Артуро Перес-Реверте

«Осада, или Шахматы со смертью»

Хосе Мануэлю Санчесу Рону — amicus usque ad aras.[1]

И тем, кто тщится проникнуть разумом тайны природы, весьма важно знать, притяжением ли или отталкиванием движимые, взаимодействуют друг с другом небесные тела; влекутся ли они друг к другу, побуждаемые к сему внешней силой, заключенной в какой-нибудь невидимой и тонкой материи, или же обладают некой собственной, таинственной и скрытой способностью.

Леонард Эйлер. Письма к немецкой принцессе, 1772

Может по воле богов случиться все в этом мире.

Софокл. Аянт

1

На шестнадцатом ударе привязанный к столу человек лишился чувств. Кожа на лице стала изжелта-прозрачной, голова свесилась бессильно. Свет масляной лампы со стены обозначил дорожки слез на грязных щеках, кровяную прерывистую струйку из носа. Палач на секунду замер в нерешительности, одной рукой держа кнут, а другой обирая с бровей капли пота, от которого уже насквозь вымокла его рубаха. Потом повернулся к человеку, стоявшему позади, у дверей, поднял на него виноватые собачьи глаза. Он и сам похож на сторожевого пса — крупного, хорошей злобности, но туповатого.

Человек в дверях дважды пыхнул сигарой — и раскаленный уголек разгорелся ярче, бросил красноватый отблеск на темный очерк лица.

— Опять не тот… — говорит он.

И про себя добавляет: «Свой предел всему положен». Но вслух не произносит ничего, рассудив, что все равно без толку — не в коня корм. Да, у каждого свой порог, своя точка слома, надо только знать, где она, и уметь подвести к ней. Тонкий нюанс. Угадай, когда остановиться и как. Бросишь на весы на гран больше нужного — и все к черту пошло. Псу под хвост. Зря старались. Только время потеряли. Выпалили вслепую, а настоящую цель, наверно, уже упустили. Пустые хлопоты, даром пролитый пот: этот остолоп с кнутом по-прежнему утирает его с бровей, чутко ожидая, прикажут продолжать или нет.

— Дохлый номер.

Агент глядит оторопело, непонимающе. Его зовут Кадальсо.[2] Отличное имя для человека его ремесла. Человек с сигарой в зубах отделился от дверного косяка, подошел к столу, склонился над обеспамятевшим, вгляделся — недельная щетина, короста грязи на шее, на руках и на спине, меж вспухших лиловатых рубцов. Три — явно лишние. Может, четыре. На двенадцатом ударе все стало ясно, однако следовало все же убедиться непреложно. Впрочем, в любом случае жалоб и нареканий не последует. Нищий как нищий, бродяга с перешейка. Один из того многочисленного отребья, которое войной и осадой занесло в город, как прибоем выносит на песок всякую дрянь.

— Это не он.

Кадальсо моргал, силясь уразуметь. Казалось, было видно, как новое сведение медленно пробирается по чащобам его дремучих мозгов.

— Если позволите, я бы мог…

— Сказано же тебе, болван, — это не он!

И все же, приблизившись совсем вплотную, оглядел арестанта еще раз, внимательно. Полуоткрытые глаза застыли, остекленели. Но жив. Чего-чего, а трупов Рохелио Тисон навидался во множестве, живого от покойника как-нибудь да отличит. Бродяга дышит, хоть и слабо, и на шее, набухнув от того, что голова свесилась, медленно бьется жилка. Склонясь еще ниже, комиссар принюхался: заглушая вонь немытого тела, витает парной кисловатый запах — обмочился под ударами. И еще — ледяной испарины, что пробирает человека в минуты страха: ее, стынущую сейчас на меловом обморочном лице, никогда не спутаешь со звериным смрадом, которым несет от взопревшего человека с бичом. Тисон, брезгливо сморщившись, попыхтел сигарой, обволокся целым облаком густого дыма, втянул его в ноздри, чтобы заглушить зловоние.

— Очнется — дашь ему какой-нибудь мелочи, — сказал он уже от двери. — И предупреди, чтоб не болтал: вздумает жаловаться — пусть пеняет на себя. Так дешево не отделается, освежуем, как кролика.

Бросил окурок на пол, придавил носком сапога. Взял со стула круглую шляпу с невысокой тульей, трость, серый редингот и, толкнув дверь, вышел наружу, на залитый ослепительным светом берег, вдоль которого в отдалении, за Пуэрта-де-Тьерра, распластался Кадис, белый, как паруса корабля, идущего под вынесенными далеко в море крепостными стенами.

Жужжат мухи. В этом году рано слетелись, на мертвечину. Тело лежит на прежнем месте, по ту сторону дюны, на гребне которой левантинец взвихривает песок. Стоя на коленях, меж разведенных бедер убитой возится всему свету известная тетка Перехиль, местная повитуха, а в молодые годы — проститутка из квартала Мерсед, давняя и надежная осведомительница комиссара, за которой он давеча посылал в город. Тисон больше доверяет ей и собственному природному чутью, чем безграмотному, продажному, вечно пьяному коновалу, которого полиции положено привлекать себе в помощь в подобных делах. А их за последние три месяца было уже два. Или четыре, если считать трактирщицу, зарезанную мужем, и хозяйку пансиона, которую из ревности убил студент-постоялец. Только зачем же их считать: это дела совсем другого рода, ясные с самого начала бытовые преступления, совершенные, что называется, в состоянии умоисступления, когда человек себя не помнит. Не то с этими девушками. Совсем другая история. Особенная. Ни на что не похожая и довольно жуткая.

— Нет, — говорит тетушка Перехиль, по нависшей тени догадавшись, что у нее за спиной появился Тисон. — Нетронутая. Чиста и непорочна, какой мама родила.

Комиссар вглядывается в лицо погибшей — кляп во рту, спутанные, растрепанные волосы забиты песком. На вид лет четырнадцать или пятнадцать, тощеватая, худосочная. На утреннем солнцепеке кожа почернела и уже немного вздулась, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что представляет собой ее спина, рассеченная кнутом до костей — вон они белеют меж сгустков запекшейся крови и волокон разорванных мышц.

— В точности как в прошлый раз, — заметила Перехиль.

Она одернула на убитой задранную юбку и поднялась, отряхивая налипший песок. Потом подобрала валяющуюся рядом шаль, накрыла истерзанную спину, согнав целый рой обсевших ее мух. Шалька — из тонкой и редкой шерстяной ткани, дешевенькая, как и вся прочая одежда девушки, которую, кстати, уже опознали: это служанка с постоялого двора, что на полпути от Пуэрта-де-Тьерра к Кортадуре. Вчера днем еще засветло вышла оттуда и направилась в город — проведать больную мать.

— А что ваш бродяга, сеньор комиссар?

В ответ Тисон только пожимает плечами. Тетушка Перехиль — крупная, рослая, мужеподобная, на славу вытрепана не столько числом прожитых лет, сколько тяжкой жизнью. Зубы во рту наперечет. Полуседые корни крашеных сальных волос, выбившихся из-под черной косынки. Целая гирлянда ладанок и медальонов на шее, длинные четки на поясе.

— Опять не то?.. А орал так, будто это он был.

Под суровым взглядом комиссара она осеклась, отвела глаза.

— Помалкивай, а? Пока сама не заорала.

Повитуха уже сообразила, что лучше прикусить язык слишком давно уж она знакома с Тисоном, чтобы не понимать, когда он не склонен откровенничать. Вот как сейчас, к примеру.

— Извиняйте, дон Рохелио. Это я так, в шутку…

— С мамашей своей шутить будешь, когда в аду свидитесь. — Тисон двумя пальцами выудил из жилетного кармана серебряный дуро[3] и швырнул его повитухе. — Проваливай.

Комиссар в бессчетный раз за сегодняшний день огляделся по сторонам. Ветер давно уже занес песком следы, оставленные накануне. А с чем не справился ветер, затоптали люди: с той минуты, как погонщик мулов обнаружил труп и дал знать на ближайшую венту, народу здесь перебывала уйма. Тисон довольно долго сидел в неподвижности, тщательно перебирая в голове, не укрылось ли что от его внимания, но наконец сдался и махнул рукой. И все же, углядев широкую борозду на одном из склонов дюны, поросшем низким кустарником, поднялся, подошел поближе и вот теперь сидит перед ней на корточках, разглядывая вблизи. На миг возникает ощущение, что это все уже было с ним, что он уже видел однажды, как сидит здесь, всматривается в следы на песке. Голова тем не менее отказывается отчетливо воспроизводить это воспоминание. Может быть, это всего лишь один из тех редких снов, которые по пробуждении кажутся неотличимыми от действительности, или еще какая-то невесть откуда взявшаяся и необъяснимая уверенность, что происходящее с тобой сейчас уже происходило когда-то. Так или иначе, но комиссар выпрямляется, не придя ни к какому определенному выводу — ни по поводу своих ощущений, ни относительно этого следа: такую борозду мог оставить ветер или животное. Но могли, конечно, и те, кто волок тело по песку.

Когда на обратном пути он поравнялся с трупом, ветер, гонявший песок по гребню дюны, взметнул юбку, открыл ногу до самого колена. Тисон к сантиментам не склонен. Суровое ремесло в сочетании с угловатым и неподатливым характером давно уже приучили его видеть в мертвом теле всего лишь кусок мяса, гниющий что на солнце, что в тени. Не более чем объект расследования, сулящего неизбежную мороку, бумажную канитель, выволочки от начальства. И вид трупа давно уж не смущает душевный покой комиссара Рохелио Тисона Пеньяско, который из пятидесяти трех лет, прожитых на свете, тридцать два года несет полицейскую службу, мотаясь по улицам, как старый бродячий пес. Но на этот раз даже он, человек загрубелый, ко всему привычный, не смог перебороть какую-то смутную неловкость. И потому кончиком трости вернул подол на место и присыпал сверху пригоршней песку, чтобы снова не задрался. И тут вдруг заметил, как блеснул под ногами наполовину втоптанный в песок металлический предмет, по форме похожий на штопор. Наклонился, подобрал его, взвесил на ладони и убедился, что это осколок французской бомбы. Их при разрыве разносит во все стороны. Ими засыпан весь Кадис. А этот, без сомнения, прилетел сюда с венты Хромого, из патио, куда совсем недавно угодила одна такая.

Отшвырнув осколок, комиссар зашагал к выбеленной стене венты, на почтительном расстоянии от которой удерживали кучку любопытствующих двое солдат и капрал, по просьбе Тисона еще утром присланные сюда караульным начальником из Сан-Хосе: пара военных мундиров сумеет внушить больше уважения зевакам. Вот они толпятся — лакеи и горничные из окрестных гостиниц, погонщики мулов, кучера шарабанов и почтовых карет вместе со своими пассажирами, какой-то рыбак, местные женщины и ребятишки. Впереди — сам Пако Хромой, напыжась в сознании двойного превосходства над всеми, ибо и заведение это принадлежит ему, и о том, что обнаружен труп девушки, власти оповестил тоже он.

— Говорят, будто не того схватили, — обратился хозяин к подошедшему Тисону.

— Правильно говорят.

Нищий давно уже бродил по округе, так что хозяева постоялых дворов дружно указали на него, едва лишь нашли убитую. Пако Хромой самолично выпалил по нему из охотничьего ружья, задержал до прихода полиции да еще и не допустил расправы — нищий получил лишь несколько оплеух и зуботычин. Горькое разочарование читается теперь на лицах у всех, а пуще всего — на лицах мальчишек не в кого больше швырять камнями, которые понапрасну оттягивают им карманы.

— Это точно, сеньор комиссар?

Тисон, не снизойдя до ответа, в задумчивости разглядывает стену там, куда угодила французская бомба.

— Скажи-ка мне, дружок, когда это произошло?

Пако — большие пальцы за кушаком — стоит с ним рядом, всем своим видом являя почтение и предупредительность. Он давно знаком с комиссаром и знает, что обращение «дружок» ничего не значит, а прозвучи оно в ответ из собственных его уст — беды не оберешься. Надо сказать, кстати, что хромотой страдал не он, а дед его, но в Кадисе клички переходят по наследству верней, чем деньги. И клички, и профессии. У Хромого — славное прошлое моряка и контрабандиста, о чем известно всем, не исключая и Тисона. Комиссар знает, что подвал венты битком набит товарами с Гибралтара и что по ночам, когда море спокойно, а ветер умеренный, прибрежный пейзаж оживляют силуэты баркасов и быстрые тени, снующие взад-вперед с тюками и ящиками. Порою грузят даже скотину. Впрочем, пока Хромой будет исправно и сколько положено платить таможенным, военным и полицейским — опять же не исключая Тисона — за то, чтоб смотрели в другую сторону, все, что происходит на этом берегу, никому не доставит неприятностей. Совсем другое будет дело, если Пако начнет мудрить, занесется, пренебрежет своими обязательствами или по примеру кое-кого в городе и за пределами его начнет возить контрабанду неприятелю. Но не пойман — не вор. И в конце концов, война войной, осада осадой, но от замка Сан-Себастьян до моста Суасо по-прежнему действует старинное правило: живи и жить давай другим. Это касается и французов, которые уже довольно давно ослабили натиск и ограничиваются тем лишь, что постреливают издали, как бы по обязанности.

— Вчера утром, часов около восьми, — отвечает Пако, указывая на восточную часть бухты. — Палили вроде бы оттуда, с батареи на Кабесуэле. Жена как раз белье развешивала, увидала вспышку. Потом грохнуло, а чуточку погодя рвануло вон там.

— Ущерб велик?

— Да нет, какой там ущерб: кусок стены разнесло, в птичник попало, нескольких кур убило… Но перепугались сильно, что говорить. Жена так и сомлела. Шагов бы на тридцать поближе — и быть мне вдовцом.

Тисон, ковыряя ногтем в зубах — в левом углу рта посверкивала золотая коронка, — смотрел меж тем на полоску воды шириной в этом месте примерно в милю: от занятого французами материка она отделяет перешеек, который вместе с городом Кадисом образует полуостров, одним боком обращенный к побережью Атлантики, а другим — к бухте, к порту и к плавням Исла-де-Леона.

Задувавший левантинец делал воздух прозрачным и чистым, и можно было невооруженным глазом рассмотреть неприятельские укрепления на мысе Трокадеро: справа — Форт-Луис, слева — полуразрушенные стены Матагорды, а несколько выше и позади — батарею Кабесуэлы.

— А еще бомбы долетали оттуда?

Хромой покачал головой. Показал на перешеек, тянущийся по обе стороны от его венты:

— Рвались вон там, возле Агуады, а особенно много — в Пунталесе: падает день и ночь, тамошние боятся нос высунуть, живут как кроты… А здесь — впервые.

Тисон рассеянно кивает. И продолжает вглядываться в позиции французов сощуренными глазами, потому что солнце, отблескивая на белой стене, на морской глади и на дюнах, слепит нещадно. Он прикидывает траекторию и сравнивает ее с другими. Как это его раньше не осенило? Впрочем, в военном деле, а тем паче — в баллистике, он разбирается слабо да и не убежден, что догадка его верна. Наитие, смутное прозрение. Особого рода беспокойство, ни на что не похожая тревога, которая перемешивается с уверенностью в том, что так ли, иначе, но все это он уже проживал когда-то. Словно бы на игральной доске города кто-то сделал ход, а Тисон этого вовремя не заметил. Две пешки, считая сегодняшнюю. Две съеденные пешки. Две девушки.

Да, тут может быть взаимосвязь, заключает он. Ему самому, бывало, случалось за столиком кофейни Коррео придумывать еще и не такие комбинации. Придумывать, а потом или сразу воплощать их, или исподволь подводить к ним противника. Молниеносные озарения. Внезапная вспышка постижения. Неторопливое перемещение фигур, безмятежное спокойствие дебюта, и вот — после неожиданного хода конем, слоном или даже пешкой — возникает Угроза во всей ее Очевидности, и у подножья дюны ветер заносит песком труп. И, осеняя все это черной тенью, сверху парит смутное воспоминание о чем-то уже однажды виденном или пережитом, и перед глазами у тебя — ты сам: будто уже стоял когда-то на коленях перед оставленными следами и раздумывал над ними. Ах, если бы только удалось вспомнить, сказал себе Тисон, этого было бы довольно. Неожиданно он понял, что надо немедля, безотлагательно вновь выйти за городские стены и провести розыск. Рокироваться, не прекращая размышлений. Но сначала вернуться, ни слова не говоря, к телу девушки, нашарить в песке закрученный спиралью металлический осколок и спрятать его в карман.

В это самое время в трех четвертях лиги[4] к востоку от венты Хромого небритый и заспанный капитан Симон Дефоссё, прикомандированный к штабу артиллерии 2-й дивизии Первого корпуса императорской армии, чертыхаясь сквозь зубы, пронумеровал и подшил к делу письмо, только что доставленное с Севильского литейного двора. Полковник Фроншар, начальник заводской военной инспекции, сообщает, что установлена причина дефектов, обнаруженных в трех 9-дюймовых гаубицах, которые предназначены для войск, осаждающих Кадис. И причина эта — саботаж: была умышленно нарушена технология литья, отчего и возникло то, что на языке металлургов называется раковиной. Стволы дают трещины уже после первых выстрелов. Четыре дня назад, как только Фроншар установил, в чем дело, двоих рабочих и мастера — все трое испанцы — расстреляли, но капитану Дефоссё от этого не легче. На пушки, ныне признанные негодными, он возлагал немалые надежды. И не только возлагал, но и разделял их с маршалом Виктором и другим начальством, которое наверняка будет по-прежнему требовать, чтобы он решил задачу — а задача эта ему теперь не по плечу.

— Капрал!

— Я!

— Передайте лейтенанту Бертольди — я буду наверху, на вышке.

Откинув старое одеяло, заменяющее дверь, капитан вышел наружу, забрался по приставной деревянной лестнице на самый верх наблюдательной вышки и уставился через бойницу на далекий город. Он стоял под солнцем с непокрытой головой, заложив руки за спину, под фалды мундира — темно-синего, с красными отворотами и обшлагами. Совсем не случайно наблюдательный пункт, оборудованный несколькими мощными подзорными трубами и современнейшим микрометром Рошона с двойной окулярной призмой из горного хрусталя, находится именно здесь, на небольшом возвышении между артиллерийским фортом в Кабесуэле и батареей в Трокадеро. Капитан лично выбрал его после тщательного изучения местности. Отсюда — как на ладони весь Кадис и бухта до самого Исла-де-Леона, а в трубу можно разглядеть и мост Суасо, и Чикланскую дорогу. В определенном смысле это его владения. Теоретически, по крайней мере: земли и воды отданы под его юрисдикцию по прихоти богов войны и приказу императора. И на этом пространстве коса маршальской власти может порой наткнуться на камень его воли. На поле этой брани не сидят в окопах, не совершают контрмаршей и обходных маневров, не бросаются в штыковые атаки — здесь воюют расчетами, сделанными на клочках бумаги, параболами, траекториями, углами и математическими формулами. А еще один из многих парадоксов сложной войны, которая идет в Испании, заключается в том, что здесь, в кадисской бухте, безвестному артиллерийскому капитану поручено вести эту совершенно особенную битву, где процентное соотношение компонентов в одном фунте порохового заряда или скорость воспламенения стопина[5] значат больше, чем отвага десяти полков.

С суши противник неуязвим. Насколько известно Симону Дефоссё, никто пока что не осмелился сказать об этом императору прямо и открыто, однако дело обстоит именно так. Город соединен с материком лишь узкой перемычкой из песка и камня, протянувшейся почти на две лиги. Мало того, защитники Кадиса перекрыли этот единственный путь несколькими оборонительными сооружениями, перегородили его артиллерийскими батареями, толково расположили на флангах опорные пункты в дополнение к двум мощным фортам — в Пуэрта-де-Тьерра, где и начинается собственно город и где сейчас сосредоточено полтораста орудий, и в расположенной посреди перешейка Кортадуре, где работы еще идут полным ходом. В самой точке примыкания к материку находится Исла-де-Леон, защищенный соляными копями и каналами. К этому следует прибавить еще британские и испанские военные корабли на рейде и маломерные канонерские лодки, курсирующие вдоль побережья и в узких каналах. Короче говоря, для противодействия французам сосредоточены такие силы и средства, что атака с суши была бы для Бонапартовых войск чистейшим самоубийством, отчего они и ограничиваются позиционной войной по всей линии фронта и ждут — то ли благоприятного момента, то ли изменения ситуации на Полуострове в целом. Тем временем отдан приказ держать Кадис в плотной осаде, усиливая бомбардировки военных и гражданских объектов, причем те, кто приказ этот отдал, — французское командование и правительство короля Жозефа — иллюзий насчет действенности избранной ими тактики, надо сказать, не питают. Блокировать Кадис с моря невозможно, и, значит, главные ворота — порт — остаются открыты. Французские артиллеристы бессильны помешать проходу кораблей под разными флагами, и город продолжает торговать не только с мятежными испанскими провинциями, а и с целым светом, отчего возникает печальное противоречие: осажденные снабжаются лучше, нежели осаждающие.

Впрочем, для капитана Дефоссё все это если не безразлично, то, скажем так, особого значения не имеет. Чем кончится осада Кадиса, как вообще пойдут дальше боевые действия в Испании — все это на душевных его весах не перетянет самого дела, которым он тут занят. Дела, которое требует целиком всех его дарований вкупе с воображением. Симон Дефоссё на военной службе сравнительно недавно — прежде он преподавал физику в артиллерийской школе в Меце — и теперь, сменив партикулярное платье на капитанский мундир, видит свое предназначение в том, чтобы применить на практике науку, которой посвятил всю жизнь. Мое оружие, любит повторять он, — таблицы поправок, мой порох — тригонометрия. И город, и прилегающее к нему пространство — не военный объект, но техническая задача. Вслух капитан этого, разумеется, не говорит, ибо за такие слова недолго и под трибунал, но мыслит именно в этом ключе. Лично он, капитан Дефоссё, ведет войну не со взбунтовавшимися испанцами, но — с баллистическими проблемами, и враги для него — не мятежники, но препоны, чинимые ему законом всемирного тяготения, силой трения, упругостью текучей среды, температурой воздуха, начальной скоростью перемещаемого в пространстве предмета — в данном случае бомбы — и параболической траекторией, по которой летит он, прежде чем попасть — или не попасть — в требуемую точку. Дня два назад, во исполнение — до крайности неохотное — приказа, которые, как известно, не обсуждают, он объяснял все это французско-испанской комиссии, явившейся из Мадрида проверить, как организована осада.

Он и сейчас улыбается не без злорадства, вспоминая их визит. Комиссию, которая прибыла в гражданских экипажах из Пуэрто-де-Санта-Мария, сильно растрясло по дороге, протянувшейся вдоль реки Сан-Педро: четверо испанцев и двое французов устали, проголодались, мечтали поскорее отделаться от своего поручения и опасались, как бы противник в качестве «добро пожаловать!» не приветствовал их орудийным выстрелом из форта Пунталес. Выгрузились из экипажей, стали отряхивать от пыли свои треуголки, шляпы, сюртуки, боязливо озираясь по сторонам и стараясь — без особенного, впрочем, успеха — сохранять бестрепетную невозмутимость. Испанцы занимали какие-то посты в правительстве короля Жозефа; что же до французов, то один был не слишком важной шишкой при дворе, а второй, по фамилии Орсини, — эскадронный командир и адъютант маршала Виктора — выступал в роли гида. Он-то и попросил вкратце обрисовать положение. С тем, чтобы эти господа сами осознали, сколь важна роль артиллерии при осаде, и могли бы доложить в Мадриде, что для успеха дела ни в коем случае не следует торопиться. «Ки ва пьяно, ва лонтано. — Орсини был корсиканец и большой балагур — Ки ва форте, ва а ла морте».[6] И тому прочее. Симон Дефоссё, получив такое предложение, ухватился за него. Проблема в том, господа, начал объяснения проснувшийся в нем преподаватель физики, что брошенный, предположим, камень, если бы на него не действовал закон всемирного тяготения, полетел бы по прямой. Однако закон действует. И потому, когда газы, образующиеся при воспламенении порохового заряда, выталкивают из орудийного ствола снаряд, он летит по криволинейной траектории — по параболе, образуемой горизонтальным движением с постоянной скоростью, сообщенной ему в момент первоначального ускорения, и движением вертикальным, то есть свободным падением, скорость которого прямо пропорциональна времени пребывания в воздухе. Дефоссё спросил, следят ли за его мыслью, хоть и было очевидно, что следить-то следят, но понимают ее с большим трудом, а когда увидел, что члены комиссии закивали, решил прибавить жару. Ибо проблема, господа, в том, что камень надо пустить с такой силой, чтобы дальность полета была максимальной, а время, в течение которого этот камень будет находиться в воздухе, — минимальным. Но хочу обратить ваше внимание, господа, на то обстоятельство, что мыто бросаем не камень, но бомбу с зажженным фитилем, рассчитанным на определенный срок горения, по истечении которого и вне зависимости от того, достигнута цель или нет, происходит разрыв. Помимо этих сложностей существует еще сопротивление воздуха, отклонение из-за ветра, вертикальные оси, закон свободного падения и еще многое другое… Он вновь осведомился, следят ли за его мыслью, и с удовлетворением убедился, что никто уже ни за чем не следит.

— Ну вот, теперь вы в курсе дела, а дело обстоит примерно так.

— Но мы хотим понять: попадают бомбы в Кадис или нет? — осведомился один из испанцев, выражая общие чаяния.

— Вот этим-то мы как раз и заняты, господа, — сказал капитан, скосив глаз на Орсини, который смотрел на извлеченные из жилетного кармана часы. — Эту задачу мы и стараемся решить в меру наших скудных сил.

И сейчас, приникнув к визиру микрометра, капитан артиллерии разглядывает стены Кадиса, сверкающего белизной посреди сине-зеленых вод бухты. «Как красавица, что манит близостью и дразнит недоступностью», — сказал бы на его месте человек, склонный, в отличие от Симона Дефоссё, к поэтическим красотам. На самом деле французские бомбы хоть и достигают неприятельских позиций и самого Кадиса, но — уже на излете и довольно часто даже не разрываются. Ни теоретические выкладки капитана, ни усердие и грамотность многоопытных императорских канониров покуда не смогли послать бомбу дальше чем на 2250 туазов,[7] то есть ровно до восточной крепостной стены и примыкающего к ней квартала. И увеличить дистанцию выстрела не удается никакими силами. Помимо того, большая часть бомб не взрывается: за двадцать пять секунд, проходящих от выстрела до предполагаемого разрыва, запал гаснет. И ускользающее техническое решение не дает Дефоссё покоя, лишает сна, заставляет ночами напролет при свечке корпеть над расчетами, а днем вязнуть в кошмаре логарифмов, исполняя греющий душу замысел — создать такую бомбу, чтобы запал ее горел дольше сорока пяти секунд, а она сама летела на 3000 туазов. На стену, рядом с картами, диаграммами, таблицами поправок, листками расчетов, капитан прикрепил план Кадиса, где красными точками отмечены места разрывов, а черными — те, куда бомбы упали бесполезными чугунными шарами. И красных кружочков прискорбно мало, не говоря уж о том, что находятся они все, как, впрочем, и черные, исключительно в восточной части Кадиса.

— Жду ваших распоряжений, мой капитан.

Это на площадке наблюдательного пункта появился лейтенант Бертольди. Капитан, который смотрел в визир и подкручивал медное колесико, замеряя высоту колоколен Кармен и дистанцию до них, переводит взгляд на своего субалтерна.

— Неприятные вести из Севильи… При отливке девятидюймовых мортир кто-то добавлял в формы олова.

Бертольди морщит нос. Это маленький толстенький итальянец с белокурыми бачками, обрамляющими чрезвычайно живое и веселое лицо. Уроженец Пьемонта, пятый год на службе в артиллерии императора Наполеона. В войсках, которые осаждают Кадис, звучит не только французская речь: здесь итальянцы, поляки, немцы, не говоря уж о вспомогательных частях, набранных из испанцев, присягнувших королю Жозефу.

— Случайность или саботаж?

— Полковник Фроншар пишет — саботаж. Но вы ведь знаете его… Мне, по правде говоря, не верится.

От беглой улыбки, промелькнувшей по лицу Бертольди, оно становится по-юношески милым. Симон Дефоссё привязан к своему помощнику, хоть тот и увлекается чрезмерно хересом и припортовыми сеньоритами. Они служат вместе уже год с тех пор, как после байленской[8] катастрофы пересекли Пиренеи. Порою, когда Бертольди перебирает лишнего, он даже сбивается по рассеянности на дружеское «ты», и капитан не взыскивает с него за это.

— Да и мне тоже. Испанского содиректора литейного двора полковника Санчеса близко не подпускают к печам. За всем следит лично Фроншар.

— Тем не менее он поторопился снять с себя ответственность. В понедельник приказал расстрелять троих рабочих.

Бертольди, улыбаясь еще шире, делает такое движение, словно что-то отбрасывает от себя:

— Концы в воду.

— Именно так, — едко соглашается Дефоссё. — А мы остались без мортир.

— Полегче, полегче! У нас еще есть «Фанфан», — воздев указательный палец, говорит Бертольди.

— Есть. Но этого недостаточно.

Капитан во время этого диалога смотрит через боковую бойницу на ближний редут, защищенный от неприятельского огня турами и мешками с землей: там, вознеся жерло к небу под углом в 45 градусов, стоит укрытый парусиновым чехлом огромный бронзовый цилиндр, фамильярно называемый «Фанфан». Этим именем Бертольди окрестил, окропив мансанильей, опытный образец 10-дюймовой гаубицы Вильянтруа-Рюти, способной доставлять 80-фунтовые бомбы к восточным стенам Кадиса, но пока — ни на туаз дальше. Да и то — при благоприятном ветре. А если встречный — ядра только рыбу в бухте распугивают. Все расчеты, проведенные на испытаниях «Фанфана», должны быть учтены при отливке мортир в Севилье. Но убедиться в этом сейчас — по крайней мере, в течение известного времени — нет никакой возможности.

— Будем уповать на него, — покорствуя судьбе, говорит Бертольди.

— Да я уповаю, — качает головой Дефоссё. — Но «Фанфан» имеет свой предел. Да и я тоже.

Дефоссё, встретившись с ним взглядом, знает: лейтенант рассматривает его осунувшееся лицо, синяки под глазами. Густая щетина на подбородке тоже, надо полагать, мало способствует бравому виду.

— Вам бы надо побольше спать.

— А вам, — смягчая свой суровый тон, Дефоссё усмехается, как сообщник, — поменьше пить. И ревностней исполнять свои прямые обязанностям.

— Да-да, мой капитан, я понимаю… Собираетесь сказаться нездоровым, а честь собачиться с полковником Фроншаром предоставите мне… Только заявляю вам наперед — я лучше перебегу к неприятелю. То есть переплыву. Тем более что в Кадисе житье посытнее, чем у нас.

— А я тебя расстреляю, Бертольди. Своей рукой. И потом еще на могилке спляшу.

В глубине души Дефоссё знает, что севильская неудача не сильно меняет дело. За время, проведенное под стенами Кадиса, капитан успел убедиться: особые условия осады не позволяют должным образом использовать ни полевые орудия, ни гаубицы. Изучив схожие случаи — вот, например, осаду Гибралтара в 1782 году, — он принялся горячо ратовать за введение самых крупных калибров, то есть за применение мортир, но никто из начальства этой идеей не проникся. А тот единственный человек, которого ему удалось склонить на свою сторону, — командующий артиллерией генерал Александр Юро, барон де Сенармон, — поддержать его уже не может. Отличившийся в сражениях при Маренго, Фридланде и Сомосьерре генерал был чересчур самоуверен, испанцев — не отличаясь, впрочем, в этом отношении от всех французов — иначе как шпаной не называл и в грош не ставил. Это его и погубило: инспектируя батарею Вильятте, расположенную со стороны Чикланы напротив Исла-де-Леона, он пожелал лично опробовать новые лафеты. Появившись на редуте в сопровождении полковника Дежермона, батарейного командира капитана Пиндонелля и Дефоссё, он приказал всем шести орудиям начать обстрел испанских позиций в Гальинерасе, а на возражения Пиндонелля, принявшегося доказывать, что неприятель в этом месте хорошо укрепился, пристрелялся и немедля даст ответный залп, — снял шляпу и заявил, что именно ею поймает каждую гранату, что прилетит с той стороны.

— Так что отставить пререкания и открыть огонь.

Пиндонеллю ничего не оставалось, как подчиниться и отдать команду. И очень скоро выяснилось, что генерал Юро, пусть и всего на несколько дюймов, ошибся в своих расчетах со шляпой: первая же испанская бомба, разорвавшись как раз между ним, Пиндонеллем и Дежермоном, положила всех троих на месте. Дефоссё спасся чудом и потому лишь, что по малой нужде отошел в сторонку, за туры с землей — они-то и приняли на себя осколки. Вместе с бароном де Сенармоном, как и остальные преданным земле возле скита Санта-Ана, похоронена оказалась и надежда капитана Дефоссё на применение под Кадисом тяжелых мортир. Впрочем, одно то, что он имеет возможность горевать об этом, должно служить ему утешением — и немалым.

— Голубь, — сказал Бертольди.

Дефоссё повел глазами по небу в том направлении, куда показывал его помощник. Да, так и есть. Со стороны Кадиса по прямой летел голубь: вот он пересек бухту, прошел высоко над неприметной голубятней, стоявшей возле казармы артиллеристов, и скрылся где-то за Пуэрто-Реалем.

— Не наш.

Офицеры переглянулись, и лейтенант с понимающей улыбкой тотчас отвел глаза. Бертольди — единственный, с кем Дефоссё делится профессиональными секретами. И один из них — в том, что без почтовых голубей невозможно было бы ставить на плане Кадиса черные и красные кружочки.

Корабли на картинах по стенам, корабли в стеклянных витринках — целый флот, кажется, собрался в сумраке маленького, обставленного красным деревом кабинета вокруг женщины, которая пишет за своим рабочим столом в прямоугольном пятне света — узкий солнечный луч проникает сквозь неплотно задернутые шторы. Женщину зовут Лолита Пальма, ей тридцать два года — к этому возрасту любая мало-мальски здравомыслящая жительница Кадиса уже расстается со всякой надеждой выйти замуж. Так или иначе, но брак уже довольно давно не владеет ее помыслами целиком — да и частично тоже. Занимает ее совсем иное. Например, в котором часу начнется прилив. Или где сейчас рыщет французский корсар, уже не раз замеченный между Ротой и бухтой Санлукар. То и другое связано с прибытием долгожданного корабля, за которым стоящий на террасе доверенный слуга наблюдает в телескоп с той минуты, как с башни Тавира оповестили, что некое судно приближается с запада на всех парусах и в двух милях к югу от Роты разворачивается для входа в бухту. Дай бог, чтобы это оказался «Марк Брут» и эта 280-тонная четырехпушечная бригантина с грузом кофе, какао, кошенили и прочего товара на общую сумму 15 300 песо вернулась наконец, пусть и с двухнедельным опозданием, из Веракруса и Гаваны и была вычеркнута из особой, лишающей арматоров сна и покоя ведомости, где все торговые суда, приписанные к порту Кадиса и не прибывшие к сроку, значатся в одном из четырех ее разрядов: «запаздывает», «сведений не имеется», «пропал без вести», «затонул». Иногда запись в одной из последних двух граф сопровождается комментарием окончательным и беспощадным: «со всем экипажем».

Лолита Пальма, склонившись над листом почтовой бумаги, пишет письмо по-английски, иногда останавливаясь и сверяясь с цифрами, значащимися на той или иной странице толстого справочника валют, мер и весов, что лежит на столе рядом с чернильницей, остро очинёнными перьями в серебряном стаканчике, песочницей, палочкой сургуча. Кожаный, еще отцовский бювар украшен монограммой «ТП» — Томас Пальма, а вверху листа стоит фирменный гриф «Компании Пальма и сыновья», основанной и зарегистрированной еще в 1754 году. Письмо будет отправлено в Североамериканские Штаты и сообщит о перебоях с поставками — 1210 фанег[9] муки, отправленные из Балтимора в трюмах шхуны «Нуэва Соледад», прибыли в Кадис лишь неделю назад, то есть с полуторамесячной задержкой. Мука, перегруженная на другие суда, сейчас уже плывет к берегам Валенсии и Мурсии, где из-за нехватки продовольствия будет на вес золота.

Среди кораблей, что украшают кабинет, нет безымянных, и Лолита Пальма знает их все: одни — проданные, разобранные или затонувшие задолго до ее рождения — только понаслышке; на палубу других она поднималась еще девочкой вместе с братьями, видела, как, распустив паруса, они входили в бухту или отправлялись в плаванье, слышала, как в семейных разговорах беспрестанно упоминались их звучные, иногда загадочные названия — «Бирроньо», «Белла Мерседес», «Амор де Дьос»: этот запаздывает прибытием, того сильно потрепало штормом, третий между Азорами и Сан-Висенте нарвался на корсаров. И все это сопровождалось перечислением портов и товаров: медь из Веракруса, табак из Филадельфии, кожи из Монтевидео, хлопок из Ла-Гуайры… Диковинные имена заморских стран и далеких городов были так же привычны в этом доме, как названия кадисских улиц соборов или проспектов — Калье-Нуэва, Сан-Франсиско, Аламеда. Коммерческая корреспонденция, фактуры, накладные и расписки грузополучателей, складываясь в толстые папки, заполняли главное хранилище, расположенное в полуподвале, рядом со складом. Сколько помнит себя Лолита Пальма, в именах кораблей, в названиях портов всегда звучали надежда или тревога. Ей ли не знать, что от этих кораблей, от того, будет ли сопутствовать их плаванью удача, как поведут они себя в штормах и штилях, насколько отважно и умело будут отражать их команды бесчисленные опасности на море и на суше, зависит благополучие вот уже третьего поколения ее семьи. Тем более что один из кораблей был назван в ее честь и носил имя «Ховен Долорес».[10] Теперь уже не носит. Но судьба ему все же выпала счастливая: верой и правдой, с доходом и прибылью отслужив сперва британскому торговцу углем, а потом — семейству Пальма, благополучно избежав и ярости ураганов, и алчности пиратов, каперов или неприятеля, не принеся скорбной вести о гибели отца или мужа в семью ни единого из членов своих экипажей, которых на своем морском веку сменил немало, он безмятежно доживает его теперь, без имени и флага, на свалке кораблей в Карраке.

Стоящие сбоку от дверей английские часы-барометр в ореховом футляре глуховатым баском отбили три удара, и почти немедля звонче и серебристей отозвались им по всему дому другие. Лолита Пальма, дописав письмо, посыпала песком последние строки, дождалась, когда высохнут чернила. Потом, сложив вчетверо и разрезным ножом загладив по сгибам лист белой плотной бумаги — валенсианской, высшего качества, — написала на лицевой стороне адрес, капнула растопленным сургучом, осторожно вдавила печать. Неторопливо и очень тщательно — как и все, что она делает. Потом отложила письмо на деревянный, отделанный китовой костью поднос, поднялась со стула, прошуршав китайским набивным шелком домашнего халата с Филиппин — темного, длиной до пят, до атласных туфелек, — наступив при этом на свежий номер «Диарио Меркантиль», оброненный на чикланский ковер-циновку, который покрывает пол. Подобрала газету, положила ее на столик в кипу других — «Редактор Хенераль», «Эль Консисо» и еще одну иностранную, английскую или португальскую, за какое-то давнее число.

Слышно, как внизу, в патио, распевает молоденькая служанка — таскает воду из колодца с мраморной закраиной, поливает герани и папоротник. Приятный голос. Песенка — в Кадисе сейчас в большой моде эти куплеты, повествующие о любви маркизы к патриоту-контрабандисту, — звучит ясней и отчетливей, когда Лолита Пальма покидает свой кабинет, проходит по застекленной галерее второго этажа и по беломраморной лестнице поднимается на плоскую крышу. Контраст с царящим внутри дома полумраком поистине разителен: послеполуденное солнце ослепительно играет на выбеленных известкой стенах, калит керамические плиты пола, а вокруг исполинским хлопотливым ульем раскинулся, глубоко вдвинувшись в море, белый город. Дверь, ведущая в угловую башню, открыта, и Лолита Пальма, поднявшись по деревянным ступеням еще одной, на этот раз винтовой лестницы, оказывается на самом верху — на смотровой вышке, какие имеются во многих кадисских домах, ибо жизнь их хозяев — арматоров, купцов, комиссионеров — неразрывно связана с портом и морской торговлей. Отсюда можно заметить приближающиеся к гавани суда, а еще через некоторое время — даже рассмотреть в подзорную трубу, что за флажные сигналы подняты на реях: капитаны своим личным кодом уведомляют владельцев судна или груза, как проходило плавание, что лежит в трюмах. В городе, который, подобно Кадису живет торговлей, в городе у моря, и в мирные дни, и во время войны остающегося столбовой дорогой, главным, если не единственным источником снабжения, в городе, где по внезапной прихоти судьбы, по стечению обстоятельств делаются или теряются целые состояния и можно в полчаса разориться или, напротив, разбогатеть, если всего лишь узнать, кому принадлежит возвращающийся корабль, и что он возвещает своими сигналами.

— Нет, вроде бы не «Марк Брут», — говорит наблюдатель.

Это старый Сантос, который служит в доме с незапамятных времен, начав еще при дедушке Энрико, и на одном из его кораблей проплавал девять лет матросом. Правая рука у него искалечена, но глаза сохранили прежнюю зоркость прирожденного моряка, способного определить капитана по одной лишь манере брасопить рей, когда корабль лавирует, огибая отмели Пуэркаса. Лолита Пальма принимает из рук слуги длиннотелую подзорную трубу из золотисто-желтой меди — отличную английскую «Дикси», опирает ее на подоконник, следя за сближающимися кораблями: один, поставив все паруса, ловит свежий вест в правый борт, чтобы прибавить ходу и успеть прорваться в гавань, прежде чем другой выскочит ему наперерез.

— Корсарская фелюга? — спрашивает Лолита Пальма, показывая на преследователя.

Сантос кивает, козырьком приставив к глазам покалеченную руку — на кисти не хватает мизинца и безымянного. На запястье рядом с давним шрамом смутно виднеется выцветшая от солнца и лет татуировка.

— Да, французы заметили его на подходе и, сами видите, погнались во весь дух, хотят отсечь от гавани. Однако думаю, не выйдет у них. Он уже слишком близко.

— Ветер может перемениться.

— Уж простите, донья Лолита, не соглашусь с вами… Ему осталось-то самое большее три четверти мили. Успеет проскочить в бухту… Я так полагаю, француз минут через пятнадцать отстанет.

Лолита Пальма разглядывает обнажившиеся отливом рифы на входе в бухту. Справа, поближе к берегу, между бастионами Сан-Фелипе и Пуэрта-де-Мар, стоят на якорях английские и испанские корабли: паруса на них убраны, реи спущены.

— Так ты считаешь, это не наша бригантина?

— Да нет, не наша. — Сантос мотает головой, не сводя глаз с моря. — Это скорее шебека.

Лолита Пальма снова смотрит в трубу. Видимость благодаря восточному ветру хороша, но различить флажки на гафеле не удается. По расположению обеих мачт, у которых на таком расстоянии марсов не разглядеть, по прямоугольным, «греческим» парусам понятно одно — это не бригантина и, значит, не «Марк Брут». Куда ж он запропастился, с горьким разочарованием думает Лолита, отводя от глаза окуляр. Слишком высоки ставки в этой игре. Потеря корабля со всем, естественно, грузом нанесет ей сильнейший удар — причем уже второй за последние три месяца, тем паче что из-за осады прежний порядок страховки пересмотрен и никакая премия убытков не покроет.

— Я пойду, а ты стой и смотри, пока не убедишься наверное.

— Слушаю, донья Лолита.

Сантос, как и остальные старые слуги в доме и служащие компании, продолжает звать ее уменьшительным именем, а те, кто помоложе, — доньей Долорес или сеньоритой. А для кадисского общества, знающего ее с малолетства, она по-прежнему Лолита Пальма, внучка старого дона Энрико. Дочь Томаса Пальмы. Так представляют ее на вечеринках и приемах, так окликают на прогулках по Аламеде, по Калье-Анча, на воскресной полдневной мессе в соборе Святого Франциска: мужчины снимают шляпы, дамы слегка наклоняют головы в мантильях, не в меру расфранченные беженцы смотрят с любопытством — завидная партия… барышня из первой дюжины… в силу трагических обстоятельств вынуждена была впрячься в этот воз, тащить на себе компанию и дом. Ну разумеется, с хорошим образованием. Как и почти все здешние барышни из порядочных семей. Скромна и некичлива. Уверяю вас, ничего общего с родовитыми пустышками, которые только и знают, что заполнять именами кавалеров бальные книжки да наряжаться в ожидании того часа, когда папа продаст их вместе с титулом тому, кто больше заплатит. Потому что в этом городе видные, старинные фамилии гордятся не деньгами, а налаженным делом. У нас единственным видом знатности, говорят здесь, почитается увенчанный успехом труд, и своих дочерей мы воспитываем, как Господь заповедал: с малолетства прививаем им чувство ответственности за братьев, учим быть благочестивыми без ханжества, учим практическим навыкам и иностранным языкам. Потому что никогда не узнаешь наперед, не придется ли им помогать в семейном деле, вести корреспонденцию и что-то в этом роде; не доведется ли им, выйдя замуж или овдовев, брать в руки дело, которое кормит многие и многие рты, обеспечивая благополучие стольких семей, не говоря уж о процветании самого Кадиса. Да, и вот еще что, раз уж речь зашла о нашей Лолите… Дед ее был в городе человек известный, синдик и депутат муниципального округа, отец, что доподлинно известно, обучил ее и математике, и двойной бухгалтерии, и всяким премудростям насчет перевода мер, весов и валют из одной системы в другую… Помимо этого она говорит, пишет и читает по-английски, да и по-французски тоже. Уверяют даже, что и в ботанике разбирается, ну там, во всяких цветочках и растениях и прочем… Такая жалость, что женишок ей так и не сыскался…

Последняя фраза произносится обычно под занавес и как бы позволяет кадисскому бомонду не без известной доли злорадства взять небольшой реванш у Лолиты Пальма, сколь бы выдающимися ни были ее дарования главы компании, хозяйки дома и члена общества: видное положение в мире коммерции, как всякому известно, плохо согласуется с тем, что принято называть «женским счастьем». Череда утрат лишь недавно позволила ей снять траур по отцу, два года назад унесенному последней эпидемией желтой лихорадки, и единственному брату, который самим Богом предназначен был возглавить семейное дело, да, к несчастью, пал в сражении при Байлене. Есть младшая сестра, рано, еще при жизни отца, вышедшая замуж за местного коммерсанта. Есть, разумеется, и мать. Ох, о матери разговор особый…

Лолита Пальма спускается с террасы. На площадке второго этажа с портрета на отделанной португальскими изразцами стене ей ласково и чуть насмешливо улыбается щеголеватый молодой человек во фраке с высоким воротом, с черным широким галстуком. Это друг ее отца, он представлял в Кадисе крупную французскую фирму и в 1807-м утонул в Трафальгарском проливе, когда его корабль разбился на отмелях Асейтеры.

Лолита Пальма, не спуская глаз с портрета, шагает по ступеням, легко скользит пальцами по мраморным, с едва заметными белыми прожилками перилам. Прошло уже пять лет со дня его гибели, но она не забыла этого юношу. Не забыла. Его звали Мигель Манфреди, и он улыбался в точности так же, как сейчас на полотне.

Внизу девушка по имени Мари-Пас — при Лолите она отправляет должность горничной — только что полила последние цветы. В четырехэтажном доме по улице Балуарте, в двух шагах от самого центра Кадиса, царит тишина. Толстые стены сложены из ракушечника; двойные, отделанные позолоченной бронзой двери с дверными молотками, отлитыми в форме кораблей, обычно открыты в просторный и прохладный мраморный вестибюль, ведущий в патио, вокруг которого размещаются магазин и контора, где в рабочие часы сидят служащие компании. Заботы по дому возложены на семерых слуг — старого Сантоса, кухарку, дворецкого, кучера, чернокожую невольницу, Мари-Пас и еще одну горничную.

— Как ты чувствуешь себя сегодня, мама?

— Как обычно.

В окутанной приятным полумраком спальне летом прохладно, зимой — тепло. Слоновой кости распятие над белой железной кроватью, большое «французское» окно с решетчатым балконом, а на нем — ленты папоротника, горшки с геранями и базиликом. Туалетный столик с зеркалом, другое зеркало, почти во всю стену, и еще зеркальный шкаф. Много зеркал, много красного дерева, то и другое — вполне в духе Кадиса. Классика. Образ Пречистой Девы дель Росарио над низким книжным шкафом — тоже красного дерева, — где стоит полный комплект альманаха «Коррео де лас дамас». Шестнадцать томиков ин-октаво. Да, шестнадцать. Семнадцатый раскрыт и лежит на коленях женщины, которая, приподнявшись с подушек, подставляет дочери щеку для поцелуя. Пахнет миндальным притиранием для рук «Макасар» и пудрой «Франжипан».

— Ты что-то поздно сегодня. Я уже давно проснулась.

— Было много работы, мама.

— У тебя всегда много работы.

Лолита Пальма, поправив матери подушки, пододвигает стул и садится возле ее кровати. Терпения ей не занимать стать. На миг вспоминается, как в детстве она мечтала странствовать по свету на одном из тех белых кораблей, что медленно скользили по глади бухты. Потом мысли ее возвращаются к бригу, шебеке… или какой там еще парусник мчится сейчас на всех парусах, уходя от корсара?

Пепе Лобо, держась за вантину бизань-мачты, зорко наблюдает за маневрами фелюги, которая так и рвется наперехват, режет путь в бухту. И остальные девятнадцать моряков, сгрудившись на носу и у мачт, на которых подняты все паруса, не сводят глаз с француза. И если бы Пепе, капитан шебеки, пять суток назад вышедшей из Лиссабона с грузом соленой трески, сыра и масла, не знал столь досконально, на какие фокусы и трюки способно море, он, надо полагать, был бы поспокойней. Потому что француз еще далеко, а «Рисуэнья» идет очень ходко, благо волна и свежий ветер бьют ей в правый борт, по которому она, если ничего непредвиденного не случится, оставит вскоре Пуэркас и проскользнет в бухту под защиту крепостных орудий Санта-Каталины и Канделарии.

— Поспеваем, с запасом… — говорит помощник.

У него изжелта-зеленоватая нечистая кожа, шерстяной колпак на голове, недельная щетина. Время от времени он бдительно посматривает через плечо на рулевых у штурвала.

— Проскочим, проскочим… — настойчиво, как заклинание, повторяет он сквозь зубы.

Пепе Лобо предостерегающе вскидывает руку:

— Помолчи, сглазишь… Забыл закон корриды: «От хвоста до рога — недалека дорога»?

Второй сплевывает за борт раздраженно, если не со злобой:

— Я не суеверен.

— Зато я суеверен. Так что заткнись, будь добр.

Повисает краткое молчание. Краткое и напряженное.

Только слышно, как плещет вода, обтекая корпус. Шумит ветер в снастях, от килевой качки потрескивают мачты, гудят туго натянутые ванты. Капитан по-прежнему неотрывно глядит на корсара. А помощник — на него:

— Мне слышать такое оскорбительно. И я не допущу, чтобы…

— Заткнись, я сказал. Не то я сам заткну.

— Угрожаете?

— Именно.

Капитан произносит это как нечто само собой разумеющееся, по-прежнему не сводя глаз с французского парусника, а сам меж тем расстегивает как бы невзначай золотые пуговицы синего суконного бушлата. Ибо знает, сколько его матросов сейчас, подталкивая друг друга локтями, навострили уши, чтобы не пропустить ни словечка.

— Это нетерпимо! — говорит помощник. — Как причалим, рапорт на вас подам. Команда подтвердит…

Пепе Лобо пожимает плечами:

— Команда подтвердит, что мозги тебе вышибли за то, что пререкался с капитаном, имея на хвосте корсара.

За черным кушаком, обхватывающим поясницу, блеснула бронзой и полированным деревом рукоять пистолета. Оружие предназначено не для того, чтобы отбиваться от преследователей, а для поддержания порядка на собственном судне. Так бывает часто: кто-то из команды теряет голову — и как раз в тот самый миг, когда выполняется сложный маневр. И не впервые Пепе приходится приводить людей в чувство зуботычиной или пулей. Его помощник — человек беспокойный, недобрый, дерзкий — исключительно скверно переносит то обстоятельство, что командовать шебекой поставлен не он. Уже в четырех рейсах он нарывался на самую настоящую трепку, которую ни один морской трибунал не счел бы неправомерной, особенно если — вот как сейчас — неприятель в буквальном смысле наступает на пятки.

Вантина, за которую держался Пепе, стала дрожать и позванивать иначе. Менее ритмично. И ветер в парусине над головой зашуршал по-другому.

— Займись лучше своим делом. Брамсель полощется, не слышишь, что ли?

Капитан ни на миг, чем бы ни был занят, не спускает глаз с фелюги — тонн сто водоизмещением, узкий, будто заточенный, корпус, позволяющий идти в крутой бейдевинд, одна мачта наклонена к носу, другая — к корме, косые паруса и кливер надуты до каменной твердости. Как и на «Рисуэнье», на гафеле не вьется флаг, позволяющий судить о государственной принадлежности, однако сомнений нет: француз. Намерения у этого пса вполне определенные: корсар давно уже рыскал на подходе к бухте, хоронясь за Ротой, — и вот подстерег. С такой артиллерией и командой, как у него на борту, шебеку он уделает шутя: сумеет сблизиться на выстрел — пиши пропало. 170-тонная «Рисуэнья» — судно торговое, «купец», вооруженный всего лишь двумя 4-фунтовыми орудиями, не считая аркебуз и сабель у экипажа, и противопоставить паре 12-фунтовых карронад да полудюжине 6-фунтовых пушек, которыми, по слухам, располагает француз, нечего. А подвиги его хорошо известны. До того как три недели назад «Рисуэнья» отправилась в Лиссабон, на счету корсара уже числились испанская шебека с богатым грузом, где среди прочего было 900 кинталов[11] пороха, и североамериканский бриг, захваченный через тридцать два дня после того, как вышел из Род-Айленда в Кадис, везя в трюме рис и табак. Как видно, требования кадисских негоциантов положить предел такому безнаказанному бесчинству действия не возымели. Пепе Лобо знает, что испанских и английских военных кораблей немного и заняты они тем, что охраняют акваторию порта, эскортируют караваны, перевозят войска и оружие. Что же касается канонерских лодок и других маломерных судов, от них при свежем ветре и приливе вообще толку никакого. Тем более что их используют для защиты пролива Трокадеро, либо отряжают по ночам сторожить бухту, либо отправляют в составе конвоев в Уэльву Айамонте, Тарифу, Альхесирас. Между бухтой Санлукар и побережьем Кадиса крейсирует один лишь испанский корвет под бортовым номером 38 — и с мизерными, надо сказать, результатами. Ибо корсару ничего не стоит, утром отправившись на разведку, отойти всего на лигу от места своей укромной стоянки, обнаружить, если повезет, добычу, захватить ее и вместе с ней стремительно и безнаказанно юркнуть назад, к материковому побережью, на всем его протяжении занятому французами. Ну в точности как паук, сидящий в центре своей паутины.

Пепе Лобо посмотрел наконец вперед — на окруженный кольцом буроватых крепостных стен город с бесчисленными шпилями колоколен и смотровых вышек, торчащих над белыми домами, с замком Сан-Себастьян, с маяком — и в очередной раз удивился тому, как схож Кадис с севшим на мель парусником. До Пуэркаса и Диаманте — четыре мили, прикинул он, мысленно прочертив прямую от города к мысу Рота. «Грязные воды» — много подводных камней, особенно опасных при сильном отливе… Но ветер сейчас благоприятный, и когда шебека, тем же курсом пройдя меж отмелей и начав лавировать внутри бухты и гавани, окажется под прикрытием береговых батарей и стоящих на якоре британских и испанских военных кораблей — скоро уж покажутся верхушки их мачт, — будет «полная вода».

Союзники… Хотя Испания уже четвертый год воюет с Наполеоном, от слова «союзники» применительно к британцам лицо Пепе Лобо перекривливается. Он отдает им должное как морякам, но саму эту нацию терпеть не может. Другое дело, если бы капитан принадлежал к ней — был бы так же спесив и вероломен, — тогда, конечно, как говорится, и горюшка мало. Но судьба — или кто там еще заведует делами такого рода? — распорядилась так, что он родился испанцем, от галисийца-отца, оттужившего в старших боцманах на королевском военно-морском флоте, и матери-креолки; и на свет появился в Гаване, и чуть ли не с первого дня жизни видел море, и первые свои шаги сделал по палубе. Сейчас ему тридцать один год, а плавает он с одиннадцати лет, то есть большую часть жизни: сперва юнгой на китобое, потом марсовым, потом помощником и наконец, ценой многих жертв и усилий добыв себе патент, — капитаном; и все это время ждал каверз и подлостей от беспощадных пиратов, осененных «Юнион Джеком». И нигде, ни в одном море мира нельзя считать себя в безопасности. Да уж, ему ли не знать англичан — алчных, высокомерных, неизменно готовых найти подходящий предлог, чтобы цинично нарушить любой договор и преступить клятву. Он на своей шкуре познал, до чего ж это бессовестная нация. И ровно ничего не меняет то обстоятельство, что из-за переменчивых обстоятельств войны и политических хитросплетений Англия сделалась союзницей Испании, воюющей с Наполеоном. Для него, Пепе Лобо, англичане — что в мирное время, что в громе орудийной пальбы — все равно всегда враги. Были и есть. Он дважды побывал у них в плену — сидел в плавучей тюрьме сперва в Портсмуте, а потом на Гибралтаре. И ничего им не забыл.

— Отстает, капитан.

— Вижу.

Ага, все же страх пересиливает досаду. Голос звучит едва ли не примирительно. Пепе Лобо краем глаза видит, как помощник, с беспокойством взглянув на вымпел, указывающий направление ветра, тотчас выжидающе смотрит на него.

— Думаю, нам стоило бы…

— Помолчи.

Капитан поднимает голову к парусам, потом оборачивается к рулевым:

— Полборта влево!.. Так держать. Помощник! Ослеп? Или оглох? Выбрать слабину у шкота!

Впрочем, в столь скверном настроении Пепе пребывает не из-за англичан. И даже не из-за фелюги, которая в последнем отчаянном усилии догнать «Рисуэнью» забирает круче к ветру, заходит к юго-востоку, надеясь то ли на удачный залп, то ли на перемену ветра, а может, на то, что при неумело выполненном маневре у шебеки порвется какая-нибудь снасть. Все это Пепе не беспокоит. Он так уверен, что оторвался от корсара, что даже не приказывает изготовиться к стрельбе: впрочем, обе его пукалки все равно не способны дать отпор врагу, которому один раз шарахнуть из своей карронады — и будет на палубе пусто и чисто. Команда «к бою!» вконец обескуражит его матросов, а они и так мало на что пригодны: опытных моряков дай бог чтобы набралось полдесятка, все прочие же — портовая шваль, навербованная чуть что не за одни харчи. Лобо однажды уже пришлось видеть, как в самой горячке боя эти, с позволения сказать, моряки полезли спасаться в трюм. В девяносто седьмом году ему это стоило потери судна и полного разорения, не говоря уж о портсмутских понтонах.[12] Так что сегодня пусть лучше никто ничего не ждет, а просто делает свое дело. И очень славно было бы, ошвартовавшись сегодня у причальной стенки в Кадисе, никогда больше не видеть эту рвань.

Потому что начинается новая жизнь. Капитан знает, что идет на «Рисуэнье» в последний раз. Отношения с ее владельцем, Игнасио Усселем, арматором с улицы Консуладо, и девятнадцать дней назад, когда отправлялся в рейс, были натянутые, а теперь если он сам или клиент, зафрахтовавший шебеку, заглянет в коносамент, то, пожалуй, и вовсе разорвутся. Потому что плохое вышло плаванье, на редкость неудачное: сначала попали в полосу почти полного безветрия, потом сильно трепало у Сан-Висенте, потом сломался ахтерштевень и пришлось больше суток отстаиваться у мыса Синее, потом начались всяческие неприятности с портовыми властями в Лиссабоне — и вот в итоге «Рисуэнья» возвращается домой с опозданием и груза у нее в трюмах вполовину меньше ожидаемого. Эта капля переполнит чашу терпения. Компания Усселя, как и многие прочие, служившая в Кадисе «крышей» для нескольких французских торговых домов — до самого недавнего времени иностранцы не могли напрямую торговать с портами испанской Америки, — с начала войны испытывает значительные трудности. И сеньор Уссель, вздумав воспользоваться теми преимуществами, какие предоставляет война дельцам, не отягощенным излишней щепетильностью и избыточной совестливостью, решил на грош пятаков наменять и сократить расходы за счет своих служащих: урезал и стал под разнообразными предлогами задерживать жалованье. Так что арматор с капитаном в последнее время раздружились. И едва лишь «Рисуэнья» отдаст якорь на четырех-пяти морских саженях глубины, придется Пепе Лобо добывать себе хлеб насущный на другом судне. А найти новую работу в переполненном беженцами Кадисе, хоть там и выходят в море на всем, что может плавать, включая самое гнилое деревянное корыто, будет нелегко: капитанов — переизбыток, зато большая нехватка хороших матросов и кораблей, так что в портовых тавернах, досуха выдоенных всеобщей мобилизацией, можно отыскать только самый отъявленный сброд, готовый наняться за сколько дадут.

— Француз поворачивает!.. Отстал!

Шебека от носа до кормы огласилась торжествующим «ура!», рукоплесканиями, радостными криками. Даже помощник стащил с головы свой шерстяной колпак, с облегчением вытер пот со лба. Столпясь на бакборте, вся команда наблюдала, как корсар прекращает гонку: вот кливер прилег на мгновенье к длинному бушприту — и, развернувшись с сильным креном на правый борт, фелюга двинулась назад, к мысу Рота. При повороте свет упал на нее под другим углом, позволив рассмотреть в подробностях длинную рею грот-мачты и весь черный, стройный, с низким кормовым свесом корпус этого стремительного и опасного корабля. Говорили, будто это португальский «купец», о прошлом годе захваченный французами у мыса Чипиона.

— Полрумба вправо, — командует Пепе рулевым.

Моряки улыбаются ему, одобрительно кивают. «Плевать мне сто раз на ваше одобрение, — думает Пепе Лобо. — И сейчас — как никогда». Выпустив вантину, он застегивает бушлат, пряча от взглядов пистолет за поясом. Потом поворачивается к помощнику, который не сводит с него глаз.

— Поднять флаг… Грот и фок на гитовы. Приготовиться через полчаса убрать марсели.

Покуда матросы убирают паруса и корабль меняет галс, а на верхушку бизань-мачты ползет выцветший торговый флаг — две красные полоски, три желтые, — Пепе Лобо вглядывается в далекий берег, к которому устремляется уже повернувшийся кормой француз. «Рисуэнья» идет ходко, ветер благоприятен, и нет нужды лавировать, проходя Пуэркас. А это значит, что шебека сможет войти в бухту, не подвергая себя опасности, либо сесть на рифы в узкостях бухты, либо подставить борт огню неприятельских батарей, которые с бастионов крепости в Санта-Каталине, расположенной на подступах к Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, обстреливают каждый корабль, чересчур близко, по мнению французов, подходящий к берегу. Крепость — в полулиге или около того к западу, то есть слева по носу шебеки, меж тем как подальше, по ту сторону Роты, в устье реки Сан-Педро уже невооруженным глазом можно различить полуостров Трокадеро и глядящие на Кадис жерла французских пушек. Из ящичка под нактоузом Пепе Лобо достает и раздвигает на всю длину подзорную трубу и ведет ею, словно очерчивая окружность, вдоль береговой линии — с севера на юг, — пока не упирается взглядом в форты: один, в Матагорде, бездействующий и заброшенный, стоит ниже других, на самом берегу, два других — Луис и Кабесуэла — подальше и повыше. Жерла орудий выглядывают из бойниц. Вот одна озарилась безмолвной вспышкой — и в следующее мгновение, описывая пологую дугу, через бухту в сторону Кадиса понеслась крошечная черная точка французской бомбы.

Полицейский комиссар Рохелио Тисон, как всегда на людях приняв свою излюбленную позу — то есть спиной привалившись к стене, а ноги вытянув, — сидит в кофейне «Коррео» за шахматным столиком. В правой руке у него чашка кофе, левая ерошит бакенбарды, переходящие в усы. Посетители, при грохоте орудийного выстрела выскочившие на улицу Росарио, возвращаются, обсуждая происшествие. Бильярдисты вновь взялись за кии и шары слоновой кости, публика в читальном салоне и за столиками в патио — за оставленные было газеты: все рассаживаются по местам, и вот уже опять поднялся обычный гул разговоров, меж тем как лакеи с кофейниками в руках начали новый обход.

— Где-то за Сан-Агустином упала, — говорит профессор Барруль, садясь на прежнее место. — И как всегда, не взорвалась. Только народ перепугала.

— Вам ходить, дон Иполито.

Барруль смотрит сперва на полицейского, который не поднимает глаз от доски, а потом оценивает позицию.

— По части эмоций, комиссар, вы дадите сто очков вперед жареной камбале. Завидую вашему хладнокровию.

Тисон, отхлебнув глоток кофе, ставит чашку на стол, рядом со съеденными фигурами: шесть своих, шесть — противника. На самом деле невозмутимость его — не более чем видимость. Партия складывается не в его пользу.

— Эх, профессор, до бомб ли тут? Поглядите, куда ваш слон и пешка загнали мою ладью.

Оценив изощренный цинизм этой реплики, Барруль удовлетворенно хмыкает. У него — полуседая грива, длинное, лошадиное, лицо, пожелтевшие от табака зубы, меланхолические глаза за стеклами железных очков. Питает пристрастие к нюхательному табаку, растертому с красной охрой, носит черные, вечно собранные в складки чулки, сюртуки старомодного фасона, возглавляет Кадисское научное общество и обучает начаткам латыни и греческого мальчиков из хороших семей. Кроме того, он страстный любитель шахмат и за доской напрочь лишается обычного своего природного спокойствия и неизменной благорасположенности — в игре профессор свиреп и беспощаден, пышет к противнику неподдельной и смертельной злобой. В пылу схватки может дойти до прямых оскорблений, и тому же Тисону не раз приходилось выслушивать всяческие «будь же ты вовеки проклят… убирайся в адское, пекло… пес смердящий… солнце еще не сядет, а я тебя четвертую, честью клянусь… шкуру сдеру заживо…». Забранки довольно витиеватые — дает себя знать образованность. Впрочем, комиссар принимает все это как должное: привык — они знакомы и играют в шахматы уже десять лет. В известном смысле можно даже сказать — почти дружат. Вот именно, «почти». По крайней мере, в том неопределенном смысле, который комиссар влагает в понятие «дружба».

— Вижу, двинули полудохлого своего коника?

— Ничего другого не остается.

— Остается, остается. — Профессор издает сквозь зубы сдавленный смешок. — Только я не скажу что.

По знаку Тисона хозяин заведения Пако Селис, наблюдающий за происходящим из двери на кухню, кивает слуге, и тот наполняет чашку новой порцией кофе, а рядом ставит стакан холодной воды. Барруль, сосредоточенно глядя на доску, качает головой, отказываясь.

— А не угодно ли вам будет такого вот отведать? — говорит он, двигая неожиданную пешку.

Комиссар недоверчиво изучает изменившуюся позицию. Барруль барабанит пальцами по столешнице: лицо его непроницаемо, но он посматривает иногда на противника так, что кажется — при первой возможности всадил бы ему заряд свинца прямо в грудь.

— Как я понимаю, сейчас будет шах, — нехотя признает комиссар.

— А следом — и мат не замедлит.

Побежденный со вздохом собирает фигуры. Победитель криво улыбается, наблюдая за этим.

— Vae metis[13] — говорит он.

Лицо комиссара при виде такого ликования выражает смиренную покорность судьбе. Поневоле станешь стоиком, если из каждых пяти партий профессор выигрывает три.

— Вы просто невыносимы, друг мой.

— Плачьте, комиссар. Плачьте, как женщина, если не сумели защищаться, как мужчина.

Рохелио Тисон уже уложил в коробку черные и белые фигуры — так сваливают в братскую могилу трупы перед тем, как засыпать их негашеной известью. И на столе теперь пусто, как на прибрежном песке после отлива. Образ убитой девушки вновь возникает в голове комиссара. Двумя пальцами он нащупывает в жилетном кармане иззубренный осколок, подобранный давеча рядом с трупом.

— Профессор.

— Слушаю вас.

Тисон еще колеблется. Трудно выразить в словах то смутное ощущение, которое возникло у него на венте Хромого и с тех пор не отпускает. Вот он стоит на коленях возле тела девушки. Рокот волн и следы на песке.

— Следы на песке, — повторяет он вслух.

Барруль уже стер с лица кровожадную ухмылку. И теперь, вновь став прежним благодушным профессором, наблюдает за комиссаром с учтивым недоумением.

— Что, простите?

Не вынимая руки из кармана, где лежит витой кусочек металла, Тисон неопределенно и беспомощно пожимает плечами.

— Да я не знаю, как объяснить… Ну вот представьте себе шахматиста, который смотрит на пустую доску. И следы на песке.

— Да вы смеетесь надо мной! — восклицает профессор, поправляя очочки. — Что за шарады такие? Головоломки…

— Вовсе нет, я совершенно серьезен. Говорю вам — шахматная доска и следы.

— И?..

— И больше ничего.

— Это что же — как-то связано с наукой?

— Не знаю.

Профессор достает из кармана эмалевую табакерку, но медлит открыть ее.

— К чему относится эта ваша доска?

— И этого не знаю. К нашему городу, я полагаю… И убитая девушка на берегу.

— Черт возьми, друг мой! — Барруль берет понюшку. — Вы что-то не в меру таинственны нынче… Кадис — это шахматная доска?

— Да. Или нет. Ну, в общем, более или менее.

— Расскажите, какие же там фигуры.

Прежде чем ответить, Тисон оглядывается по сторонам. Кофейня, дающая точнейшее представление обо всем, что происходит в осажденном городе, переполнена: жители окрестных домов, коммерсанты, ротозеи, беженцы, студента, священники, чиновники, журналисты, военные, депутаты кортесов,[14] недавно перебравшиеся в Кадис с Исла-де-Леона. Мраморные столики, плетенные из ивняка стулья, медные пепельницы и урны-плевательницы, несколько кувшинчиков шоколада и, уж как водится, кофе, кофе, неимоверное количество кофе, который беспрестанно мелется и варится на кухне, подается обжигающе горячим и, все здесь пропитывая своим ароматом, перебивает даже сигарный дым, сизыми полотнищами висящий в воздухе. Женщины в «Коррео» допускаются исключительно во время Карнавала, так что здесь одни мужчины, причем — самого разнообразного облика, происхождения и состояния: изношенная одежонка бедных эмигрантов соседствует с элегантными костюмами богатых; ветхие штопаные и перелицованные сюртуки перемежаются с цветастыми мундирами местных волонтеров и обтерханными — флотских офицеров, которым уже полтора года не выплачивают денежное содержание. Посетители, приветствуя или демонстративно не замечая друг друга, собираются в кучки в соответствии со вкусами, пристрастиями и интересами; громко переговариваются со стола на стол, обсуждают последние газетные новости, играют в шахматы или на бильярде, просто убивают время в одиночестве или в шумной компании, где говорят о войне, политике, женщинах, ценах на индиго, табак и хлопок, о последнем памфлете, где благодаря недавно обретенной свободе печати — многие этот закон горячо приветствуют, другие, которых тоже немало, поносят — высмеиваются Такой-то, Сякой-то, Эдакий и вообще все и вся.

— Не знаю, какие фигуры, — отвечает наконец Тисон. — Наверно, они все. И мы.

— А французы?

— Может быть, и французы. Не поручусь, что и они не имеют к этому отношения.

Профессор обескуражен и явно сбит с толку:

— К чему — «к этому»?

— Не знаю, как сказать… Ко всему происходящему.

— Ну так как же им не иметь к этому отношения? Они ведь взяли нас в осаду.

— Не о том речь.

Барруль, подавшись вперед, теперь рассматривает комиссара с особым вниманием. Потом очень непринужденно берет его нетронутый стакан, медленно выпивает воду. Вытирает губы извлеченным из кармана платком, глядит на пустую, расчерченную клетками столешницу и снова поднимает глаза на комиссара. Слишком давно они знакомы, чтобы путать шутливые речи с серьезными.

— Следы на песке… — повторяет он.

— Именно.

— А уточнить не можете?.. Было бы нелишне…

Тисон как-то неуверенно поводит головой:

— Это как-то связано с вами, профессор… С чем-то, что вы сделали или сказали уже довольно давно… Потому я вам и рассказал это.

— Полноте, милый друг! Пока еще вы ничего толком не рассказали!

Новый пушечный выстрел, на этот раз раскатившийся где-то в отдалении, прерывает разговоры в кафе. От грохота, чуть смягченного расстоянием и стенами зданий, слегка задребезжали стекла.

— Это далеко, — замечает кто-то. — Где-то у порта.

— Проклятые лягушатники, — слышится в ответ.

На этот раз лишь несколько человек выбежали на улицу посмотреть, куда угодила бомба. И один из них, вернувшись, рассказывает — упала с внешней стороны стены, где-то возле Круса. Жертв и разрушений нет.

— Хорошо, я попытаюсь вспомнить, — не очень убежденно говорит Барруль.

Рохелио Тисон прощается и, забрав шляпу и трость, выходит на улицу, под уже меркнущий к вечеру свет: солнечные лучи ложатся почти горизонтально, трогая красными бликами беленые стены колоколен. На балконах еще стоят люди, глядят туда, где упала последняя бомба. Какая-то неприглядного вида, пахнущая вином женщина сторонится, давая ему пройти, бормочет сквозь зубы бранные слова. Комиссару к такому не привыкать. Делая вид, что не слышит, он идет вниз по улице.

Пешки черные и белые, вдруг осеняет его. Вот оно! А Кадис — шахматная доска.

Мастерство чучельника — в сотворении жизнеподобия. Проникнувшись сознанием этого, человек в клеенчатом фартуке поверх серого халата, с мерной лентой в руке, начал должные, предписанные наукой и искусством приготовления. Красивым, убористым почерком занес в тетрадку результаты замеров от уха до уха и от головы до хвоста. Циркулем отложил расстояние от наружного до внутреннего угла каждого глаза, отметил цвет — темно-карий. А когда наконец закрыл тетрадь, то, оглядевшись, убедился — свет, проникающий сюда через приоткрытую на лестницу дверь из разноцветных стекол, меркнет и скудеет. И потому зажег керосиновую лампу, накрыл стеклянным колпаком, отрегулировал пламя так, чтобы распростертый на мраморном столе труп собаки был хорошо освещен.

Ответственный момент. Очень ответственный. Плохое начало может испортить всю работу. На шкуре со временем могут появиться проплешины, а если какая-нибудь козявка успела отложить яйцо в козьей шерсти или водорослях, применяемых для набивки, вылупившаяся личинка окончательно погубит дело. И никакое мастерство не поможет. В свете керосиновой лампы видно, как изуродовал ход времени иные произведения, стоящие здесь, в кабинете: сказалось то ли несовершенство исходного материала, то ли губительное воздействие света, пыли, влаги, то ли переизбыток винного камня, извести, или природный цвет изменило скверное качество лаков. Наука тоже не всесильна. Эти неудачные работы, грехи молодости, плоды неопытности, стоят здесь тем не менее, чтобы засвидетельствовать — или напомнить? — что ошибки в этом — да, впрочем, и во всяком ином — виде деятельности чреваты опасными последствиями: вот они — неестественная поза, исказившая повадку, которая свойственна каждому зверю, небрежно отделанная пасть или клюв, неладно пригнанные друг к другу части каркаса… Все учитывается в стенах этого кабинета, хоть из-за войны и того, что творится в городе, трудно стало работать. И доставать новый, достойный внимания материал. Не остается ничего иного, как брать, что дают. Изворачиваться и придумывать на ходу.

Подойдя к черному шкафу, который стоит между дверью на лестницу, печью и витриной, откуда неподвижными глазами, сделанными из стекла и засохшего теста, смотрят на кабинет рысь, сова и обезьянка-тити, чучельник выбрал в наборе инструментов стальной пинцет и скальпель с рукояткой из слоновой кости. Вернулся к столу, склонился над трупом собаки — молодой, средних размеров, с белым пятном на груди и точно таким же на лбу. Отменные клыки. И вообще — превосходный экземпляр: на гладкой, нетронутой шкуре не проступило ни малейшего следа отравы, которой умертвили пса. Чучельник, сначала перерезав оптические нервы, ловко и очень осторожно извлек пинцетом из орбит оба глаза, почистил и засыпал глазные впадины загодя растолченной в ступке смесью квасцов, танина и минерального мыла. Вставил ватные шарики. Затем, убедившись, что все сделано как должно, перевернул пса на спину, заткнул все телесные отверстия паклей, отделил лапы от туловища и, проведя длинный надрез от грудины до живота, принялся потрошить.

В углу полутемного кабинета, под сидящими на жердочках чучелами фазана, сокола и бородатого ягнятника, едва виднеется развернутый на столике план Кадиса, напечатанный типографским способом, подробный, с двойной масштабной линейкой — во французских туазах и испанских варах. Сверху лежат компас, линейки, чертежный угольник. План расчерчен причудливыми кривыми, которые веером расходятся из одной точки на востоке, испещрен, будто оспинами, карандашными кружками и крестиками. Кажется, что над городом растянута паутина, а все эти точки и пометки похожи на запутавшихся в сети насекомых.

Медленно темнеет. Чучельник, осторожно надрезая, отделяет шкуру от костей и мышц. Через полуоткрытую на лестницу дверь доносится с террасы голубиное воркование.

2

Добрый день. Как поживаете. Здравствуйте. Пожалуйста, кланяйтесь от меня супруге. Добрый день. Будьте здоровы, рада была вас видеть. Поклоны всему семейству. Бесконечный обмен краткими любезными репликами, улыбки знакомых, иногда мимолетный разговор, из коего выясняется здоровье жены, успехи сына, негоции зятя. Лолита Пальма проходит в густой толпе людей — кто фланирует, кто остановился поболтать, кто разглядывает витрины. Позднее утро, кадисская улица Анча. Это душа города, его средоточие. Конторы, агентства, консульства. По тому, кто как ведет себя, кто о чем говорит, местных жителей нетрудно отличить от нахлынувших в Кадис беженцев: одни, временные насельники постоялых дворов и гостиниц на улицах Нуэва и Фламенкос-Боррачос, меблированных комнат и пансионов в квартале Авемария, глазеют на витрины дорогих лавок, жмутся у дверей кофеен, другие, занятые делами, держат в руках портфели, папки, перелистывают на ходу газеты. Одни обсуждают ход военных кампаний, стратегические перемещения войск, поражения и невероятные победы, а другие — цены на хлопок в Нанкине, на индиго и какао, на кубинские сигары, которые, того и гляди, будут стоить как бы не по 48 реалов за фунт. Что же касается депутатов кортесов, они в эти часы не слоняются по улице. Заседают в часовне Сан-Фелипе, расположенной в нескольких шагах отсюда, где на галерее толпится множество праздного народа — из-за французской осады многим в Кадисе решительно нечем заняться — вместе с дипломатами, обеспокоенными тем, что происходит: британский посол с каждым кораблем отсылает депеши в Лондон. И, выйдя из Сан-Фелипе не раньше двух пополудни, законодатели рассядутся в кофейнях и ресторанах, чтобы обсудить перипетии сегодняшнего заседания и мимоходом, как водится, сцепиться друг с другом сообразно политическим взглядам, притяжениям и отталкиваниям, ибо у каждого, будь он клирик или мирянин, либерал или консерватор, сугубый прагматик или неисправимый идеалист, относится ли к пылкому юношеству или к замшелому старичью, есть свой печатный орган и свой круг предпочтений и единомышленников. Здесь, как в капле воды, видна вся Испания вместе с ее заморскими территориями, из которых иные под шумок войны уже восстали.

Лолита Пальма только что вышла из самой изысканной в городе модной лавки на площади Сан-Антонио: заведение, раньше называвшееся «Парижская мода», теперь в соответствии с духом времени переименовано в «Испанскую». Кадисские дамы и барышни из высшего общества алчно вожделеют к его ассортименту, а вот владелица компании «Пальма и сыновья» там себе туалеты не заказывает — портниха и кружевница шьют ей наряды по эскизам, которые Лолита придумывает сама, вдохновляясь картинками из парижских и лондонских дамских журналов. В лавку она зашла, чтобы узнать, что произошло за день, да заодно и купить кое-что из аксессуаров и галантереи: горничная несет за нею в трех шагах две тщательно упакованные картонные коробки, где лежат полдюжины перчаток, полдюжины чулок и кружева для постельного белья.

— Благослови тебя Бог, Лолита…

— Здравствуйте… Кланяйтесь от меня жене…

Мимо и навстречу бесконечной вереницей проплывают более или менее знакомые мужские лица, снимаются шляпы. Такова она, эта главная улица города. Женщин в этот час здесь встретишь редко. Оттого Лолита и ловит на себе особо внимательные взгляды. Звучат приветствия, обнажаются и учтиво склоняются головы. Все, кто здесь хоть что-то собой представляет, знают эту сеньориту — она, хоть и принадлежит к относительно слабому полу, уверенно и умело держит бразды правления, ведет семейное дело, доставшееся ей по смерти деда и отца. В Кадисе только успевай поворачиваться — торговля с колониями, корабли, размещение капиталов, страховые выплаты и премии за морские риски. Лолита Пальма — не чета другим дамам-негоцианткам, в большинстве своем вдовам, которые, если называть вещи своими именами, ограничиваются лишь ростовщичеством, ссужая деньги и взимая проценты. Она же ведет рискованную игру, где можно и сорвать крупный куш, и разориться. Умеет зарабатывать сама и дает работу другим. Свободна от долгов и полновластно распоряжается своим капиталом. Ни пятнышка на деловой репутации. Не дает ни малейшего повода для сплетен и пересудов о личной жизни. Платежеспособность, уважение, доверие. Состояние, которое на глазок, по самым скромным подсчетам, потянет миллиона на полтора. Нет сомнения, что она — плоть от плоти нашей, от тех десяти или пятнадцати семейств, которые и задают здесь тон. У нее есть голова на плечах — и, если верить слухам, плечи эти красивы: впрочем, никто покуда не мог похвастаться, что убедился в этом самолично. В тридцать два года — и все еще на выданье.

— Доброе утро… Будьте здоровы…

Вздернув подбородок, она идет по середине тротуара. Неторопливо и мерно отстукивают каблучки. Это ее улица и ее город. Темно-темно-серое платье оживляет единственная яркая деталь — голубая тесьма, которой отделана фланелевая мантилья. Мантилья, волосы, собранные на затылке в узел, а с висков вдоль щек спускающиеся локонами, да еще, пожалуй, вышитые серебром туфли — вот те немногие уступки, что сделаны ради выхода на люди; во всем остальном ее наряд строг, крайне сдержан, безупречно, как сказали бы англичане, «корректен», удобен для работы и приема посетителей в конторе компании. Да, сейчас она здесь, на главной улице, но ведь и из дому-то вышла ради деликатного финансового вопроса, касающегося сомнительных векселей, полученных три недели назад; и вот часа не прошло, как в банке «Сан-Карлос» вопрос этот благополучно решился — за соответствующую мзду, разумеется. Перчатки, чулки и кружева из некогда «Парижской», а ныне — «Испанской моды» были куплены в ознаменование удачи. Скромно, пристойно, достойно. Как и все, что Лолита Пальма делает и думает.

— Поздравляю с прибытием «Марка Брута». Прочел в «Вихиа», что он уже в порту.

Это ее зять Альфонсо. Представитель компании «Соле и партнеры: английское сукно и товары с Гибралтара». Как обычно, высокомерно-холоден; облачен в орехового цвета фрак и бледно-лиловый жилет, шелковые чулки, держит на отлете камышовую трость из Индий. Шляпу не снимает, а лишь чуточку приподнимает, дотронувшись двумя пальцами до поля. Прошло уже шесть лет, как он женился на ее сестре Каридад, но сейчас, как и тогда, зять почти нестерпимо неприятен Лолите. Впрочем, «нестерпимо» — не то слово — они именно что терпят друг друга, поддерживая, пусть и формально, родственные отношения. Раз в неделю Альфонсо с женой навещают сеньору Пальму — да тем, пожалуй, все и ограничивается. Он остался очень недоволен суммой в девяносто тысяч песо, доставшейся ему от покойного тестя, а семейство Пальма — тем, как он, от большого ума да с малым доходом, распорядился этими деньгами и куда их вложил. Помимо того, семейственной любви не способствовала тяжба по поводу загородного дома в Пуэрто-Реаль, на право владения коим Альфонсо претендовал по праву своей женитьбы. Завещание Томаса Пальмы было оспорено, дело перешло в руки стряпчих и нотариусов, но начавшийся судебный процесс из-за войны приостановился.

— Да, слава богу, прибыл. Мы уж смирились с потерей груза.

Лолита Пальма знает, что зятю глубоко безразлична судьба «Брута» и наплевать, на морском ли дне он окажется или во французском порту. Однако здесь, в Кадисе, полагается соблюдать приличия. И когда родственники встречаются на главной улице на виду у всего города, им непременно следует перемолвиться хотя бы несколькими словами. Здесь никакая компания не только что не добьется успеха, а и не выживет, не снискав себе доверия и уважения в обществе, которое, если не будет соблюдена форма, может лишить ее и того и другого.

— Как поживает Кари?

— Спасибо, хорошо. В пятницу повидаетесь.

Альфонсо, вновь прикоснувшись к полю шляпы, прощается и уходит вниз по улице. Весь, до кончика своей трости, сухой, жесткий, подобранный. Сердечности нет и в отношениях Лолиты с младшей сестрой. Нет и никогда не было. Лолита всегда считала, что Каридад — бездельница, думает лишь о себе и норовит въехать в рай на чужом горбу. Даже кончина отца, даже гибель брата — Франсиско де Паулы — не сблизили их. И в скорби, и в трауре каждая была сама по себе. И сейчас единственным связующим звеном, сколь бы формальным ни было оно, остается мать: еженедельный визит в дом на улицу Балуарте, шоколад, кофе, легкая закуска, пустота ни к чему не обязывающих разговоров, неизменно вертящихся вокруг погоды, французских бомб и цветов на балконах. Оживление вносит лишь появление кузена Тоньо, жизнерадостного, обаятельного холостяка. Когда Каридад вышла замуж за Альфонсо Соле, который тщеславием и чванностью пошел в отца, поставлявшего сукно для нужд местных ополченцев-волонтеров, а высокомерием и глупостью — в мать, сестры окончательно стали чужими друг другу. Ни Каридад, ни ее супруг так и не простили покойному Томасу Пальме, что не взял Альфонсо в семейное дело, а в обеспечение прав младшей дочери просто выделил ей некую долю и великолепный трехэтажный дом на улице Гуантерос, оцененный в 350 000 реалов. В нем сейчас и живет чета Соле. Довольно с них, говорил отец. А вот моя старшенькая, Лолита, получит все необходимое, чтобы двигаться вперед. Поглядите, какая она дельная, сметливая, усердная. Я могу на нее положиться, я доверяю ей, как никому больше: она умеет зарабатывать деньги и знает, как не потерять их. Это у нее с детства. Если в один прекрасный день решит выйти замуж, то, будьте покойны, не станет читать романы и часами напролет чесать языками с подругами в кондитерских, предоставив своему избраннику надрываться на работе. Уж будьте уверены. Она из другого теста.

— Чудесно выглядишь, Лолита, как, впрочем, и всегда… Рад тебя видеть. Как здоровье матушки?

Эмилио Санчес Гинеа — лет шестидесяти, тучный, с редкими седыми волосами — держит в одной руке шляпу, в другой — толстый пакет с письмами и документами. Проницательный взгляд. Одет на британский манер; по жилету, продернутая из кармана в карман меж пуговицами, вьется двойная цепочка от часов; во всем облике сквозит та чуть заметная усталость, что присуща деловым людям, достигшим определенного возраста и положения. В Кадисе, где в глазах общества нет греха тяжелее, чем неизвиняемая обстоятельствами праздность, хорошим тоном считается легкая небрежность туалета, свидетельствующая о напряженном и достойном уважения трудовом дне: надо, чтобы галстук был полураспущен, а первоклассного сукна, превосходно сшитый сюртук — слегка помят.

— Я уже слышал, что корабль вернулся. Гора с плеч…

Эмилио Санчес — ее старый, добрый и многократно испытанный на верность друг. Соученик покойного Томаса, пайщик семейной компании, он разделяет с Лолитой риски и деятельно участвует в негоциях. Не так давно даже питал надежду породниться, женив на ней своего сына Мигеля, который стал ныне его компаньоном и счастливым супругом другой кадисской барышни. Добрые отношения между семействами Пальма и Гинеа неудавшийся брак не омрачил. Эмилио после кончины Томаса не оставлял заботой и советом Лолиту, делавшую первые шаги на поприще коммерции, да и сейчас всегда готов помочь, как только ей потребуется его опытность и здравомыслие.

— Ты домой?

— Нет, мне надо зайти в книжную лавку Сальседо. Может быть, уже пришли мои заказы.

— Пойдем, я провожу тебя.

— У вас, наверно, есть дела поважней?..

Старик жизнерадостно смеется в ответ:

— Я забываю обо всех делах, когда вижу тебя. Пойдем.

Она берет его под руку. По дороге обсуждают общее положение и некое предприятие, в успехе которого оба заинтересованы. Восстания в колониях породили множество сложностей. Больше, чем французская осада. Экспорт на другой берег Атлантики упал до пугающих величин, доходы сократились разительно, не хватает наличности, и многие коммерсанты уже попали в ловушку, принимая векселя, которые в результате почти невозможно опротестовать. Лолита Пальма тем не менее сумела возместить нехватку ликвидных средств за счет новых рынков: из Соединенных Штатов вывозит зерно и хлопок, в Россию ввозит товары, а используя единственное в своем роде положение Кадиса как перевалочной базы, дополняет торговые операции осторожными вложениями в векселя и страхованием морских рисков — на последнем как раз специализируется компания Санчеса Гинеа, в делах которой принимает участие компания «Пальма и сыновья», авансируя торговые рейсы через океан, а затем получая возмещение в виде процентов, страховых премий, надбавок за рассрочку и прочего. Опыт и присущий дону Эмилио трезвый расчет делают подобные финансовые операции очень рентабельными, тем более что дело происходит в городе, неизменно нуждающемся в наличных деньгах.

— Надо отдавать себе отчет, Лолита: рано или поздно война окончится, вот тогда и придется задуматься по-настоящему. А когда судоходство станет безопасным, будет уже слишком поздно. Наши с тобой соотечественники в колониях уже привыкнут торговать с янки и британцами напрямую. А мы здесь тем временем жалеем отдать им то, что они могут взять сами, своими руками… Хаос в Европе позволил им понять, что они в нас не нуждаются.

Лолита Пальма идет с ним под руку по улице Анча мимо широких подъездов, роскошных лавок, представительств торговых домов. В ювелирном магазине Бональто, как всегда, много покупателей. Снова и снова с ней раскланиваются прохожие, приветствуют знакомые. Позади несет пакеты горничная — та самая Мари-Пас, которая таким приятным голоском напевает куплеты, поливая цветы в патио.

— Мы сумеем восстановить с ними связи, дон Эмилио… Америка очень велика, общий язык и культуру так просто не разорвать… Мы всегда будем там. А новые рынки появятся непременно. Посмотрите на русских… Если царь объявит Франции войну, им понадобится все на свете.

Дон Эмилио с сомнением качает головой. Нет, дело это давнее, не вчера началось. Город потерял силу. Лишился смысла своего бытия. И случилось это, когда в 1778 году отменили монополию на торговлю с заморскими территориями. Вот тогда ему и подписали приговор. Автономию американских портов уже не отнимешь. И с креолами этими уже не совладать. А для Кадиса череда кризисов, а потом и война — это последние, что называется, гвозди в крышку гроба.

— Вы слишком печально смотрите на вещи, дон Эмилио.

— Печально? Сколько несчастий уже пережил город? Сначала колониальная война с Англией повредила нам бесконечно. Потом началась война с революционной Францией, а следом — опять с Англией… Вот это нас и доконало. Как много ждали от Амьенского мира,[15] а что вышло? Пшик! Сколько французских компаний, которые обосновались тут с незапамятных времен, отправились отсюда к дьяволу… Да, а потом еще одна война с англичанами, потом блокада и новая война с Францией. Печально смотрю, говоришь? Эх, милая моя Лолита, двадцать пять лет бросает нас из огня да в полымя.

Лолита Пальма с улыбкой нежно сжимает ему руку:

— Не обижайтесь, друг мой. Я не хотела…

— Как я могу на тебя обижаться? Этого только недоставало!

На углу улицы Амаргура, возле британского посольства, в одном доме с коммерческой конторой помещается маленькая кофейня, облюбованная иностранцами и флотскими офицерами. Этот квартал удален от восточной окраины Кадиса, где чаще всего падают французские бомбы, — сюда не долетело еще ни одной. За столиками у дверей несколько развеселых англичан наслаждаются хорошей погодой, листают старые лондонские газеты. Рыжие бакенбарды, вызывающе небрежная одежда. Два-три красных военных мундира.

— Вот погляди-ка ты на наших союзничков. — Дон Эмилио понижает голос. — Добились-таки от Регентства и от кортесов отмены всех ограничений на торговлю с Америкой. Свой интерес соблюдают везде и всюду, свою линию гнут неуклонно — и нигде в Европе хорошего правительства не допустят. С появлением на Полуострове герцога Веллингтона они убивают одним выстрелом не двух, а целых трех зайцев — держат Португалию, изматывают Наполеона, а попутно навязывают нам долг, который не преминут взыскать, когда время придет. Дорого нам обойдется этот альянс.

Лолита Пальма показывает своему спутнику на газетный киоск посреди улицы: вокруг него начинается суета — только что доставили свежий выпуск «Диарио Меркантиль», и покупатели, толпой обступив продавца, буквально рвут у него из рук номера.

— Может быть, вы и правы. Но взгляните… В городе бурлит жизнь, процветает торговля…

— Все это дым, Лолита… Чуть только снимут блокаду, эмигранты исчезнут, а нас, как и прежде, останется шестьдесят тысяч. Что тогда делать тем, кто сейчас безбожно взвинтил цены в гостиницах и дерет втридорога за бифштекс? Тем, кто наживается на чужой нужде? Вот они и торопятся урвать свое сегодня, пока не наступило завтра.

— Но ведь кортесы действуют…

— Кортесы твои, — бурчит без снисхождения старый негоциант, — живут как на другой планете. Конституция, монархия, Фердинанд Седьмой… все это не имеет отношения к делу. Разумеется, Кадису остро нужна свобода, кто ж будет спорить. Свобода и прогресс. На этом, в конце концов, зиждется всякая торговля. Однако же с новыми законами или без них, будет ли установлено, что право монарха имеет божественное происхождение, или что короли — суть всего лишь хранители национального суверенитета, положение не изменится: порты испанской Америки — в чужих руках, а Кадис — в руинах. Попомни мое слово: пройдет эта конституционная корь — замычат коровы тощие.

Лолита Пальма смеется. Смех ее девически звонок. Звучен, чистосердечен, непритворно весел.

— А я-то вас всегда считала либералом!

Дон Эмилио, не выпуская ее руки, останавливается посреди улицы.

— А кто ж я, черт возьми? Самый либерал и есть! — Он озирается с негодованием, будто отыскивая того, кто дерзнет оспорить это утверждение. — Однако из племени тех либералов, которые предлагают труд и процветание. Политическими восторгами и сам сыт не будешь, и народ не накормишь. А кортесы твои много просят да мало дают. Сама посуди — сейчас у нас, кадисских негоциантов, они вымогают миллион песо на военные расходы! И это после того, как столько уже вытянули допрежь! А между тем государственный советник получает сорок тысяч жалованья в месяц, а министр — восемьдесят!

Они продолжают путь. Книжная лавка Сальседо — неподалеку, посреди других, в изобилии расположенных на площадях Святого Августина и Почтовой. Проходят, иногда задерживаясь у витрин. В лавке Наварро выставлены несколько неразрезанных книг в бумажных обложках и два огромных тома в роскошных переплетах: надпись на титульном листе одного гласит: «Антонио Солис. История завоевания Мексики».

— При такой перспективе, — говорит дон Эмилио, — самое милое дело — вложить деньги во что-нибудь надежное. Я имею в виду недвижимость — дома, землю… Сохранить деньги в том, что останется стабильным и после войны. Прежней коммерции — такой, что была во времена твоего деда или как понимали ее мы с твоим отцом, никогда уже больше не будет… Без Америки Кадис лишен смысла.

Лолита Пальма рассматривает книги на витрине. Что-то он чересчур разошелся сегодня, думает она. Обо всем этом было уже бессчетно говорено, а старик — не из тех, кто станет терять время в пустопорожних разглагольствованиях, да еще в рабочие часы. Для дона Эмилио пять минут, не принесшие дохода, — пропащие пять минут. А они беседуют уже добрых четверть часа.

— Мне кажется, вы что-то хотите мне сказать…

На миг у нее возникает опасение, что речь пойдет о контрабанде: за последние месяцы Лолита отвергла три таких предложения. Впрочем, ей ли не знать, что ничего уж такого особенного здесь нет. Дело житейское, дело обыденное. Контрабанда цветет здесь чуть ли не с той поры, как первые галеоны пошли в Индии и обратно. Конечно, совсем другое дело, когда кое-кто из негоциантов, не скованных моральными запретами, еще с начала блокады стал перегонять контрабанду в области, оккупированные французами. Фирма Санчеса Гинеа репутацию свою такими делами, конечно, не порочит, но все же случается, что в каком-нибудь глухом месте побережья, подальше от войны и действующего законодательства, выгрузит из трюмов кое-какой товарец, не платя при этом таможенных сборов и пошлин. Среди респектабельных граждан Кадиса это называется «левачить».

— Полноте, друг мой, не ходите вокруг да около!

Дон Эмилио не отрывает глаз от витрины, хотя Лолита знает, что история покорения Мексики занимает его не слишком. Он выжидает. И лишь через минуту начинает. Как ему кажется, Лолита поступает верно. Урезает расходы, отказывается от всяческих роскошеств. Это мудро. Понимает, что процветание не может длиться вечно. Сумела сберечь самое трудное и самое главное — кредит. И дед, и отец, будь они живы, могли бы гордиться ею. Да что он говорит! «Могли бы!» Они и гордятся, глядя на нее с небес. И прочее в том же роде.

— Чувствую, вы намерены подсластить мне пилюлю, дон Эмилио, — снова смеется она, не отпуская его руки. — Я умоляю вас, довольно околичностей, перейдите наконец к сути дела.

Старик смотрит в землю, на глянцево сверкающие носки своих сапог. Потом — снова на витрину. И наконец, решившись, обращает взгляд к ней:

— Я намереваюсь снарядить корсара… Купил патент.

Произнеся это, он жмурится в комическом ужасе, как бы ожидая удара. Потом снова устремляет на Лолиту вопросительный взгляд: что, мол, скажешь на это? Та лишь качает головой: об этом тоже давно и не раз было говорено. Да и о патенте доходили до нее слухи. Ах, старый лис! А то будто не знает, что ей не по душе инвестиции такого рода. Она не желает мешаться в эти дела и иметь с этими людьми что-либо общее.

Санчес Гинеа воздевает свободную руку, одновременно как бы и прося прощения и возражая.

— Это коммерция, милая моя девочка. А люди — в точности такие же, как и те, кто плавает на торговых судах и с кем тебе приходится иметь дело ежедневно. А от войны ты страдаешь не меньше, чем все прочие.

— Терпеть не могу пиратства. — Лолита, выпростав руку из-под его локтя, сжимает сумочку, словно обороняясь ею. — Мало мы сами натерпелись от них?

Дон Эмилио принимается убеждать ее. С непритворным жаром приводит один довод за другим. Корсар — не пират. Лолита ведь и сама знает, что корсар действует по закону, притом — писаному. И пусть она вспомнит, какого мнения придерживался на этот счет Томас, ее покойный отец. В восемьсот шестом году они с ним при половинном участии снарядили корсара, и все получилось просто превосходно. И сейчас опять момент благоприятный. Пусть подумает, какие соблазнительные премии сулит взятый с бою неприятельский корабль с грузом. Да и сами грузы будут как нельзя более кстати. И все — совершенно легально, прозрачно, как горный хрусталь. Вопрос только в том, чтобы правильно вложить средства, как вложил их он, владелец «Санчес Гинеа и K°». Это всего лишь дело, притом весьма доходное. Очередной «морской риск», не более того.

Лолита Пальма смотрит на их отражение в витрине. Она знает: дон Эмилио не больно-то нуждается в ее средствах, по крайней мере — в безотлагательном их вложении. Скорее, он и вправду хочет удружить ей и, как близкий их семье человек, предлагает выгодную инвестицию. В Кадисе множество негоциантов, готовых финансировать этот проект, однако же из всех возможных претендентов старик предпочел ее. Основательную и серьезную. Уважаемую и надежную. С неограниченным кредитом, в том числе — и доверия. Дочь своего старого друга Томаса.

— Дайте мне подумать немного, дон Эмилио.

— Ну разумеется. Думай.

Капитану Симону Дефоссё несколько не по себе. Никак нельзя сказать, что прежде он водил знакомство с генералами, а теперь перед ним оказались сразу несколько. Оказались — или свалились как снег на голову. И пусть все они жадно ловят каждое его слово, это нимало не избавляет от скованности. Утром в сопровождении усиленного эскорта гусар 4-го полка в Трокадеро нагрянул с инспекцией маршал Виктор, герцог Беллюнский, начальник его главного штаба Семелье, дивизионные генералы Рюффен, Вильят, Леваль и непосредственный начальник Дефоссё генерал Лезюер, командующий артиллерией Первого корпуса, сменивший убитого барона де Сенармона.

— Задача в том, чтобы наш огонь накрывал всю территорию Кадиса, — объясняет теперь Дефоссё. — До сих пор нам это не удавалось, мы работаем на пределе досягаемости и сталкиваемся сразу с несколькими сложностями. С одной стороны — слишком велика дальность, с другой — слишком быстро горит запал… Это очень важно, поскольку по моему приказу город обстреливается разрывными ядрами, действующими по типу гранат. В них применяется запал замедленного действия, но дистанция такая, что бомбы взрываются в полете, еще до того, как поразят цель. И потому разработана запальная трубка новой конструкции: горит медленнее и в полете не гаснет…

— Уже имеется в наличии? — осведомился генерал Леваль, командир 2-й дивизии, стоящей в Пуэрто-Реаль.

— Будет через несколько дней. Теоретически срок горения должен превысить тридцать секунд, но как получится на деле — неизвестно… Бывает, что сопротивление воздуха иногда увеличивает скорость горения, а иногда — просто гасит запал.

Капитан замолкает. Раззолоченные генералы выслушали его внимательно и теперь смотрят, как бы выжидая, не скажет ли еще что-нибудь. Маршал сидит за столом, прочие пристроились кто где, Дефоссё — стоит. На грубо сколоченном столе расстелены подробные планы Кадиса и прилегающей к нему части залива. Из открытого окна доносятся голоса саперов, строящих эспланаду для новой батареи. В квадрате солнечного пятна на полу вьются вокруг раздавленного таракана мошки. Здесь, в блиндажах и траншеях Трокадеро, те и другие водятся в удивительном изобилии. Нет недостатка также и в крысах, клопах, блохах и москитах, одолевающих императорскую армию.

— Тут возникает еще одна сложность. Дальность. Нужно, чтобы бомба летела на три тысячи туазов, то есть пересекала из конца в конец город, в котором, таким образом, не остается зон, недосягаемых для нашего огня. С тем, чем располагаю сейчас, я не могу гарантировать дальность, превышающую две триста, да притом следует брать в расчет ветры из бухты, которые усиливают боковой снос и сокращают дистанцию. И следовательно, мы покрываем всего лишь… видите?., вот отсюда досюда…

Он показывает участки в восточной части города — Пуэрта-де-Мар, кварталы вокруг таможни. Обходится без названий: все и так знают Кадис — целый год смотрят на него в подзорные трубы. Указательный палец прочерчивает линию перед крепостными стенами и, не углубляясь дальше нескольких улиц в квартале Пополо, возле Пуэрта-де-Тьерра, медленно проползает по бумаге, обводя зону поражения. Потом капитан отдергивает руку и поднимает глаза на своего прямого начальника — генерала Лезюера, безмолвно уведомляя, что все прочее решать вам, ваше превосходительство, и прося разрешения удалиться. Вернуться к своим расчетам, подзорным трубам и почтовым голубям. То есть делом заняться. Никуда он, разумеется, не уходит. Предвидит, что самое увлекательное еще впереди.

— Корабли противника, стоящие в бухте на рейде, находятся в пределах досягаемости, — говорит генерал Рюффен. — Почему не обстреливаете их тоже?

Командир 1-й дивизии Франсуа Амабль Рюффен сухощав, точен в движениях, сосредоточен, но взгляд у него при этом отсутствующий. Среди прочих сражений был под Аустерлицем и Фридландом. В войсках его любят за то, что никогда не порет горячку, бережет солдат. Ему ровно сорок лет — совсем немного для человека в его чине. Храбр. У него прямо на лбу или еще где написано, что надо будет — умрет, но не отступит. Дефоссё объясняет: по кораблям он не бьет, потому что они рассредоточены: английские — подальше от города, испанские — поближе, но в данном случае это неважно. С такой дистанции поразить отдельно стоящую цель — задача почти невыполнимая. Стрельба-то ведется по площадям, и потому одно дело — обрушить бомбу на город, куда попало, в любое место, как бог на душу положит, и совсем другое — накрыть определенный объект. В этом случае попадание почти невозможно. Взгляните хоть, к примеру, на здание таможни. Да, да, вот здесь. Да, это в нем сейчас расположилось правительство мятежников. Так вот, его не накрыли ни разу.

— С тем, что имеется, — заключает он, — увеличения дистанции и точности мы достичь не можем.

Капитан вроде бы хочет что-то прибавить к сказанному, но не знает, стоит ли, и генерал Лезюер, слушавший его вместе со всеми остальными, молча вскидывает бровь, как бы предостерегая: «Не стоит. Себе жизнь не осложняй, да и мне тоже. Это обычная инспекционная поездка. Вот и докладывай начальству то, что оно хочет услышать, а остальным займусь я. И все».

— Если же и вовсе пренебрегая точностью, всецело сосредоточиться на дальности, то, я полагаю, наилучшие результаты даст применение мортир, а не гаубиц.

Все-таки вымолвил. И не жалеет об этом, хотя Лезюер готов испепелить его взглядом.

— Ни к чему это, — говорит генерал сухо. — В ноябре проводили испытания двенадцатидюймового «Дедона», отлитого в Севилье… Полный провал. Не покрывали и двух тысяч туаз.

Маршал Виктор, откинувшись на спинку стула, строго смотрит на своего командующего артиллерией. Тот славится дотошной требовательностью, страстью к порядку и принадлежит к числу тех, кто суется в воду, лишь досконально разведав брод. Маршал знает его со времен осады Тулона, когда сам еще звался не Виктор, а Клод Перрен, а вместе с ними по редутам роялистов и кораблям англо-испанской эскадры садил из пушек их сослуживец, некто капитан Бонапарт. «Не мешай художнику самовыражаться, — означает этот взгляд, — тебя я вижу рядом ежедневно, а этот Дефоссё — дельный малый, ну или, по крайней мере, слывет таким. Мы и приехали сюда затем, чтобы его послушать». После этой безмолвной отповеди Лезюеру остается лишь замолчать, а герцог Беллюнский оборачивается к капитану, как бы приглашая его продолжать. И тот продолжает:

— Я своевременно предупреждал, что «Дедон» никуда не годится. Орудие не обеспечивает точности наводки, очень опасно в обращении… Тридцать фунтов пороха, которые надо в него забить, — это слишком много, такое количество сразу может не воспламениться, а если уменьшить — сократится дистанция выстрела… По дальнобойности уступает даже полевым пушкам.

— Одно слово — Дедон… — замечает маршал. — Ничего иного и ждать от него нельзя…

Все смеются, кроме Дефоссё и Рюффена, который все с тем же отсутствующим видом уставился в окно, словно видит там нечто особенно интересное. К генералу Дедону вся императорская армия питает дружную неприязнь. Высоколобый теоретик и ученый-артиллерист своим благородным происхождением и изысканными манерами донельзя раздражает тех, кого революция вынесла наверх с самых низов, — и прежде всего Виктора, который тридцать лет назад в Гренобле начал службу барабанщиком, за Маренго получил золотое оружие, а при Фридланде заменил раненого Бернадотта. Все, от кого это зависит, по мере сил стараются не давать хода проектам Дедона и стремятся похоронить его мортиры.

— Тем не менее сама идея, лежащая в основе, совершенно справедлива, — замечает Дефоссё с апломбом высокого профессионала.

Вслед за этими словами повисает молчание столь плотное, что даже генерал Рюффен у окна, слегка заинтересовавшись, оборачивается. Лезюер же, в стремлении унять своего подчиненного подняв уже не одну бровь, а обе, буквально буравит его глазами: они горят гневом и сулят многое.

— Проблема неполного воспламенения крупного порохового заряда возникает у пушек и других систем, — невозмутимо продолжает Дефоссё. — Возьмите, например, гаубицы Вильянтруа или Рюти.

Новая пауза. Герцог Беллюнский, не сводя пытливого взгляда с капитана, в задумчивости запустил пальцы в свою седую львиную гриву, так тщательно уложенную испанским цирюльником в Чиклане. Дефоссё ли не знать, чем грозит пренебрежительный отзыв об этих пушках — их технические достоинства взахлеб расхваливал его начальник Лезюер. Но огромные надежды, которые возлагают на них в штабе, капитан считает несбыточными, а проще говоря — полной чушью.

— Различие все же есть, и коренное, — говорит маршал. — Император считает, что взять Кадис удастся именно благодаря этим гаубицам… Он лично прислал нам эскизы и чертежи полковника Вильянтруа.

В тишине слышно лишь, как жужжат мухи. Все взгляды вонзаются в капитана, а тот сглатывает слюну. Что я здесь делаю, проносится у него в голове. Какого черта меня душит жесткий ворот неудобного и тесного мундира, какого черта я торчу здесь и развожу дурацкие рацеи вместо того, чтобы преподавать физику в Меце? Несчастный я человек… Как меня занесло в эту дыру, в самую что ни на есть европейскую глухомань? И зачем? Чтобы играть в солдатики с этими густо раззолоченными вояками, желающими слышать от меня лишь то, что им нравится? Вернее, им так кажется. Скотина Лезюер: понимает суть вопроса не хуже меня, знает, что я прав, а бросил меня им на растерзание…

— При всем моем уважении к мнению императора я считаю, что Кадис следует обстреливать не из гаубиц, но из мортир.

— При всем вашем… — с улыбкой повторяет маршал.

От этой задумчивой улыбки любого французского солдата или офицера проймет дрожь. Однако перед ним стоит человек глубоко штатский, даром что в военном мундире. Солдат на час — на то время, пока проводятся эти испытания. Сейчас полигоном их стал Кадис. Вот Дефоссё и привезли сюда из Франции, нацепив капитанские эполеты… Нет, его царствие явно — не от мира сего.

— Ваша светлость, даже наши неудачи со взрывателями имеют к этому самое прямое отношение… Запалы для гранат, на которые рассчитаны гаубицы, очень несовершенны… А бомбу большего калибра, предназначенную для мортиры, можно будет снабдить и взрывателями большего размера. Кроме того, устройство их таково, что пороховой заряд весь целиком будет взрываться в каморе в момент выстрела, что увеличит дальность.

Командующий Первым корпусом по-прежнему улыбается. Однако на лице его проступает любопытство. Когда у маршалов, генералов и прочего начальства пробуждается это чувство — берегись, добра не жди.

— Император считает иначе. Не забудьте, он тоже артиллерист и весьма гордится этим. Да и я принадлежу к этому роду войск.

Дефоссё кивает, но он уже не в силах сдержать себя. Его будто обдает жаром, ему нестерпимо хочется рвануть крючки высокого тугого воротника. Как бы то ни было, другого случая выложить все начистоту может и не представиться. Разве что в камере военной тюрьмы или перед расстрельной командой. И вот, раза два глубоко вздохнув, он отвечает. Нет, он ни в коей мере не подвергает сомнению компетентность его величества императора, равно как и его светлости герцога Беллюнского в артиллерийском деле. Именно поэтому и осмелился сказать то, что сказал, основываясь на собственных познаниях и по долгу совести. Верности Артиллерии. Убежденности в том, что ничего на свете не может быть выше Франции. Руководствуясь патриотическим сознанием… и прочая и прочая… Что же касается гаубиц, то маршал Виктор самолично изволил присутствовать в Трокадеро на испытаниях. Не угодно ли ему будет вспомнить? Предельная дальность стрельбы из всех восьми орудий под углом возвышения ствола в 44 градуса не превысила двух тысяч туазов. Значительная часть снарядов взорвалась в воздухе.

— Потому что порохового заряда кладете недостаточно, — не без злорадства уточняет генерал Лезюер.

— Бомбы в любом случае не достигали бы городской черты. Дальность уменьшается с каждым выстрелом.

— Почему? — осведомляется Виктор.

— Клинья в запальном канале ослабевают при каждом выстреле, и оттого сила заряда уменьшается.

На этот раз воцарилось еще более продолжительное молчание. Маршал внимательно рассматривает план города. Генерал Рюффен опять уставился в окно, за которым слышны голоса саперов. Стучат их топоры, позванивают лопаты. Виктор наконец отрывается от панорамы Кадиса.

— Я вам вот что скажу, капитан… капитан… Как вас? Напомните, пожалуйста, свое имя.

Бух! Бух! — раздается за окном. Дефоссё снова проглатывает слюну, и ему кажется: этот звук громче пистолетного выстрела. Муха, сволочь испанская, кружит над столом, перелетает от генерала к генералу.

— Симон Дефоссё, ваша светлость.

— Так вот, Дефоссё… На Кадис наведено триста крупнокалиберных стволов, а Севильский литейный двор работает круглосуточно. У меня есть главный штаб артиллерии, у меня есть вы — истинный гений в своей области, как уверял покойный генерал Сенармон, земля ему пухом. Я предоставил в ваше распоряжение всякое необходимое оборудование, я облек вас властью и полномочиями… Что вам еще нужно, чтобы засадить маноло бомбу в самое очко?

— Мортиры, ваша светлость.

Муха присаживается маршалу на нос.

— Мортиры?

— Точно так. И большего калибра, чем модели «Дедон», — четырнадцатидюймовые.

Виктор отмахнулся, сгоняя муху, — и в тот же миг из-под раззолоченного, вылощенного маршала вдруг проглянуло его казарменное, солдафонское нутро:

— Думать забудьте о своих мортирах драных! Слышите?

— Прекрасно слышу, ваша светлость.

— Если император сказал — «гаубицы», значит, будут гаубицы. И всё на этом!

Капитан Дефоссё поднимает руку. Но все же — позвольте еще два слова… Еще минутку… В этом случае он обязан осведомиться у его светлости, нужно ли, чтобы бомбы в Кадисе все же рвались, или довольно и того, если будут падать просто так. Он произносит это и умолкает в ожидании. Маршал после краткого раздумья, переглянувшись со своими генералами, отвечает, что не понял, куда клонит капитан. Дефоссё снова показывает на разостланный план и просит уточнить задачу. Что же все-таки требуется — причинить осажденному городу всамделишный ущерб или подорвать боевой дух защитников. Если второе, то безразлично, будут бомбы взрываться или нет. Ущерб будет относительный.

Маршал, совершенно очевидно сбитый с толку, почесывает нос там, где посидела муха.

— Что вы понимаете под «относительным ущербом»?

— Так называемая болванка, весом около восьмидесяти фунтов, может что-нибудь разрушить или сломать, причем — с сильным грохотом.

— Послушайте, капитан… — Виктор вроде бы даже унял досаду. — Я хотел бы сровнять этот проклятый полуостров с землей, а потом с моими гренадерами поднять его на штыки… Но раз уж это невозможно, то пусть хотя бы «Монитёр», не привирая ни слова, напечатает, что от нашего огня Кадис содрогается до основанья и ходит ходуном.

Дефоссё впервые за все это время улыбнулся. Нет, не ощерился во всю пасть, что было бы и неуместно и несовместимо с его чином. Но всего лишь раздвинул губы. Скромно и многообещающе.

— Я провел испытания десятифунтовой гаубицы, стреляющей особыми снарядами. Особыми, но на самом деле очень простыми — они без пороха и не взрываются. Ни запала, ни фитиля. Ядра двух видов — литые и начиненные свинцом. Могут представлять интерес в отношении дальности, если мне удастся решить одну дополнительную задачку.

— И каково же их действие?

— Крушат, ломают, рушат. Если повезет и они угодят в дом. Могут убить кого-нибудь или покалечить. Производят очень много шуму. Полагаю, что предельная дистанция может возрасти на сто — двести туазов.

— Каково поражающее действие?

— Никакого.

Маршал снова переглянулся с Лезюером, и тот кивком подтвердил все сказанное, хотя Дефоссё ли не знать: его начальник понятия не имеет, о чем идет речь. О последних испытаниях с «Фанфаном» известно лишь лейтенанту Бертольди.

— Ну хорошо. И то хлеб. Для газетной трескотни пока достаточно. Но и «классику» в небрежении не оставляйте. Работайте. Совершенствуйте гаубицы со снарядами зажигательными, разрывными, обычными, бомбами, гранатами, с запалами, без запалов и так далее. Полезно одну свечку поставить Христу, а другую — дьяволу.

Он поднялся. И выработанная годами службы привычка непроизвольно вздернула навытяжку остальных. На грохот стульев обернулся от окна генерал Рюффен.

— Да, и вот еще что… Разорвется или не разорвется, но если накроете часовню Сан-Фелипе-Нери, где сейчас заседает эта шайка, которая называет себя кортесами, — произведу в майоры. Слышите? Обещаю.

Генерал Лезюер слегка поморщился, и это не ускользнуло от маршальского внимания.

— В чем дело? — надменно осведомился он. — Есть возражения?

— Нет, какие же возражения, ваша светлость… Просто капитан Дефоссё уже дважды отказывался от повышения в чине.

С этими словами он посмотрел на предмет обсуждения со смешанным чувством зависти, подозрительности и досады. В мире профессиональных военных всякий, кто не стремится продвинуться по службе, неизбежно кажется человеком сомнительным. Немудрено: это идет вразрез с самым духом армейской касты, всякий член которой желает расти в чинах, получать кресты и, если повезет, — вслед за герцогом Беллюнским и генералом Лезюером грабить города, страны, народы и свозить трофеи в милую отчизну. А что они три десятилетия кряду добывали славу для республики, консульства, империи, глотали, не морщась, огонь и свинец, — никак не помеха тому, чтобы окончить свои дни в богатстве и, если получится, — в своей постели. Противоречия тут нет, зато есть еще одна причина косо смотреть на тех, кто, подобно капитану, желает маршировать под собственный барабан. Если бы не светлая голова Дефоссё, Лезюер давно бы отправил его гнить на редут, месить грязь на гибельных заболоченных берегах каналов, окружающих Исла-де-Леон.

— Ладно. Желает, как я посмотрю, быть наособицу, сам по себе. И вероятно, глядит на нас, не гнушающихся делать карьеру, свысока, — промолвил Виктор.

Очередную напряженную паузу — а и в самом деле, что тут скажешь? — прервал его хохот.

— Ладно, капитан. Делайте свое дело и постарайтесь прошибить бомбой купол Сан-Фелипе. Мое обещание остается в силе. Чин вы не хотите — а чем же вас наградить в случае удачи?

— Четырнадцатидюймовой мортирой, ваша светлость.

— Убирайся отсюда! — гаркнул герой Маренго, указывая на дверь. — Прочь с глаз моих! Провались, мерзавец!

Рано поутру чучельник входит в парфюмерную лавку Фраскито Санлукара, что на улице Бендисьон-де-Дьос, возле Ментидеро. Здесь тесновато, полутемно и прохладно, окно глядит во внутренний дворик. В глубине на прилавке громоздятся ящики и коробки, часть — с прозрачными крышками, чтобы можно было разглядеть товар. Сосуды, флаконы, склянки. Изобильная пестрота красок, разнообразие ароматов, запах цветочных эссенций и душистых масел. Раскрашенный литографический портрет короля Фердинанда Седьмого на стене. Рядом — старый судовой барометр на узкой длинной подставке-колонке.

— Доброе утро, Фраскито.

Очкастый рыжеватый хозяин в сером рабочем халате больше похож на англичанина, чем на испанца. Все лицо и даже клинья залысин, врезающиеся с висков в кудреватые негустые волосы, — в густой россыпи веснушек.

— Доброе утро, дон Грегорио. Чем сегодня услужу вам?

Грегорио Фумигаль — так зовут чучельника — улыбается ему. Он здесь завсегдатай: в лавке Фраскито неизменно широчайший выбор наилучших в Кадисе товаров — от изысканных заграничных до самых ординарных, местного производства помад, притираний, бальзамов, туалетных мыл.

— Мне нужна краска для волос. И два фунта белого мыла — такого же, как я в прошлый раз у вас брал.

— Подошло, значит?

— Превосходно подошло. Вы оказались правы — шкуру отчищает просто чудесно.

— Я ведь говорил! Отчищает лучше, а расходуется меньше.

Появляются две молодые женщины.

— Я не тороплюсь, — говорит чучельник и отходит от прилавка, покуда хозяин обслуживает покупательниц. Простолюдинки из соседнего квартала — шерстяные полушалки, саржевые юбки, гребни в высоко взбитых волосах, корзинки на руке. Бойкие и бесцеремонные — истые жительницы Кадиса. Та, что помельче, — хорошенькая, белокожая, с изящными ручками. Грегорио Фумигаль наблюдает, как девицы перебирают выставленные на прилавке коробочки и мешочки.

— Завесь мне полфунтика вот этого желтенького, Фраскито.

— Это тебе не годится. Жирное слишком. Поверь мне, милая.

— И что ж с того, что жирное? Что за беда?

— Да вот то. Оно на свином сале. Будет от тебя хрюшкой нести… Давай я вот тебе лучше отмерю этого, на кунжутном масле. Прелесть что такое. Совсем другое дело.

— Ну да, и стоит небось втрое… Знаю я тебя.

Фраскито Санлукар принимает вид оскорбленной невинности:

— Разумеется, это немного подороже. Но ты заслуживаешь мыльца самого высшего качества. На красоте экономить не надо. Кстати, его же употребляет императрица Жозефина…

— Да и черт бы с ней! Не желаю мыться тем же, что эта лягушатница.

— Остынь, красавица. Ты не дослушала. И английская королева. И португальская инфанта Карлота. И еще графиня де…

— Ты кого угодно уговоришь, Фраскито.

— Так сколько, говоришь, тебе фунтов?..

Хозяин заворачивает коробочку. Когда покупку делают женщины, следует упаковать товар покрасивей, обернуть поярче — в цветную бумагу с названием лавки. Реклама заведению будет.

Грегорио Фумагаль, посторонившись, дает девицам пройти и смотрит им вслед.

— Извините, дон Грегорио, — говорит хозяин. — Спасибо за долготерпение.

— Что ж, война войной, а торговлишка, вижу, бойкая?

— Грех жаловаться. Покуда порт открыт, ни в чем недостатка нет. Даже французские товары прибывают… И слава богу, а то наш Кадис падок до всего заграничного, а испанские мыла пользуются неважной репутацией… Говорят, подмешивают туда черт знает что.

— И вы тоже подмешиваете?

Гримаса Фраскито должна означать, что достоинство его задето. Смесь смеси рознь, отвечает он. Вот, взгляните, — он показывает на коробку с кусками белоснежного мыла, — это немецкое. Содержит много жира, потому что где же взять в Германии оливкового масла, но зато уж и очищают его, пока ни малейшей отдушки не останется. А наши туалетные мыла никто брать не хочет, потому что много всякой дряни наварили — народ и перестал доверять, сплошное, говорит, надувательство. Вот и получается, что мы за чужие грехи платим.

Бум-м! — прокатывается где-то в отдалении приглушенный гром. Но здесь лишь слегка вздрагивает деревянный пол и дребезжит стекло витрины. Посетитель и хозяин мгновение прислушиваются.

— Обстрелы — как? Беспокоят вас?

— Редко. — Фраскито с невозмутимым видом упаковывает два фунта мыла и склянку с краской для волос. — Наш квартал — далеко… А бомбы и до Сан-Агустина не долетают.

— Сколько с меня?

— Семь реалов.

Грегорио кладет на прилавок серебряный дуро и ждет сдачу, полуобернувшись в ту сторону, откуда донесся грохот.

— Тем не менее постепенно приближаются, а?

— Слава богу, очень медленно… Сегодня одна упала на улице Росарио, а это, сами знаете, — тысяча вар. Ближе пока не было. Вот потому те, кто живет в восточной части города, а к родне перебраться не может, предпочитают теперь ночевать у нас.

— Да неужто? Под открытым небом? Вот это зрелище…

— Я вам говорю! И с каждым днем их все больше — приходят с тюфяками, матрасами, одеялами, напяливают ночные колпаки и устраиваются где могут, а верней — куда пустят. Слышно, будто власти начали строить бараки в Санта-Каталине, там их разместят. Знаете — пустырь за казармами?

Грегорио Фумагаль, со свертком под мышкой выйдя из лавки, вскоре нагоняет давешних девиц они идут медленно, засматриваясь на витрины. Чучельник оглядывает их искоса, а потом, оставив позади Ментидеро, по прямым улицам, проложенным с таким расчетом, чтобы по ним не гуляли ни восточный, ни западный ветры, направляется в восточную часть города, к площади Сан-Антонио. Заворачивает в аптеку на улице Тинте, покупает три грана сулемы, шесть унций камфары и восемь — белого мышьяка. Потом доходит до перекрестка улиц Амоладорес и Росарио, где несколько горожан, присев с бутылкой вина у погребка, рассматривают полуразрушенный бомбой дом. Часть фасада обвалилась: трехэтажная стена будто стесана сверху донизу, и с улицы видны переломанные балки, осевшие перекрытия, ведущие в пустоту двери, литография или картина на стене, кровать или другая мебель, чудом устоявшая на месте в этом бедствии. Домашний, интимный уют непристойно выворочен наизнанку, выставлен напоказ. Соседи, солдаты, полицейские ставят подпорки, разбирают завал.

— Жертвы есть? — спрашивает Грегорио у кабатчика.

— Серьезно пострадавших нет. В той части, куда угодило, никого не было. Хозяйку со служанкой ранило… Бомба все разворотила, но обошлось, слава богу…

Чучельник подходит туда, где кучка горожан созерцает валяющиеся среди мусора и щебня остатки снаряда — осколки чугуна и кусочки свинца в полпяди длиной, завитые спиралью наподобие штопора. Фумагаль слышит разговоры в толпе: дом раньше принадлежал французскому негоцианту, три года назад интернированному и посаженному в плавучую тюрьму в бухте. Новые владельцы устроили здесь пансион. Хозяйку с переломанными ногами извлекли из-под развалин и свезли в госпиталь; горничная отделалась несколькими ушибами.

— Считай, второй раз родилась, — крестясь, говорит соседка.

Внимательные глаза чучельника подмечают все. Траекторию бомбы, угол падения, причиненный ущерб. Ветер сегодня восточный. Умеренный. Стараясь не привлекать к себе внимания, Фумагаль проходит от очага поражения до церкви Росарио, считая шаги и прикидывая расстояние: получается примерно двадцать пять туаз. Незаметно записывает это свинцовым карандашом в блокнотик в картонном переплете: потом он нанесет пометки на карту, разостланную у него в кабинете на столе. Прямые и кривые. Точки, которыми на медленно густеющей, обволакивающей Кадис паутине отмечены попадания… Вот и опять те две девицы, которых он видел в лавке Фраскито: пришли поглазеть, каких бед натворила французская бомба. Заглядевшись на них, чучельник натыкается на прохожего, идущего навстречу, — дочерна загорелого, в черной двууголке и синем суконном бушлате с золотыми пуговицами. Фумагаль бормочет извинения, и оба расходятся.

Пепе Лобо не обратил внимания на человека, одетого в темное, который медленно удалялся, неся два свертка в длинных руках с бледными кистями. Моряку и помимо этого было о чем поразмышлять. Например, о том, что если не везет — так уж не везет. Под развалинами пансиона, где он живет — вернее, где жил до сегодняшнего дня, — остался сундучок с его пожитками, совсем недавно перенесенный из каюты. Не бог весть что, конечно, но все же — три сорочки, еще кое-какое белье, куртка, штаны, подзорная труба английской работы и секстан, часы, морские карты, два пистолета и — среди прочих необходимых вещей — его капитанский патент. Денег, впрочем, там не было ни гроша: их вообще так мало, что можно носить при себе. Карман не сильно оттянут, разве что брякают. И совершенно неизвестно, когда он получит то, что заработал в последнем плавании. У арматора — владельца «Рисуэньи» — он побывал полчаса назад и итогами разговора остался очень недоволен. Потерпите, капитан, немного, деньков через несколько подобьем баланс этого злосчастного рейса, тогда все и решим. Перво-наперво нам придется возместить кредиторам протори за опоздание судна. За ваше опоздание, сударь. Надеюсь, вы понимаете, что ответственны за него? Что-что? Ах, вот как? Очень жаль. Нет, дать вам под начало другой корабль сейчас никак нельзя. Ну разумеется, как появится вакансия, мы вас уведомим. Непременно. Будьте покойны. А сейчас — простите, дела… Желаю вам всего наилучшего.

Моряк пересек улицу и приблизился к толпе, собравшейся перед домом. Возмущенные возгласы, глубокомысленные комментарии, брань по адресу французов. Ничего нового. Он прокладывал себе путь в густой толчее, покуда сержант довольно неучтиво не сказал ему, что дальше хода нет.

— Да я живу в этом доме. Я — капитан Лобо.

Оценивающий взгляд сверху донизу.

— Капитан?

— Он самый.

Само звание это не произвело особенного впечатления на парня в сине-белом ополченском мундире, однако он, как всякий житель Кадиса, нюхом чует моряка торгового флота и потому несколько смягчил обращение. Когда Лобо объяснил насчет сундучка, сержант предложил дать ему солдата в помощь: пошарь под развалинами, что найдешь — то твое. И Лобо, поблагодарив, сбросил бушлат и взялся за поиски. Нелегко будет, думал он, оттаскивая в сторону камни, битый кирпич, ломаное дерево, нелегко будет снять другое жилье, да чтоб еще было приличное. Наплыв беженцев сократил до крайности и без того скудный рынок. В Кадисе жителей теперь вдвое против прежнего: пансионы, гостиницы, постоялые дворы переполнены, цены на комнаты и даже на террасы в частных домах взлетели до заоблачных высот. Дешевле, чем за 25 реалов в сутки, не найдешь, а годовая аренда скромного жилья обойдется тысяч в десять, самое малое. Ему таких денег взять неоткуда. Одни переселенцы принадлежат к знати, далеко не бедствуют, через парижские и лондонские торговые дома получают деньги из Америки или ренту со своих земель, оставшихся под французами, но все же большая часть — разоренные войной собственники, патриоты, отказавшиеся присягать королю Жозефу, оставшиеся не у дел чиновники, которых вместе с семьями и бежавшим правительством приливы и отливы войны мотают по стране туда-сюда с тех самых пор, как наполеоновские войска вступили в Мадрид, а потом в Севилью. В результате в Кадисе скопилось неимоверное количество эмигрантов и беженцев без средств к существованию, и количество это возрастает за счет тех, кто бежал сюда из областей Испании, которые уже или вот-вот будут заняты французами. По счастью, хотя бы хватает продовольствия, и люди перебиваются кто чем и как может.

— Поглядите, сеньор, это не ваш сундучок?

— Ох, ты… Да чтоб тебя… Мой. Был.

И через два часа Пепе Лобо, взмокший и перепачканный, безропотно принявший очередную превратность судьбы — ему не впервые доводилось оставаться в чем есть, — шагал в окрестностях Пуэрта-де-Мар, таща в парусиновом узле уцелевшие в его личном кораблекрушении пожитки — все, что удалось извлечь из раздавленного сундучка. Ни секстан, ни подзорная труба, ни карты не пережили бедствия. Все прочее — кое-как. В сущности, надо признать, что, если бы он не отправился спозаранку, едва пробило восемь, к владельцу «Рисуэньи», все могло бы выйти хуже. Например, сам бы остался под завалом. Не разминись он с бомбой, познакомился бы с ангелочками на небесах — или куда там ему предназначено было попасть? Тем не менее хоть и жив остался, но положение, прямо скажем, не ахти. Верней сказать, аховое положение. И все же такой город, как Кадис, всегда дает пространство для маневра — и эта мысль греет душу Пепе, пока он движется по улочкам и переулкам кварталов Бокете и Мерсед, пробираясь между моряками, рыбаками, гулящими девицами, припортовыми оборванцами, беженцами и переселенцами самого наипоследнего разбора. В этом квартале, на улицах с красноречивыми названиями Атауд или Сарна,[16] наверняка — он знал — найдется логово, где моряк за несколько медяков получит на ночь топчан, пусть даже и придется разделить его с женщиной, спать вполглаза, а под свернутый бушлат, заменяющий подушку, сунуть наваху.

Кажется, что здесь, в тиши кабинета, где вдоль стен замерли животные и птицы, и само время остановилось. Проникающий сквозь застекленную дверь свет отражается в стеклянных глазах млекопитающих и пернатых, поблескивает на отлакированной коже рептилий и пресмыкающихся, играет на больших прозрачных сосудах, где в химической невесомости плавают скорченные желтоватые зародыши. Слышен только торопливый скрип грифеля. В средоточии своего особенного мира Грегорио Фумагаль в халате и шерстяном колпаке покрывает бисерными буковками листок тончайшей бумаги. Он пишет стоя, слегка наклонясь над высокой конторкой. Время от времени переводит взгляд на расстеленный по столу план Кадиса; уже во второй раз берет лупу, рассматривает тот или иной квартал через увеличительное стекло, а потом опять возвращается за конторку и принимается строчить.

Звонят колокола собора Святого Иакова. Фумагаль, взглянув на часы в позолоченном бронзовом корпусе, торопливо дописывает последние строки и, не перечитывая, туго скатывает листок в короткий и тонкий рулончик, засовывает внутрь пустотелого птичьего пера, а его с обоих концов запечатывает воском. Потом открывает стеклянную дверь, поднимается по ступенькам на плоскую крышу-террасу. После полутьмы кабинета неистовый свет режет глаза, слепит. Меньше чем в двухстах шагах недостроенный купол и остов звонницы нового собора в еще не снятых лесах врезаются в небо над городом, возносятся над всем пространством моря и песчаного берега — выбеленный солнцем до ослепительного блеска, он волнообразно подрагивает в знойном мареве, крутым изгибом уходя вдоль перешейка к Санкти-Петри и к возвышенностям Чикланы, словно гребень дамбы, над которой, кажется, вот-вот сомкнётся темная голубизна Атлантики.

Фумагаль отвязывает обрывок бечевки, придерживающей дверцу голубятни, входит внутрь. Птицы, разгуливающие на свободе или сидящие в клетках, привыкли к его появлениям и не пугаются. Лишь легкий переплеск крыльев да негромкое воркование. Нагретый воздух обдает знакомым запахом конопляного семени, вики, помета, перьев, пока чучельник выбирает подходящий экземпляр — крепкого голубовато-серого самца с белой грудкой и переливающейся зеленовато-лиловой шеей, который уже несколько раз совершал перелеты через бухту и назад. Да, это образцовая особь, благодаря своему необыкновенному умению ориентироваться превратившаяся в надежного императорского курьера, испытанного ветерана, невредимо летавшего под солнцем, дождем или ветром и до сих пор не попавшего ни в когти пернатых хищников, ни под ружейный огонь бдительных двуногих без перьев. В отличие от своих собратьев, никто из которых не возвращался с задания, этот неизменно прибывает к цели: путь туда — по прямой, незримо прочерченной над бухтой, — длится от двух до пяти минут в зависимости от направления ветра и погоды, путь обратно совершается в тщательно спрятанной клетке, на контрабандистском баркасе: то и другое оплачено французским золотом. На высоте в триста футов птичка ведет собственную маленькую войну.

Осторожно держа голубя брюшком вверх, Фумагаль убедился — тот здоров, все маховые и рулевые перья целы. Потом навощенной шелковинкой привязал цилиндрик к длинному крепкому перу на хвосте, запер голубятню и подошел к балюстраде, ограждавшей террасу с востока, с той стороны, где сторожевые башни, возвышаясь над городом, закрывают бухту и материк. Тщательно осмотревшись и удостоверившись, что с соседних крыш никто не наблюдает, чучельник подбросил голубя, и тот, ликующим щелканьем встретив свободу, взмыл в воздух и с полминуты ходил над домом кругами, с каждым витком забирая все выше. Осваивался. Потом, определив тончайшим своим инстинктом точное направление, размеренно и ритмично работая крыльями, стал стремительно удаляться в сторону французских позиций на Трокадеро: превратился в маленькое пятнышко, потом в едва различимую точку и наконец вовсе исчез из виду.

Грегорио Фумагаль, заложив руки в карманы серого халата, еще долго стоял на крыше, разглядывая крыши, башни, колокольни. Наконец повернулся, спустился по лестнице, вошел в кабинет, где ему со света показалось темно, как в склепе. Каждый раз, когда он отправляет голубя в полет, чучельника охватывает странное, беспричинное ликование. Ощущение беспредельной мощи и неосязаемой, духовной связи с теми почти магическими силами, которые по его собственной воле высвобождены и направлены к противоположному берегу бухты. И не кто иной, как эта пичуга, такая невинная, такая обыкновенная, теперь уже скрывшись в поднебесье, несет, сама того не зная, ключ, приводящий во взаимодействие сложнейшие отношения между людьми. Его жизнь и смерть.

Последнее слово произнесено вслух и тяготеет над неподвижными зверями. Наполовину выпотрошенный пес по-прежнему распростерт на мраморном столе и покрыт белой простыней. Работа требует терпения и спокойствия. Некоторые части тела уже скреплены проволокой, соединяющей кости и суставы, часть природных полостей заполнена шерстью. Глазные впадины, как и раньше, заткнуты ватой. От животного идет сильный запах раствора, удерживающего ткани от распада. Чучельник толчет в ступке и перемешивает мыло, купленное в лавке Фраскито Санлукара, с сулемой, мышьяком и винным уксусом, кистью осторожно и аккуратно наносит на шкуру получившийся состав, время от времени губкой снимая излишек пены.

Пробили бронзовые часы на шкафу, и Фумагаль, не прекращая работы, метнул на них быстрый взгляд. Голубь уже добрался до цели. И принес весточку. Это значит, что на плане появятся новые прямые и кривые, будут отмечены точки попадания и разрывов. Могущественные силы сегодня же будут приведены в действие, и гуще станет паутина на плане Кадиса, где знаком креста уже отмечена последняя упавшая бомба.

Когда стемнеет, думает чучельник, выйду прогуляться. Гулять буду долго. В это время года в Кадисе по вечерам чудо как хорошо.

Рохелио Тисон лишь пригубил вино, в котором с утра вымочил ломоть хлеба. А за ужином, по обыкновению, пьет только воду. Суп, отварное куриное бедро. Немного хлеба. Он еще обгладывает косточку, когда в дверь стучат. Прислуга — зеленовато-бледная, приземистая немолодая женщина — идет открывать и докладывает о приходе Иполито Барруля. В руках у профессора папка с бумагами.

— Уж простите, комиссар, что обеспокоил вас в это время. Но получается нечто очень интересное… помните, мы говорили о следах на песке?

— Да, разумеется, помню. — Тисон встает, утирая салфеткой губы и пальцы. — И вы меня нисколько не обеспокоили. Не угодно ли чего-нибудь?

— Нет, благодарю. Недавно отужинал.

Комиссар бросает взгляд на жену, сидящую за столом напротив. Она очень худа, и под темными, погасшими глазами, еще больше подчеркивая увядание, залегли тени усталости. Губы сурово поджаты. Весь город знает, что эта иссохшая печальная женщина была когда-то очень красива. И счастлива. Давным-давно, много лет назад — до того, как потеряла единственную дочь. Нет, возражают другие, до того, как замуж вышла. Что я вам расскажу, соседка… Такое только у нас в Кадисе возможно… Быть женой комиссара Тисона — считай, сидеть в кандалах днем и ночью. Неужто правду говорят, он ее бьет? «Бьет» — это бы, кума, еще полбеды. Я вам говорю. Если бы только бил.

— Ампаро, мы с профессором пойдем в гостиную.

Женщина не отвечает. Только рассеянно улыбается гостю и левой рукой с поблескивающим на безымянном пальце обручальным кольцом катает по скатерти хлебный шарик. Еда на тарелке нетронута.

— Присаживайтесь, профессор. — Тисон взял керосиновую лампу и покручивает колесико, увеличивая пламя. — Кофе?

— Нет, благодарю. Спать не буду.

— А я в последнее время глаз не могу сомкнуть что с кофе, что без. Ну, сигару-то все же выкурите со мной? Забудьте ненадолго свой рапе.

— От сигары не откажусь.

Окна маленькой уютной гостиной — сейчас они закрыты — выходят на Аламеду; обтянутые узорчатым шелком резные стулья и кресла, столик с грелкой-жаровней, придвинутое к оклеенной обоями стене пианино, к которому не прикасались уже одиннадцать лет. Аляповатые картины, несколько гравюр, на ореховой полке — десятка три книг: по истории Испании, по муниципальному здравоохранению, сборники королевских указов в бумажных обложках, словарь испанского языка, пятитомный «Дон Кихот», «Романсы о Германиях и Словарь» Хуана Идальго, тома, посвященные Кадису и Андалусии из серии «Ежегодник Испании и Португалии» Хуана Альвареса де Кольменара.

