знакомой Лаврова и оказывал другие мелкие услуги.

В тот вечер хмурого холодного дня, остановив Йошку, Лавров попросил залезть его через форточку в квартиру Муратовых. По словам Лаврова, там жили его друзья, которым он дал на время свой магнитофон. Приятеля нет дома, а «Тайнер» был нужен Лаврову позарез: у Люси Крутовской (той самой, которой Йошка носил записки) день рождения, и Леонид обещал принести свою классную машину и обалденные записи.

Чтобы убедить Йошку в правдивости своих слов, Лавров подсадил его на карниз окна. Действительно, в комнате на тумбочке стоял магнитофон Лаврова. Его-то уж Йошка знал отлично: «Тайнер» с рожицами Зайца и Волка из «Ну, погоди!» на передней панели.

Йошка выполнил просьбу закадычного друга. Затем они поехали на квартиру Лаврова. Йошка (с магнитофоном в руках) ждал Леонида во дворе. Тот вынес обещанную награду за содействие – японскую маску для ныряния. Там и расстались. Лавров отправился на день рождения, а Йошка – домой.

Когда сын Земфиры описал внешность Лаврова, у инспекторов не осталось никаких сомнений, что речь шла о том «акселерате», которого разыскивала Карапетян.

– Посидите, пожалуйста, с мальчиком,– попросила учителя Кармия Тиграновна, а сама дала знак Журу выйти в коридор.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Виктор Павлович, когда они вышли из комнаты.

– Кажется,– ответила Карапетян.– Ведь «Тайнер» в комиссионку сдал некто Сергей Львович Лавров! Уверена, что это отец Лени.

Был вызван с допроса Земфиры Степной следователь Оболенцев. Узнав о показаниях Йошки насчет магнитофона, он попросил немедленно пригласить в управление Лавровых – отца и сына.

Первым разыскали Леонида: он находился дома. Юноша был очень напуган, но при этом все время твердил, что «Тайнер» его. А если кто и виноват во всем, то только отец, Сергей Львович.

Постепенно из его показаний вырисовывалась картина происшедшего.

Этот самый «Тайнер» подарила Лаврову бабушка. Год назад. Но отцу и матери не нравилось, что Леня слишком много времени уделяет своему увлечению рок-музыкой. Родители грозили, что отберут магнитофон. Свою угрозу отец выполнил, сдал «Тайнер» в комиссионку. Это случилось девятнадцатого мая.

Насколько велико было потрясение подростка, можно понять хотя бы из того, что Леонид каждый день, с самого открытия магазина, являлся туда проверить, продана дорогая его сердцу вещь или нет. Все его мысли были направлены на то, чтобы вернуть магнитофон любым путем. Леонид обегал всех родственников, занимая деньги. Но чтобы выкупить «Тайнер», их было явно недостаточно. На его беду, бабушка находилась в отъезде. Уж кто-кто, а она выручила бы своего любимого внука непременно.

Двадцать первого мая Муратов купил магнитофон. Леонид описал сцену, как он хотел на улице перекупить свой «Тайнер». Как известно, ему это не удалось. Затем Лавров узнал квартиру, где живет Муратов.

И вот наступило двадцать пятое мая. День, очень важный для Леонида. Он действительно обещал Люсе Крутовской прийти на день рождения с магнитофоном. Но «Тайнер» находился у Муратова. По мнению Леонида, оставалось только одно – выкрасть магнитофон.

Услышав под окнами Муратовых, что они уходят в кино, а затем убедившись в этом, так сказать, воочию, Леонид взобрался на карниз и попытался вытащить «Тайнер» с помощью рыболовного крючка, благо форточка была открыта. Но это кончилось неудачей. Пролезть в форточку Лавров не мог – мала для него. Он уже хотел было отказаться от своей затеи, но тут встретил Йошку. Мальчик даже не заподозрил, что участвует в краже,– так велико было его доверие к другу…

Отец Леонида, заместитель директора автобазы, узнав о поступке сына, был, что называется, оглушен. И пообещал превратить его в лепешку. Лавров-старший прямо кипел от негодования.

– Послушайте, Сергей Львович,– сказал ему Оболенцев,– ну разве это метод воспитания – отнимать у сына любимую вещь? Да еще не вами подаренную…

– Если бы я знал с самого начала, вообще запретил бы приносить в дом эту заразу! – мрачно заявил Лавров.– Парня словно подменили. С утра до вечера у него одна забота, одни и те же разговоры… И словечки, я вам скажу! «Забойный рок», «долбежник», «клевая колонка»… Уроки забросил совсем. Еле-еле на тройках вылазил. А раньше чуть ли не в отличниках ходил… Что мне оставалось делать, а? По-хорошему не понял, вот я и пошел на крайность…

– И эта крайность обошлась еще дороже,– заметил следователь.– Уголовным делом…

Забегая вперед, скажу, что, учитывая возраст Лаврова-младшего (ему еще не исполнилось шестнадцати лет), уголовное дело в отношении его было прекращено, а материалы Оболенцев передал в комиссию по делам несовершеннолетних При исполкоме горсовета.

Магнитофон «Тайнер», который находился у Люси Крутовской, возвратили Муратову.

Но оставалась еще нераскрытой кража колье у Карцева. Это было посложнее. Виновность или невиновность Земфиры Степной и ее сына следовало еще доказать.

Первым делом следователь Оболенцев встретился с Вандой Казначеевой, подругой Земфиры. Та подтвердила, что действительно она приглашала Степную к себе в гости к пяти часам вечера. Но в тот день – двадцать пятого мая – сама задержалась в универмаге – давали югославские сапоги – и вернулась домой минут пятнадцать-двадцать шестого. Еще подумала, что Земфира, не застав ее, наверное, ушла. Но тут раздался звонок в дверь. Подруга рассказала, что ей пришлось обратиться к соседу Ванды с просьбой перепеленать в его квартире ребенка.

То, что Степная могла предупредить подругу дать следователю нужные показания, исключалось. Оболенцев допросил Казначееву в порту, как только она сошла с теплохода «Восток», который находился в круизном рейсе с двадцать шестого мая.

Оболенцев пригласил к себе потерпевшего Карцева и сообщил, что женщина, побывавшая у него в квартире двадцать пятого мая, найдена.

– Поздравляю, коллега! – не удержавшись, воскликнул Карцев.– Ну, знаете…– Он развел руками.– У меня нет слов! У нас в Южноморске, в этом коловороте людей!… Впрочем, я верил в вас…

– Найти-то нашли, но она полностью отрицает свою причастность к краже колье,– охладил пыл Карцева следователь.– И похоже, что так оно и есть…

– Да?– разочарованно, как показалось Оболенцеву, произнес потерпевший.– Вы действительно убеждены, что не она?…

– Стопроцентной уверенности нет, по…

– Ага, значит, сомнения в ее невиновности есть.– Карцев на минуту задумался.– Что это за гражданочка?

Следователь коротко рассказал. Больше всего Карцева расстроило, что муж Степной – инвалид.

– Боже мой, какое горе в семье! – сокрушался Виталий Васильевич.– Поверьте, мне бы не хотелось, чтобы оно еще усугубилось несправедливыми обвинениями против этой несчастной женщины… Ни в коем случае! Не кроется ли тут общепринятая ошибка?

– Простите,– заметил Оболенцев,– подозрения по поводу Степной высказали первый вы…

– Стереотипность мышления,– виновато улыбнулся Карцев и добавил: – Однако я привел только факты. Можем поднять мое заявление, мои показания… Только факты, и ничего, кроме фактов!

– Я помню их очень хорошо,– сказал Оболенцев.– Попробуйте лучше, Виталий Васильевич, вспомнить, не был ли у вас, помимо Земфиры Степной, кто-нибудь в квартире двадцать четвертого мая, когда вы в последний раз видели колье, и двадцать пятого?

– Никого не было,– твердо произнес потерпевший.– Я это уже говорил неоднократно.

– Подумайте,– настаивал следователь.– Может быть, вы заметили что-нибудь необычное? В обстановке, в расстановке вещей?

Карцев некоторое время сидел молча, задумчиво глядя в пол перед собой.

– Знаете, Геннадий Андреевич,– начал он,– может, мне показалось…– Карцев замолчал.

– Ну говорите,– нетерпеливо произнес следователь.– Говорите же!

– Как будто замок в двери стал пошаливать… Да-да, раньше работал как часы, а теперь заедает… Иной раз промучаешься несколько минут, прежде чем отопрешь.

– Вы хотите сказать…

– Не пользовался ли кто отмычкой? – высказал предположение Карцев.– И повредили…

– Почему вы раньше ничего не говорили об этом?– строго спросил следователь.

– Не придал значения,– виновато пожал плечами Виталий Васильевич.– А возможно, оказался в плену первоначального предположения… У следователей ведь тоже такое случается.

Оболенцев записал в блокнот: «Исследовать замок». А сам подумал: «Лучше поздно, чем никогда».

Он еще и еще раз просил Карцева припомнить, знал ли кто-нибудь из знакомых о существовании колье. Виталий Васильевич отвечал на этот вопрос отрицательно. Впрочем, не очень уверенно.

Заканчивая допрос, Оболенцев поинтересовался здоровьем матери Виталия Васильевича.

– Произошло чудо! – чуть ли не со слезами на глазах ответил Карцев.– Даже врачи не верят… Но мама, кажется, выкарабкалась. Уже говорит. Ее даже потихонечку водят по палате!

– Рад за нее и за вас,– искренне произнес Оболенцев.– Наверное, нам придется побеспокоить ее…

– Это уж вы спрашивайте разрешение врачей,– сказал Карцев.– Я понимаю, что для следствия очень важны ее показания… Но можно ли пока скрыть от мамы сам факт хищения? Поймите, человек только что стоял у края могилы…– Виталий Васильевич с мольбой посмотрел на Оболенцева.

– Это я вам обещаю,– кивнул Геннадий Андреевич.

– Вы не можете себе представить, как я благодарен вам! – прочувствованно сказал Карцев.

Анна Викентьевна Карцева возлежала на высоко поднятой подушке. Это была глубокая старуха с пергаментным лицом и редким седым пухом на голове, сквозь который просвечивала желтоватая, в старческих пятнах кожа. Но в манере говорить, жестах (она двигала только правой рукой, левая безжизненно лежала поверх одеяла) все еще чувствовалась какая-то стать.

Что удивило Оболенцева – на пальцах Карцевой сверкали кольца (о них упоминал Виталий Васильевич), а с шеи на грудь, на больничный халат, спускалась нитка жемчуга.

Врач, присутствующий при допросе, предупредил следователя, что разрешает беседовать с больной буквально несколько минут. И просил не говорить ничего такого, что могло бы взволновать его пациентку.

Оболенцев начал с того, что сказал Анне Викентьевне комплимент: как она хорошо выглядит, значит, дело идет на поправку.

– Дай-то бог,– улыбнулась старушка.

– Даст, даст,– кивнул следователь.– И держитесь вы молодцом… Вот, я вижу, даже все свои лучшие украшения надели…

– Это разве лучшие,– вздохнула Карцева.– Лучшие давно проданы. Во время войны и после…

– Не скромничайте, Анна Викентьевна,– улыбнулся Оболенцев.– Жемчуг хорош…

– Да, очень хорош,– согласилась старушка.– Я снимаю его только на ночь… Вы знаете, это ведь живое существо.– Она благоговейно поднесла руку к бусам и стала нежно перебирать их пальцами.– Чтобы поддержать в нем жизнь, надо его носить. Ибо жемчуг может умереть… На средневековом Востоке считалось, что между собой соперничают лишь рубин, изумруд и жемчуг… Им нет равных среди других драгоценных камней…

Карцева говорила вполне здраво, и это обнадеживало следователя. Однако, помня о лимите, установленном врачом, он мягко перебил больную:

– У вас есть еще, я слышал, дорогое, очень красивое колье…

– Это вы о «Гришкином» колье? – переспросила старушка.– Оно дома.

– Почему «Гришкино»?– в свою очередь спросил Оболенцев.

– Так его называют в нашей семье,– пояснила Карцева.– Оно связано с именем Григория Ефимовича Распутина… Надеюсь, слышали о таком?– Она вздохнула и добавила:– Недоброй памяти… Мои батюшка и матушка не любили Распутина… Вы, конечно, читали, что это был за человек?

– Выдавал себя за святого,– кивнул Оболенцев.– Имел сильное влияние на последнего царя, Николая Второго, и его жену… Был убит незадолго до революции.

– Совершенно верно,– с удовлетворением произнесла Анна Викентьевна.– Да, это была знаменитая личность… А колье, о котором вы говорили, я не ношу. И никогда не носила… Это ведь национальная реликвия. Достояние народа.

– Как оно попало к вам?– спросил Оболенцев, заинтересовавшись словами Карцевой.

– Печальная история… Мой дядюшка Карл Иванович, барон фон Валленшток, подарил это колье своей супруге… Следует отметить, что тетя Анастази была необыкновенно красива! В Санкт-Петербурге мало нашлось бы таких красавиц! Да что в Петербурге! Тетя Анастази блистала в Париже!… Она всегда носила туалеты фиолетовых тонов… Богиня! Сошедшая с небес богиня… Так и помню ее – в черном лакированном экипаже с пурпурной обивкой внутри, шестерка вороных цугом…

Анна Викентьевна ударилась в воспоминания. И что удивительно – приводила такие подробности своих детских впечатлений, что следователь диву давался.

Он с тревогой в душе слушал старушку, боясь, что до главного дело не дойдет. К счастью, врач, кажется, сам увлекся рассказом пациентки и забыл о времени.

Наконец Карцева приблизилась к тому, каким образом колье оказалось в их семье. По ее словам, эту драгоценность царедворцу Распутину подарила в свое время императрица Александра Федоровна, чьим особым расположением пользовался Григорий Ефимович. Затем колье попало к некоей Лохтиной.

Далее следовал рассказ, кто такая Лохтина.

Ольга Владимировна Лохтина, фанатично преданная «святому старцу» Распутину, тоже одно время пользовалась покровительством царицы. И в своих письмах к ней подписывалась «юродивая Христа ради». В свою очередь, тетушка Карцевой, баронесса фон Валленшток, бывала у Лохтиной. Увидев как-то у нее «Гришкино» колье, она вознамерилась во что бы то ни стало заполучить его. Карлу Ивановичу, супругу несравненной Анастази, стоило это чуть ли не годового дохода с имения в Орловской губернии.

Закончила эту историю Анна Викентьевна действительно печально. Ее тетушка Анастази любила верховую езду. В имении для этого содержалось несколько прекрасных скакунов, закупленных в Австро-Венгрии и Англии. Однажды лошадь под баронессой понесла. Наездница растерялась, не смогла с ней справиться и расшиблась насмерть.

Что и говорить, горе буквально сломило несчастного Карла Ивановича. Он оставил Россию и вскоре умер в Шотландии, где безуспешно пытался забыться. Но перед отъездом из России он подарил колье Анне Викентьевне, любимой племяннице трагически погибшей супруги. Продать колье он не пожелал – гордость не позволяла. Оставить при себе не мог – слишком уж тяжелую утрату оно напоминало ему…

– Самое интересное в «Гришкином» колье – изумруды,– рассказывала Анна Викентьевна.– Эти камни обработаны самим Яковом Коковиным…

Об этом Оболенцев уже знал от сына Карцевой и поэтому спросил: знает ли кто из друзей или знакомых Анны Викентьевны, что у нее имеется столь редкая и дорогая вещь?

– Какие друзья в моем возрасте? – печально произнесла старушка.– Это в молодые годы они есть. А чем старше становишься, тем больше теряешь старых, а новых приобрести невозможно… когда свеча догорает, вокруг никого, одни воспоминания…

Следователь стал задавать ей наводящие вопросы о жизни в Южноморске. И – удивительное дело – то, что было с Карцевой в последний этап жизни, она помнила очень плохо. Путалась, а то и вовсе говорила несуразицу.

«Странная штука человеческая память,– подумал Оболенцев.– Она так ярко хранит то, что было в детстве, и совсем не бережет происходящее в позднее время».

– О колье знали Филатовы,– неожиданно сказала Анна Викентьевна.

– Кто такие Филатовы?– ухватился за ускользающий кончик следователь.

– Дима и Полина,– ответила Карцева.– Мы дружили семьями в Вятке…

– Вы хотите сказать, в Кирове? – поправил ее Оболенцев.

– Да, да, в Кирове. Это я по привычке. Старожилы любят называть его по-старинному – Вяткой…

Но дальше воспоминания не двинулись. Карцева явно утомилась. На это обратил внимание и врач, который предложил следователю заканчивать допрос. Оболенцев с трудом упросил дать ему еще пару минут.

– Выпала вам дорога, Виктор Павлович, в город Киров – сказал следователь Оболенцев лейтенанту Журу, когда они встретились после посещения Геннадием Андреевичем матери Карцева. И пояснил: – Там наши потерпевшие жили до переезда в Южноморск.

– Давно?– поинтересовался инспектор.

– Восемь лет назад… Оказывается, Карцев работал в Кирове адвокатом… Есть там одна семья. Филатовы. По словам Анны Викентьевны – их близкие знакомые. Хотя сам Карцев сказал, что это друзья матери, а не его… Анна Викентьевна сообщила, что эти самые Филатовы знали о колье.

– Филатовы,– повторил Жур.– Координаты имеются?

– Приблизительные. Но я уверен, вы быстро их отыщете… И постарайтесь, Виктор Павлович, выявить других людей, знавших Карцевых. Может быть, там нападем на след похитителя колье…

На следующий день инспектор Жур был уже в Кирове.

Как показалось Журу, его жители были влюблены в свой город. При первой же встрече с коллегой – работником угрозыска – тот с гордостью сообщил лейтенанту, что в Вятке провели свои юношеские годы известный писатель, автор «Алых парусов» Александр Грин, знаменитый невропатолог и физиолог Бехтерев и основатель космонавтики Константин Эдуардович Циолковский. Любил этот город и великий русский сатирик Салтыков-Щедрин, который в своих произведениях вывел его под названием Крутоярск. И конечно же, в первую очередь был назван самый почитаемый земляк – Сергей Миронович Киров.

Да и сам Жур сразу почувствовал обаяние города, пройдясь по набережной Вятки – ясной, спокойной речки, вокруг которой на трех крутых горах возник когда-то сей град, раскинувшийся теперь довольно широко.

Ему говорили, что он особенно хорош в мае, когда цветет черемуха. А сейчас уже стояло лето, но не жаркое. Зелень в садах и скверах была свежая, просторные площади украшены богатыми цветниками.

Разыскать знакомых Анны Викентьевны Карцевой оказалось делом не сложным. Дмитрий Петрович и Полина Юрьевна Филатовы были пожилыми людьми. Оба – на пенсии. Дмитрий Петрович работал в свое время художником-реставратором.

Филатовы имели свой дом. Обстановка говорила, что они были весьма состоятельны.

Когда инспектор завел разговор о Карцевой, Полина Юрьевна стала живо интересоваться, как та живет в Южноморске, довольна ли тем, что переехала на юг, к морю.

– Она сейчас хворает,– ответил неопределенно Жур.– Лежит в больнице.

– Да, да, да,– печально закивала Филатова.– Возраст…

– Странно, как она вообще дотянула до таких лет со своим чудным сыночком,– усмехнулся Дмитрий Петрович.

– Митя,– укоризненно сказала его супруга,– зачем ты так?… Виталий Васильевич человек большой культуры…

– Тебя всегда завораживало его дворянское происхождение!– раздраженно ответил Филатов.– Только происхождение еще ничего не значит! С виду – наливное яблочко, а внутри…

– У каждого есть свои недостатки,– философски заметила Полина Юрьевна.– Нельзя также забывать, что это были наши лучшие друзья…

– До поры, до времени,– хмыкнул Дмитрий Петрович.

Наблюдая за их перепалкой, лейтенант подумал: «Наверняка между Карцевым и Филатовым пробежала какая-то кошка».

– Нужно думать о людях хорошее,– заключила хозяйка.– И вообще, Виталий Васильевич лично у меня вызывает чувство сострадания… Так не повезло в жизни…– покачала она головой.

– Сам виноват,– буркнул Дмитрий Петрович.

Жур осторожно завел разговор о том, известно ли Филатовым, что у Анны Викентьевны есть дорогое колье.

– «Гришкино», что ли?– сразу откликнулась хозяйка.

– Да, с бриллиантами и изумрудами,– подтвердил лейтенант.

– Анна Викентьевна один раз показывала его мне,– сказала Филатова.– Ну я не знаю, кто в наше время позволил бы себе носить его! Это же целое состояние!

– Вы не знаете, кто из круга ваших общих знакомых также был в курсе?– продолжал инспектор.– Может быть, повышенно интересовался «Гришкиным» колье?

При этих словах Дмитрий Петрович почему-то смутился, откашлялся и ответил:

– Нет, молодой человек, нам это неизвестно.

– Почему же, Митя?– вскинула брови его жена.– А Сабуров?

– Откуда мне знать,– мрачно ответил хозяин.– Это вы с ним чаевничали у Карцевых чуть ли не каждый день…

Жур расспросил, кто такой Сабуров, где живет. И отправился к еще одному знакомому Анны Викентьевны.

Сабуров оказался глубоким старичком. У него был явный склероз. Но лейтенанту все же удалось выудить у него кое-что.

Оказывается, «Гришкиным» колье очень интересовался… сам Дмитрий Петрович Филатов. Он все уговаривал Карцеву продать ему редкую драгоценность. По словам Сабурова, художник-реставратор всю жизнь вкладывал деньги в «непреходящие ценности» – золотые вещи, драгоценные камни, картины, дом. Детей у Филатовых не было, а доход они имели весьма приличный.

Но Анна Викентьевна не хотела расставаться с колье ни за какие деньги.

На вопрос, почему Дмитрий Петрович недолюбливает Карцева, Сабуров ответил:

– Перед самым отъездом Анны Викентьевны с сыном из Кирова между Филатовым и Виталием Васильевичем произошла какая-то ссора. Вплоть до того, что Дмитрий Петрович чуть не ударил Карцева по лицу.

– Из-за чего ссорились, не знаете?– спросил лейтенант.

– Нет,– покачал головой старичок.– В старое время такие вещи кончались дуэлью. А в наше – побранились, потом распили бутылку и помирились…– Сабуров вздохнул:– О времена, о нравы!…

Журу удалось отыскать еще двух человек, которые когда-то знали Карцевых. Но они почти забыли Виталия Васильевича и его мать, что лишний раз подтверждало грустную поговорку: «С глаз долой – из сердца вон».

О колье никто из них понятия не имел.

Повезло инспектору в юридической консультации, в которой работал Карцев. Заведующая, как только Жур заговорил о Виталии Васильевиче, встрепенулась:

– Прекрасный был адвокат! Грамотный, эрудированный! Выиграл несколько громких процессов, добился оправдательного приговора… Как сами понимаете, в нашей практике это бывает не часто… И вдруг – споткнулся человек… Очень жаль, что все пошло вкривь и вкось…

– В каком смысле?– заинтересовался инспектор.

– Понимаете, мы стали замечать, что с Виталием Васильевичем творится что-то неладное… Он мог по нескольку дней не выходить на работу… Однажды сорвал процесс…

– Как это?– удивился Жур.

– Не явился на судебное заседание. Правда, потом он представил бюллетень. Но ведь можно было заранее поставить в известность? Так ведь должны поступать в подобных случаях?

– Да, конечно,– согласился лейтенант.

– Но все прояснилось, как говорится, в один прекрасный день… Виталий Васильевич пришел на процесс выпивши…

– Да неужели?– изумился инспектор, который не мог себе даже представить Карцева в таком состоянии.

– Еле держался на ногах. Можно сказать, лыка не вязал… Вот тут-то и грянул гром… Суд вынес частное определение в отношении Виталия Васильевича. Был поставлен вопрос о дисциплинарном взыскании… Карцев, не дожидаясь его, подал заявление об уходе. По собственному желанию… Честно говоря, и мне не хотелось портить ему анкету… Тем более, как выяснилось потом, у Виталия Васильевича было горе…

– Какое?– спросил инспектор.

– Жена бросила.– Заведующая консультацией вздохнула:– Интересная была особа, скажу я вам. Яркая!… Уехала с каким-то московским журналистом… А вскоре я узнала, что Карцев перебрался в Южноморск…

То, что Карцев «дружил» с рюмкой, удивило Оболенцева не меньше, чем Жура. Об этом и зашел разговор в кабинете у следователя, когда инспектор вернулся из Кирова.

– Может быть, и проболтался кому-нибудь о колье, когда был под мухой,– высказал предположение лейтенант.

– В Кирове или здесь, в Южноморске? – уточнил Оболенцев.

– И там мог, и здесь,– ответил Жур.

– В принципе такой вариант возможен,– подумав, сказал следователь.– Вот вы говорили, что на «Гришкино» колье зарился Филатов…

– Точно, зарился. Но можно ли подозревать его? Карцевы уехали из Кирова черт знает когда!… Неужели же он стал бы ждать столько лет, если хотел заполучить эту драгоценность посредством кражи?

– А бог его знает,– пожал плечами следователь.– Все может быть… Что еще удалось выяснить?

– Карцевы меняли квартиры…– сказал лейтенант.

– Как это – меняли? – не понял следователь.

– У них в Кирове была сначала пятикомнатная квартира… Вся обставлена дорогой мебелью, увешана коврами… Как только от Виталия Васильевича ушла жена, он сменил пятикомнатную квартиру на четырехкомнатную… Потом перебрались в трехкомнатную… Затем переехали в Южноморск. Тоже с обменом. Здесь они первое время жили в двухкомнатной, но потом обменяли ее на однокомнатную, где живут и поныне…

– Странно,– заметил Оболенцев.– Зачем?

– Поди разберись… И еще. Знаете, что рассказала заведующая юридической консультацией? – продолжал Жур.– Между собой сослуживцы называли Карцева «цыганским адвокатом»…

– Почему? – заинтересовался следователь.

– Как-то один раз Карцев выиграл судебный процесс. По делу проходил цыган. И пошло… Если придет в консультацию кто-нибудь из цыган, то непременно просит, чтобы защиту взял на себя Виталий Васильевич. И никто больше! Чуть ли не со всего Советского Союза стали к нему ездить.

Это сообщение инспектора весьма и весьма заинтересовало Оболенцева.

– Какие именно дела он вел, вы интересовались? – спросил он.

Жур растерялся.

– Нет, Геннадий Андреевич… Так ведь вы ничего не говорили об этом. А сам я… Честное слово, мне даже и в голову не пришло…

Инспектор продолжал оправдываться, но Оболенцев, казалось, уже не слушал его. Чертя какие-то непонятные линии на листке бумаги, он весь отдался своим мыслям.

– Вы считаете, это очень важно? – наконец спросил инспектор.

– Не знаю,– задумчиво ответил следователь.– Есть у меня одна мыслишка… И возникла она на последнем допросе Карцева…

– Не поделитесь?

Оболенцев поделился.

– Выходит, мне снова в Киров? – спросил Жур.

– Нет, Виктор Павлович, туда я полечу сам,– сказал следователь.– Но прежде встречусь с Анной Викентьевной…

Беседа с Карцевой проходила на балкончике больницы. Анна Викентьевна сидела в кресле на колесиках. Несмотря на теплый солнечный день, она была укутана в шерстяное одеяло.

Как и в прошлый раз, на допросе присутствовал врач.

– Я слышал,– начал Оболенцев,– ваш сын не прочь выпить…

– Поверите ли, до сорока пяти лет в рот не брал,– грустно ответила Карцева.– Не было потребности. Виталик жил полнокровной жизнью… Работал много, брался за очень сложные дела… Каждый процесс отнимал у него массу сил… Но и отдыхать он умел. Был завзятым театралом, любил оперу, серьезную музыку… Ленинградская консерватория, Большой драматический, Мариинский – вот круг его интересов… Когда мы переехали в Киров, этого ему, естественно, очень не хватало. Но, будьте уверены, уж ни одного концерта приезжих музыкантов он там не пропускал… С появлением в нашем доме Людмилы все переменилось…

– Простите,– перебил старушку следователь,– это кто?

– Людмила? Моя сноха… Бывшая… Знаете, я сразу поняла: она не пара Виталику И не потому, что была моложе почти на пятнадцать лет… Мой сын женился поздно… Все искал человека, близкого по духу… Увы, наверное, это плохо – долго искать… В Людмиле он глубоко ошибся. Не смогла она создать семью… Впрочем, теперь многие женщины не понимают, что главным садовником семейного счастья является жена… Как это сейчас называют – деловая женщина, так?

– Вроде бы,– улыбнулся Оболенцев.

– Людмила работала администратором в филармонии… Вечные поездки. Люди, встречи. Вечно что-то организовывала, что-то устраивала… Все, кроме домашнего очага… То, что она ушла от мужа, было вполне в ее духе… Виталий страдал. О, как он страдал! Только я знаю это. В нем произошел надлом. О повторной женитьбе не могло быть и речи… Я стала замечать, как он раз принес к обеду коньяк, другой… Я сделала сыну замечание. Тем более у него не совсем здоровая печень… И знаете, что он мне ответил? Все равно один раз помирать… Боже, как я испугалась! Вдруг наложит на себя руки… И подумала: в конце концов, может быть у человека какая-то отдушина?

– В выпивке?– покачал головой следователь.

Карцева вздохнула:

– Позже я поняла, что заблуждалась. Думала, если будет выпивать умеренно – ничего страшного… Но алкоголь – коварная штука. Сегодня хватает рюмки, завтра – мало бутылки… Конечно, все это сильно бьет по материальной стороне, но не в этом дело… Я всю жизнь жила ради сына, ничего для него не жалела… Больше всего я стала опасаться, как бы он не опустился. Знаете, есть такие: пьют в подъездах, собирают на бутылку дрянного вина…

– Виталий Васильевич пил не только дома? – задал вопрос следователь.

– Случалось…

– С кем пил?

Собственно, ради этого вопроса Оболенцев и пришел в больницу.

– Не знаю,– ответила Анна Викентьевна.– Я всегда просила Виталия, чтобы он не пил на стороне. Сама покупала ему дорогой коньяк. Говорила: все, что у меня есть,– твое…– Она дотронулась до жемчужных бус, колец.– Пока чувствовала себя ничего, не думала о смерти. А как прихватило сильно, составила завещание. Здесь, в больнице… Все драгоценности – сыну…

– И колье? – спросил Оболенцев.

– Нет-нет,– решительно заявила Анна Викентьевна.– На колье претендовать не имеет право никто. Это достояние народа и должно принадлежать всем… Я завещала его в дар областному музею…

– Как давно вы составили завещание?– еле сдерживая волнение, спросил следователь.

Карцева беспомощно посмотрела на Оболенцева, наморщила и без того морщинистый лобик.

– Не то третьего дня, не то неделю назад…– пыталась вспомнить она.– Мне нянечка помогала писать… А главврач поставил печать…

– Ваш сын знаком с завещанием?

– Что вы! Конечно, нет! Я ничего не сказала ему… Зачем огорчать Виталика? Он меня любит, как ни один, наверное, сын… Я просто передала ему конверт с завещанием…

– Конверт был запечатан?

– Запечатывать?– удивилась старушка.– Это дурной тон. Виталик хорошо воспитан и никогда не станет интересоваться тем, что написано в чужих письмах… Когда бог приберет меня,– вздохнула Анна Викентьевна,– тогда он уже поневоле ознакомится…

Врач сделал Оболенцеву знак – пора кончать.

Следователь завершил допрос. Старушку повезли в палату, а Оболенцев зашел к главврачу. Тот подтвердил, что Карцева действительно составила завещание, а он заверил его гербовой печатью.

– Когда это было?– спросил Геннадий Андреевич.

– Двадцать четвертого мая.

«За день до исчезновения колье»,– отметил про себя следователь.

То, что он узнал от Анны Викентьевны, лишний раз подтверждало его догадку.

Отправляясь в Киров, Оболенцев сказал инспектору Журу:

– Вот что, Виктор Павлович, «сфотографируйте» три дня из жизни Карцева…

– Какие именно? – спросил лейтенант

– Двадцать четвертого, двадцать пятого и двадцать шестого мая…

Я уезжал на совещание в Москву и вернулся через четыре дня. Авиарейс был последний, мы приземлились за полночь. А утром, не успев по-настоящему отдохнуть с дороги, я явился на работу.

В приемной меня уже ожидали следователь горуправления внутренних дел майор Оболенцев и инспектор угрозыска лейтенант Жур. Судя по выражению их лиц, им было что сообщить мне.

Я пригласил обоих в кабинет

– Можно вас поздравить?– спросил я.

– С поздравлениями, Захар Петрович, давайте немного повременим,– сказал следователь.– Я суеверный. Но…– Он показал на инспектора.– Сначала, если вы не возражаете, послушаем Виктора Павловича.

Тот, проникнувшись, видимо, важностью момента, откашлялся и солидно начал:

– Так как вы, товарищ прокурор, в курсе, отдельные детали я опущу. Постараюсь коротенько. Сами поймете, что и почему интересовало нас с Геннадием Андреевичем… Или лучше подробнее?

– Главное, доходчивее,– улыбнулся я.

– Это само собой,– кивнул Жур.– Плясать мы решили от того дня, когда мамаша Карцева, Анна Викентьевна, передала сыну конверт с завещанием… Это случилось двадцать четвертого мая… Вернулся Виталий Васильевич из больницы около семи вечера и долго не мог уснуть. Сильно взбудоражило ею что-то. Ходил по комнате, смолил одну сигарету за другой… А причиной бессонницы и глубоких раздумий было то, что он ознакомился с завещанием…

– Откуда известно, что ознакомился?– спросил я.

– На листе бумаги с текстом завещания обнаружены его отпечатки пальцев,– ответил Жур.– Вот вам и благородное происхождение, вот вам и отличное воспитание… Залез-таки в конверт… И вдруг читает, что «Гришкино» колье завещано музею… Карцев, видимо, надеялся заполучить его после смерти матери…

– Простите,– вмешался в рассказ Жура Оболенцев.– Понимаете, Захар Петрович, кое-какие события мы, естественно, додумали сами. Опираясь на факты.

– Ясно,– кивнул я.– И все же… Как узнали, к примеру, про бессонницу и что курил много?

– Соседка Карцева, уже известная нам Казначеева, показала: почти до рассвета топал по квартире,– объяснил инспектор.– Ей через стенку здорово слышно… А насчет курева… Утром к Карцеву зашел студент-заочник юрфака, некто Сеня Барашков. Клиент, так сказать, Виталия Васильевича…

– В каком смысле?– не понял я.

– Карцев пишет ему контрольные и курсовые работы… Плату берет коньяком,– без тени улыбки сказал лейтенант.– Так вот: утром двадцать пятого мая Барашков застал Карцева мрачным и невыспавшимся. В пепельнице – гора окурков… Причем студента этого вызвал по телефону сам Виталий Васильевич и попросил принести бутылку армянского. В долг, за написание следующей курсовой работы…

– Впервые в долг,– заметил, улыбаясь, Оболенцев.– В этом отношении Карцев всегда был щепетилен: принимал плату от Барашкова только в том случае, если оценка была не ниже тройки…

– Да, здесь он аристократ, ничего не скажешь,– развел руками Жур и продолжил: – Что делал Карцев двадцать пятого мая до вечера, то есть до семнадцати часов, особого интереса не представляет. А в пять, когда он готовился пойти в больницу к матери – варил бульон, кипятил молоко и так далее,– раздался звонок в дверь… На пороге появилась, как мы уже знаем, Земфира Степная. С сыном Йошкой и соседской девочкой на руках… Через пятнадцать-двадцать минут Степная, перепеленав ребенка, покинула квартиру… Карцев поехал к Анне Викентьевне.

Жур сделал паузу, посмотрел на Оболенцева. Тот сказал:

– Тут начинается самое главное, Захар Петрович.

– В девятнадцать часов,– продолжил лейтенант,– Карцев, забежав домой буквально на несколько минут, поехал на работу, на кондитерскую фабрику…

– К чести Виталия Васильевича будет сказано,– перебил лейтенанта следователь,– со своими обязанностями юрисконсульта он справляется отлично. В арбитраже мне сказали: прямо-таки лев! Дерется за права фабрики до последнего и неизменно выигрывает.

Оболенцев кивнул Журу.

– Так вот,– опять заговорил инспектор,– примчался Карцев на фабрику, где трудилась вторая смена, нашел там некоего Бруева, и они уединились в курилке…

– Кто такой Бруев?– спросил я.

– В настоящее время – мастер участка. В шоколадном цехе,– пояснил следователь.

– Между прочим, там делают наши знаменитые «морские гребешки»,– добавил Жур.

– До того, как перейти в мастера, Бруев работал на фабрике снабженцем,– сказал Оболенцев.– Кое-какие сведения мы собрали… Имеет «Волгу», дачу… Видать, погрел руки на прежней должности. Но вовремя сумел, так сказать, покинуть сцену. Превратился в скромного мастера-труженика… Продолжайте, Виктор Павлович.

Тот не заставил себя ждать:

– В курительной комнате они пробыли наедине минут двадцать. А как только там появился один из рабочих, покинули ее. И тут же вышли за проходную… Сели в такси и махнули в центральную сберкассу…

– Что на улице Космонавтов? – уточнил я.

– Совершенно верно,– кивнул Жур.– Нам удалось разыскать водителя такси, который вез их в сберкассу… По дороге Карцев о чем-то рядился с Бруевым. Шофер говорит, что Бруев предлагал за что-то десять кусков. Карцев настаивал на двенадцати… В сберкассу они приехали в девятнадцать пятьдесят, то есть за десять минут до закрытия… Бруев с трудом уговорил контролера и кассира выдать ему деньги с его лицевого счета. Хотел снять одиннадцать тысяч, но в кассе в наличии имелось только пять. Он взял их. В том же такси – они его не отпустили, Карцев сидел там, ждал – поехали назад. Виталий Васильевич вылез на Молодежном проспекте, у своего дома… По пути был интересный разговор. Вернее, одна фраза… Карцев, как припомнил водитель, сказал: «Завтра получите, когда отдадите все деньги»… На следующий день, двадцать шестого мая, Бруев был в сберкассе к открытию. Снял с лицевого счета еще шесть тысяч, снова взял такси и поехал к Карцеву. Там он пробыл всего пять минут. От Карцева Бруев направился на свою дачу, где и пробыл до тех пор, пока не поехал на работу, ко второй смене… Вот, собственно, и все.

– Еще одна деталь,– чуть усмехнулся Оболенцев.– Сразу после посещения Бруева утром двадцать шестого мая Виталий Васильевич позвонил уже известному нам студенту Сене Барашкову и попросил его – не в службу, а в дружбу – сбегать за парой бутылок коньяка. Французского. И сказал: «Не будет в магазине, возьми в ресторане». Бешеная цена его нисколько не волновала… Бутылку «Камю» Виталий Васильевич распил с Барашковым около одиннадцати утра.

– Позвольте, позвольте,– вспомнил я.– Карцев же пришел ко мне с заявлением о краже колье около двенадцати… Выходит, он был выпивши?

– Получается так,– кивнул Оболенцев.

– Но я ничего не заметил… И запаха никакого…

– Ну, половина бутылки – не такая уж большая доза для него,– пояснил следователь.– А запах… Он где-то достает японские таблетки, которые совершенно отбивают запах спиртного. Когда мы были у него, я заметил в буфете.– Оболенцев покачал головой.– Ничего, в этот день Карцев свою дозу принял… Напился к вечеру, плакал… Соседи постучали, думали, что Анна Викентьевна умерла.

– Значит, вы уверены, что он продал колье Бруеву?– подытожил я.– А Степная – это блесна, на которую должно было клюнуть следствие?

– Клюнуть и проглотить,– сказал Оболенцев.– Карцев все продумал отлично – свалить на Степную. То, что она заходила в дом, могли подтвердить соседи. И они подтвердили… Но в то же время Карцев так строил свои показания, чтобы сбить нас с толку… Помните, какие он дал приметы? Глаза, мол, у Земфиры карие, а нос у Йошки с горбинкой?

– Помню,– кивнул я.

– А на самом деле? – продолжал следователь.– У мальчика нос курносый, а Земфира голубоглазая… Я, между прочим, вспомнил: когда мы составляли фоторобот, Карцев и тогда пытался внести сумятицу. Хорошо, что его соседи помогли получить более или менее похожее изображение Степной. Даю голову наотрез, Карцев был уверен, что мы пи за что не найдем Земфиру с сыном. Во всяком случае, делал все, чтобы так оно и было…

– И просчитался! – не без гордости заметил Жур.

– Но откуда… Как вы сумели?…– начал было я.

– Стереотипность мышления,– улыбнулся Оболенцев. И пояснил: – Эту фразу обронил как-то на допросе сам Карцев… Она застряла у меня в голове, как заноза… А когда Виктор Павлович вернулся из Кирова и сообщил, что Карцева там звали «цыганским адвокатом», то мне очень захотелось взглянуть на дела, которые он вел как защитник… В успех я особенно не верил, но поездка в Киров превзошла все мои ожидания… Первый подарок я получил, посетив Филатовых, бывших приятелей Карцева. Они встречались чуть ли не каждый вечер. Пили чаек, играли в кинг…

– Что-то вроде преферанса?

– Похоже,– подтвердил следователь.– Так сказать, упрощенный вариант. Между прочим, я читал, что в кинг любил играть Немирович-Данченко. Тот самый знаменитый, который вместе со Станиславским основал МХАТ… Так вот, дружба Филатовых и Карцевых рухнула в один день… Как-то Филатовы задержались у Карцевых дольше обычного. Л после их ухода Анна Викентьевна обнаружила, что у нее пропало кольцо с рубином. Не очень дорогое, но все же – золото, камешек… Подозрение пало на Филатова. Тот был неравнодушен к драгоценностям… Пивное, эти подозрения матери очень искусно подогревал Виталий Васильевич… А вскоре выяснилось, что это кольцо продал сам Карцев. Не хватало на коньяк… Скандал! Филатовы к Карцевым больше ни ногой… Анна Викентьевна простила сыну кражу. Она вообще все ему прощала…

– Так, значит, один прецедент был,– сказал я.– Если Карцев украл однажды, мог и во второй…

– Да,– согласился Оболенцев.– Я рассуждал точно так же… Окончательно мои сомнения рассеялись, когда я ознакомился в Кирове с делом Лихачевой. Ее защиту вел Карцев. Эта самая Лихачева ходила по домам с дочкой и грудным ребенком на руках. То воды попросит, то еще чего придумает. А в это время ее дочь – по возрасту, как Йошка – совершала мелкие кражи… Карцев, разумеется, вспомнил о деле Лихачевой, когда на его пороге появилась Земфира… Ведь после того, как он прочитал завещание матери, мысли его все время крутились вокруг вопроса: как сделать, чтобы колье не ушло в музей… А тут, представляете,– цыганка! Вот тогда, я думаю, Карцева и осенило! События, по его мнению, складывались как нельзя удачней, и он решил использовать их…

– Вы уже допросили Карцева?– спросил я.

– Понимаете ли, Захар Петрович, я возвратился из Кирова только вчера. Вечером пошел к Карцеву. Он пьян. Какой уж тут допрос. А потом подумал: может, это и к лучшему? Найдем колье – Карцеву деваться будет некуда… Санкцию на обыск у Бруева дадите?

– Разумеется,– ответил я.– И просьба: о результатах обыска тут же сообщите мне.

– Непременно, Захар Петрович,– пообещал Оболенцев.

Следователь позвонил буквально через сорок минут.

– Обыск не понадобился,– сказал он.– Бруев повез нас на дачу и без всякого отпирательства отдал колье. И еще возмущался: Виталий Васильевич такой культурный, благородный человек, а подсунул ему ворованную вещь… Мы оформили изъятие как положено.

А еще через полчаса колье уже лежало на моем столе. Я не большой знаток и ценитель женских украшений. Но вещь была прекрасная, слов нет. Десятка полтора бриллиантов в оправе из платины сверкали таинственно и притягивающе. Но особенно завораживали подвески – три крупных изумруда – каждый в половину спичечного коробка – строгой огранки (впоследствии я узнал: такая огранка называется багет). Оправлены они были в золото. Их глубокий сочный цвет словно излучал спокойствие лесов и полей.

Вскоре в прокуратуру доставили Карцева.

Виталия Васильевича было не узнать: старик стариком. Запавшие, потускневшие глаза, дряблые, с нездоровым синеватым отливом щеки. Руки дрожали – явный результат пьянства.

Он даже не пытался изворачиваться, лгать. Только спросил, как Оболенцеву удалось разоблачить его.

– Я ознакомился с делом Лихачевой, у которой вы были адвокатом,– ответил следователь.– Выражаясь литературно, вы решили использовать тот же самый сюжет… Знаете, что вас подвело?

– Буду весьма признателен, если вы скажете.

– Стереотипность мышления.

– Вы правы, Геннадий Андреевич,– согласно кивнул Карцев.– И еще я недооценил вас. Поверьте, говорю это не для того, чтобы вымолить снисхождение…

Он подписал протокол допроса без всяких замечаний и попросил выполнить его единственную просьбу: по возможности скрыть от Анны Викентьевны истинного похитителя колье.

Посоветовавшись с Оболенцевым (конечно, в отсутствие Карцева), мы решили пощадить старую женщину. Действительно, человеку восемьдесят три года, только что перенесла кровоизлияние в мозг. Выдержит ли она такой удар, трудно сказать…

Осталось провести опознание колье и передать его Карцевой.

Анну Викентьевну несколько дней назад выписали из больницы, и она находилась дома. Оболенцев поехал за ней на машине. Старушка выглядела на удивление бодро. Когда следователь сообщил ей, что похищенная драгоценность найдена (а сын поставил мать в известность об исчезновении колье, скрыв, естественно, правду, кто вор), Карцева страшно обрадовалась.

– Надо немедленно передать его в руки государства! – сказала она.– Представляете, какая была бы потеря для общества, если бы вора не отыскали? Это ведь национальное достояние!… Везите меня в прокуратуру!

По дороге она пыталась выяснить у следователя, кто тот негодяй, который покусился на народное добро. Оболенцеву пришлось приложить немало усилий, чтобы уйти от ответа. К счастью, Карцева очень скоро охладела к этому вопросу и увлеклась рассказом об истории колье. Следователю пришлось выслушать ее в третий раз.

Опознание провели в моем кабинете. Когда ушли понятые, я спросил у Анны Викентьевны, как она не боялась держать у себя такую драгоценность.

– Господи, я даже не думала, что кто-то может забраться к нам в дом! Но теперь поняла: нельзя рисковать. Ни в коем случае! Чтобы еще кто-нибудь не соблазнился…

Сейчас же, не откладывая, еду прямо от вас и оформлю законным порядком передачу колье в дар музею.

– Анна Викентьевна,– мягко сказал Оболенцев,– чтобы и вам, и нам было спокойнее, вас проводит лейтенант Жур. Не возражаете?

– Конечно, конечно,– обрадовалась старушка.– Это будет весьма любезно с вашей стороны…

Карцева выполнила свое обещание. Теперь «Гришкино» колье выставлено в областном музее на видном месте, под стеклом, с табличкой, на которой коротко воспроизведена его многострадальная история. Последняя ее глава, в которой замешан Виталий Васильевич Карцев, разумеется, опущена.

СОУЧАСТНИК ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Да, годы летят. Сколько воды утекло с тех пор, когда в 1950 году я был назначен прокурором уголовно-судебного отдела Прокуратуры СССР, но каждый раз, встретив кого-нибудь из своих прошлых коллег, я вспоминаю тот день, когда заступил на эту должность. Начальник отдела Валерий Петрович Ефимочкин – государственный советник юстиции II класса, на погонах которого красовались две генеральские звезды (тогда прокуроры еще носили погоны), познакомил меня с моими будущими обязанностями и сказал: «А сейчас примите портфель с делами». Он повел меня на пятый этаж. Я шел и гадал, что же представляет из себя этот портфель. Знал, что такое следственный портфель, с которым следователи выезжают на место происшествия. Но портфель зонального прокурора?…

Ефимочкин завел меня в кабинет, где предстояло работать, и указал на два огромных шкафа, полки которых были плотно уставлены томами уголовных дел, папками с жалобами.

«Ничего себе портфельчик!» – присвистнул я мысленно.

Одни дела были истребованы по жалобам осужденных, их родственников или адвокатов, другие поступали с представлениями прокуроров союзных республик и областей, ставивших вопрос о необходимости принесения протеста на приговор суда. В задачу прокуроров уголовно-судебного отдела Прокуратуры СССР входила проверка в порядке надзора законности и обоснованности судебных приговоров, вступивших в законную силу, с учетом доводов, приводившихся в жалобах и представлениях, а также проверка многочисленных жалоб.

Как правило, в отдел поступали дела сложные, часто запутанные, многотомные, следствие по которым иногда велось много месяцев. Хищения в особо крупных размерах, разбои, убийства, изнасилования…

Что и говорить, нелегкое бремя лежало и лежит на плечах зональных прокуроров. Многоопытный, мудрый и добрый начальник отдела не уставал напоминать: «Не забывайте, Прокуратура СССР – последняя инстанция. Выше – некуда!»

Была у нас еще одна категория дел, заключения по которым готовились для Президиума Верховного Совета СССР. На Генерального прокурора СССР возлагается обязанность давать заключения по приговорам с высшей мерой наказания – расстрелом, когда рассматриваются ходатайства о помиловании. Прежде чем принять решение, Президиум Верховного Совета СССР выслушивает мнение и Генерального прокурора.

Валерий Петрович Ефимочкин был обаятельнейшим человеком, умевшим расположить к себе кого угодно. Однако это не мешало ему в то же время оставаться требовательным и строгим начальником. Впрочем, он сам первым показывал пример трудолюбия. В любое время его можно было застать в кабинете. Уходил с работы чуть ли не ночью. И прокуроры отдела трудились на совесть.

Но «портфель» не худел. На смену одним делам и жалобам поступали другие. Однако никому и в голову не приходило сетовать на загруженность, усталость: когда речь идет о человеческих судьбах, жалеть себя никто не имел права.

Я проработал в уголовно-судебном отделе шесть лет. А это – сотни проверенных дел, тысячи жалоб. Ответы адвокатам, постановления об отказе, протесты в Верховный Суд СССР, выступления в судах, участие в проверках работы прокуратур союзных республик и областных…

С тех пор минуло уже свыше тридцати лет. Но я очень хорошо помню некоторые дела, с которыми мне пришлось тогда столкнуться. Они в какой-то степени повлияли на мою дальнейшую жизнь, на мои взгляды, на мою гражданскую позицию.

Об одном из них я хочу рассказать.

Это – дело, по которому суд вынес высшую меру наказания. Генеральному прокурору СССР предстояло давать заключение в Президиум Верховного Совета СССР.

Передо мной лежали три пухлых тома. Я начал изучать это дело: протоколы допросов, протоколы осмотров, акты судебных экспертиз, постановления следователя, указания прокурора, который осуществлял надзор за следствием, обвинительное заключение, протокол судебного заседания, приговор… Старался ничего не пропустить. Мелочей нет, все важно, очень важно… Я должен убедиться, что предварительное и судебное следствия велись в полном соответствии с законом, что они были объективными, учитывали все – «за» и «против», что вина доказана и никаких сомнений не вызывает, что мера наказания справедлива…

Чем больше я знакомился с делом, тем глубже вникал в суть прошлого, которое благодаря следователю, прокурору, сотрудникам милиции, суду, их тяжелому, порой, изнурительному, но очень нужному обществу труду восстанавливалось, воспроизводилось до мельчайших деталей, передо мной возникали картины тяжкого преступления… Картины трудного поединка следователя с теми, кто посягнул на жизнь человека, на закон, его охраняющий… Картины прокурорского надзора за ходом следствия…

2 декабря 1954 года, когда до начала обеденного перерыва оставались считанные минуты, прокурор Тимирязевского района города Москвы Сергей Филиппович Жилин вызвал к себе следователя Кашелева.

– Только что позвонили из шестнадцатого отделения милиции,– сказал прокурор.– Повесилась молодая женщина. У себя на квартире. Некая Маргарита Велемирова… Выезжайте, Лев Александрович, на место происшествия.– И протянул следователю листок с адресом: Соболевский проезд, дом… квартира…

Прихватив все необходимое, что требовалось в таких случаях, Кашелев вышел из прокуратуры.

Около остановки трамвая № 27 собралась толпа. Транспорт ходил с перебоями. Все нетерпеливо всматривались туда, куда устремились тонкие стрелы сверкающих рельс, кое-кто уже пританцовывал, стараясь согреть закоченевшие ноги.

Уже несколько дней стояла холодная погода. Столбик термометра опустился ниже двадцати градусов, дул порывистый ветер. Скоро и сам следователь стал притопывать. Форменная шинель явно не была рассчитана на ожидание в такую стужу.

Трамвай появился минут через пятнадцать. С трудом протиснувшись в его переполненное нутро, нагретое человеческим теплом, Кашелев подумал: «странно все-таки получается. Вот он, следователь прокуратуры, который должен прибыть на место происшествия как можно скорее, буквально в считанные минуты, зависит от причуд общественного транспорта. Тем более – едет он «на труп». В экстренных случаях милиция присылает машину. Сегодня, видимо, она посчитала, что в спешке нет никакой надобности».

То, что следователи районной прокуратуры в этом смысле жили милостью милиции, удивило Кашелева еще тогда, когда он два года назад, окончив Московский юридический институт, пришел работать под начало Жилина.

– В основном придется на своих двоих,– сразу предупредил его Сергей Филиппович.– С транспортом в прокуратуре, мягко выражаясь, туго. Нет его.

Почему дело обстояло таким образом, оставалось для Кашелева загадкой. Ведь оперативность часто работникам прокуратуры необходима не меньше, чем милиции.

…У подъезда дома толпились любопытные. Весть о самоубийстве распространилась среди соседей, видимо, быстрее, чем докатилась до прокурора Жилина.

Заметив следователя, от двери отделился младший лейтенант милиции, сдерживавший натиск зевак.

– Прошу посторониться,– строго сказал он.– Дайте пройти!

Толпа немного раздвинулась, пропуская к подъезду Кашелева. И когда они с младшим лейтенантом вошли в подъезд, следователь спросил:

– Вы из уголовного розыска?

– Я участковый уполномоченный… Из угрозыска там,– кивнул он на квартиру.

Кашелев зашел в нее и оказался в полутемном коридоре. Пахло распаренным бельем, хозяйственным мылом и каким-то лекарством.

В коридор выходило несколько дверей. Дальняя, в конце, была открыта. Это оказалась общая кухня.

– Здравствуйте, товарищ Кашелев,– поднялся с табурета лейтенант Сорокин.

Следователь поздоровался с ним.

Здесь же находились еще четыре человека. Двое понятых, они были в пальто, а также женщина лет сорока пяти в накинутом на плечи вязаном платке и мужчина лет шестидесяти пяти в помятом костюме и валенках.

– Это родственники,– представил их лейтенант.– Валентина Сергеевна Велемирова, свекровь, и ее муж, Николай Петрович, то есть свекор.

– Ясно,– кивнул Кашелев.– А где?…

– Пройдемте, товарищ следователь,– предложил Сорокин.– И вы, товарищи, тоже,– обратился он к остальным присутствующим.

Когда выходили из кухни, откуда-то выскочила кошка. Обыкновенная, серо-дымчатая. Увидев столько незнакомых людей, кошка вздыбила шерсть и зашипела.

– Чья это? – спросил Сорокин.

– Маргариты,– вздохнула Велемирова.– Злюка…

– Вот сюда, товарищ следователь,– показал на одну из дверей лейтенант.

Кашелев внутренне напрягся, сдерживая волнение. Встреча со смертью всегда поражает. Да и встреч-то таких у него, совсем еще молодого следователя,– раз-два и обчелся.

Он переступил порог указанной комнаты. На кушетке, покрытой дешевенькой накидкой, лежала молодая женщина. Лежала на спине, с вытянутыми вдоль тела руками. В домашнем халатике, коричневых чулках. Глаза у нее были закрыты, волосы причесаны.

– Как же так, товарищ Сорокин?– невольно вырвалось у Кашелева.– Звонили, что повесилась…

– Вот и я об этом,– бросил укоризненный взгляд на Велемирову лейтенант.– А она говорит, муж снял… В общем, он старался, как лучше…

– Для кого? – строго спросил следователь.

– Спросите у него сами,– хмуро ответил лейтенант. Велемиров поежился, промычал что-то нечленораздельное.

– Что вы от него хотите,– вздохнула Велемирова.– Контуженный он… Потом я за врачом сбегала,– добавила она.– Но уже поздно было.

– Погодите,– вмешался Сорокин.– Расскажите товарищу следователю все по порядку… Кто из вас будет говорить?

– Пусть она,– сказал Николай Петрович, кивнув на жену, и вышел из комнаты.

– Хорошо,– согласился Кашелев.– Рассказывайте.

– Пошла я, значит, в магазин… Тут недалеко… продовольственный… Возвращаюсь, а муж мне – беда! Мара повесилась! У меня аж сумка из рук… Как, говорю, когда? А он заводит меня в комнату. Ну, сюда. Тут Мара с Георгием, сыном моим, проживают… Глянула я на вешалку и ахнула. Висит… Веревка за крючок, а она голову этак вниз свесила… Я подумала, что надо скорей врача. Может, успеем… Ну, и бегом в поликлинику… Возвратились с врачом, а Мара уже на кушетке. Муж снял. Говорит, даже искусственное дыхание пытался сделать. И врач тоже пробовала! Куда там! Поздно! Ну, я позвонила в милицию…– Валентина Сергеевна горестно закачала головой.– Бог ты мой! Это же надо! Зачем она? Если бы я знала… Когда раньше Мара говорила, что повесится, я даже представить себе не могла, что она взаправду на такое решится. Думала, это она так, сгоряча… Нервы…

Стукнула входная дверь. Сорокин выглянул в коридор.

– Прошу сюда,– сказал он кому-то.

В комнату вошел судмедэксперт.

– Мы еще поговорим с вами. Подробнее,– сказал Кашелев.

Он попросил Велемирову побыть пока в другой комнате. Та вышла.

– Ну что ж, приступим,– предложил Кашелев врачу.

Он разъяснил понятым, что от них требуется.

Начали с осмотра трупа.

– Смерть наступила скорее всего от асфикции,– сделал вывод судмедэксперт.– Типичные признаки… Как сами понимаете, Лев Александрович, окончательное заключение будет после вскрытия.

– Ясно,– кивнул Кашелев.

– Да,– добавил врач,– обратите внимание на царапины на теле умершей.

И он указал на несколько свежих царапин на щеках, шее и руках Маргариты Велемировой.

– Вы можете объяснить их происхождение?– спросил Кашелев.

Судмедэксперт пожал плечами.

– Прижизненные?

– Скорее всего, да,– кивнул врач.

Кашелев почему-то вспомнил кошку, зашипевшую на людей в кухне. Она принадлежала умершей.

Врач сел писать предварительное заключение, а следователь приступил к составлению протокола осмотра места происшествия.

Помимо вешалки и кушетки, на которой лежала покойница, в комнате еще были аккуратно застеленная железная кровать с панцирной сеткой, трехстворчатый шкаф с зеркалом, раздвижной стол, накрытый льняной скатертью, этажерка с книгами, четыре стула, тумбочка. На ней – настольное зеркало, пудра, флакон духов «Красная Москва», расческа.

Над кроватью висел коврик, над кушеткой – увеличенная семейная фотография в рамке под стеклом. Мужчина и женщина, оба лет тридцати – тридцати пяти, за ними стояли мальчик-подросток и девочка со светлыми косичками.

«Наверное, Маргарита»,– подумал Кашелев про девочку.

И от этой фотографии у него сжалось сердце. Улыбающееся детское лицо, раскрытые всему миру счастливые глаза…

И вот теперь Маргарита лежит на кушетке под фотографией, уйдя из жизни сама, по своей воле.

Веревка, на которой она повесилась, валялась у вешалки. Крепкая, новая пеньковая веревка.

Вокруг настольного зеркала веером торчали фотографии артистов: Евгений Самойлов, Владимир Дружников, Павел Кадочников, Любовь Орлова, Вера Марецкая, Людмила Целиковская.

Кумиры тех лет.

Рассматривая снимки артистов, Кашелев задержался на Орловой. И вдруг подумал, что умершая чем-то похожа на нее. Такой же мягкий женственный овал лица, пышные светлые волосы, разлет бровей.

Затем следователь ознакомился с расположением всей квартиры. Выяснилось, что две комнаты занимали родители Георгия, мужа умершей. В четвертой жила одинокая женщина, которая в настоящее время находилась на работе. Помимо коридорчика и кухни, других помещений не было. Туалет находился на улице. Отапливались печами. Дрова и уголь хранились в сарайчике неподалеку от дома.

Понятые подписали протокол, и Кашелев отпустил их.

Судмедэксперт уже закончил составлять предварительное заключение. Вручая его Кашелеву, он спросил:

– Труп можно отправить в морг?

– Да, конечно,– ответил следователь.

Санитары положили на носилки тело, накрыли простыней. Вынести носилки оказалось не так просто: слишком узок был коридорчик.

Свекровь покойной, наблюдая за тем, как мучаются мужчины в белых халатах, спросила срывающимся голосом:

– Товарищ следователь, когда хоронить-то можно, а?

– Через два-три дня,– ответил Кашелев.– Позвоните мне.

– Пятого, что ли? В праздник?– произнесла со вздохом Велемирова.– Может, раньше?

«У людей такое горе, а я с ними официально, сухо»,– подумал Кашелев и извинительно пробормотал:

– Хорошо, хорошо… Постараемся раньше…

– Спасибо, товарищ следователь,– сказала Валентина Сергеевна и вдруг всхлипнула: – Люди радоваться будут, праздник справлять, а у нас – поминки…

Кашелев впервые видел ее слезы. Видимо, она могла сдерживать себя. И вообще, производила впечатление серьезной, несуетливой женщины.

– Мне нужно кое-что выяснить,– сказал Кашелев.

– Это понятно. Работа у вас такая… Может, зайдете к нам в комнату?

– Сначала я хотел бы поговорить с Николаем Петровичем.

– Поговорите, почему бы нет,– сказала Велемирова.

Ее муж был на кухне. Услышав, что с ним желают побеседовать, он поспешно загасил папироску в старом блюдце с отбитыми краями и прошел с Кашелевым на половину, что занимал с женой.

Комната была побольше той, в которой жили Георгий и Маргарита. И обстановка получше.

Уселись за стол. Кашелев вынул бланк протокола допроса свидетеля и стал заполнять данные Велемирова. Николай Петрович наблюдал за действиями следователя с безразличием, на вопросы отвечал неохотно и односложно. У Велемирова было морщинистое темное лицо, дряблая кожа, на шее висевшая складками. Следователь удивился, что ему всего пятьдесят три года. Выглядел он лет на десять старше.

– Где работаете? – спросил Кашелев.

– В ЦЫ шлка,– буркнул Велемиров.

– Где, где? – переспросил следователь, потому что ко всему прочему у Николая Петровича была жуткая дикция: проглатывал буквы, а то и целые слоги.

– Там,– показал куда-то Велемиров.– В Теплом проезде…

С трудом Кашелеву удалось понять, что речь идет о Центральном научно-исследовательском институте шелка.

Выяснилось, что Велемиров имеет среднетехническое образование – закончил в двадцатых годах тракторный техникум.

– Расскажите, пожалуйста, как все случилось,– попросил Кашелев.– Только подробнее.

– Подробно, значит…– медленно проговорил Велемиров. Он достал из кармана пиджака пачку «Беломора», закурил. Руки у него дрожали.

«Контуженный»,– вспомнил слова его жены следователь. Он не торопил допрашиваемого.

– Ну, значит, разложился я в кухне… Давно уже хотел привести лодку в божеский вид,– продолжал Николай Петрович, а Кашелев подумал: вот откуда там доски, фанера.– Оглянуться не успеешь – лето. Потом некогда будет… Жена пошла в магазин… Мара у себя в комнате… Еще я за водой сходил. К колонке… Вернулся… На плите в выварке белье кипит, через верх плещет… Я стукнул к Маре. Не отвечает. Крикнул ей: выйди, мол, белье посмотри… Молчит… Я приоткрыл дверь… Она висит в петле… Что делать, не знаю. Растерялся. А тут жена приходит из магазина… Закричала, выбежала… Вернулась с соседкой… Потом жена, значит, в поликлинику, а мы с соседкой сняли… Сам я пытался, не смог. Тяжелая она, Мара… Пришли жена и врач… Укол сделали… Поздно… Вызвали милицию…

Велемиров замолчал. Казалось, ему с огромным трудом дался этот более-менее связный рассказ.

– Давайте теперь уточним кое-что,– сказал следователь.– В котором часу ваша жена ушла в магазин?

– Я не смотрел на часы.

– Ну хотя бы приблизительно?

– Одиннадцать уже было,– после долгого раздумья ответил Велемиров.

– Когда вы постучали в дверь к Маргарите?

Снова долгая пауза.

– Минут через двадцать… А может, меньше,– сказал наконец Николай Петрович и тут же поправился: – А может, больше… Это я в первый раз стукнул… Потом – второй…

– Через сколько?

– Минут пять прошло,– опять после усиленного раздумья сказал Велемиров.– Или десять…

Каждое слово приходилось вытаскивать из него буквально клещами.

«Да, трудно с ним говорить,– с досадой подумал Кашелев.– Может, действительно, из-за контузии И наверное, от психологического шока. Еще бы, увидеть сноху в петле».

Приходилось терпеливо, шаг за шагом, выяснять обстоятельства происшествия. Однако выяснить удалось не очень много.

По словам Николая Петровича, Мара повесилась между одиннадцатью часами и половиной двенадцатого. Это подтверждал и судмедэксперт.

Второе. Оказывается, Велемиров пытался снять с крючка Мару сам. Но это ему не удалось. Сняли они ее вместе с соседкой Гаврилкиной, живущей на одной площадке. Именно Гаврилкина прибежала в квартиру Велемировых на крик Валентины Сергеевны.

Одно из важных обстоятельств – Велемиров выходил из дома не только за водой. Он покидал квартиру еще раз – наведывался в сарай, а потом некоторое время простоял на улице, беседуя с каким-то мужчиной.

Следователь спросил, каковы взаимоотношения между Георгием и Маргаритой, но Николай Петрович так и не мог ничего толком объяснить. Складывалось впечатление, что он или не вникал в жизнь сына или же ему вообще все вокруг было безразлично. Возможно, причина такого поведения – контузия? Следователь поинтересовался, почему Велемиров не на работе. Тот ответил, что у него бюллетень. Болел гриппом, сегодня первый день как встал.

«Может, он еще не вполне здоров?» – подумал Кашелев.

Следователь закончил разговор с Велемировым, надеясь, что допрос Валентины Сергеевны будет более продуктивным. И, когда Кашелев его начал, то прежде всего поинтересовался, как был контужен Николай Петрович.

– Неподалеку бомба разорвалась,– неопределенно ответила Валентина Сергеевна.– Но муж хоть и больной, а работник хороший. Его очень ценят. Он всякие изобретения, рационализаторские предложения имеет. Премировали не раз… Вкалывает за милую душу… Да и я не покладая рук работала. И в яслях, и в других учреждениях… Помните, наверное, какие времена были в войну? Хлеба и того не хватало. На рынке буханка – двести рублей… А детей кормить надо… Так я днем на работе, а ночью шила.– Велемирова кивнула на швейную машинку.

– Когда ваш сын женился на Маргарите?– перешел Кашелев к существу.

– В сорок восьмом году.

– До этого долго были знакомы?

– Так они с детства вместе,– сказала Валентина Сергеевна.– Одногодки…

– Со школы, что ли?– уточнил следователь.

– Считайте, еще раньше. Тут, дома вместе росли… Семья Ланиных, это Мары девичья фамилия, занимала ту комнату, где они теперь с Георгием живут…– Она вздохнула.– Живут… Теперь уже…– Она приложила к глазам платочек.

– Понятно,– кивнул Кашелев.– Значит, Маргарита родилась в этой квартире?

– Нет. Родилась она в Саранске. В двадцать восьмом году. А перебрались они в Москву и поселились здесь в тридцать третьем… Мы тут жили уже четыре года.

«Детская дружба, потом любовь, женитьба,– подумал следователь.– Завидное постоянство».

– Как они жили между собой?– спросил он.

– Ничего плохого сказать не могу… Любили друг друга… Конечно, бывало, что и ссорились, не без этого. Но назавтра глядишь – все нормально. Милуются… Если говорить правду, Маргарите на Георгия и вообще на нашу семью грех было жаловаться. Много ей добра сделали. Жалели ее. Да и как не пожалеть, когда человек столько горя перенес? Столько, сколько иному на всю жизнь не перепадает… А ведь Мара еще совсем молодая была. Двадцать шесть годков – жить бы ей да жить.– Велемирова тяжело вздохнула.

– Что вы имеете в виду – много горя перенесла? – спросил следователь.

– Старший брат Мары погиб на войне. Как герой. В сорок пятом. Мать получила похоронку и слегла. Помучилась два года, так и не выздоровела, померла… Очень хорошая была женщина. Добрая, душевная… Отец тоже начал хиреть… Через полгода Мара схоронила и его.

– Когда это было?

– В начале сорок восьмого.

– Другие родственники у нее были?

– В Москве никого. Осталась одна, как перст… Но свет не без добрых людей. Не бросили мы ее в беде. Помогали, чем могли. То дров подкинем, то картошки, то еще чего. Муж ездил за город, привозил… Ну а потом, когда она вышла замуж за Георгия, и говорить нечего! Иду в магазин, себе покупаю и им в обязательном порядке что-нибудь прихвачу. Деньги давала… Приезжала как-то ее тетя. Увидела, как мы к Маре относимся, уж так благодарила, так благодарила.

– Где живет тетя?

– В Пензе. Сестра отца Маргариты.

– Тоже Панина?

– Да, Ланина.

– Значит, вы жиди с Георгием и Марой одной семьей?– задал вопрос Кашелев.– И хозяйство было общее?

– Да как вам сказать… Сначала пытались вместе. Так оно, собственно, и было, когда Георгий учился. Стипендия – особенно не разживешься… А как только он стал зарабатывать, им захотелось самостоятельности. Может быть, и правильно. Молодые, свои интересы… Я помню, когда мы с мужем встали на ноги, тоже хотелось жить по-своему.

– Какую специальность имела Маргарита? Где работала? – продолжал следователь.

– Она фельдшер-акушер.– Велемирова печально поправилась.– Работала… Сегодня должна была в ночную смену идти.

– А дети есть?

– Были… Первый ребенок родился у Мары мертвым. Девочка. Второй раз родила сына. Георгием назвали, в честь отца… И надо же было такому несчастью случиться! – Валентина Сергеевна покачала головой.– Умер в три месяца… Задохнулся. Соской.

– Как так? – вырвалось у следователя.

– Вот так, в горло засосал… Такое горе, такое горе для нас всех! А можете себе представить, что пережила Мара! Ко всем ее бедам – еще и эта…

– Когда это случилось?

– Три года назад. В пятьдесят первом. Я же говорю: столько пережила, сердешная… да еще болезнь Георгия. Он ведь слаб здоровьем. Тоже мука мученическая…

– А что с вашим сыном?

– Легкие… Одно время вообще думали, что он не жилец на этом свете…

– Где работает Георгий и кем?

– В мастерской. Художником-гравером.

– Он сейчас на работе?

– Где же еще? Слава богу, работой своей он доволен, любит эту специальность. Зарабатывает хорошо. Правда, тратить разумно они так и не научились. Принесут деньги, радуются, словно дети малые. Шир-пыр, туда-сюда. В кино, в магазин. И обязательно что-нибудь повкусней да подороже… Для Мары – платье не платье, туфли не туфли… О завтрашнем дне уже не думают. Тут у них мир и согласие. А выйдут деньги, нет-нет да поскубутся. То он надуется, то она расплачется.

– И как часто было такое? Я имею в виду размолвки.

– В последнее время Мара особенно какая-то нервная была. Да и раньше случалось… Посмотрит на фотографию отца с матерью – и в слезы. А иной раз и без всякой причины… Спросишь бывало: Мара, доченька, что с тобой? Обидел кто? Говорит: жить не хочется. И весь сказ. Повешусь, говорит…

– Так прямо и говорила?

– Господи! Да вы у соседей спросите, не дадут соврать. Она и Гаврилкиной то же самое говорила. Гаврилкина напротив, через площадку живет… Муж как-то увидел: Мара одна у себя в комнате, с веревкой в руках. Он спрашивает: для чего веревка? Мара растерялась, ничего не ответила.

– Давно это было?

– Примерно месяц назад… Да что соседи? Участковый врач тоже заметила, что Мара не в себе. Настоятельно рекомендовала ей обратиться к невропатологу.

– Ну и как?

– Была Маргарита у невропатолога. Тот назначил лечение.

– Маргарита лечилась?

– Да, пила какие-то таблетки. Но видно, надо было уже не пилюли, а что-нибудь посерьезнее. В больницу положить, сильные средства применить… Что там говорить, мы тоже, наверное, виноваты – проворонили. А с другой стороны, неудобно вмешиваться. Тем более; Мара как-то болезненно реагировала на мои советы.

– А не было ли у Маргариты ссоры с Георгием, ну, допустим, вчера или сегодня утром?

– Нет-нет. Вчера вместе смотрели телевизор,– показала Велемирова на «КВН».– А утром Георгий уходил на работу в хорошем настроении. И Мара вроде выглядела нормально… Я слышала, сын сказал, что сегодня не будет ночевать дома – поедет к Аркадию.

– Кто это?

– Аркадий? Приятель Жоры. Правда, он старше сына лет на семь. Можно сказать, он и пристрастил Георгия к граверному делу… В Малаховке живет… Тоже несчастный человек: вернулся с войны без обеих ног, живет один. Заболеет – даже некому воды подать. Жора навещает его. Дорога дальняя, бывает, что и заночует. А то и поживет пару дней.

– Как воспринимала это Маргарита? Ну, что муж иногда не ночевал дома?– спросил Кашелев.

– Во-первых, это бывает не часто. Может, раз в месяц. Во-вторых, Георгий всегда предупреждает Мару. Она не против. Сама говорила не раз: съезди, проведай Аркадия.

– Значит, Георгий был верным мужем?– сделал заключение следователь.– Простите, что я интересуюсь этим, но…

– Понимаю, понимаю,– закивала Велемирова.– Хотите сказать, не из-за этого ли Мара?… Уверяю вас: на стороне у Георгия никого нет. Перед женой он чист. Да я и сама не потерпела бы такое. Воспитывали мы сына в честности, добропорядочности и верности.

– А Маргарита?

– Она держалась за Георгия, что называется, обеими руками,– убежденно сказала Валентина Сергеевна.

– Вы в этом уверены?

Велемирова на минуту задумалась. Может, вопрос Кашелева несколько поколебал ее убежденность.

– Я-то уверена,– произнесла она задумчиво.– Однако чужая душа, как говорится, потемки. Иди знай, что у человека на уме… Впрочем, напраслину возводить не буду…

За стеной послышался странный крик, низкий, протяжный, горловой.

Кашелев невольно бросил взгляд на дверь.

– Мурка,– объяснила Валентина Сергеевна.

– Кошка, что ли?

– Ну да.

– И с чего это она? – поинтересовался следователь, которому стало несколько жутковато: он считал, что некоторые животные (например, собаки) очень сильно переживают смерть хозяев.– Неужели из-за Маргариты?

– Она вообще какая-то дикая. Мара взяла ее к себе уже взрослой, с улицы. Мурка так и не стала домашней. Пропадает по нескольку дней… Не дай бог погладить…

– Царапается?

Кашелеву не давали покоя царапины на руках и лице умершей.

– Мара часто ходила буквально располосованная. Сколько раз я говорила: и не стыдно тебе с такими руками на работе появляться? Но кто слушается свекрови?

Опять послышался кошачий вой. Затем – брань Велемирова. Протопали по коридору, хлопнула входная дверь. Видать, Мурку выставили на улицу.

– Ну а теперь, Валентина Сергеевна, расскажите подробно о том, как вы узнали о самоубийстве Маргариты.

– Хорошо,– со вздохом согласилась Велемирова.– Встаю я рано. Протопить печь надо, сготовить завтрак… Так и сегодня. Хлопотала на кухне спозаранку. Мужа накормила… Жора вышел, чайник поставил. Потом он позавтракал, ушел на работу… Соседка тоже ушла.– Валентина Сергеевна задумалась, потом сказала: – О том, как Георгий говорил Маргарите, что поедет к Аркадию, вы уже знаете, так?

– Знаю,– кивнул следователь.– Продолжайте, пожалуйста.

– Ну, муж принес свой чехол для лодки. Собирался, собирался и наконец собрался заняться ремонтом… Я в комнате прибрала, в этой и в той.– Она кивнула на дверь в стене.– Там у нас спальня. Раньше была отдельная. Жора с Павлом жили. У меня ведь еще сын есть, младший. После демобилизации остался в Калинине. Когда Георгий с Марой отделились, мы из спальни дверь в коридор заделали, а отсюда пробили… Значит, убралась я… Люблю чистоту. Чтобы ни пылинки… Как раз подошло время в молочный магазин идти. Не люблю к самому открытию – народа много. Стукнула к Маре: не надо ли ей молока или кефира? Она сказала, что нет…

– Когда это было?

– В десятом часу… Сходила, значит, в магазин. Час, наверное, отстояла в очереди. Что-то сегодня, как никогда, покупателей. Да еще продавцы нерасторопные…

Обстоятельность Велемировой несколько утомляла, но ничего не попишешь – Кашелев сам просил рассказывать подробно.

– Вернулась я из магазина,– продолжала Валентина Сергеевна.– Мой на кухне молотком стучит. Мара у плиты стоит, белье в выварку закладывает… Она тоже чистюля, это у нее не отнимешь.

– Какое у нее было настроение?

– Не приглядывалась. Да и некогда было разговоры разговаривать. Сбегала в сарай, дров принесла. Нынче холодно. Ветер – прямо в окно. Муж-то простужен, вот и решила получше протопить… То да се, опять в магазин бежать. Мяса купить, колбасы…

– Пожалуйста, называйте время,– попросил следователь.

– Около одиннадцати было.– Велемирова подумала, потом сказала: – Точно, около одиннадцати… Купила, что надо, иду домой. Ничего не подозреваю. Открываю дверь…– Она всплеснула руками.– Вот уж верно говорится: как обухом по голове! На муже лица нет… Беда! Мара повесилась! У меня прямо все оборвалось внутри. Не помню даже, как очутилась в их комнате… Глянула – и ноги подкосились… Висит. На вешалке… Я закричала не своим голосом и выскочила из квартиры. Тут Ольга Тимофеевна Гаврилкина выбегает на площадку. Я ей: так, мол, и так – Мара удавилась… Мы с Ольгой Тимофеевной вернулись к нам… У меня какое-то затмение в голове. Не знаю, что делать… Гаврилкина вроде сказала: скорей бы врача. Ну, я мигом в поликлинику…

Врач из поликлиники была в квартире в двенадцать. В десять минут первого Велемирова позвонила в милицию…

– Вы не знаете, Гаврилкина сейчас дома? – спросил следователь, заканчивая допрос.

– Наверное. Она пенсионерка.

– А вы никуда не собираетесь?

– Куда я пойду! – горестно произнесла Велемирова.

– Я побеседую с Гаврилкиной. Может быть, у меня возникнут еще какие-нибудь вопросы, так я зайду к вам.

– Я буду дома.

– Адрес работы сына у вас есть?

– А как же,– ответила Валентина Сергеевна. Она назвала адрес мастерской, которая находилась в центре города.– Жора, Жора! – качала головой Велемирова.– Не представляю, как сообщу ему… Смерть детей он переживал – не дай бог! Я так боялась за него. Ведь слаб здоровьем… Перенесет ли он эту ужасную весть? Мне страшно…

Уже когда Кашелев собрался уходить, Валентина Сергеевна снова спросила, когда можно будет похоронить Маргариту.

– Как только будет готово медицинское заключение,– ответил следователь.– Я попрошу, чтобы не тянули,– заверил он убитую горем женщину.

Кашелев напрасно беспокоился, что не застанет Гаврилкину дома.

– Думала, что понадоблюсь вам, никуда не выходила,– сказала Ольга Тимофеевна, когда следователь зашел в их квартиру.– Садитесь к столу, посветлее будет,– предложила она.

Следователь попросил рассказать о сегодняшнем событии у Велемировых.

– Стою, значит, я у плиты, обед стряпаю,– начала Ольга Тимофеевна.– Щей кисленьких захотелось… В квартире никого, все на работе. Только Витька, соседский пацан, кашу себе подогревает. Вдруг – крик! Я и не пойму, откуда. Думала, с улицы. Выглянула в окно – никого… Потом в дверь затарабанили. Открываю – Велемирова. Кричит: «Мара повесилась!» Господи, думаю, и как это она решилась такой грех на душу взять?– Гаврилкина поспешно осенила себя мелким крестом.– Побегли мы в квартиру Валентины. Дверь в Марину комнату настежь. А сама она под вешалкой, лицом к двери. От шеи вверх веревка тянется… Николай Петрович тут же ходит и что-то лопочет… Валентина, значит, в поликлинику подалась… Я говорю Николаю Петровичу: чего смотришь, сымать надо, может, еще приведем в чувство… У нас в деревне, когда я молодкой была, девка одна тоже в петлю полезла. Жених бросил. Она уже в положении находилась. Ее сестренка увидела в окно, подняла крик. Народ сбежался, вынули из петли и отходили-таки голубушку… Потом сына родила, замуж счастливо вышла… Вот я и говорю Велемирову: давай сымать. Он говорит: пробовал, но одному не под силу… Ну, тогда мы вместе… Перенесли Маргариту на кушетку, я стала ее отхаживать. Руки в стороны, на грудь…– Гаврилкина показала, какие движения она производила.– Махала, махала… Лицо у нее синее, а тут вроде бы чуть побелело… Я давай опять…

– Вы помните, который был час? – спросил Кашелев.

– Да почти что двенадцать.

– Хорошо, продолжайте, пожалуйста.

– Ну, вскорости возвернулась Валентина с врачихой… Врачиха то же самое Маре делала, что и я. Еще укол впрыснула. Да, видать, запоздали. Вот если бы Николай Петрович сразу ее снял – другое дело.

– Как вы думаете, Ольга Тимофеевна, почему Маргарита руки на себя наложила?

– Я уж и сама думаю, чего ей не жилось? – сердито произнесла старушка.

– Много горя перенесла?

– А кто его не хлебнул, а? Вон, сестра моя двоюродная в Белоруссии… Фашисты на ее глазах всю семью спалили – мать, отца, сестер и братьев. Так что, тоже, выходит, надо было руки на себя накладывать? Выросла она, замуж вышла, детей нарожала. Жизнь есть жизнь.– Гаврилкина о чем-то задумалась, глядя в окно.– Странное дело, однако… В войну столько бед, столько несчастья перенесли, и никто на нервы не жаловался. Нынче же мирное время, а у людей нервы почему-то никудышные.

– Мара жаловалась?

– Об ней и речь… Совсем ить молодая, а туда же: жить не хочу.

– Вы сами слышали, как она говорила это? – спросил Кашелев.

– Все знают об этом. Даже веревку у нее уже один раз отымали.

– Кто?

– Свекор, Николай Петрович.– Ольга Тимофеевна махнула рукой.– Не подумала о том, что гореть ей теперь в геенне огненной.

– Какие отношения были у Маргариты с мужем, с его родителями?

– Жорка на нее надышаться не мог. Каждую копейку в дом. Шесть лет прожили, а он обхаживал Мару, как невесту А что в этом хорошего? Любовь, оно, конечно, не плохо, но мужик должен вовремя приструнить жену, заставить почитать родителей. Ведь Валентина добрая. А уж как своего Георгия любит – до беспамятства. Все для него сделает. Нету у Жоры с Марой денег – нате. А Мара? Свою гордыню, вишь ли, показывала! У свекрови не возьмет ни за что! Лучше у соседей одолжится. Разве это по-людски?– Гаврилкина перекрестилась.– Прости, господи, что я так о покойнице… Но правда есть правда.

– Ссорились часто?

– Часто или нет, не знаю. Но все – Маргарита. Несдержанная больно была. Ведь сегодня, сами знаете, какая молодежь пошла.

Кашелев расспросил Ольгу Тимофеевну о детях Мары и Георгия. Та повторила уже слышанное следователем. О первом, мертворожденной девочке, и втором, погибшем от несчастного случая. Даже это горе Маргариты не вызывало у Гаврилкиной сочувствия к ней: старуха не могла простить грех самоубийства.

Кашелев заглянул к Велемировым буквально на минутку. Предупредил: как только появится их сын, Георгий, чтобы тут же позвонил в прокуратуру.

Затем Лев Александрович зашел в поликлинику. Ни участкового врача, ни невропатолога, у кого лечилась Маргарита, он не застал: они работали в первую половину дня.

Кашелев поехал в центр, надеясь застать в граверной мастерской Георгия Велемирова. Попал в мастерскую минут через десять после ухода Георгия с работы. Там знали, что Георгий едет к приятелю в Малаховку. Кашелеву также сообщили, что Георгий взял два дня отгула – накопились за сверхурочную работу. Адрес Аркадия никому из сослуживцев известен не был. Следователь на всякий случай попросил заведующего мастерской: если Велемиров позвонит или приедет, то чтобы сразу связался с ним, Кашелевым.

На город опустились ранние зимние сумерки. Еще больше похолодало. Кашелев зашел в крохотную закусочную. Съел два бутерброда с остывшим чаем и поехал в прокуратуру, на Дмитровское шоссе, почти на самую окраину Москвы. Но он не замечал ни тесноты в автобусе, ни дальности расстояния. Размышлял, сопоставляя факты, анализировал свои впечатления.

На задней площадке несколько девчат обсуждали вслух только что вышедшую на экраны кинокомедию «Запасной игрок». Хвалили Кадочникова, Бернеса. Но особенно, видимо, понравился им Вицин – новая восходящая звезда.

Как далек от всего этого был Кашелев. Его мучила одна мысль – мотив, по которому молодая женщина покончила с собой. Он пока не мог дать ответ на этот вопрос.

И не только себе. Но и прокурору Жилину, который попросил его доложить о происшествии на Соболевском проезде. У прокурора было правило: не подменяя следователя, знать о деле все; только тогда, по его убеждению, прокурор может эффективно осуществлять надзор за законностью следствия. Это, во-первых, а во-вторых, только при этом условии он сможет вовремя помочь следователю, поправить, подсказать, особенно молодому следователю.

– Ваше мнение о мотивах?– спросил Сергей Филиппович, когда Кашелев кончил докладывать.

– Родные утверждают, что у Маргариты Велемировой было плохо с нервами. Соседка сказала то же самое. Если принять во внимание, что и раньше предпринимались попытки самоубийства…

– Хотите сказать, депрессия?– заключил прокурор.

– Пока другой версии нет.

– Да, конечно,– задумчиво произнес Жилин.– И судмедэкспертиза тоже еще не сказала своего слова… Что думаете о свекрови и ее муже?

– Велемиров произвел на меня странное впечатление. То ли больной, то ли характер у него такой…

– Какой же?

– В общем, как говорят, пришибленный. Жена – полная противоположность. Крепкая, рассудительная. По-моему, властная женщина. Голову, во всяком случае, не теряет.

– Хорошо,– кивнул прокурор, поднимаясь и пряча в сейф бумаги. Он был высокий, худощавый. Рядом с ним коренастый Кашелев казался еще ниже.– Не будем торопить события… Не забыли про свой доклад, Лев Александрович?

– Не забыл, разумеется,– ответил следователь.

Ему предстояло сегодня выступить на фабрике на вечере, посвященном Дню Советской Конституции.

На следующий день, третьего, у Кашелева с утра было много неотложных дел. Так что в поликлинику, к которой была прикреплена Маргарита Велемирова, следователь поехал в четвертом часу.

Сначала он встретился с участковым терапевтом. Врач сказала, что действительно советовала Велемировой проконсультироваться у невропатолога.

– Почему?– спросил Кашелев.

– Мне не понравилось ее состояние. Взвинченная. Ну и рефлексы… Я сочла своим долгом направить ее к специалисту.

Специалист-невропатолог, с которым следователь встретился немного позже, сказал, что у Маргариты Велемировой была расшатана нервная система. Он даже советовал ей лечь в больницу, но Велемирова отказалась. Врач выписал ей успокаивающие средства. Последний раз она была на приеме у невропатолога больше месяца назад.

Из поликлиники Кашелев отправился к Велемировым. Дома была только Валентина Сергеевна. Георгий так и не появился.

– Адрес его приятеля у вас есть? – спросил следователь.

– Сроду не знала. Жора говорил: поеду в Малаховку. И все… Да вы не беспокойтесь, я ваш наказ помню. Как только Жора приедет, сразу позвонит вам.– Валентина Сергеевна приложила к глазам платочек.– Прислушиваюсь к каждому звуку. Все жду: вот хлопнет дверь, войдет сын… Как я ему сообщу?

«Да, его ждет страшное известие,– думал следователь по дороге в прокуратуру.– Ужасно терять самого близкого тебе человека. И смерть-то какая – самоубийство. Всю жизнь будет укором».

Кашелев просидел на работе допоздна, однако Георгий Велемиров так и не позвонил. Не было от него звонка и на следующее утро, четвертого декабря. А в двенадцатом часу поступило заключение судебно-медицинской экспертизы.

Кашелев внимательно прочитал его. Вскрытие показало, что причиной смерти Маргариты Велемировой была асфикция, то есть удушение. На шее умершей имелись две странгуляционные борозды. Одна из них прижизненная, вторая – посмертная.

Других повреждений органов, могущих привести к смерти, не обнаружено. На лице и руках Велемировой имелись прижизненные ссадины и царапины.

Кашелев подчеркнул это место.

Заключение было подписано ассистентом кафедры судебной медицины 2-го Московского медицинского института кандидатом медицинских наук Ю. В. Максимишиной.

Следователь еще не успел обдумать прочитанное, как раздался телефонный звонок.

Звонили как раз с той кафедры, спрашивали, получил ли Кашелев заключение и можно ли выдать родственникам Велемировой тело для захоронения.

– А кто просит, муж? – поинтересовался Кашелев.

– Нет, мать. Говорит, уже могила на кладбище готова…

Следователь заколебался, но, вспомнив данное им обещание Валентине Сергеевне, сказал:

– Пусть хоронят.

Он положил трубку и еще раз прочитал заключение. Затем пошел к прокурору.

Жилин ознакомился с заключением, потеребил свои седые волосы.

– Вы что, когда осматривали труп, не заметили этих ссадин и царапин? – спросил он.

– Заметил. Это отражено в протоколе осмотра, в предварительном судебно-медицинском заключении. Я же вам говорил: у Маргариты есть кошка. Мурка. Свекровь рассказала, что она почти дикая, страшно царапается.

– А чем можно объяснить наличие двух странгуляционных борозд?

– Если исходить из показаний свидетелей… Первая линия прижизненная – это когда Велемирова повесилась, а появление второй линии, посмертной,– это когда свекор Маргариты пытался снять ее с крюка, но не смог, поэтому петля и сместилась.

– Вообще-то логично,– сказал Жилин.– Вы допросили мужа умершей?

– Нет. Он до сих пор не появлялся дома.

– Странно,– заметил прокурор.– Две ночи уже не ночует. Вам это не кажется подозрительным? Утром, второго декабря, то есть в день самоубийства жены, он где находился?

– На работе,– не очень уверенно ответил Кашелев, потому что в граверной мастерской к этому вопросу не проявил должного внимания.

– Точно был?– настойчиво переспросил Жилин.

– Сослуживцы сказали, что был. Я еще раз проверю.

– Проверьте обязательно. Может, он отлучался. На такси съездить туда и обратно не такая уж хитрая штука.

– Но его бы видели мать или отец.

– А они все время находились в квартире?

– Нет. Выходили. И он, и она.

– Вот видите,– заметил Жилин.– Кто еще мог побывать у Велемировых в то время?

Следователь ничего не мог ответить на этот вопрос, так как даже не подумал об этом.

Вернувшись в свой кабинет, Кашелев глянул на часы – уже пять. А завтра – выходной. И не просто выходной – праздник. Беспокоить людей расспросами-допросами, проверками и визитами неудобно. Значит, все откладывалось до понедельника.

Единственное, что еще успел сделать следователь четвертого декабря,– съездить в мастерскую, где работал муж умершей. Там он точно установил, что Георгий Велемиров второго декабря находился на своем месте с самого утра и до тех пор, пока не кончился рабочий день. Выходил лишь в обеденный перерыв в столовую напротив с товарищами.

Домой к Велемировым Кашелев так и не решился наведаться: хватит у них хлопот с похоронами.

В понедельник, шестого декабря, придя на работу, Кашелев первым делом решил во что бы то ни стало разыскать Георгия Велемирова. Но только он взялся за телефонную трубку, чтобы позвонить в граверную мастерскую, как раздался стук в дверь. На разрешение войти в кабинете появились Валентина Сергеевна Велемирова и ее сын.

Среднего роста с приятными мягкими чертами лица, темными волосами, стриженными под польку, Георгий одновременно походил и на отца, и на мать.

– Вот, приехали,– сказала Велемирова после приветствия.– Как вы просили.

Она поддерживала сына под руку. Глядя на выражение его лица, Кашелев сначала решил, что Георгий пьян. Но потом понял: это наложило свой отпечаток переживаемое.

Велемиров опустился на стул, как ватная кукла.

– Как же я теперь?…– еле слышно прошептал он.– Зачем жить?… Ее нет…

У Георгия задрожал подбородок, скривились губы.

Кашелев налил воды, поднес стакан ко рту Георгия. Тот сделал несколько судорожных глотков, поперхнулся, закашлялся.

– Я понимаю, у вас горе. Большое горе,– сказал следователь.– Но нужно держаться.

– А зачем? – посмотрел куда-то мимо следователя Велемиров.

И вдруг, видимо, ощутив всю тяжесть своего горя, зарыдал. Беззвучно, закрыв глаза и сотрясаясь всем телом.

Кашелев растерялся. Ему еще никогда не приходилось бывать в такой ситуации. Он даже не заметил, что успокаивающе похлопывает Георгия по плечу.

Велемиров мало-помалу успокоился.

– Когда вы узнали? – осторожно спросил следователь.

– Только что… С вокзала поехал прямо на работу… Смотрю, мать поджидает… И… И…– Он закрыл лицо руками.

– Я специально его ждала,– сказала Валентина Сергеевна.– И вместе с ним прямо к вам… Одному-то ему сейчас быть нельзя.– Она тяжело вздохнула.– Вот, оберегаю…

Кашелев попросил ее побыть пока в коридоре. Велемирова вышла. А следователь был в нерешительности: стоит ли проводить допрос, когда Георгий в таком состоянии?

Велемиров отнял руки от лица, опустил их на колени и с болью в голосе спросил:

– Зачем она?… Почему?

– Вы с четверга были у своего приятеля в Малаховке?– спросил Кашелев, стараясь отвлечь Георгия.

– Да,– ответил Велемиров.– Аркадий заболел… Температура… Я хотел и сегодня остаться, но он отправил меня в Москву Говорит на работе будут неприятности. Я вернулся электричкой.

– Аркадий живет один?– продолжал Кашелев.

– Один. На войне лишился обеих ног… Если бы вы видели, как он рисует!

– Вы давно дружите? – поинтересовался следователь.

– Десять лет. Это Аркадий посоветовал мне заняться граверным делом.

Постепенно Велемиров разговорился о друге. Рассказал о несчастье в его личной жизни. Уходя на фронт, Аркадий оставил в Москве любимую девушку. А когда вернулся калекой, то мать его возлюбленной сказала, что девушка умерла. Но однажды, уже году в сорок девятом, Георгий увидел ее. Она садилась в «Победу» с каким-то пожилым мужчиной. Георгий скрыл от приятеля эту встречу. А портрет любимой, выполненный Аркадием, висит на видном месте в его малаховском домике…

– Георгий Николаевич,– сказал Кашелев, выслушав рассказ Велемирова,– меня интересует кое-что из вашей жизни с Маргаритой… Вы в состоянии отвечать?

При имени жены Велемиров вздрогнул.

– Спрашивайте,– хрипло сказал он.

– Расскажите, пожалуйста, как складывались у вас отношения. Кто бывал у вас?

– Мы жили хорошо. Очень хорошо. Она всегда говорила, что я самый близкий, самый-самый…– Велемиров провел дрожащей рукой по лбу.– Ну а для меня она была – все! Сижу на работе, а сам думаю: скорей бы домой, скорей бы увидеть ее.

– Когда вы видели ее в последний раз? – продолжал допрос следователь.

– Второго,– глухим голосом ответил Велемиров.– Утром, когда уходил на работу… Если бы я знал, что вижу ее в последний раз…

– Какое у нее было настроение?

– Нормальное. Она еще дала мне письмо.

– Какое письмо?– насторожился Кашелев.

– От тети Жени.– Георгий вынул из кармана помятый конверт.– Говорит: прочтешь на работе… Так и звучат в ушах ее последние слова.

– Не могли бы вы оставить это письмо мне? – попросил Кашелев.– На время?

– Конечно, пожалуйста.

Велемиров положил конверт на стол.

– А какие взаимоотношения были у вас с родителями?– задал вопрос следователь.

– Нормальные. Как у всех… И какое это теперь имеет значение? Мары нет. Остался только холмик.– Георгий прижал обе руки к груди и неожиданно произнес, страстно, с горящими глазами: – Отпустите меня! Очень прошу! Я потом приду… Когда хотите… А сейчас мне надо к ней… На могилу.

«Какой уж тут допрос,– подумал Кашелев.– У парня душа разрывается».

Он отпустил Велемирова на кладбище, сказав напоследок:

– Позвоните мне, когда мы сможем еще побеседовать.

– Обязательно, обязательно. Спасибо.

Он быстро вышел, потом вернулся за забытой шапкой и ушел.

Кашелев некоторое время сидел без движения, переживая только что происшедшее в кабинете.

Заглянул Жилин.

– Ну, как дело Велемировой?– спросил он.

Следователь рассказал о приходе Георгия с матерью.

– Так сильно переживает? – покачал головой прокурор.

– Я даже испугался. Думал, с ума сходит. В буквальном смысле.

– Значит, похоронили сноху без Георгия,– медленно произнес Жилин, думая о чем-то своем.

– Хотели как лучше. Берегли сына,– высказал предположение Кашелев, вспомнив слова Валентины Сергеевны.

– Возможно… Похороны – штука тяжелая. Особенно для впечатлительной натуры.– Прокурор внимательно посмотрел на следователя.– Однако и на вас очень подействовала эта сцена.

– Что вы, Сергей Филиппович,– смутился Кашелев.

– Вижу, вижу. И стыдиться не надо. Бояться надо равнодушия в себе.– Жилин растеребил свои седые волосы.– Что вы думаете предпринять по этому делу?

– Я составил план следственных действий,– сказал Кашелев, доставая лист бумаги.– Первое: допросить соседку Велемировых, ту, которая занимает четвертую комнату в их квартире.

– Кто она?

– Куренева Елизавета Федоровна. Сорок два года. Жизнь всех Велемировых протекала, можно сказать, на ее глазах.

– Следовало бы давно допросить,– не удержался от замечания прокурор.

– Так ведь праздник был.

– Дальше?

– Поговорить с соседями из других квартир, с подругами Маргариты. Установить круг знакомых Георгия и Маргариты. Не заходил ли кто-нибудь из посторонних в квартиру Велемировых второго декабря от одиннадцати до половины двенадцатого дня.

– Это самый главный вопрос,– подчеркнул прокурор.– И еще: тщательно разузнайте, как жили между собой Маргарита, Георгий, его отец и мать.

– Это у меня записано,– кивнул следователь.

– Добро,– сказал прокурор.– Держите меня все время в курсе.

– А как же, Сергей Филиппович!

К советам Жилина Кашелев прислушивался очень внимательно. Еще бы, у прокурора за плечами был огромный опыт. Лев Александрович был рад, что с первых дней своей самостоятельной деятельности на следственной работе попал к такому прокурору района.

Жилин вышел. Кашелев вспомнил о письме, полученном Маргаритой утром второго декабря. Вот что он прочитал на листке, вырванном из школьной тетради в линейку:

«Дорогая Марочка! От тебя давно нет писем, и это тревожит меня. Как ты себя чувствуешь, не болеешь ли? Как Жора? Не разрешай ему перегружаться. Я понимаю: лишняя копейка в доме никогда не помешает, но не нужно из денег делать культ. Здоровье дороже. А он у тебя, прямо скажем, не богатырь.

Очень хочется повидать тебя и Жору. Имеется такая возможность. На зимние каникулы группа учеников едет в Москву, и мне предлагают сопровождать ребят. Но я раздумываю. Конечно, заманчиво встретиться с тобой. Но вот твои родственники… Ты понимаешь, что я имею в виду. И потом, брать на себя ответственность за двадцать учеников в моем возрасте рискованно. В общем, поживем – увидим.

Перечитала твое последнее письмо. Я бы на твоем месте относилась ко всему спокойнее, ведь такая обстановка у вас в доме не со вчерашнего дня. Правильно, что ты хочешь поменять комнату. Это был бы выход. Все стало бы на свои места. Помнишь, ты писала как-то, что и на вашей с Жорой улице будет праздник? Я верю в это. Да, меня очень удивляет поведение Павла. Ведь раньше, в детстве, вы с ним дружили. Хороший был мальчик. Почему же он так зол на тебя сейчас? За что ему тебя ненавидеть? И зачем он лезет в семью брата? По-моему, Жора должен с ним поговорить.

О себе писать особенно нечего Работать с каждым днем все труднее. Устаю. Жду, не дождусь каникул. Если не встретимся в январе, то летом – обязательно. Поеду отдыхать через Москву.

А почему бы вам не навестить свою тетку? Я была бы так рада!

Еще раз прошу: не терзай себя по разным поводам, береги здоровье. Жоре большой привет. Целую. Тетя Женя».

Прочитав письмо, Кашелев посмотрел на конверт. Обратный адрес: Пенза, фамилия тети Маргариты – Ланина.

Письмо настораживало. Сквозь его, казалось бы, житейский тон так и проступала тревога.

«На что намекала Ланина, говоря о том, что не хотела бы встретиться с родственниками Маргариты?– размышлял следователь.– И с кем именно? С Павлом? За что же тогда благодарила тетя Женя Велемировых, как утверждала Валентина Сергеевна?»

Значит, не все так радужно было во взаимоотношениях в семье Велемировых. В письме прямо говорилось, что Маргарита была намерена поменять комнату.

Почему?

И еще: если Маргарита мечтала, что и на их с Георгием улице будет праздник, значит, ей было далеко не весело?

Впрочем, она могла быть и несправедливой к родным мужа. Как показала соседка Гаврилкина, у Маргариты был не очень-то покладистый характер.

Но больше всего беспокоил Кашелева брат Георгия – Павел. Если уж тетка упомянула о ненависти, за этим могло скрываться нечто серьезное.

«Павел-то живет в Калинине! – вдруг вспомнил следователь. И тут же подумал: – Но ведь это не за тридевять земель! До Москвы ехать не больше трех часов».

Кашелев записал себе в блокнот: «Павел Велемиров. Узнать калининский адрес. Часто ли бывает в Москве?»

Лев Александрович заглянул в план следственных мероприятий, разработанный им и одобренный Жилиным.

Первый пункт пришлось тут же отложить, так как в организации, где работала Куренева и куда позвонил Кашелев, сказали, что она выехала на несколько дней в командировку.

Следователь отправился на Соболевский проезд. Позвонил к Гаврилкиной. Ольга Тимофеевна провела следователя в свою комнату.

– Вы давно живете в этом доме? – поинтересовался следователь.

– С войны еще…

– С Велемировыми дружите?– задал вопрос Кашелев.– Я имею в виду – с Валентиной Сергеевной и Николаем Петровичем?

– Ну как дружим? Заходим друг к дружке. Они меня иногда на телевизор зовут… Выручаем, когда надо…

– Словом, хорошо знаете их семью?

– Да как вам сказать… Чужая семья – что грамота за семью печатями,– рассудительно заметила Гаврилкина.– Всего не узнаешь.

– О Павле, младшем сыне, что можете сказать?

Ольга Тимофеевна на некоторое время задумалась.

– Павел-то красивее Жоры будет,– сказала она.– Крепкий из себя, высокий. Со старшим они одногодками гляделись. Девкам Павел больше нравился.

– Маргарита с ним в дружбе жила?

– Так когда они еще в школу бегали – все вместе. В кино втроем, в клуб железнодорожников, тут недалече,– тоже…

– А насколько Павел младше?

– На два года. До того, как Маргарита и Георгий поженились, эту троицу было водой не разлить.

«Очень любопытно»,– отметил про себя следователь.

– Ну а после женитьбы?

– Не знаю, какая меж ними кошка пробежала, но Павел почему-то осерчал на невестку.

«Может, ревность?» – мелькнуло у Кашелева в голове.

– А Маргарита?

– Поди разберись,– махнула рукой Гаврилкина.– Мару-то было трудненько понять. То цапалась с Павлом, то мирилась… Опосля он ушел в армию. Отслужил и остался в Калинине.

– Кем работает?

– Шоферит.

– В Москве часто бывает?

– Ему это недолго. Приедет на своей машине, побудет немного и опять в свой Калинин… Возит какие-то грузы сюда. Иной раз днем заявится, иной раз – ночью…

– Ольга Тимофеевна, вспомните, пожалуйста,– попросил он,– не заезжал ли Павел в тот четверг? Утром?

– Это когда Маргарита…

– Ну да.

– Не помню,– покачала головой старуха.– А вы Валентину спросите.

– Обязательно спрошу. Правда, она отлучалась из дома несколько раз… Какая у Павла машина?

– Большая такая,– показала руками Гаврилкина.

– С крытым кузовом или нет?

– Да, да,– закивала Ольга Тимофеевна.– Верх брезентом крытый.

– Понятно. Еще прошу припомнить: второго числа к Велемировым никто из знакомых не приходил? А может, кто незнакомый был?

– Чего не знаю, того не знаю.

– Но вы все утро находились дома?

– Только за водой выходила, к колонке.

– И в окно никого не видели?

– Нет. Слышала, дверь у них несколько раз хлопнула. А кто и что – не знаю.

– А кто у них вообще бывает? – продолжал допрос Кашелев.

– Ходят, конечно… Соседка из первого подъезда, Галя, подружка Валентины… Потом еще одна, они когда-то вместе в карточном бюро работали, Антониной звать…

– А к молодым?

– До этих мне дела нет… Марины подруги, кажется. Но редко заходили, очень редко.– Старушка снова задумалась.– Вот к Лизавете часто один мужчина наведывается…

– К Куреневой, что ли?– уточнил следователь.

– К ней, к кому же еще. Валентине он не нравится. При мне как-то она сцепилась с Лизаветой: та, вишь, своему полюбовнику ключи дала от своей комнаты и от входной двери… Валентина, конечно, обозлилась. И правильно: посторонний человек Кабы это была отдельная квартира – другое дело.

– Кто он, этот мужчина?– опять насторожился Кашелев.

– А шут его знает. Где работает – неизвестно. И работает ли? Приходит иногда, когда Лизаветы нету. Она его часто на ночь оставляет. Сама утром на работу, а он дрыхнет до обеда.

«Еще одна подозрительная фигура появилась»,– отметил про себя следователь.

– Как фамилия, имя, не знаете?– спросил он.

– Фамилию не слыхала. А звать Василием Ивановичем.

– Пожилой?

– Моложе Лизаветы годков на пять.

– Что он из себя представляет?

– Вежливый такой, но неприятный,– брезгливо поморщилась Гаврилкина.

– Это почему же?

– Не люблю прохиндеев. А на его лице так и написано, что прохиндей. И бабский угодник…

Кашелев перешел к взаимоотношениям в семье Велемировых. Старушка повторила то, что говорила на первом допросе: Маргарита не имела никакого почтения к родителям мужа, гордыню свою выставляла, чем плохо влияла на Георгия.

По словам Ольги Тимофеевны, с соседями Маргарита тоже не очень зналась. Если с кем и водилась, так с одной женщиной из дома рядом – Анной Макаровной Блидер.

Выходя от Гаврилкиной, Кашелев нос к носу столкнулся с Валентиной Сергеевной. У нее было бледное, словно после длительной болезни, лицо, вокруг глаз залегли темные круги.

– К нам заходили? – спросила Велемирова.

– Нет,– ответил следователь.– Но если вы располагаете временем, я хотел бы кое-что уточнить.

– Пойдемте,– показала рукой на свою дверь Валентина Сергеевна. Она открыла ее ключом, щелкнула выключателем и предложила: – Раздевайтесь. Я руки сполосну. С кладбища. Цветы возили на могилку.

Когда они расположились в их комнате, Кашелев поинтересовался:

– Где старший сын?

– Поехал к Аркадию. Домой – ни в какую… Говорит, не может. Я подумала: пусть едет, душу с приятелем отведет.

– А с работой как же?

– Позвонил. Его отпустили… Сочувствуют.

Она производила впечатление человека, из которого вышли все эмоции и чувства.

Следователь спросил ее о знакомом Куреневой – Василии Ивановиче. Валентина Сергеевна отозвалась о нем не очень лестно, но не так неприязненно, как Гаврилкина. На вопрос Кашелева, пытался ли он заигрывать с Маргаритой, Велемирова ответила:

– А как же, пытался. Такие ни одной юбки не пропустят. Но Жора сказал Василию Ивановичу пару теплых слов. Тот после этого, кажется, присмирел.

– Когда Василий Иванович был здесь последний раз?

– Да с месяц уже не заглядывал. Вот Лизавета и ходит сама не своя.

– Значит, в прошлый четверг его не было? – уточнил Кашелев.

– Я во всяком случае не видела,– ответила Валентина Сергеевна.– Может, и приходил, когда я в магазине была… Надо у мужа спросить.

Следователь завел разговор о Павле. Он действительно бывает в Москве наездами и неожиданно?

Второго декабря Валентина Сергеевна не видела Павла.

Следователь взял калининский адрес младшего сына Велемировых.

Он заглянул еще в соседний дом, где жила Анна Макаровна Блидер, с которой, по словам Гаврилкиной, дружила Маргарита. Но Блидер уехала погостить к родственникам в другой город.

На следующее утро Кашелев зашел к прокурору и поделился с ним своими соображениями.

– Знаете, Сергей Филиппович, я все больше сомневаюсь, что тут самоубийство.

– Раздобыл что-нибудь интересное?

– Сопоставил кое-какие факты. Взять хотя бы поведение Маргариты утром второго декабря. Ну если бы она решилась покончить с собой, зачем было ставить кипятить белье? Второе. Когда мы осматривали комнату, я заметил на кровати блузку, а на ней иголку и моток цветных ниток. Маргарита вышивала на рукаве узор. Не вяжется, правда? Человек думает о том, чтобы выглядеть красиво, и тут же вешается.

– Наблюдение верное,– одобрительно произнес прокурор.

– Еще. Вчера я беседовал на работе с ее близкой подругой. Так вот, накануне смерти Маргариты они вместе были в ломбарде. Велемирова отдала туда черно-бурую лису, которую носила как горжетку.

– Что, денег дома не было?

– Видимо, лишних действительно не было. А деньги ей понадобились вот для чего: Маргарита должна была второго декабря, то есть в день смерти, пойти с этой подругой в ателье, чтобы заказать платье для Нового года… Понимаете, думала о жизни, о празднике!

– Любила одеваться?

– Да. У нее в шкафу красивые платья. Шесть штук. Из креп-флоса, креп-фая, фасонного бархата… Стоят недешево.

– Откуда вы так хорошо разбираетесь в тканях?– усмехнулся Жилин.

– Это понятая сказала.

– Если Маргарита была такая модница, как она решилась расстаться с чернобуркой?

– Она сказала подруге, что к Новому году выкупит: муж должен получить премию.

– Ясно. Действительно, скорее всего, о самоубийстве она не помышляла. Значит, убили… Кто? Зачем?

Кашелев со вздохом развел руками.

– Давайте исходить из фактов, которые нам известны. Кто был в квартире Велемировых во время убийства? – продолжал прокурор.

– Доподлинно известно, что на кухне в это время находился Николай Петрович. Его жена была в магазине. Но зачем ему убивать сноху? Не вижу смысла, мотива не вижу. И потом, по-моему, Николаю Петровичу вряд ли удалось бы справиться с Маргаритой.– Следователь покачал головой.– На вид он не очень. И больной к тому же.

– Внешность еще ни о чем не говорит.

– Да и Маргарита не из слабых… Я понимаю, если бы он сначала стукнул ее чем-нибудь по голове. Но медицинское заключение это отрицает. Потом, есть один момент: Велемиров-отец два раза выходил из дома. Именно в тот период, когда могло быть совершено убийство.

– Это он сам сказал,– заметил Жилин.

– Пока нет оснований не верить ему.

– Если он выходил, кто-то должен был видеть его на улице.

– Свидетелей я ищу. Соседка Гаврилкина говорит, что в этот период времени у Велемировых несколько раз хлопала входная дверь. Значит, кто-то выходил, кто-то входил.

– Хорошо. Если Николай Петрович действительно покидал квартиру, кто мог зайти и убить Маргариту?

– У меня три версии. Первая – Павел.

– Брат Георгия?

– Ну да. В Москве появляется в любое время. Мог сделать все быстро и незаметно. Парень он здоровый.

– Цель убийства?

– Ревность. Правда, мне не до конца еще ясно, какие отношения были у него с Маргаритой, но неприязнь существовала. Даже ненависть. Короче, основания подозревать Павла есть. Вторая версия – Василий Иванович, тот самый «бабский угодник», как выразилась Гаврилкина, что бывает у Куреневой.

– Из чего вы исходите?– спросил прокурор.

– Неравнодушен к женщинам. По словам Валентины Сергеевны, приставал к Маргарите. Оставался иногда в квартире по утрам, когда Куренева уходила на работу. Возможно, наедине с убитой. Она молода, привлекательна…

– Почему обязательно амурные дела? – возразил Жилин.– Людей, в частности мужчину и женщину, связывает и другое. Деньги, например, или какие-нибудь дела, не всегда честные.

– Возможно,– согласился Кашелев.– Главное – и Павел, и Василий Иванович вхожи в дом запросто.

– Третья версия?

– Убил Маргариту кто-то другой, пока не известный нам человек.

Прокурор помолчал, подумал.

– Хорошо, Лев Александрович, отрабатывайте эти версии. Что думаете предпринять в отношении Павла?

– Хочу сегодня съездить в Калинин. И еще: послал отдельное требование в Пензу, к прокурору Заводского района, чтобы допросили тетю Маргариты. С ней-то племянница была откровенной. Попросил также, чтобы прислали письма Маргариты, если они, конечно, сохранились у Ланиной.

Чтобы скоротать время в поезде, Кашелев накупил на Ленинградском вокзале газет.

В стране началась кампания к выборам народных судей. Это касалось и Льва Александровича: в райкоме ему как юристу поручили выступить с докладами на нескольких предприятиях. Много материалов было посвящено целине. Это движение охватило весь Союз. Как до войны, когда люди ехали на строительство Магнитки, Днепрогэса, так теперь молодежь стремилась освоить огромные пространства северного Казахстана и Алтая. В кинотеатрах шел цветной фильм «Пробужденная степь».

Горячо откликнулись на призыв и москвичи. Многие комсомольцы и молодые рабочие комбината «Красная Роза» обратились в комитет ВЛКСМ с просьбой послать их на целину. Их примеру последовала молодежь завода «Калибр», 1-го Государственного подшипникового завода и других предприятий.

Кашелев прочитал все газеты. Постепенно его мысли сосредоточились на предстоящей встрече с Павлом Велемировым. В голове выстроился план вопросов. Конечно, строго выдержать его трудно, потому что любой допрос – это еще и экспромт. Всегда возникает что-нибудь неожиданное. Но лучше все же подготовиться.

К Калинину подъехали уже в сумерки. Кашелев зашел в горотдел милиции: он не знал города и не хотел терять время на поиски Велемирова. Следователя любезно отвезли по нужному адресу на дежурной машине.

Павел имел комнату в общей квартире. Когда следователь постучал к нему, у Велемирова в руках была бархотка. Пахло гуталином. Парень, видимо, куда-то собирался, чистил ботинки.

Он был выше брата на полголовы, плечистый, с большими руками.

– Из Москвы? – удивился Павел, когда Кашелев представился.– С чего это я понадобился вам?

– Разрешите присесть? – сказал следователь.– Есть разговор.

– Садитесь. И долгий? – Павел посмотрел на наручные часы.– А то меня ждет… В общем, понимаете?

– Долгий.

– Ну выкладывайте,– выдохнув, сказал Велемиров.

– Давно были в Москве?– спросил Кашелев.

– Порядком уже. Я – как солдат. Еду, куда пошлют.

– Поточнее, пожалуйста.

– Дайте подумать.– Павел потер чисто выбритую щеку.– Еще до ноябрьских праздников. Числа третьего.

– А второго декабря не были?

– В четверг, что ли?– высчитал Велемиров.– Нет. Загорал здесь.

– Как это?– не понял Кашелев.

– Менял карданный вал. Морока на весь день.

«Похоже, не врет,– подумал следователь.– Впрочем…»

– Из дома никаких известий не получали? – продолжал Кашелев.

– От моих? Нет. А что?– снова удивился Павел.

«Неужели еще ничего не знает?» – в свою очередь поразился следователь.

– Писем, телеграмм не было?

– От Жорки письмо. Недели три назад… и все.

– Что пишет?

– Лучше бы вообще не писал! – сердито сказал Павел. Он вынул из пачки «Беломора» папиросу, размял, закурил.– Совсем очумел! Носится с женой, как с писаной торбой. Ни меня, ни мать с отцом ни в грош не ставит.

– Почему?

– Потому! – огрызнулся Велемиров и пристально посмотрел на Кашелева.– Товарищ следователь, может, хватит темнить? Что там стряслось?

– Давайте договоримся: сначала вопросы буду задавать я,– строго сказал Кашелев.– Расскажите, пожалуйста, об их взаимоотношениях.

– Так вы из-за этого и прикатили?

– Да,– кивнул Кашелев.– Как ваши родители относятся к Георгию и его жене?

– Мать готова ради Жорки на все! Понимаете, на все! А он? – Павел в сердцах махнул рукой.– Никогда не считался с ней. Женился и то втихаря.

– Как это? – не понял следователь.

– Подали заявление в загс, никому ничего не сказав. Даже мне. Потом уже, через месяц, объявили. А Жорке надо было не жениться, а лечиться… Сколько мать слез пролила из-за него!

– Она была против Маргариты?

– Если бы брат делал все по-человечески, возможно, мать относилась бы к ней по-другому. Мало она Маргарите сделала! И деньгами помогала, и кормила.

– А как относилась к вашей матери Маргарита?

– Еще та штучка, скажу я вам! Вертит Жоркой, как хочет! А нашу мать поносит почем зря. Да еще тетке жалуется.

– Это которая в Пензе?

– Ну да. Тетя Женя. И соседке на мать такое плетет – уши вянут. Черт с ней, пусть живет с нашим телком как пожелает, но зачем вбивать клин между родственниками? Мы ведь, поди, Георгию самые близкие.

– Жена, может быть, ближе,– заметил Кашелев.

– Так считается. Если бы она думала о его здоровье, а то больше о шмотках печется! А он совсем доходягой стал. А попробуй скажи ей. Видите ли, у нее нервы. У нее есть, а у матери нету! Полюбуйтесь, что Жорка мне пишет. Мне, единственному брату!

Павел встал, открыл тумбочку и начал ожесточенно рыться в ней. Потом положил перед следователем измятый листок бумаги.

Кашелев расправил его и углубился в чтение.

«Павел! – писал Георгий.– Поддерживать родственную связь из-за того только, что она родственная, я не собираюсь. Ты это знаешь по моему отношению к родителям, которые всячески старались показать мне и Маре, что она никакого родственного отношения к нам не имеет, и поэтому ее можно не замечать, оскорблять и отодвигать на задний план.

Но все вы ошибаетесь, так как она мне дороже всего и всех. И если бы хоть один из вас от души был бы с ней ласков, да нет, хотя бы немного внимателен, то для меня не было бы ничего лучше и приятней. Тот человек всегда был бы желанным гостем у меня в доме. А так как и ты не хочешь этого делать, то это нас только отдаляет и, по-видимому, совсем отдалит. Ты говорил, что я не хочу знать своих родителей – это ты определил верно! Но не подумав, из чего это все вытекло, сам поступаешь так же, как и они.

Причин моего враждебного отношения много, и все они сводятся к одному: пытаетесь разлучить меня с Марой. Что я и за тобой наблюдал и наблюдаю. А ведь она всегда хорошо относилась к тебе. Будучи моей женой, она привыкла терпеть от вас всякое. Я считаю, вы все заодно, и Мара для вас ничто. А для меня она наоборот – все.

Особенно философствовать не хочу. Скажу только одно: кто хочет обидеть или обижает Мару, которую я люблю больше жизни своей, будет пенять на себя.

Говорю тебе откровенно и в последний раз: всякий, кто не признает моей жены,– враг для меня, каким стала для меня Вал. Серг. Жора».

– Кто такая Вал. Серг.?– спросил Кашелев.

– Кто?! Мать! Она, видишь ли, для него уже Валентина Сергеевна! Даже имя и отчество не хочет писать полностью! – возмущенно произнес Павел.

– В связи с чем брат написал вам это письмо?

– Да был у нас с ним разговор.– Велемиров достал новую папиросу, закурил.– Поговорили по душам насчет того, как его Мара нас всех знать не хочет…

– Ну, а Валентина Сергеевна? Что говорила снохе?

– Не представляю, как она вообще терпит Мару.

– Валентина Сергеевна была против их брака?

– Да.

– И до сих пор?

– А что можно поделать? – вопросом на вопрос ответил Павел.– Читали сами! – ткнул он пальцем в письмо.

– И все-таки,– настаивал следователь,– ваша мать высказывалась враждебно по отношению к Маргарите?

– Бывает мать не сдержится и…

– Понятно. А отец?

– Бате ни до чего нет дела. Ни во что не вмешивается.

– Со снохой ругается?

– Я же говорю: он будто посторонний в доме.

– Ладно.– Кашелев свернул письмо вчетверо.– С вашего разрешения, Павел Николаевич, я возьму это письмо.

– Берите, если нужно.– В глазах его вспыхнуло подозрение.– Может, скажете, наконец, что все это значит?

– Скажу,– вздохнул следователь.– Второго декабря Маргарита повесилась.

– Нет! – вырвалось у Павла.

– Да,– сурово произнес Кашелев.

Павел некоторое время молча смотрел на следователя. Затем он машинально сунул в рот папиросу. Но не тем концом.

– Тьфу ты черт! – выругался он, отплевываясь, смял окурок в пепельнице, вскочил, прошелся по комнате.– Надо же! Недаром мать говорила, что Марго того… С приветом… А Жорка как? Как брат?

– Очень переживает. Прямо…

– Я думаю! – перебил Павел.– Жалко его… Да и ее тоже… Ведь баба она неплохая. Неужто нервы! Ну и известьице вы привезли, ничего не скажешь!

Он казался совершенно искренним.

Когда он немного пришел в себя, следователь продолжил допрос.

Круг знакомых брата и его жены Павлу был почти не известен. Мало знал он и о том, что творилось в последние два-три года в родительском доме, так как наезжал в Москву мимолетно.

Провожая Кашелева до двери, Велемиров спросил:

– Вы увидите Жору?

– Должен с ним встретиться.

– Передайте ему, что все наши ссоры – ерунда! Понимаете, чепуха!… Если бы я знал!– сокрушался Павел.– Не лез бы со своими мнениями и советами.– Он махнул рукой.– Да что теперь говорить…

– Я передам,– сказал Кашелев.

– Впрочем, я сам. Завтра же отпрошусь и махну в Москву. Надо поддержать брата.

…На автобазе, где работал Павел Велемиров, подтвердили его алиби: второго декабря он весь день чинил машину.

По возвращении из Калинина Кашелев вызвал Георгия Велемирова на очередной допрос. Тот осунулся, еще больше потемнел лицом, в глазах – безысходная тоска.

– Когда я буду вам нужен, звоните, пожалуйста, на работу,– попросил следователя Георгий.– Из дома я ушел навсегда. Не могу там…

– А где живете?

– В Малаховке, у Аркадия.

– Понимаю вас,– посочувствовал Лев Александрович.– Ее одежда, вещи… Все напоминает…

– Не поэтому,– неожиданно резко сказал Велемиров.– Не хочу их видеть!

В его глазах вспыхнула нескрываемая ненависть.

– Кого вы имеете в виду?

– Валентину Сергеевну. И вообще – всех родственников.

«Даже матерью называть не хочет»,– отметил про себя Кашелев. И спросил:

– А брата?

– Его тоже. Заявился ко мне на работу,– Георгий горько усмехнулся,– выразить сочувствие. А я с ним не только говорить, встречаться не желаю.

– Можете рассказать, почему?

– Это они Мару довели. Камень и тот не выдержал бы! А что она им сделала плохого?– с болью и отчаянием проговорил Велемиров.

Он поведал Кашелеву о том, что следователь уже знал от других свидетелей: как Маргарита потеряла брата, мать, а потом и отца, как с детства Георгий был неразлучен со своей будущей женой.

– Когда Мара осталась одна-одинешенька,– рассказывал Велемиров,– я понял, как ей нужна поддержка, опора. Близкий, родной человек… Мы решили пожениться. К кому в таких случаях идут за советом? Естественно, к матери. Если бы вы знали, что наговорила мне Валентина Сергеевна! Кого, говорит, хочешь взять в нашу семью? Бесприданницу, нищенку? Так и сказала!… Знаете, какой у нее предел мечтаний? Чтобы я взял жену, которая живет в высотном доме, имеет дачу, машину. Валентина Сергеевна считает, что судьба ее обделила. Не то положение, не та квартира. Всем нам плешь проела одним своим знакомым, который понавез барахла, машину… Одним словом, хватит на его век да еще детям и внукам останется. В общем, Валентина Сергеевна заявила, что я женюсь на Маре только через ее труп. Даже паспорт мой спрятала.

Георгий замолчал.

– А ваш отец?– спросил Кашелев.– Как он отнесся к вашему желанию жениться на Маргарите?

– У него нет собственного мнения,– печально ответил Георгий.– Им вечно помыкает жена. Раньше Валентина Сергеевна думала, что он пробьется в большие начальники. Но увы! Никаким начальником он не стал. А когда пошел в слесаря, она и вовсе перестала с ним считаться. Мне как сыну больно смотреть на его унижение.

– Но вы хоть сказали ему, что хотите жениться?

– Говорил. Он сделал вид, что не слышит. Что нам с Марой оставалось делать после этого? Взяли и пошли в загс. Ничего никому не сказали. Через некоторое время это, конечно, открылось. Валентина Сергеевна заявила моей жене: «Ну погоди, ты меня еще узнаешь!» И началось. Чуть ли не каждый день – скандал. То Мара не так взглянула, то не так дверь закрыла, то не туда ведро поставила. Я перебрался в комнату Мары. Мы решили жить отдельно от них.

Следователь вспомнил показания матери Георгия о том времени. Они совершенно не вязались с тем, что рассказывал сын.

– Родители помогали вам материально?– спросил Кашелев.

– Какое там! – отмахнулся Георгий.– Иной раз Валентина Сергеевна зазывала меня в свою комнату. Зайди, мол, пообедай с нами. Когда, конечно, Мары не было дома. Ее-то она не приглашала. Ну, пожалеешь Валентину Сергеевну, все-таки мать. Зайдешь. Начинается старая песня: зачем женился на Маре, отделайся, пока не поздно. И деньги предлагала… Поверите, у них за столом кусок в горло не лез…

Велемиров тяжело вздохнул.

– Ваши родители материально жили хорошо?– поинтересовался следователь.– Я имею в виду, помощь вам не была бы им в тягость?

– Конечно, нет! У Валентины Сергеевны на сберкнижке– ого-го! Отец всегда зарабатывал прилично. Помню, перед войной он работал в Трактороцентре Наркомата совхозов в автомобильном управлении. Разработал метод реставрации деталей. Так ему премию отвалили – целых восемнадцать тысяч![3] И уже в конце войны он еще одно изобретение выдал. Опять премия!

– А на что вы жили с Маргаритой, когда поженились?

– На стипендии. Я учился в художественном училище и получал двести восемьдесят рублей. Мара – в акушерской школе… Конечно, приходилось туго… Помню, по радио передавали сообщение о снижении цен. Это было, кажется, в апреле сорок восьмого года… На черную икру цену снизили на десять процентов, на красную – на двадцать.– Георгий усмехнулся.– А мы не то что икры, дешевой колбасы иной раз не могли купить. Перебивались с хлеба на чай… Я как-то предложил Маре: давай махнем на Север. Везде объявления, что требуются люди с различными специальностями. Я даже ходил в бюро по найму на Гоголевском бульваре. Мне сказали, что условия отличные. Проезд оплачивается, подъемные, зарплата – северный коэффициент. Но Мара была категорически против! Говорила, что у меня слабое здоровье и Север не для нас. Все успокаивала меня, чтобы я не переживал: получим дипломы, тогда заживем.

– А что у вас со здоровьем?– поинтересовался следователь.

– Легкие слабые,– неохотно признался Георгий.– Ну а вскоре меня в армию призвали…

– Как?– удивился Кашелев.– А легкие?

– А,– махнул рукой Георгий.– По молодости, по глупости получилось. Когда проходил медкомиссию, скрыл от врачей. Понимаете, мужская гордость. Не хотелось ходить в слабаках. Перед ребятами храбрился. Но в армии старшина быстренько приметил: со мной что-то не то. Все во взводе маршируют, бегают, на снарядах упражнения выполняют, а я чуть что, потею, быстро устаю… Ну, послал он меня в санчасть. Там врач устроил мне головомойку. Кричал, что я мог себя угробить. Комиссовали. Вчистую. Вернулся домой – Мару не узнать. Валентина Сергеевна довела. А Мара, оказывается, ничего не хотела мне писать, чтобы я не волновался. Я крепко поругался с Валентиной Сергеевной. Она немного утихомирилась. Скоро у нас родился ребенок… Мертвый.

Велемиров замолчал, опустил голову. Воспоминания давались ему нелегко. Кашелев не торопил его.

– Я, конечно, утешал Мару как мог. А Валентина Сергеевна злорадствовала. Как останется со мной один на один, так и заводит свое: говорила, мол, намыкаешься с такой женой, без детей останешься, неспособная Мара родить нормального ребенка… Ну, опять скандалы. Главное, Валентина Сергеевна железно гнула свою линию, чтобы я бросил Мару и взял другую жену. Все подсовывала мне невест.

– В каком смысле?– спросил Кашелев.

– Как-то даже пригласила в гости своего знакомого с дочкой. Завбазой. Мара в тот вечер дежурила. Меня попыталась затащить за стол. Но я быстро смекнул, что к чему. Отказался.

– Маргарита знала об этом случае?

– Что вы! Я ни словом не обмолвился! – горячо произнес Георгий.– Я всегда старался оградить ее от наскоков своих родных. Вы не представляете, что она для меня сделала! Я ведь чуть совсем не загнулся. И кто меня выходил? Кто на ноги поставил? Мара! Дежурства лишние брала, все продала с себя, чтобы я лучше питался. Ходила за мной, как за малым ребенком.– У Велемирова повлажнели глаза.– Как вспомню, прямо плакать хочется. Ах, Мара, Мара! – Он закачался на стуле, обхватив голову руками.– Она меня спасла, а я ее не уберег.

– Мара работала, а вы продолжали учиться?– спросил Кашелев.

– Да, как только поправился, снова пошел в училище,– после некоторой паузы, придя в себя, ответил Георгий.– Закончил. Стал работать. Получал неплохо. Дела стали как будто поправляться. И даже счастье улыбнулось – у нас родился мальчик. Хороший такой пацан. Мара настояла на том, чтобы его назвали так же, как и меня. Говорит: хочу, чтобы в семье был еще один Жора. И тут – новое горе… Проклятая соска…

Велемиров замолчал. Теперь надолго. Потом вдруг с неожиданной злобой сказал:

– Видели бы вы, как вела себя Валентина Сергеевна на похоронах!

– Как?– осторожно спросил следователь.

– Нет, вы даже представить не можете! Облокотившись на гроб внука, ела мороженое.

Эта деталь настолько поразила Кашелева, что у него невольно вырвалось:

– Мороженое?!

– Вот именно! Скажите, разве это бабушка? Мать?! А ведь всегда и везде твердит, что любит меня, желает только добра. Простите, но я не понимаю такую любовь! Может, это она себя слишком любит и хочет что-то получить через меня?

Его вопрос повис в воздухе, потому что следователь не знал, что ответить.

По словам Георгия, даже тогда, когда они с женой прочно встали на ноги материально, отношения между Марой и свекровью еще больше ухудшились.

– Куплю, бывало, Маре новое платье, туфли или еще что, так Валентина Сергеевна аж зубами скрипит. Это для нее – как острый нож в сердце,– рассказывал Георгий.– Мы давно хотели обменять комнату. Но кто пойдет в нашу халупу? Никаких удобств, дровяное отопление… Я готов был приплатить любую сумму, потому что уже не мог видеть родственников!

«Если все, что он говорит, правда,– думал следователь,– обстановка была накалена до предела».

У Кашелева все время вертелся на языке вопрос: а не могла ли убить Маргариту свекровь? Но он не решился задать его. Все-таки сын… Ведь если это предположение неверное, какую травму он нанесет Георгию!

Говоря о своей жене, Велемиров вспоминал, как им было хорошо вместе. Маргарита, по его утверждению, была жизнелюбивым человеком, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Любила петь, танцевать. Мечтала о путешествиях в другие города. Когда газеты запестрели призывами освоить целину, она готова была отправиться туда тотчас же.

– Наверное, поехала бы,– сказал Георгий.– Но опять – мои легкие. Мара боялась, что мне там станет хуже. Между прочим, с нами поехал бы и Аркадий.

– Но ведь он же… без ног! – вырвалось у Кашелева.

– Ну и что? А вы не читали про Леонида Карнаухова?

– Нет,– признался следователь.

– Мне Аркадий показал заметку в газете. У этого Карнаухова интересная судьба. Мальчишкой остался сиротой. В двенадцать лет стал сыном полка, воевал. В одном из боев получил ранение и лишился обеих ног. Как знаменитый летчик Маресьев. А теперь Карнаухов поехал на целину и стал отличным хлеборобом. Его так и называют: целинный Маресьев.

Напоследок Кашелев расспросил Георгия о знакомом их соседки Куреневой. Георгий подтвердил, что Василий Иванович пытался ухаживать за Марой. Но после разговора все прекратилось, и знакомый Куреневой оставил Маргариту в покое.

Показания Георгия Велемирова давали повод к серьезным размышлениям.

Почему Валентина Сергеевна скрыла от Кашелева тот факт, что они враждовали со снохой? Более того, представила все дело так, будто они жили в полном согласии. В их истинных взаимоотношениях предстояло разобраться более основательно.

Насторожило и то, что Велемирова особенно настойчиво убеждала следователя, что она была для Маргариты чуть ли не благодетельницей.

И еще. Чем занималась, что делала в действительности Валентина Сергеевна утром второго декабря? Кашелев знал об этом пока что только из уст самой Валентины Сергеевны и ее мужа.

Заинтересовал также Льва Александровича и трагический случай со вторым ребенком Георгия и Маргариты. Он запросил из милиции дело о самоудушении соской трехмесячного малыша.

Вернулась из командировки соседка Велемировых – Елизавета Федоровна Куренева. Кашелев вызвал ее повесткой в прокуратуру.

Куреневой был сорок один год. Полная брюнетка среднего роста, с наивными глазами, она сразу же заявила:

– С соседями, считайте, не общаюсь. Чуть свет – на работу, а возвращаюсь поздно. И вообще, мой принцип – не лезть к чужим в душу, пусть сами разбираются. Встрянешь – тебе же и хуже будет.

– И все-таки вы хоть что-то можете рассказать, как жили между собой Валентина Сергеевна и Маргарита?– спросил следователь.

– Как жили, так и жили. Меня это не касалось,– решительно ответила Куренева.

Такая позиция несколько озадачила Кашелева.

– Елизавета Федоровна,– сказал он,– поймите, ваши показания очень важны для дела.

– А я не знаю, что показывать. Вы вот человек посторонний, а я скажу еще что-нибудь не то, потом как? Мне ведь с ними жить в коммуналке. Испортишь отношения, а потом что?

– Почему вы думаете, что полученные от вас сведения я кому-то передам?

– Никто не узнает?– подозрительно посмотрела на следователя Куренева.

– Тайна следствия,– подтвердил Лев Александрович.

– Хорошо,– нехотя согласилась Куренева.– Спрашивайте.

– Что представляет, на ваш взгляд, Валентина Сергеевна?

– Баба – во! – Куренева показала крепко сжатый кулак.– Своего мужа держит мертвой хваткой. Пикнуть не смеет. Было дело, Николай Петрович хотел уйти от нее к другой женщине. Вернее, ушел. Так Валентина его быстренько вернула.

«Это что-то новое»,– отметил про себя Кашелев.

– Нас всех, ну, соседей,– продолжала Елизавета Федоровна,– считает шантрапой. Забыть не может, как жила когда-то…

– Что вы имеете в виду?

– Вишь ли, ее родители в свое время имели кирпичный завод, свой дом. Ну, растрясли их. Давно уже нет завода, нету и дома. Коммуналка. Вот она, видно, от того и бесится.

«Теперь понятно, откуда у Велемировой претензии»,– подумал следователь.

– А всех Ланиных она невзлюбила с самого начала, как только они переехали в нашу квартиру,– рассказывала Куренева.

– Почему?

– Понимаете, Валентина очень хотела заполучить еще одну комнату. Велемировы занимали две. А тут какие-то Ланины. Пуще всех она возненавидела Маргариту. Мало того, что площадь уплыла из-под носа, так еще и сына на себе женила. Ведь у Валентины ее Жора – самый лучший на свете. То он жених дочери какого-то директора, то управляющего трестом, а то начальника главка…

– Не понял,– сказал следователь.

– Это она так представляла мне на кухне. Я-то знаю, что Валентина любит прихвастнуть. Слушаю да помалкиваю. А может, она свои мечты выдавала… И после всех этих мечтаний – бац! Жорка на Маре женился. Вот тут-то Валентина и взбесилась. Все, говорит, сделаю, но он ее бросит. Но, что называется, нашла коса на камень. Жорка тоже упрямым оказался. Да и Мара умела постоять за себя. Валентина ей слово, а Мара – два. А то еще лучше сделает: запрется у себя в комнате и ничего не отвечает. Валентина от злости аж слюной брызжет. Но ведь не будешь дверь головой прошибать. Ой, чего только она не выделывала!

– А что именно? – насторожился Кашелев.

– Представляете, до чего дошла,– расширила глаза Куреиева.– Бабку она приводила, ворожею. Когда, конечно, Мары и Жоры не было дома. Та бабка чем-то кропила дверь их комнаты да пришептывала.

– Для чего?

– Для сглазу. Чтоб Мара заболела, наверное.

– А вы знаете ту бабку?

– Марией Семеновной зовут. Фамилия – Мишина. Я, между прочим, встретила ее месяц назад на Коптевском рынке. Она приглашала к себе домой, обещала погадать.

– Где живет Мишина?

– В Ховрино.

– Адрес?

– Дома где-то, кажется, есть.– Куренева несколько смутилась.– Она так пристала, я и черкнула на бумажке, чтобы Мария Семеновна отстала. Потом сунула куда-то…

– Поищите, пожалуйста, хорошо?

– Ладно.

– Давно это было? Я имею в виду ворожбу?

– Летом еще.

– Так, хорошо. А скажите, Елизавета Федоровна, когда-нибудь при вас Маргарита говорила о том, что жить не хочет?

– Да вы что?– удивилась Куренева.– Сроду от нее подобного не слыхала. Если рядом такой человек, как Жора, то спрашивается, зачем уходить из жизни? Любовь для женщины – самое главное,– философски заметила Куренева.– Честно говоря, я ушам своим не поверила, когда узнала, что Мара…

Кашелев спросил Куреневу о ее знакомом. Это насторожило женщину. Она стала уверять, что Василий Иванович очень порядочный человек, настойчиво добивается ее руки, но она раздумывает.

– Знаете, сколько хлопот прибавится, а я так зверски устаю на работе,– сказала Куренева, потупив взгляд.– А почему он вас заинтересовал?

– Ну, бывал в вашей квартире. Может, свежим глазом видел то, чего не заметили вы,– неопределенно ответил следователь.

Чтобы не огорчать Куреневу, Кашелев не стал расспрашивать ее, как вел себя Василий Иванович по отношению к умершей. Он сам поговорил с «дамским угодником», как охарактеризовали его Гаврилкина и Валентина Сергеевна.

Второго декабря Василий Иванович в Москве не был. В конце ноября он выехал в группе охотников, которую послали в Шаховской район, где местных жителей стали донимать волки. Василий Иванович довольно живо рассказал, как они расправились с серыми разбойниками, убив более десятка матерых хищников. И чтобы следователь не подумал, что это из области охотничьих побасенок, показал вырезку из «Вечерней Москвы», в которой описывалась их шаховская эпопея.

Еще одно алиби, еще один подозреваемый отпал.

Значит, убили Маргариту?

Георгий Велемиров с определенностью показал, что его мать ненавидела сноху. Однако Георгий – сторона потерпевшая, а стало быть, необъективная. Но была еще Куренева, человек посторонний. По ее мнению, Валентина Сергеевна была готова пойти на все, лишь бы разлучить сына с Маргаритой.

Неужели Велемирова не остановилась даже перед убийством?

Отнять жизнь у молодой, полной энергии женщины? Жены сына, которого она, по ее же словам, безумно любит. Чего же добивалась Валентина Сергеевна в таком случае? Неужто же человеческая ненависть бывает так непреодолима, так слепа?

Как бы там ни было, надо искать новые факты, подтверждающие или опровергающие эту версию.

В городе стояла оттепель, что часто случается во второй половине декабря. Снег стаял, сырой ветер гулял по улицам. Что радовало глаз, так это витрины магазинов, украсившиеся нарядными новогодними елочками.

В один из таких дней Кашелев отправился за город, в Ховрино.

Мария Семеновна Мишина жила в двухэтажном деревянном доме, потемневшем от времени. Комната Мишиной производила тягостное впечатление. Вокруг неопрятность и беспорядок. Мария Семеновна, в безрукавке неопределенного цвета и с папиросой в зубах, приняла следователя, видимо, за «клиента»

– От кого, касатик, пожаловал? – спросила она хриплым прокуренным голосом.– Кто рекомендовал?

– Я из прокуратуры,– сказал Кашелев, предъявляя служебное удостоверение.

В глазах Мишиной промелькнул испуг. Но только на мгновение.

– За что такая честь?– усмехнулась она.– Живем тихо-мирно, законы уважаем. Ничем плохим не занимаемся.

– Если не считать, что морочите людям голову,– заметил следователь.

– Просвети, товарищ дорогой, кому это я заморочила голову? – со сладенькой улыбочкой произнесла старуха.

– Многим,– ответил Кашелев.– Кому жениха привораживаете, кому – богатство, а кого и вовсе хотите со света сжить.

При последних словах Мишина недобро глянула на следователя.

– Да я всем только счастья желаю.

– За деньги?

– Бескорыстно, сынок, бог видит – бескорыстно. «Святошей прикидывается»,– усмехнулся про себя Кашелев.

Перед тем, как зайти сюда, он говорил с участковым уполномоченным, который сказал, что Мишина – вреднющая старуха. Занимается какими-то темными делишками, а поймать с поличным пока не удается. Осторожная очень. Вот и теперь, спросила, кто рекомендовал.

– Я, милок, утешаю людей,– продолжала гнусавить Мишина.– Иной раз человеку надобно только словечко хорошее. Горе, оно само бродит по свету.

– Вот вы и накликали его,– строго сказал следователь.

– Пугаете, товарищ начальник.– Она стрельнула в пего злым колючим взглядом.

– Велемировых знаете?– в лоб спросил Кашелев.

– Нет, не знаю таких.

– А вы припомните получше. У которых летом были… Соболевский проезд…

Старуха закатила глаза к потолку. Видимо, размышляла, стоит ли признаваться. И если стоит, то в чем именно.

– Это в Лихоборах, что ли?– наконец молвила она.

– Точно, в Лихоборах,– подтвердил следователь.

– Приглашала меня к себе одна. Так ведь горе у нее. Сноха-разлучница. С сыном разлучает родную мать…

– Добились своего. Теперь нет снохи, умерла.

– О господи! – вырвалось у Мишиной. На этот раз испуг был неподдельный.– Так ведь я не хотела! Об одном только молилась, чтобы сноха вырвала из своего сердца злобу и повернула душу свою к свекрови!

– А разве вы не желали снохе Валентины Сергеевны всяческих болезней? – сурово спросил Кашелев.

– Клянусь, нет! – со страхом произнесла Мишина.– Это Валентина просила, чтобы я наслала на сноху какую-нибудь порчу. Я отказалась. Тогда Верка…

Старуха вдруг осеклась, поняв, наверное, что сказала лишнее.

– Какая Верка?-ледяным голосом спросил Кашелев.

– Ры… Рыбина,-с трудом выдохнула Мишина. Вероятно, из боязни, что ее обвинят в причастности к смерти Маргариты, Мишина рассказала, как в один из осенних дней, после того как не помогла ворожба в доме Велемировых, к Мишиной заявилась Валентина Сергеевна. В это время у старухи находилась ее соседка – Рыбина. Велемирова снова стала жаловаться на жену сына и завела разговор, как бы избавить Георгия от Маргариты. Она попросила Марию Семеновну испробовать какой-нибудь другой способ ворожбы. По словам Мишиной, Рыбина посмеялась над всем этим и сказала якобы, что нужно действовать по-другому.

– Что Рыбина имела в виду?-спросил Кашелев.

– А я почем знаю?-ответила старуха.– Дальше об этом они говорить не стали. Ушли.

– Вместе?

– Да.

– Не знаете, после этого Валентина Сергеевна общалась с вашей соседкой?

– Чего не знаю, того не знаю. Да вы сами Верку поспрошайте.

После допроса Мишиной следователь снова зашел к участковому уполномоченному, расспросил о Рыбиной.

Ей было тридцать восемь лет. Работала контролером-браковщицей в Химках. Второй раз замужем.

– Бедовая бабенка,– охарактеризовал Рыбину участковый.– Закладывать любит.– Он выразительно щелкнул себя по воротнику.

Возвращаясь в прокуратуру, Кашелев размышлял о том, сколько еще дикости вокруг.

Взять хотя бы Мишину. Правда, было похоже, что она сама мало верила в свои «чудеса». Скорее всего дурачила простофиль и обывателей, выманивая у них деньги. Однако, как могли люди, подобные Велемировой, уповать на какие-то потусторонние силы?

Но дикость дикостью, а следователя в данном случае больше всего интересовало то, что Валентина Сергеевна не гнушалась ничем в достижении своей цели – избавления от снохи.

Пришел ответ на запрос из Пензы. Родная тетя Маргариты, Евгения Павловна Ланина, передала по просьбе прокуратуры письма, полученные в разное время от племянницы. Читать эти послания без волнения было невозможно.

«Дорогая тетя Женя! – писала Маргарита в 1950 году.– От всей души горячо благодарю за помощь, которой вы нас просто спасли. Мы дошли до того, что продали книгу «Поварское искусство» за пятьдесят рублей, потом Жора продал две своих стамески из набора за сорок пять рублей. Я-то знаю, как это было для него тяжело, потому что такой инструмент сейчас нигде не найти. К концу месяца у нас осталось всего два рубля 20 копеек. Вчера приехала с работы домой, а Жора сказал, что только что получил извещение о вашем переводе. Я в первую минуту даже расплакалась от радости…»

В этом же письме Маргарита, несмотря ни на что, вот так отзывается о муже:

«Мне говорят, что я неудачно вышла замуж, но я, тетя Женя, ни разу не пожалела об этом. Жора – прекрасный человек, лучшего друга не может быть. Не знаю, что будет дальше, а сейчас я счастлива с ним. Правда, милая тетя Женя, если бы вы его узнали, то сами бы сказали это же. Он очень способный, талантливый, я верю в него. Живем дружно, утешая и поддерживая друг друга…»

Другое письмо. И снова о том, какие испытания выпали на их долю: «Морозы стоят сильные, а у меня пальто на «рыбьем меху» и даже галош нет. Но о себе я не думаю. Главное, чтобы Жора не простудился и хорошо питался. Кроме него, нет рядом ни одной живой души…»

И еще в одном письме: «Задолжали за пять месяцев за квартиру. Но все это ерунда, конечно, явление временное. Было бы здоровье у Жоры. Когда мы вместе, нам никакие трудности нипочем…» Это письмо Маргарита заканчивала так: «Будет и на нашей улице праздник! Правда?»

Но праздник, увы, для них с Жорой так и не наступил. Хотя, судя по последующим письмам, Георгий, наконец, закончил учиться, пошел работать и стал приносить домой до трех тысяч рублей в месяц – по тем временам немалые деньги.

Виной тому – отношение к Маргарите Валентины Сергеевны.

«Свекровь у меня – страшный человек,– писала о Велемировой Маргарита.– Если даст кусок, так семь шкур сдерет за него. А я ведь когда-то мечтала, что она хоть отчасти заменит мне маму. Куда там! До сих пор кричит, что я женила Жору на себе, отняла его у нее. А мне так хотелось дружбы с ней. Ну, значит, не судьба».

В другом письме Маргарита выражается без обиняков: «Свекровь у меня ведьма. Я вам расскажу подробно, когда вы к нам приедете. Мне кажется, что сам факт моего существования она не может выносить. Свекровь, хоть и родная мать сыну, а лучше ей сына мертвым видеть, чем женатым на мне».

Это признание особенно взволновало Кашелева. Какую же надо было иметь ненависть к молодой женщине, чтобы заставить ее написать подобные слова!

Но, может быть, сама Маргарита разжигала в Велемировой это чувство? Следователь вспомнил показания Куреневой: «нашла коса на камень», «Валентина снохе слово, а Мара ей – два».

Для своего мужа она была идеалом. Любящая, преданная жена. Для его матери – заклятый враг. Две полярные оценки. А какой же была Маргарита на самом деле? Что за человек?

Соседи, с которыми беседовал Кашелев, знали ее в основном со слов Валентины Сергеевны. Велемирова постаралась создать о своей снохе, мягко выражаясь, неприятное впечатление. Чтобы разобраться в характере умершей, следователь решил поговорить с Аркадием, приятелем Георгия.

Когда Кашелев сошел с электрички в Малаховке, дачном месте под Москвой, его буквально накрыла тишина.

Он долго шел мимо огромных участков, огороженных заборами, с великолепными деревянными домами с балконами и застекленными верандами под вековыми соснами, уходящими высоко в хмурое небо.

Аркадий жил в небольшом флигельке, состоящем из двух комнат и кухоньки.

На художника он мало чем походил. Широкоскулый, с ежиком жестких волос, могучим торсом и крепкими руками, Аркадий двигался на протезах медленно и вразвалочку. Разговор состоялся в комнате, которая служила ему мастерской. Здесь находился верстак с разложенным на нем инструментом для гравирования. Все стены были увешаны картинами, в основном – пейзажами Малаховки. В углу стоял мольберт с завешенным тряпицей подрамником.

Аркадий очень сожалел, что молодые Велемировы не поехали на целину: по его мнению, тогда не произошло бы трагедии.

– Жили бы мы сейчас где-нибудь в вагончике,– мечтательно говорил он.– А вокруг – степь до самого горизонта…

– И вы бы отважились?– осторожно спросил Кашелев.

– Если у меня нет ног, значит, я уже не человек? – укоризненно покачал головой Аркадий и улыбнулся.– Зато главное на месте – душа.

Он буквально бредил целиной и целинниками. Для художника, по его словам, это непочатый край возможностей. Аркадий собирал вырезки из газет и журналов и хранил их в специальной папке.

– Может быть, еще уговорю Жору,– сказал он и подошел к мольберту.– Надо парня увезти отсюда. Мне кажется, он окончательно зациклился на своем горе… Смотрите.

Аркадий убрал тряпицу с подрамника. Это был неоконченный портрет молодой женщины, в которой следователь без труда узнал Маргариту.

Льву Александровичу трудно было оценить мастерство художника с профессиональной точки зрения. Зато чувства автор передал с предельной ясностью. Лицо женщины в обрамлении золотистых волос словно излучало внутренний свет. Мягкая улыбка напоминала улыбку Джоконды. А в глазах стояла такая печаль, что становилось не по себе.

– Жора ночами не спит, работает,– вздохнул Аркадий.– Я, конечно, понимаю его. Потерять такого человека! Вы знаете, я завидовал Жоре. По-хорошему завидовал… Мара была исключительной женщиной! Видите ли, ухаживать за мужем, если он даже болен, еще не самая главная ее заслуга. У нее было большое сердце. Она видела в Жоре творца, художника, что дано далеко не каждой женщине…

– А какой у нее был характер?– спросил Кашелев.

– Чисто женский. Импульсивный. Ведь они живут чувствами, а мы, скорее, умом. Могла иной раз вспылить. Но я никогда не замечал в ней злобного чувства. Даже тогда, когда она говорила о матери Георгия, то просто сожалела, что они не смогли стать друзьями. Вернее, свекровь не хочет этого.

– Вы знакомы с матерью Георгия?

– Увы… Так ни разу и не выбрался к ним в гости. Впрочем, Жора всегда давал понять, что у них в доме не та обстановка. С родителями нелады… Да,– спохватился Аркадий,– вот вам небольшая деталь, отлично характеризующая Мару. Были они у меня в гостях. Я пошел проводить Мару и Жору на электричку. Шел дождь. Вокруг мокро, грязно. Представляете, Мара заметила под кустом кошку. Жалкую такую, замызганную, страшненькую. Сидит и трусится от холода. Мара взяла ее и отвезла домой. Она, кажется, до сих пор живет у них.

Кашелев вспомнил Мурку.

– Вот что значит душа! Многие разглагольствуют о доброте, сострадании. Маргарита говорила мало, она просто делала добро,– заключил Аркадий.

Прощаясь, следователь попросил его не говорить Георгию об этом визите.

Кашелев возвращался в Москву в полупустом вагоне. Перед его глазами все время стоял незаконченный портрет Маргариты.

Следователь сравнивал, сопоставлял. Две женщины, два характера. Маргарита и Валентина Сергеевна. Судьбе было угодно столкнуть два мира – мир любви и бескорыстия с миром денег и зависти. «Неужели добро так беззащитно?»– думал Кашелев. Вся его натура протестовала против этого.

Поезд уже мчался по Москве, сверкающей миллионами огней.

«Нет, нет,– твердил про себя Лев Александрович.– Зло должно быть изобличено! Изобличено и наказано!»

Подозрения Кашелева, что к убийству Маргариты причастна Валентина Сергеевна, все более усиливались. Он еще больше убедился в этом после допроса свидетельницы Анны Макаровны Блидер. Именно с ней поддерживала дружеские отношения умершая. Забегала поговорить, выпить чашку чая, иногда перехватывала десятку, когда дома не было ни гроша.

– Помню как-то,– рассказывала Анна Макаровна,– пришла ко мне Мара. Вся зеленая, бледная, а шутит. «Вот,– говорит,– обманула Жору, сказала, что я уже поела, чтобы ему больше досталось…» Ну, я тут же усадила ее за стол, налила борща. Смотрю на Мару, и слезы на глаза наворачиваются. Чтобы она ничего не заметила, я ушла на кухню.

Случай этот произошел тогда, когда Маргарита и Георгий еще учились.

– А что, родители Георгия им не помогали?– спросил следователь.

– Мара боялась Валентину Сергеевну, как огня,– ответила Анна Макаровна.– Признавалась, что, когда дома не было Жоры, запиралась на ключ в своей комнате. Особенно после истории с пирожками.

– Что за история? – заинтересовался Кашелев.

– Разве Жора вам не говорил?– удивилась Блидер.– У них как раз особенно туго было с деньгами. Буквально голодали. Валентина Сергеевна жарила пирожки, позвала Мару на кухню и предложила целую тарелку. Поешь, мол, горяченьких. Мара, чтобы не обидеть свекровь, взяла один. Надкусила, разжевала – хрустит. Потом рассказала мне: в начинку явно было подмешано толченое стекло. Мара так и не доела пирожок, выбросила в помойное ведро. Валентина Сергеевна поняла, наверное, что сноха разгадала ее замысел. Засуетилась, убрала тарелку с пирожками. После этого случая Мара боялась прикасаться к предлагаемой ей свекровью пище.

Кашелев снова допросил Георгия Велемирова. Тот подтвердил, что история с пирожками имела место. Но Валентина Сергеевна уверяла сына, что ничего не подмешивала в начинку. Во всяком случае – специально.

Следователь зашел к прокурору Жилину.

– Сергей Филиппович,– заявил Кашелев,-есть все основания предъявить Велемировой обвинение в убийстве своей снохи.

Прокурор попросил доложить подробности. Кашелев изложил факты и заключил:

– Намерение избавиться от Маргариты появилось у Валентины Сергеевны давно. Пожалуй, с самого начала совместной жизни молодых. От слов и угроз Велемирова постепенно перешла к делу. Сначала подсунула пирожки со стеклом. Затея провалилась. Маргарита перестала доверять свекрови. Следующая попытка, прямо скажем, фантастическая по своей глупости,– извести сноху при помощи колдовских чар Мишиной. Ничего, естественно, не вышло. Тогда Велемирова решилась действовать наверняка. Маргарита удушена. А самоубийство – инсценировка.

– Да,– согласился со следователем прокурор.– Так оно, скорее всего, и было… А как обстоит дело с самоудушением трехмесячного ребенка Георгия и Маргариты?

– Я послал материалы на заключение судебно-медицинской экспертизы. Ответ должен быть сегодня-завтра.

Кашелев вызвал повесткой в прокуратуру Валентину Сергеевну Велемирову. На это же время была вызвана машина с конвоем.

Велемирова зашла в кабинет следователя румяная с мороза, в добротном драповом пальто с меховым воротником, в оренбургском платке и хромовых полусапожках.

Глядя на ее сытое, самодовольное лицо, Кашелев подумал:

«Неужели у нее нет никаких человеческих чувств? Как можно после такого страшного злодеяния уверенно ходить по земле, спокойно спать, есть?»

Следователь предложил Велемировой раздеться и сесть. Она прочно устроилась на стуле.

– Валентина Сергеевна,– спокойно сказал Кашелев,– а ведь вы говорили мне неправду.

Велемирова усмехнулась. Но сквозь эту усмешку следователь сумел рассмотреть тревогу.

– Вот уж в чем не грешна, сроду не говорила неправды,– возразила с обидой Валентина Сергеевна.

– Не было между вами и снохой мира,– невозмутимо продолжал следователь.– Какой там мир! Вы ее ненавидели.

– Еще чего! – возмутилась Велемирова.– Кто вам сказал такую чепуху? Может, Мара и ненавидела меня, но я… Да если бы я не любила ее, стала бы такие поминки устраивать? Никаких денег не пожалела. Сколько народу помянуло Мару!

– Верно,– кивнул Кашелев,– поминки вы закатили на славу. А когда Маргарита с Жорой недоедали, вы почему-то не думали о них.

– Брехня! – взвилась Валентина Сергеевна.– Я всегда предлагала им деньги и…

– И пирожки,– как бы невзначай подсказал следователь.

Велемирова осеклась и вперила в Кашелева злобный взгляд.

– При чем тут какие-то пирожки? – наконец выдавила она из себя.

– Вот и я хочу спросить вас об этом же,– сказал следователь.– С какой целью вы потчевали сноху пирожками со стеклом?

– Ну знаете! Вы еще тут такого насочиняете!

– Зачем же сочинять.– Кашелев открыл дело.– Прошу, ознакомьтесь с показаниями вашего сына. Это же показала и соседка Анна Макаровна Блидер.

– Ничего я читать не буду! – отмахнулась Валентина Сергеевна.– Это же надо! Так оболгать родную мать! И главное, за что? За то, что я ему всю жизнь отдала, носилась с ним, как с писаной торбой! Вот она, черная неблагодарность!…

Велемирова еще долго патетически говорила о несправедливости, сыновнем долге и тому подобном. Следователь терпеливо ждал. Когда фонтан красноречия Велемировой иссяк, он спросил:

– Но был такой случай или нет?

– Не клала я в пирожки стекло! – решительно заявила Валентина Сергеевна.– Если оно и попало в начинку, то случайно. Муж мой держал на кухне банку с толченым стеклом.

– Зачем?

– А шут его знает! Он часто что-нибудь мастерит. Ну использовал для своих надобностей. Может, я нечаянно перепутала банки.

– Допустим,– кивнул Кашелев.– Теперь скажите, для чего вы приглашали в свою квартиру Мишину?

– Какую такую Мишину? – снова вздыбилась Велемирова.

– Марию Семеновну.

– Не знаю такую,– сказала Велемирова.

– Зато она хорошо знает вас,– сказал Кашелев.– И отлично помнит, когда была у вас и зачем. Интересно, сколько она взяла с вас, чтобы наслать на Маргариту порчу? – Следователь намеренно употреблял слова самой ворожеи.

– И вы верите ей?-покачала головой Валентина Сергеевна.– Старуха выжила из ума.

– Что она была у вас с определенной целью, верю. И что вы потом еще были у нее – тоже. А вот в ее якобы магические возможности я не верю. А вы? И честно говоря, удивляюсь.– Кашелев перелистал дело.– Вот, почитайте, что сказала Мишина.

– Что вы там заставили ее говорить, я не знаю и знать не хочу,– заявила Велемирова.– Сейчас вспомнила, что Мишина действительно была у нас. Заходила один раз. Но не ко мне, а к соседке Куреневой. Насчет Мары – брехня! Так и запомните: брехня!

– Ладно,– пожал плечами следователь,– вернемся ко второму декабря. Постарайтесь припомнить, что вы делали утром?

– А то вы не знаете,– буркнула Валентина Сергеевна.– Уж раз пять, кажется, говорила.

– Пожалуйста, расскажите еще раз. Подробнее.

– Ну встала, Пошла в магазин. Вернулась. Занялась делами по дому. Потом снова ушла в магазин,– отбарабанила Велемирова.

– За город не ездили?– спросил Кашелев.

– За город?– изобразила крайнее удивление Велемирова.– А чего я там не видела, за городом?

По красным пятнам, покрывшим ее лицо, Лев Александрович понял, что она близка к панике. Потому что Кашелев подступал к самому главному, тому, что, как она считала, никому не было известно. Уж для следствия – во всяком случае.

– Наверное, было у вас там какое-то дело,– сказал Кашелев.– Так скажите, у кого вы были в Ховрине Химкинского района второго декабря в девять часов утра?

Краска сошла с лица Велемировой. Щеки и лоб побледнели.

– Не была я там,– осевшим голосом сказала она.– Не была.

– А вот муж небезызвестной вам Веры Лаврентьевны Рыбиной утверждает обратное. Можете ознакомиться с его показаниями.

Велемирова сцепила руки на животе, так что побелели костяшки пальцев.

– «Второго декабря, около девяти часов утра к нам приехала из Москвы гражданка Велемирова,– стал читать из дела Кашелев.– Вскоре они обе, моя жена и Валентина Сергеевна, ушли. Из их разговора я понял, что они отправились в Москву, к Велемировой». Что вы на это скажете?

Валентина Сергеевна молчала, плотно сжав губы.

– То, что вы действительно вернулись к себе на квартиру с Рыбиной, подтверждает ваша соседка Бакулева.– Кашелев открыл лист дела и процитировал: «Второго декабря, когда я шла в поликлинику в одиннадцатом часу утра, то встретила Велемирову В. С., с которой мы поздоровались. Рядом с ней шла незнакомая мне женщина. Она была в сером шерстяном платке, коричневом пальто, синих вязаных варежках. В руках у нее была кирзовая хозяйственная сумка. Велемирова и неизвестная мне женщина зашли в подъезд дома, где проживают Велемировы». Муж Рыбиной, между прочим, сказал, что на его жене в то утро было коричневое пальто и серый платок. Она взяла с собой из дома кирзовую сумку… Ну как, будете дальше отрицать, что ездили в Ховрино и привезли к себе Рыбину?

Валентина Сергеевна тяжело дышала. Глаза – как у затравленного, загнанного в угол хищного зверя.

– Нет, нет, нет,– повторила она троекратно.– Никакую Рыбину я не знаю. В Ховрино не ездила.

Это уже было отчаяние. Велемирова, вероятно, осознала, что почва ушла у нее из-под ног, и теперь отвечала чисто механически.

– Придется устроить вам с Рыбиной очную ставку,– сказал следователь.– Думаю, тогда вы вспомните, как убили Маргариту.

– Она повесилась! – взвизгнула Валентина Сергеевна, но голос у нее сорвался, и она закашлялась.

– Познакомьтесь с заключением судебно-медицинской экспертизы.– Кашелев пододвинул к Велемировой папку с делом, раскрытую на нужной странице, но Валентина Сергеевна резко отшатнулась, словно к ней поднесли ядовитую змею.– Из него явствует, что Мару убили, а потом инсценировали самоубийство.

– Это Верка. Верка с моим мужем,– прохрипела Велемирова.– Меня не было дома… Я пришла, когда Мара уже висела в петле… Это они ее…

– Объясняйтесь понятнее,– строго произнес следователь.

– Ну, Рыбина и Николай Петрович… удавили Мару А потом – подвесили…

– Как это было?

– Не знаю. Я ушла в магазин,– не глядя на следователя, ответила Велемирова.

– За что же?– спросил Кашелев.

– Спросите у них.

На дальнейшие вопросы Велемирова упорно отвечала: «Не знаю». Отрицала она и какую-либо причастность к этому страшному злодеянию.

Однако протокол допроса подписала.

Кашелев пригласил в кабинет начальника конвоя.

Велемирова была отправлена в следственный изолятор Бутырской тюрьмы.

Лев Александрович связался с 16-м отделением милиции и попросил доставить в прокуратуру к двум часам дня Веру Лаврентьевну Рыбину и Николая Петровича Велемирова. Сам он отправился на обыск к Рыбиным.

Дело в том, что при обыске квартиры Велемировых он обнаружил там только старые веревки. А Маргарита была повешена на совершенно новой пеньковой веревке, длиною больше метра. Можно было предположить, что этот кусок был отрезан от большого мотка. И этот моток, по предположению Кашелева, мог находиться у Рыбиных дома.

Был вызван с работы муж Рыбиной. В его присутствии следователь с понятыми и произвел обыск.

Действительно, клубок новой пеньковой веревки, похожей на ту, на которой висела Маргарита, был обнаружен в чулане Рыбиных. Более того, когда следователь заглянул в платяной шкаф в комнате, то увидел в нем одно из платьев Маргариты.

Веревка и платье были изъяты.

Когда Кашелев вернулся в прокуратуру, Вера Лаврентьевна Рыбина уже была доставлена туда. Вид у нее был весьма неопрятный. Сальные волосы, грязные ногти, лицо серое, под глазами мешки – явный результат пристрастия к алкоголю.

Перед допросом следователь демонстративно положил на свой стол платье и веревку, изъятые при обыске у Рыбиных. Психологический расчет оказался правильным: как только Рыбина вошла в кабинет, то глазами так и впилась в вещественные доказательства.

Кашелев решил вести допрос, как говорится, с места в карьер.

– Ну, Вера Лаврентьевна, расскажите, как второго декабря вы убили Маргариту Велемирову.

Обвиняемая устремила на следователя тяжелый похмельный взгляд.

– Че-го-о? – с вызовом протянула она.

– Я говорю: расскажите, как вы совершили убийство Маргариты Велемировой? – повторил Кашелев.

– Я?

– Вы,– кивнул следователь.– Так, во всяком случае, утверждает Валентина Сергеевна Велемирова, свекровь убитой.

Обвиняемая смерила его презрительным взглядом.

– Вот ее показания,– спокойно сказал следователь, протягивая Рыбиной протокол допроса Велемировой.

Рыбина взяла его в руки и стала читать. Когда она дошла до того места, где Велемирова перекладывала вину за убийство Маргариты на Рыбину и своего мужа, глаза у допрашиваемой сузились, лицо перекосилось от злобы.

– Ах, сволочь! – прошипела она.– Ишь чего захотела! Нас утопить, а самой и на этот раз сухой из воды выбраться? Вот…– И Рыбина грязно выругалась.

– Так как же? – спросил следователь.

– Брешет Велемирова! – решительно заявила Рыбина.– Она сама и удавила! Веревкой. Мы с ее муженьком только немного помогли… Нет, это же надо! – все еще кипела от возмущения Рыбина.– Натворила, гадина, и норовит в кусты! А кукиш с маслом не хочет?

Кашелева коробило от ее лексикона, но он удерживался от замечаний: пусть высказывается свободно.

– Закурить не найдется?– попросила Рыбина.– На работе оставила. Милиционер ваш даже очухаться не дал…

Лев Александрович не курил. Он выглянул в коридор, где находился конвой. На одном из стульев сидел Николай Петрович Велемиров. При виде следователя он зачем-то встал.

Кашелев взял у начальника конвоя папиросу. Тот понимающе кивнул и дал следователю коробок спичек.

– Курите,– сказал Кашелев, кладя курево на стол.

Рыбина схватила папиросу, сунула в рот и дрожащими руками зажгла спичку.

– Это Велемирова, она, подлюка, втянула меня,– через жадные затяжки проговорила обвиняемая.– Пристала… Говорит, озолочу, только помоги от проклятой снохи избавиться… Я, дура, и согласилась.

– Когда и где вы познакомились с Велемировой?

– Когда? Зашла как-то к своей соседке, а там сидит эта… Ну, Валентина Сергеевна.

– Фамилия соседки?

– Мишина. Тетя Маня.

– Мария Семеновна,– уточнил Кашелев.

– Точно, Мария Семеновна,– подтвердила Рыбина и продолжила: – А случилось это, кажется, в сентябре… Верно, под мой день ангела. Ведь тридцатого сентября – Вера, Надежда, Любовь…

«Не ангел у тебя, а скорее всего, дьявол»,– подумал следователь.

– Сидит эта незнакомая женщина,– продолжала Рыбина.– Сердитая. Ругает тетю Маню, что та денежки взяла, а дело не сделала.

– Какое дело?

– Да насчет снохи. Мол, тетя Маня обещалась своими заговорами сделать так, что Маргарита заболеет и загнется, а она жива-здорова, и никакая холера ее не берет.– Рыбина, докурив папиросу, тут же прикурила от нее другую.– Тетя Маня только глазками моргает. Я думаю, чего мне чужие дрязги слушать? Вышла. На лестнице догнала меня Велемирова, предложила поговорить. А почему бы и нет? Я пригласила ее к себе. Валентина Сергеевна стала поносить свою сноху на чем свет стоит! Мне это все до лампочки. Так я ей и сказала. Она спрашивает: заработать хочешь? Я говорю: смотря как. Велемирова намекнула, что сноху надо убить. Я послала ее подальше.

Рыбина замолчала. Папироса в ее пальцах ходила ходуном.

– Дальше,– попросил Кашелев.

– Она ушла. А на следующий день снова заявилась. С поллитровкой. У меня как раз башка прямо раскалывалась, зараза. Гудела я накануне… Ну, выпила и сразу окосела… Велемирова и воспользовалась этим, сука.

Рыбина зло сплюнула. В ее словах чувствовалась фальшь.

– В каком смысле – воспользовалась?– спросил следователь.

– Уговорила,– не глядя на Кашелева, прохрипела Рыбина.– Стала заверять, что сделаем все чисто, никто, мол, не докопается… Я, дура, по пьянке дала согласие…

– Что предложила вам Велемирова за соучастие в убийстве?

– Деньги.

– Сколько?

– Пять тысяч. Ну и вещи снохи. После того, как… Платья, туфли… Еще – лисий воротник.

– Велемирова сдержала обещание?

– Обманула, паскуда! – возмущенно сказала Рыбина.– Сунула тысячу да пару платьев. Вот одно из них,– ткнула она в лежащее на столе платье, изъятое у нее при обыске.– А воротник зажала! Говорит, сноха перед смертью сдала его в ломбард. Брешет. Видно, пожадничала!

– Не врет,– сказал Кашелев.

– Да-а?– протянула Рыбина, подозрительно глядя на следователя.

– Маргарита действительно сдала чернобурку в ломбард,– подтвердил Кашелев.– Скажите, вы обсуждали, каким способом убить сноху, или…

– Велемирова сразу предложила удавить,– перебила следователя Рыбина.– Веревкой. Потом повесить… Верняк, говорит. Поверят, что это Маргарита сама. Мол, все соседи уже знают, что сноха чокнутая. Даже врачи подтвердят…

– Значит, о плате за убийство вы договорились, о способе тоже. Что было дальше? – спросил Кашелев.

– Велемирова сказала, что даст мне знать, когда надо будет приехать к ним… Велела достать веревку… Я купила.

– Когда это было?

– Еще в октябре.

– День убийства был намечен заранее?– продолжал допрос следователь.

– Велемирова говорила: будь готова. Я приеду за тобой. Заявилась она второго декабря утром. Едем, говорит, самое подходящее время. Соседка по квартире в командировке, сын вернется с работы не раньше завтрего, муж как раз дома, на больничном. Поможет… Ну, мы поехали.– Рыбина потянулась за третьей папироской. Ей с трудом удалось прикурить.– Как только мы все сделали, я ушла,– произнесла она негромко.

Так как очень важно было выяснить степень вины каждого из трех участников убийства, Кашелев попросил Рыбину подробно рассказать о самом моменте преступления.

– Значит, когда мы с Валентиной Сергеевной отправились к ней домой,– начала Рыбина,– приняли по полстакана. Для храбрости. Приезжаем, ее муж возится на кухне со своей лодкой. Валентина Сергеевна спрашивает у него: «Дома?» Маргарита то есть… Николай Петрович ответил: «Да» Беседуем тихо, чтобы Маргарита ничего не услышала. Валентина Сергеевна сказала, что сноху кончать будем. Николай Петрович поначалу заартачился, но она так на него цыкнула, что он и лапки кверху. Валентина Сергеевна объяснила, что кому делать нужно. Мол, она и я спрячемся за занавеску, что полки прикрывает.– Следователь вспомнил полог на кухне Велемировых. А Рыбина продолжала: – Потом Николай Петрович позовет Маргариту на кухню и попросит ее зашить чехол. Маргарита нагнется, а Валентина Сергеевна в это время накинет на шею веревку…

– А в чем по плану Велемировой должно было заключаться участие в преступлении вас и Николая Петровича? – задал вопрос Кашелев.

– Если Маргарита будет сопротивляться, мы должны были помочь.

– Понятно,– кивнул следователь.– Что было дальше?

– Дальше,– повторила Рыбина,– все так и было…

Рыбина рассказала еще некоторые подробности.

– Что было потом? – спросил следователь.

– Потом Валентина Сергеевна сказала, что нужно перенести тело в комнату, где жили Георгий и Мара. Я сказала: «Это уже без меня». Велемирова ответила: «Хорошо, справимся сами. Только уходи так, чтобы тебя никто не видел». Ну я и смоталась.

– Значит, вы покинули квартиру Велемировых, когда труп Маргариты находился еще на кухне? – уточнил Кашелев.

– Да,– кивнула Рыбина.– Как уж они перенесли ее и подвесили, этого я не видела. Потом мне Валентина Сергеевна рассказывала, что милиция поверила, будто Маргарита сама повесилась,– Рыбина усмехнулась.– На этот раз, выходит, попалась.

– Что вы имеете в виду? – насторожился следователь.

– Еще хвасталась! А я, дурища, уши развесила! И впрямь, думаю, может с рук сойти,– сокрушалась Рыбина, словно не слыша вопросов следователя,– если с внуком получилось…

– Погодите, погодите,– не выдержав, перебил Кашелев.– Какой внук? Что получилось?

– Так я почему согласилась участвовать в этот раз?– объяснила Рыбина.– Валентина Сергеевна сказала, что когда избавилась от внука, то никто не догадался, в чем дело. Мол, и с Марой все будет нормально, только надо действовать с умом.

– Она говорила вам, что убила внука?– скрывая волнение, спросил Лев Александрович.

– Я ее за язык не тянула,– кивнула Рыбина.– Говорит, все поверили, что он засосал соску и задохнулся.

– Велемирова сообщала подробности?

– А зачем мне эти подробности? – пожала плечами Рыбина.

– Она объяснила, для чего убила внука?

– Да все для того же – чтобы разлучить сына с Маргаритой…

После того как следователь покончил с протоколом, Рыбина была отправлена в ту же Бутырскую тюрьму, в следственный изолятор.

Кашелев приступил к допросу третьего участника убийства.

Николай Петрович Велемиров и не пытался отрицать свою вину. Слушая его показания, следователь вспомнил то, что о нем говорили сын и соседка. Сразу было видно: этот человек совершенно лишен воли, сломлен настолько, что не способен ни на какие самостоятельные решения.

По словам Велемирова, с первых дней совместной жизни жена полностью подчинила его себе. Деспотизм Валентины Сергеевны не знал предела.

– Чуть что не так,– признался Николай Петрович,– била меня… Даже чайником по голове…

Сколько бы Велемиров ни приносил домой денег, супруге все было мало. Валентина Сергеевна всегда завидовала тем, кто покупает дорогие вещи, имеет отдельную квартиру, дачу. Уже не надеясь получить все эти блага от мужа, она последнюю надежду возлагала на сына, Георгия. Можно себе представить, каким ударом послужила для нее женитьба сына на «нищенке».

Кашелев услышал от обвиняемого то, что было ему уже известно из показаний свидетелей и писем убитой.

– А как к Маргарите относились вы? – спросил следователь.

– В общем, она была неплохая,– ответил Николай Петрович.– Жору любила, на ноги, можно сказать, поставила…

– Почему же и вы настаивали, чтобы Георгий бросил Маргариту?

– Валентина заставляла… А ей не поперечишь…

Велемиров только обреченно махнул рукой.

Не знал он, по его словам, и того, что обе женщины сговорились совершить такое. И то, что они заявились второго декабря утром и попросили Николая Петровича помочь в осуществлении намеченного, для него тоже было полной неожиданностью.

– Вы сразу согласились? – задал вопрос следователь.

– Нет, я не хотел…

Картину самого преступления Велемиров обрисовал так же, как и Рыбина. Помогал только потому, что ему приказали. Даже тут он не смог ослушаться жену, не говоря уже о том, чтобы остановить злодеяние.

По словам Николая Петровича, Рыбина действительно покинула их квартиру сразу после совершения страшного дела. Переносили труп и подвешивали тело на крюк вешалки супруги Велемировы вдвоем. Спустя некоторое время Валентина Сергеевна выбежала на лестничную площадку и стала стучать к соседям. На стук вышла Гаврилкина. Велемирова, изображая горем убитого человека, сообщила ей, что Маргарита покончила с собой.

Дальше все развивалось так, как было уже известно следствию.

О случае, когда Валентина Сергеевна пыталась накормить Маргариту пирожками со стеклом, Велемиров якобы не знал, хотя и показал, что у него хранилось толченое стекло, которое он использовал для шлифовки поделок из дерева.

После окончания допроса Велемиров также был взят под стражу.

В прокуратуре давно уже никого не было. Рабочий день давно закончился. Спрятав бумаги в сейф, Лев Александрович вышел на улицу. Он не сел в трамвай, а пошел пешком.

Стоял легкий морозец, с неба медленно падали нечастые снежинки, искрившиеся в свете фонарей. Хотелось очиститься, прийти в себя от всего услышанного.

Кашелева обогнала стайка подростков. Девчонки и мальчишки дурачились, бросаясь снежками. Их веселый, зажигательный смех звучал на всю улицу. Потом Лев Александрович повстречал старушку. Она наклонилась над санками, в которых сидел розовощекий карапуз. Поправляя внуку сбившуюся набок меховую шапку, она что-то ласково говорила ему. Ребенок улыбался во весь рот.

От этой картины у Льва Александровича потеплело на душе.

На следующий день Кашелев зашел к прокурору.

– Организатором и главным исполнителем убийства является Валентина Сергеевна Велемирова,– заключил Лев Александрович рассказ о ходе следствия.– Это совершенно очевидно. Степень участия других тоже более или менее установлена.

– А что вы скажете о показаниях Рыбиной относительно убийства Велемировой своего внука?– спросил Жилин.– Это не выдумка?

– Во-первых, не вижу причин, по которым Рыбиной надо было бы врать,– сказал следователь.– Во-вторых, есть документальное подтверждение причастности Велемировой к смерти грудного младенца. Как раз сегодня я получил заключение судмедэкспертизы…

Сергей Филиппович попросил Кашелева рассказать обо всем подробнее. Следователь обстоятельно доложил.

– Как видите, товарищ прокурор, тогда Велемирова устроила инсценировку самоудушения, а теперь с Маргаритой – самоубийства.

– Ну что ж,– заключил Жилин,– главный этап в расследовании вы уже прошли. Но, по-моему, предстоит еще немало работы.

Лев Александрович тоже знал это. Продолжались допросы, очные ставки, выходы на место происшествия, назначались экспертизы…

В ходе предварительного следствия и на суде В. Л. Рыбина и Н. П. Велемиров полностью признали свою вину. В. С. Велемирова признала вину частично. То, что она убила внука, Валентина Сергеевна категорически отрицала, несмотря на очевидность и бесспорность установленных фактов и доказательств. Что же касается организации и участия в убийстве снохи, тут Велемировой деваться было некуда. Ей ничего не оставалось делать, как признаться: да, виновна.

22 марта 1955 года прокурор города Москвы государственный советник юстиции II класса Б. Ф. Белкин утвердил обвинительное заключение по делу. Московский городской суд вынес приговор. В кассационном порядке рассмотрел это дело Верховный Суд РСФСР.

В. С. Велемирова была приговорена к высшей мере наказания – расстрелу. Двое ее соучастников – к десяти годам лишения свободы, максимальному сроку, предусмотренному ст. 136 действовавшего тогда Уголовного кодекса РСФСР.

В. С. Велемирова обратилась в Президиум Верховного Совета РСФСР, а затем в Президиум Верховного Совета СССР с ходатайством о помиловании. В связи с этим дело поступило в уголовно-судебный отдел Прокуратуры СССР. После тщательного изучения материалов дела я, прокурор отдела, подготовил проект заключения и доложил его Р. А. Руденко – Генеральному прокурору Союза ССР. Приговор суда законный и обоснованный. Виновность всех осужденных бесспорно доказана. И то, что В. С. Велемирова не заслуживает ни малейшего снисхождения и должна понести суровое наказание, сомнений не вызывало.

И вот спустя тридцать лет я снова листаю знакомые страницы уголовного дела. И только в самом конце его я увидел документ, которого прежде не было,– копию постановления Президиума Верховного Совета СССР о рассмотрении ходатайства о помиловании Велемировой В. С, осужденной к высшей мере наказания. Этим постановлением, подписанным Председателем Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошиловым и Секретарем Президиума Верховного Совета СССР Н. Пеговым, ходатайство В. С. Велемировой было отклонено.

Итак, правосудие восторжествовало, преступники были наказаны. Но все же оставалось одно обстоятельство, которое взволновало и не перестает волновать меня до сих пор как человека, гражданина.