— Вот попробуйте-ка эту. — Тисон открывает ящик с сигарами. — Два дня как из Гаваны.

И достались, кстати сказать, даром. Без пошлин. Восемь вместительных коробок с первоклассными сигарами комиссару вручили как часть платы — а еще 200 реалов он получил в серебряных дуро — за то, что признал действительным сомнительный паспорт одного приехавшего в Кадис семейства. Барруль, едва раскурив сигару, кладет ее в массивную металлическую пепельницу, украшенную изображением гончего пса, поправляет очки, раскрывает папку и кладет перед Тисоном несколько рукописных листков. Потом снова берет «гавану», попыхивает ею и с легкой довольной полуулыбкой откидывается на спинку стула.

— Следы на песке, — повторяет он, медленно выпуская дым. — Думаю, это имеет к нему отношение.

Тисон проглядывает листки, исписанные почерком профессора. Что-то знакомое: «Всегда, как посмотрю, о сын Лаэртов, врагам удар готовишь ты нежданный…»[17]

Да, он читал это раньше. Когда-то давно. Страницы пронумерованы, но нет ни заглавия, ни названия. Это диалог Афины и Одиссея. «След свежий узнать стремясь — ты, как собака лаконская, вынюхиваешь цель…» Комиссар, зажав сигару в зубах, поднимает на гостя вопросительный взгляд.

— Не помните? — спрашивает Барруль.

— Смутно припоминаю.

— Я давал вам читать сколько-то времени назад… Это Софоклов «Аянт» в моем переводе — отвратительном, надо сказать.

Профессор напоминает: в юности он какое-то время задавался целью — так и не достигнув ее — перевести на испанский трагедии Софокла, собранные в том первого печатного издания, которое вышло в Италии в XVI веке. И еще до войны с французами, то есть года три назад, когда они играли в «Коррео» в шахматы с Тисоном и тот заинтересовался «Аянтом», Барруль рассказал ему, что первое действие начинается с едва ли не полицейского дознания, проводимого Одиссеем, более известным в кругу друзей как Улисс.

— Ах, ну да, конечно! Вот голова дырявая! Как я мог забыть!..

Рохелио Тисон тычет в листки пальцем, посасывает сигару. Вот теперь все стало на свои места. Барруль отдал ему тогда рукопись трагедии, и он прочел ее с интересом, хоть и без восторга. Тем не менее в памяти отложился образ Улисса, который под стенами осажденной Трои провел расследование. Один из греческих вождей — Аянт или Аякс — перебил овец и волов: он обезумел от обиды, нанесенной ему прочими царями из-за доспехов павшего Ахилла. И, не в силах отомстить иначе, обрушил свою ярость на животных, которых бичевал и убивал у своего шатра.

— Вы были правы тогда насчет пляжа и следов на песке… Вот, прочтите-ка.

И Тисон читает. И не упускает ни слова.

— Ну да, — говорит он не без растерянности, — теперь вспомнил. Читал эти листки три года назад. Перевод древнегреческой трагедии.

Иполито Барруль догадывается о его разочаровании.

— Маловато, да? Вы ожидали большего, не так ли?

— Да нет, профессор, отчего же… Весьма полезное сведение. Единственное, что теперь недурно бы установить, какое отношение имеет этот ваш Аякс к нынешним событиям.

— Вы ведь не определили тогда точную природу этих событий… Речь идет об осаде или о гибели этих несчастных девушек?

Тисон в поисках ответа скашивает глаза на тлеющий кончик сигары. Потом пожимает плечами.

— Да, это вопрос, — отвечает он наконец. — Я, видите ли, чувствую, будто одно как-то соотносится с другим…

Барруль мотает головой, лошадиное лицо перекашивается скептической ужимкой:

— Вы разумеете свое полицейское чутье, комиссар? То самое, что — простите, это всего лишь цитата из классика — развито у вас, как у «лаконской собаки»? Собачий нюх? Простите еще раз, но, по-моему, это собачья же чушь.

Тисон с досадой перелистывает страницы рукописи. Я так и знал. Темно, темно… Барруль молча, с видимым интересом изучает его, пуская колечки дыма.

— Черт возьми, дон Рохелио, — произносит он наконец. — Вы у нас — прямо какая-то шкатулка с сюрпризами.

— Это вы к чему?

— К тому, что в жизни бы не подумал, что человек вашего склада сможет приплести сюда Софокла.

— А какого я склада?

— Сами не знаете? Малость погрубее…

Новые кольца дыма. Молчание. Вы же — комиссар полиции, добавляет Барруль спустя несколько секунд. Привыкли дело иметь с трагедиями всамделишными, а не на бумаге. И я вас недурно знаю: вы — человек рациональный. Здравомыслящий. Вот я и спрашиваю себя: неужто и впрямь вам померещилось тут нечто общее? С одной стороны — убийство, да не одно. С другой — положение, куда загнали нас французы.

Комиссар, держа в углу рта сигару, криво усмехается. Вспыхивает золотая коронка.

— А чтобы все запутать еще больше, имеется еще ваш приятель Аякс. Осада Трои, осада Кадиса…

— И Улисс, проводящий дознание. — Барруль в улыбке показывает желтоватые зубы. — Ваш коллега. Если судить по выражению вашего лица, эти листки ничего вам не прояснили.

— Мне надо будет прочесть их еще раз, более вдумчиво…

Свет керосиновой лампы отражается в стеклах очков.

— Пожалуйста, располагайте ими как вам будет угодно. А за это — завтра утром жду вас в кофейне, за доской. Я намерен распотрошить вас без жалости и пощады.

— Это мы еще посмотрим.

— Смотреть буду я. Ну разумеется, если у вас не найдется иных занятий…

В дверях гостиной стоит жена. Они не заметили ее появления. Теперь Рохелио Тисон оборачивается к ней с гневом, потому что думает — подслушивала! И уже не в первый раз… Но женщина делает шаг вперед, и когда ее угрюмое лицо оказывается на свету, комиссар понимает: нет, у нее какие-то новости, и, судя по всему, — дурные.

— Там полицейский пришел… Обнаружен труп еще одной девушки…

3

Заря застает Рохелио Тисона за осмотром тела при свете керосинового фонаря. Девушка — то, что осталось от нее, — молода, не старше 16–17 лет; волосы светло-каштановые; телосложения хрупкого. Лежит вниз лицом; рот заткнут кляпом, руки связаны, спина обнажена и так изуродована, что меж лохмотьев исчерна-лилового мяса в сгустках запекшейся крови проглядывают кости. Иных видимых повреждений нет Как и двух предшествующих, эту жертву тоже засекли до смерти.

Ни местные жители, ни прохожие ничего не видели и не слышали. Кляп во рту, удаленность места и глухой предрассветный час гарантируют убийце полную безнаказанность. Труп обнаружили на свалке возле улицы Амоладорес, куда каждое утро приезжает на своей телеге мусорщик. Нижняя часть тела закрыта одеждой: Тисон даже приподнял юбку, чтобы убедиться — ягодицы, ляжки и прочие части тела не тронуты, не повреждены, что сразу же заставляет отказаться от предположения о самых извращенных намерениях злоумышленника, если слово «самых» может быть употреблено в подобных обстоятельствах.

— Пришла тетка Перехиль, сеньор комиссар.

— Пусть ждет.

И повитуха, за которой недавно было послано, покорно ждет в дальнем конце проулка рядом с полицейскими, которые не подпускают близко нескольких ранних зевак. Готова по приказу комиссара произвести доскональный осмотр. Однако Тисон не торопится. Пристроившись на куче мусора, он довольно долго сидит в неподвижности, надвинув до бровей шляпу, насунув выше плеч редингот, сложив руки на бронзовом набалдашнике трости. Смотрит. Чем ярче разгорается рассвет, тем меньше сомнений, здесь убили девушку или приволокли сюда уже мертвой, — сейчас стали видны пятна крови на земле и на камнях рядом с трупом. Да, можно не сомневаться: связанная, с заткнутым ртом девушка была засечена насмерть на этом самом месте.

Рохелио Тисон, как вечером с едкой откровенностью отозвался о нем профессор Барруль, к полету чувств не склонен. Ужасы, неотъемлемые от его полицейского ремесла, закалили ему душу, сделали взгляд твердым и жестким, научили комиссара самому внушать ужас. Весь Кадис знает его как человека резкого и опасного, но вот поди ж ты — близость этой истерзанной девушки вселяет в его каменную душу непривычные ощущения. Нет, не ту смутную жалость, какую испытываешь рядом с любой жертвой, а — странный стыд, захлестывающий так, что становится просто невыносимо. Сильней, чем в тот день, пять месяцев назад, когда он взглянул в лицо первой девушки, умерщвленной так же; сильней, чем когда обнаружили на перешейке вторую. Сейчас будто земля уходит из-под ног, и сам он летит в какую-то бездну, в пустоту, где слышатся бесконечно печальные звуки домашнего пианино, к клавишам которого давно уже никло не прикасается. Где веет давним, но незабытым запахом детской плоти, горящей в жару гибельной лихорадки, изнывающей в муках, а потом холодеющей во вдруг опустелой квартире. Где царит одиночество безмолвное и бесслезное, а впрочем, нет — слезы капают с жестокой неуклонностью тикающих часов. Где с отсутствующим видом, как немой упрек, как свидетель, как призрак или тень, бродит по дому, по жизни Тисона его жена.

Полицейский поднимается, растерянно моргает, будто вернулся сию минуту из какой-то дальней дали. Настал черед тетушки Перехиль, и он знаком приказывает пропустить ее. А сам, не дожидаясь, пока она подойдет, не отвечая на приветствие, отходит от тела. Некоторое время расспрашивает соседей, собравшихся невдалеке в наброшенных на белье плащах, одеялах или халатах. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Не знают также, местная ли это девушка. Никто не хватился ее, не заявил об исчезновении. Тисон приказывает стражнику Кадальсо: когда повитуха завершит осмотр — тело тотчас унести, чтоб больше его не видели.

— Понял?

— Да.

— Что значит это твое «да»? Понял, спрашиваю, уразумел толком или нет?

— Так точно, сеньор комиссар! Тело унести и чтоб никто не видел.

— И самим помалкивать. Никаких объяснений. Ясно?

— Куда уж ясней.

— А тому, кто язычище распустит, я его вырву и в задницу засуну. — Тисон показывает глазами на Перехиль, уже опустившуюся возле трупа на колени. — И этой старой шлюхе передай мои слова.

Распорядившись таким образом и дав разгон, комиссар с тростью в руке удаляется, оглядывая окрестности. От городской стены и бухты за нею по улице Амоладорес просачивается первый свет дня, окрашивает серым фасады домов. Четких очертаний еще нет; в полутьме тонут провалы подъездов, решетчатых ворот, проулков. Шаги Тисона гулко стучат по мостовой, пока он идет вниз, по-прежнему озираясь в поисках чего-то, пока ему неведомого — приметы, знака, идеи. И чувствует себя как игрок, который в трудном положении, не имея средств для немедленного отпора, изучает ряды фигур, ожидая озарения, лазейки, что выведет на неожиданную дорогу и вдохновит на новый ход. Чувство это не случайно: в нем отзвук давешней беседы с профессором Иполито Баррулем. Да-да, «нюх лаконской собаки…» Следы. Барруль сопроводил его ночью к месту преступления, окинул его взглядом и вслед за тем, проявив большое чувство такта, исчез. Успев уже на ходу сказать: «Партия отложена». Поздно уже что-либо откладывать, готов был ответить ему Тисон, но мысли его приняли иное направление. Известное время назад он начал самую сложную свою и таинственную партию. Три съеденные пешки, незримый противник и взятый в осаду город. И сейчас комиссару хочется только поскорее добраться до дому и перечесть рукопись «Аянта», лежащую на стуле, хоть правильней было бы забыть про нее, как про ошибочную или нелепую связь. Ему ли не знать, сколь опасно увлекаться яркими и колоритными идеями, в какие тупики воображения заводят они, какие ловушки подстраивают. В криминальных делах, где внешность редко бывает обманчива, какой путь очевиден — тот и правилен. Свернешь с него — увязнешь в умопостроениях бесплодных, а то и рискованных. Но сегодня комиссар не может отделаться от этой идеи, и невозможность эта обескураживает. Несколько строчек, прочитанных вчера вечером, стучат в висках в такт шагам в сероватой рассветной дымке. Тук-тук-тук. След свежий узнать стремясь. Тук-тук-тук. След свежий узнать стремясь. Следы и шаги. Кадис полон ими. Их больше здесь, чем на прибрежном песке. Здесь они громоздятся друг на друга. Тысячи мнимостей скрывают или маскируют тысячи действительностей — человеческих, сложных, противоречивых и коварных. И все это вдобавок переворошено странной осадой, которой живет город. И этой ни на что не похожей войной.

Внезапно открывшиеся развалины дома на углу Амоладорес и Росарио подобны удару наотмашь. Вот и еще одно подтверждение — и какое злобно-насмешливое… Комиссар застывает на месте, потеряв дар речи от неожиданности, — впрочем, какое-то смутное ожидание томило, признается он мгновение спустя. Бомба упала меньше суток назад, не дальше тридцати шагов от места убийства. Тисон едва ли не осторожно, словно боясь неловким движением спутать приметы и следы, изучает три этажа, открывшиеся взгляду когда обвалилась фронтальная стена, выставив на обозрение внутренность квартир. Потом оборачивается к востоку, откуда через бухту прилетело ядро, развалившее этот дом, прикидывает траекторию и дальность.

На улице возится человек в одной рубашке, несмотря на рассветный холод, и длинном белом фартуке. Это здешний булочник пытается убрать обломки и щебень от входа в свое заведение. Тисон направляется к нему и у дверей чувствует аромат свежевыпеченного хлеба. Булочник, удивленный появлением в такую рань странного субъекта в рединготе, шляпе и с тростью, глядит с подозрением.

— Где осколки бомбы?

Убрали уже, отвечает булочник, удивляясь, что его спрашивают про бомбы в столь неподходящий час. Тисон требует подробностей и получает их. Одни взрываются, объясняют ему, а другие нет. Эта вот взорвалась. Попала в верхний угол дома. Свинец разлетелся во все стороны.

— Ты уверен, что это был свинец?

— Будьте покойны. Вот такие кусочки, в палец длиной. И так выкручены замысловато…

— Вроде как штопор, — уточняет Тисон.

— Вот именно, как штопор. Дочка домой принесла четыре штуки… Хотите взглянуть?

— Нет.

Повернувшись, он идет назад, на улицу Амоладорес. Но сейчас шагает торопливо и думает быстро. Нет, таких совпадений не бывает. Две бомбы и менее чем через сутки после падения каждой — две убитые девушки, причем почти в одном и том же месте. Слишком уж все точно повторяется, чтобы приписать это воле случая. Тем паче, что преступлений было не два, а три. Первую жертву, тоже засеченную кнутом до смерти, обнаружили в безымянном проулке между Санто-Доминго и Мерсед, в восточной части города, примыкающей к порту. Никому в ту пору не пришло, разумеется, в голову проверить, падали там бомбы или нет, и это-то вот комиссар намерен сейчас проверить. Вернее, подтвердить: да, падали, и предчувствие его не обмануло. Где-то рядом взорвалась бомба. Она и ей подобные убивают иначе — не так, как посланные из французских орудий. На шахматной доске понятия «случай» не существует.

Тисон слегка улыбается — если, конечно, не будет преувеличением назвать так кривую угрюмую ухмылку, открывающую золотую коронку в углу рта. И, балансируя тростью, в сером свете зари идет под стук своих каблуков дальше. Тук. Тук. Тук. Он погружен в размышления. Прошло уже много лет — а сколько именно, и не вспомнить — с тех пор, как в последний раз возникало у него ощущение, что вся кожа встала дыбом. Что озноб страха ерошит ее.

Выстрел влет сбивает селезня, неосторожно снизившегося над плавнями. Испуганные грохотом птицы с пронзительными криками носятся вокруг. Но тотчас вновь становится тихо. И еще через мгновение в свинцовом свете зари четко, будто вырезанные, возникают очертания трех фигур в серых шинелях и черных киверах французской армии; пригибаясь и оглядываясь, они сторожко движутся вперед, держа на изготовку ружья. Двое остаются позади, на покатом песчаном склоне, прикрывая третьего, который шарит в кустах, ищет добычу.

— Не шевелитесь, — шепчет Фелипе Мохарра.

Прильнув щекой к ложу приклада, он лежит на берегу узкого канала; босые ноги до колен облеплены селитряной жижей. Наблюдает за французами. Рядом с ним инженер-капитан Лоренсо Вируэс замер, пригнул голову, обхватил руками кожаную сумку с длинным, чтоб за спиной носить, ремнем, где он держит свою подзорную трубу, тетради, рисовальные принадлежности.

— Нет, это не по нашу душу… Оголодали. Как только найдут свою утку, так и отвалят…

— А если сюда придут? — шепотом спрашивает капитан.

Мохарра вместо ответа крутит указательным пальцем над замком своего ружья — доброго «шарлевилля», доставшегося ему как трофей в давнем теперь уже бою у моста Суасо, — которое бьет круглыми свинцовыми пулями диаметром в целый дюйм. В патронташе, который он носит на поясе, рядом с флягой, лежат еще девятнадцать таких пуль, завороченных в вощеную бумагу.

— Если сунутся очень уж близко, одного застрелю, а остальные поостерегутся.

Краем глаза он видит, как капитан Вируэс на всякий случай достает из-за пояса пистолет. Капитан — человек обстрелянный, так что Мохарра считает лишним напоминать ему, чтоб взводил курок лишь в самый последний момент, потому что здесь, в тишине, малейший звук разносится далеко. А вообще-то хорошо бы, чтобы французы подобрали свою утку да вернулись к себе в траншеи. Перестрелка — дело такое: начать легко, а чем кончится, один бог знает, и в случае чего сомнительное будет удовольствие возвращаться к испанским позициям, отстоящим от ничейной земли на поллиги, да по этому заболоченному лабиринту каналов, ручейков и проток, да еще с лягушатниками на хвосте. Битых четыре часа вел он сюда своего спутника вдоль канала Сан-Фернандо, чтобы к рассвету оказаться где надо — где офицер сможет зарисовать неприятельские укрепления на редуте «Гренадер». Потом, в спокойствии тыла, эти торопливые наброски, сделанные искусной рукой капитана Вируэса, превратятся в подробные планы. Так, по крайней мере, объяснили Мохарре, которому разумения хватает только месить грязь.

— Нашли. Уходят.

Трое французов удаляются, все так же настороженно озираясь и держа оружие наготове. По их повадке Мохарра догадывается — ветераны, скорей всего, фузилеры 9-го линейного пехотного полка, занимающего ближайшие траншеи, люди, привычные ко всякому и ко всему готовые. Ко внезапному огню и внезапным поискам испанских егерей, которые действуют по всей линии обороны Исла-де-Леона, прихотливо вьющейся вдоль каналов Санкти-Петри и Де-ла-Крус. Солдаты 9-го линейного знают, что они появляются как из-под земли: еще месяца не прошло, как где-то здесь зарезали француза, присевшего на корточки по нужде.

— Идемте. Сначала я, а вы — шагов на шесть-семь позади…

— Далеко еще?

— Считайте, почти пришли.

Фелипе Мохарра, приподнявшись на миг, чтоб оглядеть местность, снова пригибается и, выставив ружье, медленно движется вперед по ответвлению канала, где вода доходит ему до середины икр. А селитры в этой воде столько, что у любого, кто вздумает пошлепать по ней босиком, ноги за несколько часов разъест до живого мяса. У любого, но только не у Фелипе: он — местный, он здесь и родился. И ноги его, выдубленные за долгие годы браконьерского промысла, покрытые сплошной коркой мозолей, желтоватых и твердых, как подметка старого башмака, способны нечувствительно ступать по колючим шипам или режуще-острым камням. Осторожно шагая, он слышит за собой, как негромко шлепают позади армейские сапоги его спутника. Тот, в отличие от Фелипе, который ходит в обрезанных по колено штанах, в рубахе из грубой парусины, в шерстяной куцей куртке, а за кушаком носит наваху в полторы пяди длиной, облачен в форменный мундир корпуса военных инженеров — синий, с лиловыми воротником и отворотами. Капитану немного за тридцать; он недурен собой, высок ростом, белокур и, по оценке Фелипе, — человек негордый и в обращении приятный. Солевара не удивляет, что на разведку — а вместе они идут уже в пятый раз — он неизменно выходит в полной форме и, делая себе единственную поблажку, не надевает лишь положенный по уставу галстучек. Впрочем, немногие испанские офицеры, собираясь в такие вот предприятия, одеваются под стать Фелипе. Потому что французы, если схватят, с человеком в военном мундире обойдутся как с равным, как с военнопленным, а вот так называемых мирных жителей, буде возьмут их с оружием в руках, ждет совсем иная судьба. Тут уж как ни одевайся, размышляет Мохарра, а попадешься — вздернут тебя на суку или пристрелят.

— Осторожно, сеньор капитан… Вот сюда, правей… Да-да, сюда… Оступитесь — уйдете с головой. Здешние топи коня со всадником утягивают.

Фелипе Мохарре Галеоте пошел сорок шестой год; он и родился, и безвылазно живет в Исла-де-Леоне, откуда выбирается лишь изредка — то в Чиклану, то в Пуэртос, то в Кадис, где в одном богатом доме, у хороших людей служит в горничных его дочка Мари-Пас. Вот ради того, чтобы вырастить ее и трех сестричек — единственный сын умер, не дожив до четырех лет, — да жену с престарелой и совсем хворой матерью, Фелипе работал на солеварне и промышлял беззаконной охотой на этих каналах и на низменных, заливаемых приливом берегах, каждую пядь которых он знает лучше собственных мыслей. Как и все местные, кто в мирное время зарабатывал тут себе на жизнь, он уже год как записан в некий ополченский отряд — иррегулярную егерскую роту, сколоченную жителем Ислы доном Кристобалем Санчесом де ла Кампа. Там кормят и время от времени платят жалованье. Тем более, что французы Мохарре не нравятся: отнимают хлеб у бедных, вешают, женщин сильничают, да и вообще они враги Бога и короля.

— Ну вот вам и редут ваш, сеньор капитан.

— Тот самый, «Гренадер»? Ты уверен?

— Другого тут нет. Вон — шагов двести будет.

Мохарра, повалившись на спину на низенький песчаный взгорбок, но не выпуская из рук ружья, смотрит, как Вируэс достает из сумки свои принадлежности, раздвигает подзорную трубу вымазывает тиной блестящую латунь и стекло на дальнем конце — объектов или как он там называется? — оставляя чистое пятнышко лишь в самом его центре. Потом подползает на гребень, наставляет ее на неприятельские позиции. Предосторожность не лишняя, потому что светает, на небе — ни облачка, и солнце, уже золотящее горизонт, совсем уж скоро появится меж Медина-Сидонией и сосновыми рощами Чикланы. Именно такой час предпочитает капитан Вируэс для своих зарисовок: как он однажды объяснил Мохарре, горизонтальные лучи яснее выделяют черты, как говорится, и формы.

— Взгляну, не высадились ли мавры… — шепчет солевар.

Волоча за собой ружье, он на коленях ползет вдоль гребня, осматривает окрестности — невысокие унылые дюны, кустарник, заросли тростника, груды ила, лужи, похрустывающие, как наступишь, белесой коркой соли. Французов нет. Когда он возвращается, капитан уже отставил в сторону трубу и споро чиркает карандашом в блокноте. Мохарра в очередной раз дивится: даст же бог такой дар — как быстро и точно переносятся на бумагу очертания бастиона, возведенные из сухого ила стены, корзины, фашины, туры и выглядывающие из бойниц жерла пушек. Этот пейзаж, почти не меняясь, повторяется время от времени на протяжении всей двенадцатимильной излучины, что тянется от Трокадеро до крепости Санкти-Петри и запирает Исла-де-Леон и город Кадис. Параллельно ей идут оборонительные линии испанцев: редкая сеть батарей, которые перекрестным огнем с флангов не позволяют императорской армии предпринять прямой штурм.

Из форта доносится сигнал горна. Солевар, вытянув немного шею, видит, как сине-бело-красный флаг вползает на мачту и, не подхваченный ветром, вяло обмякает на верхушке. Пора перекусить. Достав из патронной сумы ломоть черствого хлеба, он принимается грызть его, вытряхнув предварительно в рот из фляги несколько капель воды.

— Ну, сеньор капитан, как получается?

— Дивно, — отвечает Вируэс, не поднимая головы от рисунка. — Ну а что вокруг?

— Тишь да гладь… Все спокойно.

— Ну и хорошо. Еще полчасика — и тронемся назад.

Мохарра тем временем замечает, что вода в узком проходе меж островами потихоньку приходит в движение и обнажает берега. Это значит, что далеко, в бухте, начинается отлив. И еще — что шлюпка, оставленная в полутора милях отсюда, скоро сядет своим плоским дном в тину. И через несколько часов на последнем отрезке пути в Карраку придется выгребать против течения, а это еще больше осложнит возвращение. Да, так уж водится в этой забавной войне в здешних местах: прилив и отлив, зависящие от движения вод ближней Атлантики, придают еще больше своеобразия боевым действиям — вылазкам, контрбатарейному огню, маневрам юрких канонерок, которые благодаря своей мелкой осадке скрытно крадутся по лабиринту больших и малых каналов и проток.

Вот и первый, красноватый, почти горизонтальный солнечный луч, скользнув меж кустов, осветил капитана Вируэса, по-прежнему сосредоточенно чиркающего карандашом в своем альбомчике. Иногда, в минуты бездействия — во время таких вылазок на раннем-раннем рассвете не обойтись без долгого терпеливого ожидания, — солевар видел, как капитан рисовал с натуры и другое — то цветок, то угря, то краба. И неизменно — с той же стремительной беглостью. Однажды, на Новый год, когда пришлось дожидаться наступления темноты, чтобы незамеченными убраться восвояси от французской батареи, выдвинутой к излучине у Сан-Диего, и они, стуча зубами от холода, пережидали в разрушенной градирне, капитан изобразил самого Мохарру, и вышло довольно похоже: бакенбарды густотой соперничают с косматыми бровями, лоб и щеки рассечены резкими, глубокими морщинами, во всем облике сквозит суровое упорство человека, выросшего на солнце и ветру, в жгучей соли. Вернувшись на испанские позиции, капитан Вируэс подарил портрет своему напарнику, и тот, оставшись доволен, повесил его на стену — в простой рамке без стекла — в своем убогом домишке в Исле.

В отдалении — не меньше полулиги к возвышенной части канала Сурраке — гремят один за другим три орудийных выстрела, и тотчас им отзывается испанская батарея. Артиллерийская дуэль продолжается несколько минут; в небе мечутся и гомонят перепуганные птицы; потом все снова стихает. Вируэс, зажав карандаш в зубах, вскидывает трубу и снова изучает неприятельские позиции, вполголоса перечисляя детали, словно бы для того, чтобы покрепче улеглись в голове. И снова принимается рисовать. Мохарра, чуть приподнявшись, в очередной раз оглядывается, удостоверяется, что все тихо.

— Ну, сеньор капитан, как дела?

— Еще десять минут.

Солевар удовлетворенно кивает. Впрочем, десять минут, смотря по тому, где, когда и как они выпадут, иной раз дольше вечности. И потому, став на колени и стараясь не высовывать голову из-за гребня, он расстегивает штаны и мочится в канал. Справив нужду, достает из кармана зеленый выцветший платок, которым иногда обвязывает голову, накрывает им лицо, ложится на спину, примостив ружье между колен, и засыпает. Как младенец.

Узкое, забранное решеткой окно тесной, запущенной комнатки выходит на улицу Мирадор и на угол Королевской тюрьмы. На стене висит портрет — неумелой кисти неизвестного автора — его юного величества короля Фердинанда Седьмого. Два стула, обитых потрескавшейся кожей, рабочий стол с чернильным прибором, перьями, карандашами, деревянным подносом, заваленным документами. На столешнице развернут план Кадиса, над которым склонился Рохелио Тисон. Уже довольно давно комиссар изучает три сектора, отмеченные карандашными кружками: венту Хромого на перешейке, перекресток улиц Амоладорес и Росарио и тот проулок почти что на углу Сопранис и Глории, рядом с церковью Санто-Доминго, где был обнаружен труп девушки, убитой, как теперь выясняется, при тех же обстоятельствах, что и две другие. Безымянный проулок отстоит не дальше пятидесяти шагов от дома, в который вчера угодила бомба. Глядя на план, нетрудно убедиться, что все три преступления совершены в восточной части города, в пределах досягаемости французской артиллерии, бьющей с Кабесуэлы в Трокадеро, то есть с дистанции в две с половиной мили.

Это невозможно, повторяет комиссар. Рассудок старого профессионала, привыкшего руководствоваться очевидностью, отвергает взаимосвязь убийств с попаданиями французских бомб, о которой настойчиво твердит наитие. Нет этой связи, это всего лишь колоритная версия, одна из многих возможных, но маловероятная. Это — смутное, зыбкое подозрение, лишенное серьезных оснований. И тем не менее нелепая идея, повергая Тисона в какой-то необъяснимый умственный столбняк, не дает ему разрабатывать другие. Опрашивая в последние дни жителей квартала, где почти полгода назад упала первая бомба, он сумел установить: она тоже разорвалась. И, в точности как две последующие, засыпала окрестности кусочками свинца, неотличимыми от тех, что лежат сейчас в ящике его стола — в полпяди длиной, тонкие и витые, очень похожие на те, черт их знает, как они называются, железки, которыми, нагрев, цирюльники завивают женщинам локоны.

Водя пальцем по плану вдоль городских стен и путаницы улиц, Тисон дает волю своему воображению, рисует картину, уже выученную во всех подробностях: площади, улицы, закоулки, с наступлением вечера тонущие во тьме, те кварталы, до которых долетают французские бомбы, и другие, подальше, — те, которые остаются в безопасности… Комиссар не большой знаток военного дела, а уж артиллерии — тем паче. Он знает лишь то, что и каждый уроженец Кадиса, с детства видящий вокруг армию, корабли Армады и пушки, глядящие из бойниц в крепостных стенах или из орудийных люков. А потому и обратился несколько дней назад за консультацией к человеку более чем сведущему. Так и так, хочу выяснить все, что касается французских бомб. И понять, почему одни разрываются, а другие — нет. А также — почему падают туда, куда падают. Эксперт, артиллерийский капитан по имени Виньяльс, старый знакомый хозяина кофейни «Коррео», присев в патио за мраморный столик и рисуя по нему карандашом, растолковал Тисону решительно все — расположение неприятельских батарей, роль, которая отведена орудиям Трокадеро и Кабесуэлы в осаде города, траектории бомб и то, почему одни кварталы попадают в радиус действия, а другие остаются недосягаемы.

— Вот-вот, об этом и поговорим поподробней, — вскинул руку Тисон. — О радиусах действия.

Офицер улыбнулся, как бы говоря: «Старая и хорошо известная песня». Этот человек средних лет, с седеющими баками и кустистыми усами, носил присвоенный его роду войск синий мундир с алым воротником. Три недели в месяц он проводил на передовой — в форте Пунталес, стоящем всего в миле от позиций французов и под их непрестанным огнем.

— Неприятель столкнулся с известными трудностями, — ответил он. — Они до сих пор не сумели перейти некую воображаемую черту, разделяющую город на северную и южную зоны. А уж как старались…

— Расскажите, что это за линия такая.

Сверху вниз, пояснил артиллерист. От Аламеды до старого собора. То есть более двух третей территории остаются недосягаемы для их огня. Они пытались увеличить дальность, но не смогли. И потому все гранаты, выпущенные по Кадису, падали в восточной части города. До сегодняшнего дня их было тридцать…

— Тридцать две, — поправил Тисон, изучивший вопрос. — Из них разорвалось одиннадцать.

— Естественно. Дальность большая, ядро летит долго, фитили гаснут. А иногда оказываются короче, чем надо, и тогда граната взрывается на полпути. Какие только виды взрывателей — трубок, как говорят у нас в артиллерии — они не перепробовали! Я сам их осматривал, когда удавалось собрать: разные виды металла и дерева и по крайней мере десять видов гремучих смесей для воспламенения заряда…

— Есть ли различия между бомбами?

Дело не только в снарядах, которыми обстреливают Кадис, объяснил артиллерист, но и в разных типах орудий, которые ими стреляют. Основных три: полевые, мортиры и гаубицы. От Кабесуэлы до городских стен почти пол-лиги, так что полевые не годятся. Дальности не хватает, снаряд уходит в море. Потому французы используют орудия, которые стреляют под большим углом возвышения, по крутой траектории: это гаубицы и мортиры.

— По нашим сведениям, первые испытания мортир прошли в конце прошлого года: это восьми-, девяти-, одиннадцатидюймовые орудия, вывезенные из Франции, но их снаряды даже не перелетали через бухту. Тогда прибегли к помощи некоего Пера Роза для отливки новых пушек… Вам что-нибудь говорит это имя, комиссар?

Тисон кивнул. Через своих осведомителей он и в самом деле знал, что есть такой Пер Роз — каталонец из Сео-де-Уржель, испанец на французской службе, присягнувший королю Жозефу обучавшийся литейному делу в Барселоне и Сеговии. Ныне занимает в Севилье должность управляющего артиллерийским заводом.

— Лягушатники заказали ему, — продолжал меж тем Виньяльс, — семь двенадцатидюймовых мортир системы «Дедон» со сферической каморой. Однако изготовление оказалось очень трудоемким, а результаты стрельб просто обескураживали. Так что первую привезли из Севильи, опробовали — и производство приостановили… Тогда обратились к гаубицам Вильянтруа, вы, может быть, слышали — о них было много разговоров в декабре, когда нас обстреливали из них с Кабесуэлы… Восьмидюймовые, предельная дистанция не свыше двух тысяч туазов, то есть, по-нашему, — три тысячи четыреста вар. И кроме того, с каждым выстрелом дальность уменьшается.

— Почему?

— Насколько я понял, из-за того, что для выстрела требуется слишком большое количество пороха, снашивается запальный канал… Беда, да и только…

— Из чего же они стреляют сейчас?

Артиллерист пожал плечами. Потом достал из кармана кисет с мелко нарезанным табаком, курительную бумагу и принялся свертывать себе сигарету.

— Этого мы в точности не знаем. Одно дело — получать всякие устарелые сведения от перебежчиков и лазутчиков, а другое — быть в курсе самых последних событий… Известно лишь, что этот каталонский предатель занялся под руководством генерала Рюти отливкой новых гаубиц… десятидюймовых, кажется. По крайней мере, фанаты, что прилетают к нам в Кадис, именно этого калибра.

— А зачем их начиняют свинцом?

Капитан затянулся и выпустил дым:

— Не все. Три недели назад в оконечность мола угодила литая — их еще называют «сплошная» — граната. Ну или почти литая. Другие несут обычный пороховой заряд, и вот у них-то наименьшая дальность, и они чаще всего взрываются в полете. А с этими, начиненными свинцом, — таинственная какая-то история… Каждый толкует по-своему.

— А вы как толкуете?

Капитан допил кофе и, подозвав официанта, заказал еще чашку. С капелькой водки — это для пищеварения хорошо. В Пунталесе у нас у всех нелады с желудком.

— Французская артиллерия — лучшая в мире, — продолжал он. — Они воюют уже много лет, так что могли попробовать и то и это. Не забудьте, что и сам Наполеон — артиллерист. У них самые сильные теоретики в этой области. Я-то думаю, свинец в гранатах — тоже нечто вроде эксперимента. Ищут способ увеличить дальность.

— Но почему именно свинец? Не понимаю.

— Потому что это самый тяжелый металл. Благодаря максимальному удельному весу можно послать снаряд по более пологой и протяженной параболе. Имейте в виду, что дистанция зависит от веса и плотности. И разумеется — от ударной силы, сообщаемой пороховым зарядом, и от условий окружающей среды. Короче говоря, все оказывает воздействие.

— А почему такая странная форма?

— Их изгибает и выкручивает силой самого взрыва. Свинец заливается в ядро в расплавленном виде и застывает длинными тонкими пластинами. При взрыве они завиваются на манер штопора… Ну, так или иначе, французы не успокаиваются на достигнутом. Трудно работать на таком расстоянии. Сомневаюсь, что кто-нибудь из наших артиллеристов был бы способен на подобное… И не потому, что не хватает идей или способностей. У нас есть и теоретики, и практики. Денег нет. А лягушатники тратят просто чудовищные средства. Каждая граната, которую они пускают в Кадис, обходится им в круглую сумму…

И вот сейчас, сидя в своем кабинете и вспоминая разговор с капитаном, Рохелио Тисон изучает план Кадиса, вопрошая его как сфинкса. Мало, мало, слишком мало, думает он. Просто ничего. Тычется, как слепец. Пушки, гаубицы, мортиры. Бомбы. Завитой, как штопор, кусочек свинца, который он достал из ящика и мрачно взвешивает на ладони. Слишком смутно. Слишком неопределенно ставится цель поисков. Слишком расплывчато. И может быть, подозрение, что существует тайная связь между бомбами и убитыми девушками, ни на чем не основано. Как ни крутись, а верной приметы, безошибочного признака, реального следа нет. Только эти штопоры, причудливые, как предчувствия. И полнейшее ощущение того, что стоишь, набив карманы свинцом, на закраине колодца, темного и бездонного. И все. И больше ничего. Кроме разостланного на столе плана Кадиса — этой странной шахматной доски, по которой какой-то невероятный игрок двигает фигуры, делает ходы, недоступные разумению Тисона. Никогда прежде не случалось с ним такого. В его года подобная неопределенность страшит и смущает. Немного. И гораздо сильнее — бесит.

Он злобно отшвыривает оглодок пера в ящик, с грохотом задвигает его. Бьет кулаком по столу — с такой силой, что из подпрыгнувшей чернильницы выплескивается на краешек плана несколько капель. Так тебя и так, и твою мать заодно. Услышав шум, помощник из соседней комнаты просовывает голову в дверь.

— Что-нибудь случилось, сеньор комиссар?

— Занимайтесь своим делом!

Секретарь отдергивает голову с проворством испуганной крысы. Он умеет определять симптомы. Тисон разглядывает свои руки, лежащие на столе, — ширококостные, грубые, жесткие. Способные причинить боль. Если нужно, они умеют и это.

Когда-нибудь доберусь до конца, думает он. И кто-нибудь дорого заплатит мне за все это.

Лолита Пальма очень бережно помещает в гербарий три листка амаранта так, чтобы они оказались рядом с собственноручным цветным изображением всего цветка. Каждый листок — два дюйма в длину и кончается маленьким ярким шипом, позволяющим без труда классифицировать его как Amarantlyus spinosus. У нее такого раньше не было — эти прислали ей несколько дней назад из Гуаякиля в одном пакете с другими засушенными листками и растениями. И Лолита чувствует теперь удовлетворение коллекционера, пополнившего свое собрание. Тихую, совсем особенную радость, столь желанную ей. Дождавшись, когда просохнет клей, прикрепляющий экземпляры к картону, она прокладывает их листком папиросной бумаги, закрывает альбом и ставит его на полку застекленного шкафа рядом с другими, помеченными прекрасными именами уникальных творений природы: Хризантема, Ромашка, Астра, Василек. Комната, примыкающая к рабочему кабинету, невелика, но вполне пригодна для ее занятий ботаникой — удобна и хорошо освещена: одно окно выходит на улицу Балуарте, другое — в патио. Шкаф разделен на четыре больших ящика, внутри у них — другие, маленькие, помеченные ярлычками в соответствии с содержимым; рабочий стол с микроскопами, лупами и прочими инструментами, книжная полка с томами Линнея, «Описанием растений» Каванильяса, ботаническими атласами «Teatrum Florae» Рабеля, «Iconesplantarumrariorum»[18] Жакена-Николауса и огромным фолиантом «Европейских растений» Мериана. На застекленном балконе — некоем подобии зимнего сада, который тоже смотрит в патио, стоят горшки с девятью сортами папоротников, вывезенных из Америки, Южных Островов и Вест-Индии. Еще пятнадцать разновидностей в огромных кадках украшают патио, балконы, куда не заглядывает солнце, и другие тенистые места дома. Папоротник, filice, как называли его древние, растение, мужскую особь которого так доселе и не удалось отыскать ни классическим авторам, ни нынешним ученым-ботаникам, так что и самое его существование есть всего лишь гипотеза, — всегда был и остается любимцем Лолиты Пальмы.

В дверях появляется горничная Мари-Пас.

— Прошу прощения, сеньорита. Там, внизу — дон Эмилио Санчес Гинеа и с ним еще другой кабальеро.

— Скажи Росасу, пусть проводит в гостиную. Я сейчас приду.

Через четверть часа, зайдя по пути в свою туалетную причесаться, она спускается по лестнице, застегивая серый атласный спенсер поверх белой блузки и темно-зеленой баскины, пересекает патио и входит в то крыло дома, где располагаются контора и склад.

— Здравствуйте, дон Эмилио. Какой приятный сюрприз!

В небольшой удобной приемной, примыкающей к главному кабинету и конторским помещениям, по стенам, отделанным лакированными деревянными панелями, висят в рамках гравюры — морские пейзажи, виды портов английских, испанских, — стоят кресла, диван, часы «Хай энд Эванс», узкий шкаф с четырьмя полками, заставленными коммерческой литературой. Дон Эмилио и его спутник — он помоложе, темноволос и смугл — поднимаются с дивана при появлении хозяйки, ставят на столик китайские фарфоровые чашки с кофе, поданным дворецким Росасом. Лолита Пальма усаживается на свое обычное место — в отцовское кожаное кресло, жестом предлагает гостям присесть:

— Каким добрым ветром занесло вас ко мне?

Вопрос адресован старику, но смотрит она при этом на второго: ему лет сорок, волосы и баки у него темные, глаза —…[19] широкие плечи так и распирают синий, слегка потертый на локтях, обтрепанный по обшлагам сюртук с золотыми пуговицами. И руки тоже крепкие и ширококостные. Моряк, вне всяких сомнений. Слишком давно знается Лолита с этой братией, чтобы не отличить ее представителя с первого взгляда.

— Позволь представить тебе…

Дон Эмилио проводит церемонию быстро и деловито. Капитан дон Хосе Лобо, мой старинный знакомец. Сейчас в Кадисе и в силу сложившихся обстоятельств — на берегу. Фирма Санчеса Гинеа намерена пригласить его для участия в некоем деле. Ну, ты помнишь. То, о котором мы с тобой недавно говорили на улице Анча.

— Простите, дон Хосе. Вы позволите?.. На минутку, дон Эмилио.

Оба поднимаются, когда она встает с кресла и жестом приглашает старика в соседний кабинет. Уже на пороге, прежде чем закрыть за собой дверь, Лолита Пальма окидывает моряка взглядом: Лобо стоит посреди гостиной, вид у него несколько настороженный, но спокойный и любезный. Происходящее словно забавляет его. Этот малый из тех, успевает подумать она, кто улыбается одними глазами.

— Зачем такие ловушки, дон Эмилио?

Тот протестует: какие ловушки, дитя мое? Просто хотел, чтобы она познакомилась с этим человеком. Пепе — опытный капитан, отважный, умелый, толковый. Прекрасный момент нанять его: он на мели и согласен будет законтрактоваться на любое корыто, лишь бы плавало. Уже удалось приобрести корабль и выправить патент на… ну, ты помнишь, о чем мы говорили, и к концу месяца он уже сможет выйти в море.

— Я ведь вам сказала, дон Эмилио, что с корсарами якшаться не желаю.

— И не якшайся, кто тебя неволит? Всего лишь прими участие. Все прочее — мое дело. Вчера утром я внес залог за судно.

— И что же это за судно?

Санчес Гинеа с благодушием человека, совершившего удачное приобретение, начинает расписывать: французский одномачтовый тендер, сто восемьдесят тонн, был захвачен корсаром из Альхесираса и там же продан на торгах двадцать дней назад. Старый, но в превосходном состоянии. Может нести на борту до восьми 6-фунтовых орудий. Раньше назывался «Кольбер», а теперь по созвучию — «Кулебра».[20] Куплен за двадцать тысяч реалов. Смена такелажа, оружие и боеприпасы потянули еще приблизительно на половину этой суммы.

— Рейсы будем совершать короткие: из Сан-Висенте до Гаты или, самое дальнее, до Палоса. Поменьше риска и побольше возможностей получить барыш… Деньги верные, твердо обещаю тебе. Две трети нам с тобой — пополам. Треть — капитану и команде. Все абсолютно законно.

Лолита Пальма глядит на запертую дверь:

— Что еще известно об этом человеке?

— В последних рейсах удача от него отвернулась, но моряк он хороший. Во время последней войны ходил Проливом. Командовал шестипушечной шхуной… Поначалу все шло гладко и приносило большой доход… Я-то знаю, потому что был одним из ее совладельцев. Но под конец не повезло: у мыса Трес-Форкас нарвались на английский корвет.

— Кажется, вы мне что-то рассказывали об этом капитане… Это не он бежал с Гибралтара?

Дон Эмилио одобрительно смеется — эти воспоминания доставляют ему удовольствие.

— Он самый. Вместе со своими людьми захватил и угнал тартану. С тех пор уже четыре года плавает на торговых судах, но совсем недавно вдрызг разругался с последним арматором.

— И с кем же именно?

— С Игнасио Усселем.

Старый негоциант, произнося это имя, вздернул брови и взглянул на Лолиту пытливо и многозначительно. Весь Кадис знает, что компания «Пальма и сыновья» не закрыла свой счет по отношению к фирме Игнасио. В пору кризиса девяносто шестого года Томас Пальма, потеряв из-за вероломства Усселя три важных фрахта, был на волосок от разорения. И Лолита Пальма этого не забыла.

— У нас есть подписанный Регентством корсарский патент на два года, — продолжает дон Эмилио. — Есть корабль на плаву, есть капитан, способный сколотить хороший экипаж. И есть занятое врагом побережье, мимо которого ходят туда-сюда корабли, французские и наши, из оккупированных провинций. Чего еще желать? И еще есть премии за сам факт захвата, не говоря уж о стоимости кораблей и груза.

— То есть вы, дон Эмилио, подаете это как исполнение патриотического долга?

Старик добродушно смеется. И это тоже, девочка моя, и это тоже. А заодно и свой интерес блюдется, и ничего дурного здесь нет. И ничего зазорного для коммерческой компании в том, чтобы снарядить корсара. Пусть вспомнит, что и Томас это делал, не моргнув глазом. И старался напакостить англичанам где мог. Стыдиться тут нечего. Это ж не работорговля.

— Ты ведь знаешь, я располагаю свободными средствами. И что могу найти других партнеров — тоже знаешь. Речь о выгодном помещении капитала. И я, как и раньше, долгом своим почитаю предложить это дело прежде всего тебе.

Пауза. Лолита Пальма по-прежнему смотрит на дверь.

— Испробуй его… Потолкуй, узнай, чем дышит, — ободряюще говорит дон Эмилио. — Он человек занятный… Прямой… Мне он как-то пришелся по сердцу.

— Вы, похоже, склонны всецело ему довериться? Так хорошо его знаете?

— Мой сын Мигель плавал с ним. В Валенсию и назад. Как раз когда эвакуировали Севилью и творилась черт знает какая паника. Да еще и в шторм попали. Ну так вот, он вернулся в полном восторге от него, все твердил, какой это на редкость толковый и хладнокровный человек… Это он, кстати, узнав, что Пепе — в Кадисе и без работы, посоветовал позвать его в капитаны «Кулебры».

— Он здешний?

— Нет, родился на Кубе, насколько я знаю. В Гаване, что ли.

Лолита Пальма рассматривает свои руки. Все еще красивы — длинные пальцы, не слишком выхоленные, но хорошей формы ногти. А Санчес наблюдает за ней. С задумчивой улыбкой. Потом встряхивает головой и говорит добродушно:

— В нем, знаешь ли, что-то есть… Какая-то внутренняя потаенная сила… Изюминка какая-то… Он не слишком изыскан, разумеется, может быть, даже немного грубоват… Слово кабальеро к нему не вполне подходит. Уверяют, он не очень-то щепетилен насчет того, что касается юбок.

— Пощадите, дон Эмилио! В хорошем свете вы его выставляете передо мной, нечего сказать…

Старик, словно обороняясь, выставил перед собой обе руки:

— Я говорю все как есть. Знаю тех, кто терпеть его не может и в грош не ставит, и тех, кто отдает ему должное. И, как говорит мой сын, сии последние отдадут за него последнюю рубаху.

— А женщины? Им что отдавать?

— Это уж ты сама решай.

Они переглянулись с улыбкой. У Лолиты она вышла невеселой и какой-то смутной. У дона Эмилио — в ней сквозит удивление и словно бы даже любопытство.

— Во всяком случае, — договорил он, — мы ведь его не на бал плясать зовем. А на мостик корсара.

Струнный перебор. В свете масляной лампы влажно лоснится смуглая кожа танцовщицы. Черные пряди прилипли ко лбу. Движется, как кобылица в поре, думает Симон Дефоссё. Грязная испанка, темноглазая испанка. Цыганка, наверно, думает он. Здесь все смахивают на цыган.

— Будем использовать свинец, — говорит он Бертольди.

Заведение набито битком: здесь драгуны, артиллеристы, моряки, линейная пехота. Только мужчины. Одни офицеры. Сидят на скамьях, табуретах, стульях вокруг залитых вином столов.

— Капитан… Неужели ты нигде и никогда не забываешь об этом?

— Как видишь. Везде и всюду помню.

Махнув рукой — ничего, мол, не попишешь, — Бертольди осушает стакан и тотчас вновь наполняет его из большого кувшина. В воздухе колышутся плотные полотнища серого табачного дыма. Терпко, остро несет потом из-под расстегнутых мундиров, раскрытых на груди сорочек, распахнутых жилетов. Кажется, даже ко вкусу вина — густого, но скверного, которое не веселит, а дурманит, — примешивается этот запах — едкий и какой-то мутный, под стать десяткам взглядов, неотступно следующих за каждым движением женщины, которая, дразняще изгибаясь и раскачиваясь, похлопывая себя по бедрам, пляшет под звон гитар.

— Ах, сучка… — бормочет Бертольди, не сводя с нее глаз.

И еще мгновение наблюдает за танцовщицей, лишь потом обернувшись к Дефоссё:

— Свинец, говорите?

Капитан кивает. Это единственное решение, говорит он. Инертный свинец. Бомбы по восемьдесят-девяносто фунтов, без пороха, без запальных трубок. Это увеличит дистанцию не менее чем на сотню туаз. А при благоприятном ветре — и того больше.

— Поражающее действие ничтожно, — напоминает Бертольди.

— Усилением его займемся позже. Сейчас важно добиться, чтобы долетало до центра города. До площади Сан-Антонио или куда-нибудь поблизости.

— Решились, значит?

— Окончательно и бесповоротно.

Бертольди, пожав плечами, поднимает стакан.

— В таком случае — за «Фанфана»!

— Да, за него. — Дефоссё слегка дотрагивается до лейтенантова стакана краешком своего. — За «Фанфана»!

Гитары смолкают. Гремят рукоплескания. Несутся восторженные выкрики на всех европейских языках. Танцовщица, гибко перегнув стан, отклоняет стан назад и, еще не успев опустить вскинутую руку, обводит публику взглядом чернейших глаз. Вызывающе и самоуверенно. Она знает, что теперь может выбирать среди тех, кого разожгла своим танцем. Инстинкт или опыт, в отличие от возраста немалый, подсказывают, что любой из присутствующих, стоит ей лишь остановить на нем взгляд, осыплет ей ляжки золотым дождем. Время для этого самое подходящее. Здесь в немалом числе да в нужном месте собрались мужчины в соку, а война вовсе не обязательно означает разорение. По крайней мере, не для всех: не для тех, у кого такое, как у нее, статное тело, такой темный взгляд. Размышляя об этом, Симон Дефоссё шарит глазами по смуглым рукам танцовщицы, замечая, как поблескивают капли пота в корсаже ее платья, с бесстыдной откровенностью выставляющего напоказ груди. Может быть, придет день, когда эта женщина, состарившись и увянув, будет умирать с голоду на какой-нибудь грядущей войне. Но уж не на этой. Достаточно лишь увидеть, как окутывает ее облако похотливых взглядов; с какой алчной расчетливостью, лишь слегка прикрытой деланой скромностью, оба гитариста — кто они ей: отец и брат? кузены? любовники или сутенеры? — сидя на низких стульчиках с инструментами на коленях, озираются по сторонам, улыбаются рукоплесканиям, прикидывают, откуда, из чьего кошелька донесется сегодня вечером самый сладостный звон. Почем пойдет нынче на скудном рынке женского тела предполагаемая честь их дочери, сестры, кузины, любовницы, подопечной, сколько отвалят за нее французские сеньоры, набившиеся в заведение в Пуэрто-Реале. Ибо одно дело отчизна и наш пресветлый государь дон Фернандо и другое — утроба, которая каждый день требует пропитания.

Выйдя на улицу, Симон Дефоссё и лейтенант Бертольди с облегчением ловят свежий бриз. Кругом темно. Большая часть жителей ушла с появлением императорских войск, и покинутые дома обращены в солдатские казармы, а патио и сады — в конюшни. Разграбленная церковь служит теперь пакгаузом и арсеналом, алтарь разломан и пущен на дрова для бивачных костров.

— Эта гитана меня разожгла, — замечает Бертольди.

Улица приводит их на берег моря. Купол безлунных небес над плоскими крышами приземистых домишек — весь в звездных россыпях. В полулиге к востоку, по ту сторону чернеющего пятна бухты виднеются далекие одиночные огоньки в неприятельском арсенале на Карраке и в городке на Исла-де-Леоне. Как это обычно и бывает, осажденные кажутся гораздо беспечней и свободней, нежели осаждающие.

— За три месяца — ни одного письма, — говорит лейтенант спустя еще несколько минут. — Будь оно все проклято…

Дефоссё в темноте морщится. Он может без запинки продолжить ход мыслей своего спутника. У него и самого все мысли — об оставленной в Мерце жене. И о сыне, которого не успел даже толком узнать. Уже два года здесь. Да, почти два. А сколько еще — неизвестно.

— Сволочь испанская, — злобно бормочет Бертольди. — Рвань проклятая, вшивая шпана…

За последние недели он утратил свое неизменно доброе расположение духа, сделался желчен и раздражителен. Как и Бертольди, как и еще 23 000 французов, размещенных между Санкти-Петри и Чипионой, Дефоссё не знает, что делается сейчас на родине и в остальной Европе. Он располагает лишь слухами, предположениями, толками разной степени достоверности. Туман, одно слово. Относительно свежая газета, недавно выпущенная брошюра, письмо стали редкостью, диковинами, которые ему в руки не попадают. Не получают они и писем от родных, а те — от них. Этому препятствуют геррильеро и просто бандитские шайки, действующие на коммуникациях. Передвигаться по Испании — то же, что по арабскому Востоку: почтальонов и курьеров перехватывают, похищают, убивают среди скал или в лесу, и без неприятных сюрпризов удается странствовать лишь под сильным конвоем. От Хереса до Севильи тянется цепь блокгаузов, но их малочисленные гарнизоны живут в вечном страхе, постоянно оглядываясь и не снимая пальца с курка, ибо в равной степени опасаются и противника, который постоянно кружит где-то поблизости, и местных жителей у себя за спиной. И с приходом темноты мятежники берут безраздельную власть над каждым полем, над каждой дорогой, а тот несчастный, кто рискнет появиться там без надлежащей охраны, угодит в смертельную западню и утром, замученный самым зверским образом, будет найден где-нибудь в дубовой роще, в сосновом перелеске. Так воюют в Испании, так сражаются в Андалусии. Какая там оккупация, видимость одна! И захватчики грозны более репутацией своей, нежели действиями. Части Первого корпуса, осаждающие Кадис, чересчур удалены от главных сил. Отъединенные от всего и вся солдаты будто отбывают ссылку, которая совершенно неизвестно чем кончится в этом враждебном краю, где скука и чувство заброшенности, столь же отупляющие, сколь и одуряющие, словно наркотическое зелье, владеют даже самыми лучшими бойцами, и те наравне со всеми страдают от неприятельского огня, болезней и жестокой ностальгии.

— Завтра хороним Бувье, — мрачно говорит Бертольди.

Капитан не отзывается. Тем более что его субалтерн и не намеревался сообщить ему некое новое сведение, но всего лишь высказывает вслух то, что у него на душе. Луи Бувье, лейтенант артиллерии, вместе с которым они проделали путь из Байоны в Мадрид, а потом были откомандированы на батарею в Сан-Диего под Чикланой, не так давно занемог нервным расстройством, вогнавшим его в глубочайшую меланхолию. Два дня назад он схватил чье-то неосмотрительно оставленное ружье, вбежал с ним в барак, сунул ствол в рот и, большим пальцем правой ноги спустив курок, вышиб себе мозги.

— Черт. Мы с тобой в самой заднице мира…

Дефоссё по-прежнему молчит. Легкий ветерок несет с собою запахи ила и водорослей — начинается отлив. У крайних домиков поселка смутно виднеются полевые палатки и укрепления, возведенные на тот случай, если неприятель высадит морской десант. Слышно, как перекликаются часовые, негромко ржут лошади в патио, обращенных в полковые конюшни. Бесчисленное множество разных звуков, которые производят тысячи копошащихся в ночи, спящих или бодрствующих людей, сливается в однотонный тихий гул. Армия села перед городом на мель.

— Что ж, я считаю: со свинцом — это толково придумано… — говорит Бертольди тоном человека, хватающегося за все, что плавает.

Дефоссё, сделав еще два шага, останавливается, глядит на далекие огни. Мысленно он прокладывает новые траектории, проводит безупречно вычерченные кривые, прекрасные в своем безупречном совершенстве параболы.

— Это единственный способ увеличить дальность… Завтра попытаемся сместить центр тяжести. Изменим период вращения в канале ствола — может, возымеет действие…

Снова молчание. Долгое.

— А знаешь, о чем я думаю, мой капитан?

— Понятия не имею.

— О том, что ты никогда не последуешь примеру бедняги Бувье.

Дефоссё улыбается в темноте. Он знает: его помощник прав. Он не застрелится — до тех пор, по крайней мере, пока есть задачи, подлежащие решению. Это не вопрос упорства или отчаянья. Стальная нить, прочно привязывающая его к здравому смыслу, сплетена из убеждений, а не из чувств. И такие слова, как «долг», «отчизна» или «товарищество», столь важные для Бертольди и других, здесь ни при чем. В его случае дело идет о весах, объемах, долготах, возвышении, плотности, сопротивлении воздуха, вращении. Об аспидной доске и правилах счисления. Обо всем, что позволяет Симону Дефоссё, капитану артиллерии императорской армии, не ломать себе голову сомнениями, не относящимися к сфере чистой техники. Страсти губят людей, но страсти их и спасают. Его страсть — увеличить дистанцию выстрела на семьсот пятьдесят туазов.

В кабинете, под портретом Фердинанда Седьмого — трое. Утренний свет наискось бьет через щель в гардинах, вспыхивает искрами на золотом шитье по вороту, лацканам и обшлагам генеральского мундира.

— Это все? — спросил командующий океанской эскадрой и военный губернатор Кадиса генерал-лейтенант дон Хуан Мария де Вильявисенсио.

— Пока все.

Губернатор аккуратно положил донесение на зеленое сукно стола, смахнул с переносицы очки, заболтавшиеся на продетом в петлицу золотом шнурке, и поднял глаза на Рохелио Тисона:

— Негусто.

Тисон покосился на своего непосредственного начальника — главноуправляющего полицией Эусебио Гарсию Пико. Тот — нога на ногу, большой палец правой руки сунут в жилетный карманчик — сидит несколько отдельно, как бы в стороне. Лицо невозмутимо и бесстрастно, словно он размышляет о предметах вполне далеких и материях посторонних и всем видом своим показывает, что оказался здесь случайно — так, мимо шел. Тисон, двадцать минут ожидавший приема, сейчас спрашивает себя, о чем могли беседовать эти двое перед тем, как его пригласили в кабинет.

— Это трудное дело, ваше превосходительство, — осторожно отвечает он.

Вильявисенсио продолжает рассматривать его. Генерал-лейтенанту пятьдесят шесть лет. Весьма деятелен, но при этом наделен и тонким политическим чутьем, хотя привержен старинным обычаям и настроен консервативно в отношении новых свобод и безоговорочной лояльности молодому королю, томящемуся во французском плену. Политик даровитый и поворотливый, военный моряк, участвовавший во многих битвах и снискавший себе уважение, губернатор Кадиса — города, где бьется сердце Испании патриотической и мятежной, — Вильявисенсио превосходно находит общий язык со всеми, включая князей церкви и англичан. Его настойчиво прочат в члены нового Регентства, и он будет там, когда нынешнее сложит свои полномочия. Одним словом, Тисон знает: этот человек — в большой силе и с большим будущим.

— Трудное… — раздумчиво тянет он.

— Именно так, ваше превосходительство.

Повисает долгое молчание. Тисону до смерти охота курить, но никто не предлагает. Губернатор, поигрывая очками, снова проглядывает четыре сколотых вместе листка донесения и откладывает в сторону — строго параллельно линии стола и ровно в двух дюймах от края.

— Вы, значит, уверены, что все три убийства совершил один человек?

Тисон кратко, в немногих словах, объясняется. Уверенным вообще ни в чем быть нельзя, однако почерк совпадает. И тип жертвы тоже. Очень молоденькие девушки из простонародья. В донесении указано: две были в прислугах, личность третьей установить не удалось. Вероятней всего — беженка, без семьи и определенного рода занятий.

— И что же… никаких следов… э-э… физического насилия?

Еще один быстрый, косой взгляд. Главноуправляющий безмолвием и неподвижностью подобен каменной статуе. Словно бы его здесь и вовсе нет.

— Их всех забили насмерть кнутом. Без жалости и пощады. Если уж это не физическое насилие, то пусть Христос сойдет с небес и скажет — что.

Последняя реплика не пришлась по вкусу губернатору — человеку, как всем известно, весьма богобоязненному. Он хмурится и рассматривает свои руки — они у него тонкие и белые. Породистые, думает Тисон, такие и подобают офицеру флота: на службу в Королевскую Армаду плебеев не берут. На пальце левой блестит перстень с великолепным изумрудом, лично подаренный императором Наполеоном, когда Вильявисенсио с соединенной франко-испанской эскадрой был в Бресте — то есть, значит, еще до Трафальгара, до похищения короля, до войны с Францией и до того, как все покатилось к дьяволу.

— Я имел в виду… Ну, вы понимаете… Другое насилие.

— Жертвы не были изнасилованы. По крайней мере, следов не обнаружено.

Вильявисенсио долго молчит, теперь устремив взгляд на комиссара. И ждет. Но Тисон не считает себя обязанным пускаться в объяснения, ибо не уверен, что губернатор ждет их от него. Его привел сюда Гарсия Пико. Дон Хуан Мария, сказал он, пока поднимались по лестнице, — и подобное титулование не впрямую, но внятно лишний раз предупреждало, кто есть кто, — дон Хуан Мария желает помимо письменного донесения получить сведения непосредственно от вас. В подробностях.

— В определенном смысле нам повезло с этой девушкой, — решается Тисон. — Никто ее не хватился, никто не заявил об исчезновении… Это позволит проводить дознание скрытно. Докучать и голову морочить нам не будут.

Едва заметным медленным кивком губернатор дает ему понять — он на верном пути. Ах, вот оно, значит, что, соображает Тисон, сдерживая улыбку, неуместно просящуюся наружу. Теперь понятно, о чем речь и что к чему. И куда целит Гарсия Пико. И на что он так многозначительно намекал, поднимаясь по лестнице.

Словно в подтверждение его правоты, Вильявисенсио небрежным движением руки с изумрудным перстнем указывает на рапорт:

— Три девушки, убитые… гм… столь своеобразно, — это уже не просто сложное дело… Это вопиющее зверство. И если дело получит огласку, выйдет большой скандал.

Ага, теплей, теплей, думает Тисон. Сейчас будет совсем горячо, твое сволочное превосходительство.

— Да отчасти уже получило, — осторожно замечает он. — Слухи, толки, соседские пересуды. Это неизбежно, как вы сами изволите знать. Городок невелик, а народу — пропасть.

Он делает паузу, чтобы оценить действие произнесенных им слов. Губернатор взирает на него пытливо, и даже Гарсия Пико отрешился от своего напускного безразличия.

— Тем не менее, — продолжает комиссар, — мы пока еще можем совладать с этим. Припугнули немного кумушек и свидетелей. Все отрицаем, все решительно… И газеты до сей поры пока даже не пикнули.

Теперь наконец главноуправляющий счел нужным вмешаться. И от Тисона не укрылось, каким беспокойным взглядом он окинул губернатора, прежде чем заговорить.

— Пока. Именно что — пока. Однако история, леденящая кровь. Если журналисты вцепятся в нее, то уж не выпустят. Да и потом, свободу печати никто еще не отменял… Помешать газетчикам не удастся.

Вильявисенсио вскинул руку, заставляя его умолкнуть. Бросается в глаза, что это у него в обычае — прерывать собеседника, когда вздумается. В Кадисе командующий эскадрой — первый после бога. А когда война — так и сам бог.

— Уже просочилось. Один из тех, кто слышал звон, — редактор «Эль Патриота». Тот самый, что в прошлый четверг очень настырно выспрашивал, насколько божественное происхождение имеет власть монарха…

Он неожиданно замолкает, и последние слова повисают в воздухе. И смотрит на Тисона так, словно приглашает и его всерьез поразмыслить об этом. Газетчики разнуздались вконец, добавляет он неприязненно. И что мне им сейчас сказать? Сами знаете, с публикой какого рода нам приходится иметь дело. Разумеется, я все отрицал. К счастью, нашлось какую кость бросить этой своре. В Кадисе у всех на уме одна политика, даже война отходит на второй план. Дебаты в Сан-Фелипе-Нери требуют всего запаса чернил.

Возникнув в боковых дверях, к столу приближается адъютант в конногвардейском мундире и вполголоса обменивается с Вильявисенсио несколькими словами. Тот кивает, поднимается. И тотчас встают Тисон и главноуправляющий.

— Простите, господа. Принужден оставить вас ненадолго.

В сопровождении адъютанта он выходит из кабинета. Тисон и Гарсия Пико остаются на ногах, глядя в окно на крепостные стены, бухту и прочий пейзаж. Красивые виды открываются отсюда: должно быть, три года назад ими любовался и предшественник Вильявисенсио — генерал Солано, маркиз дель Сокорро, — пока разъяренная чернь не выволокла его отсюда, не потащила по улицам за то, что снюхался с французами. Солано крепко держался того мнения, что истинные враги испанцев — англичане и атаковать эскадру адмирала Росили, блокированную в бухте, значит подвергать опасности город. Придя в неистовство, толпа горожан во главе со всяким припортовым отребьем — проститутками, контрабандистами и прочими подонками общества — приняла его слова близко к сердцу. Дворец губернатора был взят приступом, а Солано — зверски убит, причем устрашенные солдаты кадисского гарнизона пальцем не пошевелили в его защиту. Генерала растерзали на улице Адуана на глазах у Тисона, который тоже не вступился за него. Чистейшим безумием было бы ввязываться в это, а от того, какая участь постигла маркиза Дель Сокорро, было ему ни жарко ни холодно. Было и есть. С не меньшим безразличием будет он взирать на генерала Вильявисенсио, если то же самое сегодня случится с ним. Или с Гарсией Пико.

Меж тем сей последний в задумчивости смотрел на комиссара:

— Полагаю, надо воспользоваться обстоятельствами.

Ну еще бы, сказал про себя Тисон, возвращаясь к действительности. А иначе зачем бы ты стал тащить меня сюда, к этому хмырю с густыми эполетами.

— Если будут еще убийства, держать дело в тайне не удастся, — говорит он.

— Черт… — морщится Гарсия Пико. — С чего вы взяли, что будут? Сколько времени прошло с последнего?

— Четыре недели.

— А вы, мой друг, так и не нашли улик?

Тисон не оставляет без внимания это «вы, мой друг». Но лишь качает головой:

— Никаких. Преступник всякий раз действует одинаково: нападает в уединенных местах на юных девушек. Затыкает рот и засекает до смерти.

На кратчайший миг его охватывает желание рассказать о совпадении с бомбами, но он сдерживается. Скажешь — придется слишком многое объяснять. А он не в настроении. И аргументов нет. Пока нет.

— Прошел месяц. Быть может, убийца устал.

Гримаса, перекашивающая лицо Тисона, должна означать сомнение. Все возможно, отвечает он. Но не исключено, что просто поджидает удобного случая.

— Считаете, будут еще убийства?

— Может, будут. А может, и нет. Кто его знает…

— В любом случае, это ваше дело. И вам за него отвечать.

— Дело мое, но весьма нелегкое. Тут нужно будет…

Но начальство раздраженным взмахом руки обрывает:

— Послушайте, у каждого свои обязанности. У дона Хуана Марии — свои, у меня — свои. А у вас — ваши. И вам надлежит делать так, чтобы ваши не превращались в мои.

Последние слова он произносит, глядя на дверь, за которой скрылся Вильявисенсио. Потом снова поворачивается к Тисону.

— Не вижу больших препятствий к тому, чтобы схватить убийцу, действующего таким образом. Вы сами только что сказали: город — невелик.

— Я еще сказал, что народу в нем — пропасть.

— Следить за этим самым народом — тоже ваша обязанность. Раскиньте сети, взбодрите агентуру. Вам за это жалованье платят. — Гарсия Пико, кивнув в сторону закрытой двери, понижает голос: — Если, не дай бог, случится еще одно убийство, нам потребуется козел отпущения. Тот, кого можно будет предъявить обществу… Понимаете? И покарать.

Ага, вымолвил все-таки, разродился, почти с облегчением думает Тисон.

— Такое трудно доказать, не получив признательных показаний…

Голову мне не морочь, добавляет выразительный взгляд комиссара, устремленный на собеседника. Оба они превосходно знают, что кортесы вот-вот законодательно запретят пытку и что даже судьям уже не под силу будет разрешить ее.

— Ответственность на вас, — гневно произносит Гарсия Пико. — Вся ответственность!

Возвращается Вильявисенсио. Вид у него разом и озабоченный, и отсутствующий. Губернатор глядит так, словно недоумевает: что эти двое делают у него в кабинете?

— Еще раз простите, господа… Сию минуту подтвердилось, что экспедиция генерала Лапеньи высадилась в Тарифе.

Тисон знает, что это значит. Ну или может себе это представить. Несколько дней назад шесть тысяч испанских солдат и еще сколько-то англичан под командованием генералов Лапеньи и Грэма на двух кораблях вышли из кадисской гавани курсом на восток. Высадка в Тарифе означает начало боевых действий в непосредственной близости от Кадиса, может быть, даже в Медина-Сидонии, где сходятся все коммуникации. И стало быть, готовится крупное сражение, чьи итоги — цепь сокрушительных поражений, приводящих к окончательной победе, как шутят местные острословы, — кадисское общество будет неделями обсуждать в кофейнях, в газетах и на званых вечерах, покуда генералы, которые вкупе со своими сторонниками смертельно завидуют друг другу и на дух друг друга не переносят, будут собачиться и скандалить.

— А потому вынужден извиниться… Срочные дела. Больше вас не задерживаю, господа…

Тисон и Гарсия Пико откланиваются, причем последний — со всеми протокольными церемониями. Губернатор отвечает рассеянно. Когда посетители уже на пороге, он вдруг спохватывается:

— Скажу вам прямо, господа, ясно и откровенно… Мы переживаем момент чрезвычайный и трагический… Как администратор, находящийся на ответственном военном и политическом посту, я обязан находить взаимопонимание не только с Регентством, но и с кортесами, с нашими британскими союзниками и с народом Кадиса. Безотносительно к войне и к французам. И не говоря уж о том, что на мне — управление городом, население коего удвоилось, а обеспечение продовольствием всецело зависит от морских путей… И что надлежит думать о возросшей опасности эпидемий и еще об очень многом другом… И, как вы понимаете, зверские расправы, которые учиняет какой-то вконец ополоумевший маньяк, — это, без сомнения, ужасно, однако все же не главная из моих многообразных забот… По крайней мере, до тех пор, пока это не сделалось предметом публичного скандала. Я понятно выражаюсь, комиссар?

— Вполне понятно, ваше превосходительство.

— Ближайшие дни могут стать решающими, ибо высадка генерала Лапеньи способна переломить ход боевых действий в Андалусии. И стало быть, криминальная обстановка в городе отходит на второй план. Однако если произойдет еще одно убийство, если эта история получит чрезмерную огласку, если общественное мнение потребует найти виновного — он должен быть представлен незамедлительно. Надеюсь, и это понятно?

Да более или менее, думает полицейский. Но ограничивается лишь учтивым склонением головы. Вильявисенсио, повернувшись к посетителям спиной, направляется к своему столу.

— Да, вот еще что, — говорит он, усевшись. — Если бы мне по должности пришлось заниматься этим смрадным делом, я бы нанес, так сказать, упреждающий удар… Постарался бы немного, что ли, ускорить его ход.

— Вы имеете в виду, ваше превосходительство, взять кого-нибудь загодя?

Не обращая внимания на негодующий взгляд Гарсии Пико, Тисон полуобернулся с порога в ожидании ответа. И после недолгого молчания получил раздраженное и неприязненное:

— Я имею в виду убийцу и никого больше. Но сейчас, когда в город хлынуло такое множество чужаков, не удивлюсь, если преступник окажется из их числа.

Дом семейства Пальма — большой, красивый, настоящий господский дом, один из лучших в Кадисе, и Фелипе Мохарра с приятным чувством гордости сознает, что там служит его дочка Мари-Пас. Стоит возле площади Святого Франциска: четыре этажа с пятью балконами и главным подъездом смотрят на улицу Балуарте, а четыре других — на улицу Доблонес, где вход в контору и на склад. Мохарра, прислонясь к тумбе на противоположной стороне, в саморрском одеяле на плечах, в шляпе, туго надвинутой поверх платка, обтягивающего голову, ждет, когда выйдет дочка, и курит самокрутку из мелко накрошенного табака. Солевар — человек гордый, с нерушимыми понятиями о том, какое место кому подобает занимать в этом мире. А потому, когда Мари-Пас предложила подождать ее в патио, пройти за кованую узорчатую решетку, где пол выложен мраморной плиткой, три арки с колоннами ведут на главную лестницу, а на стене перед маленьким алтарем с образом Пречистой Девы Дель-Росарио горит лампадка, — отказался. Ему там быть не по чину. Его место — каналы и болота, его задубелым, сожженным солью ногам неуютно в альпаргатах, надетых по случаю приезда в город, — поскорей бы уж их сбросить. Он выехал спозаранку, выправив разрешение честь по чести, благо капитан Вируэс отправился в Карраку на военный совет и он ему, стало быть, сегодня не понадобится. Вот Мохарра, уступая настоятельным просьбам жены, и отправился в город проведать дочку. Из-за войны и прочих обстоятельств они не виделись целых пять месяцев — с того дня, как по рекомендации приходского священника поступила к Пальма в услужение.

И вот она появляется наконец на улице Доблонес, и солевар умиленно смотрит, как она идет к нему в белом муслиновом переднике поверх темной юбки, в полушалке, покрывающем голову и плечи. Розовая. Здоровенькая. Видно, досыта ест, слава тебе господи. В Кадисе жизнь полегче, чем в Исле.

— Доброе утро, отец.

Они не целуются, не обнимаются. По улице прохожие ходят, с балконов соседи смотрят, а Мохарра — люди с понятиями: не любят, чтоб о них говорили. Солевар, заложив большие пальцы за кушак рядом с роговой рукоятью навахи из Альбасете, лишь ласково улыбается и рассматривает дочку, явно довольный тем, что видит. Выросла, расцвела. Почти женщина. Мари-Пас тоже улыбается, отчего на щеках играют ямочки — те же, что в детстве. Не то чтоб писаная красавица, конечно, но очень славненькая. Глаза большие, нежные. Шестнадцать лет. Чистенькая, нежная, какой всегда была.

— Как матушка?

— Здорова. И сестрички твои, и бабушка. Велели кланяться.

Девушка показывает на дверь магазина:

— Не хотите зайти, отец? Росас, наш дворецкий, сказал, чтоб я вас позвала, угостила чашечкой кофе или шоколада на кухне.

— Хорош буду и на улице. Пойдем-ка пройдемся немного.

Они спускаются по улице до квадратного здания таможни, где за решетчатой оградой прохаживаются два валлонских гвардейца, взяв «на плечо» ружья с примкнутыми штыками. Мягко полощется флаг на мачте. Там внутри сидят сеньоры из Регентства, которое управляет всей Испанией — ну или тем, что от нее осталось. Король-то в плену сидит, во Франции, так вот они вместо него. За крепостной стеной, под ясным, без единого облачка, небом виднеется ослепительная синева бухты.

— Ну, как тебе живется, дочка?

— Очень хорошо, отец. Правда-правда.

— Тебе нравится в этом доме?

— Очень нравится.

Солевар, проведя ладонью по обросшему бакенбардами лицу — подбородок уж дня три как нуждается в помощи цирюльника и его бритвы, — говорит с небольшой заминкой:

— А этот… дворецкий ваш… он, часом, не из этих самых… ну, ты меня понимаешь…

Дочь улыбается:

— Из них.

Здесь много таких, рассказывает она, служат в хороших домах. Люди они как на подбор — порядливые и чистоплотные, так что вроде как бы и обычай здесь в Кадисе такой. Росас — человек честный, рачительный, дом ведет, содержит как положено, всей прислугой командует. А она, Мари-Пас, со всеми ладит, и ее уважают.

— У тебя, может, уже и кавалер какой-нибудь объявился?

Мари-Пас, вспыхнув, бессознательно закрывает лицом краешком своей мантильи:

— Что вы такое говорите, отец? Какой еще кавалер?

Вдоль крепостной стены отец и дочь идут к площади Посос-де-ла-Ньеве и к Аламеде, с разных сторон обходя нацеленные на бухту пушки, если те не дают пройти рука об руку. Внизу о торчащие из воды скалы бьются волны, и над морем как-то особенно суматошно мечутся и галдят чайки. А в вышине целеустремленно и прямо, как по ниточке, пролетает через бухту на другой, материковый берег и тотчас пропадает из виду голубь.

— Хозяева-то не обижают тебя?

— Нет, ну что вы… Сеньорита — такая добрая. Серьезная. Не то чтоб она меня очень близко допускала, но относится… ну просто чудесно.

— Не замужем, я слышал.

— Да захоти она только, от женихов бы отбоя не было. Денег у нее… Как отец преставился, а брат погиб, ей одной все досталось — и дело, и корабли… Весь капитал. Она читать любит и с растениями возиться. Прямо страсть у нее к ним. Из Америки ей привозят всякие диковины, а она их изучает. У нее они и на картинках в книгах, и в гербариях засушены, и в горшках стоят.

Мохарра глубокомысленно покачивает головой. Узнав поближе капитана Вируэса и его рисунки, он уж ничему не удивляется.

— Отчего ж не изучать, раз у нее на все прислуга имеется.

— Не надо так говорить, отец. Старая хозяйка, вдова, матушка ее, она немного того… не в себе. С придурью. С постели не встает, вроде как бы хворает, только она вовсе не больная, а просто желает, чтобы все вокруг нее плясали, а пуще всех — дочка. В доме говорят, не может смириться, что любимого сыночка, Франсиско де Паула, убили под Байленом, а донья Долорес — жива и все дело ведет… Но та все сносит, все терпит. Дай бог каждому такую дочь.

— А еще родня есть?

— Еще есть двоюродный брат Тоньо — уж до того шебутной, веселый… Очень мне нравится. Он человек неженатый, не с ними живет, а в своем доме, но каждый день приходит в гости… Еще у сеньориты младшая сестра есть. Вот она замужем. Но совсем другой породы человек — гордячка и страх какая чванная.

Теперь настает черед Фелипе Мохарре поведать дочке о своих делах. И он в подробностях рассказывает, что происходит на Исла-де-Леон: кругом — французы, зона военных действий, мужчин мобилизовали, мирные жители — в нищете, оттого что война, можно сказать, у самого порога. Бомбы падают что ни день, а все припасы дочиста выгребают армия и Королевская Армада, то бишь флот. Недостаток хвороста, вина и масла, а иной раз и хлеба не из чего испечь. По сравнению с Ислой у вас тут в Кадисе не жизнь, а праздник. По счастью, он-то, Фелипе, как волонтер-ополченец егерской роты, имеет возможность раза два-три в неделю добавлять к семейному рациону мясную порцию, ну и опять же, когда прилив, кое-какая рыба в каналах сама идет в руки, да и годных в пищу моллюсков можно промыслить. Во всяком случае, перебежчики уверяют, что в провинциях, занятых неприятелем, дела еще хуже. Там все под метелку выметено, а народ — да и французы тоже — чуть не голодает. Кое-где даже без вина сидят, и это при том, что у них в руках и Херес, и Порто.

— И что же, многие переходят на нашу сторону?

— Да есть такие. Кто с голодухи, у кого с начальством нелады. Вплавь перебираются через каналы и выходят на наши аванпосты. Обычно — сопляки, малолетки, и заморенные до того, что без слез на них и не взглянешь. Ну так ведь и наши французу передаются. В первую голову те, у кого семьи под ним остались. Мы таких вот, когда попадаются, стреляем, конечно. Для примера и в острастку другим. Да ты одного знаешь — Николас Санчес.

Мари-Пас, разиня рот и округлив глаза, смотрит на отца:

— Нико? С мельницы в Сан-Кристо?

— Он самый. У него жена с детьми остались в Чипионе, ну вот он и собрался к ним… На канале Сурраке его накрыли — ночью плыл в лодочке.

Девушка крестится.

— Господи помилуй… Это кажется мне очень жестоко…

— Лягушатники своих тоже стреляют, когда ловят.

— Это разные вещи, отец. В воскресенье у Святого Франциска падре проповедь читал, так он сказал, будто французы — слуги дьявола и потому Господу угодно, чтобы испанцы истребили их всех, как клопов.

Мохарра делает еще несколько шагов, уставясь себе под ноги. Потом мрачно поднимает голову:

— А вот я не знаю, чего Господу угодно.

Проходит еще немного вперед, останавливается понуро. Хоть на вид и взрослая барышня, а по сути — дитя дитем. Есть такое, чего объяснить нельзя. Уж по крайней мере, не здесь, на ходу. А по правде говоря, и нигде он объяснить не может.

— Они такие же люди, как мы, — произносит он наконец. — Как я… Ну те, кого я видел сам.

— А вы многих сами убили?

Опять молчание. Теперь он смотрит на нее. Сначала собирался было отнекиваться, но потом просто пожимает плечами. Что ж говорить, что не делал, если делал? Делал, слепо повинуясь тому, чего хочет или не хочет Бог, а уж о Его намерениях не ему, Фелипе Мохарре, судить. Его дело — исполнять свой долг перед отчизной и королем Фернандо Седьмым, которого — вот это уж он знает твердо — французы не любят. Однако же есть большие сомнения насчет того, что сатане они служат верней и беззаветней иных известных ему испанцев. Они ведь тоже истекают кровью, кричат от страха и от боли, в точности как и он сам. Как и всякий иной.

— Кого-нибудь, наверно, убил.

Девушка вновь осеняет себя крестным знамением:

— Ну, это ничего. Если француза, то это не грех.

Пепе Лобо отстранил пьянчугу, клянчившего пятак на вино. Отстранил без злобы и не грубо, терпеливо, желая всего лишь, чтобы попрошайка — оборванный и грязный матрос — освободил проход. И тот покачнулся, споткнулся и исчез за круглым пятном желтоватого света, который бросал единственный фонарь на углу улицы Сарна.

— Неприятность… — сказал Рикардо Маранья.

Старший помощник «Кулебры» выступил из темноты, где стоял неподвижно, обозначая свое присутствие красным огоньком сигары. Высокий, бледный, с непокрытой головой, весь в черном, в сапогах с отворотами на британский манер. Глаза на худом лице глубоко запали — или это так кажется в свете фонаря?

— Серьезная?

— Зависит от тебя.

Теперь оба идут вниз по улице. Маранья слегка прихрамывает. В подворотнях и на входе в проулки — кучки мужчин и женщин. Обрывки слов по-испански и на других языках. Из окон и дверей таверны доносятся голоса, смех, брань. Иногда — гитарный перебор.

— Через полчаса явилась полиция, — объясняет Маранья. — Тут подрезали американского матросика, ищут, кто это сделал. Брасеро — один из подозреваемых.

— А это был он?

— Понятия не имею.

— А еще кого-нибудь задержали?

— Да человек шесть или семь. Их допрашивают прямо на месте. Но из наших больше никого.

Пепе Лобо с досадой крутит головой. Боцмана Брасеро он знает уже лет пятнадцать, а потому уверен, что, залив глаза, тот способен подколоть не то что американского матроса, а и родного отца. Однако дело-то в том, что без боцмана команда, которую они с таким трудом и старанием навербовали в Кадисе, — и не команда вовсе. Лишиться его за полторы недели до выхода в море — беда непоправимая для всего дела.

— Они еще в таверне?

— Думаю, да. Я велел дать мне знать, если уведут оттуда.

— С офицером знаком?

— Шапочно. Лейтенант желторотый.

Пепе Лобо при слове «желторотый» не может сдержать улыбку: его старшему помощнику самому-то чуть за двадцать. Второй сын в весьма почтенной малагской семье, за изящные манеры и приятную наружность получивший прозвище Маркизик. Гардемарином участвовал в Трафальгарской битве, где получил осколок в колено, отчего и хромает, а в пятнадцать лет с военного флота должен был уйти, верней сказать — был списан за дуэль, в которой ранил однокашника. И с тех пор плавает на корсарах, поначалу под французским и испанским флагами, а потом и с новоявленными союзниками-британцами. С капитаном Лобо в море выходит впервые, но знают они друг друга хорошо. Последнее место его службы — четырехпушечная шхуна «Корасон де Хесус», приписанная к порту Альхесираса. Два месяца назад истек срок ее корсарского патента.

Таверна — одно из многих злачных мест в окрестностях порта; посетители соответствующие — испанские и иностранные моряки и солдаты, и обстановка им под стать: потолок, закопченный свечами и масляной лампой, висящей на крюке, большие бурдюки с вином, бочки, заменяющие столы, и низкие табуреты, почерневшие от грязи, как и пол. Сейчас в ней нет ни завсегдатаев, ни гулящих девиц — полдесятка волонтеров, примкнув штыки, сторожат семерых мужчин самого каторжного вида.

— Добрый вечер, — говорит Пепе Лобо лейтенанту.

Вслед за тем он представляется сам и представляет своего помощника. Такой-то и такой-то, с корсарского тартана «Кулебра». Тут, по всему судя, один из его людей. За что задержан?

— Подозревается в убийстве, — отвечает офицер.

— Если речь о нем, — капитан показывает на Брасеро, курчавого полуседого морячину лет пятидесяти, ручищи как лопаты, — то, уверяю вас, он тут ни при чем. Весь вечер был при мне. Я только что прислал его сюда с поручением… Наверняка это недоразумение.

Лейтенант хлопает глазами. В самом деле, как сказал Маранья, совсем молоденький. Птенчик. Робеет. Особенно перед капитаном корсара. Разумеется, будь на его месте армейский или тем более флотский офицер, разговор был бы другой. Но это местные ополченцы, «попугайчики», так себе вояки.

— Вы уверены, сеньор?

Пепе Лобо не сводит глаз со своего боцмана, а тот безмолвно, неподвижно, невозмутимо сидит среди арестованных, сунув руки в карманы бушлата, уставившись на носки своих башмаков: слова «корсар» и «контрабандист» написаны у него на лбу, выдубленном солью и ветрами, глубоко, как ударами топора, прорезанном пересекающимися рубцами и морщинами. Золотые серьги в ушах. И веет от него такой же угрозой, как в те дни, когда вместе с Пепе Лобо гонялся за английскими «купцами» в Проливе, пока в восемьсот шестом не взяли обоих в плен да не свезли мыкать горе на Гибралтар. Когда ж ты угомонишься, зараза, в сердцах думает капитан. Никаких сомнений — американец схлопотал именно от боцмана: он на дух не переносит тех, кто лопочет по-английски. Любопытно, куда он успел запрятать свой здоровенный нож, который у него неизменно за поясом? Да уж можно не сомневаться, куда-нибудь да запрятал: под стол, наверно, сунул, в мокрые от вина опилки. Выбросил, сукин сын, успел, прежде чем повязали…

— Ручаюсь вам в этом своим честным словом.

Лейтенант еще полминуты колеблется — но скорее от начальственной важности, нежели по другой причине. «Попугайчиками» их прозвали здесь за пестрые мундиры — красные, с зеленым воротом и обшлагами, с белыми, перекрещенными на груди ремнями амуниции, — присвоенные тем двум тысячам состоятельных кадисских горожан, которые служат в Корпусе волонтеров. В городе жители воюют согласно социальному положению: всех, конечно, объединяет патриотическое чувство, но — одних так, других эдак. Буржуа, ремесленники и простонародье — каждое сословие формирует собственные ополченские отряды, и в волонтерах недостатка нет. Тех, кто запишется, освобождают от службы в регулярной армии и, стало быть, от опасностей и тягот, неизбежных на передовой. Чуть ли не весь свой боевой задор можно тратить на то, чтобы в кричаще ярких мундирах, с видом воинственным и мужественным фланировать по улицам и площадям да сидеть в кофейнях.

— Я так понял, сеньор, вы забираете его под свою ответственность?

— Именно так.

Пепе Лобо выходит на улицу в сопровождении своих людей, и все трое направляются к стенам Санта-Марии, к Бокете и Пуэрта-де-Мар. Довольно долго они идут молча. Улицы темны, боцман зыбкой тенью влачится за капитаном и помощником. На палубе корабля нет на свете человека спокойнее и надежнее и к тому же наделенного природным даром держать команду в руках в самых трудных положениях. А вот на берегу случается иной раз, что ни с того ни с сего рулевые шпонки выбивает, и тогда он просто дуреет.

— Чтоб ты пропал, боцман! — произносит наконец Лобо, не оборачиваясь.

За спиной — молчание, пристыженное и покаянное. Слышно лишь, как давится еле сдерживаемым смехом помощник. Кончается это приступом мучительного кашля, после которого Маранья еще несколько минут дышит часто, прерывисто и со свистом. Проходя под фонарем, капитан искоса оглядывает тонкую фигуру помощника, который с безразличным видом достает из рукава платок, прижимает его к бескровным тонким губам. Старший помощник — из тех, кто жжет свою свечу с обоих концов: мрачен до жестокости, отважен до безрассудства, неумерен в пороках и страстях до полной утраты благоразумия и приличий и торопится раньше срока свести счеты с жизнью, которую с недавних пор гонит вскачь наперегонки со временем, будто не по годам хладнокровно спешит исчерпать отпущенный ему кредит и не заботится о будущем, ибо неумолимый приговор врачей — скоротечная чахотка в последней стадии — будущего ему не оставляет.

У двойных ворот Пуэрта-де-Мар, в этот час уже закрытых, их окликают, приказывая остановиться, часовые. От восхода солнца до темноты на вход и на выход действуют строгие правила — Пуэрта-де-Тьерра закрываются после вечерней мессы, а Пуэрта-де-Мар после «анимас»,[21] однако официальная бумага или несколько монет, скользнувшие в ладонь караульному, облегчают проход. Удостоверив свою принадлежность к экипажу «Кулебры» и предъявив пропуска с печатью Капитании — военного правительства, трое моряков проходят под толстой стеной из камня и кирпича, здесь и там утыканной караульными будками и освещенной с каждой стороны фонарями. Слева, под торчащими из бойниц стволами орудий на бастионе Лос-Негрос тянется широкий штырь мола с двумя колоннами, увенчанными статуями святого Серванда и святого Германа, небесных покровителей Кадиса. Подальше, в темной воде, плещущей у самой стены, под легчайшим бризом мягко покачиваются на якорях, сбившись в кучу, как овцы от волков, бесчисленные корабли всех видов, типов, водоизмещении и портов приписки — стояночные огни не горят, чтобы не вводить в соблазн французских артиллеристов, батареи которых, отделенные неширокой полосой бухты, стоят на другом берегу, в Трокадеро.

— Боцман, чтоб через четверть часа был на борту. И не сметь больше сходить на берег без разрешения моего или помощника. Понял?

Тот что-то бурчит в смысле утвердительном. Соблюдает дисциплину. Пепе Лобо, подойдя к трем-четырем неподвижным фигурам на молу, будит лодочника. Покуда тот отвязывает ялик и вставляет весла в уключины, появляются несколько английских военных моряков, только что завершивших обход окрестных припортовых вертепов. Видно, что налиты вином, что называется, под завязку. Трое корсаров молча наблюдают, как британцы валятся в свою шлюпку и, неуклюже ворочая веслами, с песнями и хохотом гребут к 44-пушечному фрегату, стоящему на рейде перед Корралесом.

— Союзнички хреновы… — цедит Брасеро с чувством.

Лобо улыбается про себя. Он, как и боцман, не забыл им Гибралтар.

— Ты бы помолчал, а… Хватит на сегодня.

Лобо и Маранья остаются на молу, глядя, как под мерные всплески весел исчезает во тьме смутное пятно ялика, увозящего Брасеро. Где-то там, в этой тьме, к востоку от мола, бросив якорь на четырех морских саженях глубины, стоит «Кулебра» с пока еще не полностью оснащенной единственной мачтой. Чтобы корабль был готов и годен для боя и похода, не хватает также двух комендоров, писаря-переводчика, восьми матросов и надежного плотника — тогда налицо будут все сорок восемь человек экипажа.

— Флотские подкинут нам пороху, — говорит Пепе Лобо. — Полтораста фунтов, двадцать две ручные гранаты и одиннадцать с половиной фунтов фитилей… Один бог знает, чего стоило выцарапать все это у Армады, особенно сейчас, когда все уходит на экспедицию в Тарифу, но однако же удалось. Сегодня утром губернатор подписал.

— И кремни тоже — шестьдесят ружейных и сорок пистолетных?

— Дали и кремни. Когда баркас ошвартуется, займись выгрузкой. Но без меня к нам ничего на борт не поднимать. А мне надо будет повидаться с арматорами.

На другом берегу бухты — вспышка. Моряки замирают на месте и в ожидании смотрят в сторону Трокадеро. Пепе Лобо про себя отсчитывает секунды. На десятой долетает отдаленный грохот. На семнадцатой вблизи от пирса, меж черными силуэтами кораблей встает светлый во тьме столб пены.

— Сегодня поближе положили, — хладнокровно замечает Маранья.

Оба идут назад, к Пуэрта-де-Мар, где в пятне света от уличного фонаря стоит у своей будки, смотрит на них часовой. Маранья задерживается, бросает взгляд на узкий мол, идущий под крепостной стеной в сторону Круса и Пуэрта-де-Севилья.

— А как с бумагами будет? — спрашивает он.

— Как положено. Арматоры внесли залог, и в понедельник официально подпишем контракт.

Помощник слушает его рассеянно. При скудном свете далекого фонаря Пепе Лобо видит, как Маранья снова и снова взглядывает на оконечность мола у Пуэрто-Пиохо, где несколько ступеней ведут на расширенный отливом песчаный берег под скрытыми во тьме угловатыми уступами бастионов.

— Провожу тебя немного.

Маранья смотрит на него серьезно. С подозрением. Потом губы его раздвигаются, но от неверного света, не способного разогнать тьму, улыбка больше похожа на угрюмую гримасу.

— Так сколько же в итоге у нас судовладельцев? — спрашивает он.

Они идут следом за своими длинными тенями, и звук шагов сливается с плеском воды о камень мола: восточный ветер посвежел и гонит волну.

— Двое, как я тебе говорил, — отвечает Лобо. — Очень обеспеченные и без долгов. Дон Эмилио Санчес Гинеа и сеньора Лолита Пальма. Или сеньорита.

— И какова она?

— Да не больно что-то приветлива… Дон Эмилио сказал мне, что никак не могла решиться. Убеждена, что от нас, корсаров, лучше держаться подальше: мы люди сомнительные.

Слышен отрывистый, влажный смешок. И сразу же — короткий хрип задушенного платком кашля.

— Целиком и полностью согласен с нею, — говорит Маранья спустя мгновенье.

— Полагаю, респектабельная негоциантка именно так и должна рассуждать. Да в конце концов, она — хозяйка.

— Хорошенькая дамочка?

— Она не замужем… Да, недурна. Пока еще.

Дошли до ступеней, ведущих на песчаный берег. Лобо угадывает внизу в темноте силуэт лодки под парусом. В ней двое. Контрабандисты, разумеется. Везут на тот берег, к французам, всякую всячину, которую там от всеобщей нехватки сбудут вчетверо дороже.

— Ну, доброй ночи, капитан.

— Доброй ночи, помощник.

После того как Маранья сошел по ступеням и пропал в черноте, слившей воедино крепостную стену, берег и море, Пепе Лобо постоял немного, прислушиваясь к тому, как зашумел парус под ветром, заскрипела пенька — лодка отвалила от мола. В Кадисе поговаривают, будто в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, в зоне, оккупированной французами, у Мараньи есть не то невеста, не то подружка. И будто бы по ночам, когда ветер благоприятен, он при посредстве контрабандистов тайком плавает к ней. Ставя на кон свободу и самую жизнь.

4

Со стороны Чикланы горит сосновый лес. Буровато-серое облако дыма, висящее между небом и землей, прорезают время от времени вспышки орудийных выстрелов, а где-то в отдалении и поэтому приглушенно слышится ружейная трескотня. Дорога, ведущая от береговой полосы к Чиклане и Пуэрто-Реалю, заполнена отступающими, а вернее, беспорядочно откатывающимися французами: солдаты, обоз, раненые на подводах. Это называется — повальное бегство. Царит полнейшая сумятица, сведений нет, а какие есть — противоречат друг-другу и вносят еще большую неразбериху. По слухам, на холме Пуэрко идет жестокий бой; дивизии Леваля и Рюффена держатся из последних сил, а может быть, к этому часу уже разбиты, а соединенные англо-испанские войска, высадившись в Тарифе, наступают на Санкти-Петри и Кадис, намереваясь прорвать блокаду. Еще говорят, что Вехер и Касас-Вьехас уже в руках неприятеля и под угрозой — Медина-Сидония. А это значит, что весь левый, южный фланг французского фронта вокруг Исла-де-Леона может быть в считаные часы смят. И, опасаясь, что их прижмут к берегу и перережут им путь в глубь материка, императорские войска, находящиеся между морем и мысом Алькорнокаль, поспешно отступают на север.

Симон Дефоссё идет в веренице людей, лошадей, повозок — густой и такой длинной, что хвост ее скрывается из виду. Шляпу где-то потерял, мундир снял и перебросил через руку, в которой держит обмотанную портупеей саблю в ножнах. Как и сотни других растерянных людей, капитан шлепал по пояс в воде, блуждал в лабиринте каналов, окружающих островок у мельницы Альманса. Штаны и мундир выпачканы илом и тиной, в сапогах при каждом шаге хлюпает болотная жижа. Дорога узка, слева — низкие, заливаемые приливом плавни, справа — крутой склон холма, поросшего кустарником и мастиковыми деревьями, что возвещает близость соснового леса. А оттуда уже прогремело несколько выстрелов, и французы с беспокойством посматривают в ту сторону, с минуты на минуту ожидая появления врага. От одной мысли, что они попадут в руки мстительных испанцев, становится тревожно. А если представить, что это будут известные своей лютостью партизаны-геррильеры, — по-настоящему страшно.

Дефоссё с самого начала не повезло. Наступление неприятеля застало его на рассвете, в пяти лигах от расположения — в лагере у Торре-Бермаха, где он и шесть конвойных драгунов заночевали у командующего артиллерией Первого корпуса. Генерал Лезюер, недовольный тем, какие плачевные результаты дает обстрел испанского форта, находящегося в устье канала Санкти-Петри, вызвал Дефоссё к себе. Разбираться, в чем дело. А верней — свалить вину на капитана. В последнюю неделю отмечалось заметное оживление по всей линии, но, несмотря на это, и на высадку в Тарифе, и на предпринятую двое суток назад попытку испанцев навести плавучий мост в нижней части одного из каналов, Лезюер предпочел не трогаться с места. Все спокойно, говорил он за ужином, немного, быть может, переусердствовав с мансанильей. Дунули от моста, как мыши от кота. А легкая стычка поднимает боевой дух войска. Какого вы мнения, господа? Эти голодранцы-мятежники получили от наших трех линейных полков достойный отпор и удрали. Наши показали себя настоящими молодцами. Да. Отличные солдаты у генерала Вийятта. Так что, уверяю вас, опасаться нечего. Будьте добры, Дефоссё. Если вам не трудно, налейте мне еще. Благодарю. Завтра мы продолжим. Сейчас все свободны. Отдыхайте, господа.

Отдых вышел коротким. На рассвете все изменилось молниеносно: испанский авангард ударил в тыл французам, пройдя с вершины Пуэрко до Торре-Бермеха по Конильской дороге и по берегу, открывшемуся из-за отлива, меж тем как другие части все же сумели навести переправу и форсировали канал. К полудню оказавшиеся меж двух огней четыре тысячи французов из дивизии Вийятта в полном беспорядке начали отступать к Чиклане, а генерал Лезюер дал коню шпоры и умчался галопом вместе с полудюжиной своих драгун; капитан же, который обнаружил, прибежав за своей лошадью, что какой-то негодяй украл ее, остался с толпой бегущих стирать, как говорится, землю подметками.

Поблизости, чуть ли не с этого холма, что поверху переходит в сосновый лес, гремит несколько ружейных выстрелов. А следом звучат крики: мол, испанцы обошли, отрезали, — и поток бегущих несется стремительней, захлестывая и таща с собой замешкавшихся или неловких. Вот сбросили на обочину подводу со сломанным колесом, и те, кто сидел в ней, выпрягли мулов, сели верхом и ускакали, нещадно хлеща их и расталкивая пеших. Паника нарастает с каждой секундой; Симон Дефоссё вместе с другими ускоряет шаги. Поглядывает, как и все, на склон горы, угрозой нависающий справа. Ни малейшей охоты поближе познакомиться с бешеными испанскими навахами. Или с дисциплинированными английскими штыками.

Из зарослей снова гремят выстрелы, свистят над головами несколько пуль. Многоголосый крик. Кое-кто выбегает из рядов, припав к земле или став на одно колено, наводит ружье на близкий склон.

— Геррильеры, геррильеры!

Но другие кричат, что ничего подобного, это британцы. Что дорога впереди перерезана, что деревянный мостик через канал разрушен. И от этого многие, кажется, совсем теряют рассудок. Толкотня и сутолока на узкой дороге. Кто может — пускается бегом. Опять выстрелы, но стрелявших не видно, и никто не ранен.

— Шевелись, шевелись! Они хотят перерезать путь на Чиклану!

Иные ломятся напрямик, без дороги, через заросли кустарника, но болотистые ответвления каналов, топкие, глинистые берега препятствуют им. Лейтенант 94-го линейного полка — судя по медной ленточке над козырьком кивера — пытается собрать людей, чтобы огнем по холму защитить фланг бегущих, однако ничего из этого не выходит. Кое-кто даже грозит ему ружьем, когда он хватает солдат за рукава, чтобы остановить и повести за собой. Отчаявшись, лейтенант оставляет старания, вливается в поток и дает ему увлечь себя.

— В сосняке — люди, — кричит кто-то.

Взглянув туда, Дефоссё покрывается гусиной кожей. Со стороны холма, на границе с дымящимся позади сосняком, появляется десяток всадников. Ужас, как судорога, проходит по расстроенным рядам колонны — это может быть передовой разъезд неприятельской кавалерии. Щелкает несколько одиночных выстрелов, а капитан в тоске представляет себя под испанскими клинками. Мало-помалу огонь стихает — узнали в этих всадниках конных егерей из дивизии Дессаня, сопровождающих артиллерийский обоз, который отступает с позиций на Санта-Ане.

Если это и не поражение, думает капитан, то нечто очень на него похожее. Может быть, чересчур круто звучит применительно к императорской армии, но ведь уж не в первый раз. Еще жива память о Байлене и о менее значительных эпизодах войны в Испании. Франция оказалась не столь уж непобедима. Так или иначе, капитан Дефоссё впервые заглянул в черные пропасти военной славы, а там — вышедшие из повиновения люди, общая паника, и все, что вчера еще было спаяно дисциплиной и нерушимым порядком, еле-еле удерживается от вопля: «Спасайся кто может!» Вместе с тем, несмотря на полнейшую неразбериху и сумятицу царящие вокруг, на это поспешное, хаотическое отступление, когда всеми владеет лишь желание невредимыми добраться до Чикланы, капитан отмечает у себя нечто вроде раздвоения личности: будто еще один Симон Дефоссё способен взирать на все происходящее с его двойником бесстрастным взором ученого. Естествоиспытатель по духу своему, он заворожен новым, весьма поучительным зрелищем того, как человек при первом близком топоте несчастья или смерти, отринув себя самого, ломает социальную иерархию, военную субординацию, сулящие ему защиту. Однако и природный инстинкт, позволяющий капитану по-особенному взирать на мир, не покидает его в этих обстоятельствах. Даром, что ли, ты гений и светоч, сказал бы Бертольди, случись он здесь, — но, на свое счастье, лейтенант любуется этим батальным полотном в безопасном далеке, из Трокадеро. Навык. Вот гремит вблизи очередной выстрел, и скученные люди начинают метаться, давя друг друга в поисках спасения, а капитан машинально прикидывает степени вероятности, возможности, случайности, прямые и кривые траектории выстрела, унции свинца, выброшенного из ствола энергией, находящейся на своем пределе. Обдумывать новые идеи. Переводить задачи в неожиданный ракурс. И потому он может смело утверждать, что по дороге на Чиклану идут двое Дефоссё. Один — как и все окружающее его человечье стадо — преображен страхом, бежит, трудно дышит. Второй — невозмутим и бестрепетен, тщательно всматривается в знаки, приметы и черты чарующего мира, управляемого сложными, универсальными законами.

— Они сзади! — доносится крик.

Снова вспышка паники. Опять толчея. Разносится слух, будто генерал Рюффен убит или взят в плен. Дефоссё чувствует, что не в силах больше сносить эти слухи и череду ложных тревог. О господи, говорит он, замедляя шаг и борясь с желанием свернуть с дороги и сесть где-нибудь на обочине. И единственное, что умеряет и скрашивает горечь подобного отступления, — это жестокое осознание своей нелепости и полной утраты собственного достоинства. Профессора физики из артиллерийской школы в Мене, без мундира, без шляпы, несет, как щепку, многосотенный поток людей, перепуганных не меньше его.

— Не отставайте, мой капитан, — советует усатый капрал, который идет рядом.

— Оставь меня в покое…

Вот какое-то строение впереди. Жилой домик, притулившийся рядом с водяной мельницей, чьи каменные жернова приводятся в движение приливами и отливами. Приблизившись, капитан понимает: его только что разграбили. Дверь разнесена в щепы, пол покрыт обломками утвари и мебели, битой посудой, какими-то пожитками, которые не смогли унести или бросили за ненадобностью. Подойдя вплотную, он видит четыре распростертых тела, а рядом — привязанного пса, который неистово лает на проходящих по дороге солдат.

— Геррильеры. Это их работа, — безразлично замечает капрал.

Дефоссё кажется иначе. Трое мужчин и женщина — вероятней всего, семейство мельника. Недавно подсохшая кровь на колотых штыковых ранах запеклась сгустками, пропитала песчаную почву. Нет сомнения — это отступающие французы сорвали на местных жителях горькую злобу потерпевших поражение. Еще одно зверство, думает капитан, отводя глаза. Одно из многих. Очередное. И не последнее.

Пес продолжает истошно и надрывно лаять на солдат, идущих мимо. Яростно рвется с цепи, которой привязан к стене. Почти не останавливаясь, на ходу, капрал в двух шагах от Дефоссё сдергивает с плеча ружье, вскидывает и с первого выстрела укладывает собаку.

По мере того как Грегорио Фумагаль маленькой кистью медленно и равномерно наносит краску, купленную в лавке Фраскито Санлукара, на волосы и бакенбарды, они обретают темно-каштановый, слегка отдающий в рыжину цвет, скрывающий седые нити. Завершив, высушивает и смотрит в зеркало на дело рук своих. И остается доволен. Потом выходит на террасу, созерцает бесконечную, протянувшуюся, насколько глаз хватает, панораму города и бухты; какое-то время стоит неподвижно на солнце, прислушиваясь к канонаде, которая все еще гремит на оконечности перешейка, между Санкти-Петри и возвышенностями Чикланы. В булочной на улице Эмпедрадорес говорили, что вчера генералы Лапенья и Грэм в кровопролитном сражении за несколько часов прорвали французскую линию обороны между холмом Пуэрко и побережьем в районе Баррозы, однако из-за скверно согласованных действий обоих военачальников, их взаимной ревности и общей бестолковости все вернулось на круги своя. Прорыв ликвидирован; идет нескончаемая артиллерийская дуэль, не затрагивающая Кадис.

Когда краска высохла, чучельник спустился и вновь посмотрел на себя в зеркало. Ему свойственна совершенно особенная кокетливость, не имеющая никакого отношения к успеху в обществе или к светской жизни, тем паче что ни того ни другого нет и в помине. На самом деле все рождается и умирает внутри его самого, растворяется в повседневности его устоявшегося бытия, неотъемлемую часть которого составляют и голубиная почта, и животные, сперва выпотрошенные, а потом терпеливо и искусно воссозданные. И в его случае подкрашиванье волос да и все прочие заботы о собственной внешности не преследуют — не в пример щеголям и фатам — цель выглядеть молодым и цветущим. Нет, это скорее вопрос соблюдения нормы. Полезной самодисциплины. То исключительное и трепетное внимание, с каким чучельник относится к себе, требует неукоснительно и ежеутреннего бритья, и выхоленных ногтей, и особой опрятности белья и одежды, которые он отдает стирать прачке с улицы Кампильо, а гладит собственноручно. Иначе и быть не может, иного представить себе нельзя. Для такого, как он, для человека, лишенного и семьи, и друзей, свободного от нелицеприятного суда чужих взглядов, зорко подмечающих достоинства и слабости, подобное следование норме давно уж сделалось способом выживания. Если отсутствует вера, если нет собственного знамени — ибо то, трехцветное, что развевается на дальнем берегу бухты, осеняет всего лишь его временных, по воле обстоятельств, союзников, — незыблемость раз и навсегда заведенного порядка, нерушимость установившихся привычек, неумолимость собственных законов, не имеющих ничего общего с бесполезно-продажным людским правосудием, призваны стать тем редутом, куда отступит и где закрепится Фумагаль, чтобы выстоять в окружении врагов: отдыха и покоя не жди, перспективы скудны и туманны, единственная же отрада — с помощью соломы, штопальной иглы и глаз, сделанных из засохшего теста и стекла, воссоздавать Природу.

Его ищу, и никого другого, — затем, что этой ночью он свершил неслыханное. Ничего еще не ясно, мы в сомненье, и добровольно взялся я за розыск. Сейчас же по следам я бросился. И вот, то убеждаюсь, что след — его, то сам не знаю — так ли.

Эти строчки буквально заворожили Рохелио Тисона. Можно подумать, что двадцать с чем-то веков назад Софокл сочинил их, думая именно о нем. О том, на что сейчас устремлены все комиссаровы помыслы. Полицейский осторожно перелистывает рукопись, покрытую крупным, разборчивым, едва ли не писарским почерком профессора Барруля. И очередной крестик на полях заставляет его вглядеться и перечесть:

…И не пил и не ел, лежит безмолвный посреди животных, которых сам мечом своим сразил… И ясно по словам его и воплям: недоброе замыслил он.

Тисон откладывает рукопись. Описание убитых животных вполне подходит к картине, врезавшейся ему в память, — девушки, истерзанные бичом так, что обнажились кости. Со времени последнего убийства прошло уже немало, но ни о чем другом он не может думать. Старый его знакомец, флотский хирург, которому он доверяет больше, чем людям, что обычно сотрудничают с полицией, подтвердил его подозрения: бич был не простой, не обычный, из воловьих жил или кожаный, а нечто особенное, из плетеной проволоки. Произведение дьявольского искусства. Орудие, предназначенное для того, чтобы творить зло. Чтобы засекать до смерти, при каждом ударе вырывая из тела жертвы куски мяса. А это значит, что преступления, совершенные этим орудием, готовились тщательно и загодя, и убийца, кто бы он ни был, действовал не во внезапном помрачении рассудка. Он сознательно выходил на поиски жертв. Он готовился, он наслаждался этими приготовлениями. Он был во всеоружии — именно для того, чтобы причинять, убивая, возможно большие страдания.

Слишком мудрено, сказал себе Тисон. По крайней мере, с тем материалом, которым он располагает сейчас. Все равно что искать иголку в стоге сена: из-за войны и французской осады население Кадиса увеличилось вдвое и превышает сто тысяч человек. И поймать убийцу не поможет обширная, кропотливо сотканная за много лет сеть его и тайных агентов. Среди них — не только нищие и проститутки: затесался даже один священник из Сан-Антонио, пользующийся большой популярностью как исповедник и согласившийся стать осведомителем при условии, что Тисон закроет глаза на своеобразное, прямо скажем, понимание апостольского служения заблудшим дамским душам. Одни агенты работали за деньги, другие — чтобы не сидеть в каталажке, третьи — за кое-какие привилегии; но находились и такие, что горели желанием свести счеты с ближними, с полицией, с миром, который ненавидели или страстно мечтали покорить. В свои годы и в своей должности Рохелио Тисон знает — или, по крайней мере, думает, что знает, — все о темных закоулках души человеческой, о неисповедимых путях, которыми движется его сознание, знает то место, куда надо попасть, чтобы человек сломался, покорился, стал сотрудничать или сгинул навсегда, знает немыслимое могущество низости, на которую любой и каждый согласится, если отыщет определенные возможности — или если ему таковые возможности предоставить.

Комиссар поднимается и начинает мрачно прохаживаться по гостиной, рассеянно оглядывая ровный строй корешков на полке. Он знает — там содержатся ответы, но не на все вопросы. Нет их и в листках, исписанных уже немного выцветшими чернилами, с карандашными значками, отмечающими на полях места, которые скорее будоражат воображение, нежели проливают какой-то свет. Вопросы ведут к новым вопросам, а те повергают в растерянность от ощущения собственного бессилия. И покуда это последнее слово еще звучит у него в ушах, Тисон проводит пальцами по крышке рояля: так давно уже она опущена, так давно уже в доме не звучит музыка. То, что он может узнать, те вопросы и ответы, что помогли бы избавиться от этого гнетущего ощущения, без сомнения, пригодятся в работе полицейского комиссара, но этого, к сожалению, недостаточно для нынешнего Кадиса, наводненного войсками и беженцами. По существующим правилам, всякий новоприбывший должен представить сведения о себе в соответствующее ведомство, где ему по итогам проверки выдадут или нет вид на жительство. Для тех, кто не располагает должными средствами, — а оформление по всем правилам далеко не всякому по карману, а искусный писец-каллиграф, который может с гарантией выправить подложное свидетельство, меньше чем за полтораста дуро и мараться не станет — трудности предстоят неимоверные. И потому постоянный приток людей, желающих легализации, бесперебойно обеспечивает заказами предприятие, где на паях работают капитаны кораблей, чиновники, военные и контрабандисты. И сам комиссар Тисон по должностным своим обязанностям не чужд ему. Официальный тариф на то, чтобы сделать изъятие из закона, нарушенного при въезде в Кадис, взлетел до тысячи реалов для супружеской четы с детьми, а если их сопровождает служанка — накинь еще сотни две. Комиссар же решает вопрос когда за четверть этой суммы, когда за половину, а когда и за всю целиком — это если нужно смягчить или оставить без внимания декрет Регентства о депортации такого-то лица. Дело, в конце концов, есть дело. А жизнь есть жизнь.

Комиссар, подойдя к двери, ведущей в другие комнаты, чутко прислушивается. В доме царит мертвая тишина, однако он знает, что жена — здесь, там же, где всегда, и губы ее, по обыкновению, плотно сжаты, а глаза потуплены или же устремлены — через балконные жалюзи — на улицу. Она неподвижна, бесстрастна как сфинкс, безмолвна, как упрек на устах призрака. И четки, в прежние времена неразлучные с ее пальцами, теперь лежат забытыми в корзинке для шитья. И перед образом Иисуса, что висит в хрустальном окладе, не горит лампадка. Уже давно в этом доме никто не молится.

Комиссар стоит у окна, открытого на Аламеду и широкую панораму бухты. Вдали, милях в двух от Кадиса, перед Пуэрто-де-Санта-Мария два британских фрегата в сопровождении испанских канонерок ведут методичный обстрел неприятельского форта на Санта-Каталине. Невооруженным глазом можно увидеть, как ветер растаскивает по небу облака дыма, как при выполнении маневров пересекаются друг с другом белые пирамидки парусов. Паруса белеют и перед Ротой. Тисон прислушивается и вскоре улавливает приглушенный расстоянием гром корабельных орудий и ответный — французских батарей береговой обороны. Из окна не видна юго-восточная, материковая сторона Кадиса. И Тисон знает не более того, что известно всему городу: несколько дней назад на холме Пуэрко произошло кровопролитное сражение. Говорят, продолжаются бои по всему фронту и испанские геррильеры, высадившись в нескольких пунктах, выбили врага с позиций. Нынче утром на обратном пути из Королевской тюрьмы, куда он препровождал нескольких заключенных, Тисон мог своими глазами видеть с бастиона Мучеников, что выше перешейка и Исла-де-Леона, как продолжают гореть сосновые леса Чикланы.

Тем не менее это не его битва. Или же он не ощущает ее своей. Тисон никогда не питал иллюзий на собственный счет. Он знает: как бы ни сложились обстоятельства, ремесло с полнейшей естественностью приведет его на службу сидящему в Мадриде королю-захватчику. Точно так же, как это случилось с его коллегами, оказавшимися в оккупированных провинциях. Не по идеологическим причинам, но простою силою вещей. Он — государственный служащий, и его единственная идеология неизменно будет совпадать с той, что установлена нынешней властью. Полицейский всегда остается полицейским; всякому режиму требуются его услуги, его опыт. Без них никакая система долго не протянет. Стало быть, каковы бы ни были идеи и знамена, методы остаются прежними. Кроме того, Тисон любит свое дело. Это его призвание. Он знает, что в должной пропорции одарен от природы теми свойствами, каких требует это занятие, а именно — отсутствием излишней щепетильности и отчужденной мастеровитостью наемника. Он родился полицейским и прошел все ступени служебной лестницы, поднявшись от простого сбира до комиссара, распоряжающегося человеческой жизнью, имуществом и свободой. Этот подъем дался ему нелегко. И обошелся недешево. Но Тисон доволен. Его поле деятельности или, если угодно, битвы — этот древний, лукавый, двоесмысленный город, переполненный людьми. А они — его рабочий материал. Его лаборатория. Испытательный полигон. Опытная делянка. Источник его власти.

Он отходит от окна, снова приближается к столу. Мысль, что он мечется, как зверь в клетке, и нет ему покоя, ему не нравится. И ему это несвойственно. Какая-то ярость — стойкая, точно направленная, тонкая, как стилет, — в последнее время дырявит его намерения. Рукопись профессора Барруля, будто издеваясь, по-прежнему лежит на столе. То убеждаюсь, что след — его, то сам не знаю — так ли, снова читает комиссар. Какая-то заноза засела в самом уязвимом месте — в самолюбии Тисона. В душевном равновесии, без которого не бывает настоящего профессионала. Три девушки одного примерно возраста. Убиты в течение полугода одним и тем же способом. К счастью, как несколько недель назад заметил губернатор Вильявисенсио, война и осада оттесняют эти злодеяния на второй или даже на третий план. И оттого не убывает горечь, снедающая душу Тисона, не смягчается кромешный стыд, грызущий ему нутро всякий раз, как комиссар вспоминает о преступлениях. И всякий раз, как при взгляде на онемевший рояль он думает, что убитым девушкам — примерно столько лет, сколько было бы сегодня той, которая когда-то заставляла звучать его клавиши.

Он чувствует, как пульсирует в висках глухая злоба. Бессилие — вот оно, точное слово. Неведомая прежде ненависть точит его изнутри изо дня в день и мешает бесстрастно, невозмутимо исполнять свои обязанности. Этот человек замучивший насмерть трех несчастных, безмолвный посади животных, которых сам мечом своим сразил, — где-то поблизости, во многолюдстве — безликом или наделенном тысячей лиц. Каждый раз, как комиссар выходит на улицу, он озирается, оглядывает ее из конца в конец, взглядом наудачу выхватывает из толпы и провожает то этого прохожего, то — того и неизменно убеждается, что убийцей может быть любой из них. Он побывал всюду, где упали французские бомбы, осмотрел там каждый дюйм, расспросил соседей и возможных очевидцев — и все это лишь затем, чтобы смутное ощущение, неосознанное подозрение, не дающее ему покоя, обрело четкость очертаний, навело на примету, признак, улику, перелилось во что-то такое, что помогло бы связать воедино его наитие с поступками конкретных людей. На лицах которых проступит печать преступления — пусть даже долгий опыт внушает ему, что по внешним приметам злодея не отличить от всех прочих, — а зверство, свершенное в отношении этих девушек либо проявленное как-либо еще, обнаружится в повадке и чертах первого встречного. Да, разумеется, нельзя сказать, что мир состоит из невинных, — скорее наоборот: его населяют люди, каждый из которых способен на самое плохое. И главнейшая задача толкового полицейского — определить точную степень злодейства, совершенного его ближними, или долю их причастности к тому злу, что уже или еще может быть содеяно. В этом — и ни в чем ином — состоит правосудие. Правосудие, как понимает его Рохелио Тисон. Возложить на каждую человеческую особь ее долю вины и, если возможно, взыскать за нее. Взыскать беспощадно.

— Уходим! Назад… Медленно! Поднимайся, уходим!

При звуках этого голоса Фелипе Мохарра, который уже перезарядил ружье и вставляет шомпол на место, в гнезда вдоль ствола, озирается по сторонам. Да, соглашается он, самое время. Солевары-ополченцы и морская пехота, действующие вокруг мельницы Монтекорто, начинают отходить, пригибаясь, останавливаясь на миг, чтобы прицелиться и выстрелить туда, где вдоль линии недальних французских позиций вспухают над стволами мушкетов султанчики дыма.

— Отступаем к лодкам! Не бежать! Без суеты!

С глухим пак взметнула струйку песка отскочившая рикошетом пуля. Мохарра не останавливается взглянуть, откуда она прилетела, но прикидывает, что до передовых французов должно быть не больше полусотни шагов. Чтобы немного охладить пыл лягушатников, он привстает, прикладывается, спускает курок. Потом достает патрон из сумки, скусывает провощенную бумагу, ссыпает порох, сплевывает пулю, прибивает заряд шомполом — и все это на ходу, отступая и шлепая по илу, откуда меж пальцами его босых ног проступает вода. Ззык — еще одна пуля пролетает над головой. Солнце уже высоко, и крохотными брильянтами искрится, похрустывает кристалликами соли белесая корка на оставшихся после отлива лужах, на берегах каналов и ручьев. В глинистой воде одного из них по-прежнему лежат двое убитых французов, которых он увидел с первым светом зари, сразу как высадились. Когда ему приказали, Мохарра с товарищами давеча прошли здесь поблизости, залегли вокруг недавно взятых французских позиций, чтобы отбивать попытки контратаки и дать саперам время разнести сложенные из сухого ила брустверы, заклепать орудия и все предать огню.

Сегодняшняя рукопашная — для Фелипе Мохарры уже третья с тех пор, как у Чикланы началось сражение. Насколько ему известно, после того как французы вернули свои позиции, испанцы и англичане начали череду беспрерывных атак по всему фронту. То есть снова и снова стали переправляться через каналы и высаживаться по берегу от Санкти-Петри до Трокадеро и Роты, взятой три дня назад испанскими войсками, которые, прежде чем без потерь вернуться на свои корабли, утопили неприятельские пушки, снесли укрепления и вернули город под власть Фердинанда Седьмого. Впрочем, доходили слухи, что бой за Пуэрко складывался не столь уж благоприятно, как об этом рассказывают, хотя англичане дрались, по своему обыкновению, упорно и стойко, а генерал Грэм, уязвленный тем, как вел себя во время этого дела генерал Лапенья, обиделся на испанцев и отказался принять титул графа, герцога или маркиза — Мохарра слабо разбирается в этом — Дель Пуэрко, который кортесы собирались было даровать ему причем одни говорят, будто дело именно в том, что англичанин поцапался с Лапеньей, а другие — что ему перевели это самое «пуэрко»[22] на родной язык. Так или иначе, трения меж союзниками возникают часто: испанцы упрекают англичан в непомерной спеси, а те их — в отсутствии дисциплины, причем те и другие до известной степени правы. Неделю назад Фелипе Мохарра убедился в этом на собственной шкуре. Во время одного из рейдов, начавшегося в девять утра с атаки на французскую батарею в Кото, полурота британских морских пехотинцев с восемью солеварами-проводниками, высадившись на сушу, почти три часа дралась в одиночку, поскольку испанцы — семьдесят пехотинцев Малагского полка — появились лишь к полудню, когда англичане уже грузились на корабли. Мохарра самолично, костеря на чем свет стоит своих соотечественников, вернулся в лодку и вывез английского офицера, которому шрапнелью оторвало руку. Спас-то он его спас, но — скрепя сердце, потому что перед началом «лосось» — так прозвали англичан за цвет их мундиров — цедил по адресу проводников-солеваров что-то очень уничижительное, и хоть на своем языке, да все было понятно. И Мохарре хочется, чтобы англичанин всякий раз, взглядывая на свою культю, — если, конечно, выживет — вспоминал этот день. И того dirty Spaniard,[23] которому обязан своей рыжей шкурой.

Два мертвых француза лежат совсем рядом, почти навалившись друг на друга, и селитряная вода в канале стала от их крови розоватой. Мохарра предполагает, что это, скорей всего, часовые, которые погибли в первую минуту боя, когда пятьдесят четыре моряка и морских пехотинца, двенадцать армейских саперов и двадцать два солевара-волонтера подплыли на лодках по каналу Воррикера и под покровом темноты углубились на вражескую территорию. Один из убитых лежит, уткнувшись лицом в тину, так что виден только седоватый затылок, а у второго, смуглого и густоусого, который привалился к нему спиной, застыл с открытым ртом, с вытаращенными глазами, половина черепа снесена пулей. Мохарра видит, что кто-то уже забрал их ружья и перевязи с патронташами, однако золотые серьги, которые лягушатники любят носить в ушах, остались. Фелипе Мохарра приучен относиться к покойникам с должным уважением и в других обстоятельствах вытащил бы серьги бережно, постаравшись не порвать мочки, и уж во всяком случае не стал бы отсекать их ножом. Он ведь все же не живорез какой, а добрый христианин. Однако теперь миндальничать не приходится: французы буквально наступают на пятки и люди отходят к большому каналу. И потому, покончив дело двумя взмахами ножа, он заворачивает серьги в платок, прячет под кушак — и как раз в тот миг, когда рядом останавливается перевести дух взмыленный гренадер морской пехоты, который, пригибаясь, пробегал мимо.

— Экий ты, куманек проворный, — говорит он.

Не отвечая, Мохарра подбирает ружье и уходит, предоставив гренадеру торопливо обшаривать карманы убитых и заглядывать им в рот: если обнаружатся золотые зубы — он выбьет их несколькими ударами приклада. Меж веток низкого кустарника — ничего другого здесь и не растет — видно, как отступающие испанцы петляют вдоль извилистых берегов узеньких каналов, впадающих в канал большой, шагают по земле, которая сейчас, при отливе, освободилась из-под воды. Это и есть окрестности Монтекорто. Уже на берегу солевар замечает, что домики вокруг мельницы полыхают вовсю, а большая часть испанцев погрузилась в свои лодки под прикрытием двух канонерок из порта Гальинерас, через равные промежутки бьющих по французским позициям. Ударная волна докатывает до Фелипе, бьет по ушам, толкает в грудь. Похоже, кроме нескольких раненых — да и те идут на своих ногах, — потерь среди испанцев нет. Ведут двоих пленных французов.

— Берегись! — слышен чей-то крик.

Французская бомба с грохотом взрывается в воздухе, рассыпая вокруг себя осколки. Еще только при звуке выстрела большинство — и Мохарра тоже — припали ничком ко дну лодок или к берегу, однако несколько офицеров возле невысокой стены шлюзового затвора, сложенной из глины и камня, остаются, храня воинское достоинство, на ногах. Солевар узнает среди них дона Лоренсо Вируэса в синем мундире с лиловым воротником, в шляпе с красной кокардой, с неизменной кожаной сумкой за спиной. Инженер-капитан высадился рано утром, чтобы осмотреть — и, должно быть, зарисовать, думает Мохарра — неприятельские укрепления, пока саперы не разнесли их.

— Фелипе, дружище! — радуется встрече капитан. — Хорошо, что цел и невредим. Ну, что тут слышно?

Мохарра ковыряет в зубах. Высадились-то без съестных припасов и воды и, чтоб унять, а верней — чтоб обмануть жажду, пришлось жевать стебли укропа: вот волоконце и застряло в дупле.

— Ничего особенного не слышно, дон Лоренсо. Мусью возвращаются, но медленно. Наши отступают в порядке. Нужно чего-нибудь?

— Нет, ничего. Все в порядке. Мы с этими сеньорами тронемся за вами следом. Отправляйся.

Мохарра улыбается ему как дитя:

— Рисуночков хороших небось припасли, а, сеньор капитан?

Вируэс улыбается в ответ:

— Да, кое-что удалось… Кое-что есть…

Солевар уважительно подносит палец к правому виску, подражая тому, как отдают друг другу честь военные. Потом, выплюнув свою жвачку, со спокойным достоинством направляется к лодке. Задание выполнено. Его величество король, томящийся в неволе, у лягушатников в плену или где он там, может быть доволен им. За Фелипе дело не станет. В этот миг кто-то пробегает мимо. Это флотский унтер-офицер в сильно поношенном, заплатанном на локтях мундире, с двумя пистолетами за поясом. Очень торопится.

— Шевелись! Уходим! Сейчас рванет!..

Прежде чем Мохарра успевает догадаться, о чем идет речь, позади раздается оглушительный грохот, и взрывная волна догоняет его — ощущение такое, будто кто-то что есть мочи врезал ладонью по спине меж лопаток. В испуге и смятении оборачивается и видит, как над землей вырастает огромный гриб черного дыма, от которого летят во все стороны горящие обломки досок, бревен, фашин. Саперы только что подняли на воздух французский пороховой склад в Монтекорто.

Освежающий левантинец гонит к каналу облако дыма, за которым и скрываются, отчаливая, последние испанцы. На носу одной из лодок стоит, стиснутый плечами товарищей, и Мохарра: от едкого дыма так несет серой, что кажется, вот-вот нутро вывернет. Но он уже очень давно не знает, что такое тошнота и рвота.

Воскресенье, и надтреснутый звон с колокольни Сан-Антонио возвещает об окончании полдневной мессы. Присев за вынесенный на улицу столик в кондитерской Бурнеля, под выкрашенными в зеленое балконами, чучельник Грегорио Фумагаль потягивает теплое молоко и наблюдает, как прихожане выходят из церкви, растекаются вокруг мраморных скамей и апельсиновых деревьев в кадках или направляются к широкому, окаймляющему площадь проезду, где ждут коляски и портшезы. Впрочем, сядут в них лишь дамы или старики: в такую чудесную погоду куда приятней прогуляться до улицы Анча или до Аламеды пешком. Как всегда по воскресеньям, здесь в этот час — «весь Кадис», а равно и все те, кто считает, что это понятие распространяется и на них: знать, виднейшие негоцианты, сливки местного общества и самые заметные беженцы, армейские и флотские офицеры, командиры ополчения. Огибая площадь, движется нескончаемая череда шитых золотом мундиров, звезд, галунов и позументов, шелковых чулок, фраков и сюртуков, круглых шляп и цилиндров, допотопных кафтанов, плащей, дву-, а порой — и треуголок, ибо среди первых лиц города многие еще одеваются на старинный манер. Даже проходящие здесь строем мальчики из хороших семей в согласии с духом времени одеты по всей форме, соответствующей роду войск или прихоти родителей, то есть — в мундирах, при шпажках и в шляпах с красными кокардами, на которых по последней моде поблескивает монограмма FVII.

У чучельника имеются собственные понятия о зрелище, предстающем его взору. Он человек ученый, начитанный, или, по крайней мере, сам себя таковым считает. И в сознании этого его взгляд — оценивающий, изучающий и холодный, как у зверей и птиц в его мастерской, — лишен и намека на благожелательность. Голубей, которые, взлетая с его террасы, ткут — или помогают ткать — наброшенную на город сеть прямых и кривых линий, нельзя даже и сравнить с теми фазанами и индюками, что, распушив хвост, прогуливаются в мерзости этого насквозь растленного, вконец одряхлевшего мира, уже приговоренного неумолимым ходом Природы и Истории. Грегорио Фумагаль убежден, что и кортесы, заседающие в Сан-Фелипе-Нери, не смогут изменить положение дел. Нет, не стоит ждать, что будущая Carta Magna,[24] почти целиком написанная клириками — благо, они составляют половину всех депутатов — и аристократами, либо грезящими о возвращении королевского строя, либо с тоской вспоминающими о нем, станет той метлой, которая сметет все. В какие одежды ни рядись, но если испанец — с конституцией или без — пойдет по этой дороге, он так навсегда и останется тем убогим невольником, лишенным души, разума и добродетели, которому его бесчеловечные тюремщики ввек не позволят увидеть божий свет. Несчастным, которому по собственной же глупости, вялости, суеверию до гроба суждено вместе с такими же, как он, беззаветно вверяться высшему порядку; и земные боги в пурпуре и горностае, в сутанах или мантиях неизменно будут на всех широтах и под любыми небесами использовать его ошибки, чтобы поработить его, обратить в порочное, жалкое существо, чтобы свести на нет свойственную ему отвагу, обуздать его героические устремления. Фумагаль, человек, как уже было сказано, владеющий иностранными языками, — он уже лет двадцать, с тех пор как ему попало в руки французское издание «Системы Природы», почитает барона Гольбаха своим наставником — твердо убежден, что Испания упустила удобный момент привести в действие гильотину: реки крови в соответствии с универсальными законами вычистили бы зловонные авгиевы конюшни этого дикого и несчастного края, вечно покорного фанатичным попам, растленным аристократам и бездарным вырожденцам-королям. Но впрочем, чучельник верит, что еще не поздно распахнуть наглухо затворенные окна и впустить в страну свет и воздух. Спасение — недалеко, на расстоянии всего лишь полулиги, на другом берегу бухты, оно явится на крыльях императорских орлов, чьи могучие когти разорвут в клочья черные рати, что пока еще держат в цепях эту часть Европы.

Фумагаль рассеянно мочит губы в козьем молоке. Несколько дам в сопровождении мужей — все с четками, с переплетенными в шагрень или перламутр требниками — замедляют шаги перед входом в кондитерскую. Покуда сильная половина, оставаясь на ногах, закуривает сигары, терзает заводные головки карманных часов, раскланивается со знакомыми и провожает взглядами вполне посторонних дам, жены занимают свободный столик, заказывают прохладительного с пирожными и болтают о своем — о свадьбах, родинах, крестинах, похоронах. Обсуждают дела домашние. Светские новости. Ни единого прямого упоминания о войне — разве что сетования, что несусветно вздорожало то или это, сожаления, что не стало снега — прежде, до французской оккупации, его привозили с отрогов Ронды — и нечем охлаждать напитки. Фумагаль наблюдает за ними краем глаза с затаенной ненавистью. Давнее презрение непоправимо отделяет его от жизни других людей; физическое омерзение к ним заставляет ерзать в кресле. Все эти дамы носят туалеты черные или очень темные, оживляя глухие тона лишь нежданной яркостью перчаток, сумочек и вееров, а головы покрывают легким кружевом мантилий, из-под которых виднеются букли, локоны, косы, уложенные короной или собранные узлом. Кое у кого, согласно новейшей моде, от локтя до самого запястья идут вдоль рукавов ряды пуговок. У простолюдинок они из позолоченной латуни, но у соседок чучельника — золотые с бриллиантиками, такие же, что украшают жилеты их мужей. Каждая такая пуговица, прикидывает Фумагаль, тянет никак не меньше двухсот песо.

— Что это? — воскликнула одна из дам, жестом призывая подруг к тишине.

— Что? Ничего не слышу, Пьедита, — ответила ей другая.

— Потому что трещишь. Помолчи и прислушайся… Где-то далеко…

В самом деле — до витрин кондитерской из какой-то дальней дали докатывает глухой тяжелый грохот. Дамы и кавалеры, как и все прочие прохожие, с тревогой глядят на перекресток улицы Мургиа, где расположено кафе «Аполлон». На полуслове замирают разговоры; все пытаются понять — обычная ли это, ставшая уже привычной каждодневная артиллерийская перестрелка между батареями Пунталеса и Трокадеро, или же французы, восстановив положение под Чикланой, снова принялись бомбардировать Кадис, силясь дотянуться до центра.

— Нет, ничего… — Донья Пьедита вновь берется за печенье.

Чучельник с ледяной злобой смотрит на восток. Настанет день, думает он, и оттуда налетит обжигающий ветер, который все расставит по своим местам, и пламенный меч науки, которая неуклонно и с каждым днем все гуще покрывает россыпью красных точек план этого города, так упрямо коснеющего на обочине Истории, дотянется и до площади Сан-Антонио. Грегорио Фумагаль в этом непреложно убежден и ради этого работает. Рискуя, между прочим, жизнью. Во имя будущего. Он будет идти все дальше и дальше, пока рано или поздно не покроет отметками все это воображаемое пространство, населенное существами, которые тоже давно уже не существуют в действительности. Этот набухший гноем нарыв, настоятельно требующий, чтобы благодетельный нож хирурга вскрыл его. Эту палку в колесе разума и прогресса, в самоубийственно безумном ослеплении застопорившую его ход.

Дамы меж тем продолжают щебетать, прикрывая лица от солнца веерами на манер зонтиков. И на лицо Фумагаля, краешком глаза наблюдающего за ними, помимо его воли всплывает мстительная улыбка. Спохватившись, он тотчас скрывает ее, поднеся ко рту стакан молока. Бомбы обрушатся на эти пуговки из золота и брильянтов, ликующе предвкушает чучельник. На шелковые шали, на веера, на атласные туфельки. На вьющиеся вдоль щек локоны.

Безмозглые твари, говорит он про себя. Тлетворная и бессмысленная окалина, покрывающая мир, с рождения своего подверженная греху. О, как бы ему хотелось привести кого-нибудь из этих женщин к себе, превратить в драгоценный трофей — не чета тем, что уже украшают стены кабинета, в котором теперь и последнее его творение — уличный бродячий пес — вполне удовлетворительно держится на четырех лапах, уставившись в никуда блестящими стеклянными глазами. И там, в разнеживающем сумрачном уюте, разложить это нагое тело на мраморном столе — и выпотрошить.

При этой мысли Грегорио, облаченного в обтягивающие панталоны и открытый фрак, охватывает неуместное возбуждение, так что, скрывая его, приходится сменить позу и закинуть ногу на ногу. В конце концов, делает он вывод, свобода человека есть всего лишь его внутренняя потребность.

Гул разговоров. Музыки нет — Великий пост. Особняк, арендованный британским послом для празднества — «приема», как теперь сдержанно именуются подобные вечера, — озарен огнями бесчисленных свечей, сияет блеском серебра и хрусталя, радует глаз гирляндами цветов под люстрами на потолке. Официальный повод — захват англо-испанскими войсками холма Пуэрко, но поговаривают, что на самом-то деле прием устроили, чтобы несколько умерить напряженность, возникшую в отношениях союзников после того, как насмерть переругались генералы Лапенья и Грэм. Вероятно, по этой причине действо происходит не в резиденции посла Уэлсли на улице Амаргура, а, так сказать, на нейтральной территории, причем обошлось оно — в Кадисе очень чутки к подробностям такого рода — в 15 000 реалов, выложенных Регентством за аренду дворца, принадлежавшего некогда маркизу де Масатлану, а ныне отчужденному в пользу казны, поскольку владелец передался французам и присягнул Жозефу Бонапарту. Что касается угощения, то ничего из ряда вон выходящего не предлагают, никаких изысков и роскошеств: вина местные и португальские, пунш, к которому никто, кроме британцев, не притрагивается, слоеные пирожки с рыбой, фрукты, прохладительное. Пиршество щедро иллюминировано: сотни восковых свечей и масляных ламп заливают ярким светом весь дворец от лестниц до гостиных. Факелы и фонари горят и у ворот, где гостей встречают ливрейные лакеи, и на террасе, выходящей на проезд, который вдоль крепостных стен уходит к бухте — темной, если не считать далеких огней Пуэрто-де-Санта-Мария, Пуэрто-Реаля и Трокадеро.

— Глядите — вдова полковника Ортеги.

— Она больше смахивает не на полковничью вдову, а на сержантскую милашку.

Сдавленный смех. Дамы прикрывают рты веерами. Шутку эту, как и следовало ожидать, отпустил кузен Тоньо. Он сидит на диване возле застекленной двери на террасу в окружении кадисских дам и барышень — среди них и Лолита Пальма. Общим числом — не менее полудюжины. Рядом с сигарами и бокалами в руках стоят и несколько кавалеров — темные фраки, белые галстуки на пластронах или жабо, низко вырезанные, согласно моде, жилеты. Выделяются парадные мундиры двух испанских офицеров. Здесь же — Хорхе Фернандес Кучильеро, молодой депутат кортесов и друг семьи Пальма.

— Оставь свои шпильки, — ласково пеняет Лолита, дергая кузена за рукав.

— Но ведь ты для того только и села со мной рядом, — непринужденно и добродушно отвечает Тоньо. — А иначе кому и зачем я нужен?

Кузен Тоньо — Антонио Карденаль Угарте — старый холостяк, близкая родня семейства Пальма, с которым поддерживает исключительные отношения, по заведенному бог знает когда ритуалу являясь с неизменным и ежедневным визитом к Лолите и ее матушке. Везде и всюду он чувствует себя как рыба в воде, особенно когда после очередной и невесть какой по счету бутылки мансанильи осядет ниже ватерлинии. Долговязый и несколько нескладный завсегдатай кадисских кофеен, немного близорукий и с годами обзаведшийся изрядным брюшком, он — что только придает ему еще больше шарма — небрежен в одежде: галстук повязан кое-как, жилет вечно засыпан сигарным пеплом. Он и дня в жизни своей не работал и с постели раньше полудня не встает, но о хлебе насущном может не заботиться: живет на ренту, получаемую с кубинских ценных бумаг и не снизившуюся даже после начала военных действий. Чурается политики и обо всем на свете судит с добродушной язвительностью. Находчив, остер на язык и благодаря своему искрометному, что называется, юмору и неизменной благорасположенности — душа общества, любого, где бы ни оказался. Обладает поистине магическим даром привлекать к себе молодежь и самых красивых, самых жизнерадостных дам, и не было еще ни одного званого вечера, сколь угодно чинного и церемонного, чтобы он не собрал вокруг себя людей, зараженных его бесцеремонной и шумной веселостью.

— Упаси тебя бог, сестрица, даже пробовать что-нибудь вон с тех подносов. Этого в рот взять нельзя. Наш союзник Уэлсли ухнул все на свечи — много блеску, много треску, а уйдешь голодный.

Лолита Пальма в комическом ужасе прижимает палец к губам, показывая глазами на британского посла. Брат герцога Веллингтона — в кафтане лилового бархата, в черных шелковых чулках и башмаках с крупными серебряными пряжками — встречает приглашенных у входа в зал. Возле посла стоят несколько офицеров в армейских, красных, и флотских, синих с золотом, мундирах. Здесь же и генерал Грэм, герой битвы при Пуэрко, с надменно-неприязненной миной на лице, багровом, как вареная креветка.

— Тише, Тоньо! Услышат!

— И очень хорошо, если услышат, черт бы их взял. Морят людей голодом!

— Разве в этом не французы виноваты? — весело спрашивает кто-то из гостей.

Этот весьма привлекательный офицер очень отличился недавно на Исла-де-Леоне. Лолита Пальма познакомилась с ним на одной из тех немногих вечеринок, которые посещает изредка, — в доме у своей крестной, доньи Кончиты Солис, которой офицер приходится племянником. Зовут его Лоренсо Вируэс. Родом из Уэски. Инженер-капитан.

— Да какие, к черту, французы! — отмахивается Тоньо. — Глядя на эти гадостные пирожки, я понимаю — враг проник в наши ряды.

Все снова смеются. И громче остальных — сам Тоньо: тот буквально покатывается, заливаясь ребячески звонким хохотом чуть ли не на весь зал. Не отстает от него, задорно потряхивая спиральками белокурых локончиков, Курра Вильчес, лучшая Лолитина подруга — маленькая, очень миловидная, пухленькая, но при этом отменно сложенная молодая дама, умело подчеркивающая пышную грудь турецкой шалью, завязанной под самым вырезом креповой туники. Курра замужем за преуспевающим кадисским негоциантом: сам он постоянно в разъездах, а ей предоставляет относительную свободу. Веселая, постоянно оживленная и беззаботная, сеньора Вильчес — прекрасная пара кузену Тоньо. Лолита знает ее с детства: вместе учились в женском пансионе доньи Риты Норрис, вместе летом жили в Чиклане у моря, среди сосен. Их связывает настоящая дружба — искренняя, надежная, исполненная бесконечной нежности.

— Хотите еще чего-нибудь, Лолита? — спросил капитан Вируэс.

— Да. Лимонаду, пожалуйста.

Офицер отошел в поисках лакея с подносом, а неугомонный Тоньо тем временем принялся рассказывать, как святая инквизиция, об упразднении которой идут сейчас жаркие дебаты в кортесах, сочла безнравственной ширинку на мужских брюках в отличие от более пристойного варианта застежки — клапана на двух пуговицах.

— И лично я исполняю рекомендацию святых отцов неукоснительно. Взгляните, милые сеньоры. Неужели же из-за четырех-пяти пуговиц подвергать душу свою вечному проклятию?

Это речение вызвало новый взрыв смеха и усиленные движения вееров. Лолита Пальма с улыбкой повела взглядом по залу, заполненному гостями. Вот две или три сутаны. Вот вокруг стола оживленно беседуют несколько мужчин без дам. Лолита знает почти всех. По большей части все они молоды, все придерживаются взглядов либеральных и реформаторских. Есть среди них и депутаты кортесов: знаменитый Аргельес и Хосе Мария Кейпо де Льяно, граф Торено, который, хоть и почти мальчик годами, представляет там Астурию. Рядом — литератор Кинтана, цыганистый большеглазый красавец-поэт Франсиско Мартинес де ла Роса, юный Антоньете Алькала Галиано, сын бригадира, погибшего при Трафальгаре, Анхель Сааведра, герцог де Ривас, двадцатилетний капитан, привлекающий взоры дам не только молодцеватой статью и цветущей юностью, аксельбантами генерального штаба и элегантными русскими сапогами á la Suvarov[25] но и тем, что был тяжело ранен под Оканьей и до сих пор носит на лбу повязку — память о штыковом ударе, полученном в бою за Чиклану. В другом кружке — окруженный офицерами губернатор Вильявисенсио, генерал-лейтенант Кайетано Вальдес, командующий флотилией маломерных судов, генералы Блейк и Кастельянос, а вот генерала Лапеньи, так жестоко повздорившего с англичанами, не видно нигде. Среди разнообразных мундиров выделяются своей кричащей яркостью волонтерские, на которых шнуров и галунов тем больше, чем батальон дальше от передовой. Здешних дам легко отличить от титулованных, родовитых или просто богатых беженок, нашедших в Кадисе приют и убежище, — те еще носят платья с высокой, по французской моде, талией, тогда как местные одеты уже на английский манер — в туалеты сдержанных тонов и со скромными декольте. У одной из эмигранток, годами постарше других, волосы на затылке подстрижены совсем коротко, а спереди, на лбу, круто завиты: эта прическа, именуемая guillotinée, ныне — давно уже не в моде.

Лолита Пальма же, по своему обыкновению, одета просто. Сегодня вечером она отказалась от обычного черного или темно-серого цвета в пользу синего платья с узким лифом и низкой талией; набросила на плечи кружевную, затканную золотой нитью мантилью, подобрала волосы, сколов их двумя маленькими серебряными гребнями, повесила на шею единственное украшение — фамильную камею на золотой цепочке. Она почти никогда не посещает подобного рода приемов — разве что в интересах дела. И сегодня как раз этот случай. Приглашение посла оказалось как нельзя более кстати: компания «Пальма и сыновья» как раз ищет пути получить подряд на поставку марокканской говядины для британской армии. В подобных обстоятельствах Лолита сочла совсем не лишним выйти, что называется, в свет, хоть и рассчитывает рано уйти с приема.

Появился капитан Вируэс, а за ним следом — лакей с подносом. Фернандес Кучильеро, только что получивший письмо от родных из Буэнос-Айреса, рассказывал, как обстоят дела в Рио-де-ла-Плата — тамошняя мятежная хунта отказывается признавать власть Регентства. Лолита, взяв стакан лимонаду и поблагодарив офицера, с удивлением заметила рядом с доном Эмилио Санчесом Гинеа, входившим в зал в сопровождении своего сына Мигеля, и давешнего моряка Лобо: его синий сюртук с золотыми пуговицами и белые штаны странновато смотрелись рядом с темными фраками обоих негоциантов. Появление корсара вселило в Лолиту какую-то смутную тревогу — и уже не в первый раз. Она теряется в догадках: зачем отец и сын Гинеа привели с собой Пепе Лобо? В конце концов, не более чем младшего партнера, компаньона-миноритария. А вернее — просто служащего, наемного работника. Ну или почти.

— Ба! — сказал, проследив за ее взглядом, капитан Вируэс. — Кого я вижу… Гибралтарский знакомец.

Лолита удивленно повернулась к нему:

— Вы его знаете?

— Немного.

— А почему «гибралтарский»?

Вируэс несколько мгновений медлил с ответом, а потом проговорил, как-то странно улыбаясь:

— В восемьсот седьмом мы с ним были там в плену.

— Вместе?

— Хоть и вместе, да не рядом.

Легкое пренебрежение, прозвучавшее в этой реплике, не укрылось от Лолиты, однако ей не хотелось ни выказывать чрезмерный интерес, ни казаться нескромной. Вируэс вступил в общий разговор. Лолита, присев на диван, наблюдала, как дон Эмилио приветствует посла, раскланивается с гостями, а потом, заметив ее, устремляется к ней через весь зал.

Мигель и Пепе Лобо следовали за ним в нескольких шагах. Повинуясь ей самой не вполне понятному побуждению, она поднялась и пошла навстречу старику. И лишь потом сообразила: ей не хочется, чтобы Вируэс, умеющий улыбаться так многозначительно, видел, как она здоровается с этой троицей.

— Как ты хороша сегодня, дитя мое… Ах, видел бы тебя отец…

Обычный обмен любезностями. Подошел Мигель Санчес Гинеа, стройный, ладный, хоть и очень невысокий молодой человек, удивительно похожий на отца. Капитан Пепе Лобо держался позади, наблюдая за происходящим, а когда Лолита наконец обратила к нему взгляд, приветствовал ее легким поклоном — но не тронулся с места и не разомкнул плотно сжатых губ. Взяв дона Франсиско под руку, она отвела его в сторону и спросила, понизив голос:

— Как вам пришло в голову привести его сюда?

Старый негоциант принялся оправдываться. Пепе Лобо работает на него, ну и на нее тоже. Исключительно удачный случай познакомить его кое с кем из тех людей, британцев и наших, кто может оказаться полезен для их затеи. Она ведь не хуже его знает: не подмажешь — не поедешь. Это — Кадис.

— Ради бога, дон Эмилио… Ведь он — корсар.

— Ну разумеется, корсар. А ты вложила столько же денег, сколько и я. И в успехе дела должна быть заинтересована не меньше моего.

— Но здесь, на этом приеме… Согласитесь… Всему свое место. И время.

Произнося эти слова, она беспокойно оглядывается по сторонам. Дон Эмилио смотрит на нее:

— Ты хочешь сказать — «не к масти козырь»?

— Конечно.

— Не понимаю такого… Моряк как моряк. Как тысячи других. Только согласен рискнуть сильнее.

— За деньги.

— Как и ты, моя дорогая. И как я. Сей побудительный мотив в нашем городе освящен традицией не менее всех иных.

Лолита Пальма смотрит поверх его плеча. Стоя в нескольких шагах от нее, рядом с Гинеа-младшим, капитан изучает напитки на подносе, который держит перед ними ливрейный лакей. И через секунду, посвященную, надо думать, размышлениям, коротко качает головой. Подняв голову, встречается взглядом со взглядом Лолиты, а та поспешно отводит глаза.

— Он вам чем-то нравится, дон Эмилио. Признайтесь.

— А если даже и так, что тут дурного. Он и Мигелю нравится. Досконально знает свое дело, здраво мыслит. А затея наша такова, что мы должны доверять ему всецело и безоговорочно. Вот так и смотри на капитана Пепе Лобо.

— А мне он совсем не нравится.

Старик пытливо смотрит ей в лицо:

— В самом деле? Совсем?

— Я же сказала.

— Но ты тем не менее согласилась войти в дело…

— Это — другое… Я вошла в дело на паях с вами. Как уже бывало не раз.

— Тогда верь мне, как верила раньше. Я плохого не посоветую. — Старик ласково похлопывает ее по руке. — И потом… я же не прошу, чтобы ты пригласила его на чашку шоколаду.

Лолита высвобождается — не слишком резко, но решительно:

— Дон Эмилио, это уже слишком.

— Нет, дитя мое. Я отношусь к тебе с такой нежностью, что мне позволено все… И потом, я не понимаю, на что тут сердиться…

Приближается Мигель, и они меняют тему. Пепе Лобо по-прежнему держится в стороне: спокойно и несколько рассеянно, заложив руки за спину, медленными шагами он движется по залу, и Лолита невольно следует за ним взглядом. Он не очень вписывается в обстановку, думает она, а впрочем, может быть, это всего лишь ее фантазии: когда через минуту она вновь находит капитана глазами, тот уже с полнейшей непринужденностью ведет беседу с людьми, о существовании которых час назад наверняка даже не подозревал.

— Твой капитан, надо сказать, быстро заводит знакомства, — говорит она Мигелю Санчесу.

Раскуривая сигару, Гинеа-младший улыбается:

— Да ведь он для того и пришел. Знаешь, этот малый вообще не из тех, кто потеряется где бы то ни было — на дипломатическом ли приеме или еще где… У него, если свалится в море, вмиг появятся жабры и плавники.

— Дон Эмилио говорит, будто он тебя буквально приворожил.

Окутываясь сигарным дымом, Мигель хохочет. Лолита Пальма и его знает с детства — вместе играли под чикланскими соснами, благо и виллы обоих семейств стояли рядом. Она крестила у него старшего сына.

— Мужчина с головы до ног. Теперь таких редко встретишь.

— И, по твоим словам, хороший моряк?

— Лучше не встречал. — Мигель, попыхивавший сигарой, вынимает ее изо рта и показывает на Пепе Лобо, который разговаривает с адъютантом генерала Вальдеса. — Бровью не поведет ни при каких обстоятельствах — даже когда шторм не дает подойти к берегу и ломает мачты… Редкостного хладнокровия человек. Если повезет, вернется к вам с богатой добычей.

— Он, кажется, был на Гибралтаре?

— Да много раз бывал. И даже в плену у англичан там посидел. Несколько лет назад.

— И что же?

— Сбежал. Можешь себе представить? Угнал судно и сбежал.

Приглашенные перемещаются взад-вперед по залу, звучат приветствия, гудят разговоры о ходе военных действий и торговых дел — в последнее время одно тесно связано с другим. Лолита Пальма — что неизменно поражает людей нездешних — одна из немногих женщин, которые принимают в таких разговорах участие, хотя по природной благоразумной сдержанности больше слушает — и очень внимательно, — чем говорит, и не спешит высказать свое мнение, даже когда ее об этом просят. К ней и к обоим Гинеа постоянно и с самого начала вечера подходят знакомые обсудить негоции, посетовать, что заморские территории восстали, что Буэнос-Айрес взят мятежниками в осаду, и хорошо еще, хоть Куба хранит верность метрополии, и что хаос, творящийся в Испании, перекинулся и на другой берег Атлантического океана, где безответственные авантюристы тщатся погреть руки на смуте, и что англичане рано или поздно выставят счет — и ох какой немалый! — за свою помощь в войне на Полуострове.

— Прошу простить меня, господа… Я устала и, наверно, вскоре должна буду попрощаться.

Лолита уходит в дамскую комнату. А вернувшись, видит капитана Лобо — он стоит как раз на середине пути, который она должна пройти, чтобы присоединиться к гостям, обступившим хохочущего кузена Тоньо. Лолита думает, что капитан — и едва ли случайно, потому что такие маневры случайно не делаются, — уподобился кораблю, идущему на перехват; произвел навигационное счисление, прибыл в нужную точку океана и лег в дрейф, терпеливо поджидая добычу. Как видно, он дока в подобных расчетах.

— Хотел вас поблагодарить.

— За что?

— За то, что взяли меня в это предприятие.

Она впервые видит его так близко, впервые разговаривает с ним. Месяц назад в кабинете на улице Балуарте они виделись мельком. Тогда его привел дон Лоренсо; интересно, не он ли посоветовал этому Пепе Лобо подкараулить ее? Или это работа Мигеля?

— Не знаю, известно ли вам… — добавляет моряк. — Через неделю выходим на первую охоту.

— Известно. Дон Эмилио сказал.

— А мне он еще сказал, что корсары вам не по нраву.

Прямоту высказывания самую малость смягчает улыбка. Что ж, это правильно — чтобы не показаться невежей, стань нахалом.

— Сеньор Санчес Гинеа порою говорит слишком много и много лишнего. Но не вижу, чем это помешает вам исполнять свои обязанности.

— Да оно и не помешает. Но может быть, нелишне будет объяснить, в чем они состоят.

Вот так, когда смотришь на него вблизи, надо признать, что лицо, хоть и не особенно тонкое, неприятным не назовешь. Крупный нос, немного грубоватые черты, топорный профиль. Из-за левого уха к затылку, полускрытый густым бакенбардом и воротом сюртука, тянется, исчезая в волосах, шрам. А глаза, оказывается, светлые, зеленоватые, как только что вымытый виноград.

— А я и так знаю. Я выросла среди кораблей и фрахтов, и интересы моей семьи не раз ставились под угрозу людьми вашего ремесла.

— Полагаю все же — не испанцами.

— Испанцами ли, англичанами — не все ли равно. В моих глазах корсар — тот же пират, только с королевским патентом в кармане.

Расписки в получении не последовало. Адресат не моргнул и глазом — светлым, спокойно глядящим на нее. Смотрит, думает Лолита, как кот на солнечный свет.

— Однако иметь с ними дело порой оказывается небезвыгодно. — И снова беглая улыбка смягчает реплику.

Сказано скорее осторожно, нежели учтиво. Пожалуй, он не так уж неотесан, хоть и неотшлифован и вовсе не отполирован — лоску в самом деле никакого. Родовое, наследственное плебейство угадывается в звучании голоса, в резкой определенности черт четко очерченного, мужественного лица. Человека, стоящего перед Лолитой, легко представить себе, например, кряжистым пахарем за плугом или опасным головорезом-хаке в таверне, где в спертом воздухе висят сигарный дым, запах пота и предчувствие поножовщины, скорой и неминуемой. Вот это ближе к истине, думает она в смутной тревоге. Так и видишь его в каком-нибудь притоне, которых не счесть между Пуэрта-де-Тьерра и Пуэрта-де-Мар, в сомнительном кабаке на Ла-Калете в окружении женщин известного сорта. Об этом, впрочем, дон Эмилио предупредил ее. Да уж, этот прямой взгляд не вполне соответствует понятию кабальеро и не свидетельствует о мало-мальской претензии считаться таковым.

— Почему я так поступаю — это мое дело, капитан. Резоны с вами обсуждать не стану.

Корсар некоторое время стоит молча, глядит на нее неотрывно и очень серьезно.

— Видите ли, сеньора… Или лучше обращаться к вам «сеньорита»?

— «Сеньора» меня устроит.

— Так вот, сеньора, видите ли, какое дело. Вы и дон Эмилио вкладываете в наше предприятие деньги, которые могли бы использовать иначе. Я — все, что у меня есть. Если что пойдет не так, вы теряете только инвестицию…

— Не забудьте еще и о доверии к нам как к арматорам.

— Да, конечно. Но его нетрудно и восстановить. Есть чем. Я же вместе с судном потеряю и жизнь.

Лолита очень медленно поворачивает голову. Выдерживает, не мигая, пристальный взгляд.

— Я так и не поняла, к чему был нужен этот разговор. И что именно вам так уж надо было мне объяснить.

Вот теперь впервые за все время что-то дрогнуло в его лице — пусть и на мгновение. Скользнула легчайшая тень какой-то неловкости — вроде той, какая возникает, когда наденешь дурно скроенный костюм. Или, применительно к этому капитану, наоборот — хорошо сшитый, не без злорадства подумала она. А Пепе Лобо, поглядев зачем-то на свои руки — широкие ладони, крепкие пальцы, квадратные ногти, — отвел глаза, обвел ими зал. Только сейчас Лолита Пальма заметила, что на нем — тот же самый потертый на локтях сюртук, в котором впервые увидела его на улице Балуарте: тщательно вычищенный, с отутюженными лацканами, но — тот же самый. Да и сорочка, свежая и накрахмаленная, повязанная черным тафтяным галстучком, слегка обмахрилась по вороту. И неведомо почему это умилило Лолиту. Хотя в ее случае умиление, тотчас спохватилась она, пожалуй, неуместно. Излишне. Если не опасно. Надо подыскать верное слово. Хорошо, пусть будет «тронуло». Это годится. Ну или «смягчило».

— Я и сам, по правде сказать, не знаю, — отвечает моряк. — Я говорить не мастер и не любитель… И вот однако же, по причине, которую осознать не могу, чувствую надобность объясниться с вами.

— Со мной?

— С вами.

Лолита, еще не конца поборовшая прежнюю неловкость, теперь почти с облегчением чувствует прилив раздражения:

— Надобность? Объясниться? Со мной? Капитан, не много ли вы на себя берете?

Повисает молчание. Пепе Лобо теперь смотрит на нее задумчиво. Похоже, ему приходилось убивать людей, думает она внезапно. И, убивая, он смотрел на них этими вот кошачьими бесстрастными глазами.

— Не стану вам более докучать, — произносит он неожиданно. — Простите, что обеспокоил, донья Долорес… Или прикажете отнестись к вам: «сеньора Пальма»?

Напряженно выпрямившись, она постукивает сложенным веером по ладони, чтобы скрыть смятение. А смятение — оттого, что пришла в смятение. В ее-то годы! Она! Владелица фирмы «Пальма и сыновья».

— Относитесь как хотите. Только с уважением.

Капитан, отдав легкий поклон, делает шаг и, поравнявшись с ней, вдруг останавливается. Поворачивается вполоборота. Он все еще как будто раздумывает. Потом поднимает руку, как бы прося о перемирии.

— Во вторник ночью снимаемся с якоря. Если, конечно, ничего не стрясется, — говорит он едва ли не шепотом. — Может быть, вам любопытно будет побывать на «Кулебре»? Вместе с доном Эмилио и Мигелем, разумеется.

Лолита Пальма выдерживает его взгляд невозмутимо. Не шевельнув бровью.

— А что же, позвольте узнать, мне может быть любопытно? Я видела и не такие корабли.

— Но это ведь и ваш корабль. А моим людям полезно убедиться, что один из судовладельцев… как бы это сказать… женщина.

— Все равно не понимаю, зачем это нужно.

— Ну, это непросто объяснить… Скажем так никогда не угадаешь, что и когда в жизни пригодится.

— Я предпочитаю не знакомиться с вашими людьми.

Кажется, это «вашими» заставило корсара задуматься. Но в следующую минуту он пожал плечами и улыбается теперь рассеянно, словно находится уже не здесь, а где-то совсем в другом месте. Или по пути туда.

— Они не только мои, но и ваши. И могут сделать вас богатой.

— Вы все спутали, сеньор Лобо. Я и так богата.

Оставив корсара, она попрощалась с доном Эмилио и Мигелем, с Фернандесом Кучильеро, с Куррой Вильчес и кузеном Тоньо. Тот вызвался было проводить ее до дому, но Лолита не разрешила. Тебе здесь хорошо, а я живу в двух шагах. В вестибюле, покуда швейцар подавал ей плащ, она столкнулась с капитаном Вируэсом. Он тоже уходит: к рассвету должен быть в расположении, на Исла-де-Леоне. Вместе они спустились по ярко освещенной лестнице и оказались на улице. Прошли сквозь толпу зевак, сбежавшихся со всего квартала и стоящих у ворот, над которыми горят факелы. Лолита набросила на голову широкий капюшон черного бархатного плаща. Офицер, как положено, шагал слева от нее, надев шляпу, накинув на плечи шинель и взяв саблю под мышку. И по дороге Вируэс удивился, что его спутницу никто не провожает.

— Я живу в трех кварталах отсюда. И это — мой город…

Вечер тих и приятен. Немного свежо. Гулкий отзвук шагов летит вдоль прямых улиц по аккуратно пригнанным торцам мостовой. Несколько масляных плошек горят перед образом Пречистой Девы на перекрестке, и ночной сторож с фонарем и копьецом, узнав Лолиту Пальму и вглядевшись в мундир ее спутника, снимает шапку:

— Доброй ночи, донья Лолита.

— Спасибо, Педро. И тебе.

Капитан Вируэс показывает: вон оттуда, с террас Кадиса, можно будет завтра увидеть комету, которая в эти дни пересекает небо над Андалусией. Об этом только и разговоров. Невиданные бедствия, большие перемены возвещает ее появление, твердят те, кто якобы знает толк в небесных знамениях. Для таких пророчеств не нужно быть семи пядей во лбу. Всякому и так понятно — ближайшее будущее добра не сулит.

— Что там было на Гибралтаре?

— Простите?..

Наступает тишина. Слышен только звук шагов. Дом Лолиты Пальма уже близко, и она знает, что времени у нее немного.

— С Пепе Лобо, — уточняет она.

— А-а…

Проходят в молчании еще несколько шагов. Теперь Лолита идет медленнее, и Вируэс приноравливается к ней.

— Вы сказали, что вместе были там. Вы с ним. В плену.

— Были, — кивает капитан. — Меня взяли, когда британцы пошли на вылазку и захватили линию траншей, которую мы силились протянуть от башни Дьябло до форта Санта-Барбара. Я был ранен и отправлен в госпиталь в Пеньоне.

— Боже… Сильно?

— Да нет, не очень. — Капитан вытягивает левую руку параллельно земле и вертит кистью. — Вот видите, подлатали, грех жаловаться. Не было ни крупных обломков, ни нагноения, так что обошлось, не оттяпали. И через три недели в ожидании обмена военнопленными я уже гулял по Гибралтару, дав честное слово офицера, что не сбегу.

— И там познакомились с капитаном Лобо.

— Именно так.

Рассказ его весьма лаконичен: офицеры помирали с тоски, кормились от английских щедрот и тем немногим, что удавалось получить от своих, томились, ожидая, когда кончится война или договорятся обменять пленных и можно будет вернуться на родину. Тем не менее положение их было не в пример лучше, чем у рядовых солдат и моряков, которые сидели в тюрьмах и на понтонах и надеяться на обмен не могли. Среди двадцати примерно армейских и флотских офицеров, давших слово не убегать и потому пользовавшихся свободой передвижения, были и капитаны захваченных корсарских кораблей. В число сих последних мог попасть далеко не каждый, но лишь те, кто обладал капитанским патентом на право управления судном такого-то водоизмещения и тоннажа. Таковых в Гибралтаре обреталось двое или трое. И один из них был Пепе Лобо. Держался он особняком, с офицерами дружбу не водил. Зато во всех припортовых кабаках был свой человек и дорогой гость.

— Женщины известного пошиба и прочее? — вскользь осведомилась Лолита.

— Ну, более или менее… Общество малопочтенное.

— Но отвратителен он вам не поэтому?

— Я не говорил, что он мне отвратителен.

— Ваша правда. Не говорили. Скажем так вы его недолюбливаете. Или презираете.

— Есть на то причины.

Вот и улица Балуарте. Неподалеку от своего дома Лолита опустила ладонь на руку капитана. Недомолвки оставлены.

— Не отпущу вас, пока не узнаю, что там было на Гибралтаре между вами и капитаном Лобо.

— Почему вас так интересует этот субъект?

— Он работает на моих компаньонов. Ну и в определенном смысле — на меня.

— А-а, понимаю.

Вируэс сделал несколько шагов, в задумчивости глядя себе под ноги. Поднял голову:

— Да ничего между нами не было. Мы и виделись-то лишь изредка… Говорю же — он избегал нашего общества. Да собственно говоря, и не принадлежал к нему.

— Он ведь бежал, не так ли?

Капитан не отвечал. И только сделал какое-то неопределенное движение. Словно бы с досадой. Лолита заключила, что он не считает возможным говорить о ком-то за глаза. И тем более — пускаться в подробности.

— Бежал, несмотря на свое честное слово… — протянула она задумчиво.

Помолчав еще немного, Вируэс все же заговорил. Да, Пепе Лобо в самом деле дал слово. И получил возможность свободно разгуливать по Пеньону, как и все остальные. И возможностью этой воспользовался. Выбрав безлунную ночь, он и двое из его команды, вместе с каторжниками работавшие в порту, подкупили конвойных, из которых один, мальтиец родом, бежал вместе с ними, вплавь добрались до стоявшей на якоре тартаны, подняли парус, благо задувал сильный попутный левантинец, и добрались до испанского побережья.

— Некрасиво, — высказалась Лолита Пальма. — Давши слово, как говорится… Представляю, как вам это было неприятно…

— Дело не только в этом. При побеге один человек погиб, другой был ранен. Солдата, стоявшего в карауле вместе с этим мальтийцем, они убили. Зарезали. А вахтенному матросу на тартане проломили голову, а потом сбросили его в воду… Неудивительно, что после такого всех нас, гулявших на свободе, британцы заперли в Муриш-Касл.[26] И я просидел под замком семь недель, пока не обменяли.

Лолита откидывает капюшон. Они стоят у ворот ее дома, освещенных двумя лампами, которые зажег в ожидании хозяйки дворецкий Росас. Вируэс снимает шляпу щелкает каблуками. Говорит, что благодарит за оказанную честь проводить ее. Просит позволения как-нибудь нанести ей визит. Приятный человек этот капитан, снова думает Лолита. Внушает доверие. Будь он негоциантом, я бы согласилась иметь с ним дело.

— И с тех пор вы с ним не виделись?

Вируэс, уже надевавший шляпу, задержал руку.

— Нет. Но один из наших, молоденький лейтенант-артиллерист, вскоре после того встретил его в Альхесирасе и хотел вызвать на дуэль. Лобо в ответ расхохотался ему в лицо и, простите, послал подальше. Отказался драться.

Однако Лолиту это не столько возмутило, сколько в глубине души позабавило. Она как-то очень отчетливо представила себе эту сцену. Из фарса.

— Но, значит, он не трус.

И при этих словах не смогла сдержаться — и таимая в душе улыбка тронула уголки губ. Вероятно, капитан заметил это, потому что снова нахмурился и снова, с подчеркнутой церемонностью, сдвинул каблуки. Напряженно застыл. Весь — воплощенная чопорность по отношению к спутнице, уничижительное презрение — к предмету беседы.

— Не думаю. По моему мнению, отказ от дуэли — признак не отваги, а бесстыдства. Для таких, как он, понятие чести — звук пустой. Боюсь, это поступок в духе времени. И нашего, и того, что наступает.

В двух с лишним тысячах туазов от них другой капитан — Симон Дефоссё — в наброшенной на плечи шинели приник правым глазом к ахроматической подзорной трубе «Доллонд», наблюдая за ярко освещенным дворцом, где британский посол дает прием. Благодаря голубиной почте и сведениям, из уст в уста передаваемым моряками и контрабандистами, артиллерист знает, что сегодня вечером лорд Уэлсли, командование англо-испанских сил и весь кадисский бомонд соберутся отпраздновать неудачу, постигшую французов под Чикланой. Могучая оптика позволяет Дефоссё легко отыскать здание дворца — тем более что яркое, даже, пожалуй, вызывающе яркое сияние освещенных окон выделяется на темном фоне крепостных стен, идущих вдоль берега моря, где в слабом лунном свечении смутно чернеют очертания кораблей на якорях.

— Три и пять десятых будет в самый раз… Возвышение сорок четыре… Бертольди, прошу тебя, будь умницей, расстарайся, положи бомбочку…

Лейтенант Бертольди, который с таблицами поправок, освещенными маленьким глухим фонарем, сидел подле него на зарядном ящике, встает и по деревянной лестнице спускается к редуту, где в пламени факелов, установленных по другую сторону вала, чернеет исполинская цилиндрическая туша «Фанфана». Десятидюймовое жерло наведено на цель и ждет последних поправок их-то и несет сейчас прислуге Бертольди. Оторвавшись от окуляра, Дефоссё задирает голову к небу, к белому пятну на черном небе — там, над наблюдательным пунктом, полощется на мачте «рукав», указывая на правление ветра. Хлоп… хлоп… — доносится оттуда. Ветер относительно слаб. Последний замер определил: юго-юго-восточный, умеренный. Оттого-то, чтоб компенсировать боковой снос, и приняли поправку на три целых пять десятых градуса левей. Разумеется, бывало и хуже, и все же сегодня природа могла бы расщедриться, а уж если воображать себе идеальные условия для стрельбы, думая о которых артиллерист в предвкушении потирает руки, — послать восточно-юго-восточный ветер, да не порывами, а сильный, ровный, постоянный. Вот это истинный подарок бога Марса: тогда и прямые — прямы, и параболы почти идеальны, и поправка берется всего лишь на ноль целых сколько-то там сотых. Вот оно, артиллерийское счастье, вот оно, пиршество пороха и огня. Вот она, незамутненная чистота блаженства. Ибо такой ветерок добавит несколько драгоценных туазов дальности, не собьет летящий через бухту снаряд с верной траектории. А дальность и траектория — суть показатели, которые Дефоссё, артиллерист пусть не присяжный, но до мозга костей, стремится как можно сильней приблизить к расчетным всегда, а уж сегодня, когда они могут прибавить к гостям британского посла еще и бомбу, — особенно. Вот тем и заняты были капитан и его люди с десяти вечера. Оттого и не ужинали. Наводили.

В последний раз глянув в окуляр, Дефоссё спустился к редуту. Там, за земляным валом-насыпью, защищающим орудия, 10-дюймовой гаубице системы Вильянтруа-Рюти выделено особое место — просторная квадратная орудийная траншея, а в центре ее на огромном лафете, на кованые колеса которого пошел 7371 фунт бронзы, и стоит эта устрашающая махина, приподняв и уставив ствол на Кадис согласно данным, которые лейтенант Бертольди сию минуту сообщил канонирам. При свете факелов видно, какие у них небритые, с темными подглазьями, воспаленные от недосыпа лица. Их одиннадцать — сержант, два капрала и восемь рядовых. Все они, включая и унтер-офицера — ворчливого усатого овернца по имени Лабиш, одеты кое-как и с вопиющими нарушениями уставного порядка: на головах колпаки, какие носят вне строя, в казарме, грязные шинели расстегнуты, гамаши вывожены в глине. В отличие от офицеров, которые могут ночевать вне расположения или радоваться жизни в Пуэрто-Реале и в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, «Фанфановы ребята» день и ночь возятся здесь, как кроты, меж траншей, барбетов и брустверов и спят под дощатыми накатами, засыпанными землей для защиты от неприятельского огня с перешейка — из испанского передового форта в Пунталесе.

— Еще минуточку потерпите, мой капитан, — говорит Бертольди. — И будем готовы.

Дефоссё наблюдает за работой артиллеристов. Они делали это несчетное число раз: сейчас — с «Фанфаном», а раньше — с 12-дюймовыми мортирами Дедона и 10-дюймовыми гаубицами Вильянтруа. Дело привычное и обыденное: аншпуг, банник, запальник, отшагнуть назад, раскрыть рот пошире, чтоб от грохота не лопнули барабанные перепонки. Тем не менее рано или поздно это происходит. Чумазому воинству Лабиша в высокой степени плевать, удастся ли испортить сегодня праздник у британского посла, засадить мамаше его туда, откуда она его выродила. Очень скоро, будет ли накрыта цель или нет, они улягутся, завернутся в кишащие клопами одеяла, а завтра будут запивать все ту же скудную кормежку скверным и разбавленным вином. И единственная отрада — сознавать, что служить здесь, в общем, не очень опасно. В отличие от других гарнизонов, стоящих в Испании, где войска постоянно перемещаются, а стало быть, всегда есть риск попасть в стычку с солдатами противника или с кровожадными геррильерами. Впрочем, с другой стороны, там в награду за такой риск можно разжиться кое-какими трофеями, набить ранец после штурмов, на марше или на постое. А здесь, под Кадисом, где тысячи французов, поляков, итальянцев и немцев заполонили все вокруг, как полчища саранчи, — немцы, кстати, самые большие мастера тиранить мирных жителей, — все выметено подчистую. Другое было бы дело, если бы город этот, сказочно, говорят, богатый, пал бы наконец. Однако и на этот счет никто себя зряшными надеждами не тешит.

— Ровно тридцать, Лабиш?

Сержант, который при появлении Дефоссё неохотно вытянулся, смачно сплевывает на землю табачной жвачкой, сосредоточенно копается в ноздре и кивает. Тридцать фунтов пороха уже лежат в каморе; ствол поднят на 44 градуса, как приказал в соответствии с последними поправками лейтенант Бертольди. Чугунная пустотелая бомба весом в 80 фунтов загружена свинцом, песком, а порохом на этот раз — лишь на треть; особая трубка из дерева и жести снабжена стопином, который будет — а будет ли? — гореть тридцать пять секунд.

— Ну что, разобрались с запальным каналом?

Лабиш гладит усы и отвечает не сразу. Из-за огромной силы взрыва, которая и выталкивает гранату через канал ствола, медная цилиндрическая камора, где воспламеняется пороховой заряд гаубицы, после каждого выстрела слегка отходит. Это приводит к тому, что запальное отверстие расширяется, а дальность выстрела, соответственно, — сокращается.

— Вроде бы разобрались, господин капитан, — раздумчиво сказал наконец сержант. — Мы его подклинили, когда остыл, очень тщательно. Надо полагать, теперь все будет в порядке. Однако гарантировать не могу.

Дефоссё улыбнулся, обведя глазами артиллеристов:

— Надеюсь, что будет. Нынче вечером маноло устроили в Кадисе праздник. С нас причитается. Как, по-вашему, а?

Но на молодецкую фразу солдаты ответили лишь вялой, неопределенной гримасой. Задор разбился о воспаленные лица, о набрякшие веки усталых глаз. Ясно, что Лабиш и его норовистые канониры оставляют воодушевление офицерам. Им-то решительно безразлично, накроет граната цель или нет. Много ли народу перекрошит, мало или вообще никого. Они об одном мечтают — отстреляться на сегодня, пожевать чего-нибудь, уйти в блиндажик и завалиться спать.

Капитан вытащил из жилетного кармана часы, взглянул на циферблат:

— Через три минуты открыть огонь.

Бертольди, подойдя поближе, смотрит на собственные часы. Кивает, говорит «Слушаю!» и поворачивается к артиллеристам:

— Все по местам! Лабиш, пальник! Огонь по готовности.

Симон Дефоссё, щелкнув крышкой, прячет часы в карман и осторожно, стараясь не споткнуться в темноте да не сломать себе чего-нибудь, возвращается наверх. А там снова набрасывает на плечи шинель и приникает правым глазом к окуляру. Всматривается в ярко освещенный далекий дворец. Потом поднимает голову и ждет. Ах, как было бы славно, думает он, покуда ногти его выстукивают на медном корпусе трубы негромкую дробь, если бы «Фанфан» сегодня ночью сыграл как надо, взял верную ноту — самое нижнее «до», от которого британский посол вместе со своими гостями повылетают в окна, получив восемьдесят фунтов железа, свинца, пороха и уверений в совершенном почтении. От герцога Беллюнского, императора и от него самого, Симона Дефоссё, в части, его касающейся.

Пу-ум-ба. Грохот потряс всю шаткую деревянную вышку, оглушил капитана. Одним глазом — второй зажмурил, чтоб еще и не ослепнуть, — он видит, как стремительное летучее пламя орудийного выстрела озарило все кругом, вырвав из тьмы очертания редута, стены бараков, наблюдательный пункт и полоску черной воды в бухте. Это длилось лишь мгновение, а когда вновь стало темно, Дефоссё уже вдвинул в орбиту другого глаза окуляр подзорной трубы и нащупывал то место, которое хотел увидеть. Семь, восемь, девять, десять… — не шевеля губами, считает он. В круге линзы, чуть колеблясь из-за большого расстояния, горят огни здания, куда унеслась граната, и, нечеткие против света, вырисовываются очертания корабельных мачт неподалеку от берега… Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один.

Посреди окуляра вырастает черный султан: столб воды и пены взметнулся до середины мачт, на миг закрыл освещенный дом на суше. Недолет, разочарованно констатировал капитан с досадой обдернувшегося игрока. Бомба шла в правильном направлении, однако упала в море, пролетев никак не больше двух тысяч туазов — просто смехотворная дистанция, особенно после всех этих кропотливых расчетов и тяжких трудов. То ли ветер там, ближе к цели, переменился в последний момент — так, кстати, уже бывало, — то ли бомба вылетела чуть раньше, чем нужно, а пороховой заряд воспламенился не полностью. Или запальное отверстие опять ни к дьяволу. Прочие размышления Дефоссё решил отложить на время, потому что в бойницах форта Пунталеса вереницей замелькали вспышки — испанские артиллеристы отвечают на приветствие контрбатарейным огнем по Трокадеро. Так что он, поспешно и уже не боясь споткнуться, скатывается по лестнице, торопясь укрыться в ближайшем каземате — и как раз вовремя: первая испанская граната вспарывает небо над его головой и с грохотом взрывается туазах в пятидесяти правее, между Кабесуэлой и фортом Матагорда. Через полминуты, лежа вповалку с Бертольди, Лабишем и остальными в убежище, озаряемом маслянистым светом плошки, капитан ощущает, как от испанских залпов ходит ходуном земля и содрогается дощатый настил на стенах и потолке. Французские орудия, вступив в оживленную артиллерийскую дуэль, отвечают с другого берега бухты, из недальнего форта Луис.

Краем глаза Дефоссё увидел, что сержант Лабиш, приподнявшись, цедит табачную жижу, целясь меж подошв своих сильно ношенных штиблет. И, подмигивая сидящему рядом, ворчливо замечает:

— Немудрено… Всякий остервенится, если разбудить его в такую поздноту.

5

Белая королева униженно ретируется под защиту коня, но и его положение не из лучших — две черные пешки теснят его с самыми зловещими намерениями. Что за дурацкая игра! В иные дни Рохелио Тисон ненавидит шахматы: сегодня как раз такой. Король взаперти, рокировка невозможна, потеряны слон и две пешки — и он продолжает партию исключительно ради того, чтобы насолить Иполито Баррулю, который упоенно предвкушает близкую победу. Как водится. На левом фланге началась форменная мясорубка после глупейшей ошибки Тисона: безрассудный ход пешкой, соблазнительная брешь — и вот уже черная ладья тараном врезается в середину собственных рядов, двумя ходами разнося сицилианскую защиту, выстроенную с такими усилиями и не принесшую никакой пользы.

— Я спущу с вас шкуру, комиссар, — безжалостно смеется довольный Барруль.

Он действует по своему обыкновению: подобно пауку в центре сети, терпеливо дожидается ошибки партнера, а потом, обернувшись хищным зверем, принимается рвать его клыками, упиваясь текущей по морде кровью. Тисон, предвидя, что его ждет, отбивается вяло и надежд не питает. Шансов на то, что профессор вдруг зевнет, теперь уже почти нет. В эндшпиле он всегда особенно точен и жесток. Палач по душевной склонности.

— А вот не угодно ли вам это разгрызть?

Черная пешка только что замкнула окружение. Затравленно ржет белый конь, ища лазейки и спасения. Лицо Барруля, изборожденное морщинами оттого, что бессчетное число часов просидел он с нахмуренным лбом и сдвинутыми бровями за книгами, расплывается в улыбке злорадного безжалостного торжества. Как и всегда за шахматной доской, обычная, столь свойственная ему учтивость уступает место просто какой-то оголтелой вызывающей враждебности. Ну кровопийца, что тут еще скажешь. Тисон глядит на полотна, развешанные по стенам кофейни «Коррео», — нимфы, цветы, птицы. От них помощи ждать не приходится. Делать нечего: он берет пешку, соглашаясь на потерю коня, в следующий же миг с ликующим урчанием сожранного противником.

— Ну, на сем, пожалуй, остановимся, — говорит комиссар.

— Еще одну? — Барруль, кажется, разочарован: жажда крови утолена не до конца. — Реванш не хотите?

— С меня на сегодня хватит.

Собирают фигуры, прячут их в ящик. Головорез становится прежним Баррулем. Зверское выражение исчезает с его лица. Еще минута, и профессор будет самим собой — приятным и вежливым человеком.

— Побеждает не тот, кто сильней, а тот, кто внимательней, — говорит он комиссару в виде утешения. — Все дело в том, чтобы не зевать… Терпение и осторожность… Разве не так?

Тисон рассеянно кивает. Вытянув ноги под столом, прислонив к стене спинку стула, он рассматривает людей вокруг. Вторая половина дня. Низкое уже солнце золотит стеклянную крышу над патио. Говор, шуршание листаемых газет, в дыму от сигар и трубок снуют лакеи с кофейниками, кувшинчиками шоколада и стаканами холодной воды. Коммерсанты, депутаты кортесов, военные, эмигранты со средствами и без, «стрелки», высматривающие, к кому бы напроситься на обед, у кого бы взять взаймы, занимают мраморные столики, входят в бильярдную и читальню, вновь появляются оттуда. День кончается, и мужское общество Кадиса вкушает блаженную предвечернюю праздность. Сущий улей, где, впрочем, опытный взгляд комиссара легко и привычно находит трутней и прочих паразитов.

— Что там слышно насчет следов на песке?

Барруль, вытаскивая табакерку, чтобы взять понюшку, прослеживает взгляд Тисона. Теперь, когда ярость схватки между белыми и черными давно улеглась, на лице профессора проступает безмятежное благоволение.

— Вы что-то давно не упоминали об этом… — добавляет он.

Комиссар снова отрывисто кивает, не переставая рассматривать публику. Отвечает не сразу. Но вот наконец, поерошив бакенбарды, угрюмо произносит:

— Преступник слишком надолго затаился.

— Может быть, и вовсе решил перестать?

Тисон гримасой обозначает сильное сомнение. На самом деле он этого не знает.

— На самом деле я этого не знаю.

Долгая пауза. Профессор рассматривает его чрезвычайно внимательно.

— Черт вы вас взял, комиссар… Вы вроде бы сожалеете об этом?

Тисон выдерживает его взгляд. Барруль вытягивает губы трубочкой, словно собираясь присвистнуть от восхищения:

— Ах вот, значит, как… Не будет новых убийств — не будет и улик. Вы опасаетесь, что убийца этих бедняжек испугался, устыдился или насытился… Что навеки заляжет на дно и никогда больше не высунется.

Тисон продолжает глядеть на него молча. Взгляд его не выражает решительно ничего. Профессор, достав из кармана скомканный платок, стряхивает просыпавшиеся крупицы табаку. Потом вытягивает указательный палец и, словно пистолетный ствол, приставляет его к верхней пуговице комиссарова жилета.

— Итак, вы опасаетесь, что он больше не станет убивать… Что случай ему больше не представится.

— В нем есть какая-то жестокая методичность, — значительно произносит комиссар, глядя на этот палец. — Точность. Определенность. Не верю, что он ждет удобного случая.

Барруль какое-то время размышляет над услышанным.

— Интересно, — наконец отмечает он, откидываясь на спинку стула. — Да, это так — методичность присутствует… Может быть, мы имеем дело с фанатиком?

Теперь комиссар смотрит на пустую шахматную доску. Фигуры убраны в ящик.

— А может быть, он играет?

Из его уст подобный вопрос звучит как-то наивно. Тисон и сам сознает это и чувствует себя немного нелепо. Он сбит с толку. Барруль осторожно улыбается. Приподнимает руку:

— Может быть. Никто не скажет наверное. Все мы играем. Все бросаем и принимаем вызовы… Однако убивать, да еще с такой изощренной жестокостью, — это уже нечто другое. Знаете ли, комиссар, есть люди, в которых, как у животных, под воздействием каких-то новых факторов пробуждаются инстинкты. А факторы эти — грохот канонады… Да все, что угодно… Я бы сказал, что этот случай граничит с безумием, если бы мы с вами не знали, что границы ее порой определены не всегда.

Они подзывают официанта, и тот наполняет их чашечки двумя унциями темно-коричневой жидкости, увенчанной пенкой толщиной в детский мизинчик. Кофе, очень горячий и ароматный, хорош. Самый лучший в Кадисе. Потягивая, Рохелио Тисон наблюдает за пирушкой, происходящей в другом конце патио. В ней участвуют некий подозрительный эмигрант — его отец в Мадриде служит королю Жозефу — и депутат кортесов, чью корреспонденцию с недавних пор вскрывают и досматривают по распоряжению Тисона, которое, впрочем, распространяется на всех депутатов, вне зависимости оттого, клирики они или миряне. Этим делом занято несколько комиссаровых агентов.

— Убийца может бросать вызов всем на свете, — говорит он. — Городу. Жизни. Мне.

И натыкается на очередной внимательный взгляд Барруля. Кажется, будто профессор изучает его так, будто он ему сегодня открылся с новой, неожиданной стороны.

— Сказать по правде, комиссар, меня настораживает, что вы вкладываете в это что-то личное… Вы ведь… Впрочем, ладно, простите…

Оборвав фразу, Барруль мотает сивогривой головой. Вертит в руках табакерку, а потом ставит ее на черную клетку шахматной доски, словно фигуру.

— Вот вы сказали «вызов»… — продолжает он через мгновение. — И с вашей точки зрения, должно быть, так и есть. Но ведь это же все чистейшие умственные спекуляции… Предположения… Мы строим воздушные замки. Разговоры разговариваем.

Рохелио Тисон продолжает свои наблюдения за посетителями. Город наводнен шпионами, которые тайно сносятся с французами: одного такого агента вчера удавили гарротой в замке Сан-Себастьян. И потому получен приказ глядеть за эмигрантами в оба, даже если те уверяют, что бежали от нашествия врага, а всех, кто без документов, — задерживать. И хотя круг его забот и без того широк и многообразен, это поручение для Тисона — что бальзам на душу: вновь прибывших столько, что местные домовладельцы и хозяева постоялых дворов взвинтили до небес официальные тарифы, а значит, и мзду, которую получает комиссар. Вот, например, один трактирщик с улицы Фламенкос-Боррачос, лицензии не выправивший, однако же пускавший к себе чужестранцев, уплатил нынче утром 400 реалов — и правильно сделал, потому что официальный штраф обошелся бы ему втрое дороже. А некий эмигрант, соляной кислотой вытравивший в паспорте чужие данные и вписавший на их место свои, выложил две сотни, но зато сумел избежать отсидки и высылки. И стало быть, сегодня чистый барыш составил тридцать песо. Удачный день.

— Аянт, — сказал он вслух.

Иполито Барруль удивленно глядел на него поверх своей чашки.

— Я про совпадения с той рукописью, которую вы мне дали… — продолжает Тисон. — Как-то на днях перечитывал и обнаружил почти рядом два места… И потерял покой. «Жена! Молчанье — украшенье женщины». И второе: «…а сам все продолжал стонать негромко, глухо — мычал как бык…»

Барруль поставил чашку на стол и стал глядеть еще внимательнее:

— Ну и…

— А эти девушки, которым он затыкал рот, приступая к истязаниям… Не улавливаете связи? Не видите?

Профессор обескураживающе покачал головой. Он видит, что комиссара заносит в какие-то дебри. Кончится помешательством. В конце концов, «Аянт» — всего лишь текст. Это просто совпадение.

— Поразительное, согласитесь.

— Боюсь, вы все же преувеличиваете. Примешиваете к этому какие-то личные идеи. Я всегда считал вас человеком более приземленным, ей-богу. Право, я начинаю жалеть, что дал вам эту рукопись.

Барруль замолкает. Очевидно, что он раздумывает всерьез.

— Будем рассуждать здраво, — продолжает он. — Я не верю, что убийца читал Софокла. Тем паче, в испанском переводе «Аянт» пока не напечатан. В любом случае, это должен быть некто блестяще образованный… А здесь таких немного. Даже считая со всеми эмигрантами и мимоезжими… Мы бы его знали.

— Может быть, еще и познакомимся…

Исключать нельзя, соглашается профессор. И все же гораздо вероятней, что это — случайность. Другое дело, как воспринимает все это Тисон. Он же мысленно связал в узел реальные или предполагаемые нити. Живое воображение — штука, разумеется, превосходная, но порою человек, наделенный им, теряет способность к анализу. Тут ведь как в шахматах. Необузданная фантазия может вывести на хорошую дорогу, но нередко — и сбить с пути. Так или иначе, всегда полезно усомниться в том, что обилие данных — полезно, они путаются и, налезая друг на друга, друг друга скрывают. Кроме того, известно: самое простое — и есть самое верное.

— Особенность этого дела, — продолжает Барруль, — не в том, что некий монстр убивает девушек, и не в том, что убивает, засекая их насмерть, или что это происходит в тех местах, куда падали французские гранаты… А в совпадении всех этих обстоятельств. Вот что самое интересное, комиссар. Понимаете? Все вместе. Если продолжить сравнение с шахматной доской, вспомните, как создается общая ситуация взаиморасположением фигур. Если будем смотреть на каждую отдельно — ничего не увидим и не сумеем проанализировать ее. Надо отодвинуться: когда смотришь из близи, не всегда понимаешь то, что видишь.

Тисон обводит взглядом шумных посетителей кофейни:

— Мы с вами живем сейчас в весьма своеобразном городе.

— Дело не только в этом. Кадис представляет собой конгломерат людей, предметов и положений. И быть может, убийца видит город особенным зрением. Не исключено, что если вы попробуете взглянуть на мир его глазами, сможете предвосхитить его действия.

— То есть, иными словами, действовать как в шахматах?

— Да, примерно так.

Профессор задумчиво снимает с доски табакерку, прячет ее в кармашек жилета. Потом упирает палец с желтоватым ногтем в пустую клетку.

— Быть может, вам стоило бы взять под наблюдение те места, где бомбы все же разорвались.

— Да брал уже! — возражает Тисон. — Всякий раз я ставил там агентов. Без толку. Он больше не появлялся.

— Не потому ли, что ваши агенты его отпугивают?

— Не знаю. Возможно.

— Давайте выдвинем гипотезу, комиссар. Порассуждаем теоретически. — Барруль поправляет очки.

Медленно, с расстановкой, делая паузы, чтобы выходило отчетливей, он развивает свою мысль. Когда французы начали обстреливать город, сложное, многосоставное умственное устройство будущего убийцы могло, получив этот толчок, двинуться в неожиданную сторону. Не исключено, что его заворожила мощь современной техники, способной сеять смерть на расстоянии.

— Подобное требует определенной культуры, — настойчиво повторяет Тисон.

— Вовсе нет. Совершенно необязательно для того, чтобы испытать определенные чувства, в которых и сам себе не сможешь дать отчет. Это доступно каждому. Ваш убийца может быть натурой утонченной, а может и грамоте не знать… Представьте себе, что кто-то, увидев, что иные бомбы не убивают, решает сделать это за них… А решает то ли после глубокомысленных размышлений, то ли просто по глупости. Итог один.

Барруль, казалось, сам оживляется от своих речей. Тисон видит, как он подается вперед, опираясь руками о стол. И лицо делается таким же, как при игре.

— Если это криминальное побуждение было, так сказать, первично, — продолжает профессор, — то поимка преступника зависит в большей степени от удачи, нежели от кропотливого расчета; иными словами, от того, что убийца совершит новое преступление, допустит ошибку, окажется в поле зрения свидетелей или произойдет еще нечто такое, что позволит схватить его с поличным. Вы следите за моей мыслью, комиссар?

— Иными словами, чем он умнее и культурней, тем и уязвимей окажется.

— Это лишь одна возможность. Такой вариант дает больше шансов поймать злодея. Каким бы извращенно-сложным ни был его замысел, пусть даже он родился в чьем-то больном, помраченном сознании, но все равно потребует рациональных мотивов. То есть даст кончик ниточки, за которую можно размотать весь клубок.

— Ага. И соответственно, чем больше иррациональности, тем меньше следов?

— Именно так.

Во рту комиссара блеснула золотая коронка. Он начал понимать.

— То есть он следует логике ужаса?

— Совершенно верно. Представьте себе, что убийца, действуя по расчету или повинуясь неодолимому побуждению, хочет оставить какое-то свидетельство, связанное с бомбардировкой. Воздать должное технике, к примеру. Совершив убийство. Понимаете? И учтите, в его действиях нет никакого сумасбродства: точность, техника, бомбы — и преступления, вступающие с ними во взаимосвязь. — Барруль с довольным видом откинулся на спинку стула. — Какого вы мнения на сей счет?

— Интересно. Однако недоказуемо. Вы забыли, что разговариваете с дюжинным и скудоумным полицейским. В моем мире два — это всегда один да один. Без двух единиц нет двойки.

— Но мы же всего лишь фантазируем, комиссар. По вашему же, кстати, предложению. Слова и ничего более. Гадаем на кофейной гуще. И вот один результат: преступник убивает там, куда упали бомбы, где они взорвались, но никому не причинили вреда. Представьте себе, что он действует ради того, чтобы возместить неточности, несовершенства, недостатки техники. Его это вдохновляет! Не верите?.. Достичь того, куда не может добраться техника! Он пытается сделать так, чтобы разрыв бомбы совпадал с чьей-то оборванной жизнью. Как вам эта гипотеза? И таких я могу вам предложить полдесятка. Схожих с нею или опровергающих ее. И ни одна гроша ломаного не стоит.

Тисон, внимательно слушавший его, еле удерживается от едкого замечания, которое так и просится ему на язык. Эти несчастные девчонки, насмерть засеченные кнутом, существовали на самом деле. Их изуродованная плоть кровоточила, их внутренности смердели. К умственным арабескам это отношения не имеет. К салонному философствованию — тоже.

— Так вы считаете, я не должен отбрасывать людей из образованного сословия? Ученых, например?

Барруль беспокойно поеживается, что должно означать: «Чересчур конкретно для меня, так далеко я заходить не собирался». Но уже в следующую минуту он находит ответ.

— Культура и наука не всегда идут рука об руку, — говорит он, уставившись на пустую шахматную доску. — Из истории известно, что порой они движутся в противоположные стороны… Но впрочем… Может быть, наш злодей имеет какое-то отношение к технике… И как знать — может быть, он тоже играет в шахматы. — Профессор широким жестом обвел кофейню. — Может быть, он сейчас здесь. Где-то рядом с нами.

Жара. Ослепительный свет. Мельтешение людей — босоногих или в альпаргатах, — которые знают друг друга всю жизнь и ведут ее у всех на виду, не ведая понятия «личное». Темные, почти как у арабов, глаза. Кожа, выдубленная океанской солью и солнцем. Веселые молодые голоса, произносящие слова с особым, характерным выговором, недоступным никому кроме самых что ни на есть низов кадисского простонародья. Невысокие дома квартала… соседки перекрикиваются с балкона на балкон… белье на веревках… клетки с канарейками… чумазые дети играют на прямых немощеных улицах. Распятия, образы Иисуса, Девы Марии и святых — на каждом шагу, в выложенных изразцами нишах. Пахнет близким морем, чадом горелого масла и рыбой во всех ее ипостасях — сырой, жареной, сушеной, маринованной, тухлой; и меж требухи и голов бродят коты с облезлыми от чесотки хвостами и лоснящимися усами. Это — квартал Винья.

Свернув с улицы Пальма налево, Грегорио Фумагаль оказался на улице Сан-Феликс и двинулся в глубь квартала, населенного моряками и рыбаками. Ведомый обонянием, зрением, слухом, он огибает пространства, которые этот пестрый, бурлящий жизнью мир оставил свободными. Чучельник подобен насекомому, настороженно поводящему из стороны в сторону усиками. Впереди, там, где обрываются дома квартала, он, словно в открытую дверь или в горлышко незакупоренной бутылки, видит часть эспланады Капучинос и стену Вендаваля, где на Атлантику глядят из бойниц наведенные в зенит пушки. Остановясь на миг, чтобы снять шляпу и утереть пот, Фумагаль идет дальше, в поисках тени держась поближе к белым, голубым, охристо-желтым фасадам. Пот — это особенно неприятно, потому что от него и вместе с ним по лбу, оставляя темные подтеки, струится и новая английская краска, купленная вчера в парфюмерной лавке Фраскито Санлукара. Чересчур тяжелый и плотный сюртук давит плечи, шелковая косынка, завязанная вокруг шеи на манер галстука, врезается в горло сильнее обычного. Дает себя знать солнце, взбирающееся вес выше, и безветрие — бриз в этой части города почти не чувствуется, и раннее лето, что, подступая совсем уже вплотную, обещает, что пощады не даст. В таком городе, как окруженный водой Кадис, где для защиты от сквозных ветров многие улицы проложены перпендикулярно друг другу, влажная жара способна довести до умопомрачения.

Мулат — там, где и должен быть, подошел к месту встречи одновременно с Фумагалем. Глядя, как он двигается, не скажешь «подошел» — так похожи его шаги на медленные, точно выверенные танцевальные па в ритме некой мелодии — монотонной, примитивной, слышной ему одному. Альпаргаты на босу ногу, непокрытая голова. Короткие, до щиколоток, штаны, раскрытая на груди рубаха под коротким выцветшим жилетом повязана алым кушаком. Так и одеваются обычно рыбаки и контрабандисты из этого квартала. Мулат, внук рабов, но сам свободный по рождению, владелец небольшого баркаса, который водит к берегам дружественным и враждебным, он в первую очередь — контрабандист, а потом уже все остальное. Толика африканской крови в жилах, заметная скорее в чертах лица, чем по цвету кожи, довольно светлой от природы, хоть и бронзовой от загара, придает такую томную ритмичность каждому движению его развинченно-гибкого тела. Он высокого роста, сильного и соразмерного сложения, с приплюснутым носом и толстыми губами, с нитями седины, посверкивающими в курчавых волосах и баках.

— Обезьянка, — говорит он. — Полвары ростом. Хороший экземпляр. Интересует?

— Живая?

— Пока живая.

Интересует, ответил чучельник меж тем, как они входят в двери питейного заведения, весьма характерного для Виньи: узкое полутемное помещение с двумя большими черными бочками в глубине, посыпанный опилками пол, стойка и два низких стола. Сильно пахнет вином и оливками в миске, стоящей на кадушке. Мулат спрашивает два стакана красного, и они с чучельником пьют, не присаживаясь, у короткой стойки — липкий прилавок, мраморная раковина с краном, литографированный портрет геррильеро по имени Эмпесинадо на стене. И громко, в полный голос, словно бы для того, чтобы и кабатчик все слышал, рассказывает, что обезьянку привезли четыре дня назад на американском корабле. Длиннохвостая, а уж до чего уродлива — просто страх божий. Матрос, который ее продал, уверял, что редкой породы. Макака из Ост-Индии. Только очень печальная: привыкла, надо думать, к кораблю и морю. Ест фрукты, пьет только воду, сидит в клетке и целый божий день занята, извините, сеньор, рукоблудием.

— Мне она нужна мертвой, — говорит чучельник. — Без хлопот чтобы.

— Можете не сомневаться, сеньор. Все устроим в лучшем виде.

Изъяснив перед кабатчиком причину свидания, оба допивают и выходят на улицу. Направляются к эспланаде, примыкающей к крепостной стене и к морю. Подальше от нескромных ушей. В мозолистой от весел, снастей и сетей ладони Мулат держит горсть оливок. Через каждые десять-двенадцать шагов он слегка запрокидывает голову и, громко щелкнув языком и губами, далеко выплевывает очередную косточку. А в перерывах между тем, как забросить в рот очередную оливку, напевает куплетец, который с марта с большим успехом гуляет по Кадису:

Тыщи три лежат под Серро,

Души взмыли в небеса,

А француз за них в отместку

Бомбой укокошил пса.

Тон, как и слова, издевательские. И покуда Мулат с рассеянным видом оглядывает бастион и море, будто думая о чем-то другом, Грегорио Фумагаль чувствует, как нарастает в нем раздражение.

— Меня бесит эта чушь, — говорит он.

Вскинув брови, Мулат смотрит на него в деланом изумлении, лишь отчасти скрывающем нагловатое веселье.

— Но вы же в этом не виноваты, — отвечает он очень спокойно.

— А кто там в чем виноват или не виноват, тоже тебя не касается…

— Что ж, тогда приступим к делу.

— Да уж, будь любезен. Пора бы уж. Дело слишком рискованное, чтобы время попусту терять.

Контрабандист демонстративно оглядывается по сторонам. Кругом никого. В пятидесяти шагах несколько арестантов чинят подмытую морем стену.

— Ваши друзья поручили мне…

— Это и твои друзья, — сухо отвечает Фумагаль.

— Ну, это как посмотреть, сеньор. Мне они платят, если речь об этом. Сальцем, так сказать, смазывают тросы. Но настоящие друзья у меня в другом месте.

— Нельзя ли покороче? Что тебе поручили?

Мулат поворачивается вполоборота, показывая на оставшуюся позади улицу и внутреннюю часть города:

— Хотят, чтоб, когда бьют с Кабесуэлы, летело подальше. По крайней мере, чтоб дотягивались до площади Сан-Франсиско.

— До сих пор дотянуться не могли.

Контрабандист равнодушно отвечает, что его это не касается. Теперь вот, значит, такое у них намерение. Потом излагает предварительный план: новые бомбардировки начнутся через неделю, и французам нужна точная схема тех мест, куда будут падать бомбы. Ежедневные сведения, расписанные по часам, с подробными указаниями дистанции, а также того, какие разорвались, а какие нет. Хотя большая часть ядер будет без порохового заряда. Для точного замера дальности Фумагалю в качестве ориентира надо будет использовать колокольню.

— Мне понадобятся голуби.

— Обратным рейсом я привез несколько штук. Бельгийские, годовалые. Корзины — там же, где всегда.

Теперь они идут вдоль равелина Капучинос. За стеной с орудийными бойницами виднеется море: береговой урез слегка изгибается от стены, тянущейся к Пуэрта-де-Тьерра, туда, где высится недостроенный купол нового собора; а еще дальше волнообразно подрагивает в знойном воздухе полоска белого песка на перешейке.

— Когда на ту сторону? — спрашивает Фумагаль.

— Пока не знаю. Если честно, то надо бы, как у нас говорят, шкотик потравить, слабину выбрать… Каждую неделю береговая стража задерживает тех, кто желает протыриться в Кадис без пропуска. В каждом переселенце видят лазутчика, и власти держат ухо востро. И даже сунуть кому надо теперь не получается — не берут…

Еще несколько шагов они проходят в молчании мимо работающих каторжников: обнаженные, лоснящиеся от пота торсы — в шрамах и татуировках, на головы наверчено какое-то тряпье. Примкнув штыки, их без особенного рвения стерегут несколько солдат из батальона «Галисийских волонтеров» в куцых мундирчиках и круглых шляпах.

— А несколько дней назад казнили гарротой еще одного шпиона, — вдруг говорит Мулат. — Некоего Писарро.

Чучельник кивает. Он слышал об этом, хоть и без подробностей.

— Ты знал его?

— Бог миловал, — раздается в ответ циничный смешок. — Знал бы — не гулял так спокойно.

— Он разговорился?

— Что за вопрос, сеньор? Все говорят.

— Я так полагаю, в случае чего и ты меня заложишь.

Следует краткое и красноречивое молчание. Фумагаль краем глаза видит, как толстые губы его спутника складываются в насмешливую улыбочку.

— А вы меня, сеньор?

Чучельник снимает шляпу, чтобы в очередной раз промокнуть пот на лбу. Проклятье, говорит он про себя, глядя на следы краски на кончиках пальцев.

— Меня взять трудно, — отвечает он. — Я веду жизнь тихую и незаметную. А вот ты на своем баркасе плаваешь туда-сюда. И значит, рискуешь сильней.

— Все на свете знают, что я промышляю контрабандой… В Кадисе, где, сами знаете, всяк — кто не креветка, тот рак, это в порядке вещей. За такое на гарроту не пошлют… И потом… от подозрения до того, как возьмут за это место, — расстояние изрядное. Поди докажи. При мне ведь никаких бумаг, никогда. Все здесь. — Он постукивает себя по лбу. — Да, — продолжает он, — вот еще что. Наши друзья с того берега просят сведений о плавучей батарее, которую вроде бы готовят, чтоб палить по батареям в Трокадеро. И еще хотели бы узнать, что за работы такие ведут англичане на редутах Санкти-Петри, Гальинерас-Альтас и Торрегорде.

— Ничего себе, — замечает Фумагаль. — Да меня вмиг сцапают.

— Смотрите, сеньор, вам видней. Мое дело — передать. Еще их до крайности интересует, не участились ли в Кадисе случаи гнилой горячки или малярии… Полагаю, неустанно молятся, чтобы вернулась желтая лихорадка да пошла косить как косой…

— Да нет, не похоже…

Снова звучит глумливый смешок Мулата:

— Надежда, как водится, умирает последней. Да тут еще лето, жара… Большое подспорье… Начнется эпидемия — корабли перестанут возить нам припасы. И всем будет очень кисло…

— Я в это не верю. Многие переболели во время прошлогодней вспышки — так что теперь им ничего уж не страшно… Нет, сомневаюсь, что решение придет с этой стороны.

Над широкой эспланадой с криком носятся чайки, привлеченные добычей рыбаков. Жители окрестных домов, вооружась длинными тростниковыми удилищами, забрасывают их в море через бойницы, чему не препятствуют, обходя стены, одурелые со скуки часовые. Рыба, за губу поддетая на крючок, трепещет в воздухе, бьется в предсмертных мучениях, кропя каплями воды все вокруг, зевает в деревянных бадейках или в плетенных из рогожи корзинках. Солдат с ружьем на плече подойдет, посмотрит, хорош ли клев и улов, разживется у рыбака табачком или огоньком. Вопреки войне Кадис по-прежнему свято исполняет заповедь «живи и жить давай другим».

— Еще наши друзья спрашивают, — говорит Мулат, — какие разговоры ходят, о чем люди думают… Есть ли недовольные и много ли… Я думаю, по-прежнему надеются на восстание, но, по-моему, зря. Голода-то нет. А на Исле, где все гораздо хуже — там ведь и обстрелы постоянные, и фронт рядом, — армия всех держит мертвой хваткой. С ней не забалуешь.

Грегорио Фумагаль ничего не отвечает. Иногда он спрашивает себя, да не на облаке ли живут эти самые друзья с другого берега бухты? С луны они, что ли, свалились? Ожидать народных возмущений в пользу императора французов — значит совсем не знать Кадис. Здешнее простонародье так и пышет патриотическим жаром, требует воевать до последней капли крови и горой стоит за либеральное крыло депутатов. Весь город, начиная с капитан-генерала и кончая последним бакалейщиком, боится черни и льстит ей безбожно. Когда поволокли терзать губернатора Солано, никто и не подумал вступиться. А несколько дней назад, когда депутат из фракции роялистов высказался против отчуждения родовых имений, принадлежащих аристократии, какие-то горлопаны и разнузданное бабье намеревались расправиться с ним, так что пришлось под усиленной охраной переправить его на один из кораблей Королевской Армады. Вход на пленарные заседания в Сан-Фелипе-Нери в верхней одежде запрещен еще и для того, чтобы публика не пронесла под полой плаща или шинели оружие.

— Не идет у меня из головы тот бедолага, — говорит Мулат. — Ну тот, кого казнили.

Слова его повисают в воздухе, и еще шагов двадцать собеседники проходят в угрюмом молчании. Контрабандист, балансируя на длинных ногах, идет своей танцующей походочкой по самому краешку стены. На почтительном расстоянии от нее осторожными мелкими шажками движется Грегорио Фумагаль. И кажется, будто он не механически переставляет ноги, но совершает какие-то глубоко осмысленные, вполне сознательные, тщательно продуманные действия.

— Не нравится мне… — продолжает Мулат. — Не нравится представлять себе, как вот накинут на шею веревку с мертвой петлей, сделают три витка — и язык на плечо… А вам?

— Чушь не надо молоть.

Возле бастиона «Дескальсос» им встречается веселая и шумная гурьба женщин с кувшинами воды. Одна — совсем молоденькая. Фумагаль с беспокойством дотрагивается до волос, чтобы проверить, линяет ли еще проклятая краска? Посмотрев на пальцы, убеждается — так и есть. От этого ему кажется, что он еще более неопрятен, неуклюж, нелеп.

— Я, наверно, скоро брошу это дело… — вдруг говорит Мулат. — Хватит ловить, а то самого поймают. Сказано же: «Повадился кувшин по воду ходить…» Вот пока голову не сломил, пора кончать.

Снова замолкает и, пройдя еще три-четыре шага, смотрит на чучельника:

— Неужто вы и впрямь так рискуете для собственного удовольствия? Даром?

Тот продолжает идти, не отвечая. Когда, в очередной раз сняв шляпу, он утирает пот платком, оказывается, что платок — грязный и хоть выжми. Ох и тяжкое лето обещает быть. Во всех смыслах.

— Не забудь про обезьяну.

— Что?

— Про макаку, говорю, не забудь, ост-индскую.

— А-а! Да… — Контрабандист несколько сбит с толку. — Обезьяна.

— Я пришлю забрать ее ближе к вечеру. Мертвую. Как, кстати, собираешься это делать?

Мулат пожимает плечами.

— Да не знаю… Отравы дам. Или задушу.

— Второе предпочтительней, — холодно говорит чучельник. — Есть вещества, которые пагубно влияют на сохранность тканей. В любом случае, смотри, чтобы шкура не пострадала.

— Ясно, — отвечает Мулат, глядя, как Фумагаль стирает со лба каплю темного пота.

Вечер пятницы. Натянутый на уровне верхнего этажа парусиновый полог защищает от солнца патио, где в прохладе и уюте под геранями и папоротниками в больших кадках и в горшках расставлены у мраморной закраины колодца кресла-качалки и плетеные стулья. Лолита Пальма, пригубив мараскина, ставит рюмку на маленький столик под кружевной скатертью, рядом с серебряной посудой и несколькими бутылками, наклоняется к матери, чтобы поправить подушки, которыми та обложена. Высохшая, вся в черном, в кружевной сетке на волосах, с четками на укрытых шалью коленях, Мануэла Угарте, вдова Томаса Пальмы, сидит во главе стола, как всегда, когда в настроении подняться с постели и присутствовать на ежедневной семейной вечеринке. В доме на улице Балуарте настал час визитов. Здесь Кари Пальма, сестра Лолиты, с мужем, Адольфо Соле. Здесь же и Ампаро Пиментель, вдовая соседка, за долгие годы перешедшая уже в статус родни. И Курра Вильчес с кузеном Тоньо, который неизменно в этот час — да и в любой другой тоже — появляется в этом доме.

— Сейчас такую новость вам расскажу, — говорит он, — не поверите, что такое бывает.

— У нас в Кадисе все бывает, — отвечает Курра.

Со своим обычным балагурством кузен Тоньо принимается за рассказ. Последний воинский призыв, который должен был пополнить ряды несколькими сотнями жителей из запаса первой очереди — холостых, женатых или вдовых, но не имеющих детей, провалился: из каждых десяти пришло только пятеро. Все прочие попрятались, либо загодя озаботились получением белого билета или еще какой-нибудь льготы, дающей право на отсрочку, либо записались в местное ополчение — но так или иначе от действительной службы ускользнули. Последнее сражение под Ла-Абуэрой в Эстремадуре, выигранное у французов ценой страшных потерь — полторы тысячи испанцев, три с половиной тысячи англичан убито и ранено, — никак не вдохновляет потенциальных рекрутов. Так что кортесам пришлось измыслить следующий хитроумный трюк постановить, что призыву подлежат и резервисты второй и третьей очереди, в расчете на то, что сии последние донесут властям на уклонистов из других разрядов.

— А тебе обидно, что не берут служить? — обмахиваясь веером, насмешничает Кари.

— Вовсе нет. Я бесконечно далек от желания оспаривать чьи-то бранные лавры. От службы освобожден, поскольку я — единственный сын у вдовой матери, да к тому же уплативший пятнадцать тысяч реалов.

— Ну это-то ладно… Но как быть с тем, что тетушка Кармела опочила восемь лет назад?

— Опочить опочила, но ведь пребывая в своем вдовьем статусе. — Тоньо, держа в одной руке бутылку мансанильи, а в другой — бокал, рассматривает на свет его быстро убывшее содержимое. — Вот когда пойдем отбивать у врага и возвращать нашей отчизне Херес и Санлукар — тогда зовите с дорогой душой отправлюсь воевать.

— Не сомневаюсь, там бы ты дрался как лев, — замечает Лолита.

— И правильно, что не сомневаешься. Штыком и прикладом… или чем придется отвоевывал бы пядь за пядью, погребок за погребком. А знаете ли вы занятную историйку о том, как Пепе[27] во время своего посещения одного такого заведения упал в бочку? Французы всполошились, стали кричать: «Скорей! Скорей! Спасайте короля! Бросьте ему веревку!» А он высунул голову и говорит: «Веревку не надо. Дайте хамону и сыру!»

Лолита смеется вместе со всеми. Разве что ее зять Альфонсо как будто отбывает повинность. Серьезна и сдержанна и донья Мануэла. Лишь отчужденно-снисходительная усмешка чуть трогает ее бескровные губы, и за этой гримаской проступают пять капель опиумной настойки на стакан апельсиновой воды, которые трижды в день облегчают страдания, приносимые раковой опухолью. Мануэле Угарте шестьдесят два года, и она не знает, что от болезни, медленно подтачивающей ее, спасения нет и лекарства не придумано. Знает об этом одна лишь старшая дочь, наложившая обет молчания на доктора, который поставил диагноз. Иначе нельзя. Недуг развивается медленно, конец еще не скоро; мать пока не испытывает сильных болей и жалобы ее еще можно сносить. Болезненно мнительная от природы, она перестала выходить на улицу задолго до того, как ее постигло несчастье, о котором она не подозревает; целый день лежит в постели в своей комнате и лишь под вечер, опираясь на руку Лолиты, спускается: летом в патио, зимой в гостиную — и принимает визитеров. Узкая река ее бытия заключена в берега: капризы, всеми исполняемые беспрекословно, настойка опия и неведение о том, что с нею такое на самом деле. Действие болезни так легко объясняется преклонным возрастом, усталостью, отупляющим однообразием бесцельной жизни. Мануэла Угарте уже довольно давно перестала быть женой, да и долг матери исполняла не слишком усердно, переложив все заботы о детях на плечи кормилиц, нянек, гувернанток. Лолита не помнит, чтобы мать вот так, вдруг, приласкала ее или поцеловала. Эти погасшие глаза загораются прежним блеском лишь при воспоминании о старшем сыне, о первенце и наследнике. Красавец и весельчак неутомимый путешественник, учившийся всюду, где у компании Пальма имелись партнеры: в Буэнос-Айресе и Гаване, Ливерпуле и Бордо, — Франсиско де Паула должен был возглавить семейное дело, расширить и укрепить его выгодной женитьбой на дочери видного местного негоцианта Карлоса Пауэра. Вторжение французов заставило отложить бракосочетание. Франсиско, сразу же поступивший в батальон Кадисских стрелков, 16 июля 1808 года погиб в окрестностях Андухара в битве при Байлене.

— А вспомните, что творилось, когда потребовалось укрепить Кортадуру! — говорит Курра Вильчес. — Весь Кадис месил глину, тесал камни… Все работали плечом к плечу, все были заодно… Настоящая фиеста была — с музыкой и угощением… Да, все тогда были вместе — аристократ, купец, клирик и простолюдин. Впрочем, уже очень скоро одни стали платить другим, чтобы те их заменили. Ну а под конец и вовсе выходило на работы полтора человечка.

— Решетки жалко, — вскользь замечает Кари Пальма.

Донья Мануэла — губы поджаты, на лице уксусно-кислое выражение — сухо кивает. Кортадурские решетки — больная тема в этом доме. В десятом году, когда французы стояли у ворот, Регентство не только наложило на город контрибуцию в миллион песо на нужды обороны, но еще и постановило снести все виллы и загородные дома со стороны перешейка, в том числе и собственность семейства Пальма, и без того уже лишившегося дачи в занятой неприятелем Чиклане, но и потребовало, чтобы граждане Кадиса в связи с острой нуждой в железе отдали свои решетки с дверей и окон. Семейство отозвалось и отправило узорчатую кованую калитку, запиравшую вход в патио, но доброхотный дар оказался совершенно бесполезным — линия фронта стабилизировалась под Исла-де-Леоном, укреплять Кортадуру не понадобилось, а решетки так и пропали. Дух семейства Пальма — коммерсантов до мозга костей — смущают не жертвы, которые приходится приносить ради победы, — да и что уж говорить о жертвах после смерти главы семьи и гибели его наследника! — но потери бессмысленные, зряшные, равно как и чрезмерные притязания властей и их головотяпство. Тем более что этот город жив благодаря им, кадисским негоциантам, — и неважно, есть война или нет войны.

— Выжимают нас как лимоны, — мрачно, по своему обыкновению, замечает Альфонсо.

Напряженно выпрямившись, он сидит на самом краешке плетеного кресла в некотором отдалении от других. Для него визиты на улицу Балуарте — повинность. «Так принято» — и, значит, он постарается, чтобы так и было. Для негоцианта его уровня навещать по пятницам тещу и свояченицу — дело столь же рутинное, как отправлять корреспонденцию. Это неписаный закон, правило кадисского общежития. В этом городе родственные связи обязывают и вести себя соответственно. Ну и кроме того, когда речь идет о компании «Пальма и сыновья», соблюдать формальности — это и способ обеспечить себе финансовый кредит. Мало ли что может быть, мало ли какие возникнут сложности: война и коммерция в смысле неприятных и несвоевременных сюрпризов друг друга стоят, — но весь город знает, что свояченица уж не откажется протянуть ему руку помощи, не даст пойти ко дну. Разумеется, не ради него. Ради сестры. Но эти подробности никого не касаются.

Он продолжает разговор о деньгах. Прихлебывая чай — Альфонсо нравится ненавязчиво напоминать о временах учения в Лондоне, — он выражает опасение, что если и дальше так пойдет, кортесы потребуют у кадисского делового сообщества новую мзду. Это тем более прискорбно, что на таможне по-прежнему зависли мертвым грузом больше пятидесяти тысяч песо, принадлежащих лицам, которые находятся в оккупированных провинциях. А ведь эта сумма могла бы прямо пойти в казну.

— Это был бы грабеж, — возражает Лолита.

— Называй как хочешь. Но лучше драть с них, нежели с нас.

Каридад Пальма, то открывая, то закрывая веер, согласно кивает на каждое слово. Она, видимо, довольна твердостью мужа и ободряет его взглядом, безмолвно призывая не отступать. Лолита — и уже с давних пор — не питает иллюзий на счет младшей сестры. Очень похожие внешне — Кари, светлоглазая, с изящным миниатюрным носиком, кажется миловидней, — они с самого детства сильно отличались характерами. Легковесная, переменчивая, явно удавшаяся не в отца, а в донью Мануэлу Кари сейчас добилась исполнения всех своих желаний: сделала хорошую партию, счастлива в браке, покуда не принесшем детей, и обрела подобающее ей положение в обществе. Она до сих пор то ли на самом деле обожает мужа, то ли уверила себя, что без ума от него, — но смотрит на мир его глазами и говорит его словами. Лолита привыкла к этому и сейчас наблюдает за знакомыми приметами со сдержанным раздражением, относящимся, правда, не к настоящему — семейная жизнь сестры ей глубоко безразлична, — а к прошлому. Детство, юность, одиночество, меланхолия, россыпь дождевых капель на стекле. Черствая скука часов, проведенных над учебниками счетоводства, английского языка и математики, бухгалтерского учета, когда корпела над коммерческими справочниками, когда склонялась над книгами о путешествиях и о нравах иных стран и народов. А легкая, как пух, Кари меж тем, с неизменной беспечностью скользя по поверхности, поправляла перед зеркалом локоны, играла с куклами в дочки-матери. Потом, со временем, когда не стало брата, на плечи Лолиты легло почти невыносимое бремя ответственности за дом и семейное дело, за сухую и неласковую мать. Умеряемая приличиями, глубоко запрятанная, но оттого не менее жгучая досада на зятя Альфонсо с его еженедельными визитами и на Кари, девочку-красоточку, вечно порхающую птичку-щебетунью, царицу бала. А отчего бы ей так очаровательно не морщить носик, жалуясь на жизнь, если Лолита, от столького в жизни отказавшись, твердо взяла штурвал компании Пальма, держит ее на плаву, работает день и ночь и заслужила уважение всего Кадиса? И так и не позволила Альфонсо обмакнуть мякиш в свою подливку.

Брякает колокольчик у калитки, и дворецкий Росас пересекает патио, а потом возвращается и докладывает о новых гостях. Еще через минуту появляется капитан Вируэс в мундире, в шляпе с галунами, с саблей под мышкой, а с ним — креол Хорхе Фернандес Кучильеро, депутат, представляющий в кортесах город Буэнос-Айрес. Ему двадцать семь лет, он белокур, элегантен, что называется, породист, ловко носит пепельно-серый фрак и панталоны, заправленные в высокие сапоги, на американский манер повязывает галстук. На щеке у него шрам. Этот изысканный и любезный молодой человек в доме Пальма принят как свой, потому что происходит из семьи астурийских негоциантов, связанных с ними давними дружескими отношениями, ныне прерванными из-за смуты в Рио-де-ла-Плата. Положение Фернандеса Кучильеро, как и других депутатов от мятежных американских провинций, весьма сложное, вполне под стать тому, какое переживает в эти смутные времена сама испанская монархия. Можно себе представить, сколь нелегкое это дело — представлять колонию, поднявшую против метрополии вооруженное восстание в ее же законодательном собрании.

— Хорошо бы еще мансанильи, — говорит кузен Тоньо.

Росас откупоривает свежую бутылку, охлаждавшуюся в колодце; вновь прибывшие усаживаются, и разговор идет о том, что экономка Кучильеро требует с него несусветные сорок реалов в день — депутату пришлось уже обратиться в кортесы за вспомоществованием.

— Где это видано! — негодует он.

Разговор переходит на успехи правительственных войск, действующих в Рио-де-ла-Плата, и на предложение англичан посредничать в конфликте с заморскими провинциями, которые явно намерены отложиться. Кучильеро рассказывает, что в кортесах в эти дни дебатируется идея предоставить Англии в обмен на ее дипломатические усилия право восемь месяцев свободно торговать с американскими портами. И он, как и прочие депутаты оттуда, всецело одобряет эту меру.

— Какая нелепость! — резко возражает Альфонсо. — Стоит объявить порто-франко, британцы не уйдут оттуда никогда. Дураков-то нет!

— Тем не менее это дело решенное, — флегматично отвечает креол. — Ходят слухи, что они, если их предложение не пройдет, выведут свои войска из Португалии, очистят Бадахос и похерят планы нового сражения с корпусом маршала Сульта.

— Да это же шантаж! Шантаж чистой воды!

— Так и есть, сударь мой, так и есть. Но Лондон называет это «дипломатия».

— Но в таком случае Кадис просто обязан сделать все, чтобы к нему прислушались. Этот шаг положит конец нашей торговле с Америкой. Это грозит нам полным крахом.

Лолита играет своим расписным — цветы апельсина по черному фону — китайским веером, который лежит у нее на коленях. Противно хоть в чем бы то ни было соглашаться с зятем. Однако он прав. И ей не составит труда вслух заявить об этом.

— Рано или поздно это все равно должно было случиться. Будут англичане посредничать или не будут, взбунтовавшаяся Америка для них — слишком лакомый кусок. Такой огромный рынок сбыта… И он так скверно управляется нами… Так далек. Так сильно страдает от пошлин, податей, ограничений, запретов и чиновничьего произвола. Неудивительно, что англичане будут действовать по всегдашнему своему обыкновению: под видом посредников раздувать пожар, как они уже это делают в Буэнос-Айресе. Они на это большие мастера.

— Ты не должна так говорить о наших союзниках, Лолита.

Мать молчит, с отсутствующим видом склонив голову. Может быть, она прислушивается к разговору, а может быть, пары опиума унесли ее в какую-то дальнюю даль. А эта реплика прозвучала из уст Ампаро Пиментель. С рюмочкой в руке — ее пристрастие к анисовой может соперничать со слабостью кузена Тоньо к мансанилье — соседка всем видом своим показывает, что возмущена. Вопрос — чем именно: может быть, нелицеприятным отзывом об англичанах, а может быть, тем, что барышня вообще высказывается о политике и коммерции, да еще так уверенно и веско. Настоятель церкви Святого Франциска, где она прихожанкой, на воскресных проповедях уже не раз мягко пенял на известного рода вольности, которые с недавних пор стали позволять себе дамы и девицы из высшего кадисского общества. Лолите до этого нет решительно никакого дела, а вот соседке Пиментель — есть, поскольку надо признать, хоть она и вполне свой человек в доме Пальма, но всегда отличалась редкостной узостью взглядов и скудоумием. Точно знает, что должно быть так, как повелось от века. Конечно, ее идеал — Кари Пальма: и замужем, и благоразумна, и ничего-то на свете ее не волнует, кроме как бы прихорошиться на радость супругу и во укрепление семейного счастья. Не то что она, Лолита, — не разбери-пойми кто, с пальцами в чернилах и с какими-то чудищами в горшках и кадках вместо Господом заповеданных цветочков.

— Союзников? — Лолита смотрит на нее с ласковой укоризной. — Вы разве не видели, какая кислая физиономия у посла Уэлсли?

— И у его братца Веллингтона! — весело подхватывает Курра Вильчес.

— Сами себе они союзники, — продолжает Лолита. — Они и на Полуостров-то пришли, чтобы истощить Наполеона. Испанцы как таковые их нимало не интересуют… А наши кортесы представляются оравой оголтелых республиканцев. Пустить их посредничать с Америкой — то же, что лисицу в курятник.

— Иисус, Мария и святой Иосиф! — крестится пожилая дама.

Задумчивые взгляды, которые капитан Лоренсо Вируэс время от времени устремляет на Лолиту, стараясь, чтобы их никто не заметил, не укрываются от ее внимания. Молодой офицер на улице Балуарте не впервые. Он никогда не приходит один и, как полагается, ведет себя безупречно. Бывал здесь после памятного приема у британского посла трижды: два раза вместе с Кучильеро, один раз — с кузеном Тоньо, когда случайно повстречал его на площади Сан-Франсиско.

— Значит, американские дела сильно огорчают вас? — спрашивает он.

В этом вопросе, обращенном к Лолите, чувствуется искренний интерес, а не светская учтивость. Сильно, отвечает она. Сильней, чем хотелось бы. После того как король Фердинанд оказался в плену, положение осложнилось еще больше: Венесуэла и два вице-королевства — Рио-де-ла-Плата и Новая Гранада — объяты самым настоящим восстанием. Прекращение торговли, сокращение денежных потоков привела к нехватке наличности в Кадисе. Война с Францией, исчезновение внутреннего испанского рынка, контрабанда подрывают традиционную коммерцию. Некоторые компании — и ее в том числе — пытаются выжить за счет финансовых спекуляций и торговли недвижимостью, прибегнув к старинному средству, помогающему в кризисные времена: посредников больше, чем собственников.

— Но все это, знаете ли, временная мера, — заключает она. — Припарка. К прежнему процветанию город не вернется уже никогда.

Альфонс кивает — неохотно, через силу. Поглядев на его недовольное лицо, всякий скажет, что свояченица перехватила у него аргументы. Да и деньги тоже.

— Положение складывается нетерпимое. А потому ни англичанам, ни кому другому нельзя давать даже самой ничтожной потачки.

— Напротив, — возражает Фернандес Кучильеро. — Пока еще не поздно, надо непременно взаимодействовать с ними.

— Хорхе прав, — отвечает Лолита. — Негоциант может примириться с убытками, лишь когда видит возможность покрыть их новыми операциями. Если Америка провозгласит независимость и ее порты полностью попадут в руки англичан и янки, нам не останется и этого утешения и надеяться будет не на что. Потери будут невозместимыми.

— Вот потому и нельзя уступать ни пяди! — говорит Альфонсо. — Поглядите на Чили — она верна короне. И Мексика — тоже, несмотря на мятеж что поднял там этот полоумный святоша…[28] К моему стыду, он еще и испанец… И в Монтевидео генерал Олио действует жестко. Железной рукой.

Последние слова мужа Кари Пальма встречает одобрительным постукиваньем веера. Лолита с беспокойством качает головой:

— Это меня и заботит. В Америке железной рукой ничего не добьешься, — и собственную руку ласково кладет на обшлаг Фернандеса Кучильеро. — Лучший тому пример — наш друг. Он не скрывает, что стоит за самые радикальные реформы в своей стране, однако же остается депутатом кортесов. Ибо знает, что это — способ противостоять произволу и деспотизму, отравляющим все вокруг.

— Чистая правда, — соглашается креол. — Историческая возможность, упустить которую было бы непростительной ошибкой. И это говорю вам я — человек, сражавшийся в Буэнос-Айресе вместе с генералом Линьерсом и под испанскими знаменами.

Лолита знает, о чем идет речь, и потому может оценить скромность упоминания: в 1806-м и 1807-м, когда англичане вторглись в Рио-де-ла-Плата, он, как и многие его юные соотечественники, дрался против них в долгой и трудной кампании, которая обошлась врагу в три с лишним тысячи убитых и раненых и завершилась его капитуляцией. В память об этом остался у Фернандеса шрам — след от пули, чиркнувшей по правой щеке, когда в аргентинской столице на улице Пас обороняли дом О’Тормана.

— Когда все это кончится, надо будет заняться созиданием нового мира, — говорит Лолита. — Более справедливого, что ли… Не знаю. Но — другого. Потеряем мы заморские территории или нет, спасется Кадис или падет во прах, с англичанами или без них, но такие люди, как Хорхе, сделают нашу связь с Америкой неразрывной.

— И еще — торговля, — веско и хмуро роняет Альфонсо.

Лолита отвечает с насмешливой печалью:

— Ну разумеется. И торговля.

Ловя на себе долгие взгляды капитана, она не может не почувствовать, что ей это льстит. Лоренсо Вируэс статен и красив, синий мундир с лиловым воротом выделяет его в любом обществе. Где-то в самой глубине души Лолита невольно ощущает смутную благодарность за этот льстящий ее женскому самолюбию взгляд, но дальше ее не пустит и никак не проявит. Разумеется, так на нее смотрят не впервые. Когда-то в юности она была довольно хороша собой да и сейчас еще может считаться привлекательной: кожа не утратила белизны и свежести, темные глаза по-прежнему лучатся блеском, женственные очертания стройной фигуры все так же приятны глазу. Изящные маленькие ступни и кисти свидетельствуют о хорошей породе. Хотя со дня смерти отца она неизменно носит темные тона — тем паче, что это вполне подходит к ее образу деловой женщины, — однако одевается с безупречным вкусом дамы из общества и следует моде. Лолита Пальма все еще пребывает в той категории, которая в Кадисе называется «барышня с большими возможностями», но зеркало доказывает, что возможности эти убывают день ото дня. Впрочем, она понимает, что для охотников за чужими состояниями она по-прежнему представляется весьма завидной партией. Как любит повторять кузен Тоньо, был бы мед, а мухи найдутся. И в этом смысле она иллюзий не строит. И не принадлежит к тем, кто обмирает при виде выхоленных рук и стройного стана, обрисованного элегантным фраком по последней моде или блестящим мундиром. Отцовское воспитание научило ее жить, отчетливо сознавая: что есть — то и есть, а потому она всегда умеет принимать знаки мужского внимания вежливо, но несколько рассеянно. И научилась скрывать под этим наигранным безразличием недоверчивость. Так опытный дуэлянт, спокойно и без малейшей неловкости, не подставляет грудь под выстрел, а повертывается к противнику боком.

— Слышал, будто ты потеряла судно, — говорит Альфонсо.

Лолита с беспокойством поднимает на него глаза. Как некстати и до чего ж не вовремя. Раздосадованный тем, что разговор принял иное направление, пытается взять реванш с какой-то едва ли не ребяческой злостью. Нескладно, неловко, неуклюже… Каждый день Лолита с благодарностью вспоминает отца — царствие ему небесное! — который так и не согласился взять его в компаньоны.

— Потеряла. Со всем грузом.

Распространяться желания нет. История неприятная. Четыре дня назад «Тлакскала», шхуна, шедшая из Веракруса с предназначенным для торгового дома Пальма грузом — 1200 медных отливок, 300 ящиков обуви и 550 мешков сахару, — на шестьдесят первые сутки пути была захвачена французами. Скорей всего — корсарской фелюгой, которая действует обыкновенно у мыса Рота и, подкараулив добычу, выскакивает из маленькой бухты: рыбаки видели, как капер расправился со шхуной в двух милях западнее мыса Кандор.

— Скверно, конечно, что после мира с Англией страховые премии сильно урезаны, — с затаенным злорадством говорит зять. — Но ничего: твой собственный корсар быстро возместит тебе убытки.

Лолита замечает, как при слове «корсар» по лицу Лоренсо Вируэса пробегает тень. После давешнего разговора на приеме у британского посла Пепе Лобо больше не упоминался, однако она знает, что капитан осведомлен о его подвигах. Кадисские газеты несколько раз писали о корсаре, снаряженном на паях фирмами Пальма и Санчес Гинеа. В числе первых его трофеев были бригантина, везшая 3000 фанег пшеницы, и пуэрто-риканская шхуна с какао, сахаром и кошенилью в трюмах — этого одного было достаточно, чтобы покрыть первоначальные вложения. А последнее по времени сообщение появилось в кадисской газете «Вихиа» ровно неделю назад: «Каперский корабль „Кулебра“ привел в порт французское судно, шедшее из Барбате в Чипиону с грузом водки, зерна, кож, а также с корреспонденцией…» Газета не уведомила подписчиков, что француз нес на борту шесть орудий и при захвате оказал упорнейшее сопротивление: по прибытии в Кадис на берег на носилках спустили двоих тяжко искалеченных из экипажа Пепе Лобо, а накануне еще двоих убитых погребли в море.

Черный корпус «Кулебры» содрогается от сильных ударов волны в борт, мачта с огромным треугольником паруса ходит ходуном. Пепе Лобо, стоя на корме, рядом с двумя рулевыми, которые вертят обтянутый кожей обод железного рулевого колеса, держит корабль на курсе — ветер с носа полощет провисший кливер, колышет бизань над самой головой капитана. Доносится запах пальников, дымящихся на штирборте: четыре 6-фунтовых орудия наведены по команде боцмана Брасеро на неподвижную тартану — она дрейфует очень близко, на расстоянии пистолетного выстрела; оба ее косых паруса обвисли. Пепе Лобо знает, что в такие минуты пушки, глядящие на добычу в упор, убедительны, как ничто другое. Другое дело, что стрелять нельзя: заденешь своих — оглушительно вопящую абордажную команду, вооруженную топорами, пистолетами, короткими кривыми саблями, которая во главе с Мараньей оттесняет к корме матросов тартаны. Их десятка полтора, и они в растерянности нестройно пятятся под натиском тех, кто сию минуту прыгнул к ним на палубу. На левом борту, под переплетением снастей грот-мачты, покореженная обшивка и разбитый планшир указывают то место, куда после погони и абордажного маневра — тартана пыталась уйти, делая вид, что не замечает сигналов, — с разгону пришвартовалась «Кулебра» на то время, чтобы двадцать ее вооруженных матросов успели перескочить с корабля на корабль.

Маранья все сделал чисто. Как мало кто. В подобных делах противника надо ошеломить, сбить с толку — и эту задачу он выполнил со всегдашней своей холодной отчетливостью. Опершись обеими руками о планшир, успевая следить за тем, в каком положении собственные паруса и шкоты по отношению к ветру, Пепе Лобо наблюдает за действиями помощника. Вот он: весь в черном, бледный, с непокрытой головой, в правой руке — сабля, в левой — один пистолет, а за поясом — другой. Впрочем, едва лишь он и его люди спрыгнули на палубу тартаны, стало ясно, что ни стрелять, ни резать никого не придется: экипаж так ошеломлен внезапностью и яростью нападения, громовым ором и устрашающим видом корсаров, что не сопротивляется. В смятение приводят и повадки их предводителя, с такой властной небрежностью указывающего кончиком сабли поочередно на каждого: бросай, мол, оружие. Матросы сгрудились у брошенного штурвала, который сам собой покачивается из стороны в сторону от крупной зыби. На высокой оконечности кормы вьется на флагштоке полотнище с двумя красными и тремя желтыми полосками: под этим флагом плавают торговые суда и короля Жозефа, и не признающих его патриотов. Кто-то — по всему судя, шкипер тартаны — размахивает руками, призывая своих людей то ли сдаться, то ли, напротив, не робеть. С «Кулебры» видно: вот еще один дочерна загорелый моряк, то ли с тесаком, то ли с мачете в руке, пробует заступить путь Маранье, однако тот с большим хладнокровием отталкивает его в сторону и, пройдя меж расступившихся матросов, бесстрастно, с неизменившимся лицом, приставляет шкиперу пистолет к груди, а саблей перерубает фал. Кормовой флаг падает в море.

Вот ведь сукин сын, бормочет сквозь зубы Пепе Лобо, ни в грош жизнь свою не ставит… Маркизик, одно слово. Улыбка еще играет у него на губах, когда он поворачивается к боцману Брасеро.

— Отбой тревоги. Орудия найтовить! Шлюпку на воду.

Вслед за свистом боцманской дудки по всей длине 65-футовой палубы раскатывается его громогласная команда. А на тартане, покуда абордажная партия разоружает экипаж и загоняет его в трюм, Маранья, подойдя к борту, поднимает над головой сложенные крест-накрест руки — условный сигнал: корабль захвачен, все в порядке. Потом скрывается. Пепе Лобо достает из кармана часы — 9.48 пополуночи — и приказывает вахтенному занести время захвата в судовой журнал. Смотрит с левого борта на пятно, смутно темнеющее в сероватой дымке, которая окутывает и прячет от взгляда береговой урез: они находятся восточней Асейтерской отмели, милях в двух к югу от мыса Трафальгар. Окончена охота, начатая при первом свете зари, когда с «Кулебры» заметили корабль, идущий курсом на север и готовый уже вот-вот пересечь Пролив. Хотя тендер шел без флага, а может быть, как раз поэтому, на тартане встревожились, прибавили парусов, пользуясь благоприятным левантинцем, и попытались удрать в гавань Барбате. Однако «Кулебра» была быстроходней — тем паче, что тоже поставила все паруса, включая фор-марсель и топсель, и через полтора часа погони настигла добычу. У корсара на гафеле взвился французский флаг, обозначила себя и тартана, однако скорости не замедлила, памятуя, вероятно, что хоть, согласно Иисусу Христу, все люди и братья, но все же скорей — двоюродные, а уж в море — особенно. И тогда капитан Пепе Лобо приказал французский флаг спустить, а испанский — поднять, завершив церемонию знакомства орудийным залпом. С разгона притерлись к тартане борт о борт, запустили на палубу Маранью с командой. И делу конец. Пока, по крайней мере.

— Боцман!

Брасеро предстает. Смуглый, здоровенный, голова и усы седые. Босой, как почти все на борту. Лицо в морщинах, больше похожих на шрамы от ножа, сияет — доволен трофеем. Да и вся команда на седьмом небе: пока спускают шлюпку с теми, кто будет управляться с парусами на пленной тартане и поведет ее в Кадис, обсуждают, что там может лежать у нее в трюмах и сколько выйдет на брата, когда на берегу удастся продать груз.

— Двоих с подзорной трубой — в бочку на марс. Наблюдать море, докладывать о каждом парусе. Особенно — с наветренной стороны. Не хватало еще по собственному ротозейству нарваться на сторожевик из Барбате…

— Есть.

Пепе Лобо — моряк предусмотрительный и неожиданностей не любит. У французов имеется 12-пушечный и довольно шустрый — так что взапуски с ним не побегаешь — бриг береговой охраны, который постоянно меняет место якорной стоянки: то он в маленькой бухте Санлукара, а то уже в устье реки Барбате. Счастье вообще переменчиво, а уж в военно-морской игре, известной под названием «кошки-мышки», — особенно, и охотник иной раз глазом моргнуть не успевает, как становится дичью. Все зависит от удачи, ну и от зоркого глаза, от тонкого чутья: в этом деле, где сомнения весьма пользительны, ибо никогда ни в чем нельзя быть уверенным полностью — ни в погоде, ни в направлении и силе ветра, ни в состоянии моря, ни в парусах, ни в том, как поведет себя противник, а равно и собственный твой экипаж, — они суть наипервейшие достоинства, позволяющие сберечь и шкуру, и свободу. Не далее чем неделю назад маленькую шхуну, уже загнанную в бухту и даже спустившую флаг, пришлось отпустить с миром — и со скрежетом зубовным — лишь потому, что впередсмотрящие углядели, как летит с востока французский бриг. Мало того — пришлось самим со всех ног убираться в Пролив, под крылышко к береговым батареям Тарифы.

Шлюпка с призовой командой — писарем, баталером и матросами, которые должны будут управляться с парусами, — уже отвалила от борта «Кулебры» и, качаясь на крупной зыби, выгребает к захваченной тартане. Та по-прежнему на расстоянии пистолетного выстрела, в пределах слышимости. Рикардо Маранья вновь появился на палубе с жестяным рупором в руках и криком извещает Пепе Лобо, как называется судно, куда следует и что везет. «Тереса дель Пало», две 4-фунтовые пушки, порт приписки Малага, шла из Танжера к устью Барбате с грузом кож, масла, оливок, изюма и миндаля. Пепе Лобо слушает и кивает одобрительно. Захват судна с таким содержимым трюмов, а главное — с таким пунктом назначения, морской трибунал признает совершенно законным. Капитан, взглянув на вымпел, указывающий направление ветра, тотчас вслед за тем оценивает состояние моря — смотрит на высокие облака, бегущие по серому небу. Левантинец задул с вечера и держится ровно и сильно, так что нетрудно будет отконвоировать тартану в Кадис. Они уже три недели бороздят море между Гибралтаром и мысом Санта-Мария. И потому несколько дней в порту всем пойдут на пользу, тем более что неуклонно падающий барометр настоятельно приглашает сделать это. Может быть, за это время уже решился вопрос с предыдущим захватом, и согласно «Положению о корсарских и каперских судах» и договору с судовладельцами команда «Кулебры» сможет получить причитающуюся ей треть прибыли, из каковой трети капитану выплачивают семь частей, старшему помощнику — пять, боцману и баталеру — по три, матросам — по две, а юнгам — по одной, не считая те восемь частей, которые откладываются на лечение тяжелораненых, погребение убитых, вспомоществование тем, кого они оставили вдовами и сиротами.

— Орудия принайтовлены, дульные заглушки поставлены. Горизонт чист.

— Добро. Как только вернется абордажная команда сеньора Мараньи, подтянем шкоты.

— Курс?

— Кадис.

По лицу Брасеро расплывается широкая улыбка, будто в зеркале отразившаяся и на лице первого рулевого — малого дюжего и рыжего, а потому носящего кличку Шотландец, хотя он из Сан-Роке родом и фамилия его — Мачука. И покуда боцман движется на ют, проверяя по дороге, погашены ли пальники, готовы ли для маневра шкоты и фалы, убраны ли картузы с порохом в погреб, ссыпаны ли картечные пули в зарядные ящики, под парусину, его улыбка заражает весь экипаж. Ну что же, должен признать Пепе Лобо, удалось набрать не самых худших, хоть выбор был и небогат: армия и Королевская Армада постарались выгрести и призвать всех, кто может держать ружье или тянуть шкоты. Времена к чрезмерной разборчивости не располагают. Из сорока девяти человек на борту, считая двух юнг, из которых одному двенадцать, а другому — четырнадцать лет, треть составляют люди, привычные к морю: рыбаки и матросы, привлеченные возможностью получать помимо премии за добычу твердое ежемесячное жалованье в 130 реалов (капитану положено 500, старшему помощнику — 350). Прочие — это, конечно, припортовое отребье, каторжане, отсидевшие срок за ненасильственные преступления, а призыва сумевшие избежать, потому что сунули кому надо, и несколько иностранцев — два ирландца, два марокканца, три неаполитанца, англичанин-комендор и мальтийский еврей, в последний момент навербованные в Кадисе, Альхесирасе, на Гибралтаре и внесенные в судовую роль, только чтоб дыры заткнуть. За четыре месяца «Кулебра» записала на свой счет уже семь судов, и независимо от того, что скажет по поводу «призов» морской трибунал, команда считает сезон охоты исключительно удачным. Все на борту довольны, благо кровь пролилась только при двух захватах, а помимо всего прочего, за те же, как говорится, деньги можно жариться на солнце и палить из пушек.

Пепе Лобо, сняв шляпу задирает голову к самой верхушке мачты, о которую, скрипя бакштагом, все сильнее бьется обвисшая бизань — ветер свежеет.

— Ну, что там у Барбате?

Чисто, отвечают с марса. От тартаны уже идет назад шлюпка с людьми Мараньи и баталером, прижимающим к груди судовой журнал. Лобо, выудив из кармана огниво и став с подветренной стороны, раскуривает сигару. Корабль — это дерево, смола, порох и прочее, что воспламеняется легко и горит жарко, а потому курить на борту где и когда угодно и не спрашивая разрешения позволено лишь капитану и старшему помощнику, хоть оба и стараются не злоупотреблять своим правом. Впрочем, Пепе не слишком привержен этой страсти, в отличие от Рикардо Мараньи — тот, хотя у него больные легкие и поднесенные к губам носовые платки время от времени окрашиваются кровью, садит сигары одну за другой целыми дюжинами.

Мысль о возвращении в Кадис, где придется отстаиваться, не может не радовать капитана. «Кулебра» должна будет стать на малый ремонт, а Пепе Лобо предстоит походить по кабинетам морского ведомства, смазать, чтоб веселей крутились, колесики и маховики бумагооборота. Впрочем, в этом отношении можно положиться на отца и сына Гинеа — надо полагать, все, что от них зависит и что требуется, они делают исправно. Да ладно, что уж тут лукавить: дело не в чиновниках морского трибунала — просто самому приятно будет размять ноги, пройтись по твердой земле. Пуская дым струйкой, Пепе думает об этом. Прогуляться по Санта-Марии и посидеть в кабачках Калеты. Кроме того, ему нужна женщина. И может быть, не одна.

Лолита Пальма. При воспоминании о ней губы капитана складываются в улыбку — насмешливую и задумчивую, потому что обращена к нему самому. Опершись о фальшборт, бездумно глядя на вырисовывающийся вдалеке — прибрежный туман рассеялся — мыс Трафальгар, Пепе Лобо размышляет и вспоминает. Есть в этой женщине что-то такое — и дело тут вовсе не в ее деньгах! — что внушает ему некие неведомые доселе чувства. Он менее всего на свете склонен к самокопанию, он — решительный и упорный охотник за столь желанной всякому моряку удачей, которую, если не боишься рисковать, порою можно настичь в море. Капитан Лобо сделался корсаром по необходимости и вследствие стечения обстоятельств, никак не по душевной склонности, а просто — так жизнь сложилась. Так потребовало время, в которое выпало жить. С тех пор как он в одиннадцать лет впервые ступил на палубу корабля, ему часто — слишком, к сожалению, часто — приходилось видеть: многие, некогда бывшие такими же, как он, превращаются в человеческие отбросы. А он не хочет окончить свои дни за столом таверны, повествуя перед молодыми моряками о своей жизни и уснащая рассказ подробностями немыслимыми и нелепыми в надежде, что послушают и поднесут — угостят стаканом вина. И потому он с таким упорством и терпением работает ради того, чтобы его будущее никогда не приняло столь плачевное обличье, чтобы если уж посчастливится оставить позади этот безрадостный пейзаж вовек не возвращаться в него. Что ему нужно? Скромную ренту, кусок собственной земли, крылечко, где он будет греться на солнце… Чтобы если зябнуть — то зимой, а мокнуть — так всего лишь под дождем. Чтобы рядом была женщина, которая накормит и согреет ему постель. Чтобы при завывании ветра не холодеть от недоброго предчувствия и не поглядывать с беспокойством на барометр.

Чуть только он вспомнил Лолиту Пальму, как непривычно сложные мысли наперегонки понеслись у него в голове. Стремительней, чем обычно. Да, хотя она его хозяйка и старший партнер и корсар обменялся с ней всего несколькими словами, так что узнать как следует не успел, он угадывает в ней неведомую и непонятную близость, которая ощущается даже вполне физически — как некая теплота. Пепе Лобо достаточно поплавал и повидал, чтобы не обманываться на свой счет. Тем удивительней для него эти новые ощущения. И удивительно, и беспокойно, потому что сбивает его с толку. Он привык иметь дело с совсем юными и красивыми женщинами, а что за это обычно приходится предварительно платить — так это даже хорошо, потому что удобно и избавляет от ненужных хлопот. Судовладелицу не назовешь красивой — по крайней мере, в определенный канон она никак не вписывается. Однако же и не дурнушка. Вот уж нет. У нее правильные и приятные черты, умные глаза, и стройная стать не скрыта, а подчеркнута одеждой. Но самое главное в том, что говорит ли она или молчит, от нее исходят неизменное и безмятежное спокойствие и уверенность, которая слегка завораживает и до известной степени — Пепе Лобо сам пока не разобрался до конца в этом важнейшем пункте — влечет. И это не перестает его удивлять. И беспокоить.

Впервые он обратил на это внимание в конце марта, когда Лолита Пальма посетила «Кулебру», уже готовую к выходу в море. Пепе Лобо предполагал такую возможность, но все же удивился, когда портовый катер доставил ее на борт вместе с отцом и сыном Гинеа. А те все же успели предупредить загодя, и шхуну привели в должный вид — такой, чтобы не стыдно было показать, хоть не весь балласт был загружен в трюм, один из двух якорей еще лежал на палубе, а рея и прочие снасти — у пяртнерса голой мачты. Но канаты, шкерты, лини были уже свернуты в бухты и разложены по своим местам, стоячий такелаж — осмолен, палуба — выскоблена и продраена, весь корпус до ватерлинии — свежевыкрашен черной краской в два слоя, и от тикового планшира еще исходил запах лака. День выдался погожий и солнечный, море было зеркально гладким, и тендер, под легким бризом с перешейка чуть покачивавшийся на рейде перед мысом Ла-Вака и батареей Лос-Корралес, был просто чудо как хорош, когда на его палубу взошла Лолита Пальма: отказавшись воспользоваться люлькой, она слегка подобрала юбку и решительно полезла по деревянным балясинам спущенного с правого борта шторм-трапа.

Все это было как-то непривычно. После первых приветствий Рикардо Маранья в черной куртке и второпях вывязанном галстуке занялся гостями с присущей ему небрежной элегантностью разорившегося родовитого бонвивана. Матросы, возившиеся на палубе, разгибались, вытягивались и улыбались несколько придурковато, обнаруживая своей неловкой застенчивостью, как робеет морское простонародье, привычное к портовым красоткам, перед порядочной дамой, которая к тому же может считаться хозяйкой, пусть и не полновластной. Пепе Лобо, вместе с доном Эмилио и Мигелем приотстав на шаг, смотрел, как Лолита Пальма непринужденно, легко и свободно идет по кораблю, как благодарит мягкой улыбкой или кивком, как задает вполне уместные вопросы об этом и о том. Она была в темно-сером платье, с кашемировой шалью на плечах, в английской соломенной шляпе с широкими, опущенными книзу полями, затенявшими лицо. И умные глаза на нем подмечали все: и пушки — по четыре 6-фунтовых на каждом борту и два свободных орудийных порта на носу, предназначенные, чтобы яснее обозначить свои намерения при погоне за добычей, и пазы для установки камнеметов и мушкетов, и бруски, полукругом прибитые под штурвалом, чтобы рулевому при сильном крене было за что держаться, и длинный, почти горизонтальный бушприт, далеко вынесенный вперед вдоль галерейки левого борта. Помощник вдумчиво объяснял, что суда такого типа, быстрые и легкие, способные нести много парусов на единственной мачте и прекрасно подходящие для корсарства, доставки почты, равно как и контрабанды, англичане называют cutter, французы — cotre, а мы, испанцы, — тендером. Против ожидания, владелица судна и хозяйка компании Пальма выказала немалый интерес к подробностям морского дела и судовождения: внимательно выслушала, помимо прочего, рассказ о парусном вооружении и маневрировании, об особом строении киля, уменьшающем сопротивление воды, и особенно — о величественной, заметно скошенной к корме мачте, изготовленной из гибкой, гладкой и прочной рижской сосны, которая прежде служила грота-реем на 74-пушечном французском корабле, входившем в эскадру адмирала Росили.

У Пепе Лобо состоялся с Лолитой приватный разговор — второй за все время их знакомства — после того, как она уклонилась от посещения твиндека. Сказала, что лучше побудет здесь, день такой славный, а внутри ей будет душно. Так что прошу извинить меня, сеньоры. Рикардо Маранья спустился вместе с доном Эмилио и Мигелем вниз, намереваясь угостить их в каюте рюмочкой портвейна, Лолита же осталась на корме. Раскрыв зонтик ибо солнце пекло нещадно, она глядела, как высится невдалеке, подрагивая на преломляющемся в воде свету, внушительная громада бастионов Пуэрта-де-Тьерра, как по глади залива во всех направлениях снуют большие и малые корабли. Тогда-то Пепе Лобо и владелица компании Пальма проговорили около четверти часа, а по завершении беседы, где не было затронуто сколько-нибудь серьезных или претендующих на философскую глубину предметов, но обсуждались исключительно корабли, война, город и морское судоходство, капитан убедился: Лолита Пальма — эта еще молодая, блестяще образованная женщина, которая с удивительной для него легкостью оперирует английскими и французскими морскими терминами, — не похожа ни на кого из тех, кого он знал раньше. Что в ней есть нечто совершенно особенное, а именно — спокойная внутренняя решительность, включающая в себя выношенное годами умение отказываться, уверенность и богоданная способность безошибочно судить о людях по словам их и делам. Ее опять же совершенно особому очарованию — определить его природу трудно, но слово «безмятежность» не раз и не два приходит на ум Пепе Лобо — немало способствуют матово-белая кожа, едва заметные голубоватые жилки на запястьях, иногда мелькающие между кружевной оторочкой рукава и краем атласных перчаток, красиво вырезанные губы, приоткрывавшиеся всякий раз, когда она внимала даже такому собеседнику, как капитан «Кулебры», который не пользовался ее живой симпатией, о чем он мог судить хотя бы по ее безупречно учтивому и слегка надменному тону, какого держалась Лолита Пальма все это время. Еще можно сказать, что благодаря своему любопытству — одновременно и простодушно-искреннему и точно рассчитанному — она, живя в мире, населенном людьми, предсказуемыми до последней крайности, не утеряла способности удивляться чему-то неожиданному.

— …Все в порядке, капитан, — прерывает его размышления доклад Рикардо Мараньи. — Курс подтвержден, груз оприходован. Происшествий нет. Я приказал задраить и опечатать люки.

На людях они никогда не обращаются друг к другу на «ты». Абордажная команда вернулась на «Кулебру» и, свалив оружие в плетеные корзины у основания мачты, шумно и весело расходится по палубе, рассказывает о перипетиях захвата. Под посвист талей шестеро матросов поднимают на борт шлюпку, с которой потоками бежит вода. Пепе Лобо швыряет в море недокуренную сигару и сходит с мостика.

— Ну что, удачно?

Маранья кашляет, подносит ко рту платок, выхваченный из рукава, а потом, безразлично оглядев красные влажные пятнышки, прячет его обратно.

— Бывало и хуже.

Капитан и старший помощник улыбаются друг другу с многозначительностью давних сообщников. Следом за баталером, который несет патент, коносамент и судовую роль, поднимается на борт и шкипер захваченной тартаны — грузный, краснолицый и немолодой морячина с седыми бакенбардами; у него вид человека, у которого сию минуту разверзлась земля под ногами. Он испанец, как и большая часть его матросов; француза среди них нет ни одного. Маранья разрешает ему сложить документы в доставленный абордажной командой из его каюты сундучок — сейчас, поставленный посреди чужой палубы, он еще больше усиливает смятение своего хозяина.

— Сожалею, что пришлось задержать ваше судно, — говорит Пепе Лобо, прикоснувшись к шляпе. — Оно со всем грузом и бумагами будет препровождено в Кадис в качестве нашей законной добычи, то бишь приза.

Говоря все это, он достает из кармана портсигар и раскрывает его перед шкипером, однако тот порывистым взмахом руки обозначает отказ.

— Это произвол и бесчинство! — негодующе бормочет он. — Не имеете права!

Капитан «Кулебры» убирает портсигар в карман:

— Как вас уведомил мой помощник, мы действуем по правилам на основании действующего корсарского патента. Вы с нижепоименованным грузом направлялись в порт государства, находящегося с нашим в состоянии войны, то есть перевозили контрабанду. Кроме того, не остановились, хотя мы подали вам сигнал поднятым флагом и орудийным выстрелом. Оказали сопротивление.

— Что за чушь? Я испанец, как и вы. Зарабатываю себе на жизнь.

— Мы все зарабатываем.

— Захват незаконен! Тем паче, что вы подошли ко мне под французским флагом.

Пепе Лобо пожимает плечами.

— Прежде чем открыть огонь, я поднял испанский, так что все по закону. В любом случае, когда придем в порт, вы сможете опротестовать захват. Мой писарь в вашем распоряжении. — И пока шкипера уводят вниз, Лобо, обернувшись к помощнику, который молча слушал этот диалог, говорит: — Травить шкоты! Курс — запад-юго-запад, чтобы поскорей и подальше уйти от Асейтеры. Командуй.

— Значит, в Кадис?

— В Кадис.

Маранья кивает с невозмутимым видом. Лицо при этом такое, словно он думает о чем-то совсем ином. Помощник — единственный, кто не ликует при мысли о скором возвращении домой. Но Пепе Лобо знает его сдержанность — это всего лишь часть роли, которую тот себе выбрал. В душе Маранья очень рад, что скоро сможет возобновить по ночам свои опасные рейсы в Пуэрто-де-Санта-Мария. Дай бог, чтоб его не схватили на полдороге свои или чужие. Хотя Маркизик, верный себе до умопомраченья, живым едва ли дастся… Кинется с саблей очертя голову… С него станется. А на «Кулебре» откроется вакансия старшего помощника.

— Идем с тартаной под эскортом взаимной защиты. Смущает меня эта фелюга из Роты.

Маранья снова кивает. Ему тоже внушает опасения французский корсар, который с начала года набрасывается на любое судно, испанское или иностранное, рискнувшее подойти слишком близко к отрезку берега между мысом Камарон и мысом Кандор. Британский военный флот, как и испанский, занят делами поважнее и потому пока не успел положить конец его проказам. От безнаказанности француз наглеет еще больше: четыре недели назад, в ночь полнолуния, он решился под самым носом у пушкарей крепости Сан-Себастьян перехватить турецкую бригантину с грузом пшеницы, ячменя и орехов. Пепе Лобо на собственном опыте убедился, сколь опасна эта фелюга, которой, если верить слухам — в бухте судачат, как кумушки на рынке, — командует отставной лейтенант императорского флота, набравший себе экипаж из французов пополам с испанцами. Этот ведь тот самый отчаюга, который, лавируя, управлялся с «латинскими» парусами своей сильно вооруженной фелюги — шесть 6-фунтовых пушек и две карронады по 12-ти — так лихо, что едва-едва не угробил Пепе Лобо, а прошел бы еще полминутки прежним курсом — и себя самого. Дело было в конце февраля, когда капитан в последний раз перед тем, как уволиться, вел шебеку «Рисуэнья» из Лиссабона в Кадис. Может, и поэтому воспоминание неприятно вдвойне. Но сейчас, с восемью пушками на борту, дело обстоит иначе. Однако дело не только в этом. Времени прошло уже немало, но Пепе Лобо не забыл мерзостные ощущения, которые испытывал за миг до того, как чудом успел проскочить в гавань. В списке его личных долгов французская фелюга и ее капитан значатся на почетном месте и жирно подчеркнуты. Море велико, но все равно — где-нибудь рано или поздно да пересекутся их пути. И пути их кораблей. И когда настанет час этой встречи, Пепе Лобо не откажет себе в удовольствии расквитаться.

6

Комиссар Рохелио Тисон, как всегда, после своего обхода кофеен решил почистить сапоги. День тих и почти безветрен, и утреннее солнце пробивается сквозь навесы и старые паруса, протянутые от балкона к балкону и затеняющие улицу Карне. Уже наступил зной, и можно пройти через весь город, так и не почувствовав ни единого дуновения свежего воздуха. Всякий раз, как на глянцево блестящий носок сапога скатывается с кончика носа капля пота, чистильщик проворно смахивает ее и продолжает свое занятие, время от времени звонко, с чисто карибской щегольски-показной виртуозностью похлопывая рукоятью щетки по ладони. Клак, клак, клак. Как всегда, чистильщик старается угодить Тисону, хоть и знает — тот не заплатит за работу. Он никогда не платит.

— Другую ножку пожалуйте, сеньор комиссар.

Тисон послушно подбирает ногу в надраенном сапоге и ставит другую на деревянный ящик, перед которым на коленях стоит на голой земле чистильщик. Комиссар же, привалясь спиной к стене, надвинув на нос весьма не новую летнюю белую шляпу с черной лентой, держа в одной руке трость с бронзовым набалдашником, а большой палец другой сунув в левый жилетный кармашек, наблюдает за прохожими. Хотя по всей линии канала, отделяющего Исла-де-Леон от материка, продолжаются бои, на Кадис вот уже три недели как не падает ни одна бомба. И это заметно по тому, как расслаблены и беспечны горожане: идут хозяйки с корзинами для покупок, служанки моют подъезды, лавочники с порога своих магазинчиков завидущими глазами провожают чужестранцев, которые фланируют по улице или толпятся у лотка с офортами и гравюрами: тут листы с изображениями героев и батальные сцены, карикатуры на французов, и в изобилии — портреты короля Фердинанда, пешего и конного, поясные и в полный рост, и прочий патриотический угар. Тисон провожает взглядом молоденькую в мантилье и в юбке с бахромой, что так и ходит туда-сюда от движений ее бедер, покуда с грацией истинной махи девушка отстукивает каблучками. Стакан холодного лимонада, принесенный комиссару из ближайшей таверны, он непочтительно ставит меж горящих и погашенных свечей в нишу, где, поникшее под терновым венцом и уличной жарой, кровоточит чело Иисуса Назарея.

— Значит, ничего нового, дружок? — говорит Тисон.

— Клянусь, сеньор комиссар. — Негр, скрестив большой и указательный пальцы, целует их. — Ничего, совсем ничего.

Тисон отхлебывает лимонаду. Без сахара. Чистильщик — один из его тайных агентов, ничтожная, но полезная ячейка в обширной сети полицейских осведомителей: сутенеров, сводниц, проституток, нищих, трактирных лакеев, слуг, портовых грузчиков, моряков, кучеров шарабанов, всякой мелкой уголовной шушеры, промышляющей карманными кражами на улицах или по кофейням, что норовит увести у зазевавшегося путешественника чемодан из почтовой кареты или дилижанса, срезать часы и кошельки. Вся эта братия просто создана, чтобы подслушивать разговоры, узнавать чужие секреты, указывать имена и описывать наружность тех, кого полиция потом рассортирует и разложит по картонным папкам, использовав в нужный момент в интересах общественной безопасности или своих собственных, ибо одно с другим совпадает хоть и не всегда, но все же довольно часто. Кое-кому из своих стукачей Тисон платит. А другим — нет. Большинство сотрудничает с ним на тех же основаниях, что и чернокожий чистильщик обуви. В этом городе, в нынешнее-то время, когда не словчишь и не слевачишь — не проживешь, благоволение полиции представляется надежнейшей формой защиты. Играет свою роль и страх, ибо Рохелио Тисон — из тех блюстителей порядка и слуг закона, которые на основании долголетнего опыта считают нужным и полезным, однажды взяв кого-нибудь под наблюдение и за кадык, пальцев уже не разжимать и глаз не спускать. Он знает, что на этой службе лаской и любезностями немногого добьешься. Так уж повелось с тех незапамятных времен, когда появилась полиция. И Тисон сам в меру — и сил, и здравого смысла — старается подкрепить зловещую славу, что идет о нем по Кадису, где столько народу проклинает его — правда, всегда за глаза. Как и должно быть. Какой-то римский император говорил: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись» — и был прав. Прав на все сто и даже немного больше. Есть на свете такое, чего можно добиться только страхом.

Каждое утро с половины девятого до десяти комиссар обходит кофейни, чтобы поглядеть на новые лица и убедиться, что знакомые — по-прежнему там: в «Коррео», в «Аполлоне», в «Ангеле», в «Цепях», в «Золотом Льве», в кондитерской Бурнеля или Кози. Таковы основные вехи этого пути, а кроме них есть еще много промежуточных пунктов. Он мог бы поручить обход кому-либо из своих подчиненных, но не все ведь доверишь чужим глазам и ушам. Тисон, полицейский не только по ремеслу, но и по призванию, освежает этими ежедневными проверками образ города, отданного ему в попечение, считает его пульс там, где он бьется сильнее всего. Это минуты откровений, сделанных на бегу, мимолетных разговоров, многозначительных взглядов, примет и признаков, которые вроде бы не представляют собой ничего значительного, но, сопоставленные с плодами размышлений над списком постояльцев, зарегистрированных в гостиницах, пансионах и на постоялых дворах, определяют направление деятельности. Сыск, не прекращающийся ни на один день.

— Готово, сеньор комиссар. — Чистильщик утирает тылом ладони пот. — Как зеркало!

— Сколько с меня?

Вопрос ритуальный, как и ответ:

— Обижаете, сеньор комиссар…

Тисон похлопывает его кончиком трости по плечу, допивает лимонад и идет вниз по улице, привычно цепляясь глазом за прохожих, в которых по одежде и прочим чертам облика признает чужаков. На Палильеро видит нескольких депутатов, направляющихся в Сан-Фелипе-Нери. Почти все они молоды, во фраках, открывающих жилеты, в легких широкополых шляпах из тростника или манильской абаки, в ярких галстуках, в узких, больше напоминающих кавалерийские рейтузы, панталонах, заправленных в сапоги с отворотами, — все в соответствии с модой, принятой среди тех, кто называет себя «либералами» и противостоит депутатам, которые ратуют за неограниченную монархию и одеваются более чопорно в сюртуки и круглые шляпы. В последнее время кадисские острословы стали называть консерваторов «стервилистами», что наглядно показывает, чью сторону принимает народ в споре, с каждым днем все более и более ожесточенном, о том, кому — монарху или народу — должна принадлежать верховная власть. Комиссара этот спор оставляет глубоко равнодушным. Кто бы ни правил в Испании, кто бы ни вышел в тузы и ни сделался важной шишкой: либералы, роялисты, короли, регенты, члены национальной хунты или комитета общественного спасения, — всем и каждому, чтобы ему повиновались, нужна будет полиция. Кто, кроме нее, когда стихнет буря оваций или негодования, сумеет ввести все это в берега и вернуть народ к действительности?

Поравнявшись с депутатами, Тисон из подсознательного почтения ко всякой власти приветствует их, снимая шляпу. А придут к власти другие — никогда ведь не угадаешь наперед, как пойдут дела, — этих он, если прикажут, посадит в тюрьму. И встречается взглядом с водянисто-светлыми, как устрицы, глазами совсем молоденького графа де Торено, рядом с которым идут долговязый Агустин Аргельес и американцы Мехиа Лекерика и Фернандес Кучильеро. Тисон, взглянув на часы, убеждается, что уже больше десяти. Хотя заседания кортесов должны начинаться ровно в девять, редко удается собрать кворум раньше половины одиннадцатого. Депутаты — и тут нет разницы между либералами и консерваторами — спозаранку подниматься не любят.

…Свернув направо, на улицу Вероники, комиссар заходит в винный погребок некоего сантандерца. Хозяин за прилавком переливает вино из большой бутыли в емкости поменьше, его жена моет стаканы. С крюков свисают окорока и колбасы, стоит бочонок с солеными сардинами.

— Дружок, тут неприятность одна вышла…

Хозяин грызет зубочистку и смотрит, что называется, ноябрем. Бросается в глаза, что он знает Тисона достаточно, дабы с полной отчетливостью сознавать: откуда бы эта неприятность ни вышла, пришла она в образе этого полицейского — к нему.

— Какая же, комиссар?

Он выходит из-за стойки, и Тисон отводит его в глубь погребка, где навалены мешки с турецким горохом и стоят штабелем коробки с сушеной треской. Жена глядит на них недоверчиво — ушки на макушке и лицо такое, будто уксуса напилась. Она тоже знает, кто такой комиссар и чего от него можно ждать.

— Вчера у тебя в неурочное время были посетители. Мало того — играли в карты.

Это недоразумение, выплюнув зубочистку, возражает хозяин. Чужестранцы забрели по ошибке, ну и он не стал отказываться, если деньги сами плывут в руки. Вот и все. А насчет карт — так это вообще клевета. Поклеп. Напраслина, возведенная кем-то из сволочей-соседей.

— Неприятность же заключается в том, — невозмутимо продолжает Тисон, — что я обязан тебя оштрафовать. Взыскать восемьдесят восемь реалов.

— Это несправедливо, сеньор комиссар!..

Тисон смотрит на него долгим взглядом — до тех пор, пока сантандерец не опускает глаза. Этот рослый и крепкий, длинноусый горец из Барсены живет в Кадисе всю жизнь. На рожон, насколько известно, не лезет, нерушимо следует заповеди «живи и давай жить другим». Единственная слабость его, как и любого другого, — сшибить несколько лишних монет. Комиссар знает: по вечерам двери в этом погребке запираются и начинается игра, что есть нарушение постановления муниципалитета.

— А за это, — отвечает он холодно, — за «несправедливость» то есть, придется тебе выложить еще двадцать реалов.

Побледнев, хозяин бормочет извинения, поглядывает краем глаза на жену. Да ведь неправда же, не играют здесь по ночам в азартные игры. У него приличное заведение. Сеньор комиссар превышает свои полномочия.

— Вот как? Тогда — сто двадцать восемь реалов. Язык твой — враг твой.

Горец, цветисто выругавшись, в ярости пинает мешок. Тисон, не меняясь в лице, сообщает, что это вот, последнее высказывание насчет господа бога, души и матери останется между ними. Он спишет это на счет сильного душевного волнения, а как словесное оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей расценивать не станет. Хотя и следовало бы. Впрочем, ему не к спеху. Может и до обеда здесь пробеседовать. С участием жены и возможных посетителей. Хозяин будет возмущаться, а комиссар — повышать сумму. И в конце концов придется закрывать лавочку. Так что лучше уж оставить все как есть.

— Может, договоримся как-нибудь?

Полицейский корчит гримасу, которую можно понять и так, и эдак, и как угодно.

— Мне шепнули, что трое тех, что играли здесь вечером, люди нездешние… И такие… необычные, что ли… Бывали здесь раньше?

Бывали, неохотно говорит хозяин. Один живет на постоялом дворе Пако Пеньи на улице Амоладорес. Зовут вроде Тайбилья. На правом глазу повязка. Раньше, говорят, был военным. Велит обращаться к себе «лейтенант», но так ли это на самом деле, неизвестно.

— Делами крутит?

— Да вроде того.

— И о чем же разговаривали?

— Этот Тайбилья знается с людьми, которые пристраивают переселенцев. Может, он и сам этим занимается… Но точно не скажу, а врать не хочу.

— И с кем же именно он знается?

— Ну, вот один — молодой чернокожий невольник… Беглый. Его вроде ищут. Он, кажется, свистнул у своего хозяина все столовое серебро.

— Ну и ладно, хватит о нем. Сколько разговоров из-за одного негра.

Тисон произносит эти слова, но мысленно уже все взял на заметку. Он слышал об этом — неделю назад маркиз де Торре-Пачеко заявил о том, что невольник обокрал его и скрылся. И сведения кабатчика могут оказаться нелишними. Просто он давно уже научился полезному свойству — не проявлять чрезмерный интерес к тому, что ему рассказывают. Ибо это повышает цену, а он переплачивать не любит.

— Расскажи чего-нибудь поинтересней.

Горец смотрит на жену, которая вроде бы целиком сосредоточена на посуде. Потом, чуть понизив голос, говорит, что наведывался сюда один чиновник из Мадрида с семейством — женой и пятью детьми: сидит в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария и хочет попасть в Кадис, готов заплатить за вид на жительство, если таковой ему предоставят.

— И сколько же?

— Тысячу с лишним. Я так понял.

Комиссар усмехается про себя. Он устроил бы дело мадридца и за половину этой суммы. Может, еще, и устроит, если столкуются. Одно из его бесчисленных преимуществ перед этим малым с черной повязкой на глазу — в том, что его услуга обходятся несравненно дешевле, просто, можно сказать, за бесценок идут. Да еще и обеспечены его официальной должностью, подлинной печатью. И к тому же — ничего не стоят ему самому. Ибо именно он, комиссар Тисон, и есть та последняя инстанция, которая признает или не признает документы законными.

— Ну, еще о чем они толковали?

— Да больше, пожалуй, ни о чем таком… Поминали какого-то мулата.

— Вот как? Вечер темнокожих, как я погляжу… Ну так и что этот мулат?

— Плавает туда-сюда… Отсюда в Эль-Пуэрто и обратно.

Рохелио Тисон снимает шляпу и утирает пот со лба, а между тем откладывает это сведение в память. Ему уже приходилось раньше слышать о каком-то мулате, который на собственном баркасе гоняет контрабанду с берега на берег. Как и многие другие. Но людей вроде не перевозит… Надо будет получше разузнать о нем… На что живет и чем дышит, с кем знакомство водит и прочее.

— Ну и о чем же речь шла?

Горец неопределенно разводит руками:

— Кто-то хочет воссоединиться с семьей, а семья у него — там, на том берегу. Я так понял, что — военный.

— Здешний? Из Кадиса?

— Судя по всему.

— Офицер, рядовой?

— Офицер, кажется.

— Ого… Это уже кое-что… Имя слышал?

— Нет.

Тисон ерошит усы. Офицер, намеревающийся перебраться на территорию, занятую неприятелем, представляет собой немалую опасность. От дезертирства до измены — полшага: попадет на ту сторону, развяжет язык, чтоб понравиться. И хотя дезертиры — это в ведении военной юстиции, все, что касается утечки сведений или прямого шпионажа, прямо касается и его. Особенно сейчас, когда лазутчики и шпионы — чуть ли не на каждом углу. В Кадисе и в Исла-де-Леоне судовладельцам и лодочникам под страхом суровой кары запрещено перевозить дезертиров и высаживать на берег любого беженца, переселенца, эмигранта, пока тот не пройдет через плавучий таможенный пост, стоящий в бухте на якоре. Это — что касается моря, а на суше — всякий содержатель гостиницы, постоялого двора или частного дома, сдаваемого в аренду, обязан докладывать о новых постояльцах, а тем для передвижения по городу следует выправить себе удостоверение личности. Тисон знает, что губернатор Вильявисенсио уже изготовил, но покуда еще не опубликовал декрет, где за серьезные нарушения предусмотрена смертная казнь. В данных обстоятельствах применить такой закон к делу значило бы половину Кадиса казнить, а другую половину — посадить.

— Ну хорошо, дружок… Если опять появятся у тебя, слушай в оба уха, о чем будут говорить, и потом мне расскажешь. Понял? И уж постарайся закрывать свою лавочку не позднее установленного часа. Торгуешь вином — торгуй, а к азартным играм не суйся.

— Так как же будет со штрафом, сеньор комиссар?

— Повезло тебе сегодня несказанно. Остановимся на сорока четырех реалах.

…От кадисского пекла нет спасения ни в какой тени, и комиссар сразу почувствовал это, как только вышел на улицу Сан-Хуан-де-Дьос и направился к себе на службу — к старинному зданию с решетками на окнах, прилепившемуся к монастырю Санта-Мария невдалеке от Королевской тюрьмы. Скоро полдень, но вокруг лотков, торгующих фруктами, зеленью, рыбой, под полотняными навесами, протянутыми от консистории до самого Бокете и ворот мола, вился и клубился народ. На выставленные товары роями слетелись мухи. Тисон ослабил стягивавший шею галстук и обмахивается шляпой. Он с огромным облегчением скинул бы сюртук и остался в одном жилете поверх сорочки, уже насквозь промокшей от пота, даром что из тонкого полотна, однако есть такое, что кабальеро и полицейский комиссар позволить себе не может. К кабальеро он отношения не имеет да и не претендует на него, но должность, как ни крути, налагает кое-какие обязательства. Ибо не одни розы на этой стезе, встречаются и шипы.

Едва лишь завернув за угол, Рохелио Тисон сразу и еще издали заметил своего помощника Кадальсо и с ним — секретаря. Должно быть, они уже давно поджидали его, потому что опрометью кинулись к нему с видом людей, которым не терпится сообщить важную новость. Да уж наверняка важную, сообразил комиссар, если даже секретарь, эта канцелярская крыса, отъявленный враг солнечного света, выскочил на улицу.

— Ну, что стряслось? — спросил он, когда они подбежали вплотную.

Оба наперебой начали докладывать. И Тисон, как только услышал, что еще одна девушка обнаружена мертвой, вдруг будто рухнул в ледяной колодец. С трудом шевеля одеревеневшими, словно от стужи, губами, он еле выговорил:

— Мертвой?

— Да, сеньор комиссар. Кляп во рту, спина разодрана кнутом…

Он смотрел на них в растерянности, силясь осознать услышанное. Этого не может быть. Он пытался заставить себя думать — и не мог. Мысли разбредались и путались.

— Где это произошло?

— Совсем рядом. В патио заброшенного дома в конце улицы Вьенто, у поворота… Нашли ее какие-то мальчишки.

— Этого не может быть, — повторил он вслух.

Секретарь и стражник смотрели на своего начальника во все глаза. Один поправлял очки на носу другой собрал морщинами свой низенький лоб.

— Тем не менее, сеньор комиссар, — сказал Кадальсо. — Тем не менее это так. Ей было шестнадцать лет, жила в этом квартале… Семья искала ее со вчерашней ночи.

Тисон помотал головой, словно отказываясь, хоть и сам бы не смог объяснить — от чего отказывается. Отдаленный рокот моря, бьющегося о подножье стены, вдруг приблизился, сделался так оглушителен, словно оно ревет вот здесь — у самых его ног в начищенных сапогах. И оттого мысли путаются еще сильнее. Странный озноб сотрясает все тело, пронимает до костей.

— А я вам говорю: этого не может быть.