Почему могло совершиться это редкое по своей дикости преступление? Ведь были же люди, которые жили рядом с Велемировой! Почему они молчали? Почему бездействовали? Почему?…

Во время предварительного и судебного следствия было допрошено 28 свидетелей. И почти все они, в один голос, подтверждали, что знали о недобром отношении В. С. Велемировой к своей снохе. Иные были прямыми очевидцами издевательств Валентины Сергеевны над молодой женщиной. Знали, видели, догадывались – и молчали! Никто не вмешался, не сказал: «Так дальше продолжаться не может!» Не отвели трагическую развязку.

Это относится к соседям Куреневой, Гаврилкиной, Блидер и другим, к брату мужа убитой – Павлу Велемирову, тете Маргариты – Ланиной…

И я спрашивал и спрашивал себя: произошло бы убийство, если бы эти 28 человек в самом начале создали вокруг В. С. Велемировой атмосферу нетерпимости, встали на активную борьбу с человеконенавистнической моралью?

Уверен, что нет! А совершилось злодеяние потому, что у троих преступников был еще один соучастник – равнодушие окружающих. Его нельзя посадить на скамью подсудимых, дать срок. Но оставлять без внимания, без осуждения тоже нельзя. Мы не имеем на это права.

Читатель может задать вопрос: зачем я вспомнил об этой страшной, редкой по своей жестокости истории, произошедшей три десятилетия тому назад?

Отвечу. Когда и теперь я порой сталкиваюсь с холодным равнодушием к тому, что кто-то начинает измерять человеческое счастье в деньгах, квадратных метрах квартиры, в даче, машине и тому подобных благах, мне невольно приходит на память дело Велемировых. И я каждый раз думаю: нельзя допустить, чтобы где-нибудь, когда-нибудь повторилась подобная трагедия!

СВАДЬБА

Кто-то сказал, что молодость проходит, если начинаешь чувствовать сердце. Теперь мне совсем недалеко до пятидесяти. Хочешь не хочешь, а о здоровье уже заботишься, незаметно для себя начинаешь внимательно смотреть телепередачу «Здоровье», искать и читать книги, журналы, в которых говорится о долголетии, о том, как его добиться. Благо, говорится и пишется сейчас на эту тему много, частенько противоречиво, но выбор весьма солидный. Диета, дыхательная гимнастика, плавание, бег трусцой и так далее и тому подобное. Некоторые мои знакомые успели перепробовать все. Лично я сразу и навсегда выбрал бег. Утром или вечером. Неподалеку от нашего дома разбит отличный парк, где я и укреплял свое здоровье. Однако регулярно делать это не представлялось возможным: то с раннего утра приходилось выезжать на место происшествия, то возвращался с работы затемно – и какой уж там бег!

Но однажды в руки мне попала книга известного хирурга, украинского академика Амосова. Из нее я узнал, что он утром бегает на работу, а вечером – с работы, домой. Я подумал: а почему бы не взять с него пример? Если ученому с мировым именем можно, то прокурору города, наверное, тоже? Попробовал. Бежать до прокуратуры километров пять, по зеленым улицам и бульварам. Конечно, не в форменном костюме, он висит в моем кабинете, а в спортивном. На работе я переодеваюсь. Первое время, сказать по-честному, смущался. И еще опасался, что кто-нибудь из городского начальства сочтет нужным сделать мне замечание: мол, несолидно. Однако опасения оказались напрасными. Бегаю вот уже восемь месяцев, и никто ни слова. Может быть, потому, что наш новый первый секретарь горкома партии тоже увлекается физкультурой – его страсть велосипед. Летом секретаря можно увидеть даже в шортах, лихо крутящего педали…

День, когда произошло событие, о котором я хочу рассказать, запомнился очень ярко. Это было второго сентября, начало учебного года (на первое выпало воскресенье). Моя жена Даша ушла на службу раньше всех, так как работает у черта на куличках. Потом умчался сын, которому вечно не хватает десяти минут. Последним покидал квартиру я. И, взяв привычный темп, потрусил в прокуратуру.

Лето в этом году затянулось. С утра было жарко. Улицы города превратились в живую движущуюся клумбу тысячи учеников, отутюженных и причесанных, торжественно несли в руках букеты цветов. Особенно трогательно выглядели первоклашки, горделиво шествовавшие в сопровождении бабушек, дедушек или мам и пап.

А когда я бежал после работы тем же маршрутом домой, мне изредка попадались спокойные и сосредоточенные мужчины, чаще женщины с охапками уже чуть увядших и растрепанных гладиолусов, георгинов, пионов и роз. Это возвращались с работы учителя.

В подъезде я столкнулся с Володей. Он был в костюме, при галстуке. В одной руке сын держал огромный букет едва распустившихся бутонов «Глории деей». Розы были с нашего садового участка. В другой он нес что-то завернутое в бумагу, перехваченную шелковой лентой.

– «Лебединый дуэт»?– догадался я.

– Да, папа,– ответил Володя.

Над этой лесной скульптурой (страсть, заимствованная у меня) он корпел последние полторы недели, пустив в дело привезенный с Северного Кавказа причудливый корень сосны.

– На свидание? – поинтересовался я.

– На свадьбу… Дай трояк на такси. Опаздываю.

Расставшись с тремя рублями, я спросил, когда его ждать.

– Не знаю,– бросил на ходу сын.– Но не волнуйся, буду трезвым. Абсолютно! – подчеркнул он с улыбкой.

На столе в большой комнате меня ждал еще один сюрприз – записка.

«Захар! Соня рожает. Обед на плите. Даша».

Соня – ближайшая подруга жены! Она ждала четвертого ребенка. Младшей, девочке, шел лишь третий год. Муж Сони в командировке. Значит, сейчас Даша усаживает за стол старших детей подруги, а маленькую будет кормить из ложечки…

Я набрал Сонин номер. Трубку взяла моя жена.

– Ну как, Соня уже родила? – спросил я.

– Еще нет… Ты уже на меня не обижайся, Захар. Придется тут ночевать.

– Понимаю и не обижаюсь.

– Только что звонил Иосиф. Приедет рано утром…

Иосиф – счастливый отец четвертого – будущего малыша.

– Хорошо, хорошо,– успокоил я Дашу.– Дома справлюсь сам.

– Целую…

Я пообедал, просмотрел вечернюю газету. Затем взялся за журнал «Социалистическая законность», полученный утром.

Позвонила Даша, спросила, что делаю.

– Включил телевизор, буду смотреть программу «Время»,– ответил я и в свою очередь поинтересовался: – Ты хоть знаешь, на чью свадьбу пошел наш сын? Мне он не доложился: спешил.

– К Оле Маринич. Помнишь ее?

– Такая белобрысая, худющая?

– Была когда-то. Теперь раскрасавица,– сказала Даша.– Честно говоря, я мечтала, чтобы она вышла замуж за Володьку.

– Рано ему еще. Пусть закончит институт…

– Это я так,– ответила Даша.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Оля Маринич, для сына когда-то просто Олька, училась с Володей в одном классе. Писала ему (опять же – когда это было!) записочки. Но сын был увлечен другой, которая теперь учится в Киеве.

Оля нравилась моей жене еще тогда, когда они с Володей учились в последних классах. Маринич, насколько я знаю, поступила в наш мединститут. С первого захода! А конкурс там большой. Даша хотела, чтобы и Володя учился на врача, но сын оказался дитем своего времени, выбрал компьютерную технику. Закончит институт, станет специалистом по ЭВМ.

И еще я слышал, что в жизни у Оли было какое-то горе. Но какое именно, припомнить не мог.

После программы «Время» по второй всесоюзной показывали чехословацкий фильм «Тихая квартира». Забавный. Веселый и немножечко грустный. Я отвлекся от всего, даже не заметив, как хлопнула входная дверь. Увидел Володю, когда он уже вошел в комнату.

Я сразу понял: что-то стряслось.

Сын прислонился к косяку, бледный, растерянный.

«Подрался…» – промелькнуло в голове. Расстегнутый пиджак, съехавший набок галстук, дрожащие губы.

– Что случилось, Володя? – вырвалось у меня.

– А ты… Ты еще не знаешь?– выдавил он из себя.

– Что я должен знать?

– Ну как же – прокурор города…

Сын рванул галстук, отбросил его и, как подкошенный, свалился в кресло, обхватил голову руками. Я не выдержал, вскочил.

– Отвечай, когда спрашивает отец! Натворил что-нибудь?– заорал я.

Сын некоторое время сидел в той же позе, потом медленно поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

– Папа, это такой ужас! – срывающимся голосом произнес Володя.– Свадьба же! А люди падают в судорогах… Их рвет кровью.– И он вытер слезы рукавом пиджака.

– Кто падает? Когда? – опешил я.– Прошу тебя, возьми себя в руки, расскажи спокойно!

Я уже жалел, что накричал на сына: на его лице была такая скорбь, такая мука…

– Сначала все было хорошо… Очень!… Весело… Здорово придумали!… Олька такая красивая, счастливая!…– бессвязно начал рассказывать Володя.– И муж у нее отличный парень… Штефан… Аспирант архитектурного института… Высокий, волосы черные, смуглые… Телевидение снимало… И в самый разгар вдруг падает телеоператор!… Вызвали «скорую»… Только его увезли – Олин отец, Андрей Петрович, тоже упал… Его так рвало! С кровью, представляешь!… Начались судороги… Опять вызвали «скорую»… увезли Андрея Петровича – такая же история со Штефаном… С Олей плохо… Началась паника… Это какой-то кошмар!… Просто жуть какая-то!…

Сын замолчал, уставившись в пол безумными глазами. Я понял, он еще находился под впечатлением ужасных событий на свадьбе и вряд ли способен говорить более вразумительно.

И еще до меня дошло: случилось нечто такое, что требовало моего срочного вмешательства.

– Где свадьба?– спросил я, набирая по телефону номер дежурного милиции по городу.

– В банкетном зале… на Первомайской улице,-только и смог ответить Володя, снова погружаясь в трапе.

Услышав голос дежурного, я назвал себя и спросил, что он знает о происшествии в банкетном зале на Первомайской улице.

– Туда выехала оперативно-следственная группа, товарищ прокурор… А что и как, мне пока не сообщали.

– Кто там из руководства?

– Замначальника управления внутренних дел города товарищ Шалаев и ваш заместитель, товарищ Ягодкин,– отчеканил дежурный.

– Почему мне не сообщили?– спросил я.

– Как только я принял сообщение, доложил дежурному прокуратуры города, а он… Думаю, не хотел вас беспокоить.

– Ладно, разберусь… Машина свободная есть?

– Так точно! – ответил дежурный.

– Будьте добры, пришлите за мной. Я дома.

– Слушаюсь, товарищ прокурор!

К банкетному залу я подъехал без нескольких минут двенадцать. Сквозь стеклянные стены четырехугольного здания лился яркий свет. У подъезда стояли «скорая помощь», три машины УВД и огромный желтый автобус с надписью «Телевидение». Лейтенант милиции, стоявший у входной двери, узнал меня, взял под козырек и сказал:

– Вход в зал вон там, товарищ прокурор.

Я поблагодарил и прошел через небольшой вестибюль внутрь помещения. Вдоль стен буквой «П» размещались столы с угощением. Лампы дневного освещения на потолке заливали все вокруг ровным светом. По полу змеился кабель в резиновой изоляции, в углу стояла телеаппаратура, софиты.

Чего только не было на столах: фрукты, свежие и соленые овощи, вареная и копченая колбаса, паштеты, жареная птица, пироги, салаты… Все, конечно, уже развороченное, наполовину съеденное. И ряды бутылок. Пустых, наполненных и частично опорожненных.

Что мне сразу бросилось в глаза, так это три человека, методически и спокойно собирающие в целлофановые пакеты понемногу еды с блюд, тарелок на столах. Собирали своеобразные пробы угощений следователь городской прокуратуры Геннадий Яковлевич Володарский, старший оперуполномоченный уголовного розыска УВД города Кармия Тиграновна Карапетян и эксперт-криминалист Александр Лукьянович Наварчук.

Я невольно задержался у входа. И, глядя на размеренную работу своих коллег, вспомнил, какое радостное событие отмечалось здесь несколько часов назад и чем оно кончилось. На память почему-то пришли стихи Жуковского: «Где стол был яств, там гроб стоит»…

Ко мне подошел Игорь Ефимович Ягодкин, заместитель, и на мой вопрос пояснил:

– Скорее всего – острое отравление.

– Чем?– спросил я.

Мой зам пожал плечами.

– Пока неясно,– ответил он.– Возможно – продуктами… Будут исследовать всю еду.– Ягодкин показал на столы.

– Сколько человек пострадало?

– В больницу увезли семь человек… Но кто знает, может быть, отравилось больше… Гости разошлись. Не исключено, что кому-то стало плохо уже дома или в пути.

– Спиртного выпито много?– поинтересовался я.

– В том-то и дело – ни грамма!

– Как?– удивился я.– Свадьба же…

– Так ведь свадьба была необычная,– пояснил Ягодкин.– Трезвая!

– А-а! – протянул я, припоминая слова сына, брошенные им в подъезде нашего дома.– Вот почему тут снимали для областного телевидения… По-моему, первая в Южноморске…

– Да,– вздохнул Ягодкин.– Первая… И комом… А первой жертвой стал их оператор.

– Знаю,– кивнул я, вспоминая рассказ сына.

– Сначала подумали, что оператор запутался в проводах,– продолжал мой заместитель.– Потом смотрят: он лежит и не шевелится. Решили, что приступ с сердцем… Но его стало рвать… Кровью…

К нам подошел следователь прокуратуры Володарский, который дежурил нынче в горуправлении внутренних дел и приехал сюда с работниками милиции после тревожного сообщения врачей.

– Захар Петрович,– сказал следователь,– я сейчас говорил с телережиссером… Оказывается, снимали не на кинопленку, а на видео…

– Ну и что из этого?– спросил я, не поняв, какое это может иметь значение.

– Так надо посмотреть, что происходило на свадьбе… С самого Дворца бракосочетаний.

– Когда?

– Сейчас. Тем и хороша видеозапись,– сказал Володарский.– Прямо в ПТС.

– А это что такое?

– Передвижная телевизионная станция,– пояснил следователь.– Автобус у подъезда видели?

– Конечно,– кивнул я.– А что, идея мне нравится. Грех не воспользоваться представившейся возможностью.

Я перебросился парой слов с заместителем начальника УВД города Шалаевым, поздоровался с Карапетян и Наварчуком, продолжавшими заниматься блюдами с праздничным угощением, и пошел вместе с Володарским в ПТС.

Возле желтого автобуса стояло двое мужчин. Один из них, в джинсовом костюме, оказался телережиссером. Его звали Грант Тимофеевич Решетовский. Второй назвался Александром. Но он мог и не представляться – это был Саша Масяков, без которого немыслимы передачи для молодежи нашего областного телевидения. На этот раз на лице ведущего не было его привычной обаятельной улыбки: он тоже был потрясен случившимся.

– У вас готово?– обратился к Решетовскому следователь.

– Да-да,– откликнулся режиссер.

Мы забрались внутрь ПТС, где было тесным-тесно от всевозможной аппаратуры, которой распоряжалась сосредоточенная девушка в белом халате.

– Садитесь,– предложил режиссер.– В тесноте, да не в обиде… Люба, включай.

Все уставились на экран телемонитора. На нем возникла наша набережная, потом площадь перед Дворцом бракосочетаний, к которому подъехала кавалькада автомашин во главе с «Чайкой», украшенной цветными лентами, воздушными шарами, обручальными кольцами. Двое молодых людей – шаферы – помогли выйти из «Чайки» невесте и жениху.

Да, моя жена была права: Оля Маринич действительно из гадкого утенка превратилась в паву. Стройная и грациозная, в белом платье и фате, с букетом белоснежных роз, она олицетворяла чистоту и женственность. Смущалась, конечно. Как и жених, который был выше ее на голову. Смуглый, с копной чуть волнистых черных волос и жгучими карими глазами.

Камера наехала на Масякова, стоящего тут же с микрофоном в руках.

– Да, дорогие товарищи, вы поняли сами: это волнующий момент в жизни Оли Маринич и Штефана Мунтяну. Оля учится на четвертом курсе Южноморского медицинского института. Штефан аспирант Московского архитектурного института… У нас еще будет время спросить, где и как они познакомились… А теперь давайте вместе с ними пройдем во Дворец бракосочетания…

На экране возник высокий торжественный зал дворца. Решетовский обратился к следователю:

– Эту церемонию можно, наверное, пропустить?

– Конечно,– кивнул Володарский.

Режиссер дал указание Любе. Она начала манипулировать кнопками, тумблерами. Вновь вспыхнуло изображение. Мы увидели невесту и жениха, сидящих в «Чайке» с охапкой цветов в руках. Машина ехала по зеленым улицам Южноморска. В кадре появилось лицо Масякова.

– Оля,– обратился к невесте ведущий,– расскажите, пожалуйста, как вы познакомились со Штефаном?

– Пусть он сам расскажет,– смущенно ответила девушка.

– Прошу,– поднес микрофон к жениху Масяков.– Вам теперь часто придется выручать жену…

– Чего она стесняется, не знаю,– улыбнулся Штефан.– Мы были в турпоходе, в горах… Только в разных группах…

– И еще не были знакомы?– спросил ведущий.

– Нет,– ответил жених.– Однажды на привале обе группы расположились рядом… Я сразу обратил внимание на Олю…

– А вы?– поднес микрофон к невесте Масяков.

– Штефан все время сидел в сторонке, что-то рисовал,– сказала Оля.– Я спросила, что изображено на рисунке. Штефан сказал, что это дома будущего. Квартиры – отдельные модули. Их можно располагать на основной опоре, как ветки на дереве…

– Значит, вы первая подошли к Штефану?– с лукавой улыбкой спросил ведущий.

Видя, как смутилась Оля, Штефан поспешно сказал:

– Нет, первым подошел я… Порезал палец, и мне указали на Олю: она студентка-медичка, обработает рану и сделает перевязку.

– Рана, конечно, серьезная? – заметил с иронией Масяков.

– Ерунда,– засмеялся Штефан.– Это был просто повод…

– А потом я подвернула ногу,– продолжила невеста.– Что делать? Палатки уже свернули, собрали рюкзаки, а я не могу идти… Тогда Штефан понес меня… Знаете, как детей носят, на спине…

– Вы серьезно вывихнули ногу или тоже повод?– спросил Масяков.

– Серьезно,– ответил за Олю Штефан.

– Тяжело вам пришлось?

– Готов носить ее на руках всю жизнь,– ответил Штефан, с нежностью глядя на молодую жену.– А к концу похода мы решили пожениться.

Решетовский опять повернулся к следователю:

– Дальше идет церемония возложения цветов к памятнику защитников Южноморска… Пропустить?

– Можно,– кивнул Володарский.– Давайте, как говорится, ближе к делу.

На экране телемонитора возник банкетный зал. Заставленные угощением и бутылками столы были еще во всем своем великолепии. Торжественные, празднично одетые гости – в основном молодежь – стоя приветствовали появившихся в дверях молодоженов, которые в сопровождении шаферов прошли на свое почетное место – и в центре столов напротив входа.

Пока молодые усаживались, в кадре появился Масяков.

– А теперь я расскажу вам, почему мы решили показать вам эту свадьбу,– обратился он к телезрителям.– Почему наша съемочная группа приехала в этот прекрасный город-курорт… Вы будете свидетелями торжества, возможно, необычного для многих. Но я уверен: с каждым днем таких свадеб становится все больше и больше. Во многих городах и селах нашей страны… Такие свадьбы называются «трезвыми». Да-да! Во всех этих многочисленных бутылках, которые вы видите на столах, нет ни грамма спиртного… Видите, это «Байкал», «Буратино», «Фанта», «Боржоми», «Нарзан», «Пепси-кола», «Тархун»… Я знаю, что некоторые из вас сейчас скептически улыбаются,– заметил ведущий.– Как же это свадьба без бокала вина или рюмки водки? Скуплю, мол, и тоскливо… Погодите, будет и веселье, будет много-много интересного… Между прочим, сюрпризы тоже будут… Я прерываюсь, потому что вижу, как собирается сказать тост отец жениха.

Камера наехала на полного лысоватого мужчину, стоявшего рядом с молодыми. Штефан явно вышел внешностью не в отца.

– Дорогие Оленька и Штефан! – торжественно произнес Мунтяну-старший.– Дорогие наши гости! Вот и наступил волнующий момент в жизни семей Мариничей и Мунтяну… Наши дорогие дети соединили свою судьбу, свою жизнь… Что же пожелать им на этом долгом пути? Конечно же, счастья, взаимной любви и уважения!… И еще детишек! А теперь прошу налить в бокалы шампанского за молодых!

– Как шампанского? – вырвалось у следователя.

– Смотрите, смотрите,– сказал режиссер.

А на экране крупным планом улыбалось лицо отца Штефана.

– Знаю, знаю,– сказал он,– безалкогольное шампанское, которое теперь будет выпускаться у нас в Молдавии. К сведению дорогих гостей скажу, шампанское это разработано на нашем комбинате в сотрудничестве с научными работниками научно-исследовательского института «Магара».

На экране крупным планом появились красивые бутылки с серебряной фольгой. Взлетела одна пробка, другая, третья. Пенная золотистая жидкость полилась в бокалы.

– Я же сказал вам, что будут сюрпризы,– возник на экране ведущий с микрофоном в руке.– Вот и первый! Как на хорошей свадьбе – шампанское, но без градусов! – К Масякову подошла девушка, протянула ему бокал с играющим вином.– Мне? Большое спасибо!… Что же, отведаем! – Ведущий отпивает из бокала.– Вкусно! Уверяю вас!… Хочется от всей души поблагодарить виноделов Молдавии за такой подарок тем, кто отказался от спиртного! Они тоже могут теперь справлять любые торжества с этим традиционным напитком… Еще скажу, что отец Штефана, Василий Константинович Мунтяну – один из ведущих виноделов солнечной Молдавии. Он принимал участие и в разработке безалкогольного шампанского!

Камера панорамой прошлась по залу и остановилась на молодоженах. Оля что-то говорила Штефану. Рядом с Мунтяну-старшим сидела темноволосая женщина.

– Это мать жениха? – спросил следователь.

– Да,– ответил Масяков.

– А это, насколько я понимаю, отец невесты?– указал на мужчину возле Ольги Володарский.

– Андрей Петрович Маринич,– кивнул режиссер.

– А где ее мать?– поинтересовался я.

– Умерла два года назад,– сказал Масяков.

Было решено пропустить еще несколько эпизодов – тосты, которые произносили родители и друзья молодоженов.

На экране появились ведущий и девушка в очках. На заднем плане под ритмическую музыку самозабвенно танцевала молодежь.

– Ира,– обратился к девушке в очках Масяков,– вы ближайшая подруга Оли, не так ли?

– Да, мы вместе учились, вместе вступили в клуб трезвости…

– Как называется клуб?

– «Антибахус».

– Насколько я знаю,– продолжал с улыбкой Саша,– Бахус – бог вина в Древнем Риме… «Антибахус» – против него?

– Совершенно верно,– кивнула девушка.– Мы объявили войну спиртным напиткам… Словом, боремся с пьянством! А вернее, с любителями выпить.

– Каким образом?

– Проводим беседы, читаем лекции о вреде алкоголя… Организуем вечера. У нас на этих вечерах бывает очень интересно!… Ну а самое главное – личный пример. Все члены клуба «Антибахус» проводят дни рождения, юбилеи и другие торжества без вина и водки.

– А как насчет пива?

– Тоже не пьем.

– Такие трезвые свадьбы, как эта, уже были у вас в клубе?– спросил ведущий.

– Нет, свадьба Оли и Штефана – первая.

– Спасибо, Ира. Пожелаем «Антибахусу» успехов…

На экране остался только ведущий, который сказал:

– Товарищи, сейчас будет еще один интересный момент. Прошу обратить внимание…

На телемониторе появились молодожены. К ним подходили гости, преподносили подарки. Оля и Штефан принимали их по очереди, говоря слова благодарности. Каждый подарок вызывал аплодисменты, улыбки.

– Вот этот рушник вышит собственными руками,– продолжал комментировать ведущий.– Картина тоже написана тем, кто дарит ее… Мне сказали, что такое условие поставили молодожены. Ничего покупного! Подарок должен быть выполнен собственноручно… Смотрите, сколько выдумки, фантазии, а главное – любви и тепла вложено в них! Честное слово, такой подарок действительно дорог! В нем есть часть души того, кто его делал! – Масяков засмеялся.– А это просто вершина творческой инженерной мысли!

На экране двое молодых людей подвели к Штефану велосипед, но не обычный, а с педалями вместо ручек руля. Раздался взрыв смеха. Саша пригласил парней к микрофону.

– Это собственное ваше изобретение? – спросил он.

– Собственное. Как и исполнение,– подтвердил один из парней.

– Ну и как, ездит?

– Попробуйте,– посоветовал с улыбкой другой молодой человек.

– Спасибо,– рассмеялся ведущий.– Обязательно прокачусь…

А подарки все несли и несли. Кто картину, кто свитер, кто чепчик и пинетки для будущего малыша, кто шкатулку из дерева, кто вышитую накидку на подушку.

Среди даривших я увидел и своего сына. Когда он вручил Оле лесную скульптуру «Лебединый дуэт», Володарский незаметно улыбнулся мне.

Особое внимание гостей привлек подарок черноволосого молодого человека – макет странного здания.

– Спасибо, Гиви,– растроганно произнес Штефан.– Ты воплощаешь в материале мои идеи лучше, чем я изображаю их на бумаге!

Гиви обнял молодоженов и отошел в сторону.

Затем пошли кадры танцующих гостей. Потом появился хоровод ряженых. Его сменили парни и девушки, исполнившие молдавеняску. Масяков спросил некоторых из танцующих, нравится ли им такая свадьба. Все ответили, что очень нравится. Пожилым людям она тоже пришлась по душе.

На какое-то мгновение на экране появился отец Оли. Андрей Петрович Маринич, улыбаясь, шел прямо на камеру с бутылкой безалкогольного шампанского. Потом сразу возник в кадре представительный мужчина, явно кавказец.

– Дорогие Оленька и Штефан! – произнес он.– Дорогие Мария Егоровна и Василий Константинович,– поклонился мужчина родителям жениха.– Дорогой Андрей Петрович!– Поклон в сторону Маринича.– Дорогие гости! У нас в Грузии говорят, когда две реки сливаются в одну, то рождается великая река! Так слились судьбы Оли и Штефана…

– Это кто?– спросил Володарский.

Режиссер достал записную книжку, перелистал и ответил:

– Георгий Лаурсабович Берикашвили… Отец Гиви, который подарил Штефану макет.

– Ясно,– кивнул следователь.

– Между прочим,– заметил Решетовский,– Берикашвили тоже винодел…

А тот продолжал свой цветистый тост, обращаясь то к невесте, то к жениху, то к их родителям. Кончил он довольно неожиданно:

– Так прошу же наполнить бокалы вином, в котором играет солнце Грузии!

Среди гостей снова прошел недоуменный ропот, как при заявлении Мунтяну-старшего о шампанском.

– Да,– поднял руку Берикашвили,– прошу налить вино!

Несколько молодых ребят внесли ящики с бутылками. Гости налили себе вина. Берикашвили собственноручно наполнил кавказский рог, торжественно поднес его Штефану и при удивительной тишине произнес:

– Я очень уважаю Василия Константиновича! За то, что он изобрел шампанское без алкоголя… Но первое безалкогольное вино сделано у нас в Грузии! Прошу, дорогие друзья, выпить его!

В кадре появилась бутылочка емкостью 0,33 литра с красивой этикеткой, на которой по-грузински и по-русски было написано «Гвиниса».

Зал взорвался аплодисментами и возгласами одобрения. На экране замелькали смеющиеся лица, соединяющие бокалы, ряды тарелок и блюд с угощением.

– Посмотрите,– продолжал рассказывать Масяков,– столы буквально ломятся от всевозможных яств! И как красиво сервировано! Но готовили эти блюда в основном сами гости… Вот еще одна особенность свадьбы Оли и Штефана. Более того, почти все фрукты и овощи выращены руками тех, кто сидит сейчас за столом… Прекрасно, не правда ли!… Помидоры так и просятся на выставку! А виноград, персики!… Даже вот эти шампиньоны выращены в теплице! А эти грибы собрала и замариновала Олина подруга!…

Свадьба на экране продолжалась. Девушка и парень спели шуточную песню о том, какие заботы появятся теперь у молодоженов. Потом в кадре возник молодой человек, удивительно точно изобразивший известного эстрадного артиста Хазанова и его монолог студента кулинарного техникума. Его сменил парень, прочитавший свои стихи, посвященные Оле и Штефану. Кто-то крикнул «горько». Но тут же несколько голосов провозгласили: «Сладко, сладко!»

Смутившиеся жених и невеста поцеловались.

– Действительно, почему на свадьбах обычно кричат «горько»?– спросил Масяков.– По-моему, более правильно будет «сладко»… Это, кстати, тоже новая традиция, и появилась она на таких вот трезвых свадьбах…

Посреди зала поставили стол. На нем появился электрический утюг, отвертка, раздвижной ключ.

– Не удивляйтесь,– прокомментировал ведущий,– это начались испытания будущей жены… Представьте себе, муж уехал в командировку, а в доме поломался электрический утюг. Вызывать мастера? А может, попробовать починить самой? Посмотрим, как решит эту проблему Оля…

На экране крупным планом озабоченное лицо невесты. Она неуверенно берет в руки утюг, осматривает, дергает шнур, затем начинает разбирать. Гости весело подсказывают. Один из шаферов просит отставить подсказки. Под одобрительный гул присутствующих Оля находит поломку и устраняет ее.

– Молодец, Оля! – говорит довольный Масяков.– Если справилась с таким сложным прибором, то остальное все будет нипочем!…

Починенным утюгом невеста гладила мужскую рубашку. Гости аплодировали.

– Экзамен выдержан! – произносит ведущий.– Жениху тоже предстоит испытание, только немного попозже… А перед этим надо подкрепиться…

Оля и Штефан идут на свои места. Шафер берет бутылочку с безалкогольным вином «Гвиниса», хочет налить невесте. Но она отказывается. Шафер наливает жениху, себе. А Оле – «Фанту». После очередного тоста все выпивают.

Потом снова мы увидели танцующих гостей. Затем ведущий взял еще несколько интервью.

– Внимание! – провозглашает Масяков.– Настала очередь Штефана держать экзамен!

На столе посреди зала-большая пластмассовая кукла. Рядом – чепчик, пеленки. Новоиспеченный муж надевает на «ребеночка» чепчик. Но никак не может справиться с завязочками. Штефан растерянно улыбается, берет пеленку. Кукла падает на пол. Раздается всеобщий смех, потому что присутствующие думают, что жених разыгрывает публику.

Штефан нагибается за куклой и тоже чуть не падает. Становится ясно, что с ним происходит что-то неладное. Но неестественно ведет себя и камера. Изображение в ней то перекашивается, то ходит из стороны в сторону.

Затем вдруг зал на экране переворачивается вверх тормашками. Видна часть потолка с плафоном дневного света.

– Упал! – вздохнул режиссер.

– Кто?– не понял следователь.

– Стасик Каштанов,– пояснил Решетовский.– Оператор… На этом съемки закончились… И веселье, как вы понимаете, тоже… Началась паника…

Телемонитор погас. Некоторое время мы сидели молча. Первым заговорил Володарский.

– Грант Тимофеевич,– обратился он к режиссеру,– вы неотлучно находились в зале?

– Почти… Мы ведь не все снимали. Так бы пленки не хватило…

– А вы?– спросил следователь Масякова.

– Я не выходил.

– Значит, первым потерял сознание и упал Каштанов? – уточнил Володарский.– Потом – отец Оли, а за ним – жених?

– Совершенно верно,– подтвердил Саша.– Четвертым, насколько я помню, упал друг жениха… Да вы его видели в последних кадрах. Они пили со Штефаном безалкогольное вино «Гвинису».

– По-моему, этот кадр снимал ассистент оператора,– сказал Решетовский.

– Точно,– кивнул ведущий.– Юра снимал.

– А где ассистент? – спросил следователь.

– Юра Загребельный? Уехал на «скорой», которая повезла Каштанова в больницу,– ответил режиссер.– Он буквально боготворит Стаса…

– Вы не в курсе, Каштанов ел что-нибудь из угощения на столе? – спросил следователь.

Масяков отрицательно покачал головой: мол, не знаю, а Решетовский сказал:

– Возможно… Уж очень настойчиво приглашал его отец Оли… По-моему, они куда-то выходили вместе… Кажется, покурить… Помню, Стае сказал, что Андрей Петрович мировой мужик…

Мы поблагодарили телевизионщиков, попрощались и покинули ПТС.

– Какие у вас есть соображения? – спросил я у следователя.

– Понимаете, Захар Петрович,– ответил он задумчиво,– интересно получается… Смотрите, кто отравился: жених, оператор, Андрей Петрович Маринич и шафер… Штефан, отец Оли и шафер сидели рядом. Так?

– Ну?

– Скорее всего, они ели одно и то же блюдо… Маринич, наверное, все-таки уговорил Каштанова посидеть с ним за столом и, как это принято, сам положил оператору еду. Ту же, что ели они…

– Вы что, думаете – пищевое отравление?– спросил я.

– Врачи предполагают,– ответил Володарский.– Возможно, ботулизм.

– А чем именно отравились?

– Бог его знает! На столе были грибы, рыба, мясо и другие продукты домашнего приготовления, копченый окорок, сало, колбаса…

– Ясно,– кивнул я, вспомнив одну из последних телепередач «Здоровье», в которой говорилось как раз об отравлении грибами, законсервированными в домашних условиях.– Грибы – опасная штука…

– Не только грибы,– возразил следователь.– Все, что консервируется дома, закатывается в банки, коптится, вялится… От рыбы бывает такое отравление – ого-го! Но, заметьте, помимо этих четырех, увезли в больницу с отравлением еще двух человек. А они сидели в разных концах зала… И потом, Оля и родители Штефана находились рядом с женихом и шафером. Так почему же с ними ничего не случилось?

Я опять вспомнил телепередачу и сказал:

– Часть курицы, например, может быть поражена ядом, а остальное – безвредное… Жениху, Андрею Петровичу и другим попались ядовитые части. Оле и родителям Штефана повезло… Но почему яд был обязательно в домашних продуктах, которые принесли на свадьбу гости? Насколько я понимаю, какая-то еда была приготовлена на кухне банкетного зала, так?

– Совершенно верно,– кивнул Володарский.– Более того, среди отравившихся – повариха Волгина. Наверное, она пробовала то, что приготовила… Короче, я распорядился опечатать кухню, а продукты послать на исследование в санэпидстанцию. Результаты анализов обещали сообщить как можно быстрее.

– Каковы ваши планы?

Следователь развел руками:

– Какие уж сегодня планы… Глубокая ночь… Свидетелей допрашивать не будешь. Да и где сейчас отыщешь их адреса?… Потерпевших – тоже. Все они в тяжелом состоянии. Говорить с врачами неудобно, они, бедняги, борются за жизнь отравившихся… Так что придется ждать утра…

– Ну что ж, подождем,– согласился я.

Мы зашли в банкетный зал, позвонили в городскую больницу № 3, куда увезли пострадавших. Дежурный врач сообщил, что принимаются все меры, но положение пока остается серьезным. Правда, степень отравления у доставленных в больницу разная, у кого более тяжелая, у кого менее. Особое опасение вызывает состояние Каштанова и Маринича.

Я поехал домой. Володя еще не спал, видимо, очень переживал. Я рассказал ему то, что стало известно мне. Сын пошел в свою комнату. Я тоже лег. Но спал тревожно. Под самое утро позвонил Володарский.

– Каштанов умер,– сказал он глухим голосом.

– Откуда звоните, Геннадий Яковлевич?

– Из больницы… Прямо как чувствовал, что будет беда…

– Да, скверно,– только и молвил я.– Так что же говорят врачи?

– Толком их так и не допросил. Они с ног сбились. Ведь еще шесть человек! Промывание, уколы, капельницы…

– Ладно,– сказал я,– держите меня все время в курсе… Вы бы теперь отдохнули…

– Да, прилягу соснуть на пару часов. Медсестры тоже уговаривают…

– Я буду в прокуратуре в восемь. Если что – звоните.

– Хорошо, Захар Петрович…

Я, как и обещал, был в своем кабинете в восемь часов утра. Но до девяти никаких сведений от Володарского не поступило. Он явился сам. С красными от недосыпа глазами, уставший.

– Как остальные пострадавшие?– первым делом осведомился я.

– По-разному,– ответил следователь.– Бедная Оля! – покачал он головой.– Мы с ней просидели часа два, беседовали о жизни… Она все время бегала, узнавала то про жениха, то есть мужа, то про отца… Ужасно больно на нее смотреть… В свадебном платье, зареванная…

– И что же она вам сообщила?

– Жизнь у девушки последние годы была не очень сладкая. После смерти матери… Отец, оказывается, любит выпить, и крепко…

– А кем работает?

– В музее. Начальник фотокинолаборатории. Как я понял, человек он способный. Энтузиаст! Это его стараниями славится наш музей… Представляете, создал фонд кинодокументов и видеофильмов! Сам ездил в Москву, пробивал в Госфильмофонде нужные для экспозиции картины… Буквально недели две назад о нем была большая статья в «Вечернем Южноморске». Не читали?

– Интересно, как отнесся к идее трезвой свадьбы Олин отец?– спросил я.

– Оля говорит, что принял в штыки. Мол, нечего позориться. Еще подумают люди, что ему жалко денег на свадьбу дочери, экономит на выпивке… Но Оля настояла. Со скандалом, но добилась своего. Отец дулся до последнего дня. А теперь девушка не может себе простить, что находится с ним в натянутых отношениях… Говорит: не дай бог, умрет!… Мне врачи сказали, что Андрею Петровичу, конечно, по секрету от Оли, очень плохо. Все время на кислороде…

– Выяснили, что они ели?

– Оля говорит, что отец вообще ест мало. Попробовал салат из помидоров, ковырнул баклажанную икру, съел кусочек рыбы, ложку грибов и крылышко куриное… То же самое ели Штефан и его родители…

– А шафер? Которого тоже забрала «скорая»?

– Его звать Ваня Сорокин… Он ел эти же блюда.

– Ага,– заметил я,– все-таки отравившиеся ели одну и ту же пищу…

– Но Каштанов, оказывается, к ним не присаживался,– сказал Володарский.– Хотя, по словам Оли, отец очень звал его за стол… У них, я имею в виду Андрея Петровича и Стаса, возникла как будто взаимная симпатия. Оля слышала, как они беседовали о видеомагнитофонах, какой-то пленке. Каштанов пообещал помочь Мариничу записать на видеомагнитофон редкие ленты из фонда Гостелерадио. Для музея, разумеется… Они выходили вместе курить. Несколько раз. Задерживались подолгу.

– А кто же в это время снимал свадьбу?

– Режиссер ведь говорил: Юрий Загребельный, ассистент оператора.

– Да, конечно,– вспомнил я.– Теперь о еде… Насколько я понял, закуски были в основном принесены гостями?

– Оля ругает себя за это,– сказал следователь.– Считает, что виноваты грибы или копченая рыба.

– А что готовили на кухне банкетного зала?

– Горячее. Котлеты по-киевски и цыплят-табака… Еще от кухни были деликатесы – черная и красная икра, шпроты… Между прочим, я успел немного переговорить с поварихой Волгиной. У нее самая легкая форма отравления, ее, наверное, завтра выпишут из больницы… Повариха уверяет, что продукты были свежайшие! Цыплят и кур привезли с птицефабрики буквально тепленькими…

– Тогда неужели можно отравиться икрой?

Володарский не успел ничего ответить на это: на моем столе зазвонил прямой телефон. Не знаю, наверное, я что-то предчувствовал, потому что прямо-таки схватил трубку. И сразу узнал голос первого секретаря горкома партии Георгия Михайловича Крутицкого.

– Захар Петрович, вы можете сейчас подъехать ко мне? – спросил он после взаимного приветствия.

– Могу,– ответил я.– А по какому вопросу? Может быть, захватить какие-нибудь материалы?

– По какому?– я уловил усмешку в голосе первого секретаря.– Два человека умерли от отравления, а вы спрашиваете…

– Как два? – вырвалось у меня.– Только оператор из Москвы…

– Минут двадцать назад скончался Маринич.

– Отец невесты?…– Некоторое время я не знал, что и сказать.– Хорошо, Георгий Михайлович, я переговорю со следователем, который ведет это дело, и тут же в горком…

– Жду.

По суровому, отяжелевшему лицу Володарского я понял, что он догадался, о чем шла речь.

– Все-таки не спасли Андрея Петровича,– произнес он с горечью.– Представляю, что сейчас с Олей… Надо принимать срочные меры! Если отравились едой, которую принес кто-нибудь из гостей, то могут стать жертвами члены той семьи! Нужно срочно выявить всех приглашенных на свадьбу! Предупредить! Я прямо сейчас свяжусь с Карапетян.

– Она одна не справится.

Я набрал номер начальника управления внутренних дел города и попросил выделить людей в помощь Володарскому и старшему оперуполномоченному уголовного розыска Карапетян, объяснив, для чего. Затем поехал в горком партии.

Когда я зашел в кабинет Крутицкого и начал рассказывать о событиях на свадьбе, Георгий Михайлович остановил меня жестом.

– Знаю, знаю… А вам известно, что, помимо семи человек, попавших со свадьбы в больницу номер три, этой ночью было госпитализировано с острым отравлением еще несколько человек?

– Как?– опешил я.

– Так, Захар Петрович. В больницу номер четыре доставили трех человек из санатория «Южный», а в больницу номер два мужчина привез сына-десятиклассника. До этого туда поступили двое отдыхающих из пансионата «Скала».

– Об этих случаях мне никто не сообщил…

– Свяжитесь с заведующим горздравотделом, он вам расскажет подробности.

– А среди тех, кого привезли во вторую и четвертую больницы, смертельных случаев нет?

– Пока нет… Не дай бог! Меня информируют каждые полчаса. Три человека в очень тяжелом состоянии… Кто ведет следствие?

– Володарский,– ответил я.– Очень опытный следователь.

Крутицкий помолчал, подумал.

– Справится один?

– Надо будет – поможем, создадим бригаду.

– Смотрите,– предупредил первый секретарь.-Это ЧП! Надо срочно, немедленно установить источник отравления!

– Приму все меры,– пообещал я.

– Если понадобится мое личное вмешательство, звоните,– сказал на прощанье Крутицкий.

Я ехал в прокуратуру и размышлял: что же произошло? Помимо семи человек, отравившихся на свадьбе, в больницы города доставлены еще шестеро. Итого – тринадцать. Чертова дюжина! А вдруг будут еще?…

Чем связаны все эти случаи?

Может быть, в магазины города поступила испорченная колбаса, рыба, лимонад или какие-нибудь консервы? Хотя на свадьбу гости несли домашние продукты, но не исключено, что кто-то схитрил и принес покупное?… Иначе как объяснить, что среди пострадавших есть такие, кто не был вчера в банкетном зале?

От всех этих дум голова шла кругом. Происшествие из ряда вон!

Когда я зашел в свою приемную, там меня ожидали Володарский и Карапетян. Оба уже знали о том, что было известно Крутицкому. Более того, в четвертую городскую больницу буквально полчаса назад поступил еще один человек с признаками отравления. Он был из местных, южноморский, слесарь аварийной службы горводопровода. Пришел утром домой после ночной смены, и ему стало плохо – рвота, судороги.

Прежде чем обсудить со следователем и оперуполномоченным уголовного розыска создавшееся положение, я позвонил заведующему горздравотдела. Он только что провел совещание главврачей больниц. Я спросил: какова же причина массового отравления?

– Похоже, что пищевое отравление,– ответил он.

– Так похоже или точно ботулизм?– настаивал я.

– Видите ли, Захар Петрович,– не очень уверенно сказал моей собеседник,– кое-кто из врачей сомневается… Отдельные симптомы на отравление ботулизмом не похожи… В больницах, где лежат доставленные больные, проводятся срочные анализы. Мне должны сообщить результаты с минуты на минуту.

– Просьба: сразу позвоните ко мне

– Непременно, Захар Петрович.

Я положил трубку и сказал:

– Кармия Тиграновна, что санэпидстанция?

Карапетян протянула мне результаты исследования пищи, изъятой со свадебного стола и из кухни банкетного зала.

– Видите, еда как еда,– прокомментировала она, когда я кончил читать.– Продукты свежие. Придраться не к чему…

– Вижу,– сказал я, откладывая заключение.– В чем же дело?

– Может, испорченные продукты куплены в городских магазинах?– высказал предположение Володарский.– Пострадали ведь не только на свадьбе.

– Я уже думал об этом… Значит, необходимо выяснить, какие продукты покупали и ели пострадавшие вчера… Где покупали… Кармия Тиграновна, в санэпидстанции исследовали все, что вы взяли ночью со свадьбы и с кухни?

– Чтобы исследовать все, знаете, сколько понадобится времени?– ответила Карапетян.– Мне сказали, что на анализ брали понемногу из каждого блюда.

– Надо проверить все! – сказал Володарский.– Буквально каждый кусочек, каждый грамм!

Карапетян пожала плечами. Я поддержал следователя. Он тут же подготовил постановление о направлении на исследование всех продуктов и напитков, которые употреблялись вчера на свадьбе. Кармия Тиграновна поднялась, чтобы выполнить задание Володарского, во тут раздался телефонный звонок. Это был заведующий горздравотделом.

– Захар Петрович! – произнес он взволнованно.– Из третьей больницы сообщили, что все пострадавшие отравились метиловым спиртом!

– Как вы сказали?– не поверил я своим ушам.

– Метиловый спирт!… Пища тут ни при чем!

Карапетян и Володарский с напряжением смотрели на меня.

– А остальные? – спросил я.

– Результата еще нет. Я вам тут же доложу… Да, Захар Петрович, мне сообщили, что в железнодорожную больницу позавчера поступил больной с отравлением.

– Позавчера?– переспросил я.

– Да. Отравление метиловым спиртом… Ну, ждите моего звонка…

– Хорошо. Спасибо.– Я положил трубку и сказал: – Ничего не понимаю! Ведь свадьба была трезвая!… Как уверяли устроители, ни грамма спиртного! И вдруг все, кого увезли из банкетного зала в больницу, отравились метиловым спиртом!

– Это точно?– все еще сомневался Геннадий Яковлевич.

– Точно! Так что вы, Кармия Тиграновна, проследите, чтобы все изъятые со свадьбы бутылки – пустые, полные, начатые – были срочно исследованы!…

Не успел я договорить, как снова позвонил заведующий горздравотделом и сообщил, что другие семь больных с отравлением, включая слесаря горводопровода, тоже стали жертвами употребления метилового спирта.

– Это уже какая-то определенность,– сказал Володарский.– Я считаю, надо срочно допросить пострадавших. Всех!

– Кто может по состоянию здоровья давать показания,– уточнил я.

– Естественно,– согласился следователь.– А кто в тяжелом, у тех допросить родственников или свидетелей… У нас четыре объекта – вторая, третья, четвертая и железнодорожная больницы… Сначала я поеду в третью, где лежат увезенные со свадьбы.

– Чтобы ускорить дело,– вставил я,– вторую и железнодорожную больницы возьму на себя.

– Хорошо, Захар Петрович,– кивнул Володарский.– После третьей я поеду в четвертую. А Кармия Тиграновна пускай занимается санэпидстанцией. Заодно выяснит, где в нашем городе применяется метиловый спирт.

Прокуратуру мы покинули одновременно. Карапетян и Володарский уехали на машине, выделенной УВД города, а я – на своей служебной. Прибыв во вторую больницу, я первым делом зашел к главврачу. Он тут же вызвал доктора из приемного покоя и представил мне:

– Элеонора Тимофеевна Тюльпнна.

Она, зная, для чего приглашена, положила перед собой на стол три истории болезни – столько пострадавших поступило вчера ночью в больницу

– Ах эта водка! – покачала головой Тюльпина.– Никогда не доводит до добра… Многие думают: подумаешь, выпиваю… А по данным Всемирной организации здравоохранения, у алкоголиков продолжительность жизни на пятнадцать лет меньше, чем у непьющих!… А сколько остается калек! Сколько умирает от несчастных случаев!… Взять хотя бы вчерашнего Михальчика… Он и так плохо видел, а теперь и вовсе может ослепнуть…

– Кто доставил его в больницу? И когда?-спросил я.

Михальчик был одним из тех, кого привезли с отравлением метиловым спиртом.

Врач из приемного покоя взяла его историю болезни.

– Михальчик Валерий Афанасьевич, тысяча девятьсот тридцать четвертого года рождения,– читала она.– Поступил в больницу в двадцать три часа пятнадцать минут… Привез его на своей машине сосед по палате, санитарный врач… оказался. Хорошо, он догадался промыть пострадавшему желудок – заставил пить воду с содой… Михальчик еще ничего, сам мог ходить. А вот женщину,– Тюльпина взяла другую историю болезни,– Белугину Анастасию Романовну, пришлось нести на носилках. Она была сильно выпивши… А как кричала, ругалась! То ли спьяну, то ли от боли…

– На кого ругалась?– поинтересовался я.

– На этого самого Михальчика.

– Их что, вместе доставили?

– Ну да! И Белугина почем зря костерила его. Мол, выпить дал, а насчет закуски пожадничал… И водка, кричит, дрянь. Сучок! Потом стала умолять меня отпустить в пансионат.

– Почему?

– Сказала, что завтра муж приезжает. И если узнает все… А что «все», я так и не поняла… Между прочим, Михальчик тоже просил, чтобы его отпустили. Но как отпустить, если у обоих сильное отравление!

– Они сказали, что именно пили?– спросил я.

– От Белугиной вообще нельзя было добиться чего-нибудь путного. Бредить начала. А Михальчик уверял, что пили они не какой-то там сучок, а «пшеничную». И насчет закуски Белугина, мол, обманывает: она съела два больших яблока и гроздь винограда… Просто, говорит Михальчик, она пить не умеет…

– Можно с ними побеседовать? – осведомился я.

– С Белугиной вряд ли,– ответил главврач больницы.– Лежит с капельницей. А с Михальчиком, пожалуй, разрешим…

Меня отвели в палату к пострадавшему. Она была на двух человек. Другая койка пустовала: больной ушел на процедуры.

Михальчик, длинный, худой, лежал, вытянувшись на спине, с закрытыми глазами. Я невольно отпрянул: уж не умер ли?

– Валерий Афанасьевич,– сказал главврач,– к вам тут пришли…

Больной шевельнулся, пошарил рукой на тумбочке, нашел очки с сильными линзами и надел.

– Черт,– выругался он, срывая очки,– все равно не вижу!

Вид у пострадавшего был страшный: синюшное лицо с седой щетиной, провалившиеся глазницы, щеки. От слабости на лбу у него выступил пот.

– Я прокурор города, Измайлов Захар Петрович,– произнес я негромко, но четко.

– Прокурор! – больной вцепился руками в кровать, стараясь приподняться.– Белугина, да?! Померла?!

– Вы успокойтесь,– сказал главврач.– Жива, жива Белугина. Мы делаем все, что нужно. Надеемся, что обойдется… Вы как себя чувствуете?

Михальчик вяло махнул рукой:

– Я-то что, я мужик, сдюжу…

– Валерий Афанасьевич,– обратился я к нему,– у меня к вам есть несколько вопросов.

– Спрашивайте, товарищ прокурор.– Он повернул на мой голос лицо, но по выражению его глаз я понял, что он ничего не видит.– Отвечу, если смогу…

– Что вы вчера пили с Белугиной?

– Водку… Другого не употребляю.– Он помолчал и добавил: – «Пшеничную».

– И много выпили?

– На двоих даже пол-литра не допили…

– Где купили?

Михальчик подтянулся на руках и устроился полусидя.

– Да и пить, собственно, не собирался,– почему-то стал оправдываться он.– Уже восемь дней отдыхаю в пансионате, даже не тянуло… Купался, в кино ходил… А вчера решил посмотреть танцы. Сам я не очень большой любитель… Стою, глазею, как другие качаются из стороны в сторону.– Михальчик осклабился.– Ну и танцы теперь пошли…

Он сделал странное движение корпусом, вернее, попытался сделать, но ойкнув, откинулся на подушку

– Спокойнее, спокойнее,– уговаривал его главврач.– Где болит?

Михальчик показал на живот. Я вопросительно посмотрел на доктора. Тот, кивнув, сказал, вероятно, для меня:

– Ничего, это пройдет… Страшное уже позади…

– Дай-то бог,– жалко улыбнулся пострадавший.– Помирать еще рановато…

– Продолжать можете?– спросил я его.

– Mory-y,– протянул Михальчик.– Стою я, значит, у стеночки, и вдруг объявляют белый танец… Тут передо мной дамочка возникла… Белугина… Я удивился про себя: помоложе нет, что ли? Но самому приятно, конечно: хоть и разменял шестой десяток, а все еще, выходит, нравлюсь… Танцуем мы с ней, значит, уж и не знаю как, по-моему, с грехом пополам… Ведем беседу… Оказывается, она уже двое суток отдыхает, а номер – как раз над моим. Соседи, стало быть… Кончился этот танец, я пригласил ее на следующий. С превеликим, отвечает, удовольствием… Ну что ж, вам хорошо, и нам приятно… Слово за слово, Анастасия Романовна как бы невзначай спрашивает: разбираюсь ли я в утюгах? Я сначала подумал, что это какая-то шутка… Нет, говорит, ей надо починить утюг… Пожалуйста, отвечаю! Не то что утюг, а и турбину электростанции починить могу!… Белугина говорит: заходите после ужина… В номере она одна… Короче, я быстро смекнул, что к чему… А как идти с пустыми руками?… Ну, яблоки у меня были, виноград «изабелла», днем на рынке покупал… А вот выпивки…– Больной развел руками.– Выскочил я за ворота, остановил такси… Торкнулся в один ресторан, в другой. На вынос не дают, даже пиво! Сами знаете, какие нынче строгости… Вот, думаю, незадача!… Спрашиваю у таксиста: не выручишь? Позарез, мол, нужен бутылек, какой угодно! Таксист говорит: рад бы, да теперь не промышляем, проверяют нас. Обнаружат – дадут по шапке и мигом из таксопарка с волчьим билетом… А дома, спрашиваю, нет? Может, завалялась бутылочка чего-нибудь? Он смеется: жена и на дух не переваривает спиртное. Если отважусь принести, голову проломит той бутылкой… Ну, я совсем скис… Он видит, что действительно нужно позарез. Ладно, говорит, попробую выручить. Знаю одного человечка, у него бывает. Только есть ли сейчас, не знаю… Я обрадовался, говорю: вези. Таксист предупредил: тот человечек рискует, так что… Я спрашиваю: сколько надо?… Двадцать рублей… Я подумал, что это, конечно, дорого, но раз уже сам добивался… Поехали… Минут через пятнадцать останавливается, говорит: давай деньги… Я дал. Он куда-то ушел… Вернулся быстро, сунул мне бутылку, завернутую в газету…

– Вы помните, где он останавливался?– спросил я.

– Какой там! Я и в своем собственном городе вечером ни черта не вижу. Как крот… Зрение плохое – куриная слепота…

– Неужели совсем ничего не приметили?– настаивал я.

Михальчик задумался, глядя невидящими глазами куда-то в потолок.

– Нет! Хоть убейте…– Он мучительно морщил лоб.– Впрочем… Когда я ждал шофера, мимо проехал трамвай…

– Номер не разглядели?– с надеждой спросил я.

– Я же сказал,– виновато покачал головой больной.– И еще. По-моему, таксист остановил машину рядом с какой-то будкой…

– Хорошо, продолжайте, пожалуйста,– попросил я.

– Ну, привез он меня к пансионату. На счетчике – восемь рублей… Я дал красненькую. Сдачу брать было неудобно… Забежал в свой номер, прихватил несколько яблок, винограду… Пошел к Белугиной… Она увидела бутылку, сполоснула два стакана… Выпили за знакомство, потом – за хорошую погоду. Смотрю, повело бабенку. Хватит, думаю. А она командует: наливай… Ну я плеснул ей еще, на самое донышко… Анастасия Романовна выхватила у меня бутылку, налила стакан до краев и залпом… Глаза покраснели, навыкате, сама вдруг озверела… Как начала меня поливать! Я прямо-таки опешил… А она знай всех мужиков хает!… Взяла за горлышко бутылку – и хрясь о стол!… Руку себе здорово распанахала. Кровь хлещет, а ей хоть бы хны, даже боли не чувствует… Я здорово струхнул: чего доброго, истечет кровью, отдаст концы, а мне отвечать… Вспомнил, что мой сосед по палате врач. Выручил как-то тройчаткой, когда у меня голова болела… Я бегом к нему. Сосед уже спать лег, так я поднял его с постели. Рассказал, что и как… Помчались мы к Белугиной… Смотрим, а она лежит на полу. Рвет ее. Корчится вся… Ну вдруг и из меня фонтан… Сосед-врач первым делом перевязал Белугиной руку, потом говорит: вот что, дорогой товарищ, у нее и у тебя – отравление… Я ему: какое там отравление! Выпили всего ничего, даже не всю бутылку до конца… Он как рявкнет на меня: делай то, что говорю! С этим не шутят!… Заставил меня выпить литров пять воды с содой… Я все стравил… Мы пытались то же самое сделать с Белугиной, но не смогли разжать ей рот… Хорошо, у соседа машина своя. Снесли в нее Анастасию Романовну и на полной скорости в больницу… А Белугина плюс ко всему обложила меня при всех врачах! – Михальчик махнул рукой.– Конечно, в беспамятстве была… Вот так, товарищ прокурор… Я ни при чем… Она же сама напросилась…

– Скажите, Валерий Афанасьевич, вы случайно не запомнили номер такси?

– Если бы и захотел, то не разглядел бы…

– Ну а водитель!… Какой он из себя?

– А бог его знает! По-моему, не молодой и не старый…

– Блондин? Брюнет? Какой нос, рот?…

– Так ведь в салоне темно… Для меня – как в пещере… Глаза у меня…– снова повторил он.

– А слух?

– Нормальный,

– Какой у водителя голос?– продолжал допытываться я.– Высокий, низкий, глуховатый, звонкий?… Может, шепелявит, картавит, заикается?…

Михальчик некоторое время молчал, наморщив лоб, пытался вспомнить.

– Речь нормальная,– вымолвил наконец он.– Веселый… Байки травил… Про артистов, композиторов…

– Можете пересказать хоть одну?

Снова мучительное раздумье.

– Понимаете,– стал оправдываться пострадавший,– голова у меня другим была занята… Как бы достать бутылку… Но одну байку, кажется, помню… Какого-то скрипача пригласил в гости богач. На чай. И говорит: прихватите с собой скрипку… А музыкант отвечает: огромное спасибо но моя скрипка чай не пьет…

«Да,– подумал я,– маловато для того, чтобы опознать водителя такси».

– Валерий Афанасьевич, а бутылка «пшеничной» как выглядела? Ничего подозрительного?

– Нормальная была бутылка, обыкновенная,– ответил Михальчик.– Запечатанная, этикетка… Все чин чинарем…

– Где она?

– Мы уехали и оставили в палате Белугиной все как было.

Протокол допроса пришлось Михальчику зачитать вслух. Он расписался на каждой странице на ощупь. Расписался и главврач.

Прежде чем допросить пострадавшего десятиклассника, я позвонил из кабинета главврача в управление внутренних дел, попросил разыскать Карапетян и передать ей задание: срочно отправиться в пансионат «Скала», изъять разбитую бутылку «пшеничной» (если ее не успела убрать уборщица) и стаканы, из которых пили Белугина и Михальчик…

…Подростка, доставленного в больницу с отравлением, звали Максим Подгорный. В курс дела ввела меня заведующая терапевтическим отделением Людмила Антоновна Бек.

– Максика доставили в больницу около четырех часов утра,– рассказывала она, и по тому, как Бек назвала пострадавшего, я понял, что у доктора и пациента установились дружеские отношения.– Типичные признаки острого отравления…– И Людмила Антоновна перечислила симптомы, которые наблюдались у всех пострадавших.

– Кто его привез?– спросил я.– «Скорая»?

– Нет, отец на такси. А мать лежит дома после сердечного приступа.

– Где же выпивал парнишка?– поинтересовался я.– В компании с дружками?

– В том-то и дело – один… Понимаете, мальчик прогулял первый день учебного года. Катался на парусной доске. Кажется, называется виндсерфинг… А подбил его на это приятель постарше. Классный руководитель решил позвонить родителям: почему Максим не явился в школу? Родители в недоумении: утром он ушел в школу, как все… Конечно, мать с отцом разволновались, стали обзванивать друзей сына… Те ничего не знают. А парня нет в пять часов вечера, в семь, в восемь… Заявился он в девять. И отец не придумал ничего лучшего, как сказать: иди туда, откуда пришел, где болтался весь день!… Представляете, даже дверь не отворил!… Тоже мне, метод воспитания!… Максим, я поняла, мальчик с характером… Короче, нет его еще полчаса, час… Отец перепугался, вышел на улицу. Расспросил соседских детей, но никто его сына не видел… Матери плохо, свалилась с сердечным приступом… Отец пошел искать Максима по городу… Нашел под утро в сквере возле набережной, под скамейкой… Пришел в ужас!… Схватил такси – и к нам!

– Как себя чувствует Максим?

– Уже шутит,– улыбнулась завотделением.– А что им, молодым! Все как с гуся вода! Он даже не представляет, чего избежал!… Просто счастливая случайность…

– Я могу с ним побеседовать?

– Если не очень долго,-сказала Бек.– Все-таки он пережил немало… Кстати, у него сейчас отец.

– Действительно кстати,– заметил я.

Максим Подгорный лежал в крохотной палате, где с трудом умещались кровать и два стула. Парнишка, видать, был хорошо тренированный – широкая грудь, тугие бицепсы играли под рукавами больничной курточки, которая не сходилась на нем. Круглая, с коротким ежиком волос голова сидела на крепкой шее.

О том, что подросток перенес острое отравление, говорили синяки под глазами и чуть сероватый цвет лица.

Отец Максима, напротив, был неспортивного типа: долговязый, нескладный, с узкими плечами. Он суетливо поднялся со стула при нашем появлении, уступая его заведующей отделением.

– Сидите, сидите, я постою,– сказала Людмила Антоновна и представила меня.

Подгорный-старший хотел выйти, но я попросил его присутствовать на допросе. По закону допрос несовершеннолетнего может проводиться в присутствии педагога или кого-нибудь из родителей.

Обстановка в палате была довольно свободной. Наверное, после всего пережитого отец и сын уже выяснили отношения. Оба, по-видимому, чувствовали себя виноватыми друг перед другом, отсюда взаимная нежность и сердечность.

Отец не без юмора рассказал, как не пустил свое чадо домой. Я тоже не хотел вносить излишнюю официальность и спросил у подростка с улыбкой:

– Значит, решил «насолить» родителям?

– Проявил мужскую непокорность,– поддержал тон Максим.– Завил горе веревочкой…

– Ну и где же ты гульнул?

– На лоне природы,– ответил Максим.– Если можно назвать лоном природы сквер у набережной.

– С кем выпивал?

– В гордом одиночестве…

– А выпивку где достал?

– Это была проблема… Понимаете, магазины давно закрылись. Но я слышал, что можно раздобыть спиртное у таксишников.

Отец Максима не выдержал, театрально развел руки и произнес, качая головой:

– Нет, я из-за него умру! Я, кандидат наук, такого не знаю, а он…

– Значит, остановил я тачку,– продолжал Максим.

– Какую тачку?– удивился кандидат наук.– Ты же говорил, что такси…

– Это жаргон,– объяснил подросток.– Шофер послал меня подальше… Останавливаю второго. Результат тот же… Говорит: сначала сопли утри…

– По существу, он прав…– снова не выдержал отец.

– Папа, ну дай мне досказать! – взмолился сын.

– Молчу, молчу…

– Короче, подфартило мне не то на седьмом, не то на восьмом такси… Говорю: шеф, надо сделать пузырек. Он смеется: «Пепси-колы» или кефира?… Я уже хотел отойти. Он открыл дверцу и сказал, чтобы я садился. Только поинтересовался, есть ли у меня деньги. Я показал четвертной… Поехали… Остановился он на Партизанской улице, недалеко от трамвайной остановки. Там «семерка» ходит… Сбегал он, принес что-то завернутое в газету… Я ему – деньги, он – сдачу, десять рублей…

При этих словах отец шумно вздохнул.

– Что было в газете?– спросил я.

– Водка. «Московская»… Таксист спрашивает: куда меня везти обратно? Я сказал: на набережную, к «Бесстрашному»…

Это был памятник морякам, сражавшимся во время войны с фашистами. На пьедестале установили легендарный катер «Бесстрашный»…

– Я расплатился по счетчику,– продолжал Максим,– нашел в сквере пустую скамейку… И прямо из горлышка…– Заметиз муку на лице отца, Максим сказал: – Папа, я же объяснил: первый раз в жизни! И последний, честное слово!…

– Много выпили? – спросил я.

– Грамм сто, не больше.– Паренек поморщился.– Жутко противно! И неудобно… Течет по подбородку… И вдруг такая боль в животе!… Словно ножом!… А голова прямо раскалывается… Я успел сделать еще глоток и – провал… Ничего не помню… Соображать стал, и то смутно, когда меня отец растолкал… Как ехали в больницу – в тумане. Ну а уж здесь меня взяли в оборот… Спасибо Людмиле Антоновне…

– Вот видишь, Максик, до чего доводит выпивка,– менторским тоном, однако доброжелательно проговорила Бек.

Подросток сложил руки на груди и ангельским голоском пообещал:

– Людмила Антоновна, клянусь, как выйду из больницы, тут же побегу в «Антибахус»! Стану самым активным членом клуба!

– И будешь молодец,– погладила его по голове заведующая отделением.

– А где бутылка?– задал я очередной вопрос.

– Понятия не имею!

– А вы ее видели?– обратился я к отцу.

– Ничего не видел,– пожал плечами Подгорный-старший.– Вы бы знали, в каком состоянии находился мой сын! Лежит под скамейкой… Без пиджака, карманы вывернуты…

– Обокрали?– спросил я у парнишки.

– Обчистили,– вздохнул Максим.– Деньги, авторучку…

– Японскую,– подчеркнул Подгорный-старший.

– Даже календарик увели, ханыги проклятые!– со злостью произнес Максим.– Дружок привез из Сингапура… Смотришь – одна картинка, повернешь – другая…

– И правильно, что украли,– сказал кандидат наук.– Срамота, а не картинка!…

– Какая срамота! Главное-то прикрыто…

– Максик, Максик,– погрозила ему пальцем врач.– Не забывайся…

– Вернемся к такси,– взял я нить разговора в свои руки.– Номер не запомнил?

– Не-а,– отрицательно покачал головой паренек.– Впрочем… Кажется, пятерка была… да-да.

– Это хорошо,– одобрил я.– А имя, фамилия водителя? Ведь на панели обычно имеется, так сказать, его визитка.

– Я сидел сзади…

– Ладно. Внешность описать можешь?

– Рубашка с погончиками. По-моему, голубая… На сиденье лежала куртка. Из ортальона… На пяти молниях,– перечислял подросток.– Коричневая… Джинсы «Вранглер»… Часы фирменные, но не разобрал чьи. Электроника…

Мы, взрослые, переглянулись с улыбкой.

– Это одежда,– сказал я.– А внешность?

– Лет тридцать пять. Среднего роста. Кругломорденький, гладкий из себя…

– Усы, борода есть?

– Бритый.

– Волосы на голове?

– Чуть вьющиеся.

– Цвет?

– Темные…

– Особые приметы? Ну шрамы, родинки, наколки, фиксы?…

– Вроде ничего такого…

– О чем вы говорили по дороге?

– Я молчал. Трепался он. Анекдоты травил…

Я насторожился. Михальчику продал спиртное тоже любитель анекдотов.

– Что-нибудь запомнил?

– Уклон у него какой-то странный,– ответил подросток.– Сплошь и рядом композиторы, музыканты да певцы…

«Неужели – тот?» – мелькнуло у меня в голове.

– Понравилась мне только одна байка,– продолжал Максим.– Про знаменитого итальянского тенора. Не то Базини, не то Мазини… Он был сапожником. Как-то к нему подошел профессор музыки и попросил поставить набойки… Сапожник стучит себе молотком и поет… Потом замолчал… Профессор обалдел от его голоса, говорит: пой еще. А сапожник отвечает: «Сеньор, мне некогда заниматься пустяками. Петь, когда жизнь дана нам для того, чтобы ставить подметки?!» Впоследствии этот сапожник стал гениальным певцом.

– Скажи, если ты встретишься с водителем, узнаешь его?

– Факт!

– Еще один вопрос. Когда он остановился на Партизанской улице и пошел за бутылкой, рядом не было ничего приметного?

Подросток снова задумался.

– Я уже сказал: недалеко трамвайная остановка… Еще – киоск…

– Какой?

– «Союзпечать»…

– Спасибо, Максим,– сказал я, радуясь про себя: почти наверняка это было то же такси…

– Да,– вспомнил еще паренек,– на таксишнике были перчатки. Я подумал: во фраер!…

Оформив протоколом допрос и пожелав Максиму поскорее выписаться (Бек сказала при этом, что отпустит его завтра), я покинул палату. Зашел к главврачу и позвонил в прокуратуру. Володарский еще не вернулся. А в управлении внутренних дел мне сказали, что передали Карапетян мою просьбу и она выехала в пансионат «Скала».

Теперь я мог отправиться в железнодорожную больницу, где уже третий день находилась еще одна жертва отравления метиловым спиртом.

«Есть ли связь между ним и теми, кто отравился минувшей ночью?– размышлял я по дороге.– И потом… Максим утверждает, что успел отпить из бутылки грамм сто, не больше. Когда его нашел отец, бутылки возле парня не оказалось. Или он ее просто не заметил – не до того было… Значит, надо срочно послать на то место людей, обшарить все вокруг… Но не исключено, что ее прихватили с собой те, кто снял с Максима пиджак и обчистил карманы… И наверняка выпили… Выходит, есть еще жертвы? Или жертва, если грабитель был один…»

Главврача железнодорожной больницы Бориса Исаевича Червонного я знал лично. Он был депутатом городского Совета, и мы не раз встречались на сессиях Совета.

– Семен Базавлук поступил к нам позавчера часов в одиннадцать утра,– сказал Борис Исаевич, перелистывая историю болезни пострадавшего.

– Я могу с ним побеседовать?

– Что вы, Захар Петрович! Он очень плох… Боюсь, спасти его надежды почти нет.

– Даже так?

– Выпил слишком большую дозу метилового спирта… На пять человек хватило бы!

– Сколько ему лет?

– Тридцать девять… Представляете, на руках трое детей, жена и престарелая мать…

– Где работает Базавлук?

– На железнодорожной станции. Сцепщик вагонов.

– Придется беседовать с его близкими,– сказал я.

– Можете поговорить с его женой. Она сейчас здесь, принесла передачу.– Червонный вздохнул.– Не знаю, понадобится ли…

– Как бы пригласить ее сюда, Борис Исаевич?– попросил я.

Главврач позвонил в терапевтическое отделение и дал соответствующее распоряжение.

– Странное у нас отношение к пьянству,– покачал головой Червонный, положив трубку.– В России, мол, пили испокон веков. Традиция, так сказать… Заблуждение! Просто не знают истории. В конце прошлого века в России началось наступление на пьянство… Поднялась передовая общественность. Толстой, Достоевский и многие другие… Плоды не заставили себя ждать. За тридцать лет – с середины шестидесятых до середины девяностых годов – количество потребления алкоголя на душу населения снизилось более чем на одну треть! Представляете? И было самым низким в Европе и Америке… Посудите сами: в начале века французы пили, в пересчете на чистый спирт, по сравнению с русскими в пять раз больше, итальянцы – чуть меньше, чем в пять раз, швейцарцы – почти в три раза больше, бельгийцы – больше, чем в два раза!… Вот он, миф о европейской умеренности! И ярлык, что пьянство – «русская болезнь», выдуманный, просто-напросто клевета! Скажу более: в тысяча девятьсот четырнадцатом году в России действовал сухой закон. Причем успешно, что весьма поразило Европу… Я уже не говорю о советском времени – двадцатых, тридцатых годах… Мой отец до сих пор вспоминает, что выпить в праздник двести граммов водки считалось уже позором… Самое большее – одну, две рюмки. А в будни – ни-ни!

Рассказ главврача прервал стук в дверь.

– Да-да, войдите! – крикнул Червонный.

На пороге появилась женщина с набитой целлофановой сумкой в руках.

– Садитесь, Лидия Ивановна,– предложил главврач.

Он представил меня жене пострадавшего. Та несмело опустилась на стул и спросила:

– Как мой Семен, товарищ доктор?

– Сами видите, делаем все возможное и невозможное,– ответил главврач.

Он старался не смотреть на несчастную женщину. У нее задрожал подбородок, губы скривились: вот-вот разрыдается.

– Но мы не теряем надежды,– попытался успокоить ее Червонный.

– Спасите мужа! – произнесла женщина с отчаянной мольбой в голосе.– До конца жизни буду бога за вас молить!… Ведь трое сирот останется…

Женщина все-таки не сдержалась, слезы покатились из глаз, она вытирала их широкой натруженной ладонью.

– Лидия Ивановна, прошу вас, успокойтесь,– поднялся Червонный.– Нате, выпейте водички…

Он протянул ей стакан. Женщина отпила несколько глотков и, судорожно вздохнув, взяла себя в руки.

– Товарищ прокурор хочет кое-что выяснить у вас,– сказал главврач.

Базавлук молча кивнула.

– Расскажите, пожалуйста, что случилось с вашим мужем?– спросил я.

– Ох, Семен, Семен! – покачала головой женщина.– Сколько раз говорила ему: не доведет до добра выпивка!…

– Часто пил?

– А то! – вздохнула Базавлук.– Люди думали – тверезый мужик. И верно, пил только дома. И от детей прятался. У него в гараже лежанка, так он придет с работы, выпьет и спит себе… Очухается, искупается в душевой у нас во дворе, тогда уж в дом идет… А позавчера жду его к завтраку, жду, он все не идет и не идет… Накануне-то он приехал и, как всегда, приложился к рюмке… Всю ночь продрыхал. Я сбегала с утра на базар, хотела за обед приняться, да свет отключили. У нас такое бывает… Пошла в гараж за керосином – батюшки! Семен свалился с лежака, в блевотине, корчится… Перепугалась я – ужас! Поднять его не могу – здоровенный… Свекровь кликнула, она прибежала, и мы вдвоем отхаживать стали его холодной водой… еле-еле уложили Семена на лежак… Семен что-то мычит, ничего не поймешь… Только и разобрали: «Митьке скажи! Митьке скажи!» А что скажи?… Потом приподнялся, глаза навыкате, тычет пальцем в угол гаража, кричит: «Ой, чертенята прыгают! Прогоните, прогоните!» Свекровь перепугалась, крестится, дрожит. А я думаю: ну все, допился до белой горячки. Как сосед наш, его полгода держали в психушке… Говорю свекрови: «Что делать-то будем? Надо «скорую» вызвать…» Она отвечает: «А может, обойдется? Варенья кисленького наведем с водой, отпоим. Очистим внутренности…» Она его уже раза три таким образом в себя приводила. Но тогда Семену черти не мерещились… Побежала я к соседям, у которых телефон, позвонила. Расспросили меня, что и как. Минут через двадцать приехала «скорая». Я поняла, что из психушки… Врач осмотрел мужа, нахмурился. Спрашивает, что он пил? Водку, отвечаю… А ел что?… Там у Семена в гараже на столике огурцы соленые были, лук зеленый, яйца вареные… Врач осмотрел закуску, приказал санитару, чтобы он все забрал… Я стала допытываться, что с мужем. Врач говорит: похоже, сильное отравление. Спросил, где бутылка из-под водки. Я ответила, что не знаю… И впрямь, бутылки что-то не видать… Стакан, кружка с водой… Семен всегда запивает горькую водой. Может, говорю, на работе угостили?… Ну, мужа положили на носилки – и в машину… Я тоже поехала… Привезли сюда, в железнодорожную больницу… А Семен все время в беспамятстве. И снова какого-то Митьку вспоминает. Скажи, мол, Митьке. А что – бог его знает…

– Значит, бутылку из-под водки вы в гараже не нашли?– еще раз уточнил я.

– Нет. Меня об этом и в приемном покое спрашивали… И еще интересовались, часто ли муж выпивает, находился ли на принудительном лечении от алкоголизма? Я ответила, что на принудительном не находился, а вот добровольно вылечиться пытался. Его в первой городской больнице лечили отварами трав…

– Какими именно травами? – взыграло в Червонном профессиональное любопытство.

– Чебрецом, плаун-баранцом,– ответила Базавлук.

– И помогало?

– Некоторое время воздерживался… Врач мне объяснил, что эти отвары внушают отвращение к водке… Но все равно потом потянуло.– Она безнадежно махнула рукой: – И пошло-поехало!

– Скажите, Лидия Ивановна,– спросил я,– в тот раз муж пил один или с кем-нибудь?

– Один, один, товарищ прокурор,– заверила меня Базавлук.– Я видела, как он приехал вечером в гараж, загнал машину и сам остался…

Где муж достал водку, она не знала. Я оформил протокол допроса, попросил ознакомиться и расписаться. Перед уходом Базавлук обратилась к Червонному:

– Борис Исаевич, а что с этим?– показала она сумку.– Тут рисовый отвар, черника, куриный бульон… Может, я сама покормлю Семена?

– Нельзя ему, сейчас ничего,– мягко ответил главврач.

– Отощает ведь,– жалобным голосом протянула женщина, но, поняв, что просить бесполезно, распрощалась и вышла.

– Откуда взялся этот проклятый метиловый спирт?– Червонный встал со стула и зашагал по комнате.– Последний раз, насколько я помню, в Южноморске им отравился лаборант на заводе имени Орджоникидзе. Хлебнул из бутылки, думая, что это этиловый… Но это было пять лет назад! А тут – массовое отравление… У вас есть уже какие-нибудь предположения?

– Пока нет, Борис Исаевич…

Главврач хотел что-то сказать, но тут зазвонил внутренний телефон.

– Да,– ответил Червонный. По нахмурившемуся его лицу я понял: что-то произошло.– Понятно… Ладно… Вы сделали все, что могли…

Положив трубку, Червонный сказал:

– Только что скончался Базавлук…

Приехав в прокуратуру, я попросил секретаря узнать, на месте ли Володарский. Но тот сам зашел ко мне.

– Что в четвертой больнице?– поинтересовался я.

– Слава богу, смертельных случаев больше нет…

– Вы кого-нибудь допросили?

– Почти всех… Начал с тех, кого доставили из санатория «Южный». Правда, из троих, привезенных оттуда, только один отдыхал в санатории – Алясов. Двое других – муж и жена Морозовы – друзья Алясова, живут в Южноморске у родственников.

– Ну, рассказывайте,– попросил я.

– Дело было так,– начал следователь.– Алясов – совхозный зоотехник из Карагандинской области. Фронтовик. Вроде непьющий, вернее – не увлекающийся. Приехал по путевке… Вчера вечером встретил на набережной однополчанина, Морозова, который прогуливался с женой… Они не виделись с сорок пятого года… Алясов пригласил их в свой номер в санаторий: как не обмыть такую встречу?… Алясов выскочил на улицу, стал спрашивать, где есть поблизости кафе или ресторан. Ему объяснили. На автобусе ехать минут двадцать. Долго! Он остановил такси. Ну на радостях поделился с шофером, что совершенно случайно встретился через сорок лет с фронтовым другом. А винные магазины, мол, закрыты… Таксист попался отзывчивый, сказал, что может выручить… Алясов обрадовался… Поехали они на Партизанскую улицу…

– Как-как?– переспросил я.

– На Партизанскую улицу,– повторил Володарский.– А почему вы удивляетесь?

– Да нет, я не удивился… Совпадение…

И я рассказал следователю, что двое допрошенных мною людей – Михальчик и Максим Подгорный – взяли водку у таксиста, который возил их на ту же самую улицу.

– Такси останавливалось у остановки седьмого трамвая?– уточнил я.

– Совершенно верно! – подтвердил Володарский.– Рядом с киоском «Союзпечать».

Когда следователь дошел до внешности водителя, которую описал Алясов, стало окончательно ясно: водку зоотехнику из Карагандинской области продал таксист, «выручивший» отдыхающего из пансионата «Скала» и Подгорного. Совпали даже такие детали, как куртка на молниях, перчатки, музыкальные байки. Номер машины Алясов полностью не запомнил, но сообщил, что в нем была цифра «5».

Завершилась посиделка в номере Алясова тем, что всем троим выпивающим стало плохо. Вызвали «скорую помощь».

– А бутылка где?– спросил я.– Из-под водки?

– Осталась в номере. Изъяли. Карапетян повезла на исследование…

– Какая именно водка?

– «Столичная».

– Чье производство?

– Местное.

– Дальше,– попросил я.

– Слесарь аварийной службы горводопровода Любешкин,– достал другой протокол допроса следователь.– Он вообще рассказал какую-то не очень правдоподобную историю…

– Что же?

– Вы только послушайте… Любешкин говорит, что ночь была очень хлопотная – четыре раза выезжали по вызову. Особенно трудно, по его словам, пришлось в жилом доме на Комсомольском проспекте. Сама авария несложная, но работали по грудь в воде – подвал затопило… Замерз, говорит, как цуцик… Ко всему прочему, их машина испортилась, так что домой шел пешком. Бежал, чтобы согреться. Присел в сквере передохнуть. Глядь, рядом со скамейкой в траве, прислоненная к деревцу, недопитая бутылка… Взял, понюхал – вроде водка… Отхлебнул для «сугреву»… Действительно, водка…

– «Московская»?– уточнил я, потому что вспомнил рассказ Максима Подгорного.

– Совершенно верно…– удивился Володарский.– Любешкин сказал, что решил остальное допить дома под закуску. Пришел, сварганил себе яичницу, достал соленых помидоров и маринованных баклажанов… Ну и прикончил бутылку… чувствует: что-то не то!… Лег спать… Проснулся от страшной боли в животе… Открылась рвота… Жена Любешкина переполошилась, вызвала «скорую».– Следователь помолчал, потом добавил: – Не понимаю, откуда в сквере могла взяться водка? Мне кажется, он просто сочинил всю эту историю, чтобы не выдавать того, кто снабдил его спиртом…

– Сквер возле «Бесстрашного»?-спросил я.

– Да…

– Значит, не сочинил. Эту самую бутылку распивал там Максим Подгорный,– сказал я.

И поведал вчерашнюю историю про скандал в семье кандидата наук и чем она кончилась.

– Это же надо! – покачал толовой следователь.– Я-то думал, что Любешкин мне голову морочил… Он еще иронизировал: обрадовался, мол, что выпил на дармовщину, вот и вышло боком…

– Когда он нашел бутылку?

– В начале седьмого утра.

– Вы проверяли это?

– Да, звонил в горводопровод. Там подтвердили, что аварийная бригада покинула дом на Комсомольском проспекте в шесть.

– Хорошо,– кивнул я,– но…

– Понимаю,– прервал меня Володарский,– вы хотели уточнить, не мог ли Любешкин обворовать Максима Подгорного?

– Верно, Геннадий Яковлевич. Но теперь ясно, что парнишку обчистили раньше. Ведь отец нашел его около четырех часов ночи и тут же увез в больницу. А бутылку Подгорный-старшнй не заметил, потому что было еще темно… К Любешкину домой ездили?

– Вместе с Кармией Тиграповной… Жена Любешкина подтвердила показания мужа, стала рассказывать…

– Бутылку нашли? – нетерпеливо перебил я следователя.

– Конечно. Но, понимаете, «московская» не нашего производства…

– Как?

– Судя по этикетке – таллинская…

– Господи! – вырвалось у меня.– Как она попала в Южноморск?

Геннадий Яковлевич развел руками.

– Эту загадку еще предстоит решить,– сказал он.– Потом я допросил привезенных со свадьбы. Мунтяну, ну, жених, вставать пока еще не может, но показания дал.

– Он знает, что тесть умер?

– Нет, от него скрывают.

– Так что же рассказал Штефан?

– Говорит, что не имеет представления, как в его бокале оказался спирт… По его словам, Андрей Петрович весь вечер подбивал его выпить… Как только приехали в банкетный зал, Маринич, уловив момент, когда Ольги не было рядом, намекнул Мунтяну: мол, нехорошо, не обмыть такое событие – грех. Даже сказал будто бы полушутя-полусерьезно: не выпьем – разведетесь… Штефан оказался как бы меж двух, огней: с одной стороны, тестя не хочется обидеть, а с другой – дал слово Ольге. Она на полном серьезе предупредила Штефана: если выпьет хоть грамм, то прямо со свадьбы уйдет и между ними все будет кончено… Жена, разумеется, для него дороже… Он так и заявил Андрею Петровичу. Тот отстал. Правда, бросил: ты, мол, как знаешь, а я сам себе голова… Прошел час, другой… Штефан стал замечать, что глазки у тестя несколько помутнели, движения стали какие-то неуверенные… Штефан пил только лимонад да безалкогольное шампанское и вино, что привез Берикашвили, «Гвиниса» называется. Однако один раз когда он выпил бокал «Гвинисы», ему показалось, что в вино подлили водку… Но признаться невесте он побоялся. Ольга еще подумает, что Штефан ес обманывает. Нарушил слово и хочет свалить на кого-то… Короче, Штефан промолчал… Ваня Сорокин, шафер, что сидел рядом с ним, признался на ухо Штефану, что ему, кажется, тоже подлили в «Гвинису» спиртное…

– Постойте, постойте,– прервал я следователя.– Помните, в видеозаписи есть момент, когда Сорокин предлагал Ольге грузинского безалкогольного вина? Ольга отказалась, и Сорокин наполнил бокалы Штефану и себе… Может, именно тогда они выпили вина с метиловым спиртом?

– Вполне возможно,– сказал Володарский.– Надо еще раз посмотреть видеозапись, хорошо бы вместе с Мунтяну и Сорокиным… В общем, Штефан почувствовал себя плохо часа через полтора. Так же, как и шафер.

– Вы допрашивали Сорокина?

– Да, он подтвердил то, что рассказал Мунтяну.

– Откуда, по их мнению, в «Гвинису» попала отрава?

– На этот счет оба ничего не могли сказать. Если вы помните, со свадьбы увезли семь человек,– продолжал Геннадий Яковлевич.– Помимо жениха, шафера, Маринича и оператора Каштанова, еще двух гостей и повариху Волгину… О Мариниче и операторе я скажу позже. Те двое пострадавших гостей уверяли меня, что пили только прохладительные напитки и безалкогольное вино. Когда пили «Гвинису», тоже почувствовали привкус водки.

– Опять «Гвиниса»,– вздохнул я.

– Вот именно!– Следователь достал из папки протокол допроса.– Теперь о Волгиной… Очень жизнерадостная особа, во время нашей беседы все время хихикала… Отделалась легче всех! По ее словам, шкалик ей предложил сам Маринич. За хорошую работу.

– Когда?

– Волгина говорит, гости сели по первому разу, закусили, отведали ее котлет по-киевски, и сразу после этого на кухню завалился Андрей Петрович… Пиджак расстегнут, левая сторона оттопыривается… Спрашивает: где кудесница, которая готовила котлеты? Волгина отвечает: я. Он обнял ее за плечи и говорит: золотые у вас руки! А на ухо шепчет: примем по сто грамм?… Повариха согласилась… Повела в закуток, достала рюмки, два бутерброда с красной икрой. Маринич вынул из кармана початую бутылку… Выпили за здоровье молодых. Причем Волгиной он налил почти полный фужер, себе – поменьше. Объяснил, что надо еще с одним хорошим человеком выпить… Повариха считает, что Андрей Петрович был уже навеселе… Волгиной стало плохо часа через полтора, но она скрывала до последнего…

– Она не помнит, какую именно бутылку достал из кармана Маринич?

– Очень хорошо помнит! Наша «столичная» со знаком качества.

– А Маринич не говорил ей случайно, где купил водку?

– Нет, он не сказал, а она не поинтересовалась.

– Понятно,– кивнул я.– Жаль, что не прояснен такой важный момент…

– Еще бы!– сказал Володарский.– Неизвестно еще и то, что и где пил покойный оператор Станислав Каштанов…

– Какие показания дал его ассистент?– спросил я.– Юрий Загребельный?

– Я еще не беседовал с ним,– ответил следователь и посмотрел на часы.– Загребельный обещал прийти в прокуратуру. Понимаете, он должен встретить мать Каштанова. Ей сообщили утром по телефону о смерти сына, и она тут же вылетела в Южноморск… Думаю, ассистент оператора скоро появится… Знаете, Захар Петрович, мне кажется, что Маринич и Каштанов выпивали вместе. Режиссер намекал, да и Загребельный обмолвился, что оператор не дурак выпить. Отец невесты, как мы знаем,– тоже. И потом, Маринич всю свадьбу крутился вокруг Каштанова, и оба несколько раз отлучались из зала.

– Вполне вероятно,– согласился я.– Главное, необходимо выяснить: где они брали водку?

В кабинет заглянула Карапетян:

– Можно?

– Нужно, Кармия Тиграновна! Ну что там у вас? – нетерпеливо спросил я.

– Что анализы?– задал вопрос Володарский.

– Сейчас, сейчас,– с улыбкой посмотрела на нас Кармия Тиграновна.– Во-первых, Захар Петрович, в пансионате «Скала» в номере Белугиной сохранилось все как было. Фрукты на столе, стаканы, разбитая бутылка из-под «пшеничной»… Между прочим, приехал муж Белугиной. Кто-то из персонала проболтался, что она пила с другим мужчиной. Муж, естественно, рвет и мечет! Прямо Отелло! Пригрозил директору пансионата, что дело так не оставит. Развели, говорит, разврат и пьянство!… В пансионате паника! Кошмар!– темпераментно жестикулировала Кармия Тиграновна.

– Этикетка на бутылке чья?– спросил я.

– Нашего завода… Судя по дате, выпущена еще в прошлом году.

Мы переглянулись с Володарским.

– Странно,– сказал следователь.– Выходит, с прошлого года она где-то лежала! На складе, в магазине или у кого-то дома… И сделала свое черное дело только вчера!

– Все может быть,– пожала плечами Карапетян.– Меня больше волнует, что в трех известных нам случаях в бутылках южноморского ликеро-водочного завода был метиловый спирт.

– Вы имеете в виду те, из которых пили Михальчик, Алясов и Маринич?– уточнил следователь.

– Да,– подтвердила Кармия Тиграновна.– Правда, даты производства водки на всех трех бутылках разные, но факт остается фактом! Может быть, сейчас кто-то где-то покупает бутылки с отравой! Понимаете, произведенные на нашем заводе! По-моему, надо срочно что-то предпринимать!

Я тоже разделял мнение Карапетян. Володарский высказался, что следует принять экстренные и решительные меры немедленно.

Я набрал номер первого секретаря горкома партии.

– Слушаю вас, Захар Петрович,– сказал Крутицкий, и по его тону я понял, что он уже давно ждет моего звонка.

– Георгий Михайлович, дело приобретает еще большую остроту.

Я рассказал про ставшие нам известными факты и поделился соображением, что, возможно, метиловый спирт попадает каким-то образом в продукцию на южноморском ликеро-водочном заводе.

– Ваши предложения?– спросил первый секретарь.

– Чтобы не пострадал еще хоть один человек, надо прекратить производство,– ответил я.– А также вывоз готовой продукции с территории завода. Это раз. Во-вторых, приостановить продажу во всех магазинах, ресторанах, кафе и закусочных водки и вина нашего производства. В-третьих, создать комиссию, которая разобралась бы, каким образом в продукцию ликеро-водочного завода попадает метиловый спирт.

Крутицкий ответил не сразу. И понятно: решение было очень ответственным. Но Георгий Михайлович, видимо, осознал: если источником отравы является местный завод, последствия могут быть самые страшные.