Его бьет дрожь, и он понимает, что подчиненные видят это. Внезапно и остро чувствует, что надо сесть. Медленно все обдумать. Медленно, не спеша, в одиночестве.

— Это точно, что ее убили, как других?

— Совершенно так же, — говорит Кадальсо. — Я только что осмотрел труп… Пытались вас найти, но не смогли… Я распорядился оцепить место, никого не пропускать и ничего не трогать.

Тисон не слушает. Этого не может быть, твердит он сквозь зубы. Это совершенно невозможно. Кадальсо смотрит на него растерянно:

— Почему вы это повторяете, сеньор комиссар?

Тисон смотрит на него как на безнадежного дурачка:

— Туда никогда еще не падало ни одной бомбы.

В голосе его будто слышится протест, и оттого эти слова звучат особенно нелепо. Он и сам, со стороны услышав себя, осознал это. И не удивляется, заметив, как тревожно переглянулись секретарь и Кадальсо.

— Кроме того, — добавляет он, — город вот уже несколько недель вообще не обстреливают.

Маленький караван — четыре повозки, запряженные мулами, — грохоча колесами, переезжает через второй плавучий мост на левый берег реки Сан-Педро и движется в сторону Трокадеро. Капитан Симон Дефоссё сидит, свесив ноги, на задке последнего фургона — единственного, что снабжен парусиновым верхом, — держа саблю между колен, а лицо обвязав платком от пыли из-под копыт, и смотрит, как скрываются из виду окраинные белые домики Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Следуя изгибу берега, дорога идет по дуге меж примыкающим к реке пустынным плоскогорьем и морем: открыты сузившееся из-за отлива устье, чуть подальше — широкий, подернутый зеленой ряской рукав реки с отмелью Сан-Педро и в глубине, в синеве неподвижной воды, — изготовившийся к обороне Кадис в кольце своих стен.

Дефоссё, в сущности, всем доволен. На подводах лежит именно то, что ему нужно, а сам он провел два приятных дня в Эль-Пуэрто, наслаждаясь кое-какими прелестями второго эшелона: спал в постели и ел что-то пристойное, отдыхая от обычного своего дневного рациона — осточертевший черный хлеб, полфунта жесткого мяса да квартилья[29] кислого вина, — пока дожидался, когда прибудет транспорт, неспешно двигающийся из Севильи под охраной драгун и пехоты. Это, впрочем, не избавило его от двух нападений геррильеров: первое произошло рядом с вентой Бискайца, у подножья Хибальбинской сьерры, второе — под Хересом, на берегу реки Валадехо. Вчера наконец обоз с эскортом добрался до пункта назначения, и почти без потерь: двое было ранено, а один, юный корнет, — убит. И при следующих прискорбных обстоятельствах: пошел с флягами к ручью за водой — и пропал, а наутро обнаружили его раздетый донага и привязанный к дереву труп, причем по виду его можно было судить, что смерть корнету досталась не скорая и не легкая.

Лейтенант Бертольди, который ехал на головной повозке, выныривает из придорожных кустов у обочины, на ходу застегивая штаны. Он с непокрытой головой, без сабли, в распахнутом мундире и расстегнутом до пупа жилете — зной стоит палящий. Лицо и руки у лейтенанта — красные, словно у гурона какого-нибудь.

— Составь компанию, — предлагает ему Дефоссё.

Он протягивает руку и помогает лейтенанту устроиться на задке фургона, под навесом, дающим благодатную тень. Поблагодарив, Бертольди усаживается и первым делом закрывает рот и нос грязным платком, сдернутым с шеи.

— Мы похожи на разбойников с большой дороги, — говорит капитан: голос его звучит из-под платка глуховато.

Бертольди смеется в ответ:

— В Испании все на них похожи.

Он не без грусти провожает глазами скрывающееся вдали предместье, потому что тоже провел двое суток в блаженной праздности. Вполне можно было обойтись и без лейтенанта, однако Дефоссё потребовал, чтобы откомандировали и его тоже, поскольку был уверен, что тому полезно будет отдохнуть от контрбатарейного огня испанских орудий, и задача в эти дни будет у него одна-единственная — не сбиться с пути, когда пойдет домой, нагрузившись несколькими бутылками вина. По сведениям капитана, так все и было. Одну из отпущенных ему ночей Бертольди провел в кабачке, вторую — в офицерском заведении с девицами на площади Эмбаркадеро.

— Ох, какие же твари эти испанки… — предается он воспоминаниям. — Раздеваются, а сами бормочут: «Мразь французская… Лягушатники…» — и готовы выцарапать тебе глаза. Национальное чувство взыгрывает, а, капитан? Вот ведь стервы безмозглые… с этими своими веерами и четками. Чумазые, хуже цыганок, а с клиента дерут, как герцогини… Потаскухи, одно слово.

Дефоссё рассеянно смотрит по сторонам. Думает о своем. Время от времени оборачивается и любовно, как заботливая наседка только что выведенных цыплят, оглядывает поклажу, укутанную толстой парусиной, пересыпанную соломой и опилками. Лейтенант тоже бросает на нее взгляд и улыбается под платком:

— Дождались.

Капитан кивает. Что ж, ради этого стоило ждать так долго — ну или ему так кажется. Обоз везет на полуостров Трокадеро пятьдесят две бомбы, изготовленные на Севильском литейном дворе специально для «Фанфана»: круглые, без «ушей», тщательнейшим образом откалиброванные и отшлифованные снаряды к 10-дюймовым гаубицам Вильянтруа-Рюти. Два вида, обозначенные как «альфа» и «бета». Первых — восемнадцать, вторых — тридцать два. «Альфа» — обычная бомба, весом 72 фунта, с отверстием-очком для зажигательной трубки, начиненная порохом и свинцом. «Бета» — идеально сферической формы, без запальной трубки, заполнена слоями свинца, а между ними — песком, отчего при попадании разлетается на большее число осколков и потому больше и весит — 80 фунтов. Эти новые бомбы, а вернее, гранаты — итоги неустанных трудов и вычислений, которые несколько месяцев кряду вел Дефоссё на батарее Кабесуэлы, результаты долгих наблюдений, бессонных ночей, преодоленных неудач и частичных успехов, ныне воплощенные в этой клади. Пять новых 10-дюймовых гаубиц по образцу «Фанфана», но с небольшими усовершенствованиями изготавливают сейчас на Севильском литейном дворе.

— Порох будем использовать чуть-чуть влажный… — вдруг произносит капитан.

Бертольди смотрит на него с удивлением:

— Ты что, голове своей никогда отдыха не даешь?

Дефоссё показывает на клубящуюся из-под колес пыль. Это она навела его на счастливую мысль. Опустив платок к подбородку, он широко улыбается.

— Как я, дурак, раньше-то не догадался!

Лейтенант в раздумье сдвигает брови, стараясь ухватить мысль.

— Да, в этом есть смысл…

Ну разумеется, отвечает Дефоссё. Снаряд полетит через восьмифутовый канал ствола. Будь он короче, разницы бы не было, и во всяком случае сухой порох был бы лучше. Однако применительно к длинноствольным бронзовым гаубицам большого калибра — типа «Фанфана» и его будущих братьев — дело обстоит так давление пороховых газов на снаряд до момента его вылета из ствола должно распределяться равномерно, а порох сгорать — не мгновенно, а в течение того времени, что снаряд проходит канал. Начальная скорость возрастает.

— Теперь остается только проверить это на практике, а? За неимением мортир сойдет и отсыревший порох.

Они смеются, как школяры за спиной учителя. Никто и никогда не разубедит Симона Дефоссё в том, что замена мортир на гаубицы позволит добиться лучших показателей и покрывать огнем всю территорию Кадиса. Однако само слово мортира в главном штабе маршала Виктора к употреблению запрещено. Капитан тем не менее непреложно убежден, что для достижения его целей нужны орудия с диаметром ствола большим, чем у гаубиц. Он язык обмозолил, доказывая, что дюжина 14-дюймовых мортир с цилиндрической каморой и столько же 40-фунтовых орудий, стреляющих бомбами и правильными, такими, как Господь заповедал, гранатами, которые снабжены трубками и взрываются не раньше, чем долетят до цели, способны будут разнести Кадис, вызвать панику у населения и в результате — принудить правительство инсургентов искать убежища где-нибудь еще. Будут выполнены его требования — он гарантирует, что уже через месяц методических бомбардировок начнется повальное бегство из города. Тогда был бы толк. Но его не желают слушать. Маршал Виктор, следуя прямому приказу императора, переданному бездельниками из генерального штаба, по малодушию неспособными оспорить самый вздорный каприз Наполеона, требует применять против Кадиса только гаубицы. А это, как неустанно твердит маршал на каждом военном совете, означает, что снаряды должны долетать до города, а разорвутся они или нет — неважно. Ради того, чтобы в парижских и мадридских газетах появлялись соответствующие заголовки: «Наша артиллерия подвергает центр Кадиса систематическим обстрелам» или что-то в этом роде — маршал жертвует действенностью во имя трескотни. Однако Симон Дефоссё, которого в жизни не занимает ровно ничего, кроме вычерчивания парабол навесного артиллерийского огня, всерьез полагает, что и трескотни-то никакой не будет. А равно и что «Фанфан» с братьями, хоть ты забей их стволы всеми буквами греческого алфавита, не сумеют удовлетворить начальственные притязания. Даже с этими новыми севильскими бомбами едва ли будет достигнута идеальная дальность — 3000 туазов. По прикидкам капитана, при сильном восточном ветре, при соответствующей температуре и всех прочих благоприятных условиях можно будет покрыть не более четырех пятых этой дистанции. Дотянуться до центра Кадиса — это уже будет нечто чрезвычайное. От позиции «Фанфана» до колокольни на площади Сан-Антонио — ровно 2870 туазов, вымеренных капитаном на плане города и запечатленных в его мозгу, кажется, навеки.

Рохелио Тисон, словно бесами обуянный, ходит взад-вперед, останавливается, идет назад по собственным следам. Он уже несколько часов обследует каждую подворотню, каждый угол, каждую пядь этой улицы. И похож при этом на человека, который что-то потерял и теперь ищет повсюду, беспрестанно роется в карманах и ящиках, снова и снова возвращается на прежнее место, надеясь, что вот-вот обнаружится примета искомого, вспомнится, где и при каких обстоятельствах оно потеряно. Скоро закат: в самых низких и узких уголках улицы Вьенто уже стали сгущаться тени. Полдесятка кошек разлеглось на куче отбросов и мусора перед домом с выщербленным от времени лепным дворянским гербом, красующимся над развешанным на веревках бельем. Это — моряцкий квартал, бедняцкий квартал. Расположенный в верхней, самой старой части города, неподалеку от Пуэрта-де-Тьерра, он знавал иные времена, но от былого великолепия ныне и следа не осталось: родовые особняки обратились в подобие бараков, где вповалку ютится обремененное бесчисленным потомством простонародье, а теперь, с началом войны, еще и солдаты, и самые неимущие из эмигрантов.

Дом, где обнаружили убитую, один из последних на улице, стоит почти у самой площади — маленькой, расширяющейся вниз по склону к улице Санта-Мария и монастырю под тем же именем. Тисон разворачивается, медленно бредет назад, снова поглядывая налево и направо. Прежняя его версия, представлявшаяся такой убедительной, рухнула самым плачевным образом, и теперь он не знает, как заново выстроить умозаключения. Несколько часов кряду он убеждался в обескураживающем обстоятельстве: сюда за все время осады не упало ни одной бомбы. Ближайшие очаги поражения — в трехстах варах отсюда, на улице Торно и возле церкви Мерсед. А стало быть, нельзя, не насилуя порядок вещей, усмотреть связь между гибелью девушки и падением французской бомбы. Ничего удивительного, печально упрекнул себя комиссар: веских доказательств, что эта связь существует, не имелось и раньше. Следы на песке, не более того. Взбрыки воображения, отпускающего порой и не такие шуточки. При мысли о профессоре Барруле Тисон помрачнел еще больше: его неизменный партнер лопнет со смеху, когда узнает обо всем.

Комиссар входит в ворота, где пахнет запустением и грязью. День меркнет стремительно: проход во двор уже тонет в темноте. Но прямоугольник света еще остается в патио, окруженном двумя этажами с окнами без стекол и галереей, с которой давным-давно выломали железную витую ограду. На выщербленных плитах несколько бурых пятен засохшей крови указывают, где была обнаружена убитая. Труп унесли около полудня, после того как Тисон произвел опознание и первичный опрос. Все — как в трех предшествующих случаях: руки связаны за спиной, рот заткнут кляпом, спина оголена и искромсана кнутом так, что обнажились спинной хребет от поясницы до лопаток и реберные дуги. Но на этот раз убийца постарался как-то по-особенному: казалось, какой-то остервенившийся от крови дикий зверь вырывал клыками кожу и куски мяса со спины. Когда вынимали кляп, оказалось, что жертва в предсмертных конвульсиях переломала себе зубы. Зрелище, надо сказать… Рядом с коркой подсохшей крови на плитах растеклась желтая, еще остро пахнущая лужа. Кого-то из людей Тисона — а они видали всякие виды и к зверству привыкли — при одном взгляде на это вывернуло наизнанку.

Девица, подтвердила тетка Перехиль. Как и все остальные. И на этот раз не обнаружилось искомого. Удалось выяснить, что девушка исчезла вчера, в первом часу ночи, когда возвращалась домой, на улицу Игера, после того, как навестила захворавшего родственника, жившего на улице Сопранис, и купила по дороге бутылку вина для отца. Преступление, похоже, было тщательно подготовлено: девушка выходила от родственника в одно и то же время каждый день. И убийца, вероятно, следил за ней сколько-то дней, а вчера, двинувшись следом, напал на нее, когда она проходила мимо заброшенного дома, и втащил в патио — в воротах обнаружена разбитая бутылка вина. Он, вне всякого сомнения, знал это место, изучил и подготовил его в соответствии со своими намерениями. На улице Вьенто обычно бывает малолюдно, но все же прохожие и здесь встречаются. Да и любопытный сосед мог бы заметить злоумышленника, так что действиями своими он выказал немалую дерзость. Просто отчаянную дерзость и отменное хладнокровие. Связать жертву, заткнуть ей рот и вслед за тем засечь до смерти — на все это нужно никак не меньше десяти-пятнадцати минут.

Что-то такое витает в воздухе, хотя комиссар с опозданием осознал, что именно заинтересовало его. Именно — в воздухе, в атмосфере, а верней сказать — в отсутствии ее. Кажется, будто в некой точке пространства температура, звуки и даже запахи замерли, зависли, исчезли. Это похоже на то, как перейдешь неожиданно с места на место — и, проходя, минуешь точку, где воздух неподвижен. Странное, что и говорить, ощущение, тем паче что возникает оно на улице, которая названа — и не случайно, благо выходит к крепостной стене, стоящей совсем близко к морю и открытой сильным ветрам, — улицей Вьенто.[30] Коты, выбравшиеся следом за Тисоном из патио, отвлекли его от этих размышлений. Приблизились молча и сторожко, уставились на него внимательными глазами охотников. Это их заповедная территория — здесь во множестве водятся крысы, о чем свидетельствуют следы укусов на теле девушки. Один кот хочет потереться о сапоги Тисона, комиссар отгоняет его тростью. Отойдя, тот вместе с остальными лижет засохшую кровь на каменных плитах. Присев на выщербленные ступени полуразрушенной мраморной лестницы, Тисон закуривает сигару. Когда же мысли его возвращаются к тому странному ощущению, оно уже исчезло.

Четыре трупа — и ни единой зацепки. Кроме того, дело осложняется. Ну хорошо, в прежних случаях Тисон платил родным убитой девушки за молчание и удавалось затыкать им рот — однако на этот раз несколько обитателей квартала видели труп. И слухи уже пошли гулять по округе. И как назло, словно бы затем, чтобы все окончательно запутать, появился на сцене новый и нежелательный персонаж — Мариано Сафра, владелец, издатель и редактор одной из многочисленных газет, в неимоверном количестве расплодившихся в Кадисе с того черного, по мнению комиссара, дня, как была провозглашена свобода печати. Этот самый Сафра исповедует самые радикальные идеи, а то, что имеет возможность проповедовать их в печати, объясняется только царящей в городе неразберихой. Его газетка «Эль-Хакобино илюстрадо» выходит раз в неделю на четырех страничках, где отчеты о заседаниях кортесов идут вперемежку с городскими новостями и сплетнями, а те вываливаются, как есть, в рубрику «Калье Анча» — такую же бестолковую, суматошную, настырную и зловредную, как и ее ведущий. А тот сначала был сторонником Годоя, после его падения — горячим приверженцем короля Фердинанда, до недавнего времени — стойким защитником престола и Церкви, а потом, как только депутаты этого крыла обрели поддержку населения Кадиса, сделался самым рьяным либералом. То есть стремительно эволюционирует от приспособленчества к полнейшему бесстыдству. Его памфлеты не слишком сильно воздействуют на общественное мнение, однако имеют успех в тавернах сомнительного квартала Бокете, где он живет, в тех кофейнях, где читают все без разбору, и у тех депутатов, которые жадно глотают любые сведения о себе и готовы горячо рукоплескать или столь же неистово возмущаться, смотря по тому, превозносят их или поносят. И все же «Хакобино», хоть это и антипод серьезных, респектабельных изданий вроде «Диарио меркантиль», «Консисо» или «Семанарио патриотико», какой-никакой, а орган печати. Публицистика — новоявленная богиня нашего времени. И потому власти предержащие — губернатор Вильявисенсио, например, и начальник полиции Гарсия Пико — проявляют поразительную снисходительность по отношению к пасквилям, которые печатает этот Сафра. Его по причине крайне радикальных взглядов — недели не проходит, чтобы со страниц его газетенки не раздавались призывы отправить аристократию на гильотину, генералов поставить к стенке, а всю власть передать народным представителям, — острословы из кофеен давно уж прозвали «Робеспьером из Бокете».[31]

А дело-то все в том, что в первом часу дня, когда труп еще не успели убрать, а Тисон бродил по двору, ища какой-нибудь след, Кадальсо доложил, что на месте происшествия появился Мариано Сафра и спрашивает, что случилось. Комиссар вышел наружу, велел отогнать любопытных, журналиста отвел в сторонку и без околичностей попросил не лезть, куда не просят.

— Убита девушка, — отвечал тот, нимало не смутившись. — И уже не первая. Прежде было уже по крайней мере два таких случая.

— Смотреть тут не на что.

Тисон почти дружески взял его под руку и повлек вниз по улице, чтобы увести подальше от людей, толпившихся у ворот. Дружелюбие это не могло бы обмануть никого и прежде всего — самого Сафру. Не сразу, но все же он высвободился и взглянул комиссару прямо в глаза:

— Ну а я придерживаюсь на сей счет иного мнения. И полагаю — есть на что.

Тисон сверху вниз оглядел его — приземистого, в заштопанных чулках и нечищеных башмаках с латунными пряжками. Галстук заколот булавкой с топазом — фальшивым, без сомнения. Мятая шляпа сбита на затылок, пальцы в чернилах, из карманов бутылочно-зеленого сюртука торчат бумаги. Глаза какие-то блеклые, словно бы выцветшие, но очень неглупые.

— И на чем же вы основываете свое вздорное суждение?

— Птичка напела, на хвосте принесла.

Тисон, не теряя ни всегдашнего своего хладнокровия, ни душевного равновесия, оценил положение. Ясное дело, кто-то выболтал. Рано или поздно это должно было случиться. С другой стороны, сам по себе Мариано Сафра особенной опасности не представляет — доверие к его писаниям ничтожно, однако неприятные последствия публикации очень даже возможны. Вот только и не хватало сейчас в Кадисе, чтобы подтвердилось, что длительное время некто безнаказанно убивает юных девушек, да еще и было рассказано, как именно он это делает. Начнется паника, и какого-нибудь бедолагу, оказавшегося под подозрением, просто растерзают. Не говоря уж о том, что начнется разбирательство: а кто это знал о преступлениях и молчал? А кто это у нас неспособен раскрыть их? И прочая, и прочая. Серьезные газеты не замедлят подтянуться и начать раскручивать историю.

— Давайте попробуем, милейший сеньор Сафра, подойти к этому делу более ответственно. А вести себя — потише.

Так сказал ему комиссар и тотчас по высокомерному лицу своего собеседника понял, что взял неверный тон. Допустил тактическую ошибку. Робеспьер относился к числу тех, кто от промаха противника прибавляет в росте. На целую пядь.

— Комиссар, не надо морочить мне голову. Народ Кадиса имеет право знать правду.

— Оставим эту чушь о народных правах и прочем. Взглянем на дело с практической точки зрения.

— На каком основании вы призываете меня к этому?

Тисон оглядел улицу из конца в конец, словно бы в поисках человека, способного подтвердить его полномочия. Или — чтобы убедиться: разговор проходит без свидетелей.

— На основании того, что могу проломить вам голову. Или превратить вашу жизнь в кошмар.

Газетчик вздрогнул. Чуть попятился. Тревожно метнул быстрый взгляд туда же, куда минуту назад смотрел Тисон.

— Кажется, вы мне угрожаете, комиссар?

— Не кажется.

— Я буду жаловаться.

Тут Тисон позволил себе смешок. Отрывистый и сухой. Блеск золотой искорки во рту подбавил ему доброжелательности:

— Куда? В полицию? Полиция — это я.

— Я добьюсь правосудия.

— Правосудие, в сущности, — тоже я. Так что нарываться не надо.

На этот раз пауза была дольше. Секунд на пятнадцать. Комиссар молчал выжидательно, газетчик — задумчиво.

— Друг мой, будемте рассуждать здраво. Вы же меня знаете — и очень хорошо. И я вас не хуже.

Сказано было примирительным тоном. Примерно так, протягивая морковку, обратился бы погонщик мулов к своему питомцу, которого только что излупцевал палкой. Или — собрался это сделать. Так, по крайней мере, истолковал это Сафра.

— Наверно, знаете и то, что у нас свобода печати, — сказал он.

Впрочем, прозвучали его слова не без должной твердости. Вот ведь крыса, подумал Тисон, однако не трус. Надо признать, завершил он свою мысль, что есть отважные крысы. Способные сожрать человека заживо.

— Ну, хватит разглагольствовать. Мы ведь в Кадисе. И ваша газетка, как и прочие, получает поддержку от правительства и от кортесов… И я не могу вам запретить печатать все, что вы пожелаете. Но зато твердо могу обещать очень неприятные последствия.

Сафра воздел испачканный типографской краской палец.

— Я вас не боюсь. Меня и раньше пытались запугать и зажать рот, которым выражают свои чаяния простые люди… Не вышло! Настанет день и…

Он даже привстал на носках своих нечищеных башмаков. Тисон прервал его, отмахнувшись с усталой досадой. И прибавил, что на него слюни можно не тратить. Он хочет предложить сделку. Услышав последнее слово, Сафра поглядел на него недоверчиво, а потом прижал руку к сердцу:

— Я не вступаю в сделки со слепыми орудиями власти!

— Да полноте вам пылить, в самом-то деле!.. Я вам предлагаю разумный компромисс.

И вкратце объяснил свой замысел. В случае надобности он готов предоставить редактору «Хакобино» нужные сведения. Ему одному. Он расскажет во всех подробностях все, что можно будет рассказать, умолчав лишь о том, что способно застопорить ход дознания.

— А за это вы меня немножко приголубите. Самую малость.

Сафра поглядел на него опасливо:

— Что-что? Это в каком смысле?

— Похвалите. Расскажете, сколь проницателен и неутомим комиссар Тисон, как насущно необходим он для сохранения гражданского мира и так далее. И что расследование подвигается успешно и скоро будут сюрпризы… Ну, короче говоря, вам лучше знать… Вы пишете, вам и карты в руки. Полиция бдит неусыпно, днем и ночью, Кадис — под надежной защитой. Что-то в этом роде.

— Вы издеваетесь?

— Вовсе нет. Я рассказываю, как мы с вами поведем дело.

— Знаете, я предпочитаю все же свободу печати. И мою собственную.

— На свободу печати я, видит бог, не покушаюсь. А вот второй, если мы с вами не договоримся, придется туго.

— Объяснитесь.

Комиссар задумчиво скосил глаза на массивный бронзовый набалдашник своей трости. Таким можно с одного удара раскроить череп. Газетчик, не меняясь в лице, проследил направление его взгляда. Не трус, мысленно признал Тисон. Да, справедливости ради следует отметить, что воззрения свои Сафра, может быть, и менял в соответствии с требованиями рынка, но те, каких придерживается в настоящую минуту, защищает с неподдельной яростью. И может даже снискать себе уважение — правда, лишь у тех, кто не знал его. Преимущество Тисона в том, что он — знал.

— Вы как предпочитаете — сразу или мне малость походить вокруг да около?

— Сразу, если вам не трудно.

Повисла краткая пауза. Вполне уместная. Потом Тисон двинул ладью:

— Тот четырнадцатилетний арапчонок, что состоит у вас в услужении и которого вы время от времени дрючите, способен сделать вам большую бяку. Или даже две.

Казалось, каким-то невидимым поршнем из журналиста разом выкачали всю кровь. Лицо его стало белым, как бумажный лист, прежде чем тот положат под типографский пресс. Зрачки бесцветных глаз сузились так, что превратились в две крошечные, черные, почти невидимые точки.

— Благодетельные труды инквизиции приостановлены, — наконец с усилием выговорил он. — И скоро вообще упразднят ее самое.

Но голос его звучал нетвердо. Рохелио Тисон отменно хорошо знал, что это значит. Такой голос может быть у человека, который не завтракал, и в обед ничего существенного не ел, и теперь еще, кажется, останется без ужина. Человека, у которого желудок пуст, а голова вдруг отяжелела. Который вот-вот брякнется в обморок. На этом месте волчий клык в очередной раз испустил золотое сияние, и Тисон сообщил, где именно он видел инквизицию. Ибо есть иные варианты. И это надо иметь в виду. К примеру, можно выслать из Кадиса мальчишку, у которого документов, дающих право проживать здесь, — не больше, чем у горного кролика. Можно выслать, а можно, скажем, задержать его под каким-нибудь предлогом и засадить в Королевскую тюрьму, с тем чтобы арестанты, отбывающие там многолетние сроки, расширили ему горизонты или еще кое-что. А также можно провести и медицинское освидетельствование в присутствии судьи и заставить дать показания, уличающие его, Мариано Сафру, в мужеложстве. В содомском грехе, как именовали мы его в старые добрые времена. Пока не началась вся эта свистопляска с кортесами и конституцией…

Теперь журналист оставил увертки. Забормотал:

— Откуда вы… Это чудовищно… Как давно вы узнали об этом?

— Про арапчонка-то? Давно. Но тогда рассудил, что каждый живет, как ему нравится, а я, представьте, в чужие окна не заглядываю… Теперь совсем другое дело, дружок, теперь пришла надобность газеткой, которую вы издаете, — подтереться.

…Тисон, сидя на ступеньках, выбрасывает сигару, не докурив. Вкус и запах показались ему горькими — может быть, из-за того, как смердит здесь. На голых плитах патио меркнет последний закатный луч, и там, где коты еще лижут засохшую кровь, гаснет прямоугольник света. Делать здесь больше нечего. И нечего прояснять. Все его расчеты и предвиденья пошли впустую, и пустоту после себя оставили такую же, как в этом разоренном и заброшенном доме. Комиссар, вспоминая зазубренный кусочек свинца, который хранит в ящике своего письменного стола, качает головой. Несколько месяцев кряду ждал он знака, искал вдохновляющий ключ, который отопрет дверцу к верному ходу. Возможному и невозможному. Теперь понимает, что из-за этой идеи потерял слишком много времени, замер в бездействии, опасность которого подтверждает еще один труп. Совесть Рохелио Тисона чиста, но до костей ободранная спина шестнадцатилетней девушки, но ее широко раскрытые в ужасе глаза, но обломанные в долгих предсмертных муках зубы — все это терзает его почти физической болью. И накладывается на воспоминания о других жертвах. И встречается с призраками, подстерегающими его в вечной полутьме собственного дома. И с безмолвной женщиной, что сама, подобно тени, бродит по этому дому. И с навеки умолкшим роялем.

Свет совсем уже почти померк. Комиссар встает и, бросив прощальный взгляд на кошек, которые лижут каменные плиты, по темному проему подворотни выбирается наружу, на улицу. Да, губернатор Вильявисенсио, надо отдать ему должное, был прав. Скоро в качестве предупредительной меры надо будет подготовить список лиц, чье присутствие в Кадисе нежелательно, чтобы во всеоружии встретить час, когда горожане потребуют голову убийцы. В нужный момент два-три намеренно расплывчатых и расчетливо двусмысленных признания помогут удержать события под контролем, а тем временем, может быть, свалится нежданная удача или даст плоды кропотливая работа. Не следует сбрасывать со счетов и новые многообещающие события, связанные с войной и политикой и способные упорядочить беспорядок. Все эти мысли не избавляют Тисона от горького осознания поражения. От чувства беспомощности, какое возникает перед захлопнувшейся дверью: покуда она была открыта, за нею клубилось что-то темное, неверное, неопределенное, но все же до сегодняшнего дня подававшее надежду увидеть в отдалении слабый отблеск света. Разыграть мастерскую комбинацию, которая терпеливому игроку позволила бы двигать фигуры по самой бездонной из всех шахматных досок.

На улице, оказывается, уже сумерки. Внезапный, резкий звук, похожий на треск разрываемого полотна, заставляет его вздрогнуть. Тисон оборачивается, желая понять, откуда он доносится, и в тот же миг проем ворот, глубь подворотни и патио, откуда он только что вышел, озаряется оранжевой вспышкой и все вокруг засыпает пылью и щебнем. Немедленно вслед за тем от тяжкого грохота содрогается земля. Тисон, отброшенный ударной волной — уши болят, словно их оторвали напрочь, — шатается, вскидывает руки, силясь защититься от обломков штукатурки и стеклянной крошки, разлетающихся во все стороны. Делает несколько шагов — и падает на колени в густой удушливой туче пыли. Проморгавшись немного, чувствует на шее прикосновение чего-то теплого и липкого, смахивает это и внезапно, в последнюю минуту сознает, что смахнул, может быть, кусок своей собственной плоти. Но нет — всего лишь спутанный клубочек кошачьих кишок.

Красные светящиеся пятнышки, усеявшие землю, быстро гаснут одна за другой — скрученные раскаленные осколки остывают. Тисон, еще плохо соображая, машинально тянется, подбирает один — и тотчас отбрасывает: еще горячая свинцовая спираль жжет руки. Смолкает звон в ушах, и комиссар, сильней всего пораженный тишиной, озирается по сторонам.

На следующий день Грегорио Фумагаль — без сюртука, в клеенчатом фартуке поверх сорочки, — держа меж ладоней голубку, подошел к восточному краю террасы, недоверчиво огляделся. Установилась хорошая погода, а город переполнен беженцами, и потому плоские крыши многих домов затянули брезентовыми или парусиновыми навесами, и целые семьи живут под ними на манер кочевников в стойбищах. Так происходит и на улице Эскуэлас, где стоит дом, в котором Фумагалю принадлежит весь верхний этаж. Чучельник по вполне очевидным причинам свою террасу в аренду не сдает, однако на крышах соседских живут эмигранты, так что привычно стало видеть любопытных, в любое время дня разглядывающих окрестности с высоты. Оттого он всегда настороже, оттого и уволил, едва установив тайную почтовую связь с другим берегом, приходящую служанку и впредь решил обходиться своими силами. Пришлось узнать, каких трудов стоит поддержание дома в чистоте и порядке; завтракает он чашкой молока с накрошенным туда хлебом, а обедает — в неизменном одиночестве — в гостинице «Куропатка» на улице Дескальсос или в «Террасе» на перекрестке улицы Пелота и Арко-де-Роса.

Все тихо, мавры, как говорится, не высадились, и Фумагаль, прячась от нескромных взглядов за развешанным бельем и убедившись, что цилиндрик с депешей шелковой крученой нитью крепко привязан к хвостовому перу, разжимает руки, и голубка, покружив над домом, взмывает ввысь, уходит за башни в сторону залива. Через несколько минут донесение с подробными сведениями о том, куда именно попали пять последних бомб, выпущенных с Кабесуэлы, будет у французов. Эти же самые места уже отмечены на плане Кадиса, где постепенно, но неуклонно, день ото дня густеет пучок прочерченных карандашом линий, веером расходящихся с востока. А точки, которыми на плане обозначены места наиболее удаленных попаданий, придвинулись к западу примерно на дюйм: одна — на Куэста-де-Мурга, другая — на перекрестке улиц Сан-Франсиско и Адуана-Вьеха. И это при том, что сейчас еще нет сильных ветров, увеличивающих дистанцию выстрела. То ли еще будет, когда задуют левантинцы. Дай-то бог.

Грегорио Фумагаль насыпал голубям корму, налил воды в поилку и тщательно закрыл дверцу. Потом, оставив открытой застекленную дверь на террасу, спустился по короткой лестнице в кабинет, взялся за работу. Его новое творение — макака-тити из Ост-Индии, распяленная на мраморном столе под застывшими взглядами зверей и птиц на подставках и в витринках, начинает обретать форму, теша гордость чучельника. Освежевав обезьянку, освободив от мышц и сухожилий кости и вычистив их, он на несколько дней погрузил шкуру в раствор квасцов, морской соли и тартара, купленных в лавочке Фраскито Санлукара, где заодно приобрел себе новую, более стойкую краску для волос, — после чего приступил к сборке: с помощью толстой проволоки тщательно восстановил скелет, обложил его пробкой и материалом для набивки и стал потихоньку обтягивать обработанной шкурой.

Утро знойное. Стеклянные глаза распотрошенных животных блестят на солнце — и чем ближе к зениту, тем ярче, — с крыши по ступеням лестницы проникающем в кабинет. Возвещая «ангелюс», звенит бронза с ближней церкви Сантьяго, и двенадцатью ударами ей тотчас отзываются часы на шкафу. И вновь тишину нарушает лишь позвякиванье инструментов в руках Фумагаля. Он ловко орудует иглами, пинцетами и суровой нитью, заполняя, а затем зашивая полости — а сначала сверяется с записями в тетради на столе. Туда занесены первоначальные наброски позы, которую он желает придать макаке: по его замыслу, она должна сидеть на отлакированном древесном суку; хвост опущен и свернут кольцом; голова немного склонена к левому плечу; глаза устремлены на будущих зрителей. Чтобы придать телу обезьянки свойственное ей положение, чучельник долго листал книги по естественной истории, разглядывал гравюры из своей коллекции и собственные рисунки. Нельзя пренебрегать самомалейшими деталями, потому что сейчас наступил ответственнейший момент процесса. От него в значительной степени зависит, будет ли изделие натурально, удастся ли достичь совершенства или от мелкого просчета все труды пойдут насмарку. Фумагаль знает, что вовремя не замеченная и не исправленная деформация, царапина на шкуре, небрежный шов, какая-нибудь козявка, которую он проглядел и оставил в начинке, способны испортить работу, а впоследствии — и вовсе погубить ее. За тридцать лет, отданных этому ремеслу, Фумагаль усвоил: всякая тварь, даже став чучелом, в известном смысле продолжает жить, то есть подвергаться воздействию света, пыли, времени, влиянию тех почти неуловимых физических и химических процессов, что по-прежнему идут в ней. И хороший таксидермист обязан их предвидеть и совершенством своего мастерства предотвращать.

Но вот от легчайшего сотрясения нежно продребезжали стекла в открытой на террасу двери, и мгновение спустя, смягченный расстоянием и домами, оказавшимися на пути звуковой волны, дошел до кабинета глухой грохот. Фумагаль, который в этот миг прикреплял хвост, прервал работу и напряженно выпрямился, замер, высоко подняв зажатую в пальцах иглу с продернутой в нее суровой ниткой. Потом вновь взялся за дело, пробормотав что-то вроде: вот это да, это громыхнуло. И не так уж далеко — где-то возле церкви Дель-Популо. Шагов пятьсот отсюда. Грегорио иногда приходит в голову, что какая-нибудь бомба может угодить в дом, убить его самого. Любая из его голубок способна на обратном пути принести весточку, сулящую опасность или гибель. В его представлениях о старости — другое дело, насколько реальны эти представления — как-то не учтено, что он может окончить свои дни, как Самсон под обломками филистимлянского капища. Однако есть правила у всякой игры, и эта — не исключение. Впрочем, ему плевать, если какая-нибудь бомба рванет еще ближе — вот, скажем, в соседней церкви Сантьяго: это даже хорошо — заткнется наконец колокол, который настырным звоном своим каждый день, а по воскресеньям и большим праздникам — с утра до ночи, сопровождает домашние занятия Фумагаля. Если в этом городе, являющем собой Испанию в миниатюре — только еще гаже, — что-нибудь и представлено в изобилии, то это, конечно, церкви да монастыри.

При всем своем расположении к тем, кто осаждает город, а верней сказать, к славным традициям века просвещения, доставшимся в наследство революции и империи, кое-что Грегорио Фумагаль все же понимать отказывается: вот, скажем, почему Наполеон решил восстановить религиозный культ. Чучельник — не более чем скромный коммерсант и ремесленник, который, впрочем, читает книги и изучает живых и мертвых. Однако же он пришел к выводу, что человек, не познав Природу, не найдя в себе должного мужества, чтобы принять ее законы, отказался от опыта ради измышленных систем, изобрел богов, жрецов и владык, помазанных ими на царство. Безоговорочно капитулировал перед людьми, которым ни в чем не уступал, а те воспользовались его слабостью и превратили в раба, лишенного собственного разумения и бесконечно чуждого главному, основополагающему постулату: все на свете, включая хаос, пребывает в порядке, определенном законом природы. Прочитав об этом в трудах философов, изучив смерть вблизи, Фумагаль утвердился во мнении, что действовать иначе Природа попросту не может. Это она, а не какой-то непредставимый бог распределяет порядок и хаос, посылает радость и страдание. Это она распространяет добро и зло по миру, в котором ни гневные крики, ни слезные мольбы не в силах изменить нерушимые законы созидания и уничтожения. Это ее грозная неизбежность. Огню подобает жечь, уж такое у него свойство, и это в порядке вещей. Точно так же, как человеку — убивать и пожирать других животных, в которых он нуждается. И творить зло, ибо оно заложено в самой его природе. Нет примера более впечатляющего, нежели чье-либо мучительное умирание, происходящее под небесами, не способными если не избавить от страданий, то хоть на йоту облегчить их. Ничто не может дать лучшее представление о принципе мироустройства; ничто не опровергает убедительней существование высшего разума, ибо, существуй он на самом деле, несправедливость преследуемых им целей просто повергала бы в отчаянье. И потому чучельник убежденно полагает, что утешительная моральная правота заключена даже в самых чудовищных несчастьях и катастрофах — в землетрясениях, эпидемиях, войнах, бойнях. В страшных преступлениях, которые, всему отводя свое место, оставляют человека наедине с холодной непреложностью Универсума.

— Физический опыт надо поставить, — говорит Иполито Барруль, — эксперимент провести. В наше время искать сверхъестественное — это просто нелепость.

Рохелио Тисон внимательно слушает его, медленно и понуро шагая по площади Сан-Антонио и глядя себе под ноги, словно изучает кладку мостовой. Заложенные за спину руки держат шляпу и трость. Прогулка немного освежила ему голову после трех подряд партий в кофейне «Коррео»: две он профессору проиграл, а третью — отложили.

— Обратиться к здравому смыслу… — продолжает Барруль.

— Здравый смысл лопнет со смеху, когда я к нему обращусь.

— Стало быть, надо проанализировать видимый мир. Да что угодно! Все лучше, нежели втемяшивать себе в голову какую-то абракадабру.

Комиссар оглядывается по сторонам. Солнце уже зашло, небо над дозорными вышками и террасами потемнело, и в воздухе наконец-то повеяло прохладой. Перед кондитерской Бурнеля и кофейней «Аполлон» стоят несколько карет и портшезов; в последнем свете дня на площади и на улице Анча многолюдно: семьи, снимающие квартиры в здешних домах, обитатели бедных кварталов по соседству, дети, что носятся вокруг, играя в серсо, клирики, военные, эмигранты без средств, старающиеся незаметно подобрать с тротуара окурок сигары. Кадис спокойно и безмятежно нежится среди апельсиновых деревьев и мраморных скамей своей главной площади, наслаждаясь неспешно вступающим в свои права летним вечером. Как всегда, война представляется чем-то безмерно далеким. Более того — ее вроде бы и вообще нет.

— Видимый мир, — возражает Тисон, — сообщает, что все рассказанное мной есть чистая правда.

— Пусть так, но учтите, что и видимый мир тоже способен ввести в заблуждение: это иногда случается. И еще примите в расчет — бывают непредвиденные совпадения. Одни и те же следствия могут быть порождены причинами на первый взгляд схожими, а на самом деле — бесконечно далекими друг от друга.

— Четыре случая вполне конкретных убийств, профессор. Ну или так: три и один. Связь между ними более чем очевидна. Однако подобрать к ним ключа я не могу.

— Подберете, иначе и быть не может. В порядке вещей нет ничего случайного. Физические тела взаимодействуют. Каждое изменение происходит по зримым и скрытым причинам… Без них ничто существовать не может.

Оставив позади площадь, они все так же неспешно идут в сторону Ментидеро. Одно за другим зажигаются прикрытые жалюзи окна в домах и в тех лавках, что еще торгуют. Баррулю, который живет один и ужинает скудно, до смерти хочется съесть омлет с баклажанами в закусочной на углу улицы Веедор. Они входят и присаживаются у стойки, где дымит заправленная скверным маслом лампа, стоят коробки с продуктами из колоний и бурдюки с вином. Профессор — со стаканом местного вина, комиссар — с кувшином холодной воды.

— Рассуждая вообще, можно сказать, что убийца не существует изолированно, сам по себе, — продолжает Барруль в ожидании заказа. — Каждый человек движим энергией — и своей собственной, и той, которая проистекает от тел, получивших некий толчок… Импульс. Всегда и неизменно одна причина порождает другую. Это — звенья цепи…

Подают дымящийся сочный омлет. Хотите, поделюсь, спрашивает Барруль, но комиссар качает головой.

— Вспомните людей былых времен. Они видели, как по небу движутся планеты и звезды, но не постигали, почему это происходит. И так было до тех пор, пока Ньютон не заговорил о силе тяготения, которой одни небесные тела воздействуют на другие.

— Тяготения…

— Да. Есть явления, которые много веков могут оставаться недоступны нашему пониманию. Так же как связь, существующая между французскими бомбами и убийцей. Природу его преступного тяготения, притяжения….

Профессор поглощает омлет с задумчивым видом, будто размышляя над собственными словами. И наконец яростно кивает, уверяясь в своей правоте.

— На всякое тело, обладающее массой, действует закон земного притяжения, — продолжает он. — В свободном падении тело сообщает импульс другим телам. Вступает с ними во взаимодействие. Физические законы всеобъемлющи. Равно относятся и к людям, и к бомбам.

Барруль делает глоток. Потом с довольным видом рассматривает вино на свет и прихлебывает еще раз. Отнимает стакан от губ. Лошадиное лицо расплывается в улыбке.

— Материя и движение, как говорил Декарт. Материя и движение — и вы созидаете мир. Или уничтожаете его.

— Сейчас убийца совершает свое деяние, опережая бомбу.

— Так было только однажды. И мы не знаем почему.

— Послушайте, профессор… Он убивает в четвертый раз. И всегда — одинаково. А вскоре вслед за тем в определенное место прилетает французская бомба. Вы всерьез полагаете, что это может быть совпадением? Именно потому, что не может, я убежден — тут есть связь.

— Придется дождаться, когда это подтвердится еще раз.

После этой фразы оба надолго замолкают. Тисон отвернулся, смотрит на дверь, выходящую на улицу. Когда оборачивается к профессору, видит, что тот все это время не сводил с него задумчивого взгляда. И сощуренные глаза за стеклами очков, где отражается свет лампы, блестят неподдельным интересом.

— Скажите-ка мне, комиссар… Если бы сейчас вам предоставили выбор: схватить преступника или дать ему еще одну попытку, которая подтвердила бы вашу теорию, — вы бы что предпочли?

Тисон не отвечает. Выдерживая взгляд Барруля, достает из внутреннего кармана редингота портсигар русской кожи, а из него — «гавану», зажимает ее в зубах. Потом предлагает закурить и профессору, но тот молча качает головой.

— Вам бы, сеньор комиссар, по ученой части пойти, наукой заниматься. Вы — прирожденный естествоиспытатель, — насмешливо замечает Барруль.

Положив на стойку несколько монет, они выходят на улицу, где уже еле теплится последний свет дня. Неторопливо скользят тени других прохожих. Ни Тисон, ни Барруль до самого Ментидеро не произносят ни слова.

— Дело-то все в том, — наконец говорит комиссар, — что возможность, как вы изволили выразиться, схватить его резко уменьшилась. Раньше мы могли взять под наблюдение места падения бомб, ну и… Сейчас ничего предвидеть невозможно.

— Давайте рассуждать логически, — подумав немного, отвечает Барруль. — Четыре убийства. И в трех случаях бомба падала до гибели жертвы, а в последний раз — сразу после. Невозможно установить, что там на самом деле все перечеркнуло — возникшая ли с самого начала ложная ассоциация, ошибка или чистая случайность. Возможно, впрочем, что речь идет о некой реальной константе — то есть о серии убийств, прервавшейся опять же в силу обстоятельств. И третий вариант: перед нами — новая фаза процесса, исток которого в настоящее время не может быть проанализирован, но который рано или поздно получит свое рациональное истолкование. Рациональное — или по меньшей мере не противоречащее естественной системе того мира, где пребывают полицейский и преступник.

— Поаккуратней со словом «случайность», профессор, — предупреждает Тисон. — Не вы ли твердили, что это универсальная отговорка?

— Я. И это в самом деле так. Это путь наименьшего сопротивления. Чаще всего или почти всегда мы прибегаем к этому, чтобы скрыть, что просто не ведаем естественных причин. Не знаем, какой неумолимый закон во исполнение своей таинственной стратегии движет пешками на шахматной доске… Чтобы оправдать видимые следствия процессов, которые нам не дано упорядочить… привести в некую систему.

Тисон, на миг задержавшийся, чтобы чиркнуть спичкой о стену, подносит огонек к кончику сигары.

— По воле богов все в этом мире может случиться, — бормочет он, струей табачного дыма гася спичку.

В темноте лица Барруля не видно, зато отчетливо слышится его смешок:

— Ого! Вы, я вижу, продолжаете вчитываться в моего Софокла…

Они идут вдоль Ментидеро в сторону крепостной стены и моря. В свете фонарей, масляных ламп и толстых восковых свечей, вставленных в стеклянные или керамические стаканчики, смутно виднеются грозди людей на скамейках, на раскладных стульчиках, на разостланных по земле одеялах. Как только установилась хорошая погода, семьи из тех кварталов, которые сильней всего страдают от обстрелов, стали ночевать под открытым небом на этой площади и в соседнем парке Балон — благо ни в вине, ни в гитарах, ни в разговорах до зари недостатка нет.

— Итак, подведем итоги, — продолжает профессор. — Поскольку разум отказывается допустить, что кто-то оказался способен точно предсказать, куда упадет следующая бомба, и совершить убийство именно в том месте, нам остается предположить одно: убийца предчувствовал это… Или, прибегая к научным понятиям, действовал, будучи побуждаем к этому силами притяжения и законами вероятности, точная природа которых нам неизвестна.

— Иными словами, он — не более чем один из элементов некой комбинации?

Это не исключено, отвечает Барруль. Мир полон разрозненных элементов, на первый взгляд не взаимосвязанных. Но когда одни определенные соединения вступают в контакт с другими, получающаяся в результате сила может производить поразительный эффект. Поразительный — или ужасающий. Секрета соединения мы пока не знаем. Можно не сомневаться, что первобытного человека вид огня ошеломлял, а ныне достаточно смешать железные опилки с серой и водой. Сложные явления — суть комбинация явлений элементарных.

— И ваш убийца, — продолжает он, — в этом смысле есть фактор физический, геометрический, математический… Откуда мне знать, какой именно… Элемент, вступающий во взаимодействие с другими — с жертвами, с топографией нашего Кадиса, с траекторией бомб, а может быть, и с их содержимым. С порохом, со свинцом… Одни разрываются, другие — нет, а он свои злодейства совершает лишь в первом случае.

— И только если эти бомбы никого не убивают.

— И это вызывает еще больше вопросов. Почему в одних случаях он убивает, а в других — нет? Он сам выбирает? Кто или что побуждает его действовать в тех случаях, когда он действовал? Было бы весьма познавательно спросить его. Ибо я уверен — он и сам бы не смог ответить на эти вопросы. Ну, может быть, на один и ответил бы, но не на все… Да и никто бы не ответил.

— Я уже давно говорю, что мы не должны исключать, что преступник может иметь отношение к науке…

— Вот как? Говорите? А вот я в отношении этой предугаданной смерти не уверен… Тут убийцей может оказаться кто угодно. Даже какое-нибудь неграмотное и тупое чудовище, реагирующее на некое комплексное внешнее воздействие… И все же вероятней, что если обладатель этой головы действует научными методами, что-то в этой голове должно быть.

Неяркое сумеречное свечение прорезает пространство между артиллерийским парком и стоящей в дальнем конце площади казармой Канделяриа. Это не столько видны, сколько угадываются далекие отблески маяка на Сан-Себастьяне. Полицейский и профессор, дойдя до маленькой ротонды на проезде Перехиль, сворачивают направо. У стены стоят люди, глядя, как гаснет едва заметная красноватая полоска, освещавшая дальний берег бухты.

— Да… Весьма интересно было бы ознакомиться с ее содержимым, — говорит Барруль.

Лицо комиссара не видно в темноте, лишь сильнее мерцает уголек сигары у него во рту.

— Рано или поздно я это сделаю. Ручаюсь вам.

— Дай бог, чтобы вы не ошиблись и взяли кого следует. Иначе не завидую тому несчастному, кто попадет к вам.

Они продолжают путь в молчании, удаляясь от бастиона под деревья Аламеды. Темная церковь Кармен заперта, над ее внушительным фасадом вздымаются к небу две колокольни.

— Во всяком случае помните, — саркастически замечает Барруль, — что кортесы только что запретили пытку.

Мало ли кто чего запретил, готов уже ответить Тисон. Однако не произносит ни слова. Не далее как сегодня днем он допрашивал — с пристрастием, как всегда, ибо только это и оказывается действенно — некоего эмигранта, которого вчера взяли с поличным: следил за молоденькими швейками, выходившими из мастерской на улице Хуан-де-Андас. Потребовалось несколько часов сурового дознания, пота, обильно пролитого Кадальсо, и истошных криков подозреваемого — заглушённых, впрочем, толстыми стенами каталажки, — чтобы со всей очевидностью установить: крайне маловероятно, что задержанный имел какое-либо отношение к убийствам. Тем не менее Тисон намерен подержать его известное время в холодке на тот случай, если положение обострится и надо будет на манер Пилата кого-нибудь предъявить народу с балкона. Главное, чтобы нашелся такой, а виноват ли он на самом деле или нет — не столь уж важно. А признание под протокол, который будет вести писарь, глухой ко всему на свете, кроме звона монет, — оно признание и есть. Комиссар еще пока не выбил его из арестованного — средних лет холостого севильянца, бежавшего от французов в Кадис, однако за этим задержки не будет… А вдруг пригодится? Наперед ведь не угадаешь… И ему решительно наплевать, что депутаты кортесов несколько месяцев кряду вели дебаты — скопировать ли английский habeas corpus или взять за основу и переработать арагонский закон, запрещающий брать под стражу человека, пока не собрано веских формальных доказательств его причастности к преступлению. Тисон придерживается того мнения, не поколебленного пылкими речами с трибуны и прочими новомодными либеральными штуками, что благие намерения — это одно, а действительность — совсем другое. С новыми ли законами или без оных, опыт учит, что правды от человека можно добиться единственным способом, древним, как мир, или, по крайней мере, как полицейское ремесло. И что неизбежные в делах такого рода ошибки сопутствуют удачам и составляют определенный процент от них. Ни в закусочной «Веедор», откуда они с профессором недавно вышли, и нигде на свете нельзя сделать яичницу, не разбив яиц. Сам Тисон сколько-то их в своей жизни уже разбил. И на достигнутом останавливаться не собирается.

— Ладно, профессор, запомнил. Уверяю вас.

— Сначала поймайте.

— Поймаю, не беспокойтесь. — Тисон угрюмо и недоверчиво озирается. — Кадис — маленький город.

— Маленький город, переполненный людьми. Боюсь, вы сделали рискованное заявление. Самонадеянность понятная и даже извинительная, если учесть вашу должность и общую ситуацию, — но все же немного перехлестывает через край. Нет решительно никаких оснований утверждать, что вы поймаете его. И дело тут не в чутье. Решение — если оно вообще имеется — придет более сложным путем. Потребуется научный подход.

— Рукопись «Аянта»…

— Послушайте, друг мой. Не стоит возвращаться к этому. Этот текст перевел я. Мне ли его не знать? Это поэзия, а не наука. Нельзя распутывать преступление, основываясь на трагедии, написанной в пятом веке до Рождества Христова… Она хороша, когда горячит воображение своими образами и метафорами или украшает собой один из тех фантастических романчиков, что сейчас в такой моде у дам. Однако никуда нас не приведет.

Они стоят неподалеку от дома, где живет комиссар. Прислонились к откосу стены между двумя караульными будками. У той, что ближе, мелькает время от времени силуэт часового, мягко поблескивает штык у него над головой. Впереди смутно чернеют очертания испанских и английских военных кораблей, стоящих на якорях неподалеку от берега. Близкая уже ночь тиха, и совершенно неподвижно темное, безмолвное пространство моря как всегда при отливе; особенно сильно пахнет голым камнем скал, песком, водорослями.

— Порою, — продолжает Барруль, — когда наши чувства не в силах постичь причины и следствия некоторых явлений, мы призываем на помощь воображение, но оно — самый ненадежный из всех провожатых и поводырей. Ибо все в мире вытекает из естественного порядка вещей. Каждое — я настаиваю: каждое! — движение повинуется постоянным и необходимым законам. И, стало быть, примем рациональное объяснение — у мироздания есть ключи, которые неведомы нам.

Тисон швыряет в море окурок.

— Смертные многое могут, однажды увидев, познать, только грядущего смысл темен для них и неведом.

Фырканье Барруля может означать упрек. Или досаду.

— Надоели вы мне со своим Софоклом. Даже в том весьма маловероятном, хоть и отнюдь не невозможном случае, если преступник читал этот текст и это навело его на какие-то мысли, убийство четвертой девушки, совершенное прежде, чем разорвалась бомба, делает это обстоятельство чем-то второстепенным. Ерундой, проще говоря. Будь я на вашем месте, комиссар, и будь я так уверен в том, что вы утверждаете, — расстарался бы и установил, куда и когда упадут следующие бомбы.

— Да, но как это сделать?

— Ну я-то почем знаю… — слышится во тьме смех. — Это, наверно, надо французов спрашивать…

7

Ite, missa est. Восьмичасовая служба в соборе Святого Франциска окончена. Прихожан в это время немного: несколько мужчин сидят на скамьях или стоят в боковых притворах, да десятка два женщин в центральном нефе преклонили колени на подушечках или на расстеленных мантильях. Как только смолкают слова благословения, Лолита Пальма закрывает требник, крестится, идет к дверям, опускает пальцы в чашу со святой водой у стены, увешанной жестяными и восковыми «обетами», и, еще раз осенив себя крестным знамением, покидает церковь. Обычно она не ходит к заутрене, но сегодня — день рождения отца, а тот, человек набожный, хоть и не чрезмерно, всегда перед началом дневных трудов слушал мессу. Лолита знает: Томас Пальма был бы рад узнать, что дочь — здесь, что помнит о дне его рождения. В меру разума и сил она исполняет все, что привито ей католическим воспитанием: время от времени стоит обедню, причащается, получив отпущение грехов на исповеди у старого патера, друга их семьи, — он не задает нескромных вопросов и епитимьи накладывает легкие. Но не более того. Лолита Пальма, у которой с детства, как у и других барышень из хороших кадисских семей, круг чтения был весьма широк и разнообразен — вот они, новые веяния в воспитании девиц, — приобрела вполне либеральные воззрения на мир, дела и жизнь. И, прекрасно совмещая их с соблюдением — пусть формальным, но вполне искренним — церковных обрядов, умеет вместе с тем не впадать в крайности и сторониться исступленных святош, которых так много среди тех, кто принадлежит к ее полу и живет с нею в одно время.

Площадь полна народу. Солнце пока невысоко, и летний воздух еще прохладен. Несколько беженцев — постояльцев соседней гостиницы «Париж», недавно перекрещенной в «Патрик»,[32] — завтракают за вынесенными на улицу столиками, поглядывая на прохожих. Лавочники и приказчики отпирают двери, убирают с витрин деревянные щиты. Женщины, став на колени, трут мостовую перед домами, сбрызгивают ее водой, другие поливают цвета на балконах. Спустив мантилью на плечи — волосы у Лолиты сегодня собраны в тугой узел на затылке и сколоты черепаховым гребнем, — она прячет молитвенник в черную атласную сумочку, выпускает из руки веер, шнурком привязанный к ее правому запястью, и шагает к книжным лавкам на перекрестке улиц Сан-Франсиско и Консуладо-Вьехо, где вынесены на тротуар ларьки и лотки с гравюрами и литографиями. Перед возвращением домой ей нужно еще дойти до площади Сан-Агустин — забрать там несколько заказанных книг и иностранные газеты. Потом, как всегда, начнется ее рабочий день.

Пепе Лобо она замечает лишь в ту самую минуту, когда, выйдя из дверей лавки со свертком под мышкой, он оказывается прямо перед ней. На нем всегдашняя темно-синяя куртка с золотыми пуговицами, полотняные брюки навыпуск, башмаки с пряжками. Увидев ее, капитан застывает как вкопанный. Потом, сняв флотскую шляпу-двууголку, говорит:

— Сеньора…

— А-а, капитан… Доброе утро, — несколько растерявшись, отвечает Лолита.

Она не ожидала этой встречи. Да и он, судя по всему, тоже. И стоит с непокрытой головой, не зная — надеть шляпу или нет, идти своей дорогой или же приличий ради обменяться парой ничего не значащих фраз с хозяйкой. А та и сама — в легком замешательстве.

— Гуляли?

— На мессе была.

— А-а…

Он смотрит удивленно, словно бы ожидал другого ответа. Надеюсь, не запишет меня в пустосвятки, думает Лолита. И в следующий же миг досадует на себя за эту мимолетно мелькнувшую мысль. Да мне-то что до этого, кем хочет, тем пусть и считает…

— Часто захаживаете в книжные? — в ответ осведомляется она.

Капитан словно бы не замечает насмешливой подоплеки этих слов. Оборачивается на дверь лавки, откуда только что вышел. Потом показывает на сверток у себя под мышкой. На бронзово-загорелом лице вспыхивает полоска белоснежных зубов — улыбкой Пепе Лобо показывает, что это, мол, так, пустяки.

— Нет, не часто, — отвечает он с подкупающей искренностью. — Это, можно сказать, по службе… «Naval Gazetteer»,[33] в двух томах. Один английский капитан умер от ожогов, имущество его пошло с молотка. Я узнал, что кое-что из книг оказалось здесь.

Лолита кивает. Такие аукционы нередко проводятся неподалеку от Пуэрта-де-Мар, когда корабли возвращаются из долгих и трудных рейсов. На голой земле, на расстеленной парусине выкладываются скудные остатки чьих-то жизней, вроде тех, что выбрасывает на берег после кораблекрушения, — обломок кости из китового хвоста, кое-какая одежда, карманные часы, наваха с почерневшей роговой рукоятью, высокая оловянная кружка с крышкой, на которой выгравированы инициалы владельца, женский портрет-миниатюра, иногда — какие-то книги. В моряцкий сундучок много не влезет.

— Печально, — говорит Лолита.

— Для британца — весьма. — Лобо похлопывает по свертку. — А для меня — настоящая удача. Такую книгу полезно иметь на борту…

На последнем слове он осекается, как будто не может решить — оборвать разговор здесь или все же продолжить еще немного. Словно ищет золотую середину между вежливостью и уместностью. Сомневается и Лолита. Но ситуация начинает чем-то забавлять ее.

— Прошу вас, капитан, наденьте шляпу.

Тот, еще немного поколебавшись, покрывает голову. Сюртук на нем — прежний, потертый, однако сорочка — свежая, новая, тонкого батиста, и белый галстучек повязан по-американски, с торчащими в стороны концами. Лолита улыбается про себя. Чем-то ее умиляет его смущение. Эта чисто мужская неловкость, даже некоторая мешковатость, странно сочетающаяся со спокойным взглядом, живо занимает ее. Ни с того ни с сего, думает она. Да нет, как раз понятно, приходит следующая мысль. Человек его профессии и образа жизни, привыкший к женщинам несколько другого пошиба. Едва ли он имеет навык общения с нашей сестрой как с хозяйкой или старшим партнером. С тем, кто может нанять его, а может — и уволить.

— А вы знаете английский?

— Объясняюсь кое-как.

— На Гибралтаре выучили?

Это вырывается у Лолиты как-то само собой. Бездумно и неосознанно. А зачем, спрашивает она себя, я это сказала? Пепе Лобо смотрит на нее в задумчивости. Зеленые глаза, так похожие на кошачьи, теперь не опускаются под ее взглядом. Он настороже. Недоверчив, как истинный кот.

— Да нет, я и раньше знал. Более или менее. Но правда ваша — на Гибралтаре усовершенствовался…

— Понимаю.

Они все еще смотрят друг другу в глаза, молча и изучающе. Что касается Лолиты, она изучает скорей себя, нежели стоящего перед ней человека. Ее занимает своеобразная смесь собственных ощущений — несколько опасливое любопытство, одновременно и благосклонное, и досадливое. Когда в последний раз она разговаривала с корсаром, тон был совсем иным. Более чем деловой, но, впрочем, могло ли быть иначе в присутствии третьих лиц? Беседа происходила неделю назад у нее в рабочем кабинете. Присутствовали дон Эмилио Санчес с сыном, а речь шла о французской бригантине «Мадонна Диолет», которая после двухмесячных проволочек и благодаря деньгам, попавшим в загребущие руки судейских чиновников, была наконец со всем своим грузом кож, зерна и водки признана законной добычей, то бишь «призом». После уплаты королевской пятины Пепе Лобо получил причитающуюся команде «Кулебры» треть, а из нее, помимо 25 песо ежемесячного аванса в счет будущих трофеев, он по договору имеет право на семь долей. Он же должен распоряжаться средствами, предназначенными для семей тех кто погиб или получил тяжкое увечье во время захватов, — по две доли на каждую, не считая выплаты из общего фонда, созданного для искалеченных, вдов и сирот. Там, в кабинете Лолиты Пальмы, капитан выказал и быстроту соображения, и цепкость ума: тщательно проверил каждую цифру, не упустив ничего, что полагалось его экипажу. Прежде чем поставить свою подпись, изучил все бумаги с методической обстоятельностью, лист за листом. Лолита Пальма догадывалась, что не от недоверия к арматорам, не из опасений, что облапошат, так дотошно Пепе Лобо проверял итог — ту сумму, ради которой он и сто матросы месяцами качаются в замкнутом пространстве своей шхуны, где снаружи — ветер, волны и враги, а внутри — смрад, сырость и скученность. У капитана — крохотный отсек на корме, в каюте побольше, занавесками поделенной на три части, размещены старший помощник, боцман и писарь-баталер, а для всей прочей команды, то бишь подвахтенной смены, имеются парусиновые койки на голой, ходуном ходящей палубе, где нет никакой защиты от ветра и волн. И ежедневно надо пытать судьбу, ожидая смерти от стихии или врага, и ежеминутно быть настороже, ибо старинная морская поговорка гласит: «Одну руку себе оставь, другую королю отдай». И вот, наблюдая за корсаром, покуда тот просматривал и подписывал документы, Лолита убедилась, что хороший капитан хорош не только в море, но и на суше. Еще поняла наконец, почему отец и сын Гинеа так горячо ратовали за Пепе Лобо и почему при такой отчаянной нехватке матросов и, значит, огромном спросе на них экипаж «Кулебры» всегда укомплектован полностью. «Он из той породы людей, — уже давно сказал о нем старый дон Эмилио, — за которых все припортовое бабье готово передраться, а мужчины — отдать последнюю рубаху».

…Они продолжают стоять на улице у входа в книжную лавку. Стоят и смотрят друг на друга. Потом капитан притрагивается к шляпе, обозначая намерение отправиться своей дорогой. Лолита же с недоумением чувствует, что ей не хочется, чтобы он уходил. По крайней мере, прямо сейчас. А хочется, наоборот, чтобы это странное ощущение продлилось. Чтобы подольше не унимался этот непривычный озноб страха, или предчувствия, или слегка будоражащего любопытства.

— Вы не могли бы проводить меня? Мне нужно кое-что забрать. Книги, если говорить точно.

Эти слова звучат так уверенно и непринужденно, что она сама себе удивляется. Лолита безмятежно спокойна — по крайней мере, хочет казаться такой. Но жилки на запястьях бьются чаще и сильнее. Пум. Пум. Пум. Капитан секунду глядит на нее в легкой растерянности, потом снова улыбается. Внезапно и простодушно. Или это опять же ей так кажется? Не отводя глаз, Лолита смотрит на твердо очерченный, угловатый выгиб его нижней челюсти: рано утром капитан был, без сомнения, чисто выбрит, но сейчас щеки и подбородок уже вновь обметаны тенью проступающей щетины. Густые темно-каштановые бачки отпущены по моде низко, до углов рта. Да, Пепе Лобо никак не вписывается в разряд «утонченных мужчин». Вот уж нет. Ничего общего с капитаном Вируэсом или изысканными молодыми людьми, что фланируют по Аламеде и сидят в кофейнях. Ничего похожего. В нем есть что-то неизбывно простонародное, крестьянское, только подчеркнутое необычной прозрачностью его кошачьих глаз. Что-то первобытное и проникнутое при этом смутной подспудной угрозой. Широкая спина, крепкие руки, плотно сбитая фигура. Утонченности никакой, но мужчина, что уж тут говорить, настоящий, в полном смысле слова мужчина. И опасный к тому же. Вот оно, подходящее слово. Нетрудно представить, как на палубе шхуны, которой зарабатывает себе на жизнь, он со спутанными, взлохмаченными волосами, без бушлата, со взмокшим от пота, перепачканным селитрой лицом, в орудийном дыму выкрикивает, заглушая свист ветра в снастях, команды вперемежку с бранью. Или — как возится на смятых простынях с женщиной.

Лолита, смущенная этим нежданным оборотом своих мыслей, подыскивает какие-то слова, чтобы скрыть свою растерянность. Они идут вниз по улице Сан-Франсиско. На расстоянии в две пяди. Идут молча и не глядят друг на друга.

— Когда же опять в море?

— Через одиннадцать дней. Если Армада предоставит все, что нам нужно.

Лолита держит сумку в обеих опущенных руках. Медленно миновали поворот на улицу Балуарте. Перекресток остался позади.

— Вашим матросам грех жаловаться. Французская бригантина принесла нам недурной доход. А сейчас ждем судебного решения еще по одному трофею.

— Да… Дело только в том, что кое-кто из моих людей уже загодя продал свою долю городским торговцам. Предпочли получить денег, пусть поменьше да пораньше, чем дожидаться, пока раскачается Трибунал. Ну и разумеется, все уже спустили.

Лолита безо всякого усилия представляет себе, как именно это происходило в притонах и кабаках на узких улочках квартала Бокете. Нетрудно вообразить и как тратил свой куш капитан Лобо.

— Полагаю, для дела это даже не так уж плохо, — говорит она. — Захотят поскорее выйти в море, чтобы заработать еще.

— Кто захочет, а кто и нет… Там не очень-то сладко.

За железной вязью кованых балконных перил над головами — цветы в горшках. Кажется, там раскинулись висячие сады. У магазина игрушек несколько грязных, оборванных детишек с жадностью смотрят на вылепленные из теста фигурки людей и лошадей, на барабаны, волчки, колясочки, висящие в витрине.

— Мне совестно, капитан, что я отрываю вас от дел…

— Не беспокойтесь, мне по дороге, я иду в порт. На судно.

— У вас нет жилья в городе?

Корсар качает головой. Пока сидел на берегу, была нужна крыша над головой, рассказывает он. А сейчас — нет. Тем более что снять дом или квартиру стоит сейчас в Кадисе несусветных денег; так что при его достатках кормовой отсек на «Кулебре» ему в самый раз.

— Но теперь-то вы вполне платежеспособны.

Снова ярко-белая полоска улыбки пересекает бронзовое лицо.

— Ну да… В сущности… Однако наперед ведь никогда не узнаешь, чего ждать. От моря, да и от жизни вообще. Обе — такие твари… — Он машинально подносит палец к шляпе. — Извините за грубое слово.

— Дон Эмилио сказал, будто вы положили все свои деньги на счет.

— Положил. И он, и сын его — люди порядочные. Дают хороший процент.

— У меня к вам личный вопрос… Вы позволите?

— Ну разумеется.

— Зачем вы ходите в море?

Пепе Лобо отвечает не сразу. Можно подумать, берет время на обдумывание.

— По необходимости, сеньора. Как и почти все, кого я знаю. Ради собственного удовольствия по морям будет болтаться только дурак.

— А я, случись мне родиться мужчиной, была бы, вероятно, в их числе.

Лолита произносит эти слова, не замедляя шагов и глядя прямо перед собой. Но чувствует, что Пепе Лобо смотрит на нее пристально. Когда же она поворачивает к нему голову, замечает у него в глазах еще не погасшие искры удивления.

— Странная вы женщина, сеньора, если позволено мне будет заметить…

— Отчего ж не будет?

На углу улицы Карне, возле церкви Росарио, кучка местных жителей и прохожих горячо спорит перед наклеенной на стену афишкой. Это бюллетень Регенства о ходе боевых действий — о поражении генерала Блейка в графстве Ньебла, о сдаче французам Таррагоны. Рядом с официальным бюллетенем висит другой — анонимный, где очень хлестко и язвительно объясняется: каталанский город капитулировал потому, что английский генерал Грэм вовремя не пришел на выручку гарнизону. Если не считать Кадиса, по-прежнему неприступного в кольце своих крепостных стен и пушек, новости со всего Полуострова самые скверные: генералы не знают своего дела, дисциплина — из рук вон, британцы действуют, как им заблагорассудится, и не вдруг поймешь, где отряды повстанцев-геррильеров, где — разбойничьи банды. От поражения к поражению, как острит злоязычный кузен Тоньо, и — к окончательной победе! Все как-то шиворот-навыворот…

— Капитан, а известно ли вам, что репутация у вас — так себе? Я имею в виду не то, насколько вы сведущи в морском деле и профессии судоводителя.

Наступает продолжительное молчание. Шагов двадцать, до самой площади Сан-Агустин проходят они, не произнося ни слова. Лолита спрашивает себя, ради чего и какого черта решилась вдруг ляпнуть такое. И по какому праву. Не узнаю, думает она, эту дуру, что вздумала говорить моими устами. С чего бы дерзить так бессовестно человеку, который не сделал мне ничего дурного… я и видела-то его несколько раз в жизни. Несколько минут спустя, у самой книжкой лавки Сальседо, она резко останавливается. Смотрит Пепе Лобо прямо в глаза, в упор. Решительно и уверенно.

— Кое-кто утверждает, что вы — не кабальеро.

Забавно, но ни замешательства, ни обиды ее слова не вызывают. Капитан неподвижен, сверток с «Naval Gazetteer» прижат к груди. Лицо его спокойно по-прежнему, но теперь улыбки на нем нет.

— Что ж, правильно говорят, кто бы это ни был. Я в самом деле — не кабальеро. И не тщусь им стать.

Ни бахвальства, ни вызова, ни сожаления. Сказано очень естественно. И глаза не отводит. Лолита слегка склоняет голову набок. Оценивающе.

— Такое редко услышишь. Всякий желает не стать, так прослыть истинным кабальеро.

— Ну вот видите — значит, не все.

— Какая бравада… Или тут что-то другое?

Быстрый взмах ресниц. Слово «бравада» удивило его. Может быть, он вообще не знает, что оно значит, спрашивает себя Лолита. Может быть, это никакая не бравада и не цинизм, а он и не думает притворяться? Ведет себя как привык как вел всегда, всю жизнь, столь не похожую на жизнь Лолиты Пальмы. Но вот на губах у него вновь заиграла улыбка. Мягкая и задумчивая.

— В моем положении есть свои преимущества, — говорит Пепе Лобо. — Времена теперь не те, чтоб провозглашать: «Ваш выстрел — первый».[34] Этим сыт не будешь. Уж лучше червивые сухари, прогорклая солонина и разведенное вино, как на корабле.

Он замолкает, озирается, охватывая взглядом двери в церковь под изваянием святого, голубей, копошащихся на мостовой, открытые книжные лавки Сальседо, а чуть поодаль — Орталя, Мургии и Наварро с выставленными на улицу лотками. Капитан созерцает все это с безразличным видом — так, словно мимо шел и смотрит со стороны.

— Было приятно поговорить с вами, сеньора.

В его словах не чувствуется злой насмешки. И это удивляет Лолиту.

— Что ж тут приятного? Уж наверно, не то, что я вам сказала. Боюсь, что…

— Дело не в том, что вы сказали.

Лолита с трудом подавляет желание развернуть веер и обмахнуться. Да не слегка, а как следует.

— Может быть…

Это произносит корсар. Но тотчас замолкает. Снова пауза, но на этот раз — недолгая.

— Я полагаю, капитан, вам пора следовать своим путем.

Пепе Лобо кивает. Рассеянно или, скорее, машинально, будто думая о чем-то постороннем.

— Да, конечно.

Потом, прикоснувшись к шляпе и пробормотав «с вашего позволения», изъявляет намерение удалиться. Лолита все же раскрывает веер. Пепе Лобо, уже собираясь сделать шаг, вдруг устремляет пристальный взгляд на верхнюю его часть, расписанную от руки. Лолита, проследив направление его взгляда, поясняет:

— Это «драконово дерево». Есть такое экзотическое растение… Не приходилось видеть?

Капитан, как будто не расслышав, стоит неподвижно, склонив голову к плечу.

— В Кадисе, — добавляет Лолита, — есть два уникальных экземпляра. Dracaena draco называется.

«Вы издеваетесь?» — говорят глаза капитана. Наблюдая, как меняет выражение его лицо, где растерянность борется с любопытством, Лолита получает тайное удовольствие от того, что затаскивает Пепе Лобо в мир, ему доселе неведомый.

— Один — в патио церкви Сан-Франсиско, неподалеку от моего дома… Я иногда захожу полюбоваться на него и как будто навещаю старого друга.

— И что же вы там делаете?

— Сажусь на скамейку перед ним и смотрю. И думаю.

Пепе Лобо, не сводя с нее глаз, перекладывает сверток в другую руку. Причем делает это так долго, словно одновременно вглядывается в некое таинственное явление, силясь отгадать его смысл. И Лолита с удовольствием сознает, что этот пытливый взгляд ей приятен. Она уже вновь вполне овладела собой, мысли больше не разбредаются, и язык послушен. Успокоилась. Ей хочется улыбнуться, но она сдерживается. Без улыбки все пройдет лучше.

— Вы и в растениях разбираетесь? — спрашивает он наконец.

— Да, немного. Увлекаюсь ботаникой.

— Ботаникой… — еле слышно повторяет капитан.

— Да. Ботаникой.

Кошачьи глаза с явным интересом ловят ее взгляд.

— Я как-то раз… — осторожно, словно бы с опаской, говорит он, — участвовал в ботанической экспедиции.

— Да что вы?

Капитан кивает, явно довольный тем, что на лице хозяйки проступило удивление. Мягко улыбается:

— В восемьдесят восьмом году был вторым штурманом на судне, которое везло экспедицию назад, в Испанию… Со всеми их горшками, кадками, семенами, отростками и прочим. И так забавно получается… Знаете, как назывался корабль?

Лолита с непритворной радостью хлопает в ладоши:

— Вы говорите, дело было в восемьдесят восьмом? Знаю, конечно! «Дракон»! Почти как это дерево!

— Ну вот видите… — Корсар улыбается шире. — Мир удивительно тесен.

Лолита все никак не отойдет от удивления. В самом деле… дракон и драконово дерево… бывают же такие совпадения… да, вот как в жизни-то бывает…

— Не могу поверить… Просто невероятно! Двадцать три года назад вы везли из Кальяо дона Иполито Руиса!

— Ну да. Я, по правде сказать, не помню, как звали тех сеньоров. Но вам, без сомнения, видней.

— Ну еще бы! Экспедиция в Чили и Перу была важнейшим делом: эти растения сейчас в Мадридском ботаническом саду. А у меня есть несколько книг дона Иполито и его коллеги Павона… И там упоминается название корабля!

Теперь они с новым интересом всматриваются друг в друга. Первой спохватывается Лолита.

— Необыкновенно интересно, — говорит она со своим всегдашним благожелательным спокойствием. — Вы должны рассказать мне все подробно, капитан! Доставите огромное удовольствие.

Легчайшая, еле заметная заминка. В глазах Пепе Лобо вспыхивает и тотчас гаснет огонек.

— Сейчас?

— Нет, не сейчас… — Она смягчает отказ ласковым тоном. — Как-нибудь в другой раз… Когда вернетесь из рейса.

Трое на соломенных плетеных стульях под навесом по-мужичьи основательны, кряжисты, степенны. Передавая из рук в руки кисет, сворачивают самокрутки, высекают огнивом искру. Вот задымился трут, а следом за ним — и табак. Большой стеклянный кувшин с вином четырежды пропутешествовал вокруг стола и опустел уже наполовину.

— Две тысячи дуро, — напоминает Курро Панисо. — На всех.

Фелипе Мохарра задумчиво глядит на своего соседа — такого же солевара, как и он сам. Соблазнительно, что и говорить. Они уже довольно давно обсуждают подробности дела.

— Ночи сейчас короткие, но мы успеем, — настаивает Панисо. — Подберемся без шума, вплавь, по каналу, как в тот раз мы с сыном…

— И докуда тогда доплыли?

— До Матильи. Чуть ли не к самому причалу. И видели там еще два баркаса — но подальше. Их потруднее было бы взять.

Мохарра, запрокинув голову, делает большой глоток красного вина из кувшина. Потом передает его свояку, тощему, с узловатыми, как корневища, руками Бартоло Карденасу, а тот, выпив в свой черед, — Панисо. Солнце отблескивает на неподвижной воде ближних градирен и растушевывает очертания сосен и пологие склоны Чикланы в отдалении. Хибарка Мохарры — убогое жилище о двух комнатках и патио, где растут герани, вьется виноградная лоза и разбит крохотный огородик, — стоит в предместье Исла-де-Леона, как раз между ним и соседним каналом Сапорито, в самом конце длинной улицы, берущей начало от площади Трес-Крусес.

— А ну расскажи-ка еще раз, — просит Мохарра. — Поподробней.

Канонерская лодка, безропотно начинает Панисо. Футов сорок в длину. Пришвартована в канале Алькорнокаль, подле мельницы Санта-Крус. Охраняющие ее капрал и человек пять солдат по большей части дрыхнут, потому что в тех местах лягушатники ни о чем не тревожатся. Они с сыном заметили канонерку, когда ходили в разведку — проверить, продолжают ли еще брать из карьера песок под укрепления. Целый день пролежали в зарослях, изучали местность, соображали, как лучше ударить. Дело нетрудное. Потом по каналу Камарон, потом плавнями до большого канала, стараясь, чтоб не заметили с английской батареи на Сан-Педро. Потом до самого Алькорнокаля — уже потише и только вплавь. Отлив и весла помогут на обратном пути. А уж если будет ветер попутный — и говорить нечего.

— Нашим воякам это не понравится, — возражает Мохарра.

— Они-то не осмеливаются сунуться так далеко. А сунулись бы — все себе забрали бы, а нам ни гроша бы не досталось… Это большие деньги, Фелипе.

Мохарра знает — он прав. Нечем крыть. Испанские власти платят двадцать тысяч реалов серебром в награду тем, кто сумеет захватить вражескую канонерку, командирский катер или баркас с орудием. По десять тысяч — за любую вооруженную посудину помельче, по двести — за каждого неприятельского солдата или матроса, взятого в плен. И вот что еще важно: чтобы поощрить такого рода захваты, платят, можно сказать, на месте и притом наличными. Так, по крайней мере, говорят. В нынешние скудные времена, когда почти что всем морякам и едва ли не каждому, кто воюет на сухопутье, задолжали жалованье месяцев за двадцать, а на все жалобы и требования отвечают: «Нет средств», — получить две тысячи дуро вот так, звонкой монетой, да без проволочек — просто подарок судьбы. Особенно для людей малоимущих, каковы они с кумом Панисо — браконьеры и солевары с Исла-де-Леона — или свояк Бартоло Карденас, рабочий с канатной фабрики в Карраке.

— Вот заловят нас мусью, хороши тогда будем…

Панисо улыбается. Крепкий, с лысым загорелым черепом, с седыми нитями в бороде. Наваха за кушаком — некогда черным, а теперь выцветшим до степени неопределенной серизны, рубаха во многих местах штопаная и заплатанная. Парусиновые штаны до подколенок, босые ноги обросли сплошной коркой мозолей, как у Мохарры.

— За такие деньжищи я склонен рискнуть.

— И я, — подхватывает Карденас.

— Такая овчинка уж точно стоит выделки…

Все трое улыбаются. Жмурятся от удовольствия. Никто из них в жизни не видал столько денег сразу. Да и по частям тоже.

Вдалеке слышится грохот, и они смотрят за канал Сапорито, на восток, где плавни тянутся до самой Чикланы. В это время французы обычно не стреляют, но кто ж их знает?.. Как правило, по Исла-де-Леону бьют, когда где-нибудь на линии идут тяжелые бои, да и то чаще всего ночью. И потому многие предпочитают ночевать в погребах и подвалах своих домов. Но в хибарке Мохарры ни того ни другого нет, так что при обстреле спасаться бегут в церкви Кармен, Святого Франциска или в приходскую, благо у нее тоже стены толстые и сложены из камня. Но это все — если есть время. А если, как сейчас, бомбы полетели неожиданно, только и остается — обхватить детей, залечь да молиться.

Жена Мохарры — черные волосы распатланы, кожа на лице прежде времени поблекла, под грубым полотном блузы мотаются обвисшие груди — тоже услышала грохот. И появляется на пороге, вытирая руки о передник, глядит в сторону Чикланы. На лице у нее не страх, а усталое покорное смирение. Муж одним взглядом отсылает ее назад.

— Дней через пять смогли бы двинуться, — говорит Курро Панисо, понизив голос. — Выберем ночь потемнее, безлунную…

— Как бы они к тому времени не перегнали ее в другое место…

— Не перегонят. Так и будет стоять у малого причала. Она ведь нужна, чтобы запереть канал и палить по английской батарее в Сан-Педро. Дезертир, которого мы взяли на обратном пути, рассказал. Прятался в лагуне Пелона, ждал ночи — переплыть на наш берег.

— Так, говоришь, там одно орудие?

— Своими глазами видели. Здоровенная пушка. Француз сказал — не то шесть, не то восемь фунтов.

Дымят самокрутки, кувшин с вином совершает еще один круг. Трое переглядываются со значительным видом. Все понимают, о чем речь.

— Нас всего трое.

— Еще малого моего возьмем.

Малому — четырнадцать лет. Зовут так же, как отца, — Франсиско. Живой, верткий и проворный, как все равно белка из сосновых лесов. Записаться в егеря ему еще года не вышли, а потому время от времени сопровождает отца на разведку по плавням. Сейчас сидит шагах в тридцати отсюда на берегу Сапорито с удочкой в руках — думает чего-нибудь поймать. Панисо велел сидеть и не встревать, пока не позовут да не спросят. Вот так жизнью рисковать — гож, а для разговоров взрослых — мал еще. И уж тем паче для вина с табаком.

— Много шуму наделаем… — с сомнением говорит Карденас. — Как бы на обратном пути британцы не лупанули с Сан-Педро или наши — с Маседы… Еще примут за лягушатников.

— Четверо — в самый раз, — заключает Мохарра. — Нас трое да парнишка.

Панисо что-то считает, загибая пальцы.

— И выходит ровно. По пяти сотен на брата.

Карденас пытливо смотрит на Мохарру, но тот остается бесстрастен. Парнишка будет рисковать наравне со всеми, значит, и получить должен столько же, сколько и остальные. С Курро они близки не только потому, что в свойстве состоят.

Кувшин еще раз вкруговую обошел стол — и опустел. Мохарра поднимается, идет в дом, чтобы наполнить заново. Вино скверное, едкое, но уж какое есть. Все-таки греет нутро, веселит душу. У погасшего очага возится жена, Мануэла Карденас, при содействии одиннадцатилетней дочки готовит обед — незамысловатый гаспачо с зубчиком чеснока, ломтиками сухого перца, растолченного с маслом, уксусом, капелькой воды и с хлебом. Две другие девочки — восьми и пяти лет от роду — играют на полу какими-то деревянными чурбачками и мотком бечевки, а теща Мохарры — старая и совсем уже почти немощная — дремлет в плетеном кресле перед большим глиняным кувшином с водой. Старшая дочь — Мари-Пас — служит в горничных в доме Пальма, одном из первых в Кадисе. Только тем, что она посылает, да тем, что получает отец семейства в ополченской егерской роте, и сыто семейство.

— Пять тысяч реалов, — шепчет Мохарра жене.

Та все слышала. Смотрит на него молча и устало. Поблекшая кожа, морщины, прежде времени залегшие вокруг глаз и в складках губ, ясней ясного говорят о тяготах жизни, об изнурительных заботах по хозяйству, о неизбывной бедности, о семи произведенных ею на свет детях, из которых трое умерли во младенчестве. И солевар, наполняя кувшин из огромной оплетенной бутыли, угадывает в глазах жены то, что она не высказывает словами. Уйдешь далеко, чуть не на край света, где французы сидят, а кто нас кормить будет, если тебя там убьют? Останешься лежать в канале, а кто нам тогда пропитание доставит? Неужто не наигрался еще со смертью, чтобы еще раз пытать судьбу?

— Пять тысяч реалов, — настойчиво повторяет он.

Женщина безучастно отводит взгляд. Что остается ей, рожденной в это время, в этой среде, в этой беспросветности, как не принимать покорно все, что ни пошлет судьба. Свояк Карденас, который знает грамоте и счету, подсчитал недавно: три тысячи двухфунтовых буханок белого хлеба, двести пятьдесят пар башмаков, триста фунтов мяса, восемьдесят — молотого кофе, две с половиной тысячи квартильо[35] вина… Это все и много еще всякого другого сможет купить Фелипе Мохарра, если на буксире, на веслах или как угодно еще сумеет привести французскую канонерку от причала в Санта-Крус через пол-лиги каналов, через болотистые плавни и ничейную землю. Масла для лампы, еды, хворосту, чтобы эту еду готовить и чтобы дом согреть зимой, одежду для девочек, оборвавшихся хуже нищенок, крышу перекрыть, новые одеяла, чтоб было чем укрыться, когда в комнате с закопченными стенами и родители, и дети укладываются на ночь на один матрас. Чтобы хоть немножко выбиться из этой нужды, которую редко-редко удается скрасить выловленной в канале рыбой или подстреленной на берегу птицей — а и то и другое добывать стало все труднее, потому что какая теперь, к дьяволу, охота, если идет война и весь Исла-де-Леон изрезан траншеями.

Фелипе вновь выходит во двор, щурит глаза на солнце, ослепительно отблескивающее в узких, как клинки, полосках тихой воды в каналах и плавнях. Передает кувшин свояку и куму, и те поочередно запрокидывают голову, отправляя в рот струю вина. Удовлетворенно прищелкивают языком. Крошат ножом табак на мозолистых ладонях. Сворачивают новые самокрутки. По дороге, вьющейся берегом канала Сапорито, в сторону арсенала Каррака медленно движутся темные против света фигуры: это каторжане возвращаются под конвоем морских пехотинцев на работы — строить укрепления в Гальинерасе.

— Двинем отсюда через пять дней, — говорит Мохарра. — Когда ночью потемнее станет.

Симон Дефоссё с причала в Пуэрто-Реале вглядывается в недальний вражеский берег. Наметанный взгляд профессионала, привыкшего определять дистанции на местности и на карте, действует с точностью дальномера: ровно три мили до Кантеры, одна и шесть десятых — до Клики, полторы — до Карраки, где для защиты северо-западного угла арсенала в Санта-Лусии расставлены вокруг здания бывшей тюрьмы орудия усиленной батареи. Огневая мощь и вправду впечатляет: испанцы собрали там двадцать стволов, включая полевые 24-фунтовые орудия и 9-дюймовые гаубицы. Ее сектор обстрела перекрывается секторами других батарей, и перекрестный огонь делает линию неприятельской обороны на этом участке неприступной: можно с фланга обстреливать каналы, буде французы рискнут двинуть по ним свои силы, а кроме того, поддерживать огнем рейды собственных канонерок, время от времени тревожащих пальбой императорские войска. Именно так и произошло три дня назад, когда корабли на рейде Пуэрто-Реаля, совсем неподалеку от причала, подверглись атаке испанской флотилии, под покровом ночи подобравшейся с другого берега так тихо, что только на рассвете обнаружилось — десять лодок канонерских, да еще четыре гаубичных, да еще три бомбометных уже выстроились в боевой порядок и до начала отлива успели выпустить больше двадцати гранат и двести картечных зарядов, чем причинили большой ущерб и французским кораблям, и экипажам, и портовым сооружениям. В одно только здание Лос-Роса, которое стоит у самого причала и служит разом и арсеналом, и цейхгаузом, и кордегардией, всадили одиннадцать бомб. Не то чтобы катастрофа, но очень серьезная неприятность. С убитыми и ранеными. И по этой причине маршал Виктор, у которого от дикой ярости каждый волосок в бакенбардах стал дыбом, в свойственной ему солдафонской манере смешал с грязью генерала Менье, начальника дивизии, в зоне ответственности коей находится Пуэрто-Реаль, и отдал приказ Симону Дефоссё немедленно, во весь дух прибыть из Трокадеро, получить чрезвычайные полномочия, на месте оценить положение и принять все меры к тому, чтобы впредь ничего подобного этому раздолбайскому паскудству — таковы были собственные слова маршала, переданные, впрочем, устно, через адъютанта, — не повторилось.

Подходит сержант Лабиш, которого капитан привез в помощь себе. Унтер-офицера никак нельзя почесть образцом исполнительности или высокого боевого духа, однако больше Дефоссё рассчитывать не на кого. Лабиш, по крайней мере, хоть вид делает. От благотворной ли перемены места прибавилось ему энергии, оттого ли, что на чужих подчиненных можно излить прикопленный в Трокадеро запас раздражения и злости, но со вчерашнего дня овернец колготится, как десятник на стройке, громогласным ором отдавая распоряжения и кроя на чем свет стоит местный гарнизон и его, гарнизона, мать.

— Орудия доставлены, господин капитан.

— Начинайте выгрузку, сержант. И пусть готовят лафеты.

Море во время отлива пахнет совсем по-особенному. Корабли — от нескольких остался только обугленный остов — стоят на мелководье, сплошь усеянном белыми пятнышками: это стаи чаек присели среди обнажившегося зеленого ила и водорослей как раз напротив причала, по которому проходит Дефоссё в сутолоке и суете солдат, занятых обустройством огневой позиции. Вчера утром, сразу по прибытии, капитан, как было приказано, оценил ситуацию, а днем, вечером, ночью и нынче утром не покладая, можно сказать, рук распределял людей по работам и руководил ими. Сейчас уже пятый час пополудни, и взвод саперов при вялом, через пень-колоду — поскольку жара адова — содействии морских пехотинцев и артиллеристов только что уложил наконец последние туры с морской травой и песком для защиты нового, выстроенного полумесяцем огневого рубежа, призванного своими шестью 8-фунтовыми орудиями полностью прикрыть город со стороны моря. Ну а если не полностью, то хоть более или менее.

Дефоссё отправляется на площадь, где на подводах, запряженных мулами, лежат чугунные трубы. Вывезенные из Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, эти старые орудийные стволы — каждый шести футов в длину и больше полутонны весом сейчас будут устанавливать на лафеты системы Грибоваль, уже размещенные и укрепленные на позициях. Оттого что герцог Беллюнский так торопит и понукает, позиции эти будут открытые и оборудованные лишь барбетом, без всякой иной защиты для прислуги, кроме набитых илом и водорослями фашин и туров, которые обошьют досками, подопрут пиллерсами и вкопают в землю так, чтобы возвышались на три-пять футов, — не бруствер, можно сказать, а слезы. Но все же, размышляет Дефоссё, и этого довольно, чтобы держать на почтительном расстоянии испанские канонерки — по крайней мере, в светлое время суток. Его больше беспокоит — и об этом он уже докладывал по начальству — другое противник изменил расположение своих батарей. Один английский офицер, из-за последствий дуэли вынужденный перебежать к французам, дал сведения о том, что на батарее в Ласарето появились дальнобойные орудия, что в британских фортах на Санкти-Петри и Гальинерас-Альтас, так же как и в португальских в Торрегорде, поставили 24-фунтовые пушки и 36-фунтовые карронады. Впрочем, все это происходит за пределами того сектора, за который отвечает Дефоссё, и потому его больше тревожит новая прямая угроза, нависшая над Трокадеро: бомбардирский корабль «Террибль», используемый как плавучая батарея, будет обстреливать форт Луис и Кабесуэлу, подавляя огонь «Фанфана» по Кадису. Или пытаясь подавить. Осада Кадиса — это какая-то диковинная смесь игры в «четыре угла», строительства карточного домика и партии в домино, и в этом сочетании каждое новшество, любое, даже самое незначительное движение может повлечь за собой сложнейшие последствия. А императорская артиллерия с Симоном Дефоссё в середине этого клубка исполняет жалкую роль того, кто тщится залить пожар единственным ведром воды и мечется туда-сюда, никуда в итоге не поспевая.

Сняв и отбросив мундир, а с ним вместе — и всякое понятие о чинопочитании, капитан берет под свое начало солдат, которые во главе с сержантом Лабишем в свисте блоков и скрипе канатов снимают орудийные стволы с телег и начинают прилаживать их к наклонным станинам деревянных, выкрашенных в зеленовато-оливковый цвет лафетов на колесах. Стволы так тяжеловесны, что укладывать их на рельсики-направляющие в верхней части станины — занятие трудное и долгое, тем более что люди, в чем быстро убеждается Дефоссё, неопытны, а стало быть, и неуклюжи. Впрочем, винить их не приходится: в шести полках, держащих фронт от Трокадеро до Санкти-Петри и сильно пострадавших и от суровых условий, и от естественных боевых потерь, — пугающая нехватка артиллеристов. Немудрено, что при подобной скудости даже разгильдяй Лабиш — истинный подарок судьбы, хоть, по крайней мере, дело свое знает. Прислугу на батареях, ведущих огонь по территории самого Кадиса, Дефоссё был вынужден пополнить солдатами линейной пехоты. Вот и здесь, на причале в Пуэрто-Реале, к этому роду войск принадлежат все, кроме прибывших вместе с орудиями из Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария двух фейерверкеров, пяти канониров и трех моряков-комендоров, чьи синие мундиры с красными воротниками и обшлагами выделяются среди белых пехотных нагрудников.

Крик-крок, скрипит лафет. Дефоссё еле успевает отпрыгнуть назад, и тяжелое колесо прокатывается в считаных дюймах от его ноги, чуть не размозжив ее. Будь оно все проклято! И он сам, и испанские канонерки, и маршал Виктор с его внезапными озарениями. Так некстати! С обстрелом Пуэрто-Реаля справился бы любой офицер, однако за последние несколько месяцев каждую бомбу, в каком бы направлении она ни летела, герцог Беллюнский и его штаб ставят в исключительную заслугу капитану Дефоссё. Дам тебе все, что попросишь, сказал Виктор в прошлый раз. Или — что смогу. Делай, что хочешь, но без добрых вестей ко мне на глаза не показывайся. И вот в итоге все артиллерийские офицеры, от последнего субалтерна до высших чинов Первого корпуса, включая и начальника артиллерии Д'Абовилля, сменившего генерала Лезюера, — все, все решительно пышут к Дефоссё лютой злобой, лишь слегка прикрытой приличиями и воинской дисциплиной. Только и слышишь за спиной: ишь, прихлебатель… маршальский любимчик… гений баллистики… диво из Меца. И прочая, и прочая. Капитан знает: любой из его сослуживцев и начальников отдал бы свое месячное жалованье, чтобы увидеть, как Дефоссё разорвет вместе с гаубицей Вильянтруа-Рюти либо осенит шальной благодатью испанской гранаты. Чтобы закрылся его послужной список, чтобы караул взял ружье дулом вниз да под левую руку, как положено на погребении с воинскими почестями.

Дефоссё достает из жилетного кармана часы, смотрит. Без пяти пять. Ему до смерти, нестерпимо хочется поскорее разделаться со всем этим да вернуться на редут в Кабесуэлу к «Фанфану» и братьям его, переданным с рук на руки лейтенанту Бертольди. Руки надежные, что говорить, но капитана смущает, что с его батареи сегодня еще не донеслось ни единого выстрела. А ведь было предусмотрено и условлено заранее, что по Кадису будет выпущено восемь зарядов: четыре бомбы со свинцом и песком и четыре разрывные гранаты.

В последнее время капитан мог быть доволен собой. Дуга на карте Кадиса, обозначающая радиус действия французских гаубиц, мало-помалу, но неуклонно сдвигалась к западной части города и переползла уже за треть его площади. Согласно полученным сведениям, из последних бомб, начиненных свинцом, три упали совсем рядом с башней Тавира, которая благодаря своей высоте служит артиллеристам ориентиром. А это значит, что остается всего 190 туазов до главной городской площади Сан-Антонио и 140 — до церкви Сан-Фелипе-Нери, где заседают кортесы инсургентов. В свете подобных отрадных новостей капитан мог уверенно смотреть в будущее и с полным на то основанием надеяться, что при благоприятной погоде его бомбы наконец преодолеют дистанцию в 2700 туазов. И к тому времени, как его отозвали, он так пристрелялся по ближайшему к городским стенам участку бухты, что мог бы избрать своей целью любой из стоящих на рейде боевых кораблей — что английских, что британских. Другое дело, что точность огня была бы невелика, а ущерб от попаданий — еще того меньше, но все же это заставило бы корабли поднять якоря и убраться подальше — под бочок к бастионам Канделарии и Санта-Каталины.

Почти все 8-фунтовые стволы уже установлены на лафеты. Взмокшие от пота, перепачканные солдаты, впрягшись в канаты, тянут на катках последние. Дюжие саперы работают, по обыкновению, молча и добросовестно. Артиллеристы предоставляют им самое трудное, а сами предпочитают не надрываться. Пехотинцы отлынивают по мере сил. Один из них уже получил от Лабиша прицельно-крепкую затрещину, а сейчас под истошный крик:

— Печенку тебе вырву, бесстыжая твоя рожа! — еще и ногой в зад.

Дефоссё, отозвав унтер-офицера в сторону, чтобы не ронять его авторитет перед рядовыми, приказывает прекратить рукосуйство. Лабиш пожимает плечами, сплевывает, возвращается к солдатам, но через пять минут уже снова доносятся звон оплеух и крики:

— Пришибу всех! Лодыри! Шевелись, сволочи!

От безветрия зной делается совсем нестерпимым. Дефоссё утирает пот со лба. Потом, подобрав мундир, уходит с причала туда, где в тени, на углу улицы Крус-Верде, неподалеку от караульной будки стоит большой глиняный кувшин с водой. Почти все дома в Пуэрто-Реаль покинуты жителями — сами ушли или выселены принудительно. Городок превратился в огромный военный лагерь. В открытые окна за железными решетками видны разоренные, разгромленные комнаты — битое стекло, в щепки разнесенные двери и шкафы, вывороченные на пол пожитки. Повсюду вокруг горы пепла от бивачных костров. Патио, превращенные в конюшни, смердят навозом, и над кучами его вьются назойливые рои мух.

Капитан, выпив кружку воды, присаживается в тени и достает из кармана письмо от жены — первое за полгода, — полученное вчера утром, перед тем как покинуть батарею в Кабесуэле. Он перечитывает его в пятый раз, однако в душе так и не возникло живого отклика, искреннего волнения. Мой дорогой, начинается оно, я неустанно молю Господа, чтобы сохранил тебя живым и здоровым… Отосланное четыре месяца назад, письмо содержит подробнейшую и монотонную хронику семейной жизни: рождений, крестин, свадеб и погребений, мелких домашних происшествий, сведений о происходящем в городе и о чьих-то далеких жизнях, глубоко безразличных Симону Дефоссё. Не вызывают у него интереса и две строчки о том, что, по слухам, на границу с Польшей стянута двадцатитысячная русская армия и что император готовится воевать с царем. Польша, Россия, Франция, Мец — все это одинаково далеко. В другое время его бы сильно встревожили такие сведения. Вызвали бы даже угрызения совести. Так случалось раньше, когда он с армией шел на юг, с каждым днем углубляясь все больше в этот неведомый и неверный край, а оставленный позади мир, хотя бы внешне кажущийся прочным и устойчивым, с каждым шагом исчезал вдали. Теперь не так. Капитану, давно уже и прочно укорененному в непреложной повседневности своего замкнутого, геометрически четко очерченного пространства, безразлично все, что находится за пределами круга радиусом в 3000 туазов, и безразличие это, оказывается, необыкновенно удобно. И даже полезно. Избавляет от меланхолии и ностальгии.

Дефоссё складывает письмо и снова прячет его в карман. Потом, мельком поглядев, как идут работы на серповидном укреплении, переводит взгляд на Трокадеро. Отчего же все-таки не слышно «Фанфана» с товарищами? Он ненадолго погружается в расчеты траекторий и парабол, и они, подобно парам опиума, оказывают свое обычное действие. Он с удовольствием вспоминает, что башня Тавира наконец-то оказалась в пределах досягаемости его орудий. Это великолепно. До центра Кадиса — рукой подать. Последнее донесение, доставленное голубиной почтой, содержит план этой части города, на котором отмечены места попаданий — две на улице Реканьо, одна — на Вестуарио. Лейтенант Бертольди чуть не плясал от радости. Сейчас мысли Дефоссё, как уже бывало не раз, обращаются к лазутчику, пересылающему эти сведения, к неведомому субъекту, который, рискуя жизнью, позволяет нанести на карту эти триумфальные пометки. Кто он? Испанец по рождению или давно осевший здесь и натурализовавшийся француз? Капитан не знает, как его зовут, как он выглядит и чем занимается. Не знает, военный он или гражданский, одухотворен ли высокой идеей или движим корыстолюбием, изменник ли своему отечеству или борец за правое дело. И платит ему не он — это дело главного штаба. Со шпионом его связывают только почтовые голуби и тайные рейсы, которые некий испанский контрабандист по прозвищу Мулат совершает с того берега бухты на этот. Однако Мулат не скажет ни словечка сверх того, что совершенно необходимо. Во всяком случае дело, конечно, идет об агенте с могучими возможностями. О храбреце неустрашимом, если вспомнить только, чем он занят. И — что живет под дамокловым мечом, а верней сказать, в постоянно нависающей над ним тенью виселицы, а это растреплет нервы кому угодно. Дефоссё знает наверное, что сам он недолго бы протянул вот так — в полном одиночестве, на вражеской территории, где нельзя довериться ни одной живой душе, где каждую секунду надо прислушиваться, не гремят ли на лестнице шаги солдат или полицейских, где постоянно ожидаешь, что попадешь под подозрение, в донос, а потом — и в тюрьму, а там ждут пытка и позорная казнь, уготованная шпионам.

Орудия уже установлены на лафеты, наведены поверх парапета на бухту. Капитан встает, покидает спасительную тень и возвращается на причал, чтобы самолично руководить последней наводкой. По дороге слышит наконец донесшийся с востока грохот. Это мощное пу-ум-ба хорошо ему знакомо. Привычное ухо мгновенно определяет дистанцию — две с половиной мили. Дефоссё останавливается, всматривается туда — чуть подальше берега Трокадеро, — откуда раздался грохот, и полминуты спустя слышит второй такой же, а потом и третий. Стоя на эспланаде причала, козырьком приложив руку к глазам, Дефоссё удовлетворенно улыбается. Десятидюймовки Вильянтруа-Рюти ни с чем не спутаешь: у них такой плотный, тугой и чистый звук, дающий раскатистое гулкое эхо. Пу-ум-ба. Вот и еще один, четвертый. Умница, Маурицио Бертольди, справился с порученным делом, долг свой исполнил.

Пу-ум-ба. Пятый выстрел переполняет сердце капитана гордостью. Какое блаженство, какое наслаждение! Он впервые слышит свои гаубицы издали, со стороны, а не в непосредственной близости от огневой позиции на Кабесуэле, когда самолично проверяешь, все ли в порядке. Но все звучит, как должно. Чудесно звучит. Это наконец «Фанфан» подал голос, который чем-то отличается от других — в самом начале тон грохота чуть глуше и ниже. Радость узнавания заставляет Дефоссё вздрогнуть от странной нежности. От горделивой радости отца, увидевшего, как его сын сделал первые шаги.

— Что вы сказали? Скрылся? Вы издеваетесь?

— Нет, сеньор. Боже избави…

Долгое, напряженное молчание. Рохелио Тисон невозмутимо, не моргая и не отводя глаз, выдерживает яростный взгляд главноуправляющего полицией Эусебио Гарсии Пико.

— Вы взяли этого человека под стражу, Тисон. И отвечали за него.

— Сбежал, как я докладывал. Это бывает.

Беседа протекает в кабинете Гарсии Пико: сам он сидит за своим сверкающим полировкой и абсолютно пустым — ни единой бумажки — столом у окна, выходящего во двор Королевской тюрьмы. Тисон стоит перед ним с картонной папкой в руках. Хоть предпочел бы находиться где угодно, только не здесь.

— Сбежал — и при странных обстоятельствах… — цедит наконец Пико, обращаясь словно бы к самому себе.

— Все так, дон Эусебио. Мы проводим тщательное разбирательство.

— Да неужели?

— Самое доскональное.

Что ж, такой способ подвести итог ничем не хуже любого другого. На самом деле человек, о котором идет речь, — тот самый, что выслеживал молоденьких швеек на улице Хуана-де-Андас, — уже неделю как, обвернутый парусиной, с пушечным ядром в ногах в качестве груза, лежит на дне морском. Во что бы то ни стало надо было получить признательные показания, и Тисон допустил ошибку, поручив вести допрос своему помощнику Кадальсо и еще двоим сбирам, вот они, скоты, и перестарались. Задержанный оказался слаб здоровьем, помер и тем самым оставил дознавателей с носом.

— Да это не страшно… Никто ничего не знает… Ну или почти ничего.

Гарсия Пико все так же мрачно предлагает присесть.

— Ну, вы своего добились, — говорит он, пока Тисон устраивается в кресле и кладет на колени папку. — Последнее убийство незамеченным не осталось.

— Слухи… Неподтвержденные слухи.

— Слухи-то слухи, однако же от нас потребовали объяснений. Этой историей заинтересовалась даже парочка депутатов.

Интерес их угас через несколько дней, возражает Тисон. Ну погибла девушка, царствие ей небесное… Одной больше, одной меньше… По счастью, с предыдущими убийствами эту смерть не связали. И тотчас все забылось. В городе и без того много всякого происходит, не говоря уж о постоянных бомбардировках. При таком количестве военных и эмигрантов происшествия случаются ежечасно. Не далее как вчера зарезали английского матроса, а на Бокете солдат задушил проститутку.

— И мы смогли, — завершает свой краткий доклад комиссар, — заткнуть рот кое-кому.

— Черт. Вы же сказали — «имеется подозреваемый»… Этими самыми словами сказали и в самый подходящий момент…

— Так оно и было. Был подозреваемый. Но сбежал, как я докладывал. Мы его, чтобы не нарушать этот свежепринятый закон, собирались выпустить, взять под плотное наблюдение, а потом снова посадить…

Гарсия Пико взмахом руки прерывает его. Взгляд его, скользнув по комиссару, устремляется в бесконечность — куда-то между закрытой дверью и неизбежным портретом, с которого его величество Фердинанд Седьмой — томящийся во французской неволе мученик за отчизну — взирает на них из-под набрякших век весьма недоверчиво.

— Как же это случилось?

Тисон пожимает плечами:

— Двое моих людей проводили с ним следственный эксперимент, восстанавливали ход событий. Ну а он сумел уйти. Как это ни прискорбно.

— Прозевали? Ушами хлопали? — Взгляд начальника полиции по-прежнему обращен в никуда, в немыслимую даль. — Проворонили, так и скажите — вот он и ушел. Был и нет.

— Именно так. С агентов, упустивших его, строго взыскано.

— Да-да, воображаю. Ужасно строго, просто бесчеловечно…

Тисон делает вид, что не замечает сарказма, и говорит невозмутимо:

— Ведем активный розыск. Для нас это первоочередная задача…

— Да что вы говорите? Так-таки и перво…

— Ну или где-то рядом…

— В этом я тоже сильно сомневаюсь, комиссар.

Гарсия Пико, наконец оторвавшись от невидимой точки в пространстве, вяло устремляет взгляд на комиссара. На лице его усталая досада. Кажется, что все осточертело ему безмерно, до последней крайности: и Тисон, и обстоятельства этого дела, и жара, от которой не спасешься и за стенами кабинета, и Кадис, и вся Испания. В этот миг где-то возле Пуэрта-де-Тьерра грохочет разрыв, и оба поворачивают головы к открытому окну.

— Я вам сейчас кое-что прочту.

Главноуправляющий выдвигает ящик стола, достает оттуда страничку печатного текста и вслух читает первые строчки: «Сим объявляется, что отныне ни один судья не смеет вменить в обязанность или разрешить дознавателям пытку, применение каковой, равно как и обращение, унижающее достоинство заключенного либо оказывающее на него физическое или моральное принуждение, признаются навсегда упраздненными во всех землях, пребывающих под властью испанской короны».

Дойдя до этого места, он снова вскидывает глаза на Тисона:

— Что вы на это скажете?

Тот и бровью не ведет. А про себя думает: «Что ты мне тут чтения устраиваешь?» И кому? Рохелио Тисону, комиссару полиции в том городе, где бедняк освобождается от наказания, уплатив восемьдесят реалов, ремесленник — двести, а человек состоятельный — тысячу?

— Мне известно это постановление, сеньор. Вышло пять месяцев назад.

Гарсия Пико положил бумагу на стол и сейчас изучает ее, отыскивая, нельзя ли чего-нибудь прибавить к прочитанному. Потом, решив обдумать это на досуге, вновь прячет в ящик. Потом наставляет на Тисона указательный палец:

— Послушайте. Еще раз случится такое — нас сожрут заживо. Накинутся газеты со своим хабеас-корпусом и прочей ерундой… Сейчас к этому все очень чувствительны. Даже самые респектабельные и консервативные депутаты прониклись новыми идеями. Или вид делают. У кого сейчас хватит духу разбираться в этом?..

Очевидно, что Гарсия Пико тоскует по былым временам. Когда все было ясно и однозначно. Тисон изображает на лице осторожное согласие. Он тоже тоскует. По-своему.

— Я не думаю, сеньор, чтобы нам это могло сильно повредить… Вот «Хакобино Илюстрадо» горой стоит за комиссариат полиции. На прошлой неделе так и было сказано в передовой: «Безупречный и неколебимый гуманизм… Наша полиция, отвечая настоятельным требованиям времени, являет собой образец неукоснительного следования букве и духу…» — и прочая…

— Вы шутите, что ли?

— Нисколько.

Главноуправляющий обводит кабинет глазами с таким видом, словно ищет источник внезапно возникшего зловония. Потом смотрит на Тисона:

— Я не знаю, как вы уломали этого выползня Сафру… Но «Хакобино» — мусорная газетенка и погоды не делает. Меня больше беспокоят серьезные издания — «Диарио меркантиль» и прочие. Да и губернатор смотрит на нас с вами в лупу.

— Виноват.

— В самом деле?.. Ну что же, так тому и быть. Учтите, если щелкоперы начнут искать ответственных, я вас брошу им на растерзание.

Журналистам и без меня есть чем заняться, флегматично успокаивает его комиссар. Последние случаи гнилой горячки сильно взволновали население, которое опасается, как бы не повторилась прошлогодняя эпидемия желтой лихорадки. Даже в кортесах обсуждается вопрос о переезде законодательного органа еще куда-нибудь, ибо летняя жара и перенаселенность делают Кадис опасным для здоровья. Общественное мнение озабочено также и новостями с театра военных действий. Разгром генерала Блейка под Ньеблой, сдача Таррагоны, угроза, нависшая над всей восточной частью страны, взметнувшиеся цены на гаванский табак — все это дает завсегдатаям кофеен на Калье-Анча богатую пищу для разговоров. Да еще и новая экспедиция против французов, готовящаяся под командованием генерала Бальестероса.

— Да вам-то откуда это известно? — Гарсия Пико едва ли не подпрыгивает на своем кресле. — Это совершенно секретные сведения!

Комиссар непритворно удивлен:

— Вы знаете. Я знаю. Это в порядке вещей. Но помимо нас с вами еще весь город. Это же Кадис.

Молча смотрят друг на друга. Он, в сущности, недурной человек, сохраняя полнейшее душевное равновесие, размышляет комиссар. Не хуже других, да и меня самого. Просто хочет усидеть в своем кресле и приспособиться к новым временам. Пережить этих философов и фантазеров из Сан-Фелипе-Нери, которые без всякого понятия о том, что возможно, а что нет, тщатся перевернуть мир вверх дном. Война пагубна не сама по себе. Главная беда — в том, какой кавардак она устраивает вокруг себя.

— Ну ладно, этих несчастных девиц — побоку… — говорит Гарсия Пико. — Тут вот еще какое дело… Больно много народу шастает с нашего берега на неприятельский и обратно. Слишком много контрабанды и еще кой-чего.

— А именно?

— Сами знаете. Шпионов.

Комиссар пожимает плечами, как бы покорствуя судьбе, но при том не теряя самообладания:

— И это тоже — в порядке вещей. Война. А уж у нас — тем более.

Главноуправляющий снова выдвигает ящик, но ничего не достает оттуда. Медленно, с задумчивым видом, задвигает.

— У меня тут докладная генерала Вальдеса, командующего флотилией маломерок… За три последние недели его моряки поймали двух шпионов.

— Не они одни ловят. Мы тоже без дела не сидим.

Гарсия Пико нетерпеливо отмахивается:

— Да я знаю! Но тут есть одна любопытная подробность… Дважды упоминается некий негр или мулат, который чересчур часто плавает вперед-назад.

Тисону нет нужды напрягать память: он отлично помнит Мулата. Это, помимо убийств, еще одно дело, которое он пытается распутать с того дня, как содержатель погребка на улице Вероника навел его на след. Но до сих пор ничего выяснить не удалось: агенты лишь подтвердили, что Мулат перевозит людей из Кадиса на занятый французами берег. Слово «шпион» всплывает в этой истории впервые, но не обнаруживать же это перед начальством?

— Может статься, это владелец баркаса, за которым мы послеживаем уже некоторое время, — осторожно отвечает он. — Наши… гм… доверенные лица несколько раз указывали на него как на человека подозрительного… Что контрабандист — это точно. А насчет шпионажа попробуем узнать.

— Глаз с него не спускайте. И постоянно докладывайте мне. Это же касается, разумеется, и дела этих убитых девушек.

— Разумеется, сеньор… Будем стараться, приложим все силы.

Гарсия Пико внимательно смотрит на него, будто отыскивая на лице тень издевки, послышавшейся в последнем слове, однако Тисон выдерживает это с самым невинным видом. Но вот начальник, как бы переведя дух, обмякает. Он хорошо знает, кто сидит напротив. Ну или полагает так. Он ведь сам, когда два года назад занял свой нынешний пост, утвердил комиссара в должности — и ни разу не пожалел об этом. По крайней мере, до сих пор. Тисон — это нечто вроде запруды, ограждающей начальство от неудобств и неприятностей. Человек необыкновенно полезный: исполнителен, деятелен, скромен, в политики не лезет. Просто клад по нынешним трудным временам. Впрочем, разве бывали когда-нибудь в Испании времена легкие?

— Что касается этих девушек, должен признать, комиссар, что вы свое слово держите. В самом деле, никто не заподозрил связи между четырьмя убийствами…

Тисон позволяет себе улыбнуться мягко и почтительно. С оттенком сообщничества:

— А кто заподозрил, тот помалкивает. По нашей просьбе…

Главноуправляющий, снова готовый вспылить, выпрямляется в кресле.

— О методах ваших попрошу не распространяться!

Чуть поколебавшись, он взглядывает на часы, висящие в простенке у окна. Сообразительный Тисон, подобрав папку, встает. Начальство рассматривает ноги.

— Помните, что сказал губернатор. Если по поводу убийств вспыхнет скандал, нам потребуется виновный.

Тисон чуть-чуть, самую малость кланяется: легчайшее движение головой — ни на дюйм больше, чем нужно.

— Работаем… Ищем. Ведем повальную проверку документов, сличаем со списками жителей… А все, кого я смог собрать, патрулируют улицы.

— Я имею в виду истинного виновника. Не знаю, ясно ли я выразился.

Тисон и бровью не ведет. Он похож сейчас на благодушного кота, что сидит перед пустой птичьей клеткой. И счищает перышки с усов.

— Ну конечно. Истинного виновника. Куда уж ясней.

— И такого, который бы не сбежал. Понимаете? Помните то, что я вам прочел… эту бумагу, будь она проклята! Чтобы ему не надо было сбегать.

В пляшущем свете факелов, вкопанных в песок под стеной, виднеется Калета и можно различить очертания больших и малых кораблей, покачивающихся на приливной волне невдалеке от безмолвного берега, который лижет черная спокойная вода. Ночь ясна. Месяц еще не выплыл, но скоро появится под куполом небес, усеянным звездами. Ни единого дуновения в воздухе, ни единой волны в море. Прямые столбики пламени заливают красноватым светом закусочные и харчевенки, притулившиеся к стене из ракушечника: в это время года днем здесь кормят рыбой и прочей морской снедью, а по вечерам играет музыка и устраиваются танцы. Ибо здесь, в западной части города — между перешейком Сан-Себастьян и замком Санта-Каталина, — на твердом и гладком песке этого полумесяца, вогнутой стороной обращенного к Атлантике, комендантский час понимают своеобразно. По выходе с Кадеты, за пределами крепостных стен, приказ в вечернее время сидеть по домам не действует: через городские ворота, выводящие на перешеек, к морю бесконечной вереницей идут люди: кто с пропуском — сунуть под нос часовым, кто при деньгах — им же в карман. Под навесами гремят фанданго и болеро, звенят стаканы, стучат кастаньеты, заливаются певцы и куплетисты, гудит многоголосый говор моряков, солдат, эмигрантов, намеренных растрясти мошну или высматривающих, кто бы угостил и поднес, молодых людей сомнительной нравственности, англичан, лодочников. Все это толчется, клубится, движется взад-вперед. Толпу оживляют офицеры и матросы с боевых кораблей, стоящих неподалеку на якорях для защиты бухты. Громкие голоса, смех гулящих девиц, перезвон гитар, песни, пьяная брань, вспыхивающий время от времени шум потасовки. Здесь, на Кадете, ночь напролет радуется жизни бессонный, разгульный, сволочеватый Кадис, второй год сидящий во французской осаде.

— Добрый вечер… Не уделите ли минутку для разговора?

За грубо сколоченным столом Пепе Лобо быстро переглядывается с Рикардо Мараньей, а потом обращает взор на незнакомца, только что остановившегося рядом с ними: от проблесковых вспышек маяка на Сан-Себастьяне то возникают, то вновь исчезают во тьме шляпа из белого индейского тростника, трость в руке, лицо с крючковатым носом. Расстегнутый серый редингот поверх жилета, мятые панталоны, неряшливые и без малейших претензий на элегантность. Длинные и густые бакенбарды, соединенные с усами. Глаза сейчас кажутся очень темными. И вероятно, таят опасность. Не меньшую, чем заключена в набалдашнике трости — этот массивный бронзовый шар в форме грецкого ореха отменно хорош, если надо раскроить череп.

— Чего надо? — не вставая, осведомляется моряк.

Подошедший скупо улыбается. Одними губами, коротко, но учтиво. Такая несколько утомленная учтивость. При этом в свете факелов блеснул и тотчас погас золотой зуб в углу рта.

— Тисон. Комиссар полиции.

Корсары снова переглядываются: Пепе Лобо явно заинтересован, Маранья, по своему обыкновению, исполнен глубочайшего безразличия. Бледный, тонкий, изящный, весь в черном — от галстука до сапог — молодой человек сидит, вытянув поврежденную ногу и откинувшись на спинку стула. Со стаканчиком водки в руке — а по тому, как Маранья держится, никак не скажешь, что полбутылки уже гуляют в нем, — с дымящей в зубах сигарой, он медленно, нехотя поворачивает голову к подошедшему. Пепе Лобо знает, что помощник, как и он сам, полицейских не любит. Полицейских, военных моряков и таможенников. Да и вообще всех, кто прерывает чужие разговоры в одиннадцать вечера, на Кадете, когда от хмеля путаются мысли и заплетается язык.

— Вас спрашивают, не кто вы, а что вам угодно? — уточняет он крайне неприязненно.

Пепе Лобо, которому при слове «полиция» выпитое ударяет в голову, рассматривает комиссара, а тот принял нелюбезную реплику как должное и не потерял спокойствия. Да нет, соображает капитан, его, по всему судя, не прошибить таким вопросом, толстокож. Снова вспыхивает золотая коронка: комиссар осклабился. Это просто механическое движение, полагающееся и производимое по должности, но и в нем — та же подспудная скрытая угроза, что и в набалдашнике трости или в этих темных, неподвижных глазах, столь далеких от губ, растянутых в любезной улыбке, словно их разделяет шагов двадцать.

— Я по службе. Подумал, что, вероятно, вы сможете мне содействовать.

— Вы нас знаете? — спрашивает Лобо.

— И вас, капитан, и вашего помощника. Мне положено.

— Ну и зачем мы вам понадобились?

Тисон отвечает не сразу, а после секундного размышления — вероятней всего, о том, как поудобней изложить дело. И вот наконец приступает:

— Вообще-то мне необходимо переговорить с сеньором Мараньей. Сейчас, быть может, не самое подходящее время, но я знаю — вы скоро снимаетесь с якоря. Увидев вас здесь, я решил подойти и тем самым избавить от беспокойства завтра.

Остается надеяться, думает Пепе Лобо, что помощник мой не влип в какую-нибудь неприятность. За двое суток до выхода в море. Ладно, как бы то ни было, это не его дело. И с этой мыслью он, уняв неизбежное любопытство, собирается встать из-за стола:

— В таком случае не стану мешать.

Но Маранья, опустив ладонь на его руку, останавливает это едва начавшееся движение.

— У меня от капитана секретов нет. Говорите при нем.

Комиссар продолжает стоять и, похоже, колеблется. То ли вправду не может решиться, то ли изображает нерешительность.

— Не знаю, право, должен ли я…

И переводит глаза с одного на другого, как бы соображая. А вернее — ожидая слова или жеста. Однако оба моряка по-прежнему безмолвны и неподвижны. Пепе Лобо, оставшись сидеть, косит краем глаза на помощника. А тот взирает на комиссара с той же невозмутимостью, с какой ждет, налево или направо ляжет карта из-под руки банкомета. Капитан знает: в жадной и торопливой игре, которую ведет его помощник, он с самоубийственным размахом ежедневно ставит на кон свою жизнь.

— Дело довольно деликатное, господа… — говорит комиссар. — Не хотелось бы, чтобы…

— Опустите преамбулу, а? И пониже.

Тисон берется за спинку свободного стула:

— Позволите присесть?

Утвердительного ответа не следует. Но и отказ тоже не прозвучал. Тогда, отодвинув стул, комиссар садится в некотором отдалении от стола, поставив между колен трость, а на нее повесив шляпу.

— Ну что ж, приступим к существу дела. Есть сведения, что вы, сеньор Маранья, когда пребываете в Кадисе, время от времени совершаете рейсы на тот берег.

Помощник глядит на него. Немигающие глаза, окруженные густой синевой и от лихорадки иногда блестящие особенно сильно, спокойны. Не знаю, о каких рейсах речь, отвечает он непринужденно. Полицейский, замолчав, понимающе склоняет голову и тотчас полуоборачивается к морю, показывая этим движением, куда именно плавает Маранья. В Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, произносит он вслед за тем. По ночам, на баркасе контрабандистов.

— Вчера ночью вы были там. Были и вернулись назад.

Легкий, тотчас подавленный кашель. Маранья с великолепной дерзостью смеется ему в лицо.

— Не понимаю, о чем вы. Но в любом случае — вас это никак не касается.

Пепе Лобо в очередной раз видит тусклый блеск золотой коронки в красноватом свете факелов.

— Да, не касается. Или верней сказать — не очень касается… Вопрос тут в другом. У меня есть основания полагать, что вояжи свои вы совершали на баркасе, хозяином которого я интересуюсь. Контрабандист по прозвищу Мулат.

Маранья — нога на ногу — с показной, рассчитанной медлительностью выпускает густой клуб сигарного дыма. Потом холодно пожимает плечами:

— Ну, довольно. Доброй ночи.

Рука с зажатой в пальцах сигарой поднимается, указывая в сторону берега и городских ворот. Однако Тисон не трогается с места, сидит как сидел. Адское терпение у человека, отмечает про себя Пепе Лобо. Можно не сомневаться, что без этого полезнейшего качества людям его вонючего ремесла не обойтись. Однако нетрудно представить себе — а черные жесткие глаза человека, сидящего за столиком напротив, недвусмысленно подтверждают, — что, когда приходит час предъявить счет к оплате, полицейский отбрасывает эту свою церемонную мягкость. В нынешние времена никто не может поручиться, что не переступит закон, ну и, значит, порог тюрьмы. Капитан, впрочем, убежден, что его помощник при всей своей молодости, и дерзости, и природной надменности, сейчас еще усиленной спиртным, чувствует это не хуже его самого, Пепе Лобо, привыкшего о людях судить по тому как они смотрят и как молчат, а о птичке — по полету. Или помёту.

— Вы неправильно меня поняли, сеньор… Я не собираюсь вытягивать из вас сведения о контрабанде.

Услышав взрыв смеха, Пепе Лобо поворачивает голову к ближайшей таверне, где под звон гитар, мотая вздернутым подолом над высоко оголенными ногами, плясунья выбивает босыми пятками на дощатом помосте неистовую дробь. К общему веселью только что присоединились несколько испанских и британских офицеров. Глядя, как они рассаживаются, капитан кривится. Мелькнувшее среди испанцев знакомое лицо — инженер-капитан Лоренсо Вируэс — вызывает тягостные воспоминания. И вполне свежую неприязнь. Нежданно пронесшийся перед глазами образ Лолиты Пальмы оживляет, будто встряхнув, застарелую злобу. Подбавляет горечи в и без того мрачное расположение духа, в котором пребывает Пепе Лобо нынче вечером.

— Дело тут более серьезное, — говорит между тем комиссар, обращаясь к Маранье. — Есть основания полагать, что кое-кто из лодочников-контрабандистов сносится с неприятелем. Передает ему сведения.

Услышав такое, капитан моментально забывает и Лолиту, и Вируэса. Не дай бог, говорит он про себя, будьте вы все прокляты: и Рикардо Маранья, и баба, к которой он таскается по ночам в Эль-Пуэрто, и эта ищейка, взявшая след. Пепе, впрочем, полагает, что ночные приключения его помощника не слишком сильно осложнят ему жизнь. Через двое суток, если ветер позволит покинуть кадисскую гавань, «Кулебра», пополнив припасы, поставив все паруса и изготовив пушки, выйдет в море и начнет охоту.

— Ничего об этом не знаю, — сухо произносит Маранья.

Пепе Лобо отмечает, что юноша не изменился в лице и бесстрастен, как змея, свернувшаяся под камнем отдохнуть после обеда. Вот он сделал большой глоток и поставил опустевший стакан точно туда, откуда взял, — в центр влажного кружка, оставшегося на столе. С этим же спокойствием он, разыгрывая трофеи, тянет жребий, вызывает человека на поединок или в треске рвущейся обшивки и пороховом дыму перепрыгивает на палубу чужого корабля. Все с той же невозмутимо презрительной миной, обращенной к жизни. И к себе самому.

— Бывает иногда так, что знаешь, да сам не знаешь, что знаешь, — замечает комиссар.

— Ничем не могу помочь.

Неловкое молчание. Наконец полицейский поднимается из-за стола. Довольно неохотно.

— Мы с вами в Кадисе… — роняет он. — Здесь контрабанда — в порядке вещей, дело вполне житейское. А вот шпионаж — нет. Тот, кто помогает бороться с ним, оказывает важную услугу отечеству.

В ответ следует издевательский, сквозь зубы, смешок В свете факелов, в пульсирующем огне маяка темные круги под глазами на бледном лице Мараньи особенно заметны. Смех обрывается влажным, рвущим нутро кашлем, который помощник душит, выронив сигару и прижав к губам поспешно выхваченный из-за обшлага платок Потом с полнейшим равнодушием, даже не взглянув, есть ли на нем кровь, снова прячет на прежнее место.

— Буду иметь в виду. Особенно — насчет отечества.

Комиссар глядит на него с новым интересом — так, что Пепе Лобо не отделаться от неприятной мысли, что этот взгляд будто призван навсегда запечатлеть Маранью в памяти. Дай срок, дерзкий мальчишка, можно прочесть в складке поджатых губ, дай срок — придется и тебе расквитаться за свою наглость. Впрочем, этот Тисон производит впечатление человека, отменно владеющего собой и хладнокровного, как рыба. Короче говоря, завершает свою мысль капитан, в карты с ними обоими лучше не садись: по лицу нипочем не поймешь, что у них на руках.

— Если вам вдруг найдется что рассказать мне, я к вашим услугам, — примирительным тоном говорит комиссар. — И вас тоже рад буду видеть, сеньор капитан. Мой кабинет — на улице Мирадор, как раз напротив новой тюрьмы.

Надевает шляпу и уже взмахивает тростью, готовясь сделать первый шаг, но вдруг задерживается.

— Да, вот еще что… — обращается он к Маранье. — Я бы на вашем месте впредь воздерживался от ночных прогулок. Это чревато неожиданными встречами. Может вам выйти неприятность…

Юноша с нарочитой медлительностью поднимает на него глаза. Потом, слегка покивав, отъезжает вместе со стулом от стола и откидывает левую полу сюртука. Обнаруживается короткий пистолет флотского образца. Красноватый отблеск ложится на бронзовые щечки лакированной деревянной рукояти.

— Может, может… Может выйти, но может и войти. С тех пор как изобретена эта штука, наладилось сообщение в оба конца.

Комиссар, чуть наклонив голову и ковыряя песок кончиком трости, как будто погружается в размышления о пистолетах, выходах и каламбурах. Потом, коротко вздохнув, проводит рукой в воздухе, словно пером по бумаге.

— Учту, — говорит он с обманчивой и никого не обманывающей мягкостью. — И еще мимоходом хочу напомнить, что в Кадисе ношение огнестрельного оружия гражданским лицам запрещено.

Маранья выдерживает его взгляд с улыбкой едва ли не задумчивой. Тени пляшут на его лице гитарным аккордам в такт.

— Я, сеньор, лицо не гражданское. Я помощник капитана на корабле «Рисуэнья», имеющем королевское каперное свидетельство… Кроме того, сейчас мы находимся за городской чертой, а здесь ваши полномочия не действуют.

Комиссар отдает преувеличенно церемонный полупоклон:

— Учту и это.

— И может быть, когда все наконец учтете, отправитесь отсюда… куда подальше?

Золото в углу рта вспыхивает в последний раз. Да уж, думает Пепе Лобо, комиссар — живое воплощение больших неудобств, на которые может нарваться помощник, и не дай бог тому сойтись с ним на узкой дорожке закона и порядка. Моряки, воздерживаясь от комментариев, наблюдают, как Тисон поворачивается спиной и по песчаному берегу уходит в сторону перешейка и городских ворот. Маранья меланхолично созерцает пустой стакан.

— Я спрошу еще бутылку?

— Не надо. Я сам. — Пепе Лобо все еще провожает полицейского взглядом. — А ты и вправду плавал в Эль-Пуэрто на этом Мулате?

— Может быть.

— А ты знаешь, что он — тип темный и скользкий?

— Да чепуха все это. — Помощник пренебрежительно кривит губы. — И в любом случае меня это не касается.

— Но этот хмырь кажется человеком осведомленным. Впрочем, ему положено быть таким. Ремесло его такое.

Некоторое время оба молчат. Из харчевни поблизости по-прежнему долетают голоса и смех — там вовсю идет веселье. Комиссар уже скрылся во тьме, под аркой Пуэрта-де-ла-Калета.

— Если тут замешан шпионаж, и в самом деле хлопот не оберешься.

— Ох, капитан, хоть ты не начинай, а? Довольно уж на сегодня.

— Сегодня опять собираешься туда?

Маранья не отвечает. Взял со стола стакан и вертит его в руках.

— Пойми, это меняет дело, — говорит Пепе Лобо. — Хорош я буду, если тебя сцапают перед самым выходом в море. Рисковать нельзя.

— Не беспокойся. Я не намерен сегодня покидать Кадис.

— Дай слово.

— Даже не подумаю. Моя личная жизнь — мое дело.

— Ошибаешься. Не только твое. У тебя контракт. Я не могу лишиться помощника за двое суток до съема с якоря.

Маранья угрюмо смотрит на дальние вспышки маяка. Пепе знает: честное слово входит в краткий перечень тех очень немногих понятий, к которым помощник еще питает уважение. Ибо что для других — да, безусловно, и для капитана «Кулебры» тоже — есть звук пустой и ни к чему не обязывающий или тактическая уловка, то для него — священно. Сдержать данное слово, чего бы это ни стоило, — это еще одна черта его сумрачной и дерзкой натуры. Еще один — и не хуже любого другого — способ попытать судьбу.

— Даю слово.

Пепе Лобо допивает остатки и поднимается.

— Пойду закажу еще. Заодно и облегчусь.

Подойдя по песку к дощатому настилу у харчевни, велит подать бутылку вон на тот столик. Минует нескольких офицеров, среди которых сидит и капитан Вируэс, и понимает: тот увидел его и узнал. Корсар идет дальше — туда, где под выступом бастиона Сан-Педро есть темный, пропахший мочой и сыростью закуток Пепе справляет нужду, опершись одной рукой о стену, застегивается и тем же путем возвращается. Когда вновь вступает на помост, замечает, что спутники Вируэса с любопытством разглядывают его. Вероятно, капитан что-то рассказал им, а поскольку в числе собутыльников — и двое в красных мундирах, можно предположить, что речь о Гибралтаре. Что ж, это уже не в первый раз: он и Лолиту Пальму посвятил в подробности их сидения в плену. От этой мысли Пепе Лобо охватывает бешенство. Трудно пропустить мимо ушей слова «…считают, что вы — не кабальеро», прозвучавшие при их последнем разговоре. Он никогда ни на что не претендовал, но ему не нравятся такие аттестации за спиной, на званых вечерах и раутах. И видеть, проходя мимо офицеров, потаенные усмешки на их лицах — тоже не нравится.

Корсар идет дальше своей дорогой, но в памяти будто сами собой воскресают ночь на Гибралтаре, темный порт, напряженное ожидание, заколотый часовой, холодная вода, в которой плыли, пока не вскарабкались на борт тартаны и оглушили вахтенного, и всплеск, раздавшийся, когда его тело упало в море, и как выбрали якорь, поставили парус и заскользили по черной глади бухты, взяв курс на восток и — к свободе. А тем временем Вируэс и ему подобные безмятежно дрыхли да поджидали, когда их обменяют и отправят в Испанию — с целенькой, непорушенной честью, в отглаженных мундирах да в спесивом сознании своего превосходства. Все они одного поля ягоды: все — и тот желторотый офицерик-барчук, который уже потом, после обмена, повстречав Пепе Лобо в Альхесирасе, попробовал было вызвать его на дуэль. Тогда капитан просто расхохотался ему в лицо да послал подальше. А вот сейчас все обстоит иначе — или ему так кажется. Может, водка дает себя знать. Или гитары. Может, и тогда бы он повел себя не так, будь на месте того безмозглого сосунка Вируэс.

…Не успев осознать, что делает и к чему его действия могут привести, корсар вдруг развернулся и пошел к столику, за которым сидят офицеры. Мысль «А что же я делаю?» догнала его уже на полдороге. Но сворачивать поздно. Вируэс сидит в обществе троих испанцев и двоих англичан — капитана и лейтенанта британской морской пехоты. Испанцы все — в капитанском чине: один — артиллерист, а двое носят светло-синие с желтым мундиры Ирландского полка. При появлении Пепе вся компания удивленно уставилась на него.

— Мы, кажется, с вами знакомы, сеньор?

Он спросил это у Вируэса, глядящего на него не без растерянности. Компания молчит. Выжидательно молчит. Слышна только музыка из дверей харчевни. Совершенно очевидно, инженер-капитан не ожидал такого. Да и сам Пепе Лобо — тоже. Что, черт возьми, я делаю? — вновь проносится в голове. Во что встреваю? Да уж не спьяну ли?

— Кажется, знакомы, — следует ответ.

Пепе Лобо безразлично и невозмутимо рассматривает атласно выбритый — и это в столь поздний час! — подбородок, каштановые усы и отпущенные по моде бачки. Недурен. Инженер-капитан, не абы что. И образование имеется, и будущность хороша, что на войне, что без войны. Таким везде и всегда дорожка укатана. Настоящий кабальеро, сказала бы Лолита Пальма. А может, и в самом деле сказала. Как нельзя лучше годится, чтоб подать даме чистый надушенный платок или зачерпнуть святой воды на выходе с мессы.

— Вот и мне так кажется. Это ведь вы сидели на Гибралтаре сложа руки и ждали, когда вас обменяют с удобствами…

Он обрывает речь. Вируэс, заморгав, слегка выпрямляется на стуле. Как и следовало ожидать, улыбки на лицах его спутников гаснут. Испанцы разевают рты. Англичане пока вообще не понимают, что происходит. What?

— Я, сеньор, сидел там потому лишь, что дал честное слово, что не сбегу. Как и вы.

Вируэс выделяет надменным тоном три последних слова. Лобо нагло улыбается:

— Ну да. Отчего ж не посидеть под честное слово и в приятном обществе господ англичан… Вы, как я вижу, привязанности к ним не утратили.

Офицер сдвигает брови. Первоначальная оторопь начинает сменяться досадой. Пепе Лобо перехватывает быстрый взгляд, брошенный на прислоненную к стулу саблю. Но сам он с пустыми руками. На берегу и уж тем более — когда собирается пить, никогда не носит оружия. Никакого — даже матросского ножа. Этот урок он затвердил в ранней юности, насмотревшись то в одном, то в другом порту, как вешают людей.

— Вы, сеньор, ссоры со мной ищете?

Корсар на мгновение добросовестно задумывается. Занятный вопрос. И вполне уместный, если учесть все обстоятельства. И вот наконец, серьезно все рассмотрев, пожимает плечами и говорит с подкупающей искренностью:

— Не знаю. Знаю только, что мне не нравится, как вы на меня смотрите. И что говорите — прямо или намеком — у меня за спиной.

— Все сказанное я мог бы повторить вам прямо в глаза.

— Что же, например?

— Например? Например, что на Гибралтаре вы вели себя неподобающим образом… Что пренебрегли приличиями и правилами и сбежали, и по вашей милости мы все оказались в позорном положении.

— Все? Вы, должно быть, про остолопов вроде вас и вам подобных?

Над столом проносится возмущенный ропот. К лицу Вируэса приливает кровь. В следующее мгновение он уже на ногах, но поднялся, как подобает воспитанному человеку — медленно и внешне сохраняя полное спокойствие. Только пальцы судорожно вцепились в край стола. И это доставляет Пепе Лобо жестокую радость. Прочие, переглянувшись, остаются сидеть. Англичане по-прежнему не понимают ни слова, но теперь им это и не нужно. Происходит нечто международное и в переводе не нуждается.

Вируэс, словно поправляя, дотрагивается до черного форменного галстука, которым повязана его белоснежная сорочка. Видно, что сдерживаться стоит ему больших усилий. Одернув полы мундира, упирает руку в бедро и сверху вниз, благо дюймов на шесть выше ростом, смотрит на корсара.

— Это низость, сеньор!

Пепе Лобо молчит. Слишком долго плавает он по морям, слишком многие виды видывал, чтоб не знать — слова обижают не сами по себе, а сообразно обстоятельствам. Молчит и лишь смотрит — так внимательно, как будто нож, которого у него нет, у него при себе: смотрит снизу вверх, прикидывая, куда нанести удар, если Вируэс шевельнется — если, конечно, шевельнется. Будто прочитав его мысли, тот стоит неподвижно, смотрит испытующе. И с угрозой. Не сильнее той, что принята в его кругу. То есть вполне относительной.

— Я требую, милостивый государь, решить этот вопрос достойно, как пристало людям чести.

При слове «достойно» лицо Пепе Лобо кривится. Едва ли не от сдерживаемого смеха. Давно не слыхали…

— Бросьте, капитан, в самом-то деле, словеса свои… Мы ж с вами не при дворе и не в знаменном зале.

Офицеры за столом ловят каждое слово. Куртка на корсаре расстегнута, руки чуть согнуты и отведены в стороны, как у борца. Он и похож на борца перед схваткой — широкие плечи, крепкие руки. Чутьем прирожденного моряка, помноженным на богатый опыт приключений в портовых притонах и всего, что с ними связано неразрывно, он предугадывает вероятное развитие событий. Невероятное, впрочем, тоже. Оценивает риск Это же чутье позволяет, не оглядываясь, почувствовать за спиной безмолвное присутствие Рикардо Мараньи. Маркизик нюхом учуял близкий скандал, приблизился к месту действия и стоит наготове, и весь облик его дышит угрозой. Хорошо бы, думает Пепе Лобо, чтоб не пришлось доставать то, что у помощника на левом боку, под сюртуком. Потому что с водкой не шути, а то она с тобой пошутит — тяжеловесно и не смешно. Вот, к примеру, как сейчас со мной. Поддался дурацкому побуждению, вот и стой теперь перед этим капитанишкой: вперед нельзя, пока он ничего не предпринял, назад — тоже, потому что без драки не обойтись. А все потому, что нарушил главное правило: не в том месте и не в должное время — не пей.

— Я требую удовлетворения, — настойчиво говорит Вируэс.

Корсар поверх его плеча глядит на перешеек, тянущийся до самого замка Санта-Каталина. Это единственное место, где можно вдали от нескромных глаз выяснить отношения, но и его, по счастью, отлив откроет лишь через два часа. Ему до смерти хочется сцепиться с этим фертом, но только, боже избави, не устраивать здесь поединок по всей его нелепой форме — с секундантами и протоколом. Бред какой-то. Дуэли запрещены законом. В самом лучшем случае он может лишиться каперского свидетельства и должности капитана «Кулебры». Не считая тех неприятностей, которые эта история доставит дону Эмилио и его сыну. И само собой, Лолите Пальме.

— Я через двое суток снимаюсь с якоря, — нейтральным тоном отвечает он.

Сказано так, как надо, с поднятой головой. Звучит как если бы он размышлял вслух. Никто не посмеет сказать, что он сдрейфил. Вируэс оглядывается на своих. Один — седоусый, благообразный артиллерийский капитан — чуть заметно качает головой. Теперь колеблется Вируэс — Пепе Лобо чувствует это. В самом деле, лучше бы перенести на другой день.

— Дону Лоренсо рано утром заступать в караул, — говорит седоусый. — На рассвете возвращаемся на Исла-де-Леон. Он, я и эти господа.

Пепе Лобо с непроницаемым видом по-прежнему пристально смотрит на Вируэса.

— Сложности, как я понимаю.

— Похоже на то.

Обе стороны пребывают в нерешительности, под которой Пепе Лобо лишь скрывает облегчение. Погодим, думает он, а там видно будет. Любопытно, а несостоявшийся противник тоже перевел дух? Он чувствует, что так оно и есть.

— Что ж, в таком случае перенесем наш разговор.

— Надеюсь, милостивый государь, ненадолго.

— Бросьте вы своих «милостивых государей», язык об них сломаешь… Я, дружище, тоже на это надеюсь. Хотя бы для того, чтоб оттереть вам с лица эту улыбочку.

Артиллерист снова вспыхивает. Пепе Лобо кажется даже — в следующую секунду тот все же бросится на него. Если попробует дать пощечину, соображает он, отобью горлышко у бутылки и морду изрежу. А там — будь что будет.

— Я вам никакой не «дружище», — с негодованием отвечает Вируэс. — И если бы сегодня ночью…

— Если бы да кабы…

Грубо расхохотавшись, корсар выуживает из кармана две серебряные монеты. Швыряет их хозяину заведения. Поворачивается к капитану спиной и идет прочь. Позади — сперва до дощатому настилу, а потом по песку — он слышит неровные шаги Рикардо Мараньи.

— Не верю своим ушам… Мне проповеди читаешь о пользе благоразумия, а сам через пять минут нарываешься на поединок.

Пепе Лобо снова смеется. Теперь, главным образом, над собой.

— Это все водка…

Они идут по красноватому песку к лодкам, привязанным у мостков. Маранья поравнялся с капитаном и теперь прихрамывает рядом, иногда поглядывая на него в неверном свете факелов, воткнутых в песок. Поглядывает с любопытством, словно сегодня ночью увидел его впервые.

— Она, она, — настойчиво повторяет Лобо спустя сколько-то минут. — Все она.

8

Скоро рассвет. Задувает яростный левантинец и, не встречая препон на плоских низменных плавнях, взвихривает пыль, взметает песчаные смерчи, закрывающие звезды. Тысячи невидимых иголок впиваются в лица четверых — троих взрослых и подростка, которые уже несколько часов кряду шлепают в темноте по болоту. Вооруженные саблями, тесаками, навахами, удавками, обвернув лица тряпками или платками для защиты от безжалостного ветра, секущего колючими песчинками. И такого сильного, что, когда они выбираются на твердое место, в два счета высушивает набухшую селитряной водой, пропитанную илом и жидкой грязью одежду.

— Вот он, большой канал, — шепчет Мохарра.

Он стоит, не распрямляясь, навострив уши, в колючих ветках можжевельника. Но слышен только посвист ветра в кустарнике да шум прибывающей приливной воды в ближайшем канале, который своим матовым блеском выделяется в окружающей его черноте.

— Опять, значит, мокнуть…

Тридцать вар, вспоминает он. Такова примерно ширина канала в этом месте. По счастью, Мохарра и спутники его сызмала привычны к жизни в воде. Один за другим они собираются на берегу — Курро Панисо, сын его Франсиско, Карденас. Молча и решительно. Вчера под вечер вместе вышли из Исла-де-Леона и под прикрытием пыльной бури пересекли испанскую линию обороны в южной части острова Викарио — проскользнули ползком мимо пушек на батарее Сан-Педро. Оттуда вскоре после полуночи вплавь одолели канал Камарон и по лабиринту больших и малых каналов и проток углубились почти на пол-лиги на ничейную землю.

— Где мы? — чуть слышно спрашивает Карденас.

Фелипе Мохарра сам не очень-то понимает. Ветер сбивает с толку: солевар опасается, что просчитался с каналами, оставшимися позади, прошел слишком далеко вперед и сейчас выведет товарищей прямо на французские траншеи. И потому распрямляется, разводит в стороны черные ветки, вглядывается в темноту сощуренными глазами — ветер так и норовит запорошить их. И вот наконец в нескольких шагах отсюда наметанным взглядом браконьера, привыкшего охотиться по ночам, замечает нечто похожее на грудную клетку огромного человеческого скелета — это полусгнивший, наполовину затянутый илом остов корабля.

— Вот оно, место это, — шепчет в ответ Мохарра.

— А французов-то впереди нет?

— Ближе, чем на мельнице, нет. Здесь сумеем пройти.

Пригибаясь, съезжает по короткому откосу на берег. Следом за ним — и остальные. Ступив в тину, Мохарра останавливается, проверяет, хорошо ли прилажена короткая сабля, подвешенная за спиной, меж лопаток, и не помешает ли плыть закрытая и заткнутая за пояс наваха в полторы пяди длиной. Потом медленно погружается в черную воду — такую студеную, что дыханье перехватывает. Когда из-под ног уходит дно, плывет, держа голову над поверхностью, на тот берег. Расстояние невелико, однако сильный ветер, рябящий воду, и течение, как Мохарра только что заметил, сносят в сторону. Позади слышно, как фыркает и барахтается Карденас — он из четверых плавает хуже всех, не в пример Панисо с сыном, которые — вот уж точно — как рыбы в воде. Потому свояк и принял меры: привязал к поясу две пустотелые тыквы, которые помогают держаться на плаву. В других обстоятельствах Мохарре следовало бы шикнуть на него, чтобы не плюхал так шумно по воде, не выдал их всех французам. Но сегодня, к счастью, можно не опасаться — левантинец глушит все звуки.

Фелипе Мохарра и его товарищи удачно выбрали день. Когда восточный ветер задувает с такой силой, как сегодня, ничего не разглядеть в десяти шагах. Солевару вспоминается, как уже довольно давно, в ту пору, как ходили с капитаном Вируэсом на разведку, стал он свидетелем спора между ним и одним английским офицером. Тот говорил, что батарею на Сан-Педро надо укрывать от неприятельского огня по старинке — фашинами да турами. Вируэс же доказывал, что куда лучше использовать агавы, которыми в Андалусии огораживают сады-огороды. Лосось настоял на своем, огневую позицию укрепили фашинами, но и пяти дней не прошло, как левантинец засыпал ров песком. Британец убедился в правоте Вируэса — «Дьявол лучше знает солевара, чем солевар — дьявола», — сказал тогда капитан, подмигнув Мохарре, — и теперь весь внешний периметр Сан-Педро похож не на артиллерийский редут, а на сад.

Фелипе вылезает из воды, дрожа от холода, весь как есть с ног до головы облепленный илом. Когда рядом собираются остальные, вдалеке, над вершинами и темными сосняками Чикланы, уже заметно слабое голубоватое свечение. Городок, укрепленный французами, стоит на берегу канала, на расстоянии чуть больше полулиги.

— Гуськом, — шепчет Мохарра. — И — нишкни.

И первым на четвереньках одолевает невысокий взгорбок, тотчас попадая в холодную воду заброшенного бочага. Отползя немного и убедившись, что в свете зари их не видать, четверо поднимаются и бредут в рост, по пояс в воде. Ноги вязнут в илистом дне, и время от времени, отзываясь на задавленную брань, на нежданный плеск, приходится Помогать друг другу выбираться из липкой ловушки. Ветер, опять же по счастью, дует в лицо, относит все звуки подальше от чужих ушей. Течение усиливается: ветер гонит воду в сторону бухты, обнажая дно озерца, где соль не добывают уже давно — с тех пор, как война началась. Мохарра соображает, что идут они с запозданием. Сквозь вихри песка и пыли, по-прежнему взметаемых ветром, видно, как над чикланскими соснами расширяется и постепенно меняет цвет с темно-синего на охристый узкая полоска зари. Однако они уже у цели.

— Вон там… — еле слышно говорит Курро Панисо. — В устье малого канала, возле бревенчатого мола.

Мохарра очень осторожно выглядывает из-за гребня, разведя в стороны покрывающий его кустарник — можжевельник и спаржу. В свете зари канал Алькорнокаль и его боковые ответвления поблескивают, как расплавленный свинец, расширяясь в ту сторону, где, еще невидимая в темноте, угадывается мельница Санта-Крус. А по левую руку от нее, в точке соединения с другим каналом, который тянется до самой Чикланы, у маленького деревянного мола под навесом, хорошо знакомым солеварам — они бывали тут до войны, — чернеют на серовато-свинцовом фоне воды очертания широкой плоской канонерки.

— А часовой где?

— На краю мола… Остальные спят под навесом.

— Тогда пошли… А то будет поздно.

Стволы ближних сосен начинают вырисовываться четче, когда четверка валится в липкий ил. Желтовато-серый свет зари, пробиваясь сквозь вертящиеся тучи песка, обозначает дощатую караулку, узкий причал и силуэт пришвартованной к нему канонерки. Мохарра переводит дух, увидев, что она покачивается на воде, а не завязла в густой тине: мачта наклонена к носу, на спущенной рее — косой парус. Это хорошо: поможет уйти вниз по большому каналу, благо ветер попутный, а не надрываться на веслах, чуя, как в спину дышат лягушатники.

— Часового не вижу.

Панисо уползает взглянуть поближе. Ползком возвращается:

— Правее, на причале. С подветренной стороны.

Теперь и Мохарра разглядел неподвижную темную фигуру — хоть бы спал, думает он, доставая подвешенную за спину саблю и слыша, как рядом другие готовят оружие. Панисо — абордажный топор, Карденас и Куррито — остро отточенные короткие кривые клинки. Как всегда в такие минуты, знакомый знобящий холодок поднимается от паха, расходится по всему телу.

— Готовы?

— Готовы, — шепотом звучит в ответ.

Мохарра несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает.

— Тогда с богом!

Четверо поднимаются на ноги, крестятся и осторожно идут вперед меж вьющимися вокруг своей оси столбами песка и пыли. Пригибаясь, чтобы не маячить против света, слыша, как хрустят под босыми ступнями комочки сухой соли, которой устлан весь берег. Двадцать тысяч реалов, снова думает Мохарра, если доведем канонерку до испанских позиций. По пять тысяч каждому, кто вернется живым. А нет — так семейству. Лица жены и дочек проносятся перед глазами и исчезают, будто спугнутые ударами бешено заколотившегося сердца, оглушительным стуком крови в ушах, воем ветра, от которого так зябко стало в промокшей одежде.

…Часовой даже не вскрикнул. Спал. Не задерживаясь мыслью на темной фигуре, которую секунду назад полоснул саблей, Мохарра прошел дальше, под навес, отыскал дверь, пинком распахнул ее. Все четверо, толкаясь, молча ринулись внутрь — туда, где в слабом свете, проникавшем снаружи, только и можно было различить на полу пять или шесть бесформенных, как кули, тел. Спертый воздух был пропитан застарелым табачным перегаром, потом, запахом волглой грязной одежды. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Солевары наносили удары методично, размеренно, будто отсекали сучья у поваленного дерева. Двое последних успели проснуться, закричать. Один неистово вскинулся, волчком крутанулся на месте, на четвереньках метнулся было к двери с пронзительным долгим воплем, в котором слышался, кроме ужаса, словно бы еще и протест. Вновь раздались хряские удары: Мохарра и остальные рубили его, торопились прикончить поскорее. Неизвестно, есть ли кто-нибудь поблизости. Кто знает, кто может услышать эти крики. Потом вышли наружу, с жадностью ловя ртами ветер, колющий иголочками песка. Стирая с влажной одежды кровь, что выпачкала им руки, забрызгала лица.

Не оглядываясь, побежали к причалу. Французская канонерка покачивается под ветром. Течение усилилось, и, благо уже почти совсем рассвело, стали видны обнажившиеся отливом илистые берега каналов. Если ничего не пойдет наперекос, повторял себе Мохарра, поспеем. В обрез, но поспеем.

— Тащи все оружие, какое найдешь! — приказывает он Куррито.

Паренек пулей кинулся назад, в караулку, меж тем как его отец вместе с Мохаррой и Карденасом перескочили с причала на палубу, в несколько дружных рывков подняли рею, закрепили парус. Под свежим ветром он тотчас с треском надулся, и канонерку накренило на дальний от причала борт. Как раз в этот миг вернулся Куррито, нагруженный четырьмя ружьями, двумя перевязями с патронными сумками, штыками и саблями.

— Живо, живо, малый! Отчаливаем!

Один удар сабли — по кормовому швартову, второй — по носовому, а паренек, гремя своим грузом, перепрыгивает на борт канонерки. Длинная, широкая, с мелкой осадкой — самое то, чтобы воевать в лабиринте больших и малых каналов, вьющемся вокруг Ислы. В длину будет футов сорок, прикидывает Мохарра. Славная посудина. На носу — пушка на подвижном морском лафете без колес. Шестифунтовая вроде бы. Хорошая. На корме, по обоим бортам — два маленьких бронзовых камнемета. Двадцать тысяч реалов награды, как из пушки — вот хоть из этой самой. Не меньше. А может, и больше. В том, разумеется, случае, если будет кому получать их.

Канонерка, освободясь от привязи, под ветром, наполнившим парус, отделяется от причала и сперва медленно, а потом — с пугающей быстротой выносится на середину фарватера. Чем дальше, тем уже, и Мохарра, ворочая румпелем на корме, чтобы держать лодку на стремнине, направляет ее туда, где канал Алькорнокаль поворачивает и соединяется с другим, самым большим. Куррито и Карденас тянут шкоты, управляют парусом, а Панисо на носу смотрит и командует. Света довольно, чтобы различать лица — небритые, с кругами под глазами, в подтеках засохшей грязи, в брызгах запекшейся крови. Чужой, слава богу. Искаженные оттого, что сделали и о чем еще не успели подумать.

— Взяли! Наша! — кричит Карденас, будто только что осознал это.

Мохарра только открыл было рот, чтобы напомнить: «Не считай яиц, пока несушку не завел», — как в рассветном сумраке, все еще окутывающем берег, раздается выкрик по-французски, а следом — частая череда сразу нескольких выстрелов. Пули не долетают до канонерки, уже достигшей устья Чикланского канала. Новые вспышки с этого берега — а теперь еще и с противоположного, — и несколько шальных пуль поднимают фонтанчики брызг в воде, меж тем как Мохарра, навалясь всем телом на румпель, заворачивает канонерку еще восточней, вводит в русло большого канала. Орудие на носу, служа балластом, помогает не рыскать, держать постоянный курс, но оно же и затрудняет маневры. Ветер и течение теперь наконец совпали, и канонерка стремительно заскользила вниз по каналу — ветер в корму, рея стала почти горизонтально. Мохарра с беспокойством разглядывает плоские, низкие берега. Знает, что где-то тут неподалеку — неприятельский аванпост и что когда пойдут мимо, пепельное свечение, просачивающееся сквозь завесу пыли и песка, даст неприятельским стрелкам прицелиться как следует. Однако ничего другого не остается, как плыть дальше да уповать, что левантинец все же запорошит французам глаза.

— Весла готовь. Может, придется грести до канала Сан-Педро.

— Да не надо… — возражает Панисо.

— Надо. Вокруг островков сплошной ил. Мало ли что? Нельзя рисковать при таком ветре да приливном течении. Эту часть лучше будет пройти на веслах. Да, и флаг давай.

Покуда Панисо-отец и Карденас вставляют весла в уключины, парнишка достает из-под кушака сложенное во много раз полотнище, подмигнув, показывает его Мохарре и кладет на пушку. При свете сальной коптилки флаг двое суток мастерила мать. Желтой ткани не нашли, и потому центральная полоска — белая, сшитая из простыни. На две красные полоски пошла подкладка старого плаща — Карденас пожертвовал. Размер четыре на три пяди. Когда поднимут флаг — такой же, что вьется на гафелях Королевской Армады, — он, бог даст, не позволит испанским или английским стрелкам открыть огонь по кораблю, появившемуся из Чикланского канала. Но пока еще рано — пальбу ведут французы. Ведут и будут вести, соображает Мохарра, глядя, как по левому борту стремительно приближается устье канала с размещенным там неприятельским аванпостом. Потом, когда выйдут из главного канала, останется еще пятьсот вар ничейной земли, а там и испанские позиции, батареи на Сан-Педро и на острове Викарио. Но это — потом. Сначала — и уже совсем скоро, прямо, то есть, сейчас — надо будет прорваться сквозь настоящее пекло. Ибо французы с аванпоста, встревоженные стрельбой, уже готовы, надо думать, бить по ним с тридцати шагов. Почти в упор.

Отсюда, с этого места канала, французские позиции едва видны, однако в сером обволакивающем свете, меж песчаных вихрей, крутящихся по пригоркам и гребням левого берега, Мохарра различает силуэты солдат. Навалившись на румпель, солевар отворачивает от этого берега поближе к другому и при этом не спускает глаз с илистого русла, которое отливным течением с каждой минутой обнажается все больше.

Французы уже открыли огонь. Взз-зык — слышится в воздухе, когда перелет; а когда недолеты вспенивают в воде фонтанчики — плюх. Плюх. Звук такой безобидный, словно бы кто-то забавы ради швыряет камушки в реку. Но Мохарра, вцепясь в румпель, втягивает голову в плечи и все старается не потерять из виду черный илистый откос берега. Лягушатников, насколько ему известно, там десятка два. А это значит, что за ту бесконечную минуту, что канонерка будет в досягаемости, они смогут выпустить зарядов до полсотни — ну а сядет на мель, ее и вовсе изрешетят. Да вот, уже палят. Ишь, как частят, беглым кроют, угрюмо заключает солевар. Так, должно быть, чувствует себя селезень, когда в самый разгар охоты мечется под хлещущей в него со всех сторон дробью. Когда шарашат так, что и не крякнешь.

— Берегись! — кричит Курро Панисо.

Вот самое оно и есть, мысленно кивает Мохарра. Канонерка теперь прямо напротив поста; французы пристрелялись, и пули стучат по бортам как град, а ветер быстро относит от берега белые дымки выстрелов. Вместо вз-з-зык и плюх теперь все чаще слышится куда более зловещее дробное щелканье пуль о борт. В трех дюймах от Мохарры пуля стесывает кусок планшира. Другие пронизывают парус, впиваются в мачту над скорченными телами Панисо, Карденаса и Куррито. Мохарра, который должен вести судно и следить, чтобы сильнейший ветер не сбил с курса, только и может, что стиснуть зубы, сжаться — мышцы всего тела и так уже ломит от напряжения, сводит в ожидании пули — и уповать, что ни один из этих кусочков свинца не отлит для него.

Выстрелы звучат теперь слитно, почти залпами. Очень плотный огонь. Мохарра, чуть привстав, проверяет расстояние до правого берега, уровень воды, подравнивает курс, а потом видит, что свояк Карденас обеими ладонями обхватил голову и кровь густо течет у него меж пальцев, по рукам до локтей. Шкот он выпустил, парус обмякает, и течение разворачивает канонерку так, что еще немного — ее вынесет к самому берегу.

— Шкот! Ради господа бога и матери его! Шкот подбери!

Пули продолжают барабанить по всему корпусу и надстройкам. Куррито, перепрыгнув через Карденаса, пытается ухватить шкот, который хлещет в воздухе под хлопающим парусом. Мохарра всем телом налегает на румпель сперва в одну сторону, потом — в другую, отчаянно пытаясь удержать канонерку на расстоянии от топких берегов. Наконец Панисо удается поймать шкот, и парус, в восьми или десяти местах продранный пулями, вновь наполняется ветром.

Последние выстрелы гремят уже вдогонку: канонерка стремительно удаляется от французского поста и вот-вот уже войдет в пологий двойной поворот к каналу Сан-Педро. Прощальная пуля попадает во внутренний форштевень, и щепки отлетают в затылок и шею Мохарре. Вреда не причиняют. Однако путают основательно. Наполеона вашего и всех его мусью, бормочет он сквозь зубы, не выпуская румпеля, козлы вонючие. Внезапно на память ему приходят хряские удары топором и саблями там, в караулке, запах развороченного сталью человеческого мяса и крови — вот она, коркой запеклась у него на руках и под ногтями. Усилием воли он заставляет себя думать о другом. О двадцати тысячах реалов на четверых. Потому что если все получится, как задумано, будет их все же четверо: отец и сын Панисо хлопочут над Карденасом, а тот, белый и окровавленный, лежит лицом вверх на лафете пушки. Царапина, вскользь прошло, сообщает Курро-отец, обойдется, бог даст. Канонерка, набирая ход, скользит по самой середине канала, а вдалеке отлив уже открыл тинистые островки. Где-то вар через сто канонерку заметят с британской батареи на другом берегу. Готовь флаг, Куррито, говорит Мохарра. Чтоб теперь еще и от лососей не огрести.

Между островками остается довольно широкий проем, оценивает Мохарра издали. Весла пока не требуются. Он ворочает румпелем, направляя нос канонерки в свободное, взъерошенное ветром и отливным течением пространство, целясь между двух полос черной глины, которые медленно, но неуклонно, дюйм за дюймом поднимаются над поверхностью отступающей воды. Последний взгляд — и среди вертящихся столбов песка и пыли он замечает остающиеся позади, слева и справа устья каналов. Несколько цапель — в этом году они, словно тоже опасаясь французов, еще не подались на север — потряхивают своими окаймленными черным крыльями, расхаживая по топкому берегу на голенастых тонких ногах.

— Давай! Давай флаг… Пускай англичане увидят.

Сейчас, прикидывает Мохарра, парус должны уже были заметить с батареи, а уж пальбу услышали наверняка. Самое время. Куррито в мгновение ока привязывает двухцветное полотнище к фалу, поднимает на самую верхушку мачты. В следующую минуту твердым движением румпеля Мохарра проводит канонерку меж островками и сразу вслед за тем — в широкий створ большого канала, к северу.

— Зарифляй! На весла!

Привалившийся к лафету Карденас зажимает рану и негромко, жалобно постанывает. Курро с сыном проворно отвязывают шкот, спускают рею и убирают парус, так что часть его полощется по воде и по ветру. Потом каждый хватает по веслу, садится лицом к корме и принимается лихорадочно грести. Поверх голов, в отдалении, Мохарра уже различает в грязновато-сером сумраке низкие, с бойницами стены английского бастиона. И тут наконец порыв левантинца разгоняет пыльную песчаную хмарь, и первый красноватый луч солнца, ударив почти горизонтально, освещает красно-белое полотнище, что бьется на мачте захваченной канонерки.

* * *

Мужской пол или семенная жидкость должны существовать внутри самой женской матки, взаимодействуя с зародышами, чтобы тайно оплодотворять их, ибо иначе невозможно было бы объяснить плодовитость семян, неизменно предполагающую сочетание обоих полов…

Лолита Пальма, перечитав эти строки, сидит неподвижно. Потом закрывает «Описание растений» Каванильяса и долго смотрит на темную кожу переплета. Сидит задумчиво и не шевелясь. Наконец поднимается, ставит том на место в шкафу, полностью опускает жалюзи на открытом окне, из которого с улицы сюда льется свет. Волосы подняты и заколоты, легкий, китайского шелка халат на голое тело доходит до задников домашних туфель без каблуков. В такую несносную жару невозможно сосредоточиться, а для того, чтобы работать или читать, нужен свет, а с ним вместе проникнет сюда снаружи и горячий влажный воздух. Час сиесты, но Лолита, не в пример едва ли не всему Кадису, не ложится. Пользуясь тем, как мирно и тихо становится в доме, она предпочитает читать или возиться с растениями. Мать спит, обложенная подушками, одурманенная опием. Не слышно слуг. Этот час — и еще ночь — принадлежит одной Лолите, ибо с тех пор, как она возглавила компанию, жизнь ее течет по нерушимому распорядку и посвящена делам: с восьми до половины третьего она работает, затем обедает, чистит зубы коралловым порошком, полощет рот мирровой водой, с помощью горничной Мари-Пас расчесывает и укладывает волосы, с шести до восьми снова работает, перед ужином прогуливается по улице Анча, по Аламеде и площади Сан-Антонио, кое-что покупает, пьет прохладительное в кондитерской Кози или Бурнеля. Иногда — впрочем, довольно редко — ходит в гости или принимает гостей у себя, в патио или в гостиной. Война и французская оккупация положили конец выездам за город, под Чиклану, и Лолита с большой печалью вспоминает тамошние сосны, близкий берег моря, сады и деревья, под которыми так хорошо было сидеть вечерами, и обеды в Санта-Ане, и поездки в Медина-Сидонию. Неспешные прогулки по окрестным лугам вместе со старым Кабрерой, некогда преподававшим ей ботанику. А потом наступает вечер, и через открытые окна весь дом залит серебристым лунным светом, столь ярким, что можно читать и писать, не зажигая лампу, и из сада доносится неумолчный треск цикад, а из прудов — кваканье лягушек. Нет, давно уже нет этого с детства памятного и милого мира. Те, кто остался в Чиклане, рассказывают, что дом и все вокруг разорено беспощадно, а что не разрушено, то превращено в казарму или форт, и что французы разграбили все до нитки. Бог знает, что останется от этого, когда минует нынешнее лихолетье.

В полутьме поблескивают золотом переплеты книг и альбомов с гербариями. У той стеньг, что напротив выходящего на улицу окна, папоротники покрывают мельчайшими капельками испарины крышу оранжереи. А город снаружи по-прежнему безмолвен. Даже более или менее отдаленный грохот французских бомб, летящих с Трокадеро, — они, кстати, теперь ложатся все ближе и ближе к этому кварталу — не нарушает жаркого предвечернего спокойствия. Французы не обстреливают Кадис уже четыре дня, и потому кажется, будто война снова стала далека безмерно. И будто не имеет ни малейшего отношения к ритмичному, как всегда, биению кадисского пульса. Последнее боевое столкновение имело место вчера утром; жители полезли с подзорными трубами на вышки и на плоские террасы-крыши, чтобы понаблюдать, как разворачивается морской бой: французские бриг и фелюга, вынырнув внезапно из маленькой бухты Рота, напали на караван — несколько тартан шло из Альхесираса под конвоем двух испанских канонерок и английской шхуны. Безмятежную синеву заволокло пушечным дымом, оглушило канонадой, и два часа кряду горожане могли наслаждаться зрелищем, то изъявляя рукоплесканиями свой восторг, то горестно вскрикивая, когда военное счастье изменяло союзникам. Лолита и сама, под просвещенный комментарий старого Сантоса: «Ну вот смотрите, сеньорита: та дальняя тартана, считай, пропала, отбили ее, как все равно овечку от стада, и сейчас утащат», — следила с вышки за маневрами кораблей, слушала, как перекатывается гром орудийной пальбы, покуда ветер с востока гонял по небу клочья порохового дыма. Дело кончилось тем, что французы, пользуясь благоприятным ветром, который кренил британскую шхуну и не давал испанскому корвету сняться с якорной стоянки и подойти на выручку, смогли улизнуть с добычей — двумя кораблями, уведенными из-под носа у пушкарей крепости Сан-Себастьян.

А три недели назад, с той же самой вышки, оперев о подоконник английскую трубу, Лолита — на сей раз одна — смотрела, как из гавани в новый поход отправляется «Кулебра». И сейчас, в полутьме кабинета, Лолите очень отчетливо вспоминаются вест-норд-вест, зыбь на полной, приливной воде бухты и тендер, который, держась поближе к скалам Пуэркаса и подальше от французских береговых батарей, шел сначала вдоль берега, огибал городские стены до Сан-Себастьяна на самой оконечности перешейка. А добравшись туда, прибавил парусов — поставил, кажется, топсель и бом-кливер — развернулся носом к югу и стал исчезать в безмерном синем пространстве. Белые крапинки парусов делались все меньше, пока и вовсе не пропали из виду. И позднее, когда спустившийся вечер тронул восточный край небосклона лиловыми тонами, Лолита все еще стояла на вышке и всматривалась в пустынный горизонт. Не шевелилась — вот как сейчас, у себя в кабинете. Пыталась удержать в памяти образ удаляющейся «Кулебры» и сама себе удивлялась. Кажется, так стояла она всего лишь во второй раз в жизни; а первый был 20 октября 1805 года, когда бесчисленные корабли Вильнева и Гравины после долгого и мучительного безветрия начали наконец выход из гавани, а отцы и сыновья моряков, их братья, жены и прочая родня толпились на крышах, террасах, башнях, — стояла и молча глядела вслед эскадре даже после того, как вдали скрылся парус последнего корабля, ушедшего к роковому мысу под названием Трафальгар.

Лолита Пальма, прислонясь к стене, продолжает вспоминать. Дозорная вышка. Море. Вот эта же обтянутая кожей медь подзорной трубы в пальцах. И саднящее ощущение необъяснимой смутной пустоты, и неодолимая скорбь дурных предчувствий. Рассердясь на себя, она спрашивает, при чем тут «Кулебра»? И в тот же миг, возникнув в памяти внезапно, как вспышка выстрела, задумчивая и осторожная улыбка Пепе Лобо заставляет ее вздрогнуть всем телом. Кошачьи глаза изучают ее. Глаза, привычные созерцать море. И смотреть на женщин. Глаза, которые он не отвел, услышав от нее однажды: «Говорят, что вы — не кабальеро, капитан Лобо». И она вовек не забудет его спокойный и бесхитростно-искренний ответ «Так и есть. Я в самом деле — не кабальеро. И не тщусь им стать».

Как выброшенная на берег рыба, Лолита жадно ловит теплый воздух широко открытым ртом. Раз, и другой, и третий. Скользнув за влажный вырез халата, рука ложится на обнаженную грудь, и Лолита чувствует под пальцами тот же бешеный ток крови, что заставлял биться жилки на запястьях при последней встрече на площади Сан-Франсиско. Когда шел разговор о драконовом дереве и прозвучали слова, которые, как ей теперь кажется, выговорила не она, а какая-то посторонняя женщина: «Вы должны будете рассказать мне об этом, капитан… Нет, не сейчас… Как-нибудь в другой раз… Когда вернетесь». Лолита не забыла ни смуглые широкие кисти, ни подбородок, на котором, хоть он и был совсем недавно выбрит, в тот утренний час уже снова проступала плотная темная щетина. Ни жесткие — на вид, по крайней мере — волосы, ни густые, низко отпущенные, углом подстриженные бачки, придающие капитану еще больше мужественности. Ни улыбку, белоснежной чертой рассекающую смуглое лицо поперек. И сейчас, в эту самую минуту, вновь видит его на кренящейся палубе — волосы взлохмачены ветром, прищуренные от солнечного блеска глаза высматривают на горизонте добычу.

Она по-прежнему стоит у окна, слушая тишину города. Опущенные жалюзи — не помеха горячему воздуху, проникающему снаружи. Дни, когда задувает левантинец, уже миновали, и Кадис похож теперь на корабль, дремлющий в недвижной теплой воде своего собственного Саргассова моря. На корабль-призрак, где Лолита Пальма — единственный член команды. Единственный, кто выжил. Так чувствует она себя сейчас, когда в жарком безмолвии стоит, прислонясь к стене, и думает о Пепе Лобо. Все тело — в испарине, влажна даже кожа на затылке под волосами. Бисеринки пота скатываются оттуда, где под шелком халата сходятся ее бедра.

Под куполом небес, густо усыпанным звездами, виднеется громада Пуэрта-де-Тьерра. Рохелио Тисон, пройдя вдоль выбеленных стен монастыря Санто-Доминго, сворачивает налево. Масляный фонарь освещает только угол улицы Галета: дальше она тонет в темноте. И оттуда на звук комиссаровых шагов выныривает чья-то тень.

— Вечер добрый, сеньор комиссар, — говорит тетушка Перехиль.

Тисон не отвечает. Повитуха приоткрывает дверь, показывая освещенное пространство — внутри горит свеча. Тисон следом за повитухой входит в узкий коридор с облупленными стенами. Пахнет сыростью и кошками. На улице зной, а здесь холодно. Как будто вошедшие перенеслись в другое время года.

— Кума говорит, что расстарается.

— Да уж надеюсь.

Старуха отдергивает занавеску. Открывается каморка, все стены которой затянуты хересскими одеялами, а на них висят образки, литографии святых, обеты из воска и жести. На резном буфете, неуместно изысканном здесь, устроен маленький алтарь — цветная олеография, вставленная в стеклянный футляр и освещенная плошкой. Середину занимает столик с жаровней, а на нем в латунном шандале горит свеча, и тени пляшут на лице женщины, что сидит в ожидании, положив руки на стол.

— Вот, сеньор комиссар… Это она и есть. Каракола.

Тисон не снимает шляпу. Без церемоний садится на свободный стул, ставит трость между колен и смотрит на женщину. Та, в свою очередь, обращает к нему неподвижный, безучастный взгляд. Возраст ее определить трудно: можно дать и сорок, и шестьдесят — волосы выкрашены в красновато-медный цвет, кожа на лице, в котором есть что-то цыганское, гладкая, без морщин. По локоть голые, пухлые руки унизаны золотыми браслетами. Не меньше дюжины, прикидывает комиссар. На груди — огромное распятие, медальон, скапулярий[36] с вышитым образом Пречистой Девы — какой именно, Тисону не разобрать.

— Я уже рассказала куме о том, что вас заботит, сеньор комиссар, — говорит тетушка Перехиль. — Оставляю вас наедине.

Тисон кивает и, не произнося ни слова, раскуривает сигару, меж тем как шаги повитухи смолкают в отдалении. Потом выпускает кольцо дыма и, покуда оно не рассеивается над пламенем свечки, сквозь него рассматривает женщину.

— Что скажешь?

Молчание. Тисон слышал, разумеется, о Караколе — его ремесло в том и состоит, чтобы все про всех слышать, — но до сегодняшнего дня не видел. Знает, что обосновалась в Кадисе лет шесть-семь назад, а до того торговала в Уэльве пончиками. По городу идет о ней слава блаженной и ясновидящей. Простонародье ломится к ней за советом и помощью. Тем она и кормится.

Женщина закрыла глаза и нараспев произносит что-то неразборчивое. Молится, что ли? Не успели начать…

— Он будет убивать еще, — после паузы говорит ясновидящая. — Он снова сделает это…

Странный какой голос, думает Тисон. Скрипучий и надтреснутый. Похож на стон больного животного.

— Откуда ты знаешь, что это он?

— Знаю.

Тисон задумчиво посасывает сигару.

— Ну, для этого мне и не надо было приходить сюда. Обошелся бы и без тебя.

— Кума Перехиль сказала, что…

— Брось, Каракола! — Комиссар взмахом руки заставляет ее умолкнуть. — Брось. Пришел, потому что дергаю за любую веревку… Кто знает? Чем черт не шутит?

Да уж. Видно, вконец отчаялся, если решил обратиться к ясновидящей. Особых надежд, впрочем, не питая. Это уж само собой. Он — старый пес, он зубы на этих делах съел и видал и не таких сказочниц. Но недаром же сказал только что: «Чем черт не шутит?» Простая логика подсказывает, что последнее убийство было совершено до того, как упала бомба. И после такого Тисон не склонен пренебрегать ничем. И хвататься будет за любую идею, какой бы абсурдной она ни казалась. Встреча с Караколой — тоже выстрел вслепую. Очередной. И кажется, не последний.

— Вы верите, что на мне почиет благодать?

— Что? Кто почиет?

Женщина рассматривает его боязливо. Не отвечает. Тисон, сильно всосав дым, заставляет огонек на конце сигары разгореться ярче.

— Нет. Не верю. Ни в твою благодать и ни в чью.

— Зачем же тогда пришли?

Хороший вопрос, говорит себе комиссар. Дельный.

— Служба… — отвечает он. — Надо выяснить кое-что… А оно никак не выясняется… Но вот что, Каракола. Надо думать, кума сказала тебе — со мной лучше не финтить.

Из тьмы появляется черный кот и, обогнув стол, начинает тереться о комиссаровы сапоги. Тебя только, тварь, не хватало.

— Так что скажи сразу и честно, видишь ты что-нибудь такое, что может мне пригодиться? Не видишь — не беда. Встану да пойду. Прошу только об одном — время мое даром не трать…

Каракола замирает, устремив немигающий взгляд в одну точку где-то за спиной Тисона. Наконец она смыкает веки — комиссар воспользовался этим, чтобы отшвырнуть кота, — и вот снова поднимает их. Смотрит с отсутствующим видом на жалобно мяукающего зверя, а потом — на посетителя:

— Вижу мужчину.

Комиссар — в углу рта дымит сигара, — навалившись локтями на стол, мрачно подается вперед.

— Ты это уже говорила. Меня интересует, как это связано с теми местами, по которым бьют французы.

— Не понимаю, о чем вы.

— Я спрашиваю, имеют ли какое отношение к убитым девушкам французские бомбы?

— Какие бомбы?

— Те, что падают на Кадис, бестолочь!

Кажется, что взгляд обращен на него сверху вниз. Женщина смотрит сперва растерянно, а потом неодобрительно. Больно уж вы недоверчивы, сеньор. И суровы. При вас благодать меня не осенит.

— Да ну же, напрягись! Постарайся! Зря, что ли, я сюда пришел?

Снова взгляд ясновидящей исчезает в неопределенной точке. Руки ее теперь скрещены на груди — поверх распятия и скапулярия. Долго молчит — две «Аве Марии» можно успеть прочесть. И наконец, моргнув, качает головой:

— Невозможно. Не могу сосредоточиться.

Тисон снимает шляпу, чешет в затылке. Снова надевает. Он обескуражен и еле сдерживается, чтобы не встать и не уйти. Кот прокрадывается мимо с чрезвычайной осторожностью, описывая дугу подальше от его ног.

— Попытайся еще раз, Каракола.

Со вздохом женщина чуть поворачивается к образу Христа на шкафу, будто беря Господа в свидетели своей искренности. Снова устремляет взгляд в пустоту. Теперь три «Аве Марии», прикидывает комиссар.

— Что-то видится… Погодите.

Молчание — на этот раз недолгое. Веки смежены. С тихим перезвоном золота протягивается рука в браслетах:

— Пещера какая-то или погреб… Темное место.

Полицейский еще больше подается вперед. Сигару он изо рта вынул и неотрывно глядит на Караколу.

— Где? Здесь, в городе?

Та по-прежнему не открывает глаз, не опускает руку. Отводит ее чуть в сторону, будто указывая направление:

— Да. Пещера. Святое место.

Тисон собирает лоб в морщины. Ну, готово дело, думает он.

— Ты про Святую Пещеру?

Это подземная церковь возле собора Росарио. Как и весь Кадис, комиссар отлично знает ее. Место намоленное так, что дальше некуда. Если Каракола ведет речь о ней, завершает он свою мысль, сейчас проломлю ей башку, а эту крысиную нору подожгу.

— Ты что, издеваешься надо мной?

Женщина со вздохом разочарования откидывается на спинку стула. Смотрит на Тисона с укоризной:

— Не могу. У вас веры нет. Не могу помочь вам.

— Хватит придуриваться, ведьма ты недоделанная! При чем тут моя вера?

От звонкого удара тростью по столу шандал подпрыгивает и падает на пол. Свеча гаснет.

— Я тебя засажу, сволочь старая!

Женщина в испуге вскакивает, пятится в угол, закрываясь от второго удара, который грозит обрушиться ей на голову.

Теперь лишь масляные плошки на алтаре освещают ее искаженное страхом лицо.

— Вякнешь кому-нибудь хоть слово об этом — убью.

Еле сдержав желание отколотить ее, полицейский поворачивается и почти на ощупь пробирается в коридорчик зверским пинком отшвыривает не вовремя сунувшегося под ноги кота и оказывается на улице Голета, ничего не соображая от ярости. Делает еще несколько шагов — и изливается свирепым потоком брани, злясь при этом больше на себя, чем на ясновидящую. Болван безмозглый, суевер, придурок, повторяет он снова и снова, торопливо шагая по темным проулкам квартала Санта-Мария — так, словно торопливость эта поможет ему поскорее оставить все это позади. Как он мог поверить в это? Хоть на миг поддаться надежде? На посмешище себя выставил, олух…

До самого угла улицы Игера он продолжает бесноваться. Там останавливается в темноте. Из ближних кабачков вразнобой доносится перезвон гитар. Мелькают тени, темные фигуры стоят в проемах ворот и на перекрестках. Слышны мужские голоса, женский смех, приглушенный говор. Пахнет блевотиной и вином. Сигару он то ли выбросил по дороге, то ли выронил изо рта. Не помнит. Из портсигара русской кожи достает другую, чиркнув спичкой о стену, прикуривает, сложив ладони щитком. Многое смертные могут познать, событье прожив и изведав, только грядущего ход предугадать не дано. Строфы Софокла — он знает перевод профессора Барруля едва ли не наизусть — стучат у него в ушах, пока Тисон, усиленно насасывая сигару в рассуждении успокоиться, шагает по узким темным улочкам моряцкого квартала. Никогда еще не был он в такой растерянности, не видя впереди ни знака, ни вехи, ни метки. Никогда еще не испытывал такого острого чувства бессилия, сковывающего разум, заставляющего мычать, как загнанный разъяренный бык, который напрасно ищет невидимого, неуловимого врага, чтобы отомстить ему за свой бессильный гнев и горечь разочарования. Комиссар будто натолкнулся на стену — стену безмолвия и тайны, — и совладать с ней не могут ни опыт, ни расчет, ни чутье старой ищейки. С тех пор как все это началось, Кадис для Рохелио Тисона перестал быть его владением, вотчиной, где он мог безнаказанно делать все, что заблагорассудится, ничего не боясь, никого не стыдясь. Город превратился в шахматную доску, в каждой клетке своей таящую опасность. Доску, по которой неведомые фигуры скользят у него перед глазами с вызывающей оскорбительностью, делая непостижимые ходы. Четыре пешки уже потеряно. И — ни единой улики. Время идет, а он остается в растерянности и столбняке и словно бы получает и покорно сносит ежедневные оплеухи. И ждет озарения, проясняющей вспышки, знака — чего-нибудь, что подсказало бы верный ход. Напрасно ждет.

Поигрывая тростью, он прошел уже довольно далеко. На маленькой площади перед башней Мерсед, под фонарем из картона и зеленой бумаги прогуливается женщина с непокрытой головой — мантилья опущена на плечи. Когда комиссар поравнялся с ней, она останавливается, дает разглядеть себя, поправляя мантилью и одновременно показывая низко вырезанный корсаж и перетянутую талию. Зеленый свет падает на ее лицо. Молодая. Очень молодая. Лет шестнадцати-семнадцати. Тисон не знает ее: без сомнения, из тех, кто наводнил город в последнее время, спасаясь от войны и голода. В наши времена хорошо быть женщиной, не без цинизма думает он, уж по крайней мере, сыт всегда будешь.

— Не желаете, сеньор, время провести?

— Документы есть?

Лицо девушки стремительно меняется: по тону и ухваткам она чует полицейского. Устало лезет куда-то под одежду и достает удостоверение, разворачивает его в свете фонаря. Тисон смотрит не на бумагу, а в лицо. Светлокожая, белокурая, миловидная. Утомленный вид, круги под глазами. Очень может быть, что он сам или кто-то из его подчиненных шлепнул печать, получив оговоренную мзду деньгами или в обмен на какую-нибудь услугу от сводни или кота. Живи, бери и давай жить другим — это уж как водится. Девушка прячет бумагу и смотрит вбок, ожидая, что полицейский отвяжется. Он бесстрастно разглядывает ее. Вблизи она кажется еще более юной. И хрупкой. Похоже, ей не больше пятнадцати.

— Куда водишь клиентов?

На лице у нее — усталая скучливая покорность. Смотрит по-прежнему в конец улицы. Вяло показывает на ближайшую подворотню:

— Вон туда.

— Пошли.

Рохелио Тисон шлюхам не платит. Спит с ними, когда захочет. Задарма. Это одно из преимуществ его положения в городе — официальная безнаказанность. Иногда захаживает в фешенебельное заведение вдовы Мадрасо на улице Кобос, иногда — в бордель доньи Росы, иногда — в веселый дом, не так давно открытый на задах Ментидеро некой англичанкой зрелых лет. Порою, под настроение, совершает набеги в самые злачные городские кварталы — на улицу Санта-Мария и еще одну, темную и безымянную, перед Пуэрта-де-Калета. Комиссар не церемонится и не деликатничает с барышнями этого сорта. Как, впрочем, и любого другого. Все, продающие свое тело в Кадисе, знают твердо: комиссар Тисон — далеко не тот, кто оставляет по себе приятные воспоминания. И со сколькими бы женщинами — гулящими, падшими или порядочными — он ни имел дела, все при случайных встречах смотрят на него с подозрением. Но будь он проклят, если его это занимает хоть чуточку. Шлюхи, полагает он, шлюхи и есть. А те, кто это сразу не понял, рано или поздно уясняют свое житейское предназначение. Уважение к себе тоже можно внушать разными способами. Страх — один из них. Ну или по крайней мере, это надежный союзник успеха.

Убогая комнатенка на первом этаже. Старуха в трауре исчезает как тень, едва лишь признав в госте полицейского, а происходит это моментально. Топчан с подушкой и простынями, умывальный таз с кувшином, в грошовом шандале горит единственная свеча. В тяжелом, спертом воздухе висит мерзостная вонь многих голых тел, некогда лежавших на этом топчане.

— Что мне сделать, сеньор?

Изучающе глядя на нее, Тисон стоит неподвижно. Шляпа на голове, трость в руке, меж пальцев тлеет окурок сигары. Снова что-то пытается понять и не может. Похож на музыканта, который тщится уловить в воздухе какую-то постороннюю диссонирующую ноту. Или на охотника, чутьем угадывающего в зарослях переплеск крыльев или в кустах — чуть заметное шевеление. Комиссар не сводит глаз с девушки. Будто хочет получить от нее отгадку чего-то ужасного — такого, куда и сам не в силах заглянуть. Снова он беспомощно уперся в стену тайны и безмолвия.

Девушка без стеснения, механическими движениями снимает с себя одежду. Бросается в глаза при этом, что крайняя ее молодость — не помеха опытности. Шнуровка корсажа, юбка, чулки, длинная сорочка — замена нижней юбки, которую она не носит. И вот наконец замирает в неподвижной наготе: огарок сбоку освещает ее небольшое складное тело — круглые холмики белой маленькой груди, плавный изгиб бедра, стройные ноги. Голая, она кажется еще более хрупкой. Взглядом спрашивает у комиссара, что ей делать дальше. Его безучастное молчание сбивает ее с толку. Тисон читает в ее глазах подозрение и тревогу. О-о, словно говорят они, да он из этих, из причудников, боже сохрани и помилуй.

— Ляг. Лицом вниз.

Угадывается ее приглушенный вздох. Предвидит или точно знает, что последует за этим и что ждет ее. Покорно подходит к топчану, ложится ничком, плотно сжав ноги, а руки раскинув в стороны. Лицом в подушку. Не впервые ее заставляют кричать, думает Тисон. И не от наслаждения. Когда, отшвырнув окурок, он подходит ближе, то видит лиловатые следы кровоподтеков на ягодицах и бедрах. Клиент какой-нибудь воспламенился свыше меры. Или сутенер объяснял, что к чему.

…И привязь конскую взяв, скрутил и сечь стал звонким двойным бичом, ругаясь дурно, — нелюди, но бог внушал те речи безумцу. Слова «Аянта» размеренно и зловеще гудят в голове комиссара. Вот как это происходит, говорит он себе, глядя на обнаженное тело. Вот что видит тот неведомый убийца, когда бичом снимает у своих жертв мясо с костей. Протянув трость, Тисон кончиком ее ведет по спине девушки, начиная с ямки на затылке. Очень медленно, пядь за пядью продвигается вниз. Пытаясь понять, заглянуть в бездну ужаса, что движет человеком, за которым он охотится.

— Ноги раздвинь.

Вздрогнув, девушка повинуется. Трость продолжает свое медленное скольжение. Добралась до ягодиц. По дереву до самого бронзового набалдашника проходит дрожь, которая — с каждой секундой все сильнее — сотрясает девушку. Лицо ее по-прежнему уткнуто в подушку. Раскинутые руки сведены судорогой, пальцы мнут и комкают простыню. Ее колотит озноб.

— Нет… Пожалуйста… — задушенно стонет она. — Пожалуйста, не надо.

Дрожь ужаса достигает Тисона, мурашками прокатывается по коже, пробивает с ног до головы, как если бы он сию минуту заглянул в жерло бездны. Да нет, еще больше это похоже на ошеломляющий внезапный удар по голове — непроглядная пугающая чернота, будто разверзшаяся у самых ног, заставляет пошатнуться и отступить. Он натыкается на таз и кувшин, и они с грохотом летят на пол, заливая все водой. Это приводит его в чувство. Еще мгновение он стоит неподвижно, сжимая трость, отупело глядя на распростертое нагое тело. Потом достает из жилетного кармана дублон в два эскудо — пальцы его холодней золота монеты, — швыряет его на простыни рядом с девушкой. Потом, почти крадучись, поворачивается к ней спиной, выходит на улицу и медленно удаляется во тьму.

Столбы черного дыма вздымаются в небо на всем пространстве от Трокадеро до Пуэркаса, обволакивают бухту. Вот уже тридцать два часа, как капитан Дефоссё не может высунуть голову из-за парапета — обстрел идет по всей линии. И на этот раз — не прицельная бомбардировка Кадиса или передовых позиций в Пунталесе, Карраке или на мысе Суасо, но артиллерийская дуэль между испанскими и французскими батареями, бьющими из всех калибров. Яростная перестрелка, где сколько дашь, столько и получишь. Целую неделю ходили противоречивые слухи, что испанцы якобы высадили десант на Альхесирасе, а их иррегулярные части заметно оживились на участке между побережьем и Рондой, — и вот вчера на заре началось: геррильеры в самом деле в нескольких местах форсировали большой канал на Исла-де-Леоне и ударили по французским позициям вокруг Чикланы. Действия эти, направленные в первую очередь на венту Оливар и гостиницу Соледад, были поддержаны канонерками из Сурраке, Гальинераса и Санкти-Петри, которые прошли каналами, ведя очень оживленный огонь. И обстрел не прекратился даже после того, как испанцы, перебив всех, кто попал под руку, заклепав неприятельские орудия и взорвав склады провианта и огневого припаса, вернулись восвояси. Если верить рассказам егерей, которые рыщут взад-вперед по всему фронту, передавая приказания, геррильеры сегодня рано утром снова переправились через большой канал и атаковали французские форты в Польвере и на мельницах в Альмансе и Монтекорто; там и сейчас идет бой, и вся восточная часть бухты тонет в дыму и пламени. И положение сложилось такое, прямо сказать, нехорошее, что даже самому капитану Дефоссё пришлось во исполнение приказа управлять огнем батарей с Кабесуэлы и Форт-Луиса, бьющих по испанской крепости Сан-Себастьян, расположенной не далее чем в тысяче туазов, на самом острие перешейка, и запирающей бухту в самой узкой ее части, прямо напротив Трокадеро.

Земля сотрясается от грохота, дрожат обшитые досками, обложенные фашинами эскарпы. Скорчась за бруствером, капитан высунул в амбразуру подзорную трубу, держа ее на некотором отдалении от правого глаза, — предосторожность не лишняя после того, как от недавнего разрыва, когда все вокруг содрогнулось, едва не выдавил себе медным окуляром глазное яблоко. Он уже больше суток не спит, ест только черствый хлеб, пьет мутную теплую воду — под таким огнем, разорвавшим нескольких солдат в клочья, ни один маркитант сюда не сунется. Капитан потен и грязен, в волосах, на лице и на одежде — пыль, взметенная разрывами. Себя он, конечно, не видит, но одного взгляда на тех, кто поблизости, довольно, чтобы понять: сам он выглядит столь же плачевно — изможденный, осунувшийся, с красными, воспаленными пылью и порохом глазами, откуда текут слезы, оставляя дорожки на превратившемся в глиняную маску лице.

Дефоссё направляет трубу на Пунталес, маленький и укладистый испанский форт, прочно притулившийся за своими стенами к черным скалам перешейка, которые постепенно обнажает отлив. Отсюда, с материкового берега бухты, напротив которого направо тянутся на полторы мили могучие укрепления Пуэрта-де-Тьерры, а налево — не менее внушительные и грозные бастионы Кортадуры, шесть центральных амбразур Пунталеса, глядящие прямо в лицо капитану, напоминают нос корабля — неподвижного, но в любой миг готового прянуть вперед. Через равные, точно отмеренные промежутки времени его бойницы одна за другой озаряются вспышками; следует раскат орудийного выстрела и спустя несколько секунд — грохот разрыва: это на французскую батарею прилетела бомба или граната. Но императорские артиллеристы без дела тоже не сидят, методично бьют по испанскому форту из осадных орудий в 24 и 18 фунтов и восьмидюймовых гаубиц — при каждом попадании вздымаются над землей густые тучи пыли, — поглядывая, как в небе дерзко полощется флаг: каждые четыре-пять дней он, превращенный шрапнелью в решето, заменяется новым. Капитан уже довольно давно смог оценить профессиональные навыки неприятельских пушкарей. Надо отдать им должное: за восемнадцать месяцев непрестанного огня — своего и вражеского — они закалились и развили упорство и сноровку, поистине достойные восхищения. Дефоссё считает, что это какое-то природное свойство испанцев: недисциплинированные, нерасторопные, нестойкие в чистом, что называется, поле, в обороне они под воздействием присущего им высокомерия и страсти к убийству обретают отвагу, а гордый и непреклонно-терпеливый нрав делает их особенно грозными. И вот так у них ведется спокон веку: с одной стороны — военные неудачи, нелепая политика, несуразная религия, а с другой — слепой, дикий патриотизм, почти самоубийственная выдержка и ненависть к врагу. Форт Пунталес — очевидный тому пример. Его гарнизон, заживо, казалось бы, похороненный беспрерывным французским обстрелом, упрямо продолжает огрызаться огнем и посылать в ответ бомбы.

Вот одна такая попадает в этот миг в соседний бастион, рядом с 18-фунтовым орудием. Черная граната ударила в верхний край парапета, отскочила и, чертя в воздухе дымный след от готовой вот-вот взорваться трубки, покатилась к фашинам. Капитан, чуть приподнявшийся, чтобы увидеть, где она остановится, видит, как прислуга ближайшего орудия с криками бросается врассыпную или падает ничком на дощатый настил. Дефоссё втягивает голову в плечи, сжимается у своей амбразуры, и вслед за тем бастион вздрагивает от взрыва: во все стороны летят комья земли, щепки и осколки. Они еще не успевают осесть, как слышится протяжный дикий вопль. Капитан, снова подняв голову, видит, как мимо несколько человек проносят раненого. Из обрубка ноги, оторванной по самое бедро, ручьем хлещет кровь.

— Не дадим спуску этим бандитам! — кричит лейтенант Бертольди, стараясь ободрить своих солдат. — Око за око! Отомстим за товарища!

Хорошие ребята, думает Дефоссё, глядя, как артиллеристы опять облепили пушки, заряжая, наводя и стреляя. При том, что творится здесь и что еще ждет их впереди, они не потеряли способности воодушевлять друг друга, принимая неизбежное с тем мужественным смирением, которое так свойственно французскому солдату. И это — после полутора лет сидения в этой выгребной яме, в таком погибельном для жизни и для надежды месте, как Кадис — задница Европы, язва на теле империи, непокорный полуостров, к которому отныне сводится вся проклятая мятежная Испания.

Огонь с батареи учащается. Рот теперь надо постоянно держать открытым, чтобы не лопнули барабанные перепонки. Пунталес почти полностью скрывается в пелене разрывов, следующих один за другим без передышки, и вскоре его орудия смолкают.

— Ну, что смогли, то сделали, мой капитан.

Это лейтенант Бертольди, скептической улыбкой раздвинув щеки, поросшие белокурыми, запорошенными землей бачками, стоит перед капитаном с непокрытой головой, отряхивает мундир. Глянув на вражеские позиции через бруствер, прислоняется к нему спиной, озирается:

— Совершенная ерунда… Сколько грому, сколько пороху… И для чего?

— Приказ был лупить маноло по всей линии, — всем видом своим являя покорность судьбе, отвечает Дефоссё.

— Приказ мы исполняем, мой капитан. Но теряем время.

— В один прекрасный день, Бертольди, тебя возьмут жандармы. За пораженческие настроения.

Оба офицера переглядываются с горькой усмешкой сообщников. Потом Дефоссё спрашивает, как дела, и Бертольди, только что с риском для жизни обошедший батарею — предыдущий обход на рассвете предпринял капитан, — докладывает: на Кабесуэле один убит, трое ранено; в Форт-Луисе — пятеро ранено, из них двое едва ли выживут, и повреждено одно 16-фунтовое орудие. О том, какие потери нанесены противнику, сведений не имеется.

— Фига с маслом, а не потери, — завершает он. — Я так предполагаю.

Дефоссё снова приставляет к глазу трубу. На дороге, тянущейся по перешейку от Пунталеса к городу, заметно движение — телеги и пешие. Нет сомнения — караван в сопровождении усиленного конвоя везет припасы в Ислу. Либо подкрепления перебрасывают. Он передает трубу Бертольди, показывает направление, и лейтенант, зажмурив один глаз, другим приникает к окуляру.

— Надо бы ударить по ним, — говорит капитан. — Будь так добр, прикажи…

— Слушаю, мой капитан.

Бертольди возвращает трубу и направляется туда, где стоят 24-фунтовые пушки. Симон Дефоссё вполне намеренно отставил от сегодняшней шумной и бестолковой — тут его субалтерн совершенно прав — перепалки гаубицы Вильянтруа-Рюти. Как заботливый отец семейства, желающий оградить детей от опасностей и ловушек, которыми изобилует этот мир, он не ввел в дело «Фанфана» и другие 10-дюймовые гаубицы, из которых обстреливает Кадис. Нельзя, чтобы эти превосходные, тончайшие, точнейшие орудия, предназначенные для того, чтобы бить по самому центру неприятельской твердыни, снашивали свою отменную бронзу, тратили боевые возможности и замечательные качества — у орудий такого калибра они ограничены и так легко сводятся на нет незаметной трещинкой или ничтожным сбоем в подъемном механизме — совершенно не на то, ради чего были созданы. И потому при самом начале бомбардировки сержант Лабиш и его люди обязаны перво-наперво неукоснительно исполнить приказ, отданный на этот случай Дефоссё: обложить гаубицы дополнительными фашинами и турами, а сверху прикрыть толстой парусиной для защиты от пыли, камней и обломков. И всякий раз, как поблизости от них, сотрясая бастион и грозя сбросить орудия с лафетов, падала бомба, сердце капитана замирало от страха, что какое-нибудь из них выйдет из строя. Как бы ему хотелось, чтобы прекратилась наконец эта бессмысленная и беспорядочная пальба, а жизнь осажденных и осаждающих вошла в привычную колею и он смог бы тогда по-прежнему заниматься тем единственным, что для него важно и дорого: увеличивать дистанцию выстрела на двести туазов, которые на плане города все еще отделяют точки наибольшего удаления — башню Тавира и улицу Сан-Франсиско — от колокольни собора на площади Сан-Антонио.

9

Свинцово-серое небо. Жара терпимая. Над сторожевыми башнями города осень рвет в клочья грязные тучи с востока.

— У меня неприятность, — говорит Мулат.

— У меня тоже, — отвечает Грегорио Фумагаль.

Они молча изучают друг друга, прикидывая важность того, что услышал каждый из них. И сколь серьезно отразится это на целости собственной шкуры. Так, по крайней мере, думает сейчас Фумагаль. Ему не нравится, как, вертя головой из стороны в сторону и разглядывая людей, что ходят от ларька к лотку по рынку на площади Сан-Хуан-де-Дьос, улыбается Мулат. Криво, можно даже сказать, глумливо улыбается. Словно говорит «Твои неприятности — дерьмо полное по сравнению с моими».

— Ну, рассказывайте вы первым, — несколько утомленным тоном говорит наконец Мулат.

— Почему я?

— У меня долгая история.

Новая пауза.

— Голуби, — осторожно решается вымолвить чучельник.

— И что там с голубями? — Контрабандист, похоже, удивлен. — В последний раз я доставил оттуда, — он кивает в сторону близкой Пуэрта-де-Мар и материкового берега бухты, — три корзины. Двенадцать штук Из Бельгии, как всегда. Там и обученных. По моему расчету, должно было бы хватить…

— Плохо рассчитал. Кот забрался в голубятню. Уж не знаю как, но залез. И угостился на славу…

Контрабандист не сводит с него недоверчивого взгляда.

— Кот?

— Ну, говорю же. Только троих оставил.

— Ай да кот! Кот-патриот.

— Не смешно.

— Небось, уже выпотрошили, а? Или уже и набили?

— Не успел его поймать вовремя.

Пока в молчании они делают еще несколько шагов, чучельник ощущает на себе взгляд Мулата, который будто недоумевает, всерьез ли все это говорится. Он и сам себя спрашивает об этом. Скоро полдень; на пространстве от порта до здания магистрата звучат вперемежку все наречия и говоры Иберийского полуострова, заморских территорий и чужеземных стран. Здесь толкутся эмигранты всех сортов и состояний, роются в грудах креветок местные хозяйки с корзинами, отбирая в бумажные фунтики тех, что приглянулись, лакеи со свертками и пакетами, дворецкие, пришедшие закупить провизию на день, мелькают головы в беретах, в шляпах с высокой тульей, в шляпах с широкими полями или повязанные платками; виднеются синие и бурые куртки моряков.

— Не понимаю, зачем мы сюда пришли, — мрачно говорит Фумагаль. — Такая толчея…

— Предпочли бы принимать меня дома?

— Да нет, конечно. Но и не в таком людном месте…

Мулат пожимает плечами. Как всегда, он в альпаргатах на босу ногу, в раскрытой на груди рубахе, в широких холщовых штанах. В руке у него — большая сумка из белого грубого полотна. Небрежная одежда странно смотрится рядом с темно-коричневым сюртуком и шляпой его спутника.

— По тому, как идут дела, самое место.

— Дела? — Чучельник с беспокойством оборачивается к нему. — Что хочешь сказать этим?

— Это самое и хочу. Дела.

Еще несколько шагов проходят в молчании. Мулат движется своей ритмичной и чуть ленивой африканской походочкой, будто в такт неслышной музыке. Фумагаль, который не выносит, когда к нему прикасаются, по мере сил сторонится толпы, жмущейся к лоткам. От палаток, где жарят рыбу, поднимается чад горелого масла, а рядом, под навесами из старых парусов, остро и влажно пахнет всякой морской живностью. Еще подальше, у самых фасадов домов, расположились палатки, где торгуют зеленью и мясом — свининой, по большей части свиным жиром, салом, живыми курами и ломтями говядины из Марокко. Здесь все привозное, все доставляется морем, разгружается в порту и на атлантическом побережье перешейка — в самом Кадисе не возделывают землю, не разводят скотину. Места нет.

— Ну, так что ты хотел рассказать? — спрашивает чучельник.

Толстые губы Мулата кривятся в неприятной гримасе.

— Мне, похоже, насыпали соли на хвост.

— Что? — переспрашивает Фумагаль. — Что это значит?

Мулат показывает себе за спину, в сторону Пуэрта-де-Мар:

— Это значит, что меня пасут.

— То есть следят? — Фумагаль понижает голос. — Говори ясней.

— Ходят кругами. Расспрашивают обо мне, кого могут.

— Кто?

Ответа нет. Мулат остановился перед палаточкой, где с прилавка подмигивает рыба, и сморщил свой приплюснутый нос, словно принюхиваясь.

— Вот потому я вас сюда и позвал, — отвечает он наконец. — Показываю, что мне скрывать нечего.

— С ума сошел? Может быть, за тобой и сейчас следят.

Контрабандист склоняет голову к плечу, как бы оценивая возможность этого, а потом с полнейшим спокойствием кивает:

— Я не говорю, что не может. Но отчего бы нам не увидеться на какой-нибудь невинный предмет? Скажем, вы мне заказали какую-нибудь тварь для своей коллекции. Вот, гляньте-ка. Я принес американского попугая. Довольно красивого.

Он открывает свою суму и в явном расчете на чужой нескромный взгляд показывает ее содержимое: желтоклювый, ростом дюймов пятнадцати, с травянисто-зеленым плюмажем на голове и красными боковыми перьями. Фумагаль узнает породу — это Chrysotis из Амазонии или с Мексиканского залива.

— Дохлый, как вы любите. Я обошелся без яду, чтоб не попортить. Сунул сегодня утром иголку в сердце. Или куда-то поблизости.

Снова прячет птицу в суму, протягивает ее чучельнику. Денег не надо, это вам в подарок Фумагаль незаметно озирается. Вроде бы никто в толпе не наблюдает за ними. Или хорошо маскируется.

— Мог бы написать, предупредить, — говорит он.

— Вы забыли, что я умею написать только свое имя, — без смущения скалится Мулат. — И потом, не люблю, когда бумажки остаются. Мало ли что…

Теперь Фумагаль глядит назад — туда, где неподалеку от Пуэрта-де-Мар и бутылочного горлышка квартала Бокете торгуют уже не провизией, а ношеной одеждой, фарфоровой, керамической и оловянной посудой, морскими инструментами и всяким прочим хламом, уцелевшим после кораблекрушений. На другой стороне площади, за столиками перед гостиницей на углу улицы Нуэва, куда охотно захаживают капитаны торговых судов и арматоры, несколько хорошо одетых господ читают газеты или просто наблюдают за потоком прохожих.

— Ты подвергаешь меня опасности…

Мулат щелкает языком.

— Опасности… Опасность вам, сеньор, давно грозит. И вам, и мне. Занятие наше с вами такое.

— Так зачем все-таки ты вызвал меня сюда?

— Сказать, что собираюсь отдать швартовы.

— То есть?

— Выхожу я из этого дела. Так что вы один остаетесь, без связи с теми, кто на другом берегу…

Чучельнику пришлось сделать еще несколько шагов, прежде чем он сумел осмыслить сказанное. Внезапно кольнула уверенность, что над головой у него собираются тучи. Да, помимо всего прочего, он неожиданно оказывается в одиночестве. Опасном одиночестве. И Фумагаля в его наглухо застегнутом сюртуке пробирает озноб.

— Наши друзья уже знают об этом?

— Знают. Согласились. И поручили передать вам, что свяжутся с вами. И что хотели бы и впредь получать от вас сведения…

— А почем они знают, что и за мной не следят?

— А они и не знают. А на вашем месте я бы сжег все бумажки… всё, что может вас выдать… до последнего листочка…

Фумагаль лихорадочно обдумывает, но не так-то просто рассчитать риск И свои силы. До сих пор единственной ниточкой от него ко внешнему миру был Мулат. Без него он будет и нем, и слеп. Лишен инструкций. Брошен на произвол судьбы.

— А они не думали о том, что и я захочу покинуть Кадис?

— Оставляют на ваше усмотрение. Но конечно, предпочли бы, чтобы вы, как и прежде, шли круче к ветру, по нашему говоря. И работали здесь, сколько мочи хватит.

Чучельник размышляет, устремив взгляд на здание консистории, над которым вьется по ветру желто-красный флаг Королевской Армады, — теперь его вывешивают и на вполне сухопутных ведомствах… Да, конечно, он может затаиться. Впасть в спячку, как медведь, пальцем о палец не ударить, пока не пришлют другого связника. Залечь на дно, затаиться. Ждать. Вопрос в том — чего и как долго? И еще в том, что произойдет в Кадисе за это время. Он, без сомнения, не единственный французский агент в городе, но от этого не легче. Он и раньше-то вел себя, как будто никого, кроме него, у французов нет.

— И ты полагаешь, я соглашусь?

Мулат снова щелкает языком — с безразличным видом. Он стоит теперь перед лотком, на котором вперемешку навалены карманные зеркальца, огнива с трутом, куски бритвенного мыла и прочая дребедень.

— Да это не мое дело, сеньор. Каждый поступает, как ему хочется. Мне, например, хочется соскочить, прежде чем возьмут на железный ошейник.

— Без голубей я не смогу сноситься с ними… Всякий иной способ — дело долгое и очень рискованное.

— Постараюсь уладить. С этой стороны больших сложностей не жду.

— И когда же ты намерен…

— Как только управлюсь.

Оставив за спиной площадь, они останавливаются на углу улицы Сопранис, у подножья башни Мисерикордия. В дверях магистрата часовой-ополченец в круглой шляпе и белых гетрах, привалясь к колонне под аркадой, любезничает с двумя молоденькими горожанками. Вид у него не очень воинственный.

— Так что мы с вами расстаемся, — продолжает Мулат.

Он с нагловатым вниманием изучает лицо чучельника, которому не составляет труда догадаться, о чем тот думает сейчас. О убеждениях. О верности, черт его знает кому и какой. С точки зрения Мулата, практично служащего тому, кто платит, всего золота мира не хватит на такое.

— Я бы на вашем месте тоже соскочил, не раздумывая, — добавляет он. — Кадис становится опасен. Знаете поговорку: «Повадился кувшин по воду ходить…» Самое опасное — не то, что вояки или полиция могут арестовать. Вспомните бедолагу, которого не так давно раскатали в блин, прежде чем повесить вверх ногами.

От свежего воспоминания во рту чучельника пересыхает. Какого-то несчастного эмигранта схватили прямо на улице, заподозрив невесть почему, что он — французский шпион. Толпа догнала его, забила насмерть палками, а труп повесила перед монастырем Капучинос. Не узналось даже, как его звали.

Мулат смолкает. Губы его теперь кривит не издевательская, по обыкновению, а скорее задумчивая усмешка. Он заинтересован.

— Вам видней, конечно, как поступать… Но мое мнение такое, что слишком долго шла вам карта…

— Передай там, что пока останусь.

Впервые за все то время, что они знакомы, Мулат смотрит на Фумагаля с чем-то похожим на уважение.

— Ладно, передам, — говорит он наконец. — Вам, конечно, видней. Речь-то, сеньор, о вашей шее.

Торжественно, ничего не скажешь. В часовне Сан-Фелипе-Нери меж ионических колонн из гипса и вызолоченного картона, красуясь под балдахином на полотне, установленном позади стола президиума и чуть сбоку от пустого трона с двумя бесстрастными гвардейцами по бокам, председательствует на высоком собрании юный и, по мнению Лолиты Пальмы, подозрительно угрюмый Фердинанд Седьмой. Главный алтарь, как и два боковых, задрапирован. С двух трибун, от которых амфитеатром расходятся два полукружия скамей, выступают, сменяя друг друга, депутаты. Шелк перемежает сукно, сутана чередуется с мирским платьем, наимоднейшие фасоны соседствуют с допотопными туалетами, но при всем этом разнообразии главенствует все же черное и темно-серое уныние, излюбленное респектабельными господами, которые представляют в Учредительных кортесах обе Испании — континентальную и заморскую.

Лолита Пальма здесь впервые. На ней темно-лиловое платье, тончайшего кашемира шаль на плечах, полотняная английская шляпа с широкими полями и лентой, бантом завязанной под подбородком. Черный китайский веер, расписанный цветами. Обычно дам в часовню не пускают, но сегодня, во-первых, особый день, а во-вторых, ее пригласили друзья-депутаты — американец Фернандес Кучильеро и Пепин Кейпо де Льяно, граф де Торено. Лолиту волнует исполненная скрытой страсти торжественность происходящего, живые речи выступающих и серьезность, с которой председательствующий ведет дебаты. А они идут не только по статьям конституции, но и по поводу войны и других дел государственной важности, ибо кортесы представляют — или тщатся представлять — особу отсутствующего монарха и главы нации. Сегодня, к примеру, обсуждается свобода торговли, которую британская корона настоятельно требует предоставить американским портам. Именно поэтому Лолита решила принять приглашение и полюбопытствовать — предмет касается ее непосредственно. Среди прочих кадисских негоциантов ее сопровождают отец и сын Санчесы Гинеа. Все они занимают места на галерее для почетных гостей, напротив ложи, где расположился дипломатический корпус — британский посол Уэлсли, полномочный министр Королевства Обеих Сицилии, португальский посол и папский нунций, архиепископ Никейский. На верхних галереях, предназначенных для публики, народу немного — всего лишь человек тридцать: по большей части — скверно одетые и праздные зеваки, несколько эмигрантов да журналисты, которые, пользуясь новомодной системой скорописи-стенографии, заносят в свои блокноты каждое слово.

Следует, господа, все же отличать верность своему союзническому долгу от потакания чужим торговым интересам, разносится по залу. Речь держит депутат от Валенсии Лоренсо Вильянуэва — старый дон Эмилио на ухо называет Лолите имена выступающих: близорукий, с приятными манерами священник, по взглядам — умеренный реформатор. Клирик разделяет озабоченность, уже высказанную прежде коллегами-депутатами, относительно того, что Англия в обмен на помощь Испании в войне против Наполеона и под предлогом умиротворения мятежных американских провинций на самом деле и уже давно добивается свободы контрабанды. И он, Вильянуэва, опасается, что торговые договоры, подписания которых добивается Лондон, нанесут непоправимый ущерб нашим интересам на заморских территориях. И прочая, и прочая.

Лолита, продолжая внимать оратору, отмечает, что многие священники, а их немало среди депутатов, отстаивают вопреки своему сану приоритет нации перед монархом. Однако всему Кадису известно, что, если не считать нескольких радикалов с обеих сторон — и твердокаменных роялистов, и столь же непреклонных реформаторов, — депутатский корпус пока не определился со своими предпочтениями и колеблется: судя по вопросам, вынесенным в повестку дня, позицию они занимают в идеологическом смысле до крайности непоследовательную и парадоксально противоречивую. В сущности, большинство, несмотря на приверженность догматам католицизма и монархическим идеям, ратует за реформы. С другой стороны, либералы пользуются здесь, в Кадисе, большими симпатиями, нежели сторонники самодержавной королевской власти. Это позволяет первым — они, кстати, лучше владеют ораторским искусством — с легкостью навязывать свои взгляды, а вторых подвергает сильнейшему давлению общественного мнения. Ибо из-за войны жители Кадиса стали склоняться к необходимости самых решительных действий, а простонародье, если не держать его в узде, и вовсе может представлять опасность общественному спокойствию.

Не по этой ли причине некоторые вопросы обсуждаются на закрытых заседаниях? Лолита знает, что история с англичанами и Америкой — из разряда тех, что разбираются без участия публики. Не это ли вызывает тревогу у иных депутатов, стремящихся осторожно и политично закрыть сегодняшнюю сессию? Так или иначе, дебаты горячей, нежели ожидалось. Вот только что взял слово граф де Торено и показал листовку, расклеенную по стенам Кадиса и озаглавленную «Об упадке, коим грозит Америке свобода торговли с заграницей». Там поносят поблажки и льготы, предоставленные британским купцам и кораблям, сурово критикуют депутатов из Америки, требующих открыть все порты и объявить пресловутую свободу торговли. Однако испанские города, говорится далее, которые сильнее всего пострадают от этих мер, должны возвысить свой голос против. Их интересы — в другом.

— И это — чистая правда! — возглашает юный депутат, вздымая листовку над головой. — Ибо наша торговля заплатит — и платит уже сейчас! — непомерную цену за сдачу своих позиций в Америке!

Его слова встречают рукоплесканиями на галерее и в ложах для гостей. Лолита и сама готова зааплодировать, но сдерживается и тотчас хвалит себя за благоразумие — председательствующий, тряся колокольчиком, призывает к порядку и грозит в противном случае очистить зал заседаний.

— Погляди-ка на сэра Генри, — шепчет Мигель Санчес Гинеа.

Лолита смотрит на британского посла. Уэлсли неподвижно сидит в кресле и, наклонив голову так, что бакенбарды лежат на вороте зеленого бархатного сюртука, слушает переводчика, вполголоса разъясняющего ему не вполне понятные места. На лице — уксусно-кислая мина. По обыкновению. Сегодня, впрочем, для этого есть основания, думает Лолита. Небольшое удовольствие — сидеть под перекрестным огнем союзников, на консервативное крыло которых он ради противодействия реформам и патриотическому возрождению потратил и столько собственных усилий, и столько английского золота. Лондон так упорно бойкотирует любые попытки кортесов усилить свое влияние в мире, обуздать американский мятеж или еще как-то проявить национальное самосознание, что это порой граничит уже с полным бесстыдством.

— Всех купить не удалось.

Вмешиваются сразу несколько американских депутатов, и среди них — Хорхе Фернандес Кучильеро. Лолита, которая никогда прежде не слышала своего приятеля с трибуны, с интересом следит за его речью. А тот весьма красноречиво доказывает, что надо как можно скорее изменить торговую систему на заморских территориях, с тем чтобы выполнить три условия — ублаготворить британских союзников, удовлетворить сторонников неотложных реформ в колониях и укрепить тех, кто, оставаясь верными Испании, противостоит мятежникам, требующим независимости. А потому необходимо привести законодательство в Индиях в соответствие с требованиями времени.

— Когда наши кортесы, — говорит аргентинец, — провозглашают равенство испанцев европейских и американских, одно становится вполне очевидно: если первым дозволено свободно торговать с Англией, то эта же свобода должна быть дарована и вторым… Речь идет, господа, всего лишь о том, чтобы поставить на законную основу все, что осуществляется здесь, на Полуострове, каждодневно, но подпольно.

Его поддерживает, взяв слово, Хосе Мехиа Лекерика, другой американский депутат от вице-королевства Новая Гренада — масон, человек просвещенный и проницательный, приятной внешности: он рисует мрачную картину того, как безразличие метрополии к интересам колоний подливает масла в огонь войны, пылающей и у него на родине, и в Рио-де-ла-Плата, и в Венесуэле, и в Мексике, где арест мятежного священника Идальго — в Кадисе со дня на день ждут известия о его казни — никак не гарантирует прекращения смуты. Ну, то есть ни в малейшей степени.

— Чтобы веревка не порвалась, — заключает он, — надо ослабить натяжение, а не тянуть, пока она не лопнет.

— А мы все — сгнием, — раздраженно бормочет Мигель Санчес.

Лолита Пальма обмахивается веером, с живейшим и неподдельным интересом следя за дебатами. Ловит каждое слово. Ей кажется вполне естественным, что депутаты от заморских территорий гнут в эту сторону. И что в вопросах национального суверенитета не только твердокаменные консерваторы, но и умеренные безоговорочно поддерживают англичан и церковь, противостоят шалым революционерам. Однако знает она и что, с кадисской колокольни глядя, Мигель Санчес Гинеа прав: это коммерческое равноправие приведет испанские порты к разорению. Она размышляет над этим, а меж тем еще один депутат — арагонец Маньяс — осведомляется с трибуны, открывают ли подобные предложения свободный доступ англичан к торговле с Америкой и Филиппинами, и напоминает, что конкуренция с китайскими шелками погубит шелка валенсианские, хотя они — лучшего качества. Фернандес Кучильеро, снова взяв слово, запальчиво отвечает, что англичане и янки и так давно уже проникли на континент и действуют там нелегально.

— Так что речь идет исключительно о том, чтобы узаконить то, что делается контрабандно. Принять и упорядочить неизбежное.

Его поддерживают выступающие один за другим американцы и каталанский консерватор Капмани, которого считают едва ли не официальным рупором британского посла. Еще кто-то выдвигает предложение — дать Англии разрешение торговать с испанскими колониями на определенный, строго ограниченный срок, но Маньяс, демонстративно обратившись к дипломатической ложе, отвечает, что понятие «ограниченный срок» англичанам неведомо. Чтобы далеко не ходить за примером — есть Гибралтар. Или Менорка.

— Наша торговля, наша промышленность, наш флот никогда не станут на ноги, если позволить иностранцам возить свои товары на своих кораблях в наши владения в Америке и Азии. И каждая наша сессия заколачивает новый гвоздь в крышку гроба, коим уже накрылись испанские порты… Помяните мое слово, досточтимые коллеги: такие города, как Кадис, просто исчезнут с карты.

Переждав рукоплескания — на этот раз и Лолита не смогла не присоединиться к ним, — Маньяс добавляет: письма из Монтевидео непреложно доказывают, что британцы поддерживают мятежников в Буэнос-Айресе — при этих словах посол Уэлсли беспокойно заерзал в кресле, — что в Веракрусе они потребовали погрузить на корабли пять миллионов песо мексиканским серебром и что, есть ли война с Наполеоном или нет ее, Лондон неустанно подстрекает заморские территории испанской короны к отделению, ибо намерен контролировать их рынки. И вот наконец, под протестующие и одобрительные выкрики с мест, арагонец называет подобное поведение нетерпимым шантажом, и на депутатских скамьях и с мест для публики раздается ропот, делающийся еще громче в тот миг, когда британский посол с высокомерно-чопорным видом поднимается со своего места и покидает зал заседаний. Всему этому кладет предел колокольчик в руке председательствующего, который объявляет перерыв и уведомляет, что заседание будет продолжено при закрытых дверях. Публика и депутаты, оживленно переговариваясь, выходят, сторожа запирают двери.

На улице, где продолжается горячее обсуждение дебатов, Лолита и Санчесы подходят к Фернандесу Кучильеро, который стоит рядом с перуанцем Хосе Мехиа Лекерикой и другими американскими депутатами.

— Ваша новая система ознаменует нашу гибель, — набрасывается на него Мигель. — Если наши соотечественники в колониях будут сноситься с иностранными портами напрямую, мы, испанские негоцианты, не выдержим соревнования с их ценами. Вы что же, не понимаете этого? Нас заставят тратить больше, рисковать сильнее и в конце концов — разорят. То, что вы предлагаете, нанесет последний, смертельный удар по нашей торговле, уничтожит жалкие остатки нашего флота, и для Испании, втянутой в войну, лишенной промышленности и сельского хозяйства, будет означать смертный приговор.

Депутат от Рио-де-ла-Плата с жаром возражает. Лолите Пальме нелегко узнать в этом златоусте того милого, чуть застенчивого юношу, которого принимала у себя в доме. Откуда и взялись это веское достоинство суждений, непривычная значительность повадки, твердость позиций?

— Не я предлагаю это. Говорить надлежит с теми, кто, невзирая на место своего рождения, хранит верность испанской короне. Как вы знаете, я не одобряю восстания в Буэнос-Айресе… Но это — веление времени, это — требование самой Истории. У испанской Америки есть свои нужды, но нет возможности удовлетворить их. Креолы требуют своей законной и свободной доли прибылей, а бедняки желают покончить с нищетой. Однако мы связаны по рукам и ногам давным-давно устарелой системой, за которую так упорно держится Полуостров. А она уже ничего не решает.

Улица Санта-Инес заполнена людьми, обсуждающими перипетии недавнего заседания, — люди переходят от одного кружка к другому, исчезают в дверях гостиницы, где кое-кто из депутатов, пользуясь перерывом, пьет прохладительное. Те, кто обступил американцев, стоят у ступеней часовни. Этот кружок — самый многочисленный и состоит по большей части из местных негоциантов. Лица их выражают беспокойство, тревогу, а иногда — и нескрываемую враждебность. Да Лолита и сама сегодня утром столько наслушалась о свободе торговли и англичанах, что симпатий к ним не испытывает. Все это кровно затрагивает и ее. Здесь решается, среди прочего, и судьба фирмы «Пальма и сыновья».

— Вам одного только и надо — налогов не платить! — восклицает кто-то. — Чтобы все вам одним!

Фернандес Кучильеро с полнейшим спокойствием оборачивается — одна рука в кармане сюртука — к тому, кто это сказал:

— Да как бы то ни было, это совершенно законно. Точно так же произошло и в тринадцати британских колониях в Северной Америке. Рыба, как известно, ищет, где глубже… А неуступчивость — дурная советчица. Однако они обманываются. Важно лишь следующее: те американские правительства, что раньше провозглашали себя частью Испании и сетовали только, что в этих кортесах представлены малым числом депутатов, осознали теперь, что они всего лишь колонии. И ныне лишь крошечный шаг отделяет их от провозглашения независимости. А вы как будто этого не понимаете… Моя отчизна — прекрасный тому пример. Я только и слышу речи о необходимости отвоевать Буэнос-Айрес, а не о том, чтобы вникнуть в причины, приведшие народ к возмущению.

— Есть, сеньор, есть еще и верные короне земли! Остров Куба, вице-королевство Перу и еще сколько-то.

Это вмешался Хосе Мехиа Лекерика. Лолита Пальма знакома с ним, потому что оба страстно увлекаются ботаникой. Порою встречаются в доме советника Кабреры, в саду при Хирургическом коллеже или в книжных лавках на площади Сан-Агустин. Весь город знает, что депутат — сторонник равноправия между испанцами американскими и здешними, ученик и последователь французских философов — живет на улице Аумада с хорошенькой Хертрудис Саланова, хоть и не обвенчан с нею. Лолита видела, как они, ко всеобщему соблазну, прогуливаются под ручку по Аламеде и Сан-Антонио. Герой этого романа — яркая звезда на политическом небосклоне Кадиса, и потому его связь на все лады обсуждают в обществе.

— Нет, они не обманываются, — продолжает он со своим мягким выговором уроженца Кито. — Но многих в Америке еще удерживает страх перед возможным мятежом индейцев и чернокожих. В испанской монархии они видят гарантию порядка… Но как только почувствуют себя в силах справиться самим, там тоже все переменится.

— Нужна твердая рука, — вступает еще кто-то. — Нужно пригнуть головы мятежников под ярмо закона и законной власти. А воспользоваться иноземным вторжением и похищением нашего государя для провозглашения независимости — сущая подлость!

— Нет, простите! — восклицает американец. — Это шанс! Самый хаос, в котором пребывает Испания, облегчает дело. Даже здесь наши генералы, Регентство и хунты не могут прийти к соглашению о том, как вести войну, и знай поносят друг друга.

Повисает пауза. Все в замешательстве переглядываются. Мехия и сам, наверно, понял, что хватил через край, и водит рукой по воздуху, словно стирая свои последние слова.

— И это говорят депутаты наших кортесов! — с горечью произносит Мигель Санчес.

Американец оборачивается к нему, а дон Эмилио меж тем похлопывает сына по руке: уймись, мол, не нарывайся.

— Кому ж, сеньор, как не депутатам, и говорить об этом, — не без высокомерия отвечает Мехия. — Потому что в один прекрасный день нас будет судить История.

Подает голос еще один из толпы — Лолита знает его: Игнасио Вискайно, торговец кожами, доведенный восстанием в Рио-де-ла-Плата до полного разорения.

— Вы сговорились с англичанами, чтобы выставить нас из Америки!

Мехия, надменно усмехнувшись, поворачивается к нему спиной: отвечать считает явно ниже своего достоинства. К разъяренному Игнасио обращается Хорхе Фернандес Кучильеро.

— Нет, — поправляет он с учтивым спокойствием, — на самом деле мало кто намерен зайти так далеко. Это всего лишь порок системы. Косной, допотопной да еще и поврежденной войной. И катастрофическим следствием этого будет разрыв братских уз, которые должны соединять испанцев из Старого и Нового Света.

Кожевник сверлит креола бешеным взглядом:

— Вы еще осмеливаетесь называть себя испанцем?

— Естественно! И потому я здесь, в Кадисе, представляю вместе с моими товарищами обе отчизны, коим принадлежу. И работаю над созданием конституции, годной для обеих берегов Атлантики и несущей свободу людям здешним и тамошним. Конституции, способной положить конец привилегиям праздной аристократии, бездарного чиновничества и невежественного духовенства, взявшего непомерную власть. И потому я стараюсь спорить с вами, сеньоры, не теряя выдержки. И тщусь объяснить, что если эти узы порвутся, то — навсегда.

Двери Сан-Фелипе отворяются для продолжения заседания — на этот раз без публики. Мигель Санчес воздевает указательный палец, торопясь сказать что-то, прежде чем депутаты от заморских провинций уйдут, но все разговоры обрывает отрывистый близкий грохот, от которого содрогнулись земля и стены домов. Лолита, как и все, поворачивается к башне Тавира. Где-то там, подальше, над крышами домов поднимается облако желтовато-бурой пыли.

— На этот раз — совсем близко, — замечает Игнасио.

Кружки рассасываются, люди торопливо, прижимаясь к стенам домов и избегая выходить на середину мостовой, расходятся. Кто-то говорит, что бомба взорвалась на улице Вестуарио и разрушила стоявшее там здание. Лолита под руку с доном Эмилио прибавляет шагу, торопясь покинуть опасное место. Мигель замыкает шествие. Обернувшись, она видит, как депутаты, сохраняя достоинство и степенность, с намеренной медлительностью поднимаются по ступеням паперти.

— Сеньор комиссар, хорошо бы вам спуститься на минутку…

Рохелио Тисон, отложив бумаги, вскидывает глаза на почтительно замершую в дверях шестифутовую тушу.

— В чем дело, Кадальсо?

— Номер восьмой. Кое-что интересное.

Комиссар поднимается из-за стола и выходит в коридор, где Кадальсо уважительно отступает в сторону, пропуская начальство вперед. В таком порядке они, скрипя рассохшимися половицами, идут к лестнице в глубине. Запыленное слуховое оконце выходит на улицу Мирадор. Лестница винтовая, и ее тонущая в полумраке спираль ведет в подвал, где расположены камеры. Там сыро и прохладно. Спустившись, Тисон застегивает сюртук Света, проникающего сквозь две узкие зарешеченные бойницы в самом верху, недостаточно, чтобы избавить от ощущений, даруемых тесным, замкнутым пространством. Неприятных, надо сказать, ощущений.

— И что он сказал?

— Признался, что плавал туда-сюда… Но есть и еще кое-что…

— Важное?

— Пожалуй, что да.

Тисон недоверчиво покачивает головой. Кадальсо, так похожий на туповатого и несообразительного пса, думать умеет, что называется, от сих до сих. Это его свойство обеспечивает неукоснительную исполнительность, но и накладывает известные ограничения. И едва ли он может своими дубовыми мозгами оценить, что важно, а что нет. Однако мало ли что…

— Запирается?

— Уже почти два часа как.

— Вот паскуда… Стойкий какой.

— Начал уже подаваться мало-помалу…

— Я надеюсь, на этот раз не получится, как с тем хмырем с улицы Хуан-де-Андас… Если, не дай бог, повторится, будешь ты со своими ребятами кайлом махать в сеутских каменоломнях. Твердо обещаю.

— Не беспокойтесь, сеньор комиссар. — Кадальсо, склонив голову набок, смотрит печальными глазами верного пса, которого ни за что ни про что отстегали арапником. — Не повторится. Он — на «столе», это дело верное, хоть и нескорое.

Они идут по коридору вдоль камер, двери которых — все, кроме той, что помечена номером 8,— закрыты на большие висячие замки, а потом входят в просторное пустое помещение. При появлении начальства вскакивает со своего табурета стражник Шаги гулко отдаются под сводами следующего коридора — узкого, с грязными, облупившимися стенами, покрытыми паутиной. В глубине — дверь, которую Кадальсо с угодливой поспешностью открывает перед комиссаром, и, шагнув через порог, тот оказывается в комнате без окон. Посередине — стол и два стула, в углу — бадья с грязной водой и ковш, а в свисающем с потолка фонаре горит сальная свеча.

— Дверь не закрывай. Пусть потянет воздухом.

Голый до пояса человек уложен так, что ребро стола проходит как раз у него под поясницей. Верхняя часть туловища висит в воздухе, голова болтается в двух пядях от пола. Руки связаны за спиной. Двое дюжих сбиров хлопочут над арестантом: присев на стол, один держит его за ноги выше колен. Другой наблюдает. Хорошо бы господам депутатам с ихним хабеас-корпус и прочей чушью поглядеть на это, думает, усмехаясь про себя, Тисон. Достоинство «стола» — в том, что следов не остается. В такой позе человек долго продержаться не может. Вопрос времени: легкие напряжены, почки измочалены, кровь приливает к голове. Но потом поставишь его на ноги — и ни рубца, ни царапинки, цел и чист, как в первый день творения.

— И что же новенького он поведал?

— Признал, что сносился с французами. Что плавал в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, в Роту и Санлукар. Один раз побывал даже в Хересе — виделся с какой-то тамошней шишкой.

— Зачем?

— Докладывал о том, что тут у нас происходит. Передавал какой-то пакет и еще какие-то сведения.

— Кому? От кого?

Пауза. Сбиры беспокойно переглядываются с Кадальсо.

— Пока не установлено, сеньор комиссар, — осторожно говорит тот. — Мы как раз это и выясняем.

Тисон рассматривает арестанта. Негроидные черты лица страдальчески искажены, глаза закачены под лоб так, что видны только белки. Мулата взяли вчера вечером, в Пуэрто-Пиохо, когда он уже ставил парус, собираясь на тот берег. И, судя по тому, что брал с собой, возвращаться не намеревался.

— Сообщники в Кадисе есть?

— Наверняка, — убежденно кивает Кадальсо. — Но имен из него еще не вытрясли.

— Крепкий… крепкий орешек, как я погляжу…

Тисон подходит к нему вплотную, присаживается на корточки, так что оказывается вровень с его головой. Рассматривает курчавые волосы, приплюснутый нос, редкую жесткую поросль на подбородке. Грязное лицо с засалившейся кожей. Изо рта, открытого широко, как у рыбы, выброшенной на берег, вырывается прерывистое трудное дыхание с хрипом удушья. От влажного пятна на полу несет едким запахом рвоты. Кадальсо мог бы сначала подтереть здесь, думает комиссар, а уж потом отправляться за мной.

— Ну так что ты хотел мне сказать?

Прежде чем ответить, Кадальсо снова переглядывается со стражниками. Тот, что на столе, по-прежнему держит арестанта за ноги.

— Да кое-что такое он все же вымолвил… Мы из него вытянули… Голуби.

— Голуби?

— Вроде того.

— Голуби — это в смысле, которые летают?

— Других не знаю, сеньор комиссар.

— И что же?

— Голуби и бомбы. Похоже, это голубиная почта.

Тисон медленно выпрямляется. Неясное ощущение, смутная мысль пронзает мозг. Проносится в голове.

— И?

— Ну и в какую-то минуту он вдруг сказал: «Спрашивайте того, кто знает, куда упадут бомбы».

— Кого «того»?

— Вот мы и пытаемся добиться толку.

Мысль кажется сейчас Тисону похожей на длинный темный коридор за чуть приоткрытой дверью. Он отступает от стола на два шага. Очень осторожно, словно боясь, что неловким, чересчур размашистым движением спугнет ее и щелка в двери исчезнет.

— А ну, посадите его.

С помощью Кадальсо стражники подхватывают арестанта, переваливают его на стол, причем он кричит от боли. Тисон замечает, что, покуда его волоком тащат к стулу, он то закрывает, то широко открывает глаза, будто выходя из транса. Бросили на стул. Руки за спиной, стражники по бокам. Тисон придвигает себе второй стул, переворачивает его спинкой вперед и, скрестив на ней руки, усаживается верхом.

— Объясню тебе, Мулат, подоходчивей… Тех, кто работает на врага, ждет гаррота. Дело твое — ясное.

Помолчав, чтобы контрабандист успел освоиться в новом положении и кровь отлила у него от головы, а также, чтобы переварил сказанное им, продолжает:

— Начнешь сотрудничать с нами — по крайней мере, мучиться не будешь.

Тот заходится в тяжком приступе кашля. Все никак не отойдет от удушья. Капли слюны долетают до самых колен Тисона, но комиссар остается неподвижен.

— По крайней мере?

Голос у него глуховатый, низкий, как почти у всех людей его расы. А цвет кожи курьезный вышел, размышляет Тисон: с виду негр, а кожа белая. Словно мочалкой с мылом оттерли.

— Да.

В глазах арестанта мелькнула искорка презрения. Быстро, однако, этот бычище оправился, соображает комиссар, однако больше ничего такого с ним не сделаешь: не хватает мне только новой выволочки от губернатора и главноуправляющего… Одного утопили уже — довольно!

— Бабушке своей заливай, — говорит Мулат.

Открытой ладонью со сжатыми пальцами Тисон бьет его по лицу. Наотмашь. Сильно, хлестко и больно. Выждав секунды три — еще раз. Звук оплеух звонок, словно удар бича.

— Не дерзи.

Из широкой ноздри Мулата вытекает прозрачная струйка. Однако ему достает куража скривить губы. Ужимка, высокомерная и дерзкая, хочет быть улыбкой, но немного не дотягивает до нее.

— Я, комиссар, уже, считай, соборован. Так что и сами не надорвитесь, и меня не утомляйте.

— Вот о том и речь, — соглашается Тисон. — О том, чтобы не утомлять друг друга. Давай так ты расскажешь все, что мне нужно узнать, а мы тебя не трогаем — сидишь себе спокойно, пока судья не вынесет приговор.

— Судья? Ни больше ни меньше? Вы подумайте… Какая честь для меня.

Еще одна пощечина — отрывистая и сухая, как выстрел. Кадальсо делает шаг вперед, тоже готовясь принять участие, но Тисон жестом останавливает его. Сам справится. Дело привычное.

— Мы вытянем из тебя все, Мулат. Спешить нам, сам видишь, некуда. Но все же хочу предложить тебе кое-что. В том, что от меня зависит… Я готов сократить срок этого удовольствия… Расскажи про голубей и бомбы… Ты слышишь меня?

Арестант молчит, не отвечает, но во взгляде теперь появилось какое-то сомнение. Дерзить и нарываться он больше не станет. Тисон, дока в своем ремесле, знает — такая перемена произошла не от того, что врезали по морде. Это — так, пустяки, завитушки… Тут другое… В таких делах карты, выложенные на стол, действие производят поистине чудотворное. А для того, кто уже наполовину испекся, нет карты более убедительной, чем взгляд прямо в лицо.

— Кто он такой? Тот, кто, по твоим словам, знает, куда упадет бомба? И откуда он это знает?

Снова пауза. Теперь она затянулась надолго, но Тисон терпелив, без этого в его профессии — никуда. Арестант задумчиво смотрит на стол, потом — на комиссара. Ясно, прикидывает свое будущее, а его уже мало осталось. Рассчитывает.

— Откуда? — отвечает он наконец. — Да ему поручено проверять те места, куда они падают, и сообщать о результатах. Он ведет этот счет.

Тисон не хочет испортить ни возможное, ни вероятное. Излишних иллюзий питать тоже ни к чему. По крайней мере, уж в этом-то деле. И потому расставляет слова во фразе бережно и осторожно, как фарфоровые.

— А скажи, пожалуйста, куда они упадут, он тоже знает? Или догадывается?

— Понятия не имею. Может, и знает.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой, думает комиссар. Чтоб из незнакомого пистолета выстрелить не целясь да прямо в яблочко — так не бывает. Профессор Барруль лопнул бы со смеху, услышав все это. И ушел бы прочь большими шагами, не переставая хохотать. Шахматные этюды, комиссар, сказал бы он. Как всегда, строите воздушные замки. На живую нитку сметана ваша версия.

— Назови-ка мне, дружок, его имя.

Сказано было без нажима, мягко и вскользь, будто и впрямь особенного значения не имело. Черные глаза арестанта уставились на него. Потом в них снова мелькнуло сомнение. Метнулись в сторону.

— Послушай, Мулат, что я тебе скажу… По твоим словам, депеши пересылались голубиной почтой. Я за двое суток сумею установить всех, кто разводит или держит голубей в Кадисе. Но если обойдусь без твоей помощи, то, значит, ничем тебе не буду обязан… И взятки с меня гладки. Смекаешь, к чему я клоню?

Тот проглатывает слюну. Раз и другой. Или пытается сглотнуть. Слюны-то нет никакой. Тисон приказывает одному из сбиров принести воды.

— И в чем же будет разница? — наконец спрашивает Мулат.

— Да считай, почти что и никакой… Просто в одном случае я окажусь перед тобой в долгу, а в другом — нет.

Мулат снова погружается в размышления. Явно тянет время. Потом переводит взгляд с комиссара на кувшин с водой, который протягивает ему сбир. Склоняет голову набок, кривит губы, как прежде, но на этот раз Тисон видит на них ту усмешку, что как будто хотела да все никак не могла проступить на них. Кажется, Мулат втайне, в глубине души тешится какой-то горько-отчаянной шуточкой, забавной в совсем особенном, извращенном смысле.

— Фумагаль его зовут… Живет на улице Эскуэлас.

Фунт белого мыла, два фунта — зеленого, еще два — минерального и шесть унций розмаринового масла. Покуда Фраскито заворачивает покупку в хлопчатую бумагу и отливает ароматическое масло в бутылочку, Грегорио Фумагаль с удовольствием вдыхает запахи, которыми пропитана лавка. Сильно пахнет духовитыми мылами, эссенциями, помадами; среди ящиков с расхожим и дешевым товаром пестрят разными цветами стеклянные флаконы и сосуды с тонкими парфюмерными изделиями. Длинный и узкий барометр на стене сообщает, какая предполагается погода.

— Надеюсь, в зеленом солей меди нет?

Под редкими, морковного цвета волосами веснушчатый лоб Фраскито собирается обиженными морщинами.

— Ни единой капли, дон Грегорио. Не извольте беспокоиться. И даже не сомневайтесь — у меня солидное заведение… Изготовлено мыльце с добавлением экстракта акации, что придает ему такой приятный цвет. Очень ходовой товар, дамы от него в восторге.

— Надо полагать, теперь, когда в Кадис нахлынуло столько народу, дела идут превосходно?

Грех жаловаться, отвечает хозяин. И хотя лягушатники по-прежнему держат город в осаде, недостатка в покупателях нет. Кажется даже, что люди стали больше заботиться о своей наружности. Даже мужские помады с отдушкой фиалковой, гелиотроповой, гвоздичной так и рвут из рук Вот понюхайте эту, пожалуйста. Божественно, не правда ли? Не говоря уж о душистых мылах для дам и всяческих притираниях. Несравненных.

— Вижу, вижу. Всего в избытке.

— Ну как же иначе? Нехватки ни в чем нет. Теперь, когда англичане у нас в союзниках, товар привозят со всего света. Вот, взгляните — этот корень бирючины, который добавляем в мыло для цвета: его раньше доставляли из Монпелье, а теперь из Турции. И обходится дешевле.

— Бабье к тебе, наверно, так и ломится!..

— У-у, вы не представляете! Всех сословий. И местные, из нашего квартала, и высокородные сеньоры, и эмигрантки со средствами — прямо толпами ходят…

— Просто невероятно… В наши-то времена.

— А вот поди ж ты… Я много размышлял над этим и пришел к выводу, что потому и спрос, что время такое. Когда война, людям особенно хочется жить, общаться, хорошо выглядеть… Мне, сами видите, дон Грегорио, жаловаться грех. Ну и кроме того, я очень взыскателен к качеству. Косметика и парфюмерия должны не только приятно пахнуть и быть приятными на ощупь, но и выглядеть красиво. И я за этим слежу неукоснительно.

Фраскито Санлукар упаковал покупку, протянул ее Фумагалю, отер руки о свой серый халат. С вас девятнадцать реалов. И покуда чучельник достает из кошелька два серебряных дуро, костяшками пальцев выстукивает по деревянной стойке нечто бодрое. Пам-парам-пам-пам. Дробь обрывается, когда издали долетает приглушенный расстоянием грохот. Он еле слышен. Оба оборачиваются к двери на улицу, где как ни в чем не бывало идут прохожие. Похоже, в другом конце города, говорит хозяин, подавая сдачу и вновь раскатывая по прилавку свое пам-парам-пам-пам. Дело обычное, здешним плевать на французскую артиллерию: квартал Ментидеро — вне досягаемости бомб с Кабесуэлы. И по расчетам чучельника, так будет продолжаться еще некоторое время. Изрядное, к сожалению.

— Будьте осторожны, дон Грегорио. Лягушатники палят наудачу, в белый свет, но все же… Как там у вас, в вашем квартале?

— Падают иногда. Но это вы верно говорите, «в белый свет».

Сопровождаемый дробью, он с пакетом под мышкой выходит из лавки. Еще рано, и солнце пока оставило в росистой тени мостовую, решетчатые калитки, цветочные горшки. Несмотря на только что грянувший орудийный раскат, кажется, что война бесконечно далеко отсюда. В сторону Кармен и Аламеды прокатывает свою тележку продавец оливок, выкликая, что в продаже имеются зеленые, черные и особо крупные мясистые маслины-гордалес. Навстречу ему идет водонос с бочонком за спиной. С балкона на втором этаже вытряхивает рогожную циновку молоденькая служанка в платье без рукавов, а снизу, прислонившись к стене на углу и покуривая, наблюдает за ней высокий мужчина.

Чучельник, погруженный в свои мысли, шагает по улице Олео к центру. А мысли у него в последнее время безрадостные. Когда минует угольную лавку, приходится ступить с тротуара на мостовую, чтобы обойти длинную очередь за мелким древесным углем: зима у ворот, с каждым днем на дворе все сырей, и под столиками трактирщики уже разжигают жаровни. Чуть скособочась, Фумагаль бросает быстрый взгляд через плечо и убеждается — тот, высокий, следует за ним. Возможно, что это просто совпадение, и, скорей всего, так оно и есть, но саднящее ощущение тревоги усиливается. С тех пор как началась война и установились его отношения с французами, эта вечная тревога была естественной, непреходящей и оттого — терпимой, однако в последнее время и особенно после разговора с Мулатом на площади Сан-Хуан-де-Дьос она не дает ему покоя. Грегорио Фумагаль не получает ни инструкций, ни известий. И действует теперь вслепую, не зная, полезны ли оказываются его депеши, в какую сторону двигаться, как пополнить убывающий запас голубей — единственной ниточки, связывающей его с Трокадеро. Когда он отправит в полет последнего гонца, оборвется и она. И круг одиночества его замкнется наглухо.

На маленькой площади, в которую упирается улица Хардинильо, чучельник с непринужденным видом останавливается перед какой-то лавчонкой и снова бросает взгляд назад. Высокий проходит мимо и идет дальше, а Фумагаль краем глаза рассматривает его — коричневато-бурый, дурно сшитый сюртук, потрепанная круглая шляпа. Полицейский? Не исключено. Но вполне может оказаться одним из тех сотен эмигрантов, которые праздно слоняются по городу: благодаря свидетельству в кармане можно не бояться, что призовут и пошлют воевать.

У страха глаза велики, думает Фумагаль, отправляясь дальше. Страх распространяется по всему организму, как злокачественная опухоль. Вот мгновение, когда вступают в противоборство физика и опыт: физика говорит, что неизвестно, вправду ли за ним следят, опыт утверждает, что при надлежащих обстоятельствах это может случиться. Разум подтверждает: да, это вполне вероятно. Однако вывод не столь уж драматичен — в этой вероятности таится тень облегчения. В конце концов, упасть — не так уж страшно. Чучельник убежден, что судьба каждого зависит от непостигаемых причин в рамках универсальных законов. И все, включая и самое жизнь, рано или поздно кончается. Подобно животным, растениям и минералам, однажды придется и ему сдать на вселенский склад элементы, некогда полученные взаймы. Такое происходит ежедневно, и он сам способствует этому. Помогает правилу действовать неукоснительно.

На площади Палильеро, неподалеку от лотков, где продаются газеты и литографии, люди — местные и пришлые — толпятся возле двух недавно наклеенных на стену бюллетеней, живо обсуждают их. В одном сообщается, что по предложению Регентства кортесы постановили выделять ежемесячно для нужд военно-морских сил и на фортификационные работы двенадцать миллионов песо. Все соки из нас высасывают, громко негодует кто-то. Что с королем, что без — все едино. Второй бюллетень уведомляет, что магистрат Гаваны, не подчинившись кортесам, отменил их декрет об освобождении чернокожих рабов, поелику оный идет вразрез с интересами острова Куба и может ввергнуть его, подобно тому как это произошло во французском Санто-Доминго, в стихию безначалия и мятежа.

Глупцы, думает Фумагаль, покуда пробирается сквозь толпу — скорым шагом, ни на кого не глядя и всем видом своим выказывая крайнюю степень презрения. Теперь будут суток двое мусолить это событие, толковать на все лады и переливать из пустого в порожнее. Им по наследству передалась нежность к своим оковам — к монархам, богам, парламентам, указам, которые ничего не могут изменить. Чучельник твердо убежден, что Человечество идет от одного хозяина к другому, а состоит из несчастных, которые почитают себя свободными, поступая вопреки своим наклонностям, ибо неспособны понять и принять, что единственная свобода есть свобода личности и заключается она в том, чтобы отдаться на волю силам, владеющим человеком. Что ни делай — все равно это предопределено роком, а тот — безразличным к морали законам Природы и сложным сцеплением причин и следствий. Оттого и слово «зло» — не однозначно. Общество, запутавшись в собственных противоречиях, карает за наклонности, ему же и присущие, однако эта кара есть лишь слабая плотина, не выдерживающая напора темных страстей, что когтят душу человека. А сам он, неразумный до слабоумия, отдает предпочтение ложным иллюзиям перед действительностью, которая сама собою опровергает бытие Существа милосердного, высшего, разумного и справедливого. Это — искажение, это подобно тому, как если бы отец вложил оружие в руку буйному сыну и тем самым обрек себя на смерть от него.

— Куда попала последняя бомба? — спрашивает Фумагаль кузнеца, который сидит на пороге своей мастерской, готовя наживку для рыб.

— Да вот сюда и попала, перед Канделярией… Ущерб небольшой.

— Никто не пострадал?

— Слава богу, никто.

Горожане и солдаты разбирают завал на площади. Фумагаль, подойдя к площади, убедился: бомба легла точно перед церковью, не задев соседних зданий, и, хотя и взорвалась, обширное пустое пространство, на котором дома стоят далеко один от другого, свело ущерб к нескольким разбитым окнам, отлетевшим лепным украшениям на фасадах и сбитым с крыши черепичинам. Наметанным глазом чучельник определяет траекторию выстрела. Ветер, замечает он, дул с востока, и это способствовало тому, что снаряд долетел до этой части города и упал ближе к западу, чем четыре предыдущих. Изображая из себя ротозея, Фумагаль медленно продвигается в толпе — мальчишки поднимают с земли кусочки закрученного спиралью свинца, — сосредоточенно отсчитывая шаги, чтобы отложить дистанцию до тумбы — постамента старинной арабской колонны — на углу улицы Торно. С Мулатом или без него, с голубиной почтой или с пустой голубятней — он доведет начатое до конца. Исполнит в полном соответствии с тем, что положено лично ему, и в отмеренный срок, который настанет неизбежно.

Грегорио Фумагаль отсчитал уже семнадцать шагов, когда почувствовал на себе пристальный взгляд из толпы. Нет, это не тот длинный, что шел за ним, а потом скрылся из виду, а другой — среднего роста, в сером плаще и шляпе-двууголке. Меняются они, что ли, подумал чучельник, чтобы не вызвать подозрений? Или же это опять взбрыки его воображения, так похожие порою на приступы неизлечимой болезни? Он совершенно уверен, что все люди на свете — больны, причем заболевают уже при рождении, при первом соприкосновении с жизнью подпадая под действие ее бреда, иначе называемого воображением. И вот когда оно сбивается с пути или несется вскачь, как закусивший удила конь, и приходит страх — точно так же, как фанатизм, скажем, или религиозный террор, исступление — эта мысль вызывает у него жестокую усмешку — и страшные злодеяния. Люди простодушные в ужасе и презрении шарахаются от всего этого, не ведая, что сами они подобное совершить не смогут, ибо лишены двух великих достоинств — воодушевления и стойкости. Бытие человека преступного протекает в высях, недоступных человеку добродетельному, — на самой вершине, подножьем которой служат неприметные, но правильно выстроенные причины.

И Фумагаль в приливе высокомерия, разбирать причины которого он гнушается, а меж тем оно — лишь логический итог его размышлений, с делано рассеянным видом идет, глядя себе под ноги, пока намеренно не натыкается на человека в двууголке.

— Виноват… — произносит чучельник, даже не взглянув на него.

Тот, пробормотав что-то неразборчивое, уступает ему дорогу, и удовлетворенный Фумагаль проходит дальше. Будь что будет, он из города не убежит. Сократ, повинуясь несправедливым законам своей отчизны, тоже ведь не согласился покинуть свою темницу, хотя двери ее были открыты. Он принял установленные правила и был уверен, как уверен сейчас Грегорио Фумагаль, что человек в силу своей природы может действовать только так, как действует — по отношению и к другим, и к самому себе. Так предписывает догмат фатализма: необходимо принимать все.

Замок сдался на четвертой попытке — удалось не сломать его и не нашуметь. Рохелио Тисон, спрятав в карман набор отмычек, благодаря которому вся операция заняла минуты две, осторожно толкает дверь. Долгое общение с уголовным элементом, который сам себя предпочитает называть фартовыми ребятами, обучило комиссара многим полезным навыкам и умениям. Обращение с отмычками — пьявками, как именуются они на воровском жаргоне, — одно из них и едва ли не самое востребованное. С тех пор как изобрели дверные замки, изрядное число чужих секретов можно вызнать при помощи отмычки, подобранного ключа, подпилков или, на худой конец, — сверла с алмазной коронкой.

Комиссар медленно проходит по коридору, заглядывая в каждую комнату — спальня, уборная, столовая, кухня с плитой под хворост и под уголь, раковиной, ледником и заряженной кусочком сыра мышеловкой перед кладовкой. Повсюду чистота и порядок, хотя здесь живет одинокий холостой мужчина — Тисон знает и это, да и вообще все, что можно было узнать. Когда комиссар входит в рабочий кабинет в самом конце коридора, свет, проникающий туда сквозь стеклянную дверь на террасу, золотит воздух, заставляя мягко поблескивать глаза, клювы, когти животных и птиц, застывших на жердочках и в витринках, прозрачные склянки, где в растворе лежат рептилии.

Рохелио Тисон, открыв застекленную дверь, поднимается на террасу. Окидывает взглядом всю панораму Кадиса, над которым меж печных труб и развешанного белья высятся сторожевые башни. Потом переводит глаза на голубятню, где сидят штук пять сизарей, и снова спускается в кабинет. Бронзовые часы на шкафу, десятка два книг на полке: почти все — иллюстрированные издания по естественной истории. Среди них — старинный обтрепанный фолиант «Historia Naturalis de avibus» некоего Иоханнеса Йонстонуса, два тома французской «Энциклопедии» и еще несколько запрещенных книг — «Эмиль, или Новая Элоиза», «Кандид», «Философические письма и Система Природы». Здесь витает какой-то странный аромат — как будто бы смесь спирта с неизвестными веществами. На большом мраморном столе посреди комнаты лежит нечто, покрытое белой простыней. Отдернув ее, полицейский видит взрезанный и уже наполовину выпотрошенный труп большого черного кота: глазные впадины заткнуты комками хлопковой бумаги, а из брюшной полости, вскрытой и наполовину заполненной овечьей шерстью, торчат концы проволоки и толстых нитей. В чем угодно можно упрекнуть Рохелио Тисона, но только не в суеверии, однако и он невольно ежится при виде этого животного и цвета его шкуры. И принимается снова закрывать животное простыней, стараясь, чтобы она легла, как прежде. Теперь, когда он увидел его распотрошенную тушку, стоящий в кабинете запах вызывает тошноту. Тисон охотно закурил бы, но боится, что сигарный дым сообщит хозяину, что в доме побывал некто незваный. Вот же сволочь, а, думает он, озираясь по сторонам и напряженно соображая. Вот богомерзкая тварь.

Рядом с мраморным столом стоит пюпитр с набросками и заметками по каждому этапу вскрытия. Комиссар подходит к другому столу, стоящему между дверью на террасу и витриной, где в мирном соседстве замерли рысь, филин и обезьянка: на нем — стеклянные и фаянсовые банки с какими-то химическими веществами и набор инструментов, похожих на хирургические, — пилы, скальпели, щипцы, иглы. Осмотрев все это, Тисон направляется к третьему столу — большому, с выдвижными ящиками, придвинутому вплотную к стене, на которой в самых естественных позах — совсем как живые: хозяин знает свое дело — расположились на жердочках фазан, сокол и ягнятник бородатый. А на столе под керосиновой лампой — какие-то бумаги и документы, которые комиссар просмотрел, старательно кладя каждый листок на прежнее место — заметки и выписки по естествознанию, наброски животных и прочее в том же роде. Верхний ящик заперт, ключа на виду не оказалось, и Тисон опять прибег к помощи своих отмычек выбрал самую маленькую, вставил в скважину, чуть нажал — и замок с тихим щелчком послушно открылся. Там, сложенный вдвое, оказался план Кадиса, какие продаются в любой лавке, а горожане любят держать у себя дома, чтобы отмечать, куда попали французские бомбы. Этот, однако, начерчен от руки, черной тушью, точно и очень подробно, а имевшаяся в правом нижнем углу масштабная линейка — в испанских варах и французских туазах. На полях карты обозначена широта и долгота, но не по меридиану Кадиса или Морской обсерватории на Исла-де-Леоне. Вероятней всего, Париж, думает Тисон. Французская карта. Профессиональная работа, похоже, сделанная на основе военных топографических съемок, да, вероятно, не просто похоже, а так оно и есть. Однако интересней всего, что владелец плана в отличие от прочих обывателей не ограничился тем, что нанес на план точки, куда попали бомбы. Все точки эти помечены цифрами и буквами и соединены карандашными линиями, которые образуют конус, вершина которого находится в точке, расположенной в восточной части карты — там, откуда с полуострова Трокадеро и бьет по городу французская артиллерия. Все вместе образует нечто вроде густой сетки радиусов и окружностей, начерченных с помощью инструментов, лежащих в ящике стола, — лекал, циркулей, угольников, большой лупы; там же — логарифмическая линейка и хорошая английская буссоль в деревянном футляре.

Комиссар некоторое время стоит в задумчивости над странным конусом, вершиной обращенным к востоку, с шифрованными надписями в кружках, которыми обведена каждая точка попадания. Стоит неподвижно, устремив глаза на план, и матерится еле слышно, но забористо, витиевато и цветисто. Все это беспорядочное на первый взгляд переплетение линий образует словно бы другую карту, наложенную на первую, и обозначает какой-то неведомый, зловещий город-лабиринт, который Тисон до сей поры не способен был увидеть ни наяву, ни в воображении. Город, который существует в иной действительности, определяемой тайными, непостижными обычному разуму силами.

Я возьму тебя, заключает он, вновь обретя хладнокровие. И после краткого колебания добавляет: «По крайней мере, шпион имеется. И он уже не выскользнет». Поискав еще немного, комиссар находит книжечку в клеенчатом переплете, а там — ключ к цифровому шифру, которым обозначена каждая из нанесенных на карту точек, с названием каждой улицы и точными градусами широты и долготы, с указанной в туазах дистанцией, помогающей высчитать расстояние от места падения бомбы до высоких зданий или иных заметных ориентиров, то есть сделать привязку к местности. Все это важно и весьма красноречиво, но взгляд комиссара снова и снова обращается к этим кружочкам, которыми обведены места падения. И наконец, словно в порыве вдохновения, схватив лупу, Тисон отыскивает на карте четыре точки — безымянный проулок между Санто-Доминго и Мерсед, венту Хромого, угол Амоладорес и Росарио и улицу Вьенто. Все они здесь есть, но ничем не отличаются от других, помеченных точно так же. Разве что по цифровому коду ключ от которого имеется в клеенчатой книжечке, можно определить, какие бомбы взорвались, а какие — нет. Те, что попали в эти четыре точки, взорвались, как, впрочем, и полсотни других.

Тисон, постаравшись все оставить в прежнем виде, задвигает ящик, отмычкой запирает его и на миг погружается в размышления. Потом подходит к полке с книгами, снимает одну за другой, перелистывает, проверяя, не вложено ли чего между страниц. И в напечатанном в Лондоне труде некоего мосье Мирабо, озаглавившего свое сочинение «Система природы, или Рассуждение о мире физическом и мире моральном», находит несколько абзацев, отчеркнутых на полях карандашом. Он без труда переводит их с французского, и вот один привлекает его внимание:

Сколь бы ничтожна и отдаленна ни была причина, она воздействует на нас самыми значительными и животрепещущими последствиями. Быть может, это подобно тому, как скопившиеся в выжженных пустынях Ливии вихри, ветрами перенесенные к нам, отягощают атмосферу, влияя на темперамент и страсти человека.

Комиссар, размышляя над прочитанным, собирается уже закрыть том, но наугад пролистывает еще несколько страниц и натыкается на еще один отмеченный фрагмент:

В порядке вещей — то, что огонь обжигает, ибо такова суть его естественного свойства. В природе вещей — то, что злодей губит, ибо действует сообразно своей природе.

Тисон достает из кармана собственную записную книжку и заносит в нее обе фразы. Потом, взглянув на часы, убеждается, что слишком задержался здесь. Хозяин может вернуться с минуты на минуту, хотя комиссар в предвидении такого оборота принял известные меры предосторожности: следом за чучельником по городу ходят двое агентов, и как только тот направится домой, один из них, шустрый и быстроногий малый, должен примчаться сюда и уведомить. А Кадальсо с напарником караулят возле дома. В сущности, это излишне, потому что найденного плана вкупе с признанием Мулата достаточно, чтобы арестовать чучельника, предать его суду и по законам военного времени — удушить гарротой. Нет ничего легче — в эти дни, в этом городе, взбудораженном войной и слухами о вездесущих вражеских лазутчиках. Комиссар тем не менее не торопится с задержанием. Необходимо будет сначала еще кое-что прояснить. Подтвердить версии, проверить подозрения. Сам по себе и сейчас, по крайней мере, его мало интересует арест человека, который потрошит животных, отмечает карандашиком на полях сомнительные фрагменты в книгах и извещает французов о результатах их стрельбы. Сейчас нужно убедиться, нет ли чего-нибудь иного, параллельного тому плану, что сейчас снова лег в ящик письменного стола. Нет ли прямой взаимосвязи между хозяином этого дома, четырьмя разорвавшимися бомбами и четырьмя девушками, из коих три были убиты после взрыва, а одна — до. Не исключено, что связь эта потаенно пульсирует под треугольной паутиной карандашных линий, нависающей над картой с востока на запад. Поспешишь с задержанием — нарушишь замысел, и уже высветившаяся было отгадка опять — и теперь уже навсегда — померкнет, выскользнет из рук, оставив в них одного лишь лазутчика, прочие же сомнения никогда уже не сменятся уверенностью. Сегодня он не ищет этого ни среди застывших тел мертвых зверей, ни в ящиках и шкафах, скрывающих, быть может, разгадку тайн, которые уже довольно давно заставляют Тисона водить компанию с не знающими пощады призраками. То, за чем он гонится, — ключ к загадке, разгадать которую сперва казалось трудно, после убийства же на улице Вьенто — убийства, предварившего разрыв бомбы, а не последовавшего за ним, — и вовсе невозможно. Чтобы принять или отвергнуть эту идею, надо, чтобы на шахматной доске Кадиса все фигуры стояли на своих местах и могли бы действовать, свободно разыгрывая свои, изначально присущие им комбинации. Как сказал бы в этом случае профессор Иполито Барруль, вопрос требует определенных эмпирических доказательств. Лишить того, кто, по всей вероятности, убил четырех девушек, возможности совершить новое злодеяние — это, разумеется, общественное благо, это большая профессиональная удача и эффектный политический ход, это укрепит безопасность Кадиса и послужит торжеству правосудия. Но с другой стороны, это отрежет пути к познанию разума и его пределов. И потому Тисон предполагает терпеливо ждать, затаившись, застыв на манер одной из этих тварей, что смотрят на него сейчас стеклянными глазами со своих шестков и жердочек Следить за добычей, не спугнув ее, в ожидании новых бомб. Приманки в Кадисе хватит, за этим-то, в конце концов, дело не станет… И нельзя поставить мат, не потеряв сколько-то пешек. Так в шахматах не бывает.

10

День — пасмурный, прохладный; северный ветер рябит в отдалении воду в каналах. Фелипе Мохарра вышел из дому рано — сумка на плече, одеяло на плечах, войлочная шляпа с отогнутыми кверху полями и низкой тульей туго нахлобучена до бровей, наваха с роговой рукоятью сунута за кушак, — потому что предстояло одолеть четверть лиги по обсаженной деревьями дороге, ведущей из деревни на Исле в Сан-Карлос, где стоит гарнизон и разбит военный госпиталь. Сегодня солевар надел альпаргаты. Он направляется проведать свояка Карденаса: тот медленно, с осложнениями, оправляется от французской пули, которую получил, когда брали канонерку у мельницы Санта-Крус. Пуля всего лишь отщепила кусочек кости, однако рана загноилась, воспалилась, и Карденас все еще довольно слаб. Мохарра навещает его, когда только может — если не надо исполнять службу: идти с геррильерами или ползти с капитаном Вируэсом осматривать неприятельские позиции, — носит ему, чего жена состряпает, беседы беседует под табачок. И всякий раз для него это тяжкий искус, и даже не из-за самого свояка, который все же выздоравливает, а из-за того, что там, в госпитале, творится.

Миновав казармы флотского экипажа, Мохарра шагает по прямым улицам военного городка, оставляет позади эспланаду возле церкви и, назвав себя часовому, входит в стоящее слева здание. Поднимается по ступеням и, чуть только оказывается в вестибюле, соединяющем две огромные госпитальные палаты, испытывает гнетущее чувство, которое возникает всякий раз, стоит лишь ему попасть сюда, в это гиблое место, и заставляет вздрогнуть от приглушенного однообразного рокота — это стонут несколько сотен человек, распростертые на соломенных тюфяках: ряды их тянутся от самых дверей и исчезают, кажется, в бесконечности. Следом приходит запах, уже ставший привычным, но от того не менее тошнотворный. Окна открыты, однако свежий воздух не в силах справиться со сладковатым смрадом изъязвленного, гниющего под бинтами мяса. Мохарра снимает шляпу, стягивает с головы платок.

— Ну, ты как?

— Сам видишь. Не загнулся пока.

Глаза у него обведены красными кругами и блестят лихорадочно. Вид неважный. Щеки — в густой щетине и оттого словно бы ввалились еще больше. Голова обрита, рана — не забинтованная, чтоб отток легче шел, — и в самом деле кажется пустячной по сравнению со всем тем, что в изобилии немыслимом представлено в этой палате, переполненной ранеными, больными и искалеченными. Здесь солдаты, моряки и мирные жители, пострадавшие в ходе последних боев и вылазок на оккупированные территории, но также — и прошлогодних сражений в Эль-Пуэрто, Трокадеро и Сан-Лукаре, и злосчастной попытки Сайаса взять Уэльву и провалившегося наступления генерала Блейка на графство Ньебла и Чиклану. Зловонные, месяцами не рубцующиеся выбоины и провалы в человеческом теле, лиловатые швы культей на месте отрезанных рук и ног, зияние ран — пулевых, рубленых или колотых — в черепах и конечностях, прикрытые повязками незрячие глаза или пустые глазницы. И — глуховатый стон, постоянно звучащий под сводами этого зала, где, будто возведенное в предельный градус крепости, сосредоточилось, кажется, все страдание мира.

— Что врачи говорят?

Свояк вздохом выражает покорность судьбе:

— Я и без них знаю, что пора укладываться в дорогу. Скорую и дальнюю.

— Что за мысли такие? Выглядишь неплохо…

— Да не заливай мне… Сделай лучше покурить…

Мохарра достает две уже свернутые самокрутки, одну протягивает Карденасу, другую сует в рот, высекает огонь. Бартоло, с усилием приподнявшись, садится на край постели — простыня грязная, одеяло жиденькое и ветхое, — глубоко затягивается. Вот хорошо-то, говорит он. Первая за две недели. Славный табак Мохарра тем временем извлекает из котомки перетянутый шнуром сверток — несколько ломтиков вяленого мяса, соленый тунец. Следом — глиняную миску тушеного турецкого гороха с треской, бутылочку вина, шесть самокруток.

— Сестра твоя прислала. Смотри, чтоб не увели ненароком…

Карденас, оглядевшись не без опаски, кладет сверток под топчан, а миску ставит на пол, к босым ногам.

— Как там твои девчонки?

— В порядке.

— А та, что в Кадисе?

— А та еще лучше.

Мохарра рассказывает новости. На каналах продолжаются вылазки и набеги с обеих сторон, но французы сейчас больше обороняются. Бьют по Исле и по городу, но без особых последствий. Ходят слухи, будто генерал Бальестерос отступил со своими людьми на Гибралтар, под защиту британских батарей, а лягушатники меж тем угрожают Тарифе и Альхесирасу. Еще будто бы снарядили экспедицию в Веракрус, бить тамошних мятежников. Он, Мохарра, и сам с другими односельчанами вместе хотел было записаться туда, но дон Лоренсо Вируэс, вовремя взяв его к себе, вытянул из злой нужды. Ну вот, наверно, и все, больше нечего рассказывать.

— Как он, кстати, капитан твой?

— Да как всегда. Рисует и поднимает меня ни свет ни заря.

— А что мы в последнее время еще потеряли?

— Да мы, считай, все потеряли. Кроме Кадиса и Ислы.

Карденас в горькой усмешке обнажает бескровные десны:

— Расстрелять бы за измену человек двадцать генералов…

— Да здесь не в одних генералах дело. Каждый тянет в свою сторону, никто ни с кем не может договориться. Люди делают, что могут, а их бьют как мух… Немудрено, что столько дезертиров и что такое множество народу уже подалось в горы. Солдат с каждым днем все меньше, геррильеров все больше.

— А лососи — что?

— А им что? Свое гнут.

— Англичане, нашим не в пример, знают, чего хотят.

— Еще бы им не знать… Делают свое дело и чхать на все хотели.

Пауза. Оба курят в молчании, стараясь не встречаться глазами. Но Мохарру все же так и тянет взглянуть на рану. Крестообразное отверстие в бритом черепе свояка похоже на разинутый рот с рассеченными сверху донизу губами, с какой-то влажной белесоватой коркой внутри.

— Я слыхал, падре Ронкильо расстреляли, — говорит Карденас.

Так и есть, подтверждает Мохарра. Ронкильо, священник из Эль-Пуэрто, после того как французы спалили его церковь, повесил, как говорится, сутану на гвоздик, сколотил отряд, очень скоро превратившийся в обыкновенную разбойничью шайку — грабили и убивали без разбору и проезжающих, и крестьян. Потом вместе со своими людьми расстрига вообще передался французам.

— Скоро месяц, как наши устроили ему засаду под Кониле. А как поймали — сам понимаешь…

— Что ж, туда ему и дорога.

Мохарра поворачивает голову на неожиданные звуки поблизости. На топчане корчится и бьется голый парень, связанный по рукам и ногам. Тело его бешено выгибается дугой, стиснутые зубы скрежещут, кулаки сжаты, сведенные судорогой мышцы напряжены до предела, глаза выпучены, а изо рта рвется прерывистый глухой крик запредельной ярости. Никто, однако, не обращает на него внимания. Это солдат Кантабрийского батальона, объясняет Карденас, ранили его полгода назад под Чикланой. Никак не получается извлечь у него из башки французскую пулю, и вот время от времени его бьет и крутит как в падучей. Так и живет врастопыр: не вполне мертвец, не совсем живой. Его время от времени перекладывают с топчана на топчан, чтобы всем в палате доставалось от его корчей и криков поровну. Кое-кто уже предлагал придушить его ночью подушкой, чтобы сам не мучился и людям покой дал, однако не решаются: здешние лекари очень им интересуются, приходят, осматривают, других приводят, показывают, записывают что-то, изучают… Когда его положили рядом, Карденас первое время от криков раза два-три за ночь так и вскидывался. Потом ничего, приобвык.

— В общем-то, все одно…

При упоминании битвы при Чиклане Мохарра кривится. Не так давно благодаря доносу одного лекаря сделалось известно, что сколько-то человек, раненных там, померли в Сан-Карлосе от плохого ухода, проще же говоря — с голоду, а деньги, выделенные на то, чтобы закладывать в котел свиное сало и турецкий горох, по назначению не попали, а были попросту растащены чиновниками. Министр финансов, в ведении которого был госпиталь, отозвался моментально и обвинил кадисскую газету, опубликовавшую эти жуткие сведения, в клевете. А потом дело замотали бесчисленными комиссиями, посещениями депутатов и кое-какими мелкими улучшениями. И сейчас, вспоминая эту громкую историю, солевар глядит вокруг себя на тех, кто распростерт на соломе, или стоит, опираясь на костыли и палки, у окна, или бесплотным призраком бродит по залу, самым видом своим опровергая слова вроде «героизма», «славы» и прочих, столь употребительных в устах зеленых юнцов и людей простодушных, а равно и таких, которые никогда и нипочем не окончат свои дни здесь. Мохарра смотрит на раненых: было время — они, храбрецы и трусы, сражались с ним вместе за своего томящегося в плену короля и за честь оккупированной отчизны, а железо и огонь уравнивали в несчастье их всех. Их, защитников Ислы, Кадиса, Испании. Ну вот им и вышла награда: изможденные лица, ввалившиеся глаза с лихорадочным блеском, пергаментная кожа, а впереди — смерть или жизнь нищего калеки. Они стали бледными подобиями самих себя прежних. И он, Мохарра, вполне мог бы лежать сейчас здесь. Оказаться на месте свояка с незарастающей дыркой в голове или этого корчащегося в своих путах бедолаги с унцией свинца в мозгах.

Неожиданно солевару становится страшно. Не по-всегдашнему как в бою, когда пули жужжат совсем близко, и все поджилки подтягиваются, и ноет внизу живота в ожидании той паскуды, которая и уложит тебя вверх копытами. И не так, как бывает, когда пробирает медленный озноб перед неминуемой стычкой: тот страх хуже всех прочих — тогда все вокруг, даже если залито солнцем, становится грязно-серым, словно перед рассветом, и внутри что-то млеет и дрожит, неумолимо поднимаясь из груди к горлу и к самым глазам, заставляя дышать очень глубоко и очень редко. Нет, сейчас страх другой — какой-то мелкий и потому особо мерзостный. Стыдный. Стыдно ощущать это давящее стеснение в груди, от которого горек делается табачный дым во рту и так и тянет как можно скорее подняться и выскочить отсюда, добежать до дому, обнять жену и дочек. И ощутить, что ты не разъят на части, а цел. И жив.

— Ну а что там слышно насчет канонерки? — спрашивает Карденас. — Когда нам заплатят?

Мохарра в ответ только пожимает плечами. Канонерка… Два дня назад он был в интендантском управлении флота, снова требовал причитающуюся им награду. Уж и не вспомнить, в который раз, со счета сбился. Три долгих часа простоять столбом со шляпой в руках, а дождаться всего лишь, чтобы мрачный чиновник, уложившись в полминуты своего драгоценного времени и даже не поднимая на него глаз, высказался в том смысле, что, мол, надо запастись терпением и что в свой срок все будет. Что много, слишком много офицеров и солдат, месяцами ожидающих положенных выплат.

— Еще нет. Попозже, говорят.

Свояк глядит на него встревоженно:

— Да ты был ли там?

— Конечно был. И я был, и кум Курро ходил несколько раз. И неизменно одно и то же — буркнут что-то и отошьют. Большие, мол, деньги, а времена трудные.

— А что твой капитан Вируэс? Не может словечко замолвить перед кем надо?

— Он говорит, мол, это совсем не его дело, и помочь — ну никак.

— А ведь все были довольны, когда мы пригнали лодку… Сам адмирал жал нам руки. Помнишь, небось? И даже дал мне свой платок голову перевязать.

— Ты что, маленький? Когда припекает — совсем другое дело…

Карденас тянется ко лбу, словно желая ощупать разверстую рану, и за пядь до нее отдергивает руку, не донеся.

— Я ведь сюда попал из-за этих пяти тысяч…

Солевар молчит. Не знает, что на это ответить. В последний раз затягивается самокруткой, роняет ее на пол, растирает подошвой. Потом встает. Покрасневшие глаза Карденаса следят за ним с тоской. И безмолвным вопросом.

— Мы же все сделали как надо, — говорит он. — И ты, и я, и Курро с малым… А те французы, ты вспомни? Спящих… да в темноте… Ты, может, не объяснил начальству толком, как оно все было?

— Объяснил. Да не тревожься, все будет хорошо. Заплатят.

— Мы такие деньги заработали, — настойчиво продолжает Карденас. — И где ж они?

— Подождать надо… — Солевар кладет ему руку на плечо. — Дней несколько потерпеть еще, я так полагаю. Придут деньги из Америки, тогда с нами и разочтутся.

Но Карденас, уныло и безнадежно покачав головой, откидывается на бок на топчан, скорчившись, словно от холода. Воспаленные лихорадкой глаза неподвижно уставлены в пустоту.

— Они же обещали… Кто приведет лодку с пушкой — тому двадцать тысяч… Мы ведь за тем и пошли, разве не так?

Мохарра подбирает свое одеяло, платок и шляпу и меж рядами топчанов уходит прочь. Бежит от живых мертвецов.

В двадцати милях восточней мыса Эспартель ядро сшибает марсель с грот-мачты, и на палубу валится беспорядочное нагромождение канатов, дерева и парусины. Почти в тот же самый миг французский флаг ползет вниз.

— Шлюпку на воду, — командует Пепе Лобо.

Опершись о планшир на корме по правому борту, он смотрит, как под свежим левантинцем ходит на низкой волне захваченное судно. Эта средних размеров шхуна с тремя 4-фунтовыми орудиями по бортам, с прямыми, «греческими» парусами сдалась после кратчайшего боя — с каждой стороны сделали по выстрелу, не причинившему, сколько можно судить вот так, на глаз, особенного ущерба, — и пятичасовой погони, которая началась, когда на рассвете впередсмотрящий «Кулебры» заметил французскую шхуну, уходящую в открытое море. Сразу стало понятно: это один из неприятельских кораблей, когда надо — купец, когда надо — корсар, что регулярно захаживают в марокканские порты, доставляя всяческие товары на занятое французами побережье. Судя по курсу, каким шла шхуна, пока не обнаружила преследование, вечером она снялась с якоря в бухте Лараче с намерением уйти в океан, заложив широкую петлю на восток, чтобы разминуться с испанскими и британскими кораблями, патрулирующими Пролив, а потом отвернуть на север и под покровом, как говорится, темноты проскользнуть к Роте или Барбате. Теперь, как только починят марсель, а сколько-то человек из экипажа «Кулебры» перейдет на шхуну, чтобы управляться с парусами, путь ей лежит на Кадис.

Склянки отбивают два двойных удара. Рикардо Маранья, уже успевший в рупор прокричать несколько слов матросам и выслушать ответ, идет с бака на ют вдоль батареи 6-фунтовых пушек: четыре жерла во избежание сюрпризов все еще смотрят с левого борта на захваченный корабль.

— Команда из испанцев пополам с французами, хозяин — француз, — докладывает он с довольным видом. — Шли из Лараче, как мы и предполагали, трюмы под завязку забиты солониной, орехами, ячменем… Славная добыча.

Пепе Лобо кивает, покуда его помощник с обычным своим безразличием засовывает два пистолета за широкий кожаный пояс, стягивающий его черный бушлат, пристегивает саблю и отправляется к абордажной команде, которая с короткими кривыми саблями, ружьями и пистолетами собирается спускаться в шлюпку. Судно под таким флагом и с таким грузом в трюме всякий трибунал признает законным призом. Эта весть уже разнеслась по кораблю: экипаж «Кулебры», радостно взбудораженный богатыми трофеями, взятыми без единой капли крови, похлопывает Маранью и его людей по плечам.

Пепе Лобо раздвигает подзорную трубу, лежащую возле нактоуза, вжимает окуляр в глазницу, осматривает высокую узкую корму шхуны: команда складывает загромоздивший палубу марсель, убирает остальные паруса. Трое у бизань-мачты смотрят на «Кулебру» угрюмо и хмуро. Один — бородатый, в темном долгополом бушлате, в шляпе с узкими полями — по виду и ухваткам похож на капитана. За ним, на противоположном борту, молоденький матросик или юнга что-то швыряет в воду. Надо полагать, свод секретных сигналов, официальную корреспонденцию, французское каперское свидетельство или все это вместе. Лобо подзывает Брасеро, который по-прежнему стоит у пушек.

— Боцман!

— Есть!

— Передай — всей команде перейти на полубак. Предупреди — если выбросят в воду еще хоть дохлого таракана, дадим по ним залп!

Покуда боцман в рупор передает его слова, не исключая и дохлого таракана, капитан «Кулебры» смотрит, как спускают шлюпку. Призовая команда уже расселась по местам, разобрала весла, и Маранья оттолкнулся от борта. Пепе Лобо глядит теперь на невидимый марокканский берег — день ясный, горизонт чист, но расстояние слишком уж велико. Как только его люди займут шхуну, Пепе намеревается подойти к побережью поближе, упромыслить еще кого-нибудь — здешние воды хороши для охоты, — а уж потом сменить курс и отконвоировать добычу в Кадис.