– Согласен с вами,– наконец твердо произнес Крутицкий.– Я дам указание… Но чтобы не возникло в городе кривотолков и слухов, попрошу вас, Захар Петрович, подготовить небольшое выступление по телевидению. Разъясните, чем вызвана эта мера. Кстати, воспользуйтесь поводом и затроньте еще раз вопрос о необходимости продолжать решительную борьбу с пьянством и алкоголизмом, а также со спекуляцией спиртными напитками.

– Хорошо,– ответил я.

– Сейчас я позвоню Козлову, и он сообщит вам, когда нужно будет сегодня вечером выступить.

Козлов был директором нашей телестудии.

После разговора с Крутицким я попросил Кармию Тиграновну продолжать.

У нее, оказывается, было еще одно важное сообщение: в трех недопитых бутылочках «Гвинисы», изъятых для исследования со свадебного стола, эксперты обнаружили метиловый спирт, чуть разбавленный безалкогольным вином. Две бутылочки стояли на самом столе, в том месте, где сидели Штефан и Сорокин, а третья, как выяснила Карапетян,– где находились те двое гостей, которых тоже увезли с отравлением.

– Теперь понятно, как в бокалы этих четверых попал яд,– резюмировал Володарский.

– Но непонятно, как метиловый спирт попал в «Гвинису»,– заметила оперуполномоченный уголовного розыска.– Я говорила с Берикашвили. Он страшно перепугался! Уверяет, что на их винном заводе отродясь не было метилового спирта! И попасть в «Гвинису» он никак не мог! Ни в коем случае!

– Где сейчас Берикашвили?– спросил следователь.

Карапетян посмотрела на часы и ответила:

– Уже в воздухе. Летит домой, чтобы срочно разобраться на месте. Говорит, если виновата «Гвиниса», никогда не простит себе того, что произошло на свадьбе сына его лучшего друга Мунтяну.

– И в Грузии начнется переполох,– вздохнул Володарский.– Как и на нашем ликеро-водочном заводе…

И в подтверждение его слов на моем столе зазвонил телефон – это был директор завода. Срывающимся от волнения голосом он попросил рассказать, что произошло, и прислать материалы, на основании которых на продукцию его завода налагается запрет. Я ответил, что на завод выедет мой заместитель, Ягодкнн.

Затем позвонил Козлов и сообщил, что на выступление мне дают пятнадцать минут. Время выхода в эфир – двадцать сорок пять.

Прежде чем отпустить Володарского и Карапетян, я сказал:

– Товарищи, в этом деле есть еще один аспект-спекуляция водкой. Я имею в виду «музыкального» таксиста. Не исключено, что спиртное по завышенной цене продает еще кто-нибудь из его коллег. Значит, надо подключить ОБХСС… Кармия Тиграновна, кого бы вы посоветовали включить в группу?

– Старшего лейтенанта Ярцева,– не задумываясь, ответила Карапетян.– Работает у нас всего год, но дело свое знает. Здорово соображает! Главное – горит!

– Это хорошо, что соображает и горит,– улыбнулся я характеристике, данной Ярцеву.

– Дело о спекуляции в автосервисе помните?– спросила Кармия Тиграновна.

– Конечно.

– Ярцев, по существу, раскрутил… Значит, я могу доложить начальству, чтобы его дали мне в помощь?– спросила Кармия Тиграновна.

– Разумеется.

– А у меня вам такое задание,– обратился следователь к Карапетян.– Попытайтесь все-таки разыскать бутылку, из которой пил в гараже покойный Базавлук.

– Сегодня и поеду,– кивнула Кармия Тиграновна.

– Сегодня не надо,– сказал я.– В семье такое горе… Уж лучше завтра. И постарайтесь как можно деликатнее. Объясните, для чего нужна эта бутылка.

– Поняла вас,– ответила Кармия Тиграновна.– Действительно, сегодня ехать не стоит… Займусь таксистом…

Следователь и оперуполномоченный уголовного розыска ушли. Я решил заняться неотложными бумагами. Но меня все время отвлекали телефонными звонками. Пошли круги от вмешательства Крутицкого: звонили из магазинов, ресторанов, кафе, просили в виде исключения разрешить продажу хотя бы коньяка – горел план. Я направлял всех к их начальству, которое имело твердую установку от горкома партии.

По внутреннему телефону позвонил Володарский.

– Захар Петрович, пришел ассистент оператора. Хотите присутствовать на допросе?

– Да.

– Подойти с ним к вам?

– Нет, я сам сейчас приду.

Я был рад избавиться от объяснений с работниками торговли и общепита.

Юрий Загребельный еще совсем молод – не более двадцати двух лет. На него сильно подействовала трагедия, свидетелем которой он оказался. Парень бледен, измотан бессонной ночью, проведенной у палаты Каштанова, и встречей с матерью умершего.

– Стас был такой человек! Такой мастер! – повторял ассистент.– Лучший оператор на областном телецентре! А ведь он долгое время работал на «Мосфильме», работал с крупнейшими нашими режиссерами! Все из-за пристрастия к выпивке,– тяжело вздохнул ассистент оператора.– Жена бросила, с «Мосфильма» – «ушли»… С трудом устроился у нас… И вот…

Следователь дал ему выговориться и спросил:

– Юра, расскажите, что происходило в банкетном зале во время свадьбы? Что делал Каштанов, с кем общался, выпивал ли? Вы ведь, как его ассистент, были все время рядом, так?

– У меня должность такая,– ответил Загребельный.– Что ж, постараюсь все припомнить… Честно говоря, когда я узнал, что нам нужно будет снимать в Южноморске свадьбу, то забеспокоился. За Стаса, конечно… А как стало известно, что свадьба трезвая, я успокоился. Особенно когда мы уже приехали в банкетный зал после бракосочетания… Ну снимаем мы, все нормально… Андрей Петрович, отец невесты, пару раз подходил, все интересовался нашей техникой… У него в музее тоже есть видеомагнитофон. Просил достать учебные и видовые фильмы… Стас намекнул, что не мешало бы промочить горло… Андрей Петрович приволок бутылку шампанского, ну, безалкогольного, что привез из Молдавии отец жениха…

Я вспомнил просмотренную нами видеозапись свадьбы. Как Маринич шел в кадре с бутылкой шампанского. И сказал следователю, что, наверное, Зегребельный имеет в виду этот момент.

– Да, да,– подтвердил ассистент оператора.– Но Каштанов обиделся. Говорит: мы не гости на свадьбе, и на нас обет трезвости не распространяется… Андрей Петрович смутился. Я, говорит, был против безалкогольного застолья, но дочка настояла… Вот завтра – пожалуйста. Режиссер, мол, просил снять поездку молодых на катере, так можно и принять… А Стас смеется: до завтра еще дожить надо…– Загребельный тяжело вздохнул.– Словно накликал беду… Андрей Петрович постоял, подумал, потом говорит: ладно, что-нибудь сообразим… Через минут двадцать снова подходит… Что-то шепнул Каштанову. Стас прямо-таки расцвел. Дал мне указание: сними пару сцен, а я пойду покурю… Вижу, оба направились к двери. Снимаю я, на душе как-то неспокойно. Хотел предупредить Каштанова, да разве он меня послушается? Нет, конечно!… Вернулся Стас веселенький. Взял у меня камеру… Потом его опять потянуло курить… По-моему, Андрей Петрович ему какой-то знак подал…

– Что, снова вышли вдвоем?– уточнил Володарский.

– Сначала Маринич, а за ним – Каштанов… Вернулся Стас минут через пятнадцать. Я спрашиваю: камеру возьмешь? Нет, отвечает, работай, набирайся опыта… Присел рядом, стал отбивать ногой такт под музыку… Тут режиссер дал отбой… Мы ведь не все снимали… Пленку экономили. Стас говорит: мировой мужик этот Маринич… Я ему на ухо: может, пойдешь на улицу, подышишь свежим воздухом? Лицо красное, глазки бегают… Решетовский сразу поймет, что ты выпил… Стас хлопнул меня по плечу: ты прав, айда проветримся… Я спросил у Решетовского и Саши Масякова, когда надо будет снова снимать? Они посовещались, и режиссер сказал: сейчас танцы, а их мы уже снимали. Так что минут двадцать можете с оператором отдохнуть… Мы вышли на балкон. Я спрашиваю у Стаса: где же вы разжились? Он говорит: Андрей Петрович купил три бутылки у таксиста…

Мы с Володарским переглянулись. А Загребельный продолжал:

– Хоть закусываешь, спрашиваю? Стас говорит: полный ажур! Бутерброды с красной и черной икрой, семга… И достает из кармана бутылочку. Того вина, что грузин привез на свадьбу… Тут на балкон вышел Решетовский и посмотрел на Стаса этак подозрительно. Каштанов смеется, показывает бутылочку: «Гвиниса», мол, безалкогольное… Режиссер успокоился, ушел в зал. Стас зло сплюнул и сказал: и чего этому троглодиту надо? Все вынюхивает да подсматривает! Главное, Юра, мы с тобой свое дело сделаем! Материал дадим классный, пройдет на «ура»! Потом подмигнул мне, щелкнул ногтем по бутылочке… А я пить как раз захотел, говорю: дай хлебнуть, заодно попробую что за штука безалкогольное вино… Стас говорит: тебе нельзя, один из нас должен быть как стеклышко… И выпил остальное…

– Погоди, Юра,– остановил его следователь.– Что, вместо вина в бутылочке было спиртное?

– Ну да! – сказал Загребельный.– Как объяснил Каштанов, они с Андреем Петровичем, для конспирации, налили в бутылочки из-под «Гвинисы» водку, чуть-чуть закрасив ее вином.

«Слава богу, прояснилось,– подумал я.– Надо срочно дать знать в Грузию Берикашвили. Чтобы предотвратить панику на заводе, выпускающем безалкогольное вино».

Володарский, видимо, подумал о том же, потому что мы снова обменялись с ним взглядами.

Загребельный продолжил свой рассказ. По его словам, остальные эпизоды свадьбы он снимал сам. Каштанов куда-то исчез. Появился он в тот момент, когда жених должен был перепеленать «ребеночка». То есть куклу. Уже совершенно пьяный, оператор выхватил у ассистента камеру. Она ходила в его руках ходуном. Загребельный бросился выручать шефа, но тот вдруг упал…

Дальнейшее нам было известно.

Володарский стал задавать свидетелю уточняющие вопросы. Но у меня уже не было времени: надо было готовить выступление на телевидении.

Утром следующего дня, когда я вышел из дома в тренировочном костюме, чтобы побежать трусцой на службу, две соседские старушки с особым почтением поздоровались со мной.

– Ох, Захар Петрович,– сказала одна из них,– хорошо, что у нас запретили продавать спиртное! Мой-то первый раз лег спать на трезвую голову…

Я знал, что она мучается с пьяницей-мужем.

– Навсегда бы так,– поддержала ее товарка.

По пути в прокуратуру прохожие, как мне показалось, обращали на меня внимание больше обычного, видимо, из-за вчерашнего выступления.

Первая половина дня у меня ушла на заседание в исполкоме горсовета. Там тоже в кулуарах много говорили о случаях отравления в Южноморске, спрашивали меня, нет ли еще жертв. К счастью, таковых действительно больше не было.

Когда я возвратился в прокуратуру, секретарь сообщила мне, что звонила Карапетян. У нее имелись якобы очень важные новости. Спрашивал меня и следователь Володарский. Он уехал по делам и должен был вот-вот вернуться.

Только я успел перекусить в буфете, как они оба нагрянули в мой кабинет. Володарский попросил высказаться первой Кармию Тиграновну.

– Как мы договорились,– начала Карапетян,– утром я пошла к Базавлукам. С участковым инспектором. Обстановка – сами понимаете… Жена рыдает, мать плачет, дети притихли… Зеркала все занавешены… Я посочувствовала их горю… Знаете, Захар Петрович, уже хотела уйти, дома ничего подозрительного, но что-то меня остановило… Попросила Лидию Ивановну показать мне гараж. Объяснила, что очень надо найти бутылку. Разобраться, откуда взялась отрава, чтобы еще кто-нибудь не умер. Они сами пережили, что такое потерять родного человека из-за трагической случайности… Во дворе, как это принято, сидели соседи. Я попросила двоих быть понятыми… Зашли в гараж. С нами пошла и мать умершего… Стоит «Москвич», довольно новый еще… Из гаража – дверь в небольшую пристройку. Там столик, кушетка, на полках – разный инструмент, автокосметика, запчасти… Бутылки с кислотой для паяния и с машинным маслом… Что меня удивило – множество канистр. Все – двадцатилитровые… Я насчитала восемь штук. Подумала: вот запасливый водитель… Осмотрели мы все уголки, все закутки-нет бутылки из-под спиртного… Смотрю, один из понятых все время крутит носом. Я удивилась. А он пробурчал: вроде как спиртом пахнет… Открываем мы одну канистру– керосин, вторую – бензин. Третью – резкий спиртной дух! Налито, как говорится, под завязку… В остальных пяти тоже спирт!

– Сколько же всего?-спросил я.

– Считайте: шесть канистр по двадцать литров…

– Сто двадцать! – поднял вверх палец Володарский.

– Жена и мать умершего удивились,– продолжала рассказывать Карапетян.– Ничего не поделаешь, пришлось их допросить… Откуда в доме спирт? Не знают… Чьи канистры? Наши, отвечает жена, купили с мужем весной в области десять штук, потому как дефицит… Спрашиваю: где еще две канистры, ведь в гараже всего восемь? Лидия Ивановна разводит руками: ей это неизвестно… А у меня не идет из головы: почему мы не нашли бутылку? Может, Базавлук черпанул кружкой прямо из канистры? Выходит, что спирт там метиловый? Я попросила участкового позвонить к нам в управление, чтобы прислали машину и еще кого-нибудь… Канистры со спиртом мы изъяли, повезли в лабораторию… Самый настоящий метиловый спирт! – закончила Кармия Тиграновна.

– Да, в стакане, который стоял на столике в подсобке гаража, тоже были остатки метилового спирта,– сказал Володарский.

– Точно,– кивнула Карапетян.– Я забыла сказать…

– Выходит, что Базавлук ни у кого спиртного не покупал,– вслух размышлял я.– Но откуда у него эта отрава? Да еще в таком количестве?… Вообще, что за личность Базавлук?

– Кармия Тиграновна позвонила мне из лаборатории,– сказал следователь,– и я тут же поехал на железнодорожную станцию… Зашел в отдел кадров. Начальник достал папку, стал смотреть. Работает восемь лет, несудим, выговоров не имеет… Я нашел бригадира сцепщиков. Тот охарактеризовал Базавлука положительно… Не знаю, может, просто не хотел говорить о покойном плохо… Короче, сведений раз-два и обчелся… Тут как раз подъехал Ярцев, из ОБХСС. Мы с ним зашли в железнодорожную милицию, к майору Ушакову. Он там начальник ОБХСС… Стали интересоваться, имелись ли за последнее время факты хищения метилового спирта? Ушаков сказал, что цистерны с метиловым спиртом проходили через станцию, но сигналов о его хищении не поступало. И вообще, никогда, мол, не слышал, чтобы воровали метиловый спирт. Кому он нужен! Вот этиловый – другое дело! Они имеют несколько ориентировок, что на станции Степногорск в течение последнего года было похищено из цистерн более двух тысяч литров этилового спирта…

– Ничего себе,– покачал я головой.-А воров нашли?

– Троих. А четвертый, главарь шайки, скрылся. Ищут,– ответил следователь и замолчал.

– Небогатый урожай вы собрали на железной дороге,– заметил я.

– Ярцев там занимается по своим каналам,– сказал Володарский.– Выясняет, нет ли на нашей линии хищений метилового спирта на других станциях…

– Как обстоят дела с поиском таксиста, продававшего водку пострадавшим?– снова обратился я к Карапетян.

– Пока – ничего нового,– развела руками Кармия Тиграновна.– Я была вчера в таксопарке… С водителями разговаривать не решилась: еще дойдет до того, кого мы ищем… Побеседовала с диспетчером. Молодая девчонка, работает всего месяц, никого толком не знает…

– Что думаете предпринять дальше?– поинтересовался я.

– Понимаете, Захар Петрович, у них есть еще один диспетчер, Гундарев… Двадцать пять лет оттрубил в нашем таксопарке, из них – двадцать за рулем… Попал в аварию, не по своей вине… Машину после этого водить не может: руку покорежило. Стал диспетчером… Он заступает сегодня с восьми вечера… Думаю, Гундарев сможет кое-что сообщить нам…

– Что ж, попытайтесь. Возможно, и повезет,– сказал я.– Вот еще что хочу спросить у вас… Помните, я говорил вам, что Базавлук в бреду упоминал какого-то Митьку?

– Конечно, помню,– ответила Кармия Тиграновна.– Я сегодня прозондировала почву на этот счет у родственников и соседей Базавлука. Никто не знает, кого имел в виду покойный… Я понимаю, Захар Петрович, что это важно, и помню…

Мы расстались, чтобы каждый мог заняться своим делом.

Вечером, в восемь часов десять минут, Карапетян зашла на территорию таксопарка. Хозяйство считалось образцовым. И не только по трудовым показателям – любо-дорого было смотреть на ухоженную территорию. Чистая, озелененная, с удобными беседками для отдыха под тенью виноградников.

Диспетчерская, как это принято, находилась рядом с воротами.

Артуру Валентиновичу Гундареву было за пятьдесят. Он сидел в своей застекленной конторке в тщательно выглаженной рубашке. Левая рука была неестественно согнута чуть ниже локтя – след аварии.

Капитан постучалась в дверь. Диспетчер повернулся, приоткрыл ее и оглядел подозрительно незнакомую женщину.

– Можно, Артур Валентинович? – шагнула в конторку Карапетян.

– Раз уж зашли,– неодобрительно заметил Гундарев.– Что вам нужно, гражданочка?

– Я из милиции.– Кармия Тиграновна показала свое удостоверение.

Диспетчер хмыкнул и особой радости по поводу этого визита не выразил.

Тут в окошечко, выходящее на улицу, заглянул водитель, протянул какую-то бумагу. Гундарев сделал на ней отметку и что-то черкнул в журнале перед собой.

Шофер сел в «Волгу» с шашечками, и машина отъехала.

Гундарев кивнул на табуреточку, приглашая капитана сесть.

– Много работы? – спросила Кармия Тиграновна для затравки беседы.

– Нормально,– ответил диспетчер.– Но ведь вас не это интересует? – усмехнулся он.

– Точно, одного человека ищу,– улыбнулась Кармия Тиграновна.

– Почему именно у нас?

– Водитель такси…

– И что же натворил этот человек?

– Сами понимаете, ничего хорошего…

– Ну а я тут при чем?

– Вы, Артур Валентинович, патриарх автобазы…

– Патриарх, говорите?– хмыкнул Гундарев.– Да, четверть века – не шутка!

– Меня не помните?– спросила Карапетян.

Потому что она узнала в Гундареве шофера, который лет восемь назад выручил ее, когда надо было догнать грузовик, на котором по предположению сотрудника уголовного розыска пытался скрыться преступник.

Диспетчер посмотрел на капитана повнимательней, и его лицо расплылось в улыбке.

– Поселок Нижние Лиманы?– как пароль, произнес он.

– Вспомнили,– обрадовалась Карапетян.– Здорово вы тогда гнали! И как ловко срезали повороты…

– А с машиной, товарищ капитан, вы тогда обознались…

– Бывает…

– Злоумышленника нашли?

– Разумеется. Взяли на следующий день.

«Хорошо, что мы знакомы,– подумала Кармия Тиграновна.– Повезло. Теперь разговор, кажется, наладится».

– Помогите, Артур Валентинович, и на этот раз…

– Пожалуйста, чем могу,– кивнул диспетчер, и лицо его посерьезнело.

Карапетян сначала поинтересовалась, кто из таксистов работал в ночь со второго на третье сентября. Приблизительно с восьми часов вечера, так как приблизительно в это время Маринич купил у водителя такси три бутылки водки.

Гундарев полистал журнал. Набралось сорок девять фамилий. Но они ничего не говорили Карапетян. Прошлись по государственным номерным знакам, что стояли на машинах этих водителей. Цифра «5» была у двенадцати.

Но кто же из них?

– Лет тридцати пяти,– стала объяснять Кармия Тиграновна,– коричневая куртка на молнии…

– Вообще-то возраст расхожий,– сказал Гундарев.– А куртки, почитай, нынче носят поголовно.

– Водит в перчатках,– вспомнила Карапетян.

– В перчатках? – удивился диспетчер.– Таких пижонов что-то не знаю… Сам никогда не надевал перчаток за рулем, даже зимой. В машине тепло… Да и не так баранку чувствуешь в перчатках…

– Веселый,– продолжала капитан.– Знает много анекдотов…

– Анекдотов, анекдотов,– повторил Гундарев, наморщив лоб.– Постойте!– Лицо его прояснилось.– Уж не Ренат ли? Слова не скажет без шутки-прибаутки. А уж анекдотов знает – на все случаи жизни! Точно, в куртке! И за тридцать парню…

– Фамилия?– волнуясь, спросила Кармия Тиграновна.

– Хабибулин. Машина с номером двадцать пять – семнадцать… Посмотрим, на линии он или нет.– Гундарев перелистал свой гроссбух и ткнул пальцем в страницу.– Выехал в двенадцать часов. Стало быть, в парк вернется в двадцать четыре ноль-ноль… Но обычно задерживается, так что накиньте еще час-полтора. На всякий случай…

– Адрес его можно узнать?

– Запросто. У кого-нибудь из водителей или механиков. Его знают хорошо… Хотите…

– Нет-нет,– остановила диспетчера Кармия Тиграновна, в планы которой не входило афишировать визит в таксопарк. Наверное, придется через паспортный стол…

– Странно, что вы заинтересовались Хабибулиным,– покачал головой Гундарев.– Такой мужик…

– Какой?

– Сами посмотрите,– предложил диспетчер и показал в окошко.– Там у нас Доска почета. Фотография Рената уже несколько лет красуется…

У Карапетян сразу запечатлелось в голове – фотография! Но как ее взять?

– Спасибо, Артур Валентинович,– сказала Кармия Тиграновна.

– Не за что.

– К вам просьба: о нашем разговоре – никому.

– Само собой,– даже несколько обиделся Гундарев.– Не мальчик, понимаю…

– Возможно, мы продолжим беседу,– на всякий случай предупредила диспетчера Карапетян.

– Я тут до утра,– сказал Гундарев.

Карапетян вышла из помещения. Во дворе автопарка было вроде пусто. Лишь в одной беседке сидели два человека. Но Доска почета была в стороне от них.

Неспешной походкой Кармия Тиграновна направилась к ней.

«Ренат Ибрагимович Хабибулин»,– прочитала капитан под портретом мужчины.

Она вспомнила показания Максима Подгорного: «гладенький», «кругломорденький»…

Любитель рассказывать анекдоты, номер машины с цифрой «5». Он? А если нет?

Карапетян оглянулась. Никто вроде бы ее не видит. Охватило острое искушение взять фотографию. А вынималась она из рамки как будто легко…

Кармия Тиграновна прикинула, сколько времени уйдет на то, чтобы достать фото Хабибулина другим способом. Целая вечность!

«Была не была!» – решилась она.

Через несколько секунд фотография исчезла в ее сумке.

«Да простит меня бог и начальство»,– усмехнулась про себя Кармия Тиграновна.

Она вышла за ворота таксопарка. Буквально следом выехало такси. Карапетян остановила его, села.

– Куда?– не очень любезно спросила женщина-водитель.

– На Гоголя… Возле булочной,– ответила Карапетян, которой не хотелось называть адрес горуправления внутренних дел.– Что вы такая сердитая?– спросила она у водителя.

Та вдруг улыбнулась:

– Испортили вы мне выезд…

– Чем же?– удивилась Карапетян.

– У нас примета: если первой сядет женщина, вся смена будет неудачной.

– А вы сама кто? – усмехнулась капитан.

– Поэтому и смешно,– ответила та и поддала газу. Домчались минут за десять.

Кармия Тиграновна бросилась в научно-технический отдел и попросила срочно размножить фотографию Хабибулина. И пока это делали, она узнала адрес Максима Подгорного, так как его уже выписали из больницы.

Старший лейтенант Ярцев, к счастью, находился в управлении. Кармия Тиграновна вручила ему одну из фотографий и направила в больницу, где лежал Алясов. С другой она поехала к Подгорным.

Опознание проводилось по всем правилам – с понятыми. Но, увы, Максим не признал в Хабибулине того водителя такси, который продал ему бутылку водки.

Такой же результат был и у Ярцева.

Значит – не Хабибулин.

Карапетян снова поехала в таксопарк, чтобы возвратить на место портрет передовика и еще раз поговорить с Гундаревым.

Территорию таксопарка уже успели полить. В мокром асфальте отражались фонари. Томно стрекотали цикады в глубине двора.

У Доски почета стояли три человека. Курили.

Карапетян зашла в диспетчерскую.

– Опять здравствуйте,– сказала она Гундареву с улыбкой и, сев на табуреточку, виновато произнесла: – С Хабибулиным мы обознались…

– Ну и слава богу,– обрадовался Артур Валентинович.– А я все сидел, думал после вашего ухода… Выходит, Ренат чистый?

– Чистый,– кивнула Кармия Тиграновна.– Артур Валентинович, давайте снова вернемся к тем двенадцати водителям, кто работал в ночь со второго на третье и у кого номер имеет пятерку…

– Давайте,– согласился диспетчер.– Я тут вспомнил… Курочкин, он ведь тоже любитель анекдотов. И я видел его как-то в перчатках за рулем… Правда, зимой. Но он постарше меня будет. Скоро на пенсию, а хочет пойти в заочный институт. Увлекается цветами, мечтает стать ботаником…

– Как так? – удивилась капитан.– У человека пенсионный возраст!

– Я Петровичу то же самое говорил… А он носит с собой вырезку из журнала… Какой-то немец в свои восемьдесят шесть лет учится на математика. В их университете! Представляете? Восемьдесят шесть!… И, между прочим, имеет уже три профессорских звания и пять докторских! По разным наукам! Вот чудак, правда?

– А Курочкин в ту ночь выезжал в смену?

– В том-то и дело, что нет,– вздохнул Гундарев.

– Тогда не стоит о нем и говорить.

Кармия Тиграновна стала расспрашивать диспетчера о всех, кто был в числе двенадцати. И когда дошли до некоего Шерстобитова, Гундарев обронил фразу:

– Николай просто анекдоты не любит, а вот байки про музыкантов – сколько хотите…

– Как это? – встрепенулась Карапетян.

– Знает всех композиторов, певцов и всякие смешные истории из их жизни,– пояснил Артур Валентинович.

Кармия Тиграновна еле сдержала волнение:

– Откуда у него такая осведомленность?

– Так он сам в прошлом артист. В ансамбле танцевал. А у них рано выходят на пенсию. Вот он и пошел в таксисты…

– Давно работает?

– Второй год… Самому за сорок, но выглядит лет на десять моложе… Водитель хороший. План выполняет на сто пять – сто десять процентов… Безотказный: другие водители в ночь идут с неохотой, потому что за клиентами охотиться надо, а Николай – пожалуйста…

– А сегодня?– спросила Карапетян.

– Уехал. Когда вы уже ушли…

– Номер его машины?

– Двадцать семь – тринадцать.

– Погодите, у него же в ту ночь был другой номер, с пятеркой…

– Точно, он ездит на двадцать пять – двадцать четыре. А сегодня его машина испортилась, посадили на радиофицированную. По вызову работает. Фургон. Верное дело! Можно полтора плана дать запросто!

– Выходит, и он передовик?

– А как же! Фотография Шерстобитова тоже на Доске почета.

– Когда у него смена?

– В девять утра…

Заручившись согласием Гундарева помочь, если понадобится, и попрощавшись, Карапетян вошла на территорию таксопарка. На этот раз у Доски почета никого не было. И в беседках для отдыха вроде пусто. Кармия Тиграновна быстро водворила на место портрет Хабибулина, затем подошла к фото бывшего артиста ансамбля песни и пляски. Полное лицо, круглый подбородок, чуть вьющиеся волосы. Шатен. И подпись внизу: «Николай Евсеевич Шерстобитов, водитель».

С его фотографией пришлось повозиться. И, ко всему прочему, Кармию Тиграновну чуть не застали за этим делом двое мужчин, вынырнувших из-за поворота аллеи. Капитан едва успела спрятать фотографию в сумочку. Мужчины, кажется, были увлечены разговором и ничего не заметили.

Выйдя за ворота таксопарка, Карапетян позвонила по телефону-автомату дежурному по городу и попросила срочно прислать машину. Та подъехала без четверти одиннадцать.

На этот раз Кармия Тиграновна решила не размножать фото: не хватало времени. И так поздно, люди уже, вероятно, легли спать. Но что поделаешь, придется побеспокоить.

Сначала Карапетян поехала к Подгорным. Действительно, бодрствовал только глава семьи, корпевший над научной статьей. Извинившись за позднее вторжение, Кармия Тиграновна попросила разбудить Максима, чтобы еще раз провести опознание.

Подросток из нескольких предложенных ему фотографий безошибочно указал на портрет Шерстобитова. Да, это был тот самый водитель такси, продавший ему ночью спиртное…

Для пущей убедительности Карапетян подскочила в больницу к Алясову. Зоотехник из Карагандинской области тоже моментально узнал Шерстобитова.

Все сомнения отпали. Кармия Тиграновна позвонила домой Володарскому и сообщила последние новости.

– Я сейчас оденусь и буду ждать вас у подъезда,– сказал следователь.– Встретимся, решим, что делать.

Забрав по пути следователя, дежурная машина доставила их в горуправление внутренних дел. Приближалась полночь. Короткое совещание провели у замначальника уголовного розыска подполковника Свешникова. В нем принял участие и старший лейтенант Ярцев.

– Ну что ж, товарищи,– сказал Володарский,– дело теперь за вами…

– А за вами, Геннадий Яковлевич, идеи,– в тон ему ответил Свешников.– Ведь, насколько я понял, Шерстобитов – звено в какой-то цепочке…

– Так оно, по-видимому, и есть,– кивнул Володарский.– Последнее звено в преступной цепи… Смотрите, что получается: все, кто отравился метиловым спиртом в городе, покупали ночью выпивку у Шерстобитова. Тот, в свою очередь, брал ее у кого-то, живущего на Партизанской улице. Сам он живет…

– На улице Корнейчука, дом четыре, квартира одиннадцать,– подсказал Ярцев, который уже успел связаться с паспортным столом и участковым инспектором.

– Дальше,– продолжал следователь.– Спиртное у Шерстобитова не покупал один-единственный человек, ставший жертвой отравления,– Базавлук.

– У него самого этой отравы – залейся,– заметила Карапетян.

– Есть одно обстоятельство,– развивал свою мысль Геннадий Яковлевич,– на которое следует обратить особое внимание… Покойный Базавлук упорно твердил о каком-то Митьке. Просил жену что-то передать ему, вероятно, очень важное… Честно говоря, меня очень интересует этот Митька… Нет ли в семье Шерстобитова человека с таким именем?

– Я разговаривал с участковым инспектором,– сказал Ярцев.– У Шерстобитова в семье только жена и две дочери. Митьки, как сами понимаете, нет… Может быть, задержать Шерстобитова и хорошенько потрясти? Глядишь – назовет…

– А если нет?– усмехнулся Володарский.– Нет, надо действовать наверняка. Чтобы не спугнуть человека с Партизанской улицы, где таксист берет для пассажиров водку.

– Тогда я предлагаю вот что,– сказал старший лейтенант.– Кто-нибудь из наших сотрудников остановит машину Шерстобитова, сядет к нему в такси и попросит достать водку… Шерстобитов скорее всего клюнет и поедет на Партизанскую. Нужно, чтобы там тоже были наши. И, незаметно проследив за таксистом…

– Ерунда! – не выдержав, перебила Ярцева Карапетян.– Весь город только и говорит о вчерашнем выступлении прокурора по телевидению…

– Но он не сказал конкретно, что спекулируют спиртным водители такси,– возразил Ярцев.– Разговор шел вообще…

– Кому надо, тот понял,– сказала Кармия Тиграновна.– И на некоторое время замрет…

– Я с вами не согласен,– вставил замначальника уголовного розыска.– Есть такие наглые и отчаянные – море по колено! Тем более сейчас ночь… Я считаю, рискнуть надо… Как, Геннадий Яковлевич?

– Действительно, чем черт не шутит,– согласно кивнул Володарский.– Только следует все продумать.

– А это уже наш хлеб,– улыбнулся подполковник.

Был разработан следующий план. Выполнять роль страждущего выпить будет курсант Омской высшей школы милиции Чигарьков, который находился в горуправлении внутренних дел Южноморска на практике. Параллельно с этим Ярцев направится на квартиру к таксисту и попытается выяснить у его жены, кто такой Митька. Легенду придумали на ходу: мол, только что с поезда, помнит, где живет Шерстобитов, но адрес Митьки забыл.

– Не ахти, конечно,– заметил Ярцев,– но сойдет, наверное…

– Думаю, да,– сказал замначальника уголовного розыска.– Город наш курортный, на дворе ночь, женщина спросонья… Теперь подумаем о дальнейшем. Допустим, мы вышли на того, кто снабжает Шерстобитова водкой. А у него дома ничего нет! Тоже, наверное, смотрит телевизор…

– Но у нас есть бутылки, которые он держал в руках! – воскликнула Карапетян.– А на них – отпечатки пальцев! Значит, нужно как-то получить отпечатки пальцев человека с Партизанской улицы.

– Хорошо,– согласился Свешников,– будем действовать по обстоятельствам…

Прикинули, кого еще привлечь к операции, кто и где конкретно будет находиться.

Карапетян позвонила в таксопарк. Ответил Гундарев.

– Артур Валентинович,– сказала она,– Кармия Тиграновна беспокоит… Где сейчас Шерстобитов?

– Думаю, минут через десять будет на улице Коммунаров. Там возьмет клиентов и повезет на вокзал. К московскому дополнительному…

– Спасибо,– поблагодарила диспетчера капитан.– У него есть другие заказы?

– После вокзала хочу послать Шерстобитова в район колхозного рынка, что на проспекте Кутузова.

– Пока его не занимайте,– попросила Кармия Тиграновна.– Я вам еще позвоню…

– Ладно,– согласился Гундарев.

Курсант Чигарьков, получив соответствующие инструкции, поехал еще с одним сотрудником милиции на вокзал. Ярцев – на квартиру Шерстобитова. Еще двое работников УВД отправились на Партизанскую улицу, где должны были находиться неподалеку от киоска «Союзпечать», у которого обычно останавливался таксист-спекулянт.

Володарский, Карапетян и Свешников остались в управлении ждать сообщений.

Было четверть второго ночи. Операция началась.

Такси-фургон с номерным знаком 27-13 подкатило к вокзалу, и из него вышли две женщины. К ним тут же подскочил носильщик. Вещей у отбывающих было много, и они охотно воспользовались его услугами.

Шофер – а это был Шерстобитов – закрыл заднюю дверцу, окинул профессиональным взглядом привокзальную площадь – на стоянке такси «загорало» пяток «Волг» с шашечками. Ближайший поезд приходил через час. Шерстобитов сел за руль, включил зажигание. Тут к нему подбежал молоденький долговязый морячок с чемоданчиком в руках.

– Свободен, шеф? – заглянул он в салон.

– Не знаешь, где стоянка? – покосился на него водитель.

Вообще-то ему не хотелось упускать клиента: уж больно разухабистый видок был у морячка. А с другой стороны, было неудобно нарушать корпоративную этику: могли увидеть товарищи по автопарку, ожидающие пассажиров.

Клиент, видимо, принял нерешительность шофера за одобрение и, рванув дверцу, плюхнулся на заднее сиденье.

– В Грушевку,– назвал один из районов города морячок.

Водитель газанул, но счетчик включил только тогда, когда выехали с площади. Пассажир, посматривая на часы, вертел головой по сторонам – явно, приезжий.

– Слушай, шеф,– обратился он к Шерстобитову,– выручи!… Кореша не видел два года, неудобно ехать с пустыми руками…

– В каком смысле?– усмехнулся таксист.

– Пузырек нужен,– взмолился морячок, доставая из кармана бумажник.– Двойную цену даю!

– Не по адресу, служивый,– сурово ответил Шерстобитов.

– А за две красненьких?– все еще не терял надежды пассажир.

– Даже за десять нет! – отрезал водитель.– Я терять место не хочу. И вообще…

Поняв, что таксист непреклонен, морячок спрятал деньги.

– Что же мне делать?– с отчаянием произнес он.

– Чаек попьете,– сыронизировал Шерстобитов.

– Ладно, не юмори,– обиделся пассажир. И вдруг попросил:– Стой, попытаюсь у них…

Впереди на стоянке такси виднелись две «Волги» с шашечками.

Шерстобитов остановился. Получив с клиента деньги и кивнув коллегам, поехал дальше…

…Приняв сообщение от Чигарькова, что его миссия не увенчалась успехом, подполковник Свешников сказал Володарскому и Карапетян:

– Значит, Шерстобитов не хочет рисковать…

– А может, разгадал? – высказала предположение Карапетян.

– Курсант говорит, не похоже…

– Подождем Ярцева,– сказал Володарский.

…Квартира Шерстобитова находилась на третьем этаже. Когда Ярцев подъехал к дому, во всех окнах не горел свет. Старший лейтенант нашел нужную дверь, опустил на пол большой чемодан и чуть прикоснулся к звонку, словно бы не очень решаясь будить хозяев.

За дверью молчали.

Старший лейтенант снова коротко позвонил. Раздались чьи-то шаги, и женский голос спросил:

– Коля, ты?

– Тамара Николаевна, извините, я не Коля… Я друг его, Федор Сомов… Может, помните, мы вместе ездили на Красные камни?

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, но немного – мешала цепочка. В щель смотрел недоверчивый глаз.

– Ради бога, извините! – еще раз сказал Ярцев, приподнимая соломенную шляпу в знак приветствия.– Только что приехал ростовским поездом… В отпуск… А Николай Евсеевич где?

– Он сегодня работает в ночную смену,– сказал жена Шерстобитова.

– Да, да, понимаю,– кивнул Ярцев.– Жаль… Собственно… Простите, Тамара Николаевна, не подскажете, как проехать к Мите?

– Водолазову? – почему-то обрадовалась Шерстобитова. Она, видимо, боялась, что поздний нежданный гость попросится на ночлег.– Двоюродному брату Николая?

– Ну да! – тоже обрадовался старший лейтенант.– Я был у него всего один раз… Помню, улица Партизанская, а номер дома…

– Шесть,– подсказала женщина.-Там будет трамвайная остановка, вы перейдете улицу…

– Спасибо, спасибо,– кивал сияющий Ярцев.– Рядом с газетным киоском… Я такси возьму… Большой привет Коле! – помахал он шляпой.

– Вы уж простите, что не приглашаю,– сказала на прощанье Шерстобитова.– Дочь что-то прихворнула…

– Ради бога! – приложил руку к груди Ярцев. Щелкнул замок. Оперуполномоченный, подхватив пустой чемодан, сбежал вниз по лестнице, думая о том, как здорово он ввернул про мнимую поездку на Красные камни – чудесное местечко за городом, куда ездили по выходным отдыхать южноморцы…

…Через десять минут после того, как Ярцев передал важную информацию, уже были получены кое-какие сведения о двоюродном брате водителя такси.

Дмитрий Степанович Водолазов, 1956 года рождения, женат, детей не имел. Проживает в доме тетки жены, некоей Зои Ильиничны Лазебниковой.

Интересные штрихи к биографии Водолазова дал участковый инспектор, на территории которого находились частные дома на Партизанской улице. Дмитрий работал в мастерской по ремонту фарфоровых изделий, но жил явно не по средствам: недавно приобрел автомобиль «опель», который, по слухам, обошелся ему в семнадцать тысяч. Жена Водолазова не работает, по комиссионкам покупает заграничные вещички.

По словам участкового, супруги третируют свою родственницу, больную пожилую женщину, на чьей жилплощади они занимают лучшие комнаты. Соседи возмущаются – сживают старуху со свету, чтобы после ее смерти заполучить дом…

– Что будем делать?– спросил подполковник Свешников.

– Первым делом вызовем такси,– сказала Карапетян.– Ко мне на дом.– Заметив удивленные взгляды Володарского и Свешникова, она пояснила: – Придется пожертвовать чашкой из сервиза…

– Кое-что понимаю,– улыбнулся следователь.

И они набросали план ареста двоюродных братьев…

…Радиофицированная «Волга»-фургон подъехала к дому Карапетян с погашенным зеленым огоньком. Когда в машину сели двое мужчин и женщина, на счетчике уже было пятьдесят две копейки.

– Сначала подъедем на Партизанскую улицу,– сказал Володарский.

– Будет сделано! – ответил Шерстобитов, лихо трогая с места.

По дороге пассажиры говорили о том, какое скверное было в этом году лето. Водитель тоже разделил это мнение.

Выехали на Партизанскую улицу.

– Вам куда именно? – спросил Шерстобитов.

– Дом номер шесть,– ответил Ярцев.

От всех троих не ускользнуло, как напряглась спина водителя.

– Стоп,– приказал Ярцев, когда «Волга» поравнялась с киоском «Союзпечать».

Водитель резко нажал на тормоз.

– Приехали,– произнес он глухим голосом.

– Еще не совсем,– заметил Ярцев, а своей спутнице сказал: – Мы вас ждем, Кармия Тиграновна.

Карапетян вышла из машины. В такси остались следователь и старший лейтенант.

Карапетян перешла улицу и направилась к воротам дома № 6. Она несколько раз нажала на кнопку, но самого звонка не слышала.

Прошло, видимо, минуты две, пока наконец не раздались шаги за калиткой. Прогрохотал отодвигаемый запор, и на улицу выглянул молодой мужчина. Крепкого телосложения, с холеными усами и бакенбардами.

– Дмитрий Степанович,– сказала Кармия Тиграновна, протягивая красивую чашку с отбитым краем,– выручите!… Из мейсенского сервиза!…

Профессиональное любопытство сработало безотказно: Водолазов машинально взял разбитую чашку, повертел в руках. И вдруг опомнился.

– Вы что, рехнулись?– зло проговорил он.– Знаете, который час?!

– Мне необходимо…– начала было Карапетян.– Понимаете…

Но дверь перед ней захлопнулась. Уже из-за калитки Карапетян услышала: «Чокнутая! Это же надо додуматься!…»

Кармия Тиграновна опустила чашку в целлофановый пакет и быстро вернулась к машине. Возле нее уже стояли трое сотрудников милиции.

– Порядок,– произнесла довольная Кармия Тиграновна, протягивая Ярцеву, сидящему в машине, пакет с чашкой, на которой теперь уже были отпечатки пальцев Водолазова.

Следователь Володарский вышел из «Волги», а на его место, возле водителя, сел один из милиционеров.

– Поехали,– сказал шоферу Ярцев.

– Куда?– с дрожью в голосе спросил Шерстобитов.

– В горуправление внутренних дел.

– Зачем?…– совершенно упал духом водитель.

– Поговорим… О музыке, композиторах, певцах и о другом прочем…

Такси отъехало. А следователь, оперуполномоченный угрозыска и двое других сотрудников милиции направились к дому № 6.

Когда Водолазов, снова поднятый настойчивым звонком, появился на пороге калитки и увидел Карапетян, гневу его не было предела.

– Проваливайте! – завопил он. Но, заметив рядом с Кармией Тиграновной трех мужчин, двое из которых были в милицейской форме, осекся.

– Старший следователь прокуратуры города Володарский,– представился Геннадий Яковлевич.– Вот постановление на проведение у вас обыска…

Водолазов было вспыхнул, пробормотав что-то вроде «безобразие, будят среди ночи», но все же пропустил во двор работников милиции, следователя.

На крыльце дома стояла молодая женщина в длинной ночной сорочке и кружевном пеньюаре.

– Что такое, Митя?– спросила она, вглядываясь в пришедших людей. Разглядев форменную одежду, тихо ойкнула.

В дом заходить не стали.

– Товарищ Козырев,– обратился к участковому инспектору Володарский,– обеспечьте, пожалуйста, понятых.

Козырев вышел за ворота. Скоро в соседнем дворе послышались голоса.

Когда участковый и понятые появились во дворе, откуда-то из глубины садика, покашливая и шаркая, вышла старая женщина в накинутом на плечи потертом демисезонном пальто.

– Здравствуйте,– поздоровалась она с незнакомыми ей людьми.

Ей ответили, а Володарский спросил:

– Если не ошибаюсь, Зоя Ильинична Лазебникова?

– Не ошибаетесь,– ответила владелица дома.

Геннадий Яковлевич назвал себя, Карапетян и других сотрудников милиции. Объяснил, для чего они здесь в столь необычный час.

– Давно вам пора заняться этим прохвостом! – закивала старушка.– Давно! – И указала на мужа своей племянницы.

Жена Водолазова зло прошипела:

– У-у, старая ведьма! Гроб по тебе плачет!…

– Не выражайтесь, гражданочка! – строго предупредил ее участковый.

– Пройдем в дом?– предложил следователь.

– Зачем в дом?– возразила Лазебникова.– То, что вас интересует, во флигельке…

Следователь попросил Водолазова, Лазебникову и понятых пройти вперед. За ними двинулись остальные.

Пристройка или, как сказала Лазебникова, флигелек примыкал к дому. Это было довольно просторное помещение, окна которого выходили на улицу. В одном из них торчал ящик кондиционера. Занавеси плотно прикрывали окна от постороннего взгляда снаружи.

Перед глазами присутствующих предстала любопытная картина: почти половина комнаты была заставлена бутылками с прозрачной жидкостью и этикетками водок – «русская», «столичная», «пшеничная», «московская». Бутылки были запечатаны стандартными пробками.

Насчитали двести четырнадцать штук.

– Откуда это у вас?– спросил следователь Водолазова.

– У друга свадьба послезавтра, просил купить…– глядя в сторону, ответил Водолазов.

– Врешь! – бросила ему в лицо Лазебникова.

– Иди ты! – замахнулся на нее Водолазов.

Участковый инспектор кинулся между ними и схватил парня за руку.

– Последний раз предупреждаю! – строго сказал участковый.

– Ладно,– буркнул Водолазов, потирая руку.– Только уберите ее отсюда, прошу!

– Она обязана присутствовать,– спокойно сказал Володарский.– Как домовладелица… Что в бутылках?

– Вы что, ослепли, не видите?– усмехнулся Водолазов.

– Я вас спрашиваю! – чуть повысил голос следователь.

– Водка…

– Опять врет! – встряла Лазебникова.– Вы лучше загляните в подвал.– И она показала на люк в полу.

Открыли его, включили свет – клавиша выключателя находилась над люком.

В подвале аккуратным штабелем лежали пустые бутылки. Многие были без этикеток. Тут же, на столике, лежали пробки в картонном ящике и наклейки. К краю стола крепилось какое-то сооружение.

– Пробки надевает на бутылки,– пояснила Лазебникова.– А зелье у Митьки здесь,– указала она на несколько бидонов из-под молока.

Между ними стояли две канистры, такие, какие Карапетян видела у Базавлуков в гараже.

– Что в емкостях?– задал вопрос Водолазову следователь.

– Не знаю… Это не мое…

– Неужели мое?– посмотрела на него с презрением старушка.

– Вы же владелица,– нагло заявил Водолазов.

Лазебникова растерялась.

– Гражданин Водолазов,– обратился к нему Володарский,– откуда у вас эти канистры?

– Официально заявляю: ко всему этому я не имею никакого отношения! – ответил Водолазов.– И ничего не знаю!

– Ну что же, мы вам скажем,– не выдержала Карапетян.– По вашей вине погибли от метилового спирта три человека! А еще трое останутся калеками на всю жизнь!

– Батюшки! – всплеснула руками Лазебникова.– Это те?… Про которых по телевизору рассказывали?

– Да, Зоя Ильинична, те,– подтвердила оперуполномоченный уголовного розыска.

Водолазов побледнел. Из его горла вырвался какой-то клекот. Потом, рванув на себе рубашку, он закричал:

– Это не я!… Слышите?!. Я не виноват!…

Водолазова привезли в прокуратуру для допроса. Это было около десяти часов утра. До этого Володарский произвел тщательный обыск в доме и других подсобных помещениях. Изъяли двести четырнадцать запечатанных бутылок с прозрачной жидкостью и пятьсот шестьдесят пустых. С этикетками и без них. Помимо этого, у подпольного шинкаря взяли несколько тысяч штук этикеток и пробок, а также самодельную машинку для запечатывания бутылок. Фляги из-под молока и канистры были пусты. Анализы показали, что раньше во флягах находился этиловый, а в канистрах – метиловый спирт. Теперь же это зелье, разбавленное до сорока градусов, находилось в запечатанных бутылках.

Сначала Водолазов пытался отрицать свою причастность к продаже спиртного. Но когда ему представили заключение дактилоскопической экспертизы, которая подтвердила наличие на проданных Шерстобитовым бутылках его отпечатков пальцев, задержанный сдался. Из показания Водолазова, Шерстобитова и свидетелей вырисовалась картина преступления.

Приблизительно года полтора назад Водолазов познакомился со сцепщиков вагонов Семеном Базавлуком. Тот сказал, что может доставать сколько угодно этилового спирта, а вот как его реализовать?… В преступную группу решили привлечь родственника Водолазова, водителя такси Шерстобитова. Так образовался подпольный «синдикат» по производству и сбыту различных «водок».

Роли распределялись следующим образом. Базавлук, зная, когда и какие следуют через Южноморскую станцию составы, похищал из цистерн этиловый спирт. В доме покойного сцепщика была обнаружена ручная дрель с набором прочных победитовых сверл, с помощью которых он проделывал в цистернах отверстия и через них похищал спирт.

Затем спирт попадал к Водолазову. Тот разбавлял его до крепости водки, разливал в бутылки и запечатывал. Пустые бутылки (некоторые – уже с этикетками) Водолазов приобретал у одного знакомого, работающего на пункте приема стеклотары. Вот почему бутылка, купленная Максимом Подгорным, была из Прибалтики. Новые этикетки и пробки Водолазов доставал у другого приятеля, с нашего ликеро-водочного завода.

Реализация готовой «продукции» лежала на водителе такси Николае Шерстобитове. Преступники проявили некую изобретательность. Чтобы каждый раз не беспокоить жителей дома звонками (и держать в неведении Лазебникову), для передачи бутылок использовался ящик из-под кондиционера, установленный на подоконнике. Внутри он был пуст. Водолазов ставил в него бутылки со спиртным. Нажатием малозаметной кнопочки со стороны улицы Шерстобитов открывал ящик, брал оттуда бутылки и оставлял выручку за них. По спекулятивным, разумеется, ценам.

За три дня до трагических событий в банкетном зале, разыгравшихся на свадьбе Штефана Мунтяну и Ольги Маринич, Базавлук похитил очередную порцию спирта. На беду, он ошибся: в цистерне был не этиловый, а метиловый спирт. Как и почему это произошло, останется навсегда тайной, которую сцепщик вагонов унес с собой в могилу. Его ошибка стоила жизни троим людям, в том числе – ему самому. Потерял навсегда зрение Михальчик. Тяжелые осложнения получили Белугина, супруги Морозовы, и вообще – невозможно себе представить, сколько бед могла натворить эта шайка, если бы стараниями следователя Володарского, сотрудников милиции Карапетян, Ярцева и других преступники не были бы пойманы и разоблачены в столь короткий срок!

А буквально через две недели в Южноморске другие члены клуба «Антибахус» снова играли трезвую свадьбу. На этот раз она не была омрачена. Ничем и никем!

Теперь такие свадьбы в нашем городе – не редкость. Да и не только в нашем.

СТРЕЛЫ АМУРА

В Южноморске было жаркое лето. Много отдыхающих. На пляжах – не пройти.

А скорые поезда, воздушные и морские лайнеры доставляли все новых и новых курортников.

По вечерам набережная и бульвары походили на праздничный карнавал. Фланировали толпы разодетых людей, в парках играла музыка. Перед кафе и ресторанами выстраивались длинные очереди. Казалось, что город все время бодрствует: его улицы засыпали ночью лишь на три-четыре часа, чтобы с рассветом снова проснуться и начать новую бурную жизнь.

Все санатории, дома отдыха, пансионаты, гостиницы, а также квартиры многих граждан, времянки, сараи и даже дворы частников были переполнены организованными и «дикими» курортниками. Для многих было недосягаемой мечтой попасть в гостиницу «Прибой». Старинное здание с портиками, колоннами и кариатидами. Просторные номера в любую жару хранили успокоительную прохладу; глаз радовали мрамор и медь лестниц, лепные украшения и хрусталь люстр. Ко всему прочему она располагалась на Капитанском бульваре, славящемся каштановыми аллеями. А до набережной с ее великолепными пляжами было три минуты ходу.

В один из последних дней июля в номере люкс «Прибоя» поселился гость из Москвы, Сергей Николаевич Виленский. Ему было лет пятьдесят. Высокий, подтянутый, с волевым, но несколько утомленным лицом, с сединой в каштановых волосах, Виленский появлялся на людях всегда тщательно одетый, чисто выбритый и благоухающий дорогим одеколоном. Облик его довершали защитные очки в тонкой золотой оправе.

Виленский занимал, по-видимому, немалый пост, о чем говорило наличие сопровождающего его не то секретаря, не то референта по фамилии Зайцев. Роберт Иванович, молодой человек лет двадцати пяти, поселился тоже в «Прибое», но в скромном номере. Каждое утро с «дипломатом» в руках он появлялся на этаже Сергея Николаевича и, справившись у дежурной, у себя ли патрон (так он называл Виленского), скромно стучался в его дверь. Зайцев же распоряжался насчет завтрака, который доставляли Сергею Николаевичу в номер, сам приносил ему свежие газеты и минеральную воду, сопровождал на прогулку, держась с начальством почтительно и предельно внимательно.

Обедал и ужинал Виленский в ресторане гостиницы. При этом неизменно присутствовал и Роберт Иванович.

Поужинав, Сергей Николаевич в зале не задерживался, и Зайцев оставался один – видимо, парню было некуда себя деть. На второй или третий вечер он познакомился с солистом инструментального ансамбля «Альбатрос», развлекающего посетителей ресторана.

Антон Ремизов – так звали певца – сразу обратил внимание на Виленского и его референта, потому что метрдотель проявлял к ним особый интерес и даже сам директор ресторана почтительно появлялся возле их столика.

Зайцев, проходя мимо оркестра, бросил какую-то одобрительную реплику. Ремизов, отдыхая после очередной песни, подсел к Роберту Ивановичу. Перекинулись несколькими фразами. На следующий день они случайно встретились на Капитанском бульваре, подошли освежиться к павильончику «Пепси-кола». И сразу нашлась общая тема – джаз. Зайцев оказался большим знатоком современной эстрадной музыки. Через час оба чувствовали себя как старые знакомые.

– В Южноморске впервые?– поинтересовался Антон.

– Впервые,– кивнул Зайцев.– Правда, в прошлом году был с патроном в соседней области. Все думал, заглянем сюда на недельку. Куда там! Не до отдыха было… Да ты, наверное, слышал…

Они уже перешли на «ты».

– Так это твой шеф наводил там порядок? – вскинул брови Ремизов.

Референт Виленского молча кивнул в ответ. Солист «Альбатроса» посмотрел на своего нового приятеля с уважением.

Дело в том, что в прошлом году в соседней области работала комиссия из Москвы, проверяя работу гостиниц. В результате кое-кто лишился теплого местечка, а на некоторых были возбуждены уголовные дела. В «Прибое» это событие обсуждали все – от уборщиц до директора. Одни громко, вслух, другие – трагическим шепотом. Потому что и в этой привилегированной гостинице роскошные номера нередко предоставлялись, если в паспорт была вложена всесильная купюра.

«Вот почему руководство ресторана так внимательно к гостю из Москвы»,– подумал Ремизов, вспоминая, как директор обхаживал Виленского.

Ну а если Зайцев его доверенное лицо…

Недаром говорят, что такие люди, как референты или личные секретари, могут порой сделать даже больше, чем их начальники.

Антон был молод, родился в Южноморске, пел каждый вечер в «Прибое», где успел перевидеть столько знаменитостей, что самому хотелось стать когда-нибудь очень известным. А без связей…

Короче, по его мнению, Зайцева неплохо было бы чем-нибудь привадить.

– Значит, ты тут без лоцмана, старик?– весело спросил Ремизов.

– В каком смысле?– не понял Роберт Иванович.

– Ну, чтобы провести по нужному руслу,– туманно пояснил Ремизов.– Просидеть все время в гостинице и не увидеть Южноморска! Конец света!…

– Патрон…– покачал головой Зайцев.– Дела…

Но все же Антон уловил в его глазах жадные огоньки.

– Один мэн имеет яхту,– сказал Ремизов.– И этот мэн – мой фрэнд… Сегодня вечером моя свободна.– Антон вдруг перешел на «иностранный» акцент.– С фрэнд и гёрлз моя едет пикник… Ихь тебя умаляйн…

Молодые люди понимали друг друга. И впрямь было преступно обрекать себя на затворничество в стенах пускай самой респектабельной гостиницы, когда вокруг бурлил, сверкал город-курорт, под сенью каштанов гуляли обворожительные загорелые девушки и в воздухе носился дух безмятежного отдыха…

– Сегодня, говоришь?– задумался Зайцев.– Попробую отпроситься у патрона. У него банкет на даче «Розовые камни»… Позвони часиков в шесть…

Когда вечером Антон заехал с приятелем на его «Жигулях» за Робертом, от гостиницы как раз отъезжала «Чайка». На заднем сиденье в строгом черном костюме восседал Виленский.

Яхта оказалась прогулочным катером. Отплыв от Южноморска километров на двадцать, пристали в живописном месте. Мужчин и девушек было фифти-фифти, как выразился Антон. То есть поровну…

Роберт – его теперь все называли по имени, без отчества – оказался компанейским человеком. Словно расковался вдали от патрона. Рассказывал анекдоты, лихо ухаживал за предназначенной ему подружкой. Разговоров же о Виленском и по какому они делу в Южноморске искусно избегал.

Антон был в ударе. Пел под гитару, сыпал шутками. И когда исполнил песню Элтона Джона на английском языке, Зайцев отпустил ему витиеватый комплимент. Тоже по-английски.

– Лучше по-русски, старик,– хлопнул его по плечу приятель Ремизова.– Мы все ноу спик инглиш…

Под общий смех он объяснил, что Антон заучивает слова песни, часто не зная точного смысла.

Девицы стали интересоваться, бывал ли Зайцев за границей.

– Приходилось,– ответил Роберт, как всем показалось, не очень охотно.– Патрон привык, чтобы я был у него рядом.

И тут же сменил тему разговора.

В Южноморск вернулись, когда на темной глади моря пролегла лунная дорожка и город засыпал в объятиях теплой ночи.

На следующий день Ремизов заглянул в номер Зайцева чуть ли не с утра. Роберт говорил по междугородной. Речь шла о заграничной поездке. От имени Виленского Зайцев сказал, чтобы вместо Сергея Николаевича в делегацию включили его заместителя.

– Ты очень занят?– спросил Антон у референта, когда тот закончил разговор.

– До двух свободен,– посмотрел Роберт на часы.– Патрон отбыл на встречу в облисполком.

– Отлично! – обрадовался Ремизов.– Хочешь, сведу тебя в один погребок?

– С утра-то! – ужаснулся Зайцев.– Да патрон меня…

– Можешь взять себе минералку, пепси или лимонад…

Немного поколебавшись, Роберт согласился.

По дороге солист «Альбатроса» осторожно стал расспрашивать о Виленском. О его работе Зайцев ничего определенного не сказал. Лишь упомянул, что Сергей Николаевич – член коллегии.

– А что он за мужик?– продолжал интересоваться Антон.– Суровый?

– С чего ты взял?– вопросом на вопрос ответил референт.

– Ну, как я понял, не пьет, никаких других вольностей… Жена небось строгая?

– Похоронил три года назад,– вздохнул Роберт.– Жили душа в душу.

– Да, жаль, конечно, его,– посочувствовал Ремизов.– Но как же без женщин? Он ведь еще в самом соку…

– Хо! – усмехнулся Зайцев.– Стоит ему только свистнуть… Где он ни появится, на банкете, на приеме – самые раскрасавицы! – Роберт махнул рукой.– Что и говорить, и умом, и статью…

– Так в чем же дело?– удивился Ремизов.

– Ему возиться с бабами? Он же на виду!

– Так женился бы снова. Или в Москве нет достойных?

– Еще какие! Одна балерина, народная артистка, готова Большой театр бросить… Другая – дочь…– Зайцев осекся.– Может, и женился бы, да боится, что не ради него, а ради его положения… За дачу, за квартиру хотят выскочить…

– Бывает,– кивнул согласно Антон.– Ну а в принципе он женский пол уважает?

– Господи! Человеку всего пятьдесят… Природа требует…

– Так давай ему поможем,– предложил Ремизов.– Завтра опять затевается прогулка… Ты скажи патрону, а партнерша – моя забота…

– На той «яхте»?– усмехнулся Роберт.– Да ему, если пожелает, теплоход подадут!… Нет, Антон, это не солидно. Да и насчет партнерши на него трудно угодить…

Солист «Альбатроса» задумался. У него родилась идея: когда Зайцев со своим шефом придут в ресторан ужинать, как бы невзначай представить какую-нибудь симпатягу. Понравится Виленскому – хорошо, нет – придумают что-нибудь другое.

– Попробовать, конечно, можно,– после некоторого колебания одобрил предложение референт.

Вечером Сергей Николаевич и Зайцев ужинали, как всегда, в ресторане «Прибой». Антон на правах приятеля Роберта Ивановича был представлен Виленскому. Вскоре он подсел к их столу с девушкой. Сергей Николаевич был к ней внимателен, но как только закончил ужин, тут же распрощался и покинул ресторан.

Неудача не обескуражила заговорщиков. Вторую попытку они сделали через день. И опять Виленский не проявил к новой девице никакого интереса.

– Действительно, на него не угодишь,– вздыхал Ремизов, когда они с Зайцевым гуляли по Молодежному проспекту, одной из самых красивых улиц города.– А ведь это были лучшие кадры!

– Канашки славные, ничего не скажешь,– согласился референт.– Но… Ты уж извини, сразу видно, что голытьба… По-моему, именно это его и отпугивает. Понимаешь, патрону вечно надоедают просьбами, жалобами. Тому помоги, того устрой, третьему денег дай…

– Понимаю, старик, понимаю,– кивнул Ремизов.

– Неужели у тебя нет такой знакомой, чтобы, ну… Чтобы не было в глазах безнадеги? Из солидной, обеспеченной семьи?…

– Дай подумать,– сказал Антон, перебирая в голове всех девушек, которых знал.

Осенило его, когда он поравнялся с четырехэтажным домом солидной довоенной постройки. Здание утопало в зелени акаций.

– Заглянем тут к одной,– предложил Ремизов, решительно направляясь к подъезду.

Зайцев последовал за ним.

Ремизов нажал кнопку звонка у двери на первом этаже с медной табличкой, на которой было выгравировано «Мажаров М. В.».

Открыла девушка в домашнем халатике и шлепанцах.

– Антоша?– удивилась она.– Привет!

– Чао! – расплылся в улыбке Ремизов. Вот, гуляли, решили забрести на огонек…

– Милости прошу,– распахнула двери девушка.

– Знакомься, Нинон,– представил Зайцева Антон.– Роберт. Из Москвы.

– Очень приятно,– протянула руку хозяйка.– Нина. Проходите в гостиную…

Она провела их широким полутемным коридором, отделанным дубовыми панелями, по пути взглянув на себя в овальное зеркало, обрамленное бронзовым окладом в завитушках. Шаги приглушала ковровая дорожка, устилавшая сверкающий, словно лед, паркет. Они миновали просторный холл, где стояли софа, два кресла и инкрустированный столик с массивной хрустальной пепельницей. Тут же на полу красовалась высокая, в метр, китайская ваза, а на стенах висели картины в дорогих багетах. Темная мебель очень выигрывала на фоне светлого пушистого ковра.

Гостиная, куда они вошли, поражала роскошью. Старинная резная мебель красного дерева, шелковая обивка на диване и полукреслах, окружавших овальный стол, бархатные портьеры, малахитовый столик под бронзовым канделябром, напольные часы выше человеческого роста, камин, уставленный дорогими фарфоровыми безделушками. Текинский ковер с тусклым звездчатым орнаментом устилал почти весь пол комнаты. Переливался гранями хрусталь на люстре. Стены были увешаны картинами различного формата. Патина, покрывавшая лицо давно живших людей, говорила о том, что это подлинники.

В углу стояли кабинетный рояль «Стейнвей» и вращающийся стульчик.

– Кофе?– предложила Нина, усаживая гостей на диван.

Она была чуть выше среднего роста, неплохо сложена. Красавицей ее назвать было нельзя, но женственность и какая-то удивительная мягкость в линиях лица, а также живые глаза делали ее привлекательной. Ей было около тридцати лет. Для невесты, прямо скажем, возраст критический.

– Как, старик, насчет кофе?– спросил Антон Зайцева.

– Спасибо, не стоит хлопотать. Вот если бы чего-нибудь холодненького…

– Боржоми?

– Это с удовольствием,– согласился Роберт.

Нина вышла.

– Резюме?– осклабился Ремизов, кивнув на дверь, за которой исчезла хозяйка.

Зайцев неопределенно пожал плечами.

Нина вернулась с подносом индийской чеканки, на котором стояла запотевшая бутылка и два фужера.

Попивая ледяной боржоми, Антон вел легкий «светский» разговор – о южноморских сплетнях, о погоде и других малоинтересных вещах.

Зайцев молчал. И это его молчание интриговало хозяйку. Она бросала на него любопытствующие взгляды, все ждала, когда же он заговорит, но, не дождавшись, стала сама расспрашивать, в каком санатории он отдыхает и нравится ли ему город.

Роберт ответил коротко: приехал с патроном по делам, и отдыхать, в общем-то, нет времени.

Когда Нина снова вышла за чем-то, он шепнул Ремизову:

– Попробуй пригласить сегодня вечером…

– О'кей, проверну,– заверил его Антон.

Вернулась хозяйка. Зайцев, сославшись на занятость, вежливо распрощался, сказав, что надеется еще встретиться. Антон позвонил в гостиницу через час.

– Порядок, старик! – весело сказал он Зайцеву.– Правда, пришлось поработать…

– Родина тебя не забудет,– шутливо откликнулся Роберт.

На самом деле Антону особенно трудиться не пришлось. Мажарова с радостью приняла приглашение.

– Ты давно ее знаешь?– все-таки поинтересовался в заключение Роберт.

– Спрашиваешь! – воскликнул Ремизов.– Не волнуйся, тут все в ажуре. Да ты сам видел хату…

И опять Антон, мягко говоря, преувеличивал: с Ниной он был знаком чуть больше месяца. Познакомился на Капитанском бульваре. Привыкший к легким победам, Антон ринулся в атаку и неожиданно встретил отпор. Мажарова оказалась не из тех девиц, что сразу капитулируют перед солистом ансамбля «Альбатрос». Серьезно же он ею не увлекся. Да и она быстро поняла, что Ремизов не тот человек, который ей нужен. Просто приятный знакомый, не более. И в доме Нины Антон был до этого всего только раз. Тоже зашел как-то на полчасика…

Встреча Мажаровой с Виленским чуть не сорвалась. Зайцев сначала пришел один. Сергей Николаевич где-то задержался и появился тогда, когда уже думали, что он не придет.

Виленский выглядел уставшим и вел себя несколько рассеянно. Но мало-помалу его увлекло женское общество. Неожиданно он заказал бутылку шампанского. Еще больше окрылило Роберта и Антона то, что Сергей Николаевич пригласил Нину танцевать. Потом еще и еще. В довершение всего после ужина он проводил ее до самого дома.

– Не узнаю патрона! – встретил на следующее утро Зайцев забежавшего к нему Антона.– В лирическом настроении. Напевает. Отказался сегодня от банкета у какого-то местного босса.

– Лед тронулся! – довольно потер руки Ремизов.– Надо ковать железо, пока горячо!

– Попросил телефон Нины. У тебя есть?

– Конечно!

Ремизов тут же чиркнул на бумажке номер и помчался к Мажаровой.

Она встретила его взволнованная: только что звонил Виленский, пригласил прокатиться с ним на катере.

– С тебя причитается, Нинон,– серьезно сказал солист «Альбатроса».

– За мной не пропадет! – откликнулась девушка.

– Хорошо! – сказал Ремизов.– Давай баш на баш. Я тебе сделал Виленского, а ты мне, соответственно, кадр. Чтобы было на что посмотреть и…

– Намек поняла,– рассмеялась Нина.– Это мы организуем…

Она стала нетерпеливо расспрашивать своего приятеля о Сергее Николаевиче.

Антон не жалел красок. К тому, что он слышал о Виленском от Зайцева, его воображение приписало еще столько достоинств и добродетелей, что у девушки захватило дух.

Антон ушел, оставив Мажарову в крайне возбужденном состоянии. И это не укрылось от ее тетки, которая вернулась с покупками из магазина.

Полина Семеновна носила фамилию первого мужа – Вольская-Валуа. На самом деле первый избранник Нининой тетки в детстве был просто Курочкиным. А двойная фамилия являлась его артистическим псевдонимом. Он работал в цирке. Вольтижировал на лошади в паре с Полиной Семеновной.

Теперь, наверное, немногие жители Южноморска и других городов помнят блестящих наездников Вольских-Валуа. Тому минуло уже более тридцати лет.

Отчаянный, не знающий страха на манеже, Курочкин в семейной жизни был мягким и робким. Полина Семеновна, что называется, крепко держала его в своей узде.

Век циркового артиста на арене, тем более в их жанре,– довольно короткий. Да еще неизбежные травмы – вывихи, переломы.

Когда Полина Семеновна при неудачном выступлении лишилась нескольких передних зубов, она поняла, что надо менять амплуа, пока не пришлось обзаводиться полностью вставной челюстью. К тому же к ней был весьма неравнодушен главный администратор труппы. Он не рисковал каждый день под куполом, ему не грозило быть съеденным хищными зверями. Это было желанное пристанище для еще вполне молодой привлекательной женщины.

В один прекрасный день в очередном городе появились афиши, на которых Вольский-Валуа анонсировался уже в единственном числе.

Полина Семеновна с первых минут совместной жизни с новым мужем надежно взнуздала и его. Кочевать по всей стране ей теперь не улыбалось. Под ее нажимом и при непосредственном участии новый супруг Полины Семеновны вскоре добился должности заместителя директора в стационарном цирке в одном из южных городов.

Но это положение недолго устраивало бывшую наездницу. Она решила взять очередной барьер. Развернув бурную деятельность, перессорив всю администрацию цирка, она чуть не довела до инфаркта директора. Муж покорно дал вовлечь себя в ее интриги. Полина Семеновна успокоилась лишь тогда, когда директором стал ее супруг. Но на самом деле руководила цирком она. Без разрешения Полины Семеновны ее муж не мог выдать даже одну контрамарку.

Особой заботой пользовалось у нее родное гнездышко – уютный домик, который они выстроили на окраине города. Полина Семеновна требовала, чтобы у них было все лучшее. Мебель – только с базы, посуду – по звонку, одежда – с черного хода магазинов.

Как уж выкручивался ее супруг, Полину Семеновну не интересовало. В цирке пошли недовольные разговоры, что он проворачивает махинации с билетами, тигры и львы недополучают мяса, а обезьяны – фруктов…

Гром грянул неожиданно. Казалось, стоять и стоять их оплоту семейного счастья в веках. Ан нет. Налетел ураган в лице работников ОБХСС, унес домик, собственную «Волгу» и все, что с таким трудом, перышко к перышку, собиралось много лет.

Мужа Полины Семеновны приговорили к лишению свободы на долгие годы.

Перед бывшей наездницей встала неразрешимая дилемма: если ждать его возвращения, то уплывут остатки красоты, а если исчезнет ее основное богатство, так сказать, единственный капитал, то зачем ждать? И вообще, цирковое искусство принесло ей в конечном счете лишь разочарование. Полина Семеновна решила навсегда порвать с этим жанром.

Третий человек, на которого Полина Семеновна сделала ставку, был строитель. Вдовец. Она вышла за него, когда он занимал скромный пост прораба.

Работящий, лишенный честолюбия, не очень обласканный в жизни, прораб был очарован деятельной, огненной натурой Вольской-Валуа. Она разбудила в нем самолюбие, заставила поверить, что он достоин более высокого положения в своей организации.

Очередной муж Полины Семеновны стал рваться вверх по служебной лестнице. Начальник участка. Заместитель начальника отдела в строительном тресте. Затем – начальник.

Помня крах, которым кончил незадачливый директор цирка, Полина Семеновна строго следила, чтобы этот ее избранник ни в коем случае не преступал закон.

Все шло так, как задумала настойчивая и решительная женщина. Однако рок преследовал ее. Не те мужчины сопутствовали ей в жизни. Первые два оказались некрепкие духом. Третий, как выяснилось, не отличался здоровым телом. Забег, который предназначала ему Полина Семеновна, был не под силу прирожденному прорабу. Он не вынес бремени начальствования и сгорел в одночасье. От сердечного приступа.

«Все мужчины – слабаки»,– решила Вольская-Валуа.

Отныне она зареклась связываться с кем-нибудь из представителей сильного пола. А вернее, поняла: ей, увы, уже нечем завлечь хотя бы одного из них.

Нужно отдать должное Полине Семеновне: она никогда не забывала о черном дне и не бросала работу, подвизаясь на небольших, но престижных, по ее мнению, должностях.

Похоронив последнего супруга, она доработала до пенсии и тихо-мирно зажила в своей комнатке в Южноморске. Детей ей бог не послал. На старости лет появилась новая привязанность и объект опеки – Нина. Племянница. Которая, не в пример тете, еще не разу не побывала замужем за свои тридцать лет.

Беспокойная натура Вольской-Валуа не могла смириться с этим. Она была готова отдать Нине весь свой богатейший опыт по приручению мужчин.

И вот теперь, застав ее раскрасневшейся, с горящими глазами, Полина Семеновна поинтересовалась, что происходит с племянницей. Нина рассказала о Виленском, о его приглашении.

– Знаем мы этих командированных,– попыталась охладить пыл своей родственницы Вольская-Валуа.– Кавалеры на неделю…

– Да что вы, тетя Поля! – воскликнула Нина.– Сергей Николаевич не такой… Серьезный, внимательный…

– Ты, голубушка, не обольщайся… Поиграется с тобой, а придет время – помашет на прощанье ручкой, только его и видели. Даже имя твое забудет в своей Москве…

– А если у него серьезные намерения?– не сдавалась Нина.– Он мне говорил, что такой одинокий…

– Все они так начинают,– вздохнула бывшая жена трех мужей.– А вот как заканчивают…

– Выходит, мне следовало отказаться от прогулки?– с отчаянием произнесла Нина.

Тетка помолчала, подумала.

– Отказываться не надо,– вынесла она свое решение.– Только воли ему не давай. Приглядись хорошенько, что у него на уме. А там видно будет…

Нина надела лучшее платье, при помощи тети Поли сделала модную прическу, поколдовала с косметикой и в условленный час отправилась на место свидания.

Все было как в сказке – изумительное море, великолепный катер, цветы, фрукты, шампанское. Сергей Николаевич не сводил с Нины влюбленных глаз. Ухаживал не так, как современные молодые люди. Осторожно держал ее за руку и даже… читал стихи Ахматовой, Вознесенского и современных зарубежных поэтов.

Нина вернулась домой с охапкой пунцовых гладиолусов, очарованная встречен и опьяненная не то шампанским, не то легкой качкой, не то своим чувством к этому необыкновенному человеку. Она поведала обо всем Полине Семеновне в самых восторженных выражениях.

– Ну вот что,– выслушав племянницу, сказала тетка.– Пригласи-ка ты его к нам. Хочу сама посмотреть, каков твой Сергей Николаевич. У меня глаз – алмаз, ты сама знаешь…

– К нам? – испугалась Нина.– Его же надо принять как полагается!…

– Примем,– твердо заверила Полина Семеновна.– Я в свое время умела встретить гостей… И еще как!

– Боже мой! А где достать деликатесы? Не кормить же его котлетами…

– Ты говорила, что у тебя знакомый парень поет в ресторане…

– Антон? Это идея! В «Прибое» все есть…

Виленский был приглашен в воскресный день.

Хлопоты начались с утра. Полина Семеновна сбегала на рынок, купила овощи, фрукты, свежую рыбу и птицу. Нина через Антона достала в ресторане «Прибой» красную и черную икру, балык, крабы, семгу.

Вольская-Валуа, вспомнив приемы, которые она закатывала, будучи женой директора цирка, решила тряхнуть стариной. Из кухни доносились умопомрачительные запахи.

Нина штудировала книгу «О вкусной и здоровой пище», чтобы поизысканней сервировать стол.

Посоветовавшись, тетка и племянница решились на кощунственный шаг – выставили коллекционный фарфор и хрусталь. Столовое серебро было тоже извлечено из сафьяновых футляров.

Чем ближе подходил намеченный час, тем сильнее волновалась Нина.

– Бог ты мой!– сокрушалась она, примеряя платья и не зная, на каком остановиться.– Одеть нечего!…

– Это, сиреневое, ничего, по-моему,– сказала Вольская-Валуа.– Молодит тебя…

– Но линии, силуэт…– вздохнула Нина.– Сергей Николаевич, наверное, насмотрелся за границей… Нет, надо подновить гардероб! Только не так уж просто это сделать – достать самые модные вещи…

– Ты уж постарайся,– советовала тетка.– Ничего не жалей! Как на бегах: на хорошего коня надо ставить все! Зато потом сорвешь куш – ого!

– Ну что вы, тетя Поля,– смутилась племянница.– Главное – чувства…

– Было бы у него тут,– Вольская-Валуа хлопнула себя по карману – будет и у тебя тут,– положила она руку на сердце…

Перед самым появлением Виленского раздался звонок в дверь.

Думая, что это Сергей Николаевич, Полина Семеновна, сняв фартук, пошла открывать дверь сама.

На пороге стоял здоровенный детина с огромной корзиной цветов.

– Мажарова тут проживает?– строго спросил он.

Нина выскочила из комнаты в коридор:

– Я Мажарова…

– Мы из фирмы услуг «Заря»,– сказал парень.

Но прежде, чем вручить цветы, он потребовал паспорт, потом попросил расписаться в получении.

– Какая прелесть! – восхищалась Нина, определяя розы в хрустальную вазу.

– Интересно, от кого?– спросила Полина Семеновна.

– Я уверена, что это Сергей Николаевич…

Тут Нина увидела небольшой квадратик картона между стеблями. На нем было четыре строки:

Если нас восхищает роза

И птица, что гнездышко вьет,

Если нас восхищает роза,

Значит, древний не высох мед…[4]

Подписи не было.

– Ну конечно же, это он! – воскликнула девушка.– Читал эти стихи на катере… Сергей Николаевич влюблен в испанскую поэзию…

– Неужели же есть еще такие мужчины?– покачала головой Полина Семеновна.– Мне никто никогда не читал подобных стихов…

Она с завистью посмотрела на племянницу.

Снова позвонили в дверь. На этот раз появился Антон. Он был приглашен, потому что Виленский обмолвился, что не любит поп– и рок-музыку. Ему милей мелодии и песни, которые были в моде в пору его юности.

Полина Семеновна, познакомившись с гостем, уплыла на кухню. Нина провела Антона в гостиную. Он осмотрел стол и присвистнул:

– Полный финиш!

Затем сел в кресло и просидел в нем безмолвно, пока не появился Виленский.

Приезд Сергея Николаевича не остался незамеченным соседями: еще бы, возле дома остановился большой черный лимузин, из которого вышел элегантный мужчина в великолепном светло-сером костюме. Правда, по случаю жары пиджак Сергей Николаевич перекинул через руку.

Из открытых окон глазело на это событие несколько десятков пар глаз.

Московский гость отпустил шофера и направился к подъезду.

Он поцеловал руку Нине, вежливо кивнул Полине Семеновне, которая приняла у него пиджак и повесила в прихожей в шкаф на деревянную вешалку. С Антоном поздоровался как со старым знакомым.

– Ну и ну,– улыбнулся Сергей Николаевич, увидя великолепие стола.– Подобное встретишь разве что на самых званых приемах… По-моему, Ниночка, зря вы уделяете столько внимания моей персоне…

– А как же иначе, Сергей Николаевич!– вспыхнула та.– Вспомните угощение на катере, а?

– Понимаю, русский размах,– усмехнулся Виленский.– Между прочим, западные люди встречают гостей очень скромно. Особенно в последнее время. Конечно, инфляция, все дорожает… Был я у одного англичанина-бизнесмена… Прямо скажем, не нищий. Фамильный особняк, «роллс-ройс»… А подали несколько сандвичей… Вот так…

В дверях появилась Полина Семеновна с серебряным ведерком, в котором изо льда торчала бутылка шампанского.

– Прошу за стол,– пригласила Нина.

Видя, что Полина Семеновна не садится, Виленский спросил у нее:

– А вы?

– Спасибо… Дела на кухне,– ответила она и вышла.

Сергей Николаевич вопросительно посмотрел на Мажарову.

– Тетя Поля у нас по хозяйству.

– Я так и подумал,– кивнул Виленский.– Простите, а где ваши родители?

– Они не любят быть летом в Южноморске,– ответила, несколько смутившись, Нина.– Шум, суета…

Антон откупорил шампанское.

– Сергей Николаевич, за вами слово,– сказал он, наполнив бокалы.

– За домашний уют спасибо,– с чувством произнес московский гость.– Я даже стал забывать, что это такое… Гостиницы, рестораны, самолеты… Калейдоскоп лиц, стран…

– Но это же здорово! – не выдержал Антон.– Так хочется повидать свет!

– Когда это эпизодически,– произнес Виленский.– Кстати, не думайте, что там молочные реки и кисельные берега. Тысячи проблем. Возьмите хотя бы экологический кризис. В городах нечем дышать – смог. Дожили до того, что просто питьевая вода продается в бутылках в магазине, как у нас минеральная или лимонад.– Сергей Николаевич махнул рукой.– Впрочем, вы все это сами прекрасно знаете из газет и программ телевидения.

– Конечно,– кивнула Нина.– Но когда живой очевидец…

– Уверяю вас, это скучно…

– Все равно расскажите,– потребовала Мажарова.– Интересно…

– Ну о чем? Как мадридский миллионер Льуч поселился в пещере? И что он охотится с первобытным луком? И носит вместо одежды шкуру?

– Во дает! – вырвалось у Антона.– Чокнутый, что ли?

– Вероятно, не без этого,– улыбнулся Сергей Николаевич.

– А кто же ведет его дела?– поинтересовалась Нина.– Или забросил все?

– Представьте себе, нет. Раз в месяц возвращается в город, в свой офис, дает нужные указания и снова в пещеру… Или вот еще. Один лондонский бармен пролежал под землей в гробу шестьдесят один день…

– Неужели?! – ужаснулась Мажарова.– Для чего же?

– Реклама,– пожал плечами Виленский.– Двигатель бизнеса…

Полина Семеновна, которая стояла возле чуть приоткрытой двери, чтобы не пропустить ни слова из разговора за столом, вошла в комнату.

– Рыбу подавать? – обратилась она к Нине.

– Несите,– ответила та.

Воздали должное кулинарному искусству тети Поли – форель была выше всяких похвал, о чем Виленский не преминул сказать бывшей наезднице.

Антон снова заговорил о загранице. Сергей Николаевич признался, что там его охватывает ностальгия и он каждый раз с радостью возвращается домой.

После рыбы были поданы цыплята-табака. Потом – кофе. Сергей Николаевич попросил Антона спеть.

– Хорошо бы что-нибудь ваше, южноморское,– прибавил он.

– Сделаем! – весело откликнулся Ремизов.

Настроив гитару, он запел:

Закройте саквояж, раскройте лучше уши.

Я вам спою за море и любовь.

За жаркие глаза, за трепетную душу,

За все, что вам захочется,

За то, что страшно хочется увидеть вновь…

Я сообщу вам под большим секретом,

Что тут у нас магнолии цветут

Тут много ласки, радости и света.

И все, что вам захочется,

Чего так страшно хочется, найдется тут…

Мелодия была игривая, да еще Ремизов исполнил песню так колоритно, что Виленский развеселился.

– А что, недурно,– смеялся он.– Очень даже недурно.

В прихожей раздался звонок. Затем послышался женский голос и голос Полины Семеновны. Хлопнула входная дверь, и в комнату зашла тетка Нины. Мажарова спросила, кто приходил.

– Крюкова, соседка,– буркнула Полина Семеновна.– Странные люди, все им нужно знать… Кофе еще сварить?

Не успела Нина ответить, как зазвонил телефон. Мажарова сняла трубку, потом благоговейно протянула ее Виленскому:

– Сергей Николаевич, вас…

– И тут нашли,– вздохнул Виленский.

Он некоторое время отвечал по телефону «да» или «нет», затем несколько раздраженно сказал:

– Замминистра не министр, может подождать… А машину пришлите к гостинице.– И положил трубку.

– Покидаете нас?– огорчилась Мажарова.

Сергей Николаевич посмотрел на ручные часы и спокойно произнес:

– Четверть часика еще побуду.– Его взгляд упал на «Стейнвей».– Это наша милая хозяйка музицирует?

– Так, любительски,– ответила Нина.

– Мне было бы очень приятно послушать. На прощание…

Мажарова, чуть поколебавшись, села за рояль, откинула крышку.

– Только прошу не судить строго,– попросила она.

Взяв несколько аккордов для разминки пальцев, Нина заиграла вальс Шопена. Исполнение было не ахти какое, но Виленский слушал, облокотившись на рояль и закрыв глаза. Когда Нина кончила играть, он поцеловал ей руку.

– Откуда вы узнали, что Шопен – мой кумир? Вы, Ниночка, просто клад,– сказал Сергей Николаевич прочувствованно.– Я завидую тому, кому он достанется…

Девушка покраснела от смущения.

Уходя, Виленский со всеми сердечно попрощался, нашел теплые слова даже для Полины Семеновны, сказав, что так вкусно готовила лишь его мать.

Вольская-Валуа была покорена.

– Вот это мужчина! – сказала она, оставшись вдвоем с племянницей (Ремизов ушел вслед за Виленским).– Манеры, культура, обхождение – все как в прежние времена!

– Я же вам говорила, говорила! – радовалась Нина.

– Да, на современных вертопрахов он не похож,– подтвердила Полина Семеновна, любившая иногда вставлять словечки, вычитанные из книг.

– Скажите, а как он ко мне, а?– допытывалась Нина.– Любит ли?

– С одной стороны, цветы, ваша прогулка на катере…– Тетя Поля задумалась.– А с другой…

– Что с другой? – насторожилась Нина.

– Влюбиться в таком возрасте…– Вольская-Валуа покачала головой.– Тем паче в наше время. Если у нас в Южноморске такое творится, представляю, что в Москве! – Она помолчала.– Впрочем, в жизни все бывает. Не надо торопить события, милая. И действуй с умом. Не вздумай первая бросаться на шею. Дай надежду, обласкай…

– Ах, тетя Поля! Легко вам говорить! Ведь времени в обрез!… Вдруг он завтра уедет?

Вольская-Валуа развела руками:

– Что поделаешь? Если у него зашевелилось здесь,– она показала на сердце,– скоро вернется вновь… А сейчас давай убирать…

И пошла на кухню.

– Господи! – донесся вдруг из коридора ее голос.

Нина выскочила из комнаты. Полина Семеновна показала на стенной шкаф в прихожей.

На вешалке висел забытый Виленским пиджак.

– Как же это он! – воскликнула Мажарова.

– Голову ты ему вскружила, вот и забыл,– пошутила Полина Семеновна.

– Надо срочно отнести в гостиницу! – сказала Нина, снимая пиджак с вешалки и перекидывая через руку. Вдруг из внутреннего кармана выпали какие-то книжечки и мягко шлепнулись на ковровую дорожку. Нина нагнулась, но Полина Семеновна опередила ее.

– Записная книжка с телефонами,– произнесла довольная чем-то Вольская-Валуа.– Интересно, много в ней телефонов женщин…

– Тетя Поля,– запротестовала Нина.– Это некрасиво!

– А красиво будет, если у него там, в столице, целый гарем?– сказала Вольская-Валуа, листая странички с фамилиями и телефонами.– А что, и в самом деле, кажется, человек порядочный. Посмотри: все мужчины,– протянула она записную книжку Нине, но та смотреть не стала, хотя и сгорала от любопытства.

– Я верю Сергею Николаевичу,– как можно спокойнее заявила племянница.

– О, Нина, да ты только взгляни, какие у него тут телефоны: вот Водолазов Семен Семенович – министр, а это Верхоянский – заместитель председателя комитета… Чувствуется масштаб… А это что за книжица? Ба, да это же его сберкнижка! – воскликнула тетушка.– Посмотри, какие у него накопления.

– Тетя Поля! – опять запротестовала Нина.– Поймите, неприлично…

– Неприлично, милая, воровать,– ответила племяннице тетка поучительным тоном.– А посмотреть… Надо же знать, ради чего стараться. Теперь-то он шишка. Впрочем, это ничего не значит. А если вдруг дадут по шапке?

– Как вы можете так говорить о Сергее Николаевиче?– возмутилась Нина.

– Все по земле ходим,– философски заметила Полина Семеновна.– Сейчас, милая, сгореть может каждый. Как говорится, голубым огнем… И чем выше человек летает, тем больнее ему падать. Но если человек умный…– Вольская-Валуа, охнув, протянула Нине раскрытую сберкнижку.

– Нет, нет…– уже слабее сопротивлялась Нина.

– Да ты хоть одним глазком взгляни, дуреха! – охрипшим голосом сказала бывшая жена директора цирка.– С ума сойти можно!

Нина, наконец, глянула на сберкнижку.

На текущем счету Виленского было семьдесят три тысячи пятьсот рублей.

Сумма, как говорится, прописью.

– Ну, Нинка,– с трудом придя в себя от потрясения, произнесла Вольская-Валуа,– заполучишь такого мужа, считай, родилась в сорочке.– И заворковала: – Книжечки положи в карман, пиджачок повесь. Да, да, милая, повесь. Словно мы до него и не дотрагивались… Когда спохватится, сам заедет…

Мажарова покорно повесила пиджак на вешалку.

За пиджаком заехал референт Виленского. На следующее утро, Зайцев извинился за беспокойство и передал Нине букет цветов от Сергея Николаевича, а также записку: «Дорогая Ниночка! Позвольте отныне называть вас так и пригласить сегодня на оперу «Травиата». Мне забронированы места в первом ряду. Ради бога, если вы заняты, обижаться не буду. Только сообщите, когда у вас выдастся свободный вечер. Ваш Сергей Николаевич».

Текст был отпечатан на машинке, лишь свое имя Виленский написал от руки.

Мажарова сказала Роберту, что пойдет в театр с удовольствием.

Как только Зайцев ушел, Нина бросилась искать Антона. Он сидел в погребке на Капитанском бульваре.

– Ну что, старушка, претензий нет?– весело спросил солист «Альбатроса».

– Спасибо, Антоша, большое спасибо!– совершенно искренне сказала Мажарова.

– Я-то сделал свое дело, а ты?– укоризненно произнес Ремизов.

– Погоди, Антоша, сделаю. Только мне сейчас…

– Нет, давай разберемся,– настаивал тот.– Обещала кадр – выкладывай! Кстати, я видел тебя в воскресенье с такой, синеглазенькой. В маечке «Адидас». Подойдет!

– Вера? Рада бы, но место занято… Моряк-офицер…

– Замужем, что ли?– разочарованно протянул Антон.

– Пока нет, но…

– Пока не считается! – воспрянул духом Антон.– Морячки, как сама понимаешь, приплывают и уплывают, а мы остаемся…

– Ладно, ладно, это мы обсудим… Потом… Ты мне вот как нужен! – провела она ребром ладони по горлу.