— Мостик! Слева по носу парус!

Корсар задирает голову. Марсовый показывает на север.

— Что за судно?

— Двухмачтовое… Паруса большие, прямые, все подняты!..

Пепе Лобо беспокойно прохаживается под бизанью, покачивающейся вместе с гротом, частично взятым на гитовы. Потом по выбленкам влезает на планшир, раздвигает и поднимает трубу, стараясь уловить то мгновение, когда качка позволит плотно приставить окуляр к глазнице.

— Бриг! — оповещает впередсмотрящий у него над головой.

Это слово прозвучало всего лишь за мгновение до того, как Пепе Лобо и сам определил тип корабля, прямо-таки летящего к ним под свежим левантинцем. Действительно, бриг. Милях в пяти. Поставил кливера, марселя, брам-стеньги и бом-брам-стеньги, благо ветер бьет ему в левый борт. Флаг пока что различить нельзя, даже если он и есть, но это неважно. Лобо, зажмурившись, бормочет проклятие, снова открывает глаза и глядит в трубу. Да, кажется, это он и есть, гость непрошеный. Трудно поверить в такое невезение, хоть море и любит подобного рода штуки. То отвалит куш, то с носом оставит: и хорошо еще если так, а то ведь может случиться, что — и без него. Как бы с «Кулеброй» не вышло чего-то подобного.

— Вернуть абордажную команду! Все наверх! Паруса ставить!

Он выкрикивает команды, скользя вниз по вантине, и, едва лишь коснувшись ногой палубы, устремляется на ют, не обращая внимания на своих людей, которые глядят на него в тревоге или с борта всматриваются в горизонт. По пути капитан сталкивается с вернувшимся Мараньей и в ответ на его безмолвный вопрос, вздернув голову, подбородком показывает на север. Помощнику этого достаточно.

— Бриг из Барбате?

— Очень похоже.

Долгий взгляд, которым Маранья окидывает капитана, не выражает никаких чувств. Потом, перевесившись с борта, помощник кричит ничего не понимающим людям в шлюпке, которую багром вновь подтянули к самой шхуне:

— Все назад! Шлюпку на тали!

А может быть, это и англичанин, думает меж тем Пепе Лобо, хотя что-то давно никаких англичан не видно было в этой части Пролива. Так или иначе, рисковать нельзя. «Кулебра» способна развить хороший ход, но французский бриг — если это, конечно, он — даст ей сто очков вперед. Тем паче, при попутном ветре да по прямой — а так оно и будет, если начнется преследование. И в огневой мощи с ним не потягаешься: по вооружению — двенадцать 6-фунтовых орудий — он втрое превосходит «Кулебру». Да и людей на борту много больше.

— На мостике… — окликают сверху. — Бриг — под французским флагом.

Шлюпка, с которой потоками бежит вода, уже поднята. Матросы, оставив оружие, укладывают ее на кильблоки под мачтой. Маранья отдает приказания, а боцман пинками отправляет по местам замешкавшихся. По всей палубе прокатывается ропот разочарования. Но вот первоначальная растерянность сменилась осознанием нависшей угрозы, и матросы бегом бросились тянуть фалы распущенного грота, который звучно хлопает под ветром, меж тем как на носу ему вторят, разворачиваясь, кливер и фор-стаксель.

— Трави шкоты!

Матросы тянут шкоты с правого борта, и в ту же сторону кренится «Кулебра», когда ветер заполняет и натягивает паруса. Пепе Лобо сам поворачивает штурвальное колесо по отметке компаса — четверть румба на юго-юго-запад — и лишь потом передает управление в руки Шотландца, первого рулевого. Беглым взглядом убеждается, что, едва лишь ветер заполнил и туго натянул паруса на единственной мачте, тендер, как пришпоренный кровный конь, рванулся мористей, с каждой секундой набирая все больше хода.

— Эх, какие деньги, какие деньги пропадают… — бормочет рулевой.

Так же как у его капитана и у всех, кто на борту, взгляд его полон горечи. «Кулебра» проходит на расстоянии пистолетного выстрела от французской шхуны; ее экипаж, выйдя из первоначального столбняка, бурно ликует, провожая удирающих испанцев издевательской бранью и совсем уж непристойными жестами, среди коих преобладают кукиши разного фасона и размера. И последнее, что видит Пепе Лобо, пока шхуна не скрывается из виду: ее капитан насмешливо помахивает в воздухе шляпой, а на верхушке бизань-мачты уже вновь вьется по ветру французский флаг.

— Ладно… Раз на раз не приходится, — говорит Рикардо Маранья, который вернулся на полубак и со своей обычной невозмутимостью оперся о планшир, заложив большие пальцы за кожаный пояс, все еще оттопыренный пистолетами и оттянутый саблей.

Пепе Лобо молчит в ответ. Сощуренными от солнца глазами он внимательно наблюдает за поверхностью моря, иногда вскидывая их на гафель, где, указывая направление ветра, трепещет вымпел. Корсар сосредоточенно вычисляет соотношение скорости и курса, мысленно вычерчивая зигзаги углов и прямых с такой же легкостью, как на карте, подсчитывает, сколько миль удастся пройти в ближайшие часы — с тем, чтобы оставить как можно больше водного пространства между собой и французским бригом, который, можно не сомневаться, едва лишь определив, кого избавил от захвата и договорившись о награде, ринется в угон. Если речь идет о том самом бриге, что французы держат между Барбате и неглубокой бухтой Гвадалквивир, то это быстроходный корабль водоизмещением двести пятьдесят тонн и длиною восемьдесят футов. При свежем ветре, попутном или боковом, может развить скорость в 10–11 узлов, тогда как «Кулебре» при тех же условиях больше 7–8 дать не под силу. И единственное преимущество испанцев — ее мореходные качества: крупный треугольный парус на единственной мачте позволяет идти в крутой бейдевинд лучше, чем прямые паруса трехмачтового брига, и, стало быть, поможет выиграть у него один-два узла.

— Левантинец будет держаться, — вздыхает Рикардо Маранья. — До завтра, по крайней мере. И на том спасибо.

— Должно же быть хоть что-то хорошее, будь я проклят…

Процедив с досадой эту фразу — Маранья встречает ее скупой улыбкой, — Пепе Лобо вытаскивает из кармана часы. Он знает, что помощник наверняка мыслит сходно с ним: до наступления темноты остается меньше пяти часов, и надо брать курс на юго-восток, уходя мористей, а потом идти галсами к северо-востоку, чтобы в темноте улизнуть от брига. Это, так сказать, теория. В любом случае, сейчас самое главное — удалиться от него, оторваться как можно дальше.

— По миле каждый час, — говорит Лобо. — Вот и все, что мы можем отыграть у француза. А потому надо бы поставить фор-марсель и штормовой фок.

Помощник задирает голову к мачте. Огромное полотнище распертого ветром паруса мчит «Кулебру», а кливер и фор-стаксель, поставленные на длинном бушприте, помогают.

— Стеньга мне не нравится… — Маранья говорит вполголоса, чтобы не услышали рулевые. — Пуля чиркнула повыше брам-стеньги… И так парусов слишком много, а если посвежеет — боюсь, не выдержит.

Пепе Лобо знает: он прав. Когда ветер силен и подняты все паруса, а судно идет галсами, единственная мачта шхуны может и впрямь не совладать с нагрузкой и сломаться. Это — слабое место таких ходких и поворотливых судов: они стремительны, но хрупки. Бывают чересчур деликатны, как барышня из хорошей семьи.

— Потому и не будем ставить брам-стеньги, — отвечает он. — Но насчет всего остального — у нас выбора нет… Командуй, помощник.

Маранья кивает, словно говоря: «Чему быть — того не миновать». Освободившись от сабли с пистолетами, зовет боцмана, наблюдающего, как найтовят орудия и задраивают люки, и отправляется к пяртнерсу мачты следить за маневрами. Пепе Лобо тем временем приказывает Шотландцу взять на два румба вправо, а сам наводит трубу назад, в кильватерную струю корабля. Видно, как на французе споро поставили паруса и двинулись навстречу своему спасителю, быстро идущему на сближение. Когда же, отведя трубу, капитан поднимает голову к мачте — убеждается: она уже оделась хлопающими парусами; сейчас они наполнятся ветром и, повинуясь усилиям матросов, тянущих с палубы шкоты, застынут в неподвижности. «Кулебра», поймав ветер, делает вполне ощутимый рывок вперед и от сильной килевой качки зарывается в волну так низко, что вода, прокатившись поверх пушек, захлестывает всю палубу. Корсар хватается за леера, шире расставляет ноги, чтобы удержать равновесие, и снова, хоть и про себя, горько сетует: ушла добыча, ускользнула из-под самого носа. И приз ему и его людям достался бы изрядный, и дон Эмилио с Мигелем были бы очень довольны. И, надо полагать, Лолита Пальма — тоже.

На мгновение, не больше, мысли капитана обращаются к этой женщине: «Когда вернетесь с моря», — сказала она при последней их встрече; меж тем как тендер уверенно, ровно, как по линейке, мчит по Атлантике, вспарывает острым форштевнем волну, ритмично зарываясь в нее и выныривая. Потоки холодной воды долетают до вант на корме, обдают капитана и обоих рулевых, и те ежатся, стараются увернуться, не бросая штурвала. Пепе Лобо, мокрый и взлохмаченный, отряхивается, рукавом вытирает лицо — соль щиплет глаза. Потом снова смотрит назад — туда, где виднеются, правда пока еще далеко, паруса брига. По крайней мере, как сказал давеча Маранья, и на том спасибо. Погоня вот так, по пятам, займет много часов. А «Кулебра» несется как заяц.

А ну поймай меня, если сможешь, мрачно бормочет Пепе Лобо. Мразь французская.

Постукивают коклюшки, шуршит и шелестит шелк дамских платьев. Гостьи расположились на стульчиках и на диване с подлокотниками, украшенными кружевными чехольчиками. Рюмки со сладким вином, шоколад и печенье на столике. От медной жаровни, распространяя аромат лаванды, идет тепло. На стенах, оклеенных обоями винно-красного цвета, висят зеркало, несколько гравюр, расписанные от руки фарфоровые тарелки и две недурные картины. На китайском лакированном комоде — клетка с какаду. Сквозь широкие проемы двух французских балконов в золотистом свете заката видны деревья в саду францисканского монастыря.

— Говорят, что мы сдали Сагунто, — замечает Курра Вильчес. — И что будто вот-вот падет Валенсия.

Хозяйка дома, донья Конча Солис, встрепенувшись, на миг забывает о своем вязании.

— Бог не попустит.

Этой тучной даме уже за шестьдесят. Седые волосы уложены короной, сколоты шпильками. Агатовые браслеты и серьги, черная шерстяная шаль на плечах. На столике, под рукой — четки и веер.

— Бог не попустит такого поругания, — повторяет она.

Сидящая рядом с нею Лолита Пальма в темно-коричневом платье, отделанном по вороту белыми кружевами, отпивает глоток мистелы,[37] ставит стаканчик на поднос и вновь берет в руки работу, лежащую у нее на коленях. Нет, она не из тех, кто любит возиться с иголкой, ниткой и наперстком, да и вообще терпеть не может всякого домоводства и исконно женских занятий, несовместимых с ее нравом и положением в обществе, однако давно уже взяла себе за правило дважды в месяц навещать свою крестную в доме на улице Тинте, где дамы проводят вечер за шитьем, вышиванием, плетением кружев и прочим. Здесь сегодня и дочь хозяйки Росита Солис, и ее невестка Хулия Альгеро, беременная на пятом месяце, и Луиза Морагас, высокая белокурая беженка из Мадрида, со всем своим семейством снимающая у доньи Кончи верхний этаж. И донья Пепе де Альба, вдова генерала и мать троих сыновей-офицеров.

— Дела наши нехороши, — продолжает очень непринужденно Курра Вильчес, ловко работая иголочкой. — Маршал Сюше разбил нашего генерала Блейка, рассеял его армию. Опасаются, что весь Левант окажется в руках у французов. И в довершение бед посол Уэлсли, рассорившись с нашими кортесами, угрожает вывести английские войска — и те, что стоят в Кадисе, и те, которыми командует его братец, герцог Веллингтон.

Лолита улыбается, благоразумно храня молчание. Ее подруга рассуждает о военном деле с таким апломбом, что любой генерал позавидует. Послушаешь — и скажешь, что этой дамочке, бойкой и языкатой, как истая маркитантка, услаждают слух рев гаубиц и раскаты барабанной дроби.

— Я слышала, что французы угрожают также Альхесирасу и Тарифе? — спрашивает Росита.

— Так и есть, — веско подтверждает Курра. — Намерены взять их к Рождеству.

— Какой ужас… Не могу постичь, отчего наша армия разваливается… Никогда испанский солдат не уступал отвагой французу или англичанину.

— Тут дело не в отваге, а в навыке и в привычке. Наши солдаты — крестьяне, взятые под ружье безо всякой подготовки… Не умеют воевать лицом к лицу с противником, да и откуда этому умению взяться? Вот они и рассыпаются при первом столкновении и с криками «измена!» бегут куда глаза глядят. Геррилья — совсем другое дело: там наши выбирают, когда и откуда напасть.

— Курра, как бы тебе пошли эполеты! — со смехом восклицает Лолита, не переставая вязать кружево. — Ты до тонкостей превзошла военную науку!

Курра смеется в ответ, опустив работу на колени. Сегодня вечером волосы ее убраны под изящный чепец с лентами, подчеркивающими превосходный цвет лица, разрумянившегося от жаровни.

— Ничего удивительного, — отвечает Курра. — У нас, у женщин, здравого смысла и практичности поболее, нежели у этих стратегов… Они только и умеют что собирать полчища несчастных деревенских пентюхов, а те при первом выстреле разбегаются врассыпную… Тысячи их несутся во все лопатки, а неприятельская кавалерия гонится за ними и рубит в свое удовольствие…

— Бедные… — говорит Росита Солис.

— Да. Бедные.

Некоторое время рукодельничают в молчании, размышляя об осадах, сражениях и поражениях. О мужском мире, из которого доносится до них лишь отзвук происходящих там событий. И их последствия. Маленькая толстая собачка, потершись о ноги Лолиты Пальмы, скрывается в коридоре, как раз когда стоящие там часы отбивают пять ударов. В наступившей тишине слышен лишь стук коклюшек в руках доньи Кончи.

— Да… печальные дни… — произносит наконец Хулия Альгеро и, повернувшись к вдове генерала Альбы, спрашивает: — Что слышно о ваших сыновьях?

Ответ сопровождается улыбкой, исполненной твердости и смирения:

— Старшие двое — хорошо, слава богу. Один — в армии Бальестероса, второй — здесь неподалеку, в Пунталесе.

Повисает молчание. Сочувственное и проникновенное. Хулия, немного наклонясь — под просторной туникой приметой доброй надежды обрисовывается уже заметный живот, — обращается, как мать к матери:

— А младшенький? О нем что известно?

Генеральша, не поднимая глаз от рукоделия, качает головой. Ее третий сын попал в плен при Осанье и находится во Франции. Вестей не шлет.

— Бог даст, все образуется…

Генеральша снова стоически улыбается. Должно быть, ей нелегко даются такие улыбки, думает Лолита Пальма: хлопотное это дело — постоянно соответствовать ожиданиям окружающих. Неблагодарная роль — быть вдовой одного героя и матерью троих других.

— Да, конечно…

Снова в тишине постукивают коклюшки и позванивают иголки. Семь женщин продолжают рукодельничать — готовят приданое Росите Солис, а день меж тем склоняется к закату. Журчит неспешный и бестревожный разговор о том о сем, сообщаются мелкие домашние происшествия, пересказываются безобидные городские сплетни. Такая-то родила. Такая-то вышла замуж, а такая-то, напротив того, овдовела. Такое-то семейство попало в затруднительное финансовое положение, а такая-то донья завела скандальную интрижку с лейтенантом Сьюдадреальского полка. А донья сякая-то, вконец потеряв стыд, показывается на улице мало того, что без горничной, но еще и растрепанной, неприбранной и в полнейшей затрапезе. Французские бомбы и экстракт русского мускуса, недавно поступивший в парфюмерную лавку на Ментидеро. Сквозь застекленные двери балконов проникает еще достаточно света, и большое зеркало в раме красного дерева отражает и усиливает его. Окутанная этой золотистой пыльцой, Лолита Пальма кладет последний стежок на монограмму RS. посередине батистового платка, откусывает нитку. И уносится мыслями далеко отсюда — море, острова, далекая линия берега, белые паруса и солнце, блистающее на неспокойном море. Этот пейзаж созерцает человек с зелеными глазами, а Лолита смотрит на него. Но, вздрогнув всем телом, с усилием едва ли не мучительным, она заставляет себя вернуться к действительности.

— Дня два назад я повстречала в кондитерской Кози… кого бы вы думали? Пако Мартинеса де ла Росу, — рассказывает Курра Вильчес. — Кажется, он с каждым днем становится все красивей… Такой смуглый, настоящий цыган… И эти его глазищи как угли… Черные-пречерные…

— Мне кажется, он чересчур смазлив… — не без ехидства вставляет Росита Солис.

— Ну, так что с ним? — спрашивает сбитая с толку Луиза Морагас. — Я видела его раза два… Он показался мне очень милым молодым человеком… Очень такой утонченный мальчик.

— И то и другое — истинная правда. Утонченный. Мальчик.

— Да что ты говоришь? — поражается крестная. — Я понятия об этом не имела…

— Да вот представьте себе.

Курра продолжает рассказывать. Дело было в том, что юного либералиста она встретила в обществе Антоньете Алькала Галиано, Пепина Кейпо де Льяно и прочих из того же крыла…

— Первейшие ветрогоны. Вся компания.

— Ну да. И вот они сказали мне, что открытие театра — дело решенное. И вопрос нескольких дней.

Росита Солис и Хулия Альгеро хлопают в ладоши. Хозяйка дома и вдова Альбы морщатся.

— Очередная победа этих французских выкормышей, — сетует генеральша.

— Не они одни добились этого. Депутаты-консерваторы тоже объявили себя горячими сторонниками открытия.

— Мир перевернулся, — жалуется донья Конча. — Не знает, каким святым молиться.

— А мне кажется, это превосходная идея, — стоит на своем Курра. — Закрыть театр — значило лишить горожан приятного и вполне нравственного развлечения. В конце концов, во многих кадисских домах ставят любительские спектакли и взимают плату за вход. Неделю назад мы с Лолитой смотрели у Кармен Руис де Мелья комическую оперу Хуана Гонсалеса дель Кастильо и «Когда девушки говорят „да“».

При этих словах коклюшки в пальцах хозяйки замирают.

— Пьесу этого Моратина?[38] Этого обгаллившегося? Какой срам!

— Не преувеличивайте, крестная… — вмешивается Лолита. — Это прекрасная пьеса — современная, искренняя и вполне добропорядочная.

— Все это вздор! — Донья Конча отпивает глоток холодной воды, чтобы чуть остудить свое негодование. — Где Лопе де Вега? Где Кальдерон?

Генеральша согласна:

— Открытие театра мне лично представляется просто бесстыдством. Видать, забыли, что идет война, пусть здесь она не всегда чувствуется. Люди гибнут и страдают на полях сражений и в городах всей Европы… Я считаю, что это вопиющее неуважение к ним.

— А я — что это всего лишь честное развлечение, — возражает Курра. — Театр — это дитя хорошего общества и один из тех плодов, которые дарует просвещение.

Хозяйка оглядывает ее неодобрительно и замечает не без яду:

— Куррита, Куррита… Где только ты набралась этих либеральных идей? Уверена, вычитала в «Эль Консисо».

— Вовсе нет, — заливается в ответ та. — В «Диарио Меркантиль».

— Ах, да какая разница, девочка моя!

Тут вмешивается Луиза Морагас. Ей, былой жительнице Мадрида, супруге чиновника Регентства, убежавшего от французов, странно видеть, как здешние дамы свободно рассуждают о делах военных и политических. Да и вообще обо всем на свете.

— Подобное было бы совершенно немыслимо у нас или в Севилье… Даже в высшем обществе.

Донья Конча отвечает, что иначе и быть не может. В других городах от женщины не требуется ничего, кроме умения одеться к лицу и двигаться изящно, болтать о пустяках и обмахиваться веером. Тогда как жителю Кадиса, будь то мужчина или женщина, присуще беспокойное стремление познать как можно больше. Порт и море заставляют смотреть, учат видеть и являют многое. Открытый город, вот уж который век ведущий торговлю со всем миром, традиционно склонен к свободомыслию и не может не воспитывать в этом духе свое юношество. И, не в пример всей прочей Европе, в отличие даже от самых культурных стран здесь в порядке вещей, что женщины знают языки, читают газеты, спорят о политике, а в случае надобности — все беря на себя, становятся во главе компании, как пришлось поступить Лолите после смерти отца и старшего брата. Все это принимается обществом благосклонно и более чем одобрительно — впрочем, до тех пор, пока не выходит за рамки хорошего тона и добропорядочности.

— Нельзя, однако, отрицать, — завершает донья Конча свой монолог, — что из-за войны наше юношество утратило перспективу. Слишком часто задаются тут балы, слишком много устраивается званых вечеров, слишком расплодились игорные заведения… Да и мундиров — переизбыток… Слишком много свободы и, как следствие, — говорунов, ораторствующих в кортесах и вне их.

— Неудержимая тяга к удовольствиям и развлечениям, — подхватывает генеральша, не поднимая головы от шитья.

— При чем тут удовольствия? — возражает Курра. — Мир переменился: он теперь принадлежит не только самодержавным государям, а всем… И насчет театра — это удачный пример… Пако де ла Роса и прочие считают, что для просвещения народа нет лучше средства. И что новые понятия о том, что такое отчизна и народ, с такого амвона прозвучат доходчивей.

— Народ? Вот ты сама и сказала, дитя мое, — отвечает донья Конча. — Твой Пако и остальные хотят, чтобы у нас установилась республика с гильотинами и гонениями на церковь да поглотила монархию. А один из вернейших способов сделать это — лишить церковь влияния. Перенести амвон из храма на театральные подмостки. И проповедовать оттуда свое и на свой манер… Вот и обернется верховенство народа принижением веры.

— Либералы вовсе не противники религии. Почти все, кого я знаю, ходят к мессе.

— Ну да, ну да. — Донья Конча обводит всех победительным взглядом. — Ходят. В церковь Росарио, потому что ее настоятель — из них же.

Но Курра Вильчес не дает сбить себя.

— А другие посещают церковь по соседству, — живо отвечает она, — потому что тамошний падре проклинает либералов.

— Что ты сравниваешь, глупенькая?

— А вот мне кажется, что патриотический театр — прекрасное начинание, — вступает Хулия Альгеро. — И очень хорошо, что народ просветят в духе гражданских добродетелей.

Донья Конча устремляет на сноху осуждающий взгляд. Вот так это и начиналось во Франции, говорит она, а результат нам известен — обезглавленные короли, разграбленные храмы, народ, у которого не осталось ничего святого. А затем — пришествие Наполеона. И здесь, в Кадисе, мы своими глазами видели, на что способен народ, сорвавшийся с узды. Вспомните бедного генерала Солано и подобные же инциденты. Больших бед наделала ваша свобода слова, когда принялась подзуживать народ всеми этими бесчисленными памфлетами — что либеральными, что охранительными, — заставляя граждан ненавидеть друг друга и науськивая тех на этих.

— Народ нуждается в просвещении, — вмешивается Лолита. — Без просвещения нет патриотизма.

Донья Конча смотрит на нее долгим взглядом. И в нем, по обыкновению, ласковая приязнь перемешана с неодобрением тому, что крестница вообще берется рассуждать на такие темы. Лолита знает: сколько бы ни прошло времени, какова бы ни была действительность, крестная так и не смирилась с тем, что она все еще не замужем. Какая жалость, неустанно твердит она приятельницам, такая девочка… а молодость проходит… и ведь нельзя сказать, что дурнушка… вовсе нет… и какая светлая голова… столько здравомыслия… ведет и дело, и дом, и все прочее… ах, неужели так, бедная, и останется вековать в старых девах?

— Порой слушаешь тебя, дитя мое, а кажется — кого-то из этих краснобаев, что сидят в кофейне «Аполлон»… Народ нуждается в том, чтобы его кормили и чтобы в голову вкладывали страх Божий и уважение к законному государю.

Лолита улыбается с необыкновенной нежностью:

— Это еще не все, крестная.

Донья Конча отложила недовязанное кружево в сторону и стала часто-часто обмахиваться веером, словно от беседы и жаровни стало нестерпимо душно.

— Может, и так. Но все прочее — недостойно.

Дым разведенного в стороне костра, где горят сосновые ветви, ест глаза. Пламя бросает красноватые отблески на лоснящиеся лица людей, плотно обступивших пятачок, на котором дерутся два петуха: перья кое-где срезаны до самой основы, а кое-где и вовсе выщипаны до кожи, на шпорах — стальные наконечники, клювы уже в крови. При каждой схватке зрители, поставившие на того или иного бойца, кричат — от радости или с досады.

— Капитан, ставь на черного, — советует лейтенант Бертольди. — Нам проигрывать нельзя.

Симон Дефоссё, прислонясь спиной к палисаду, окружающему площадку, завороженно следит за схваткой двух петухов — рыжего и черного, с воротничком из белых, взъерошенных боем перьев. За ними жадно наблюдают десятка два французских солдат и ополченцев, присягнувших королю Жозефу. Над этим дощатым павильоном без крыши простерлось звездное небо и массивный, угрюмый купол скита Санта-Ана.

— На черного, на черного… — настойчиво повторяет лейтенант.

Дефоссё не уверен, что это будет правильно. Наводит на подозрения, что сидящий на корточках у края площадки хозяин рыжего петуха — цыганистый, седоватый темнолицый испанец с непроницаемым взглядом — держится слишком уж бесстрастно. Либо судьба его петуха и ставки ему безразличны, либо в рукаве припрятан пятый туз. Французский капитан не очень разбирается в тонкостях петушиных боев, однако здесь, в Испании, несколько раз бывал на них и знает: истекающий кровью, обессиленный боец иногда вдруг способен обрести второе дыхание и разящим ударом клюва уложить противника лапами вверх. Иногда петухов именно для такого и готовят. Учат притворяться, будто выдохлись, будто вот-вот лягут и околеют — до тех пор, пока все не поставят на его противника. И вот тогда-то следует смертоносная контратака.

Зрители завывают от удовольствия, глядя, как под жестоким натиском пятится рыжий. Бертольди собирается доложить к первоначальной ставке еще несколько франков, однако Дефоссё вовремя ухватывает его за руку:

— Поставь на рыжего.

Итальянец растерянно смотрит на золотую монету — наполеондор, — которую капитан только что вложил ему в ладонь. Дефоссё повторяет очень веско и уверенно:

— Слушай меня, делай, что я говорю.

Бертольди после небольшого раздумья кивает и, решившись, добавляет к золотому свои пол-унции. Вручает все это служителю, принимающему ставки.

— Дай бог, чтобы не пришлось пожалеть об этом, — вздыхает он, вернувшись на прежнее место.

Дефоссё не отвечает. И не следит больше за боем. Внимание его привлекли трое зрителей. Заметив, как блеснула монета, когда он доставал ее из кожаного кошелька, они теперь уставились на капитана с настораживающим вниманием. Все трое — испанцы. Один — в альпаргатах, в полосатой накидке на плечах, двое его спутников одеты как ополченцы из вспомогательных частей французской армии — в мундирах бурого сукна с красной каймой по вороту и обшлагам, в армейских гамашах. Люди эти пользуются дурной славой — продажны и ненадежны: в прошлом были контрабандистами, разбойниками или геррильерами — тут, в Испании, не вдруг поймешь, чем одни отличаются от других, — а потом присягнули королю Хосе и теперь преследуют своих былых сотоварищей, получая треть от имущества, захваченного у истинного или мнимого неприятеля. Упиваясь собственной безнаказанной жестокостью, переменчивые и непредсказуемые, склонные творить всякого рода бесчинства над своими соотечественниками, эти ополченцы зачастую оказываются хуже и опасней мятежников и превосходят их в грабежах, разбоях и убийствах, чинимых на дорогах, в полях и лесах над теми, кого должны защищать.

Оглядев три сосредоточенно-угрюмых физиономии, капитан Дефоссё в очередной раз задумывается над двумя основными, как ему кажется, чертами испанского характера — жестокостью и беспорядочностью. В отличие от британских солдат с их ровной, беспощадной и разумной отвагой или от французов, решительных и неустрашимых в бою, как бы далеко от родной земли ни происходил он, и действующих только ради чести своего знамени, испанцы являют собою клубок парадоксов: храбрость у них перемешана с трусостью, смирение — со стойкостью. Во времена революции и итальянских походов плохо обученные, плохо экипированные и вооруженные французы стремительно превратились в опытных вояк, ревнителей чести отчизны. А испанцы, будто с молоком матери или от далеких пращуров усвоив привычку к поражению и к недоверию тем, кто командует ими, не выдерживают и первого натиска и уже при начале каждой битвы перестают существовать как армия, что, однако же, не мешает им умирать гордо и безропотно, не просить пощады ни в единоборствах, ни в мелких стычках, ни в грандиозных осадах и защищаться со свирепостью, поистине удивления достойной. Выказывать после каждого разгрома необыкновенное упорство и умение оправиться и вновь вступить в бой с неизменным фатализмом и мстительностью, никогда не проявляя при этом униженной покорности и малодушия. Кажется порой, что нет для них на свете ничего более естественного, чем сражаться, бежать, терпеть поражение и, оправившись от него, драться вновь, чтобы вновь быть смятыми и рассеянными. Генерал Мнепохрен, зовут они сами себя. Это делает их грозными противниками. Это — единственное, что не изменяет им никогда.

Что же до пресловутой испанской жестокости, то Симону Дефоссё примеры ее доводилось видеть не раз. И петушиные бои кажутся самым подходящим символом ее, поскольку безразличие, с которым эти угрюмые люди приемлют свой удел, напрочь отбивает у них и всякое подобие жалости к тем, кто попадает к ним в руки. Даже в Египте не сталкивались французы с таким зверством, как в Испании, и это в конце концов их самих подвигло на всяческого рода эксцессы. Постоянно окруженные невидимыми врагами, вечно озираясь и не снимая пальца со спускового крючка, они живут в непрестанной опасности. На этой бесплодной, растрескавшейся земле со скверными дорогами императорские солдаты, нагруженные хуже вьючных мулов, в палящий зной, под ветром или под дождем должны совершать марши для устрашения местных жителей. И в любую минуту, в начале, во время или в конце пути, или там, где они надеялись остановиться на привал, их может ожидать встреча с врагом. И не схватка в чистом поле лицом к лицу, после которой выжившие могут отдохнуть у бивачных костров, но — удар из засады, резня и пытки. Два недавних случая, хорошо известных Дефоссё, показывают, что такое война в Испании. Сержанта и солдата 95-го линейного полка, захваченных на венте Маротеры, обнаружили неделю спустя: они были распилены пополам. А всего четыре дня назад, в Роте, местный житель и его сын передали властям лошадь и снаряжение рядового 2-го драгунского полка, который был у них на постое, а потом, по словам хозяина, дезертировал. Однако вскоре в колодце обнаружилось обезглавленное тело драгуна. Он якобы пытался изнасиловать хозяйскую дочь. Отца и сына повесили, предварительно отрубив им руки и ноги, а дом разграбили.

— Поглядите на рыжего, капитан. Ишь ты, как взбодрился…

В голосе лейтенанта Бертольди звучит восторг. Петух, минуту назад загнанный противником в угол, вдруг ожил, собрал силы, неведомо где таившиеся до сей минуты, и страшным ударом клюва располосовал грудь черному — тот шатается и, развернув крылья с обрезанными перьями, отступает. Дефоссё быстро взглядывает в лицо хозяину, ища объяснений такому успеху, но испанец по-прежнему непроницаем и смотрит на своего питомца так, словно не удивляется ни былой немощи, ни внезапному и резкому всплеску. Петухи теперь дерутся, подскакивая и жестоко сшибаясь в воздухе грудь в грудь, нанося друг другу удары клювом и шпорами, и вот теперь уже черный, истекая кровью и закатив глаза, отступает, продолжая, впрочем, отбиваться, но падает наконец под ноги победителю, который приканчивает его беспощадными клевками, а потом, закинув окровавленную голову, ликующе возглашает свою победу. Только теперь Дефоссё замечает в хозяине легкую перемену. Едва уловимая улыбка, разом и торжествующая и уничижительная, появляется на губах и тотчас исчезает, когда он, обведя всех вокруг жестокими глазами, лишенными всякого выражения, встает и поднимает с земли своего бойца.

— Как же ты, капитан, угадал петуха… — восхищенно говорит Бертольди.

Дефоссё, поглядев на задыхающегося рыжего, вымазанного своей и чужой кровью, вздрагивает, словно от предчувствия.

— Или хозяина, — отвечает он.

Оба артиллериста забирают выигрыш, делят его и, завернувшись в серые шинели, выходят наружу — в ночную темень. При их появлении встревоженно приподнимается с земли разлегшаяся там собака. В слабом свете капитану все же удается разглядеть, что передняя лапа у нее перебита.

— Славная ночка, — замечает Бертольди.

Дефоссё склонен предположить, что тот имеет в виду нежданные деньги, приятно отягощающие карман, потому что такие звездные ясные ночи им обоим за время службы приходилось видеть не раз. Они находятся сейчас очень близко от скита Санта-Ана на вершине холма, возвышающегося над Чикланой, где отдыхали двое суток под предлогом того, что занимаются снабжением тамошних батарей. Днем отсюда с одной стороны видны плавни и вся панорама Исла-де-Леона от Пуэрто-Реаля до атлантического побережья и испанская крепость Санкти-Петри в устье канала, а с другой — заснеженные вершины сьерры Грасалемы и Ронды. Сейчас, ночью, видны только очертания скита меж мастиковыми и рожковыми деревьями, петляющую вниз по склону светлую дорогу, огоньки вдали — без сомнения, это бивачные костры — и умноженные до бесконечности, тянущиеся до самой линии полукруглого горизонта отражения низкого месяца в каналах. У подножья холма протянулись беленые домики Чикланы, заключенной в черном обширном небытии сосновых лесов, разделенной пополам полосой реки, Чикланы померкшей и поникшей от грабежей, оккупации, войны.

— Псина за нами какая-то увязалась… — говорит Бертольди.

Так оно и есть. Собака, подвижной тенью средь теней недвижных, трусит, ковыляет за ними. Обернувшись в очередной раз, Симон Дефоссё замечает позади и три темных человеческих силуэта.

— Берегись, маноло…

Едва лишь он произнес эти слова, сверкнули молнии выхваченных клинков. Дефоссё, еще не успев обнажить саблю, чувствует удар в руку, а следом слышит, как с пренеприятнейшим звуком расходится под лезвием рукав шинели. Капитан не может счесть себя неустрашимым воителем, но и отдавать жизнь вот так, за здорово живешь, тоже не намерен. Метнувшись в сторону, он отпихивает нападавшего и борется с ним, стараясь одновременно и уклоняться от новых ударов, и вытащить наконец саблю из ножен, но это не получается. Рядом слышится бурное частое дыхание, рычание, шум схватки. Как там Бертольди, проносится у него в голове, но капитан слишком занят, защищая собственную жизнь, чтобы думать об этом дольше какой-то доли секунды.

— На помощь! — кричит он.

От удара в лицо сыплются искры из глаз. Снова с треском распарывается сукно, и от этого холодеет под ложечкой. Они меня ломтями нарежут, как окорок… От тех, с кем он борется, несет потом и смолистым дымом: они пытаются схватить его за руки и, как он в панике сознает, ткнуть ножом в чувствительное место. Кажется, рядом вскрикнул Бертольди. Высвободившись отчаянным усилием, капитан прыгает со склона вниз и катится по кустам и камням. Этого достаточно, чтобы сунуть правую руку в карман шинели и вытащить оттуда пистолет. Маленький, мелкого калибра — больше подходящий не боевому офицеру, а какому-нибудь раздушенному фертику. Однако он легок, удобен в носке и шагов с десяти может засадить пулю в брюхо не хуже кавалерийского, знаменитой модели «XIII год». И Дефоссё, левой рукой взведя курок, поднимает оружие как раз вовремя, чтобы взять на прицел нависающую над ним тень. Вспышка выстрела озаряет выпученные глаза на смуглом, обросшем бакенбардами лице, и сразу вслед за тем слышен стон и звук падения. Нападавший, спотыкаясь, бросается прочь.

— На помощь! — снова кричит Дефоссё.

В ответ раздается возглас по-испански — вероятней всего, бешеная брань. Темные силуэты теперь проносятся мимо, вниз по склону. Француз, стоя на коленях, изловчается наконец вытащить саблю, наносит удар, но тот приходится по воздуху. Четвертая тень обрушивается на Дефоссё, который уже собирается полоснуть ее клинком, но в тот же миг с трудом узнает голос Бертольди.

— Капитан! Капитан! Как вы? Целы?

По тропинке, ведущей от скита, уже мчатся часовые — мотающийся свет фонаря играет на штыках. Бертольди помогает Дефоссё встать. Тот замечает, что у его помощника все лицо в крови.

— На волосок… на волосок от смерти были, — все еще подрагивающим от недавно пережитого волнения повторяет он.

Обоих окружило уже с полдесятка солдат. Покуда лейтенант объясняет им, что случилось, Симон Дефоссё вкладывает в ножны саблю, прячет в карман пистолет. Смотрит вниз — туда, где во тьме исчезли нападавшие. Из головы у него не выходит, как, топорща влажные от крови перья, вертелся на песке изворотливый и жестокий рыжий петух.

— Проститутка из Санта-Марии, — говорит Кадальсо.

Рохелио Тисон оглядывает нечто бесформенное, накрытое одеялом, из-под которого торчат ноги. Труп лежит на углу улицы Лаурель, на земле, возле стены старого, заброшенного склада — мрачного, ветхого здания без крыши. Над остатками лестницы, ведущей в никуда, вздымаются к небу, словно обрубленные руки, массивные стропила.

Присев на корточки, комиссар отдергивает одеяло. И на этот раз, вопреки привычке, закаляющей душу, ему не по себе. Из Санта-Марии, сказал его помощник Воспоминания и тревожащие мысли кружат в голове. Возникает перед глазами та девушка — голая, лежащая вниз лицом в полутемной каморке. Звучат в ушах ее мольбы: «Не надо… Пожалуйста, не надо…» Не дай бог, если это окажется она, растерянно думает Тисон. Такая случайность — это уж будет чересчур. Такие совпадения — это уж слишком. Когда из-под одежды, разорванной и стянутой к пояснице, показывается развороченная до костей спина, от запаха перехватывает дыхание, свербит в носу, першит в горле. Нет, это еще не смрад разложения — девушка умерла, судя по всему, ночью, — а другой, ставший к этому времени для комиссара уже привычным запах человеческого мяса, вспоротого ударами кнута так глубоко, что обнажены кости и внутренности. Пахнет, как летом на бойне.

— Матерь божья, — произносит стоящий позади Кадальсо. — Все никак не привыкну к тому, чего он с ними вытворяет.

Задержав дыхание, Тисон ухватывает убитую за волосы — грязные, спутанные, склеенные на лбу подтеками засохшей крови — и слегка тянет на себя, приподнимая голову, чтобы заглянуть в лицо. Трупное окоченение уже наступило, и потому вместе с головой движется и шея. Комиссар всматривается в грязную восковую маску с лиловатыми кровоподтеками. Мертвечина. Почти предмет. Или даже и не «почти». Уже ничего человеческого нет в пожелтевшем лице, в помутнелых невидящих глазах, закаченных под веки и уставленных неизвестно куда, во рту, заткнутом платком, который глушил крики. Но по крайней мере, думает комиссар, отпуская волосы, это — не та. Не та, кого он боялся опознать в убитой, не та уличная девчонка, с которой он пошел после разговора с Караколой. Не та, чье обнаженное тело открыло ему смутный ужас собственных душевных бездн.

Тисон опустил одеяло и поднялся на ноги. На балконах соседних домов стоят люди, а потому сохранить дело в тайне на этот раз не удастся. Вот докуда добрались мы, думает комиссар. Быстро прикидывает в голове все «за» и «против», все ближайшие последствия этого происшествия. Даже в той чрезвычайной ситуации, которую переживает взятый в осаду город, пять однотипных убийств — это много, слишком много. В самом лучшем случае, даже если он сумеет погасить большой скандал в обществе и шугануть вестовщиков и щелкоперов-газетчиков, все равно — губернатор и главноуправляющий потребуют объяснений и их придется представить. Тут не отделаешься прозрениями, теориями или экспериментами: все это в зачет не пойдет. Нужны будут дела, поступки. И виновные. А не найдешь таковых — ответишь. Не принесешь голову злодея — положишь свою.

Задумчиво поигрывая тростью, сунув одну руку в жилетный карман и надвинув шляпу на глаза, Тисон оглядывает улицу из конца в конец с той точки, что делит ее пополам: одна часть идет к Сантьяго, другая — к Вильялобосу. Сюда покуда еще бомбы не долетали. Это первое, что озаботился выяснить Тисон, услышав про новое убийство. Ближе всего к этому месту оказалась бомба, угодившая две недели назад на стройку нового собора и не разорвавшаяся. А значит — одно из двух: либо все его построения совершенно беспочвенны, либо спустя сколько-то часов или минут они будут подтверждены артиллерийским ударом. Он поднимает глаза и холодно рассматривает ближайшие дома, их фасады и плоские крыши-террасы, которые скорей всего и получат бомбу, пущенную с другого берега бухты. Десяток любопытствующих жителей на балконах привлекает его внимание. Их следует предупредить, думает он. Предуведомить, что в любую минуту прилетит ядро — убьет или искалечит. Предупредить их? Любопытно будет видеть их лица, когда он скажет: «А ну, бегите отсюда что есть духу, пока не пришибло. Откуда знаю? Сорока на хвосте принесла». Или доложить по начальству? «Необходимо срочно эвакуировать жителей домов по улице Лаурель и к ней прилегающих…» За сутки? За несколько часов? В связи с чем? С тем, что комиссар Тисон установил некую мистическую и магнетическую взаимосвязь между действиями убийцы и французских артиллеристов. Хохот поднимется такой, что до Трокадеро слышно будет. А вот губернатору с начальником полиции будет не до смеху.

В ближайшие часы или минуты, повторяет он про себя. Сделав несколько шагов по улице и вглядевшись в нее. С этой минуты — и Тисон ощущает зуд нетерпения, — может быть, вообще ничего не произойдет, а может быть, на него с небес упадет бомба. Как тогда, на улице Вьенто, в последний раз. Когда кота разнесло в клочья. Он вспоминает это и дальше ступает с нелепой осторожностью, как будто от того, куда он шагнет, зависит, разорвется ли рядом французская бомба. На кратчайший миг ему чудится, что оказался в вакууме, что оттуда, где он проходит сейчас, вдруг выкачали весь воздух, и Тисона вдруг пронизывает тревожное ощущение нереальности всего происходящего. Что-то похожее бывает, с удивлением отмечает он, когда стоишь над пропастью — вот так же властно тянет она к себе, и так же возникает неизведанное доселе головокружение. Или что-то вроде. Возбуждение — вот еще одно подходящее слово. Какое-то любопытство, какое-то смутное, стыдное удовольствие. Сам испугавшись того, куда обратились его мысли, комиссар чувствует, что — подставился. Сделался слишком уязвим физически. Так, вероятно, должен ощущать себя солдат, вылезший из траншеи под огонь невидимого врага. Тисон вертит головой из стороны в сторону, словно избавляясь от дурноты, — наверху, на балконах, горожане, Кадальсо рядом с трупом, полицейские на углу сдерживают зевак. Несколько придя в себя, он отыскивает ту часть улицы, что кажется ему самой безопасной, если принять в расчет, что французская артиллерия бьет по городу с востока.

Естественно, убийцу надо брать сейчас же. Задержавшись в подворотне, комиссар размышляет об этом «сейчас же». Размышляет не без злой насмешки. На самом деле его удивляет собственная нерешительность — тем паче, что существует четкий порядок приоритетов. Бомбы и убийства. До и после. На самом деле его больше всего раздражает, что придется вмешиваться в решение задачи, не прояснив самый туманный аспект ее. Однако пятое убийство выбора не оставляет. Основной подозреваемый установлен; начальство требует представить его. Точнее говоря, требовать и стучать кулаком по столу оно примется чуть погодя, как только весть о новом преступлении распространится по городу. И на этот раз можно не сомневаться, что распространится: рты заткнуть не удастся. Слишком много дурачья повылезало на балконы, и журналисты отыщут себе поживу. Да, при таком раскладе начнется гонка, и распутывать все прочие узелки этой головоломки будет некогда. Может быть, до них и вовсе руки не дойдут. Уверенность в том, что именно так и произойдет, повергает комиссара в глубокую печаль. Какое разочарование — повязать убийцу, не уяснив сперва, какие же загадочные физические законы руководили его игрой. Не узнав, действовал ли он в одиночку или был лишь звенышком сложной цепи. Не поняв — это ключевая фигура или ничтожный винтик.

— Ну так что там с этим Фумагалем?

Он обернулся к своему помощнику, который, не сводя глаз с прикрытого одеялом тела, сосредоточенно ковыряет в носу. Кадальсо знает: его дело — не толковать факты, а докладывать о них точно и своевременно. И голову себе лишними вопросами не забивать. И дрыхнуть без задних ног.

— Под наблюдением, сеньор комиссар. Две пары агентов посменно стоят перед домом с ночи.

— И?

Повисает напряженное молчание: Кадальсо пытается сообразить, требует ли этот односложный вопрос пространного ответа:

— И — ничего, сеньор комиссар.

Тисон в нетерпении стучит тростью:

— Он не выходил?

— Нет, насколько я знаю. Агенты божатся, что был дома весь день. Под вечер пошел ужинать в трактир, потом посидел сколько-то времени в кофейне «Аполлон» и засветло вернулся к себе. В девять с четвертью свет у него в окнах погас.

— Чего-то больно рано он улегся… Уверен, что он не выходил?

— Так утверждают те, кто следил за домом. А те, кто за ними — докладывают, что не сходили с мест до смены, а подозреваемый даже не приближался к дверям.

— На улицах сейчас темно. Он мог выйти черным ходом.

Кадальсо собирает лоб в глубокомысленные морщины.

— Нет, едва ли… Из дома нет второго выхода. Разве что он мог бы выбраться через окно в патио соседнего дома. Однако, если будет мне позволено высказаться, это чересчур смелое предположение…

Тисон придвигается вплотную — лицом к лицу:

— А если уходил и возвращался по крышам?

Снова молчание. На этот раз — красноречивое и сокрушенное.

— Кадальсо… Я не знаю, что с тобой сделаю, паскуда!

Сбир смотрит исподлобья, покаянно повесив голову.

— Недоумок! И ты, и они все! Сборище безмозглых олухов. Уроды!

Кадальсо мямлит какие-то вздорные оправдания, которые комиссар обрывает взмахом трости. Не время слушать всякую чепуху. Действовать надо. И прежде всего — не выпустить птичку из сети.

— Что он сейчас делает?

Кадальсо смотрит покорными глазами псины, получившей заслуженную трепку и жаждущей исправиться.

— Дома сидит, сеньор комиссар. Вроде бы все тихо… На всякий случай я велел удвоить посты…

— И сколько там сейчас человек?

— Шестеро.

— Значит, не удвоить, а утроить, болван!

Тисон ведет в голове расчеты. Кадис — это шахматная доска. Есть ходы правильные, есть — успешные. Хорошему игроку свойственно умение предвидеть и выжидать. Тисон рад бы счесть себя таковым, но знает за собой лишь изворотливость и хитрость. И опыт. Что ж, покорно подводит он итог своим размышлениям, будем ловить его с тем, что имеется.

— Скажи, чтоб труп отсюда убрали. В морг.

— Тетку Перехиль не будем разве ждать?

— Не будем. Эту, не в пример прочим, освидетельствовать не надо.

— Почему, сеньор комиссар?

— Что ж ты за остолоп, Кадальсо? Ты же сам докладывал, что убитая занималась проституцией.

Сделав несколько шагов к центру улицы, он вновь останавливается, глядит по сторонам. Хочет проверить то, что почувствовал мгновение назад, когда оценивал — может ли сейчас прилететь бомба? Ничего определенного, лишь смутное, почти неощутимое подозрение. Что-то связанное со звуком и с тишиной, с ветром и его отсутствием. С плотностью, с фактурой, если можно так сказать, воздуха в этой части улицы. И подобное случается с комиссаром уже не впервые. Озираясь, очень медленно подвигаясь вперед, Рохелио Тисон пытается вспомнить. Вот теперь он уверен, что уже переживал схожие ощущения — или их последствия. Когда мысль неким таинственным способом как будто узнает то, что было когда-то в прошлом. В других обстоятельствах. Или — в другой жизни.

Улица Вьенто, внезапно и ошеломленно вспоминает он. Там, в патио заброшенного дома, где было обнаружено тело предыдущей жертвы, он впервые испытал это смутное чувство. Эту совершенно непреложную уверенность в том, что в определенном месте и в должное время воздух поменял свои свойства, словно этот участок улицы чем-то отличается от всех прочих и обладает какими-то разительными особенностями. Словно он накрыт стеклянным колоколом, отделяющим его от всего, что вокруг, и выкачавшим из него весь воздух. Участок абсолютного вакуума. Комиссар, пораженный своим открытием, делает еще несколько шагов наугад, стараясь попасть туда, где был прежде. И наконец неподалеку от трупа, в вершине прямого угла, образующего улицу, снова чувствует — да, он опять оказался в этом ни на что не похожем, зловещем пространстве, где воздух неподвижен, все звуки приглушены и отдалены и даже температура кажется иной. Вакуум затрагивает и все пять чувств. Ощущение длится лишь миг и развеивается. Но этого достаточно, чтобы вся шерсть на теле встала дыбом.

11

От задувших в последние дни западных ветров закаты стали пасмурны. В считаные минуты небо из алого становится сперва синевато-серым, а потом — черным, и, пока играют вечернюю зорю на кораблях, их неподвижные силуэты успевают исчезнуть во тьме. Первые ночные часы сочатся преждевременной нетерпеливой сыростью, от которой покрываются изморосью решетки на окнах, каменные торцы мостовой делаются скользкими и поблескивают в призрачном свете единственного масляного фонаря на углу улиц Балуарте и Сан-Франсиско. И он не разгоняет мрак — он наводит страх, как тусклая лампадка над дарохранительницей в угрюмой пустоте церкви.

— И не думай даже, я тебя одну не отпущу… Сантос, где ты там?

— К вашим услугам, донья Лолита.

— Возьми фонарь и проводи сеньору.

В воротах, тонущих в темноте, Лолита Пальма — шерстяная мантилья на плечах, волосы собраны и скручены узлом на затылке — прощается с Куррой Вильчес. Подруга возражает, твердя, что ничего с нею не сделается, распрекрасным образом может пройти сто с чем-то шагов до своего дома на Педро-Конде, напротив таможни. В ее годы да в Кадисе можно обойтись без веера мух отгонять. Что ты выдумала, Лолита? Глупости какие.

— Отвяжись, прошу тебя! Уймись! — говорит она, поднимая широкий воротник плаща. — И оставь в покое бедного Сантоса, пусть доужинает.

— Слышать ничего не хочу. Молчи и повинуйся. В такую поздноту дамочки одни не разгуливают.

— Говорю тебе: отстань!

— А вот не отстану! Сантос! Где ты там?

Курра пытается настаивать на своем, однако Лолита непреклонна: уже поздно, а слухи о том, что в городе будто бы убивают женщин, вселяют тревогу. Ты у нас, конечно, неустрашимая дева-воительница, истинная маха, но все же рисковать не стоит. Власти твердят, что все это досужие выдумки и вздор, газеты помалкивают, но ведь Кадис весь — как один двор, где судачат кумушки-соседки: здесь уверяют, что убийства происходят на самом деле, что преступников пока не нашли и что, невзирая на свободу печати, газеты под предлогом военного положения подвергаются цензуре, чтобы не будоражили население зловещими новостями. И это всякий знает.

Возвращается предшествуемый колеблющимся светом фонаря старый Сантос, и Курра Вильчес наконец внимает голосу разума. Она провела у Лолиты почти целый день, в меру сил помогая подруге. Сегодня — последний день месяца, и по традиции все конторы и магазины кадисских торговых домов открыты до полуночи, так же как меняльные лавки и отделения банков, магазины, торгующие товаром из заморских провинций, представительства фрахтовщиков и арматоров — подводят баланс. По привычке, унаследованной еще от покойного отца, Лолита всю вторую половину дня поверяла счета, приготовленные служащими фирмы «Пальма и сыновья», меж тем как Курра взяла на себя ее домашние дела и опекала мать.

— Знаешь, для своего состояния она вполне прилично держится…

— Я тебя умоляю, отправляйся наконец! Тебя муж заждался с ужином.

— Муж? — Курра упирает руки в боки. — Муж вроде тебя и прочих деловых людей — сидит, по макушку закопавшись в конторские книги и в коммерческую корреспонденцию. И на кой черт я ему сдалась? Сегодня — идеальный день, чтобы закрутить романчик. Последнего числа каждого месяца замужних дам города Кадиса обуревают искушения. Каждый исповедник должен бы проявить понимание…

— Ну что ты несешь? — смеется Лолита. — Ты не Курра, а Дура Вильчес.

— Вольно же тебе так пошло толковать мои слова! Но и в самом деле — врачи должны бы прописывать в такие дни гренадерского поручика, лейтенанта морской пехоты или что-то в том же роде. Тех, кто ни бельмеса не смыслит ни в двойной бухгалтерии, ни в котировках валют… Но когда проходят на расстоянии пистолетного выстрела, у дам теснит в груди и хочется обмахнуться веером… Особенно когда… усы вот такие… и рейтузы в обтяжку…

— Уймись, Курра!

— Эх ты! Огня в тебе нет! Да будь я на твоем месте — не замужем да с такими деньгами, — ух, мне бы другой петушок пел! Уж я бы нашла компанию повеселей, чем полудюжина канцелярских крыс! Я бы не стала корпеть над бумажками в конторе, а в виде развлечения — клеить в альбом листья латука!

— Отправляйся, бога ради. Сантос, свети!

Луч фонаря освещает мостовую перед Куррой Вильчес, которая плотнее запахивает плащ и шагает следом за старым слугой.

— Так сиднем и просидишь всю жизнь! Спохватишься — да поздно будет! Я тебе говорю!

Лолита Пальма, уже невидимая во тьме, смеется:

— Иди-иди, пожирательница сердец!

— Сиди-сиди, монашка-затворница!

Лолита, пройдя за ворота, запирает их и пересекает внутренний двор, выложенный генуэзской плиткой и уставленный огромными кадками с папоротниками. Возле колодца высокий канделябр с тремя толстенными свечами освещает три арки и две колонны по бокам мраморной лестницы, ведущей в застекленные галереи верхних этажей. По правую руку в нескольких шагах отсюда расположен вход в контору, занимающую подвал и первый этаж, и в магазин на улице Доблонес. При свете керосиновых ламп склонились над конторками, заваленными коммерческими письмами, копировальными прессами, записными книжками, фактурами и накладными, двое писцов, бухгалтер, письмоводитель и управляющий. Когда, обогнув жаровню с мелким древесным углем, в контору входит Лолита, все они приветственно склоняют головы — вставать при ее появлении им строго запрещено, — и один лишь управляющий Молина, тридцать четыре года прослуживший в компании, все же поднимается с кресла за отшлифованной стеклянной перегородкой, которая отделяет его от остальных. Он в черных нарукавниках, с гусиным пером за правым ухом.

— Обнаружились неплатежи из Гаваны, донья Лолита… Из расчета полутора процентов… протори составили три тысячи семьсот реалов.

— Есть ли возможности возместить?

— Боюсь, что нет.

Лолита слушает, ничем не выказывая досады — разве что лоб перерезала морщинка, но ведь ее можно воспринять так, что владелица компании сосредоточена. Еще одна потеря. Между прочим, это годовое жалованье одного из ее служащих Лолита чувствует, что устала, и знает, что усталость эта — не оттого, что сегодня был и все никак не кончится трудный день. Французская блокада, всеобщий дефицит наличности, неприятности в колониях — все это с каждым часом все сильнее гнетет кадисских негоциантов, несмотря на внешнее оживление в делах, за которое многие благодарят войну. «Пальма и сыновья» — не исключение.

— Спишите в убытки… Ничего не поделаешь. Когда будут готовы фактуры из Манчестера и Ливерпуля, пришлите их ко мне в кабинет. — Лолита обводит взглядом своих служащих. — Вы еще не ужинали?

— Нет еще.

— Пошлите за Росасом, пусть подаст что-нибудь… Холодных закусок и вина. У вас двадцать минут.

Толкнув дверь приемной, где по стенам, отделанным темным деревом, висят гравюры, она проходит через нее в свой рабочий кабинет. В отличие от личного, размещенного на верхнем этаже дома, этот — просторен, чопорно строг и обставлен тяжеловесной мебелью, которая сохранилась со времен деда и отца: большой стол, книжный шкаф, два старых кожаных кресла, три модели кораблей в стеклянных витринах, план бухты на стене, английские стенные часы с маятником, медный тубус для хранения географических и морских карт, длинный и узкий спиртовый барометр, неизменно возвещающий одно и то же: «Очень сыро». На столе — неизменного красного дерева, как и вся прочая мебель в доме — стоят керосиновая лампа со стеклянным голубоватым колпаком, колокольчик, отцовская бронзовая пепельница, стаканчик с перьями и чернильный прибор китайского фарфора, папка с документами, пара книг, заложенных в нескольких местах бумажками. Подобрав коричневую юбку, сшитую, как и короткий жакет, из тонкого кашемира и удобную для сидячей работы, Лолита опускается в кресло. Оправляет шерстяную мантилью на плечах, снимает нагар с фитиля и застывает, вперив неподвижный взгляд в кресло напротив. В нем сидел сегодня днем дон Эмилио Санчес, покуда они обсуждали положение дел. Которое наследнице торгового дома Пальма, как и всякому кадисцу, умеющему заглядывать в будущее, представляется крайне неопределенным. Впрочем, дон Эмилио предпочел употребить иное слово — «тревожное».

— Мало кто отдает себе отчет в том, что нас ожидает, дитя мое. Когда минет война, а следом — и вся эта либеральная корь, когда мы окончательно лишимся Америки, вот тогда и обнаружится, что мы погибли. Политические восторги дела не делают и не кормят.

Разговор был профессиональный, без недомолвок, и касался тех дел, которые обе фирмы вели совместно. Собеседники не питали иллюзий насчет того, что сулит им ближайшее будущее, и рисовалось оно им отнюдь не в радужных тонах. Многообразные и нескончаемые препятствия надо преодолевать, чтобы обратить в звонкую монету векселя и заемные письма, чтобы ускорить неспешный приток капиталов в город, чтобы оправдать вложения в страховку судов и морские риски, и особенно — чтобы верно оценить кредитоспособность партнеров, а она столько же зависит от репутации фирмы, сколько и от умения скрывать свое тяжкое положение и переживаемые трудности.

— Устал я, Лолита… Двадцать лет кряду обрушиваются на этот город все злосчастья, какие только есть на свете. Войны с Францией и Англией, смута в Америке, эпидемии… Прибавь к этому хаос королевского управления, непомерные права, огромные займы короне и кортесам, потерю капиталов в провинциях, оккупированных французами… Сейчас рассказывают, что будто бы появились корсары, действующие от лица инсургентов Рио-де-ла-Плата… Слишком много усилий, дитя мое… Слишком много неудач. Хоть бы поскорее кончилась эта неразбериха и я бы мог уехать в Эль-Пуэрто, на свою виллу, если, конечно, удастся восстановить то, что от нее осталось… Да-да, надо запастись терпением… Надеюсь дожить и увидеть избавление своими глазами… Слава богу, есть у меня Мигель, который мало-помалу берет у меня бразды правления…

— Да, дон Эмилио, с Мигелем вам повезло… Славный мальчик серьезный и трудолюбивый.

Санчес-старший ответил меланхолической улыбкой:

— Как жаль, что мы с твоим отцом не сумели устроить так, чтобы вы…

Он оборвал фразу. Лолита улыбнулась ему с нежной укоризной. Эта тема время от времени возникает в ее разговорах со стариком.

— Славный мальчик, — повторяет она. — Слишком хорош для меня.

— Я так хотел, чтобы ты вышла за него…

— Не надо так говорить, дон Эмилио. У вас прелестная сноха, двое чудесных внуков и сын, твердо стоящий на ногах.

Старик покачал головой:

— Твердо стоять на ногах — не значит идти вперед. И я не завидую ему… Ему и вам всем, молодым… После войны вас ждут большие испытания… Наш мир никогда уже не будет прежним…

Молчание. Санчес Гинеа ласково улыбнулся:

— Тебе непременно надо…

— Дон Эмилио, прошу вас…

— У твоей сестры нет детей, и, похоже, она не собирается их заводить… Если и ты… — Он повел вокруг печальным взглядом. — Будет жаль, если все это… Сама понимаешь…

— Жаль, если компания «Пальма и сыновья» исчезнет вместе со мной?

— Ты еще молода…

Лолита Пальма предостерегающе вскинула руку. Ни дон Эмилио, ни ближайшая и закадычная подруга Курра Вильчес и никто иной не имеет права вторгаться в эти пределы.

— Давайте поговорим о деле. Пожалуйста.

Старый негоциант неловко поерзал в кресле:

— Ну прости, дитя мое… В самом деле, не надо лезть куда не просят…

— Простила.

Они вновь заговорили о коммерческих тонкостях — о фрахтах, о таможенных правах, о кораблях. О том, как трудно искать новые рынки взамен тех, что закрылись из-за мятежей в Америке. Дон Эмилио, зная, что не так давно компания «Пальма и сыновья» установила торговые связи с Россией, попытался выяснить у Лолиты подробности. А она, понимая это — в коммерции добрые чувства не имеют никакого отношения к делу, — ограничивалась тем, что рассказала о двух рейсах в Санкт-Петербург фрегата «Хосе Викунья», который туда вез груз вина, коры хинного дерева, пробки, а обратно — касторовое масло и сибирский мускус, обошедшийся дешевле, нежели если бы его закупали в Тонкине. Все это дон Эмилио и его сын Мигель прекрасно знали и без нее.

— С зерном, мне кажется, тоже дела не больно-то хороши…

На это Лолита отвечала, что не жалуется. Экспорт североамериканской пшеницы — на портовых складах лежит сейчас полторы тысячи баррелей — в последнее время был для компании большим подспорьем.

— А куда? Тоже в Россию?

— Может быть. Если сумею загрузить ее в трюмы, прежде чем она сгниет от сырости.

— Дай бог, чтобы все получилось. Времена тяжелые… Слышала, наверно, какое несчастье постигло Алехандро Шмидта? Его «Белла Мерседес» пропала на отмелях Роты со всем грузом.

Лолита кивнула. Разумеется, она слышала. Встречный ветер и коварное море месяц назад прибили парусник к побережью, занятому французами, и те, когда буря унялась, получили богатую добычу — двести ящиков китайской корицы, триста мешков молуккского перца, тысячу вар кантонского полотна. Торговый дом Шмидта не скоро оправится от такой потери, если вообще оправится. В такие времена, когда порою все ставишь на карту, то бишь на один-единственный рейс, потеря корабля может стать невосполнимым ущербом. Смертельным ударом.

— Есть дело, которое могло бы тебя заинтересовать.

Лолита — ей хорошо известен был этот тон — выжидательно смотрела на дона Эмилио.

— Опять, вероятно, то, что вы изящно называете «левачить»?

Старик после недолгого молчания поднес толстую сигару к пламени керосиновой лампы.

— Не тревожься. — Он закатил глаза с видом доброжелателя-сообщника. — Я предлагаю тебе отличное дело.

Лолита повела головой, откинувшись на кожаную спинку. Недоверие ее не рассеялось.

— Не без левачества, стало быть, — сказала она. — Но вы же знаете, как я не люблю игры с законом…

— То же самое ты говорила мне и по поводу «Кулебры». А обернулось все прямой выгодой. Да, кстати, ты, может быть, не знаешь, что на башне Тавиры выкинули черный шар. Разглядели в открытом море фрегат и большой тендер, которые медленно идут к берегу… Знаешь или нет?

— Нет. Я весь день провела здесь, головы от бумаг не поднимала.

— Это может быть и наша «Кулебра». Полагаю, что завтра утром, если ветер не переменится, уже будет здесь.

С немалым усилием Лолита заставила себя не думать о Пепе Лобо. Не здесь, приказала она себе. Не сейчас. Всему свое время.

— Мы ведь о другом говорим, дон Эмилио. У «Кулебры» есть каперское свидетельство. Контрабанда — дело другое.

— Половина наших с тобою коллег занимаются этим без малейших там зазрений-угрызений…

— Мне до этого дела нет… Вы и сами прежде никогда…

И она замолкла, оборвав фразу. Из чувства приличия. Дон Эмилио не сводил глаз с серого столбика пепла, который уже успел нарасти на кончике «гаваны».

— Да, дитя мое, ты права. Прежде я, как и твой отец, не касался этих сфер… Ни контрабанды, ни работорговли. А вот, скажем, твой дед Энрико ничем не гнушался и ничего не стеснялся. Но теперь времена изменились. И надо быть созвучным эпохе… Что ж я — буду сидеть сложа руки и ждать, пока меня доконают и разорят если не французы, так наше ворье? — При этих словах он немного подался вперед, уронив на столешницу пепел. — Речь идет о том, чтобы…

Лолита Пальма мягко подтолкнула к нему пепельницу.

— Я не хочу этого знать.

Но дон Эмилио, зажав сигару в зубах, сдаваться не собирался:

— Говорю тебе — это почти чистое дело: семьсот кинталов какао, двести коробок готовых сигар и полтораста тюков листового табака. Все погрузят ночью в бухточке Санта-Марии… Доставит английская шебека с Гибралтара…

— А как насчет Королевской таможенной службы? — спросила Лолита.

— В сторонке постоит. Ну, почти что в сторонке…

Лолита снова покачала головой. Раздался ее короткий недоверчивый смешок.

— Чистейшая контрабанда. Совершенно бесстыдная. Тайно такое не сделать, дон Эмилио.

— Никто и не собирается. Мы все же в Кадисе живем, не где-нибудь… Официально о нас с тобой и речи не будет — нигде. Все предусмотрено. Все петли смазаны, так что не заскрипят…

— А я зачем вам нужна?

— Разделить финансовые риски. Ну и прибыли, естественно.

— Нет, дон Эмилио, мне это неинтересно. И дело тут не в рисках. Вы же знаете, что с вами…

Санчес Гинеа, поняв наконец, что все усилия тщетны, откинулся на спинку кресла. Принял неудачу как должное. Печально оглядел чистую пепельницу, поблескивавшую на темном дереве столешницы, отполированной локтями трех поколений.

— Знаю. Не трать слов, дитя мое… Знаю.

…За окном, выходящим на улицу Дублонес, слышны голоса — голоса, смех, ритмичный переплеск ладоней, быстрый перебор гитарных струн: это, наверно, компания махо направляется в какой-нибудь кабак на Бокете. Затем опустевшая улица и ночь обретают свою привычную тишину. Лолита Пальма в одиночестве рабочего кабинета по-прежнему не сводит глаз с кресла напротив. Вспоминает, с каким убитым лицом старый друг семьи поднялся и пошел к дверям. Ей памятно и каждое слово их разговора. Не дает покоя, въяве представая, и «Белла Мерседес» на отмелях Роты: весь груз достался французам. Компания «Пальма и сыновья» подобной потери пережить бы не смогла. Времена такие, что приходится смертельно рисковать, отдавая каждый корабль в каждом рейсе на произвол стихии и уповая на удачу.

Управляющий Молина стучит в дверь:

— Позволите, донья Лолита? Вот фактуры из Манчестера и Ливерпуля.

— Оставьте. Я посмотрю.

Долетает звон с недальней колокольни Святого Франциска: дозорный, заметив вспышки на французской батарее в Трокадеро, оповещает о каждом выстреле ударом колокола. И — через мгновение раздается грохот, заставляющий негромко прозвенеть оконные стекла. Где-то неподалеку упала и разорвалась граната. Лолита Пальма и управляющий молча переглядываются. Когда он уходит, она лишь мельком проглядывает документы. Сидит неподвижно, набросив на плечи шерстяную мантилью, сложив руки в круге света. От слова «корсары» слегка кружится голова. Во второй половине дня она навестила мать и Курру Вильчес — та, сидя у постели старой дамы, с терпением, которое дарует только дружба, истинная и верная, играла с нею в карты. Потом поднялась на башню и в мощную оптику английской подзорной трубы долго смотрела, как по морю, ставшему в ранних сумерках красноватым, с севера на юг медленно скользит «Кулебра». Милях в двух от восточной стены крепости парусник ушел в крутой бейдевинд.

Когда смотришь отсюда, кажется, что узкие улицы Кадиса, под прямыми углами проложенные между высоких зданий, уходят прямо к серому пасмурному небу, в западной своей части гуще налившемуся темным цветом. Такое небо сулит ветер и ливень, прикидывает мысленно Пепе Лобо, оглядев его. Уже несколько дней барометр как упал, так все никак не поднимется, и капитан радуется, что «Кулебра» прочно удерживается на рейде десятью кинталами железа, а не болтается сейчас в открытом море, закрепив перед бурей всякую снасть по-штормовому. Встали на якорь вчера, на трех морских саженях глубины, рядом с другими торговыми судами и перед пирсом Пуэрта-де-Мар, протянувшимся от волнореза в Сан-Фелипе до обнаженных отливом отмелей Корралеса. Ночь была тихая, задувал влажный и пока еще вполне умеренный левантинец. И ничей сон не потревожили две вспышки с батареи в Кабесуэле и разорвавшие воздух ядра, что во тьме пронеслись над мачтами и упали на город.

Всего три часа назад, на рассвете, ступив на твердую землю, что еще и сейчас покачивается под ногами — последствия сорокасемидневного плаванья, большую часть которого Пепе Лобо ловил подошвами только ускользающую палубу, — он проходит по улице Сан-Франсиско в сторону церкви и площади, носящих то же название. Одет, как подобает капитану корсарского корабля, сошедшему на берег: толстого полотна брюки, башмаки с серебряными пряжками, синяя куртка с золочеными пуговицами, черная шляпа-двууголка морского фасона, без галунов, но с красной кокардой, удостоверяющей его принадлежность к королевским каперам. Все это призвано облегчить всяческую бюрократическую волокиту с таможенными и портовыми властями, неизбежно возникающую по прибытии в гавань, ибо в нынешние времена решительно ничего нельзя сделать без хотя бы подобия форменного мундира. И в кондитерской Кози — и внутри, и за вынесенными на тротуар, на угол улицы Балуарте столиками — найдешь таковых не менее полудюжины: несколько волонтеров-ополченцев, офицер Армады и двое англичан в красных мундирах и шотландских килтах. Здесь же — и гражданские, среди которых по выпачканным чернилами пальцам и торчащим из карманов бумагам легко узнать журналистов из «Эль Консисо», тогда как беженцев из занятых французами провинций выдает беспечный вид и вышедшая из моды, перелицованная или сильно ношеная одежда.

У входа в ювелирную лавку, привалившись спиной к стене и мешая проходу, сидит на тротуаре нищий. Хозяин уже выходил сказать, чтобы проваливал, но тот и не подумал послушаться. Более того — сделал непристойный жест. А теперь, когда капитан поравнялся с ним, вскинул к нему голову:

— Гроза морей, подайте, Христа ради, чего-нибудь на пропитание. И Господь вам воздаст.

Нагловатый тон так противоречит жалостной умильности слов, а в насмешливом обращении сквозит злоба столь явная, что Пепе Лобо замедляет шаг. Обернувшись, быстро оглядывает нищего — немытые, спутанные седые космы и борода, возраста неопределенного: можно дать и тридцать, и все пятьдесят. На плечах латаный бурый бушлат, а засученная правая штанина в явном расчете на сострадательных прохожих открывает обрубок ноги, ампутированной под коленом. Короче говоря, один из тех многих попрошаек, которые обретаются, ища себе пропитания, на улицах Кадиса: время от времени полиция оттесняет их в припортовые окраинные кварталы, но день за днем они неуклонно возвращаются за крохами своей добычи сюда, в центр города. Капитан уже прошел было мимо, но вдруг остановился, заметив на предплечье у нищего голубоватую, поблекшую от времени татуировку — якорь, пушка, знамя.

— Где служил?

Нищий сначала смотрит на него непонимающе. Потом, сообразив, о чем его спрашивают, кивает. Глядит на свою татуировку и снова переводит взгляд на Пепе Лобо.

— На «Сан-Агустине»… Восемьдесят пушек. Командовал дон Фелипе Кахигаль.

— «Сан-Агустин» теперь на дне Трафальгарского пролива.

Гримаса, от которой перекосилось лицо нищего и приоткрылся щербатый рот, когда-то — в иные времена, а может, и в иной жизни — была улыбкой. С безразличным видом он показывает на свою культю:

— Не он один…

Лобо какое-то мгновение стоит неподвижно и молча.

— Помощи ни от кого не дождался?

— Отчего же? Супружница помогла… Правда, ей для того пришлось в шлюхи пойти.

Корсар кивает. Медленно и задумчиво. Потом достает из кармана монету в один дуро — старый король Карл IV, оборотясь вправо, смотрит с таким видом, словно все происходящее его никак не касается. Нищий с любопытством глядит на человека, подающего милостыню серебром. Потом, отлепив спину от стены, чуть приподнимается, с невесть откуда взявшимся достоинством прикладывает ко лбу два пальца:

— Старший комендор Сиприано Ортега, сеньор! Вторая батарея.

Капитан Лобо продолжает путь. Но теперь душа его полнится угрюмой горечью, которая неизбежно охватывает всякого, не понаслышке знакомого с превратностями «боя и похода», при виде другого моряка, влачащего убогую жизнь калеки. Но над жалостью и состраданием одерживает верх тревога за собственное будущее. За свою судьбу, которую превратности ремесла в любой миг способны сломать, пронизать пулей или осколком, перешибить обломком реи. Его мучительно гнетет острое осознание своей уязвимости, с которой время и удача — или неудача — ведут неторопливую игру, и в любую минуту партия может окончиться тем, что его, превращенного в жалкий отброс, вышвырнет на берег, в точности так, как выносит прибой на прибрежный песок обломки кораблекрушения. Кто поручится, что когда-нибудь и он, Пепе Лобо, не окажется в таком положении, думает капитан, удаляясь от нищего. И тотчас усилием воли приказывает себе больше об этом не думать.

В этот миг его взору предстает Лолита Пальма в черной тафте и с шалью на плечах — натягивая перчатки, с зонтиком под мышкой хозяйка выходит из дверей книжкой лавки вместе с горничной Мари-Пас, которая несет какие-то свертки и пакеты. Эту встречу никак нельзя назвать случайной. Капитан поджидает Лолиту уже полчаса — с тех пор, как покинул контору дона Эмилио в квартале Палильеро. Минуту назад он побывал в доме на улице Балуарте, и дворецкий, сообщив, что не знает, когда вернется хозяйка, направил его сюда. Сеньора Пальма собиралась в Ботанический сад, а потом в книжные лавки на Сан-Агустине или Сан-Франсиско.

— Какая неожиданность, капитан!

Она хорошо выглядит, отмечает тот. Такой я ее запомнил. Кожа еще не утратила упругой и мягкой свежести, лицо по-прежнему хорошо очерчено, глаза безмятежно спокойны. Голова непокрыта. Никаких украшений, кроме жемчужного ожерелья и простых серебряных серег. Собранные в узел волосы сколоты перламутровым гребнем. На плечах лежит турецкая шаль из тонкой шерсти — красные цветы по черному полю. Все это изысканно гармонирует со строгим черным платьем, туго перехваченным в тонкой талии. Кадисская порода, внутренне усмехаясь, говорит себе Пепе Лобо, сеньора с головы до пят. За милю узнаешь. Две с половиной — или сколько там: капитан в этих вопросах подкован не так, как в судовождении — тысячи лет истории даром не прошли ни для города, ни для его обитательниц. И разумеется, для Лолиты Пальмы — тоже.

— Добро пожаловать на берег.

Пепе Лобо снимает шляпу и объясняет, почему оказался здесь. Необходимо сегодня же утром уладить кое-какие формальности, и дон Эмилио просил его сперва проконсультироваться с нею. Он готов проводить ее до конторы. Или же явиться, когда будет назначено. Покуда капитан произносит все это, Лолита, запрокинув голову, смотрит в серое небо.

— Поговорим сейчас, если не возражаете. Пока не полило… В этот час я обычно прогуливаюсь.

Лолита, отправив горничную домой, глядит на моряка с таким видом, будто ждет, что с этой минуты решения должен будет принимать он. Поколебавшись немного, Пепе Лобо предлагает на выбор — ближайшая кондитерская или улица Камино, выводящая на Аламеду, крепостные стены и море.

— Предпочитаю Аламеду, — говорит Лолита.

Капитан, надевая шляпу, кивает, но — не без растерянности, которая одновременно и злит, и забавляет его самого. Тем, что голос внезапно стал хриплым. Тем, что мурашки пробежали по коже. В его-то годы! Никогда прежде не робел он даже перед самыми распрекрасными дамами. И его это неприятно удивляет. Спокойствие в устремленных на него глазах, безмятежная уверенность, с которой держится эта женщина — хозяйка, старший партнер, повторяет он себе дважды, выдерживая этот взгляд, — вызывает у него какое-то странное, блаженно-расслабляющее чувство сообщничества с нею. Ощущение проникнутой теплом близости — такой, что, кажется, можно совершенно естественно и просто протянуть руку и прикоснуться к ее шее, почувствовать под пальцами биение жилки, нежную прохладу кожи. Расхохотавшись про себя — причем показалось на миг, будто ее взгляд на миг сделался пытливо-вопрошающим, так что капитан даже подумал, не проступили ли этот смех и эта мысль у него на лице, — он дождался, пока эти неуместные мысли, отогнанные здравым смыслом, не отдрейфуют прочь.

— Вы в самом деле не против прогуляться, капитан?

— Совсем не против. С радостью.

Капитан, шагая слева от Лолиты по середине мощеной улицы, вводит хозяйку в курс дела. Не без усилий он берет себя в руки и сосредоточенно докладывает, что плаванье, можно считать, прошло успешно. Взяли пять судов, из них одно — французская шхуна под португальским флагом — оказалось особенно богатой добычей: шло из Таррагоны в Санлукар с грузом тонкого сукна, обувных кож, седел, шерсти и с корреспонденцией. Ее Пепе Лобо передал флотскому начальству. Все указывает на то, что за шхуну будет выдана изрядная премия. Четыре других корабля — две тартаны, фелюга и шебека — везли не такой ценный груз: сельдь, изюм, бочарная клепка, соленый тунец. На контрабандистской фелюге из португальского порта Фаро обнаружилось, впрочем, пятьдесят золотых унций[39] с клеймом короля Жозефа.

— И вот с этим возникли сложности в морском трибунале. Так что золото опечатали и отправили на Гибралтар, чтобы никто не мог его тронуть.

— Обошлось без потерь?

— Обошлось. Все сдавались по первому требованию. Только опять же эта фелюга вздумала заморочить нам голову — вначале подняла свой флаг, потом решила побегать с нами взапуски на отрезке от Тарифы до мыса Карнеро…

— Все наши люди целы и невредимы?

Пепе Лобо с удовольствием отмечает про себя, что она сказала «наши», а не «ваши».

— Все. Благодарю вас.

— О чем вы хотели посоветоваться со мной?

Французы напирают на Тарифу, объясняет он, и ее, кажется, ждет судьба Альхесираса. Они, похоже, намерены взять под контроль всю эту часть побережья. Говорят, что генерал Леваль с десятью или двенадцатью тысячами пехоты и кавалерии при скольких-то пушках осадил Тарифу или вот-вот обложит ее. Из Кадиса шлют туда все, что могут, но могут немного. Не хватает кораблей, англичане же делиться не желают и своих судов не дают. Тут еще и сложности со связью, с получением и отправкой депеш. Командующий флотилией дон Кайетано Вальдес говорит, что не может выделить для этого ни одной канонерской лодки.

— Короче говоря, «Кулебру» на месяц зачисляют в состав Армады.

— Иными словами, реквизируют для нужд обороны или как там это называется?

— Нет, до этого пока не дошло.

— А что она будет делать?

— Доставлять донесения и прочую официальную корреспонденцию. «Кулебра» быстроходна и маневренна… Тут есть свой резон.

Не похоже, чтобы это известие очень уж встревожило Лолиту Пальму. И чтобы оно стало для нее новостью, догадывается корсар.

— Вы, надо полагать, останетесь капитаном.

Пепе Лобо улыбается:

— Кто не отставлен, тот оставлен.

— Это было бы против всех правил. И мы бы никогда не согласились на это без серьезного возмещения… А в нынешние времена Армада едва ли что-нибудь кому-нибудь может компенсировать. Флот разорен, как, впрочем, и все остальное. А может быть, и еще больше.

Дон Эмилио и Мигель Санчесы придерживаются того же мнения, спокойно замечает капитан. Так или иначе, от командования «Кулеброй» его не отстранят. Капитанов не хватает — всех, кто имеется, призвали на службу во флотилию маломерных судов.

— И в любом случае король платит жалованье экипажам и выделяет средства на снаряжение. Наши патенты продлены на срок фактической службы. С жалованьем, впрочем, все неясно… Флотские и свое-то не получают. Но по крайней мере, они обязаны будут снабдить нас всем необходимым — порохом, парусиной, канатами, провиантом… Попробую также разжиться у них пальниками.

Лолита Пальма задумчиво кивает. Пепе Лобо не мог не заметить, как изменился ее тон, когда речь зашла о делах, — сделался жестче и безличней. В голосе стал позванивать металл. Корсар украдкой, стараясь, чтобы этот взгляд остался незаметен, скашивает глаз направо. Женщина рядом с ним идет, глядя прямо перед собой, к крепостной стене, начинающейся в конце улицы. В профиль хороша, заключает он. Все еще хороша — так будет вернее. Прямой, быть может, даже чрезмерно прямой — лучше бы он был чуть вздернут — нос. Излишне твердая складка губ. Но они могут оказаться мягкими и нежными. В зависимости от настроения. От того, кто прильнет к ним поцелуем. Еще несколько шагов — и вопрос: «А целовал ли их кто-нибудь?» — ставит капитана в тупик.

— Когда снимаетесь?

Корсар почти вздрагивает от неожиданности. Очнись, болван, одергивает он себя.

— Пока еще не знаю. Скоро, должно быть. Как только получим приказ.

Они незаметно дошли уже до площади Посос-де-ла-Ньеве. Налево тянется Аламеда, обсаженная высокими пальмами и по-зимнему голыми кустами, которые в три параллельных ряда тянутся вдоль стены до колоколен церкви Кармен и охристых очертаний бастиона Канделария, наподобие корабельного форштевня врезающегося в пепельно-серое море.

— Ну что ж поделать… — говорит Лолита Пальма. — Боюсь, мы не сможем воспрепятствовать этому. В любом случае я сама займусь обеспечением гарантий… Известно, каково это — иметь дело с военным флотом. Дон Кайетано Вальдес — человек в общении не слишком приятный, но здравомыслящий. Я давно его знаю. Он — первый кандидат на должность губернатора и капитан-генерала Кадиса, если подтвердится, что Вильявисенсио в самом деле войдет в состав нового Регентства. Об этом объявят после Рождества.

Они остановились у стены, возле первых деревьев и каменных скамеек Аламеды. Отсюда хорошо видно, как чуть заметно колышется свинцовое холодное пространство бухты. Ни малейшее дуновение не ерошит ее поверхность, у одного берега тонущую в туманной дымке, а у другого, дальнего, — в низко нависших тучах, скрывающих Роту и Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Руками в перчатках Лолита опирается на эбеновую, отделанную перламутром рукоятку своего черного зонтика.

— Я так поняла, что вы были в Альхесирасе во время эвакуации?

— Был.

— Расскажите, что видели. Мы ведь знаем лишь то, о чем писали газеты на прошлой неделе: беззаветный героизм наших солдат… огромный урон, нанесенный противнику… И тому прочее.

— Да особенно-то нечего рассказывать. Мы стояли на рейде Гибралтара, оформляя захват португальской фелюги, как вдруг начался сильнейший обстрел, и люди бросились спасаться на Исла-Верде и на корабли. Меня попросили помочь, и я помог в меру сил… Надо было глядеть в оба — прибрежные воды там очень грязные… И так вот несколько дней кряду возили беженцев и военных в Ла-Линею. За этим нас и застали французы, когда вошли в город и принялись бить по нам с высот Матагорды и с башни Вильявьехи.

Он говорит скупо и как бы через силу, не упоминая о том, как испуганные женщины и дети без еды и крова дрожали от холода под дождем и ветром, ночуя на камнях острова или на голой палубе. Как последние солдаты и ополченцы-геррильеры, разнеся топорами мостик через реку Мьель и прикрыв всеобщую эвакуацию, бежали потом по берегу, а французские стрелки выцеливали их, как зайцев. Как один сапер — Пепе Лобо видел это в трубу — вдруг вернулся под огнем подобрать раненого товарища, но, не успев добраться до последней шлюпки, попал к французам в плен.

У них за спиной колокол с церкви Святого Франциска отбивает удар. Один-единственный. Кучера, горожане, удившие рыбу со стены, и прохожие торопятся укрыться, жмутся к фасадам домов.

— Вспышка на батарее, — со странным спокойствием говорит женщина.

Капитан смотрит в сторону Трокадеро, хотя эта часть побережья закрыта домами.

— Через пятнадцать секунд прилетит бомба, — добавляет она.

Стоит неподвижно, глядя в серое море. Корсар замечает, что ее руки, прежде покойно лежавшие на рукояти зонта, теперь крепче стискивают его: их как будто сводит едва заметной судорогой. Инстинктивно капитан делает шаг вперед, будто хочет заслонить ее, стать на воображаемой траектории бомбы. Довольно нелепое движение, если подумать. Французские бомбы могут упасть где угодно. Могут и сюда.

Лолита Пальма оборачивается к нему с любопытством. Или это ему так кажется. На губах чуть различима смутная улыбка. Благодарная? Или просто задумчивая? Так, молча разглядывая друг друга, они стоят рядом и близко. Быть может, слишком близко, говорит себе Лобо, подавляя желание отстраниться. Ибо так получится еще более неловко.

За домами — глухой грохот. Далеко. Где-то возле таможни.

— Не наша, — говорит она.

Теперь она улыбается открыто и почти нежно. Как в тот день, когда они говорили о драконовом дереве. И Пепе Лобо снова восхищается ее хладнокровием.

— А знаете, кто звонит на колокольне, когда французы открывают огонь?

Нет, отвечает корсар, и Лолита рассказывает. Это взял на себя послушник из монастыря. Английский посол, увидев с балкона своего дома, как юноша, не переставая раскачивать язык колокола, тычет кукиши в сторону французских позиций, захотел познакомиться с ним и одарил золотой монетой. Капитану еще предстоит услышать, какие куплеты распевают сейчас под гитару по тавернам и харчевням. Война здешнему народу нипочем.

— Однако не все так мило у нас в Кадисе, — завершает она. — Ходят слухи, что кто-то убивает женщин.

— Убивает?

— Да. И как-то очень зверски.

И Лолита рассказывает ему все, что знает. А знает она не много. Газеты помалкивают об этих происшествиях — наверно, чтобы не сеять панику. Однако ходят и множатся настойчивые слухи о похищенных и насмерть засеченных девушках. О двух по крайней мере. И неудивительно — город переполнен приезжими и солдатней. Теперь не многие решаются по вечерам выходить из дому.

Пепе Лобо гадливо морщится:

— Иногда мне делается стыдно за то, что я мужчина.

Эти слова сказались будто сами собой. И словно бы для того, чтобы заполнить паузу после рассказа Лолиты. Но он догадывается, что она смотрит на него с любопытством:

— Не думаю, что вы должны стыдиться.

Они смотрят друг другу в глаза долго и пристально — капитану кажется, что слишком долго и чересчур пристально.

Снова повисает молчание. Предвестием скорого и неминуемого ливня скатываются по лицу женщины первые разрозненные капли. Однако она не обращает на это внимания и не открывает зонтик — стоит неподвижно у выступа стены, за которой простерлось хмурое серое море. Надо предложить ей где-нибудь укрыться, думает корсар. Но не произносит ни слова и не трогается с места. На самом деле надо что-нибудь сказать или сделать, чтобы нарушить это неловкое молчание. Но ничего из того, что можно, не совпадает с тем, что ему хочется.

— Купили что-нибудь любопытное? — наконец спрашивает он, только чтобы что-нибудь сказать.

Она поднимает на него растерянный взгляд. Непонимающий. О чем он? Лобо улыбается. Слабо и вымученно.

— Я имею в виду — в книжной лавке… Там, на площади.

Капельки воды чаще искрятся на лице Лолиты Пальмы. У нее за спиной серое море рябит мириадами брызг, и налетевший со стороны моря ветер завивает их в крошечные водяные смерчи.

— Нам бы надо… — начинает моряк.

— О-о, да, множество всякого, — невпопад отвечает она, отводя глаза. — «Растительный мир Испании» дона Жозефа Кера… Полный комплект, все шесть томов… Прекрасной сохранности.

— А-а.

— Издано Ибаррой.

— Вот как?

Теперь полило по-настоящему. Нежданный прилив вспенивает воду в бухте возле Пуэркас.

— Пора возвращаться, — бормочет Лолита, словно вспомнив о благоразумии.

И раскрывает зонт. Он велик, под ним вполне могут уместиться двое, однако она не предлагает капитану укрыться. Теперь они, медленно шагая мимо голых кустов, тем же путем идут обратно. Дождь меж тем усиливается. Моряк, которому на палубе приходилось сносить еще и не такое, удивляется, как невозмутима Лолита Пальма. Краем глаза он видит — она чуть подобрала свободной рукой подол юбки, обходя лужи, что уже успели натечь на мостовой.

— У нас с вами осталось кое-что нерешенное, — слышит он внезапно.

И оборачивается недоуменно. С углов шляпы стекает вода, мочит бушлат. Надо бы снять его да накинуть на плечи этой женщине, защитить от дождя ее шаль, но капитан не уверен, что это будет уместно. Как-то уж слишком интимно. И пожалуй, бесцеремонно. Идет дождь или нет, Кадис — невелик Сплетни, пятнающие репутацию, облетают его из конца в конец моментально.

— Дракон, — поясняет Лолита Пальма. — Помните?

Капитан улыбается не без смущения.

— Да, разумеется.

— И еще вы обещали рассказать мне про ту ботаническую экспедицию.

Будь она женщиной другого сорта, приходит к заключению Пепе Лобо, он давно бы уже кончиками пальцев стер дождевые капли у нее со щек. Медленно. Бережно. Не вспугнув ее. Но она — другая. В этом все дело.

— Завтра, скажем, вы свободны?

Пепе Лобо сделал не менее пяти шагов, прежде чем мягко заметить:

— Завтра тоже будет дождь.

— Ну да, конечно! Как я не сообразила! Ну, значит, в первый же погожий день. Перед тем, как сниметесь с якоря, или сразу по возвращении.

Молчание, нарушаемое шумом дождя. Держась поближе к фасадам домов, они идут по торцам улицы Доблонес. Дом Пальма — на углу, шагах в двадцати. Когда Лолита вновь подает голос:

— Я завидую вашей свободе, сеньор Лобо, — он звучит совсем иначе. Холодней. Или безличней. Слово «сеньор» все расставляет по своим местам.

— Я бы назвал это иначе, — отвечает капитан.

— Вы не понимаете…

Они уже подошли к воротам ее дома, к просторному полутемному проходу, ведущему к калитке во внутренний двор, уставленный кадками с цветами. Пепе Лобо снимает и отряхивает шляпу. Лолита закрывает зонт. Набухший влагой бушлат тяжело обвис на плечах. Промокшие башмаки с серебряными пряжками текут и оставляют лужи на каменных плитах.

— Свободен человек, с которым случается лишь то, чего он сам хочет, — говорит она. — Которому помешать может лишь он сам.

Вот сейчас она просто красива, признает Пепе Лобо. Когда стоит в этом сумеречном свете, идущем с двух сторон — из патио и с улицы, в полумраке, окутывающем ее сзади, с каплями дождя на щеках. И кажется, будто пристальный взгляд устремлен не на, а сквозь него — куда-то дальше. К каким-то морям и бесконечным горизонтам.

— Если бы я родилась мужчиной…

Она осекается, и оставленную ее словами пустоту заполняет чуть заметная задумчивая улыбка.

— По счастью, этого не произошло, — отвечает корсар.

— По счастью? — Она смотрит на него удивленно и едва ли не с возмущением, причина которого Пепе Лобо неведома. — Вот уж нет, клянусь всем святым… Вы…

Она приподнимает руку, словно собираясь прижать пальцы к его губам, чтобы не дать больше вымолвить ни слова. Но движение это пресекается на полпути, рука никнет.

— Мне пора, капитан.

Поворачивается, толкает калитку и входит в дом. Пепе Лобо, оставшись один в подворотне, глядит на окутанное серым светом патио. Потом надевает шляпу и снова оказывается на улице, под дождем.

Набросив на плечи провощенный каррик, поглубже натянув клеенчатую шляпу, прижавшись к стене, чтобы спастись от дождя, комиссар Тисон разглядывает труп, лежащий в нескольких шагах отсюда, на куче обломков, под которыми его и обнаружили часа три назад. Упавшая вечером бомба частично разрушила домишко в переулке на задах часовни Дивина-Пастора. Пострадало четверо жильцов, причем один — старик, который в это время был в доме и оказался под завалом, — в тяжелом состоянии. Неожиданность случилась под утро, когда жители, роясь в развалинах в надежде найти что-либо из своих пожитков, обнаружили на нижнем, полуподвальном этаже, где прежде помещалась столярная мастерская, тело женщины. Выяснилось, что она погибла не от взрыва и не под обломками: руки у нее были связаны, во рту — кляп, а спина содрана кнутом до костей. Дождь, который неустанно обмывает труп, лежащий вниз лицом среди руин, и пропитывает спутанные, склеенные запекшейся кровью волосы, уже очистил от гипсовой крошки и битого кирпича изуродованную спину, открыл взгляду блестящие от влаги внутренности и спинные позвонки от основания черепа до поясницы.

— Опознать будет нелегко, — докладывает Кадальсо, отряхиваясь от воды. — Обломки изуродовали ей лицо. На вид — молодая, как и те…

— Может быть, кто-нибудь хватится ее. Если так, проведешь опознание.

— Слушаюсь, сеньор комиссар.

Рохелио Тисон отлепляется от стены и, обходя обломки, выходит из переулка на улицу Паскин. Дождь все еще льет, но в этой части города, где улицы проложены строго перпендикулярно друг другу и гасят ветер, — слабее, чем в других. Помахивая тростью, комиссар смотрит на соседние дома, оценивает ущерб, причиненный бомбой, разглядывает проулок, который выводит прямо к узкой задней двери церкви, фасадом выходящей на улицу Капучинос. Совершенно очевидно, что женщина умерла прежде, чем взорвалась бомба. Новое убийство опять предшествовало попаданию, как это было на улице Вьенто. А вот на улице Лаурель никакая бомба не падала ни до, ни после, отчего смятение комиссара только усиливается. Тем паче, что все это повлечет за собой новые сложности с главноуправляющим и губернатором. А заключаются эти сложности в том, что кое-что можно рассказать, а чего-то — нельзя. Впрочем, об этом он еще успеет подумать. Сейчас все помыслы его устремлены на поиски явления загадочного, неведомого происхождения: оно, без сомнения, присутствует здесь, витает в воздухе, разлито в окружающем городском пейзаже. Эти ощущения он испытывал и раньше — кажется, будто в некоем определенном месте гигантским стеклянным колпаком выкачали весь воздух, сделавшийся вдруг неподвижным и беззвучным.

Тисон бродит по переулку, переходя с места на место, нюхая воздух, как охотничий пес. Вглядывается в мельчайшие подробности того, что его окружает. Однако все пропитано дождевой сыростью. Внезапно его осеняет мысль, что вчера вечером или ночью, когда девушка погибла, дождя не было. Может быть, дело в этом, соображает он. Может быть, необходимы особые условия — состояние воздуха, его температура… Или черт его знает, что еще. А может быть, он и сам, поддаваясь нелепым скачкам воображения, постепенно сходит с ума. И готов к тому, чтобы окончить свои дни в сумасшедшем доме на Кадете.

Одолеваемый этими тревожными думами, комиссар движется налево и доходит до каменного, выкрашенного в белый цвет портика часовни, где над образом Пречистой Девы, гладящей агнца, горит лампадка. Дверь в часовню открыта, и Тисон, не снимая шляпы, входит внутрь, озирается: в глубине, над тускло поблескивающей позолотой запрестольного образа, мерцает одинокая лампадка. Коленопреклоненная перед алтарем фигура поднимается, опускает пальцы в чашу со святой водой и, осенив себя крестным знамением, проходит мимо посторонившегося комиссара. Это старуха в глубоком трауре, с четками в руке. Он покидает часовню и видит, как старуха удаляется под дождем в сторону Капучинос. Комиссар смотрит ей вслед, покуда она не исчезает из виду. Тогда, укрывшись под навесом, он закуривает и неторопливо пускает кольца дыма, медленно расплывающиеся во влажном воздухе. Как хорошо было бы не томиться тревогой, не страдать от угрызений совести из-за того, что пришлось ему наблюдать там, посреди развалин и мусора. Одна убитая, шесть или пятьдесят — не все ли равно: это ничего не меняет. Мир по-прежнему будет катиться в бездну. В конце концов, в самом порядке вещей заложен гибельный смысл, думает он. В самой жизни и в смерти — непременном ее следствии. Кроме того, у любого наблюдаемого нами обстоятельства — собственный ход. Свой особый ритм. Каждый вопрос должен предоставить разумную возможность ответа на него. В том, что произошло, нет его вины, думает Тисон, выпуская очередное облачко дыма. Он всего лишь свидетель. Дай бог, чтобы сегодня вечером он был так же убежден в этом, как и сейчас. В пустой гостиной своего дома. Под безмолвно устремленным на него взглядом жены. Возле закрытого пианино. А если отбросить словеса, остается признать одно — вчера девушка еще была жива.

— Господа бога мать… — хмуро и в полный голос произносит он.

Потом глядит на часы. Бросает на землю окурок, придавливает его мокрой подошвой.

Самое время, холодно заключает он, наведаться кое к кому в гости.

Слышно, как наверху дождевые капли стучат о плиты террасы, о дощатый навес пустой голубятни. Стоя возле двери, стекла которой сегодня не играют разными цветами, потому что свет снаружи льется рассеянный и серый, Грегорио Фумагаль в шерстяном колпаке и халате жжет в печи последние бумаги. Дело не слишком спешное, и работы немного. Компрометирующих его документов мало — блокнотики, где указаны места, куда попали бомбы, и координаты этих мест, листки с вычислениями и расчетами дистанций. Все это сгорает листок за листком, по мере того как чучельник открывает железную дверцу и, бегло проглядев разрозненные исписанные страницы, сует их в пламя, в раскаленные уголья. До этого он сжег, предварительно выдрав из переплетов, где скрывались они под видом вполне невинных книг, запрещенные сочинения французских философов. Старинных спутников своей жизни и размышлений он отправил в огонь без особенного сожаления. Ничего такого в доме остаться не должно.

Он не слеп и не сбит с толку. И для него не прошло незамеченным, что с определенного времени, стоит ему лишь показаться на улице, незнакомые люди, которых он раньше никогда не встречал возле дома, следят, стараясь не обнаруживать себя, за каждым его шагом. И каждую ночь, перед тем как лечь спать, из окна своей спальни — оно единственное выходит прямо на улицу — чучельник может убедиться, что внизу, прячась в темноте на углу улиц Эскуэлас и Сан-Хуан, неукоснительно маячит соглядатай. И когда он идет по городу, то, остановившись под тем или иным предлогом у витрины или в дверях таверны и бросив осторожный взгляд через плечо, неизменно замечает, что за ним, близко не подходя и далеко не отпуская, следует сопровождение — несколько мрачных, весьма неприятного вида личностей в гражданском платье. В свете всего этого Грегорио Фумагаль иллюзий по поводу своего будущего не питает. Более того, обстоятельно оценивая положение, а также то, что сделал он и что могут сделать с ним, удивляется, что до сих пор на свободе.

Все, что могло вместиться в устье печи, превратилось в золу и пепел. Осталось лишь самое главное — план Кадиса. Ключ ко всему. Фумагаль меланхолически созерцает немного залащенный от частого употребления, вдвое сложенный лист, на котором прочерченные карандашом прямые и кривые образуют конус с вершиной, обращенной к востоку, накрывают город замысловатой сеткой. Это плоды тщательной и кропотливой работы, длившейся день за днем целый год. Нескончаемых хождений, беспрестанных тайных наблюдений, которые обрели необыкновенную научную ценность. Все это либо отмечено здесь, либо должным образом соотносится с отметками на плане: вот географические координаты, углы падения, сила и направление ветров, которые преобладали в день и час падения бомб, вот радиусы действия, вот мертвые зоны. Военное значение этого плана для тех, кто осаждает Кадис, неоценимо. И по этой причине Фумагаль, хоть и остро чувствовал нависшую угрозу, до сих пор хранил его, надеясь, что связь с другим берегом бухты, разорванная после исчезновения Мулата, рано или поздно восстановится. Однако ничего не происходило, опасность же возрастала с каждым часом. Последние голуби унесли в Трокадеро сообщения о том, что положение отчаянное, но ответом было лишь молчание. И по прошествии еще какого-то времени чучельник вынужден был признать, что брошен на произвол судьбы. Той судьбы, которую он на этом рискованном отрезке своей жизни — дни для него давно уж стали похожи на какой-то странный сон, и он сомнамбулически бредет по нему — сам себе выбрал. А верней сказать, навязал силой, во всех смыслах этого слова. Однако есть такое, чего избежать нельзя. Есть ситуации, которые никто не может ни выбрать, ни отвергнуть. Или по крайней мере — в полной мере.

Он разрывает план Кадиса на четыре части и, скатав в тугие комки, бросает их в печь. Вот и все, думает он. Сейчас обратятся в пепел жизнь и миропонимание. Геометрически четкая система миропорядка, всей своей ледяной неумолимостью приводящая к последним и самым необходимым последствиям, однако пока все же — незавершенная. Не достигшая своего жестокого и окончательного финала. Слово «финал» напоминает о маленьком, темного стекла, пузырьке со стеклянной же, запечатанной красным сургучом пробкой, который ждет своего часа в ящике письменного стола: там — припасенный в чаянии худшего концентрированный раствор опия, способный легко и нежно даровать свободу и безразличие. Разгоревшееся пламя освещает удрученное лицо Грегорио Фумагаля, а за спиной у него — выпотрошенных, разъятых на части и воссозданных тварей, из поблескивающих стеклом витрин и с шестков по стенам уставивших в пустоту неподвижные глаза. Свидетелей того, как терпит крах человек, спасший их от распада и забвения, не давший им сгнить или рассыпаться в прах. Мраморный стол сегодня пуст. Чучельник уже давно выбит из колеи. Лишился той сосредоточенности, без которой нельзя точно и тонко орудовать ланцетом, проволокой, материалом для набивки. Не хватает спокойствия. И — впервые, насколько помнится, за всю жизнь — решимости. Пожалуй, стоило бы сказать отваги, но он не осмеливается сформулировать это так ясно. Опустевшая голубятня за последние недели подорвала слишком много устоев. Слишком многое определила с беспощадной очевидностью. Вглядываясь в того, кем стал он сейчас, побуждая себя оценить ближайшее будущее и остаток своей жизни — если то и другое в самом деле продлятся больше нескольких часов, — Фумагаль не в силах превозмочь собственное глубочайшее безразличие. И даже это решение сжечь документы и компрометирующие книги вовсе не было продиктовано необходимостью. Это всего лишь логическое следствие предыдущих поступков. Едва ли не безусловный рефлекс. Последний всплеск лояльности по отношению к тем, кто находится на другом берегу бухты, а впрочем, может быть — и это гораздо вероятней, — к самому себе.

Брякнул колокольчик у входной двери. Коротко. Один раз. Фумагаль закрывает дверцу печи, встает, выходит в прихожую. Смотрит в зарешеченное оконце. На площадке стоит незнакомый человек в непромокаемом провощенном плаще и клеенчатой шляпе. С полей капает дождевая вода. Крупный крючковатый нос — как выставленный вперед клюв хищной птицы, густые, соединенные с усами бакенбарды. В руках — тяжелая на вид трость с угрожающе массивным набалдашником.

— Грегорио Фумагаль? Я — комиссар полиции. Потрудитесь отворить.

Разумеется, потружусь, решает про себя чучельник Все прочее теперь уже бессмысленно. И нелепо. Случилось то, что и должно было случиться рано или поздно. Удивляясь собственному спокойствию, он отодвигает щеколду. И, открывая дверь, снова вспоминает о пузырьке темного стекла в ящике письменного стола. Вероятно, уже через несколько минут прибегнуть к его помощи будет поздно, но любопытство непреодолимо и пересиливает. Забавное объяснение. Любопытство. Разве это оправдание? Скорее уж — малодушный предлог для того, чтобы еще некоторое время дышать, а если выразиться точнее — наблюдать.

— Вы позволите? — осведомляется посетитель.

И, не дожидаясь ответа, переступает порог. Когда же чучельник порывается закрыть дверь, движением трости останавливает его: пусть будет открыта. Прежде чем провести гостя в комнаты, Фумагаль замечает на лестнице еще двоих в круглых шляпах и темных плащах.

— Что вам угодно?

Полицейский, который не снял шляпу и не распахнул свой английский каррик, стоит посреди кабинета рядом с мраморным столом, поигрывает тростью, оглядывается. Причем так, словно не осваивается на новом месте, а проверяет, все ли здесь осталось как прежде. Фумагаль спрашивает себя, когда это он успел побывать у него в доме. И как это ему удалось не оставить следов своего пребывания.

— …Лежит безмолвный посреди животных, которых сам мечом своим сразил…

Фумагаль растерянно моргает. Полицейский произнес это, еще не окончив свой осмотр и не оборачиваясь. Произнес? Продекламировал чуть нараспев. Это, несомненно, цитата, но чучельник не знает откуда.

— Что, простите?

Взгляд гостя невыносимо пристален. Что-то есть в нем помимо и сверх обычной полицейской дотошности. В нем сталью поблескивает ненависть, еле сдерживаемая, захлестывающая ненависть.

— Неужто не знаете, о чем я говорю? Ну, полноте…

Он прошелся взад-вперед по кабинету, ведя тяжелым бронзовым набалдашником по мраморному столу. Звук возникает протяжный, звенящий, многообещающий.

— Ну что ж, попытаем счастья еще раз, — после недолгого молчания говорит он.

Остановившись перед чучельником, вновь упирается в него взглядом, больше подобающим лицу частному, а не должностному.

— Все войско он сгубить хотел и ночью отправился разить его копьем…

Та же декламация и та же враждебность в глазах.

— Это вам созвучней?

Фумагаль ошеломлен. Не этого он ожидал уже столько дней.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Да вижу, что не понимаете. Скажите-ка… Вам не приходилось читать «Аянта»?

Фумагаль выдерживает его взгляд. Он все еще растерян, но пытается вернуть себе самообладание.

— «Аянта»?

— Ну да. Трагедию Софокла.

— Насколько мне помнится, нет, не приходилось.

Теперь моргнул полицейский. Смешался. На какую-то долю секунды. И в этот кратчайший промежуток у чучельника мелькнула надежда — все это недоразумение. К нему нагрянули по ошибке. Может быть, соседи пожаловались. Мало ли что. Однако надежда гаснет, едва возникнув, ибо звучит продолжение:

— Я кое-что расскажу вам, друг мой. — Полицейский, наклонившись, открывает заслонку печи, заглядывает внутрь и вновь закрывает. — В прошлый четверг, в шесть утра во исполнение приговора военно-полевого суда во рву крепости Сан-Себастьян был удавлен гарротой некий Мулат… В газетах об этом вы ничего прочесть не могли. Это уж само собой. Дело было деликатное, слушанье — закрытое, как и подобает в таких обстоятельствах.

Не переставая говорить, он направляется к двери на террасу, открывает ее, выглядывает на лестницу. Осторожно притворяет. Снова делает несколько шагов по кабинету, останавливается перед чучелом обезьянки в застекленной витрине.

— Я присутствовал при этом. Нас было трое или четверо. Кстати сказать, поначалу, пока ему прилаживали этот слюнявчик, Мулат держался молодцом. Контрабандисты вообще — ребята хоть куда. Не рохли. Поначалу. Однако, сами понимаете: свой предел всему положен.

Покуда он неторопливо роняет слова, Фумагаль делает шаг, чтобы обогнуть секционный стол и подойти к письменному, где в ящике дожидается пузырек темного стекла. Но полицейский — это вышло намеренно или случайно — загораживает ему дорогу.

— Мы с Мулатом вели интереснейшие беседы, — продолжает он. — И, можно сказать, под конец пришли к разумному соглашению…

Замолчав на миг, он кривит рот волчьей ухмылкой — блестит золотая коронка в углу.

— Уверяю вас, так всегда происходит. Всегда.

В последнем слове звучит зловещее обещание. После непродолжительного молчания, рассмотрев другие чучела, визитер продолжает. Мулат рассказывал о нем, о Фумагале. И много чего нарассказал. О голубях, о депешах, о рейсах через бухту с одного берега на другой. О французах и обо всем прочем. Послушавши его рассказы, полицейский сам побывал здесь, полюбопытствовал, что да как. Порылся в бумагах, увидел план Кадиса, испещренный пометками и значками, исчерченный кривыми. Чрезвычайно интересно.

— Он цел еще?

Фумагаль не отвечает. Гость поворачивает голову к еще горячей печи, словно говоря взглядом: что ж, ничего не поделаешь.

— Жаль. Я рассчитывал на это. Ошибся, значит. Но впрочем, тут ведь и кое-что сверх того… Я должен был убедиться, поймите… Предоставить вам еще… Ну, короче говоря, вы меня понимаете, дружище… Еще одну возможность.

И погружается в задумчивое молчание. Потом поднимает трость за середину и приближает набалдашник к самой груди чучельника. Почти вплотную, но не дотрагиваясь.

— Неужели в самом деле не читали Софокла?

Опять! Дался ему этот Софокл, думает Фумагаль. Что это — какая-то нелепая шутка, смысла которой ему не понять? При всей затруднительности своего положения он начинает досадовать:

— Почему вы меня спрашиваете об этом?

Гость вертит тростью, смеется сквозь зубы. Смех, надо сказать, невеселый. И предвещает недоброе. Чучельник воровато бросает последний взгляд на запертый ящик письменного стола. Далеко. И ближе уже не будет.

— Потому что один мой приятель будет позабавлен от души, когда я расскажу ему об этом.

— Я что же — арестован?

Полицейский некоторое время глядит на него изучающим взглядом и отвечает с деланым удивлением:

— Ну разумеется. Как же иначе? А вы что подумали?

После чего совершенно неожиданно поднимает трость и трижды изо всей силы бьет по мраморному столу. На грохот появляются те двое, что ожидали на площадке. Фумагаль краем глаза видит — они остановились в ожидании в дверях кабинета. Полицейский подходит вплотную, совсем близко — так, что чучельник чувствует на лице несвежее, прокуренное дыхание, свидетельствующее к тому же о неважном пищеварении. Стальные недобрые глаза впиваются в глаза чучельника теперь уже с нескрываемой ненавистью. Фумагаль делает шаг назад, впервые за все это время почувствовав страх. Страх физический, без обиняков. Он боится удара этой тяжелой трости.

— Ты арестован как французский шпион и убийца шести женщин.

Самое жуткое во всей фразе — это обращение на «ты».

12

Говорят — а война всегда изобилует слухами, — будто маршал Сюше вот-вот вторгнется в Валенсию и что со дня на день падет Тарифа, однако Дефоссё все это глубоко безразлично. Его занимает в настоящее время, как бы ветер, швыряющий в окна каземата пригоршни дождевых капель, не погасил огонь, на котором кипит котелок Над головой у капитана артиллерии от порывов ветра зловеще постанывают доски наката и прибитые гвоздями либо прикрученные веревками ветки. Струи воды неистово хлещут отовсюду, заливают убежище. Капитан в наброшенной на плечи шинели, в старом шерстяном колпаке, в полуперчатках, открывающих грязные пальцы с черными ногтями, сидит на грубо сколоченном топчане, который не спасает ни от грязи, ни от сырости. В такую непогоду окопная жизнь сделалась сущим кошмаром — особенно здесь, на низменном и почти плоском Трокадеро, далеко вдающемся в бухту и потому открытом всем ветрам и близкому морю: вода во вздувшейся от непрестанных дождей реке Сан-Педро и канале стоит гораздо выше обычной линии прилива и вплотную подступает едва ли не к самым огневым позициям.

В такую собачью погоду не до «Фанфана» и его братьев. Уже четверо суток как прекратились обстрелы Кадиса. Укутанные просмоленной парусиной гаубицы молчат, и сержант Лабиш со своими людьми, чуть не по щиколотку увязая в жидкой грязи на полу укрытия, заняты лишь тем, что матерят все и вся. От бури нарушилось снабжение, и на Кабесуэлу не привозят продовольствие. Нет даже того, что получали на батарее в последние недели, — солонины, едкого и жидкого вина и черного хлеба, выпеченного из муки пополам с отрубями. Голод, который в конце 1811 года свирепствует на всем Полуострове, выкашивая целые деревни, добрался теперь и до императорской армии: ее фуражирам с каждым днем все трудней добыть хоть горсть зерна, хоть фунт мяса в опустошенных войной деревнях, сделавшихся ныне лишь тенью самих себя. А хуже всех приходится частям Первого корпуса, дислоцированным на самом юге Андалусии, то есть сильней всего удаленным от провиантских баз: коммуникации, и прежде-то ненадежные из-за вылазок геррильеров, ныне и вовсе оборвались по причине нескончаемого шторма, который бьет о берег, выводит из берегов реки, затопляет дороги, сносит мосты и переправы.

— Придерживай, чтоб тебя!..

Только что вошедший лейтенант Бертольди, стряхивая капли воды со штопаной и латаной шинели, что-то виновато бормочет и поспешно опускает заменяющее дверь одеяло. И капитан, увидев перед собой лицо пьемонтца, осунувшееся и грязное, но улыбающееся как всегда и вопреки всему — и разверзшимся хлябям, и чавкающей под ногами грязи, — совестится за свою резкость, но извиняться уже не в силах. Если обращать внимание на каждую вспышку досады и злости, то всем придется беспрестанно просить друг у друга прощения. И Дефоссё ограничивается кивком головы.

— Скоро будет готов. Но за вкус не отвечаю, — говорит он, показав на булькающий котелок.

— Бог с ним, со вкусом, мой капитан. Лишь бы горячий…

Дефоссё очень осторожно снимает варево с огня, переливает часть в высокую жестяную кружку, протягивает ее лейтенанту. Потом наполняет синюю выщербленную чашку из китайского фарфора — часть сервиза, захваченного вместе с другой добычей в богатом доме в Пуэрто-Реале, — и пьет маленькими глоточками, обжигая себе губы и язык, но испытывая при этом почти блаженство. Подсластить нечем — нет ни сахара, ни меда. Да и на кофе эта бурда не очень похожа. Однако Бертольди прав — лишь бы горячо было. И в меру горько. Все прочее доделает воображение, пока этот напиток льется в глотку и согревает нутро.

Маурицио Бертольди поудобнее пристраивает больную ногу. Три недели назад, покуда они с капитаном инспектировали батарею в Форт-Луисе, осколок испанской гранаты на излете зашиб ему бедро. Ничего серьезного, однако лейтенант до сих пор хромает. А вечная, всепроникающая сырость — плохое средство заживления.

— Там… это… насчет дезертиров… Через полчаса, при смене караулов. Возле большого каземата.

Дефоссё глядит на лейтенанта поверх края чашки. Бертольди, почесав свою белобрысую бакенбарду, пожимает плечами:

— Всему личному составу приказано быть. Уважительных причин для отсутствия не имеется.

Оба артиллериста в молчании потягивают ячменную бурду; дождь снаружи хлещет с прежней силой, и при каждом порыве ветра, сотрясающем дощатый настил, внутрь залетают брызги. Неделю назад четверо солдат 9-го полка легкой пехоты, которым вконец опротивело это беспросветное голодное убожество, воспользовались отливом и, оставив ружья и патроны, ушли со своих постов с намерением передаться неприятелю. Один сумел вплавь добраться до испанских канонерок, стоящих на якоре возле мыса Кантера, но всех прочих сторожевой катер перехватил и доставил назад, на Трокадеро. По приговору военно-полевого суда их должны были казнить еще два дня назад в Чиклане, но из-за непогоды не сумели вовремя доставить туда. Маршал Виктор, прискучив ожиданием, распорядился провести казнь на месте. Когда с небес льет день и ночь, подрывая боевой дух войск и внушая сомнительные мысли солдатам, полезно будет показательной экзекуцией прочистить им мозги. Ну или есть на то надежда.

— Что ж, пошли, — говорит Дефоссё.

Они допивают кофе, закутываются в шинели, капитан пристегивает саблю и сменяет шерстяной колпак на старую форменную шляпу, обтянутую куском клеенки. Откинув одеяло, выходят наружу, чавкают по грязи. У берегов полуострова Трокадеро вскипает в серой пене, в потоках дождевых струй вода. В отдалении, на другом берегу бухты, едва угадываясь, угрюмо темнеет Кадис — длинная полоска, освещаемая время от времени сполохами грозы: она зигзагами молний полосует хмурое небо, оглушает громом, вспышками зарниц на миг выхватывает из тьмы мачты кораблей, беспокойно качающихся вниз-вверх на якорях носом на юго-восток.

— Осторожно, капитан. Мостик ходуном ходит, дышит как живой…

Вода грозит смыть и унести с собой дощатый мостик, переброшенный над дренажной канавой между позициями второй и третьей батарей. Дефоссё, внимательно глядя себе под ноги, перебирается через него. Путь проходит по глинистому дну траншеи, защищенной от испанского огня фашинами и земляным бруствером. Каждый раз, как капитан делает шаг по жидкой грязи, вода сквозь дырявые подошвы проникает внутрь, поднимается выше лодыжек, мочит обвернутые тряпьем ступни. Чуть позади, прихрамывая, шлепает Бертольди, пригибается от ветра, завывающего между фашин, рябящего густую коричневую жижу, в которой лейтенант с полнейшим безразличием полощет полы своей шинели.

Позади большого барака, где хранятся лафеты, передки и прочие принадлежности артиллерийского обоза, а иногда временно содержатся пленные, до самого канала Трокадеро, по которому — он около семидесяти туазов шириной — мчит бурная илистая вода, тянется низина. И на краю ее, накрывшись от дождя одеялами, в бурых и серых шинелях, в шляпах и киверах, с которых струится дождь, в молчаливом ожидании стоят полукругом сотни полторы солдат и офицеров. Дефоссё убеждается, что сержант Лабиш и прочие его люди — тоже здесь: взирают на все происходящее с дерзким и мрачным вызовом. По правилам всем следовало бы разобраться и выстроиться как положено, но в такой день и в преддверии предстоящего как-то не до уставного порядка.

В дверях барака Симон Дефоссё видит двух испанских офицеров — у одного рука на перевязи. Под присмотром часового они, прячась от дождя под парусиновым навесом, издали взирают на происходящее. На обоих синие флотские мундиры со знаками различия лейтенанта и капитан-лейтенанта. У младшего рука на перевязи. Дефоссё знает, что разыгравшийся шторм вчера понес их фелюгу к скалам Трокадеро. Капитан-лейтенант, обнаружив большое хладнокровие, мастерским маневром сделал так, что корабль выбросило на пологий берег Кабесуэлы, а не шарахнуло об оказавшиеся в опасной близости камни. Потом попытался было сжечь фелюгу, но помешал дождь. Тут его вместе со вторым офицером и двадцатью членами экипажа взяли в плен подоспевшие французы. Теперь они ожидают отправки в Херес, откуда начинается маршрут в лагерь военнопленных во Франции.

В центре лощины, на берегу канала, в окружении шести внушительно-молодцеватых — им и дождь нипочем — жандармов в треуголках и синих накидках, из-под которых дулом книзу, как на погребении, выглядывают их карабины, осужденные ожидают оглашения приговора. Капитан Дефоссё, вместе с Бертольди стоящий среди офицеров, с любопытством разглядывает их. Они без шинелей, с непокрытыми головами, руки связаны за спиной: один — в жилете поверх сорочки, двое — в насквозь вымокших мундирах, в коричневых, заляпанных грязью брюках из грубошерстного сукна, добытого, надо полагать, в каком-нибудь разграбленном монастыре. Тот, что в жилете, замечает кто-то, — это капрал Вуртц из второй роты. Двое других — в самом деле или кажутся гораздо моложе. Рыжеватого тщедушного паренька, испуганно озирающегося по сторонам, от холода или страха бьет такой озноб, что жандармы должны поддерживать его. Полковник из штаба маршала Виктора, кляня в душе свою судьбу за то, что пришлось в такую погоду ехать из Чикланы, с бумагой в руках приближается к осужденным. Идет медленно — ноги то вязнут в раскисшей болотистой почве, то оскальзываются на ней. Раза два чуть было не упал.

— Представление начинается… — сквозь зубы цедит кто-то за спиной Дефоссё.

Полковник принимается вслух читать приговор, но ветер и дождь не дают. Сдавшись, он складывает промокший лист вдвое и подает знак жандармскому унтер-офицеру, который перекидывается несколькими словами со своими людьми, меж тем как выделенный для казни наряд пехотинцев неохотно выстраивается возле барака — так, чтобы не попасть в поле зрения осужденных. Тех поворачивают лицом к каналу, завязывают им глаза. Капрал протестует и даже пробует сопротивляться. Второй — малорослый смуглый солдатик, — двигаясь как во сне, позволяет делать с собой все, что угодно, а у третьего, рыжего, едва лишь жандармы дотрагиваются до него, подкашиваются ноги, и он валится наземь, в грязь. Стоны его разносятся далеко вокруг.

— Могли бы привязать к столбам, — возмущенно произносит Бертольди.

— Саперы вкопали было… — отвечает капитан, — но вода подмыла. Земля слишком рыхлая, не держит.

Уже выстроилась расстрельная команда — двенадцать человек с ружьями и лейтенант 9-го полка легкой пехоты с обнаженной саблей, в шляпе, с которой бежит вода. По приказу маршала Виктора для казни отобраны однополчане осужденных. У солдат мрачный вид: заметно, как неохотно они повинуются приказам. Черные клеенчатые кивера блестят под дождем; замки ружей прикрыты полами шинелей. Рыжеватый паренек так и сидит в грязи — руки связаны, туловище наклонено вперед — и монотонно постанывает. Капрал повернул голову вбок и назад, словно может что-то увидеть сквозь повязку и не хочет, чтобы залп застал его врасплох. Вскинув саблю на плечо, офицер говорит что-то, потом взмахивает ею, и ружейные стволы вытягиваются более или менее горизонтально. Некоторые — с промедлением. Задумано так, что в спину каждому из осужденных, стоящих над взбаламученной водой канала, должно быть нацелено по четыре ружья.

Симон Дефоссё услышал не команду «пли!», после которой должен был грянуть дружный слитный залп, предписанный уставом, а только треск одиночных, ударивших вразнобой выстрелов, а увидел — белесое облачко порохового дыма, почти мгновенно рассеявшееся под дождем.

— Ох, ты ж, мать твою… мать твою… — кряхтит рядом с ним Бертольди. — Мать…

Безобразная работа, думает Дефоссё, вполне под стать погоде и обстоятельствам. Кажется, его вот-вот вырвет — ячменная бурда, выпитая менее получаса назад, подкатывает к горлу, просится наружу. Капрал ничком повалился в грязь и застыл, и от дождевых струй быстро расплылось красное пятно на спине. Второй — худосочный и смуглый — упал на бок и, обливаясь кровью, барахтается в грязи, силится приподняться без помощи рук, все еще связанных за спиной, а запрокинутой головой с повязкой на глазах вертит из стороны в сторону, словно слепец, который пытается понять, что происходит. А третий дезертир все еще сидит на земле под потоками низвергающейся с небес воды и стонет, хотя так, на вид, вроде бы не ранен.

До капитана Дефоссё отчетливо доносится хриплый крик штабного, обращенный к лейтенанту, который тотчас повторяет его своему взводу. Столпившиеся по краям низины солдаты переглядываются; другие открыто матерятся, глядя на офицеров. Никто не знает, что делать. Поколебавшись мгновение, лейтенант вытаскивает из-под плаща пистолет и, миновав рыжеватого, нерешительными шагами приближается к тому, кто ползает по грязи. Стреляет. Осечка! Искра воспламенила только часть пороха. Лейтенант растерянно рассматривает оружие, вертит его в руках. Потом оборачивается ко взводу, командует «заряжай!», хотя все присутствующие, включая Дефоссё, знают, что при таком ветре и под таким ливнем ничего из этого не получится.

— Вот увидите, приколют штыками, — бормочет кто-то из офицеров.

Ему отвечают сдержанные саркастические смешки. Но положение выправляет жандармский унтер-офицер, пышноусый старослужащий сержант. Обнаруживая немалое присутствие духа, он сам, без приказа, выпрастывает из-под плаща карабин, подходит к раненому и добивает его выстрелом в упор. Потом, поменявшись оружием с одним из своих подчиненных, разносит череп рыжеватому парню. Тот падает навзничь, как настигнутый зарядом дроби кролик. Сержант возвращает карабин товарищу и, с безразличным видом чавкая сапогами по грязи, проходит мимо растерянного лейтенанта, вытягивается перед штабным полковником, отдает честь. Тот с не меньшей растерянностью козыряет в ответ.

Люди медленно разбредаются. Кое-кто вполголоса обсуждает с товарищем случившееся, кто-то поглядывает на три неподвижных тела на берегу канала. Лейтенант Бертольди оборачивается к испанским морякам, которые в сопровождении часового уходят к себе в барак.

— Не нравится мне, что устроили для маноло представление.

Симон Дефоссё, поднимая воротник мокрой шинели, ежась под струями дождя, успокаивает пьемонтца:

— Да брось ты… Они со своими творят то же самое. И в зверстве их никто не превзойдет.

И по глинистой траншее направляется к полузатопленному мостику. Мечтает о нескольких поленцах, чтобы развести огонь, прогнать проклятую, до костей пробирающую сырость, согреть закоченевшие руки. Может быть, повезет, и котелок с кофе еще не совсем остыл. Во всяком случае, думает он, чистейшая брехня, будто в обстоятельствах такой вот крайней нужды что-то может оказаться важнее глотка чего-нибудь горячего, ломтя хлеба или — неслыханная по теперешним временам роскошь! — трубки или сигары. Порою он спрашивает себя: сумеет ли он, когда все это кончится — и если выживет, конечно, — приспособиться ко временам иным. Каждый день видеть лица жены и детей. Оглядывать окрестные пейзажи, не отыскивая на местности ориентиры для стрельбы, не прочерчивая мысленно траекторию орудийного выстрела. Улечься в луговую траву и закрыть глаза, не боясь, что бесшумно подкравшийся геррильеро перехватит тебе глотку ножом.

Он шагает дальше, то погружая ноги в липкую жижу, то вытягивая их, а за спиной слышится фырканье Маурицио Бертольди:

— Знаете, о чем я думаю, мой капитан?

— Нет, не знаю. И знать не хочу.

Шлепанье, чавканье, фырканье. Но вскоре опять звучит голос лейтенанта, словно бы глубоко обдумавшего за эти полминуты слова своего начальника:

— Нет, я все равно скажу… Если не возражаете.

Дождь припустил с новой, неистовой силой. Симон Дефоссё придерживает шляпу, втягивает голову в плечи:

— Возражаю. Лучше помолчи.

— Эта война, мой капитан, — сущее дерьмо.

Голый человек, скорчившийся в углу, закрывает лицо рукой, когда Рохелио Тисон наклоняется над ним. Арестант с растрескавшимися, разбитыми губами, с кровоподтеками на лице и с запавшими, обведенными синевой от страданий и бессонницы глазами мало напоминает того, кто был задержан пять дней тому назад на улице Эскуэлас. Наметанным глазом комиссар оценивает последствия допросов и прикидывает перспективы. Они весьма разнообразны. Не так давно здесь побывал лекарь по имени Касимиро Эскудильо, которому Тисон более или менее доверяет, — горький пьяница, пользующий обычно гулящих девиц из кварталов Мерсед и Санта-Мария. Его вердикт гласил: «Ваш подопечный еще может выдержать беседу. Пульс в порядке, дыхание ровное, особенно если учесть, как вы обработали своего клиента. Короче говоря, можете продолжать, только не усердствуйте чрезмерно. Такое мое мнение». После этого кошелек лекаря потяжелел еще на пол-унции, а сам он прямиком отправился в ближайший винный погребок, чтобы обратить в горячительные напитки недавний и на месте выплаченный гонорар. По этой причине комиссар Рохелио Тисон вместе с неизменным Кадальсо и еще одним агентом продолжает доискиваться истины. По душам беседуя с Грегорио Фумагалем — или тем, что от него осталось.

— Ну, дружок, приступим сызнова, — говорит он. — Если ты не против.

Чучельник стонет, когда его вздергивают на ноги и, волоча по полу, снова укладывают на высокий стол лицом вверх — так, чтобы ребро столешницы приходилось как раз поперек поясницы. В свете масляной лампы, не справляющейся с сумраком в этом подвале без окон, почти безволосое, грязное тело лоснится от холодного пота. Агент садится ему на ноги. Тисон придвигает себе стул, переворачивает его и усаживается верхом, сложив руки на спинке. В нескольких дюймах от запрокинутой головы, болтающейся вместе с верхней частью туловища в пустоте. Лицо арестанта потемнело от прилива крови, широко открытый рот с усилием ловит воздух. За эти пять дней чучельник поведал столько, что десять раз заслуживает казни за шпионаж, но не произнес ни слова о том, что на самом деле интересует комиссара. И вот, наклонившись, тот тихо, спокойно, доверительно произносит нараспев:

— Мария Луиза Родригес, шестнадцать лет, Пуэрта-де-Тьерра… Бернарда Гарре, четырнадцать лет, вента Хромого… Хасинта Эрреро, шестнадцать лет, улица Амоладорес…

Так он перечисляет шесть имен, шесть возрастов (ни один не превышает девятнадцати), шесть кварталов Кадиса. Делает долгие паузы, давая Фумагалю возможность заполнить пустоту. Завершив, замирает, почти касаясь губами правого уха чучельника.

— И эти паскудные бомбы, — добавляет он.

Вися вниз головой, страдальчески скривившись, тот мутно смотрит на него.

— Бомбы… — раздается слабый шепот.

— Они самые. Пометки на своем плане помнишь? Это места, куда они попадали. Особые места. Кадис.

— Я сказал вам… все, что… знал… о бомбах.

— А вот и нет. Уверяю тебя — не все. Ну, напрягись, вспомни. Я устал, да и ты тоже. Зачем нам попусту время терять?

Чучельник вздрагивает, словно в ожидании удара. Очередного.

— Я рассказал все, что знал… — стонет он. — Мулат…

— Мулат твой убит и в землю зарыт. Его удавили гарротой. Помнишь?

— Бомбы…

— Да-да, именно что бомбы. Бомбы взрывались, девчонки погибали… Расскажи-ка мне об этом.

— Я ничего… не знаю…

— Скверно. — Тисон кривит рот в улыбке, лишенной и намека на благодушие. — Очень скверно. Со мною лучше знать, чем не знать.

Чучельник, близкий к обмороку, мотает головой из стороны в сторону. Через минуту, содрогнувшись всем телом, стонет протяжно и хрипло. Комиссар с интересом естествоиспытателя следит за тем, как слюна вытекает с углов рта, льется по лицу и капает на пол.

— Где прячешь свой бич?

Губы Фумагаля беззвучно шевелятся. Кажется, он не в силах выговорить слова членораздельно.

— Бич? — произносит он наконец.

— Да. Бич. С проволочной оплеткой. Твое орудие свежевания.

Чучельник слабо качает головой. Тисон встает, переводит взгляд на Кадальсо, и тот с кнутом в руке подходит к столу. Наносит один удар, отрывистый и короткий, меж бедер арестанта. Стоны сменяются воем.

— Это не поможет, — со свирепой мягкостью говорит Тисон. — Уверяю тебя.

Выжидает мгновение, внимательно вглядываясь в лицо Фумагаля. Потом снова поворачивается к Кадальсо. Снова резко и сухо щелкает кнут, исторгая из груди чучельника еще более пронзительный вопль ужаса и отчаяния. Комиссар вслушивается с профессиональным вниманием, отыскивая точную, нужную ему ноту. Но, к досаде своей, ее не слышит.

— Мария Луиза Родригес, шестнадцать лет, Пуэрта-де-Тьерра… — терпеливо начинает он сначала.

Снова стоны. Снова удары и крики. Снова тщательно рассчитанные паузы. Вот бы сюда этих либеральных чистоплюев из кортесов, усмехается Тисон про себя, с их идеальным устройством мира на основе приоритета нации над монархом, с их неприкосновенностью личности и прочей чепухой.

— Мне неинтересно, за что ты их убивал, — говорит он через минуту. — Сейчас, по крайней мере. Хочу лишь, чтобы ты подтвердил каждое убийство. И объяснил, почему оно предшествовало разрыву бомбы или следовало за ним… Ты следишь за моей мыслью?

Выпученные от боли глаза чучельника на миг останавливаются на его лице. Тисону кажется, будто в них зажглась искорка понимания. Или сознания того, что — проиграл.

— Расскажи мне все, и отдохнешь наконец. И эти ребята отдохнут, и мы все отдохнем.

— Бомбы… — хрипло шепчет Фумагаль.

— Да-да, друг мой. Бомбы.

Снова беззвучное шевеление губ. Тисон придвигается вплотную, ждет.

— Ну же. Говори. Рассказывай. Шесть бомб и шесть убитых девушек И покончим с этим…

Он так близко, что ощущает исходящий от арестанта кисловатый запах пота и телесного разора. Влажной, воспаленной плоти. Так смердят все, кого обрабатывают по нескольку дней.

— Я… ничего не знаю… про женщин…

За этими словами, прошелестевшими словно при последнем издыхании, следует судорожный приступ рвоты. Комиссар, придвинувшийся ухом к самым губам чучельника, с отвращением отшатывается.

— Жаль, что не знаешь.

Звероподобный, лишенный воображения, делающий лишь то, что скажет ему начальник, Кадальсо с кнутом в руке ожидает приказания продолжить. Тисон взглядом показывает — продолжения не будет.

— Вольно, Кадальсо. Это — надолго.

Солнечный луч прорывает завесу низких туч, непроницаемой пеленой нависающих над высотами Чикланы, куда уходят каналы Сапорито, Санкти-Петри, где вьется лабиринт мелких канальчиков и проток Когда Фелипе Мохарра выходит из дому, свет зари пронизывает утреннюю хмарь и отблескивает на лезвиях неподвижной серой воды, поднявшейся от недавних дождей и прилива. Миновав беседку, увитую узловатой, оголенной по зиме лозой, солевар медленно идет вперед, оглядывает кучи глины, павшей листвы и веток которые буря притащила и сложила на откосе возле ближней запруды, у подножья его лачуги. От маленького садика она живого места не оставила.

Ломит кости от влажного, пронизывающего холода. Надвинув шляпу на обтянутую платком голову, набросив на плечи одеяло, повесив на шею связанные ремешками альпаргаты, Мохарра наклоняет голову и, добыв огнивом искру, с исконно мужичьей основательностью закуривает. Потом снимает с плеча длинное французское ружье и опирается на него, дымит самокруткой в ожидании дочери. Одни бабы в доме, думает он. Но с другой стороны, был бы у него сын — в этом отношении Мохарра порой завидует куму своему, Курро Панисо, — его бы к этому времени давно убили на войне, как стольких других. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь, особенно когда лягушатники обсели все кругом. Впрочем, дело-то все в том, подводит он итог своим размышлениям, что ему надоело смотреть, как дочка Мари-Пас, заливаясь горючими слезами, прощается с матерью, с бабкой и сестричками. Дочь возвращается в Кадис, проведя на Исле рождественскую ночь. Скажите спасибо, что хозяйка ее, у которой она в прислугах, вообще отпустила Мари-Пас для праздника раньше времени, раздраженно думает он, брякнув на стол миску с вымоченным в вине черствым хлебом. И ведь возвращаться ей не на край света. Есть война или нет, на Исле дело происходит или еще где, нечего сырость разводить да устраивать прощанья, будто разлука — навек. Слезы по нынешним временам надо для похорон приберечь, а жить — там, где жизнь на жизнь похожа. Вот, скажем для примера, в хорошем кадисском доме. Да хоть бы и в самой преисподней — лишь бы по-человечески.

— Отец, я готова.

Солевар разглядывает дочь, идущую по тропинке с узелком в руке. Наброшенная на голову мантилья из бурого сукна — такая же, как юбка, — подчеркивает, какие у нее большие, темные, теплые глаза. Так же хороша, как мать в ее годы, пока не заморили роды и труды. Семнадцатый годок. Пора уж подумать о том, чтобы выйти за хорошего, основательного, достойного человека, способного о ней позаботиться. Давно пора, но мешали нужда и обстоятельства. То, что дочка — в прислугах у сеньоров Пальма, позволяет семье кое-как сводить концы с концами, ибо Мохарра в своей ополченской роте получает немного мяса похлебку сварить да несколько монет — это когда платят. А насчет премии за французскую канонерку, взятую у мельницы Санта-Крус, по-прежнему ничего не слыхать. Сколько ни ходил он сам и Курро Панисо, сколько ни требовал — все до сей поры без толку. А свояк Карденас две недели тому назад помер в госпитале, а перед смертью мучился несказанно и к тому же еще ослеп, а соседи по койке крали у него табак. По крайней мере, думает себе в утешение солевар, человек был одинокий, ни жены, ни детей, никого без пропитания не оставил. Порою Мохарре приходит в голову, что никого у человека и не должно быть за спиной. Кабы он был избавлен от вечного беспокойства за семью, всегда и во всем поступал бы решительней. И безоглядней.

— Поосторожней там, когда остановишься на венте Чата. — Солевар произносит это веско и значительно, перемежая речь затяжками. — Лясы ни с кем не точи, с непокрытой головой не ходи, мантилью — пониже. Слышишь, что я говорю?

— Слышу, отец.

— Как в город придешь — сразу отправляйся домой. До темноты поспей. Нигде не останавливайся, не задерживайся… Нехорошие слухи ходят…

— Не беспокойтесь, отец.

Мохарра с преувеличенной суровостью отвечает:

— Я бы рад не беспокоиться. Кучер — человек надежный, но ведь у него и своих забот хватает… Живность там всякая и прочее.

— Но еще ведь и Перико-бочар едет, — возражает Мари-Пас. — Вспомните. Я ведь не малоумная и не одна буду.

Ишь ты, она за это время в Кадисе стала совсем взрослой, думает Мохарра. А я и не заметил. Чуть ли не перечит отцу.

— Ладно, — ворчит он.

Отец и дочь уже идут по узким городским улицам, направляясь в сторону площади Вилья. Женщины с ведрами и щетками моют тротуары перед своими подворотнями и подъездами.

— Ты не спорь, а делай, что я говорю. И никого не слушай.

На главной улице, между монастырем Кармен и приходской церковью, трактирщики и лавочники уже открывают двери, и к ним выстраиваются очереди за хлебом, маслом и вином. Перед типографией военно-морского ведомства слепец пронзительным голосом предлагает экземпляры «Гасеты де ла Рехенсия». Возчики и погонщики мулов снуют взад-вперед, разгружая свои телеги, и в унылую однотонность горожан яркими пятнами там и тут вкраплены военные — местные ополченцы в круглых шляпах и куцых куртках, караульные гвардейцы возле магистрата, солдаты регулярной армии в тесных панталонах, в мундирах с разноцветными отворотами и обшлагами, в треуголках, в кожаных касках, в киверах с красными кокардами. С тех пор как появились французы, Исла больше чем когда-либо напоминает казарму. Мохарра на ходу, не задерживаясь, кивает знакомым и соседям. Возле харчевни Симбрело замечает лоток, где в чаду горелого масла жарятся пончики.

— Ты покушать-то успела?

— Нет, отец. Сестрички так плакали, что у меня кусок в горло не лез.

После краткого раздумья солевар перекладывает ружье с одного плеча на другое, сует руку в истертый кошель на поясе и, достав медяк, покупает два пончика, завороченных в промасленную бумагу, протягивает дочери. Один сейчас съешь, другой — на дорогу, говорит он, не слушая ее возражений. Потом велит натянуть мантилью поглубже и за руку утягивает прочь от лотка, предварительно смерив неласковым взглядом двух кадетов инженерной школы в ярких мундирчиках и касках, отделанных по гребню медвежьим мехом. В ожидании своей очереди вояки бесстыдно пялятся на Мари-Пас.

— Хозяйка говорит, что мне надо будет выучиться читать и писать. И счету… Что я смышленая и у меня получится.

— Это денег стоит.

— Я, говорит, сама заплачу, если согласишься учиться. Есть на улице Сакраменто одна вдовая сеньора… Почтенная такая дама, квартира как раз над аптекой. Ну и вот, за пять дуро в месяц она учит грамоте и четырем правилам арифметики.

— Пять дуро? — Мохарра, неприятно пораженный, сдвигает брови. — Да это ж какие деньги!