– Опять насчет деликатесов?

– Нет, другое. Понимаешь, срочно необходимы кое-какие вещи…

– Техасы?

– Господи, какие техасы? Платье, туфли… Но чтоб самое, самое! Фирма затрат не пожалеет! Все нужно сегодня!

Ремизов присвистнул:

– Ну ты даешь! Я же тебе не золотая рыбка! Потребуется время…

– Антоша, миленький, выручай! – взмолилась Мажарова.

– Ты меня режешь,– покачал головой Ремизов.– Через горло и через сердце… Ладно, Антону сказали: надо. И Антон расшибется в лепешку, но сделает… Условие прежнее. Твой покорный слуга и та синеглазенькая блондиночка должны не позднее следующей субботы отправиться на яхте на пикник…

– Спасибо, Антончик! – обрадованно воскликнула Нина.– Я знала, что ты не подведешь.

– Да,– заметил солист «Альбатроса»,– если синеглазка боится качки, то у меня в городе есть отличная берлога. «Джи-ви-си» – стерео, две колонки…

Он допил свой бокал и вместе с Мажаровой покинул погребок.

– Топай, старуха, до хаты,– сказал Ремизов на улице.– Жди. Если Фаина Петровна в Южноморске, ты сегодня же будешь одета, как Софи Лорен…

Вечером, когда раздался звонок в дверь и на пороге появилась женщина, отрекомендовавшаяся Фаиной Петровной, Нина подумала даже, что Антон прислал не того человека, который так был нужен ей.

Худенькая, незаметненькая, Фаина Петровна была одета в какое-то аляповатое платье и стоптанные босоножки. В руках – заштатная хозяйственная сумка из кожзаменителя, с которыми бегают по магазинам домохозяйки ниже средней руки. Лет Фаине Петровне было за пятьдесят. Тусклый, ленивый взгляд и шаркающая походка.

Нина провела ее на кухню: принимать посетительницу в гостиной она посчитала слишком уж недостойным для такого человека.

Посланница Ремизова поставила на стул свою сумку и, прежде чем открыть ее, спросила одышливым голосом, кивнув на Полину Семеновну:

– Мамаша?

– Тетя,– ответила Мажарова, с лица которой не сходило недовольное выражение.

Но стоило лишь Фаине Петровне выложить на стол целлофановый пакет, как Нина прямо-таки застыла на месте.

– Сорок шестой тебе, верно?– астматически продышала спекулянтка, вынимая платье из упаковки.

– Да-да,– прошептала Мажарова.

Ее руки сами потянулись к платью.

Золотисто-зеленое чудо переливалось, играло тысячами искорок, словно было сотворено из кожи сказочного змея.

– Люрекс,– с невольным уважением сказала Вольская-Валуа и подавила вздох, вспомнив, какие наряды даривал ей второй супруг.

– Нога тридцать семь, как мне сказали?– продолжала Фаина Петровна, вынимая из волшебной сумки коробку с красочным рисунком и надписью латинскими буквами «Саламандра».

А в коробке…

Мажарова боялась взять в руки бежевую лодочку на высоком тонком каблуке, как будто это был башмачок Золушки.

– Высоковат каблук,– заметила Вольская-Валуа.

Заметила для того, чтобы хоть чем-то умалить достоинство вещей (а значит – будущую цену) и умерить восторг племянницы (который не даст возможности эту цену сбавить).

– Что вы, тетя,– еле дыша от восхищения, проговорила Нина.– Самый шик!

– И сколько просите? – постаралась взять торг в свои руки бывшая наездница.

– Иди, дочка, прикинь на себе,– игнорировала ее вопрос Фаина Петровна.

И ее тусклые глаза прикрылись дряблыми веками, похожими на куриные.

Фаина Петровна была величайшим психологом. Она знала: стоит женщине надеть на себя красивую вещь – расстаться с ней она уже никогда не согласится. Сколько бы ей за это ни пришлось заплатить презренных бумажек.

Через пять минут Нина вошла на кухню. Вошла, как входит в тронный зал королева. На ее лице ясно читалось: вещи эти смогут с нее снять, только если она станет трупом.

– Платье – четыреста, туфли – сто пятьдесят,– астматически прохрипела Фаина Петровна.

– Может, сбавите немного, любезная?– начала было Вольская-Валуа.

– Скинут тебе, дражайшая, на Загорянском рынке,– без тени эмоций ответила Фаина Петровна.– Я вам по-божески… И только потому, что Антоша рекомендовал…

При упоминании Загорянки Полина Семеновна поежилась. Это был вещевой рынок, в просторечии – барахолка. Там можно было купить все – от пуговицы до дубленки. И обжуливали – страсть. Вольская-Валуа боялась барахолки, как черт ладана…

– Мы согласны, согласны,– торопливо сказала Нина, стрельнув в тетку недовольным взглядом.

– Ну и по рукам. Носи, дочка, на здоровье,– подобрела спекулянтка.– А это уж я на свой почин прихватила… Шанель.

Фаина Петровна достала из сумки изящную коробочку, которая золотилась так же, как платье на Нине.

Что и говорить, флакон знаменитых французских духов был тут же куплен.

– Ну и цены! Это просто кошмар, ужас какой-то! – никак не могла успокоиться Полина Семеновна, когда Фаина Петровна покинула квартиру

– А что вы хотите? Теперь так! – ответила Нина, вертясь перед зеркалом.– За дефицит платят в три-четыре раза дороже, чем в магазине.

– Да, дерут с нашего брата, как хотят. И мы привыкли,– вздыхала Вольская-Валуа.– В старое время на деньги, которые ты сегодня отвалила за одно платье, туфли и пузырек духов, я купила шубу. Натуральную! И шапку к ней…

Полина Семеновна не сказала, что шуба та не принесла ей счастья: это была последняя капля, переполнившая чашу уголовных деяний директора цирка…

Раздался телефонный звонок. Нина бросилась к аппарату, думая, что звонит Виленский.

Но оказался Ремизов. Он был серьезен, не такой, как всегда

– Нинон,-сказал солист «Альбатроса»,– обижаешь…

– Кого?-удивилась девушка.

– Запомни: с Фаиной Петровной не торгуются.

– Это все тетя Поля,– виновато ответила Мажарова.

– Учти, Фе Пе – поставщица самых избранных домов. Так что если впредь тебе понадобятся…

– Поняла, Антоша, поняла,– поспешно сказала Нина.

– Вот и умница. Чао!

– Чао!…

В назначенный час к дому, где жила Мажарова, подкатил на «Чайке» Сергей Николаевич. В темно-синем вечернем костюме

Почти все жильцы дома, как по команде, высунулись из окон дома. Еще больше любопытных было, когда Виленский появился из подъезда, слегка поддерживая под руку Нину.

Она была неотразима в своем переливающемся на солнце платье и чудесных туфельках. Видно было, что волосы ее побывали в руках искусного мастера (двадцать рублей). Вечерний туалет дополнял медальон старинной работы.

Черный лимузин увез эффектную пару по улице к зданию оперного театра, а весь дом еще долго не мог успокоиться, обсуждая это событие.

Сергей Николаевич во время спектакля больше смотрел на свою спутницу, чем на сцену, отчего Нина смущалась, краснела.

После оперы ужинали в ресторанчике на воде. С цыганами…

– Тетя Поля! Тетя Поля! – возбужденно говорила Нина, вернувшись домой.– Он меня любит! Честное слово, любит!…

– Что, предложение сделал?– всплеснула руками Полина Семеновна.

– Нет, до этого еще не дошло. Но я ведь чувствую! Вы бы слышали, какие он мне слова говорил!…

– Все это очень хорошо,– несколько разочарованно произнесла бывшая укротительница лошадей и трех мужей.– А если он ухаживает потому, что увидел, в какой шикарной квартире ты живешь? А если бы знал…

– Тетя Поля! – возмущенно перебила Нина.– Не говорите так! Вы ведь сами видели, сколько у него денег…

– Ладно, ладно,– примирительно кивнула Вольская-Валуа.– Но что он сказал конкретно?

– Что хочет познакомиться с моими родителями…

– А ты?

– Но ведь они же в Павловске… Я так и ответила.

– А что,– заволновалась Полина Семеновна,– если уж разговор зашел о родителях… Кажется, дело действительно на мази… Ну, девка, ну, держись! – Вольская вдруг вздохнула глубоко и тяжело.– Небось выскочишь за Виленского и забудешь меня, старую…– Она шмыгнула носом.

– Вас?! Что вы такое говорите, тетя Полечка! – Мажарова обняла тетку и закружила по комнате.– Я возьму вас с собой в Москву!

– Спасибо и на том… А вообще ты решила правильно: если хочешь зажить по-настоящему, надо уезжать в столицу. Там красота! Масштабы! И если уж положение, так положение…

Устав, они сели в кресла.

– Тетя Полечка,– глядя ей в глаза, по-дочернему спросила Нина,– скажите, как мне вести себя дальше? Знаете, хочется, чтобы он решился поскорей…

– Да, надо ковать железо, пока горячо. Но сразу вот так и не придумаешь,– ответила многоопытная Вольская-Валуа.– Ложись-ка спать. Утро вечера мудренее…

Утром они просидели на кухне за чаем часа два. И все говорили, обсуждали, как побыстрее заманить Виленского в сети Гименея.

Обитателей солидного четырехэтажного дома на Молодежном проспекте очень интересовали визиты в квартиру Мажаровых представительного мужчины, приезжавшего на «Чайке». Но больше других интересовало происходящее Валентину Павловну Крюкову, живущую на первом этаже.

Валентина Павловна была натурой сложной. Как все, наверное, люди, сотканные из чувств и желаний, нередко весьма противоречивых. И у каждого индивида этот комплекс всегда имеет одну-единственную направляющую, куда стремятся остальные жизненные силы. Таковой направляющей у Крюковой была зависть.

Она завидовала сослуживцам, попавшим в график отпусков в самое теплое время; завидовала женам, чьи мужья имели более высокое звание и зарплату, чем ее Юрий Алексеевич (она звала его Юликом); завидовала соседям, которые занимали двух– и трехкомнатные квартиры, тогда как ее семья прозябала (иначе она не называла) в однокомнатной. Она даже как-то искренне позавидовала своим знакомым, имя которых упоминалось в маленькой заметке в газете «Вечерний Южноморск» по поводу того, что их сынишка, унесенный на лодке во время шторма в открытое море, был спасен. Пусть мальчик был на краю гибели, но зато – слава по всему городу! А вот об ее Игоре, победителе смотра школьной художественной самодеятельности, ни одна газета не написала ни строчки! Где же справедливость?

Эти слова Крюкова чаще всего обращала к своему супругу – громоотводу и глушителю ее оскорбленного самолюбия.

Нужно подчеркнуть, что Юрий Алексеевич (Юлик) был создан природой для того, чтобы суметь выдерживать натиски супруги. И не только ее.

Работал Крюков в институте, проектирующем ирригационные сооружения. Что греха таить, в институте этом (да и только ли в нем) на одного стоящего работника приходилось не менее семи бездельников (ох, и верна же русская пословица про тех, кто с сошкой, а кто с ложкой). Так вот, Юрий Алексеевич был с сошкой. И пахал с утра до вечера. Кого посадить за самый срочный и невыгодный заказ? Крюкова. Кому в командировку куда-нибудь в раскаленную степь или в залитую осенними дождями хлябь? Конечно же, Юрию Алексеевичу. Впрочем, дежурства в учреждении по праздникам тоже доставались ему. Крюков был из тех, кто неизменно занимал последнюю строчку в списках на улучшение жилплощади, получение путевок, премий и числился в списке первым, если надо было отправиться на овощную базу, уборку картофеля или субботник.

При всех вышеперечисленных условиях Крюков сумел защитить кандидатскую диссертацию, воспитать неплохого сына и оставаться при этом неунывающим, добрым и отзывчивым человеком. Впрочем, замечено, что именно на таких все держится. И работа, и семья.

Про работу мы уже сказали. А что касается семьи…

Пока он находился в Южноморске, все шло отлично. Любые попытки Валентины Павловны создать грозовую атмосферу он пресекал в корне. Но стоило кандидату технических наук отбыть в командировку (они, считай, отнимали половину его жизненного и календарного времени), как Крюкова пыталась сотворить что-нибудь такое, что, по ее мнению, должно было, наконец, помочь восторжествовать справедливости.

Взять, к примеру, жилищный вопрос. В отсутствие мужа Валентина Павловна как-то пошла к самому директору института и спросила в лоб: почему до сих пор одному из лучших сотрудников не предоставят на худой конец двухкомнатную квартиру, хотя Крюков мог по положению претендовать и на трехкомнатную?

Ошарашенный начальник удивился:

– Но Юрий Алексеевич никогда даже не заикался об этом! – И что-то отметил в своем блокноте.

Вернулся кандидат наук из очередной командировки, узнал о походе супруги к директору института и тоже задал ей вопрос в лоб:

– Кто тебя уполномочивал ходить с жалобами?!

Жена расплакалась.

Но Юлик был неумолим.

– Пойми же, Валя,– более мягко сказал он,– я терпеть не могу клянчить, жаловаться, просить… Пусть за человека говорит его дело. А уж как там решат – на их совести…

– Это ты не хочешь понять меня, Юлик,– отвечала жена.– Сколько можно ютиться в одной комнате? Игорю уже семнадцатый год… Да и не солидно. Стыдно перед знакомыми…

– Так у нас, считай, две комнаты…

– Как две?– От удивления Крюкова даже огляделась вокруг.

– А кухня? – в свою очередь удивился Юрий Алексеевич.– Большая, светлая. Сыну там здорово! И где живем? В самом центре! Теперь ведь новые дома строят в тринадцатом микрорайоне… Хочешь жить у черта на куличках? Утром и вечером в автобус не втиснешься…

Валентина Павловна, вздохнув, согласно кивнула – муж тоже был прав.

– А на Сиреневой набережной строят дом-башню, девять этажей,– робко сказала она.– Лоджии в сторону моря… Там нельзя?

– Ого куда замахнулась! – присвистнул Крюков.– Не те мы с тобой птицы…

Один раз задуманное Крюковой дело удалось, но…

Как-то в доме зашел разговор о приобретении автомобиля (вести экономно хозяйство Валентина Павловна умела и ежемесячно откладывала кое-что на сберкнижку). Для нее обладание «Жигулями» явилось бы поводом кое-кому утереть нос. Для Юрия Алексеевича же этот вопрос был далеко не самым главным в жизни.

– Машину?– почесал он затылок.– Даже не знаю. Не думал… Вообще-то неплохо было бы, но как представишь: идти к начальству, просить, унижаться…– Крюков махнул рукой.

И вскоре отбыл в очередную степь, привязывать очередной проект насосной станции.

Валентина Павловна же решила сделать мужу очередной сюрприз.

И снова в кабинете директора института был задан вопрос в лоб:

– Почему ведущий специалист не может получить легковой автомобиль?

– Разве Юрий Алексеевич хочет иметь машину?– пуще прежнего удивился директор.– Так это запросто. Нам как раз выделили трое «Жигулей».

На сей раз он не стал ничего чиркать в своем блокноте, а вызвал заместителя и дал указание поставить Крюкова первым на получение вазовского красавца.

Но торжество супруги было сорвано.

– Зачем нам машина?– грозно спросил кандидат наук, когда вернулся из степи с облупившимися от беспощадного солнца носом и ушами.

– Как зачем! – словно пораженная громом, воскликнула Валентина Павловна.– Ты же сам хотел!

– Откуда ты взяла?

– Но мы ведь обсуждали этот вопрос перед твоим отъездом!

– Это я так… Гипотетически… А ты снова пошла с жалобой!

Валентина Павловна многозначительно шмыгнула носом.

– Валя,– опять смягчился Юрий Алексеевич,– ты как женщина просто понятия не имеешь, что значит машина. Это добровольное закабаление себя в рабство. И к кому? К железке! Во-первых, гараж, во-вторых, запчасти, в-третьих – стать личным шофером всех наших родственников… Я уже не говорю о расходах на бензин и прочую амортизацию. И еще. До твоей и моей работы – не более пятнадцати минут ходу… Я, между прочим, люблю ходить пешком…

Короче, никакие доводы жены в пользу приобретения «Жигулей» не помогли. Одна только мысль, что придется, к примеру, доставать какие-нибудь шины через темных лиц (в автосервисе, а тем более в магазине запчастей в Южноморске их еще никогда в свободной продаже не было), приводила Крюкова в ужас.

Первая очередь на машину была отдана одному из молодых сотрудников института, который опрометью бросился в рабство к железке на четырех колесах…

В описываемое время в доме Крюковых сгущались новые тучи. Игорек окончил школу и подал заявление в южноморский университет. Самый престижный (выражение Валентины Павловны) вуз в городе.

– Надеюсь, ты все сделаешь, чтобы Игорь поступил?– с вызовом спросила Юрия Алексеевича жена.

– Я уже все сделал,– ответил супруг.

– Ты говорил с Журавским?– обрадовалась Валентина Павловна.

– С Журавским я не говорил и не буду,– отрезал Крюков.

Журавский был декан факультета и бывший сослуживец Юрия Алексеевича.

– Так что же ты тогда сделал?– трагическим контральто произнесла Валентина Павловна.

– Передал нашему сыну любовь к науке– раз…

Последовал глубокий вздох жены.

– Научил его трудолюбию – два…

Последовал еще более глубокий вздох.

– Воспитал его честным, порядочным – три. Этого мало?

– В наше время – даже очень мало! – парировала жена.– Блат или деньги – вот чем можно взять любую крепость! Подумай, что будет, если Игорька срежут на экзаменах!

– Чушь! Если он достоин – пройдет.

– Я узнавала: на приемных экзаменах по математике всегда свирепствует какой-то Гаврилов… Ты его не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу…

– Но ведь если Игорек не поступит – это армия! – в ужасе заломила руки Валентина Павловна.

– Армия так армия. Хорошая жизненная школа…

Некоторое время Крюкова молчала. Затем бросила в лицо мужу:

– Идеалист несчастный!

Были слезы, была истерика. Но это на Юрия Алексеевича не подействовало. Он уехал на строительство важного ирригационного объекта, в проект которого надо было срочно внести коррективы.

– Валентина,– сказал Крюков на прощание,– прошу тебя, ни в коем случае не ходи к Журавскому. У старикана железные принципы. Ты только испортишь мои с ним отношения…

Скрепя сердце Валентина Павловна дала слово, что не будет беспокоить декана. Однако сидеть сложа руки она не могла. Не в ее натуре было пускать любое дело на самотек. Тем паче если это касалось судьбы единственного сына.

«Ну что же,– подумала она,– на Журавском свет клином не сошелся».

И так как данное мужу слово касалось лишь декана, Валентина Павловна решила поискать другую фигуру, которая могла бы повлиять на ход событий, а главное – на свирепого Гаврилова.

Но такой человек не отыскивался. Среди родителей абитуриентов пошли даже слухи, что нынче любителям всяких окольных путей перекрыли все пути и лазейки.

А экзамены надвигались с жестокой неумолимостью.

Нужно ли говорить, какое впечатление на воображение Валентины Павловны произвело появление у Мажаровых явно очень ответственного человека…

Разведку Крюкова начала издалека. Поначалу пригласила на чашку чая Полину Семеновну, хотя прежде с ней лишь сухо здоровалась – какой резон знаться с отставной циркачкой?

Выставив на этот раз коробку шоколадных конфет и печенье, Валентина Павловна стала вдруг хвалить Нину (прежде, за глаза она называла Мажарову перезрелой барышней) и заодно прощупывала, кто такой Виленский.

Вольская-Валуа заливалась соловьем (знай наших!). Что, мол, Сергей Николаевич приехал из Москвы с большими полномочиями, остановился в «Прибое» в лучшем номере, местное начальство тянется перед ним по струнке.

Бывшая наездница буквально ошарашила соседку, сообщив, что Виленский ни мало ни много – жених Нины. Осталось лишь решить, где играть свадьбу, в Южноморске или же в Москве. Полина Семеновна, мягко говоря, опережала события, но уж больно ей хотелось поставить на место заносчивую соседку, которая прожужжала ей все уши о своем гениальном муже и вундеркинде-сыне.

После ухода Полины Семеновны Крюкова тут же позвонила знакомой, которая работала в гостинице «Прибой» дежурным администратором. Та подтвердила, что Виленский действительно какая-то важная особа. И передала то, что уже распространилось среди работников гостиницы: Виленский непосредственно принимал участие в событиях соседней области, где кое-кто из начальников после приезда московской комиссии полетел со своего места. По словам дежурной, у приезжего из Москвы бывают разные шишки, и Виленский обращается с ними как с подчиненными. Например, может запросто послать генерала за спичками. И тот выполняет поручение с радостью. А на днях Виленский подъехал к гостинице в роскошном открытом автомобиле с каким-то иностранцем-не то шейхом, не то восточным принцем (тот был в экзотической одежде, в чалме), а открыл дверцу и помог выйти из машины темнокожий слуга в ливрее…

Сердце Валентины Павловны забилось тревожно. Неужели это перст судьбы? Рядом, можно сказать, на одной лестничной площадке, бывает такой человек!…

На следующий день, дождавшись, когда Нина придет с работы, Крюкова заглянула к Мажаровым, тепло поздоровалась с девушкой и сказала:

– Что-то вы давненько не заходили ко мне, Ниночка…

– Да?-удивилась Мажарова.

Она, кажется, вообще никогда не была у Крюковых.

– Вечно мы в хлопотах, бегах,– елейно продолжала Валентина Павловна.– Встретиться, поговорить по-соседски, по-дружески не находим времени… Знаете, я хочу вам показать брючный костюмчик. Так купила, для дома… Вы молодая, следите за модой… Скажете, хорош ли…

Нина попыталась было сослаться на усталость и занятость, но Крюкова все-таки затащила ее к себе.

Костюмчик оказался ординарным, но Мажарова, чтобы не обидеть хозяйку, покупку одобрила.

На этом Валентина Павловна не успокоилась. Она силком усадила гостью за стол, где была выставлена масса вкусных вещей.

– Я так рада за вас, так рада! – ворковала Валентина Павловна, подкладывая Нине на тарелку лучшие куски.– Признаюсь, всегда верила, что муж у вас будет необыкновенный! На вас была отметина – счастливая…

Мажарова не могла взять в толк, с чего это соседка так обхаживает ее. Но когда Валентина Павловна завела разговор о Сергее Николаевиче, она сразу поняла, что причина всему именно он, Виленский.

Вообще, в последние дни девушка стала замечать, что все соседи здороваются с ней как-то по-особенному, внимательно, даже заискивающе. Интересовались здоровьем, делами, чего раньше не было и в помине. Дошло до того, что сосед с третьего этажа, директор фабрики, прежде не замечавший Нину, ни с того ни с сего предложил утром довезти ее до работы на персональной машине.

И вот теперь Крюкова…

«Я только невеста Виленского, и уже какое внимание ко мне,– подумала Нина.– Что же будет, когда я стану его женой!»

Душу ее переполнила гордость.

Валентина Павловна, словно разгадав мысли девушки, продолжала:

– Я завидую вам, Ниночка. По-хорошему завидую. У вас впереди золотое время – свадьба, медовый месяц… Где думаете провести его?

– Наверное, за границей,– ответила, не задумываясь, Мажарова.

Потому что сама уже не раз рисовала в своем воображении, как они с Сергеем Николаевичем после свадьбы отправятся путешествовать. И непременно где-то там, за границей… Ведь для Виленского это, конечно же, не проблема.

– Я так и думала… И пора хорошая, везде будет бархатный сезон. Говорят, в это время особенно хорошо в Болгарии, на Золотых песках…

– Зачем же пески,– пожала плечами Нина.– Есть места и получше. Лазурный берег во Франции, Италия…

Она невольно выдала свои мечты.

– Разумеется, разумеется,– поддакнула соседка.– Я видела по телевизору – там просто шикарно…

Она уже собиралась приступить к основному – просить Мажарову посодействовать в поступлении сына в университет (через Виленского, конечно), как пришла Полина Семеновна.

– Ниночка, тебя ждут,– сказала Вольская-Валуа, и весь ее вид говорил: пришел ОН.

– Сергей?– воскликнула девушка.

– А кто же еще…

– Извините, Валентина Павловна,– быстро поднялась Мажарова.

– Понимаю, понимаю,– суетливо подхватилась и Крюкова.– Заходите, пожалуйста, всегда буду рада…

Ее разбирала досада, что не удалось поговорить о главном.

На лестничной площадке Полина Семеновна встретилась с племянницей.

– А эта зачем тебя приглашала?– кивнула Вольская-Валуа в сторону соседей.

– Сама не знаю,– пожала плечами Нина.– Угощение выставила, дифирамбы пела…

– Это пока цветочки,– усмехнулась бывшая наездница.– Скоро тебе в ножки будут кланяться. И не такая шушера! Жены больших начальников!…

Виленский, как всегда, пришел с цветами-букет алых роз полыхал в хрустальной вазе.

– Решил сегодня без звонка,– оправдывался он.

– Ну и прекрасно!– сказала Нина.

– Хочу пригласить на концерт. Столичные артисты. Алла Пугачева, Геннадий Хазанов…

– Не может быть! – всплеснула руками Нина.– Я так мечтала попасть, но невозможно достать билеты!

– Как видите, я угадал ваше желание,– скромно улыбнулся Виленский.

Нина взяла отгул на два дня, потому что предстояла масса дел. Первое – встреча с Фаиной Петровной. Для выходов в театры, на концерты и в рестораны одного вечернего платья явно будет недостаточно. Да и дома Виленский не должен был видеть Нину в затрапезном халате.

Фе Пе явилась по первому зову с набитой сумкой. И ушла, сильно облегченная, почти начисто избавив Мажарову от наличных денег. Зато у Нины появилось все, что она хотела: кружевное белье, воздушные пеньюары, изящный халат, купальный костюм гонконгского производства, пара вечерних платьев и туфли к ним.

Полина Семеновна, которая была командирована на рынок за парной телятиной, свежей рыбой, фруктами и овощами, одобрительно крякнула:

– Гардеробчик теперь у тебя что надо! – Она долго рассматривала белье и пеньюары.– Хороши, ой, хороши! Только, голубушка, должна тебя предупредить: милуйся с ним сколько душе угодно, но что касается постели – ни-ни! Знаем мы этих мужиков… Если раньше времени уступишь – о загсе и не мечтай…

– Ну что вы, тетя Поля,– смутилась Мажарова.

– Охо-хо,– вздохнула Вольская-Валуа.– Я ведь тоже молодая была… И таких мужьев по глупости прошляпила…

Оставив тетку колдовать над продуктами, Нина отправилась к Антону: надо было запастись деликатесами.

Солист «Альбатроса» развил бурную деятельность и достал со склада ресторана все, что требовалось.

– У меня к тебе просьба, старушка,– сказал он.– Замолви словечко перед Сергеем Николаевичем…

– О чем это?– насторожилась девушка.

– Не поможет ли он мне перебраться в Москву? Знаешь, губить свой талант в кабаке, пусть и самом шикарном в Южноморске, мне не светит…

– Ладно, Антоша,– пообещала Нина.

– Ему ведь стоит только заикнуться где надо…

– Загляни на днях,– кивнула Нина.– Для тебя постараюсь…

Антон прямо-таки расцвел от этих слов.

Домой она вернулась, нагруженная свертками, коробочками, баночками.

– Это балык,– говорила она, выкладывая на стол продукты.– Салями, паштет из гусиной печенки, крабы…

– Вот теперь я спокойна,– радовалась Вольская-Валуа.– Не ударим лицом в грязь…

Виленский приехал в сопровождении Зайцева. Референт Сергея Николаевича внес в квартиру Мажаровых солидный сверток с подарками, но сколько Полина Семеновна ни уговаривала остаться его пообедать, Роберт не согласился.

Виленский дал ему указание: беспокоить только в случае крайней необходимости, а по мелочам принимать решения самостоятельно.

После обеда Виленский поехал по делам, договорившись с Ниной о встрече вечером. Он зайдет за ней.

Нина с нетерпением ждала вечерней встречи с Сергеем Николаевичем. Ей почему-то казалось, что то, о чем она мечтает, совершится именно сегодня вечером. Когда они останутся одни, при свечах (сценарий расписала Вольская-Валуа), он возьмет ее руку и скажет: «Будьте моей женой»…

Девушка сгорала от нетерпения. И счастья.

Но счастье никогда не бывает полным.

Около семи вечера раздался телефонный звонок.

– Завтра у тебя в кассе хотят провести ревизию! – выпалила Вера, подруга с работы.

Когда через несколько минут Полина Семеновна зашла в комнату, то сразу заметила, что с племянницей творится неладное. На ней, как говорится, не было лица.

– Что с тобой?– встревожилась тетка.

– Так, ничего…– отвечала племянница.

– Переволновалась, поди… Ты успокойся. Все идет по плану…

Нина не решилась признаться, что ей грозили неприятности. Дело в том, что на работе Мажарова была казначеем кассы взаимопомощи. Вихрь последних дней «сладкой» жизни закружил, залихорадил ее, она брала и брала из кассы деньги, никому ничего не говоря. И выбрала все, что там было. Свыше двух тысяч рублей…

– Приляг,– посоветовала Полина Семеновна.– А я пойду в магазин за минералкой…

Вольская-Валуа вышла, а Нина стала срочно обзванивать всех своих знакомых. Никто не мог одолжить ей такую сумму. Самое большое, что предлагали подруги,– десять-двадцать рублей, и только одна пообещала полсотни.

«Что делать?– билась в голове Мажаровой одна-единственная мысль.– Что же делать?»

Ее охватило отчаяние. Ей рисовались страшные картины. Как завтра обнаружат, что она взяла две тысячи, потом приедет милиция… Завершение – «черный ворон», суд, тюрьма…

– Ох!– со стоном повалилась она в кресло и обхватила голову руками.

Звонок в дверь буквально подбросил ее в кресле.

Нина, находясь еще во власти страшных видений, вышла в коридор, открыла дверь.

– Добрый вечер, Ниночка!– ласково сказала Крюкова.

– Здравствуйте,– машинально кивнула девушка.

– Вы можете уделить мне несколько минут?– с мольбой в голосе произнесла соседка.

– Проходите…

– Знаете,– замялась Валентина Павловна,– лучше у меня…

Нина, словно автомат, последовала за ней.

Крюкова усадила Мажарову пить чай и начала издалека: сколько трудов стоило ей вырастить сына, и вот настал час трудных испытаний… Из-за какой-нибудь чепухи может поломаться жизнь человека…

– Какой чепухи?– переспросила Мажарова, почти не слушая собеседницу.

– Представляете, стоит какому-нибудь деспоту поставить Игорьку на вступительном экзамене на балл ниже, и все полетело прахом – бессонные ночи родителей, слезы матери, надежды…

– Что вы, Валентина Павловна, у вас такой хороший сын,– сказала Нина.

– Я очень, очень боюсь. Игорек застенчивый…– Валентина Павловна приложила к глазам платочек и неожиданно для гостьи произнесла: – Вся надежда на вас…

– А… а… я, собственно, при чем?– опешила девушка.

– Один звонок! Один только звонок! К ректору…

– Чей звонок?– все еще недоумевала Нина.

– Вашего будущего супруга… Не откажите, Ниночка! – Крюкова умоляюще прижала руки к груди.

– Сергей?– пролепетала Мажарова.– Что вы, Валентина Павловна, он такой ответственный… авторитетный…

– Знаю, знаю, все знаю. Потому и прошу. Умоляю!

– Так он меня не послушает,– пыталась как-то отбояриться от назойливой женщины Мажарова, у которой и от своих забот раскалывалась голова.

– Вы еще не знаете мужчин. Простите, конечно… Это мужья не слушаются, ни в грош не ставят жен… Я, конечно, думаю, у вас будет по-другому… Поверьте, такой невесте, как вы, отказать невозможно. Я знаю, на что способен влюбленный мужчина…

– Но у меня язык не повернется… Нет, нет…

– Известно, сухой кусок горло дерет… А мы на него маслица! – глядя с надеждой в глаза девушке, сказала Крюкова.– И не волнуйтесь, Ниночка, все будет строго между нами. Конфиденциально. Будут знать лишь вот эти стены, я да вы… Мы, конечно, не миллионеры, но для сына я ничего не пожалею…

Она замерла в ожидании.

Нина молчала.

– Так как же, а?

– Прямо не знаю, как с такой просьбой обратиться к Сергею… Я подумаю,– тихо сказала Мажарова.

– Буду очень признательна… Могу часть сейчас… Сын-то один…

«Боже мой,– вдруг подумала Мажарова,– а может, это выход?»

И неожиданно для себя выпалила:

– Валентина Павловна, вы не могли бы одолжить мне денег? На время?

– Господи! – выдохнула та.– А я о чем толкую? С радостью!

– Нет, мне лично…

– Конечно же, тебе,– тихонько засмеялась Крюкова.– Как бы аванс… Я уже приготовила…

Валентина Павловна поспешно встала, достала из письменного стола пачку денег и положила перед Мажаровой.

– Две тысячи… Устроит?

– Да-да, устроит! – воскликнула девушка, неловко сгребая расползающиеся купюры и не веря в свалившееся с неба избавление.– Я отдам… Честное слово!

– Хорошо, хорошо,– кивала Крюкова.– Потом сочтемся.– И перешла на деловой тон: – Слушайте, Нина. Самое главное – экзамен по математике. Там есть такой профессор Гаврилов… Запомнили?

– Гаврилов,– машинально повторила Мажарова.

– Ну и остальные, естественно… Но основное, повторяю, Гаврилов…

– Я пойду?– встала Нина.– Сергей вот-вот вернется.

– Понимаю, понимаю,– поднялась Валентина Павловна.– Только очень прошу: по возможности со звонком не тянуть. Сами знаете, экзамены на носу…

Проводив Мажарову, Валентина Павловна вернулась в комнату и остановилась возле фотографии с изображением ее супруга на верблюде среди барханов.

– Вот так, Юрий Алексеевич,– сказала довольная Крюкова.– Ты делаешь свое дело, а я – свое. Посмотрим, кто лучше…

– Ниночка, дорогая,– сказал Сергей Николаевич на следующий день за обедом,– пригласите, пожалуйста, завтра ваших самых близких друзей…

– Зачем?– спросила девушка, и у нее взволнованно забилось сердце: неужели наконец-то он решился…

– Если вы согласны,– тоже волнуясь, проговорил Виленский,– мы объявим о нашей помолвке.

От нахлынувших чувств у Мажаровой перехватило горло.

– Ну вот, слава богу, и сладилось! – радостно воскликнула Вольская-Валуа.– Поздравляю, голубки вы мои!

У Полины Семеновны на глазах выступили слезы. Она чмокнула в лоб племянницу, подумала и то же самое проделала с Виленским.

– Сергей Николаевич, поверьте, Ниночка у нас хорошая. Скромница, преданная, а уж хозяйка будет… Век жить будете да нахваливать.

– Вижу, вижу, уважаемая Полина Семеновна, ведь не мальчик,– скромно ответил Сергей Николаевич.– Мне многого не надо: чтоб любила и понимала…

Он взял Нинину руку и надолго прижал к губам.

– Радость-то, радость какая! – не унималась тетя Поля.– Надо сообщить родителям Нины.

– Безусловно,– сказал Сергей Николаевич.– Очень хочу познакомиться с ними.

– Достойные люди, честное слово,– уверяла Вольская-Валуа.– А что приготовим к торжеству? Куропаток или, может, поросеночка под хреном?

– На ваше усмотрение,– ответил жених, доставая из кармана и раскрывая бумажник.– О расходах не беспокойтесь.

– Нет-нет,– запротестовала Мажарова.– Сережа…– Она осеклась, потому что впервые назвала Виленского просто по имени.

– Теперь всегда называй меня так,– попросил Виленский.– В твоих устах мое имя звучит как музыка…

– Сережа, милый,– уже смелее сказала Нина,– такое событие, такое событие… И при чем тут деньги?!

– Ты ставишь меня в неловкое положение,– строго произнес Виленский.

– А ты поставишь меня в еще более неловкое,– твердо проговорила девушка, отобрала бумажник и засунула ему в карман.– В конце концов, ты мой гость. Вот потом, когда…

Виленский вздохнул, недовольный.

– Не надо дуться! Хорошо?– весело сказала Мажарова.

Виленский улыбнулся и, торжественно оглядев женщин, достал из кармана сафьяновую коробочку.

– Ниночка, разреши в знак нашей помолвки…

Он раскрыл футляр. На черном бархате сверкнуло колечко с зеленоватым граненым камнем.

– Какая прелесть! – вырвалось у Полины Семеновны.– Изумруд?

– Да,– кивнул Виленский, надевая кольцо на палец невесте.– Берег как память. От матери…

– Сразу видно, старинная работа,– сказала Вольская-Валуа.– Камень карата полтора? – продемонстрировала она свои познания в драгоценностях.

– Три,– поправил ее Сергей Николаевич.

Он не выпускал из своих рук Нинину руку, рассматривая ее старое колечко с красными камешками.

– Это тоже неплохо,– поспешила заверить Виленского Полина Семеновна.– Рубины…

– У меня есть бриллиант,– сказал Сергей Николаевич.– Купил в Амстердаме. Правда, не очень дорогой, тысяч двадцать… Но прекрасной огранки… Если ты хочешь, дорогая, я отдам ювелиру, он вставит в это кольцо…

– Что ты, Сережа, такой подарок,– запротестовала было Нина.

– О чем ты говоришь?– покачал головой Виленский, снял с ее руки колечко с рубинами и положил себе в карман.– Ты должна выглядеть как королева… Будешь выглядеть…

Девушка расцвела от счастья.

– Ну, я побежала на работу,– встала она.– Так не хочется расставаться…

– Я буду ждать и считать минуты,– поцеловал ей руку Сергей Николаевич.

Мажарова вышла на улицу. Ей казалось, что все улыбается – прохожие, деревья, дома…

Ей вдруг представились такими ничтожными служба, мелочные заботы и хлопоты, которыми она жила до сих пор.

Увидев очередь на автобус, Нина решила добираться на такси.

По дороге она то и дело поглядывала на подарок жениха. Зеленоватый прозрачный камень переливался всеми своими гранями.

Проезжая мимо салона-магазина для новобрачных, Мажарова проводила глазами витрину, где был выставлен манекен невесты в подвенечном платье и фате.

«Свадебный наряд закажу Фаине Петровне. Самый дорогой!» – решила девушка. И погрузилась в мечты.

И уже не «Волга» с шашечками везла ее по улицам Южноморска, а голубой «Мерседес» Сергея (Виленский говорил, что у него собственный «Мерседес») катил по Калининскому проспекту Москвы. И не на обрыдлую работу она ехала, а на очередной прием в посольстве, где в свете хрустальных люстр общаются почтенные мужчины в смокингах и женщины в дорогих платьях, увешанные драгоценностями. Среди них выделяется блестящая пара – она и Сергей…

– Приехали,– вернул на землю Нину голос шофера такси.

«Ничего,– мысленно говорила себе Мажарова,– скоро кончится эта серая жизнь».

Первым делом она положила в сейф кассы взятые втихомолку деньги и с облегчением вздохнула: теперь все в порядке, тревоги и страхи остались позади.

«Как вовремя подвернулась Крюкова!» – подумала девушка.

Недостающую сумму одолжила ей Полина Семеновна. Тетка подгребла все свои сусеки, как выразилась ради счастья племянницы.

– Тетя Полечка,– заверила ее Нина,– за мной самый дорогой подарок. После свадьбы.

– Ладно, ладно,– отмахнулась Вольская-Валуа.– Для меня главный подарок – твое замужество, твое счастье…

Зачем на самом деле нужны были Нине деньги, она тетке не открыла.

Когда Мажарова показала своей подруге Вере кольцо с изумрудом и пригласила ее на помолвку, та обрадовалась.

– Я так тебе завидую, Нинка, так завидую! Антон все уши прожужжал про Сергея Николаевича… Такой симпатичный. И с положением…

– Значит, ты была у Антоши?– спросила Нина.

– Да… А что?

– Смотри, берегись,– шутливо погрозила ей Мажарова.– Антон известный донжуан в городе.

Вера усмехнулась:

– На что ты намекаешь? Нет, со мной не пройдет…

Когда Вольская-Валуа вела с Сергеем Николаевичем светские разговоры, она незаметно старалась выпытать, сколько у него комнат, где дача, есть ли родня. Близких родственников у Виленского не было. А по поводу квартиры и дачи он сказал:

– Вот приедете погостить, сами увидите. Главное, Полина Семеновна, теперь в доме будет хозяйка…

– Что верно, то верно,– согласилась Полина Семеновна.

Ей льстило, что Виленский говорил с ней запросто и вообще не заносился.

Сергей Николаевич рассказал о своем детстве. Вырос он в семье скромного служащего. Всегда и всего добивался сам. И совсем покорил Полину Семеновну, открыв, что мальчишкой мечтал стать клоуном.

– Признаюсь честно, до сих пор люблю цирк,– сказал он.– Конечно, не так наивно, как в детстве. Понимаю, что чудеса там вовсе не чудеса… Все эти факиры, чудо-богатыри, сгибающие подковы и жонглирующие гирями… Но красочно и празднично…

– Насчет богатырей вы зря,– даже несколько обиделась Вольская-Валуа.

– Полноте,– улыбнулся Виленский.– Подковы и гири наверняка бутафорские…

– Да нет же,– заволновалась Полина Семеновна.– Самые настоящие' Из железа! Уж что-что, а силачи в цирке подлинные. Поверьте мне как ветерану циркового искусства.

– Да?– искренне удивился Сергей Николаевич.

– Я вам говорю! Мне не раз приходилось выступать б одной программе с Жеребцовым. О, это был известный силач! Одно его имя на афише – и в цирке полный аншлаг. Так вот, он поднимал платформу с двумя быками! А это, уважаемый Сергей Николаевич, почти тонна! Как обманешь, если быки живые?

– Но ведь это же за пределами человеческих возможностей!

– Как видите, нет. И потом, тренировка…

– Ну и как же он достиг таких успехов, этот Жеребцов?– поинтересовался Виленский.

– Вот этого я не знаю. Но читала, что в Древней Греции атлеты тренировались так: начинал силач поднимать бычка, как только тот родился. Каждый день. И так до его повзросления. Рос, тяжелел бычок, росла и сила у атлета…

Их беседу прервал приход Антона. Полина Семеновна оставила мужчин одних и поспешила на рынок.

Ремизов долго мялся, прежде чем спросить.

– Сергей Николаевич, Нина вам ничего не говорила по поводу меня?

– Говорила,– кивнул Виленский.– Хотите в столицу?

– Есть такая мечта,– скромно потупился Антон.

– И правильно! – похвалил Сергей Николаевич.– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом… Но вы, если говорить честно, не рядовой певец, поверьте…

– Вы так считаете?– взволнованно спросил солист «Альбатроса».

– Я слышал столько различных шансонье. И наших, и зарубежных… У вас талант, Антон. И вы имеете полное право рассчитывать на признание.

– А вот приходится развлекать пьяную публику! – в сердцах произнес Ремизов.

– Ну, этого стыдиться не надо,– подбодрил его Виленский.– Наш известный композитор Раймонд Паулс тоже начинал играть в ресторане. А теперь? Звезды эстрады почитают за честь исполнить каждую его новую песню.

– Это точно, что он начинал в ресторане?– удивился Ремизов.

– Раймонд мне сам рассказывал. И о своих мытарствах, и как нелегко было пробиться…

– Ну, наверняка у него была рука где надо,– вздохнул солист «Альбатроса».– А у меня, увы, никого…

Виленский некоторое время размышлял, потом сказал:

– А вы знаете, я могу поговорить с приятелем. Он на Центральном телевидении играет далеко не последнюю роль…

– Сергей Николаевич,– взмолился Антон,– если вам не трудно…

– Надо тебе помочь, надо,– как бы сам себе сказал Виленский.– Кто-то хорошо заметил, кажется, Эренбург. Таланты надо поддерживать и бережно растить, а серость сама себе пробьет дорогу… Вот что, дружище,– похлопал он Ремизова по плечу,– чтобы этот разговор не остался втуне, скажи Роберту Ивановичу, чтобы он обязательно напомнил мне в Москве о тебе. Пусть теребит, не стесняется, так и передай…

– Непременно, Сергей Николаевич,– захлебываясь от счастья, проговорил Антон.– Непременно скажу. Роберт Иванович и сам считает, что мне нужно расти… Вы не можете себе представить, как я благодарен вам… Спасибо, от всей души спасибо!

– Благодарить будешь, когда переберешься в Москву,– улыбнулся Виленский.– Только не забудь пригласить на свой первый сольный концерт в столице…

– Да я… Я… Я! – Солист «Альбатроса» не находил слов благодарности.

От Виленского он улетел буквально на крыльях надежды.

Весь дом обсуждал известие, что у Мажаровой состоится помолвка. Сведения эти распространила Крюкова, хотя Полина Семеновна сообщила ей о предстоящем событии «по секрету». То, что помолвка действительно будет иметь место, красноречиво подтверждали запахи жаренья и варенья, доносящиеся из квартиры Мажаровых.

Вольская-Валуа несколько раз выходила из подъезда и возвращалась на такси с набитыми сумками, что не ускользало от любопытных глаз жильцов дома на Молодежном проспекте.

Антон Ремизов тоже принял участие в подготовке торжества. Привез на машине массу цветов, сбегал за минеральной водой и вообще выполнял различные поручения Полины Семеновны.

– Тетя Поля, хочу предложить вам одну идею,– обратился он к Вольской-Валуа.– Так сказать, сюрприз для Сергея Николаевича и Нины.

– Интересно, какой?– загорелась Полина Семеновна.

– Представляете, садятся гости за стол, объявляется помолвка… И тут раздается свадебный марш Мендельсона… Каково?

– Так его все играют в подобных случаях,– несколько разочарованно произнесла Полина Семеновна.

– Соль вот в чем,– хитро улыбнулся Антон.– Исполнять марш будет наш ансамбль! Ребята заранее спрячутся в этой комнате.– Ремизов показал на дверь спальни.– И в нужный момент…

– Здорово! – воскликнула Вольская-Валуа, уразумев, в чем дело.– Помолвка с оркестром! Масштаб и красиво! Ну, Антоша, ну, молодчина! Хорошо придумал…

– Шикарно, не правда ли?– сказал польщенный солист «Альбатроса».– Так я побежал? Инструмент надо привезти, аппаратуру…

– Беги, милый, беги,– напутствовала его Полина Семеновна.

– Только смотрите не проговоритесь,– попросил Ремизов.

Вернулся он с двумя парнями из ансамбля. Они перетащили в спальню свою электромузыкальную экипировку и при помощи Полины Семеновны замаскировали ее.

– До вечера,– сказал уходя Антон.

То и дело звонила Нина. Ее обещали отпустить с работы на пару часов раньше, но надо было еще побывать в парикмахерской.

– Не волнуйся, голубушка,– успокоила Полина Семеновна племянницу.– Делай свои дела, справлюсь без тебя. У меня, считай, почти все готово.

– А где Сережа?

– Как ушел с утра, так до сих пор не появлялся и не звонил.

Хотя Полину Семеновну и подмывало рассказать Нине, какой сюрприз приготовил Антон, она все же сдержалась.

Только Вольская-Валуа успела положить трубку, как раздался звонок в дверь. Пришел Виленский с Зайцевым. Сергей Николаевич был озабочен.

– Полина Семеновна, дорогая,– сказал он, когда они прошли в комнату,– я так расстроен, прямо слов не нахожу…

– Что случилось?– встревожилась Вольская-Валуа.

– И почему я не могу жить и поступать, как все простые смертные?– продолжал в сердцах Виленский, набирая номер рабочего телефона Нины.– И мне же еще завидуют! Смешно!… Алло,– сказал он в трубку,– будьте добры Мажарову… Спасибо… Ниночка, ты? Хорошо, что застал… Понимаешь, ангел мой, я срочно должен вылететь в Москву… Если бы я мог задержаться! Лечу спецрейсом. Самолет через пятьдесят минут… Когда освобожусь? К сожалению, не знаю… Конечно, в силе! Да, люблю… Как только покончу с делами, тут же назад, в Южноморск. И заберу тебя насовсем в Москву… Прости, любимая, ждет машина… Целую!

Он подошел к Полине Семеновне и, приложив руку к сердцу, грустно произнес:

– И вы простите меня.– Виленский развел руками: – Увы, я не принадлежу себе…

– А как же помолвка?– растерянно, упавшим голосом спросила Вольская-Валуа.– Гости, стол…

– Считайте, я буду среди вас.– Виленский обнял Полину Семеновну за плечи.– Всем своим существом!… Поднимите бокалы за наше с Ниночкой будущее счастье…

– Сергей Николаевич,– осторожно напомнил Зайцев, показывая на часы.– Самолет могут задержать на пять-десять минут, но не больше…

– Едем, сейчас едем,– кивнул Виленский.– Не огорчайтесь, Полина Семеновна, мы в Москве такой пир закатим! А сегодня от моего имени поблагодарите всех тех, кто придет в этот дом. И запомните: помолвка не отменяется. Ни в коем случае!

Полина Семеновна понимающе кивнула.

Виленский на прощанье обнял тетку невесты и расцеловал ее в обе щеки.

– Не знаю даже, как вас благодарить,– сказал он прочувствованно.-З а все, за все! И не говорю «прощайте»… До самого скорого!

Полина Семеновна поцеловала его в лоб, попрощалась с Зайцевым и, как только захлопнулась дверь, бросилась к окну.

Виленский с референтом сели в длинный черный лимузин. Машина тут же сорвалась с места…

Вечером, в назначенный час собрались гости. Нина была в новом вечернем платье. Сели за стол. Рядом с невестой символически был поставлен стул, а на стол – прибор для временно отсутствующего жениха. Торжественно прошло по задуманному плану (правда, без ремизовского сюрприза). Внезапный вызов Сергея Николаевича в Москву для выполнения спецзадания в какой-то степени даже придал всему этому элемент значимости и необычности…

Когда Игорь вернулся со вступительного экзамена по математике и рассказал матери, что там произошло, Валентина Павловна не удержалась и поспешила к Мажаровым.

– Я ваша должница на всю жизнь! – облобызала она Нину.

– Сдал, да?– порадовалась вместе с соседкой девушка.

– Только благодаря вашему жениху! – воскликнула Валентина Павловна.– Но сколько пережил мой мальчик за каких-то полтора часа! Кошмар! События развивались прямо-таки драматически…

– Ну да?– охнула Мажарова.

– Нет, вы только послушайте,– продолжала Крюкова.– Значит, берет Игорек билет. Труднейшие вопросы. И задача черт знает какая сложная. Игорь садится готовиться к ответу. Волнуется – ужас!

– А вы его предупредили?– перебила соседку Нина.

– Что вы, зачем это! Не дай бог проговорился бы ненароком другим абитуриентам!… Так вот, потеет он над задачей… Тот самый Гаврилов несколько раз подходил к нему, стоял, смотрел, что мальчик делает. Манера у него такая. Следит, чтобы не пользовались шпаргалками.– Валентина Павловна вытерла платочком вспотевшие ладони – так она до сих пор была взволнована.

– А дальше?– нетерпеливо спросила Мажарова.

– Короче, задачу Игорек до конца так и не решил…

– Как это?

– Говорит, заклинило… А все уже ответили. Он один сидит в аудитории… В это время профессора Гаврилова вызвали к ректору… Экзамен принимают двое, понимаете? И тот, другой экзаменатор, тот, что помоложе, говорит: хватит, мол, думать, иди отвечать… Ответил Игорь на первый вопрос, подает решение задачи. И вы представляете, экзаменатор ставит Игорю двойку…

– Двойку? – ужаснулась Нина.

– Самую натуральную!… Тут возвращается профессор Гаврилов и спрашивает: ну как? Игорь сквозь слезы ответил, что завалил. Гаврилов взял листок с решением задачи… Ну а дальше – как в сказке… Гаврилов сказал, что хотя Игорь и не завершил задачу до конца, но нашел очень оригинальное, смелое решение… Представляете? И собственной рукой переправил двойку на пятерку!… Все говорят что с Гавриловым такого еще не бывало! – Крюкова подмигнула Нине.– Но мы-то знаем, в чем дело! И какой аргумент нашел, а? Вот что значит звонок ректору от самого Сергея Николаевича!

– Ну и хорошо,– сказала со вздохом облегчения Мажарова.– Главное, все закончилось благополучно.

– Не то слово! Прекрасно! А ведь на математике отсеялось больше половины абитуриентов!… Ниночка, милая, пойдемте к нам! Это событие необходимо как-то отметить…

– Я бы с удовольствием,– сказала Мажарова,– но жду звонка от Сергея.

– Передайте ему от меня самый сердечный привет! Вы не можете себе представить, как я благодарна ему. Я же мать!

– Будем надеяться, что и остальные экзамены Игорь сдаст на «отлично».

– Я теперь не сомневаюсь в этом.– Валентина Павловна многозначительно посмотрела на Мажарову и вдруг хихикнула:– Вашими молитвами.

Нина допоздна просидела возле телефона, но звонка из Москвы так и не было.

Виленский не позвонил ни на следующий день, ни на третий, ни на десятый. С тех пор, как его вызвали внезапно в столицу, от Сергея Николаевича не было никакой весточки. Но Нина ждала. Ждала на работе, ждала дома, никуда не отлучалась по вечерам.

Полина Семеновна первое время говорила:

– Нечего изводить себя. Смотри, на кого ты стала похожа: похудела, глаза провалились… Ты должна быть в форме! Пойди погуляй, отвлекись.

Но Мажаровой казалось, что, стоит только отлучиться, и именно в этот момент позвонит Виленский.

Шли дни, а от жениха не было ни слуху, ни духу.

Вольская-Валуа начала потихоньку ворчать:

– Хоть бы открыточку прислал… Всего два слова…

Теперь, отправляясь в магазин или на рынок, она все чаще вздыхала, говоря при этом:

– Пора бы Сергею объявиться…

Это был намек на то, что с деньгами у обеих было весьма туго: помолвка потребовала солидных расходов.

А когда Нина в день получки вернулась совсем пустая (зарплата ушла на покрытие долгов), Вольская-Валуа не сдержалась:

– Обижайся не обижайся, а мне все это не нравится. Так порядочные люди не поступают… Ел, понимаешь, на наш счет, пил, а…

– Что за мещанские разговоры! – перебила возмущенно тетку Нина.– Вы не имеете права!

– Имею! – в свою очередь перебила племянницу бывшая наездница.– Может, у него и бешеные деньги, а я тебе последние отдаю! Он, поди, сейчас икру трескает, а мы с тобой на макаронах сидим, копейки считаем!… Мог бы, между прочим, подкинуть, когда уезжал…

– Так ведь Сережа предлагал, но я отказалась… Я же вам рассказывала…

– Тоже мне гордячка нашлась! – фыркнула Вольская-Валуа.

– А кто меня учил: не мелочись? На такого жениха надо, мол, поставить все, что есть! Кто, а?– упрекала тетку Мажарова.

– Ладно, ладно,– несколько поостыла та.– Чего теперь говорить… Я тебя не попрекаю. Просто обидно: лезешь из кожи вон, хочешь как лучше, и обязательно что-то помешает… Ну хоть бы он еще на недельку задержался! Ей-богу, сделала бы все, чтобы вы уехали уже вместе… В загсе провернули бы быстренько. С его-то положением…

Разговоры о деньгах больше всего мучили Мажарову. И ведь речь шла о такой ничтожной сумме по сравнению с тем, что ее ожидало, когда она выйдет за Виленского. Дни, проведенные с Сергеем Николаевичем, вспоминались Нине как волшебный сон. Все было так легко и красиво – рестораны, прогулки, наряды…

«До чего же мы рабы ничтожных бумажек! – с отчаянием думала девушка.– Надо жить так, чтобы не они властвовали над нами, а мы над ними… Так говорил и Сережа».

Но как обрести эту желанную свободу, эту власть, Нина не знала. Но хотела. И ради этого была готова на что угодно.

Как-то забежал Антон. Первые слова его были:

– Что слышно от Сергея Николаевича?

– Он очень занят, Антоша,– неопределенно ответила Мажарова.– Но скоро освободится…

Ей было неловко признаваться, что жених пока ничем не дал знать о себе.

– Мне ничего не передавал?

– Господи,– раздраженно сказала Нина.– Человек только-только уехал, а ты…

– Понимаю, старуха, понимаю,– смутился Ремизов.

– Это сказка скоро сказывается, а дело…– назидательно произнесла Мажарова.

– Извини, Нинон,– виновато произнес Ремизов.– Просто все здесь уже вот так осточертело! – Он чиркнул рукой по горлу.– Я взял и послал подальше…

– Кого?

– Ансамбль.

– Уволился?– удивилась Нина.

– Ну… Пусть кто-нибудь другой поет для пьяных рож… Понимаешь, неделю назад какой-то тип заказывал одну песню за другой. Я, не щадя голоса, все исполнял, все его прихоти. А он, подлец, кинул мне всего рубль! Это было последней каплей… Нет, Антон Ремизов создан для более высокого полета, чем «Альбатрос»…

Бывший солист ансамбля улыбнулся своей шутке.

– А как у тебя с Верой? – поинтересовалась Мажарова.

– Да ну ее,– отмахнулся с гримасой Ремизов.– Рабоче-крестьянская кровь… Отсталая девица! Говорит, сначала распишемся… А на кой черт козе баян? Тоже мне богатство!

– Ясно,– усмехнулась Нина.– Не обломилось…

– Я даже рад. Свяжись с такой – крови попортишь ого-го!… Ну, чао, старушка!

– Приветик.

– Если будет какой сигнал от Виленского…

– О чем речь, Антоша! Тут же звякну,– заверила его Мажарова.

Юрий Алексеевич Крюков позвонил домой в день, когда в университете вывесили списки прошедших по конкурсу абитуриентов. Трубку взяла Валентина Павловна.

– Ну как, Валюша?– взволнованно спросил кандидат наук.

– Все хорошо, Юлик,– ответила спокойно и с достоинством жена.– Наш Игорь – студент! Да, да! Сама приказ читала…

У Юрия Алексеевича вырвалось какое-то нечленораздельное клокотание, потом он, справившись с нахлынувшей радостью, произнес:

– Ну что, мать, кто был прав? Я ведь говорил, что наш сын пройдет! И без всякого блата!

– Посмотрела бы, как ты сейчас пел, если бы не я,– усмехнулась Валентина Павловна.

– Валентина! – раздался в трубке строгий голос Крюкова.– Ты была у Журавского? Отвечай!

– Успокойся,– сказала жена,– у Журавского я не была. И вообще ни к кому в университете не обращалась…

Она решила ничего не говорить мужу. Во всяком случае, пока.

– Ну, слава богу,– вздохнул с облегчением Юрий Алексеевич.– Позови Игоря.

– У приятеля.

– Когда придет, поздравь от моего имени. Это же надо, еще вчера под стол пешком ходил, а сегодня – студент!

– Между прочим,– не удержалась от выговора мужу Валентина Павловна,– мог бы поздравить лично. Как все нормальные отцы. Хоть бы на недельку вырвался. Сын-то поступает в университет не каждый день…

– Валюша, тут у нас такая запарка!…

– А когда у тебя ее не было?– вздохнула Крюкова.– Скоро ждать из командировки?

– Одному аллаху известно. Работы на полмесяца…

Валентина Павловна знала: если Юлик говорит полмесяца, значит, на весь месяц, не меньше.

Вечером того же дня она пригласила в гости Мажарову, и вручила ей еще четыре тысячи, за сына.

– Рада, что смогла помочь,– скромно сказала девушка.

Крюкова стала расспрашивать о Виленском.

– Сережа настаивает, чтобы я ехала к нему,– сказала Мажарова.

Не открывать же соседке, что от жениха нет никаких вестей.

– А вы?

– Думаю перебраться в Москву только после того, как мы распишемся,– ответила Нина.

– Тоже правильно,– одобрила Валентина Павловна.– Надо ехать в качестве законной жены…

К Нине снова вернулись спокойствие и уверенность. Добрая тень Виленского приютила, спрятала ее от палящих лучей действительности.

– Ниночка,– вдруг страстно обратилась к ней соседка,– вы помогли мне один раз, так посодействуйте и во второй!

– Смотря в чем,– осторожно ответила Мажарова.

– Измучилась я,– жалобно произнесла Валентина Павловна.– Сами знаете, мы ютимся трое в одной комнатке. А ведь муж – кандидат наук, имеет право на дополнительную площадь. По закону! Да и Игорьку теперь нужна отдельная комната… Если бы вы взялись… Я имею в виду Сергея Николаевича… Попросите еще один раз. Его звонок председателю горисполкома – и вопрос будет решен… Ведь мы давно стоим на очереди. Другие получают, а мы…– Она махнула рукой.

– Что вы, Валентина Павловна! Квартиры-это очень сложно,– сказала Нина.– Да и сейчас за это строго…

– В университет тоже было нелегко, однако…– Крюкова многозначительно посмотрела на девушку.– Только один звонок председателю…

– Звонок,– хмыкнула Нина.

– Я понимаю, что труднее…

– А риск?

– Чем больше риск, тем больше благодарность.– Валентина Павловна вышла и вернулась с пачкой денег.– Аванс.

Мажарова завороженно смотрела на внушительную стопу купюр.

«Боже мой! – мелькнуло у нее в голове.– Вот она, свобода!»

– Поверьте, вы совершите доброе дело,– словно издалека доносился до Нины голос Валентины Павловны.– Осчастливите троих людей…

– Ладно,– выдавила из себя Мажарова; ей казалось, что эти слова произнесла не она, а кто-то другой.– Какую вы хотите?

– Трехкомнатную, конечно же! – оживилась Крюкова.– И, если можно, поближе к центру…

– Постараюсь…

– А на Сиреневой набережной?– выдохнула Валентина Павловна.– Ну, в девятиэтажке?

…Когда Мажарова вернулась к себе, Вольская-Валуа молча протянула ей телеграмму. В ней сообщалось, что через день приезжает Михаил Васильевич, дядя Нины…

– Ну, тетя Поля,– с сожалением вздохнула девушка,– лафа кончилась… Завтра придется перебираться в общежитие…

Дело в том, что эта квартира не принадлежала ни ей, ни ее родителям.

Родилась и выросла Мажарова в небольшом городке Павловске, неподалеку от Южноморска. Тихое провинциальное захолустье часто рождает обывателей или мечтателей. Нина относилась ко второй категории. Она всегда пребывала в грезах о чем-нибудь необыкновенном. В детстве – о славе киноартистки. И непременно знаменитой. Затем, когда подросла и окончила школу,– о жизни в большом городе с огромными домами и вереницами автомобилей. Идеалом для нее был Южноморск с его пестрой публикой и праздничным духом. Она ездила туда поступать в институт, но с треском провалилась, так как в школе училась средне. В ее родном Павловске было одно-единственное учебное заведение – финансовый техникум. Пришлось идти туда.

После техникума наступили будни – работа на старенькой фабрике и дом. Единственное увлечение – мечты. Теперь уже о блестящем муже – капитане дальнего плавания, крупном ученом, космонавте. Пищу для грез давал телевизор. Но у них в Павловске не было моря, отсутствовали крупные предприятия, а космодром находился за тысячи километров.

Местным женихам Нина отказывала. Постепенно претенденты иссякли. Годы уходили. И вот Нина решилась сама поехать в Южноморск: не придет же гора к Магомету.

В Южноморске, помимо тети Полины, родной сестры отца, жил еще один родственник – двоюродный дядя. Тоже Мажаров. Он приходился отцу Нины двоюродным братом.

Дядя, Михаил Васильевич, был человек суровый и родню не очень жаловал. Его поглощала единственная страсть – красивые, дорогие, старинные вещи. Деньги Михаил Васильевич имел. И немалые. Считай, полгорода ходило с его зубными протезами. Дантист он был, надо сказать, отличный, клиентуры хоть отбавляй.

Эта страсть разделила Михаила Васильевича не только с дальними, но и с ближайшими родственниками. Когда была жива жена, семья еще как-то держалась. Но с ее смертью дети дантиста – дочь и сын,– повзрослев и встав на ноги, постарались уехать от скупердяя-отца подальше. И общались с ним лишь посредством редких писем да телеграмм по случаю дня рождения.

Приезд Нины в Южноморск не стал желанным подарком для дяди. Надо было помогать девушке с устройством, предоставить хотя бы временное жилье. Михаил Васильевич болезненно воспринимал любое постороннее вторжение в его жизнь, а еще больше – в квартиру-музей.

Полина Семеновна взяла его в оборот. Брюзжа и ворча, дантист устроил так, что Нину по лимиту приняла на вновь построенный завод химического волокна (его директор сверкал прекрасной вставной челюстью, сработанной Михаилом Васильевичем), прописали и дали место в общежитии. Но работала она не у станка (заводу выделили лимит только для рабочих), а в бухгалтерии. Дядя попросил…

На несколько месяцев в году – в самую жару – Мажаров был вынужден оставлять весь свой антиквариат на попечение Полины Семеновны: с какого-то времени у зубного протезиста стало пошаливать сердце, и врачи настоятельно советовали уезжать летом в более северные широты. С июня по август он проводил в Карелии, где теперь постоянно снимал домик возле озера.

Тетке было скучно и боязно одной в таких апартаментах. Да еще в городе произошло несколько квартирных краж, слухи о которых с неизменными преувеличениями распространились по всему Южноморску. Поэтому Вольская-Валуа попросила племянницу пожить вместе с ней у дантиста, что та с удовольствием и сделала.

И вот теперь хозяин ехал из Карелии домой.

Свое возвращение в общежитие Мажарова отметила вечеринкой, на которую пригласила девчат из других комнат. И даже комендант, суровая и строгая Раиса Егоровна, согласилась заглянуть к Нине на огонек, чего с ней никогда не случалось. Все только потому, что в общежитии знали, чья Мажарова невеста.

Но ни восхищение подруг, ни почтительное отношение коменданта не радовали Нину. Переезд в общежитие с его казенным бытом, мебелью, общей кухней и душем еще больше обострил тоску. Ожидание становилось невыносимым.

Единственное, что не беспокоило,– это деньги. Из тех, что так нежданно-негаданно свалились, можно сказать, с неба, она отдала долги, расплатилась с тетей Полей, и еще осталась порядочная толика.

Чтобы поддержать репутацию будущей жены влиятельного и состоятельного человека, Мажарова не скупилась на затраты. И деньги таяли день ото дня. Такая уж особенность у денег. Тем паче – у шальных. Они, как магнит, притягивают людей, подобных Фаине Петровне.

Спекулянтка скоро проторила дорожку к Нине и в общежитие. Девушка не могла отказать ей: во-первых, неудобно, во-вторых, та еще могла ей пригодиться (и, по мнению Нины, в недалеком будущем), в-третьих, Фе Пе приносила вещи, которые соблазнят кого угодно.

И вообще лихорадка приобретения захватила Мажарову. Ей казалось, что уже сами вещи делают человека значительным, возвышают над другими.

Появление дорогих нарядов, роскошного заграничного магнитофона, умопомрачительной зажигалки (девушка начала курить, считая это признаком светскости) и других безделушек она объясняла Вере, с которой жила в одной комнате, тем, что родители выдали ей деньги на приданое.

Ах, эта Вера…

Все ей расскажи, объясни, растолкуй. Особенно нервировало Мажарову, когда Вера поднимала вопрос о Виленском.

Действительно, тянулись дни, недели, а Сергей Николаевич все не ехал. Нине казалось, что девчонки втихомолку уже посмеиваются над ней (и правда, кое-кто судачил по этому поводу, а тут еще ближайшая подруга с расспросами. Нервы у Нины были на пределе.

Как-то у них с Верой произошел разговор, окончившийся ссорой.

– По-моему, так поступать, как твой Сергей, нельзя…– начала Вера.

Начала без всякого желания обидеть подругу и даже наоборот – из чувства сострадания.

– Значит, занят,– отрезала Мажарова.

– Так невеста же…– продолжала Вера.– Я просто удивляюсь… В книгах вон пишут, как влюбленные бросают самые важные дела, а раньше из заточения, из крепостей бежали, чтобы только увидеть любимую…

Вера обожала книги и фильмы про рыцарей, мушкетеров и прочих романтических героев. Она собирала макулатуру и таскала на приемный пункт ради томиков Дюма, которыми зачитывалась по ночам.

– А может, он за границей! – не сдавалась Нина.– И не имеет права давать о себе знать!

– Прямо уж! – возразила Вера.– Моей тете муж даже из Антарктиды звонил. По радиотелефону. Из Антарктиды! А это на другом конце планеты…

– Ну что ты пристала?– взвилась невеста Виленского.– Как пиявка, ей-богу!

– Просто дико… Чтобы в наше время всемирной коммуникации…– вставила было Вера только что вычитанное в газете слово.

Но Мажарова рыкнула на нее:

– Заткнись! Завидно, так и скажи!

– Что, что?– опешила Вера.

– Ну какие у тебя кадры?– презрительно скривилась Нина.– Один – шоферюга, другой – слесарь… Ты просто бесишься от зависти…

– Зато честные! – выкрикнула Вера, покраснев от обиды.

– Что ты имеешь в виду? – многозначительно прошипела Мажарова.

– А то… Может, твой Виленский – мошенник!– запальчиво ответила Вера.– Увидел, в какой квартире и обстановке ты живешь, вот и… А как узнал, что ты общежитская…

– Как ты смеешь! – Нина даже ногой топнула.– Сергей Николаевич… Сергей Николаевич…– Она задохнулась и некоторое время молчала, гневно глядя на соседку по комнате.– Да он сам имеет денег дай бог!… И вот какое кольцо подарил! – ткнула Нина под нос подруге подарок жениха.– И не забывай, Сережа – член коллегии!…

– По телевизору тоже показывали одного,– усмехнулась Вера.– Выдавал себя за генерала. А сам столько женщин обманул, что не сосчитать… Предлагал руку и сердце, потом обирал их – и поминай как звали… Судили голубчика, десять лет дали…

Это было последней каплей. Мажарова бросилась на Веру с кулаками, та завизжала и выскочила в коридор. Нина бросилась на кровать и разрыдалась: слова подруги разбередили в девушке ее же сомнения, которые с недавних пор не давали ей покоя.

«Нет-нет,– отгоняла их от себя Нина.– Ведь он жил не где-нибудь, а в «Прибое»! Даже сам директор гостиницы вытягивался перед ним!… А личный референт Зайцев? А восточный шейх со слугой? Генерал, который бегал для Сергея за спичками? В конце концов, звонки министра из Москвы?…»

Она вспомнила, как Виленскому было все легко и доступно – прогулки на яхте, билеты на концерт Пугачевой, места в оперном театре и многое другое, что простым смертным дается с превеликим трудом. Нина постепенно успокоилась. Сергей Николаевич есть Сергей Николаевич, могущественный, влиятельный, богатый. И он вернется к ней. Непременно вернется. А Верке просто завидно…

Несколько дней они не разговаривали друг с другом. Вера не выдержала, попросила прощения, и мир кое-как восстановился.

А тут случилось такое…

Беря «аванс» у Крюковой под обещание помочь в получении квартиры, Нина была уверена, что дело это каким-то образом удастся со временем уладить. Расчет, в основном, строился на замужестве. Она не сомневалась, что богатый и всесильный Виленский выручит в любом случае – или поможет семье кандидата технических наук въехать в вожделенную квартиру, или она вернет Валентине Павловне деньги.

Дом на Сиреневой набережной заложили в конце прошлого года. И хотя коробка здания была уже готова, ничто не предвещало быстрого окончания остальных работ. Всякая там окраска, оклейка, настилка… Строителей в газете ругали. Не сдавали они объекты в срок, и все тут.

Да что далеко ходить за примером: жилой дом для их комбината строили три года, а потом еще год устраняли недоделки после сдачи. А жильцы, получив ордера, въехали еще лишь через восемь месяцев – не ладилось то с водоснабжением, то с канализацией…

Обещая настырной Крюковой трехкомнатную квартиру на четвертом (непременно!) этаже, с лоджией на море (разумеется!), Нина была спокойна – развязка наступит еще не скоро. К тому времени она будет женой члена коллегии.

Однако Мажарову подвели. И кто бы мог предполагать – все те же склоняемые на все лады строители!

Оказывается, в той самой башне-девятиэтажке на Сиреневой набережной проходил конкурс лучших бригад отделочников, собравшихся со всей области. Так что дом сдали со значительным опережением графика и на оценку «отлично».

Об этом невесте Виленского радостно сообщила заявившаяся в общежитие Крюкова.

– Ниночка, вы не можете себе представить, какая чудная квартирка! Я только что оттуда!

– Какая квартирка?– переспросила ошеломленная девушка.– Откуда оттуда?

И Валентина Павловна рассказала ей, что ходила смотреть свое будущее гнездышко (найти его не составило труда: один подъезд, а на четвертом этаже всего одна трехкомнатная квартира). Поведала и о соревновании отделочников, и о досрочной сдаче.

– Вы знаете, у нас прекрасные соседи,– возбужденно продолжала Крюкова.– Директор гастронома, дочь генерала, очень милая молодая женщина. Она была так рада познакомиться со мной… Но я-то знаю почему…

– Уже въезжают?– выдавила из себя Мажарова, чувствуя, что у нее холодеет под ложечкой.

– Ну да! Выдают ордера,– ответила жена кандидата наук.– Вот я и пришла посоветоваться: подождать, когда вызовут в горисполком, или пойти завтра к председателю…

– Нет-нет! – вырвалось у девушки.– Я сама… Узнаю и… И тут же сообщу вам.

– Понимаю, понимаю,– согласно закивала Валентина Павловна.– Зачем лишний раз афишировать? День-другой не имеет значения… Столько ждали, так чего уж…

Нине кое-как удалось выпроводить Крюкову. Уходя, та сказала:

– Скоро из командировки возвращается мой Юлик. Представляете, какой его ждет сюрприз!…

«Это конец!» – оборвалось все внутри Мажаровой, когда за соседкой дяди закрылась дверь.

Ну сколько можно потянуть? Самое большее – неделю. И то вряд ли. Эта настырная баба не успокоится, будет надоедать, непременно опять пойдет проведать свое «гнездышко». А дом заселяется. И где гарантия, что уже завтра не въедут в ту квартиру настоящие хозяева? И тогда…

От этого «тогда» Мажарова пришла в ужас.

«Что делать? Боже мой, что же делать?– лихорадочно билось в голове.– Единственный выход – возврат Крюковой «аванса»… И сказать, что с квартирой сорвалось. Но где взять такую сумму?»

От денег, которые были недавно у девушки, остался, как говорится, один пшик.

Первой мыслью было – продать все! И наряды, и вещи, которыми так щедро снабдила ее Фаина Петровна. Но когда Мажарова стала предлагать их подругам, то поняла, девчонкам из общежития это не по карману. Да и на самом деле Фе Пе, мягко выражаясь, хорошо попользовалась Нининой широтой: Мажарова, оказывается, переплачивала спекулянтке в три-четыре раза. Даже избавившись от всего, не набралось бы и трети нужной суммы.

Тогда девушка перебрала всех, кто мог бы ее выручить.

Тетка? У Полины Семеновны на книжке не было и пятисот рублей…

Дядя? У того снега среди зимы не выпросишь, не то что рубль…

Антон? С тех пор, как Ремизов бросил ансамбль, он сам крепко сел на мель…

Подумала Нина и о родителях. Ей стало еще тоскливее и страшнее…

Мать всю жизнь была учительницей. В последнее время ее замучил радикулит, и все же она не шла на пенсию, считала своим долгом помогать дочери. У нее болела душа за Нину, которая до сих пор так и не устроила свою семейную жизнь. Слала дочери то на новое платьишко, то на туфлишки…

Отец… Тихий, незаметный человек. В отличие от двоюродного брата-дантиста, его никогда не интересовали деньги. Он проработал в маленькой местной типографии наборщиком около сорока лет, не заработав не только на антиквариат – в доме не было приличного мебельного гарнитура… Какие уж там сбережения…

«За что, за что они должны получить такой жестокий удар?– терзалась Нина.– Единственная дочь – в тюрьме! Из-за кого? Из-за этой противной Крюкихи! Подавай ей, видишь ли, роскошную квартиру в центре! Может, она еще захочет, чтобы ее муженька пристроили в Москве? Министром?»

Ах, как сладко, когда есть на кого обратить ненависть! Тогда и отчаяние переносится легче…

Промучившись пару дней, Мажарова пришла к выводу: почему, собственно, она должна возвращать Крюковой деньги? Почему?

Нина припомнила наставления Вольской-Валуа, которая учила: если хорошенько поразмыслить, то даже из безвыходной ситуации можно найти выход.

Валентина Павловна эти два дня не жила – она пребывала в золотисто-розовом сне. Наконец-то ее мечта сбывалась. Жить в новом доме на Сиреневой набережной – это уровень! Престижно! Ни один из их знакомых не мог даже и подумать об этом…

Крюкова обошла все мебельные магазины. И уже твердо знала, в какой комнате что будет стоять. В столовой – очень милый гостиный гарнитур югославского производства. Не полированный, но с резьбой! Крик моды! Для спальни, по ее мнению, вполне подходила финская мебель. Темных тонов. Игорьку тоже имелось что купить. Не дорого, но со вкусом.

Проинспектировала Валентина Павловна и магазины тканей, ковров, посуды. Мысленно прикидывая, во что обойдется оборудование будущих апартаментов, она понимала: денег, оставшихся от полученного наследства мужа, не хватит. Но были ведь родные, друзья. Одолжат. А отдавать… Что ж, теперь она заставит Юлика поскорее закончить докторскую, опубликовать, наконец, монографию, которую он никак не отнесет в издательство. И вообще убедит его, что пора уже занять такой пост и положение, на которое ее муж имеет полное право.

Крюкова верила: с переездом в девятиэтажку жизнь их должна перемениться коренным образом.

Ее так распирало, что она не выдержала и похвасталась перед соседкой. Потом, засев за телефон, обзвонила кое-кого из приятельниц, сообщив, что на днях получит квартиру. Когда ее спрашивали, где именно, она с гордостью отвечала, что на Сиреневой набережной. Приятельницы охали, поздравляли, а Валентина Павловна торжествовала, радуясь произведенному эффекту.

Во время одного из таких телефонных разговоров раздался звонок в дверь. Долгий и настойчивый. Крюкова открыла и, когда увидела на пороге Мажарову, невольно отшатнулась: на Нине, как говорится, лица не было.

– Вы одна? – бледными дрожащими губами произнесла девушка.

– Да… А что случилось?– У Валентины Павловны нехорошо екнуло в груди.

– Не звонили? Не приходили?…– чуть слышно спросила Мажарова, которая, как было видно, еле стояла на ногах от какого-то необычайного волнения.

– Кто должен был звонить?… Прийти?…

Мажарова вошла и прислонилась к закрытой двери.

– Все… Все пропало…– выдавила она из себя, и от беззвучных рыдании у нее задрожал подбородок.

Крюкова подхватила ее под руки, дотащила до дивана.

– Как я могла согласиться! Зачем мне надо было связываться?– обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, причитала девушка.

Валентина Павловна бросилась на кухню и принесла стакан воды с валерьянкой.

– Объясните, ради бога, что случилось?– спросила она, с трудом заставив Нину проглотить лекарство.

– Ужас… Ужас…– бормотала Мажарова.– И все из-за вас! – Она метнула на Крюкову гневный взгляд.– Арестовали!…

– Сергея Николаевича?– воскликнула Валентина Павловна, невольно опускаясь на диван рядом с девушкой.

– Нет-нет! Сережа еще не знает! – замахала руками Нина.– Скажите честно, вы никому не проболтались про квартиру?

Крюкова так и обмерла: буквально две минуты назад она вела беседу именно об этом.

Видя ее замешательство, Мажарова повторила настойчивее:

– Умоляю, скажите правду!

– Ну что вы, Ниночка… Я же понимаю… Конфиденциально, так сказать…– залепетала Валентина Павловна.

– Значит, никому? – пристально посмотрела ей в глаза Нина.

Крюкова как-то нерешительно покачала головой.

– Да ведь все ваши соседи уже знают! – возмущенно сказала Мажарова (эту информацию она получила от Вольской-Валуа).

Валентина Павловна совсем растерялась. Помявшись и поерзав на диване, она наконец призналась:

– Понимаете, намекнула одной знакомой… Вскользь и неопределенно… Но поверьте!– схватила она Нину за руку.– Это надежный человек. Ближайшая моя…

– Я так и знала! – выкрикнула Мажарова, вырвав свою руку от Крюковой.

Она откинулась на спинку дивана и долго сидела молча, бессмысленно глядя перед собой.

Валентина Павловна боялась даже пошевелиться.

– Что вы наделали?– повернулась к ней Нина.– Вы… Вы убили меня! Слышите! Из-за вас я сяду в тюрьму!… Да знаете, что им уже известно все? И как ваш Игорь попал в университет, и каким образом вам выделяют новую квартиру… Меня допрашивали, слышите!…

При каждом слове Мажаровой жена кандидата наук становилась все бледнее и бледнее.

– Как?… Откуда… известно? – с трудом выдавила она из себя.

– Не надо было болтать! – пригвоздила ее Мажарова.

Валентина Павловна почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Но Нина продолжала:

– Меня три часа мучил следователь… Я, конечно, все отрицала… Но ведь на деньгах ваши отпечатки пальцев! Ваши, понимаете!… Он показал мне экспертизу. Отпереться вам теперь не удастся…

– Господи! – охнула Валентина Павловна.– Я-то в чем виновата?

– Как в чем? В даче взятки! Любой юрист вам объяснит…

– Деньги… Отпечатки… Взятка… Ниночка, дорогая, что же делать?– заломила руки Крюкова.– И… И кого арестовали? Вы не объяснили…

– Человека, через которого устроили Игоря…

– Ага, понимаю,– машинально кивнула Крюкова.

– Он же и квартиру вам делал…

– Что же теперь будет?– Валентина Павловна с ужасом посмотрела на девушку.

– Что, что! – в отчаянии хрустнула пальцами Мажарова.– Ждать ареста! Уже есть ордера. И на меня, и на вас… Мне их следователь показывал… Ах, какая же я дура! – Нина снова залилась слезами.

– А Сергей Николаевич?… Неужели он?…– с надеждой прошептала Крюкова.

– Замолчите! Не позорьте его светлое имя! – закричала на нее Мажарова.– Мало того, что вы разбили мое счастье…

Крюкова бухнулась перед ней на колени.

– Простите, Ниночка! Простите! Скажите, что можно?… Что я могу?

– Поздно!… Поздно!…

Девушка всхлипывала все тише и тише.

– Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать,– словно саму себя убеждала Крюкова, расхаживая по комнате.– Ну давайте подумаем вместе, помозгуем!

– Есть еще один человек,– нерешительно произнесла Мажарова.– Друг Сергея… К тому же хорошо знаком со следователем…

– Так-так-так,– присела рядом Крюкова, внимая каждому слову девушки.

– Мне удалось узнать… У следователя вторая семья… Алименты… Он может пойти… Надо ему…

– Дать?– обрадовалась Валентина Павловна.– Дадим! Сколько?

– Да погодите вы! – оборвала ее Мажарова.– Уже раз дали…

– Молчу, молчу,– прижала руки к груди Крюкова.

– Надо ведь с умом… Не пойдешь же прямо…– Нина замолчала, вздохнула, прижала пальцы к губам – думала.

Валентина Павловна почтительно ожидала.

– Эх! – сказала в сердцах Мажарова.– Не доверяю я вам!… Не умеете вы держать язык за зубами…

– Теперь буду держать! Клянусь сыном!

– Значит, десять, не меньше,– хмуро произнесла Нина.

– Откуда у меня?

Мажарова смерила ее презрительным взглядом, как когда-то Фаина Петровна Вольскую-Валуа.

– Хорошо,– зло усмехнулась она,– выпутывайтесь сами… А уж я как-нибудь позабочусь о себе…

– Ладно,– обреченно кивнула Крюкова.– Но где гарантия, что все кончится и нас не тронут?

– Возьмет деньги – будет связан с нами одной веревочкой…– железным голосом продолжала Мажарова.

Громко, как это почему-то принято в ресторанах, играл оркестр. За столом, заставленным дорогими блюдами и напитками, сидели двое: Нина и Антон. Шел разговор. Не интимный. Просто дружеский. Ибо Антон не претендовал на руку и сердце Нины. Он зашел к ней в общежитие грустный и пришибленный от последних неудач – никуда его петь не брали.

– Прошвырнемся в кабак?– предложила Мажарова.

Ремизов выразительно вывернул карман брюк.

– Я приглашаю,– сказала Нина.

В «Прибой», естественно, не пошли. Но в Южноморске имелись места не хуже.

Бывший солист ансамбля «Альбатрос» все плакался собеседнице в жилетку.

– Предки пилят – повеситься хочется,– говорил он, смоля одну сигарету за другой.– В тунеядцы записали…

– Тебе же нельзя курить, Антоша! – переживала за него Нина.– Голос ведь!…

– На кой он мне теперь! – отмахнулся Ремизов.– Пойду на сейнер… Когда-то я ходил на путину… Возьмут.

– Хватит кукситься!– бодрилась Мажарова, сама наполняя бокалы.– Вот приедет Сергей Николаевич…

– Только на него была вся надежда,– вздохнул Ремизов.

У Нины настроение стало несколько лучше. В ресторанах она забывалась. Казалось, что именно здесь начинается настоящая жизнь. Особенно, когда с легкостью швыряешь на стол для расчета крупные купюры…

– Знаешь, какая у меня идея,– решил поделиться Антон с Мажаровой.– Все равно болтаюсь без дела… Хочу на недельку в Москву махнуть… Брательник обещал одолжить мне башлей… Поразвеюсь там… Заодно попробую найти Роберта…

– Референта Сергея Николаевича?– заволновалась Нина.

– Да, Зайцева… Не знаю, удобно ли…

– Удобно, удобно!– горячо заверила Мажарова.– И зачем Роберта? Ты уж, Антоша, найди самого Сергея Николаевича… Впрочем, вряд ли он в Москве, не то объявился бы… Но ты узнай адрес…

– А как?– спросил Ремизов.

– Очень просто,– ответила Нина.– В справочном бюро.

– Это мысль! – согласился Антон.– Но я знаю, что есть люди, адреса которых не дают. И номера телефонов тоже.

– А ты постарайся! Понимаешь, это ведь не только для меня! Сережа и тебе обещал кое-что…

Для того чтобы Ремизов мог посвятить в Москве поискам Виленского столько времени, сколько понадобится, Мажарова отвалила ему двести рублей.

В Южноморске – бархатный сезон, самый пленительный для курортников, а в столице стояла холодная осенняя погода, с ветром и мокрым снегом.

Ремизов бегал по Москве с красным насморочным носом, отчаянно зяб в плаще. А побегать пришлось изрядно.

В Мосгорсправке ему дали адреса нескольких Виленских, а также десятка два Зайцевых. И жили они в разных районах столицы.

Отправляясь каждый раз по очередному адресу (частенько к черту на кулички), Ремизов с замиранием сердца ожидал увидеть знакомое лицо. Но список адресов постепенно исчерпывался, а это оказывались другие Сергей Николаевичи и Роберты Ивановичи.

Остановился Антон у дальних родственников (седьмая вода на киселе), которых явно стеснял, и все сильнее день ото дня чувствовал, что весьма осчастливил бы их, уехав в свой родной Южноморск.

Когда все адреса кончились, Антон попытался найти дорогих сердцу гостей его города каким-либо другим способом. Зашел в несколько министерств в центре Москвы, сумел даже попасть на Центральное телевидение (пропуск через знакомых устроили все те же родственники). Но, увы, никто не слышал о члене коллегии Виленском, а тем более о его референте Зайцеве…

Разошлись деньги, взятые взаймы у брата и презентованные Мажаровой. На последние Антон купил билет в Южноморск. На купейный вагон не хватило.

Ремизов приехал на вокзал за полтора часа до отхода поезда. Ему осточертела Москва с ее толчеей, забитым транспортом, промозглой погодой и бесприютностью. Антону уже не нужны были ни Виленский, ни Зайцев – поскорее бы домой, на солнышко, к морю. Что скажет Нина, ему было наплевать. Пусть едет в столицу сама. А он сыт по горло…

Южноморск, родной ресторан «Прибой», где он пел по вечерам,– все это Ремизову теперь казалось раем.

Антон стоял возле буфета, дожевывая булочку, с каким-то облегчением думал: слава богу, он не будет наконец видеть эту толпу людей, бесконечно текущих откуда-то и куда-то. Нескончаемый поток безликих индивидуумов…

И вдруг…

Сначала Антон подумал, что ему померещилось. Но когда он получше вгляделся в человека в длинном кожаном пальто, покупающего газету в киоске «Союзпечать», то чуть не вскрикнул от радости.

Это был Роберт Иванович Зайцев.

Зайцев взял сдачу, на несколько секунд задержался, разглядывая в витрине обложки журналов, и этого времени хватило, чтобы Ремизов сумел продраться к нему сквозь поток людей.

– Роберт! – срывающимся от волнения голосом крикнул Антон, боясь, что тот исчезнет, поглощенный человеческим водоворотом.– Роберт Иванович!

Зайцев удивленно посмотрел в его сторону. И когда Ремизов подбежал к референту, тот улыбнулся.

– Антон! Ты? Какими судьбами?

– Понимаешь… поезд…– счастливо лепетал Ремизов, тряся руку доверенному лицу Виленского.– Через час… Как я рад… И вот – уезжаю…

– А-а, уезжаешь… Я думал, тебе в город. А то мог бы подвезти. У меня машина…

– Роберт Иванович, я вас искал… И Сергея Николаевича!– сыпал Ремизов, стараясь сообщить самое главное.– Нина просила…

Они отошли в сторонку. Антон рассказал референту Виленского, как любит своего жениха Мажарова, как переживает и томится.

– Патрону приятно будет услышать это,– сказал Зайцев.– А вообще как она?

– Нинон? Процветает…

И он поведал Зайцеву о тех нарядах, какие невеста Виленского приобрела для будущей жизни в Москве, сколько у нее на сберкнижке и что именно Нина командировала его в столицу на поиски Сергея Николаевича.

– Уж скорее бы он приехал,– заключил Ремизов.– А то она устала ждать… отчаялась…

– А зря,– нахмурился Зайцев.– Патрон сам извелся…

– Где он?– вырвалось у Ремизова.

– Э, брат, чего хочешь знать,– похлопал его по плечу Роберт Иванович.– Как ты думаешь, держал бы меня Сергей Николаевич, не умей я хранить государственные секреты?

– Прости, старик,– сказал Ремизов, снова переходя на тот тон, который установился у них там, в Южноморске.– Значит, можно передать?…

– Не только можно – нужно! Днями нагрянем в ваш благословенный город… Насколько мне известно,– многозначительно улыбнулся Зайцев.

– Слушай, Роберт, а меня ты не забыл?– решился наконец напомнить о своих делах Антон.

– Господи! – вздохнул референт.– Провинция есть провинция… Это у вас там сплошной треп, а здесь, в столице…

– Ну и как?– загорелись глаза у бывшего солиста ансамбля «Альбатрос».

– Послушай, старина,– серьезно начал Зайцев,– был о тебе разговор где надо… Тебя пригласят на ЦеТе в этом году…

– На Центральное телевидение! – воскликнул Ремизов.

– Да, на конкурс. Но в этом году ты лауреатом не будешь. Усек?

– Усек,– несколько погрустнел Антон.

– Только дипломантом,– чуть усмехнувшись, продолжал Зайцев.– А вот на следующий год… Понял? Тактика.

– Вот теперь все ясно,– расплылся в улыбке Ремизов.

– Получишь первую премию. Это даст тебе право претендовать на положение солиста Всесоюзного радио и Центрального телевидения…

– Спасибо… Я… Спасибо…– Антон схватил руку Роберта и долго тряс ее.