— Я ведь говорю, отец, — хозяйка предлагает платить за меня. И если вы разрешите, будет отпускать каждый вечер на час. Кузен Тоньо тоже считает, что нельзя такую возможность упускать.

— Скажи своей хозяйке, чтоб не в свое дело не мешалась. И кузену этому, чтоб поостерегся с советами лезть… Потому что хороший удар навахи в пах — этак снизу вверх — распорет что бедняка, что прощелыгу-барича при золотых часах…

— Ради всего святого, отец, да что вы такое говорите! Я же вам рассказывала: дон Тоньо — настоящий кабальеро, хоть никогда не поймешь, когда он всерьез, когда шутит… Такой забавный… И милый.

Хмурым взглядом Мохарра уставился в землю у себя под ногами.

— Знаю, раз говорю.

Миновав площадь, отец и дочь дошли уже до проспекта, что от монастыря Святого Франциска тянется вниз. Там, возле водопоя у кузнечной мастерской, стоящей как раз между военно-морской обсерваторией и муниципальной скотобойней, забирают тех, кто едет в Кадис, почтовые кареты. В шарабане или в кабриолете путь занимает не более трех часов, однако это дорогое удовольствие. Мари-Пас предстоит часов шесть-восемь трястись в медленной двуколке, которая сделает остановки, чтобы высадить или взять пассажиров, в Торрегорде, у венты Чато и в Кортадуре. Две с половиной лиги по перешейку между морем и бухтой, причем некоторые участки простреливаются неприятельскими пушками. И одна мысль, что французы могут открыть огонь по его дочке, пробуждает в Фелипе Мохарре смертельную злобу. И желание сейчас же проскользнуть по плавням к их позициям и перерезать глотку первому же лягушатнику.

— Порядочной девушке, чтобы жить достойно, совершенно незачем грамоте знать или счет, — замечает он, сделав еще несколько шагов в раздумьях. — Довольно с нее, если умеет иголку в руках держать да обед сготовить.

— Это еще не все, отец… Образование…

— Какого тебе еще образования? Того, чему тебя научила мать, то, что узнаешь и подхватишь у своих господ, за глаза хватит, когда замуж выйдешь и заживешь своим домом.

Заливистый смех Мари-Пас серебрист и нежен. От него веет какой-то детской свежестью. Перед Мохаррой — сущее дитя, каким он дочь уже и не помнит.

— Замуж? Да ну что вы, отец!.. Я и не думаю об этом… — говорит она разом и чуть обиженно, и горделиво, и по-детски — опять же — наивно. — Да и кто за меня посватается?.. Их, мужчин, не поймешь. Вот хозяйка моя, донья Лолита, уж казалось бы, всем взяла, а вот поди ж ты — до сих пор все одна… А уж она-то такая хоть изящная, а не вертихвостка… Она такая… серьезная… не знаю, как сказать… настоящая сеньора.

Слова дочери и ее смех бередят солевару душу. На потом ничего откладывать не надо, твердит он про себя, внезапно почувствовав какую-то смутную тоску. Смотрит на Мари-Пас, не зная — отругать ее или поцеловать, и в результате не делает ни того ни другого. Только бросает на землю окурок и снова перекладывает с левого плеча на правое тяжелое ружье.

— Ну давай, доедай пончик, да пойдем.

Рохелио Тисон, опершись о парапет южной стены неподалеку от здания Королевской тюрьмы, смотрит в море. Слева от него, за Пуэрта-де-Тьерра тянется к материку, к Чиклане и Исла-де-Леону длинная полоса перешейка, сегодня расплывающаяся в желтоватой дымке. Справа небо ясно и воздух чист, хотя, кажется, на линию горизонта вновь наплывает темная полоска. В той стороне белое пространство Кадиса располагается уступами — громада строящегося собора, сторожевые вышки над крышами, монастырь капуцинов, приземистые, приплюснутые домики квартала Винья и, наконец, охристое пятнышко замка Сан-Себастьян с его маяком, глубоко выдвинутым в бухту.

— Рыбки не угодно ли, сеньор комиссар? Горбыля свеженького?

Рядом с Тисоном, крепостной стеной отделенные от бьющего внизу моря, стоят, как всегда, полдесятка личностей, что зарабатывают себе на жизнь удочкой и крючком, разнося улов по харчевням и постоялым дворам. Один из рыбаков — цыганистый малый из Бокете, давний осведомитель комиссара, хоть и был в числе тех, кто три года назад, во время возмущения, волок по улицам генерала Солано, — только что услужливо подсунулся с ведром, где еще зевают и бьют хвостом три порядочного размера рыбины.

— С большим удовольствием вам ее преподнесу, дон Рохелио. И мигом домой доставлю, если скажете.

— Сгинь, Карамильо. Не засти.

Рыбак послушно удаляется, слегка прихрамывая. Похоже, или, по крайней мере, наружно, он не держит зла на комиссара, по вине которого не то семь, не то восемь лет назад одна нога стала у него на полдюйма короче другой. Во всяком случае Тисону сегодня не до рыбы, не до мяса и не до разговоров со всякой шушерой. Чуть больше часу прошло с тех пор, как он имел разговор с губернатором Вильявисенсио и начальником полиции Гарсией Пико. А ведь как хорошо начинался день. Пролистав либеральную «Консисо» и консервативную «Сенсор Хенераль», чтобы понять, чем дышат сегодня ахейцы и троянцы, выпив в «Коррео» свою обычную чашечку кофе, побрившись у цирюльника на улице Комедиа и ни гроша, по своему обыкновению, не заплатив ни там, ни здесь, комиссар совершил плодотворный обход своих угодий и пастбищ. Растянув губы в самой что ни на есть лучезарной улыбке, которая, впрочем, больше пристала бы пробудившейся спозаранку акуле, он посетил два-три заведения, чьим хозяевам по причине кое-каких грешков у них на совести и, стало быть, необходимости поддерживать добрые отношения с властями предержащими помог, не встретив большого сопротивления, облегчить карманы. Очень и очень недурно получить, так вот, за здорово живешь, тридцать песо в одно утро: сотня реалов от торговца скобяным товаром с улицы Пелота, который просил, чтобы его прислуге, вдовой эмигрантке, не выправившей нужные бумаги, разрешили проживать и работать — и оказывать ему, как подтвердили злоязычные соседи, еще кое-какие услуги, — и еще пятьсот — от ювелира с улицы Новена, уличенного в злостной скупке краденого и потому поставленного перед выбором ясным и простым: положить означенную сумму непосредственно в карман комиссару, в случае же отказа рассмотреть дальнейшую, совсем уж неприятную альтернативу, то есть либо уплатить 9000 реалов штрафа, либо на шесть лет сесть в Сеутскую каторжную тюрьму.

Но потом нависли тучи. Хватило двадцати минут в кабинете военного губернатора Кадиса, чтобы, как говорится, скисло молоко в грудях. Комиссар явился к нему вместе с Гарсией Пико доложить о деле, которое из вполне понятной осторожности ни он, ни главноуправляющий не могли доверить бумаге. Не те времена, чтобы рисковать, а чтоб ошибаться — и подавно.

— Пока еще ничего не можем утверждать наверное, — объяснял Тисон, беспокойно поерзывая в кресле перед внушительным губернаторским столом. — Впрочем, шпионаж — дело доказанное, сомнений не вызывает. Но для всего другого нам нужно еще время.

Генерал-лейтенант Хуан Мария де Вильявисенсио, прямо как на молитве во храме божьем сведя кончики пальцев, слушал комиссара. Золотые очки свисали на шнурке, продернутом в петлицу мундира, величественная седовласая голова склонилась так, что брыла закрыли черный форменный галстук Наконец он разомкнул уста.

— Если шпионаж доказан, — сказал он суховато, — надлежит передать виновного в ведение военных властей.

Тисон со всей почтительностью осторожно отвечал, что дело несколько сложнее. Уличенных или подозреваемых в шпионаже в Кадисе немало. Одним больше, одним меньше роли не играет. Однако есть веские основания предполагать, что злоумышленник причастен также и к гибели девушек. Это уже нечто иное.

— Вы уверены?

Комиссар замешкался с ответом едва заметно:

— Вероятность этого очень велика.

— А что мешает получить признание и по этому вопросу? Чего ждете?

— Мы как раз этим и заняты. — Волчьей усмешкой комиссар позволил себе обозначить сдержанное удовлетворение. — Однако новейшие политические веяния накладывают на нас известные ограничения…

С этими словами он полуобернулся к Гарсии Пико, ожидая, должно быть, поддержки с его стороны, однако усмешка его попала в пустоту. Главноуправляющий сидел с непроницаемым лицом и плотно сжатыми губами, явно не намереваясь принимать участие в разговоре и всем видом своим показывая, что его дело — сторона. Причем — не та, на какой комиссар. По виду его было ясно: у него имеются очень серьезные сомнения в том, что политические веяния или что бы то ни было еще могло ограничить Тисона.

— Вы говорите, есть основания считать, что задержанный совершил те злодеяния? — спросил Вильявисенсио.

— Есть, и довольно веские, — отвечал комиссар. — Но некоторые вопросы еще требуется прояснить…

Губернатор устремил на него опасливый взгляд. Взгляд старого пса. Спаниеля, подумал Тисон и внутренне усмехнулся собственной злости.

— Он признался в чем-нибудь?

Комиссар снова усмехнулся своей волчьей усмешкой. На этот раз — уклончиво.

— Да… кое в чем… Но так… по малости.

— Достаточно, чтобы передать его судье?

Чувствуя на себе тревожный взгляд Гарсии Пико, Тисон после осторожной паузы неопределенно развел руками. Покамест нет, ваше превосходительство. Еще бы денька два. Или чуть побольше. Потом он откинулся на спинку стула, ибо до сей поры сидел на самом краешке. Ему стало жарко, и он похвалил себя, что снял редингот перед тем, как войти.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете. Это — в ваших интересах.

Повисло молчание. Ледяной холодности губернатора — не помеха жарко натопленный кабинет. Можно подумать, что за долгие годы, проведенные в море, губернатор до костей промерз на всю жизнь. В камине под огромным полотном, изображавшим морское сражение, исход которого пока неясен, бушует непомерно сильный огонь, отчего жара в кабинете стоит адова, однако и следа испарины нет на лбу Вильявисенсио, чересчур даже вольготно сидящего в своем тяжелом плотном мундире, богато расшитом золотом по обшлагам, откуда выглядывают бледные тонкие кисти. Часовщику бы такие в самый раз, думает Тисон. На пальце левой руки, оставленный из щегольства или с намеренным вызовом, присущим людям этой породы и положения, сверкает изумруд, подаренный Наполеоном в Бресте. По кратком размышлении полицейский отклоняет идею достать платок и утереть пот со лба. Оба собеседника могут истолковать это превратно.

— Во всяком случае, нам нужно что-то предложить общественному мнению. И это у нас есть — разоблаченный и признавшийся шпион… Наконец-то. Все можно будет развернуть в потребную нам сторону. Я знаю кое-кого из газетной братии.

Губернатор слабо и пренебрежительно помахал рукой:

— Я тоже. И лучше, чем хотелось бы… Однако представьте, что будет, если убийцей окажется не он. Новость разойдется, а наутро опять обнаружится чей-то труп.

— Оттого я, так сказать, и не бухнул в колокол, ваше превосходительство. Все пока держится в тайне. Даже о поимке шпиона никому не известно. Мы ограничились тем, что просто изъяли, так сказать, этого субъекта из обращения, только и всего.

Вильявисенсио рассеянно кивнул. Весь Кадис знал, что в должности своей ему пребывать недолго: он — один из самых вероятных претендентов в члены нового Регентства. Выборы состоятся через несколько недель. Доподлинно известно также имя его преемника — дон Кайетано Вальдес, в настоящее время командующий эскадрой маломерных судов, что защищают бухту. Закаленный и суровый моряк, ветеран Сан-Висенте и Трафальгара, пользуется репутацией человека прямого и жесткого. Дай бог, чтобы все решилось до его назначения, подумал Тисон. Когда в этом кабинете усядется Вальдес, с недомолвками, неопределенностями и полумерами надо будет проститься.

— Еще надеюсь, что все пойдет как должно, — вдруг сказал губернатор. — Я — про ход расследования.

— Расследования?

— Допроса. Что не будет допущено эксцессов… и… кхм!.. ненужного насилия.

Главноуправляющий наконец счел нужным разверзнуть уста. С подлинным или наигранным возмущением он произнес:

— Но это само собой разумеется, сеньор губернатор! Иначе просто немыслимо!..

Вильявисенсио не обратил на этот возглас особого внимания. Он глядел прямо в глаза Тисону:

— В определенном смысле хорошо бы было, комиссар, чтобы вы сами довели дознание до логического конца… Военная юстиция строже придерживается буквы закона… И не столь…

—..живо откликается на требования момента?

Ну можно ли было пропустить такое, жалобно спросил Тисон самого себя. Язык мой — враг мой, будь ты проклят… Оба собеседника взглянули на него осуждающе. Оба прекрасно поняли злую насмешку.

— Новые законы, — помолчав минутку, продолжал губернатор, — обязывают строго регламентировать срок заключения под стражей и смягчают методы дознания. Все это черным по белому записано в конституции нашего государства. Однако дело этого задержанного не будет предано огласке, пока вы, господа, не представите мне официальный доклад.

Множественное число ужасно не понравилось Гарсии Пико. Краем глаза Тисон увидел, как тот беспокойно заерзал в кресле. Во всяком случае, продолжал губернатор, ему никто ничего не сообщал об этом деле. Официальным путем, разумеется. Тем более нет оснований трубить о нем на всех углах. Ибо огласка поставит их всех в трудное положение. Отрежет пути к отступлению.

— Насчет этого можете быть спокойны, ваше превосходительство, — поспешил заверить его Гарсия. — Формально арест еще не произведен.

В последовавшем за этим молчании просквозило вельможное одобрение. Губернатор медленно кивнул, развел и тут же вновь соединил кончики пальцев так аккуратно и осторожно, словно покручивал микрометр секстанта.

— Да, не такое нынче время, чтобы тратить его на выяснение отношений с либеральными господами из кортесов…

И замолчал с таким видом, словно к сказанному ему добавить было решительно нечего. Но Тисон знал, что это не откровенность и не случайная проговорка. Вильявисенсио не станет изливать душу подчиненным, а говорит всегда лишь то, что хочет сказать. Нет, это был только способ лишний раз обозначить свою позицию по отношению к дебатам в Сан-Фелипе-Нери. Хотя губернатор Кадиса скрупулезно сохраняет формальный нейтралитет, все знают: симпатии его — на стороне ультрароялистов, вместе с которыми он уповает, что король Фердинанд, вернувшись, все расставит по прежним местам, а страну — обуздает.

— Да, конечно, — подхватил как всегда чуткий главноуправляющий. — Вы можете быть совершенно спокойны.

— Я возлагаю на вас ответственность за это, сеньор Пико, — ответил губернатор, но смотрел при этом не на него, а на Тисона. — На вас и, естественно, на комиссара. Никаких заявлений для печати, пока не получите результата. Ни строчки в газетах, пока у вас не будет признания по всей форме.

В этом месте своей речи Вильявисенсио, не двигаясь с места, вновь слабо и небрежно махнул рукой. Той, на пальце которой сиял изумруд. Этот неопределенный жест следовало истолковать как прощальный привет, и Пико с Тисоном, правильно поняв его, поднялись. Во исполнение приказа, полученного от человека, которому не обязательно облекать свои приказы в слова.

— И само собой разумеется, этого разговора не было, — заметил тем временем губернатор.

И, когда они уже направлялись к двери, неожиданно добавил:

— Скажите, комиссар, вы в Бога веруете?

Тисон, впав в сильную растерянность, обернулся. Когда подобный вопрос звучит из уст такой персоны, как Хуан Мария де Вильявисенсио, ходящего не только в больших чинах, но и к ежедневной мессе, его нельзя счесть праздным любопытством.

— Я?.. Ну да… Как все, ваше превосходительство… В сущности… более или менее.

Губернатор рассматривал его через внушительное пространство своего письменного стола. Едва ли не с любопытством.

— В таком случае я бы на вашем месте крепко помолился, чтобы этот ваш шпион оказался еще и убийцей. — И снова свел вместе кончики пальцев. — Чтобы уж никто никого больше не убивал… Улавливаете, о чем я?

Сволочь ты старая, подумал Тисон, сохраняя непроницаемый вид.

— Прекрасно улавливаю. Но ведь вы, помнится, сказали, ваше превосходительство, что хорошо было бы кого-нибудь иметь в запасе…

Вильявисенсио высоко вздернул брови. Было видно, что он самым добросовестным образом пытается припомнить это.

— Я так сказал? В самом деле? — И, как бы прося подтвердить, перевел взгляд на Гарсию Пико, а тот немедля придал лицу уклончивое выражение. — Во всяком случае, я не помню, чтобы высказывался именно так.

…И вот сейчас, когда Тисон стоит у стены и смотрит на море, воспоминания о беседе с губернатором томят его. Уверенность последних дней сменили сомнения последних часов. И они, пересекшись со словами Вильявисенсио и со вполне логичной безучастностью Гарсии Пико, заставляют его ощутить свою уязвимость — так, должно быть, чувствует себя король, заметив, что фигуры, которые помогли бы ему надежно рокироваться, исчезли с доски. Тем более, что все требует времени. Безопасность невозможна без тщательной и методичной каждодневной подготовки. Спешка — злейший враг. Так уж получается, что даже драхма, не вовремя брошенная на весы, способна нарушить равновесие — границу между возможным и немыслимым, между верным и ошибочным — точно так же, как десятифунтовая гиря.

Отдаленный разрыв. Это где-то в центре города. Второй за сегодня. Как только небо прояснилось и ветер переменился, французы опять начали бить по Кадису с Кабесуэлы. Грохот, смягченный расстоянием и стенами домов, сердит Тисона. Не бомбами или их последствиями — к тому и другому он давно уже привык, — но тем, что постоянно напоминает, сколь непрочна может быть — а возможно, и есть — его позиция: карточный домик, способный в любой миг рухнуть от новости, которую комиссар так боится получить. Боится, но при этом, как ни странно, ожидает, испытывая противоречивые чувства — любопытство и тревогу. Непреложность совершенной ошибки способна будет оборвать наконец муку неопределенности.

Отойдя от парапета, комиссар удаляется по дороге, которой в последние дни ходит едва ли не ежедневно, так что это стало настоящей рутиной, — совершает обход тех шести мест в городе, где погибли шесть девушек, идет медленно, всматриваясь в любую мелочь, внимательно отмечая воздух, свет, температуру, запахи и свои ощущения. Снова и снова прикидывая, какие тонкие ходы сделает невидимый противник, чей изощренный разум, непостижимый, как окончательный замысел Творца, сплавлен воедино с ландшафтом этого неповторимого города, окруженного морем и продуваемого ветрами. Города, в котором Рохелио Тисон давно уже видит не обычную физическую структуру, состоящую из улиц, площадей и зданий, но загадочный, зловещий, абстрактный чертеж, похожий на сетку перекрещивающихся следов от кнута — ту самую, что он видел на спинах убитых девушек. План, который Грегорио Фумагаль, по его словам, сжег в печи у себя в кабинете, мог бы подтвердить это. Таинственный чертеж городского пространства, каждой своей линией и параболой соответствующий, кажется, извивам сознания убийцы.

Покуда комиссар Тисон размышляет над параболическими траекториями бомб, в сорока пяти милях к юго-западу от Кадиса, на траверзе Плайя-де-лос-Ланчес, Пепе Лобо видит, как 12-фунтовая французская бомба взметнула высокий столб воды и пены не дальше кабельтова от бушприта «Кулебры».

— Ничего страшного! — успокаивает капитан своих людей. — Это шальной выстрел.

С палубы корсарского корабля, который убрал паруса, поднял военно-морской флаг и бросил якорь на четырех морских саженях глубины, команда смотрит на клубы дыма, расходящиеся по ту сторону городских стен. С девяти утра, под тяжелым, серым небом, что будто все никак не решится пролиться дождем, французская пехота штурмует город, лезет в пролом с северной стороны. Ветер — с суши, и потому несмолкающий грохот ружейной и орудийной пальбы отчетливо слышен за милю расстояния, на котором, обратясь правым бортом к берегу Плайя-де-лос-Ланчес, а кормой — к острову Тарифе, стоит «Кулебра». Неподалеку от нее, бросив якоря для прицельной стрельбы, размеренно бьют по французским позициям два английских фрегата, испанский корвет и несколько канонерских лодок; стелющийся над морем белый дым от сгоревшего пороха доносит до Пепе Лобо и его людей. Еще около десятка судов помельче — фелюги и тартаны — стоят на якорях поблизости в ожидании того, как повернется дело. Если неприятель сумеет сломить упорную оборону, надо будет вывезти всех, кто сможет убежать, — горожан и выживших из числа трехтысячного англо-испанского гарнизона, который, вцепившись в землю, стойко защищает город.

— Французы ворвались в брешь, — замечает Рикардо Маранья.

Помощник передает Пепе Лобо трубу. Оба стоят на корме, возле штурвала. Маранья — с непокрытой головой, весь в черном, по своему обыкновению, — проводит по уголкам рта платком и, даже не взглянув, что там, прячет его за левым обшлагом. Капитан, сощурившись, приникает глазом к окуляру и ведет трубой вдоль берегового уреза от крепости Санта-Каталина и замка Гусманес до заволоченной дымом стены, до перекопанного ядрами предместья по эту сторону крепостного вала. Можно различить, как на поросших агавами и опунциями высотах, с которых атакует противник, то и дело мелькают вспышки выстрелов.

— Хорошо держатся, — говорит Лобо.

Маранья в ответ только холодно пожимает плечами.

— Надеюсь, они будут вести себя, как подобает, — продолжает капитан. — Надоели мне эти эвакуации в последнюю минуту. Старухи тащат узлы грязного тряпья, дети вопят, а женщины спрашивают, где тут можно облегчиться.

В наступившем молчании слышен только отдаленный шум боя. Рикардо Маранья, вскинув голову, критически рассматривает реющий на гафеле флаг Королевской Армады — желто-красный, с гербом в виде увенчанных короной замка и льва. Ветер меняется, предупреждает меж тем капитан, идет норд-норд-ост, и свежий притом. Это нам на руку, если из Тарифы поступит долгожданный сигнал сниматься с якоря.

— Мне тоже надоело, — ворчит недовольный Маранья. — Ежели бы хотел еще послужить страдающей отчизне — остался бы на флоте, штопал мундир и по полгода ждал жалованья.

— Знать бы, где упасть… — с улыбкой говорит Пепе Лобо.

В ответ — легкий кашель, хрипловатый и влажный. Платок прижат к губам.

Пепе Лобо наводит трубу на крепостную стену, где среди вихрящейся пыли можно различить крохотные фигурки солдат. Схватка жестокая. Полчаса назад прапорщик морской пехоты, на катере доставивший для передачи в Кадис пакет с официальными депешами, рассказал: французы накануне вечером обнаружили брешь, признали ее годной и в девять утра пошли на приступ из своих траншей и окопов, отрытых по холмам. По его словам, четыре батальона гренадер и егерей двинулись не рассыпным строем, а чуть ли не колонной, однако в раскисшей от недавних дождей земле ноги вязли выше щиколотки, и под сосредоточенным огнем защитников города атака захлебнулась, так что повыбило многих, и к самому подножью стены дошли единицы. И вот так продолжается уже полтора часа: французы лезут вверх, наши отбрасывают их назад и при отсутствии огневой поддержки с моря — корабли не могут обстреливать пролом в стене, чтобы не перекрошить своих, — действуют только пулей и штыком.

Матросы обсуждают перипетии сражения, показывают друг другу туда, где гуще всего пороховой дым и громче трещат выстрелы. Боцман Брасеро, прислонясь спиной к багштагу смотрит в трубу, рассказывает о том, что видит. Пепе Лобо спокоен за свою команду. Он знает, что все разделяют мнение помощника. Большая часть экипажа, навербованного в грязных кабаках на улицах Негрос, Сопранис, Бокете, — это контрабандисты и припортовая братия, которая ставит крестик вместо подписи в ведомости на получение жалованья или в полицейском протоколе чистосердечного признания. Прочие рассудили за благо отвертеться от призыва. Все сорок восемь человек, включая помощника и писаря, пришли на «Кулебру» не затем, чтобы, отринув вольготное корсарское житье, подчиняться жесткой флотской дисциплине, а вместо призовых денег и трофеев получать мизерное жалованье Королевской Армады. Да еще после такого удачного сезона охоты, когда шесть захватов, уже признанных законными призами, — еще семь находятся на рассмотрении в трибунале — принесли матросам по 250 песо, не считая тех 150 реалов в месяц, получаемых каждым с того часа, как ступил на палубу, а Пепе Лобо — втрое больше. И потому, хотя все по большей части угрюмо помалкивают, капитан отменно хорошо понимает: его людям, как и ему самому, острый нож — те двадцать два дня, что они валандались, доставляя почту, перевозя с места на место военных и мирных жителей на манер почтового судна, да еще в узде нешуточной дисциплины, приличествующей военному флоту, и притом — в отдалении от морских охотничьих троп, отчего «Кулебра» из вольного каперского корабля сделалась посыльным судном во вспомогательном составе Армады, от которой, как и от Королевской таможенной службы с ее береговой охраной, всякий хотел бы держаться как можно дальше, ибо мало у кого совесть на этот счет спокойна и мало кому в недавнем прошлом не светила виселица.

— Сигнал на башне, — оповещает Рикардо Маранья.

Пепе Лобо передвигает трубу по направлению к маяку, на котором только что взвилось несколько флажков.

— Это по нашу душу, — говорит он. — Наш номер. Поднимай людей.

Маранья, отойдя от ограждения рубки, поворачивается к матросам:

— Отставить разговоры! По местам стоять, с якоря сниматься!

Новые сигналы. Два. Лобо различает их невооруженным глазом. Вслед за красно-белым прямоугольником поднят синий вымпел. Нет надобности сверяться с секретным кодом флажных сигналов, лежащим в нактоузе. Это простейшее сочетание: «Немедленно поставить паруса».

— Действуй, помощник.

Маранья кивает и, отдавая приказания, большими шагами идет по палубе, которая тотчас начинает гудеть под ударами босых ног, внезапно пришедших в движение. Брасеро слезает с вантины, свистом дудки распределяет матросов по фалам и на брашпиль.

— Вира помалу! — слышен крик помощника. — На фалы и шкоты!

Пепе Лобо отодвигается, давая место Шотландцу и второму рулевому, и всматривается в полускрытые водой камни у подножия стены — от них до кормы не более кабельтова. Потом, переведя взгляд на нос, убеждается, что якорь чист.

— Лево на борт.

Матросы, сгрудившись у бушприта, отвязывают тросы, державшие фок и кливер. Мгновение спустя на конце бушприта уже закреплен первый треугольный парус. Когда ветер заполняет его, «Кулебра» медленно вздрагивает, как сдерживаемая уздой кровная кобыла, которая нетерпеливо приплясывает на месте, готовая рвануться вперед.

— Гитовы и гордени травить, шкоты выбирать и крепить!

Потрескивает дерево, скрипит пенька — развернувшийся парус наполняется свежим норд-норд-вестом. Пепе Лобо быстрым взглядом снова окидывает камни у острова — теперь они ближе. Потом смотрит на картушку компаса, сверяясь с курсом, которым надо пройти, чтобы при таком ветре разминуться, оставив их по левому борту, с опасными отмелями Кабесоса, лежащими в четырех милях к востоко-северо-востоку, напротив башни Пенья. Огромный парус наполнен ветром. Якорь выбран и уложен на борту, в носовой его части. «Кулебра», заложив изящный крен на левый борт, благополучно соскальзывает с места стоянки.

Еще один шальной — или прицельный — быть может, французы заметили маневр корсара — выстрел вздымает столб пенной воды по правому борту. Сильный недолет. «Кулебра», поставив все паруса на своей единственной мачте, мощно рвется вперед, режет форштевнем гладь моря — почти безмятежного благодаря тому, что ветер дует с близкой суши. Широко расставив ноги для устойчивости, заложив руки за спину, Лобо бросает прощальный взгляд на Тарифу, чья северная стена по-прежнему скрыта в дыму, посверкивающем искорками выстрелов. Вот уж не жалко, что снялись отсюда. Совсем нет.

— В Кадис? — говорит Маранья.

На палубе ему пока делать нечего, и он вернулся на корму — стоит рядом с капитаном, со скучливо-безразличным видом сунув руки в карманы. Однако от Пепе Лобо не скрыть, что его помощник, как, впрочем, и вся команда, включая сияющего боцмана Брасеро, очень доволен. Быть может, удастся побыть день-два в порту, сойти на берег, ощутить наконец под ногами земную твердь, а не качающуюся палубу. После трех недель в море это было бы просто прекрасно. И потом, может быть, усилия арматоров увенчаются успехом и «Кулебра» восстановит свое каперское свидетельство и перестанет носиться взад и вперед на манер вестового корабля распоследнего ранга.

— Да, — отвечает он, думая о Лолите Пальме. — В Кадис.

Иначе как злой насмешкой судьбы нельзя объяснить название этой улицы — Силенсио.[40] Словно бы сам город в сложно ветвящемся нагромождении своих улиц и закоулков издевается над Рохелио Тисоном. Так думает комиссар, пока при свете фонаря, нагнув голову и придерживая, чтоб не слетела, шляпу, протискивается в пролом в стене замка Гуардиамаринас — каменного, темного, полуразрушенного и лет уж пятнадцать как заброшенного. Тисон знает, что место это не простое — здесь проходил некогда меридиан Кадиса. В былые времена в квадратной башне, и сейчас еще возвышающейся в южной части замка, помещались службы Военно-морской обсерватории, а в северной — Морской корпус. Затем и то и другое перевели на Исла-де-Леон. Потом здесь была казарма, потом ее безуспешно пытались переделать в тюрьму, а еще потом — продали какому-то частному лицу и оставили в забросе. Замок в таком состоянии, что даже эмигранты, ищущие любое пристанище в городе, здесь не селятся — камень крошится, потолки обвалились, а стропила изъедены жучком и сгнили.

— Обнаружили мальчишки с улицы Месон-Нуэво, — докладывает Кадальсо. — Двое братьев.

До последней минуты Тисон всей душой надеялся, что это ошибка. Случайное совпадение, неспособное нарушить неколебимое равновесие. Однако чем дальше следом за Кадальсо с фонарем в руке он идет по заваленному обломками и мусором плацу, тем призрачней становятся эти надежды. И в глубине плаца, у подъемной решетки главных замковых ворот, в полукруглом световом пятне от другого фонаря с отражателем, стоящего на земле среди камней и досок, видит тело женщины. Она лежит вниз лицом. Спина ее обнажена и в клочья разодрана кнутом.

Комиссар цедит сквозь зубы столь яростную хулу на господа бога и непорочно зачавшую мать его, что вздрагивает даже Кадальсо. Хоть в богобоязненности покуда замечен не был, вот уж нет. И ему, должно быть, совсем не нравится, какое лицо сделалось сейчас у его начальника. В свете глухого фонаря, поднятого на вытянутой руке, Тисон замечает это.

— Кто еще знает?

— Дети. Ну и разумеется, родители.

— Кто еще?

Кадальсо кивает на две темные фигуры в плащах, стоящие в ногах у трупа, на границе светлого полукруга.

— Вот эти. Стражник и капрал. Мальчишки их сюда и привели.

— Предупреди — не дай им бог язык распустить: вырву и в задницу вобью.

— Само собой, сеньор комиссар.

Краткое молчание. Угрожающее. Легкое покачиванье тростью.

— Тебя тоже касается, Кадальсо.

— Будьте покойны, сеньор комиссар.

— Нет. Не буду. И тебе не дам.

Тисон пробует сдержаться, вернуть себе спокойствие и не поддаться волнам паники, захлестывающим его откуда-то из самого нутра. Полицейские подходят ближе, козыряют. Все тут кругом осмотрели, докладывает старший, никого не нашли. В доме, насколько он знает, никто не живет. И никто из соседей, кроме этих мальчишек, ничего подозрительного не слышал. Убитая — совсем молоденькая, лет пятнадцати. Личность вроде бы установили — прислуга из недальнего постоялого двора, однако свету мало и лицо изуродовано, так что с уверенностью сказать нельзя. Выходит, что убили ее, скорей всего, как стемнело, потому что во второй половине дня мальчишки еще играли тут.

— А чего их снова принесло сюда вечером?

— Они живут рядом; полусотни шагов не будет. Поужинали и узнали, что пес у них со двора удрал; пошли его искать. Поскольку они тут любят играть, подумали, что мог сюда забежать. Наткнулись на труп, сказали отцу, а он дал знать нам.

— Кто отец, выяснили?

— Холодный сапожник. Слывет человеком порядочным, ни в чем не замечен.

Тисон кивком головы отпускает их. Станьте у входа. Никого не пускать: ни соседей, ни зевак, ни самого короля Фердинанда, буде явится. Ясно? Отправляйтесь. Потом с глубоким вздохом лезет после недолгого раздумья в карман, двумя пальцами выуживает оттуда золотую монету, протягивает Кадальсо: отдашь этому сапожнику. Скажешь, что, мол, за сотрудничество и в возмещение хлопот.

— И еще скажи, что если будет рот держать на замке и не мешать дознанию, дней через несколько получит еще полунции.

Полицейские и Кадальсо исчезают во мраке. Оставшись один, комиссар покидает пределы светового круга и ходит вокруг распростертого тела. Изучает, прежде чем приблизиться к убитой, все, что может указать след или признак, а меж тем два чувства одновременно не дают ему покоя: во-первых, горькая досада от того, в какое затруднительное положение поставит его перед начальством это новое — и никак нельзя, не покривив душой, сказать «неожиданное» — убийство, а во-вторых, его сотрясает свирепая, животная, безудержная ярость при столь очевидном свидетельстве его ошибки, обернувшейся поражением. Непреложность его еще сильнее подчеркивается зловещим, каким-то непристойно жестоким обликом этого города, вдруг сделавшимся ненавистным комиссару до дрожи душевной.

Сомнений нет, заключает он, подойдя наконец к трупу вплотную. Взяв за проволочную ручку, он подносит фонарь поближе. Нет, никто не сумеет скопировать этот почерк, даже если бы и захотел. Руки на этот раз скручены впереди, рот заткнут кляпом и завязан. Оголенная спина — в глубоких пересекающихся бороздах, уходящих в лабиринт кровавых сгустков и обнажившихся ребер. И этот сырой запах взрезанного, разваленного топором мертвого мяса так знаком Тисону что кажется — навсегда, сколько бы лет ни прошло, застрял в ноздрях и в памяти. Девушка боса, и комиссар безуспешно ищет ее туфли, подсвечивая себе фонарем. Находит только валявшуюся у пролома поношенную мантилью из тонкой и редкой шерстянки. Туфли, без сомнения, остались на улице, где жертву сбили с ног, прежде чем заволочь сюда. Может быть, оглушили и она была в беспамятстве, а может быть, осталась в сознании и отбивалась до конца. Кляп во рту и связанные руки как раз свидетельствуют об этом, хотя не исключено, что убийца просто принял дополнительные меры предосторожности на тот случай, если от ударов кнута девушка очнется раньше времени. Дай бог, чтобы это было не так и она не пришла в себя. Да, лет пятнадцать, убеждается комиссар, пододвинув фонарь поближе и на коленях всматриваясь в лицо с полуоткрытыми остекленевшими глазами, уставленными в пустоту небытия. Запорота без пощады, как скотина, до смерти.

Выпрямившись, Тисон поднимает лицо к черному небу, нависшему над двором замка. Скопления темных туч закрывают луну и едва ли не все звезды, хотя кое-где, там и тут все же заметно ледяное мерцание, отчего ночь словно бы становится еще холоднее. Запрокинув голову, Рохелио Тисон некоторое время стоит неподвижно, с незакуренной сигарой во рту. Потом доходит до пролома в стене и передает фонарь полицейскому.

— Поищите башмаки этой бедняги… Должны быть где-то неподалеку.

Капрал растерянно моргает:

— Башмаки, сеньор комиссар?

— Да, вашу мать! Башмаки! Я что, по-китайски говорю? Шевелись! Оба!

Он выходит на улицу Силенсио, оглядывает ее в оба конца, прежде чем двинуться направо. В желтоватом свете уличного фонаря на Месон-Нуэво можно различить в торце улицы Бланкос полуразвалившуюся арку Гуардиамаринас, которая примыкает к северному крылу замка и выводит на улицу Сан-Хуан-де-Дьос. Тисон проходит под нею и останавливается, всматриваясь в то немногое, что виднеется во мраке. Слева и довольно далеко от него — на площади Аюнтамьенто — стоят еще два уличных фонаря. Влажный морской ветер — океан совсем рядом, в нескольких шагах, на противоположном конце улицы — заставляет комиссара поглубже натянуть шляпу, поднять воротник редингота.

Постояв так несколько минут, отступает под свод арки, чиркает спичкой о стену и собирается наконец прикурить сигару, которую все это время держал во рту. Загораживая огонек ладонью, несет его к лицу, но вдруг, передумав, гасит. Чтобы найти то, что ищет — если это и вправду существует, — нужно обострить нюх, насторожить все остальные чувства. И потому прячет сигару в портсигар и медленно идет по улице Силенсио, внимательно и осторожно, как выслеживающий дичь охотник, стараясь сквозь стук своих каблуков уловить все, что можно услышать ли, почувствовать в темных провалах и впадинах города. Он сам не мог бы сказать, что ищет. Пустоту, быть может. Или запах. Дуновение бриза или внезапное его отсутствие.

Он пытается высчитать, куда и когда упадет первая бомба.

13

За беломраморным фасадом с черными буквами «Кафе дель Коррео», за открытой настежь дверью, за одной из арок, ведущих в окруженный колоннами внутренний дворик, комиссар Тисон и профессор Барруль доигрывают вторую партию. На клетках доски медленно остывает жар битвы: белый король безжалостно стиснут конем и королевой. Чуть поодаль две пешки, растерянно переглядываясь, блокируют друг друга. Тисон зализывает раны, однако разговор идет о другом. И о том, что происходит на другой доске.

— Она упала вон там, профессор. Пять часов спустя. На углу улицы Силенсио, как раз рядом с аркой Гуардиамаринас… В тридцати шагах по прямой от плаца, где была обнаружена убитая.

Иполито Барруль, протирая стекла платком, внимательно слушает. Они сидят за своим обычным столиком: Тисон вплотную придвинул стул к стене, вытянул ноги под столом. Перед каждым, среди съеденных фигур, — чашечки кофе и стаканы с водой.

— Эта бомба — была. И та, что упала у часовни Дивина Пастора, — тоже. А на улицу Лаурель, где тоже обнаружили погибшую девушку, никакая бомба тем не менее не падала. Ни раньше, ни потом. Это частично меняет дело. Путает, так сказать, схему.

— Не согласен, — возражает профессор. — Это может означать всего лишь, что и убийца не застрахован от ошибки. Что и его метод — или назовите его как хотите — несовершенен.

— Но есть места… — неуверенно перебивает Тисон.

Профессор, внимательно глядя на него, ждет продолжения.

— Есть такие места… — продолжает комиссар. — Я заметил их. И условия в этих местах — другие.

Барруль задумчиво кивает. После резни и бойни на шахматной доске лошадиное лицо его вновь обрело всегдашнюю учтивость. Он уже не тот беспощадный воин, что пять минут назад с кровожадной свирепостью двигая фигуры, осыпал Тисона бранью и чудовищными угрозами: я вырву вам печенку, комиссар, и прочее в том же роде.

— Понимаю, — говорит он. — И вы уже не в первый раз говорите мне об этом. Как давно вы носитесь с этой идеей? Несколько недель?

— Несколько месяцев. И с каждым днем убеждаюсь в своей правоте.

Барруль мотает головой, тряся седеющей гривой. Потом аккуратно поправляет очки.

— Может быть, тут как с «Аянтом»? Или как с пойманным вами шпионом… Идея, которой вы одержимы, туманит ваш разум. Ложные приметы ведут к ошибочным выводам. Это ненаучно. Это впору какому-нибудь романисту. И знаете ли что?.. Для хорошего полицейского у вас чересчур богатое воображение.

— Менять профессию все равно уже поздно.

Реплику встречает быстрая сочувственная усмешка Барруля. Потом он показывает на шахматную доску. Кое-что в вас мне открылось благодаря этому. И я сомневаюсь, что словом «выдумщик» можно охарактеризовать вас исчерпывающе. Я сказал, что у вас — богатое воображение? Нет. Скорей наоборот. В игре вы проявляете редкостное чутье, ну или назовем это интуицией. Вы умеете видеть. Когда сидите напротив, вы — отнюдь не сочинитель романов. Вы — не из тех, кто делает эффектно-красивые и глупые ходы, облегчая противнику победу.

— И потому я наслаждаюсь, играя с вами, — заключает Барруль. — Вы не выдерживаете методичной осады.

Тисон закуривает сигару, добавляя своего дыму к плотному сизому облаку, висящему в воздухе под застекленной крышей, откуда, золотя верхний этаж, льется послеполуденный свет. Потом комиссар обводит присутствующих подозрительным взглядом — убеждается, что здесь нет нескромных ушей. Как обычно, в патио много посетителей, сидящих за столиками в деревянных и плетеных креслах. Хозяин, Пако Селис, зорко следит за всем происходящим из дверей на кухню; лакеи в белых передниках снуют по залу с кофейниками, кувшинчиками шоколада и стаканами с водой. За ближайшим столом в молчании читают газеты четверо — один из них священник. Соседство не беспокоит комиссара: эти господа — члены Испанской академии, бежавшие в Кадис из столицы. Завсегдатаи «Коррео», почему Тисон и знает их в лицо. А падре — дон Хоакин Лоренсо Вильянуэва — депутат кортесов от Валенсии, ярый сторонник конституции и, тонзуре вопреки, придерживается самых либеральных воззрений. Напротив сидит дон Диего Клеменсин — этот пятидесятилетний эрудит сейчас зарабатывает себе на жизнь, редактируя правительственную «Гасета де Рехенсия».

— Есть, есть такие места… — настойчиво и уверенно повторяет Тисон. — Особые места.

Умные глаза профессора, кажущиеся за стеклами очков меньше, чем на самом деле, осторожно смотрят на него из-под полуприкрытых век.

— Вы говорите «места»?

— Да.

— Ну что ж, может быть, в этом и есть нечто здравое…

Есть научная основа, поясняет он. Великие ученые упоминали порой что-то подобное. Дело в том, что наука, изучающая климат, — метеорология — пребывает пока в зачаточном состоянии, равно как и астрономия. Однако не вызывает сомнений, что существуют атмосферные феномены, присущие тому или иному конкретному месту. Солнечное тепло, к примеру, воздействует на поверхность земли и на окружающий ее воздух, и колебания температуры влияют на многое, включая зарождение бурь и штормов в определенных участках атмосферы.

— Под влиянием определенных условий — температуры, ветров, атмосферного давления — в определенный момент может создаваться совершенно определенная ситуация. Вызывающая дождь, грозу…

Перечисляя, Барруль тычет желтым от никотина пальцем в разные клетки шахматной доски. Рохелио Тисон, подавшись вперед, внимательно слушает. Снова оглядывает людей в кафе. И говорит, понизив голос:

— Вы хотите сказать, что это может вызвать также и убийство, и падение бомбы? Или то и другое сразу?

— Ничего подобного я не хочу сказать. Однако это возможно. Возможно все, пока не доказано обратное. Современная наука ежедневно удивляет новыми открытиями. И где границы познания, нам неведомо.

Он вздергивает брови, как бы уклоняясь от личной ответственности. Потом протягивает руку к струйке дыма, отвесно тянущейся с конца сигары, зажатой между пальцами комиссара, протыкает ее и ждет, когда спирали и завитки вновь станут прямой линией. Вот, скажем, взять ветер. Движущийся воздух. Комиссар, помнится, говорил о том, что он разный в разных частях города. Недавние исследования ветров и бризов позволили предположить, что за сутки бриз совершает полный оборот: в Северном полушарии — по часовой стрелке, в Южном — против. А это в свою очередь позволяет установить постоянную взаимосвязь между бризами, конкретными участками, атмосферным давлением и силой ветра. Сочетание постоянных и периодических факторов с факторами узколокальными, крайне непродолжительными по времени и с неизвестной пока периодичностью. Накопление подобных обстоятельств приводит к неким результатам… Тисон следит за его мыслью?

— Пытаюсь по мере сил, — отвечает тот.

Барруль достает из кармана своего давно немодного сюртука табакерку и поигрывает ею, не открывая.

— Если принять вашу гипотезу, то в таком городе, как наш, возможно все. Кадис — корабль посреди моря и в точке пересечения ветров. Даже улицы здесь проложены, даже дома построены с таким расчетом, чтобы отгораживаться от них, перенаправлять их и гасить. Вы говорили о ветрах, о звуках… Даже о запахах… Все это существует в воздухе. В атмосфере.

Комиссар снова смотрит на съеденные фигуры по обе стороны доски. Потом задумчиво снимает белого короля и ставит рядом с ними.

— Следует понимать так, что убийства семи молодых женщин были последствиями атмосферных явлений?

— Почему бы и нет? Доказано, что определенные ветры в зависимости от степени своей влажности и температуры прямо влияют на наши гуморы, горяча темперамент. Случаи буйного помешательства или убийства чаще встречаются в местах, подвергающихся их постоянному или периодическому воздействию. О, как мало мы знаем о самых темных безднах, таящихся в душе человеческой!

Профессор наконец открыл крышечку, взял понюшку рапе и негромко, аккуратно, с видимым удовольствием чихнул.

— Все это, конечно, очень зыбко, очень неопределенно, — продолжает он, стряхивая пылинки табака с жилета. — Я ведь не ученый. Однако любой всеобщий закон природы приложим к явлению самого ничтожного масштаба… То, что справедливо для континента или океана, справедливо и для улицы Кадиса.

Теперь уже Тисон упирает палец в клетку, на которой стоял прежде белый король.

— Предположим, профессор, что есть такие географические точки, конкретные места, где периоды действия физических явлений сохраняют взаимосвязь или сочетаются в ином виде — не так, как в других…

Он обрывает фразу, приглашая Барруля самому завершить ее. Тот, снова вертя в пальцах табакерку, поворачивает голову, разглядывает людей в патио. С задумчивым видом. Почтительно приближается официант, решив, что подзывают, но Тисон взглядом отсылает его.

— Ну хорошо, — поразмышляв еще немного, отвечает наконец Барруль. — Не мы с вами первые задумались об этом. Декарт понимал мир как plenum, то есть некую совокупность, либо созданную, либо состоящую из тончайшей материи с маленькими отверстиями внутри… Они подобны ячейкам сот, и вокруг них вращается материя.

— Повторите, пожалуйста, дон Иполито. Только медленно.

Барруль прячет табакерку. Он взглянул на комиссара, а теперь вновь опускает глаза на шахматную доску.

— Я мало что могу добавить к сказанному. Речь идет о каких-то местах, чьи физические свойства отличаются от прочих. Назовем их вихрями.

— Вихрями?

— Да. По сравнению с размерами вселенной можно говорить о микроскопических размерах мест, где происходит… Или не происходит. Или происходит иначе…

Пауза. Барруль, похоже, размышляет над собственными словами, обнаружив в них неожиданную перспективу. Потом раздвигает губы в задумчивую улыбку, обнаруживая желтоватый лошадиный оскал.

— Особые места, воздействующие на мир, — заключает он. — На людей, на предметы, на движение планет, на…

И снова, как бы не решаясь сказать больше, осекается. Тисон, посасывавший сигару, вынимает ее изо рта.

— На жизнь и смерть? На траекторию полета бомбы?

Профессор теперь глядит на него с озабоченным видом, словно чувствует, что зашел слишком далеко. Или вот-вот зайдет.

— Послушайте, комиссар. Не стройте на мой счет иллюзий. Вам нужен настоящий ученый. Я же — всего-навсего читатель. Из любопытства ознакомившийся с тем и сем… Я говорю по памяти и наверняка допускаю ошибки. В Кадисе, без сомнения, найдутся…

— Ответьте на мой вопрос, пожалуйста.

Это «пожалуйста» сбивает профессора с толку. Он впервые слышит такое из уст Тисона. Да и тот не вспомнит, когда в последний раз произносил это слово искренно и серьезно. Может быть, и никогда.

— Да нет, это не абсурд… — говорит Барруль. — Декарт утверждал, что вселенная состоит из постоянного сочетания вихрей, под воздействием коих и движется все, что находится в ней. Ньютон опровергал эту гипотезу, выдвинув теорию сил, действующих на расстоянии, через вакуум, однако не смог полностью доказать Декартову несостоятельность, потому, быть может, что был слишком хорошим ученым, чтобы слепо веровать в собственную теорию. Вслед за тем математик Эйлер, пытаясь в рамках физики Ньютона объяснить движения планет, частично реабилитировал Декарта, высказавшись в пользу его вихрей… Вы следите за моей мыслью?

— Да, хоть это мне и нелегко дается.

— Вы ведь читаете по-французски?

— С грехом пополам.

— Могу дать вам одну книгу… «Письма о разных физических и философических материях, написанные к некоторой немецкой принцессе…» Принцесса эта — племянница Фридриха Великого, весьма интересовавшаяся подобными вопросами. Там доступно для таких, как вы и я, излагается теория этих вихрей, о которых я вам толкую. Не хотите ли еще партийку, комиссар?

Тисон не понимает, о какой партии речь, пока профессор не указывает ему на шахматную доску.

— Нет, благодарю. Хватит на сегодня четвертований.

— Как угодно.

Комиссар смотрит, как поднимается вверх дым от сигары. Потом, чуть шевельнув пальцами, превращает прямую струю в плавные спирали. Прямые, кривые, параболы, думает он. Завитки воздуха, дыма, свинца, а Кадис — шахматная доска…

— Особые зоны, где происходит или не происходит нечто… — говорит он вслух.

— Именно так. — Барруль, собиравший фигуры в ящик, останавливается и быстро взглядывает на комиссара. — И воздействующие на все, что вокруг.

В тишине слышно, как тихо погромыхивают, соприкасаясь в ящике, самшит и черное дерево. Гул голосов, стук шаров, долетающий из бильярдной.

— Так или иначе, комиссар, я бы вам не советовал воспринимать все это буквально… Теория — это одно, реальная действительность — совсем другое. Говорю же — даже большие ученые сомневаются в истинности собственных умозаключений.

Тисон снова вытягивает ноги под столом. Откидывается на спинку стула, опертого о стену.

— Если даже и так, — вслух размышляет он, — это лишь половина проблемы. Остается понять, каким образом убийца мог узнавать и находить эти точки, зоны или вихри в земной атмосфере, угадывать их свойства и действовать в соответствии с ними, загодя предвидя результат… Заполняя пустоту собственной материей.

— Вы спрашиваете, можно ли счесть убийство или падение бомбы явлениями физического порядка? Столь же естественными, как дождь или торнадо?

— Или скотская, подлая человеческая природа.

— Помилуйте…

— Не вы ли сами говорили порой, что природа не терпит пустоты?

Профессор, который убрал наконец фигуры и закрыл ящик смотрит на Тисона едва ли не с удивлением. Потом, обмахнувшись шляпой, говорит:

— Уф… Не стоит невеждам вроде нас с вами забираться в такие дебри, друг мой. Мы слишком распустили воображение и, боюсь, снова уподобляемся сочинителям романов… А это уже почти за гранью здравого смысла.

— У нас имеется реальная основа.

— Это тоже — под вопросом. Я имею в виду — насколько она реальна, основа эта… Воображение, пришпоренное необходимостью, томлением или чем бы то ни было, способно сыграть с нами дурную шутку. И вам это известно не хуже моего.

Тисон бьет кулаком по столу. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы подпрыгнули, зазвенев, чашки, ложечки и стаканы. Академики за соседним столиком отрываются от газет, смотрят укоризненно.

— Я сам оказывался среди этих вихрей, профессор. Я на себе ощутил их. Есть такие точки… Не знаю, как сказать… Такие места в городе, что все изменяется почти неощутимо — свойства воздуха, звуки, запахи…

— И температура?

— Не могу сказать.

— Что ж, тогда надо бы организовать научную экспедицию по всем правилам, предварительно запасшись всем необходимым… Термометрами, барометрами. Сами понимаете. Ну представьте, что мы собрались измерить градус меридиана.

Он произносит это в шутку, с улыбкой. Или так лишь кажется? Тисон не произносит ни слова и не сводит с него глаз. И в них застыл немой вопрос. Оба какое-то время сидят, уставясь друг на друга, и наконец профессор поправляет очки и улыбается заговорщицки.

— Охотники за вихрями… Какой абсурд! Но почему бы и нет?

В доме на улице Балуарте меркнет и убывает свет. В этот час бухту, как душу — легкая печаль, окутывает золотистое сияние, воробьи улетают на ночлег под сторожевые башни города, а чайки — на пляжи Чикланы. Когда Лолита Пальма, покинув свой кабинет, поднимается по лестнице и идет по застекленной галерее, тускнеет уже и прямоугольник неба над патио, первый полумрак ложится на мраморную закраину колодца, сгущается под сводами арок, у кадок с папоротниками и цветами. Лолита весь день работала с управляющим конторой Молиной и письмоводителем, пытаясь по мере сил справиться с неприятностями — пришедшие из Балтимора 1100 фанег зерна, заявленного как чистая пшеница, оказались перемешаны с маисом. Утром она брала пробы — азотная кислота и углистый калий, образовав на образцах золотистые хлопья, выявили подмену, — а днем писала письма торговым агентам, в банки и своему североамериканскому партнеру. Все это и в самом деле очень неприятно. Сулит и экономический убыток, и ущерб для деловой репутации дома «Пальма и сыновья», ибо получатели груза вынуждены будут либо ждать, пока прибудет новая партия, либо довольствоваться тем, что есть.

Проходя мимо двери в гостиную, слабо озаренную последним светом дня, еще проникающим с улицы через оба окна, Лолита замечает огонек сигары и чей-то силуэт на турецком диване.

— Ты еще здесь?

— Захотелось спокойно покурить. Ты ведь знаешь — твоя матушка не выносит дыма.

Кузен Тоньо неподвижен. Фигура в темном фраке тонет в тусклом сумеречном свете. Выделяется лишь светлое пятно жилета и галстука под красноватым кончиком сигары. Раскаленные уголья маленькой жаровни, заполняя комнату теплым воздухом и ароматом лаванды, позволяют различить брошенные в кресло цилиндр, трость и плащ.

— Ты мог бы приказать, чтобы тебе разожгли камин.

— Да ни к чему это… Я скоро уйду. Мари-Пас принесла вот жаровню.

— Ужинать не останешься?

— Нет. Спасибо. Я в самом деле сейчас пойду. Вот только докурю…

Он слегка покачивается в такт своим словам. Красноватый отблеск углей дрожит на стеклах очков, играет на зажатом в руке бокале. Кузен Тоньо полдня провел в спальне доньи Мануэлы Угарте, как и всякий раз, когда мать Лолиты не расположена подниматься с постели. В таких случаях, поболтав немного с кузиной, он сидит у тетки, занимая ее разговором, играя с ней в карты или читая вслух.

— Она сегодня вполне ничего… даже рассмеялась раза два каким-то моим шуточкам… Еще я ей прочел двадцать пять страниц из «Хуаниты, или Благородства натуры». Какой роман, сестрица! Поверишь ли — я сам чуть не прослезился.

Лолита Пальма, подобрав юбки, садится с ним рядом. Кузен пододвигается, давая ей место. Она ощущает запах сигары и коньяка.

— Сколько же интересного я пропустила! Мать смеялась, ты плакал… Об этом в газету надо писать. В «Диарио Меркантиль».

— Да нет, в самом деле! Клянусь тебе таверной Педро Хименеса, что напротив моего дома! Чтоб мне никогда больше не увидеть ее, если вру!

— Кого? Мою мать?

— Таверну!

Лолита смеется. Потом легонько хлопает его по невидимой в полутьме руке:

— Дурень ты дурень. И пьяница.

— А ты — миленькая ведьмочка. Какой с детства была, такой и сейчас осталась.

— Миленькая? Глупости какие!

— Ведьмочка, ведьмочка…

Он хохочет. В темноте мелькает красный огонек его сигары. Семейство Пальма — единственная родня Тоньо. Ежедневные визиты в этот дом — давняя привычка, возникшая еще в ту пору, когда он приходил сюда с матерью. Та умерла уже довольно давно, но привычка осталась. Он здесь как у себя дома — в собственном трехэтажном особняке на улице Вероника, где обитает, если не считать слуги, один. Рента из Гаваны поступает бесперебойно. И позволяет ему не изменять вольготному однообразию своих привычек — спать до полудня, в половине первого бриться в цирюльне, обедать в кафе «Аполлон», читать газеты и предаваться сиесте там же, но на нижнем этаже, во второй половине дня посещать дом Пальма, завершать вечер легким ужином и долгим, до ночи, сидением с приятелями в кафе «Каденас», иногда поигрывать в карты. Время, остающееся от тех тринадцати часов, когда он спит, что называется, без задних ног, скрашивают ему две неукоснительно выпиваемые бутылки хереса или еще чего-нибудь подобного, что, впрочем, не оставляет на нем видимых следов: в шевелюре — несколько поредевшей, правда, — нет ни одного седого волоса, пуговицы двубортного жилета еще сдерживают напор очевидной, но не чрезмерной выпуклости, а счастливое свойство его натуры — неизменное благодушие — позволяет не обращать внимания на пошаливающую печень, которая временами дает себя знать и, как предполагает Лолита, размерами и консистенцией давно уже уподобилась двухфунтовому фуа-гра в портвейне. Кузена Тоньо это не заботит ни в малейшей степени. Когда кузина ласково дерет его за уши, упрекая в беспутстве, он отвечает, что на тот свет гораздо лучше отправиться на своих ногах, со стаканом вина в руке, в окружении веселых собутыльников, нежели сварливым и унылым старикашкой уползти туда на карачках. Так что уж будь добра, сестрица, налей мне еще. Если тебя не затруднит.

— О чем задумался, кузен?

Непривычная, сосредоточенная молчаливость Тоньо. В полутьме дважды промерцал, разгораясь ярче, огонек его сигары.

— Да так… вспоминаю…

— Что же ты вспоминаешь?

Тоньо и на этот раз ответил не сразу.

— Нас с тобой, — говорит он наконец. — Наше детство в этом самом доме. Носились взапуски по этим комнатам. Играли наверху, на террасе… Поднимались на вышку, и ты смотрела в подзорную трубу, а мне ее в руки не давала ни за что, хоть я и был намного тебя старше. Или, может быть, как раз поэтому… Помню твои косички… и эту повадку хитроумного мышонка…

Лолита медленно склоняет голову, зная, что в темноте кузен не заметит этого. Эти детишки ушли в какую-то совсем уже дальнюю даль. И она, и он, и все прочие. Остались позади, блуждают в немыслимых райских кущах, неподвластных беспощадной ясности и бегу лет. Там где-то — и эта девочка, следившая со смотровой башни, как скользят корабли под белыми парусами.

— Не хочешь ли завтра сопроводить меня в театр? — с деланой оживленностью спрашивает она. — Вместе с Куррой Вильчес и ее мужем. Будет представлено «Ясно, что дело темное», а водевиль — что-то там про солдата Поэнко.

— Да, я читал в газете. Решено. Я заеду за тобой перед спектаклем.

— Только, если можешь, прими более пристойный вид.

— Ты меня стесняешься?

— Вовсе нет. Но если пригладишь волосы и отдашь выгладить фрак и панталоны, будешь выглядеть очень презентабельно.

— Ты ранишь мою нежную душу, сестрица… Тебе что же — не нравятся мои наимоднейшие жилеты из мадридской лавки «Бордадор»?

— Очень нравятся. А еще больше понравятся, если на них не будет столько пепла.

— Ты сущая гарпия.

— А ты — увалень и неряха.

В темноте, уже совсем окутавшей гостиную, мерцают угли в жаровне и кончик горящей сигары. И на черном фоне слабым лиловатым свечением выделены прямоугольные проемы обоих балконов. Лолита по звуку догадывается, что кузен подливает себе еще коньяка из бутылки, стоящей, надо полагать, где-то рядом, под рукой. Еще минуту оба хранят молчание, дожидаясь, когда комната окончательно погрузится во мрак Потом хозяйка поднимается с дивана, ощупью нашаривает на комоде коробку спичек и керосиновую лампу, снимает стеклянный колпак, подносит огонек к фитилю. Становятся видны картины по стенам, мебель красного дерева, вазы с искусственными цветами.

— Убавь света… — просит Тоньо. — Посумерничаем.

Лолита почти до отказа прикручивает фитилек, так что в зыбком красноватом свете едва проступают очертания мебели и предметов. Кузен по-прежнему курит, неподвижно сидя на диване с бокалом в руке. Лица его не видно.

— Я вот тут недавно вспоминал… — произносит он, — как приходил сюда с матушкой… Ее вспоминал, донью Мануэлу и всех наших с тобой родных и двоюродных тетушек, кузин и прочую родню… Как они, все в черном, пили шоколад в этой самой комнате или внизу, в патио. Помнишь?

Лолита, уже вернувшаяся на диван, снова кивает.

— Помню, конечно. С тех пор, надо сказать, местность обезлюдела…

— А наши летние сезоны в Чиклане? Как лазали по деревьям и рвали фрукты с веток, играли в саду под луной… с Кари и с Франсиско де Паула… Я завидовал вам — отец дарил вам такие чудесные игрушки. Заводного Мамбрина даже стащил, но меня схватили на месте преступления…

— Помню. И высекли.

— Я сгорел со стыда, долго не мог глаза на вас поднять… — Длительная раздумчивая пауза. — И навсегда покончил с преступным прошлым…

Он снова замолкает. Как-то внезапно и мрачно, что совсем ему не свойственно. Лолита Пальма берет его за вялую покорную руку, не отвечающую на ее ласковое пожатие. Холодная, с удивлением отмечает она. В следующий миг Тоньо словно бы ненароком высвобождается.

— Ты никогда не играла в куклы, в разные там дочки-матери… Предпочитала сабли, оловянных солдатиков, деревянные кораблики брата…

Снова пауза. На этот раз чересчур затяжная. Лолита предчувствует, что скажет сейчас кузен, а тот, без сомнения, знает это.

— Я так часто вспоминаю Пакито, — бормочет он наконец.

— Я тоже.

— Думаю, его гибель перевернула твою жизнь… Иногда спрашиваю себя, как бы все это сложилось сейчас, если бы не…

Огонек исчезает — Тоньо гасит и тщательно растирает в пепельнице окурок.

— Ладно, — говорит он уже другим тоном. — Но, сказать по правде, я не представляю тебя замужем. Такой, как Кари.

Лолита улыбается в темноте — самой себе.

— Кари — совсем другое дело… — мягко уточняет она.

Кузен Тоньо согласен с этим утверждением. Сухое хмыканье сквозь зубы. Так не похоже на его обычный смех, раскатистый и полнозвучный. Мы с тобой остались одни, говорит он. Ты и я. И еще Кадис. И снова замолкает.

— Как звали того мальчика? Манфреди?

— Да. Мигель Манфреди.

— И эта беда тоже преобразила твою жизнь.

— Как знать, как знать…

Но вот, вновь обретя всегдашнюю свою веселость, он громко хохочет.

— Вот мы сидим с тобой здесь — последний в роду Карденалей, последняя из семейства Пальма… Закоренелый холостяк и старая дева. И, как я уже сказал, — Кадис.

— Как это тебе удается быть таким бессердечным и грубым?

— Дело наживное, дитя мое. Рецепт прост: годы, плоды виноградной лозы и — практика, практика, долгая практика…

Лолите отлично известно, что кузен Тоньо не всегда был таким. С юности он много лет любил кадисскую даму по имени Консуэло Карвахаль — очень красивую, многим желанную и высокомерно пренебрежительную ко всем на свете. Ради нее он был готов на все, что угодно, и рвался исполнить малейший ее каприз. Консуэло, однако, с удовольствием разыгрывала перед ним и за его счет роль la belle dame sans merci. И долго позволяла обожать себя, то подавая, то отнимая надежду. Помыкала им, как безответным и усердным слугой, наслаждалась поклонением этого долговязого забавника, владычествовала над ним самовластно и подвергала разнообразным унижениям, которым не дано было ни поколебать истинно собачьей, безропотной и великодушной верности, ни омрачить его неизменного благодушия.

— Почему же ты не уехал в Америку? Ведь когда Консуэло вышла замуж, ты вроде бы твердо вознамерился…

Кузен Тоньо остается безмолвен и неподвижен. Лолита — единственное существо на свете, в присутствии которого он иногда еще произносит имя той, кто иссушил и сломал его жизнь. Поминает без злости, без отчаяния. С глубокой грустью человека, потерпевшего поражение и примирившегося со своей судьбой.

— Лень стало, — проборматывает он наконец. — Я, знаешь ли, тяжел на подъем.

Эти слова звучат иначе — легко и беззаботно — и сопровождаются бульканьем вновь льющегося в бокал коньяка. И кроме того, добавляет он, мне просто необходим этот город. Даже теперь, когда французы у ворот. Прямые, узкие улицы, как по линейке прочерченные то перпендикулярно друг другу, то под острым углом, словно хотят спрятаться в своем мертвом пространстве. И та, едва ли не печаль наводящая отрешенность, которая, стоит лишь свернуть за угол, вдруг сменяется суматохой и сутолокой, шумом и гамом жизни.

— А знаешь ли, что мне нравится в Кадисе больше всего?

— Конечно знаю. Коньяк в кафе и вино в погребках у горцев.

— И это тоже. Но на самом деле больше всего я люблю этот запах трюмов, витающий на наших улицах, — запах корицы, кофе, солонины… Это, сестрица, запах нашего с тобой детства… И нашей ностальгии. А еще больше люблю, когда с крутого откоса улицы открывается корабль… намалеванный на синем или зеленом фоне, обозначающем море, с надписью сверху: «Магазин колониальных товаров».

— Ты — настоящий поэт, мой милый кузен, — смеясь, отвечает Лолита. — Я всегда это говорила.

Экспедиция окончилась полным провалом. Рохелио Тисон и Иполито Барруль целый день рыскали по Кадису с намерением отыскать тот иной, сокрытый от глаз, распалявший воображение комиссара город. Вышли спозаранку в сопровождении Кадальсо, тащившего затребованное профессором оборудование — небольшой барометр Спенсера, термометр Менье, детальный план города и маленький компас. Начали с окрестностей Пуэрта-де-Тьерра, где больше года назад обнаружен был первый труп. Затем в шарабане отправились на венту Хромого, затем вернулись в город и с планом в руках прошли, примечая каждую мелочь, по всему маршруту — по улицам Амоладорес, Вьенто, Лаурель, Паскин, Силенсио. В каждой из этих точек повторялось одно и то же: определялись на местности, делая привязки относительно заметных ориентиров и французской батареи на Кабесуэле, изучали соседние дома и углы падения ветров, равно как и все прочее, что могло оказаться полезным и имеющим значение. Тисон, помимо этого, прихватил с собой метеосводки Королевской Армады за те дни, когда происходили убийства девушек. И покуда он, провожаемый глазами верного Кадальсо, готового исполнить любое приказание, сосредоточенно ходил из стороны в сторону, как ищейка на трудной охоте, Барруль сравнивал эти данные с теперешней температурой и атмосферным давлением. Результаты обескураживали: если не считать того, что во всех шести точках дул восточный умеренный ветер, а давление было относительно низким, не обнаружилось не только ничего общего, но и никакой аномалии. Лишь в двух местах магнитная стрелка показала значительные отклонения, но в первом случае — на улице Амоладорес — это объяснялось тем, что поблизости был склад железного лома. В остальном розыски результатов не дали. Если и существуют места с какими-то особыми и отличными от других условиями, то зримых признаков этого не имеются. И установить их нельзя.

— Боюсь, комиссар, что ваши перцепции носят чересчур личный характер.

— Хотите сказать, я все это выдумал?

— Нет. Хочу сказать, что средствами, имеющимися в нашем распоряжении, дать физическое подтверждение вашим подозрениям не представляется возможным.

И теперь, отпустив Кадальсо с инструментами, они подводят неутешительные итоги дня, шагая вдоль стены монастыря Дескальсос в сторону площади Сан-Антонио с намерением закусить в харчевне на улице Веедор. Людей встречается мало: бродячий торговец контрабандными сигарами, который с благоразумной поспешностью шарахнулся в сторону при виде комиссара, да мебельщик-краснодеревщик, работающий у порога своей мастерской. День еще солнечный, погожий и нежаркий. Иполито Барруль, заломив набекрень и сдвинув на лоб шляпу, в черном плаще поверх расстегнутого старомодного сюртука, идет, сунув большие пальцы в жилетные карманы. Рядом с ним в самом что ни на есть отвратительном расположении духа поигрывает тростью, мрачно смотрит себе под ноги Тисон.

— Надо было бы сравнить условия в каждой точке в самые моменты убийства и падения бомбы. Установить, есть ли еще какие-нибудь константы, помимо мало что определяющего восточного ветра и показаний барометра… Надо было бы разнести все эти места по данным температуры, атмосферного давления, направления и силы ветра, по времени и еще по многим показателям… Наука в нынешнем своем виде с вашей картой ничего сделать не может. Что уж говорить про наши с вами слабосильные ресурсы…

Тисон не сдается. Огорченный очевидностью, он тем не менее держится за свою идею. Я испытывал эти ощущения, настойчиво твердит он. Я чувствовал, как воздух едва заметно меняет температуру и плотность. Мне казалось, что я нахожусь под колпаком, откуда выкачали воздух.

— Но сегодня-то ничего подобного не было, комиссар. Я же провел рядом с вами весь день — вы только бранились себе под нос.

— Может, было другое время суток, — угрюмо признает Тисон. — Может быть, требовались особые обстоятельства… Или это происходит лишь перед каждым убийством или каждым падением бомбы.

— Я допускаю любую возможность. Но признайте, что с серьезной, с научной точки зрения объяснить все это слишком… — Барруль посторонился, уступая дорогу женщине, которая вела за руку ребенка, — слишком трудно. Вы прочли книгу Эйлера?

— Начал. Но продвинулся не слишком… Я об этом не жалею. Мог бы сунуться в другой тупик — вроде вашего «Аянта».

— Не в этом ли и все дело? Избыток теории приводит к избытку воображения. И — наоборот. Пока что мы можем установить лишь, что в этом городе имеются места с особыми, отличными от всех иных и схожими между собой условиями температуры, ветра и прочего… Или как раз без этих условий. И места эти обладают некой магнетической силой, оказывающей двойное действие: они на расстоянии притягивают к себе бомбы и побуждают к убийству некоего злоумышленника.

— Это не так уж мало, — заметил Тисон.

— Однако у нас нет ни единого доказательства того, что это именно так. И не выявлена взаимосвязь между разрывами французских гранат и убийствами.

Комиссар упрямо качает головой:

— Это — не случайность, дон Иполито.

— Да? Тогда докажите.

Они остановились возле монастыря, на площади, в которую втекает, расширяясь, улица Компаньия. Лавки и цветочные лотки еще открыты. Праздный народ проходит между проулками Вестуарио и Карне или толпится вокруг четырех бочек, заменяющих столы, у входа в таверну «Андалусия». Перед лавкой ножовщика Серафина гурьба ребятишек с грязными коленками возится в пыли, фехтует на деревянных саблях, играя в испанцев и французов. В плен не берут, пощады не дают.

— Нет недостатка ни в ученых книгах, ни в научных теориях, ни в воображении, — гнет свое Рохелио Тисон. — Назовите это вихрями, особыми зонами или как угодно еще. Главное — это есть. Или было. Я испытал это на себе. Я уже говорил вам — это сродни ощущениям шахматиста… Подобно тому как за доской иногда бывает, что, только взявшись за фигуру, но еще не сделав ход и даже не зная, каков он будет, вы совершенно точно предугадываете катастрофу.

Барруль пожимает плечами — скорее осторожно, чем недоверчиво:

— Что-то вы сегодня особенно в ударе… Знаете, есть такое понятие у фехтовальщиков — sentiment du fer?[42]

— Да, это так. Но я уверен в своей правоте.

Постояв минутку, Барруль идет дальше. Вновь останавливается, поджидая, когда комиссар нагонит его. Тисон, сдвинув брови, по-прежнему хмуро упирается взглядом себе под ноги. Бывали в его жизни и более лучезарные моменты. Не столь мучительные. Вот он поравнялся с профессором, и тот продолжает:

— А вы не думали, что, быть может, эти ощущения возникают оттого, что чувствуете какое-то сродство с убийцей?

Тисон глядит на него подозрительно. Глядит не менее трех секунд. Голову мне не морочьте, профессор, бормочет он вслед за тем. Дело-то к вечеру. Однако Барруль не сдается. Может, может возникнуть этакая связь. В конце концов, известны случаи, когда людям, наделенным особой чувствительностью, снятся вещие сны, в которых, пусть частично, провидится грядущее. Многие животные загодя предчувствуют землетрясения или иные стихийные бедствия. Может быть, и человек тоже наделен возможностью наития. В известной, конечно, степени. В ходе столетий дар этот у большинства людей атрофировался. Но всегда были и есть люди со сверхъестественными свойствами. И быть может, убийца обладает могучим даром предчувствия. Поначалу этот инстинкт пробуждался теми же силами или природными условиями, которые заставляли бомбу упасть не куда-нибудь, а именно в это место. Потом чувства его столь обострились практикой, что он обрел способность действовать не после разрыва гранаты, а до него.

— Ну, то есть, как я сказал, человек исключительный, — завершает свою лекцию Барруль.

— Исключительная сволочь, хотите вы сказать, — с негодованием фыркает Тисон.

— Может быть… Один из тех, кого, перефразируя д'Аламбера, можно определить как существо опасное и загадочное, владеющее искусством окутывать покровом тьмы светлую саму по себе науку. Но позвольте мне вам сказать, комиссар: вполне вероятно, что и вы могли бы стать если не им, то таким же, как он, ибо какие-то наития и прозрения убийцы свойственны и вам. И это парадоксальным образом в плане чувствований ставит вас на одну доску с этим монстром… Вы ближе к пониманию его движителей, чем все остальные наши сограждане.

Они уже свернули за угол и под зелеными решетками и жалюзи балконов медленно идут вверх по склону Мурги. Барруль поворачивает к Тисону голову, всматривается в него, пытаясь понять, какое впечатление произвели последние слова.

— Вселяет некоторое беспокойство, а? Как вам кажется?

Тисон не отвечает. Он вспоминает юную проститутку из Санта-Марии, лежащую вниз лицом. И кончик своей трости, скользящий по белой коже. И черный гнусный провал, который вдруг ощутил в своей душе.

— И не исключено, что именно этим можно объяснить вашу одержимость, далеко выходящую за рамки служебного долга, — продолжает профессор. — Вы знаете, кого ищете. Инстинкт подсказывает вам, как узнать его. И в этом случае наука — только помеха делу. Тогда это вопрос лишь времени и удачи. Как знать?.. В один прекрасный день ваши пути сойдутся, и вы поймете, что перед вами — он.

— Я узнаю в нем собрата по строю чувствований?

В хрипловатом голосе звучит угроза. Комиссар сам замечает это, а одновременно — и как меняется в лице его собеседник.

— Черт побери, я вовсе не это хотел сказать, — торопливо произносит тот. — Сожалею, что неловко выразился и невольно обидел вас. Однако согласитесь — никто из нас не знает, какие темные глубины таятся у нас в душе. И сколь зыбки иные границы.

Несколько шагов он проходит в молчании. Потом заговаривает вновь:

— Скажем так по моему мнению, эту партию можно играть только на вашей доске. Современная наука тут вам подспорьем не будет… Очень может быть, что вы и этот убийца видите наш Кадис не так, как все мы.

В мрачном смешке комиссара можно расслышать все, что угодно, кроме приязни. На самом деле, предупреждает он миг спустя, я смеюсь над собственной тенью. Над тем портретом, который нечаянно или намеренно принялся было набрасывать его спутник.

— Темные глубины, говорите…

— Да. Говорю. У вас, у меня, у кого угодно.

Внезапно Тисон чувствует потребность оправдаться. Жгучую потребность.

— У меня была дочь, профессор.

Нетерпеливо ткнув кончиком трости в землю, он резко останавливается. Глухая ярость закипает в нем, пронизывает до кончиков волос. Дрожь ненависти и внутреннего раздрая сотрясает все тело. Барруль, едва лишь зазвучал этот искаженный ненавистью голос, смотрит на комиссара иначе — с удивлением.

— Знаю… — бормочет он со внезапным смущением. — Несчастье… да… Я слышал об этом.

— Она была совсем еще девочкой… И теперь, когда я вижу эти истерзанные тела…

Услышав это, профессор едва ли не с ужасом прерывает комиссара, вскинув руку:

— Не хочу, чтобы вы говорили об этом. Я вам запрещаю.

Теперь черед удивляться настает Тисону однако он не произносит ни слова. Останавливается, смотрит на Барруля, безмолвно требуя объяснений. Тот вроде бы намеревается продолжить путь, но не трогается с места.

— Я слишком высоко ценю вашу дружбу, — неохотно, через силу произносит он наконец. — Хотя применительно к вам слово «дружба» можно употребить лишь условно… Скажем так — я слишком дорожу вашим обществом. И покончим на этом, хорошо?

— Как вам будет угодно.

— Вы, комиссар, из числа тех людей, которые никогда не прощают другим однажды проявленной слабости. И я не верю, что если, поддавшись давлению обстоятельств, вы чересчур разоткровенничаетесь передо мной, вам самому это понравится. Я имею в виду вашу жизнь… Ваши семейные дела…

Выговорившись и не дождавшись отклика, Барруль еще мгновение стоит в задумчивости и как будто сам размышляет над убедительностью своих резонов.

— Я не хочу лишиться такого партнера по шахматам.

— Вы правы, — отвечает Тисон.

— Разумеется, прав. Как почти всегда. Но сейчас я не только прав, но и очень голоден. Так что сделайте милость, пригласите меня на порцию омлета и поднесите чем-нибудь запить его. Сегодня я более чем заслужил стакан вина.

Барруль делает шаг вперед, но Тисон не следует за профессором. Вперив взгляд куда-то вверх, он стоит неподвижно — возле дома на углу улицы Сан-Мигель. Лепное украшение на фронтоне под крышей изображает архангела, мечом поражающего сатану.

— Смотрите… Вы ничего не замечаете?

Барруль глядит на него удивленно. Потом, проследив за взглядом комиссара, поднимает глаза на барельеф.

— Нет, ничего.

— Уверены?

— Вполне.

Рохелио Тисон, во внезапном озарении ухватив суть дела, спрашивает себя, что было прежде, что потом: он сначала взглянул на архангела, а уж потом появилось то ощущение, которое он отыскивал сегодня целое утро? Или оно, зловещее и хорошо знакомое, уже было заключено в картине, представшей его глазам? И он уверен, что пусть на краткий миг, но все же сумел проникнуть в то пространство, где самый состав воздуха, звуки и запахи — комиссар явственно ощущает совершеннейшее их отсутствие, — стремительно чередуясь, растворяются в вакууме вплоть до полного исчезновения.

— Да что с вами, Тисон? Что случилось?

И даже голос Барруля приходит поначалу словно бы издалека и как будто искажен неимоверным расстоянием. Случилось то, что я сию минуту прошел через один из ваших проклятых вихрей, пытается ответить комиссар. Или как их там. Но вместо слов он подбородком показывает на изображение святого Михаила-архангела, а потом озирается по сторонам, вглядывается в соседние здания, в перекресток, пытаясь накрепко запечатлеть это пространство и в мозгу, и во всех пяти чувствах.

— А-а, вы меня разыгрываете! — понимает профессор.

Но расплывшееся было в улыбку лицо перекашивает гримаса, когда он наталкивается взглядом на ледяные глаза комиссара.

— Здесь?

И, не дожидаясь ответа, вплотную подходит к Тисону и смотрит туда же, куда и он, — сперва вверх, потом по сторонам. Затем в растерянности качает головой:

— Бесполезно, комиссар. Боюсь, что только вы один… — И, вдруг осекшись, смотрит снова. — Как жаль, что вы отпустили своего помощника с инструментами… Вот сейчас бы они пригодились.

Тисон жестом просит его замолчать. Он стоит, не шевелясь, глядя вверх. Но наитие прошло — он уже ничего не ощущает. Перед ним — статуя Михаила-архангела в нише и крутой спуск Мурги. Все как всегда в шесть вечера любого дня. Тем не менее это было. Было, без сомнения. На мгновение он перешагнул порог неведомого и уже знакомого вакуума.

— Должно быть, я схожу с ума, — говорит он наконец.

И ловит на себе обеспокоенный взгляд профессора:

— Что мелете-то, а?..

— Вы раньше высказали то же предположение, но другими словами.

Тисон очень медленно идет по кругу, не переставая пытливо вглядываться в окрестные дома, но при этом тростью ощупывая перед собой землю, как слепой.

— Вы сказали как-то раз…

И замолкает, припоминая, что же сказал профессор. Не хотел бы я сейчас увидеть себя в зеркале, думает он, заметив, с каким выражением смотрит на него Барруль. И тем не менее в голове у него внезапно просветлело, что-то вдруг сделалось понятно. Будто из тьмы всплыли — разодранная плоть женщины, пустоты, молчания… И ведь сегодня тоже дует левантинец.

— Надо бы у французов спросить! Вот что вы сказали, профессор. Помните?

— Нет, не помню. Но раз вы говорите…

Комиссар рассеянно кивает, не вслушиваясь в его слова. Он ведет диалог с самим собой. Кажется, будто вознесший меч архангел наблюдает за ним из своей ниши с усмешкой. Такой же, как та, угрюмая и безнадежная, что, подобно удару хлыста, скользит сейчас по лицу комиссара Тисона.

— Очень может быть, что вы попали в самую точку, профессор… Наверно, пришло время спросить.

Вечер субботы. Оживленная толпа, выйдя из театра, по улице Новена втекает на Калье-Анча, обсуждает только что окончившееся представление. За вынесенным наружу столиком кафе, излюбленного моряками и эмигрантами, Пепе Лобо и его помощник Рикардо Маранья молча созерцают это дефиле. Корсары — да, они снова получили право официально именоваться так, ибо «Кулебре» пять дней назад возвращено каперское свидетельство, — сошли на берег утром и теперь вот сидят за столиком перед керамической бутылкой голландского джина, опорожненной больше чем наполовину. В свете фонарей по главной улице Кадиса шествует мимо них нарядная толпа — сюртуки, фраки, рединготы, плащи по лондонской и парижской моде; часовые цепочки и перстни, меховые дамские пелеринки и кружевные шали; но также виднеются кое-где суконные береты и широкополые шляпы с низкой тульей, короткие куртки, отделанные раковинами и с серебряными песетами вместо пуговиц, замшевые панталоны, баскины с бахромой или с вышивкой в виде плодов земляничного дерева, тонкого сукна плащи и накидки — это люди низкого звания возвращаются к себе в кварталы Винья или Ментидеро. Множество красивых женщин из всех сословий. Здесь же, разумеется, и депутаты кортесов, и более или менее зажиточные эмигранты, и блещущие плюмажами, эполетами, галунами офицеры — ополченских батальонов, испанской и английской регулярных армий. С тех пор как несколько месяцев назад кортесы приняли решение вновь открыть театры, вечерние спектакли — единственный вид публичных развлечений — как магнитом притягивают в ложи и кресла кадисский бомонд, как и пламенных поклонников Мельпомены из простонародья, заполняющих раек и галереи. Поскольку представления начинаются рано, вечер еще, можно сказать, только начинается, а погода для этого времени года превосходная, то большая часть гуляющих не спешит поднимать паруса: людей с положением и деньгами ждут пирушки, вечеринки, ломберные столы, а бедноту и любителей непритязательных досугов — таверны, где дешевое вино рекой, халео[43] с кастаньетами и гитарами.

— Гляди-ка, кто пожаловал, — говорит Маранья.

Пепе Лобо, проследив его взгляд, видит в толпе Лолиту Пальму в сопровождении нескольких приятелей и подруг. Он узнает кузена Тоньо и Хорхе Фернандеса Кучильеро, депутата от Буэнос-Айреса. А также и Лоренсо Вируэса во всем блеске — с саблей на боку, в бирюзово-синем мундире с лиловыми отворотами и эполетами инженер-капитана, в шляпе с кокардой, серебряным галуном и красным плюмажем.

— Наша хозяйка, — со всегдашним своим безразличием добавляет Маранья.

Пепе Лобо замечает, что Лолита увидела его. Чуть замедлила шаг и, слегка наклонив голову, послала капитану любезную улыбку. Она хорошо выглядит в своем темно-красном платье английского фасона, с черной турецкой шалью, заколотой на груди маленькой изумрудной брошью. В руках у нее — кожаные перчатки и атласная сумочка из тех, куда можно положить только веер и театральный бинокль. Никаких украшений, кроме простых изумрудных же серег. Бархатная шляпка с серебряной крупной булавкой. Дождавшись, когда хозяйка поравняется с их столиком, Пепе встает и в свою очередь отдает учтивый полупоклон. Не прерывая беседы со своими спутниками и не отводя взгляда от корсара, Лолита еще больше замедляет шаги. Кузен Тоньо, который ведет ее под руку, останавливается, достает из кармана часы и произносит какие-то слова, встреченные дружным смехом всей компании.

— Она ждет, что ты подойдешь и поздороваешься, — говорит Маранья.

— Похоже на то. Ты со мной?

— Нет. Я — всего лишь твой помощник, и общество джина меня более чем устраивает.

После краткого колебания Лобо снимает со спинки стула шляпу и с нею в руке приближается к группе. Краем глаза отмечая недовольный взгляд Лоренсо Вируэса.

— Вот приятная встреча, капитан! С благополучным прибытием в Кадис.

— Ошвартовались нынче утром.

— Я знаю.

— Тарифу наконец отбили. И нам дали вольную. Наш патент снова действителен.

— И это мне известно.

Она протягивает руку, и Пепе Лобо, слегка склонясь, быстро пожимает ее. Лолита Пальма говорит приветливо, очень спокойно и вежливо. Она, как и всегда, замечательно владеет собой.

— Господа, для тех, кто не знаком… Дон Хосе Лобо, капитан «Кулебры». А вы, кажется, уже имели случай общаться с моими друзьями… Мой кузен Тоньо, Курра Вильдес и Карлос Пастор, ее муж… Дон Хорхе Фернандес Кучильеро, капитан Вируэс.

— Мы знакомы, — сухо произносит тот.

Они обмениваются быстрым враждебным взглядом. И Пепе Лобо спрашивает себя, кроется ли причина такой неприязни в давнем, незакрытом счете, выписанном на Калете, или дело тут в присутствии Лолиты Пальма. Мы направляемся в кондитерскую Бурнеля, выпить что-нибудь, с невозмутимым спокойствием произносит она. Не хотите ли присоединиться?

Моряк отвечает сдержанной полуулыбкой, скрывающей легкое замешательство:

— Благодарю вас… Я тут не один. Со мной мой помощник.

Лолита обращает взгляд к столику. Посылает улыбку Рикардо Маранье, с которым познакомилась, когда осматривала тендер. Лобо хоть и стоит к помощнику спиной, однако может предугадать, что тот слегка привстанет со стула, в виде приветствия изящным движением поднимет на уровень глаз стаканчик с джином. От новых знакомств ты уж избавь меня, сделай милость, сказал он однажды.

— Я и его приглашаю.

— Он у нас нелюдим… Как-нибудь в другой раз.

— Как угодно.

Покуда происходит церемонная процедура прощания, депутат Фернандес Кучильеро — он в элегантном сером плаще с шафранно-желтым воротником и отворотами, в цилиндре, с тростниковой палкой в руке — говорит, что очень бы хотел, воспользовавшись счастливым случаем, расспросить сеньора Лобо относительно Тарифы. Услышать от очевидца о героической обороне. И о крупной неудаче французов. Как раз на понедельник в кортесах, в комиссии по обороне намечены прения по этому вопросу.

— Не согласитесь ли завтра позавтракать со мной, капитан?

Пепе Лобо быстро взглядывает на Лолиту. Но взгляд попадает в пустоту.

— Я в вашем распоряжении, сеньор.

— Вот и чудесно. Скажем, в половине первого в гостинице «Куатро Насьонес»?.. Там подают очень недурной пирог с устрицами и потроха с турецким горохом. И вина вполне пристойные — португальские и с Канар.

Пепе Лобо молниеносно прикидывает в уме. Комиссия по обороне ему, как сказали бы его матросы, до одного места, однако полезно свести знакомство с депутатом кортесов, если он тем паче — друг семейства Пальма. Может пригодиться. В нынешние времена да при его неверном ремесле никогда ничего не знаешь наперед, так что стоит быть предусмотрительным…

— Буду непременно.

Судя по тому как хмуро сдвинул брови капитан Вируэс, оборот, который приняла беседа, мало радует его.

— Сильно сомневаюсь, что сеньору Лобо есть что рассказать вам, — язвительно замечает он. — И еще сильней — что нога его ступала в Тарифу… Он держался от нее на значительном расстоянии — доставлял и увозил официальные депеши и донесения.

Неловкое молчание. Взгляд Пепе, скользнув по лицу Лолиты, останавливается на Вируэсе.

— Да, это так, — отвечает он спокойно. — Мы сидели на своей посудине и, как говорится, смотрели на быка из-за барьера… С нами вышло примерно так же, как с вами, сеньор: я ведь вас постоянно встречаю в Кадисе, хотя боевому офицеру самое место — на передовых позициях, на Исла-де-Леоне… Представляю, как тяжко истинному воину томиться здесь, вдали от огня и от славы, и греметь саблей по тротуарам… В бою, разумеется, вы показали бы чудеса храбрости.

Даже в желтоватом и несильном свете уличных фонарей заметно, как побледнел инженер-капитан. От цепкого, навостренного в опасных стычках и щекотливых положениях взгляда корсара не укрылось, как рука Вируэса инстинктивно дернулась было к эфесу сабли, но не завершила это движение. Оба знают — сейчас не время и здесь не место. И уж тем более — не в присутствии же Лолиты Пальмы и ее друзей. Благородный человек, офицер, каков Лоренсо Вируэс, позволить себе такого не может. В сознании этого и собственной неуязвимости Лобо поворачивается к капитану спиной, невозмутимым поклоном прощается с хозяйкой и остальными и, чувствуя, что Лолита с беспокойством провожает его глазами, отходит прочь — к столику, за которым сидит Рикардо Маранья.

— Нынче ночью не собираешься на тот берег? — спрашивает он помощника.

Тот смотрит с вялым любопытством:

— Вроде бы не собирался.

Пепе Лобо мрачно кивает:

— Тогда пойдем промыслим женщин.

Маранья по-прежнему смотрит на него вопросительно. Потом, полуобернувшись, — вслед Лолите и его спутникам, которые удаляются в сторону площади Сан-Антонио. Так он сидит некоторое время задумчиво и неподвижно. Потом церемониальным жестом разливает по стаканам остатки джина.

— Каких именно женщин, капитан?

— Подходящих к этому времени суток.

Бескровные губы помощника кривятся усмешкой особого рода — гнусноватой и скучающе-пресыщенной.

— Что предпочитаешь? На Калете и Ментидере предложат пролог в виде танцев и вина, в Санта-Марии или Мерсед все будет просто и без затей. Как в хлеву.

Пепе Лобо пожимает плечами. Джин, выпитый единым духом, обжигает ему нутро. И настроение неожиданно становится омерзительным, скверней некуда. Хотя, быть может, оно испортилось с той минуты, как он увидел Лоренсо Вируэса.

— Один черт. Лишь бы не ломались и, главное, разговоров не разговаривали.

Маранья медленно допивает свой стакан, вдумчиво оценивая ситуацию. Потом достает и кладет на столешницу серебряную монету.

— Тогда — на улицу Сарна, — предлагает он.

Между тем кто-то в это самое время все же плывет на другой берег бухты. Только держит курс не к Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария — нос баркаса нацелен западней, по направлению к обнаженной отливом песчаной банке в устье реки Сан-Педро, возле Трокадеро. В полнейшем безмолвии слышен лишь плеск воды за бортами. Черный треугольник латинского паруса, надутого свежим вестом, четко выделяется на фоне звездного неба. Давно остались позади стоящие на якоре британские и испанские корабли и расплывчато-черная линия городских стен, на которых там и тут поблескивают разрозненные огоньки.

Рохелио Тисон около часа назад взошел в Пуэрто-Пиохо на палубу этого баркаса, после того как его хозяин — контрабандист, до сих пор еще рискующий промышлять в бухте, — за соответствующую мзду уговорил часовых на причале Сан-Фелипе пялить слипающиеся глаза в другую сторону. И сейчас, под мачтой, до бровей нахлобучив шляпу и подняв воротник, скрестив руки на груди и опустив голову, комиссар ожидает конца этого путешествия. Холод оказался куда более влажным и пронизывающим, нежели ожидалось: зря не поддел под редингот еще чего-нибудь. Впрочем, это единственное, чего он не предусмотрел нынче ночью. Единственное упущение. Ко всем прочим деталям своей затеи он в последние дни отнесся с большим вниманием, рассчитал все до последней мелочи и, не скупясь, сыпал золото, призванное обеспечить ему и предварительную договоренность, и тайную доставку на место, и подобающий прием. Все должно быть надежно и безопасно.

Он томится нетерпением. Слишком долго пребывает здесь, в незнакомой обстановке, в море и темноте, вдали от своего города и привычной обстановки. Он чувствует свою уязвимость. Вот оно, нужное слово. У него нет привычки к морю, особенно когда скользишь по нему во тьме навстречу неведомому. Одолевая желание закурить — огонек сигары, предупредил его шкипер, могут заметить издали, — комиссар прислоняется к мокрой от ночной измороси мачте. Все здесь влажно — и деревянная скамейка, где сидит Тисон, и планшир, вдоль которого уложены весла, и фетр его шляпы, и сукно плаща. Капает даже с бакенбардов и усов, и кажется, будто сырость пронизала в самом деле до костей, достала до нутра. Он мрачно поднимает голову, оглядывается. На корме, возле штурвала, смутно виднеется безмолвный силуэт шкипера, а на носу бесформенным кулем свернулся прикорнувший помощник Для обоих подобные рейсы — дело привычное. Хлеб насущный. Звездный купол у них над головами ограничен берегами бухты и обрывается у почти невидимой сейчас линии горизонта, обозначая ее. Слева по борту комиссар различает где-то очень далеко впереди огни Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, а справа, меньше чем в миле дистанции, — приплюснутые и продолговатые, более темные, чем все вокруг, очертания полуострова Трокадеро.

Тисон думает о человеке, с которым ему предстоит встреча. Установить его личность оказалось непросто, удалось нескоро и обошлось недешево. Теперь комиссар спрашивает себя, каков же окажется этот человек и удастся ли объяснить ему, чего от него добиваются. И можно ли будет заручиться его помощью в поимке убийцы, вот уж целый год разыгрывающего зловещую партию на шахматной доске города и бухты. И еще с понятным беспокойством прикидывает, благополучно ли завершится его путешествие — доберется ли до цели и вернется ли назад, не вмешается ли в ход дела, нежданно грянув во тьме, какой-нибудь шальной ружейный или пушечный выстрел. Рохелио Тисону до сегодняшней ночи никогда не доводилось ставить на кон свою должность и собственную жизнь. Однако он готов, если нужно будет, сойти в самый ад, лишь бы только найти то, что ищет.

14

— Странное это дело.

Симон Дефоссё в тусклом свете свечи, воткнутой в горлышко бутылки, внимательно рассматривает человека напротив. Типично испанское лицо — оливково-желтое, четко очерченное, с крючковатым носом. Густые курчавые бакенбарды переходят в усы. Взгляд темных глаз бесстрастен. Но в этом бесстрастии таится угроза. Похож по виду на военного или даже на геррильеро — из тех, что никуда не годны в открытом бою, но страшны, когда нападают из засады или застают врасплох. Однако Дефоссё уже знает, что неожиданный посетитель служит в полиции, и уж наверно не на рядовой должности. Если хватило денег и связей, чтобы оказаться здесь с охранной грамотой по-испански и по-французски в кармане. Если по дороге сюда не был ни схвачен, ни убит.

— Дело, которое мне без вашего содействия не решить, господин майор.

— Капитан, с вашего позволения.

— А-а, виноват.

Говорит по-французски довольно уверенно и правильно, отмечает Дефоссё. Раскатывает, как все испанцы, «р» да иногда, подыскивая подходящее слово, опускает глаза, морщит лоб. Однако понять его можно без труда, объясняется свободно. Несравненно лучше меня, вынужден признать капитан, который по-испански знает только буэнос диас, сеньорита, куанто куэста да мальдитас канальяс.[44]

— Вы отвечаете за свои слова?

— Я отвечаю за дела. А дела таковы, что из семи убитых девушек трех обнаружили там, куда вскоре после этого упали бомбы. Ваши бомбы.

Испанец сидит на колченогом расшатанном стуле, а несколько минут назад извлек из внутреннего кармана своего темно-коричневого редингота — просторного, длиной до пят — и разложил перед капитаном план Кадиса. Лейтенант Бертольди, который стоит снаружи на карауле, следя, чтобы никто не помешал беседе, обыскал незнакомца, когда тот появился, и удостоверился, что оружия при нем нет. Симон Дефоссё устроился на пустом зарядном ящике, прислонившись спиной к облезлой стене превращенного в склад огнеприпасов старого дома, что стоит на дороге из Трокадеро в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, невдалеке от банки, на которой чуть больше часа назад высадился этот странный гость. Долгий опыт общения с испанцами учит, что никому из них ни верить, ни доверять нельзя. Так что французский капитан, положив шляпу на стол, накинув на плечи шинель, держит саблю между колен, а заряженный пистолет — за поясом.

— И во всех случаях дул восточный ветер, левантинец, как у нас говорят, — добавляет посетитель. — Умеренный. И бомбы во всех трех случаях взрывались.

— Будьте так любезны, покажите на карте точное место…

Оба снова склоняются над схемой Кадиса. При свете огарка испанец показывает обведенные карандашом места. И Дефоссё при всем своем скептицизме — он по-прежнему считает все это полным вздором — чувствует холодок любопытства. В конце концов, речь о траекториях, о поражении целей. О баллистике. Сколь бы невероятным ни казалось то, что этот субъект припас для него за пазухой, это все же имеет отношение к работе, которой капитан занят каждодневно. К его расчетам, к разочарованиям и надеждам.

— Чушь какая-то… — заключает он, откидываясь на стуле. — Нет и не может быть взаимосвязи между…

— Есть взаимосвязь. Затрудняюсь сказать, какого рода и почему она возникает. Однако она есть.

Дефоссё пытается прочесть что-то в лице гостя. И будь это «что-то» одержимостью или исступлением фанатика, все было бы очень просто и беседа прекратилась бы в ту же минуту. Доброй вам ночи, сеньор, спасибо, что развлекли своей занимательной историей. Будьте здоровы. Однако же тут нечто другое. На лице человека перед ним — спокойная уверенность. Выношенная и твердая. Не похоже на игру ума, на плод воспаленного воображения. И по тому, как излагал он свое дело, тоже не скажешь, что склонен к фантазиям. Да и на службе в полиции фантазеры обычно не задерживаются. А этот, судя по наружности, служит давно и должность выслужил немалую. Да и прямо надо признать, что никакому воображению, как его ни воспаляй, такое выдумать, пожалуй, не под силу.

— И потому вы решили, что наш агент…

— Да, разумеется. — Губы испанца дрогнули в странноватой скупой улыбке. — Имелась некая связь, и я полагал, что она заключена в этом человеке. Полагал ошибочно.

— А что сталось с ним?

— Он ждет суда. И кары, положенной шпионам… Мы ведь на войне как-никак, о чем вы осведомлены лучше моего.

— Его приговорят к смертной казни?

— По всей видимости. Но это уже не мое дело.

Дефоссё размышляет о человеке, которого никогда не видел. Только получал — покуда приходила голубиная почта — от него депеши. И сейчас не знает даже, что подвигло того шпионить в пользу Франции — корыстолюбие ли, патриотизм или еще что. Не знал до сегодняшнего дня ни имени его, ни национальности. Это известно генералу Мокери, новому начальнику главного штаба Первого корпуса, после отставки своего предшественника, генерала Семелье, ведающего агентурной разведкой и подобными делами. Капитан предпочитает держаться от этого запутанного и мутного мира подальше. Так или иначе, он скучает без голубей. Донесениям, которые он получает теперь — у императорской армии есть, разумеется, в Кадисе и другие информаторы, — не хватает той скрупулезной точности, что была присуща шифровкам арестованного агента.

— Надо быть очень смелым человеком, чтобы появиться здесь, как это сделали вы.

— Да ну… — Испанец делает неопределенное движение рукой, будто очерчивая окружающее их пространство. — Это ведь Кадис. Люди плавают с одного берега бухты на другой. Впрочем, думаю, французскому офицеру нелегко понять это…

Он говорит очень свободно. Типично испанская раскованность, думает Дефоссё. Собеседник не сводит с него внимательных глаз. И вот наконец спрашивает:

— Почему согласились принять меня?

Капитан в свою очередь улыбнулся:

— Я прочитал ваше письмо, и мне стало любопытно.

— Благодарю вас.

— Не торопитесь благодарить… — Дефоссё качает головой. — Еще не поздно передать вас жандармам. Меня вовсе не прельщает перспектива попасть под трибунал за сношения с неприятелем.

Смешок звучит отрывисто и сухо. Но непринужденно.

— Пусть вас это не заботит. Мой пропуск скреплен печатью штаба корпуса. Кроме того, я всего лишь полицейский.

— Не люблю полицейских.

— А я — тех мерзавцев, что убивают пятнадцатилетних девочек.

Они молча смотрят друг на друга. Испанец — с безмятежным спокойствием, француз — задумчиво. Спустя минуту он вновь склоняется над планом Кадиса, подолгу вглядываясь в каждую карандашную пометку. До сей поры для него это были всего лишь очаги поражения. Свидетельства того, что цель накрыта, ибо в шести случаях из семи бомбы долетели до города и взорвались как должно. Для того, кто сидит сейчас по ту сторону стола, эти значки и отметки означают совсем другое — это вполне реальные образы семи девочек, замученных самым зверским образом. При всей своей сдержанности в отношении того, как вообще трактовать это дело, он ни на миг не усомнился в правдивости точного и детального рассказа. Никогда бы он не доверил ни жизнь, ни — если бы обладал им — состояние этому человеку, но знает твердо: он не лжет. В самом худшем случае — добросовестно заблуждается.

— Во всяком случае запомните, — говорит капитан наконец, — этого разговора не было.

Ну что за вопрос, разумеется не было, эхом откликается гость, изменившимся тоном своим показывая, что за время разговора — которого не было — окончательно освоился. Затем достает хорошей кожи портсигар, раскрывает его перед Дефоссё. Тот берег сигару, но не закуривает, а прячет ее в карман, откладывая редкое удовольствие на потом. Ветер сильно сносит, говорит он чуть погодя, водя рукой над планом. Сильно влияет на траекторию выстрела. На самом деле все влияет — температура и влажность воздуха, качество и состояние пороха. И даже знойная погода — от жары канал ствола расширяется, и это тоже воздействует на точность наводки.

— И больше всего хлопот — из-за того, что я не могу положить ядро, куда хочу. Точнее, не всегда могу.

Полицейский, который уже спрятал портсигар и держит незажженную сигару в пальцах, показывает ею на пометки, обозначающие места разрывов:

— А об этом что скажете?

— Это же видно с первого взгляда. Смотрите. Пять наших гранат попали в ближайшую к нам часть города, легли довольно кучно в нижней, южной его трети… И только эта долетела вот досюда, упала почти на пределе досягаемости.

— Сейчас бывает и подальше.

— Да. — На лицо капитана наплывает сдержанное удовлетворение. — Мало-помалу мы добились этого. И можно не сомневаться, рано или поздно в зоне поражения окажется весь город. Но в ту пору, когда бомба упала вот здесь…

— В тупичке за улицей Паскин, за часовней Дивина-Пастора.

— Именно. Это была настоящая и редкая удача. Прошло немало времени, прежде чем мы сумели достичь такой же дальности.

— Хотите сказать, что в тот день целились не туда?

Уязвленный Дефоссё чуть вскидывается:

— Сеньор, я бью по целям, до которых могу дотянуться. И раньше, а иногда и сейчас еще. Куда могу… Тут вопрос не точности, а дальности.

Испанец, кажется, обескуражен. Зажав в зубах незажженную сигару, он смотрит на план так, словно вдруг перестал узнавать его.

— Стало быть, вы никогда не знаете, куда упадут ваши бомбы?

— Иногда знаю. Иногда — нет. Знал бы наверное, будь у меня все данные по каждому выстрелу и в самый момент его — взрывная сила пороха, температура, влажность воздуха, сила и направление ветра, атмосферное давление… Но этого нет. А и было бы — мы же все равно не в состоянии произвести нужные расчеты.

Он кладет на карту и вторую руку. Шершавую, обветренную, с грязными, обломанными ногтями. Палец блуждает по кружеву улиц, будто прокладывая маршрут.

— А вот убийца — в состоянии. Он достигает точности, которая вам недоступна.

— Не думаю… Не думаю, что достигает намеренно и сознательно. — Дефоссё явно задет тоном собеседника. — Рассчитать это с такой точностью — превыше сил человеческих.

Знаете ли, с тех пор как человечество изобрело пушку, это одна из самых фундаментальных задач артиллерийской науки, добавляет капитан. Еще Галилей ломал голову над тем, как установить ту геометрическую фигуру, которую образует при определенных условиях траектория летящего снаряда. А он, капитан Дефоссё, бьется здесь, в Кадисе, над тем, чтобы установить и учесть факторы, воздействующие на эту самую траекторию. Температуру в канале ствола, сопротивление воздуха, силу трения. И прочая, и прочая… Много там всякого. Потому что ветер — это одно, а воздух в состоянии покоя — совсем иное. А здесь, в Кадисе, ветры создают самый настоящий лабиринт. Уж поверьте мне. Сколько месяцев кряду я обстреливаю город.

— Верю.

Испанец наконец закуривает сигару от свечки, воткнутой в бутылку посреди стола. Через закрытые ставни — стекол в окнах нет — доносится колесный гром: по проходящей невдалеке дороге едет какая-то повозка. Слышно, как солдаты обмениваются с лейтенантом Бертольди паролем и отзывом. И снова становится тихо.

— Насчет того, что вы мне рассказали… — продолжает Дефоссё. — Нельзя исключать, что все так и обстоит в действительности… Не знаю, разумеется, насколько этот ваш убийца сведущ в науках, но, без сомнения, способен высчитать то, что веками не давалось ученым. Он видит местность иными глазами. Вероятно, замечает там какие-то закономерности… Некую упорядоченность, скрытую от нас. Какое-то соотношение рельефа и точки попадания. Быть может, интуитивно ощущает, угадывает принцип, который когда-то, больше столетия назад, сформулировал математик Бернулли: «Если производится некоторое количество испытаний, в результате которых может произойти или не произойти событие А, и вероятность появления этого события в каждом из испытаний не зависит от результатов остальных испытаний, то такие испытания называются независимыми относительно события А».

— Не уверен, что правильно вас понял. — Полицейский вынул из рта сигару и слушает с огромным интересом. — Вы говорите о случайности?

Напротив, объясняет Дефоссё, о вероятности. Это чистая математика. Будет или нет удачен выстрел, произведенный, скажем, гаубицей, зависит от таких факторов, как время суток, ветер, климатические условия и тому подобное. Его канониры и он сам — вольно или невольно, сознательно или нет — тоже действуют согласно этим вероятностям.

Лицо испанца просветлело — он понял сказанное и по неведомой причине оно как будто успокоило его. Подтвердило его собственные умозаключения.

— То есть вы говорите, что, хотя и сами даже не можете определить, куда полетят ваши бомбы, они падают не как попало, не по воле случая, а в соответствии с какими-то правилами или физическими законами? Так?

— Именно так. В некоем своде или кодексе, который люди пока еще не в состоянии прочесть, хотя современная наука с каждым днем все ближе к этому, кривая, описываемая каждой из моих бомб, определена так же точно и непреложно, как орбиты планет. Разница между ними есть исключительно производная от нашего невежества. И в этом случае ваш убийца…

— Наш убийца, — с нажимом поправляет испанец. — Сами видите — с вами он связан не менее тесно, чем со мной.

В тоне его нет злой насмешки. Так, по крайней мере, кажется. И чем глубже погружается капитан Дефоссё в собственные построения, тем больше какой-то странной отрады находит он в них. Ситуация, представая под неким новым углом, становится привлекательна и очень приятна. Это подобно попыткам вслепую нашарить ключ к шифру. Отгадать какую-то техническую загадку.

— Ладно, пусть будет «наш»… Я хочу лишь сказать, что этот человек сумел на свой манер и с высокой точностью высчитать вероятность… Представьте себе машину, куда закладывают все те данные, о которых мы говорили, чтобы получить на выходе точное место и приблизительное время…

— И этой машиной стал убийца?

— Да.

Лицо испанца тонет в густом облаке табачного дыма. С явным интересом он, облокотясь о стол, подается вперед:

— Вероятности, сказали вы… А их можно вычислить?

— До известного предела. В юности я учился в Париже. Я еще не был военным и очень интересовался физикой и химией. В девяносто пятом ходил во Французский Арсенал слушать лекции Пьера-Симона Лапласа… Вам что-нибудь говорит это имя?

— Не припоминаю.

Ну, неважно, говорит капитан. Господин Лаплас еще жив и входит в число крупнейших французских математиков и астрономов. Но в ту пору он занимался химией, в том числе — применительно к производству порохов и литью пушек И на лекции говорил, будто можно с уверенностью утверждать: из нескольких возможных событий произойдет только одно, однако в принципе ничто не убеждает, что именно оно, а не какое-либо другое. Тем не менее, сопоставляя ситуацию с подобными ей и ей предшествовавшими, приходишь к заключению: весьма вероятно, что некоторые из этих возможных ситуаций не произойдут.

— Не знаю… — обрывает он себя. — Это не слишком сложно для вас?

Испанец криво улыбается. Половина его лица — на свету, половина — в темноте.

— Вы хотите сказать, «по зубам ли полицейскому такие премудрости»? Не беспокойтесь, переварю. Итак, вы говорили, что опыт способен отбрасывать менее возможные вероятности…

Дефоссё кивает:

— Именно так Метод состоит в том, чтобы свести все однотипные происшествия к определенному числу случаев, в равной степени возможных. И тотчас же найти среди них наибольшее количество случаев, благоприятствующих событию, чью вероятность мы пытаемся установить… Соотношение между ними и всеми возможными случаями даст нам меру этой вероятности. Понимаете?

— Да… Более или менее.

— Подвожу итог. Убийца наделен математическими способностями, которые применяет сознательно или интуитивно. При определенных физических условиях он отметает траектории и точки падения, невозможные для моих бомб, и сводит вероятность до абсолютной точности.

— Ах ты ж мать твою!.. Ну конечно же!

Эти слова сказаны по-испански, и Дефоссё глядит на него непонимающе:

— Пардон?

Тот не отвечает и не сводит глаз с плана Кадиса.

— Все это теория, разумеется… — бормочет он, словно думая о чем-то постороннем.

— Ну да. Однако это единственное, что, с моей точки зрения, дает рациональное толкование тому, что вы мне поведали не так давно.

Полицейский по-прежнему сидит, склонившись над планом. Сосредоточенно всматривается в него. Сигарный дым, соприкасаясь с пламенем свечки, завивается спиралями.

— А возможно ли такое, чтобы в нужное время вы ударили по точно определенным секторам города?

У него совсем иное лицо теперь, думает капитан. Взгляд стал жестче. На мгновение Дефоссё кажется, будто в углу рта блеснул клык. Как у ощерившегося волка.

— Боюсь, вы сами не понимаете, что предлагаете мне сейчас.

— Не бойтесь, — отвечает испанец. — Понимаю — и очень даже хорошо. Ну так что вы мне скажете?

— Можно попытаться. Но ведь я уже говорил вам: точность…

Попыхтев сигарой, испанец окутывается новым облаком дыма. Он заметно оживился.

— Для вас бомбы — как шило в одном месте, — непринужденно и даже развязно говорит он. — Для меня — розыск преступника. Я предоставлю вам данные для стрельбы по определенным секторам. По целям, которые легко будет накрыть. Какие участки предпочтительней?

— Знаете… Это уж как-то чересчур… — отвечает Дефоссё, несколько оторопев.

— Какой там, к чертовой матери, «чересчур»? Это же ваше ремесло!

Капитан не обращает внимания на вольный тон, который позволяет себе гость. В конце концов, этот полицейский, о том не подозревая, попал в самое яблочко. И теперь уже Дефоссё, придвинув свечу, склоняется над картой. Прямые и кривые, вес заряда и запальные трубки. Дистанция. В воображении его уже вычерчиваются безупречные параболы траекторий и наносятся точки разрывов. Все это похоже на внезапное обострение хронической лихорадки, и он не в силах противиться ей.

— При подходящих условиях… при той дальности выстрела, которую я могу обеспечить сейчас… — бормочет он, и палец его очерчивает восточную оконечность города. — Вот здесь! Практически вся эта полоса… Двести туазов к востоку от стены.

— То есть от Сан-Фелипе до Пуэрта-де-Тьерра.

— Ну, примерно.

Испанец доволен. Кивает, не поднимая глаз. Потом показывает на отмеченный карандашом участок.

— Это место входит туда. Улица Сан-Мигель и Куэста-де-ла-Мурга. Попробуете накрыть их в тот день и час, которые я укажу?

— Попробовать могу. Но я ведь предупредил уже, что за точность не отвечаю…

Дефоссё производит в уме быстрые вычисления. Да, это возможно. При благоприятных условиях, то есть если не будет сильного встречного или бокового ветра, который может дать снос или сократить дистанцию полета.

— Бомбы должны взорваться?

— Хорошо было бы.

Капитан думает уже о запальных трубках своей конструкции, которые обеспечат полное воспламенение заряда. На таком расстоянии — пойдет. Ясно одно: он может это сделать. Или хотя бы попытаться.

— Повторяю, точности не обещаю. Скажу вам по секрету, я несколько месяцев кряду пытаюсь накрыть здание таможни, где заседает ваше Регентство. Тщетно.

— Таможня меня не интересует. Только то, что в радиусе вот этой точки.

Теперь француз смотрит не на план, а в лицо гостю.

— Поначалу мне подумалось, что вы — просто умалишенный. Потом пришло ваше письмо, и все разъяснилось. Я знаю, кто вы и чем занимаетесь.

Испанец не отвечает. Только молча смотрит на Дефоссё, дымя зажатой в зубах сигарой.

— А вообще-то… с какой стати я должен вам помогать?

— Потому что никому — ни испанцу, ни французу — не нравится, когда убивают девочек.

Ответ неплох, про себя признает капитан. С этим согласился бы даже лейтенант Бертольди. Тем не менее он не желает вести беседу в этом ключе. Волчий клык, блеснувший несколько мгновений назад, рассеет любой обман. Человек, стоящий перед Дефоссё, явно не из породы гуманистов. А всего лишь полицейский.

— Идет война, сударь, — отвечает он, тоном своим ставя собеседника на место. — Люди гибнут здесь ежедневно десятками и сотнями. И я, как артиллерийский офицер императорской армии, почитаю своим долгом убивать столько жителей этого города, сколько будет в моих силах… Не делая исключения ни для вас, ни для девочек, подобных тем…

Испанец улыбается. Согласен, говорит эта улыбка, больше похожая на гримасу. Оставим лирику.

— Ну, хватит рассуждать, — отвечает он грубо. — Вы сами знаете, что должны помочь мне. У вас это на лбу написано.

Дефоссё смеется.

— Беру свои слова обратно. Вы и вправду — умалишенный.

— Вовсе нет. Просто я веду свою собственную войну.

Он говорит это, пожимая плечами — с неожиданной и хмурой простотой. И от нее Дефоссё поневоле впадает в задумчивость. То, что он услышал сейчас, — предельно понятно. Что ж, завершает он свои умозаключения, каждый вычерчивает собственную траекторию выстрела…

— А как насчет моего человека?

Полицейский смотрит напряженно, непонимающе:

— Вы о ком?

— О том, кого вы арестовали.

Лицо полицейского разглаживается — он понял. И похоже, такой оборот разговора не удивил его. Можно даже сказать — оказался предвиденным.

— Вам и вправду есть до него дело?

— Да. Я хочу, чтобы он остался жив.

— Значит, останется. — Многозначительная усмешка скользит по губам испанца. — Я вам обещаю.

— И чтобы вы нам отдали его.

Полицейский склоняет голову набок, словно размышляя.

— Тут я наверное сказать ничего не могу. Но попытаюсь. Обещаю и это. Попытаться.

— Дайте слово.

Полицейский смотрит на капитана с насмешливым удивлением:

— Мое слово даже на подтирку не годится. Я постараюсь переправить этого малого сюда. Довольно с вас?

— И все же — что вы все-таки задумали?

— Мышеловку смастерить. — Снова блеснул волчий клык. — С хорошей приманкой.

Свет, сдерживаемый до сей поры низкими тучами, внезапно хлынул с высоты щедрым потоком: солнечный луч заблистал в воде; осветился белый город, опоясанный бурыми крепостными стенами. Ослепленный неожиданным сиянием, Пепе Лобо щурится, ниже надвигает шляпу — и от солнца, и чтобы ветром не снесло. С письмом в руке он стоит у правого борта.

— Ну и что ты намерен делать? — спрашивает Рикардо Маранья.

Они говорят вполголоса, отойдя в сторону. Оттого помощник, опершийся о планшир, и позволяет себе это «ты». «Кулебра», сильным ветром с юго-юго-востока развернутая носом к Пунталесу и к выходу из бухты, стоит на якоре неподалеку от пирса.

— Не решил еще.

Маранья недоверчиво склоняет голову к плечу. Очевидно, что он не одобряет все это.

— Глупость полнейшая, — говорит он. — Мы же завтра снимаемся.

Пепе Лобо снова пробегает глазами письмо — вчетверо сложенный лист бумаги, сургучная печать, изящный четкий почерк. Три строчки и подпись — Лоренсо Вируэс де Тресако. Письмо доставили полчаса назад двое армейских офицеров, нанявших для этой цели ялик от оконечности мола; не обращая внимания на брызги, летевшие с весел, они чинно и чрезвычайно прямо сидели в своих мундирах и в белых перчатках, с саблями между колен, покуда лодочник выгребал против ветра и просил разрешения пристать. Прибывшие — инженер-лейтенант и капитан Ирландского полка — отказались подняться на борт, передали вахтенному письмо и тотчас отвалили.

— И когда надо ответ дать? — спрашивает помощник.

— Срок — до полудня. Встреча — завтра с утра пораньше.

Пепе передает письмо Маранье. Тот молча прочитывает его и возвращает.

— В самом деле было что-нибудь серьезное? Мне издали так не показалось.

— Я назвал его трусом, — всем своим видом изображая покорность судьбе, отвечает Пепе Лобо. — Прилюдно. Публично.

Маранья улыбается. Еле-еле. Чуть заметно. Так, словно слюна у него во рту обратилась в лед.

— Что ж, — говорит он. — Это его дело, ему и разбираться. Ты — не обязан.

Оба моряка, молча и неподвижно стоя под вантами, в которых воет ветер, созерцают пирс и город. Вокруг «Кулебры» мелькают разнообразные паруса — лодки и баркасы снуют в барашках волн среди крупных торговых судов, меж тем, как в отдалении, на рейде — чтобы отвечать на огонь французской артиллерии — покачиваются на якорях английские и испанские корветы и фрегаты, собравшиеся вокруг двух 74-пушечных британских кораблей — нижние паруса на них убраны, марселя спущены.

— Не ко времени все это… — вдруг произносит Маранья. — Наконец-то уходим в поход… столько времени убили впустую… Люди зависят от тебя.

Полуобернувшись, он кивает в сторону палубы. Там боцман Брасеро и остальные смолят стоячий такелаж, промазывают пазы, драят палубу щетками, лощат пемзой. Пепе Лобо рассматривает загорелые, мокрые от пота лица своих матросов, очень похожие на те, которые виднеются порой в решетчатых окнах Королевской тюрьмы, откуда, по правде сказать, кое-кто и пришел на судно. По татуировкам и прочим безобманным приметам тотчас узнаешь морских бродяг. За последние двое суток в экипаже «Кулебры» недосчитались двоих — одного вчера пырнули ножом в драке, случившейся на улице Сопранис, второго уложила на госпитальную койку французская болезнь.

— Не рви мне душу… На жалость бьешь? Хочешь, чтобы я расчувствовался?

Маранья смеется, позабавленный таким предположением, но тотчас приступ влажного, раздирающего кашля обрывает смех. Перегнувшись через борт, сплевывает в море.

— Если что выйдет не так, — продолжает капитан, — ты прекрасно справишься…

Помощник, отдышавшись, достает из рукава платок, вытирает губы.

— Чушь не мели, — говорит он еще сипловато. — Меня устраивает нынешнее положение дел. От добра добра не ищут.

Милях в двух по левому борту слышится грохот. И почти одновременно над мачтой «Кулебры», проносясь в сторону города, рвет воздух пушечное ядро, пущенное десять секунд назад с Кабесуэлы. Все, кто стоит на палубе, задирают головы, провожают глазами его полет, который оканчивается по ту сторону крепостной стены, не произведя разрыва или иного зримого действия. Команда с видимым разочарованием вновь берется за работу.

— Пожалуй, я пойду, — решает Лобо. — Будешь секундантом.

Маранья коротко дергает головой сверху вниз, словно получив распоряжение по службе.

— Одного мало.

— Вот еще, глупости какие! Хватит — и еще останется.

С батареи на Кабесуэле снова гремит орудийный выстрел.

Снова от того, как бомба раздирает воздух, все невольно втягивают головы в плечи. И снова — никакого ущерба.

— Место он выбрал неплохое, — бесстрастно замечает Маранья. — На перешейке, возле Санта-Каталины, в эти часы — отлив. Так что будет и время, и место выяснить отношения.

— Да притом еще и за городской стеной, так что правила нас не слишком будут касаться… Ничейная, так сказать, территория. Лазейку себе приготовил…

Маранья с легким удивлением покачивает головой.

— Да полно! Я его насквозь вижу, этого арагонского фанфарона… Заметно, что у него зуб на тебя. — Он очень спокойно глядит на капитана. — И давно уже… Я полагаю — еще с Гибралтара.

— Не у него на меня, а у меня — на него.

Лобо, глядящий в сторону моря и города, краем глаза ловит на себе очень внимательный взгляд помощника. Но когда оборачивается — тот отводит глаза.

— Я бы выбрал пистолеты, — говорит Маранья. — И скорей, и чище…

Новый приступ кашля прерывает его. На этот раз носовой платок — в мелких каплях крови. Помощник аккуратно складывает его, с безразличным видом засовывает в рукав.

— Послушай, капитан. Тебе предстоит еще поплавать на «Кулебре». И ответственность на тебе. И прочее… А я…

Он замолкает на мгновенье, погрузившись в свои мысли. Как будто вдруг забыл, что хотел сказать.

— А моя колода совсем истрепалась… В дым сносилась. Терять мне нечего.

Он тянется вверх всем своим тонким, сухощавым телом, запрокидывая бледное лицо к небу, словно хочет вдохнуть свежего воздуха, которого так не хватает его дырявым легким. Добротного сукна элегантный черный фрак с широкими отворотами только подчеркивает обманчивую особенность его облика: Маранья кажется мальчиком из хорошей семьи, попавшим сюда совершенно случайно. Наблюдая за ним, Пепе Лобо вспомнил вдруг: Маркизику два месяца назад исполнился двадцать один год. А двадцати двух не будет никогда. По крайней мере, сам он изо всех сил делает для этого все возможное.

— И с пистолетом я хорош, капитан… Лучше, чем ты.

— Иди к черту, помощник.

Этот приказ — или предложение — разбивается о невозмутимое бесстрастие Мараньи.

— Мне, видишь ли, сейчас уже все равно, с туза ли зайти или пятеркой крыть, — замечает он с обычной холодностью. — Лучше от пули загнуться, чем от кровохарканья в номере какой-нибудь гостинички.

Пепе Лобо не нравится, какой оборот принимает их разговор. И он предостерегающе поднимает руку:

— Забудь. Это мое дело.

— Ты ведь знаешь… — Губы юноши кривятся в неопределенной, но с явным оттенком жестокости усмешке. — Мне по вкусу такие забавы… Люблю прогуляться по лезвию.

— Гуляй себе, сколько влезет, только не за мой счет. А если так торопишься на тот свет — положи в карманы по шестифунтовому ядру да и сигани за борт.

Маранья некоторое время молчит, словно бы в самом деле оценивая выгоды и недостатки этого предложения.

— Это ведь из-за нашей хозяйки, а? — говорит он наконец. — В ней ведь все дело?

Но это не вопрос, а утверждение. Оба молча стоят у борта и смотрят в одну сторону — на город, исполинским кораблем простершимся перед ними: в зависимости от освещения и от состояния моря порою кажется, что он плывет, а порою — что намертво сел на мель под крепостными стенами. Маранья достает сигару, закуривает:

— Ладно. Надеюсь, ты прихлопнешь эту тварь. Чтоб под ногами не путалась.

Интендантское управление Королевской Армады помещается в двухэтажном доме на главной улице Ислы. Вот уже полтора часа, как Фелипе Мохарра — бурая куртка, платок на голове, наваха за кушаком и альпаргаты на ногах — стоит в узком коридорчике первого этажа среди еще двадцати примерно посетителей, ожидающих приема: тут моряки, гражданские, старики, женщины в черном с детьми на руках. Пелена табачного дыма, гул голосов. Разговоры крутятся вокруг одного и того же — пенсии, пособия, наградные, которых не платят. У дверей в кабинет, небрежно привалясь к грязной стене с отпечатками грязных ладоней и пятнами сырости, стоит на карауле солдат морской пехоты в куцем синем мундире с желтыми, перекрещенными на груди ремнями амуниции. В коридор высовывается голова писаря:

— Следующий!

Под взглядами соседей Мохарра, встрепенувшись, входит в приоткрывшуюся дверь. На его «добрый день» никто не отвечает. Солевар бывал здесь так часто, что наизусть выучил и коридор, и кабинет, и все, что в нем ни есть. За маленьким, заваленным бумагами столом, окруженным картотечными шкафами, на одном из которых рядом с порожней бутылкой вина лежит полковриги хлеба, работает прапорщик. Мохарра останавливается перед столом. Он прекрасно знает и прапорщика, и писаря — прапорщик неизменно все тот же, а писари часто меняются, — но знает и то, что для них десятки посетителей, ежедневно проходящие здесь, — все на одно лицо. И он, конечно, тоже.

— Мохарра, Фелипе… Мы там канонерку французскую пригнали… Вот пришел наведаться, как там будет с деньгами за нее…

— Номер дела?

Солевар называет номер. Он по-прежнему стоит на ногах, потому что никто не предложил ему присесть — единственный незанятый стул с намерением отставлен в дальний угол, чтобы у посетителей не возникало побуждения расположиться с удобствами и надолго. Покуда писарь роется в шкафу, прапорщик снова берется за бумаги, лежащие на столе. Но вот писарь кладет перед ним раскрытую в нужном месте регистрационную книгу и папку с документами.

— Мохарра, вы сказали?

— Он самый. Там еще должны значиться Франсиско Панисо и Бартоломе Карденас, ныне покойный.

— Не вижу.

Писарь из-за спины прапорщика показывает ему запись в книге. Взглянув туда, тот открывает папку и листает бумаги, пока не находит искомое.

— Да, есть. Ходатайство о выплате наградных за французскую канонерскую лодку, захваченную у мельницы Санта-Крус… Резолюция пока не наложена.

— Как вы сказали?

Прапорщик, не отрываясь от бумаг, пожимает плечами. Он пучеглазый, лысеющий, небритый. Из-под небрежно расстегнутого синего мундира выглядывает грязноватая сорочка.

— Я сказал, что ваше дело пока не решено, — равнодушно отвечает он. — Начальство еще не подписало.

— Однако же в той бумаге, что у вас тут…

Короткий, пренебрежительный взгляд. Взгляд занятого человека.

— Грамотный?

— Не… Не шибко… Нет.

Прапорщик похлопывает разрезным ножом по документам:

— Это копия прошения — вашего и ваших товарищей, — которое еще не удовлетворено. Нужна подпись капитан-генерала, а потом визы аудитора и начальника финансового управления Армады.

— Так ведь я думал, что уже должны быть…

— Довольны будьте, что пока вообще не отклонено ваше ходатайство.

— Много времени прошло…

— Меня это не касается. — Прапорщик скучливо и неприязненно показывает ножом на дверь. — Не я деньгами распоряжаюсь.

И, сочтя разговор оконченным, утыкается в бумаги. Но, почувствовав, что посетитель не трогается с места, вновь вскидывает голову:

— Я ведь, кажется, ясно сказал…

И осекается, заметив, как смотрит на него Мохарра. Большие пальцы сунуты за кушак, по обе стороны от навахи, заткнутой посередине. Жесткое, выдубленное солнцем и ветрами лицо.

— Послушайте, сеньор офицер, — говорит солевар. — Свояк мой помер из-за этой французской лодки… А я на Исле воюю с тех самых пор, как война началась.

Он замолкает, не спуская глаз с прапорщика. Спокойствие его — кажущееся. Понимает, что вот-вот не выдержит, сорвется, наделает делов и все погубит окончательно. Как бог свят. И прапорщик, будто прочитав его мысли, бросает быстрый взгляд на дверь, за которой стоит часовой. Потом меняет тон:

— Дела подобного рода требуют значительного времени… Наш флот сейчас исключительно скверно финансируется, а вам причитается изрядная сумма…

Теперь его голос, пусть и через силу, звучит примирительно, успокаивающе, мягко. Времена на дворе смутные, того и гляди, примут эту пресловутую конституцию, и никогда не угадаешь, на кого не в добрый час можешь нарваться на улице. Писарь с папкой в руках смотрит на это все, не размыкая губ. В том, как он краем глаза косится на своего начальника, Мохарре чудится тайное злорадство.

— Мы сильно нуждаемся, — говорит он, стараясь быть убедительным.

Прапорщик всем видом своим показывает бессилие что-либо сделать. Сейчас, по крайней мере, это не похоже на притворство. Или он старается, чтобы выглядело искренно.

— Друг мой, вам платят жалованье?

Солевар недоверчиво, ожидая подвоха, кивает:

— Платят от времени до времени. Кое-чего съестного выдают.

— В таком случае вам еще повезло. Спасибо скажите. За провизию прежде всего. Там, в коридоре, тоже стоят люди нуждающиеся. Они воевать не могут да и вообще ни к чему не пригодны, так что им и еды не выдают. Выйдете отсюда — поглядите на них: там старые моряки, впавшие в нищету, потому что остались без пенсии, калеки, вдовы и сироты, которым неоткуда ждать ни поддержки, ни помощи… Пособий не платят уже двадцать девять месяцев. Каждый день сюда приходят люди, чье положение несравненно тяжелее вашего… Чего вы хотите от меня?

Мохарра молча направляется к двери. И уже на пороге задерживается на мгновение, отвечает хмуро:

— Чего хочу? Чтоб по-человечески к нам относились. Чтоб уважали.

В пятистах варах от замка Санта-Каталина, неподалеку от Кадеты, на перешейке, уже открытом отливом, на неровной каменистой земле стоит фонарь, образуя световой круг, на границах которого в пятнадцати шагах друг от друга застыли двое. Оба — с непокрытой головой и без верхнего платья. Обыкновенно в таких случаях снимают и сюртуки, выходя в одних сорочках или вообще голыми до пояса — клочья ткани могут попасть в рану и вызвать нагноение, — но для этого сейчас слишком холодно: дело к рассвету. Легко оденешься — пробьет озноб, когда станешь прицеливаться, рука задрожит, не говоря уж о том, что дрожь эту могут неверно истолковать четверо секундантов, которые, завернувшись в плащи и шинели, молча и важно стоят поодаль, освещаемые дальними вспышками маяка Сан-Себастьяна. И потому один дуэлянт — в синем форменном мундире, в узких панталонах того же цвета, в военных сапогах, а другой — весь в черном. И даже платок, закрывающий ворот его рубашки, — тоже черный. Пепе Лобо решил последовать совету опытного в таких вопросах Рикардо Мараньи — любое яркое пятно может послужить мишенью. Так что, капитан, облачайся с головы до ног в черное и становись боком к пистолету — меньше шансов для пули.

В ожидании сигнала корсар сохраняет спокойствие, старается расслабиться. Дышит глубоко и размеренно, чтобы все чувства обострились. Старается, чтобы в голове не было решительно ничего, кроме освещенной фонарем фигуры напротив. Правая рука, расслабленная и опущенная, прижимает к бедру весомую тяжесть кремневого длинноствольного пистолета, который как нельзя лучше годится для предстоящего. Точно таким же вооружен и противник — Пепе Лобо различает его не вполне отчетливо, ибо тот, как и он сам, стоит на самой границе светового круга, образованного фонарем, и этот снизу идущий, рассеянный свет придает его фигуре некую зыбкую призрачность. Когда прозвучит сигнал и противники двинутся к барьеру, обозначенному фонарем, они с каждым следующим шагом будут видеть друг друга лучше. Секунданты договорились о следующих простых условиях: каждый имеет право произвести один выстрел, когда ему будет угодно. Тот, кто разрядит свой пистолет с дальней дистанции, получает преимущество первого выстрела, однако же подвергает себя и риску промахнуться. Тот, кто предпочтет стрелять вблизи, имеет больше шансов попасть в цель, но — и возможность самому получить пулю, не дойдя до барьера. Тут как в картах: и переберешь — проиграешь, и не прикупишь — тоже не слава богу.

— Приготовьтесь, господа, — значительно произносит один из секундантов.

Пепе Лобо, не поворачивая головы, краем глаза видит их — двоих офицеров — приятелей Вируэса, лекаря и Рикардо Маранью. Свидетелей достаточно, чтобы подтвердить, что это было не убийство, а поединок, состоявшийся за городской чертой и в полном соответствии с правилами, принятыми в кругу порядочных людей.

— Сеньор Вируэс, вы готовы?

Хотя стоит безветрие и спокойное море, вздымаясь и опадая у скал, лишь рокочет негромко, ответа противника Пепе Лобо не слышит. Но видит, как тот, не сводя с него глаз, коротко кивает. По жребию Вируэсу выпало стоять спиной к морю, а Пепе — в той части перешейка, что ведет к Калете и выгнутым полумесяцем стенам Санта-Каталины. Начинается прилив, и вода через четверть часа подберется уже к щиколоткам. Но до тех пор все уже будет кончено, и один из противников — если не оба — ляжет на влажные камни, где сейчас на лужицах, оставленных отступившим морем, отблескивает свет фонаря.

— Сеньор Лобо! Готовы?

Корсар, не без труда разомкнув губы — во рту пересохло, — произносит скупое, предписанное правилами «да». Прежде ему никогда не доводилось выходить к барьеру, зато не раз в сумасшедшей свалке морского боя, в свисте вражеской картечи над головой, скользя по залитой кровью палубе, случалось стрелять в людей и рубить их клинком. При его ремесле, когда бытие — это единственное достояние, каким приходится рисковать, чтобы обеспечить себе хлеб насущный, слова «жизнь» и «смерть» — не более чем карты, которые сдает тебе Фортуна. И сейчас он пребывает в душевном равновесии, присущем человеку обстрелянному. Его же он предполагает и у своего противника, как-никак избравшего себе ту же стезю. Если отбросить слова, сказанные в запале, он знает, что Вируэс стоит здесь и сейчас не потому, что опасается пересудов и толков, нет, — просто пора закрыть давний, еще гибралтарских времен, счет, к которому, правда, в последнее время прибавилось еще несколько лишних цифр.

— По моей команде — сходиться!

И прежде чем, полностью отрешившись от всего постороннего, с поднятым пистолетом двинуться к барьеру, Пепе Лобо с удивлением ловит себя на последней мысли: сегодня ему очень хочется жить. Или, точнее говоря, — убить противника. Стереть его с лица земли. Корсар дерется не за свою так называемую честь, до которой ему в силу житейских обстоятельств и ремесла дела мало. Честь и неизбежно связанное с этим понятием словоблудие со всеми его столь же смехотворными, сколь и уродливыми последствиями, непременно причиняющими поистине дьявольские неудобства, — это все для тех, кому такие роскошества по карману. А он, Пепе Лобо, прибыл сюда, на Санта-Каталину, с намерением застрелить Лоренсо Вируэса — всадить ему пулю, чтобы навеки убрать с его лица это глупо-высокомерное выражение, присущее людям, которые взирают на мир с убеждением, будто он устроен все так же просто, как и в минувшие времена. Людям, по праву рождения или по прихоти судьбы не знающим, как трудна жизнь, как шустро приходится поворачиваться, добиваясь удачи… В любом случае — завершает Пепе Лобо эту мысленную тираду, прежде чем думать только о своей жизни или смерти — и при любом исходе Лолита Пальма решит, что дуэль была из-за нее.

— Сходитесь!

Вокруг все тонет в полумраке, темной плотной завесой стягивающемся вокруг светового пятна, которое становится все ярче по мере того, как Пепе Лобо медленно, стараясь держаться вполоборота, приближается к середине круга, чутко ловит каждое движение противника, а тот с каждым мигом все ближе и виден все отчетливее. Шаг. Другой. Надо идти ровно и твердо, одновременно с этим поднимая и наводя пистолет. Все сейчас сводится к этому. Не разум, но инстинкт рассчитывает дистанцию, прикидывает, не пора ли открыть огонь, удерживает сведенный судорогой палец на спусковом крючке, борясь с желанием выстрелить прежде, чем это сделает противник. Опередить его. Стиснув челюсти, Лобо движется осторожно, чувствуя, как безмерно напряжены мышцы всего тела, ожидающего свинцового удара. Три шага. Или, может быть, уже четыре? Кажется — или так и есть? — что длинней дороги не было в его жизни. Почва неровная, и руке, вытянутой параллельно земле и чуть согнутой в локте, трудно удерживать на линии прицела силуэт противника.

Пять шагов. Шесть.

Внезапная вспышка ошеломляет Пепе Лобо. Он так сосредоточен на том, чтобы, сближаясь с противником, держать его на мушке, что не слышит выстрела. Неимоверным усилием не дает себе нажать на спусковой крючок В дюйме от правого уха со зловещим жужжаньем проносится свинцовый шершень.

Семь шагов. Восемь. Девять.

Он не испытывает в этот миг никаких особенных чувств. Ни удовлетворения, ни облегчения. Ничего, кроме уверенности в том, что, судя по всему, проживет дольше, нежели предполагал пять секунд назад. Все же ему удалось не выстрелить — это удается далеко не каждому, — и он продолжает идти вперед и целиться. И вот в свете совсем теперь уже близкого фонаря видит искаженное лицо Лоренсо Вируэса. Капитан остановился, держа дымящийся пистолет в полуопущенной руке, и словно бы еще не вполне убедился после выстрела в своем поражении. И несчастье. Корсар прекрасно осведомлен о том, что делают в подобных случаях. И чего не делают. В порядочном обществе принято стрелять оттуда, где стоишь, не приближаясь, а раз уж прежний жар остужен — то и вообще в воздух. Важно, чтобы произошел обмен выстрелами — лучше всего почти одновременный, — ибо кабальеро не станет с ничтожного расстояния хладнокровно убивать противника.

— Ради бога, сеньор! — восклицает один из секундантов.

В этом выкрике Пепе Лобо слышится упрек. Или призыв вспомнить о чести. Или мольба о пощаде. Вируэс не произносит ни звука. Он неотступно следует взглядом за приближающимся к нему дулом пистолета. И не отводит глаз даже в тот миг, когда Пепе Лобо, прицелясь ему в правую ногу, спускает наконец курок и пущенной в упор пулей перешибает бедренную кость.

Если бы на белых крышах и смотровых вышках самых высоких зданий не дрожал слабый отблеск луны — уже на ущербе, — было бы совсем темно. В отдалении, ближе к Дескальсос, горит уличный фонарь, но его свет не доходит до узкого портика, под которым стоит Рохелио Тисон. И во мраке, на углу улицы Сан-Мигель и Мурги еле-еле различима ниша, где архангел с воздетым мечом повергает сатану.

В свете далекого фонаря чуть виднеется медленно движущаяся фигура. Тисон наблюдает, как она приближается, минует арку с архангелом, идет дальше — вверх по улице. Выждав немного, оглядев перекресток во все стороны и никого не заметив, комиссар снова прислоняется к стене. Эта ночь, как и предполагалось, будет длинная. И похоже, не только эта. Однако первейшая добродетель охотника — терпение. А сегодня как раз охота. С живой приманкой.

Светлая фигура снова достигла угла и теперь направляется обратно. Сквозь щели закрытых ставен не пробивается ни единого огонька, и в полнейшем безмолвии улицы отчетливо слышится легкий звук медленных, не очень твердых шагов. Если Кадальсо не дрыхнет, прикидывает комиссар, то должен увидеть приманку — она как раз сейчас добралась до того места, где он сидит в засаде, наблюдая за этим участком улицы из окна винного погребка на углу площади Карнисерия. Противоположная сторона — там, где горит фонарь, — на углу улицы Вестуарио поручена еще одному агенту. И так вот они втроем замыкают окружность, центр которой — ниша с изваянием архангела. Первоначальный план предусматривал более широкий охват, то есть присутствие еще нескольких агентов, однако в последний момент Тисон отказался от этой идеи, сочтя, что такое многолюдство привлечет ненужное внимание.