– Дальше – дело за тобой,– осторожно освободился от него Зайцев.– Фестивали в Варне, Сопоте, Сан-Ремо… Старайся сам. Наше дело – вывести на орбиту…

Объявили посадку. Зайцев взял адрес общежития Мажаровой и на прощанье облобызал Ремизова.

Среди пассажиров этого поезда Антон был самым счастливым человеком.

Референт Виленского знал, что говорил. Телеграмма, пришедшая буквально через пару дней после возвращения Ремизова в Южноморск, сообщала, что Сергей Николаевич вылетает к невесте. Заветное послание отнесла к Мажаровой сама Раиса Егоровна, хозяйка общежития.

– «…Обнимаю, целую, твой Сергей»,– дочитала Нина и, обняв комендантшу, закружила по комнате.– Видите, видите! Едет… Летит!

– Радуйся, голубка, радуйся, твое дело такое,– расчувствовалась суровая управительница женского общежития.– Встречай своего суженого…

– Раиса Егоровна,– воспользовалась случаем Мажарова,– ничего, если мы устроим прием здесь?

– Зачем же здесь,– солидно ответила комендант.– В красном уголке будет сподручнее… Жених-то твой не простой смертный…

– Нет-нет! – поспешно отказалась Нина.– Спасибо. Мы уж в нашей комнате… Уютней. И без особого шума…

– Ну, смотри сама. Я хотела как лучше…

Но особенно торжествовала Мажарова, когда с работы вернулась Вера. Дав ей прочесть телеграмму, Нина не без ехидства сказала:

– Ну что, съела? Так кто мошенник?

– Брось, Нинча,– смутилась подруга.– Нашла, о чем вспоминать…

– А ты говорила: бросил, потому что общежитская,– не унималась Мажарова.– До чего же вы все примитивные! Потому что серые… А для Сережи главное – человек. Поняла?

Вера полностью признала свое поражение и, чтобы замолить свою вину, взялась помогать в устройстве банкета по случаю приезда Виленского.

А подготовка развернулась грандиозная. Раиса Егоровна не пожалела даже ковровую дорожку, которая покидала каптерку в особо важных случаях: например, если обещало нагрянуть высокое начальство или другая какая авторитетная комиссия.

В день приезда Сергея Николаевича из кухни на этаже, где жила Нина, разносились по общежитию ароматы, сводившие с ума всех обитателей, привыкших к постным запахам столовки. Это колдовала Полина Семеновна.

Ремизов снова бегал по магазинам, заглянул по знакомству в буфет «Прибоя».

Приближался торжественный час. В комнате Нины и Веры был накрыт стол. Такой, за который не стыдно было посадить Виленского.

Мажарова, одетая в новое платье (результат последнего визита Фаины Петровны) и туфли, не могла найти себе места.

Вера и Антон дежурили внизу, в вестибюле, чтобы торжественно встретить и проводить жениха к невесте. Вольская-Валуа несла вахту на кухне у духовки, в которой томилась индейка.

И когда в дверь раздался стук, Мажарова подскочила к ней в один миг.

В комнату ввалилась Крюкова. Она была в сереньком платье, сбившейся косынке и с узелком в руках.

Мажарова так и застыла с открытым ртом.

Валентина Павловна, не поздоровавшись, плюхнулась на стул.

– Нина, вы передали кому надо деньги?– задыхаясь, спросила она.

– Конечно! Все отдала! – пришла наконец в себя девушка.– Но почему вы здесь? Вас не должны видеть у меня! Ни в коем случае!

Но Крюкова ее не слушала.

– Звонили… Инспектор…– лепетала она в ужасе.

– Откуда? Какой еще инспектор?– опешила Мажарова.

– Откуда же еще могут, как не из милиции… Про ордер говорили…

– Ордер?– воскликнула Нина.

– Ну да! Вы же сами говорили, что следователь показывал ордер на арест…

– Что вы мелете? Никто нас арестовывать не собирается! И кто вам сообщил такую чушь?– зло сказала Мажарова.

– Игорь… Сын… Меня не было дома… Позвонили. Сказали, чтобы я пришла сегодня же… Умоляю, пойдемте вместе. С повинной… Все расскажем…

– Успокойтесь! Слышите! Возьмите себя в руки! – зашипела на нее Мажарова.– Дело закрыли, понимаете, закрыли! И мне твердо заявили: все концы в воду…

Валентина Павловна замотала головой.

– Я читала, что чистосердечное признание учитывается,– продолжала она.– Это наш единственный шанс… Я вот уже и вещички собрала,– показала Крюкова узелок.

И сколько Нина ни пыталась ее разубедить, что идти в милицию ни в коем случае не надо, Валентина Павловна твердила свое…

Впервые я соприкоснулся с этой историей, когда ко мне позвонил в конце рабочего дня дежурный по горуправлению внутренних дел майор Крылов.

– Товарищ Измайлов,– сказал он,– у меня тут один посетитель… Что-то непонятное произошло с его женой… Можно, мы подъедем к вам?

– Конечно,– ответил я.

Минут через двадцать в мой кабинет уже входил Крылов с взволнованным мужчиной лет сорока пяти. Он представился: Юрий Алексеевич Крюков. Сказал, где работает. Инженер был крайне возбужден, и мне с трудом удалось разобраться в его сбивчивых объяснениях.

По словам кандидата наук, он, вернувшись из длительной командировки, застал дома странную картину. Дверь была не заперта, в квартире – ни жены, ни сына. Более того, исчезли почти все вещи: мебель, посуда, ковры, телевизор, транзисторный приемник, стереоустановка, шуба и дорогие платья жены, библиотека, которую они столько лет собирали для сына. Но самое удивительное – на подоконнике он нашел записку от супруги.

«Юлик, дорогой! – писала жена.– Прости! Я виновата перед тобой и Игорьком. Проклинаю себя! Господи, почему я не послушалась тебя? Я запуталась, связалась со взяточниками. Пришлось продать все. Но не помогло. Теперь меня должны взять под стражу. Я решила пойти в милицию с повинной. Люблю тебя и сына. Твоя Валентина».

Сумбурная записка говорила о том, что писавшая ее была сильно взволнована.

Прочтя записку, Крюков, по его словам, бросился к соседям. Но никто не знал, где его жена, где сын Игорь и что, собственно, произошло. Юрий Алексеевич побежал в ближайшее отделение милиции. Там его жена не появлялась и о решении арестовать ее не было известно.

Крюков на этом не успокоился и добрался до городского управления внутренних дел. Майор Крылов по его просьбе обзвонил по телефону все райотделы милиции, районные прокуратуры, но ничего не узнал о судьбе Валентины Павловны. (Что никто из следователей городской прокуратуры не арестовывал Крюкову, я знал: за санкцией пришли бы ко мне.)

Я попытался выяснить у убитого горем супруга, о каких взятках идет речь в записке. Крюков клялся, что понятия не имеет. Мне показалось, что он был искренен. Его больше всего пугало, что с женой. А вдруг она что-нибудь с собой сделала? Основания для тревоги, как я понял, были нешуточные. И вообще вся эта история весьма настораживала.

Мы посоветовались с Крыловым, как быть. Майор предложил, чтобы этим делом занялся уголовный розыск, и вызвал двух сотрудников из городского управления – старшего оперуполномоченного капитана Линника и лейтенанта Гурко. Они уехали вместе с Крюковым, пообещав доложить мне о результатах своих действий.

Часа через два позвонил Линник и взволнованно сообщил, что приедет с известиями чрезвычайной важности.

– Крупная птица попала к нам в руки,– сказал капитан.

– Жду,– ответил я.

Через пятнадцать минут он уже входил в мой кабинет.

– Крюкова-таки пришла в милицию,– первым делом доложил старший оперуполномоченный уголовного розыска.– Правда, долго шла. Все не решалась, бродила по городу… А теперь разрешите по порядку…

Как следовало из его рассказа, из прокуратуры они первым делом направились на квартиру Крюковых, где застали сына Игоря. Юноша находился, как говорится, на грани помешательства. И уж за кого нужно было по-настоящему опасаться, так это за него. Оказывается, сегодня днем мать призналась сыну, что в университет он поступил за взятку. Рассказала она ему и то, что связалась с каким-то человеком, который обещал устроить им квартиру на Сиреневой набережной. Тоже за приличную мзду. И все это, по словам Валентины Павловны, вскрылось. Не помогли ни деньги, ни связи. И теперь ее ожидала тюрьма…

Игорь был потрясен. Он не помнил, как убежал из дома и где бродил.

Капитан Линник попытался выяснить у парня, кому именно мать давала взятки? Игорь сказал, что не знает. По его словам, Валентина Павловна последнее время имела какие-то дела с Ниной Мажаровой, племянницей их соседа.

Линник и Крюков решили поговорить с дантистом – благо, лишь перейти лестничную площадку.

Михаил Васильевич Мажаров ничего не мог сообщить о Нине и ее отношениях с Крюковой. Не знал. Но в это время приехала его родственница, Полина Семеновна, с просьбой одолжить на вечер столовые приборы для какого-то торжества, которое намечалось в общежитии у Мажаровой.

Вольская-Валуа решила, что Линник и Гурко (они были в штатском) – какое-то городское начальство, которое хочет торжественно приветствовать Виленского, и потому обрадовалась их желанию быть гостями Нины.

Поехали в общежитие. И Крюков тоже. По дороге Вольская-Валуа охотно рассказала о своей племяннице, о ее счастливой звезде – такого жениха отхватила! Когда Линник стал осторожно выспрашивать, как выглядит Виленский, бывшая наездница не жалела эпитетов, описывая будущего родственника.

– Вы не можете себе представить,– признался капитан,– я прямо ушам своим не поверил… Все сходилось! И внешние приметы, и способ действия… Ведь мы буквально позавчера получили ориентировку! А главное, этот самый Виленский «работал», как обычно, с напарником…

Под каким-то предлогом капитан остановил машину, сделал незаметный знак Гурко. Выйдя, они быстренько наметили план действий.

На их счастье, Виленский еще не прибыл в общежитие, так что к его появлению удалось отлично подготовиться. Были вызваны еще двое работников милиции. Затем начались допросы, которые работники угрозыска провели прямо-таки артистически.

Пока Гурко сидел в комнате Мажаровой (Нина, так же как и тетка, приняла их за гостей), Линник приглашал в красный уголок одного за другим: сначала Антона Ремизова, затем Веру, потом Вольскую-Валуа. Было сделано так, что они не смогли передать друг другу содержание разговоров.

В заключение допросили Мажарову.

Постепенно прояснилась вся картина – с момента появления в Южноморске Виленского до событий сегодняшнего дня, потрясших семейство Крюковых (Валентина Павловна тоже успела «чистосердечно» признаться в милиции).

Венцом всего было появление в общежитии Виленского и Зайцева. С охапкой цветов и шампанским. Московские гости бросились всех сердечно обнимать. Не избежали объятий и поцелуев даже Линник и Гурко. А потом…

Потом Виленский и Зайцев были задержаны и доставлены в горуправление внутренних дел…

– В общем, еще тот банкет получился! – весело заключил капитан и уже серьезно добавил: – Захар Петрович, прошу вашей санкции на арест…

– Кого персонально?– спросил я.

– Виленского, Зайцева, Крюковой и Мажаровой.

– Вы считаете, что Крюкову и Мажарову тоже надо взять под стражу?

Капитан замялся.

– Вы бы видели, как они ведут себя!– сказал он.– Кричат, возмущаются. И каждая утверждает, что она, мол, жертва…

– Ну на арест гастролеров я дам санкцию… А вот женщин, по-моему, брать под стражу не стоит. Есть другие меры пресечения… Значит, обе утверждают, что жертвы?

– Ну да,– усмехнулся Линник.– Жертвы! Жертвы своего желания обойти закон…

Капитан дал мне для ознакомления документы, которые привез с собой.

Судя по ориентировке, поступившей в управление городской милиции, капитану действительно повезло – к нему в руки попал опасный преступник, которого разыскивали по всему Союзу. Настоящая его фамилия была Колесов. А Виленский…

Впрочем, в Ленинграде его знали как Бобровского, в Киеве – как Сабинина, в Архангельске он именовался Никольским.

Таких, с позволения сказать, «псевдонимов» у Колесова насчитывалось десятка полтора.

За плечами у него имелись две судимости и несчетное количество обманутых женщин. Колесов был брачный аферист.

Прежде чем дать санкцию на арест его и напарника (Зайцев «работал» под своим именем), я решил задать кое-какие вопросы капитану.

– А с чего это Крюкова всполошилась сегодня?– спросил я Линника.– Ведь насколько я понял, все эти взятки – выдумка Макаровой. Как и мифический друг Виленского, выдуманный следователь-взяточник и несуществующее постановление на арест и прочее…

Линник засмеялся:

– Анекдот в том, что Крюковым действительно днем звонили. Инспектор. Только не из милиции, а из отдела учета и распределения жилплощади горисполкома. И речь шла об ордере на получение квартиры…

– В доме на Сиреневой набережной?– удивился я, потому что, признаюсь, рассказ капитана все еще стоял у меня в голове.

– Да нет. Крюковы давно стояли на очереди. Вот и подошло время. Им выделили двухкомнатную квартиру во Втором микрорайоне. Отличное место. Я бы сам с удовольствием переехал туда… А Крюкова, не разобравшись, решила, что ее арестовывают… Крепко, видать, заморочила ей голову эта Ниночка. Когда совесть нечиста, и не такое может померещиться…

– Понятно,– кивнул я.– Теперь о Виленском, то есть Колесове… Вы не интересовались, как ему удалось устроиться в «Прибое»?

– Наши пытались,– ответил капитан.– Но теперь уже трудно установить… Как будто директору гостиницы был какой-то звонок. От кого и откуда, не помнят. Якобы откуда-то сверху… Но это обычный трюк Колесова. Звонят из Москвы: ждите, мол, ответственного товарища, забронируйте люкс… Впрочем, не исключено, что номер в «Прибое» Колесов получил за взятку – есть насчет администрации сигналы.– Линник вздохнул.– И не только «Прибоя».

– Что ж, Колесов мог позволить себе это,– согласился я.– Судя по тому, сколько у него было на сберкнижке, когда он познакомился с Мажаровой…

Капитан снова рассмеялся:

– Липа…

– Как это?– не понял я.

– Сумма липовая. Тоже трюк… Кладется на текущий счет рубль, затем Колесов своей рукой пишет столько, сколько ему заблагорассудится… Для приманки невест… Якобы случайно забывает свой пиджак со сберкнижкой в кармане – и дело в шляпе! Как же, солидный жених… Разумеется, никто ему в сберкассе больше его рубля не выдаст…

– Ловко,– согласился я.– А кольцо, что он подарил Мажаровой? Ну, с изумрудом?

– Гурко уже показывал ювелиру. Из рондоля. Есть такой сплав. И стекляшка. Но работа очень тонкая. Здорово кто-то подделал…

– И все же мне не до конца ясно,– признался я.– Откуда «Чайка»? Генерал, который бегал для Колесова за спичками? Какой-то шейх?

Капитан Линник развел руками:

– Тоже пока не знаю. Впрочем, возможно, сам жених нам признается…

…Честно говоря, когда «жених» появился у меня в кабинете в сопровождении конвоя, я понял, почему ему удавались аферы со сватовством: это был представительный мужчина с прекрасными манерами и весьма привлекательный.

– Я жертва недоразумения! – заявил Колесов чуть ли не с порога.

Я едва скрыл улыбку и переглянулся с капитаном: то же самое твердили Крюкова и Мажарова. И Ремизов…

Арестованному было предложено сесть.

– Официально заявляю,– продолжал он,– что не имею никакого отношения к этой скандальной истории! Какая-то мошенница, воспользовавшись моим честным именем…

– Ну, гражданин Колесов,– остановил я его,– насчет честного имени вы, прямо скажем, несколько преувеличили…

Услышав свое настоящее имя, арестованный вдруг словно обо что-то споткнулся, хотя и сидел на стуле. Лицо у него вытянулось, а слова застряли в горле. Однако Колесов быстро справился с собой и, видимо, моментально оценил обстановку.

– Честное слово,– улыбнулся он обаятельнейшей улыбкой.– Честное слово, гражданин прокурор, в данном случае я чист, как ангел. И хотите верьте, хотите нет – действительно жертва.– Он помолчал и печально добавил: – Любви…

– А по-моему, чего-то другого,– заметил я.

Действительно, когда мы до этого говорили с капитаном Линником, то не могли разобраться, почему лже-Виленский приехал к Мажаровой во второй раз: по сведениям из ориентировки, Колесов всегда, когда чувствовал опасность, умел быстро исчезнуть и никогда не возвращался на старое место.

Я попросил арестованного ответить на этот вопрос. На другие, естественно, тоже.

Колесов удобнее расположился на стуле, закинул ногу на ногу и одарил нас очередной улыбкой.

– Ну что ж, не буду осложнять вам работу,– сказал он и добавил: – И наши отношения… Надеюсь, моя откровенность будет принята во внимание…

И Колесов начал исповедоваться.

В Южноморске, как и в других городах, все шло по плану. С помощью своего «референта» Зайцева он вышел па «богатую» невесту. В заблуждение аферистов ввела квартира, в которой жила Нина, а также ее «шикарный» образ жизни – дорогие наряды, обеды, которые она задавала, и легкость в обращении со своими деньгами.

– Как же это вы обмишурились?– спросил я.– Стреляный воробей…

– Не могу понять,– искренне признался Колесов.– Стечение обстоятельств, гражданин прокурор… Этот местный любимец публики Ремизов подвел. Да и Зайцев оказался не на высоте, не навел справки…

Но разоблачить Мажарову помог невольно все-таки бывший солист ансамбля «Альбатрос». О том, что Нина «общежитская», Антону сообщила Вера, а Ремизов нечаянно обмолвился об этом Зайцеву.

Вот, видимо, почему Мажарова так не хотела сближения своей подруги с Антоном…

Узнав о «невесте» правду, Колесов с «референтом» поспешили покинуть Южноморск. Прихватив единственную на сей раз добычу – Нинино кольцо с рубинами.

– Мелковато, Колесов,– покачал головой Линник.– Забрали у девушки золотое кольцо с настоящими камнями, а подсунули фальшивое… Ведь Мажарова вас и поила, и кормила. Икоркой, балычком… Тратилась…

– Подумаешь, тратилась,– презрительно фыркнул арестованный.– Да я на нее истратился раз в пять больше! Рестораны, морские прогулки, походы на концерты!… В копеечку влетело!…

Впрочем, такие расходы, по словам Колесова, всегда неизбежны. Но они чаще окупаются. Обычно он покидал «возлюбленных» с хорошим кушем. Под видом расходов на покупку автомашины или для вступительного взноса в кооператив. Правда, иной раз выходило баш на баш, дебит равнялся кредиту. В этом случае «любовь» кончалась тогда, когда кончались у «невесты» деньги, как выразился брачный аферист…

После Южноморска для уголовной парочки наступила полоса неудач. В Архангельске Колесова и вовсе чуть не разоблачили на месте. А тут Зайцев случайно встретил на московском вокзале Антона Ремизова. Рассказ бывшего ресторанного певца о пачках купюр, которые он видел у Нины, опять сбил мошенников с толку. Тем более они сидели на мели…

– Вот я и решил снова посетить ваш город, чтобы помочь Мажаровой красиво и легко избавиться от презренных бумажек,– грустно сообщил Колесов.– Впервые изменил своему правилу: дважды не пить нектар из одного цветка… За что и поплатился…

Его огорчение выглядело весьма натурально.

Разъяснилось и то, каким образом аферист сумел окружить себя в Южноморске соответствующим антуражем. «Чайку» нанимал Зайцев… в съемочной группе столичной киностудии, приехавшей снимать фильм в соседний городок. Зайцев же, угостив в ресторане артистов, занятых в картине, попросил их посетить своего патрона. Те и заявились в гостиницу после очередного съемочного дня – в гриме и одежде своих героев. Вот откуда генерал, побежавший за спичками для Колесова, а также восточный шейх со слугой…

– Ну а почему вы назвались членом коллегии?– поинтересовался я.

– А я, гражданин прокурор, всегда был членом коллегии,– с улыбкой ответил Колесов.– Нет, я серьезно,– добавил мошенник уже без улыбки.– В школе – в редколлегии стенной газеты, в институте – тоже. Там,– он кивнул куда-то в сторону, но я понял, что он имеет в виду,– также бессменный член редколлегии газеты «К новой жизни». Все зеки да и начальники колоний плакали, читая мои стихи… Так что я, по существу, не врал…

Беседа с Колесовым затянулась до глубокого вечера.

Потом допросили Зайцева. Тот был насмерть перепуган – еще бы, первый арест в его жизни.

Любопытная деталь выяснилась из допроса «референта»: этот молодой человек с высшим образованием (институт иностранных языков) начинал уголовную карьеру самостоятельно. Пользуясь знанием английского, выдавал себя за иностранца, предлагал юнцам, мечтавшим о заграничных рубашках, джинсах, куртках, «фирменные» шмотки, брал у них деньги и исчезал. Судьба нечаянно свела его с Колесовым, который посулил золотые горы и сладкую жизнь…

Оба из прокуратуры были отправлены в изолятор временного содержания. На следующий день их этапировали в Москву, где имелось не одно заявление от потерпевших «невест».

Были привлечены к уголовной ответственности Мажарова и Крюкова. Первой было предъявлено обвинение в мошенничестве, второй – в попытке подкупить должностное лицо – дать взятку. И хотя деньги не были переданы по назначению, это случилось не по воле Крюковой. Произошла, как говорят юристы, ошибка в объекте. Но то, что она сознательно шла на преступление, было очевидно.

Было очевидно и то, что Мажарова и Крюкова друг друга стоили, подталкивая одна другую к совершению преступлений. Для их характеристики я приведу лишь фрагмент из протокола их очной ставки.

Следователь. Скажите, гражданка Крюкова, за что вы давали деньги сидящей перед вами Мажаровой?

Крюкова. За то, что Сергей Николаевич Виленский поможет моему сыну поступить в университет.

Следователь. Гражданка Мажарова, вы получали от Крюковой эти деньги?

Мажарова. Да, но Сергею Николаевичу не передавала, потому что ни он, ни я никакого влияния на ход вступительных экзаменов Игоря в университет не оказывали. Никто никому не звонил и даже не собирался…

Крюкова. Врет, она врет… А как же с экзаменом по математике?

Следователь. Очень просто. Мы допрашивали профессора Гаврилова. Вот что он показал.– Следователь достал протокол и прочитал: – «На письменном экзамене по математике я обратил внимание на абитуриента Крюкова. Подход к решению задачи был нетрадиционным, интересным, творческим… Но я на несколько минут вышел из аудитории, а когда вернулся, то узнал, что мой напарник ассистент Гриничев поставил Крюкову «двойку». Я был поражен. Познакомился с черновиком ответа. Задал еще несколько вопросов и убедился, что мое первоначальное суждение о математических способностях абитуриента Крюкова было верным: он способный, творчески мыслящий молодой человек. И формально оценивать его знания, как это хотел сделать ассистент Гриничев, нельзя. Мне удалось убедить коллегу по кафедре исправить «двойку» на «пятерку». Убежден, что мы тогда поступили правильно. А что касается «давления» на меня сверху при оценке знаний Крюкова, то его не было, как не было и в отношении других абитуриентов».

Крюкова. Значит, Игорь сам…

Следователь. Абсолютно точно – сам! И благодарить надо было сына, школу и отца…

Гражданка Мажарова, вы действительно хотели помочь семье Крюковых получить квартиру?

Мажарова. Конечно, нет. Я просто была не в силах отказаться от денег, которые предложила Крюкова… Они мне так были нужны. Потом я думала, как покончить с этой аферой… И придумала новую: с арестом… следователем… прокурором. Крюкова клюнула… Таким образом, я сразу, как говорится, убила двух зайцев.

Следователь. Уточните, пожалуйста, свою последнюю мысль.

Мажарова. Ну, во-первых, мне не надо было возвращать «аванс» за квартиру, а во-вторых, Крюкова дала мне еще солидную сумму… Теперь ясно?

Прокуратура города возбудила также уголовное дело в отношении Фаины Петровны. Махровая спекулянтка была арестована. На допросах выяснилось, что от нее тянутся нити к кое-кому из директоров южноморских магазинов и баз. Но это уже тема для отдельного разговора.

Судебный процесс над Мажаровой и Крюковой вызвал большой интерес в городе. «Вечерний Южноморск» опубликовал по его материалам фельетон. Это, по мнению газеты, должно было послужить уроком для тех, кто во что бы то ни стало хочет заполучить престижного мужа или жену.

ГОЛУБАЯ МЕЧТА

На дверях моего кабинета висит табличка, где указаны дни и часы приема посетителей. Но люди приходят и в неприемное время. Отказать не могу: человеческие беды и несчастья не знают расписаний.

Тот мартовский вторник не был исключением.

– Аня Дорохина,– войдя, представилась молодая женщина.

Я не удивился, что она уговорила секретаря пропустить ее в мой кабинет: женщина была напориста. Но чувствовалось, что это не тот напор, за которым кроется нахальство.

– Товарищ прокурор,– начала она взволнованно,– избили человека… А милиция не хочет принимать меры… Мы все-таки не в глухомани живем – в городе!

– Кого избили, где и кто?– спросил я.

– Мужа моего, Николая. Вчера. Пришел после работы – нос расквашен, глаз заплыл. А вот кто… Если бы я знала, сама бы надавала как следует! – Она сжала не по-женски внушительные кулаки. И вообще Дорохина была крупной.

– Муж не знает, кто на него напал? – продолжал спрашивать я.

– Темнит Николай. Сказал, что его занесло в кювет, вот и ударился о переднее стекло. Он у меня шоферит.

– А может, это так и было?

– Да что вы! Отличить смогу, ушиб это или побои: как-никак – медработник. И еще. Сегодня в обеденный перерыв Николай подъехал ко мне в больницу на своем КрАЗе. Вижу, самосвал целехонький. И фары, и стекла…

– Так что же его сдерживает признаться, с кем дрался?

– Не хочет,– вздохнула Дорохина.– И вообще из него слова клещами надо вытягивать…

– И часто у вашего мужа случаются подобные инциденты? Я имею в виду, может, характер задиристый?

– У Николая? – протянула она, округлив глаза.– Да он мухи не обидит!

– Или дружки непутевые?

– Какие дружки? В Зорянске он чуть больше месяца живет. Чудом, можно сказать, увезла его из деревни…

Я попросил Дорохину подробнее рассказать о муже, о себе.

История ее – каких тысячи. Выросли в одном селе, закончили одну школу-восьмилетку. Николай пошел на курсы механизаторов. Аня – в медицинское училище в райцентре. Летом она приезжала в деревню, вместе встречали утреннюю зорьку. Зимой он ездил в город, ходили в кино, на танцы. Потом Николая призвали в армию.

Аня ждала Дорохина эти два длинные для нее года. Переехала в Зорянск и поступила работать медсестрой в нашу больницу. Местным ухажерам отказывала: милее Николая никого не было.

Прошлой осенью Дорохин демобилизовался. Сыграли свадьбу. На радость родне с обеих сторон: и жених и невеста с одной улицы, свои…

Но тут между молодыми возникла размолвка. Николай не хотел перебираться в город. И резон у пария имелся: колхоз давал новый дом со всеми удобствами, председатель был рад, что вернулся комбайнер – механизаторов не хватало. Раз такой почет, почему не трудиться на селе? Тем паче мила Николаю земля.

Заупрямилась Аня: что ей делать в деревне? Какое-никакое, а образование. Пусть все удобства, а жизнь-то крестьянская: огород надо заводить, птицу и другую живность. Отвыкла она от этого. Да и задумка была – учиться, чтобы стать врачом.

Короче, коса на камень нашла. Но, видать, в семье все-таки головой была Аня. Поработал Николай в колхозе, помотался на автобусе из деревни в Зорянск да обратно и решил перебраться в город. С работой помогла жена. По ее просьбе райком комсомола (Аня была членом райкома) направил его в автохозяйство № 3, считающееся лучшим в городе. Дорохина верила, что райкому не придется краснеть за своего протеже. Николай имел хорошую характеристику из колхоза, а в армии был отличником боевой и политической подготовки.

Он успел проработать немногим больше недели…

– Как вы думаете, кто все-таки его?– спросил я, когда Апя выговорилась.

– Не знаю, товарищ прокурор. Может, пригрозил кто Николаю? Я до пас в милиции была. Там говорят: укажите виновных, тогда будем разбираться. А я им: вы и так должны найти тех бандитов… Разве я не права?

– Значит, вы никого конкретно не подозреваете?

– Нет.

– А как же милиции искать, если ваш муж молчит, не хочет говорить, кто и при каких обстоятельствах избил его?

Дорохина пожала плечами и заявила:

– Это милиция должна всякую шпану ловить… Я вот была как-то на выступлении московского артиста. Он разные предметы отыскивает, мысли отгадывает… Он может, а у нас что, в милиции, таких специалистов нету?

Я тоже ходил на это представление. Артист Юрий Горный действительно творил чудеса. В мгновение ока возводил в куб предложенные из зала четырехзначные числа, мог в считанные секунды извлечь корень из длинного числа. Но наиболее сильное впечатление он произвел, когда демонстрировал умение отгадывать мысли. Например, попросил девушку из зрителей в его отсутствие спрягать куда-нибудь иголку, а потом с завязанными глазами точно указал ряд и место, на котором сидел человек (тоже из публики) со спрятанной в галстуке иголкой. Он мог также отгадать в книге те слова, которые (опять же в его отсутствие) загадали зрители…

Короче, в Дорохиной как-то странно уживались рассудительность и в то же время наивность. В чем нельзя было отказать ей, так это в искренности и почти детской правдивости.

Насколько я понял, она думала, что мы, то есть прокуратура и милиция, если захотим, можем все, даже отыскать обидчика (или обидчиков) ее мужа, не имея достаточных улик.

– Вот что,– сказал я, завершая беседу,– попросите, чтобы ваш муж зашел ко мне. Возможно, со мной он будет более откровенным. Мужчины могут скорее договориться между собой.

– Поговорите с ним, товарищ прокурор, поговорите,– ухватилась за эту мысль Дорохина.– А то знаете, что-то нехорошо у меня на душе…

Николай Дорохин зашел ко мне на следующий день.

Я видел, как возле прокуратуры остановился могучий КрАЗ, на радиаторе которого почему-то красовалась эмблема от легковой машины «Чайка». Из кабины вылез высокий нескладный парень в брезентовой куртке, кирзовых солдатских сапогах и в кроличьей ушанке. Он потоптался у машины, потом нерешительно вошел в подъезд.

И разговор у нас получился какой-то нескладный. Доро-хин смущался, норовил отвести глаза в сторону. А возможно, он стыдился синяка, расползшегося от глаза почти на пол-лица. Одно было видно: ему очень не хотелось приходить ко мне, но и ослушаться жену, видимо, не мог.

– Неинтересная история, товарищ прокурор,– говорил он, не зная, куда пристроить свои жилистые руки.– И зря Анна всполошилась. Вас вот от важных дел отрываем…

– Значит, вы утверждаете, что была авария?– допытывался я.

Дорохин при слове «авария» насторожился. Может, испугался, что его привлекут за транспортно-дорожное происшествие, и теперь взвешивал, какое зло наименьшее? С одной стороны, авария, с другой – надо в чем-то признаваться…

– Какая там авария,– наконец буркнул он.– Выдумал я. Чтобы жена отстала…

– Драка?

– Так, ерунда,– снова буркнул Дорохин.

Жена была права: из Николая каждое слово надо было тащить клещами.

Насколько мне удалось разобраться (впрочем, я не уверен, что понял его до конца), у Дорохина якобы была стычка с приятелем и виноват в этом как будто сам Николай: нехорошо отозвался о его подружке. Словом, обычная история. Погорячились (оба, кажется, немного выпили), обменялись тумаками. Во всем этом трудно было усмотреть какой-то особый криминал.

Добиться большего от Дорохина я не мог. И, признаться, не очень старался. Если его объяснение было правдиво, то инцидент, как говорится, был исчерпан. Ну а если Николай утаил истину, это оставалось на его совести. Человек он взрослый, должен отвечать за свои слова и поступки. Да и не такое тут происшествие – синяк под глазом и разбитый нос,– чтобы мне самому ломать над случившимся голову. Но все-таки я сказал, что если он посчитает нужным, то может обратиться в суд в порядке частного обвинения, в данном случае – в нанесении Дорохину легких телесных повреждений.

Не знаю, что рассказал Николай жене после визита в прокуратуру, но больше Аня ко мне не приходила. И эта история стала забываться.

А буквально через день пришлось заняться одним необычным делом. Мой помощник, Ольга Павловна Ракитова, уехала на семинар, проводившийся областной прокуратурой, и дела по общему надзору в это время легли на мои плечи.

Однажды, сидя у себя в кабинете, я услышал в приемной шум. И удивился. Не шуму, конечно,– здесь всякое бывало,– а детским голосам. Через минуту зашел шофер Слава.

– Захар Петрович, тут к вам хлопцы рвутся,– сказал он.

– Какие хлопцы?

– Да стою я на улице, вытираю машину,– объяснил шофер.– Окружили меня, говорят, нужен кто-нибудь из прокуратуры, дело, мол, серьезное…

– Так пусть заходят,– пригласил я.

«Хлопцы» – трое подростков. Как они сказали, из соседней школы. Два мальчика и девочка.

Говорить начали разом, поэтому понять их было невозможно.

– Давайте для начала познакомимся,– предложил я, когда возбуждение несколько поостыло.

– Руслан,– назвал свое имя высокий серьезный мальчик, который, по-видимому, главенствовал среди них.

– Роксана,– сказала чернявая девочка с темными миндалевидными глазами и добавила: – Симонян.

Третьего звали Костей.

Они учились в восьмом классе и состояли в «голубом патруле». О дозорных этого патруля писала как-то городская газета. Они следили за состоянием озер, прудов, рек и речушек в Зорянске и его окрестностях, помогали инспекторам рыбнадзора выявлять и ловить браконьеров, спасали водоплавающих птиц, оставшихся по какой-то причине зимовать у нас, вели учет пернатых, чья жизнь связана с водой. В общем, как я понял, забот у них было много…

– Захар Петрович,– серьезно сказал Руслан,– надо срочно спасать озеро Берестень.

– А что случилось?

– Сгорит! – расширив глаза, выпалил Костя.

Берестень-озеро… Сколько счастливых безмятежных часов провел я на его берегу с удочкой в руках…

– Никогда не слышал, чтобы озеро горело,– заметил я.

– А вам известно, что в Америке в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году сгорела целая река?– учительским тоном спросила Роксана.

Пришлось признаться, что данный факт мне неизвестен.

– Об этом писали газеты всего мира,– продолжала серьезно девочка.– Река Кайахога в штате Огайо сгорела вместе с двумя мостами…

– По какой причине?

– На ее поверхности скопилась нефть,– ответил за Роксану Руслан.– Мы сегодня ходили на Берестень… На воде разводы нефти…

– Понимаете, спасать надо! – опять не выдержал Костя.– Срочно! А то будет как в Америке!

– Откуда у нас нефть?– в свою очередь удивился я.

Ребята, естественно, на этот вопрос ответить не могли.

По словам Руслана, они сообщили о происшествии его дяде – пенсионеру, отставному пожарному. Но дядя лишь посмеялся: вода, мол, гореть не может, водой тушат огонь…

Я спросил, говорили они еще кому-нибудь о своем открытии?

Выяснилось, что потом они помчались к учителю географии Олегу Орестовичу Бабаеву, который возглавлял «голубой патруль». Но его не оказалось дома. Они предупредили обо всем жену учителя и побежали в прокуратуру.

– Представляете,– возбужденно сказал Костя, самый темпераментный из троицы,– бросит кто-нибудь зажженную спичку или окурок – и все пропало!

Признаться, полученные от учеников сведения озадачили меня. Во-первых, насколько они соответствовали действительности? Может, ребята преувеличили? Может, в воду нечаянно попал бензин, когда кто-нибудь мыл свою машину (это излюбленное место паломничества автотуристов), а ребята приняли небольшое масляное пятно за катастрофу?

Во-вторых, если это действительно нефть, то каким образом она очутилась в озере? Месторождение? Утечка с базы? Но база нефтепродуктов расположена в другом конце города.

И еще. Я не мог сразу сообразить, к кому в городе обращаться, чтобы выяснить, что произошло на Берестене. Нужен был специалист.

Мои размышления прервал приход Бабаева. Оказывается, явившись домой и узнав от жены о случившемся и намерении учеников, он тут же заторопился в прокуратуру.

Ребята обрадовались приходу Бабаева и рассказали ему о том, что увидели на Берестень-озере. Правда, спокойнее, чем мне.

– Что вы думаете обо всем этом?– спросил я учителя географии.

– Давайте сначала на месте посмотрим, Захар Петрович,– предложил он.– У вас есть сейчас время?

– Да,– кивнул я.

Мы сели в мою служебную машину, прихватив с собой еще двух дозорных. Для третьего места не хватило, и Костя великодушно, хотя и не без огорчения, согласился отправиться на Берестень-озеро автобусом.

Была середина марта, а стояла неестественная для этого времени теплынь. Обычно на реке Зоре еще плавали тонкие рыхлые льдины, по утрам появлялись забереги, а нынче она уже полностью очистилась ото льда, текла спокойно и величаво.

– Ну и погода,– сказал я.– Сплошная аномалия. На три недели раньше весна…

– Почему же аномалия,– пожал плечами Бабаев.– И вообще, что мы знаем о Земле-матушке? Слишком короток наш век, Захар Петрович, чтобы понять ее законы. Они ведь создавались миллионы лет.

– Это не мое мнение,– стал оправдываться я.– Газеты, журналы, телевидение только и твердят: с климатом что-то неладное. То слишком раннее тепло, то слишком поздний холод… И так на всей планете.

– Просто люди нелюбознательны,– усмехнулся Олег Орестович.– Если бы они потрудились заглянуть в старые хроники. Климат на Земле лихорадило всегда. И во времена оны тоже… В пятнадцатом веке, если не ошибаюсь, в Новгороде в июле был такой мороз, что погиб весь хлеб.

– В июле? – не поверил я.

– Вот именно, в самый жаркий месяц этой полосы… Да что у нас, в северной стране! Например, в девятом веке низовья Нила покрылись льдом. И это в Африке, где все живое почти круглый год страдает от жары!

– И засухи в давние времена тоже случались сильные,– добавила Роксана.– Помните, Олег Орестович, вы нам про Китай рассказывали?

– Верно,– кивнул Бабаев.– Там с шестисот двадцатого по тысячу шестисот двадцатый годы, то есть за тысячу лет, шестьсот десять лет были засушливыми. Больше половины! Причем из них двести три года были годами серьезного массового голода.

– В стародавние времена это происходило само собой,– не выдержал шофер Слава.– А теперь виноваты люди.

– Во многом, но далеко не во всем,– сказал учитель.

– Ну да! – усмехнулся Слава.– Они свою руку приложили…

– Согласен, что влияние деятельности человека на климат ощущается в глобальном масштабе,– ответил Бабаев.– Однако мы отнюдь еще не властвуем над матушкой-природой.– Он помолчал и добавил: – И слава богу! Как писал Чернышевский, «новое строится не так легко, как разрушается старое…» А что касается природы, человек пока больше разрушал…

– Еще вы интересные слова Пришвина приводили,– снова вставила девочка.– «Поезд нашей человеческой жизни движется много быстрее, чем природа».

– Запомнила,– улыбнулся Олег Орестович.– Молодец, Роксана.– Он повернулся к Измайлову:– Жаль, что эту простую истину не могут понять многие взрослые. Особенно те, от которых зависит, где построить новую плотину или осушить болото, возвести гигантский комбинат или открыть рудник…

Мы были уже на окраине. Этот район застроили совсем недавно. Прямые широкие улицы, многоэтажные стандартные дома. Конечно, жить здесь было удобнее, чем в старой части города. Но пропадало своеобразие и неповторимость Зорянска, с его кружевом улочек, утопающих в зелени, разнообразием домов. Наверное, об этом же подумали и мои спутники, потому что Бабаев сказал:

– Прямо как в новом районе Ленинграда…

Сам он был из города на Неве.

– Или в Москве,– откликнулся Руслан.– Я летом гостил у тети. Она живет в Бибиреве, это за ВДНХ… Точно такой же универсам…

Универсам должен был стать гордостью Зорянска – первый такой огромный торговый центр в городе. Внизу – продмаг самообслуживания, на втором этаже – промтоварный магазин. Бетонная коробка и стекло. Здание еще достраивали. Открытие намечалось не скоро, примерно через год.

Минут через пять мы выехали к Берестень-озеру. Оно открылось неожиданно. Кончились дома микрорайона, и тут же началась, как говорится, природа. Веселая рощица белоствольных берез, а за ней – синь воды.

– Где вы обнаружили нефть? – спросил я у ребят.

– Надо обогнуть озеро,– ответил Руслан.– Где Берестянкин овраг.

Проехав еще с километр по шоссе, огибающему чашу озера и устремляющемуся дальше, Слава свернул к берегу. Но подъехать к месту, указанному дозорными «голубого патруля», оказалось невозможно – так размокла земля.

Мы двинулись к Берестянкину оврагу пешком, стараясь держаться поближе к воде – берега были песчаные.

Берестянкин овраг, видимо, как и озеро, получил свое название от речушки Берестянки, которая когда-то впадала в озеро Берестень. Это было очень давно. Речка обмелела, а потом и вовсе исчезла, оставив после себя балку. Сейчас на дне оврага еще сохранились сугробы грязного позднего снега, в котором весенние ручьи проделали круглые, похожие на звериные, ходы.

– Вот здесь,– сказал Руслан.

Мы подошли к самой воде. Закатное солнце, стоявшее низко над землей как раз напротив, окрасило озеро в розовый цвет. И все же на его поверхности можно было явственно различить радужные круги, играющие всем спектром.

Олег Орестович потянул носом. Все остальные невольно сделали то же самое.

В резкий свежий запах талого снега вплетался другой, мне показалось – керосина.

Почему-то вспомнилось послевоенное детство, душный маслянистый запах трехлинейки, при свете которой я сидел над уроками…

Бабаев зачерпнул горсть воды, понюхал.

Сзади послышались торопливые шаги. Это с автобусной остановки бежал Костя.

– Ну? Нефть, да? – с ходу выпалил он, едва переводя дыхание.

– По-моему, бензин,– сказал Бабаев.– Но может быть и керосин, как сказал Захар Петрович… Интересно, много его попало в озеро?

– И у того берега есть! – воскликнул Костя, показывал на противоположную сторону Берестеня.

– И там, и там, и там…– Руслан обвел рукой озеро.

– А может, все-таки нефть?-спросил я у Бабаева, проверяя одно из своих предположений.– Чем черт не шутит, вдруг под нами месторождение…

– Нет,– категорически сказал Олег Орестович.– Я знаю, что такое нефть. Видел аварию танкера. Совершенно другая картина. Да и запах… А насчет месторождения,– увы, Захар Петрович… Тут в прошлом году недалеко работала геологическая экспедиция. Каолин нашли,– продолжал учитель.– Сырье для производства фарфора… А вот насчет «черного золота»…– Он развел руками.– А это,– показал Бабаев на радужные разводы,– следы чьего-то головотяпства. Прямо скажем, вредительства! Варварства! Вы не представляете, какой урон нанесен озеру! Теперь не выловите не только ни одного окуня или плотвички – головастика не увидите… А утки? Сколько было положено труда, чтобы летом у нас селились чирки, гоголи и давали тут потомство! Всё насмарку…

Он махнул рукой и замолчал.

Мы прошли дальше по берегу. Картина везде была одинакова.

Солнце коснулось края земли. Неожиданно быстро похолодало. Надо было возвращаться в город: ребята продрогли, да и стемнело.

Мы усадили дозорных в машину, а сами с Бабаевым отправились пешком: и он, и я жили в микрорайоне неподалеку от строящегося универсама. Ходу – минут сорок. Хотелось обсудить увиденное.

Обоих нас волновал вопрос: как бензин или керосин могли попасть в Берестень? Промышленных стоков в озеро ни от одного предприятия в городе не было. Как я уже сказал, база нефтепродуктов находилась на противоположном конце Зорянска. Судя по тому, что загрязнение распространилось по всему зеркалу, нефтепродуктов в воду попало немало…

– Не ведет Берестеню,– со вздохом сказал Бабаев.– Мне рассказывали, что лет двадцать назад в нем хотели разводить омуля…

– Омуля?– удивился я.– Не слышал.

В Зорянске я жил всего десять лет.

– Да, омуля,– кивнул Олег Орестович.– Вода чистая, и условия вроде подходящие. Вот его и облюбовали ихтиологи. Хотели провести эксперимент. Если бы дело выгорело, то поставили бы рыборазведение на промышленную основу. Начинание сулило большие доходы. Но сначала надо было, образно выражаясь, освободить будущее омулевое поле от сорняков. То есть свести на нет малоценную рыбу – окуней, плотву, красноперку…

– Господи,– вырвалось у меня.– Сорную! Да я, возвращаясь с рыбалки, радуюсь, если на кукане у меня болтается десяток окуней! Л уха из них!…

– Не рыбак,– улыбнулся Бабаев.

– Сразу видно. Извините, Олег Орестович, что перебил. Продолжайте…

– Так вот, обработали Берестень полихлорпиненом, от которого окуни, плотвички и прочие аборигены богу душу отдали. Весной заселили озеро мальками байкальского омуля и стали ждать… А через несколько лет убедились, что ждут у моря погоды… Не развелся омуль.

– Почему?– поинтересовался я.

– Щука съела. Расплодилась – страсть и стадо мальков без остатка сожрала…

– А как же этот самый?… Ну, полихлор…

– Полихлорпинен? Выходит, не подействовал на зубастую хищницу. Пришлось «перепахивать» поле заново. Опять травили полихлорпиненом да еще для полной победы – карбофосом. Элементарное, между прочим, средство от тараканов… Результаты превзошли все ожидания. Не только рыбы – жучка у воды, бабочки над водой не водилось. Радовались: теперь-то у омуля врагов не будет… Через некоторое время произвели новый «засев» мальков с далекого Байкала. Проходит год, другой, третий… Ихтиологи констатируют: омуля нет, зато окунь идет косяками…

– Как это?

– Анекдот, да и только,– засмеялся Бабаев.– Стали, естественно, искать причину. Ученые мужи ломали головы, а ларчик открылся просто! Жил неподалеку в деревеньке Желудеве старичок. Всю жизнь ловил в Берестене окуней. А тут пришел с удочкой, а окушков-то нет. Это когда озеро второй раз протравили. Старик наловил окуневой молоди в нашей Зоре и выпустил в Берестень. Живите, мол, и размножайтесь… Окуни подросли, расплодились и начисто истребили омуля… История повторилась, как со щукой.

Учитель замолчал.

– А дальше? – спросил я.

– Свернули эксперимент. То ли средства кончились, то ли у тех ученых-ихтиологов появилась другая идея, концепция, так сказать. Оставили Берестень в покое… А теперь вот кто-то другой эксперимент ставит. Эксперимент наоборот… По-моему, это идет от того, Захар Петрович, что у нас мягкое наказание за такие поступки…

– Почему же,– возразил я,– в Уголовном кодексе есть статья, предусматривающая наказание за загрязнение окружающей среды, в частности – водоемов. Если такие действия нанесли значительный урон: например, привели к массовой гибели рыбы, виновные могут быть лишены свободы на срок до пяти лет.

– А как измерить на самом деле любой урон? – покачал головой Олег Орестович.– Что на первый взгляд кажется пустяком, завтра может обернуться непоправимой бедой!… Удобрения… Обыкновенные удобрения, постоянно смываемые с полей в речку, постепенно убивают в ней все живое. Между прочим, Петр Первый повелевал бить батогами солдат, которые сбрасывали мусор в Неву. А офицеров, допустивших такое, штрафовали. Это на первый раз. В повторном же случае их разжаловали в солдаты. Представляете, в рядовые! Он же, Петр Великий, категорически запретил ездить на лошадях по льду петербургских каналов. Чтобы конский навоз после таяния льда не попадал в воду!

– Ну что ж, в решительности Петру отказать было нельзя,– улыбнулся я.

– Иначе невозможно. Зачастую именно разгильдяйство бывает виной тому, что называют загрязнением окружающей среды. А вернее, непонимание. Мол, природа стерпит… Нет, не стерпит,– грустно покачал головой Бабаев.– Знаете, Захар Петрович, как-то в студенчестве мне на глаза попался афоризм Гераклита: «Человек неразумен… Умом обладает только окружающая среда…» В юношеском максимализме, когда кажется, что величие гомо сапиенса не может быть подвержено сомнению, слова этого древнего мыслителя показались мне – как это поточнее выразиться?– ну, завихрением, что ли, философской мысли… Теперь я склонен думать, что Гераклит прав…

Мы уже подходили к дому учителя.

– Олег Орестович,– сказал я на прощание,– вероятно, понадобится ваша помощь, чтобы разобраться с Берестень-озером.

– О чем речь! – воскликнул Бабаев.– Я сам забью в набат. Уверяю вас, Захар Петрович, помощников у нас будет предостаточно. Общество охраны природы, ваш брат рыболов, не говоря уже об учениках нашей школы. Да и не только, думаю, нашей… И еще. Я считаю, что надо создать штаб по спасению Берестеня. Подключим радио, редакцию газеты «Знамя Зорянска»… Помните операцию «Лебеди»?

– Еще бы! – ответил я.

Случай, о котором вспомнил Бабаев, произошел прошлой зимой.

В начале января город облетела весть, что на Берестене каким-то образом оказалась лебединая стая. Почему она появилась в наших краях в такое время года и решила сделать привал, так и осталось загадкой для местных знатоков природы. Но тысячи зорянчан бросились к озеру, чтобы полюбоваться белоснежными грациозными красавцами, плескавшимися в полынье, которая никогда не замерзала: Берестень питался подземными источниками, которые не давали сомкнуться ледяной корке.

В нашей газете почти каждый день печатались заметки, освещающие пребывание в городе необычных пернатых гостей. Что и говорить, событие было уникальное. Ничего подобного не помнили даже старожилы.

Лебединую стаю – а она насчитывала восемьдесят одну птицу – взяли под свою опеку дозорные «голубого патруля», активисты Общества охраны природы, работники местного охотничьего хозяйства. Впрочем, вряд ли кто в Зорянске остался равнодушным к судьбе птиц. Все понимали: любоваться-то лебедями приятно, но надо сделать все необходимое, чтобы ни одна птица не погибла… А основания для тревоги были: в конце января – начале февраля ударили сильные морозы, да и пищи гостям не хватало.

Ежедневно на Берестене дежурили несколько человек. Каждый гражданин, прибыв на озеро, не забывал прихватить с собой какого-нибудь корма.

Лебеди прожили у нас всю зиму. А когда весна властно вступила в свои права, белоснежная стая взмыла в небо. Сделала прощальный круг над озером, словно благодаря собравшихся на берегу людей, и исчезла в синеве.

В дальнюю дорогу отправились все птицы – восемьдесят одна!…

– Вот увидите, Захар Петрович,– горячо произнес учитель,– и теперь нас поддержат. Весь город!

Придя домой, я тут же связался с начальником местной службы гидрометеорологии и контроля природной среды Чигриным. Он сказал, что незамедлительно пошлет на озеро людей, чтобы взять пробы воды.

На следующий день с утра Чигрин сам приехал в прокуратуру.

– В Берестене солярка,– сказал он, положив на мой стол результаты анализов.

– Солярка?– переспросил я. Чигрин кивнул.– Выходит, мы ошиблись. Я подумал, что керосин, Бабаев – бензин…

– Что в лоб, что по лбу,– буркнул Чигрин.

– Когда вы последний раз проверяли состояние воды в Берестене?

Наш «бог природы», как мы называли метеоролога, вздохнул:

– В ноябре прошлого года. Перед тем, как озеро замерзло. И водичка была чистая. Хоть пей! В этом году проб еще не брали. Лишь вчера, по вашему сигналу. Я вот ломаю голову, откуда солярка?

Мы еще долго обсуждали с ним этот вопрос.

– Ну что ж,– сказал он перед уходом,– поеду на озеро. Надо разбираться на месте…

«Бог природы» позвонил в середине дня и попросил меня приехать к Берестеню.

– Проезжайте по шоссе мимо озера,– пояснил он.– Приблизительно метров семьсот…

Я так и сделал.

Мы доехали со Славой до озера, миновали то место, с которого пошли вчера осматривать Берестень, и поехали дальше.

Чигрин ждал нас возле фургончика с надписью «Лабораторная». Вид у него был озабоченный.

– Пойдемте, Захар Петрович,– сказал он, когда я выбрался из машины.

Мы свернули с асфальтовой ленты. И хотя шагали по прошлогодней траве, скоро на моих туфлях набралось изрядно глины.

– Тут рядом,– словно оправдываясь, произнес Чигрин.

Метрах в ста пятидесяти от дороги он остановился. Перед нами лежал овраг. Здесь он был совсем неглубокий. Пологая ложбина, не более.

Чигрин показал на землю. Она была бурая.

– Вся пропитана соляркой,– зло сплюнул метеоролог.– Смотрите, Захар Петрович, овраг тянется до самого озера. Идет под уклон к Берестеню… Теперь вам ясно?

– Кажется, да,– кивнул я.

– Понимаете, тут вылили много горючего. Видать, очень много. И не вчера… Начал таять снег. Вместе с талой водой солярка потекла в озеро. Будет течь, пока грунт не оттает совсем. Да и потом озеро будет засоряться соляркой. От дождей…

– Что же делать? – вырвалось у меня.

– Преградить путь стоку.– Чигрин осмотрелся.– А вот как – придется посоветоваться с мелиораторами. Я, знаете ли, в этих вопросах не силен.

Мы двинулись назад.

Чигрин не выдержал, несколько раз ругнулся. На то, что приходится продираться по грязи, и на тех, кто испоганил озеро.

– Возмутительное головотяпство, Захар Петрович!

– Если не преступление,– сказал я, занятый своими мыслями.

Меня мучил вопрос: кто мог слить солярку? Буквально месяц назад в горкоме партии состоялось совещание. Экономить, экономить и еще раз экономить! Горючее, электроэнергию! На каждом предприятии, в каждом учреждении. Приняли решение, обязались, взяли под строгий контроль…

А тут – тонны, десятки, а может быть, даже сотни тонн солярки! В землю…

Перед тем как расстаться с Чигриным, я посоветовал ему связаться с Бабаевым.

– Непременно,– сказал Чигрин.– Меры нужно принимать срочные. Без общественности никак не обойтись…

Спасение озера началось в тот же день. Судьба Берестеня взволновала город. На призыв штаба, который возглавил Чигрин, откликнулись многие добровольцы.

В Берестянкин овраг прибыли сотни людей с лопатами и носилками.

Перед прокуратурой встала задача – найти виновников беды. Налицо было нанесение серьезного ущерба окружающей среде. Кроме того, загублено немало ценного дефицитного топлива…

Было возбуждено уголовное дело. Вести его я поручил следователю Владимиру Гордеевичу Фадееву. Он проработал в прокуратуре около трех лет и уже имел на своем счету несколько раскрытых сложных преступлений, в том числе и хозяйственных.

Фадеев прежде всего произвел тщательный осмотр Берестянкина оврага и примыкающей к нему местности, навел кое-какие справки, назначил судебные экспертизы. К концу следующего дня он зашел ко мне посоветоваться по делу.

– Для начала, Владимир Гордеевич, хотелось бы знать ваше общее впечатление,– сказал я.

– Ну что, стоят три вопроса… Классических. Кто, когда, с какой целью… Начну по порядку. Солярка в Берестянкин овраг попала не с неба. Скорее всего, ее завезли на автомашине.

– Завезли или завозили? – уточнил я.

– Много вылили там горючего. Столько одним махом не завезешь. Даже автоцистерной. Так что правильнее будет сказать – завозили. А вот кто именно?

– Следов нет?

– Видимых, во всяком случае.– Следователь стал объяснять:– От шоссе до оврага – луг. С мощной дерниной…

– Вы сказали: «завозили»,– перебил я его.– Это подразумевает многократность… Как ни крепка дернина, колея должна была появиться.

– Есть одно соображение на этот счет,– ответил Фадеев.– И в то же время мостик ко второму вопросу: когда доставляли туда солярку… Это могли делать в зимнее время. Снег в этом году лег хороший. Толщина наста то есть…

– Понимаю,– подхватил я его мысль.– Возили по насту. Растаял снег, растаяли и следы…

– Вот именно,– кивнул следователь.– Таким образом, можно сделать предположение: сливали солярку в период приблизительно с середины ноября прошлого года по конец февраля нынешнего… Справку, когда у нас этой зимой лег снег и когда стаял, я получил у Чигрина.

– А прошлой зимой не могли завезти горючее?

– Исключено, Захар Петрович. Тогда бы солярку в озере обнаружили той весной. Ребята из «голубого патруля» и ведомство нашего «бога природы». У них ведь в руках наука. Сотые, даже тысячные доли примеси могут уловить.

– Это так,– согласился я.– А теперь третий, как вы выразились, классический вопрос. Цель?

– Кто-то был слишком богат,– усмехнулся следователь.– Карман, образно выражаясь, тянуло лишнее горючее.

– Какие хозяйства и предприятия используют у нас солярку?– поинтересовался я.

Владимир Гордеевич раскрыл блокнот.

– В городе имеются три автохозяйства. Из них два – номер один и номер три – являются потребителями этого вида топлива. Для автомашин с дизелями…

– А номер два?

– У них все автомобили с бензиновыми двигателями. Дальше. На солярке работают тракторы и некоторые автомашины в колхозе «Рассвет». Его земли как раз примыкают к Берестянкину оврагу… Солярку потребляет также Керамический завод, в печах для обжига изделий… Ну и частник, разумеется. В деревнях Желудево, Матрешки, Курихино наберется десятка полтора домов, где отопление водяное, на дизельном топливе.

– Частник небось каждый килограмм бережет,– заметил я.

– Какой там килограмм – грамм! – воскликнул следователь.

– Да, у них не могло возникнуть излишков.

– Искать надо на предприятиях. Кому-то необходимо было спрятать концы в воду. Вернее, в землю…

– И все-таки концы оказались в воде,– невесело пошутил я.– Тут, Владимир Гордеевич, вопрос в том, почему избавлялись от лишнего горючего? Откуда нужда такая? Может, кто-то химичил с соляркой, накопил лишку, а грозила ревизия? Сами знаете, излишек порой хуже недостачи…

– Не понимаю, Захар Петрович, как и зачем химичить с соляркой?– пожал плечами следователь.– Ее трудно пустить налево.

– Тому же частнику.

– На отопление? Спрос небольшой. У моего брата дом в Курихине. Говорит, в сезон уходит две тонны. Другое дело – бензин. Левый клиент всегда найдется.– Фадеев подумал и добавил: – Нет, по-моему, здесь совсем другое.

– Возможно,– согласился я.– Какие шаги думаете предпринять?

– Пройдусь по всем предприятиям, где пользуются соляркой. Я связался с ОБХСС. Помогать мне будет Орлов.

С инспектором ОБХСС лейтенантом Анатолием Васильевичем Орловым Фадеев уже провел несколько расследований. Довольно успешно.

– А не может быть такого, что горючее в Берестянкин овраг слили не наши? Вдруг из другого района?– задал я еще один вопрос.

– Не думаю,– ответил он.– Из-за такого дела семь верст киселя хлебать!

– Почему же… Если хотели концы в воду, есть смысл и сюда ездить… Вы не упускайте это из виду.

– Хорошо, Захар Петрович,– согласно кивнул Фадеев. Только он ушел от меня, как раздался телефонный звонок. Звонил редактор городской газеты «Знамя Зорянска» Ким Афанасьевич Назаров. И по тому же поводу – о возмутительном (как выразился редактор) происшествии на озере.

– Готовим полосу,– сказал Ким Афанасьевич.– Случай, прямо скажем, из ряда вон! В редакцию звонят, приходят люди, требуют дать достойную отповедь тем, кто посягает на природу… Будет заметка Чигрина об истории Берестеня и несколько писем трудящихся. Если вы не возражаете, поместим интервью с вами. Так сказать, осветите вопрос с правовой точки зрения…

Я согласился. Назаров, следует отдать ему должное, никогда не упускал возможности умело и с размахом преподнести на страницах газеты то или иное событие, взволновавшее жителей Зорянска. Так было, к примеру, с операцией «Лебеди», о которой я уже упоминал. Польза и читателю, и редакции. Читатель получал животрепещущую информацию, а для редакции это были самые счастливые дни: газету, что говорится, рвали из рук, в киосках весь тираж раскупался мгновенно.

Интервью было напечатано в ближайшем номере. Помимо вопросов об ответственности за нанесение ущерба окружающей среде, мне был задан и такой: что предприняла прокуратура города в связи со случаем на озере? Я сказал, что по этому факту возбуждено уголовное дело и ведется расследование. В подробности я, естественно, вдаваться не стал.

Опубликование этого интервью имело неожиданные результаты, которые я, прямо скажем, не предусматривал. В прокуратуру, в частности мне лично, стали звонить люди, которые хотели помочь следствию. Искренне, с открытой душой.

Один рыбак, который любил проводить свободное от работы время на озере у лунки во льду с мормышкой, сообщил, что видел однажды зимой, как две машины свернули с шоссе и направились в сторону Берестянкина оврага.

Я попросил свидетеля зайти в прокуратуру, что он и сделал.

Из показаний рыбака, данных следователю Фадееву, выходило, что место, куда ехали грузовики, совпадало с тем, где было обнаружено слитое горючее. Машины были большие, самосвалы. К сожалению, уже стемнело (рыбак как раз возвращался домой), так что марку автомобилей он не разглядел. Как и номера.

Аналогичную картину наблюдали и два подростка-лыжника из деревни Желудево. Дело было тоже под вечер. Самосвал – в тот день один – свернул с шоссе к тому же месту. Насчет марки машины возникло разногласие: один парнишка утверждал, что это был МАЗ, второй – КрАЗ.

Сведения, полученные от трех свидетелей, подтверждали, таким образом, предположение Фадеева: солярку завозили зимой, по снегу.

Были и анонимные звонки, продиктованные, вероятно, не самым лучшим чувством – желанием кому-то отомстить или просто напакостить. Одна женщина, например, не назвавшая себя, самым серьезным образом уверяла но телефону, что в озеро специально лила керосин такая-то (следовали фамилия, имя, отчество и место жительства). Злодейка, по словам анонимщицы, хотела извести в Берестене всю рыбу…

Я знаю цену подобным звонкам. На них, как правило, не стоит обращать внимания, тем более – проверять.

Но один звонок, к сожалению тоже анонимный, насторожил.

Позвонил мужчина и хриплым голосом сказал:

– Я насчет озера и солярки, начальник… Автобазу проверь. Потряси Альку, она-то в курсе…

Говоривший неожиданно бросил трубку. Не знаю, может быть, ему помешали договорить. Или ему больше нечего было сообщить. Или было, но он не захотел.

Я бы не придал этому странному сообщению никакого значения, не упомяни неизвестный автобазу. И сказал о звонке Фадееву, зашедшему ко мне вместе с инспектором ОБХСС Орловым.

– А номер автобазы?– зажегся было следователь.

– Увы,– развел я руками.– Но я бы особенно не обольщался, Владимир Гордеевич. Сами знаете, в подавляющем большинстве анонимщики лгут.

– Автобаза, какая-то Алька…– задумчиво произнес Фадеев и, посмотрев на инспектора, спросил: – Это имя вам ничего не говорит?

– Да вроде нет,– пожал плечами Орлов и обратился ко мне: – Он больше никаких имен не называл?

– Нет.

И следователь, и лейтенант молчали, что-то обдумывая.

– Как видно, вас этот звонок заинтересовал? – спросил я.

– В общем-то да,– ответил Фадеев.– Мы тут с Анатолием Васильевичем кое-что проанализировали… Дорожка ведет к автохозяйствам.

– Имеются конкретные улики?

– Пока только общие соображения,– сказал следователь.

– Понимаете, Захар Петрович,– начал инспектор,– автохозяйства у нас – словно невесты с богатым приданым. Им кланяются. Да вы сами отлично знаете: транспорт нужен, а его не хватает. Вот организации и идут на всяческие уловки и ухищрения, лишь бы не ссориться с транспортниками…

Об этом я действительно отлично знал. На различного рода совещаниях и хозяйственных активах особенно жаловались строители. Из-за нехватки автотранспорта они находятся на грани срыва плановых заданий…

– В прошлом году,– продолжал инспектор,– мы разбирались с приписками в тресте Зорянскспецстрой. Вместо сорока тысяч, которые трест должен был заплатить автохозяйству номер два, выложили девяносто! Я спрашиваю у одного деятеля Зорянскспецстроя: братцы, что вы делаете? А он мне: дорогой товарищ, вынуждены! Переводим деньги транспортникам не за фактическую работу, а за то, что «нарисовано» в их путевых документах. Пытались, говорит, подписывать бумаги только за выполненный объем работ, так автохозяйство тут же срезало количество машин. Встали экскаваторы, грейдеры. График строительства полетел ко всем чертям… Пришлось, говорит, принимать условия автохозяйства.

– А чем руководствуются транспортники, так безбожно обдирая строителей?– спросил я.

– План, Захар Петрович,– ответил Орлов.– Они должны давать тонны и тонно-километры. А с объемом перевозок Зорянскспецстроя якобы много не наберешь… Вот автобазы и посылают машины более покладистым клиентам.

– Да,– вздохнул Фадеев,– у каждого план. И своя рубашка, как говорится, ближе к телу…

– Вся беда в том,– сказал Орлов,– что автохозяйства из-за этого плана действительно иной раз вынуждены идти на нарушения. Что-то недоработано во взаимоотношениях с предприятиями, которые пользуются их услугами.

– Но это не повод для нарушения законов,– заметил я.– Было бы желание, вопросы увязать можно. В том числе и ведомственные интересы. А то ведь от нарушения один шаг до преступления. Всегда найдутся охотники погреть руки на неувязках…

– Увы,– подтвердил инспектор.– Смотрите, какая картина: мало того, что транспортники получают оплату за несуществующие тонны и тонно-километры, им на эти тонно-километры выделяется дополнительное горючее и смазочные материалы… И тут встает еще один небезынтересный вопрос: куда что девается?

– А этот вопрос,– улыбнулся я,– в свою очередь, прямо связан с делом, которым вы сейчас заняты?

– Вот именно,– тоже улыбнулся Фадеев.– Круг наших поисков, так сказать, сужается. Я и Анатолий Васильевич убеждены, что безобразие в Берестянкином овраге могли учинить кто-то из шоферов автохозяйства номер один или номер три.

– Понятно,– кивнул я.– Дизельные автомашины только у них.

– В этом направлении мы и решили работать,– заключил следователь.

Через пару дней, возвращаясь с работы, я встретил Олега Орестовича Бабаева. Он гулял с сынишкой. Я поинтересовался, как идут работы по очистке озера от загрязнения. Газета писала, что для этой цели прибыла группа специалистов.

– Все не так просто,– сказал учитель.– Абсолютно надежных средств нет. Конечно, имеются специальные реагенты. Их разбрасывают по поверхности воды, они взаимодействуют с продуктами загрязнения…

– Но все-таки очистить озеро возможно?

– В принципе – да. Но есть, Захар Петрович, простая истина: портить легче, чем исправлять. Пачкать нетрудно, вычистить ой как бывает нелегко… Понимаете, на земле хуже всего приходится воде. Не помню точно высказывания Кусто, этого замечательного исследователя и борца за сохранение природы, но смысл такой: любые продукты загрязнения окружающей среды в конечном счете обязательно попадают в воду. В реки, озера, мировой океан… А что такое жизнь? По мнению выдающегося немецкого физиолога Раймона, жизнь – это одушевленная вода… Самое удивительное – человек больше чем наполовину состоит из воды. А в нашем сером веществе,– Олег Орестович постучал себя пальцем по голове,– ее больше всего – восемьдесят пять процентов!

– Между прочим, неплохой аргумент для тех, кто не хочет думать,– пошутил я.– Хотя бы и об охране той же самой воды вокруг нас.

– Для этого всегда найдутся причины,– сказал Бабаев, печально улыбаясь.– Но юмор юмором, а положение – прямо хоть караул на весь свет кричи. Большинство больших и малых рек Европы мертвы… Например, на Эльбе, где еще в конце прошлого века промышляли семгу, осетра, миногу, кругом таблички по берегам: купаться и пить воду запрещено. Представляете, даже купаться! Опасно для жизни! Все загублено промышленными стоками.

– Обратная сторона прогресса, Олег Орестович. За него надо платить.

– Боюсь, скоро уже не платить, а поплатиться придется. Самым печальным образом…

– Где же выход?– невольно вырвалось у меня.– Мрачную картину вы нарисовали.

Бабаев усмехнулся.

– Над этим, Захар Петрович, бьются ученые во всем мире. Профессора, академики. Целые институты! Ищут выход. Вернее, нащупывают. Путем проб и ошибок.– Он вздохнул.– Будем надеяться, что найдут… Конечно, можно справиться в каком-нибудь одном месте. Как, например, Петр Великий взял да и повелел вычистить в Москве Поганые пруды, после чего их стали называть Чистыми прудами…

– Те самые, что недалеко от метро «Кировская»?

– Да, знаменитые Чистые пруды, воспетые поэтами и писателями. Но теперь проблемы экологии глобальные. Например, в Канаде дымят трубы заводов, загрязняя атмосферу серой, а из-за этого в Швеции выпадают дожди пополам с серной кислотой…

– Ну вот, видите, если каждый наведет порядок у себя, то и другим будет лучше.

– Верно,– согласился учитель.– Берестень мы, кажется, отстоим. А где гарантия, что завтра какой-нибудь подлец не сольет в Зорю ядовитые отходы? Если уже не сливает…

– А вы зачем?– улыбнулся я.– «Голубой патруль»…

– Мы, к сожалению, только констатируем.

– Ну что ж, надо и предупреждать.

– В наших ли силах? Знаете, Захар Петрович, ребята предложили интересное дело. Проверить в городе и вокруг, естественно, нет ли подобных случаев, как в Берестянкином овраге. Если сливали горючее там, то ведь могли и в другом месте…

– А что, хорошая задумка!– сказал я.– И непременно дайте знать, если обнаружите.

– Конечно, тут же сообщим,– пообещал Бабаев.

Дня через два мне пришлось встретиться с директором автохозяйства № 1 Ершовым. Дело в том, что к нам поступили жалобы на незаконное увольнение от двух сотрудников этого предприятия.

Прежде чем отправиться на автобазу, я навел кое-какие справки. Положение там было, прямо скажем, не блестящее. Предприятие последнее время систематически не выполняло план. Текучесть кадров. Казалось бы, руководство должно держаться за работников обеими руками, бороться за каждого…

– Таких мне и даром не надо!– заявил Ершов о жалобщиках.– Прогульщики и пьяницы!

– А вы пробовали перевоспитывать?-спросил я.– Борьба за дисциплину и порядок подразумевает не только наказание, но и работу с людьми.

– Работал, товарищ прокурор. Пытался с ними по-всякому. А сколько терпел – одному богу известно! Хватит! Увольнение законное. Профсоюз одобрил. И весь коллектив. Честное слово, дышать легче стало… У меня принцип: лучше меньше, да лучше.

– Но ведь шоферов не хватает!

– Это точно,– вздохнул Ершов.

– А как же план? Надоело небось, когда склоняют…

– И это верно,– еще тяжелее вздохнул директор.– Тут понимаете, заколдованный круг… Раз не выполняем план, значит, не дают жилья, новые машины. Нет жилья – как я сохраню кадры? Да и на наших драндулетах в передовые не выскочишь. Простаивает четверть парка… Вот и не задерживаются у меня люди… Читали, наверное, сказку о Золушке? Так вот, я и есть Золушка. Другим пряники, а мне…– Ершов в отчаянии махнул рукой.

В профсоюзном комитете базы я убедился, что жаловались в прокуратуру зря: решение администрации об увольнении согласовано с профкомом. Моя миссия, так сказать, была окончена. Но хотелось узнать, почему на предприятии так неблагополучно?

Мы разговорились с секретарем парторганизации Бабкиным.

– Причин много,– сказал он.– Но самая главная, считаю, Ершов – не директор. Был хорошим инженером, свой участок знал на все сто! А сделали руководителем – не получилось.

– Мягкотелый?

– Тоже нельзя назвать. Может терпеть, терпеть, а потом сорвется – только щепки летят. Коллектив это чувствует. Понимаете, нет стабильности. Какая же будет дисциплина? И еще. Не умеет отстаивать наши интересы перед вышестоящими организациями… Работать любит. Сам вкалывает по десять-двенадцать часов и других заставляет. Но ведь надо еще и работу по-умному организовать…

– Неужели Ершов не понимает, что не справляется?– удивился я.

– Как не понимать,– ответил Бабкин.– Это он уже уразумел. Даже просился, чтобы снова в инженеры перевели. Не отпускают. Для меня загадка – почему? Ругают, то и дело разные проверки… Вот и прокуратура нами заинтересовалась. Ваш товарищ наведывается чуть ли не каждый день… Это тоже нервирует коллектив…

Наш товарищ, следователь Фадеев, действительно основательно занялся автобазой Ершова.

– Обстановка на предприятии весьма благоприятствует нарушениям,– сказал мне Владимир Гордеевич.– Никакого порядка. Вы бы видели состояние путевой документации! Черт ногу сломит. Еле-еле разобрались сообща с Орловым.

– Ну и каков улов? – поинтересовался я.

– Да вроде бы явных злоупотреблений не видно…

– Л скрытых?

– Тоже…

– С клиентами автобазы беседовали?

– Разумеется,– кивнул следователь.– Говорят Ершов старается не нарушать договорные обязательства.

– Как это – старается?

– Если и подводил, то якобы по объективным причинам. Техника выходит из строя, то есть машины. Или же не хватает водителей.

– А как насчет приписок?

– Все чин по чину. Сколько наработали, столько и получают.

– Может, не хотят ссориться с Ершовым?

– Непохоже, Захар Петрович…

– С шоферами говорили? Что они думают?

– Без толку,– махнул рукой следователь.– Народ какой-то безразличный. Жалуются на низкие заработки, квартиры, мол, не светят. Многие мечтают уйти, если подвернется хорошее место. Завидуют тем, кто у Лукина…

Семен Вахрамеевич Лукин был директором автотранспортного предприятия № 3. Его хозяйство уже много лет прочно удерживало первое место в своей отрасли по области. Грузный, с гладким бритым черепом и пышными казацкими усами, Семен Вахрамеевич неизменно сиживал в президиумах совещаний. Он напоминал мне одного из персонажей известной картины, где запорожцы пишут письмо турецкому султану. Вот только чуб-оселедец отсутствовал…

Поговаривали, что Лукин собирается на пенсию.

– Насколько я понял, ничего конкретного у Ершова вы так и не обнаружили,– подытожил я.

– Во всяком случае – по документам. Но, знаете, интуиция… Думается, нарушители с его предприятия.

– Интуиция для следователя – штука, конечно, не последняя,– заметил я.– Однако ваш хлеб, образно выражаясь, прежде всего – факты. От вашего рассказа у меня осталось какое-то двойственное впечатление… Поработали у Ершова вроде бы серьезно, а с другой стороны, сплошные «может быть», «вероятно», «думается»… Расплывчато, Владимир Гордеевич. Не обижайтесь за откровенность…

– Какая может быть обида,– вздохнул Фадеев.– Хвастаться действительно нечем. Я и сам чувствую – рыхло пока. Не вытанцовывается…

– А как у Лукина?

– Любо-дорого посмотреть. Кажется, Станиславский говорил, что театр начинается с вешалки. Так и у Семена Вахрамеевича… Заходишь через проходную – сразу стенды, плакаты, на территории ни соринки… Это уже стиль. Во всем. Что дисциплина, что показатели. Работники довольны: зарплата хорошая, премии ежеквартально… Там у них гремит некто Воронцов Герман. Работает по методу бригадного подряда. Авторитет не только у нас, но и в области. Попасть к Воронцову в бригаду – что в институт! Нужны высшие баллы по всем статьям… Да вы, наверное, читали о нем в «Знамени Зорянска»?

– Как же, маяк…– кивнул я и даже вспомнил лицо Воронцова: его большой портрет, написанный художником, висел в аллее Трудовой славы в городском парке…

По словам Фадеева, проверка в автохозяйстве № 3 тоже не дала никаких результатов для следствия.

– Где заправляются автомашины обоих хозяйств?– спросил я.

– Те, что с бензиновыми двигателями,– на АЗС, то есть автозаправочных станциях. Дизельные – у себя… По этой линии также никаких зацепок.

– А знаете, Владимир Гордеевич, может быть, вам стоит попытаться копнуть с другой стороны?

– С какой?

– Помните, что рассказывал Орлов? О взаимоотношениях автохозяйств с клиентами? Выясните, на каких объектах были заняты машины Ершова и Лукина.

– Кое-что мне известно.

– А должно быть известно все,– подчеркнул я.– Исчерпывающе! Насколько я знаю, клиенты заинтересованы в том, чтобы скрывать некоторые факты… За приписки по головке не гладят. Так вы не ограничивайтесь объяснениями прорабов. Изучите проектно-сметную документацию. Сверьте заложенные в них объемы перевозок с фактическим выполнением…

– Понимаю,– кивнул следователь.– Фиктивные тонно-километры– это излишек горючего… Да, пожалуй, вы правы.– Он улыбнулся: – Что ж, как говорил Маяковский, ради одного единственного слова перекопаешь тонны словесной руды… Буду копать. Хотя бы ради единственного факта…

В таких небольших городах, как Зорянск, если случится где пожар, автоавария или утонет кто, сразу становится известно всем. И обязательно с разного рода домыслами и преувеличениями.

Неудивительно, что слух об аварии на шоссе неподалеку от Зорянска распространился мгновенно. Это происшествие не сходило с уст, обрастая невероятными подробностями.

Я в те дни выезжал на совещание в областную прокуратуру и, вернувшись, узнал об аварии из газеты. О ней сообщалось под заголовком: «Спасая человеческие жизни».

Водитель самосвала ехал под уклон (я хорошо помнил это место на двадцать седьмом километре шоссе). Был гололед. То ли тормоза отказали, то ли машина стала неуправляемой на скользкой дороге, но тяжелый КрАЗ должен был врезаться в идущий навстречу автобус с людьми. Как рассказывают очевидцы происшествия, шофер КрАЗа резко отвернул руль, и машина свалилась в овраг.

Сообщалась фамилия водителя – Николай Дорохин. В тяжелом состоянии он был доставлен в больницу. Врачи боролись за его жизнь.

– Пострадавший с третьей автобазы,– сказал следователь Фадеев, зашедший ко мне на доклад.– Между прочим, из бригады Германа Воронцова.

И тут я вспомнил Дорохина, этого нескладного молчуна. Вспомнил и его жену Аню.

– Я знаю Дорохина,– сказал я.

– Откуда? – поинтересовался Фадеев.

– Странная история… Жена сначала пришла ко мне. Кто-то избил ее мужа. Ну, вызвал Николая…

И я рассказал Фадееву о нашем разговоре.

– На вид – бирюк бирюком. А на поверку – герой…

– Да, внешность иной раз бывает обманчива,– заметил следователь.

Владимир Гордеевич был озабочен. Я спросил отчего.

– Не знаю, Захар Петрович, как разобраться в одной штуке… Помните наш последний разговор? Ну, о клиентах автобаз? Так вот, проштудировал я проектно-сметную документацию строительства универсама. Это недалеко от вашего дома…

– Знаю, знаю,– нетерпеливо сказал я.

– Землю из котлована вывозили машины с третьей автобазы. По их путевым листам выходит, что грунта вывезено в два раза больше, чем предусмотрено.

– Что говорит прораб?

– Сказал, что виноваты геологи. В их исследованиях отражено, что грунт – суглинок. А стали рыть котлован, оказался – песок. И пришлось якобы вывозить больше: осыпались края… Наглядно это можно изобразить так.– Следователь взял карандаш и нарисовал на бумаге форму котлована в разрезе.– При твердом грунте – стены отвесные. А если песок – получается как бы трапеция. Вот за счет этих углов,– он заштриховал пологие края,– и вышли лишние кубометры

– Вы беседовали с геологами?

– Возмущаются. За такую ошибку, говорят, можно здорово погореть… Суглинок – вот их мнение. Показывали результаты проб… Я свел две стороны вместе. Каждый уверяет, что прав он… Дело, так сказать, чести…

– Чести ли? – усмехнулся я.– Как-то не верится, чтобы геологи ошиблись.

– Мне тоже,– признался Фадеев.– Нечисто тут… Вчера прораба перевели на другую стройку.

– Кто возил грунт из котлована?

Следователь вздохнул:

– Бригада Воронцова.

– Нашего маяка! – вырвалось у меня.

– Да.

– Вы беседовали с ним?

– Пробовал. Он на дыбы встал. Так и заявил: мол, Герман Воронцов не какой-нибудь там жулик. Посягать на государственную копейку?! Да он выгонит из бригады любого, кто посмеет только подумать об этаком…

– А с другими шоферами из его бригады говорили?

– Как бригадир, так и они. Правда, менее безапелляционно, но все в один голос твердят: нарушений и прочей липы не может быть, потому что они – передовики и марать свою честь и марку ни за что не посмеют… Вот и получается, Захар Петрович: строители говорят одно, геологи – другое. А Воронцов вообще ни о чем слышать не хочет

– Надо было зайти к Лукину.

– Заходил. Высмеял меня. И еще пригрозил. Бросаю, мол, тень на лучшую бригаду в области…

– А вы и. отступили?– покачал я головой.

У Фадеева на скулах заходили желваки.

– Нет у меня бесспорных фактов,– хмуро произнес он и добавил: – Еще нет…

– Ну, хорошо,– примирительно сказал я.– Как вы намерены разобраться с котлованом?

– Пришел за помощью. Понимаете, задумал я одно дело. Хочу вызвать геологов из области. На третейский суд… Но пока будет идти переписка…

– Я вас понял, Владимир Гордеевич. Ускорим. Через областную прокуратуру. Готовьте постановление о назначении экспертизы…

Редактора нашей городской газеты Назарова за глаза называли «колобком». Кто пустил это прозвище, трудно сказать, но Ким Афанасьевич и впрямь походил на колобка. Маленького росточка, кругленький, с короткими ножками, он был очень подвижный и не мог долго устоять на одном месте. Подкатится, задаст несколько вопросов или бросит пару фраз и тут же спешит дальше.

Вот так же своей быстрой семенящей походкой подошел ко мне редактор «Знамени Зорянска», когда мы случайно увиделись в горисполкоме.

– Ну как, нашли злоумышленников?– спросил он

– Каких?– не понял я.

– Да кто слил в Берестень солярку…

– Следствие идет,– неопределенно ответил я.

– А успехи есть?– не унимался Ким Афанасьевич.– Нас донимают телефонными звонками и письмами. Хотелось бы подкинуть читателю свеженькую информацию… Я пришлю к вам нашего корреспондента?

– Преждевременно,– сказал я.

– Понимаю, понимаю,– поспешно произнес Назаров.– Следственная тайна. Ну что ж, подождем… А общественность бурлит, возмущается… Ну хоть что-нибудь, Захар Петрович, а?– с надеждой посмотрел на меня редактор.

– Увы, Ким Афанасьевич, ничем не могу помочь вам,– ответил я.

Назаров с сожалением вздохнул и покатился дальше.

На следующий день, развернув «Знамя Зорянска», я увидел на четвертой полосе аншлаг, набранный большими буквами: «Еще раз о Берестене». Под ним шла подборка писем читателей, которые продолжали клеймить загрязнителей, и пространное интервью со знатным бригадиром шоферов Германом Воронцовым. Наш местный маяк не жалел красок, обличая тех, кто поднял руку на чудо природы – Берестень-озеро.

«Однако же выкрутился,– подумал я про «колобка».– Нашел-таки выход».

Когда я показал газету Фадееву, он усмехнулся:

– Не пожалел для родственничка места…

– Кто?– не понял я.

– Да редактор,– ответил Владимир Гордеевич.– Воронцов– его зять.

Это было для меня новостью.

– Лишняя реклама никогда не помешает,– продолжал Фадеев, как мне показалось, неодобрительно.

– Передовик… По-моему, ничего предосудительного,– заметил я.

Хотя мне и не очень понравилось это. Ким Афанасьевич мог «преподнести» зятя несколько поскромнее: в предисловии к интервью заслуги и достоинства бригадира перечислялись слишком уж пышно.

– Можно было бы и без эпитетов,– сказал следователь, словно отгадав мою мысль.– Вот я думаю: не специально ли?

– Что вы имеете в виду?– поинтересовался я.

– Понимаете, Захар Петрович, мне кажется, что кое-кому не нравится мое внимание к особе Воронцова. И вообще, в данное время…– Фадеев замолчал.

– У вас появились новые факты?

– Да,– кивнул следователь.– Правда, документы будут через день-другой… Специалисты из области, которых я пригласил для проведения экспертизы, подтверждают, что почва котлована под универсам – суглинок. Именно суглинок, а не песок, как твердят строители… Наши геологи не ошиблись… Выходит, превращать твердую землю в сыпучую надо было, чтобы иметь липовые тонны и тонно-километры, то есть из ничего получать деньги… Алхимики, да и только!

– Насчет суглинка точно?

– Точнее не бывает,– кивнул следователь.– Я говорил с экспертами. Анализы. Наука! Сидят, пишут заключение… Теперь сами понимаете: Воронцов – передовик, маяк, так сказать, а чем занимался…

– Ну и ну,– покачал я головой.

– Но это еще не все.– Фадеев помолчал, подумал.– Ладно, Захар Петрович, пока делиться не буду Может, ошибочка. Но есть одно соображение. Надо проверить. Хочу съездить сегодня с Орловым… Тут неподалеку от Зорянска…

Я не стал допытываться. Придет время, расскажет.

Утром следующего дня, придя на работу, я увидел у себя в приемной человек семь ребят с учителем Бабаевым. Среди мальчишек и девчонок сразу узнал тех самых дозорных «голубого патруля», которые подняли тревогу,– Руслана, Роксану и Костю.

Все были крайне возбуждены. Лишь один Костя сидел на стуле тихий-претихий. Под глазом у него багровел синяк.

Приглашенные в кабинет ребята присмирели. Я попросил рассказать о случившемся спокойно и по порядку.

– Помните, Захар Петрович,– начал учитель,– я вам говорил, что наш патруль решил обследовать город и окрестности, нет ли еще где слива горючего?

– Как же, помню,– кивнул я.

– Так вот,– продолжал Бабаев.– Они нашли еще одно такое пятно.

– У Желудева, где старая церквушка! – не выдержав, выпалила Роксана.

Я прикинул: от Берестянкина оврага, а вернее, от того места, где был обнаружен злосчастный слив, так напортивший озеру, было километров пять.

– Это второе пятно,– сказал Бабаев.– По рассказам дозорных, приличное…

– Ага, большущее!– пояснил кто-то.

На него зашикали.

– Ну, ребята решили устроить засаду,– рассказывал дальше учитель, когда в кабинете стало тихо.– Вчера вечером они попытались задержать сливальщика – и вот результат…

Олег Орестович показал на Костю. Тот повернулся, стал отчетливо виден синяк.

– Ох и врезал он мне! – сказал мальчик, не скрывая гордости от того, что был героем события.

Я еле сдержал улыбку. Хотя ситуация была скорее драматическая.

Затем Руслан рассказал, как они обнаружили пятно горючего, как мерзли три часа в кустах, как «застукали» шофера в тот момент, когда он шлангом пустил из бака на землю струю топлива.

В это время дозорные и выскочили из своего укрытия.

– Мы показали свои удостоверения «голубого патруля» и попросили шофера предъявить документы,– в полной тишине вел свой рассказ Руслан.– Нарушитель обругал нас. Нецензурно. Залез в кабину и хотел ехать. Тогда мы встали перед машиной. Он вылез, оттолкнул Роксану и меня. Да так, что мы упали. Тогда Костя назвал его бандитом…

– А что? – воскликнул герой с фингалом.– Поднять руку на девочку!

Теперь я уже не смог сдержать улыбку. Улыбнулся и Олег Орестович.

– Продолжай, Руслан,– сказал учитель.

– Нарушитель ударил Костю и уехал. К сожалению, товарищ прокурор, задержать его мы не смогли…

Эти слова мальчик произнес так, словно докладывал командиру где-нибудь на погранзаставе.

– Ну а теперь я задам несколько вопросов… Значит, вы обнаружили горючее на земле вчера днем. Почему не дали знать кому-нибудь из старших? Ну, хотя бы Олегу Орестовичу?

– Мы думали… Мы хотели…– начал было Руслан и умолк, растерянно оглядываясь на ребят, словно ища у них поддержки.– В общем…

– В общем, играли в сыщиков,– мягко, но в то же время с укором перебил его учитель.– Я, Захар Петрович, уже сделал им внушение. По-моему, они поняли. Это дело серьезное. Опасное даже. Для этого есть милиция. Хорошо – кончилось синяком… И еще. Я сам узнал только сегодня утром, в школе. И сразу к вам. Директор нас отпустил.

Полученная информация имела важное значение. Теперь нам был известен номер машины водителя, которому мешал излишек горючего.

Я позвонил директору школы и попросил разрешения задержать еще немного учителя и учеников: надо было дать показания следователю Фадееву.

– Мое присутствие необходимо? – спросил Бабаев.– Ведь это не я нашел место, а ребята…

– Нужно, Олег Орестович,– сказал я.– По закону, допрашивать несовершеннолетних имеют право только в присутствии педагога или родителей… Вы, как говорится, под рукой. Сами понимаете, время дорого. И я вас прошу.

– Конечно, конечно, Захар Петрович. О чем речь!– тут же согласился Бабаев.

Когда после допроса дозорных Владимир Гордеевич зашел ко мне, я спросил:

– Боевые ребята, не правда ли?

– Слишком,– вздохнул следователь.– А если бы этого Костю не кулаком, а монтировкой?…

– Я уж им прочел тут нотацию. Да еще раньше – Бабаев.

– Отличный мужик Олег Орестович. Говоришь с ним и даже не замечаешь, что инвалид… Я вообще только напоследок разглядел, что у него вместо руки протез…

Фадеев рассказал, что удалось выяснить на допросах в подробностях.

– Водитель установлен? – спросил я.

– Пикуль. Роман Егорович. С третьей автобазы.– Фадеев сделал паузу и добавил: – Из бригады Воронцова.

– Опять Воронцов! – вырвалось у меня.

– Он, родимый,– усмехнулся Владимир Гордеевич.– Распинался за своих орлов. Прямо хоть сейчас в огонь и в воду. Да и они о бригадире, как об отце кровном… Я помню разговор с этим Пикулем… Ангел божий…

– Молодой?

– Около тридцати.

– Когда будете допрашивать?

– Хотел сегодня ехать на автобазу, да вот история странная. Наш любезный Пикуль Роман Егорович взял сегодня отпуск без содержания. На неделю. Уехал в другой город на похороны родственника… Якобы…

– Ну зачем вы так,– покачал я головой.– Может, он действительно на похоронах.

– То, что уехал, верно. А вот насчет похорон…– следователь махнул рукой.– Оттягивает время. Видимо, надеется за эту неделю что-нибудь придумать.

– Не знаю, не знаю, Владимир Гордеевич… Во всяком случае, постарайтесь тщательно проанализировать достоверность показаний ребят А то, чего доброго, нафантазируют.

– Сейчас не зима,– улыбнулся Фадеев.– Следы протекторов на земле сохранились, это уж точно.– Он посмотрел на часы.– Вот-вот подъедет эксперт Отправимся на место с ребятами и Бабаевым…

Фадеев оказался прав: никто из родственников Пикуля не умирал. Он подговорил домашних, чтобы те подтвердили его вымысел о причине внезапного отъезда. Но инспектору Орлову удалось выяснить правду.

Через пару дней сам Пикуль был обнаружен у приятеля в деревне Курихино, что неподалеку от Зорянска. Там шофер «гудел» с дружком, схоронившись в баньке. Работники милиции подождали, пока шофер проспится, придет в себя, а потом доставили его на допрос к следователю приводом: Пикуль демонстративно не хотел принимать повестку.

Я попросил Фадеева зайти сразу же после допроса, но неожиданно Владимир Гордеевич позвонил мне из своего кабинета.

– Захар Петрович, вот тут допрашиваемый хочет высказать вам свою жалобу на меня…

– Хорошо, я сейчас зайду,– ответил я и направился в комнату следователя.

Заросший щетиной, синий от долгой пьянки, шофер сидел напротив Фадеева с мрачным лицом, скрестив руки на груди.

Я представился и спросил, какие у Пикуля претензии.

– Протестую, потому что меня привели сюда незаконно,– начал он.– У человека горе, а милиция…

– На каком основании вы хотели уклониться от явки к следователю? – задал я вопрос.

– Горе у меня, товарищ прокурор. Я же говорил…

– Какое?– спросил я, понимая, что шофер не знает, какими мы располагаем сведениями относительно его побасенки о смерти родственника.

– Только что с похорон,– хрипло произнес шофер, глядя куда-то в угол комнаты.

– Кого именно?– продолжал спрашивать я.

Пикуль молчал, видимо почувствовав ловушку.

– Ну, Роман Егорович,– поторопил его Фадеев.

Пикуль вздохнул и негромко сказал:

– Двоюродного брата… В Ростове…

То же самое говорила жена шофера.

– Нехорошо хоронить живого человека,– покачал головой следователь.– Мы звонили в Ростов. Ваш двоюродный брат жив и здоров, чего и вам желает…

Водитель некоторое время не мог произнести ни слова. Ждали и мы. Наконец он признался:

– В общем, заправлял я вам мозги. Каюсь…

– Солгали, так?– уточнил Фадеев.

– Уж как есть,– развел руками Пикуль.– Нехорошо, конечно…

Пикуль стал объяснять, что, мол, поссорился с женой, причем серьезно, и вот придумал повод смотаться на неделю из дому. Так, мол, было тошно, что надо было душу отвести. Вот и закатился он к приятелю в Курихино.

– А другой причины не было?– задал вопрос следователь.

– Говорю то, что было,– ответил Пикуль, изобразив на своем лице искренность и покаяние.

– Ладно, это объяснение оставим пока на вашей совести,– сказал Фадеев.– А теперь, Роман Егорович, расскажите, пожалуйста, что произошло с вами в минувший четверг возле деревни Желудево в седьмом часу вечера.

– В седьмом часу? Возле Желудева?– переспросил шофер.

– Да.

Пикуль посмотрел в потолок, хмыкнул.

– Да вроде бы ничего…

– Но вы были там в это время? – задал вопрос Фадеев.

– Проезжал мимо.

– Не останавливались? Не сворачивали никуда?

– Может, и останавливался. Разве упомнишь… Я по той дороге, чай, несколько раз в день мотаюсь. Туда и обратно. Такая работа…

– Хорошо, я вам напомню,– сказал Фадеев.– Вы свернули в рощу за старой церквушкой… Было?

– Господи, действительно было,– вдруг открыто признался шофер.– Точно, возвращался с последнего рейса…

– Для чего свернули?

Пикуль засмущался. Владимир Гордеевич повторил вопрос.

– По нужде,– ответил наконец шофер.

– А горючее вы там не сливали?– спросил следователь.

Пикуль взвился

– Да что я, чокнутый? Мы в бригаде, понимаешь, боремся за экономию! Каждый грамм бережем!…

Фадеев молча протянул ему показания дозорных «голубого патруля». Пикуль, к нашему удивлению, спокойно прочел их и вернул следователю. То, что показали ребята, он в основном подтвердил. Кроме факта слива солярки. Тут Пикуль стоял на своем, что говорится, насмерть: почудилось школьникам насчет горючего, и точка! А то, что не сдержался и дал тумака одному пацану,– так вывели из себя. Намаялся за день за баранкой, спешил назад, а они пристали ни с того ни с сего…

Пикуль не без гордости заявил, что в тот день, четверг, перевыполнил норму. Не посрамил свою передовую бригаду.

Насчет бригады и ее успехов он говорил минут пять. Это, видимо, был его козырь.

Фадеев выслушал шофера и как бы между прочим спросил:

– На каком объекте сейчас работаете?

– Только что кончили возить грунт из котлована для больницы на улице Космонавтов,– ответил допрашиваемый.– Переводят на другой объект…

– А куда возили? – так же ненавязчиво продолжал следователь.

Этот вопрос почему-то насторожил Пикуля.

– А что?– спросил и он.

– Просто интересуюсь,– сказал Фадеев.– Так куда?

– Ну, в этот… Как его… Карьер,– ответил шофер, нервно потирая колени ладонями.– Под Матрешками…

– Карьер? – переспросил следователь, вскинув на Пикуля глаза.

Шофер еще больше растерялся.

– Словом, овраг там… Такой глубокий,– пробормотал он.

– Карьер от оврага отличить не можете,– усмехнулся Фадеев.

– Овраг, карьер – один шут.– отмахнулся Пикуль.– Возле деревни Матрешки. Туда сорок километров, и обратно столько же Как в аптеке!– Он нервно засмеялся.

– И сколько ездок за день? – спросил следователь.

– Это смотря какая дорога, погода,– ответил Пикуль.– Да еще от строителей зависит Иной раз ждешь погрузки, ждешь…

– И все-таки сколько?

– Две – минимум,– сказал шофер.– Три – в обязательном порядке… А как же иначе – обязательство взяли! Бывает и четыре…

– А пять ездок?– не унимался Фадеев.– Делаете?

Они словно играли в какую-то игру, непонятную для меня. Я внимательно следил за этой игрой, стараясь вникнуть в ее смысл.

Затеял этот словесный пинг-понг Владимир Гордеевич неспроста. И по тому, в каком напряжении находился Пикуль, было видно: следователь касался чего-то важного, опасного для Пикуля.

– Пять – это поднатужиться надо…

– А шесть?– серьезно продолжал Фадеев.

– Это уж вкалывать от зари до зари,– сказал шофер.

– Не случается?– настаивал Фадеев.

– Странный разговор у нас получается,– с натянутой улыбкой произнес Пикуль.– Если бы да кабы…

– Вовсе не странный, Роман Егорович… Для Воронцова шесть ездок, судя по документам,– раз плюнуть.

– Герман Степанович – ас!

– Шесть ездок – это четыреста восемьдесят километров,– быстро набросал на бумаге следователь.– Так?

– Ну?– невинно посмотрел на него шофер.

– С какой средней скоростью вы ездите?

– Это кто как. У меня МАЗ, у Германа Степановича – ЗИЛ… Разница! – ушел от прямого ответа Пикуль.

– Хорошо,– кивнул следователь, и его авторучка снова забегала по листку.– Берем пятьдесят километров в час… Значит, на шесть ездок должно уйти больше девяти часов! Это чистого времени. А погрузка? А разгрузка?… Помните участок от шоссе до оврага возле Матрешек? Там восемь километров. Сплошные колдобины! На этом участке не то что пятьдесят, десять километров в час не сделаешь… Верно я говорю?

Пикуль пожал плечами.

– Так как же он делает по шесть ездок?– усмехнулся Владимир Гордеевич.– По двенадцать часов работает, что ли?

– А что, бывает! – ухватился за эту мысль шофер.– Если надо для плана и строители просят… А потом, у Воронцова все по минутам рассчитано. Образцовая организация труда!

– Может, проще земельку-то в карьер на Кобыльем лугу сбросить?– хитро посмотрел на Пикуля следователь.

– Какой Кобылий луг? – испуганно спросил шофер.

– Да тот, что рядом. От Зорянска одиннадцать километров. И подъезд хороший… Давайте начистоту Роман Егорович, а?

– Куда нам положено, туда и возим,– хмуро сказал Пикуль.– И нечего выпытывать у меня то, чего нет. Нехорошо, товарищ следователь…

Больше от шофера Владимир Гордеевич ничего добиться не смог. Он отпустил Пикуля, вручив ему повестку на завтра.

– Предположение, что грунт бригада Воронцова возит не в Матрешки,– на это вы намекнули мне на прошлой неделе?-спросил я у следователя.

– Да, Захар Петрович. Но это, как я убедился в ходе допроса, уже не предположение… Пикуль недаром обмолвился, сказал, что возят в карьер возле Матрешек… Там овраг, понимаете! А карьер – на Кобыльем лугу!

– Это еще не доказательство.

– Конечно,– согласился Фадеев.– Но косвенно подтвердило, что я прав. Второе. Вы обратили внимание, что именно разговор, куда они вывозят грунт, больше всего испугал Пикуля. Ведь одно дело Матрешки, другое – Кобылий луг…

– Понимаю, конечно. Разница в расстоянии почти тридцать километров. В один конец. А в оба – шестьдесят!

– Вот именно! – воскликнул следователь.– Меня поразило, когда я узнал, что Воронцов в иные дни делает по семь ездок!

– Семь?

– Ну да! Это практически невозможно. Разве что на вертолете! Явная, нахальная липа…

– Но ведь любой мало-мальски разбирающийся человек это поймет. Я имею в виду бухгалтеров, что начисляли зарплату. Нетрудно подсчитать…

– Видимо, подсчитывали, но делали вид, что все как надо… А теперь давайте прикинем, что получалось в результате этой липы. Не буду говорить о выполнении плана на двести и больше процентов, премиальных и так далее. Особый разговор. Меня интересует излишек горючего. Во-первых, он получался в результате того, что завышался объем перевозок грунта по сравнению с действительным. Об этом мы уже знаем, так?

– Да,– кивнул я.

– Второе. Вместо того чтобы везти грунт в Матрешки, бригада Воронцова возила его в карьер на Кобыльем лугу. А это уже и фиктивные километры. Понимаете? Причем очень большое количество километров! И под все эти километры выдавалось горючее и смазочные материалы. Следовательно…

– Постойте,– перебил я Фадеева,– как учитывается километраж?

– По спидометру.

– Но ведь спидометр объективно фиксирует, сколько проехала машина…

– Верно,– улыбнулся следователь.– Однако, как рассказал Орлову один водитель, когда они проверяли вторую автобазу, все в руках человека, а не бога. Спидометр – не исключение.– Фадеев усмехнулся.– Орлов объяснил мне эту механику. Нехитрые приспособления – и можно накрутить на шкале хоть десять тысяч! Он мне показал несколько. Словом, подделать километраж – не проблема. Видимо, возникла более сложная проблема: куда девать излишки горючего. Отсюда – загрязнение озера, следы солярки возле Желудева.

– Понятно,– кивнул я.– Но в бригаде Воронцова, как вы рассказывали, две машины с бензиновыми двигателями.

– Да,– подтвердил Фадеев.– У него самого и у шофера Коростылева. Куда они девают бензин – этим и занимается Орлов. Скорее всего – продают налево, частнику…

– Однако, Владимир Гордеевич, неопровержимых доказательств у нас пока нет. Один Пикуль. Да и тот отрицает, что сливал горючее. Сливали, мол, другие. Ведь солярка у всех одинаковая… И насчет грунта. Это надо доказать.

– Докажу! – горячился Фадеев.– Мы взяли образцы грунта из оврага у Матрешек, из карьера на Кобыльем лугу, а для сравнения – из котлована больницы на улице Космонавтов и универсама, где бригада Воронцова работала до этого.

– Ну что ж, подождем результатов.

– Да, еще одно косвенное доказательство,– вспомнил Владимир Гордеевич.– Если вы не забыли, солярку в Берестянкин овраг сливали в период с ноября прошлого года по февраль нынешнего. Именно в это время бригада Воронцова вывозила грунт из котлована универсама, а потом – с улицы Космонавтов.

– Аргумент действительно важный,– сказал я.– Владимир Гордеевич, поделитесь, что вас натолкнуло на мысль о грунте, то есть что его могли возить в карьер на Кобыльем лугу?

– Это заслуга Орлова.

– Интуиция?

– Да нет. Мы же сейчас только и заняты всякими там водоемами, речками, оврагами… И вдруг Анатолий Васильевич случайно узнает одну штуку. Когда-то из карьера на Кобыльем лугу брали землю для кирпичного завода. Выработали нужную глину, остались огромные ямы. И вот совсем недавно было решено превратить этот карьер в озеро и зарыбить…

Я невольно улыбнулся. Фадеев спросил почему. Я рассказал ему историю разведения омуля в Берестене и что из этого получилось (как слышал от Бабаева).

– Ну, не знаю, каких рыб запустят в новое озеро на Кобыльем лугу,– заметил следователь,– только нас насторожил другой факт. Когда комиссия обследовала карьер, то удивилась: он был почти весь засыпан. Причем свежим грунтом. С другой стороны, в овраге у деревни Матрешки – всего несколько холмиков грунта… Вот мы и смекнули с Орловым.

– Что же теперь будут делать рыбоводы?– поинтересовался я.

– Чтобы создать цепь рыбоводных озер, надо убрать привезенный туда грунт. Углублять карьер! – ответил следователь.– Вот еще дополнительный ущерб от деятельности Воронцова и его орлов! Средства потребуются немалые!…

Воронцов, вызванный повесткой, в прокуратуру не явился. Зато ко мне позвонил Семен Вахрамеевич Лукин. Директор автобазы № 3 срочно просил принять его.

– Приезжайте,– сказал я.

Через пятнадцать минут Лукин был у меня. Обычно степенный, несуетливый, Семен Вахрамеевич на этот раз быстро прошел но кабинету, протянул мне свою крупную руку и, плюхнувшись на предложенный стул, начал с места в карьер:

– Что же это ты, Захар Петрович, со мной делаешь?

У Лукина была манера со всеми говорить на «ты», но никто не обижался. У кого-нибудь это и выглядело бы высокомерно или пренебрежительно, но у Семена Вахрамеевича получалось, словно он каждый раз общается со своим добрым приятелем.

– Дожил до таких лет,– продолжал директор,– когда уж голова седеет, да вот бог рано лишил волос,– невесело пошутил он, трогая гладкую, как бильярдный шар, голову.– Ни разу не то что выговора, замечания не имел, а тут на позор выставляешь…

– Чем это?– спросил я.

– Всякие нехорошие слухи пошли по городу.

– Не слышал,– ответил я.– Сами знаете, Семен Вахрамеевич, слухами не интересуюсь. Давайте ближе к делу.

– Давай, прокурор,– вздохнул директор.– Темнить мне с тобой нечего… Почему вас интересует Пикуль, чтоб ему неладно было, я знаю. Побил мальчишку…

– Не только.

– Вам и руководству автохозяйства наврал про похороны… Словом, Пикуля мы поставили на место. Как только выйдет из отпуска, будет слесарить! Так решили администрация и профком. Короче, осудили его поступок всем миром. Хочешь проверить – «молнию» сегодня вывесили. Позор хулигану! И вот тебе резолюция собрания наших работников…

Лукин положил на стол бумагу. Я прочел ее.

Пикуля ругали за недостойное поведение, выразившееся в хулиганских действиях (ударил школьника), и в обмане руководства автохозяйства, когда он просил отпуск без содержания.

Ни слова о солярке и других «художествах», которыми занималось следствие.

– Из-за одной паршивой овцы поклеп на весь коллектив,– вздохнул Лукин.– Как видишь, коллектив оказался здоровым…

Он замолчал, ожидая, что я скажу.

– Я оставлю у себя этот документ,– спокойно произнес я.– Но дело, Семен Вахрамеевич, намного серьезнее, чем вы думаете.

– Полноте, Захар Петрович,– сказал Лукин.– Я-то уж своих знаю как облупленных. Если что и натворили, уж, во всяком случае, не такое, за что нужно в каталажку… Ты мне скажи толком, сами разберемся…

– Теперь уже не разберетесь.

Лукин посуровел, потяжелел, задумчиво теребил свой длинный ус.

– Да?– бросил он на меня взгляд исподлобья.

– Раз уж вы, Семен Вахрамеевич, так хорошо все и всех знаете, то наверняка вам известно, по какой причине вызывал следователь Пикуля.

– Что-то насчет солярки?

– Ну, вот теперь другой разговор.

– И охота вам этим заниматься?

– Какая уж тут охота! Но вот такие, вроде Пикуля, вынуждают,– невесело пошутил я и серьезно добавил: – На вашем месте я бы помог следствию разобраться. А вы даже не побеседовали обстоятельно с Фадеевым. Не приструнили Воронцова, который вообще хотел послать следователя в даль заоблачную…

Лукин тяжело вздохнул..

– Зря, Захар Петрович, зря ты все это затеял, поверь мне. Воронцов – крепкий орешек. За него знаешь какие силы встанут! Теперь уже не меня вызывают в область на ответственные совещания, а его! И там он не в зале сидит, как все смертные, а в президиуме! Вот так! Признаюсь тебе честно: я только стул директорский занимаю, а верховодит у нас в автохозяйстве Герман Степанович!… Пока, насколько я понял, можно все уладить без больших потерь… Выложи мне ваши претензии, а мы отреагируем. Чтоб другим не было повадно. Слово тебе даю: наведем порядок! Хоть мне до пенсии осталось с гулькин нос, но наведу. И уйду со спокойной совестью…

– Если сделаем, как вы предлагаете,– сказал я намеренно жестко,– стыдно будет до конца жизни!

Лукин подумал, потеребил ус и опять хмуро произнес:

– Да?

– Да, Семен Вахрамеевич,– ответил я.– Вы воевали?

– А как же! В гвардейском полку! Водителем на знаменитых «катюшах»! Закончил войну старшиной…

– Тогда мне и вовсе непонятно: гвардии старшина… Не учить же вас, что за правду нужно бороться…

Я замолчал. Директор тоже некоторое время безмолвствовал, видимо переваривая мои слова.

– Можешь выложить, что вы раскопали?– наконец произнес он.

– Зайдите к следователю,– посоветовал я.– Это будет очень интересно обеим сторонам.

– Сейчас не могу. Вырвался на минутку. Начальство из области прикатило. Завтра – в обязательном порядке! – пообещал Лукин.

– Передайте Воронцову,– сказал я напоследок,– если он не соизволит явиться к следователю по повестке еще раз, то приведем с помощью милиции.

– Передам,– буркнул Лукин.

Назавтра Семен Вахрамеевич не пришел.

– Звонил ему,– сказал Фадеев, зайдя ко мне с материалами следствия.– Секретарша чуть не плачет: Лукина с сердечным приступом увезли в больницу.

Я передал в подробностях наш вчерашний разговор.

– Значит, Лукин не на шутку переволновался… Я вот думаю, Захар Петрович, действительно ли он не знал, что творит Воронцов?

– Трудно сказать. Наверное, догадывался.

– А почему смотрел на это сквозь пальцы?

– На пенсию вот-вот. Хотел спокойно дожить до нее… Ну, что у вас, Владимир Гордеевич?

– Теперь Воронцову не отвертеться,– торжествующе сказал следователь.– Вот результаты экспертиз. В овраге возле Матрешек нет грунта из котлована универсама. А в карьере на Кобыльем лугу – грунт из котлована универсама и больницы с улицы Космонавтов!

– Ясно,– кивнул я.– Но вы сказали, что возле Матрешек нет только грунта из котлована универсама. А из котлована больницы?

Фадеев несколько смутился.

– Понимаете, Захар Петрович, в Матрешках есть земля с улицы Космонавтов, но в небольшом количестве.

– Значит, все-таки есть!

– Всего несколько холмиков. Мы прикинули – машин пятнадцать-двадцать. Кучи довольно свежие. Так что можно с уверенностью говорить: грунт, который предназначался для Матрешек, воронцовская бригада завезла на Кобылий луг. Причем горючее шоферы получили сполна, как если бы ездили в Матрешки. Это я узнал у некой Елены Гусевой. Она отпускает в автохозяйстве солярку. Между прочим, все называют ее Алькой…

– Постойте, постойте, не ее ли имел в виду анонимщик? Помните, был звонок в самом начале расследования?

– Я об этом думал, Захар Петрович. Может, и ее, но ничего интересного она не рассказала. Дебет с кредитом у нее сходится. Правда, когда я стал подробно расспрашивать о всех членах бригады Воронцова, она почему-то вспомнила о Дорохине.

– В какой связи вспомнила?– заинтересовался я.

– Да, говорит, какой-то странный был. Не вписался в бригаду… Молчун… Воронцовские ребята заправлялись каждый день – ездок много делали. А он заправлялся куда реже… Я проверил по документам – норму не выполнял и на восемьдесят процентов… В больнице он еще…

– Как его состояние, интересовались?

– Пока тяжелое. Врачи считают, что кризис миновал, но допрашивать не разрешили.

– Когда думаете допросить остальных членов бригады? Ведь теперь у вас на руках козыри…

– Двоих вызвал на сегодня, остальных – завтра.– Следователь собрал документы в папку.– Понимаете, Захар Петрович, меня удивляет, как и почему Воронцова подняли на щит? Явно видны нарушения.

– В этом вам и нужно разобраться, Владимир Гордеевич. Выходит, какая-то трещинка все же есть. Или у коллектива ослаб иммунитет, вот зараза и проникла…

Лукин знал, что говорил: многие уговаривали, просили и даже требовали у меня замять дело воронцовской бригады. Одни бескорыстно – мол, затронута честь города и разоблачение Воронцова принесет больше вреда, чем пользы. Другие – явно из личной заинтересованности, те, кто его поднимал и опекал, а теперь боялся, что сам окажется в неудобном положении. Характерные доводы приводил мне руководитель областного треста Чалнн, в чьем непосредственном подчинении находилась автобаза.

– Поймите, товарищ Измайлов, что значит у нас в области имя Воронцова,– убеждал он меня но телефону.– Кто больше всех перевыполняет плановые задания? Воронцов! У кого самый большой пробег без капитального ремонта? У Воронцова! Один из первых освоил бригадный метод! Мы хотим выдвинуть его на должность руководителя автохозяйства. На место Лукина, который уходит на пенсию…

– Воронцова?! – вырвалось у меня.

– Ну да, его… Эту кандидатуру поддерживают во всех инстанциях…

Чалин выразил сожаление, что выдвижение молодого способного бригадира не вызывает у меня поддержки.

– Нет уж, увольте,– не выдержал я.– Поддерживать такого человека!…

Я стал рассказывать Чалину, что творят члены бригады Воронцова, в частности – историю с соляркой.

– Ну, это мелочи,– заметил Чалип.

Я возмутился. И сказал, что эти мелочи в кавычках уже не просто нарушения, а нечто похуже. Л перевыполнение плана Воронцовым – липа. Насчет же длительного пробега без капремонта – так на самом деле машины в бригаде не проехали и половины того, что показано на спидометрах…

Руководитель треста попрощался со мной более чем холодно.

А тем временем в ходе расследования наступил переломный момент. Фадеев, по моему совету, выяснил личность каждого члена бригады Воронцова.

– Вместе с бригадиром – шесть человек,– доложил мне следователь.– Пикуль, вы его видели. До этого работал в соседнем районе в колхозе. Звонил я на прежнее место работы. Очень были рады, что Пикуль уволился. Неоднократно имел выговоры за пьянство и прогулы. Чуть что – пускал в ход кулаки…

– Хорошего работничка пригрел Воронцов,– заметил я.

– Слушайте дальше, Захар Петрович… Петр Осипович Коростылев, тридцати грех лег. Имеет судимость…

– Час от часу не легче! – вырвалось у меня.

– Эти двое поступили работать на автобазу полтора года назад, одновременно с Воронцовым… По-моему, самые доверенные дружки бригадира…

– Пикуль и Коростылев,– повторил я.– Продолжайте, пожалуйста, Владимир Гордеевич.

– Юрий Шавырин работает на автобазе уже семь лет. За ним вроде бы ничего нет. Так же как и у Сергея Кочегарова, который в автохозяйстве уже девять лет… Пятый член бригады – Николай Дорохин. О нем вы хорошо знаете: недавно демобилизовался, на автобазе проработал две недели…

– Да, знаю,– кивнул я.– Ну а Воронцов?

– Как я уже сказал, на автобазе он полтора года. До этого жил в областном центре, Рдянске. Сменил не одну профессию – строитель, ремонтировал автодороги, экспедитор… Подрабатывал налево…

– Каким образом?

– Одно время сколотил бригаду шабашников, подряжался в колхозах сооружать разные объекты. Раз чуть было не погорел. Председатель колхоза спрятал фиктивные наряды на строительство, а деньги, видимо, делили с Воронцовым на пару… Воронцову удалось выпутаться – амнистия помогла. Он проходил по делу всего лишь свидетелем…

– Да, прошлое у Германа Степановича, мягко выражаясь, не кристальное,– сказал я.– Моральный облик ясен. Но куда смотрела дирекция автобазы? Как он стал во главе бригады? Почему?

Фадеев взглянул на часы.

– У меня сейчас допрос, Захар Петрович… Думаю, что Кочегаров будет откровенен и прольет свет на феномен Воронцова…

– Почему вы так думаете?

– Понимаете, я Кочегарова еще не вызывал. Так он сам позвонил. Очень хочет встретиться. Прямо-таки рвется ко мне… Хотите присутствовать?

Я принял участие в допросе.

Кочегарову было чуть больше сорока, но в его густой каштановой шевелюре уже серебрилось много седых волос.

Действительно, он решил выложить все начистоту. О фиктивных тоннах грунта и километрах, о том, что шоферы бригады, работающие на дизельных машинах, сливали излишек солярки в Берестянкин овраг, у Желудева и в других местах. Подтвердилось и то, что землю возили не в Матрешки, а на Кобылий луг и в другие окрестные овраги. Верхнюю же, плодородную часть грунта, по договоренности с людьми, имеющими дачи, возили к ним на участки. Не бескорыстно, конечно…

Кочегаров вспоминал, и перед нами открывалась мрачная картина. Одно нарушение рождало другое. Ворох липовых документов оборачивался потоками дизельного топлива, которое выливали на землю. При этом страдала не только природа. Калечились души тех, кто это делал. Цинично и хладнокровно.

– Сергей Васильевич,– спросил Фадеев,– неужели прежде у вас никогда не возникала мысль: что я творю?

– Откровенно?– посмотрел Кочегаров на следователя запавшими глазами.

– Конечно.

– Говорят, лиха беда начало… Потом привыкаешь, что ли… Я понимаю, это не оправдание. Теперь муторно. Но вот рассказал, и легче на душе стало…

– Такие порядки были у вас всегда?

– Воронцов завел…

– Да, о Воронцове,– подхватил Фадеев.– Как это ему удалось взнуздать членов бригады и администрацию?

– Ловко он всех окрутил… На чужом горбу въехал в рай. В передовые, я хочу сказать… Да что говорить! – в сердцах махнул рукой шофер.

– Объясните, пожалуйста,– попросил следователь.

– Не знаю, кто и почему записал Воронцова в новаторы!– воскликнул Кочегаров.– Словно забыли, что бригадный метод первым у нас внедрил Саша Никодимов. Пять лет назад! В бригаде той были также я и Шавырин. Работали честно, могу поклясться чем угодно. Хоть своими детишками! На автобазе Герман появился полтора года назад. А вскоре после этого Сашку Никодимова снимают с бригадиров: ГАИ задержала пьяного за рулем. На его место Лукин тут же назначил Воронцова. Герман перетащил в бригаду своих дружков – Петьку Коростылева и Ромку Пикуля.

– Каким образом?– удивился Фадеев.– Он ведь не директор, не отдел кадров, в конце концов…

– Верно,– усмехнулся Кочегаров.– Сначала Воронцов был пешка. Не то что сейчас, вертит Лукиным как хочет… Но свою линию он тогда хитро повел. Начал с того, что новые машины, поступающие на базу, отдал своим. А ветеранов бригады, кто был ему неугоден, держал в черном теле. Премиальными, например, прижимал. Ребята, конечно, возмутились. Но Герман прямо заявил: уходите из бригады подобру-поздорову… Валера Вдовин ушел сам. Шамиль Мансуров заартачился. Вынудили перейти.

– Погодите,– воскликнул следователь,– как это вынудили?

– Очень просто. Герман придирался по всяким пустякам. Добился, что Шамиля перевели на полгода в слесаря. А у него трое детишек. Потом и вовсе такую пакость отмочили…– Шофер вздохнул, покрутил головой.– Подсыпали в бак с бензином сахару. Бедняга Шамиль столько времени провозился, пока допер, в чем дело…

Видя наше недоумение, Кочегаров объяснил:

– Понимаете, если в бак бросить всего даже три кусочка сахару, двигателю хана. Все чистить надо, менять кольца…– Он махнул рукой.– В общем, морока еще та!

– И вы, зная об этом, молчали?– покачал головой следователь.

– Нет, об этом я узнал совсем недавно. Шамиль скрывал. Боялся, наверное…

– Чего?

– Могли избить. Ромка Пикуль на это дело мастер…

– Были случаи?– продолжал спрашивать Фадеев.

– Ага,– кивнул шофер.

Мы с Фадеевым невольно переглянулись: подумали, видимо, об одном.

– Знаете, конкретно, кого и где?– уточнил следователь. Кочегаров опустил голову, медлил с ответом.

– Ну, договаривайте, Сергей Васильевич,– подтолкнул его Фадеев.

– Николая Дорохина, например,– тихо ответил шофер.– Так сказать, провели работу…

– Почему именно его?

– Не соглашался заниматься очковтирательством. Возил грунт в Матрешки. И солярку не желал сливать…

– Значит, ту небольшую часть земли из котлована больницы с улицы Космонавтов завез в Матрешки Дорохин?– уточнил Владимир Гордеевич.

– Он,– подтвердил Кочегаров.– Николай – правильный мужик… Тихоня тихоней, а плясать под дудку Германа отказался. Наотрез!

Фадеев попросил Кочегарова рассказать подробнее о драке Пикуля с Николаем Дорохиным. Но шофер не знал деталей. Сказал, что слышал разговор Воронцова и Пикуля надо, мол, проучить охламона, если не понимает нормального языка… А потом Дорохин появился на работе с синяками.

Еще Кочегаров показал, что после аварии, в которую попал Николай, Пикуль якобы обмолвился: так, мол, Дорохину и надо, не будет совать нос не в свои дела…

Фадеев заканчивал допрос Кочегарова без меня. Я отправился в суд, где поддерживал обвинение по уголовному делу

Два дня был занят в судебном заседании. Дело слушали с утра до позднего вечера, так что в прокуратуру забегал буквально на несколько минут.

На третий день Фадеев караулил меня с утра.

По его серьезному виду я понял, что в ходе следствия произошли важные события.

– Начну по порядку.– Владимир Гордеевич прочно устроился на стуле, положив перед собой папку с делом.– Вслед за Кочегаровым признался и Шавырин.

– Это который был в бригаде еще до Воронцова?– уточнил я.

– Да, так сказать, ветеран… Интересную вещь он сообщил. Как Воронцов спихнул прежнего бригадира Александра Никодимова… Ну и подлец же этот Герман! Интриган…

– Интриган?– удивился я несколько как бы устаревшему слову.

– Ну да. Как при царе Горохе… Воронцов, оказывается, все время искал случай скомпрометировать Никодимова. Но случая, видно, не представлялось. Тогда Воронцов сам организовал его. Помогал ему Пикуль… Понимаете, как-то Герман уговорил Никодимова зайти в кафе. Есть такая неказистая забегаловка возле кинотеатра «Салют»…

– Знаю,– кивнул я.

– Так вот, они возвращались вечером из рейса. Дело было зимой. До автобазы – буквально пятьсот метров, через три улочки… Воронцов достал бутылку портвейна, мол, для сугрева. Никодимов сначала отказывался. Так Герман выдумал, что двоюродный брат помер…

– Опять двоюродный брат,– заметил я.– Как с Пикулем…

– Ну да, ничего умнее придумать не могут, наверное… В общем, упросил бригадира выпить стакан. А пока бригадир закусывал, Пикуль позвонил в ГАИ… Вышел Никодимов из кафе, сел за руль, отъехал. Тут его и остановили. Ну, сами понимаете, какие были последствия…

– Действительно, интриган,– улыбнулся я.

– Лукин тут же приказом освободил Никодимова от бригадирства, а вместо него – Воронцова.

– Но почему именно его? Он же тогда проработал в автохозяйстве еще всего ничего. Не было, что ли, других, достойных?

– Тестюшка позаботился, Назаров. Как же, редактор. Сам звонил Лукину…

– А что, у Лукина нет своей головы?

– Семен Вахрамеевич очень уж прессу уважает. Я специально просмотрел подшивку нашей газеты за то время. Буквально через месяц – хвалебная статья о Воронцове. Потом еще и еще. А там уж заметка в областной газете. По-моему, тоже «колобок» постарался.– Фадеев вздохнул.– В общем, у кого какой рычаг в руке, тот им и шурует… Так и раздул славу Воронцову. А тот и рад. Под шумиху принялся обделывать свои делишки. И все ему сходило с рук. Вконец распоясался…

– Я вот о чем думаю, Владимир Гордеевич. Почему он оставил двух прежних шоферов в бригаде – Кочегарова и Шавырина?

– Их, я думаю, Воронцов взял пряником. Шавырин сказал, что как только Воронцов стал бригадиром, пообещал: при мне, мол, братцы, будете жить припеваючи. Работать– как на курорте у Черного моря, а получать-как на Севере, с солидной надбавкой… Надбавку Воронцов имел и в самом деле весомую. Только на одном бензине…

– Что-нибудь удалось установить? – поинтересовался я.

– Можно сказать, частная бензоколонка,– усмехнулся следователь.

Он открыл папку с делом, полистал бумаги.

– Орлов поработал? – спросил я.

– Точно, Анатолий Васильевич,– кивнул Фадеев.– А за что ухватился, знаете? Что-то в последнее время на улицу Корнейчука зачастили владельцы «Москвичей» и «Волг». По вечерам, в сумерки.

– Это в Вербном поселке?

– Ну да. Окраина, тихо… Живет там некая старуха Байгарова. К ней и повадились на своих машинах частники. Соседи пожаловались: улочка узкая, ребятишки бегают, а машины одна за другой… Нагрянули мы вчера к этой Байгаровой и ахнули. В сарае все емкости заполнены бензином. Даже в корыте… Бензинчик семьдесят шестой, на нем работают грузовые ЗИЛы. Подходит он и для двигателей «Москвича» и «Волги»…

– А «Жигули»?

– Нет. Вазовские автомобили потребляют высокооктановое горючее. Бензин «А-93»… Вот Орлов и подумал: раз «Москвичи» и «Волги», значит… Начали беседовать со старухой. Она вначале притворилась глухой. Анатолий Васильевич говорит ей: «Ты что, бабушка, намериваешься весь поселок спалить? Одна спичка – и нет улицы! Сама взлетишь на воздух да еще столько людей погубишь!» Байгарова перепугалась, бух на колени. И в мыслях, мол, не было никого губить. Это родственник в грех ввел… И пошла причитать.

– Какой родственник?– нетерпеливо спросил я.

– Коростылев. Он Байгаровой племянником доводится.

– Ясно, ближайший сподручный Воронцова.

– Вот именно, сподручный. И не только в приписках и разбазаривании бензина.– При этих словах по лицу Фадеева пробежала тень.– Но об этом потом… Призналась бабка, что Коростылев привозил бензин и заставлял продавать. Двадцать копеек за литр. Государственная цена, как вы знаете, в два раза больше… Пока мы беседовали в доме, подъехала «Волга». Заправляться.

– Повезло,– заметил я.

– Нам? Да. Так сказать, с поличным… А вот владельцу «Волги» – увы! С перепугу тут же выложил, что ездит сюда регулярно.

– Кто такой?– поинтересовался я.

– Пенсионер. Пчеловод. Тут всё есть,– похлопал он по папке с делом.– Протоколы, показания. Соседей опросил. Как выяснилось, к Байгаровой приезжали опорожнять бак не только племянничек, но и сам Воронцов. Соседский парнишка запомнил номера машин.

– И этого жулика хотели в директора! – невольно вырвалось у меня.

– Вот бы где он развернулся! – сказал Фадеев.

– Ну что ж, Владимир Гордеевич,– подытожил я.-Теперь, насколько я понимаю, все выяснено. Пора закругляться.

– Нет, Захар Петрович, пока рано.– Следователь порылся в папке.– На счету этой гоп-компании, как мне кажется, еще одно преступление, посерьезнее остальных…

Я вопросительно посмотрел на Фадеева.

– Не знаю, правда, кто инициатор, но исполнитель…– Владимир Гордеевич на время замолк.– Короче, есть предположение, что авария с этим Дорохиным не случайная…

– Вы хотите сказать, подстроена?

– Ну да! Понимаете, Захар Петрович, мне не давал покоя рассказ Кочегарова, как Воронцов с дружками расправлялся с неугодными ему шоферами из бригады…

– Одно дело,– заметил я,– припугнуть, избить. Но подстроить аварию…– Я задумчиво покачал головой.– Покушение на убийство! Это очень серьезно, Владимир Гордеевич.

– Понимаю,– вздохнул следователь.– Но вот что получается. По заключению экспертов, авария произошла из-за отказа тормозов.

– Конкретнее?

– Сейчас объясню. Тормозная система автомобиля действует по гидравлическому способу. То есть когда водитель нажимает на педаль, его усилие передается через тормозную жидкость, находящуюся в специальном резервуаре. Но в этот резервуар может попасть воздух. Для того чтобы его стравливать, существует так называемый штуцер стравливания тормозной жидкости. Поняли?

– Конечно,– откликнулся я.

– Так вот, в автомобиле Дорохина этот самый штуцер отсутствовал. Тормозная жидкость вытекла. Таким образом, когда Дорохин, увидев автобус, хотел затормозить на спуске, то не смог. Тормоза просто-напросто не работали.

– А почему штуцер отсутствовал?

– По всей видимости, он был привинчен, как говорится, на живую нитку или же имел дефект на резьбе. То, что до аварии тормоза действовали исправно, сомнений не вызывает. Дорохин ведь съездил в Матрешки и уже возвращался в Зорянск. Значит, штуцер потерялся по дороге.

– Но, может, это все же случайность?

– Сомневаюсь. Дело в том, что на раме машины Дорохина удалось обнаружить отпечатки пальцев Коросты-лева…

Следователь замолчал, ожидая моей реакции.

– Важный факт,– сказал я.– Но поймите, Владимир Гордеевич, Коростылев и Дорохин работают в одной бригаде, ставят машины в одном гараже. Мог же Коростылев зачем-то полезть под машину товарища по работе?

– А что ему делать под чужой машиной?

– Это не я скажу, а Коростылев,– заметил я.– Если вы обвините его в аварии. И найдете сотню причин! Мол, что-то показалось не в порядке, хотел помочь. В конце концов, сам Дорохин просил!

– Хорошо,– горячо продолжал Фадеев.– А зачем лезть под машину вечером, тайком? И главное – накануне аварии!

– Есть свидетели?

– Конечно.– Владимир Гордеевич хлопнул рукой по раскрытой папке.– Один из шоферов, некто Мокеев, видел, как Коростылев возился под машиной Дорохина. Именно накануне аварии. Вот его показания.

– Мокеев не мог ошибиться? Может, Коростылев был под своей машиной?

Фадеев прочел протокол допроса свидетеля. Показания были весьма убедительны. А насчет ошибки… Коростылев водил ЗИЛ, а Дорохин – КрАЗ. Спутать трудно. Тем более у последнего на радиаторе была приделана хромированная эмблема «Чайки» – причуда прежнего водителя.

Я вспомнил, что видел эту эмблему, когда Дорохин приезжал в прокуратуру

– Мне повезло,– сказал Фадеев.– Разбитая машина Дорохина сейчас находится в ГАИ. Как доставили с места аварии, так до сих пор И стоит там. Если бы забрала автобаза, то отпечатков Коростылева могли бы и не обнаружить.

– Врачи разрешили встречу с Дорохиным?– спросил я.

– Мне – нет. Только жену пускают, да и то на несколько минут.

– Ясно… И что вы намерены предпринять дальше?

– Прежде всего надо взять под стражу Коростылева. Прошу утвердить постановление на его арест.

– А что предъявите?

– Пока – хищение бензина.

– Считаете, брать под стражу необходимо?

– Да, Захар Петрович. В интересах следствия. Уж больно его показания сходятся с показаниями Воронцова и Пикуля…

– А как насчет обвинения в покушении на убийство' – спросил я, подписывая постановление следователя на арест Коростылева.

– Буду раскручивать… Вы не представляете, как необходимы показания самого Дорохина!

– Представляю, Владимир Гордеевич. Попытаюсь связаться с его лечащим врачом…

Коростылев был взят под стражу. В хищении бензина он признался сразу. Да и отпереться было трудно: Фадеев представил неопровержимые доказательства.

Воронцов же отрицал свою вину, хотя против него свидетельствовали Байгарова и ее соседи. На допросах бывший бригадир (он был отстранен от этой должности, как только было предъявлено обвинение) держал себя вызывающе. На очной ставке с Байгаровой обвинял родственницу Коростылева во лжи.

Фадеев в отношении Воронцова пока ограничился подпиской о невыезде.

Наконец мне удалось уговорить хирурга, лечащего Дорохина. Он разрешил переговорить с Николаем, но под наблюдением врача.

В больницу мы поехали вместе с Фадеевым. Дорохину делали перевязку и нас просили подождать.

Мы сидели с Владимиром Гордеевичем в белых халатах в коридоре, и тут появилась Аня, жена Николая. С хозяйственной сумкой, из которой торчал блестящий колпачок термоса.

Аня похудела, осунулась. Перенесенные волнения не просто дались. Но в глазах ее светилась надежда.

– Вытащу я Николая! – сказала она уверенно.– Врач говорит, будет жить, а это самое главное! Господи, почему я не послушалась его и не осталась в деревне? Вы знаете,– продолжала она, обращаясь почему-то только ко мне,– я ведь в первые дни не отходила от него ни на шаг. Он бредил… Как, мол, можно губить землю…

Мы с Фадеевым незаметно переглянулись: Николай наверняка имел в виду слив солярки.

– Как только встанет на ноги, увезу его в колхоз,– заключила Аня.– Насовсем. Я уже сказала у себя на работе. А что? Если Коля так любит землю, надо жить и работать в деревне…

Нам с Фадеевым сообщили, что можно зайти в палату.

Дорохин был весь в бинтах. Нога – на растяжке. Меня он узнал с трудом. Чтобы не упустить ни единого слова, Фадеев решил записывать беседу на магнитофон. Тем более врач дал нам всего пять минут.

– Вспомните, пожалуйста,– спросил шофера следователь, когда я представил его,– перед аварией вы не проверяли тормозную систему на вашем КрАЗе?

Дорохин тихо произнес:

– Проверял.

Видимо, он и сам уже задумывался, что произошло с его машиной там, на двадцать седьмой километре.

– Все было в порядке?– продолжал Фадеев.

– Да, в порядке,– как эхо, повторил Николай.

– Вы утром проверяли, перед выездом?

– Нет, накануне… Готовлю машину с вечера, чтобы утром сразу в рейс… Привычка с армии… Полная боевая готовность…

– Штуцер стравливания тормозной жидкости проверяли?– задал вопрос Фадеев.

– Сменил до этого за три дня… Новенький поставил…

– Собственноручно?

– Да.

– Теперь попрошу вас ответить откровенно,– сказал Владимир Гордеевич.– Кто-нибудь вам угрожал?

Дорохин закрыл глаза.

Врач, внимательно наблюдавший за ним, тревожно выпрямился на стуле.

Следователь повторил вопрос более настойчиво, добавив, что это очень важно.

– Слышу я, слышу,– открыл глаза Николай.– Герман тогда допытывался, зачем я был в прокуратуре… Я ответил, что это не его дело. Тогда он сказал: «Ну, гад, если накапал…» И отошел…

– Когда это было?

– Дня за два перед аварией…

Он снова закрыл глаза. Врач прервал допрос…

– Все стало на свои места,– воскликнул Владимир Гордеевич, когда мы сели в машину, чтобы ехать в прокуратуру.– Понимаете, не хватало одного звена. Очень важной детали! Я, впрочем, мог догадаться и сам. Но упустил из виду…

– То, что Дорохин приезжал в прокуратуру? – спросил я.

– Ну да! Что получается? Николай побывал у вас. Затем обнаруживают слитую в Берестянкин овраг солярку, поднимают на ноги весь город… Начинается следствие, я выхожу на автобазу номер три!… Воронцов решил, что Николай «накапал»… Понятно?

– Еще бы. После этого – значит, вследствие этого! Вы считаете, что именно так подумал Воронцов?

– Именно так. Обратите внимание, авария произошла, когда я занялся на автобазе вопросом, нет ли приписок, в частности, у Воронцова.

– Не могу понять, почему он взял в свою бригаду Дорохина…

– Это произошло без его ведома. Он был в области на слете передовиков. Незадолго до этого уволился Шамиль Мансуров, то есть его выжили. И тут приходит устраиваться Дорохин. Характеристики отличные, и райком комсомола рекомендовал. Вот Лукин и решил порадовать своего передового бригадира хорошим шофером… Между прочим, это указывает на то, что Лукин не ведал о порядках и нравах, царящих в этой бригаде…

Добиться признания Коростылева в том, что авария была подстроена им, было делом далеко не простым. По поводу того как на раме КрАЗа Дорохина оказались отпечатки пальцев Коростылева, арестованный выдвинул такую версию. За несколько дней до рокового рейса сам Николай якобы попросил его отрегулировать тормоза. Дорохин такого факта припомнить не мог.

Фадеев продолжал поиски новых улик. И они были найдены.

Важные сведения дала хозяйка дома, у которой Коростылев снимал комнату. По ее словам, незадолго до аварии Дорохина к постояльцу приходил Воронцов. Они просидели весь вечер за водкой, бурно обсуждая что-то насчет тормозов и прочее. Якобы Коростылев от чего-то отказывался, а гость настаивал, уговаривал, грозил…

Прошло несколько дней. Весь город только и говорил о том, что где-то неподалеку от Зорянска грузовик врезался в автобус с пассажирами. По словам хозяйки Коростылева, тот беспробудно пил три дня, не выходя на работу. Был в мрачном, подавленном состоянии. В это время опять появился Воронцов. Гость ругал постояльца, обзывал размазней, уверял, что насчет автобуса – враки, покалечился только шофер грузовика. Хозяйка также слышала, как Коростылев говорил, что смотается куда-нибудь, пока не поздно. Гость в ответ на это заявил, что если Коростылев сбежит, то тем самым навлечет на себя подозрение…

Квартирная хозяйка Коростылева рассказывала обо всем с горящими глазами, азартом и удовлетворением. Смотреть на нее было не очень-то приятно – представитель той породы людей, кто, не имея своих интересов в жизни, любит подглядывать в замочные скважины, дежурить у чужих дверей и окон. Но на лгунью она не походила. Подробности, сообщенные ею, выдумать сама не могла никак. И, что ни говори, очень помогла следствию…

Наконец Коростылев не выдержал, признался.

Выяснилось, что, когда началась история с загрязнением озера и следствием по этому делу, Воронцов страшно перепугался. Он действительно был убежден, что Дорохин донес в прокуратуру.

А следователь зачастил на базу, стал копаться в документах, беседовать с работниками автохозяйства. Воронцов чувствовал, как Фадеев постепенно близится к цели. За остальных шоферов бригадир не очень опасался – не выдадут. А вот Дорохин… Крепкий парень, ничем не возьмешь. Тогда Воронцов и уговорил Коростылева подстроить аварию, чтобы строптивый шофер замолчал навсегда.

Что именно нужно было сделать с машиной Николая – тоже идея бригадира. Вечером, накануне аварии, Коростылев дождался ухода Дорохина и сменил штуцер стравливания тормозной жидкости: поставил старый, почти без резьбы…

Воронцов был взят под стражу. Вину свою в подготовке к покушению на жизнь Дорохина он отрицал. Упорно и последовательно. На очных ставках с Коростылевым опровергал его показания, уверяя, что Петр все выдумал из какой-то там личной мести.

Меня интересовала личность бывшего бригадира: как он мог решиться на столь жестокое преступление? В какой-то степени это стало ясно во время одной из очных ставок Воронцова с Коростылевым. Я присутствовал на ней.

В течение долгой, утомительной перепалки между обвиняемыми Воронцов сказал:

– Ну что ты мелешь, Петр? Неужели я такой дурак, чтобы самому лезть в петлю? У меня было – положение, хорошая зарплата. Выдвигали на руководящую должность! И чтобы я сам это разрушил, собственными руками? Так, по-твоему?

Коростылев, усталый и озлобленный, бросил ему в лицо:

– Все это ты и боялся потерять! Помнишь, как сам разглагольствовал о своей голубой мечте – засесть в кресле директора? Личная машина, личная дача. Меня и Ромку Пикуля сделаешь бригадирами. А кто посмеет рыпаться, в шею выгонишь. Будешь, мол, кум королю и сват министру… Не говорил, да? А тут Николай возник! Встал он тебе поперек дороги!

Голубая мечта… Вот что двигало Воронцовым. Стать хозяйчиком, окружить себя «своими», чтобы иметь возможность хапать, хапать, хапать…

Воронцов так и не признался в том, что участвовал, а вернее – организовал подготовку покушения на убийство Дорохина. Единственное, что он взял на себя,– приписки и продажу «лишнего» бензина.

Но факты и улики, добытые в ходе предварительного следствия, изобличали его полностью.

Фадеев представил мне на утверждение обвинительное заключение по делу. В нем Г. С. Воронцов и П. О. Ко-ростылев обвинялись в покушении на убийство Н. Дорохина, а также в хищении бензина. Трех других шоферов – Р. Г. Пикуля, С. В. Кочегарова и Ю. И. Шавырина, которые сливали солярку на землю,– в нанесении ущерба окружающей среде. Кроме того, я как прокурор предъявил иск о взыскании со всех пятерых суммы, которую они незаконно получили в виде зарплаты и премий в результате многочисленных приписок тонно-километров.

Со стороны Дорохина против Воронцова и Коростылева был предъявлен гражданский иск о возмещении убытков, вызванных лечением в результате аварии.

Дело было направлено в суд. Виновные понесли заслуженное наказание.

Ну а те, кто помог раскрыть преступление, с кого началась вся эта история?

Добрые дела не должны оставаться неотмеченными. И поэтому я, еще до окончания предварительного следствия, направил в городской отдел народного образования представление, в котором выражал благодарность дозорным «голубого патруля» за их деятельность по охране природы и помощь в разоблачении преступников; просил отметить ребят и их руководителя, учителя географии Олега Орестовича Бабаева.

Майские праздники многие горожане по традиции проводили на Берестене. В эти дни открывался сезон на лодочной станции, начинали работать разные аттракционы. В тот год Первомай особенно радовал хорошей погодой. Светло-зеленая дымка окутала деревья и кустарник вокруг озера, в траве желтели цветы. На гулянье у воды собралось народу более обычного. Люди радовались весне, солнцу. И тому, наверное, что Берестень по-прежнему встретил их своей хрустально-голубой водой.

Мы с женой тоже пошли к озеру. Увидел я там и супругов Бабаевых с сынишкой. У нас с учителем невольно возник разговор о недавних событиях.

– Знаете, Захар Петрович, какая у меня мечта,– признался Олег Орестович.– Чтобы у нашего «голубого патруля» не было дел. Я верю, что настанет время и в сознании каждого человека крепко-накрепко укоренится: вода, деревья, воздух – это часть его самого. Калечить природу – все равно что вредить самому себе. Как сказал поэт Василий Федоров: природа и сама стремится к совершенству, не мучайте ее, а помогите ей…

Мы гуляли по берегу, а я думал о мечте Олега Орестовича.

Красивая мечта!

ПРЕЗУМПЦИЯ НЕВИНОВНОСТИ

На конференцию гособвинителей области меня пригласили недели за две. Просили выступить, поделиться опытом. Это было почетно и хлопотно. Как всегда в таких случаях, не хватало одного дня. Ночь перед отъездом в Рдянск я почти не спал – писал доклад, хотя читать его с трибуны не собирался.

Несмотря на усталость и недосыпание, я уезжал из своего Зорянска в приподнятом настроении. Конференция – событие не частое. В какой-то степени праздник.

Жена отутюжила мой форменный костюм, сложила в чемодан все, что было необходимо командированному. На вокзал я отправился вычищенный, накрахмаленный. Даже пуговицы на моем форменном пиджаке сверкали, словно позолоченные. Тоже работа жены.

О билете позаботился заранее. На этот поезд, по давно заведенному порядку, для Зорянска бронировалось двадцать мест. Провожал меня только шофер. На дворе завывала метель. Но настроение от этого не испортилось. Пожалуй, наоборот. Люблю ехать в поезде, когда непогода. В вагоне тепло, уютно.

До прихода поезда мы со Славой – шофером – коротали время в станционном буфете, попивая обжигающий крепкий чай.

– Ну и метет сегодня,– сказал шофер.– К вечеру обещали похолодание. В такую погоду хорошо завалиться на полку и поспать.

– Не поспишь. Ехать-то всего ничего…

Объявили мой поезд. Я подхватил чемоданчик и в редкой толпе пассажиров нырнул в снежную круговерть.

Славе сказал, чтобы он сразу шел в машину. Но шофер, поглубже натянув шапку-ушанку и спрятав руки в карманы куртки, так и проторчал на перроне, пока не тронулся состав. Разглядеть что-либо в летящем наискось снеге было трудно…

Я подумал, хорошо, что отговорил жену провожать меня. Даша тоже дождалась бы отхода поезда. И еще некоторое время шла бы рядом с движущимся составом…

В вагоне тепло. Даже жарко. Видимо, поездная бригада знала прогноз о похолодании. На улице лютовала непогода, а тут – чистая, обжитая за несколько часов обстановка, с запахом еды, ледерина, угольной печки и еще чего-то, что именуется одним словом – дорога. Я предвкушал, как растянусь на полке с газетами и журналами. Может быть, даже вздремну. Или посижу у окна, бесцельно наблюдая за лесами, деревеньками и поселками, проплывающими мимо…

– Категорически вас приветствую, товарищ Измайлов. Тоже едете? Куда?

– В Рдянск.– Я переложил чемодан из правой руки в левую, чтобы поздороваться с попутчиком.

Это был Горелов, директор совхоза «Коммунар», с которым мы не раз встречались по службе. Мы не были близко знакомы, но я был рад, что нашелся хоть один знакомый попутчик. Директор стоял в коридоре против дверей моего купе, но оказалось, что он расположился в соседнем. Обстоятельство, искренне огорчившее его. Он даже намеревался тут же уладить с проводником его или мое переселение, чтобы ехать вместе. Но я сказал, что несколько часов пути этого не стоят.

– Действительно,– согласился он.– Можно будет посидеть у меня или у вас.

В моем купе был только один пассажир. Мужчина лет тридцати восьми. Традиционные в таких случаях любезности. С его стороны – гостеприимство на правах чуть ли не хозяина, с моей стороны – новенького. Так всегда. Через каких-нибудь четверть часа я тоже обживусь, и если кто-нибудь подсядет в пути, то и для меня будет сначала как гость.

Я повесил пальто на вешалку. Сосед скользнул взглядом по знакам отличия в петлицах моего форменного пиджака. Но большого любопытства не проявил. В те давние послевоенные годы, когда прокуроры носили погоны, форма производила больше впечатления. Теперь же нашего брата частенько почему-то принимают за работников связи, железнодорожников…

Мое место – внизу. Я положил на столик газеты. Мужчина предупредительно подвинул в сторону книгу, распечатанную пачку «Столичных», взял в рот сигарету и посмотрел на меня вопросительно.

– Курите, курите,– кивнул я.– Сам не курю, бросил, но к дыму привычный.

– Я закурю,– сказал он, щелкая зажигалкой.– А то в коридоре сейчас толкотня…– Он посмотрел на часы. На нем был цветной свитер, синие брюки в полоску, изрядно помятые от дорожного сидения и лежания, и замшевые ботинки. Интеллигентное лицо. Такие часто бывают у артистов, художников, журналистов: вольность в прическе, едва насмешливый взгляд с проскальзывающим превосходством.

Не успел он сделать несколько затяжек, как в купе вошла женщина.

– Выходит, я попала в мужское царство? – весело сказала наша попутчица.

Молодая особа, в синтетической шубе, пушистом платке, в брюках и модных сапожках, она внесла с собой запах приятных тонких духов и яблок.

Мы непроизвольно поднялись, засуетились, помогая ей определиться на нижней полке.

Вещей у нее было мало: лакированный чемоданчик, кожаная сумка через плечо и небольшая картонная коробка с дырочками по бокам и наклейкой: «Карамель лимонная».

– Яблоки,– сказала наша новая соседка.– Боюсь, не довезу. Мороз – как на рождество.

Вот откуда этот аромат. Нашей знаменитой зорян-ской антоновки…

– Довезете,– успокоил я ее. Не знаю, из учтивости или в защиту антоновки.

– Смотря куда,– неопределенно заметил сосед, как мне показалось, с целью завязать разговор и знакомство. Заодно выяснить, куда она едет.

– Домой, в Рдянск,– охотно сказала женщина.– У родственников гостила.

Она сняла шубу, платок, раскинув белые густые волосы.

Сколько ей было лет, сказать трудно. Гладкое, чистое лицо. Минимум косметики. Без морщин. Больше двадцати пяти не дашь. Но фигура, обтянутая кофтой и брюками, пополнела не вчера. И свобода, раскованность, с которыми она держалась в мужском обществе, говорили о том, что прожито никак не менее трех десятков.

Из кожаной сумки были извлечены пудреница, помада, щетка для волос, и мы, как по команде, вышли из купе, прикрыв за собой дверь.

– Как устроились?– спросил Горелов, все еще стоящий в коридоре.

– Спасибо, Николай Сидорович, хорошо…

Он улыбнулся:

– Общество у вас подходящее.

Блондинку Горелов уже успел разглядеть.

– Куда путь? – поинтересовался я.

– В отпуск. В Железноводск.

– Не очень удачное время вы выбрали…

Он усмехнулся:

– И то с трудом вырвался. Такова доля пахаря: круглый год крутимся, как белка в колесе. Только зимой и бывает маленькая передышка.

– Не позавидуешь,– согласился я.

Тронули. Заскрипело, застучало что-то внизу, под вагоном. Качнулось здание вокзала. Мне показалось, что я распознал сквозь пургу фигуру Славы на перроне, машущего мне рукой, и на всякий случай ответил.

Поезд миновал станционные пристройки, дергаясь на стрелках, мимо поплыли дома, в которых несмотря на полдень светились желтым светом окна.

Веселее застучали колеса на стыках, по коридору засновали пассажиры, проводники обходили купе, чтобы взять билеты у севших в Зорянске, предлагали чай.

Впереди ждали меня два дня если не отдыха, то, во всяком случае, новой обстановки. Наверняка будут интересные доклады, люди, встречи…

– Надо как-то убить время,– сказал Горелов.

В этот момент открылась дверь, и блондинка сказала своим приятным голосом:

– Извините, что заставила ждать…

Сосед в свитере откликнулся:

– Ну что вы, какие могут быть извинения…

Все потянулись в купе. Горелов тоже зашел. Мы уселись с ним на мою полку. Блондинка устроилась напротив. А наш попутчик залез наверх и уткнулся в книгу.

Наступило неловкое молчание. Вначале часто так бывает между незнакомыми людьми. Я заметил, что Горелову очень хотелось завести разговор с блондинкой, но он не решался.

– Вы через Москву?– спросил я у Николая Сидоровича.

– Нет, прямо в санаторий. В столицу у меня запланировано заглянуть на обратном пути. Столько заказов! Сами небось знаете…– Он обрадовался, что я заговорил.

Попутчица наша молчала, смотрела в окно, на белую сплошную пелену снега.

– Я думал, что у вас более веселая компания,– сказал Горелов громче. Настроение у директора совхоза было явно отпускное.

Блондинка повернулась к нам. Улыбнулась.

– У меня есть карты,– обратился Николай Сидорович ко всем.– Как, а?

Мужчина в свитере не откликнулся: ушел с головой в чтение, женщина вопросительно посмотрела на меня.

– Пожалуй, можно перекинуться,– ответил я.– Если наша дама присоединится…

– Конечно,– согласилась она.

Горелов достал из кармана нераспечатанную колоду:

– В «дурачка», «девятку», «петуха»?

– Мне все равно,– сказал я.

– В «петуха» я не умею,– сказала блондинка.– В «девятку», может быть?

– Народу маловато,– неуверенно произнес Николай Сидорович.– Товарищ, а вы не спуститесь к нам? – постучал он по верхней полке.

Мужчина закрыл книгу, сунул под подушку и спустился вниз.

– За компанию – пожалуйста,– сказал он.– Только я что-то забыл, как играют в «девятку»…

– Это проще простого.– Горелов стал знакомить его с правилами игры.

– На чем будем играть?– спросил я.

– Давайте на чемодане,– предложила блондинка. И, достав свой лакированный чемодан, ловко пристроила его поперек прохода, положив на нижние полки.

– Что значит женщина! – одобрительно кивнул Горелов, тасуя карты.

– Раз уж нам столько ехать вместе, давайте познакомимся. Меня зовут Марина.

– А по батюшке как величать?– с замашкой на галантность привстал Горелов.

– По батюшке еще рано,– засмеялась Марина.– Но если уж вы так настаиваете… Петровна.

– Ба! – воскликнул Горелов, указывая на меня.– А это Захар Петрович. Почти тезки… Меня, значит, Николай Сидорович. Остались вы,– обратился он к третьему представителю мужского пола.

– Клоков,– просто отозвался тот,– Михаил Иванович.

– Вот и познакомились,– подытожил Горелов.– Ну как, Михаил Иванович, ухватили суть игры?

– В общем,– ответил Клоков.

– Когда начнем, сразу освоитесь.

Марина Петровна устроилась поудобнее. Она сидела напротив меня.

– Осталось решить один вопрос,– Николай Сидорович ловко раздал карты,– на что будем играть. В «девятку» нельзя без штрафов… Может быть, взнос три копейки, штраф – одна?

Клоков замялся, взглянул на меня.

– Азарт все-таки,– произнес он тихо.

Я пожалел, что был в форме. Не хотелось смущать людей. И вообще, в обычной одежде чувствуешь себя свободнее…

– А мы на другой интерес,– предложила Марина Петровна.– Всем раздадим фанты. Кто выиграет больше всех, предлагает проигравшим выполнить одно условие…

– Какое?– поинтересовался Горелов.

– Это пусть решит победитель,– сказала Марина Петровна.

– В приемлемых рамках,– добавил Михаил Иванович.

– Лично я грабить никого не собираюсь,– серьезно сказал директор совхоза.

– Надо прежде выиграть, Николай Сидорович,– улыбнулся я.

Он хмыкнул:

– Постараемся…

Клоков достал блокнот, из которого было вырвано несколько листков. Их поделили на квадратики. Каждый из играющих получил равное количество фантов.

– Начинайте, Захар Петрович,– скомандовал Горелов.

Девяток у меня не было. И я выставил первый штраф.

Мало-помалу игра всех увлекла. И время полетело…

Радиоузел поезда был настроен на «Маяк». Передавали эстрадную музыку. Я незаметно для себя стал бубнить в лад с радиоприемником. Настроение было хорошее.

Больше всех веселился директор совхоза. Ходы он делал с шутками да прибаутками. Клоков оставался совершенно спокойным. Но при затяжных неудачах едва заметная гримаса выдавала его раздражение. Марина Петровна воспринимала и штрафы и выигрыши с одинаковым равнодушием. И посмеивалась над Михаилом Ивановичем. Я проигрывал, но не огорчался.

Через час стало ясно, что фанты медленно и неумолимо перекочевали в кучку нашей партнерши.

Поезд вдруг задергался, застучали невидимые рычаги под полом, и за окном поплыли избы, косогоры, промелькнула водонапорная башня.

– Ратань,– сказал Горелов.

– Похоже, она,– согласился Клоков, приникая к окну.

В коридоре послышалось движение. Защелкали двери.

– Считай, треть пути,– сказал Николай Сидорович.– Может, перекурим?

Все встали размяться. Марина Петровна накинула шубу и платок, чтобы выйти на остановке подышать свежим воздухом, как она сказала. Горелов увязался за ней.

Я выходить не собирался. Как и Михаил Иванович.

Поезд подошел к станции. Наш вагон очутился прямо перед небольшим кирпичным зданием с башенкой и шпилем, на фасаде которого чернели буквы: «Ратань».

– Долго стоим?– спросил Клоков у проходящего по коридору проводника.

– По расписанию – двадцать минут. А так – одному богу известно…

Что сие означало, проводник не объяснил. Да мы и не придали его словам особого значения.

Марина Петровна и Горелов вернулись буквально через пару минут, запорошенные искрящимися снежинками.

– Ну и холодина! – воскликнул директор совхоза, отряхивая шапку.– Метет, как на Северном полюсе…

– Интересно, сколько градусов?– спросил у него Михаил Иванович.

– Думаю, около тридцати будет,– ответил Горелов.

В дверях появился, видимо, наш четвертый сосед по купе. В нерпичьей шапке, меховом полупальто, с желтым кожаным портфелем, он осмотрел нашу компанию и сказал:

– Я, наверное, ошибся.– Но, разглядев номера над полками, перешагнул порог.

– Это я лишний,– весело сказал Горелов.– Соседский.

– Ничего, ничего, я пристроюсь как-нибудь,– остановил его новенький. Николай Сидорович намеревался уступить ему место.

– Может, вы хотите отдохнуть, так мы…– начала было Марина Петровна.

Но пришедший успокоил ее:

– Извините, пожалуйста. Я сам, если не возражаете, примкну к вам, когда разыграете банк. «Девятка»?

– Так точно,– откликнулся Горелов, делая очередной ход.– Чем больше народу, тем больше банк.

Наш новый попутчик снял меховое пальто. Бросил его на верхнюю полку, присел со мной рядом.

Толком я его не разглядел, потому что увлекся игрой. На вид ему лет сорок. Бугристое лицо с крупными порами, мешки под глазами. Нездоровый цвет кожи. Наверное, больны почки…

– Что-то стоим,– сказал Клоков, раздавая карты.

– Пора бы тронуться,– подтвердила Марина Петровна.

– Интересно, долго ли мы будем здесь торчать? – снова проговорил Клоков.

Мне и самому стало немного тревожно: а вдруг простоим всю ночь?

– Если хотите, поиграйте за меня,– предложил я новому попутчику, передавая карты, и направился к проводнику узнать о задержке.

– Пока стоим,– сказал проводник.– Сколько будем «загорать», нам не докладывали. Путя расчищают… Каждую зиму тут без заносов не обходится.

– И долго можем простоять?

– Кто его знает. Метет…

– Неужели заночуем? – спросил я. Завтра в девять открытие конференции.

– Да нет, ночевать не заночуем. Такого не упомню. Но часа три-четыре случалось стоять.

– Лишь бы сегодня добраться до Рдянска,– сказал я.

– Это в обязательном порядке,– успокоил меня проводник.

Я вернулся в купе. Там уже знали, что мы «загораем». Игра почему-то расстроилась. Мне объявили, что я проиграл больше всех. Впрочем, почти в таком же положении находились Клоков и Горелов. Марина Петровна была на коне: выигрыш пришелся на ее долю.

– Сдаюсь на милость победителя,– сказал я ей.– Диктуйте условия капитуляции.

– Что вы, Захар Петрович,– улыбнулась она,– это я в шутку.

– Никаких шуток,– настаивал Горелов.– Я тоже проиграл и хочу за это расплатиться.

– Нет, это шутка, Николай Сидорович,– отнекивалась наша попутчица.

– Как хотите, Марина Петровна, я никогда не остаюсь в долгу. Тем более перед женщинами,– Горелов засмеялся и добавил: – Тем более перед очаровательными женщинами…

Марина Петровна смутилась. Комплимент ей, наверное, пришелся по душе: на щеках заиграл румянец.

Клоков, ни слова не говоря, вышел в коридор. Мне показалось, что настойчивость Горелова ему не очень понравилась. Николай Сидорович явно намекал, что нужно сделать Марине Петровне какой-нибудь подарок. Может быть, у Михаила Ивановича было туго с деньгами. Бывает же, человек, например, возвращается из отпуска или командировки…

– Раз уж вы так настаиваете,– наша попутчица заговорщически улыбнулась,– извольте… Это будет мой сюрприз. Согласны?

– На все,– сказал Горелов.– Какой же ваш сюрприз?

– На то он и сюрприз,– засмеялась Марина Петровна.– Придет время, скажу…

Николай Сидорович развел руками:

– Что ж, буду ждать с нетерпением.

По радио объявили, что мы задерживаемся на два с половиной часа.

Я успокоился. Главное, сегодня будем в Рдянске.

Михаил Иванович вернулся в купе со свертком. Он без слов развернул его и поставил на столик бутылку шампанского.

Горелов почесал затылок:

– Обошли нас, Захар Петрович…

Марина Петровна всплеснула руками:

– Михаил Петрович, вы ставите меня в неловкое положение…

– Чего уж там,– отмахнулся Клоков.– Все равно стоим…

– Вы слышали? – спросил Горелов.

– Слышал,– кивнул Михаил Иванович.

Марина Петровна уже доставала яблоки, колбасу.

Горелов поднялся. Я вышел в коридор вместе с ним.

– Вы в вагон-ресторан? – спросил я.

– Надо.

– Не посчитайте за труд, прихватите коробку конфет.– Я протянул ему деньги.

– Да что там…

– Нет, Николай Сидорович, я ведь тоже проиграл. Он сунул деньги в карман.

Марина Петровна хлопотала над закуской. Новый сосед по купе – его звали Александр Федорович Ажнов – достал из портфеля жареную курицу и деловито разламывал ее на части. Клоков протирал салфеткой стаканы, взятые у проводника.

Горелов вернулся с шоколадным набором и бутылкой сухого вина.

– Везет же вам, Михаил Иванович,– сказал он Клокову.– Купили шампанское. А мне досталось только вот это,– директор совхоза поставил вино с яркой этикеткой.– Прошу принять от меня и по поручению Захара Петровича,– он протянул нашей даме коробку конфет.

Марина Петровна стала отказываться. Мне пришлось просить ее взять подарок в качестве платы за проигрыш. Она раскрыла коробку, положила на стол.

Пробка взлетела к потолку. Горелов произнес длинный путаный тост за единственную женщину в нашей компании. Все смеялись, добавляя что-нибудь от себя. Получилось сумбурно, но весело.

Забылось, что мы стоим, что в Рдянске каждого ждут дела.

Ажнов ехал в командировку. Работал он на Ратанском химическом комбинате инженером.

Получилось так, что рядом со мной сел Клоков. Остальные на другом сиденье. Горелов вступил с Ажновым в шутливую перебранку по поводу химических удобрений, что поставлял им Ратанский комбинат. Марина Петровна перевела их разговор в другое русло.

Мне ничего не оставалось делать, как завести беседу с Клоковым. Я спросил, откуда он едет.

– Из Краснопрудного,– ответил Михаил Иванович.

– Смотри-ка…

– А что? – удивился он.

– Там живут мои родственники. Брат с семьей, мать.

– Давно? – заинтересовался Клоков.

– Не очень. Лет пять. После окончания ветеринарной академии брат попросился сюда. А за ним и родители… Ко мне поближе…

– Я, наверное, их знаю. Поселок маленький…

– Наверное,– кивнул я.– Измайлов Виталий Петрович, не слыхали о таком?

– Как же,– улыбнулся Михаил Иванович.– Заведует ветлечебницей. Очень даже хорошо знаю.

– Мир тесен.

– Это верно,– согласился Клоков.– Я, кажется, и вашу матушку знаю. Елизавета, Елизавета… простите, забыл отчество.

– Ильинична,– подсказал я.

– Верно, Елизавета Ильинична. Она у вас молодцом держится.

– Иногда прихварывает,– сказал я, вспомнив мать. Она действительно держалась неплохо для своих лет.– Что вы хотите, за семьдесят перевалило.

– Мне почему-то казалось, что ей меньше… Климат у нас неплохой, здоровый климат. Там бы строительство развернуть… Правда, школу новую построили…

– А вы в школе работаете? – поинтересовался я.

– Нет, я по линии культфронта. С вашим братом встречаемся по поводу различных культурных мероприятий…

Мы говорили о многом. О последних фильмах, о положении в мире, об изменившемся климате…

Время бежало незаметно. Так дождались, когда тронулся поезд, простояв в Ратани более трех часов.

Проводник сказал правду: ночевать мы будем все-таки в Рдянске.

Опять застучали колеса, движение приободрило, и настроение, несколько потускневшее у всех от долгого стояния, снова поднялось.

Александр Федорович, инженер-химик, оказался большим мастером по части карточных фокусов. Объектом для демонстрации он почему-то чаще всего выбирал Горелова. И проделывал такие штучки, что тот искренне недоумевал и петушился. Глядя на него, мы смеялись до слез.

Клоков довольно удачно пародировал Зыкину, Пугачеву, Сличенко, что доставило нам также немало удовольствия.

Я забыл об усталости, о том, что не спал ночь. Общество таких интересных непринужденных людей меня растормошило. Я еще подумал, что давно мне так не везло на хорошую, веселую компанию.

К Рдянску мы подъезжали часам к девяти вечера… Уже перед самым вокзалом Клоков спросил у нашей попутчицы:

– Марина Петровна, а где же ваш сюрприз? Или забыли?

Признаться, я лично об этом забыл.

– Разумеется, нет,– ответила она.

– Мы ждем.– Горелов смотрел на Марину Петровну с нескрываемым обожанием. Наша дама покорила его своим обаянием, скромностью и простотой в общении.

– Так и быть, откроюсь,– сказала Марина Петровна с милой улыбкой.– Мне сегодня исполнилось… Впрочем, я оставлю в секрете сколько.

Все стали наперебой поздравлять ее с днем рождения.

– Беру со всех слово, что мы забежим на несколько минут ко мне домой. Это и будет ваша плата за проигрыш…

Горелов с восторгом согласился. Клоков сдержанно кивнул головой. Ажнов махнул рукой: по-моему, ему было все равно, куда идти. Я промолчал, соображая, успею ли узнать, в какую мне надо гостиницу. Это, во-первых. А во-вторых, честно говоря, в какой-то миг подумал: а удобно ли в гости к незнакомым, не лучше ли найти предлог и отказаться. Но тут же в голове пронеслось: «Перестраховщик». И почему к «незнакомым», если мы уже познакомились и так приятно провели время?

– Значит, решено? – спросила Марина Петровна.– Это, ей-богу, буквально рядышком с вокзалом. Знаете, как грустно сидеть одной в такой вечер…– Она улыбнулась печально и с надеждой.

Я подумал: ну, пусть на это уйдет час. Звонить в десять на квартиру знакомому прокурору, чтобы узнать насчет гостиницы, вполне прилично.

Вышли мы из вагона, перебрасываясь шутками, немного возбужденные. Ажнов хотел забрать недопитую бутылку гореловского вина, но Николай Сидорович остановил его царским жестом: не надо, мол, мелочиться…

Жила Марина Петровна действительно около вокзала. На дорогу ушло минут пять, не больше. На всякий случай я позвонил зональному прокурору Сергованцеву, курирующему наш район. Жена ответила, что его нет, и, вероятно, будет поздно.

Квартира Марины Петровны располагалась на четвертом этаже большого многоэтажного дома, со стеклянными витринами во весь фасад. Просторная, трехкомнатная. Обставлена отличной мебелью. Все комнаты изолированные. Ничего шикарного, но в то же время все «как у людей».

Мы немного замерзли. Хозяйка быстро вскипятила чай. На столе в большой комнате появились консервы, сладости, все та же зорянская антоновка.

– Жаль, не могу предложить чего-нибудь горячего,– сокрушалась Марина Петровна.– Не была дома неделю, холодильник пустой.

– Может быть, махнем в ресторан?– предложил Горелов.

– Я их не люблю,– просто ответила хозяйка.

– И консервы сойдут,– сказал Ажнов.– Тоже еда.

Марина Петровна принесла из кухни внушительный хрустальный графин с темной густой жидкостью и графинчик поменьше, скорее всего с водкой, настоянной на лимоне: в желтоватом напитке плавали цитрусовые корочки.

– Прошу отведать,– сказала хозяйка, указывая на большой сосуд.– Наливочка моего собственного приготовления, из черной смородины.

Горелов пожелал пить ее – ведь сделано самой хозяйкой. Я и Ажнов тоже согласились попробовать. Клоков предпочел водку.

И снова пошли шутки, смех, как будто мы и не выходили из купе. Появилась гитара. Михаил Петрович вполне сносно играл, Марина Петровна неплохо пела.

Все было хорошо, но я заметил, что Николай Сидорович хмелеет. Ажнов тоже.

К десяти часам, когда я намеревался распрощаться с гостеприимной хозяйкой и приятными попутчиками, директор совхоза и Ажнов незаметно уснули прямо за столом. Все попытки их разбудить оказались тщетными. Я попал в неловкое положение. Горелова я знал как сдержанного, трезвого мужчину и не мог понять, что на него нашло. Оставлять его в незнакомом доме было неудобно.

Я думал, что Николай Сидорович, возможно, через часок придет в себя. Но на это оставалось все меньше и меньше надежды.

Часов в одиннадцать Клоков – он держался очень крепко – сказал, когда хозяйка вышла на кухню:

– Что будем делать?

Я только развел руками.

Вернувшись в комнату, Марина Петровна вдруг предложила:

– Что вы переживаете, оставайтесь. Их,– она показала на безмятежно спавших Горелова и Ажнова,– мы устроим здесь, на диване. Вы же отлично расположитесь в спальне. А я – там, в комнате возле кухни.

Клоков задумался. Мне показалось, он ждал моего решения. Я не знал, как поступить. Теперь было уже поздно, и названивать домой зональному прокурору было неудобно. Клокова клонило ко сну. Да и я сам с трудом сдерживался, чтобы не задремать. Бессонная ночь, дорога, вино – пусть даже малая толика – давали о себе знать.

В начале первого я сдался. Ничего не оставалось делать. Я не знал, в какой гостинице забронировано место. Да и ехать куда-нибудь у меня просто не хватило бы сил…

Нам с Клоковым отвели небольшую комнату с широкой кроватью. Для Михаила Ивановича было постелено на кресле-кровати. Сама Марина Петровна пошла в третью комнату. Я слышал, как щелкнула задвижка.

Разделся я быстрее Клокова и с удовольствием растянулся на кровати. И уже сквозь дрему подумал: может быть, все-таки стоило уйти. Хотя бы к дальним родственникам, что жили в Рдянске. Это, правда, против моих правил – останавливаться у кого-либо. Люблю независимость. Вернее, терпеть не могу зависимости.

Почему-то припомнился рассказ одного знакомого инженера, который недавно побывал в командировке в Америке. Тамошний коллега, с кем он имел дело, уговорил остановиться не в гостинице, а в его собственном доме… Действительно, отели там очень дороги. Жил американский инженер хорошо: свой дом, набитый всякими электроштуками, автомобиль, моторная лодка. Но питалась семья очень даже умеренно. И мой приятель страдал. В закусочную бегать – неудобно: американец везде с ним. Ломал мой друг голову, ломал и нашел такой выход: покупает здоровенный батон колбасы и с улыбкой приносит хозяйке. Та принимает, «сенкью», разумеется, и прячет в свой громадный холодильник. На следующий день завтрак такой же скудный, обед… Приятель опять в магазин – кусок окорока. Повторяется – «сенкью», холодильник. И опять почти голодовка. Главное, люди не жадные. Обеспеченные. Напитки всякие, соки – пожалуйста, сколько угодно… Худеет мой товарищ. Но… назвался груздем… Тогда он потихоньку стал по ночам грызть шоколад. Ночь грызет, другую. Но шоколад – не мясо. На третью ночь ему уже не до сладкого… Короче, еле дождался конца командировки. И дал себе слово – останавливаться только в гостиницах…

Я уже не слышал, как устроился Михаил Иванович. Меня одолел сон.

…Кто-то кричал. В комнате горел яркий свет. Я не сразу сообразил, где нахожусь и что происходит.

– Потаскуха! Шалава! Значит, муж на дежурстве, а ты тут с кобелями…

Я огляделся. Возле кровати стоял разъяренный мужчина в кожаной куртке. Молния расстегнута до середины. Шарф выбился наружу.

Он рванулся вперед. Клоков, успевший надеть рубашку и брюки, схватил его за рукав:

– Успокойтесь, товарищ…

Только тут я с недоумением обнаружил, что рядом со мной лежит… Марина Петровна. В ночной рубашке, волосы растрепанные.

– Что за шум, а драки…

В комнату ввалился Горелов. С помятым лицом. Галстук сбился набок.

Николай Сидорович осекся и остановился на пороге с раскрытым ртом. Его затуманенный взгляд прошелся по мне, Марине Петровне…

– Митя, Митя…– пролепетала Марина Петровна, но это только еще больше разъярило ее мужа.

Не знаю, чем бы все кончилось, но тут подоспел Ажнов, и мои вчерашние попутчики оттащили разгневанного мужа от кровати. Что это муж Марины Петровны, сомнений не было.

У меня пронеслось в голове: чепуха какая-то. Главное, как оказалась рядом со мной хозяйка?

Дальше все происходило как в кошмарном сне. Марина Петровна укуталась с головой в одеяло. Я лихорадочно одевался. Потом Митя вырвался из державших его рук и успел пару раз ударить в сердцах по завернутой в одеяло жене. Она взвизгивала.

– А еще прокурор, младший советник юстиции, в душу твою мать! – орал на меня Митя.– Людей небось за такое сажаешь в каталажку, а сам похабничаешь…

Язык у меня словно отнялся. Помню, хозяин приблизился ко мне, схватил за рукав.

– Тут какое-то недоразумение,– сказал я, стараясь быть спокойным, хотя навряд ли это удавалось.

– Ничего, я с тобой поговорю иначе, в другом месте,– процедил хозяин дома.– Рук марать не буду, чтобы зацепиться тебе не за что было…– И, ткнув еще раз в одеяло, сказал: – А с тобой, сука, тоже посчитаюсь… Что рты разинули, кобели? Тикайте отсюда! – рявкнул он на остальных.

Они направились к двери.

– Товарищ Горелов! Михаил Иванович, Александр Федорович! Постойте, давайте разберемся…– пытался я остановить их.

– Сматывайте удочки! – гаркнул Митя.– Не то милицию позову.

– Марина Петровна…– все еще надеясь как-то прояснить обстановку, обратился я к ней. Но она и носа из-под одеяла не показала.

Стукнула входная дверь. Я надел пальто, шапку, взял чемоданчик.

– Мы еще посмотрим, не увели ли чего,– мрачно проговорил хозяин дома, глядя на меня. Карманы кожаной куртки бугрились от его кулаков.

Он с ненавистью захлопнул за мной дверь. Остервенело щелкнул замок.

Я посмотрел на часы. Без четверти семь.

Не чувствуя холода, я вышел из подъезда, совершенно обалдевший от только что пережитой сцены. Было еще совсем темно. Горели фонари. К остановкам троллейбуса и трамвая стекались люди. Торопливо, подняв воротники, зябко ежась.

Я двигался автоматически, словно в полусне, забыв надеть перчатки. Мне показалось, что в проходящем автобусе мелькнуло лицо Клокова. Прогремел трамвай, и я поспешил на остановку, надеясь застать там хотя бы Горелова или Ажнова. А потом подумал: зачем? Чего я хотел от них – утешений, заверений, что все случившееся – бред, кошмарное недоразумение? И с отвращением вдруг подумал, что не хочу их видеть. Вообще никого…

Я прошел, кажется, квартала полтора. Потом сел в трамвай. Доставая мелочь из кармана, почувствовал, что мои пальцы почти не шевелятся.

Стоял, стиснутый со всех сторон, на задней площадке, уткнувшись в стекло. Холодно сверкали убегающие назад рельсы, люди торопливо пересекали дорогу. Город спешил на работу.

Я отчетливо понял: произошла глупая, мерзкая история. И это не бред, не галлюцинация.

Неужели Марина Петровна приняла мою любезность и потуги на джентльменство за знак особого внимания к ней?

С досады чуть не чертыхнулся вслух.

Потом захолонуло в груди: Даша, дети… Дожил до седых волос, а от позора не уберегся. И их не уберег…

– Милок, конечная,– тронула меня за рукав какая-то старушка.

Я оглянулся. В трамвае никого не было. Стекла покрыты толстым слоем изморози. Ничего не видно. В вагон вошел водитель, стал что-то записывать у касс-автоматов.

– Где мы? – спросил я.

– На конечной.

– А остановка «Музей» далеко?

– В другом конце, считай… Обратно поедете?

– Поеду.

– Тогда садитесь, а то сейчас народу набьется.

Я устроился на сиденье. Трамвай описал дугу и заскрежетал тормозами на остановке. Вагон наполнился в мгновенье ока. Меня потихонечку приперли к стенке, и в таком зафиксированном состоянии я ехал почти весь путь.

Я продышал дырочку в заиндевелом окне. На улице разлилась рассветная синь. Можно было прочесть вывески над магазинами, рассмотреть человеческие лица. И эта реальность поставила меня в тупик: где умыться и побриться? где позавтракать? Что бы ни случилось, жизнь есть жизнь. Меня ожидают конференции, доклад, встречи с коллегами, начальством.

Прежде я должен привести себя в порядок, а потом действовать. Но что избрать – ожидание или попробовать упредить удар разгневанного мужа? Правда, был шанс, что история эта может так и заглохнуть. Не каждый захочет выставлять миру изнанку. Но рассчитывать на такой исход не приходится. Во-первых, я не желторотый птенец, который может надеяться на авось, а во-вторых, знать, что над тобой висит могущая обрушиться в любое время бадья с грязью… Невеселая перспектива… По-настоящему вины в своем поведении я не видел, хотя такому старому воробью, коим себя мню (как видно, преждевременно), попадаться на мякине не следует. И какая ситуация щекотливая… Прокурор в одной постели (буквально!) с посторонней женщиной! Я усмехнулся. Впервые за все утро во мне пробудился юмор. Мрачный юмор.

Нет, надо исповедоваться начальству. Непременно сегодня, непременно утром.

Вышел на остановке «Музей». Было без нескольких минут восемь. В гостиницу уже не успевал. И поэтому ноги сами повели меня в парикмахерскую, что расположена рядом с областной прокуратурой.

Усаживаясь в кресло перед зеркалом, я не обнаружил на лице явных следов «оргии». Правда, чуть более осунулся, синева под глазами. Но это не страшно.

Побрили меня быстро. И ощущение свежести, гладкости несколько улучшило самочувствие.

На завтрак времени уже не хватало. Я намеревался до конференции встретиться со Степаном Герасимовичем Зарубиным, прокурором области.

Рабочий день в прокуратуре официально начинался в девять. Но по случаю конференции прокурор мог заехать на службу раньше. Всегда есть бумаги и дела, которые не могут ждать весь день. Это я знал по себе.

Облпрокурора не было. И я зашел пока к прокурору следственного отдела Алексею Михайловичу Сергованцеву, тому, кто курировал наш район.

– Привет, дорогой Захар Петрович! – приветливо поднялся он.– С приездом!

– Спасибо!

– А мне сказали, что вы не приехали. Гостиница заказана еще вчера. Наша лучшая, «Центральная».

– Понимаете, застряли в пути… Заносы… Ратань.

– Намучились? Видок у вас уставший. Но это ничего…

– Степан Герасимович заедет до конференции?

– Навряд ли.– Он посмотрел на часы.– Уже половина девятого. Но все может быть.– Алексей Михайлович набрал номер телефона.– Это Сергованцев… Нету самого? А не звонил?… Не будет. Спасибо.– Он положил трубку.– Секретарь говорит, что не будет. Конечно, надо заехать за гостями…

– Из Москвы?

– Да, зампрокурора республики. Доклад у вас готов?

– Готов,– ответил я, едва сдержав кислую улыбку.

– Надо постараться не ударить лицом в грязь…

– Постараемся,– вздохнул я. И про себя подумал: «Кажется, уже ударили».– Где конференция?

– Тут недалеко. В Доме офицеров. Рядом с обкомом партии. Знаете?

– Знаю. Вы будете?

– Только на открытии… Дела,– Сергованцев опять посмотрел на часы.– Можно двигаться…

– Чемодан бы куда…

– Оставляйте здесь. Хотите, в сейф запрем.

– Все равно. Секретов нет.

Я протянул ему свой чемоданчик.

…Мы подоспели к самому открытию конференции. Я даже ни с кем из своих знакомых не перекинулся словечком. При моем состоянии это было и к лучшему.

Занял свое место президиум: областной прокурор, зампрокурора республики, инструктор обкома партии.

Открыл конференцию Степан Герасимович. Он сказал, что в стране большое внимание уделяется усовершенствованию и повышению уровня работы органов правопорядка, о роли прокуратуры в борьбе с нарушениями социалистической законности. Потом коротко охарактеризовал состояние дел у нас, отметил положительные и отрицательные стороны в практике государственных обвинителей. Затем зачитал приказ Генерального прокурора СССР о награждении ценными подарками лучших гособвинителей Рдянской области. Я оказался в их числе.

Сидевший рядом Сергованцев не удержался и шепнул мне на ухо:

– Поздравляю, Захар Петрович.

Я поблагодарил его.

После Зарубина выступил начальник отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах.

Называя лучших гособвинителей области, докладчик упомянул и мою персону. Он говорил, что «участие Измайлова в процессах всегда имеет боевой, наступательный характер, а речи, произносимые без всяких шпаргалок, яркие и образные…»

По регламенту мое выступление стояло следующим. Я почувствовал – выступать не могу. Промелькнула мысль: послать в президиум записку и отказаться. Но как объяснить причину?

На трибуну я вышел на ватных ногах. Еще вчера знал свой доклад «О принципе состязательности в судебном процессе» наизусть. А сколько просидел над ним, шлифуя каждую фразу! Государственный обвинитель и адвокат, их этика и гражданский долг, объективность и пристрастие, святая ответственность перед истиной…

Я перерыл все книги в доме, подбирая яркие, интересные примеры наших дней и процессов прошлого, на которых блистали такие светила, как Кони, Плевако. Даже отыскал в городской библиотеке материалы о знаменитом диспуте Луначарского с митрополитом Веденским…

Теперь же, оказавшись перед аудиторией, ждавшей после сказанного обо мне чуть ли не чуда и не подозревающей, что творилось у меня в душе, я вдруг почувствовал, как все рушится. И пожалел об оставленном в чемодане тексте выступления: лучше бы я его зачитал.

Первые фразы кое-как припомнились. Но дальше пошло хуже. Я попытался импровизировать. Но для этого нужно вдохновение, а его, увы, не было.

Когда нет настроя, откуда-то лезут и лезут избитые штампованные фразы. Я путался, проглатывал окончания и думал лишь, как связать растекающиеся мысли, а уж про яркость, образность, за которые меня хвалили, пришлось забыть. И глаза никуда не спрячешь – передо мной пустая трибуна.

Чтобы сосредоточиться, я выбрал несколько человек в зале, которые, как мне показалось, смотрели на меня со вниманием, и обращался к ним. Но скоро моя вялая, не очень связная речь стала занимать все меньше и меньше слушателей. В зале перешептывались, улыбались. А это, в свою очередь, все больше сбивало меня.

Как дотянул до конца, не представляю. Когда вернулся на место, Сергованцев шепнул мне:

– Ничего, главное – без бумажки…

Я знал, что произнес самую худшую речь в своей жизни. Посмотрел в президиум на Зарубина. Но место между инструктором обкома и зампрокурора республики пустовало. Наверное, Степана Герасимовича вызвали. Хорошо, если он ушел с самого начала и не видел моего позора…

Зарубин появился в средине третьего доклада и перекинулся несколькими словами с работником обкома.

Я почувствовал непреодолимое желание действовать. Груз, давивший на меня, не давал покоя. Вырвав из блокнота листок, написал: «Степан Герасимович, очень прошу принять меня в любое удобное для вас время». И, свернув вчетверо, адресовал: «В президиум, тов. Зарубину С. Г.».

Бумажка пошла по рядам. Кто-то впереди поднялся к столу в президиуме, передал записку областному прокурору. Зарубин пробежал ее и, отыскав меня глазами, еле заметно кивнул.

Когда я получил назад свое послание, в уголке, как резолюция, стояло: «В 18-00».

Затем награжденным вручили ценные подарки. Вручал зампрокурора республики. Мне показалось, что, поздравляя меня, он что-то хотел сказать помимо официальной фразы. Но передумал и обошелся теми же словами, с которыми обращался к остальным. Или мне это только показалось?

Все равно коробочку с именными часами я принимал со смешанным чувством. Если бы не существовало сегодняшнего кошмарного пробуждения! Если бы…

Потом, во время перерыва, пошли поздравления знакомых и малознакомых коллег. Поздравляли, а некоторые хвалили и выступление на конференции. Видимо, приказ Генерального прокурора подействовал на воображение.

Только один человек сказал правду. Заместитель начальника отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах Доронин, старейший работник облпрокуратуры. У него прошли школу многие гособвинители в области. Я всегда находил время, чтобы послушать его выступление на процессах.

– Что с вами сегодня случилось? – спросил Доронин, уведя меня в сторонку.– Я вас не узнаю…

– И я не доволен собой,– признался честно.– Не получилось выступление.

…В этот день конференция закончила работу в пять часов. До приема, назначенного Зарубиным, оставался час. Весь он ушел на устройство в гостинице.

В приемной прокурора области я был ровно в шесть. Секретарь доложила обо мне. Степан Герасимович передал через нее, что примет немного погодя. Это показалось мне недобрым знаком.

Полчаса ожидания ухудшили и без того безрадостное настроение, поубивали мою решительность. Может, я поспешил? Если муж Марины Петровны ничего не предпринял, разобравшись со своей женой сам, и вообще не собирался предпринимать, а я лезу на рожон? Удобно ли в настоящее время соваться к Зарубину со своими дрязгами, когда идет конференция и из Москвы пожаловало начальство? Здорово же я ошарашу его после всех моих возвышений.

Из кабинета облпрокурора вышел его заместитель. В приемной загорелась лампочка. Вернувшись от прокурора, секретарь сказала:

– Заходите, товарищ Измайлов.

Ковровая дорожка до стола прокурора области показалась мне необычно длинной.

– Прошу, садитесь.

Я сел. Он приготовился слушать. Как всегда, спокойный, несколько суровый взгляд. Это заставляло внутренне собираться и излагать самое существенное.

– Степан Герасимович,– сказал я,– со мной произошла неприятная история. Считаю своим долгом довести ее до вашего сведения…

Я знал, что Зарубин крайне скуп на эмоции, и все же ждал какой-нибудь реакции. Удивления, осуждения, настороженности – чего угодно. Но он ничем не выдал своего отношения к моему признанию. И только кивнул, предлагая продолжать.

Я рассказал, как вчера сложилась обстановка в поезде с моими попутчиками, почему оказался в квартире Марины Петровны и как обнаружил утром рядом с собой эту женщину…

Когда я подошел к сцене, что устроил мне хозяин дома, Степан Герасимович вынул из стола и положил передо мной пуговицу.

– Ваша?

Небольшая, с гербом, что пришиваются на рукавах форменных пиджаков. Я невольно осмотрел свои обшлага. На левом не хватало одной пуговицы. Еще вчера все были на месте, я это отлично помнил…

Уже потом сообразил, что, видимо, супруг Марины Петровны оторвал ее нечаянно, когда схватил меня за рукав. Но, увидев пуговицу на столе прокурора, я был ошарашен. Значит, этот самый Митя даром времени не терял, опередил меня, и машина уже крутится…

– Возможно, моя,– ответил я растерянно.

– Хорошо, продолжайте,– кивнул Зарубин.

– Собственно, я изложил все,– сказал я.

Степан Герасимович протянул мне бумагу, написанную от руки.

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Это было заявление в обком партии от некоего Белоуса Д. Ф. Суть его сводилась к тому, что жена Белоуса возвращалась из поездки к родственникам. В поезде она познакомилась с компанией мужчин, показавшихся ей порядочными. По приезде они напросились к ней в дом. Сам Белоус встретить жену не мог, так как у него было дежурство до десяти часов следующего дня (Белоус работал шофером на «скорой помощи»). Вернувшись из-за поломки автомобиля раньше, он обнаружил дома подвыпившую компанию и жену с незнакомым мужчиной в постели. После настойчивых расспросов его жена призналась, что я – прокурор Зорянска.

В заключение Белоус писал: «Убедительно прошу партийные органы разобраться в поступке гр. Измайлова и наказать. Он разрушил мою семью, воспользовавшись положением прокурора. Государство дало ему высокую должность не для того, чтобы врываться в чужие дома с подлыми и низкими целями. Если таким доверять власть, то честным и трудовым людям деваться некуда…»

Заявление было написано зло. Неаккуратным почерком, с грамматическими ошибками.

Когда закончил читать, мне казалось, что лицо горит. Зарубин выжидающе смотрел на меня. А я соображал: когда Белоус написал заявление, отнес в обком партии? Как оно успело так быстро попасть к облпрокурору?

– Первая сторона изложила свои претензии письменно,– сказал облпрокурор.– Придется это сделать и вам.

– Как видите, факты в общем-то сходятся,– с горечью сказал я.– Но сам не понимаю, как это все произошло. Даже не предполагал… Не знаю, поверите вы мне или нет…

Зарубин усмехнулся:

– Презумпция невиновности распространяется и на прокуроров тоже.

– Ну, хорошо. Что дальше? – спросил я, но понял: разговор окончен. Зарубин попросил секретаря, чтобы подали машину.– Когда представить объяснение?– поднялся я.

– Чем скорее, тем лучше. Назначим служебную проверку…

…В гостиницу я шел пешком и все пытался понять, каким образом попал в эту неприятную историю. И чем больше размышлял, тем больше запутывался.

Во мне вели спор как бы два человека. Один холодно, по пунктам разбирал мое поведение в вагоне, в доме Белоусов, пытаясь найти что-нибудь предосудительное. Другой защищался. Первый был умудрен опытом, знанием законов, второй больше руководствовался эмоциями, чувствами.

С общечеловеческой точки зрения, что было порочащим меня в открытом и без всяких задних мыслей общении с компанией незнакомых (не считая Горелова) людей? Какие я преступил моральные и нравственные нормы, зайдя к Марине Петровне, чтобы со всеми отметить день рождения, выпив при этом за столом стопку наливки? Правда, можно было с самого начала, еще в купе, отгородиться от всего холодной вежливостью. Но по-людски ли было бы это?

Да, теперь можно сказать, что так и следовало поступить. Конечно, прокурор должен, обязан быть осторожным и предусмотрительным… Но ведь прокурор тоже человек, и нельзя ему действовать подобно механической кукле, подобно машине. Можно ли жить, не имея права и шагу сделать без оглядки?

Мои чувства бунтовали против этого. Но разум говорил: да, надо быть всегда начеку, тогда никакие случайности не подстерегут. Но это чистейшей воды теория. И не жизненная. Следуя ей, можно дойти до того, что не станешь доверять никому, даже собственной тени…

Легко рассуждать задним числом. Как говорится, дело сделано. Но почему же так скверно все кончилось?

Не напейся Горелов, разошлись бы все подобру-поздорову, и были бы сейчас у меня только приятные воспоминания о хорошо проведенных нескольких часах в приятной компании. Все дело в том, что я не мог оставить Николая Сидоровича. Это уж точно. А может быть, причина не только в этом? И так ли уж безгрешно я вел себя? Может, сидит во мне бес, а я просто не знаю о его существовании? Подвернулся случай – и это проявилось. Мысль, конечно, глупая. Но ведь был же я любезен с Мариной Петровной, оказывал знаки внимания, даже коробку конфет подарил.

Нет, чушь какая-то! Да, Белоус – привлекательная женщина, со вкусом и тактом, но я не припомню, чтобы у меня хоть на мгновенье появилось желание добиваться той близости, о которой говорилось в заявлении ее мужа.

Я ведь ничего не знаю о жизни этой женщины. Если посмотреть, кто она, а кто муж… Марина Петровна культурная, разносторонне развитая, любит музыку, поет, знает литературу. Он – человек явно малообразованный (что стоит одно его письмо в обком), может быть, груб и жесток с ней. Она еще молода, правда, не той первой молодостью, когда все еще впереди – надежды и мечты. Теперь же – суровая действительность. Тягостно ей и грустно. В этом она сама призналась. А тут – понравился человек…

Все это, может быть, и так. Но в чем моя вина?

Я вдруг подумал, что Марина Петровна вообще могла разыграть сцену измены специально. Тогда с какой целью? Вспомнился один случай из моей практики, который едва не кончился трагически.

От некой гражданки ушел муж. И чтобы утвердить себя или же просто-напросто вернуть его, она пригласила в гости своего школьного товарища. Попросила, чтобы он сыграл роль влюбленного. Тот по старой дружбе согласился. В этот вечер под предлогом разговора о разводе был приглашен и муж-беглец. И тут в нем неожиданно проснулась ревность. Встреча кончилась тем, что доверчивый однокашник попал в больницу с тяжелым ранением, а бывший муж – на скамью подсудимых.

Представим себе, что у Марины Петровны такая же ситуация. И я был избран на роль возбудителя ревности и любви в гражданине Белоусе. Тогда я – жертва. И все это очень некрасиво.

Я поймал себя на том, что подхожу к случившемуся как юрист. А почему бы и нет? Ведь надо же разобраться. Мне предстоит защищать свою честь, свое достоинство, свое положение, и лучше уж быть готовым ко всему.

Раз так, рассмотрим еще одну версию. Допустим, Марина Петровна… перепутала комнату или постель. Ничего сверхневероятного в этом нет: она ведь тоже выпила. Сколько, я точно не помню. Это похоже на скабрезный водевильчик, но чего не бывает на свете…

Я чертыхнулся про себя: как все мелко, скандально. С какого боку ни копни – скользко… И надо же было случиться такому именно со мной. Ведь и никому из остальных мужиков не было бы так худо, как мне.

Беда в том, что я прокурор. Прокурор!

В голове путаница. А на душе так тяжело, что я даже не позвонил домой, жене, хотя делал это каждый раз, находясь в командировке.

И второй день конференции оказался для меня скомканным. Я был разбит физически: опять бессонная ночь, думы, думы… О Даше, о детях, о себе.

До начала конференции забежал в прокуратуру и занес Зарубину свое объяснение. Степан Герасимович быстро пробежал его глазами и вызвал своего помощника по кадрам Авдеева.

– К материалам Измайлова,– протянул он бумагу, над которой я трудился полночи.– Не тяните, Владимир Харитонович.

Авдеев, упорно избегая смотреть на меня, коротко ответил:

– Слушаюсь.– И, повернувшись, прошел к двери, на ходу бросив мне: – Как кончится, а я думаю, часикам к четырем вы закруглитесь, жду.

Он вышел.

– Мне можно идти, Степан Герасимович?

– Да. Проверкой займется Авдеев…

Я пошел на заседание.

Мои опасения, что уже просочились какие-нибудь слухи, не оправдались. Никто меня не расспрашивал, не смотрел подозрительно. Конференция закончилась в три часа, все разошлись. Одни стремились успеть еще сегодня побегать по магазинам, другие – поскорее добраться домой. Я попросил забронировать мне билет на сегодняшний поезд…

…Владимир Харитонович Авдеев был постарше меня. Начинал он тоже в районе, был следователем, потом прокурором следственного отдела в облпрокуратуре, а последние пять лет работал старшим помощником прокурора области по кадрам.

Обычно словоохотливый, на этот раз Авдеев вел себя довольно сухо. Я подробно рассказал ему, как все произошло.

Наверное, мне придется рассказывать об этом еще не раз. И я про себя горько усмехнулся: приходится привыкать к новой роли.

Владимир Харитонович задал несколько вопросов. Довольно щекотливых и поэтому не очень приятных для меня.

– Вы много выпили?

– Скажу точно. Стакан шампанского в вагоне и стопку домашней наливки в гостях у Белоус. Причем все это происходило в течение довольно длительного времени…

– В общем, не много для мужчины.– Авдеев подумал.– И вы говорите, что вас разморило, потянуло спать?

– Перед этим я не спал всю ночь,– сказал я.

Все походило на допрос. И меня это задевало. Авдеев спокойно продолжал:

– Вы не знали Белоус до этого?

– Нет.– И тут не удержался: – Владимир Харитонович, я же все изложил подробно. Мне кажется, на языке у вас вертится вопрос: скажи, мол, Измайлов, что было у тебя с этой гражданкой на самом деле? Верно?

– Нет,– ответил Авдеев.– Зачем вы так, Захар Петрович?– покачал он головой.

– А я бы задал такой вопрос.

Он устало вздохнул. Я пожалел, что стал кипятиться. И уже миролюбиво спросил:

– Когда Зарубину передали заявление Белоуса?

– Вызвали в обком с конференции. Завотделом административных органов…

Я вспомнил, что областного прокурора не было в зале во время моего выступления. Значит, тогда… Ничего не скажешь, оперативно действовал Белоус. По горячим следам.

Авдеев неожиданно перешел на другое:

– Когда думаете ехать домой?

– Сегодня.

– Что ж, не буду задерживать. Кстати, скоро, наверное, дадим вам второго помощника.

…В поезде я думал о словах Авдеева насчет помощника. Сдается, что мне не очень верили. И срочно готовили замену.

Поезд пришел в Зорянск точно по расписанию, в половине двенадцатого ночи. Сообщить я не успел: не знал, выеду ли в Зорянск сегодня, или меня попросят остаться.

Домой пришлось добираться на городском транспорте. Идя от остановки автобуса по тихой улице после шумного областного центра, такой до боли знакомой и своей, где знаешь каждый камешек, каждую выбоину в тротуаре, я вдруг ощутил тоску. Думал: свое, родное, успокоит, исцелит. Но все было не так.

Вот и мой дом. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я не знал, что скажу жене. Знал же, что чист перед ней, ан нет. Не мог преодолеть что-то стыдное в себе.

Я открыл дверь своим ключом, включил в передней свет. Из спальни – ни звука. Неужели Даши нет дома?

Она спала. Положив, по обыкновению, одну руку за голову. Я постоял, подождал: может быть, проснется. Но по ровному дыханию понял, что сон ее глубок и крепок.

Раздевшись и тихо нырнув под одеяло, я тут же забылся, словно ухнул в бездонную пропасть, без света и теней…

А утро, по-зимнему чуть брезжущее, я ощутил в странном, полубредовом состоянии. Все на месте, я дома, в своей спальне, наполненной тишиной, но что-то изменилось вокруг. Крепкий сон освежил меня, но какая-то аномалия искривила привычные минуты пробуждения. Даши рядом не было. Не слышно ее и на кухне – самом, наверное, популярном месте во всех семьях по утрам.

На кухне ждал оставленный Дашей завтрак. Сама она, видимо, только что ушла. Ехать ей на службу через весь город. В квартире еще ощущался запах «Красной Москвы»…

Я побрился. Умылся. Но решил, что этого мало, и полез под душ. Словно хотел смыть попавшую на меня ненароком грязь.

Из-за этой процедуры пришел на работу на десять минут позже обычного. Вот мой кабинет. Зимой холодный, летом жаркий. Никакие ухищрения сантехников не могли изменить этого чередования температуры.

Старый дореволюционный дом прежде отапливали печами. И все было в порядке – в трескучие морозы, говорят, в комнатах стояла жара, летом – прохлада. Но после войны провели центральное отопление, что решило участь тех, кто был призван трудиться в этом помещении.

В кабинетах красовались печи, отделанные прекрасными изразцами. Как немой укор современной технике.

И какой бы он ни был, этот старый, но еще крепкий своими метровыми стенами дом, он был мне дорог. Пусть я злился иногда на его запущенный вид, на покосившуюся деревянную лестницу, на тяжелые дубовые входные двери – он мне долгие годы был вторым домом. А по времени (сколько я проводил в нем в сутки) – первым.

Мысль о том, что, возможно, мне придется скоро покинуть его, была грустна. И поэтому хотел поглубже окунуться в работу, чтобы не думать об этом.

Обычно после даже одного дня моего отсутствия в прокуратуре скапливалась масса дел, ожидали посетители. Тут же, как назло, меня почти никто не беспокоил. Следователи не заходили. Ни одного посетителя.

Я просидел до обеда, думая, что, может быть, хоть позвонят из райкома, райисполкома, из милиции – все равно откуда. Нет. Словно номер моего телефона был вычеркнут из блокнотов, справочников, из памяти всех.

Я поймал себя на том, что мысли мои вертятся около одного вопроса: знают уже или нет?…

Ушел с работы, как говорится, по звонку, чем вверг в изумление секретаря Веронику Савельевну. И, поднимаясь по лестнице своего дома, снова ощутил то же самое, что вчера ночью.

Вот говорят: главное, самому знать, что ты не виноват. Но это понимаешь умом, а не сердцем. Очень важно, чтобы и другие знали об этом. С такой мыслью переступил порог своей квартиры.

Даша хлопотала на кухне.

– Привет,– наигранно весело предстал я перед ней.

Мы поцеловались. Мне показалось, что она сделала это холоднее обычного.

Да, чем-то не довольна… Неужели знает?

– Ну и спишь ты,– сказал я, намекая, как она встретила меня вчера.

– Намоталась. Ревизия у нас,– ответила Даша, расставляя тарелки.:– Я, между прочим, не знала, что приедешь вчера. Раньше ты звонил…

Я молча снес справедливый упрек. Через некоторое время поинтересовался:

– Откуда ревизия, из области?

Даша любила, когда я вникал в ее дела.

– Какое это имеет значение? – ответила она почему-то раздраженно.

Определенно, с ней происходило что-то необычное.

– А что тебе, собственно, волноваться?

– Почему волноваться? Устала… Лучше скажи, что у тебя?

У меня оборвалось сердце.

– Ты все знаешь?

– Нет. А что случилось?

Я молчал.

– Что произошло, Захар? Я вижу, ты что-то скрываешь.

Я рассказал. Сбивчиво. Не так, как Зарубину. Но ничего не утаил.

Даша выслушала молча. Ни одного вопроса. Ни восклицания, ни вздоха. Сжатые губы. Сцепленные побелевшие пальцы.

Я замолк и ждал ее приговора. И, услышав, испугался.

– Все вы, мужики, одинаковы. Жеребцы…– сказала она зло.

И я сорвался.

– Вы тоже одинаковы! Глупы и непонятливы…

И тут же пожалел. Не следовало этого говорить. Ведь она не была в моей шкуре. Не была со мной с самого начала этой истории и до конца. Я забыл, оглушенный обидой, что у женщин прежде всего – эмоции…

Даша встала из-за стола и вышла из кухни. Мы оба так ни к чему и не притронулись.

Шипели на сковороде подгоревшие котлеты. Я выключил газ. Подумал: все, с самого начала, надо было сделать не так. Позвонить из гостиницы и сказать: «Даша, беда…» Надо было известить о своем приезде. Надо было со вчерашнего вечера просидеть с ней всю ночь. Может быть, до самого утра. Надо было, надо…

А я? Как нашкодивший мальчишка юркнул в спальную. Как наблудивший кот свернулся в своем уголке…

Я прошел в темные комнаты. Она сидела, облокотившись на подоконник. Лицом к улице. В проеме окна виднелись голые ветви, освещенные фонарем. Я щелкнул выключателем. Зажегся свет. Даша не обернулась.

– Давай поговорим спокойно…

Ни звука в ответ.

– Даша, мы ведь не дети.

Она молчала.

Бывало, мы повышали друг на друга голос. По мелочи, по чепухе. Больше от усталости, от раздражения, от неполадок на работе. Но никогда Даша не замыкалась в себе. Наоборот, ей непременно хотелось выяснить все до конца, убедить меня. А тут – отчуждение.

– Даша,– снова повторил я.

И по ее спине понял: разговор не получится. Во всяком случае – сейчас.

Я вышел из спальни. Включил свет в столовой. Блестел экран телевизора, за стеклом серванта искрились грани хрустальных рюмок. На полке с книгами корчила рожицу деревянная коричневая обезьянка.

Мне захотелось на улицу. Я тихо оделся. Тихо щелкнул замком. Спустился по лестнице. Зла во мне не было, была обида. Неужели, прожив со мной столько лет, жена не знает меня? Если жена не верит, что уж говорить о Зарубине, об Авдееве? А мне так необходимо было излить перед кем-нибудь душу. Такой человек жил через два дома. И я подсознательно двигался к нему… Дверь мне открыл Матвейка. Ему восемь лет.

– Папа, прокурор пришел! – крикнул он с порога.

От знакомого голоса, от того, что я пришел сюда, что сейчас увижу и поговорю с этими людьми, у меня потеплело на душе.

Борис Матвеевич Межерицкий работал главврачом психоневрологического диспансера, который находился в поселке Литвинове, в получасе езды от Зорянска. Мы были друзьями. Оба страстные рыболовы. И еще встречались по работе: Борис Матвеевич – отличный эксперт.

Полный, полысевший чуть ли не со студенческих лет, Борис Матвеевич умел шутить в самой, казалось бы, мрачной обстановке. Работа у него тяжелая, но, казалось, ничто не отражалось на его настроении.

Межерицкий мыл в кухне посуду.

– Здорово, законник! – приветствовал он меня, поднимая над головой две мокрые тарелки.

– Где Лиля? – спросил я. Это его жена.

– Не знаю. Матвей, принеси дяде Захару домашние туфли… Когда вернулся из командировки?

– Вчера.

– Тебя поздравить?

– Можно,– кисло улыбнулся я.

– Который час? – спросил Борис Матвеевич.

– Четверть восьмого,– посмотрел я на часы.

– А именные часы будешь носить по праздникам?– улыбнулся Межерицкий.

Его сестра работала в областной прокуратуре. И все, что касалось меня, тут же становилось известно моему другу.

– Рита уже донесла? – съязвил я.

– Я свои информационные каналы не выдаю.– Он сложил вымытую посуду в шкаф.– Все, последняя тарелка. Матвей, иди в свою комнату.– Матвейка вышел.– Захар, я молюсь на своего сына…

– Почему?

– Он вчера разбил две тарелки и чашку! Теперь мне меньше мыть посуды.

– Я могу еще! – крикнул Матвейка, заглядывая в дверь.

– Тогда не сможешь сесть и на второю половину попы,– спокойно сказал Борис Матвеевич.

– Я не пойду в школу. У нас во время урока стоять не разрешается,– парировал сынишка.

– Современная молодежь…– сказал Межерицкий, снимая фартук.– Прагматики. Даже из своего горя добывают выгоду… Пойдем, Захар, в комнату. Подожди, ты обедал? Могу ради старой дружбы вымыть еще одну тарелку.

– Я ел.

– Смотри. А то глаза у тебя какие-то голодные…

– Спасибо, Боря.

Мы перешли в комнату.

– Где Лиля? – опять спросил я, чтобы как-то начать разговор.

– Не знаю. У него сегодня зарплата. Значит, будет не раньше десяти. Ведь надо обойти все магазины… У тебя ко мне разговор, Захар? – спросил он неожиданно.

– Верно,– вздохнул я.

– Поругался с Дашей?

– И это есть.

– Так. Интересненько. Если нелады с женой – вопрос второстепенный. Что главное?

Я выложил ему свои беды.

Он помолчал.

– Захар, скажи как другу: ты с этой блондинкой действительно… не того?…

– И ты туда же! – воскликнул я.– Тебе-то что врать?

– В общем, незачем.– Он погладил свои редкие волосы, обрамляющие лысину.– На рыбалку я все равно с тобой ездить буду. Ты крепко тогда выпил?

– Я же тебе сказал сколько.

– Честно?

– Абсолютно.

Борис Михайлович прошелся по комнате. И вдруг хлопнул себя по лбу:

– Захар, а может, эта Марина – психопатка?

– Ну и что? Мне от этого не легче.

Он остановился передо мной, покачал головой:

– А еще прокурор называется… Ты смекни. Может, она психически ненормальная на половой почве? Ты, старый прокурорский волк, я бы сказал – мамонт, неужели за всю твою практику не было дел, связанных с подобными психопатками?

– Были,– кивнул я.

– Понял, куда я клоню?

Эта мысль раньше не приходила мне в голову, и теперь я подумал, что надо подкинуть такую идею Авдееву. А Межерицкому сказал:

– Если даже она и психопатка, я не имел права оказаться в таком положении, чтобы меня заподозрили в связи с ней. Вот в чем соль!

– Значит, простой смертный, извини меня, гуляй, сколько хочешь, и ничего! А с прокурором такая нелепая петрушка – хана человеку?

– Вот именно. Я не имею права преступать закон и нарушать мораль…

– Не обижайся, Захар, у меня есть для тебя дельный совет.

– Какой?

– Наш санитар ездил вчера на Богословское озеро. За три часа на мормышку взял шестьдесят четыре окуня. Считали при мне.

– Какая может быть рыбалка,– отмахнулся я.

– Я говорю серьезно. Завтра у нас пятница. Вечером после работы заезжай за мной в Литвиново… Даше можешь сказать что угодно. В командировку, на рыбалку – как посчитаешь нужным. Крючки и блесны у тебя как?

– В порядке.

– Около Богословского озера есть деревенька Лукино. Знаешь?

– Знаю,– кивнул я.

– Там у этого санитара брат живет. Встретят, накормят, устроят на ночлег. Тулупы есть, валенки, мангалы – короче, полный набор. Два дня будем таскать окуней…

* * *

Даше я сказал, что еду с Межерицким на рыбалку Она молча пожала плечами…

…С Богословского озера мы вернулись в середине воскресенья. Наверное, санитар Бориса Матвеевича знал рыбные места. Нам повезло меньше. Но килограмма по четыре мы привезли. Дело было не в этом. Отдохнули отменно.

Я много думал о Даше. Хотелось верить, что за эти два дня она успокоится, но – увы…

Вечером мы молча ели уху. Молча смотрели телевизор. Только самые необходимые слова: «Подай хлеб», «Выключи в передней свет», «Поставь будильник на полчаса раньше»…

А утром я снова собирался на службу в одиночестве. Даша приготовила завтрак, но меня не разбудила. Я обрадовался, садясь в приехавшую за мной машину: хоть словом перекинусь с шофером.

– Варили вчера уху? – спросил я у Славы.

– Моя не уважает. Пожарили. Но в основном посолили и повесили вялить. У меня на чердаке хороший сквознячок для этого. Люблю рыбку с пивом…

Мы всю дорогу вспоминали о нашей рыбалке. Слава сказал, что хорошо бы съездить в Лукино летом и поудить с лодки.

– Хорошо бы,– ответил я. А сам подумал: если до тех пор меня не попросят из прокуратуры.

Понедельник всегда хлопотный день. Едва переступил порог кабинета, как посыпались звонки, один за другим повалили посетители.

В обеденный перерыв я не смог урвать времени, чтобы поесть. Крутился до самого вечера. После работы поехал домой, пообедал. Даши еще не было. Я снова вернулся в прокуратуру посидеть над завтрашним выступлением на судебном процессе. Несколько раз звонил домой предупредить жену, что буду поздно. Ее все не было. Я стал волноваться, хотя раньше, когда между нами не было разлада, она, правда, редко, но задерживалась.

Дашин голос я услышал в начале одиннадцатого. Почему она так задержалась, не объясняла.

Вернувшись, я застал на кухне накрытый салфеткой ужин. Обычно в таком случае я радовался покою и тишине и боялся их нарушить, чтобы не разбудить жену. Сейчас тишина угнетала. Мне казалось, что Даша не спит и не откликается нарочно.

На работе старался не думать о том, как продвигаются мои дела в областной прокуратуре. Но когда сидел один на кухне, замучили невеселые думы. Хотелось человеческого тепла и душевного разговора. Хоть несколько утешительных слов…

Покончив с едой, которую проглотил без всякого аппетита, лег на диван. Мне теперь стелили на диване в столовой. И опять давила тишина. Я видел в ней зловещий признак – из области не было ни звука. Что предпринял Авдеев? Почему он тянет с проверкой? Правда, кто-то говорил, что он подхватил грипп и бюллетенит… Как решит поступить Зарубин? Неизвестность и ожидание выбивали из колеи.

Вторник почти весь день я просидел в суде на процессе. После оглашения приговора заскочил на работу. Секретарша сообщила мне, что звонили из области. Вечерним поездом приезжал из Рдянска Сергованцев.

Меня это неприятно кольнуло. Не его посещение. Сергованцев наезжал часто. На то он и зональный прокурор. Но Алексей Михайлович всегда предупреждал заранее. В крайнем случае – за сутки. К чему такая неожиданность? Может быть, Сергованцев надеялся застать меня врасплох? Но он отлично знал, что я никогда не скрывал промахов, так же как и успехов, в работе прокуратуры.

Я заказал гостиницу, предупредил шофера. Мы встретили Сергованцева поздно вечером. Он поздоровался суше обычного. А когда мы отвезли его в гостиницу, Слава заметил:

– Что-то сегодня Алексей Михайлович вроде не в духе.

– Устал с дороги человек,– откликнулся я. А сам подумал: причина может быть одна – мои акции падают…

На следующий день Сергованцев сел за работу. Его интересовали следственные дела.

Первым пришел с докладом наш молодой следователь Глаголев Евгений Родионович.

– Дело о хищении в гастрономе мною производством закончено. Можно передавать в суд,– сказал следователь, кладя передо мной тоненькую папку.

– Тот самый парнишка?– спросил я.

– Да.

– Что нового удалось установить?

– Ничего,– пожал плечами Глаголев.

– Тогда, я считаю, дело надо прекратить, а материалы передать в комиссию по делам несовершеннолетних при исполкоме горсовета.

Глаголев удивился:

– Но ведь хищение налицо. Преступник сознался. Все это подтверждено следствием.

Сергованцев оживился.

– Что именно?

– Этот паренек спрятался вечером в гастрономе,– начал объяснять Глаголев.– Обворовал кондитерский отдел. А когда утром открыли магазин, смешался с толпой и вынес похищенное.

– Сколько ему лет?– спросил Сергованцев.

– Шестнадцать,– ответил следователь.– Посмотрите, как он все заранее обдумал, как готовил преступление. Знал, куда спрятаться – в еще не установленное оборудование, витрину-холодильник…

Сергованцев задумался.

– Погодите, Евгений Родионович,– я раскрыл папку.– Спору нет, мальчишка виноват. И по головке его гладить никто не собирается. Но из материалов следствия вытекает, что он только хотел отличиться, покрасоваться перед своими дружками и девушкой.– Я повернулся к Сергованцеву: – Парень бился об заклад, что просидит ночь в магазине, а заодно и достанет своей Джульетте знаменитый шоколадный набор «Весна», выставленный в витрине… Кстати, набор оказался муляжем.

– Как?– переспросил Сергованцев.

– В блестящих обертках вместо шоколада были деревяшки. Так делают для витрин.

Алексей Михайлович расхохотался.

– Деревяшки?! Представляю состояние той девицы, когда она решила попробовать шоколад… Да, крепко ему не повезло. Всю ночь дрожал от страха, и ради чего!

Глаголев сидел молча. Подождав, когда Сергованцев перестанет смеяться, он саркастически произнес:

– А если бы его девушке захотелось иметь золотые часы? Он полез бы в ювелирный?

– Гадать, что бы он совершил, никто не имеет права,– сухо сказал я.– Перед нами конкретный факт. И мы должны отталкиваться только от него. Кстати, в винном отделе стояли дорогие коньяки. По двадцать пять рублей за бутылку. И мальчишка к ним не притронулся. Потом, надо еще учитывать личность. По всему видно, что он не злостный вор. Да и в семье у него не все благополучно… Искалечить жизнь легко, исправить трудно…

– Что он еще вынес, кроме «Весны»? – спросил Сергованцев.

– В результате ревизии, проведенной в отделе магазина сразу же после происшествия, обнаружена недостача. Пропало около десяти килограммов конфет «Мишка»,– ответил я за следователя.– Но никто у парня таких конфет не видел.

– Понятно,– кивнул Сергованцев.

Глаголев вопросительно смотрел то на меня, то на Сергованцева.

– Правонарушение есть,– сказал я ему.– Но не такое, чтобы этим занимался суд.– И вернул следователю папку.– Что у вас еще?

– Захар Петрович, я снова предлагаю прекратить дело о продавце с рынка.

– Это тот, что умер? Забыл его фамилию…– спросил я.

– Шафиров,– напомнил следователь.– Надо прекратить за смертью подследственного.

– Ничего нового?

– Абсолютно.

Недели две назад Глаголев уже приходил ко мне с постановлением о прекращении этого дела. Но я его не утвердил.

– Хитры же вы, Евгений Родионович,– пожурил следователя.– Думаете, прекратил одно, так под настроение прекращу и другое?

– Совсем я так не думал,– кисло улыбнулся следователь.– Не вижу перспективы. Только время терять да еще своими руками намеренно портить показатели.– Он посмотрел на Сергованцева, ожидая поддержки. Алексей Михайлович не отреагировал.– Человек умер. Если даже в чем-то виноват, мы не можем подать в суд на покойника…– Под конец Глаголев прямо взмолился: – Захар Петрович, ведь у меня в производстве еще шесть дел…

Сергованцев взглянул вопросительно.

– Вот какая история, Алексей Михайлович,– сказал я.– На рынке у нас несколько магазинчиков. Ну, знаете, как везде. В каждом – один продавец, он же завмаг… Поступило анонимное письмо на одного из них – Шафирова. У него разное в продаже: обувь, галантерея, одежда. Стали проводить ревизию, нашли излишки товаров, которые по документам не проходили. Шафиров в первый же день вернулся домой и умер от инфаркта…

– Человеку пятьдесят восемь,– добавил Глаголев.– Сердце болело давно. Ну, разнервничался…

– Было отчего,– сказал я.– Излишки – дефицитный товар, какой не поступал даже на базу. Например, женские сапоги, кожаные куртки. Продавалось это, конечно, из-под полы. Так, Евгений Родионович?

– Так,– согласился он.

– Продавца этого сам помню,– продолжал я.– Слава богу, сколько раз заходил в тот магазинчик… Вежливый скромняга, одет бедновато. А что обнаружили у него в подполе дома?

– Так наследство же,– сказал следователь.– У Шафирова на самом деле в прошлом году умер дядя. Когда-то, еще до революции, владел винокуренным заводиком…

– Какое наследство? – заинтересовался Сергованцев.

– Золотые кольца, серьги, монеты царской чеканки. Ну и деньги. Наши, конечно.

– На сколько?

– Около двадцати тысяч,– ответил я и снова обратился к следователю: – Понимаете, Евгений Родионович, можно допустить, что это наследство… Но откуда у него появился левый дефицитный товар? Значит, за Шафировым стоял еще кто-то. Он действовал не один. И мы обязаны найти, кто именно…

– Хорошо, Захар Петрович, я буду продолжать следствие по этому делу.

– Похвальное намерение,– вдруг сказал Сергованцев.– По-моему, правильная постановка вопроса. А то у нас иногда показатели, вернее, стремление иметь их в благополучном виде затмевает главное.– Я понял, что зональный прокурор солидарен со мной.– А вы,– обратился он к следователю,– активнее используйте возможности ОБХСС.

– Я это обязательно учту,– сказал Глаголев.– И еще одно, Захар Петрович. Об автомобильной катастрофе на улице Володарского…

– Ну-ну.

– Тут не тормоза. Машина новая, все в полном порядке.

– Так в чем же дело?

– Шофера уже нельзя было допускать к вожде нию. Как он прошел последнюю медкомиссию, пока не понятно…

– А людей не вернешь,– вздохнул я.

– Много жертв? – спросил Сергованцев.

– Страшная авария,– ответил я.– Перед грузовиком в центре города выскочил на перекрестке «Москвич». И водитель, вместо того чтобы затормозить, повернул на тротуар. Восемь человек. Четверо скончались тут же. В том числе – ребенок…

Об этой катастрофе вспоминали с ужасом. И будут вспоминать еще долго.

– Водителю уже за шестьдесят,– продолжал Глаголев.– Какая у старика реакция? Я беседовал с директором автобазы. Он говорит, людей не хватает…

Сергованцев сокрушенно покачал головой.

– Когда вы думаете закончить это дело?-спросил я Глаголева.

– Через неделю, наверное.

– Хорошо. Не позднее…

Когда следователь ушел, Алексей Михайлович негодующе сказал:

– Вот так и получается. В медкомиссии недосмотрели, на автобазе не хватает работников… Каждый найдет отговорку…

С зональным прокурором мы провели вместе весь день. Знакомились с делами второго следователя, были в милиции. Ходили обедать, сидели над справкой. Так и подмывало спросить, что слышно насчет меня. Но не решился.

Уехал он на следующий день. Я гадал: его посещение было рядовым, очередным наездом или связано со служебной проверкой моей персоны? Теперь все казалось подозрительным. Я с болезненной обостренностью анализировал поведение сотрудников прокуратуры, городского начальства, знакомых и друзей. Стал настолько мнительным, что в душе требовал от людей особенного отношения к себе. В безобидном юморе мне слышалась злорадная насмешка. Стоило перехватить на себе чей-то внимательный взгляд, как я уже подозревал в человеке тайного недоброжелателя. Я стал ловить себя на мысли, что, встречаясь с кем-нибудь, оцениваю: будет он радоваться, когда меня снимут, или посочувствует.

Правда, работал я с каким-то остервенением, стараясь забыться, не думать о том, что ожидает впереди. Выступал на процессах, ездил по району, окунался с головой в общественную работу и депутатские дела. В конце дня бывал выжат как лимон и, приезжая домой, наскоро проглотив ужин, валился с ног. С Дашей мы виделись очень мало. Наши отношения оставались такими, какими она их сделала с первого дня размолвки. Исправно готовила, стирала и гладила мои рубашки, заботилась о моем гардеробе. Но дальше этого ее внимание не распространялось. Мы были словно посторонние, по каким-то причинам обязанные соседствовать в одной квартире. Несколько моих попыток объясниться, снова сблизиться, получили решительный и холодный отпор. Я перестал их предпринимать…

Мне очень хотелось встретиться с первым секретарем горкома Егором Исаевичем Железновым. Он был в санатории под Москвой. И когда вернулся, я сразу напросился на прием. Егор Исаевич согласился встретиться в тот же день. Для порядка я расспросил его об отдыхе.

– Собственно, в санаторий поехал из-за жены,– сказал Железнов.– Сердечница она. Я пока не жалуюсь. Но врачи и меня в оборот взяли. Какую-то иннервацию сердца придумали… Знаешь, Захар Петрович, я чуть было и сам в это не поверил. Но стоило вернуться в Зорянск, зайти в горком, как никакой тебе иннервации… Работать надо. Тогда будешь здоров.

– Помогает работа, это точно,-согласился я, думая о своем.

– Но я бы не сказал, что тебе она на пользу. Похудел чего-то, осунулся…

– Есть с чего,– сказал я. Было самое время поведать главное.

Егор Исаевич выслушал меня внимательно. Расспрашивал подробности разговора с прокурором области. Его огорчало положение, создавшееся у меня дома.

Мне не терпелось узнать его мнение. И я спросил:

– Вы считаете, что я виноват?

– А вы считаете, что абсолютно ни в чем не виновны?– ушел от прямого ответа Железное, что еще больше насторожило меня.

– Значит, меня ждет персональное дело и по партийной линии?

– Выводы будут после той проверки, которая назначена в облпрокуратуре.

– А что мне делать сейчас, Егор Исаевич?

– Как прокурору – исполнять обязанности. Так, кажется, сказал твой начальник?

– Сложа руки не сижу…

Секретарь одобрительно кивнул.

– Это хорошо, что руки не опустились… Я свяжусь с Зарубиным.

– Стоит ли? Еще подумает, отыскал защитника…

– Это ты, Захар Петрович, неправильно понимаешь,– перебил меня Железное.– Ты коммунист. И не рядовой, а член горкома. Видное лицо. Почему я не могу поинтересоваться делами коммуниста Измайлова? И, если надо, сказать о нем свое мнение?

– Воля ваша.

– А с Дарьей Никитичной мы встретимся.– Я попытался отговорить его, но Железнов остановил меня жестом: – Тут я тебя тем более спрашивать не буду. Поддержать тебя надо. Ей – в первую очередь…

* * *

Я не знаю, говорил ли с женой секретарь горкома. Никаких перемен в наших отношениях с ней не последовало.

Я выехал на пару дней в Рдянск. Честно говоря, особой надобности в поездке не было. Меня замучило неведение.

Прокурор области был в командировке в Москве. Сергованцев – вместе с ним.

Авдеев встретил меня вежливо и спокойно.

– Хорошо, что вы приехали,– сказал он,– по телефону говорить не очень удобно… Ну, что я могу вам сообщить? Белоус подал в суд заявление на развод.

– Мое имя упомянуто в заявлении? – спросил я.

– К сожалению, да,– ответил помощник прокурора области.

У меня мелькнула мысль: вот он, конец. Кто допустит, и я сам в первую очередь, чтобы предстать прокурорскому работнику в качестве свидетеля и соблазнителя жены, в качестве виновника развода… Выход один: сейчас же просить, чтобы меня освободили от обязанностей прокурора. Лучше самому. Не ждать, пока предложат. Представляю, как это унизительно…

Авдеев, вероятно, понял мое состояние. И сказал:

– Законы, как вы знаете, предусматривают возможность восстановления мира между супругами. Для этого им отводится определенный срок.

– Когда будет слушаться дело? – спросил я.

– Через месяц.

Месяц… Тридцать дней. Что они могут изменить? Будем думать о худшем: Белоус не возьмет своего заявления назад. Отложить позор еще на месяц? Бессмысленно. Если даже супруги и помирятся, в глазах руководства областной прокуратуры и обкома партии я останусь в том же качестве…

Вспомнил слова Егора Исаевича: «Бейся до последнего, если чувствуешь правоту».

Мне дан месяц.

– Что они из себя хоть представляют, супруги Белоус?– спросил я у Авдеева.

– Он – шофер «скорой помощи», она – бармен в ресторане «Россия».

Мария Петровна – бармен?… Впрочем, имело ли это значение? Никакого. И все же это обстоятельство меня покоробило. Может быть, мы испорчены книгами, устоявшимся мнением, но все-таки лучше, если бы она не работала в ресторане.

– Вы в курсе, когда вернется из Москвы Степан Герасимович? – поинтересовался я.

Мне хотелось спросить Зарубина прямо: может быть, действительно, положить на стол заявление и освободить его от неприятной обязанности копаться дальше в этой истории.

– Дня через четыре, не раньше… Кстати, Горелов не объявился в районе?

– Еще нет, отдыхает. А с другими вам удалось связаться? Они подтвердили мои слова?…

Оказалось, что проверка далеко не продвинулась. Неделю Авдеев действительно проболел. Его попытка связаться с Клоковым и Ажновым осталась пока безрезультатной. Но Владимир Харитонович обещал ускорить проверку…

Домой я возвращался, предупредив по телефону Дашу. Как бы там ни было, решил выдерживать свою линию по-прежнему. Она сухо сказала:

– Хорошо. Но встретить тебя не могу.

– Почему? – скорее для порядка спросил я.

– Тебя и так встретят, наверное.

– Не можешь, так не можешь… Купить ничего не надо?

– Спасибо, ничего.

Надеяться, казалось бы, не на что. И все же я позвонил. Зачем? Получить еще один щелчок?

В поезде у меня было скверное настроение. Правда, Авдеев вел себя вполне корректно. Но все же я почувствовал разницу между нашими прежними отношениями и теперешними. Со всей ясностью ощутил свое положение. Наверное, так чувствуют себя люди, попадающие ко мне в качестве просителей, ответчиков, свидетелей, подозреваемых или преступников.

За долгие годы прокурорской работы пришлось повидать много человеческого горя, несчастий, скандалов и неурядиц. К нам почти не идут с радостями. Одни ищут защиты от несправедливости, вторые хотят причинить неприятность другим, третьи попадают в беду по слабости своего характера или волею случая. Честные борются за свое достоинство, другие вдруг раскрывают перед тобой всю глубину своего падения, кто-то изворачивается вовсю, чтобы схитрить, прикинуться ангелом небесным. Есть такие, которые замыкаются, уходят в себя, стыдясь показать и хорошее, и плохое, что в них есть.

Понимал ли я всю меру ответственности за их судьбы? Вел ли я себя безупречно? Я старался припомнить какой-нибудь случай из своей практики, за который мне было бы неловко или стыдно. Может быть, грубой, непоправимой ошибки и не было. Но безупречным я себя назвать не мог.

Во время беседы с Авдеевым к нему позвонили. Разговор продолжался минут пять. Мне он показался незначительным. Может быть, в другое время я этого и не заметил бы. Но сейчас мои чувства были задеты. Беседа наша была настолько важна для меня, что любая невнимательность, пренебрежение оставляли болезненный след.

Теперь я понимал, как чувствует себя вызванный человек, если во время беседы или допроса я отвлекаюсь или занимаюсь посторонними разговорами… Для любого человека его горе – самое горькое… Ранимость обостряется во сто крат. Всегда ли мы, наделенные властью, думаем о том, что повестка, посланная накануне праздника или выходного дня, может испортить настроение человеку, его родным и близким? Или повестка, посланная на работу? Есть много любителей почесать языки на чужой счет. Вызов в милицию, прокуратуру, суд всегда настораживает…

Может быть, хорошо, что я испытываю на своей шкуре частицу всего этого. В дальнейшей практике пригодится. Если, конечно, останусь на прокурорской работе. Но вот останусь или нет – вопрос неясный. Скорее всего – попросят…

Не знаю, кто сказал, что человек ничему не учится на своих ошибках, потому что он каждый раз совершает новые. Не тот ли случай произошел со мной?

Из вагона я выходил чуть ли не самым последним: купе было в конце. И вдруг попал в нежные, теплые объятия. Меня встречала мать.

– Как я рад тебя видеть! – произнес растроганно. Она шмыгнула носом, вытерла глаза платочком и цепко ухватила меня под руку.

– Дашенька написала. А я и дня не смогла усидеть. Дома, Захарушка, обо всем и потолкуем.

Слава деликатно шел впереди, не мешая нашему разговору.

– Когда ты приехала?

– Нынче утром. Уговаривала ее поехать тебя встречать – ни в какую. Гордая… Постой, не так шибко. Не забудь, восьмой десяток разменяла.

– Ты у меня молодцом…

Для семидесяти одного года она и впрямь держалась отлично. Прямая, сухощавая, она сохранила прежнюю осанку. Ноги у нее побаливали, но мать жаловалась редко.

Из двух своих снох она питала особую нежность и привязанность к первой – Даше. Нужно сказать, Даша в долгу перед свекровью не оставалась. Приглашала переехать к нам. Но старушка считала, что ее младший сын еще нуждается в родительской опеке и наставлениях. Я был для нее образцом благоразумия, твердости и самостоятельности.

Приехала она не потому, что у меня неприятности. По ее понятиям, со мной ничего случиться не может. Мать приехала для того, чтобы примирить нас с Дашей. Это я понял с первых же слов, когда мы остались с ней на кухне.

– Не нравится мне Дашенька, ой как не нравится. Посмотри на нее: извелась вся, исхудала, слова спокойно не скажет, плачет…

– Даша не хочет меня понять.

– Уступи, сынок. Женское сердце чуткое. Мы с твоим отцом сорок лет с гаком прожили. Правда ли, нет ли, уступал всегда он, Петр. Потом уже я своим умом доходила, что виновата. Каялась. И нам обоим было хорошо.

– В чем уступить?– удивился я.

– Ну, скажи, что виноват, с кем не бывает…

– Не виноват я ни в чем.

– Виноват – не виноват, а покайся. Душа у меня разрывается, когда промеж вас вижу такое.

– Мама, вникни в смысл того, что ты говоришь! С моими-то сединами признаться в грехе, которого не совершал? И грех какой – за юбкой погнался… И потом, не могу я врать.

Мать вздохнула.

– Что же вы дальше делать будете? Так и жить соседями?

– Не знаю. Я всей душой, а она… Пойми, у меня действительно большие неприятности по службе…

– По службе – это перемелется. Разлад в доме – хуже всего.

– Вот именно! Я-то думал, Даша поддержит меня в трудную минуту. Получается наоборот. Из огня да в полымя. Если бы ты знала, как мне теперь худо. Каждый день иду на работу и думаю: может быть, в последний раз…

– Так плохо? – удивилась мать.

– Хуже некуда.

– Кто же тебя так подсидел?

– Сам не пойму.

– Я твоя мать. Слава богу, жизнь прожила, навидалась всякого. И хорошее, и плохое – все от людей… Помню, отец твой пострадал. Оклеветали, будто мы кулаки. Какие мы были кулаки? Одна корова, лошаденка, пара овец. Отец просидел под арестом две недели. Я тоже убивалась, думала, что все, не увижу боле своего Петра, не встречу его. Разобрались, отпустили… Чего только в жизни не бывает. Но держаться друг за дружку надо.

– Ты это Даше скажи.

– Говорила. Мы давеча с ней посидели, все вспомнили… Обидел ты ее крепко, сдается мне.

– Ну вот что, мама,– сказал я, видя бесполезность нашего разговора.– Время позднее, пора ложиться спать. Утро, как говорится, вечера мудренее. Поживи у нас, приглядись. Сама во всем разберешься.

Наутро мать встала чуть свет, захлопотала на кухне. Проводила Дашу, сидела со мной, пока я завтракал.

Мне было приятно, что рядом находилась родная живая душа, которая безоговорочно верила мне и болела за меня бескорыстно и преданно…

По дороге на работу Слава сказал:

– Крепкая еще у вас мамаша, Захар Петрович, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Иногда думаю: если мы доживем до такого возраста, какие будем?

– Дожить бы,– вздохнул я.

– Это верно. Спокойствия мало. Особенно честным людям,– философски заметил шофер. В его тоне я уловил нотки сочувствия. Раньше такого не замечалось. Да, видимо, слухи обо мне доползли уже до Зорянска…

На работе, как мне показалось, сотрудники нашей прокуратуры вели себя не так, как обычно. Это особенно бросилось в глаза, когда я зашел к следователям. Их голоса я слышал, подходя к двери. При моем появлении воцарилось неловкое молчание. Все уткнулись в бумаги.

Я иногда задавался вопросом, как относятся ко мне подчиненные? Как бы хотелось знать, что они думают обо мне. Увы, это невозможно. И самолюбие мое страдало. Метался из одной крайности в другую. То казалось, они встанут горой за своего прокурора, если его вдруг снимут с работы, будут требовать, писать письма, чтобы восстановили. В периоды пессимистического настроения я представлял, как они будут радоваться и облегченно вздыхать. Не все, конечно. За кого я мог поручиться – за секретаря Веронику Савельевну. Она преданна до конца. Как была преданна своему предшественнику. Я с грустью подумал, что эта преданность, наверное, по должности…

…Весь день я помнил: дома ждет мать. Я встречался с людьми, говорил по телефону, кого-то распекал, что-то доказывал. Надо бы остаться после работы, разобрать накопившиеся без меня бумажки, что я и сделал бы непременно, не будь матери. Теперь же отложил дела до следующего дня.

Даша уже пришла с работы. Приезд свекрови сказался и на ее настроении, она была веселее, чаще улыбалась, говорила. Даша оттаивала. Это видно по многим мелким деталям. Может быть, с отъездом матери в наши отношения опять придет зима?

Никто не хотел уходить из кухни. Признак того, что люди стремятся быть вместе. Я поинтересовался, как живет брат.

– С Виталием считаются,– сказала мать.– У нас все бывают: и председатель поссовета, и директор совхоза, и парторг. Хорошие люди подобрались.

– Я с одним из ваших деятелей недавно познакомился…

– Кто это?

– Кажется, завклубом.

– А у нас не клуб, а Дворец культуры,– со смешной гордостью сказала мать.– Трехэтажный. Кино, театр показывают…

– Может быть, директор этого самого дворца. Клоков Михаил Иванович.

– Клоков, говоришь? – переспросила мать.– Да нет, Захар, директор Дворца культуры – молоденькая совсем, Зина Балясная. Она у нас тоже бывает с мужем.

– Ну, значит, Михаил Иванович работает не директором. Расхваливал Краснопрудный. Приглашал приехать…

– Постой, постой, какой это Михаил Иванович, главный агроном?

– Да нет. Говорит, культурой в вашем поселке занимается.– Мать задумалась.– Он Виталия знает. И тебя, между прочим.

– Нет,– решительно сказала мать,– Михаила Ивановича, агронома, знаю. А этого как фамилия?

– Клоков.

– Такого у нас нет… Шут с ним. Встретились в кои годы, а говорим о каком-то Клокове.

Слова матери меня озадачили. Несмотря на внушительный возраст, она обладала отличной памятью. Неужели стала сдавать?

Как утопающий хватается за соломинку, так и я за тех трех свидетелей, которые могли бы чем-то помочь,– Горелова, Клокова и Ажнова. Неужели они откажутся рассказать правду о том злосчастном вечере у Марины Белоус?

Я еще раз попросил мать вспомнить моего попутчика, но она самым решительным образом утверждала, что такой в Краснопрудном не живет.

Поздно вечером позвонил брат Виталий. Справиться, как добралась и устроилась мать. Дав им поговорить, я спросил Виталия:

– Ты не знаешь в Краснопрудном Клокова Михаила Ивановича?

– А кем он работает?

– По культуре… Возможно, во Дворце культуры…

– Нет, Захар.

– Он говорил, что хорошо тебя знает.

– А я впервые о таком слышу,– усмехнулся брат на том конце провода.

Разговор о Клокове не давал мне покоя всю ночь. Приехав с утра на работу, я размышлял: что бы это значило?

Горелову я позвонить не мог. Он находился еще в Железноводске, а в каком санатории, неизвестно. Оставался Ажнов. Александр Федорович работал инженером на Ратанском химическом комбинате. У меня возникла мысль связаться с ним. Ажнов, по его словам, должен был пробыть в командировке в Рдянске неделю. Значит, он уже наверняка дома.

Но под каким предлогом ему позвонить? История, в которую он невольно попал, в общем-то неприятная. И захочет ли он вспоминать о ней? Удобно ли говорить с ним об этом по телефону? Тем более что я могу его разыскать только на службе. А там – сослуживцы, знакомые. Чего доброго, аппарат параллельный, услышит кто, и пойдут суды-пересуды. А он человек семейный. Стоит ли доставлять еще и Александру Федоровичу неприятности? Хватит того, что я сам погряз в них по уши.

А что, если попытаться раздобыть его домашний телефон, если таковой у него имеется?

Но этот план я тоже отверг: ситуация еще более щекотливая. Рядом могли быть жена, домочадцы. Не будет же он разговаривать со мной о своих приключениях в командировке…

После долгих колебаний я все-таки решил побеспокоить Ажнова. Повод? Уточню координаты Клокова. Не исключено, что сам фамилию его перепутал…

Заказал по междугородной Ратанский химкомбинат. Ответила мне секретарь директора. Она сказала, что Ажнов работает в третьем корпусе, и дала его телефон. Домашнего у него не было.

Слава богу, инженера разыскал… Я снова заказал Ратань. В третьем корпусе мне ответили, что Александра Федоровича вызвали в военкомат и будет он только завтра. Я просил передать, что позвоню утром. И назвал свою фамилию.

Я подумал: так лучше. Ажнов узнает о предстоящем разговоре заранее. У него будет время подумать и вспомнить ту неприятную историю. По его тону станет ясно, как он ко всему относится…

…Ратань мне дали около десяти утра. Так, как и намечалось мною.

– Александр Федорович, здравствуйте…

– Здравствуйте, товарищ Измайлов. Чем могу быть вам полезен?

– Давно вернулись из командировки? – продолжал я.

– Простите, не понял.

– Из Рдянска, говорю, давно вернулись? – крикнул я в трубку.

– Я вас отлично слышу. Но не понимаю, о чем вы говорите.

Я растерялся. Но деваться было некуда.

– Вы же ездили в командировку в Рдянск. Недели две тому назад…

На том конце провода раздалось неопределенное мычание.

– Извините, товарищ Измайлов, вы меня с кем-то путаете.

– Я разговариваю с Александром Федоровичем Ажновым?

– Да. А я с кем?

– С Измайловым. Захаром Петровичем. Из Зорянска. Неужели забыли? – Дурацкий вопрос. Если человек не хочет меня припомнить, глупо напрашиваться.

– Захар Петрович, Захар Петрович,– повторял Ажнов.– Что-то не знаю… Хорошо, а, собственно, по какому поводу вы звоните?

– Понимаете, с нами еще ехали товарищи Марина Петровна, Горелов и…

Последние слова, видимо, окончательно сбили с толку Ажнова. Он стал говорить как-то испуганно и сбивчиво:

– При чем здесь Марина Петровна? Не знаю я никакого Горелова… Кто вы?

– Измайлов я, Измайлов. Неужели забыли? Мы еще в день приезда в Рдянск провели вечер вместе…

– Уважаемый товарищ, в Рдянске я был последний раз два года тому назад. Это во-первых. Во-вторых, мы с вами не встречались. Откуда вы знаете мое имя и то, что я здесь работаю?

– От вас,– пробормотал я, вконец запутавшись в объяснениях.

Александр Федорович нервно засмеялся:

– Ну, это уж слишком…– Я почувствовал, что он теряет терпение.– Вот что, дорогой товарищ, если вас мучают какие-то воспоминания, я здесь ни при чем. Прошу меня извинить, у нас на весь корпус один телефон.

Ажнов положил трубку.

– Поговорили? – спросила телефонистка.

– Да,– машинально ответил я, нажимая на рычаг.

Я почувствовал себя растерянным. Итак, Ажнов не хочет ни во что вмешиваться. Видимо, он из тех людей, для которых собственный покой прежде всего. А может, у него щекотливое положение в семье, на службе… Как это он сказал: «Если вас мучают какие-то воспоминания, я здесь ни при чем». Струсил. Или действительно думает, что у меня совесть нечиста и я хочу укрыться за других.

Оставался третий свидетель – Горелов. Я уж и не знал, что думать о нем. Клоков – загадочная личность, Ажнов спрятался в кусты. Как поведет себя Николай Сидорович, одному богу известно.

Я вызвал шофера.

– Поезжай, заправься. Через час едем в Ратань.

– Будет сделано, Захар Петрович,– отрапортовал Слава.– Сегодня вернемся?

– Конечно.

Через час мы мчались по шоссе.

Ратань была поменьше Зорянска. Старый деревянный городишко. Его потеснил химический комбинат, от которого тянулись новые кварталы многоэтажных домов и бульвары с молодыми липами.

У комбината было несколько просторных проходных. Мы подъехали к главной, что ближе всего к третьему корпусу.

Я позвонил Ажнову из бюро пропусков. Ответил мне девичий голос. За Александром Федоровичем послали, и когда он подходил к телефону, я отчетливо услышал смешок:

– Опять этот тип тебя требует.

– Слушаю,– сердито сказал инженер.

– Простите, Александр Федорович. Это опять беспокоит вас Измайлов. Вы не могли бы сейчас встретиться со мной? Я в бюро пропусков.

В трубку недовольно посопели.

– Хорошо. Иду.

Я стал нетерпеливо прохаживаться по коридорчику, мимо ряда стульев, поставленных вдоль стеклянной стены. Помещение было залито солнцем. Батареи грели вовсю, и было нестерпимо жарко в пальто.

Вокруг сновали люди. Звонили на территорию комбината из трех кабинок с телефонами. Какая-то девушка чуть ли не со слезами упрашивала позвать со склада Колю.

Ажнов все не шел. Я стал нервничать.

Вдруг кто-то произнес:

– Кто тут, наконец, Измайлов?

Это вопрошал парень лет двадцати пяти, в очках, в сером рабочем халате и цигейковой шапке-пирожке.

– Я Измайлов.

Парень подозрительно оглядел меня с ног до головы.

– Ажнов,– сказал он, уже с любопытством рассматривая меня.

На мгновение я растерялся.

– Простите, Александр Федорович…

– Если у вас дело, отойдемте в сторонку.

То, что происходило, ошеломило меня чрезвычайно. «Может, это розыгрыш?» – подумал я. Но мысль эта была нелепой. Не то место и не тот случай, чтобы шутить.

Мы пристроились у окна.

– Александр Федорович,– начал я.– Вижу, произошла нелепая ошибка. Прошу меня извинить.

– Ладно уж,– улыбнулся он и снял меховую шапку. Я тоже расстегнул пальто.

– Я знаком, наверное, с вашим однофамильцем…

– Бывает,– кивнул инженер. Это недоразумение начало его забавлять.– Он у нас работает?

– Говорил, что у вас.

– Комбинат большой. Но что-то я не слышал, чтобы у нас еще Ажновы работали. Сестра моя в аммиачном цехе. Может быть, она?

– Нет,– произнес я. В голове начало проясняться.

Клоков… Теперь Ажнов… Тут была какая-то связь.

Молодой инженер явно не торопился уходить.

– А вы справьтесь в отделе кадров,– посоветовал он.

– Да, придется,– согласился я.– Еще раз прошу извинить за беспокойство…

Инженер нахлобучил шапку и пошел на территорию комбината. Сквозь стеклянные стены я видел его удаляющуюся фигуру, такую маленькую рядом с магистралями труб, огромными резервуарами, окрашенными серебристой краской.

Я вышел на залитую солнцем стоянку автомашин возле проходной. Слава беседовал с шофером грузовика. Увидев меня, он метнулся к нашему «газику».

– Домой?

Я не знал, куда ехать. И вдруг решил:

– В Рдянск.

«Газик», лихо сделав разворот, помчался по пустой дороге. Минуя Ратань, мы выехали на междугородное шоссе.

– Бензина хватит? – спросил я.

Шофер щелкнул пальцем по приборному щитку:

– Доедем.

Он стал тихонечко насвистывать. Я видел, у Славы хорошее настроение. От быстрой езды по хорошей дороге, от солнца, что впервые в этом году светило по-весеннему, от того, что предстоит покататься по большому, областному городу.

А у меня не шла из головы сегодняшняя встреча с молодым инженером.

Недоразумение с Клоковым можно было еще как-то понять. Михаил Иванович не обязательно должен был жить в Краснопрудном. Вдруг он работает в районном отделе культуры. Или еще где. Это можно выяснить. Ведь он не назвал определенно место своей работы.

Но загадочная история с Ажновым придавала совершенно другой смысл тому, что случилось со мной накануне конференции. На ум почему-то пришло сравнение: чтобы определить точку координат, надо иметь две пересекающиеся линии. Вот они – лже-Ажнов и Клоков.

Две липовые фигуры. Но зачем они и почему? С какой целью Михаилу Ивановичу понадобилось разыгрывать из себя знакомого семьи моего брата? Для чего присвоил себе имя молодого инженера тот тип с одутловатой физиономией? Какую роль играет настоящий Ажнов?

Я вспомнил о Горелове. Горелове, которого знал года три и с которым не раз сидел на совещаниях, бывал у него в совхозе и даже как-то едал за его столом. Это настоящая, а не карточная фигура. Он ведь тоже был в той компании.

Черт знает что! Какая-то мистификация. Маскарад с масками и подлинными лицами. Потому что, помимо Горелова, подлинным человеком была еще Марина Петровна Белоус. А ее муж? Они ничего не выдумывали, не брали себе чужих фамилий, не сочиняли биографий.

Жаль, что я не попытался еще тогда в Рдянске разыскать Горелова. Он покинул квартиру Белоусов раньше меня и, кажется, ушел вместе с Юшковым и Ажновым, вернее – лже-Ажновым.

Виделся ли он с ними еще? Может быть, они какое-то время находились вместе?

Я старался припомнить, в какой именно санаторий отправился Николай Сидорович. Впрочем, установить местопребывание Горелова можно даже по телефону. Но Авдеев считал, что надо дождаться его возвращения из отпуска.

Уже подъезжая к Рдянску, я подумал: а вдруг история с Клоковым и недоразумение с Ажновым не имеют никакого отношения к моим неприятностям? И все это – плод моего больного воображения, нервного состояния. Для чего этим двум людям устраивать розыгрыш? Я видел их впервые в жизни…

Мы успели к самому концу рабочего дня. Авдеев уже собирался уходить домой.

– Что это у вас такой взволнованный вид, Захар Петрович?– спросил он, когда я зашел к нему в кабинет.

– Третий этаж,– неловко оправдывался я.– Поднялся быстро.

– Присаживайтесь. Вы давно приехали?

– Только что. На машине.

Я рассказал ему о Клокове и Ажнове.

– Что вы сами думаете по этому поводу? – спросил он.

– Даже не знаю,– честно признался я.

– Очень хорошо, что вы сообщили обо всем этом немедленно,– Владимир Харитонович тоже крепко задумался.– Мне кажется, что-то тут кроется. Два человека… Захар Петрович, припомните хорошенько все подробности того вечера. У вас не складывается впечатление, что и Клоков, и лже-Ажнов, и Марина Белоус были раньше знакомы?

– Нет. Я ехал сегодня сюда и все тщательно анализировал.

– А Клоков и Ажнов?

– Они меньше всего общались между собой.

– Горелову вы доверяете?

– Вполне.

– И он никого не знал до встречи в поезде?

– По всей видимости, нет. Он бы сказал мне обязательно, да и заметно было бы…

– Так-так-так. Забавно получается…

– Меня смущает то, что Клоков высказал свою осведомленность о моих родственниках.

– Напрашивался в друзья?

– Да нет, пожалуй.– Я вспомнил, что о брате и матери заговорил первым я.– Он сказал, что из Краснопрудного. Ну, я не удержался, спросил, знает ли он моих. Естественная реакция. Поселок ведь маленький.

– Я вас понимаю.

– Но Ажнов! Для чего выдавать себя за другого человека?

– Мало ли,– задумчиво произнес Авдеев.– Говорите, потрепанное лицо?

– Отекшее.

– Конечно, если бы только факт с Ажновым… Но два человека – уже подозрительно.– Авдеев глянул на часы.

– Я вас не задерживаю?

– Да нет. Я подумал о том, что надо позаботиться о гостинице. Не думаете же вы нынче ехать обратно?

– Нет, конечно.– Мне стало неловко. Я подумал сначала, что он хочет поскорее избавиться от меня на сегодня.

– Вы завтра понадобитесь,– сказал Владимир Ха-ритонович.– Зайдем вместе к Степану Герасимовичу.

– Он приехал?

– Вчера…

* * *

Зарубин принял нас с Авдеевым незамедлительно, хотя в приемной облпрокурора толкалось много желающих попасть к нему.

Выслушав внимательно доклад своего помощника по кадрам, Степан Герасимович спросил меня:

– Может быть, вам кто-то мстит?

– Не знаю,– ответил я.

– Не угрожали по телефону, анонимками?

– Нет.

Зарубин некоторое время размышлял.

– Попробуйте вспомнить, какие дела последнее время проходили через вас. Проанализируйте с таких позиций… Не исключено, что кому-то старые раны покоя не дают…

– Хорошо, Степан Герасимович, подумаю.

– А вы,– обратился он к Авдееву,– разберитесь с двумя загадочными молодцами. В общем, действуйте. Будут какие-нибудь результаты, ставьте меня в известность.

– Непременно,– сказал Владимир Харитонович.

Я попрощался и вышел. Авдеев еще задержался у облпрокурора…

…Уезжал я из Рдянска озабоченный. И в то же время с какой-то надеждой. Перед отъездом Авдеев попросил еще раз в мельчайших подробностях описать события, произошедшие в тот самый злосчастный день. С той самой минуты, когда я сел в поезд, и до того момента, как покинул дом Белоусов. Был также составлен словесный портрет Клокова и мнимого Ажнова. Клоков тоже вполне мог оказаться не Клоко-вым…

…Мать встретила меня с тревогой, хотя я и звонил домой из Рдянска. Даша была внимательна. Видимо, сказывалось влияние матери. О том, что явилось причиной столь неожиданного отъезда в область, я ей не сказал. А очень хотелось сказать, пусть даже намеком. С другой стороны, до определенных выводов было еще далеко.

По совету Зарубина, я старался припомнить те дела, которые могли повлечь за собой нынешние неприятности.

Перебирая в памяти людей, так или иначе соприкасавшихся со мной в последнее время – будь то по уголовным или по гражданским делам,– я попытался выработать какую-то определенную систему, чтобы отобрать тех, кто мог затаить злобу лично на меня. Но никакая система не выстраивалась. По вечерам я рылся в папках, взятых из архива и свежих, находящихся в производстве у следователей, и не мог ни на одном деле задержать особого внимания. Хоть бы какую-нибудь ниточку, штришок. Те самые координаты, которые указывали бы на искомую точку. Но ни одно дело, ни один человек не перекрещивались с семьей Белоус или с кем-нибудь из этой компании.

Вскоре после моего посещения Рдянска я был приглашен к Железнову.

– Как дела, Захар Петрович? – спросил секретарь горкома.

– Идут,– неопределенно ответил я.– Трудимся.

– Я был в области. Говорил с твоим начальством. Мне кажется, твои дела не так плохи… Как, а?

– Это зависит от многого,– сказал я туманно.

– С Дарьей Никитичной помирились?

– По-моему, идет на лад.– Я не хотел вдаваться в подробности наших семейных отношений.

Железное улыбнулся, довольный. Он, видимо, приписывал это в заслугу себе…

Вернувшись в прокуратуру, я неожиданно застал там Авдеева. Он приехал специально по мою душу.

При первом же разговоре он сообщил:

– Такая петрушка получается, Захар Петрович. Я только что из Краснопрудного. Клоков никакого отношения к культработе не имеет. Его не знают ни в поселке, ни вообще в районе. Что он за птица – неизвестно.

– Такая же липа, как и мнимый Ажнов? – спросил я.

– Вот именно… А вы знаете, что человек, выдавший себя за Ажнова, оказывается, несколько раз бывал у Белоусов до того, как вы туда попали?

Он многозначительно посмотрел на меня.

– Что?! – удивился я.– Как это удалось установить?

– По словесному портрету, составленному вами. Опросили соседей.

– Его настоящая фамилия?

– Пока не знаем.

– Выходит, они с Мариной Белоус разыграли в поезде сцену, якобы не знали друг друга?

– Выходит так.

– С какой целью? Только для того, чтобы заманить меня в квартиру Белоус на мнимый день рождения?

– Мнимый? Ошибаетесь. У нее тогда действительно был день рождения. А по справке, выданной станцией «Скорой помощи», машина Белоуса на самом деле сломалась в пути. Это подтверждают врач и медсестра, которые выехали с ним на вызов.

– Поломку можно инсценировать. Если опытный шофер…

– Белоус опытный,– подтвердил Авдеев.– До «скорой помощи» работал на такси. Он химичил. Использовал машину не по назначению, по особой договоренности возил клиентов в другие города, за сотни километров. За это был уволен… И вот еще деталь: Белоус ранее судим, отбывал наказание в колонии.

– За что?

– Шулер. В карты простофиль обыгрывал. Знаете такую игру – в «три листика»?

– Конечно. Особенно процветала после войны. Во всех городах, на всех барахолках.

– Да и сейчас кое-где играют.

– Но при чем здесь я? Я же не вел его дело?

– Его арестовали в Липецке. Там же и осудили.

– Где Липецк, а где Зорянск… Не понимаю.

Владимир Харитонович пожал плечами:

– Я и сам еще не вижу определенной связи.

– А супруга его тоже с уголовным прошлым? – спросил я.

– Нет,– улыбнулся помоблпрокурора.– Она вроде перед законом чиста. Но биография не кристальная. Белоус – четвертый законный муж…

– Что же он так хорохорится? – не удержался я.

– А может, последняя, как говорится, любовь? Поди разберись.

– Давно Марина Петровна замужем за ним?

– Полтора года.

– Детей у них нет?

– Нет. У него есть. Платит алименты. Она так и не обзавелась детьми. Наверное, некогда было. «Лето красное пропела»,– усмехнулся Авдеев.

– Проторговала за стойкой бара,– поправил я.

– Нет, пропела,– сказал Владимир Харитонович.– Марина Белоус начинала с эстрады. Была солисткой областной филармонии. Потом пела в ресторане. А теперь стоит за стойкой…

– Профнепригодность?

– Трудно сказать. Бывший директор филармонии дал понять, что карьера ее рухнула из-за пристрастия к вину и мужскому полу.

– Выходит, пустили козла в огород,– усмехнулся я.

– Нет, теперь она пить не может. Печень.

– Да, в поезде, а потом и дома в тот вечер она к вину почти не притронулась.

Авдеев промолчал. Потом спросил:

– Одного я не пойму, Захар Петрович: зачем вам надо было представляться, кто вы и что вы?

– А я и не представлялся. Отчетливо помню.

– Это точно? – Авдеев внимательно посмотрел на меня.

– Ну да! Может, Горелов шепнул? А я, ну, ей-богу, ни словом не обмолвился о своей работе. Может быть, по форме определили?

– Та-а-ак,– протянул Владимир Харитонович.– Допустим. Но откуда супруги Белоус узнали, что вы прокурор именно города Зорянска? Заявление в обком было состряпано сразу же после вашего ухода из их дома.

– Ума не приложу. Может быть, потому, что я сел в поезд именно в Зорянске? Но откуда им известно, что я прокурор?

– Надо поговорить с Гореловым. Он вернулся?

– По идее, должен приехать. Путевка на двадцать четыре дня.

– Если и он не говорил, то…– Авдеев покачал головой.– Значит, они заведомо знали, с кем имеют дело.

– А что Ажнов? Я имею в виду настоящего, который работает на комбинате?

– Пока ничего такого, что указывало бы хоть на какое-то отношение к этой компании, не обнаружено…

Авдеев сидел в Зорянске три дня. Мы с ним просмотрели десятки дел. Но кончика ниточки так и не ухватили. Владимир Харитонович решил съездить в совхоз «Коммунар» вместе со мной.

Директор совхоза встретил представителя прокуратуры области настороженно, думая, что его приезд связан с нарушением земельного законодательства. Но быстро успокоился, узнав, что проверяют не его.

– Я хочу услышать от вас о той истории, которая произошла в поезде и на квартире Марины Белоус,– сказал Авдеев Горелову. И предупредил, что этот разговор должен остаться между нами.

– Конечно! – поспешил заверить Горелов.– Честно говоря, я потом себя не в своей тарелке чувствовал…

– Вы раньше никого из этой компании не знали?

– Нет, впервые встретились в поезде.

– Хорошо. Припомните, вы не говорили кому-нибудь из них, что Измайлов – прокурор Зорянска?

Горелов наморщил лоб.

– А зачем мне это? Неужели я не понимаю…

– Постарайтесь вспомнить.

– За кого вы меня принимаете, товарищ Авдеев?– обиделся Николай Сидорович.

– Да нет. Ничего страшного на самом деле не произошло, если вы и сказали. Он ведь все равно был в форме. Но это очень важная деталь, она много значит.

– Никому я про Захара Петровича не говорил. Люди разные бывают. Не дурак же я последний.

– Понятно. Спасибо за сведения. Вы в тот вечер, кажется, больше беседовали с Ажновым…

– С этим инженером? Да, как-то нашли общий язык. Кстати, сам себе удивляюсь: я выпил-то всего ничего, а разморило… Крепка у Марины Петровны настойка. Никогда не думал, что так быстро того…

– Вы обратили на это внимание? – спросил Авдеев.

– Конечно. Наутро голова болела, словно я выпил ведро самогону…

– А как вы расстались? Вы же вышли вместе с Ажновым и Клоковым?

– Очень просто. Я вижу, такое дело, скандал. Мне неловко. Невольный свидетель. Выскочил за дверь. Слышу, за мной по лестнице спускаются оба… Мы подошли к остановке автобуса. Я вскочил в первый же. Думал, что и они тоже. Когда огляделся в автобусе, их не было. Думаю, черт с ними. Даже лучше…

– Они о чем-нибудь переговаривались между собой?

– Нет. Молчали.

– Понятно. И вы их больше не видели?

– Нет. Часа через три я уехал. Путевку ведь мне дали «горящую». Два дня уж и так пропало…

…По дороге из совхоза «Коммунар» Авдеев еще и еще раз анализировал разговор с Гореловым. Что же выходило? Клоков и мнимый Ажнов оказались не теми, за кого выдавали себя. Раз. Чета Белоус знала заведомо, что я – прокурор города Зорянска, хотя Марина Петровна не подала и виду. Это два. Три: почему-то Горелову и мне дали напиток, от которого клонило в сои. Выходит, специально усыпили. А заодно и лже-Ажнова, чтобы не было подозрений.

Теперь у Авдеева не оставалось никаких сомнений, что я стал жертвой какой-то гнусной истории…

На следующий день Владимир Харитонович обратил внимание еще на одну важную деталь. Дело в том, что, собираясь на конференцию в Рдянск, я купил билет на проходящий поезд. Накануне. Остальные три места в этом купе были закуплены с самого начала пути. Но Клоков ехал с места отправления поезда один. Он предупредил проводника, что в Зорянске и в Ратани подсядут остальные. Проводник не обратил тогда на это обстоятельство никакого внимания. А теперь вспомнил…

У Авдеева для меня был еще один сюрприз. Он ознакомил меня с копией письма Белоуса в Прокуратуру Союза.

«Уважаемый товарищ Генеральный прокурор,– писал супруг Марины Петровны.– Осмеливаюсь обратиться к вам с просьбой, потому что в Рдянской областной прокуратуре творятся форменные безобразия и покровительство своих работников. В народе говорят, что ворон ворону глаз не выклюет. Я эту горькую правду испытал на своей шкуре. Так как защиты от посягательств на мою честь и семью в руководящих инстанциях области я не смог найти, обращаюсь за помощью к вам. Знаю, что прокурор области и его подчиненные сделают все, чтобы выгородить своего городского прокурора, очень прошу вас, чтобы моей жалобой занялась Прокуратура СССР. Вместо того чтобы внимательно и со всей честностью рассмотреть мое заявление и наказать прокурора Зорянска 3. П. Измайлова за его аморальное и вредное поведение, совершенное в моем доме, органы прокуратуры Рдянской области пытаются очернить меня, устраивают различного рода проверки…»

Далее Белоус излагал историю «соблазнения» его жены мной еще в более резких и ярких красках, чем в заявлении в обком партии. В конце письма он писал, что «травля и преследование со стороны органов» его не остановят и в случае чего Белоус будет вынужден обратиться в более высокие инстанции…

– Ну как? – спросил Авдеев.

– Тут может быть два соображения. Первое. Или Белоус не посвящен в игру, которую вели его жена, Клоков и Ажнов. И послание его искреннее. Второе. Они ожидали, что после обращения в обком меня тут же выгонят из прокуратуры. Надежды не оправдались. Теперь Белоус идет ва-банк. Ведь надо дело доводить до конца.

– Скорее всего – второе,– сказал Владимир Харитонович.

– Почему?

– Объясню. История с вашим «моральным падением», по моему убеждению, спровоцирована с самого начала. Скажем прямо, подстроено ловко. Узнать, что будет областная конференция, нетрудно. День открытия – тоже не государственная тайна. Об этом опубликовано в нашей «Рдянской правде». О вашей поездке на конференцию разнюхать было не очень сложно. Охота за вами велась тщательно и продуманно. Об этом говорят факты с железной дорогой. Было выяснено, каким поездом вы поедете, в каком вагоне и купе. Ведь вы покупали билет предварительно? Они каким-то образом об этом узнали и ловко воспользовались. Возникает вопрос: знал ли обо всем этом муж Марины Белоус? Обратите внимание, с какой быстротой Белоус пожаловался в обком. Я думаю, что он один из участников спектакля…

– Действовали уж больно открыто и нахально,– усомнился я.

– А что? Расчет правильный. Обидели рабочего человека. Честного труженика. И кто обидел? Тот, кто стоит на страже законов. Били, подлецы, в самую точку – моральное разложение. Скользкий, стыдливый вопрос.

– Мне казалось, что никто кругом не верит мне…

Авдеев покачал головой.

– Нельзя так, Захар Петрович… Ну ладно, мы не о том говорим. Итак, теперь ясно, что вы кому-то насолили. Надо узнать – кому… Поговорю со Степаном Герасимовичем, что делать дальше…

В тот же день мы с Авдеевым выехали в Рдянск.

Зарубин поддержал версию, выдвинутую Авдеевым.

– Из всей компании мы наверняка знаем двух людей,– сказал он.– Супругов Белоус. Муж отбывал наказание в колонии. Хорошо бы прощупать его через приятелей по заключению.

– И выведем на чистую воду,– оживился Авдеев.– Ведь я не просто кадровик. Как-никак, больше десяти лет был следователем.

– Не кажите гоп…– усмехнулся Зарубин.– Судя по всему, противник сильный…

…И все же возвращался я домой окрыленный. Наверное, перемена в моем настроении была так заметна, что мать не удержалась и сказала:

– Даша, погляди, Захар-то наш сияет, как солнышко. Поправилось на службе, что ли?

– Поправляется, мать.

Я очень внимательно наблюдал за Дашей. Она ничего не сказала, но не смогла сдержать вздох облегчения.

Мы улеглись спать. С приездом матери я снова был переведен в спальню. По Дашиному дыханию я понял, что она не может уснуть, как и я. Жену конечно же интересовало, что происходит на моей службе и почему я приехал из области совсем в другом настроении. Я долго ждал, спросит ли она что-нибудь или нет. Но Даша молчала.

Не выдержал я.

– Даша…

– Что, Захар?

– Почему не спрашиваешь, как дела?

– Сам расскажешь, если надо.

Я вздохнул. Дашу не переделаешь. Не стоит и пытаться.

– Понимаешь, вся эта история с женщиной подстроена специально,– сказал я после некоторой паузы.

– Как это можно положить к себе в постель мужчину, если он этого не хочет?

Я почувствовал, что она усмехается.

– Я же тебе рассказывал, как все произошло.

– И твое начальство поверило этому?

– Видишь ли, открылись такие факты, которые… Ну, короче, я пока не могу объяснить тебе полностью. Скажу только: меня хотели скомпрометировать и таким образом убрать с дороги.

– Как видно, это не составило особого труда,– сказала она.

– Неужели ты думаешь, что прокурор области стал бы на мою сторону, если бы я действительно был виноват?

Последовала некоторая пауза.

– Ладно, Захар, давай спать. Завтра вставать рано…

Вот так всегда. Если она упорствует в чем-нибудь, то всегда уходит от разговора.

– Спокойной ночи,– буркнул я.

Даша не ответила. Я знал, что она еще долго не будет спать, будет думать. Странно, посторонние люди быстрее поверили, чем жена. Да, здорово ее задела эта история…

* * *

Дней через десять я был снова вызван в Рдянск. Меня пригласил прокурор области.

– Кажется, кое-что начинает вырисовываться,– сказал Зарубин.– В результате оперативных действий работники милиции вышли на странную личность.

– Где? У нас? – вырвалось у меня.

– В Северокавказске,– ответил Степан Герасимович.– Некто Минаев. Дружок Белоуса по заключению.

– А чем они связаны сейчас?

– Пока сказать трудно. Работая на такси, Белоус несколько раз возил этого Минаева в Северокавказск.

– За что сидел Минаев?

– Хищение. Работал в потребкооперации.

– А теперь?

– В том-то и дело, что теперь он числится надомником от комбината бытового обслуживания. Чинит обувь. У человека высшее образование, закончил сельхозинститут. Зоотехник…

– Странное занятие для зоотехника.

Зарубин усмехнулся:

– Странно не только это. Минаев не умеет сапожный молоток в руках держать. Работу, которую ему выдают на дом, выполняют другие люди – сапожники-пенсионеры. Он платит им из своего кармана.

– Что же он имеет? Дырку от бублика?

– Имеет камуфляж. Инвалид третьей группы, надомник. К такому никто не сунется.

– Он действительно больной?

– Нет, конечно. Здоровенный детина. Документы об инвалидности липовые.

– Чем он занимается на самом деле?

– На этот вопрос пытаются ответить наши коллеги из Северокавказска…

Забегая вперед, скажу, что инициатором провокации против меня был этот самый Минаев, который приезжал в Рдянск к Белоусу недели за две до инцидента. Изрядная доза снотворного в наливочке, которой угощала нас Марина Петровна,– тоже идея Минаева.

Марина Белоус по фотографии не признала Минаева. Скорее всего, это была правда. Она вела себя так, словно с мужем у нее все покончено, и слышать не хотела ни о каких его приятелях и связях. Что касается других попутчиков, Клокова и Ажнова,– оба супруга полностью отрицали знакомство с ними. Может быть, Клокова они действительно видели в первый раз, но в отношении человека, выдававшего себя за инженера,– явная ложь.

Белоус-тертый калач. Разоблачить его было нелегко. У меня сложилось впечатление, что он, получив задание спровоцировать меня, не сказал жене, от кого такое задание получено. Думается, он и сам не знал, для чего это делается. Ему нужны были деньги, только деньги…

* * *

В Зорянск я вернулся вместе с Сергованцевым, который решил на месте поглубже разобраться с ходом следствия по делу Шафирова. Его интересовало, как далеко продвинулся по этому делу Глаголев.

На следующий день следователь самым подробным образом докладывал зональному прокурору о своих успехах.

– Я послал на экспертизу кое-что из вещей Шафирова, доставшихся ему по наследству. Установлено, что одно из золотых колец выполнено на ленинградской ювелирной фабрике не раньше, чем год назад. Так что оно никак не могло быть приобретено умершим дядюшкой Шафирова.

– Вы в этом убеждены?

– Да. Это кольцо на потоке,– объяснил следователь.– Образец утвержден год назад… Сейчас возвращается мода на старину. Витиеватость, ажурная отливка. То же самое в отношении женских золотых часов с крышкой, декорированной бриллиантами. Пензенский часовой завод, из серии, выпущенной восемь месяцев назад.

– Допустим, дядя оставил Шафирову немалую сумму денег, которую племянник обратил в золото…

– Возможно,– сказал Глаголев.– Но три года назад дочь Шафирова, проживающая в Феодосии, купила на свое имя дачу. В первых своих показаниях она выдвинула версию, будто бы деньги на дачу занял отец у покойного дяди. Есть даже свидетели, которые подтверждают это. Но соседи по квартире покойного дяди утверждают, что он сам ждал помощи от своего племянника. Мне удалось отыскать на почте корешки квитанций денежных переводов, которые посылал Шафиров своему дяде перед смертью. Один на десять, другой на пятнадцать рублей… Как вы думаете, имея в наличии несколько десятков тысяч, драгоценности и золото, старик будет одалживать у племянника такие ничтожные суммы?

– Бывает. Может, он маскировался?

– Не похоже. Дядюшкино наследство всего-навсего миф, ширма,– улыбнулся Глаголев, довольный своими успехами.

– Но ведь вы же сами говорили, что есть свидетели, которые…

– Которые отказались от своих прежних показаний.

– Надо возбудить дело. За лжесвидетельство.

– Я уже подготовил постановление… Итак,– продолжал Глаголев,– Шафиров имел нечестные доходы. Условия для этого благоприятные: он и продавец, и кассир, и завмаг.– Следователь развернул бумажный сверток. В нем был кавказский застольный рог внушительных размеров, отделанный желтым металлом и с такой же цепочкой.– Из вещей, обнаруженных у Шафирова при обыске,– пояснил Глаголев.– Цена двенадцать рублей.

– Ну и что? Я видел нечто подобное в наших магазинах…

– Такой вы вряд ли купите… Металлическая отделка – чистое золото.

Я взял из рук следователя застольный сосуд. На ободке оттиснуто: «Цена 12 руб.».

– Ну и ну!

– Рог выпущен на сувенирной фабрике, которая находится недалеко от Северокавказска. Кстати, эта фабрика выпускает еще полиэтиленовые сумки с изображением Аллы Пугачевой… А что вы улыбаетесь?– спросил Глаголев Сергованцева.

– В один из приездов сюда я сам купил у Шафирова такую…

После внимательного ознакомления с делом Шафирова Сергованцев предложил объединить его с делом, которое расследовалось прокуратурой Северокавказска…

…Зарубин поддержал эту идею. Согласился с ней и зампрокурора РСФСР.

По прошествии некоторого времени нам стало известно, что Минаев арестован и с ним еще восемнадцать человек.

Под вывеской сувенирной фабрики орудовала целая шайка махровых преступников. Там были обнаружены станки, которые нигде не числились и выпускали «левую» продукцию, вся прибыль от которой шла в карманы жуликов.

Выяснилось также и с рогом. Этот сувенир выпускался фабрикой с отделкой из анодированного алюминия и действительно имел продажную цену двенадцать рублей. Но какая-то часть продукции была отделана чистым золотом, что было удобно для хранения драгоценного металла и для вывоза за границу.

Сам Минаев занимался вопросами сбыта и доставки «левого» товара в торговые точки разных городов страны. Продавцы, в том числе и Шафиров, имели приличный процент от дохода.

Когда Шафиров скончался, переволновавшись во время последней ревизии, обнаружившей в его магазине две тысячи неучтенных полиэтиленовых сумок и другой «левый» товар, Минаев срочно приехал в Зо-рянск. Узнав, что следователь Глаголев намерен прекратить дело за смертью подследственного, главари шайки успокоились. Но как только они получили сведения (до сих пор не знаем через кого), что я настаиваю на дальнейшем расследовании, у преступников созрел план устранения меня с поста городского прокурора. Расчет строился на том, что человек, занявший мое место, согласится на прекращение «неперспективного» дела. Оно действительно выглядело «неперспективным» в глазах молодого, неопытного следователя.

Супруги Белоус, получившие хорошую мзду, в самом деле не знали, для чего они должны меня скомпрометировать. Так же как и два типа без определенных занятий – Клоков (подлинная фамилия) и Фатиев, выдавший себя за инженера Ажнова. Настоящий инженер и не ведал, что его фамилия используется в столь неприглядных целях.

…По моей просьбе суд прислал копию приговора по делу Минаева и других участников преступной группы. С помощью этого документа я хотел подвести черту под размолвкой с Дашей. Хотя в наших отношениях был восстановлен мир, я чувствовал: где-то в глубине души моей жены тлело недоверие. Мне не хотелось быть прощенным, я должен был быть полностью реабилитированным.

Даша ознакомилась с приговором, где черным по белому описывалась вся история провокации. И ничего не сказала. Я был удивлен. Потому что ждал от нее хоть одного слова, в котором бы чувствовалось раскаяние за поведение в трудные для меня дни. Нет же… Я ходил мрачнее тучи.

А ночью меня разбудил тихий плач жены.

– Даша, что с тобой? – испугался я.

– Захар, родной, ведь тебя могли убить.

Не знаю почему, но я рассмеялся. Хотя смешного во всей этой истории было мало. Больше поучительного. Мне был преподан урок на всю будущую жизнь. И еще: я лучше понял гуманную сущность презумпции невиновности. Что это означает, вы, наверное, уже поняли. Но на всякий случай приведу место из своего студенческого конспекта: «Презумпция невиновности означает, что гражданин считается невиновным до вынесения судом обвинительного приговора». Мне кажется, что этот принцип должен действовать не только в том случае, когда человека обвиняют в совершении преступления… И помнить о нем нужно всегда. И всем. Но особенно тем, кто стоит на страже Закона.

Примечания

1

Чайори-дерушка (цыганск.).

2

О баро девла! – О великий боже! (цыганск.).

3

Здесь и далее в этом рассказе суммы указаны в масштабах до 1961 года.

4

Из стихотворения «Восхищение» испанского поэта Жозепа Карнэ.

Content

Анатолий Безуглов

НАСЛЕДНИЦА

ЖЕРТВА

ВЗЯТКА

ЭПИЗОД ИЗ ПРАКТИКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

ВОР

СОУЧАСТНИК ПРЕСТУПЛЕНИЯ

СВАДЬБА

СТРЕЛЫ АМУРА

ГОЛУБАЯ МЕЧТА

ПРЕЗУМПЦИЯ НЕВИНОВНОСТИ

Примечания