Фигура, четко подсвеченная далеким фонарем, задерживается у подворотни. Комиссар из своего укрытия ясно видит светлое пятно — белая шаль должна одновременно и подманивать убийцу, и служить ориентиром для Тисона и его людей. Поскольку он автор всего замысла, само собой разумеется — как же иначе, если имеешь дело с Тисоном? — что девушка не подозревает о том, какая опасность ей грозит, и не догадывается о своей истинной роли. Это очень молоденькая проститутка с Мерсед — та самая, что известное время назад вниз лицом лежала в чем мать родила на мерзостном топчане, пока Тисон вел кончиком трости вдоль ее тела от затылка к ягодицам, ужасаясь при этом, какие бездны разверзаются в его душе. Зовут Симоной. Сейчас ей уже исполнилось шестнадцать лет, и при ярком свете весьма очевидно, что былая невинная свежесть ею уже утрачена — немудрено: несколько месяцев на панели даром никому не пройдут, — однако все же пока сохранила хрупкость облика, белокурые волосы и девически нежную, светлую кожу. Тисону не пришлось долго уговаривать Симону: сунув пятнадцать дуро ее коту — всем известному мерзавцу Карреньо, — он наплел, что хочет с ее помощью сперва поддеть на крючок, а потом всласть пошантажировать почтенных отцов семейств из этого квартала. Поверил ли в это помянутый сутенер, неизвестно, да и совершенно неважно: он обрел серебро и будущую благосклонность комиссара, не спрашивая даже, имеет ли это какое-либо отношение к убитым девушкам, слухи о которых давно уже гуляли по городу. Ибо счел, что дело, которое заваривает комиссар Тисон, — не его ума дело. И, давая согласие на все, что угодно, выразился в том смысле, что потаскухи на то и существуют. Чтобы быть потаскухами и делать все, что рассудится за благо роскошным сеньорам комиссарам. А сама Симона восприняла поручение с полнейшей покорностью судьбе и тому, кого судьба назначит ей во временные, но всевластные повелители. И в конце концов, не все ли равно — семейные ли обитатели квартала или холостые, военные в чинах или рядовые, и не один ли черт — по этой улице прогуливаться всю ночь или по той. Тех же, как гласит народная мудрость, блох давить.

Светлое пятно снова движется вниз по улице. Рохелио Тисон провожает его взглядом до самого угла Вестуарио, видит, как там оно останавливается, становится недвижным силуэтом. Совсем недавно навстречу Симоне прошел человек, и комиссар сперва насторожился, но потом понял — это обыкновенный прохожий, на которого проститутка, следуя полученным инструкциям, даже не взглянула. А инструкции точны: никого не окликать, ни с кем не заигрывать, только ждать. До сих пор мимо прошло уже трое, и лишь один остановился на миг, отпустил какую-то похабную шутку и двинулся своей дорогой.

Время течет, Тисон устал. Он с наслаждением присел бы на ступеньку, привалился головой к стене. Но знает — нельзя. Размышляя об этом, он надеется, что Кадальсо и второй агент тоже одолели искушение закрыть глаза. Улица, полумрак, светлое пятно, бродящее вперед-назад, вверх-вниз, перемешиваются у него в голове, которую все сильнее отуманивает дремота, с убитыми девушками. С тем, что разыгрывается на этой шахматной доске, все клетки которой сегодня ночью — черные. Силясь удержать отяжелевшие веки, комиссар сдвигает шляпу на затылок, расстегивает редингот, чтобы ночная свежесть пробрала и взбодрила. Будь оно все проклято. Как же хочется курить.

На миг он все же закрывает глаза, а открыв, видит, что девушка оказалась совсем близко. Подошла к нему очень естественно — просто задержалась у подворотни, прежде чем двинуться обратно. Стоит лицом к улице в шаге от комиссара, ничем не выдавая его присутствия. Голова непокрыта — белая шаль опущена на плечи. Тисон, стараясь, чтобы это вышло незаметно, смотрит на очерк ее плеч, обрисованных мягким лунным блеском, который до сих пор еще разлит над крышами домов, и светом фонаря, горящего в самом низу улицы.

— Нет фарта нынче, — негромко произносит девушка, не поворачиваясь.

— Ты все хорошо делаешь. Правильно, — говорит комиссар так же тихо.

— Я думала, хоть этот, последний остановится. Нет. Посмотрел только и пошел себе.

— Лицо разглядела?

— Плохо… Фонарь далеко. Сам здоровенный такой, и морда прямо бычья…

Описание на мгновенье вызывает у комиссара интерес. В последнее время он часто ломал себе голову над тем, как наружность человека соотносится с его нравом и намерениями. Бродя вслепую по многим путям, он вдруг вспомнил слова, вычитанные в книге «Физиогномика» Джованни делла Порты, которую дал ему почитать Иполито Барруль. Этот трактат, сочиненный лет двести назад, оказался полезен для комиссара, ибо рассказывает как раз, можно ли определить достоинства и недостатки человека по чертам его лица. Назвать это наукой было бы чересчур смело, подчеркнул профессор Барруль, вручая ему книгу, но все же образуется свод неких понятий, благодаря коим людей опасных, предрасположенных к преступлению и злодейству, можно будет определять по особенностям лица и телосложения. Тисон жадно проглотил эти страницы и потом много дней ходил по Кадису, неустанно, недоверчиво, пристально всматриваясь в лица прохожих и пытаясь узнать среди тысяч тех, что мелькали перед ним ежедневно, лицо убийцы. Отыскивал заостренные кверху черепа, выявляющие злобный нрав, узкие лбы, говорящие о тупоумии и невежестве, редкие сросшиеся брови — признак порочной натуры, лошадиные зубы, козлиные уши, изогнутые ноздри — верные приметы жестокости и бесстыдства. А лицо, похожее на морду быка или коровы, вспоминает он сейчас, говорит о трусости и лени. Походы эти завершились в одно прекрасное солнечное утро тем, что он, остановившись перед лотком с веерами, чтобы раскурить сигару, увидел в зеркале собственное лицо и в полном соответствии с законами физиогномики убедился, что его крючковатый орлиный нос свидетельствует о благородстве и великодушии. И, в тот же самый день вернув книгу Баррулю, больше об этом не задумывался.

— Не желаете, сеньор комиссар, я вам удовольствие справлю?..

Симона произносит это полушепотом, не оборачиваясь. По-прежнему стоит лицом к улице, и со стороны всякий подумал бы, что она — одна.

— Ну, так… На скорую руку…

Тисон не сомневается в умелости Симоны, но от предложения до отказа проходит не более трех секунд. Сейчас не время для баловства, решает он.

— В другой раз.

— Как скажете.

И с безразличным видом Симона отправляется назад — в сторону улицы Сан-Мигель, и постепенно исчезает во мраке, так что уже скоро виднеется одно лишь светлое, удаляющееся пятно ее шали. Рохелио Тисон меняет позу — отделяется от стены, переминается на затекших от долгого стояния ногах. Потом вглядывается в ночное небо, нависающее над крышей дома с архангелом и сатаной. Забавный малый этот француз, в десятый уж раз говорит он себе. Со всеми своими пушками, траекториями и первоначальным недоверием. И с тем, что пришло ему на смену, что превозмогает все остальное и что положительно невозможно скрыть — любопытством к техническому решению вопроса. Комиссар с улыбкой вспоминает, как добивался капитан сведений — последних, уточняющих данных о наиболее удобных для поражения местах — и выспрашивал, как все это будет доставлено с одного берега бухты на другой. Будем надеяться, сегодня ночью он сдержит свое слово.

Тисона вновь одолевает дремота: он впадает в какое-то странное состояние — вперемежку с обрывками снов в голове проплывают клочки тягостных воспоминаний. Разодранная плоть, обнажившиеся кости, застывшие глаза, припорошенные пылью. И далекий голос с непонятным выговором, неведомо чей — мужской или женский — бормочет невнятные слова: то ли «здесь», то ли «есть». Резко и коротко дернув головой, комиссар вскидывает глаза. Устремляет их теперь в сторону улицы Сан-Мигель, ожидая вновь увидеть светлое пятно. Но ему чудится другое — скользящая вдоль фасадов на противоположной стороне темная тень. Помстилось, бормочет про себя Тисон. Полусон-полуявь творят собственных призраков.

Но светлой шали не видно. Может быть, Симона остановилась в конце улицы? Забеспокоившись, а затем и встревожившись, комиссар всматривается в темноту. Ничего не видно и не слышно ничьих шагов. Перебарывая желание выскочить из засады, Тисон медленно и осторожно высовывает голову, стараясь не обнаруживать себя. Ничего. Вверху улицы, на перекрестке — тьма, внизу, в противоположном конце — зыбкий свет уличного фонаря. Так или иначе, Симона давно должна была уже вернуться. Слишком долго ее нет. Слишком тихо. Перед глазами комиссара невесть почему вновь возникает шахматная доска. И безжалостная улыбка профессора Барруля. Вы его прозевали, комиссар. Он снова ускользнул. Вы совершили ошибку и потеряли еще одну фигуру.

Паника охватывает его уже позже, когда, выскочив из-под портика, он в темноте выбежал на перекресток И особенно — когда наконец увидел светлое пятно на земле. Шаль. Тисон промчался мимо, добежал до угла и там стал озираться, вглядываться во мрак В слабом синеватом свечении огрызка луны, уже полностью спрятавшейся за крышами, вырисовывались балконные решетки, прямоугольники оконных и дверных проемов и еще гуще становилась тьма в углах и провалах безмолвной улицы.

— Кадальсо! — почти в отчаянии крикнул комиссар. — Кадальсо!

И будто отзываясь на его голос, в одном из угрюмых закоулков, в провале, зловещей расщелиной протянувшемся к самому темному месту маленькой площади, что-то вдруг на секунду мелькнуло — словно часть дома ожила. Почти в тот же миг за спиной комиссара с грохотом распахнулась дверь, ударивший оттуда широкий луч света, будто лезвие клинка, полоснул улицу и следом грузно затопали шаги набегающего Кадальсо. Но Тисон, не дожидаясь его, сам пускается бегом, ныряя во тьму, как в воду и, приближаясь, все яснее различает, как бесформенная куча внезапно распадается на две тени: одна по-прежнему неподвижно распростерта на земле, другая стремительно удаляется, прижимаясь к фасадам домов. Не задерживаясь возле первой, комиссар бросается за второй, а та уже пересекла улицу и скрывается за углом Кунья-Вьеха. В лунном блеске на мгновение вдруг возникает черная, проворная, бесшумная фигура.

— Стой! Именем закона! Стой!

В нескольких окнах вспыхивают свечи и лампы, но Тисон и тот, за кем он гонится, уже вынеслись, наискосок пролетев площадь, на улицу Реканьо к Оспиталь-де-Мухерес. Комиссар где-то уже потерял шляпу, тяжелая трость и длинные, путающиеся в ногах полы редингота мешают бежать; в груди колотье и жжение. Тень, которую он преследует, мчится с какой-то невероятной быстротой: с каждым мигом все труднее не отставать.

— Стой! Стой, убийца!

Преследуемый сумел оторваться, увеличить дистанцию, а надежда, что кто-то из обитателей квартала или случайный прохожий присоединится к погоне, ничтожна. Нечего и рассчитывать на это в два часа ночи, да еще зимой, тем более, что и мчатся оба сломя голову. Тисон чувствует, что ноги подкашиваются. Эх, с тоской и злобой думает он, хоть бы пистолет при мне был… И в бессилии выкрикнув:

— Сволочь! — наконец останавливается.

Он задыхается. Этот выкрик забирает последние силы. Дыша со свистом и хрипом, как прохудившиеся мехи, согнувшись в три погибели, жадно ловит воздух ртом. В груди колет так, будто легкие содраны до живого мяса. Тисон, привалившись спиной к госпитальной ограде, сползает по ней вниз, на землю. Тупо смотрит вслед тени, уже скрывшейся за углом. И так сидит довольно долго, пытаясь отдышаться. Потом с трудом встает, медленно бредет на подгибающихся ногах обратно — на площадь Карнисерния: в окружающих ее домах уже осветились окна, из которых выглядывают жители в ночных сорочках и колпаках. Девушку отнесли в аптеку, докладывает Кадальсо, вышедший навстречу начальству с глухим фонарем в руке. Дали понюхать соли, потерли виски ароматическим уксусом — привели в себя. Убийца успел нанести ей только один удар, от которого она лишилась чувств.

— Лица не разглядела? Приметы какие-нибудь не запомнила?

— Слишком перепугана… Пока еще плохо соображает. Все произошло очень быстро. Он напал со спины. Подкрался бесшумно, так что она поняла, что к чему, лишь когда он зажал ей рот. По ее представлениям, он небольшого роста, но сильный и ловкий. Больше никакого толку от нее не добьешься… напугалась сильно…

По второму кругу пошел, разочарованно думает Тисон, сам не свой от досады и усталости.

— Куда он поволок ее?

— Представления не имеет. Говорю же, он оглушил ее сзади. Но я полагаю — тащил он ее в ту галерею, что тянется за складом канатов и рогож. Тут и мы подоспели.

Множественное число приводит комиссара в ярость.

— Подоспели?.. Вы подоспели? Где ты раньше был, скотина? Куда смотрел? Они же у тебя под самым носом прошли.

Кадальсо сокрушенно молчит. Тисон хорошо знает его и совершенно правильно изложил ход событий. Но сам не может в это поверить.

— Вот только попробуй сказать, что заснул…

Молчание Кадальсо столь продолжительно и красноречиво, что заменяет признание вины. Он удивительно похож сейчас на туповатого, лишенного дара речи пса, свесившего уши и зажавшего хвост между ногами в ожидании трепки.

— Послушай, Кадальсо…

— Да, сеньор комиссар?

Тисон вглядывается в лицо своего помощника, еле сдерживаясь, чтоб не сломать о его глупую башку трость.

— Ты — безмозглая тварь, Кадальсо.

— Точно так, сеньор комиссар.

— Скот бессмысленный. Тупица. Дерьма кусок. У тебя на плечах вместо головы — ослиная задница. Твою мать, бабушку и богородицу заодно, не скажу куда!

— Куда вам будет угодно, сеньор комиссар.

Тисон — в бешенстве и все еще не хочет расписываться в поражении. На этот раз убийца был совсем рядом, он его в руках, можно сказать, держал. И хорошего во всей истории — только то, что у маньяка нет резонов заподозрить засаду. Пусть считает, что нарвался на обыкновенный патруль. Так что он, надо полагать, решит повторить свою попытку. По крайней мере, так хочется думать комиссару. Смирившись наконец с неизбежностью, но не отойдя от огорчения, он озирается — жители все еще торчат в окнах и у подворотни.

— Пошли посмотрим, не очнулась ли. А этим скажи, чтоб шли по домам. Есть опасность того, что…

И замолкает. В воздухе, стремительно удаляясь в сторону улицы Сан-Мигель, проносится звук, похожий на длительное оханье, а еще больше — на то, как если бы кто-то яростно разодрал исполинский кусок полотна.

Вслед за тем в сорока шагах от них взрывается бомба.

15

В Кадисе иные королевские указы и муниципальные установления существуют словно бы для того, чтобы не выполняться. И запрет на празднование Карнавала — в их числе. Хотя официально не устраивается ни балов, ни музыкальных вечеров, ни публичных представлений, на Масленицу каждый веселится кто во что горазд. И, несмотря на усилившиеся в последние дни обстрелы — большая часть бомб, впрочем, как и прежде, не взрывается либо падает в море, — на улицах не протолкнуться: простонародье празднует в своих кварталах, люди из общества по давней традиции либо устраивают вечеринки дома, либо веселятся в кофейнях. После полуночи в городе беснуются толпы ряженых в масках, прыскают друг в друга водой, осыпают конфетти, гремят хлопушками. Целые семьи, шумные компании родственников и друзей ходят из дома в дом, пересекаясь с ватагами чернокожих — невольников и свободных, — а те пляшут на улицах под барабаны и дудки. В ходе долгих и ожесточенных споров — и даже дебатов в кортесах — о том, должен ли город из-за войны отказаться от празднеств или все же лучше будет показать французам, что они — не указ и не помеха и все пойдет своим чередом, возобладало второе мнение. Горящие на плоских крышах бумажные фонарики со свечами внутри видны с того берега бухты, да и расцветившиеся огнями корабли на рейде тоже бросают вызов вражеским бомбам.

Взявшись под руки, Лолита Пальма, Курра Вильчес и кузен Тоньо идут по площади Сан-Антонио, со смехом лавируя меж разнообразных ряженых, запрудивших мостовую. Они тоже в маскарадных костюмах. Лолита — в широкой, черной тафты, маске, оставляющей на виду только рот, в черно-белом домино с надвинутым на голову капюшоном. Курра, хранящая верность своему стилю, — в военном мундире, в трехъярусной бахромчатой юбке, вышитой плодами земляничного дерева, в шапке, какие носят маркитантки, в картонной маске с нарисованными усами. Кузен Тоньо — в венецианской маске и в костюме махо-тореро: куртка с позументами, узкие короткие штаны, сетка на волосах, а за кушаком вместо большого складного ножа — три гаванские сигары и обтянутая кожей фляжка с водкой. Троица только что покинула бал в здании Торгового консульства, где довольно долго танцевала в обществе друзей — Мигеля Санчеса Гинеа и его жены, Тоньете Алькала Галиано, Пако Мартинеса де ла Роса, американца Хорхе Фернандеса Кучильеро и прочих молодых либералов. А теперь выбралась наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха и пройтись по городу, наслаждаясь совсем иным весельем — уличным, простонародным и бесшабашным.

— А пошли в «Аполлон», — предлагает Курра.

Сегодня тот единственный день в году, когда женщины могут свободно посещать кадисские кофейни; обычно они довольствуются кондитерскими, которые со своими шербетами и прохладительными напитками, разнообразием сластей на витринах и отделанными красным деревом рукомойниками больше подобают слабому полу.

Вы обе спятили, возражает кузен Тоньо. А обо мне подумали? С двумя такими красотками — это все равно что оказаться во рву львином. Да вас заживо слопают.

— Это почему же «слопают»? — веселится Лолита. — Мы не одни. Нас оберегает удалец-махо.

— Матадор, — подхватывает Курра. — Истребитель бешеных быков.

— И потом, — завершает Лолита, — под маской не отличишь, красотка перед тобой или уродина.

Кузен со скептическим вздохом принимает свой удел. И они направляются в «Аполлон» — на угол улицы Мургия.

— Какие уродины?.. Да вы обе — ангелицы прелестью, горлинки чистотой. В этот час в Кадисе на карнавале все женщины обворожительны.

— Такой шанс бывает раз в жизни! — хлопает в ладоши Курра Вильчес. — И я его не упущу!

Лолита Пальма со смехом цепляется за рукав кузена:

— И я тоже!

Пройдя выстроившуюся на краю площади шеренгу колясок и карет — кучера в ожидании седоков пустили вкруговую бурдючок с вином, — все трое переступают порог кофейни, над которой в виде вывески укреплены выкованные из железа тамбурин и лира. Кузен Тоньо в «Аполлоне» — завсегдатай, и лакей при входе тотчас узнает его даже в маске, приветствует с особой сердечностью и, низко склонясь, принимает в ладонь серебряный дуро.

— Устрой-ка нам, Хулито, какой-нибудь хороший столик Чтобы моим дамам было удобно и всех видно.

— Не знаю, право, дон Антонио, остались ли еще свободные…

— Ставлю еще один дуро, что не найдешь. И проигрываю.

Вторая монета, скользнув в ладонь привратника, мгновенно исчезает — была и нет — в кармане его передника.

— Постараемся.

И пять минут спустя дамы уже пьют коричный ликер, а кузен Тоньо — пахарете, сидя на стульчиках, только что расставленных вокруг складного стола, который другой услужающий принес и пристроил у колонн большого патио. «Аполлон» занимает здание о четырех этажах: в двух верхних, выходящих окнами на улицу Мургия, помещаются номера. В двух нижних — обеденная зала и несколько комнат поменьше, где любят собираться самые пылкие и неугомонные из депутатов-либералов. И вот там сегодня царит беспримерное оживление. В ярком свете бесчисленных свечей сверкают блестки, вышивка, драгоценности. Сверху летит разноцветное конфетти, дудят «тещины языки», и под арками в глубине патио играет что-то веселое струнный оркестр. Танцев нет; лакеи с подносами снуют по залу; звучат смех, песни, громкие голоса. Дымно, шумно, весело. Лолита с живым интересом оглядывается по сторонам, а Тоньо, который сдвинул маску на лоб, надел очки и закурил, то и дело заставляет чокаться, покуда Курра Вильчес, по своему обыкновению очень вольная в речах, отпускает шпильки по поводу нарядов, масок и поведения окружающих.

— Смотри-смотри, вон та, в зеленом корсаже и седом парике… Провалиться мне на этом месте, если это не сноха Пансо Сугасти…

— Думаешь, она?

— Да уж поверь мне. А вот мочку ей жует вовсе не законный супруг.

— Какая ты бесстыдница, Куррита.

Здесь, как и всегда в кофейнях, много мужчин. Местных, офицеров в партикулярном платье, эмигрантов. Однако немало и женщин, что сидят за столиками в патио и в боковых комнатах первого этажа или выглядывают из-за балюстрады второго. Одни — почтенные матроны с мужьями, родственниками и друзьями. Другие — Курра Вильчес аттестует их остроумно и беспощадно — вида не столь благопристойного. На то и карнавал, ломающий все барьеры, сметающий многие условности и приличия, которые город целый год соблюдает с неукоснительной истовой строгостью. В эти смутные времена, превратившие Кадис в миниатюрную Испанию, он по-прежнему открыт для всех, однако же каждый здесь знает свое место. А если не знает или забыл, не будет недостатка в тех, кто тотчас напомнит. Идет война или нет, сюда перебрались кортесы или еще куда, но ни масок, ни разудалого карнавального веселья недостаточно, чтобы уравнять неуравниваемое. Может быть, размышляет Лолита, придет день, когда эти юные философы-либералы, что ведут жаркие споры в кофейнях, произносят пылкие речи о просвещении, народе и торжестве справедливости, все это переменят. А может быть, и нет. В конце концов, там, в Сан-Фелипе-Нери, сидят священники, аристократы, адвокаты, военные. Но нет негоциантов, нет лавочников и нет народа как такового, хотя депутаты постоянно твердят, что выступают от его имени и для его блага. Король по-прежнему — в плену у французов, а приоритет нации, вызвавший столько дебатов, есть всего лишь несколько дестей бумаги с надписью «Конституция» на верхнем листе. И даже в веселом столпотворении, царящем в «Аполлоне», эта разобщенность более чем очевидна. Бросается в глаза, что кадиссцы и прочие испанцы — рядом, но не вместе. Да и рядом-то — лишь до известной степени и до тех пор, пока им по дороге.

— Еще рюмочку?

— Так и быть. — Лолита позволяет налить себе еще ликеру. — Ты, я вижу, задался целью погубить мою репутацию.

— А ты погляди на Курру. Бери с нее пример.

— Она известная бесстыдница.

Сверху по-прежнему хлопьями разноцветного снега летят конфетти. Сняв перчатку, Лолита вынимает из своей рюмки несколько кружочков, медленными глотками пьет ликер. С тех пор как они устроились здесь, у нее перед глазами промелькнуло уже множество ряженых — элегантных, вульгарных, изысканных или бесхитростно-простодушных. Немало и тех, кто сидит без маски и в обычном платье. И она, обведя взглядом гостиную, внезапно замечает Пепе Лобо.

— А это не твой ли корсар? — спрашивает Курра, случайно проследив направление ее взгляда.

— Он самый.

— Постой!.. Ты куда?

Лолита Пальма так никогда и не узнает — хоть и будет спрашивать себя об этом до конца дней своих, — что заставило ее тогда, в карнавальную ночь в кофейне «Аполлон», к удивлению кузена Тоньо и Курры Вильчес, подняться и, неузнаваемой под маской и в домино, приблизиться к столу, за которым сидел Пепе Лобо. Что побудило ее к этому, что пробудило в ней такую отвагу — коричный ликер или, быть может, она в тот миг уже соскользнула на краешек иного, легкого, умиротворяюще-спокойного хмеля, который не приглушал чувства, а обострял их и порожден был музыкой, метелью разноцветных конфетти, гулом веселых голосов в сизом от табачного дыма пространстве, отделявшем Лолиту от корсара? Капитан «Кулебры» сидит в одиночестве, но на мраморной столешнице рядом с бутылкой Лолита замечает два стакана. Пепе Лобо в своем всегдашнем синем сюртуке с золотыми пуговицами, в белом жилете поверх сорочки, повязанной широким черным галстуком, разглядывает все, что творится вокруг, с живым, хотя и чуточку отчужденным интересом и не принимает участия в общем веселье. Почувствовав рядом чье-то присутствие, он — в тот самый миг, когда Лолита останавливается, — поднимает на нее глаза. Зеленоватые, искрящиеся от огоньков бесчисленных свечей. И оглядывает подошедшую снизу доверху — до полумаски и края черного шелкового капюшона, который она, приближаясь, накинула на голову. Потом скользит взглядом сверху вниз. Видно, что не узнал.

— Добрый вечер, маска, — произносит он.

И белоснежная полоса улыбки рассекает бронзовое лицо в рамке густых темных бакенов. Не поднимаясь, не отводя глаз, Лобо чуть склоняется над столом, наполняет рюмку и предлагает его Лолите, а та, в восхищении от собственной решительности, под испуганными взглядами кузена Тоньо и Курры Вильчес, следящих за нею издали, — принимает, подносит к губам, но лишь пригубливает. Крепкая водка, чуть отдающая анисом, обжигает рот. Потом возвращает рюмку моряку, который следит за ней, не переставая улыбаться.

— Ты что, немая?

Теперь в голосе его любопытство. Или пробудившийся интерес. Лолита Пальма, спрашивая себя, в чьем же обществе сидит капитан, кому же принадлежит вторая рюмка, молчит из опасений, что голос раскроет ее инкогнито, но испытывает приятнейшее ощущение свободы, граничащей с дерзкой бравадой, хотя вместе с тем ясно сознает: долго это продолжаться не может. Она и впрямь ведет себя слишком уж неподобающим образом. Это становится опасным. Но к собственному удивлению, чувствует — ей ужасно нравится стоять вот так перед Пепе Лобо и откровенно рассматривать его сквозь прорези полумаски. Наслаждаться тем, как близко оказались эти поблескивающие от свечей глаза, это истинно корсарское, привлекательное при всей своей жесткости лицо, эта спокойная и серьезная, необыкновенно мужская улыбка, чуть трогающая губы, которых ей так хочется коснуться. Жалко, что сегодня не танцуют, в смятении чувств думает Лолита. И дело не в том, что мне хочется танцевать — просто танец не требует слов. Ни единого из тех неуклюжих слов, что и связывают и обязывают.

— Может, присядешь?

Она молча качает головой и уже собирается повернуться. Но в этот миг видит помощника с «Кулебры», юношу по имени Маранья: он пробирается меж столов, направляясь сюда. Так, значит, это его стакан. Что ж, пора идти. Вернуться к кузену Тоньо и Курре Вильчес, в разумный и привычный мир. Тем не менее Лолита Пальма, уже начав попятное движение, делает нечто неожиданное для самой себя и возмутительное. Подхваченная тем же порывом, который поднял ее и привел сюда, она медленно огибает стол и, проходя за спиной Пепе Лобо, легонько, чуть касаясь, проводит пальцем вдоль его плеч, обтянутых сукном сюртука. И, уже уходя, ловит краем глаза удивленный взгляд, устремленный ей вслед.

Путь назад нескончаем. И уже на середине его Лолита чувствует — кто-то оказался рядом. Чья-то рука ухватывает ее запястье.

— Погоди-ка.

Вот теперь я, кажется, попалась, думает она с неожиданным для самой себя спокойствием и останавливается. Зеленые пристальные глаза теперь у самого ее лица и всматриваются в нее с любопытством и удивлением.

— Не уходи.

Она, не меняясь в лице, выдерживает это неожиданно близкое соседство. Ликер разливается по жилам, мягко проникает в кровь, вселяет неведомые доселе отвагу и присутствие духа. Мужская рука до сих пор не отпускает ее кисть, держит крепко — не причиняя боли, однако и не давая высвободиться. От пули, пущенной этой самой рукой, вдруг проносится в голове Лолиты, Лоренсо Вируэс остался калекой до конца жизни.

— Отпустите меня, капитан.

Только сейчас Пепе Лобо узнал, кто перед ним. Лолита видит, как по его лицу, сменяя друг друга, чередой пробегают — удивление, недоверие, ошеломление, растерянность. Рука разжимается. Слышится невнятное:

— Вы… Я…. Я не знал…

Лолита, сама не очень сознавая почему, наслаждается своим торжеством. И замешательством этого человека, на лице которого мгновенно, словно свечу задули, угасла улыбка. Он смотрит по сторонам, как будто пытается понять, сколькие из тех, кто окружает их, принимали участие в этой проказе. Потом, взглянув на нее очень серьезно, произносит сухо:

— Прошу извинить.

Похож сейчас на мальчишку, которому дали нагоняй, думает Лолита. На миг, смутно трогая ее сердце, на его лице неожиданно мелькает что-то детское. Может быть, этот быстрый, исподлобья, взгляд. Или эта манера в растерянности широко раскрывать глаза. Наверно, так он выглядел в детстве, когда его бранили, внезапно думает она. Когда еще не служил на флоте.

— Веселитесь, капитан?

Теперь не отвечает он, а Лолита испытывает особенное, незнакомое ликование. Уверенность в том, что обрела власть над этим человеком. Плотское, нутряное и почти первобытное ощущение, чудом пришедшее к ней из каких-то доисторических времен, от бесконечно далеких прабабок. Она разглядывает бакенбарды, доходящие почти до углов рта, крутой квадратный подбородок, выбритый, без сомнения, несколько часов назад, но сейчас уже вновь затененный проступающей щетиной. Интересно, как пахнет его кожа, вдруг спрашивает себя Лолита.

— Не ожидала встретить вас здесь.

— Я, признаться, еще меньше.

Зеленые глаза уже смотрят с прежней, спокойной уверенностью. Снова искрятся от огоньков свечей. Курра Вильчес, заподозрив что-то неладное, поднялась из-за стола и направляется к ним. Лолита успокаивающе поднимает руку:

— Все в порядке, маркитантка.

Курра сквозь прорези полумаски вопросительно глядит то на капитана, то на подругу:

— В самом деле?

— Уверяю тебя. Скажи нашему запьянцовскому матадору, что я пойду на воздух. Здесь так накурено, не продохнуть.

После паузы раздается голос ошеломленной Курры:

— Одна?

Лолита, представляя себе, как разинула она рот под картонной маской с намалеванными усами, едва удерживается от смеха.

— Не тревожься. Этот кабальеро сопроводит меня.

Рохелио Тисон успевает отпрянуть в сторону и увернуться от ведра воды, выплеснутой из окна, а вслед за тем — делать нечего — пробирается через кучку женщин, наряженных ведьмами, а те в шутку замахиваются на нега своими метлами. Дело происходит в квартале, населенном простонародьем — мастеровыми и ремесленниками: здесь все знают друг друга и жизнь происходит на улице, у всех на виду. Плоские крыши-террасы многих домов сданы внаем эмигрантам и беженцам. Кое-какие улицы иллюминированы — пуская в воздух спирали темного пахучего дыма, горят масляные плошки. Невзирая на недавно принятый муниципалитетом запрет устраивать публичные празднества — нарушителям мужеского пола нарушение обойдется в десять песо, женского — в сумму вдвое меньшую, — веселье на улицах кипит вовсю: с балконов льют на прохожих воду и швыряют пакетики с порохом, собираются толпами, горланят песни под гитары, дудки, трещотки, барабаны, пищалки. Повсюду гремит смех, звучат незлобивые шутки, произносимые с неповторимым выговором кадисского простонародья. Несколько раз путь комиссару заступают вереницы свободных негров, в такт ритмичному рокоту барабанов пляшущих на мостовой и припевающих свои карибские куплеты.

На Тисона налетает мальчуган в мавританском бурнусе и бабучах: в руках у него надутый бычий пузырь на длинной палке, которым он уже собирается треснуть встречного. Но тот парирует удар тростью:

— Не вздумай. Голову оторву.

Неприязненный тон и злой взгляд производят нужное действие, и паренек понуро удаляется, а комиссар, пробираясь сквозь густую толчею, идет дальше, разглядывает беснующихся вокруг ряженых. Иногда, завидев девушку, некоторое время следует за нею в отдалении, посматривая, не увязался ли, не приблизился ли еще кто-нибудь. Каждый раз в таких случаях он проходит несколько улиц, зорко вглядываясь в каждую маску, стараясь подметить чье-либо подозрительное поведение, верный признак, безобманную примету, которые позволят кинуться на злоумышленника, сорвать с него маску и обнаружить под ней черты, бессчетно представавшие Тисону в его кошмарах, — бессонница с каждой ночью все злее, и он лишь ненадолго забывается тяжкой дремотой, где перемешаны явь и сон, — черты человека, которого он ищет. Иногда — если внимание его привлек совсем уж странный маскарадный костюм или необычная внешность — Тисон увязывается и за теми, кто постарше, идет следом, ловит каждое движение. Каждый шаг.

На улице Соль возле часовни он замечает мужчину в длинном, грубого сукна черном балахоне с капюшоном, в белой маске. Стоит неподвижно, смотрит на толпу. Что-то в нем настораживает комиссара. Что именно? Может быть, соображает он, прячась за прохожими, то, как наособицу держится этот ряженый, как отъединен от толпы и чужд общему веселью, бурлящему на тротуарах и мостовой. Смотрит на все словно бы со стороны или издалека. Если так, решает комиссар, зачем было напяливать маскарадный костюм и выходить на улицу в Карнавал? Ради чего, спрашивается? Развлечься? Но происходящее явно не доставляет ему никакого удовольствия. В отличие от всех прочих. Голова под капюшоном медленно поворачивается из стороны в сторону, следуя за потоком веселящихся людей. Но даже когда три молоденькие девицы с вымазанными сажей лицами, в ярко-разноцветных нарядах и соломенных шляпах, подскочив вплотную, прыскают в него водой из трубочек, а потом уносятся вверх по улице, странный человек никак не отзывается. Не меняет позы. Лишь смотрит убегающим вслед.

Тисон, все так же прячась за прохожими, медленно приближается к ряженому. Тот, как и раньше, неподвижен и на мгновение задерживает скользящий взгляд на комиссаре. Потом отворачивается и снимается с места. Уходит. Может быть, это совпадение, думает Тисон. А может быть, и нет. Ускорив шаги, чтобы не потерять из виду, он сопровождает ряженого до улицы Сакраменто. И там, когда, потеряв терпение, уже собирается нагнать его, схватить, сдернуть с него личину, тот присоединяется к целой толпе мужчин и женщин в карнавальных костюмах — его появление вызывает настоящий восторг. Его называют по имени, суют ему в руки бурдючок с вином, и новоприбывший, откинув капюшон, подняв на лоб маску, запрокидывает голову и умело пускает прямо в глотку струю. Меж тем комиссар, взъярясь на то, как глупо все это вышло, уходит прочь.

Запах жареной рыбы, горелого масла, жженого сахара. В рыбачьем квартале Винья убогие, приплюснутые к земле домишки украшены бумажными фонариками с зажженными свечками внутри. На прямой и широкой улице Пальма эти огоньки кажутся протянувшимися во тьме цепочками светлячков. Обитатели квартала собираются кучками; слышны говор, смех, звон стаканов, песни. На углу Консоласьон горящая на земле плошка освещает лишь ноги двух мужчин и женщины в простынях, похожих на саваны: пьяными голосами троица тянет песню о короле Пепино, который «был и храбр, и пылок, и в карету не садился без пяти бутылок».

— Никогда прежде здесь не бывала, — говорит Лолита, с любопытством озираясь.

Пепе Лобо успевает заслонить ее от пронесшейся мимо ватаги мальчишек с зажженными фитилями, пузырями и спринцовками. Потом поворачивается к ней:

— Мы можем вернуться, если хотите.

— Не хочу.

Ее лицо полностью скрывает так и не снятая пока маска из черной тафты; капюшон домино не откинут. Когда Лолита слишком долго молчит, Пепе Лобо кажется, что рядом с ним шествует призрак.

— Здесь мило… И такая приятная погода… Для этого времени года — особенно…

Порою, вот как сейчас, возобновляется разговор — о погоде ли или о чем-то столь же малозначащем. Это происходит, когда молчание чересчур затягивается, ибо никто не хочет или, вернее, не решается его нарушить. Лобо знает, что его спутница тоже понимает это. Удивительно хорошо идти вот так, без цели, молча и неторопливо, будто погрузившись в некую блаженную истому. В безмолвии ночных улиц, превращающем их в соучастников, в ночь карнавала, избавляющего от обязательств и ответственности. И капитан со своей дамой бредут куда глаза глядят уже больше получаса. Лишь иногда рядом вдруг возникнет ватага ряженых или выскочившая как из-под земли маска дунет над ухом в пищалку, заставив их невольно податься ближе друг к другу, соприкоснуться.

— А знаете ли вы, капитан, что пляски танцовщиц Гадеса производили в Древнем Риме настоящий фурор?

Сейчас они вышли на перекресток, освещенный уличным фонарем. Перед приоткрытой дверью в закусочную, готовую принять их при появлении патруля, отплясывают в объятиях цыган, моряков, махо несколько женщин в маскарадных костюмах. Музыку им заменяет плеск ладоней, задающий ритм.

— Нет, не знал.

— Так вот, знайте. Римляне были от финикийских плясуний без ума.

Слова льются легко и непринужденно: Лолита Пальма отменно владеет собой — этакая радушная хозяйка города, показывающая его достопримечательности заезжему чужеземцу. Тем не менее, думает Пепе, это я ведь ее вожу и сопровождаю. Откуда, интересно знать, взялось такое безмятежное спокойствие?

— В те времена, — добавляет она, помолчав немного, — мне, вероятно, пришлось бы заниматься и этим. Компания «Пальма и сыновья», экспорт танцовщиц…

Она перебивает себя мягким смешком, но корсар и сейчас не смог бы поручиться, что эти слова были сказаны в шутку.

— Танцовщиц… — повторяет он.

— Да. Вместе с маринованным тунцом они прославили и озолотили финикиян. Барышням этим, впрочем, повезло меньше — император Феодосии счел их танцы чересчур сладострастными и запретил. Если верить святому Иоанну Златоусту, всегда казалось, будто в паре с ними пляшет сам сатана.

Оставив позади танцующих, они идут дальше. Над ними — улица широка и потому щедро открывает пространство небесного купола — теснятся звезды. На каждом перекрестке, что остается слева от них, Пепе Лобо ощущает мягкое, чуть влажное дуновение бриза: левантинец дует от ближней крепостной стены, за которой в трехстах шагах отсюда плещет Атлантика.

— Вам нравятся люди в Кадисе?

— Кое-кто.

Еще несколько шагов молча. Лобо слышит время от времени шелест шелкового домино. Вдыхает еле ощутимый аромат духов, какие обычно не используют дамы ее возраста. Сладковатый и, во всяком случае, приятный. Свежий. Не навязчивый. Бергамот? — ни с того ни с сего спрашивает он себя. Он и не знает, как пахнет бергамот.

— Да, кое-кто нравится, а кое-кто — нет, — добавляет он. — Как везде и всюду.

— Я мало знаю о вас.

Это звучит почти как жалоба. И почти как упрек. Моряк, подавая Лолите руку, чтобы помочь обойти загородившую путь телегу с воздетыми к небу оглоблями, качает головой:

— Ничего интересного. Обычная жизнь. И море, как выход из положения.

— Вы вернулись из Гаваны совсем юным, так ведь?

— Сказать «вернулся» было бы неточно. Просто приехал. «Вернуться» — это значит появиться в метрополии с несколькими тысячами реалов, чернокожим слугой, попугаем и ящиками сигар.

— И с китайской шелковой шалью для какой-нибудь дамы?

— Да, кое-кто и шаль привозит.

Несколько шагов Лолита делает молча.

— А вы?

— Иногда и я.

Улица Пальма с ее двойным рядом светлячков осталась позади. Народу здесь меньше, а впереди простирается темная эспланада Сан-Педро с высящейся справа квадратной громадой странноприимного дома. Пепе Лобо останавливается, намереваясь повернуть обратно, однако Лолита идет вперед, туда, где крепостная стена врезается в синеватую полумглу моря. Через равные промежутки времени в отсветах маяка Сан-Себастьян она делается желтой.

— Мне припоминается… — задумчиво говорит Лолита, — что вы как-то сказали, будто только глупец пойдет плавать по доброй воле и удовольствия ради. Вы и в самом деле не любите море?

— Вы шутите? На всем белом свете нет места гаже.

— Зачем же вы… продолжаете?

— Больше некуда.

Доходят до равелина, приближаются к Калете. Смутно вырисовывается во мраке караульная будка и силуэт часового. Пятна света, бросаемого фонарями, выхватывают из темноты полукружие белого песка; из-за дощатых стен таверны под полотняным навесом доносятся музыка, смех, песни. На черном фоне неподвижной воды выделяются более светлые очертания вытащенных на берег шлюпок и яликов, а за ними, подальше, — канонерских лодок, стоящих на якоре. В Кадисе, думает Пепе Лобо, все кончается морем.

— Я хотела бы спуститься туда, — говорит Лолита.

Корсар несколько растерян. Даже при том, что сегодня — карнавал, а она — под маской, но гремящие музыкой, переполненные моряками, солдатами, дешевыми женщинами кабаки на Калете — не место для порядочной дамы.

— Это вы не очень удачно придумали… — бормочет он в замешательстве. — Может, лучше было бы…

— Да успокойтесь вы! — смеется она. — Это ведь пожелание, а не намерение.

Опершись о каменный парапет, они стоят молча. Рядом. Близко друг к другу, вдыхая влажно пахнущий илом солоноватый воздух Лобо физически ощущает у своего правого плеча ее присутствие. Кажется, что даже чувствует тепло ее тела. Или — это ему в самом деле лишь кажется.

— Вы ожидаете подарка судьбы? — спрашивает Лолита Пальма, возвращаясь к прежнему разговору.

Что ж, думает Пепе Лобо, можно и так сказать. Подарок судьбы. И спустя мгновение кивает очень серьезно:

— Я его ищу. Да. И как только найду — навсегда позабуду про море.

— Да?.. В самом деле? — Ее удивление не кажется наигранным. — А я думала, вам нравится такая жизнь… Приключения…

— Вы ошибались.

Снова молчание. Пепе Лобо вдруг захотелось выговориться. Объяснить все то, что прежде никому объяснять не собирался.

— Я живу так потому, что иначе жить не могу. Вы называете это приключениями. Пусть так. Но я отдал бы все приключения на свете за пригоршню золотых. Если когда-нибудь удастся покончить с этим, куплю себе клочок земли как можно дальше от моря, чтобы не видеть его… Дом построю, беседку и буду сидеть там вечерами, смотреть на закат и не думать, выдержит ли якорь, надо ли взять рифы, чтобы ночь прошла спокойно.

— А женщина?

— Женщина? Что ж… Может быть. Может быть, и женщина ко всему этому.

И замолкает в растерянности. Лолита Пальма задала свой вопрос бесстрастно. Холодно. Словно просто добавляла к его перечню еще один, позабытый им пункт. И как раз этот отчужденный тон — истинный или показной? — сбил корсара с толку.

— Вы скоро осуществите свою мечту, — говорит она. — Я имею в виду, что денег будет достаточно. И что вы сможете сойти на берег.

— Может быть. Во всяком случае, не стоит загадывать.

Маяк над замком, на оконечности перешейка Сан-Себастьян, освещает их своим пульсирующим огнем. Черный силуэт часового медленно прохаживается вдоль стен вперед и назад. Лолита Пальма не откидывает капюшон с головы, но маску сняла. Лобо смотрит, как в проблесковых маячных огнях то возникает из тьмы, то вновь исчезает ее профиль.

— Знаете, чем мне нравятся моряки? Они много видели и мало говорят. И верят тому лишь, что видели собственными глазами, познали на собственном опыте, а не вычитали из книг. Морякам никогда не нужно общество — они привыкли к одиночеству. И еще у них — у вас есть какая-то наивность, простодушие, присущее тем, кто, сходя на сушу, словно попадает в дебри неведомого мира, от которого не всегда знаешь, чего ожидать.

Пепе Лобо слушает ее с нескрываемым удивлением. Ах, вот как, значит, выглядит он в глазах других людей. Таким, стало быть, видит его она.

— О людях моего ремесла представление имеете лестное, однако превратное, — отвечает он. — Самый отъявленный сброд, какой встречался мне в жизни, встречался не где-нибудь, а на палубе корабля. И знаете ли, еще скажу, если позволите, что никогда не оставил бы вас наедине с моей командой…

— С вашего разрешения, сеньор, я позабочусь о себе сама, — после краткой, исполненной негодования паузы следует ответ прежним тоном.

Родовая, фамильная гордость семейства Пальма. При очередном проблеске маячного огня на лице Пепе Лобо обнаруживается улыбка.

— Я выросла в окружении моряков, капитан. У нас в доме…

Говорит непререкаемо и самоуверенно. Пульсирующие далекие вспышки высвечивают упрямый профиль. Она смотрит в море.

— Вы, сеньора, судите по тем, кто изредка приходил к вам в гости. И по тому, что прочли в книжках.

— Я умею видеть, капитан.

— В самом деле? И что же, например, вы видите во мне?

Вопрос повисает в воздухе. Хрупкое равновесие, в котором балансировал разговор, нарушено. Лолита Пальма молчит, чуть приоткрыв рот. Она, кажется, растерялась, и Пепе Лобо неожиданно для себя тронут непривычным чувством, похожим на раскаяние. Впрочем, заданный им вопрос — из разряда тех, на какие не ждешь ответа.

— Послушайте, — говорит он наконец. — Мне сорок три года, а я по ночам просыпаюсь каждые два часа, чтобы определить, где находится судно и не переменился ли ветер. Желудок у меня — ни к черту от гнусной корабельной кормежки. По нескольку дней кряду мучаюсь головными болями. Если долго нахожусь в одной позе, суставы хрустят, как у древнего старца. К перемене погоды ноют все кости, которые ломал себе когда-либо. Сам или при чьем-нибудь содействии. Налетит хороший шторм, ошибется ли штурман в счислении, зазевается рулевой или просто хоть на минуту от меня отвернется удача — я мгновенно потеряю все. Не говоря уж…

И замолкает, не желая продолжать. Не хочет говорить, чего он боится на самом деле. Что может стать калекой или погибнуть. И спрашивает себя, а к чему вообще было сказано все предыдущее. Что он хочет доказать этой женщине? Что опровергнуть? В чем разубедить? Что преодолеть? Быть может, желание обернуться к ней и очертя голову схватить ее в объятия?

Часовой вернулся в свою будочку, и там на мгновение вспыхнул огонек — прикуривает. Свет маяка выхватывает из мрака полумесяц крепостной стены и глубоко вдающийся в море скалистый язык. Патрульный катер, медленно скользящий по воде мимо канонерок. Лолита Пальма поворачивает туда голову.

— Почему вы поступили так с Лоренсо Вируэсом?

Вероятно, упоминание о сломанных костях навело ее на мысль об инженер-капитане. Пепе Лобо смотрит на нее сурово.

— Он сам этого хотел.

— Мне рассказывали, что вы повели себя…

— Недостойно кабальеро?

Это сказано со смешком. Лолита некоторое время молчит.

— Вы не могли не знать, что он — мой друг, — наконец произносит она. — Друг нашей семьи.

— А он знал, что я — капитан на вашем судне. Одно другого стоит.

— Та история на Гибралтаре не дает вам покоя?

— Да к дьяволу Гибралтар! Вы ничего об этом не знаете. И потому не имеете права…

Кратчайшая пауза. Потом Лолита говорит очень тихо, почти шепотом:

— Верно. Клянусь Богом, у которого это право есть.

Ее реплика повергает корсара в удивление. Женщина стоит неподвижно, повернувшись к нему в профиль, упрямо глядя в море и в ночную тьму. Часовой, которому они наверняка видны, начинает напевать. Негромко, не печально и не весело. Какое-то почти невнятное утробное кряхтение, будто прилетевшее неведомо из какой дали веков. Лобо едва разбирает слова.

— Нам, наверно, пора вернуться, — говорит он.

Но Лолита качает головой. И отвечает не так, как раньше, — почти нежно:

— Карнавал бывает лишь однажды в году, капитан.

Она показалась бы вдруг совсем юной и хрупкой, если бы не ее взгляд, который она ни на миг не опускает в нерешительности и не отводит от Пепе Лобо, когда тот, склонившись, целует ее в губы — очень медленно и осторожно, словно давая ей время отстраниться. Но она не отстраняется, и моряк ощущает податливость полуоткрытого свежего рта и внезапный трепет, проходящий по всему ее телу, одновременно и крепкому, и покорно никнущему в кольце его рук. Так проходит несколько секунд: не закрывая глаз, не сводя их с Лобо, она молча и совершенно неподвижно стоит в своем домино с откинутым на спину капюшоном. Потом, чуть подавшись назад, мягко прикасается пальцами к лицу моряка — не отталкивая, не притягивая к себе. Проводит вытянутыми пальцами и ладонью вдоль щек, по лбу, скользит ими по векам, как слепая, что хочет запечатлеть чьи-то черты в прохладе руки. И когда наконец отступает, то — медленно. Так, словно каждая пядь расстояния, отделяющего ее пальцы от его лица, дается ей с мукой и болью.

— Пора идти, — раздается ее спокойный голос.

Симон Дефоссё плохо спал сегодня. Он допоздна засиделся за расчетами и чертежами новой запальной трубки, над которыми без особенного, впрочем, успеха бился уже несколько недель. И — над последней депешей, полученной с того берега бухты: комиссар полиции указал новый сектор обстрела в восточной части Кадиса, сообщил конкретные даты и время. И сейчас, лежа с открытыми глазами в темноте укрытия, капитан чувствует — что-то идет не так, как должно. Ночью, когда он ненадолго забылся неверным сном, ему мерещились какие-то непривычные звуки. Оттого и возникло по пробуждении это странное чувство.

— Испанцы! Геррильеры!

От грянувшего поблизости крика капитана подбросило на койке. Вот оно, вот почему так ныла душа. Непривычные звуки, чудившиеся ему сквозь сон, были трескотней ружейных выстрелов. Теперь, торопливо сдирая с себя ночную сорочку, нашаривая в темноте брюки и сапоги, он отчетливо различает их. Спотыкаясь, выскакивает наружу с саблей и пистолетом. Едва он оказывается на батарее, гремит разрыв, и слепящая вспышка освещает корзины с землей, блокгаузы, траншеи, бараки, из которых один — тот, куда попало ядро, — уже полыхает вовсю. Несомненно, швырнули горшок с порохом и смолой. На фоне пожара мечутся по батарее фигуры полуодетых солдат.

— Прорвались внутрь! — слышен чей-то крик. — Геррильеры внутри!

У Дефоссё, который узнал, кажется, голос сержанта Лабиша, — мурашки по коже. На батарее — ад кромешный: в сумятице и неразберихе звучат разноголосые крики, вспыхивают выстрелы, пляшут тени, мечутся, сбиваясь в кучу или наталкиваясь друг на друга, темные фигуры. Нельзя понять, кто здесь свой, кто — враг. Силясь сохранять хладнокровие, капитан отступает, убеждается, что испанцев рядом нет, и оглядывает позицию, занимаемую «Фанфаном» и его братьями. Там, на артиллерийском редуте, защищенном досками и фашинами, тоже сверкают штыки и сабли, мелькают вспышки. Идет рукопашная. Теперь Дефоссё наконец понимает, что произошло. Это никакие не геррильеры — это испанцы высадили десант. Чтобы уничтожить гаубицы.

— Ко мне! Сюда! — не кричит, а воет он. — Спасайте орудия!

Это все из-за маршала Сульта, внезапно понимает он. Сульт, главнокомандующий французскими войсками в Андалусии, снял Виктора с должности командира Первого корпуса и отправился с инспекцией в Херес, Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, Пуэрто-Реаль и Чиклану. Сегодня он ночует в миле отсюда, а утром, как было оповещено, намеревается посетить Трокадеро. Вот неприятель и решил поздравить его с добрым утром и с благополучным прибытием, устроив этот ночной рейд. Зная испанцев — а Симон Дефоссё уверен, что знает, — весьма логично предположить, что дело было именно так. То же самое произошло год назад, когда приезжал король Жозеф. По мнению капитана артиллерии, к нему и его людям это не имеет ни малейшего касательства: вот уж поистине — в чужом пиру похмелье.

— На батарею! Отбивайте батарею!

Словно в ответ на это требование, гремит выстрел и пуля, пройдя над самой головой Дефоссё, расщепляет доску настила у него за спиной. Капитан благоразумно уходит со света. Он не решается броситься на врага с саблей, памятуя, что в рукопашной испанцам равных нет. Слава богу, не довелось проверить это на себе самом — довольно и того, что огромные навахи, которые раскрываются с семью зловещими щелчками, видятся ему в самых его кошмарных снах. Стрелять Дефоссё тоже пока остерегается — не стоит прежде времени тратить единственный заряд. Сомнения его разрешают несколько солдат, огнем и штыковым ударом расчистившие путь. Славные ребята, с облегчением думает капитан, присоединяясь к ним. Ворчуны и лежебоки, когда нет дела и они томятся скукой, однако в драке неизменно обретают боевой дух.

— К пушкам! Все к пушкам! Живей!

Если есть на свете что-нибудь противоположное понятию «герой Империи», то это, конечно, он, капитан артиллерии Симон Дефоссё. У него весьма смутные представления о бранной славе Франции — да и какой он, в сущности, солдат? — но все же каждому свое время, свое место. И его приводит в исступление одна мысль о том, что схватка приближается к позиции, где стоят его драгоценные гаубицы Вильянтруа-Рюти, а также еще два орудия, доставленные недавно с Севильского литейного двора, — он возлагает немалые надежды на эту парочку, которую прислуга окрестила «Люлю» и «Генриетта», — что грязные руки маноло могут прикоснуться к их незапятнанной бронзе. И потому, во главе полудесятка канониров, выставив саблю на случай нежелательной встречи, капитан бежит на бастион, где в полнейшей неразберихе гремят выстрелы и крики, лязгает оружие. Там настоящая свалка. Когда над настилом взрывается очередная бомба, Дефоссё в отблеске пламени может различить Бертольди — без мундира, в одной сорочке, лейтенант, схватив карабин за ствол, отбивается прикладом.

Где-то близко — слишком близко, почти рядом, как испуганно понимает Дефоссё, — слышатся крики по-испански. Что-то вроде «Бамонос! Бамонос!»[45] И несколько проворных теней, вынырнув из мрака, кидаются навстречу Симону Дефоссё. Тот не успевает сообразить, атакуют они или отступают, — ясно одно: бегут прямо на него, и, когда оказываются в четырех-пяти шагах, вслед за быстрыми вспышками ружейных выстрелов жужжат над головой капитана пули. Красноватым — от пламени далекого пожара — блеском отливает сталь штыков или длинных ножей. Капитан, одолевая панический ужас от того, что все это сейчас обрушится на него, вскидывает пистолет — тяжелый, с массивной рукоятью «Год IX», — стреляет, не целясь, в набегающую тень, а потом полосует воздух саблей, чтобы не дать испанцам подобраться вплотную. Клинок чуть-чуть не дотягивается до переднего, и тот, втянув голову в плечи, пригнувшись, наносит быстрый удар ножом, но, по счастью, лишь распарывает на Дефоссё сорочку — и тотчас исчезает во тьме.

Трудно бежать впотьмах, особенно если в одной руке — открытый нож, а в другой — разряженное ружье. Длинный «шарлевиль» очень мешает Фелипе Мохарре, когда он опрометью несется прочь от батареи, но бросить его не дают нерушимые понятия о том, что стыдно мужчине вернуться без оружия, как бы туго ни приходилось: вот солевар никогда и не бросал его. Не бросит и сейчас. По нынешним временам ружье — ценность немалая. Что же касается нападения на Кабесуэлу, то обернулось оно полнейшим пшиком. Кое-кто из товарищей, которые бегут в темноте рядом, торопясь поскорее выскочить на берег, к лодкам — дай-то бог, чтобы они еще были там, с тоской думает Мохарра, — по обыкновению кричат: «Измена!» — как всегда, если дела идут скверно и люди кладут головы понапрасну — из-за бесталанности командиров и позорного неумения организовать вылазку. С самого начала не заладилось. Вылазку назначили на четыре утра; первыми должны были идти четырнадцать британских саперов под командой лейтенанта, за ними следом — двадцать пять стрелков-ополченцев с Ислы, а четыре канонерки — поддерживать их огнем с якорной стоянки у мыса Кантера; а полурота егерей — держать побережье, чтобы обеспечить отход. Как полагается, егеря к сроку не прибыли, так что ожидавшие во тьме бухты шлюпки с обмотанными тряпьем веслами — чтобы тихо было — очень даже просто было обнаружить и уничтожить. Поколебавшись несколько, идти ли вперед или возвращаться, лейтенант лососей решил, что дольше ждать невозможно. Мохарра слышал, как он сказал: «Гоу эхед»[46] — или что-то вроде того. Тоже хочешь, пробормотал кто-то поблизости, свой ломтик славы получить. Высадка прошла гладко, благо ночь была темная, безлунная; первая партия тихо-тихо выбралась на берег, горло первым французским часовым перерезали, так что те даже и не вскрикнули, но вот дальше все непонятно почему пошло как-то наперекосяк грянул один выстрел, за ним другой, и поднялся большой переполох. Стрельба, и пожар, и резня грудь в грудь, врукопашную — так что спустя самое небольшое время англичане и испанцы дрались уже не для того, чтобы захватить батарею, но исключительно во спасение собственной шкуры. Тем же самым в настоящую минуту и занят Фелипе Мохарра: мчится проворней оленя на берег, рискуя споткнуться в темноте и голову себе сломать. Держа в одной руке нож, а из другой так и не выпустив ружье. И еще успевает проворачивать в голове мысль, очень присущую людям такого склада и нрава, каков он: «Что ж поделать? Жизнь — она такая: иногда даст сорвать банк, но чаще — обставит вчистую». Но сегодня ему проигрывать совсем неохота. И тем более — вчистую. Солевар знает: возьмут в плен — пиши пропало, медного грошика за жизнь его нельзя будет дать. Для всякого испанца, кто в гражданском платье, но с оружием в руках попался французам, это означает моментальную казнь. Мусью в особенности ярятся на таких, как он: всех поголовно считают геррильерами, даже если они и сражаются плечом к плечу с регулярной армией и на шапке или на груди, рядом с гирляндой ладанок и образков нашита у них красная кокарда. Так вот два года назад лишился Фелипе Мохарра обоих своих двоюродных братьев: когда после сражения под Медельином маршал Виктор — тот самый, что до недавнего времени командовал всеми войсками, державшими в осаде Кадис, — приказал расстрелять четыреста испанских солдат, в большинстве своем — раненых, лишь за то, что были в крестьянских своих обносках.

Солевар чувствует, что под ногами, обутыми сегодня в альпаргаты — ночью ведь нипочем не угадаешь, во что вступишь, обо что наколешься, — песок. Подошвы ступают по мягкому, по светлому. Вот он, берег и кромка моря — не дальше полусотни шагов, благо прилив. Поглубже, став в бухте на рейде, испанские канонерки, с фланга прикрывая отступающих, продолжают размеренно бить по форту Луис и по восточной части побережья — вспышки выстрелов отражаются в тихой воде. Мохарра знает, как опасно долго торчать на открытом месте: того и гляди, подвернешься под пулю не от врагов, так от своих, — отбегает чуть левей, ищет укрытия за развороченными стенами форта Матагорда. От быстрого и долгого бега — в ушах будто колокол звонит и дыханья не хватает. На берегу вокруг себя он видит, как стремительно мечутся тени — испанцы вперемежку с англичанами. А дальше, за фортом, будто потешные огни, переливаются цепочки ружейных выстрелов — это бьют французы. Над головой со свистом проносятся шальные пули, а когда с канонерки в очередной раз ударяет орудие, бомба уходит в недолет, и пламя разрыва освещает на миг черные полуразвалившиеся стены. Мохарра, спеша туда, к ним под защиту, догоняет человека, бегущего впереди, но еще не успевает поравняться с ним, как гремит новый залп, и тот падает ничком. Солевар не задерживается, проносится мимо, стараясь лишь не споткнуться о распростертое тело, и вот, юркнув под стену, переводит дыхание, закрывает наваху, прячет ее за кушак, с тревогой вглядываясь тем временем в берег. Не очень далеко он замечает продолговатые очертания баркаса: когда гремит новый выстрел с канонерки, они отчетливо выделяются на фоне черной воды, а с ними вместе — и люди на борту, и те, кто барахтается в море, торопясь доплыть. Мохарра, не раздумывая, закидывает ружье за спину и что есть мочи несется к морю. Ноги вязнут в рыхлом песке, бежать трудно, но все же ему достает проворства, чтобы успеть добраться до уреза и, по пояс в воде, уцепиться за планшир. Сразу несколько рук ухватывают его за руки, за плечи, тянут вверх, помогают перевалиться через борт.

— Измена! — по-прежнему слышится на разные голоса.

Появляются новые беглецы — зарево далекого пожара очерчивает их силуэты, — карабкаются на баркас, вповалку грудятся на палубе. Теряя равновесие, Мохарра невольно хватается за кого-то — и тотчас раздается крик боли и несколько непонятных слов на чужом языке. Солевар пытается подняться и податься в сторону, в поисках опоры снова цепляется за вроде бы голое на ощупь плечо соседа, и тот снова вскрикивает, еще громче. Отдернув руку, Мохарра замечает у себя на ладони большой обожженный лоскут содранной им кожи.

Вот уж подлинно «разверзлись хляби небесные». Льет так, будто в темных, низко нависших тучах открылись какие-то шлюзы, из которых низвергаются отвесные потоки воды. Шквалистый ветер с дождем, стегавшие Кадис утром, к полудню сменились ровным, постоянным, устойчивым ливнем, который запрудил весь город, рассыпает частую мерную дробь по навесам и крышам, разливает бескрайние лужи и ручьи на мостовой, посыпанной песком — чтобы копыта лошадей не скользили. С балконов свисают мокрые полотнища флагов и поникшие, размочаленные под струями воды цветочные гирлянды. Рохелио Тисон, найдя убежище под арочным входом в собор Святого Антония, среди тысячной толпы людей, прячущихся под зонтиками или под навесами, наблюдает за действом, которое, невзирая на дождь, разворачивается на помосте посреди площади. В Испании — ну или в Кадисе, теперь символизирующем ее, — отныне есть конституция. Сегодня утром состоялось ее провозглашение, и непогода не смогла омрачить торжество. Памятуя, что французская артиллерия с недавних пор бьет по городу не в пример чаще и точнее, нежели раньше, возникли совсем не беспочвенные опасения, что неприятель постарается принять в праздновании посильное участие. И потому благодарственный молебен и церемонию из кафедрального собора перенесли в церковь Кармен на Аламеде, куда бомбы покуда не долетают и где восторженная толпа — весь город без различия сословий и состояний высыпал сегодня на улицы — стойко и терпеливо выдерживала неистовые порывы ветра, беспощадные струи дождя, не дрогнув и после того, как внезапно повалилось, никому, впрочем, не причинив вреда, старое дерево, — и это происшествие не только не обескуражило горожан, но и подбавило им воодушевления. Над Кадисом плывет колокольный звон со всех церквей, а залпам артиллерийского салюта, гремящего с площади и с кораблей на рейде, отвечает грохот неприятельских батарей на другом берегу бухты. Ибо сегодня, 19 марта 1812 года, французы празднуют тезоименитство короля Жозефа Первого Бонапарта.

Сейчас, во второй половине дня, торжества идут своим чередом и заранее расписанным порядком, и Рохелио Тисона по-прежнему удивляет неслыханный наплыв людей. Исхлестанные утренним ливнем горожане так и стоят под дождем, внимая тексту конституции, который был читан уже дважды: сначала перед зданием таможни, украшенной большим портретом Фердинанда Седьмого, а потом — на площади Ментидеро. Когда завершится третья церемония здесь, у собора Святого Антония, процессия в сопровождении публики двинется к дверям часовни Сан-Фелипе-Нери, где назначено быть четвертой и где ожидают депутаты, нынче утром вручившие экземпляр только что отпечатанной конституции членам Регентства. Забавно, размышляет Тисон, что это событие сплотило — пусть и на несколько часов — всех жителей Кадиса, побудив их ликовать так дружно и единодушно. Кажется, будто и самые непримиримые критики конституционной авантюры разделили общее веселье, прониклись надеждой и с удовольствием поддались царящему в городе настроению. Или, по крайней мере, делают вид. Комиссар вспоминает, как удивлялся сегодня утром, видя, что кое-кто из самых ярых и твердокаменных монархистов, на дух не переносящих любое упоминание о приоритете нации, не отказался от участия в празднествах, аплодировал вместе со всеми, ну или недовольство свое держал при себе, а рот — на замке. Даже те двое депутатов — некий Льямас и бискайский представитель Эгийя, — которые до самой последней минуты наотрез отказывались одобрить конституцию: один заявлял, что не признает верховенства нации над монархом, второй ссылался на древние жалованные привилегии-фуэрос своей провинции, — все же сегодня утром поставили свои подписи после того, как им предложили на выбор: либо они присоединятся к остальным, либо их лишат права зваться испанцами и вышлют в молниеносные двадцать четыре часа. В конце концов, ехидно замечает про себя Тисон, творить конституционные чудеса способен не один лишь все захлестывающий порыв патриотического восторга, но также и опасливое благоразумие.

Чтение окончено, и торжественная процессия вновь трогается с места. Движется к улице Торре в сопровождении кавалерийского эскорта, вдоль выстроенных шпалерами войск, взявших «на караул» под потоками воды, просто изничтожающих их мундиры, под ярую медь духового оркестра, от ливня звучащего приглушенно и чуть надтреснуто, и радостные, вопреки ненастью, крики толпящихся на тротуарах горожан. Когда шествие проходит мимо церкви, Тисон может рассмотреть нового губернатора Кадиса и командующего океанской эскадрой дона Кайетано Вальдеса. Этот человек — сухопарый и подбористый, с длинными, спускающимися до самого ворота генеральского мундира, бакенбардами — командовал «Пелайо» при Сан-Висенте и «Нептуном» при Трафальгаре: он не обращает внимания на потоп и сосредоточенно несет в руках переплетенный в красный сафьян экземпляр конституции, оберегая его по мере сил. С тех пор как, сменив дона Вильявисенсио, введенного в состав Регентства, он занял пост гражданского и военного губернатора Кадиса, комиссар лишь раз виделся с ним в присутствии главноуправляющего полицией, причем разговор вышел до крайности неприятным. Кайетано в отличие от своего предшественника воззрений придерживается либеральных. А по натуре оказался человеком прямолинейным и жестким, отнюдь не политичным, что вполне, впрочем, согласуется с его грубоватыми манерами старого флотского служаки. С ним ни многозначительные умолчания, ни иносказания, что называется, не пляшут. Едва выслушав доклад о погибших девушках, новый губернатор с предельной ясностью уведомил обоих полицейских: за отсутствие результатов отвечать придется им обоим. Касательно же способов ведения следствия по этому или по любому иному делу он предупредил Тисона, о послужном списке которого имел, кажется, исчерпывающее представление, что не потерпит ни пыток на допросах, ни самочинных, безосновательных арестов, ни прочих злоупотреблений властью, идущих вразрез со свежепровозглашенными свободами. Испания стала иной, сказал губернатор на прощанье. И возврата к прошлому не будет ни для вас, ни для меня. Так что лучше нам иметь это в виду с самого начала.

Озирая критическим взглядом процессию, комиссар сейчас припоминает эти слова, произнесенные человеком, который идет во главе ее и не ежится под дождем. И со злорадным любопытством спрашивает себя, а что будет, если король, томящийся во французском плену, вернется в Испанию? Когда юный Фердинанд, коего народ обожает столь же пламенно, сколь мало знает о характере его и намерениях, притом что имеющиеся сведения — насчет того, как он вел себя, когда в Эскориале созрел заговор, или когда в Аранхуэсе вспыхнул мятеж, или пока сидел в Байонне, — аттестуют его не самым лестным образом, — да, так вот, когда он вернется и обнаружит, что, пользуясь его отсутствием и прикрываясь его именем, несколько прекраснодушных мечтателей, воспламененных идеями Французской революции, вверх тормашками переворотили прежний порядок и строй, причем под тем предлогом, что испанский народ, лишившийся своих государей — или брошенный ими на произвол судьбы и милость неприятеля, — отныне сражается за самого себя и предписывает собственные законы. И потому, видя, с каким неистовым ликованием встречает Кадис провозглашение конституции, Рохелио Тисон, политики чуждающийся, но благодаря многолетнему навыку умеющий угадывать подоплеку любого душевного движения, спрашивает себя, не станет ли этот народ, с криками «ура!» и рукоплесканиями мокнущий сейчас под дождем, — да-да, тот самый народ, безграмотный, темный и остервенелый, что не так давно волок по улицам генерала Солано, а доведись только, поступит точно также и с генералом Вальдесом, — столь же восторженно радоваться совершенно противоположному событию? И вот еще что весьма любопытно было бы узнать: ну, предположим, Фердинанд Седьмой окажется в своей отчизне — примет ли он смиренно и покорно новый порядок вещей или же примкнет к тем, кто, уверяя, будто народ сражается не за химерическую идею приоритета нации перед помазанником божьим, но — за свою веру и за своего государя, намерен вернуть страну в первоначальное состояние и твердит, что принятие конституции и наделение самих себя такими правами есть не что иное, как дерзкая узурпация власти и ничего больше. Наглое, бесчинное самоуправство, которое должно быть и во благовремении непременно будет пресечено.

На площади Сан-Антонио по-прежнему сущий потоп. Под цоканье копыт и ликующий гром оркестра, под свисающими с балконов — мокрыми, хоть выжми — флагами и желто-красными полотнищами процессия медленно удаляется. Комиссар, прислонясь к стене в нише портика, достает портсигар и закуривает. Потом с полнейшим спокойствием обводит взглядом людскую сумятицу вокруг, радостно взбудораженных, неистово рукоплещущих горожан. Всматривается в лица так пристально, будто хочет навсегда запечатлеть их в памяти. Это у него — чисто профессиональная предусмотрительность. Что бы там ни было, как бы ни распинались на дебатах в кортесах либералы или роялисты, сегодняшнее событие значит всего лишь, что вечная и неизбывная борьба за власть обрела иную, наиновейшую форму. Рохелио Тисон еще не позабыл, как совсем недавно во исполнение приказа начальства, именем старого короля Карла IV хватал и сажал людей, которые распространяли памфлеты, летучие листы и книги с теми самыми идеями, что переплетены сейчас в красный сафьян в руках губернатора. И одно он знает твердо: при французах или без них, при верховенстве ли самодержавного монарха или нации, с конституцией ли, без нее — всякому, кто будет править Испанией, понадобятся тюрьмы и полиция.

Под вечер обстрел усиливается. Присев за стол в своем ботаническом кабинете, согретом жаровней, Лолита Пальма слушает, как в свист ураганного ветра, в гул шторма вплетаются пушечные удары. И дождь хлещет с прежней силой, особенно когда завывающие порывы, пытаясь пробить себе дорогу через перпендикуляры улиц, швыряют его о стены, царапают им фасады. Кажется, будто весь Кадис качается в непрочном равновесии на кромке перешейка, связующего его с материком, и сейчас лишится своих башен, снесенных вихрем, и сам будет смыт лавиной дождевой воды, смешавшейся во тьме с валами, которые океан гонит через бухту.

Asplentum scolopendrium. Лист имеет почти фут в длину и два дюйма в ширину. При свете керосиновой лампы Лолита рассматривает его в сильную лупу с перламутровой ручкой, изучает ответвления, идущие параллельно друг другу и вкось от главного стержня. Это растение — очень красивое и хорошо известное еще с тех времен, как Линней первым описал его, — часто встречается в испанских лесах. В доме на улице Балуарте, на застекленной веранде, которую Лолита превратила в зимний сад, стоят в горшках два великолепных экземпляра этой разновидности папоротника.

Снова разрыв. Теперь — еще ближе, едва ли не в конце улицы Доблонес, но грохот смягчен стенами домов, тонет в шуме дождя и ветра: нынче вечером и шторм, и бомбардировка так яростны, что колокол на Сан-Франсиско, обычно оповещающий о каждой вспышке на французских батареях на Кабесуэле, не звонит. Лолита Пальма, безразличная к этому, кладет папоротник в альбом, меж двух листков папиросной бумаги, и, отложив лупу, трет утомленные глаза — кажется, скоро нужны станут очки. Потом поднимается и, пройдя мимо застекленных шкафов с гербариями, встряхивает серебряный колокольчик на маленьком столе. Тотчас появляется горничная Мари-Пас.

— Я хочу лечь.

— Слушаю, сеньорита. Сию минуту все приготовлю.

И опять грохот разрыва. Горничная, выходя из кабинета, бормочет «Иисусе» и крестится — спать она сегодня будет на первом этаже, где всегда ночует прислуга при сильных обстрелах, — а Лолита долго стоит неподвижно, заслушавшись воем ветра, стуком капель. Много лампадок и свечей будет зажжено нынче в домах моряков перед образами.

В зеркале, висящем за открытой дверью в коридоре, она видит себя: собранные узлом волосы, серое домашнее платье — простое, украшенное лишь кружевами на круглом воротнике и манжетах. В коридоре полутемно, а керосиновая лампа горит у нее за спиной, и оттого Лолите кажется, будто она видит не собственное отражение, а старинный портрет. Повинуясь побуждению, возникшему поначалу от чистого кокетства, но тотчас вслед за тем придавшему ее движениям задумчивую плавность, она закидывает руки за голову и замирает в этой позе, пока не убеждается, что — да, и в самом деле похоже на те потемневшие от времени портреты, которые чуть видны в сумраке ее дома рядом со старой мебелью и милыми фамильными мелочами. Это облик безвозвратно минувшего, тенью среди теней скользящего по спящему дому.

Лолита Пальма резко опускает руки, отводит глаза от зеркала. И стремительно, будто подгоняемая острой надобой, бросается к окну на улицу, яростным толчком настежь распахивает его, чтобы ветер швырнул в лицо пригоршню дождевых капель.

Молнии полосуют город. Зарницы раздирают черное небо, и грому вторит канонада — каждому залпу французской артиллерии невозмутимо и мерно отвечают пушки с форта Пунталес. Рохелио Тисон, в провощенном каррике и клеенчатой шляпе, старательно огибая лужи, натекшие с плоских крыш, обходит улицы в самой старой части города. Праздник продолжается в тавернах и харчевнях, где кадисский люд, еще не разошедшийся по домам, отмечает знаменательный день. Из-за дверей и окон доносится до комиссара звон стаканов, пение, музыка и крики «ура, конституция!».

Грохнуло совсем близко — на площади Сан-Хуан-де-Дьос. На этот раз бомба разорвалась, и от взрывной волны вздрогнул влажный воздух, задребезжали стекла. Тисон представляет себе, как французский капитан — теперь он его знает в лицо — наводит жерла своих пушек на город в тщетной попытке омрачить жителям Кадиса их радость. Любопытный субъект этот капитан Дефоссё. Тисон, кстати сказать, свою часть странного договора выполнил. Три недели назад, приведя в действие разнообразные пружины и убедив с помощью соответствующих сумм нужных людей, комиссар добился, чтобы вместе с очередной партией пленных и под видом одного из них переправили на другой берег бухты и чучельника Фумагаля. Верней сказать, то, что осталось от него — тень, в которую он, изможденный, еле держащийся на ногах, превратился после длительного пребывания в подземелье на улице Мирадор. Держит слово и француз. Как подобает порядочному человеку. Уже трижды в определенные загодя дни и часы пущенные им бомбы падали примерно там, где Тисон ожидал; но до сей поры иного эффекта, кроме двух разрушенных домов, четырех раненых и одного убитого, пока не произвели. И всякий раз в окрестностях предполагаемого очага поражения оказывался комиссар со свежей приманкой — из-за войны и нужды в молоденьких уличных девицах недостатка нет, — однако тот, в ком можно было бы заподозрить убийцу, так и не появился. Да и установившаяся в последние дни погода с дождем и ветром не с востока мало способствует успеху. И одержимость хоть и не мешает комиссару сознавать, что он строит на песке, а потому и не тешит себя иллюзиями, пока не дает и признать поражение. Ибо Тисон полагает, что выходить на ловлю все же лучше с сетью, пусть и самой плохой, чем с пустыми руками. С другой стороны, он так много кружит по городу, так зорко всматривается и чутко вслушивается, так тщательно сопоставляет уже известные обстоятельства с подобными им, но пока еще неведомыми, что проникся странной уверенностью, вообще определяющей в последнее время все его шаги и поступки, — уверенностью, что сумел установить некое взаимоотношение мест, которое считает весьма благоприятным для того, чего он ждет. Ждет и жаждет. Метод сложен, почти иррационален, и даже сам Тисон не до конца уверен, что он даст плоды. Прошлые впечатления вперемежку с необъяснимыми наитиями влекли его к этим заброшенным домам, дворам, складам, на пустыри, защищенные от нескромных глаз, на перпендикулярные друг другу улицы, где так легко спрятаться и исчезнуть, где ветер всегда при определенных обстоятельствах ведет себя одинаково и где Тисона от внезапного отсутствия воздуха, запахов, звуков, подобного тому, как если бы он на мгновение вдруг попал в полный вакуум, снедала острейшая тревога, — а о том, было это чувство физическим, реальным или же плодом самовнушения, он до сих пор не может сойтись во мнениях не только с Баррулем, но и с самим собой. Распроклятые вихри — или как их там еще называют, — смерчи ужаса чужого и своего собственного. Сомнению не подлежит одно: при имеющихся в распоряжении комиссара средствах невозможно накрыть все эти места одновременно. Более того — он не уверен, что учел в своих расчетах множество иных, схожих мест. Однако ему под силу — и он уже делает это — установить наблюдение в произвольном, наугад выбранном месте. Если продолжать сравнение с рыбаком, то — закидывать сети не там, где непременно будет улов, но там, куда, по его представлениям, может заплыть рыба. И каждый день, с приманкой или без нее, Тисон бывает в этих местах, предварительно изучив на плане и вытвердив накрепко каждый их уголок и закоулок, расставляет там своих людей, выспрашивает своих соглядатаев и агентов, обостряя их бдительность умелым и действенным сочетанием посулов и угроз.

Арко-дель-Популо — одно из таких мест. Комиссар в раздумье рассматривает свод этой арки, проем и проход. Находится на задах магистрата, в самой середине квартала и окружена жилыми домами и торговыми лавками, однако сегодня вечером из-за непогоды не видно ничего, кроме закрытых ставен и потоков воды. Тем не менее Рохелио Тисон знает, что это одна из тех пометок на шахматной доске, которые лишают его сна по ночам и покоя — днем: семи потерянным пешкам он смог противопоставить лишь одну атаку, да и та не удалась. Две ночи караулил он здесь, ловя на живца — в его роли подвизалась юная потаскушка, нанятая на улице Эркулес, — и совершенно безрезультатно. Убийца так и не появился, но зато бомба не подвела — рванула вчера на рассвете в нескольких шагах отсюда, на площади Виррейна. И по этой причине комиссар, невзирая на то что льет как из ведра и что он устал как собака, бродит вокруг и не идет домой. Бродит под дождем и ветром, под грозовым, исполосованным молниями небом, вглядывается в каждый уголок, в каждую тень, непрестанно и постоянно пытаясь понять. Взглянуть на мир так, как видит его человек, которого он разыскивает.

В этот миг при скудном свете лампадки под образом святого на одной из стен прохода полицейский замечает тень. Появился темный силуэт, которого не было раньше, — и все чувства комиссара встрепенулись, как охотничий пес, почуявший добычу. Очень осторожно, стараясь, чтобы его собственный силуэт не выделялся против света, Тисон прижимается к ближайшей стене, распластывается по ней и молится, чтобы шум дождя заглушил звук его шагов, шлепанье подошв по лужам. Так он стоит некоторое время неподвижно, стиснув в кулаке трость с бронзовым набалдашником, меж тем как потоки воды струятся с полей его шляпы и с плаща. Но темная тень — теперь видно, что это мужчина, — перед лампадкой неподвижна. И комиссар решает, держа наготове трость, осторожно подойти ближе. Примерно на середине пути на звук его шагов, гулко отдающийся под сводом арки — как ни старался идти бесшумно, а все-таки не вышло, — стоящий у стены чуть оборачивается.

— Вот же пойло проклятое… — раздается его голос. — Не кончается никак.

Голос молодой и звучит угрюмо. Тисон останавливается позади этого человека — теперь видно, что он строен и одет в черное, — и не сразу находит, что сказать. Ищет предлог задержаться, а не идти дальше.

— Здесь не место справлять нужду, — говорит он сухо.

Юноша в черном молчит, подыскивая, судя по всему, наиболее подходящий ответ, и вот — находит:

— Отвяжитесь, а?..

И закашливается. Тисон пытается разглядеть его лицо, но лампадка обрисовывает только очертания фигуры. Но вот слышен шелест сукна — застегивается, так надо понимать, — и в полумраке видно становится худое красивое лицо; темные, глубоко посаженные глаза смотрят пренебрежительно.

— Идите своей дорогой.

— Я — комиссар полиции.

— Да плевать мне, кто вы есть…

Он стоит близко, дышит вином. Комиссару не нравится ни смысл высказывания, ни тем более его тон. На какой-то миг он, чуть было не поддавшись побуждению, от долгой службы в полиции ставшему почти машинальным, хочет пустить в ход свою трость, проучить наглеца. Дерзкий щенок. Откуда-то он его знает… Что-то связанное с морем, с кораблями… Кажется, вспомнил. Моряк, без сомнения. Напился и куражится. Но чем-то его замашки отличаются от обычной хамоватой повадки матросни, хаке, махо и прочих беспутных удальцов из низов общества. Эта наглость — особенная, утонченная и оттого — особенно оскорбительная. Нахальство очень породистого щенка.

— Что-нибудь не так?

Комиссар при звуке голоса, нежданно раздавшегося у него за спиной, едва не вздрагивает. Подходит второй. Обернувшись, Тисон видит смуглое лицо с широкими бакенбардами, спокойные светлые глаза, два ряда золотых пуговиц, поблескивающих в свете лампадки.

— Этот господин — с вами? — спрашивает комиссар.

Молчание новоприбывшего предполагает утвердительный ответ. Поигрывая тростью, Тисон высказывается в том смысле, что пока все так, а дальше видно будет. Второй смотрит с прежней пытливостью. Он с непокрытой головой, с мокрыми от дождя волосами. На плечах искрятся крупные капли. От него тоже несет кабацким духом.

— А вы, если я расслышал правильно, из полиции? — произносит он наконец.

— Полицейский комиссар.

— А здесь, что ли, службу несете? Следите, чтобы граждане не смели оправляться на улице? Особенно в такую ночь, как сегодня… Когда и без них мокро, да?

Сказано хладнокровно и очень язвительно. Скверное начало. Рохелио Тисон только что окончательно узнал обоих: это моряки с корсарского корабля, капитан и помощник, с которыми он летом уже имел увлекательную беседу на Кадете. Беседу столь же малоприятную, как эта, но тогда, по крайней мере, было сухо и тепло. Он в ту пору занимался делом о контрабанде и рейсах через бухту и в результате вышел на Мулата.

— Я, товарищ, службу свою куда захочу, туда и отнесу. И поставлю, где сочту нужным.

— Гусь свинье не товарищ, — отвечает юноша.

Тисон соображает стремительно. С большим удовольствием он раскроил бы голову наглому вертопраху — теперь отчетливо вспоминается, что и в прошлый раз едва поборол это желание, — однако понятно, что эти двое видали разные виды, так что гляди, не вышло бы себе дороже. Как бы самого не вынесли из-под арки ногами вперед, тем паче что он тут один против двоих, к тому же налитых вином ровно до той отметки, когда с копыт оно еще не валит, но придает твердости и подбавляет опасного задора. А вокруг, как назло, не видно патрульных. Еще бы, с досадой думает комиссар, дураков нет обходить улицы под таким ливнем — укрылись наверняка в какой-нибудь харчевне. Сукины дети. И потому разговор комиссар продолжает не на столь высоких тонах.

— Я шел тут за одним… — с деланым простодушием объясняет он, — и в темноте, наверно, спутал с ним вашего товарища…

Полыхнувшая снаружи яркая зарница, подобно вспышке орудийного выстрела, освещает пространство под аркой, выхватывая из тьмы силуэты троих мужчин. Тот, что в бакенбардах, — капитан Лобо, вспоминает Тисон — молча смотрит на него с таким видом, словно основательно размышляет над только что услышанным. Потом коротко кивает:

— Мы вроде бы знакомы.

— Да. Беседовали как-то раз, — подтверждает Тисон. — Довольно давно.

В ответ молчание. Да, он не из тех, думает комиссар, кто будет попусту сотрясать воздух угрозами. И он, и его спутник. Но вот корсар снова кивает:

— Мы сидели в таверне тут неподалеку. Теплой, что называется, компанией… Мой товарищ вышел проветриться, ну и облегчиться заодно… Завтра снимаемся с якоря.

Теперь кивает уже Тисон:

— Я, видно, обознался.

— Ну, в этом случае будем считать, что разобрались. Так?

— Скорей всего.

— Тогда позвольте пожелать вам спокойного дежурства.

— А вам — веселой ночки.

Тисон из-под свода арки смотрит вслед морякам: вновь превратившись в смутные бесформенные силуэты, они выходят на дождь, и их тени — одна подле другой — ложатся на землю под густой завесой ливня, пока не растворяются во тьме, которую время от времени, треща, как выстрелы, полосуют зарницы молний. Теперь комиссар окончательно все вспомнил: это ведь тот самый Лобо, что месяца два назад, если верить слухам — наверное никто не знает, а те, кто был при этом, воды в рот набрали, — на поединке, имевшем место под Санта-Каталиной, раздробил бедро какому-то инженер-капитану. Сволочной малый — и жёсток, и жилист.

16

Блеск воды и соли. Высокие белоснежные дома выглядывают из-за деревьев Аламеды, пестрят изобилием цветов за узорчатым железом балконных перил и верандами, выкрашенными в зеленое, красное и синее. Кадис — как на картинке, думает Лолита Пальма, когда выходит из церкви, поправляя легкую золотистую мантилью, шпильками подколотую к высокому гребню в волосах, и присоединяется к другим гостям, которые стоят под совсем мексиканского вида колокольнями церкви Кармен. Раскрытым веером прикрывает глаза от яркого света. Чудесный день, как нельзя лучше подходит для такого события — только что окрестили сына Санчеса Гинеа-младшего. Младенец спит на руках у восприемницы, утопая в лентах и кружевах, в поздравлениях, ласковых словах, нежностях и пожеланиях долгой и счастливой жизни, которая должна быть так же щедра и благосклонна к нему, как и к его городу. «Ты мне его дал мавром, я тебе его возвращаю христианином», — говорит по старинному обычаю крестная мать Мигелю Санчесу. Кажется, даже французские пушки славят крестины, ибо начали палить с Трокадеро не раньше и не позже, а в тот самый миг, когда таинство завершилось. Хотя они теперь бьют ежедневно, однако этот квартал — вне пределов их досягаемости, так что доносится лишь отдаленный, размеренный грохот, к которому осажденный город давно уже привык.

— Взамен музыки, — замечает кузен Тоньо, отрезая кончик сигары.

Лолита Пальма оглядывается по сторонам. Многочисленные гости — в светлых широкополых шляпах, в кружевных мантильях — белых, золотистых или черных, сообразно возрасту и семейному положению — безмятежно беседуют на пятачке между церковными воротами и бастионом Канделария и мало-помалу, не садясь в ожидающие на эспланаде кареты, продвигаются по Аламеде туда, где состоится прием. Дамы идут под руку с мужьями или родственниками; дети носятся по белесой земле; те и другие наслаждаются сиянием чарующих, без малейшего изъяна, моря и неба, простершихся за крепостными стенами до самой Роты и Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, — наслаждаются так, словно все это принадлежит им. И в известном смысле так оно и есть.

— Расскажи нам, Лолита, как все прошло вчера вечером, — просит Мануэль Санчес Гинеа. — Говорят, был большой успех?

— Да… Успех был большой. А страх — еще больший.

Разговоры — их ведут в основном мужчины — вертятся вокруг негоции и последних событий на театре военных действий, как всегда складывающихся не в пользу испанцев: пала Аликанте, под Борносом разбит генерал Бельестерос. Вовсю обсуждается слух о том, что французы собираются ударить по Карраке и, разомкнув таким образом всю систему обороны на Исла-де-Леоне, будут непосредственно угрожать Кадису. Впрочем, в это никто не верит. Город в кольце своих стен чувствует себя неуязвимым. Гораздо больший интерес у присутствующих вызывает истинное событие дня — премьера спектакля, состоявшегося вчера в театре на улице Новена. Представлен был водевиль «Что может должность» — легковесный, как водится, но живой и остроумный, только что вышедший из-под пера Пако Мартинеса де ла Роса и долгожданный, ибо полон колких намеков на консерваторов-роялистов, которые в обмен на официальные посты, теплые места и прочие блага с подозрительным воодушевлением ратуют за либеральные, конституционные идеи. Лолита смотрела спектакль из своей ложи в компании с Куррой Вильчес, ее мужем, кузеном Тоньо и Хорхе Фернандесом Кучильеро. Аншлага не было, но партер заполняли множество общих знакомых и единомышленников автора — Аргельес, Кейпо де Льяно, Кинтана, Мехия Лекерика, Тоньете Алькала Галиано и другие. И разумеется, дамы. Изящные и пикантные сценки приветствовались одобрительными рукоплесканиями, но кульминация настала, когда посреди спектакля французская бомба по касательной задела крышу театра и разорвалась неподалеку. Начался большой переполох, кое-кто из зрителей в панике покинул залу, но прочие, вскочив на ноги, потребовали, чтобы спектакль продолжался, — и, под бурные аплодисменты публики, актеры с большим присутствием духа возобновили действие. Лолита Пальма была в числе тех, кто досидел до самого конца.

— Неужели тебе не было страшно? — спрашивает Мигель Санчес Гинеа. — Курра призналась, что выскочила сломя голову. С мужем вместе.

— Пулей вылетели, — подтверждает та.

Лолита смеется.

— Да я уж готова была бежать за ними вслед… Даже из ложи вышла. Но когда увидела, что Тоньо, Фернандес Кучильеро и остальные и ухом не ведут, застыла на месте, как дурочка. И еще, помню, подумала: «Еще одна бомба — и не выбегу, а взлечу…» По счастью, больше не было.

Столы накрыты в одной из лучших гостиниц: она стоит на площади Посос-де-ла-Ньеве, неподалеку от кофейни «Каденас» и принадлежит британцу, который, хоть и давно уже осел в Кадисе, все у себя завел по обычаям своего отечества. Гости прибывают и рассаживаются в просторной обеденной зале наверху, с видом на бухту и на соседний дом несчастного генерала Солано — дом, три года назад разграбленный и подожженный, до сих пор не восстановлен. Для дам и детей в огромных вазах мексиканского серебра из дома Санчесов Гинеа приготовлены майоркское печенье, медовые коврижки, марципановые крендельки, савойские пирожные, заботливо нарезанные кремовые торты, вокруг которых расставлены лимонады и оранжады, а также шоколад с молоком на французский манер, чай — на английский и молоко с лимоном и корицей — на испанский. Мужчинам сверх того предлагается кофе, ликеры, сигары в только что вскрытых коробках. И очень скоро зал заполняется гулом голосов, табачным дымом — друзья и родственники шумно поздравляют виновника торжества и все его семейство. На столах лежат сумочки — атласные и из плетеных серебряных нитей, перламутровые веера, роговые гребни. Весь цвет кадисской коммерции собрался здесь отпраздновать появление на свет еще одного своего отпрыска. Все со всеми знакомы здесь целую вечность, из поколения в поколение встречаются на крестинах, конфирмациях, свадьбах и похоронах. Торговая знать, представленная сегодня в полном составе, убеждена, что она-то и есть кровь, текущая в жилах этого города, могучий мускул, дающий ему работу и приносящий богатство. Десяток семейств, теснящихся в зале «английской» гостиницы, — это истинный, всамделишный Кадис не их ли деньги и негоции, риски, триумфы и катастрофы поддерживают жизнь в этом городе, атлантическом и средиземноморском, древнем и современном, в меру просвещенном, в меру свободомыслящем, в меру героическом. В меру, можно сказать, и склонном к беспокойству: причем не столько из-за войны — война, в конце концов, тоже есть дело, — сколько по поводу будущего. И покуда женщины толкуют о детях, о кормилицах, о прислуге, о выкройках, по которым на улице Хуан-де-Андас шьют им туалеты, о новейших фасонах платьев и шляп, выписанных из Англии фешенебельными магазинами с площади Сан-Антонио, с улицы Кобос и Калье-Анчи, о последнем веянии моды — драпировках и покрывалах из волокон кокоса, о знамени, которое дамы из Патриотического общества собственноручно вышили для артиллеристов Пунталеса, — мужчины обсуждают прибытие или задержку того или иного судна, скверное финансовое положение того или иного общего знакомого, помехи, неопределенности и надежды, связанные с французской оккупацией и набирающим силу беззаконным восстанием в американских колониях, которое поддерживают бессовестные англичане — те самые англичане, что здесь, в Кадисе, руками своего посла ставили палки в колеса конституционному процессу, играя на руку стервилистам.

— Следует отправить на заморские территории еще войска и подавить инсургентов, — говорит один.

— Покончить с этим вопиющим безобразием, — поддерживает его второй.

— Плохо лишь то, что если это и будет сделано, то за наш с вами счет. На наши деньги.

— А то на чьи же? — саркастически вмешивается третий. — Кого еще в Испании доить, как не нас?

— Ни стыда, ни совести… Регентство, хунта и кортесы впились в нас хуже пьявок и высасывают из нас кровь.

Дон Эмилио Санчес Гинеа — в строгом темно-сером фраке, в коротких штанах и черных шелковых чулках — отвел Лолиту в сторонку, к краю стола у окна, выходящего на бухту. Компаньонов тоже заботит невеселая ситуация с финансами. Мало того, что в прошлом году Кадис пожертвовал на нужды обороны миллион песо, недавно пришлось раскошеливаться на новые и новые затеи вроде военных экспедиций в Картахену и Аликанте, обошедшихся в шесть с половиной миллионов реалов и позорно провалившихся. А сейчас ползут слухи — а там, где дело касается податей и пошлин, слухи имеют неприятное свойство подтверждаться — о том, что якобы собираются ввести новый прямой налог на имущество, предварительно опубликовав сведения о нем. Дон Эмилио негодует. По его мнению, это одинаково крепко ударит и по тем, кто ведет свои дела умело и успешно, и по тем, кто дела своего не знает. Первых — потому что прижмут их еще сильнее; вторых — потому что коммерция зиждется на добром имени предпринимателя, и, если станет известно о трудностях, переживаемых некоторыми компаниями, это никак не укрепит доверия к ним, а где доверие, там и кредит. И уж во всяком случае, выбрано не лучшее время для подсчета чужих денег — приток колониальных товаров сократился, капитал иссякает.

— Это просто сумасшествие, — подводит итог старый негоциант. — Сумасшествие — вводить такой налог в торговом городе, где нет меры надежней, чем престиж, репутация и доброе имя… Да и не сможет никто подсчитать наши состояния, пока не сунет нос в наши гроссбухи. А это уже противозаконно.

— Свои, по крайней мере, я им не открою, — решительно произносит Лолита.

Она мрачнеет. Задумывается. Жестче становится линия поджатых губ.

— Уладим как-нибудь.

Мантилья откинута на плечи. Волосы собраны в узел на затылке и заколоты черепаховым гребнем. Рядом с тарелкой, на которой ее пальцы крошат ломтик миндального торта, лежат закрытый веер, бархатный кошелек и стоит стакан прохладительного — молоко с корицей.

— Я слышал краем уха — у тебя неприятности, — понизив голос, говорит дон Эмилио.

— Вы хотели, наверное, сказать, что и у меня тоже? У кого их сейчас нет?

— Ну да, ну да — конечно. И у меня, и у Мигеля…

Лолита кивает, не произнося больше ни слова. Как и очень многим негоциантам, государственное казначейство должно ей пять миллионов реалов, из каковой суммы выплатило всего лишь десятую часть — 25 000 песо. Если долг так и не будет погашен, это грозит банкротством или по меньшей мере приостановкой платежей.

— Я, дитя мое, знаю наверное, что правительство получило от Лондона ссуду и располагает денежками, но кредиторам из них не перепадет ни единого песо… Точно так же распорядилось оно и деньгами, поступившими из Лимы и Гаваны.

— Неудивительно… Поэтому у меня так неспокойно на душе, дон Эмилио… Мало-мальски серьезный удар — и я останусь без ликвидных средств.

Санчес Гинеа уныло покачивает головой. Лолита замечает, что и он утомлен, озабочен, и даже такое событие, как крещение внука, не веселит его. Слишком много невзгод и забот лишают спокойствия того, кто был ближайшим другом и партнером ее отца. Кончается эпоха, тихо произносит он. Мой Кадис исчезает, с ним вместе угасну и я. Но не завидую вам, молодым. Тем, кто будет жить здесь лет через пятнадцать-двадцать. При каждой встрече старик непременно заговаривает о том, что ему пора удалиться на покой, отойти от дел, передав их всецело на попечение Мигеля.

— Ну а что слышно о нашем корсаре?

Задав этот вопрос, дон Эмилио оживляется — как будто свежий морской ветер выдул тягостные мысли — и даже слегка улыбается. Лолита придвигает руку к стакану, но не прикасается к нему.

— Все вроде бы слава богу… — Она на миг устремляет взгляд туда, где за окном виднеется бухта. — Однако морской трибунал разбирает дела страшно медленно. В треугольнике Гибралтар — Тарифа — Кадис вообще все движется еле-еле. Вы сами знаете, друг мой, что «Кулебра» — большое подспорье, но не выход из положения. Да и кроме того, все меньше французских кораблей рискует плавать в наших водах… Придется, вероятно, идти за добычей подальше, за мыс Гата.

Старик кивает. Улыбается, вспоминая, вероятно, как противилась Лолита его уговорам, как не желала иметь дело с корсарами.

— Наконец-то ты стала воспринимать его всерьез и как должно, дитя мое.

— Что делать, что делать, дон Эмилио… — Она тоже улыбается не без насмешки над собой. — Трудные времена…

— Может быть, пока мы тут, он уже захватил очередной трофей. Нынче утром по эту сторону Торрегорды заметили два судна. Уж не наш ли это капитан Лобо конвоирует добычу?

Лолита невозмутима. Она тоже получила сведения с дозорной башни.

— Как бы то ни было, — говорит она, — надо постараться, чтобы он вскоре опять вышел в море.

— Ты, помнится, говорила — в Левант?

— Да. После падения Аликанте там очень оживилось судоходство. «Кулебра» сможет использовать Картахену как свою базу.

— Недурно придумано… Совсем недурно…

Оба замолкают. Теперь уже старый дон Эмилио задумчиво смотрит в окно, а потом обводит взглядом оживленный зал. Весь он гудит мужскими и женскими голосами, говором и смехом, приглушенными возгласами хорошо воспитанных детей. Праздник длится, отчуждаясь от неумолимой действительности, что кипит за стенами гостиницы, а сюда проникает лишь время от времени, напоминая о себе отдаленным грохотом французских орудий. Мигель Санчес, заметив, что отец и Лолита уединились и ведут в стороне приватную беседу, с улыбкой на лице, с сигарой в одной руке, с бокалом — в другой направляется к ним. Но старик жестом останавливает его. Мигель, отсалютовав бокалом, послушно поворачивает назад.

— А про «Марка Брута» ничего не слышно?

Дон Эмилио спрашивает это, понизив голос, ласково и участливо. Но от вопроса тень наползает на лицо Лолиты — наследницы торгового дома Пальма. Судьба корабля давно уже не дает ей покоя.

— Пока ничего. Запаздывает… Должен был выйти из Гаваны пятнадцатого числа прошлого месяца.

— Где сейчас, неизвестно?

Лолита не хочет лукавить и, пожав плечами, повторяет:

— Пока ничего. Но жду… жду со дня на день.

На этот раз молчание — долгое и многозначительное. Собеседники — люди опытные и знают, что корабль может погибнуть — потерпеть крушение, попасть в руки корсаров. Да мало ли в каком еще обличье явится злая судьба… Один-единственный рейс способен разорить или озолотить фрахтовщика. «Марк Брут», считающийся лучшим кораблем компании Пальма: 280-тонный, окованный медью, с четырьмя 6-фунтовыми пушками — везет в Кадис груз чрезвычайной важности и особой ценности, из коего компании Санчеса Гинеа причитается небольшая часть. В трюмах — сахар, зерно, индиго и 1200 медных отливок из Веракруса. Сколь бы сердечны ни были их отношения, табачок все же, как говорится, держать надобно врозь, а потому главного дон Эмилио не знает — помимо всего этого, там же припрятаны 20 000 серебряных песо, которые принадлежат Лолите и должны обеспечить наличность, а значит, и кредит. Их пропажа нанесет ей сильнейший удар, тем более тяжкий, что на этот раз, из-за деликатности всей операции, морские риски пойдут за счет компании «Пальма и сыновья».

— Ты много поставила на эту карту, дитя мое, — произносит наконец Санчес Гинеа.

Невидящий взгляд Лолиты по-прежнему устремлен куда-то в пустоту. Кажется, слова старого друга семьи не достигли ее слуха. Но вот, едва заметно вздрогнув, она очнулась, виновато улыбнулась. Виновато и печально.

— Вы просто не знаете, дон Эмилио… По тому, как идут дела сейчас, не «много», а — всё.

И снова, отвернувшись к окну, смотрит на море, приносящее в Кадис удачи и катастрофы. Вдалеке видно, как при входе в бухту лавируют под норд-вестом корабли, стараясь при проходе мимо Пуэркаса и Диаманте не приближаться к французским батареям.

Господи, сделай так, чтобы вернулся наконец «Марк Брут», думает она в тревоге. Сделай так, чтобы он вернулся…

Облокотись о планшир левого борта, Пепе Лобо рассматривает в подзорную трубу корабль, который стремительно приближается к «Кулебре» со стороны мыса Рота, — обе мачты слегка скошены к корме, косые, латинские паруса, надутые попутным ветром.

— По пушке на каждом борту… И на баке — одна, для погони… Идет без флага… — говорит он.

— Корсар? — спрашивает Рикардо Маранья; приставив ладонь козырьком ко лбу, он смотрит в том же направлении, что и капитан.

— Вне всякого сомнения.

— Когда заметил его, подумал было, что это та самая фелюга с мыса Рота.

— Я тоже. Но тут теперь нечем поживиться. Ушла попастись на других лугах.

Капитан передает ему трубу, и Маранья обстоятельно разглядывает позолоченные предзакатным солнцем паруса.

— Раньше его в этих водах не видали. Может быть, он из Санлукара?

— Может.

— А что тогда забыл здесь, восточней?

— Если фелюга ушла охотиться, он занял ее место. Вдруг кто попадется…

Маранья продолжает всматриваться, хотя теперь уже и невооруженным глазом видны маневры парусника.

— Хочет попытать судьбу. Пощупать нас…

Пепе Лобо переводит взгляд туда, где по правому борту, управляемая призовой командой с «Кулебры», идет под конвоем взаимной защиты последняя, без боя доставшаяся добыча — «Кристина Рикотти», 90-тонная неаполитанская шхуна, четыре дня назад перехваченная на пути из Танжера в Малагу с грузом шерсти, кож и солонины. Перед входом в бухту Пепе Лобо, остерегаясь разом и корсаров, и пушкарей с французского форта на Санта-Каталине, неизменно открывающих огонь по каждому кораблю, который, идя галсами, волей-неволей оказывается в пределах досягаемости, распорядился, чтобы шхуна шла по правому борту «Кулебры» в двух кабельтовых, прикрывая от любой угрозы. Сама же она, флага не поднимая, в свою очередь уставила длинный бушприт к Роте и ловит норд-вест всеми парусами, включая фор-марсель. Боцман Брасеро стоит в двух шагах позади капитана и помощника, поспевая следить разом за обеими вахтами: одна управляется со снастями, вторая суетится у восьми 6-фунтовых пушек, заряженных и готовых к бою, — едва лишь на траверзе Роты показался парус, на «Кулебре» сыграли боевую тревогу.

— Поворачивать или пока идем прежним курсом? — спрашивает Маранья, сжимая трубу.

— Так держать. Француз нам не страшен.

Помощник кивает, отдает капитану трубу и поворачивается взглянуть, как идет шхуна — та держится на прежнем расстоянии от правого борта «Кулебры» и старательно исполняет каждый сигнал, который передают с мостика тендера. Маранья не хуже капитана знает, что для открытого боя у корсара сил не хватит: с тремя орудиями подставляться под огонь восьми будет чистейшим самоубийством. Однако в море до самого конца ничто нельзя считать окончательным, и француз, отчаянный по самой сути своего корсарского ремесла, наверняка постарается действовать так же, как и они на его месте, — подойдет на выстрел, будет кружить вблизи возможной добычи, как осторожный хищник в надежде, что счастливый случай — перемена ли ветра, неловкий маневр, сбитый ли удачным залпом с Санта-Каталины парус — позволит сомкнуть челюсти на ее горле.

— Мы не пройдем отмели Кочинос и Фрайле на одном повороте, — замечает помощник. — Надо забирать круче вправо, ближе к Роте.

Он говорит со своей всегдашней холодностью — так, словно наблюдает за всем происходящим, стоя на бережку. И своим бесстрастным комментарием не ставит себе целью повлиять на решение, принятое капитаном. А Пепе Лобо смотрит на краешек земли, занятой неприятелем, а потом — на белый, протянувшийся вдоль берега Кадис во внушительной опояске крепостных стен. Потом оглядывает море и упруго трепещущий в воздухе вымпел на гафеле единственной мачты, рассчитывая силу и направление ветра, собственные скорость, румб и дистанцию. Чтобы не пропороть днище о подводные камни на входе в бухту, надо лавировать, меняя галсы: сперва — к городу, потом — в сторону Роты и третий раз — снова к Кадису. А это значит, что придется дважды оказаться в досягаемости французских орудий, а потому ошибки допустить никак нельзя. И во всяком случае следует держать в уме действия корсара и одновременно — дать и ему пищу для размышлений. Озадачить.

— Приготовиться к маневру.

Маранья, повернувшись к боцману, который по-прежнему стоит, опершись о брашпиль, повторяет команду. Покуда Брасеро бежит по накрененной от качки палубе к матросам у шкотов, капитан объясняет помощнику свои намерения:

— Шарахнем по нему, чтобы близко не подлезал. Только надо, чтобы это вышло тик в тик, как раз перед тем, как ляжем на другой галс.

— Один выстрел?

— Да. Не думаю, что оборвем ему снасти, но острастку дадим… Сам сможешь этим заняться?

Помощник чуть заметно усмехается. Рикардо Маранья так въигрался в свою роль, что и сейчас, при виде того, как рассеянно он глядит в море, всякий сказал бы — мысли его заняты чем-то вполне посторонним. Однако Пепе Лобо знает: помощник прикидывает в уме заряд и дальность. Наслаждается предвкушением.

— Твердо рассчитывайте на это, сеньор капитан.

— В таком случае — отправляйся. Поворот ровно через пять минут.

Раздвинув трубу на всю длину и стараясь приноровиться к качке, от которой ходит ходуном палуба, Пепе Лобо ловит в окуляр неприятельский корабль. Тот немного изменил курс, заходя с наветренной стороны, и «латинские» паруса помогут ему подобраться еще ближе к тому месту, откуда «Кулебра» и неаполитанская шхуна начнут лавирование. Капитан отчетливо различает по орудию на каждом борту, а из открытого порта справа от бушприта выглядывает жерло еще одного. Фунтов шесть. А скорее — все восемь. Особенной опасности, конечно, не представляет, но все же — как знать, как знать… Не угадаешь. В море никакая предосторожность лишней не бывает, и, как гласит им самим придуманная поговорка, одним узлом больше — одной докукой меньше.

— Приготовиться к повороту!

Покуда палубная команда разбирает шкоты, Лобо проходит на ют мимо комендоров, которые под присмотром Мараньи склонились к пушкам.

— Не осрамите меня, — говорит им капитан. — Перед Кадисом.

Ему отвечают смехом и залихватскими возгласами. Матросы рады, что возвращаются с добычей и что скоро наконец сойдут на берег. Кроме того, все здесь — люди обстрелянные, опытные и понимают, стало быть, что француз всерьез тягаться с ними не может. На палубе, под бизанью, те, кто не занят парусами и не стоит у пушек, разбирают оружие для ближнего боя, если, конечно, дойдет до него, — ружья, пистолеты, бронзовые камнеметы, которые крепятся к планширу и заряжаются мешочками с пулями. Лобо смотрит на своих людей с теплым чувством. Полгода проболтались в море, вспенивая узкости пролива, и вот — это припортовое отребье, отпетые подонки, навербованные по самым грязным кабакам в кварталах Санта-Мария, Мерсед и Бокете, сделались спаянным экипажем, поднабрались опыта и отлично проявляли себя всякий раз, как захват приза требовал действий быстрых и решительных, и готовы были в случае надобности драться храбро, себя не щадя, — а надобность такая время от времени возникала: до сего дня было два абордажа и четыре серьезные стычки. Все, кто находится на борту «Кулебры», в свое время подписывали контракт, как бы соглашаясь тем самым, что для захвата добычи риск есть условие непременное, и потому полагают зряшным делом сетовать на трудности и опасности. Пепе Лобо отлично знает, что у него на судне героев нет. Но нет и трусов. А есть просто моряки, которые выполняют свои обязанности, безропотно принимают тяжкую плавучую жизнь и трудным ремеслом корсара зарабатывают себе на пропитание.

— Передать на шхуну: приготовиться к повороту оверштаг!

С правого борта взлетает до гафеля красный треугольник сигнального флажка. На корме Шотландец и второй рулевой твердой рукой держат штурвальное колесо и — корабль на заданном курсе. Капитан стоит рядом с ними, у подветренного борта, одной рукой вцепившись в переборку, не сводя глаз с шеренги орудий, которые выглядывают из портов. Боцман Брасеро, обернувшись к корме и ожидая приказа, — у пяртнерса мачты среди палубной команды. Рикардо Маранья — у крайней пушки левого борта: левая рука вскинута, показывая, что готов, в правой — линь, прикрепленный к спусковому механизму. Трое канониров тоже замерли у своих орудий.

— Шхуне — поворот!

Теперь на гафель поднимается синий вымпел, и в тот же миг «Кристина Рикотти», заполоскав парусами, выходит из ветра. Пепе Лобо в последний раз оглядывает вымпел, море и неприятельский парусник — тот уже не далее трех кабельтовых. Почти в пределах досягаемости пушек на «Кулебре», тем более что француз находится с подветренной стороны и орудия левого борта наклонены из-за качки.

— Два румба влево, — приказывает Лобо рулевым.

Те перекладывают штурвал, и бушприт переместившейся «Кулебры» смотрит теперь на бастионы Санта-Каталины. Шкоты и брасы мгновенно гасят легкий переплеск парусов, вмиг наполнившихся ветром. И французский корсар, находившийся слева по носу, теперь, после этого маневра, передвинулся и оказался под прицелом.

— Поднять флаг!

На ветру трепещет и вьется флаг — торговый, но с гербом посередине, обозначающим, что «Кулебра» — это испанский королевский капер. Как только желто-красное полотнище оказывается на ноке рея, Пепе Лобо переводит взгляд на Маранью:

— Помощник, он — твой!

Маранья, склонясь над прицелом, неторопливо рассчитывает упреждение, старается принять в расчет качку, вполголоса отдает приказы прислуге, которая, ворочая аншпугами, наводит орудие. И вот наконец резко, рывком дергает линь, и пушка, рявкнув, подпрыгивает, насколько это позволяют удерживающие ее тали. Пять секунд спустя грохочут одно за другим три остальных орудия, и не успевает еще развеяться стелющийся вдоль борта дым, как Пепе Лобо приказывает сменить галс.

— Право на борт. Трави шкоты.

— Господи, благослови… — крестится Шотландец, прежде чем переложить рулевое колесо.

Паруса на бушприте расслабленно полощутся, когда нос «Кулебры» поворачивается направо и ветер задувает ей в другой бок. Под мачтой матросы во главе с Брасеро натягивают бизань-шкоты, чтобы парус поймал новый ветер.

— Выбрать слабину! Крепить шкоты! Рулевой! Так держать!

«Кулебра», кренясь теперь на левый борт, ложится на другой галс, напористо и мощно рассекает крупную волну, идет параллельным курсом со шхуной, которая благополучно и ходко движется примерно в кабельтове дистанции впереди: ветер туго надул ее бизани и кливер. Рикардо Маранья — руки в карманах черной узкой куртки, на лице обычное скучающее выражение: как будто прогулялся без всякого удовольствия по пляжу — уже вернулся на корму. Пепе Лобо вновь раздвигает трубу, разглядывает француза. Тот остался далеко позади и почти потерял управление — в нижнем парусе на фок-мачте зияет разрыв, и норд-ост увеличивает его еще больше, пока не раздирает полотнище сверху донизу.

— Колупайся теперь до второго пришествия, — равнодушно замечает помощник.

Партия уже минут пятнадцать как доиграна, но фигуры остаются в прежней, последней позиции: белый король заперт ферзем и конем черных, а белая пешка стоит в одиночестве на другом конце поля — одна-единственная клетка отделяла ее от превращения в королеву. Время от времени Рохелио Тисон поглядывает на доску. Он и сам иногда чувствует себя точно так же, как его король — в одиночестве среди пустых клеток, по которым движутся невидимые пешки.

— Я полагаю, когда-нибудь в будущем наука совладает с этими загадками, — говорит Иполито Барруль. — Но сегодня — трудно… Почти невозможно.

Среди снятых с доски фигур стоят пустая пепельница, пустой кофейник, две чашечки с гущей на дне. Уже поздно, посетителей нет, и в кофейне «Коррео» непривычно тихо. Огни в патио погашены, и лакеи недавно поставили стулья кверху ножками на столы, опорожнили плевательницы, подмели и протерли влажными тряпками пол. Лишь тот угол, где под люстрой с почти догоревшими свечами сидят Барруль и Тисон, остается на границе света и мрака. Хозяин заведения — без сюртука, в одном жилете — время от времени выглядывает в зал, но, убедившись, что посетители еще тут, не беспокоит их и незаметно удаляется. Если постановление муниципалитета о часах работы общественных заведений нарушает не кто-нибудь, а комиссар Тисон, известный к тому же своим скверным нравом, то и говорить тут не о чем. Ему закон не писан.

— Три ловушки, профессор. Три разные приманки. И — ничего. По сей день — ничего…

Барруль протирает очки носовым платком, заскорузлым от действия нюхательного табака.

— Кроме того, судя по вашим словам, он притих. Наверно, испугался в тот раз, когда вы его чуть не схватили. Может быть, больше никого не убьет.

— Сомнительно. Того, кто зашел так далеко, испугом не остановишь. Я уверен, он будет продолжать и только ждет, когда случай представится.

Профессор водружает на нос очки. На подбородке, выбритом утром, проступила седая щетина.

— Еще, признаюсь, меня удивил этот ваш француз. Склонить его к сотрудничеству… Воля ваша, это удивительно! Во всяком случае, я благодарен вам за доверие.

— Вы нужны мне, профессор. И он тоже. — Тисон взял со стола черного коня и теперь вертит его в пальцах. — Вы оба восполняете мне то, чего у меня нет. Помогаете попасть туда, куда в одиночку не добраться. Вы — своим умом и знаниями, он — своими бомбами.

— Невероятно, невероятно… О, если только это станет известно…

Комиссар самоуверенно посмеивается сквозь зубы. Самоуверенно и пренебрежительно по отношению к чьей-то способности узнавать такое.

— Не станет.

— А этот офицер продолжает сотрудничать с вами?

— Пока — да.

— Как же вам, черт возьми, удалось уговорить его?

Тисон окидывает собеседника особым полицейским взором:

— Благодаря моему природному обаянию.

И ставит черную фигурку на место, рядом с другими. Барруль глядит на него с интересом.

— Вы помните, я рассказывал вам о Лапласе и теории вероятности? — говорит он наконец. — Так вот, этим вопросом занимался еще один математик по фамилии Кондорсе.

— Такого не знаю.

— Это неважно. Он опубликовал книгу… ее я вам дать не могу — у самого нет… Называется «Размышления о методе определения возможностей грядущих событий…» По-французски, разумеется. И там вот ставятся такие вопросы: если событие сколько-то раз происходило в прошлом, а сколько-то — не происходило, какова вероятность того, что оно повторится?

Комиссар, только что доставший из кармана свой кожаный портсигар, подается вперед и, точно по секрету, произносит, а верней, декламирует:

— Природные явления почти постоянны, когда рассматриваемы во множестве… Ну-с, профессор, как я вам?

— Браво! — Желтоватые лошадиные зубы обнажаются в восхищенной улыбке. — Да вы просто диамант, комиссар! Вернее, неотшлифованный алмаз!

Тисон, улыбнувшись в ответ, откидывается на спинку стула:

— Приложить старание — и ослы затанцуют. И я — вместе с ними… А как вы полагаете — можно раздобыть в Кадисе эту книгу?

— Постараюсь, хоть это и нелегко. Я-то читал ее много лет назад, у своего мадридского приятеля. Впрочем, вероятность — это одно, а непреложность — совсем другое. От одного до другого — долгий путь… Долгий и опасный, если по нему ведет воображение, а не метод.

Отмахнувшись от предложенной сигары, он достает из жилетного кармана табакерку.

— Во всяком случае, понимаю вашу алчность… Хоть и не уверен, что теория в таком количестве… Поймите, это может привести к обратным результатам, оказаться непродуктивным. Сами знаете — избыток эрудиции душит свежую идею.

Он замолкает на несколько секунд, покуда берет щепотку, подносит к ноздрям и сильно втягивает. Прочихавшись и высморкавшись, глядит на Тисона с любопытством:

— Жаль, жаль, что он ускользнул от вас тогда… Так вы думаете — заподозрил ловушку?

Комиссар убежденно качает головой:

— Наверняка нет. Все это вышло так, что могло показаться случайностью. Если злодей орудует на улице, он готов к тому, что рано или поздно кто-то помешает ему. Рано или поздно, но — непременно. Вопрос времени.

— Тем не менее с того дня на Кадис падали бомбы. Правда, в других кварталах. Были жертвы.

— Это уж не мое дело. Проходит не по моему департаменту.

Профессор снова окидывает его задумчивым взглядом. Анализирует, можно сказать.

— Так или иначе, назвать вас полностью невиновным нельзя. Уже нельзя.

— Надеюсь, вы не преступления имеете в виду?

— Боже упаси! Я говорю о той сверхчувствительности, которая позволяет вам — или заставляет вас — иметь какие-то представления и воззрения, совпадающие с теми, что есть у нашего злодея. О вашем странном сходстве.

— Родство преступных душ?

— Да перестаньте вы, ей-богу! Как ужасно это звучит!

— Однако сами вы думаете именно так.

Барруль, молча подумав, сообщает, что нет, не думает. По крайней мере, не совсем так Он полагает — благо это научно доказано, — что между отдельными живыми существами или между ними и Природой существуют некие узы, не поддающиеся рациональному постижению. Проводились опыты и с животными, и с людьми. И вероятно, это могло бы объяснить и действия преступника, убивающего до того, как упадут бомбы, и прозрения комиссара относительно намерений злодея и тех мест, где он действует.

— Чтение мыслей на расстоянии? Магнетизм и прочее в том же роде?

Барруль кивает так яростно, что разлетается его седеющая грива.

— Вот именно! В том же роде.

Хозяин «Коррео» в очередной раз выглянул в патио поглядеть, ушли наконец или нет. Пора, говорит профессор. Не стоит дожидаться, пока Селис наберется храбрости и выставит нас. Комиссар, вы обязаны служить своим согражданам примером законопослушания. Тисон неохотно поднимается со стула, берет белую шляпу из индейского тростника и палку и направляется к дверям следом за профессором, продолжающим развивать свою теорию. Я сам, рассказывает тот, знавал двоих братьев, до такой степени остро чувствовавших друг друга, что когда один жаловался на недомогание, у второго тотчас проявлялись те же симптомы. Вспоминает и некую даму, на теле у которой появились раны в тот самый день и час, когда ее подруга, находившаяся на расстоянии в несколько лиг, пострадала в каком-то происшествии у себя дома. Он уверен, что и Тисону приходилось видеть во сне события, случавшиеся много позже, или попадать в ситуации, казавшиеся точнейшим повторением однажды уже прожитых.

— Есть у нашего мозга такие закоулки, — продолжает он, — куда еще не проникали ни традиционный разум, ни наука. Я ведь не утверждаю, будто вы установили незримую нечувствительную связь с душой злоумышленника, перекинули мост к его разуму… Вовсе нет. Я говорю, что неведомым мне способом вы сумели проникнуть на его территорию. В сферу его чувствований. И это позволяет вам ощущать то, что всем нам недоступно.

Они медленно идут в сторону улицы Санто-Кристо. Идут в потемках — только лунный блеск дрожит на плоских крышах и выбеленных дозорных вышках у них над головами.

— Если это все так, профессор, если мои чувствования и ощущения и вправду построили бы такой мост… то… Ну, в общем… Это значит, что я по натуре сам склонен к этому…

— К преступлению? Не думаю.

Барруль делает еще несколько шагов в молчании. Потом ворчит, отметая мнение комиссара. Или пытаясь это сделать.

— Ну, если начистоту… Не знаю! Скорей тут следует говорить о способности ощущать ужас… Те бездны, что разверзаются в душах человеческих… Да хоть в моей собственной, к примеру. Вы не раз замечали за мной — да и я сам это знаю отменно хорошо, — что за шахматной доской превращаюсь в весьма неприятного субъекта. Во мне пробуждается даже какая-то жестокость.

— Свирепость, если позволите.

— Позволяю, — слышен во мраке хохот Барруля.

В тишине слышатся шаги. Комиссар и профессор размышляют каждый о своем.

— Но от этого до засеченных насмерть девочек — дистанция немалая, — замечает Тисон.

— Ну разумеется. И вы, я надеюсь, до такого не дойдете. Но вы уже больше года одержимы этим. Да-да, я понимаю… Профессиональный интерес. И еще — хоть это и не мое дело — личный.

Комиссар с беспокойством и едва ли не с досадой вертит тростью:

— Когда-нибудь я вам расскажу…

— Не надо! — прерывает его профессор. — Не надо мне ничего рассказывать! Вы же помните пословицу: «Человек — раб того, что сказал, и властелин того, о чем промолчал». А с другой стороны, мы с вами столько лет просидели за шахматной доской, что могу считать — я вас немного знаю. Ну, так вот, хочу сказать, что столь долгая одержимость может…

— Привести к душевному расстройству?

— Возыметь известные пагубные последствия — так будет точнее. По моему разумению, охотнику его охота даром не проходит.

Они уже спустились по улице Комедиас до таверны. Из-под закрытой двери пробивается полоска света.

— Я знаю, — говорит профессор, кивая на нее, — что вы, комиссар, — почти трезвенник. Но у меня от такого количества гипотез в горле пересохло. Я бы с удовольствием его промочил. Может, поступитесь своими принципами на сей раз да за мой счет?

Тисон кивает в знак согласия и набалдашником трости стучит в дверь, пока на пороге, вытирая руки о серую блузу, не появляется хозяин. Он молод, и вид у него усталый.

— Мы уже закрылись, сеньор комиссар.

— Десять минут, дружок Не больше. И подай две мансанильи.

Они прислоняются к деревянной, почерневшей от времени стойке перед огромными темными бочками с выдержанным вином из Санлукара. В дальнем углу, в окружении свиных окороков-хамонов и бочонков с сельдями, отец хозяина ужинает и читает при свете лампы газету. Барруль поднимает стакан.

— Удачной охоты.

Тисон чокается с ним, но сам едва лишь пригубливает вино. Профессор делает два небольших глотка, после каждого кладя в рот по оливке, — хозяин подал на тарелочке четыре штучки. В конце концов, продолжает Барруль, пример с охотником неплох — ведь и он, долго выслеживая зверя, бродит там, где тот может появиться, осваивает места, куда тот ходит на водопой, ест, спит. Узнает его привычки, обследует его укрытия и лежки. И по прошествии известного времени принимается неосознанно подражать многим его привычкам и свойствам и, обживая все эти места, начинает воспринимать их как нечто свое собственное. Он осваивает их, более того — он присваивает их себе и неуклонно идет к тому, чтобы с каждым часом все больше и больше отождествлять себя с добычей, за которой гоняется.

— В самом деле, это неплохой пример, — замечает комиссар.

Барруль, который сам, кажется, размышляет над тем, что сказал только что, смотрит сперва на хозяина, перемывающего стаканы, потом на старика с газетой. И когда снова начинает говорить, понижает голос.

— Помнится, прежде, беседуя со мной на этот предмет, вы уподобляли всю историю шахматной партии… И вероятно, были правы… Наш город — шахматная доска. Некое пространство, которое — хотите вы того или нет — вам приходится делить с убийцей. Вот потому вы и видите Кадис так, как не можем видеть его мы, остальные.

Задумчиво поглядев на тарелку, профессор съедает и Тисоновы оливки.

— И хотя рано или поздно это кончится, — добавляет он, — вы никогда уже не сможете глядеть на Кадис прежними глазами.

И достает кошелек, чтобы расплатиться, но комиссар жестом останавливает его и подзывает хозяина. Запиши за мной. Они выходят на улицу и медленно идут в сторону площади Аюнтамьенто. На пустой улице гулко отстукивают их каблуки. Фонарь на углу Хуан-де-Андас светит им в спину, и по мостовой перед закрытыми дверьми лавок и портняжных мастерских движутся их длинные тени.

— Что теперь намерены предпринять, комиссар?

— Выполнять мой план, пока смогу.

— Вихри? Подсчет вероятностей?

В голосе Барруля звучит ласковая насмешка, но Тисон не обижается.

— Дай бог, чтобы удалось подсчитать, — отвечает он искренне. — Есть в городе несколько мест, которые я изучал целыми днями, неделями, месяцами и теперь знаю там каждый камешек.

— И много этих мест?

— Три. Одно не простреливается французской артиллерией. И потому — не в счет… Два других больше подходят…

— Для убийцы?

— Ну разумеется.

Комиссар, замолчав, откидывает полу своего сюртука. В свете уже далекого фонаря на поясе справа виден двуствольный «кетланд».

— На сей раз он не уйдет. И я не упущу.

Он ловит на себе внимательный и явно растерянный взгляд профессора. Тисон знает, что тот впервые за все время их долгого знакомства видит его с пистолетом.

— Вы подумали о том, что своим вмешательством можете согнать убийцу с его поля? Внести смуту в его идеи? Спутать намерения?

Теперь удивлен уже комиссар. Они достигли площади Сан-Хуан-де-Дьос, где от близкого моря веет солоноватой свежестью. На козлах коляски дремлет кучер. Слева, под двойным бельведером Пуэрта-де-Мар, освещенным со стороны суши маячным огнем, который окрашивает в желтоватые тона камни крепостной стены, сменяется караул. В полумраке белеют амуничные ремни и поблескивают штыки.

— Нет, не подумал, — бормочет комиссар.

И замолкает, осмысляя открывающуюся перспективу. Потом кивает, как бы соглашаясь.

— Вы хотите сказать, что он, быть может, потому столько времени не убивал?

— Это не исключено, — в свою очередь кивает профессор. — Не исключено, что ваши манипуляции, так сказать, с бомбами, изменив каким-то образом ту произвольную, случайную, я бы даже сказал, безыскусную бомбардировку, которую вела прежде французская артиллерия, изменили и план злодея… Сбили его с толку… И может статься, он больше не будет убивать.

Тисон слушает, мрачно склонив голову, и слегка похлопывает себя по бедру, где ощущает твердую выпуклость пистолета. И наконец отвечает:

— А может быть, принял мою игру. И придет туда, где я буду его ждать.

17

Последний свет дня меркнет, медленно отступая перед лиловатыми сумерками, что разливаются по крышам, колокольням и дозорным вышкам. Когда карета доставила Лолиту Пальму в сопровождении горничной Мари-Пас и Рикардо Мараньи на Ментидеро, окна домов, обращенных к западу еще отблескивали красным, а сейчас зарево заката на глазах гаснет над морем. Начинается такой кадисский и так любимый ею час, когда в слабом свечении моря голоса и приглушенные звуки доносятся будто из дальней дали; когда рыбаки с удочками на плече, спустившись со стен, идут по домам под еще темными уличными фонарями; когда, налюбовавшись закатом у маяка на Сан-Себастьяне, возвращаются праздные любители красивых видов; когда одна за другой в нишах начинают зажигаться лампадки, а за окнами лавок — лампы и свечи, и, окропленный этими брызгами света, гуще делается еще нерешительный и тихий полумрак, в котором нежится город ежевечерне.

Под вечер площадь Крус-де-ла-Вердад, иначе называемая Ментидеро, напоминает ярмарку. Маранья, сойдя первым, подает руку Лолите, и она, приказав горничной и вознице ждать ее на углу улицы Веедор, выходит из экипажа. Поправляет черную кружевную мантилью, покрывающую голову и плечи, и вместе с моряком проходит меж палатками мимо играющих детишек и разложенных костерков, вокруг которых целые семейства сидят на земле у самодельных жаровен, готовят себе ужин и явно предполагают провести под открытым небом всю ночь. В последние недели обстрелы усилились: французские бомбы стали падать чаще и, главное, лететь дальше. Обнаружилась какая-то систематичность, и, хотя жертв немного — большая часть гранат по-прежнему не взрывается, а потому урон невелик, — иные жители кварталов, оказывающихся в зоне поражения, проводят ночь здесь, благо погода хорошая. Из циновок, одеял, парусины мастерят шалашики и устраиваются на площади и на части прилегающей к ней эспланады, что тянется между бастионами Канделария и Бонете. И каждый вечер весь квартал и площадь Ментидеро превращаются в стойбище кочевников, а к прежним харчевням и закусочным прибавились ныне бесчисленные лотки и ларьки, и вокруг них пьют, поют, беседуют, бренчат на гитарах люди здешние и пришлые, прежние и новоприбывшие жители Кадиса, со стойким смирением перенося или буйным весельем одолевая незавидность своего положения.

Пепе Лобо ужинает напротив кофейни «Пти Версаль», сидя на углу улицы Эркулес, у дверей таверны «У негра» — в этом заведении с сомнительной репутацией подают несравненные сардины на вертеле, жареных осьминогов и красное вино. Когда устанавливаются погожие дни, хозяин выносит на тротуар три-четыре столика, и за ними усаживаются моряки и эмигранты, привлеченные сюда девицами, которые с наступлением ночи расхаживают взад-вперед и по самой улице, и по соседнему бульвару Перехиль. Лолита Пальма, завидев корсара, который ее пока не замечает, останавливается, пропускает вперед Маранью. Больше часа искала она капитана по всему городу: сперва отправилась в контору Санчесов Гинеа, где сказали, что капитан Лобо во второй половине дня в самом деле был здесь, но ушел, а потом — в порту, где, пережидая сильный норд-вест, уже двое суток задувающий над бухтой, стоит на рейде «Кулебра». Оповещенный лодочником, помощник тотчас сошел на берег — вопрос жизни и смерти, сказала ему Лолита, не вдаваясь в подробности, — и со свойственной ему сдержанной холодноватой учтивостью вызвался сопровождать ее на Ментидеро, сказав, что капитан ужинает именно там. И вот теперь Пепе Лобо, с нескрываемым удивлением поглядев на Лолиту, что-то говорит помощнику, а тот лишь пожимает в ответ плечами. Потом капитан, отложив салфетку, встает из-за стола и — без шляпы, лавируя в толпе — направляется к хозяйке. И та, не оставляя ему времени на всяческие «какими судьбами?» и «чем обязан?», готовые сорваться с его уст, когда он приближается, с места в карьер произносит:

— Очень большая неприятность.

Моряк несколько растерянно спрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Случилось.

Пепе Лобо с беспокойством оглядывается по сторонам. Маранья уже присел за его столик и наблюдает за ними, налив себе стакан вина.

— Но тут, наверно, не вполне удобно… — говорит капитан.

— Не имеет значения, — отвечает Лолита и с удивительным для нее самой спокойствием сообщает: — «Марк Брут» захвачен французами.

— Вот оно что… Когда?

— Вчера, у мыса Кандор. Наша канонерка утром доставила это известие. Заметила его, когда вышла на разведку к мысу Рота. Там, в бухте, они стоят на якорях рядом — и «Марк», и фелюга, которая его захватила. Должно быть, слишком близко подошел к берегу, и француз выскочил ему навстречу.

Лолита ощущает, что Пепе Лобо глядит на нее очень озабоченно. Она пришла сюда после того, как все тщательно обдумала. Взвесила каждое слово и каждый жест. И ее наружное спокойствие дается ей большим усилием воли. Даже не усилием, а — насилием над собой. Очень трудно выдержать оценивающе-пытливый взгляд этих светлых глаз. И видеть перед собой эти полуоткрытые губы.

— Я вам очень сочувствую, — говорит Пепе Лобо. — В самом деле, неприятность очень серьезная.

— Это больше, чем неприятность. И мне нужно больше, нежели сочувствие.

Последовавшее за этим сказано не во внезапном порыве искренности. Лолита Пальма выложила все начистоту лишь потому, что знала — это единственный выход. Единственный способ справиться с тем, что свалилось на нее. И она рассказывает о драгоценном грузе меди, сахара, зерна, индиго в трюме «Марка Брута». И о двадцати тысячах песо, жизненно необходимых для спасения компании. Не говоря уж о стоимости самой бригантины и всего прочего, что есть на борту.

— Мне удалось выяснить, — заключает она, — что французы намерены были отогнать судно в Санлукар и там разгрузить его, но из-за шторма им пришлось пережидать в бухте Рота… Надо полагать, они снимутся с якоря, как только ветер переменится. Сейчас стоят на рейде: причал слишком мал.

Моряк, который слушал молча, слегка наклонившись к Лолите, сейчас выпрямляется. Снова глядит по сторонам, а потом — прямо на нее:

— Этот норд-вест может дуть еще и сутки, и двое… Почему бы не разгрузиться на рейде?

Лолита Пальма этого не знает. Может быть, не решаются — испанские и английские канонерки кружат вблизи. Но скорей всего, дело в том, что фелюга базируется на Санлукар, вот туда они и хотят отправить добычу. А везти груз по сухопутью опасаются — в окрестностях реки Саладо действуют отряды геррильеров.

— Вам интересно то, что я говорю, капитан?

Спрошено с легким раздражением. С искоркой гнева. Лолита заметила, что Лобо снова отвел глаза, словно бы не очень внимательно вслушиваясь в ее слова, и смотрит теперь, как в сумерках продолжают один за другим вспыхивать огни в воротах и в окнах лавок. Но вот он снова устремляет взгляд на нее:

— Вы искали меня, чтобы рассказать мне это?

Должно быть, с таким же недоверием смотрит он с мостика на море. Или на жизнь. Но теперь, думает Лолита, я должна решиться и выговорить…

— Нет. Я хочу, чтобы вы отбили «Марка Брута».

Она произносит это — все-таки решилась, все-таки выговорила — вполголоса. Потом, вздернув подбородок, смотрит на него немигающими глазами, очень пристально и напряженно. И надеется, что со стороны незаметно, что ее сердце то замирает, то начинает колотиться неровно и суматошно. Как глупо, думает она в смятении и едва ли не в панике, как глупо будет, если я сейчас грохнусь в обморок Да и флакончика с солями нет при мне.

— Это, я так понимаю, шутка, — говорит Пепе Лобо.

— Вы сами знаете, что нет.

На этот раз она не уверена, что голос не дрогнул, не выдал ее. Зеленые глаза, кажется, ощупывают ее лицо пядь за пядью, изучают, исследуют.

— И вы за этим сюда пришли?

Это — не вполне вопрос, и в словах капитана нет удивления. И Лолита Пальма не отвечает. Не находит в себе сил ответить. На несколько мгновений ее охватывает непривычное, почти болезненное изнеможение. Сердце стучит все так же сильно, но теперь — так редко и замедленно, что кажется, будто от удара до удара проходит не меньше минуты. Лолита знает: она дошла, докуда смогла. Знает это, без сомнения, и капитан: чуть поколебавшись, он дотягивается до ее левой руки, слегка, едва ощутимо прикасается к ней, словно приглашая пройтись немного. Сдвинуться с места, шевельнуться. И Лолита следует мягкому нажиму его пальцев. Послушно позволяет вести себя. Проходит рядом с ним несколько шагов, сама не зная, куда идет. И еще миг спустя слышит его голос:

— К Роте подобраться невозможно… Наверняка бросили якорь, как обычно на трех с половиной морских саженях: справа — скалы, слева — мыс. И все подходы простреливаются батареями с Гальины и Пунтильи насквозь.

Ну, хоть не расхохотался мне в лицо, думает Лолита с облегчением. Не стал смеяться и, вопреки ее опасениям, не сказал ничего неподходящего к случаю. Выразил сомнения серьезным и сдержанным тоном. Кажется, он в самом деле намерен объяснить, почему это неосуществимо. Почему ее просьба не может быть выполнена.

— Можно попытаться ночью. Если продержится норд-вест, достаточно обрубить якорный канат и поставить парус — бригантина сама отойдет в море… — холодно произносит Лолита.

И смолкает, выжидая, пока ее слова произведут нужное действие. И Пепе Лобо увидит ту картину, которая сложилась у нее в голове после целого дня размышлений и после того, как ей накрепко врезалась в память морская карта, развернутая на столе в ее кабинете. Теперь Лолита замечает, что капитан взглянул на нее иначе, с особым интересом. Может быть, даже с удивлением. С удивлением, к которому примешивается веселое ожидание. Однако его удивленный тон не кажется притворным:

— Я вижу, вы подготовились всерьез.

— Это оттого, что все слишком серьезно.

Площадь Ментидеро сужается, переходя в эспланаду, где с одной стороны стена, с другой — море, а по бокам — артиллерийский парк и казармы Канделарии. Новые и новые костерки, на которых что-то варится, горят возле палаток с переселенцами. В детский гомон вплетается меланхоличный разнобой звуков, беспорядочный струнный перебор — кто-то настраивает гитару. На пороге угольной лавки в одном из крайних домов дремлет пожилая женщина в черной косынке. За дверью в немощном свете масляной лампы угадываются мешки и парные — чтоб удобней было грузить на спину ослику или мулу — корзины с товаром.

— Ветер переменится, «Марк Брут» выйдет из бухты… — говорит Пепе Лобо. — Вот тогда — в открытом море, вдали от береговых батарей — и надо будет попытаться захватить его.

— Это слишком поздно. Он пойдет под конвоем, и французы будут смотреть в оба. Наш единственный козырь — внезапность.

Лолита Пальма угадывает скептическую усмешку на губах корсара. После той ночи на карнавале все, что имеет отношение к этим губам, незамеченным не остается.

— Это задача для боевого корабля, для Королевской Армады, а никак не для нас.

Собрав все свое хладнокровие, Лолита смотрит в зеленые глаза. Но под ответным взглядом теряется и какое-то время не знает, что сказать. Черт возьми, думает она. Должно быть, это от того, каким он видится мне сегодня. От того, что я предлагаю ему сделать. Ему, его команде, его кораблю.

— Армада не станет заниматься защитой чьих-то частных интересов, — отвечает она с полнейшим самообладанием. — В самом лучшем случае рассчитывать можно лишь на то, что, когда выведем бригантину из бухты, несколько канонерок с Калеты подойдут поближе и прикроют огнем… Но и это весьма сомнительно. Твердо мне никто ничего не обещал.

— Вы что же — виделись с кем-нибудь из начальства?

— Я говорила с самим Вальдесом. Передаю вам его слова.

— Но «Кулебра» — не военный корабль, а корсарское судно. Ни оно, ни экипаж не подготовлены для таких дел.

Они уже вышли теперь под ветер, туда, где к эспланаде примыкают ротонда и полузасохший садик рядом с пороховыми складами. Чуть поодаль тянется крепостная стена с караульными будками и пушками, окутанными медленно гаснущим лиловатым сумеречным свечением. От влажного солоноватого мистраля треплются, льнут к лицу кружева черной мантильи.

— Послушайте, капитан… Я сообщила вам о двадцати тысячах песо, припрятанных в трюме «Марка Брута», но не сказала еще вот что. К призовым деньгам, которые и так причитались бы вашим людям за спасение этого груза, я добавлю еще десять процентов от этой суммы.

— Сорок тысяч реалов? Вы это всерьез?

— Мне не до шуток Две тысячи песо серебром. Это на двадцать процентов больше того, что вы и ваши люди получали до сих пор. Не говоря уж, разумеется, о причитающемся вам по закону.

Следует молчание, оценивающее и продолжительное. Лолита видит, что корсар складывает губы трубочкой, словно бы для того, чтобы протяжно свистнуть. Но удерживается.

— Я вижу, для вас это важно, — произносит он наконец.

— Жизненно важно. Не возместив такой потери, фирма «Пальма и сыновья» может считать себя банкротом.

— Неужели так плохи дела?

— Хуже некуда.

Резкая прямота ответа, нежданно и будто непроизвольно слетевшего с языка, удивляет саму Лолиту. На мгновение задержав дыхание, она в растерянности не решается отвести глаза от Пепе Лобо, который смотрит на нее очень серьезно. Может быть, не стоило так говорить, в тревоге спрашивает она себя. Заходить так далеко. Совершенно очевидно, что она никогда бы не сделала такого признания ни дону Эмилио, ни Мигелю. Да и никому на свете. Слишком она для этого горда и благоразумна. Слишком хорошо знает свой город. И вдруг чувствует — капитан видит то и другое с такой ясностью, словно читает эти мысли, проносящиеся у нее в голове. И, как ни странно, от этого она успокаивается.

— Соваться туда — самоубийство, — говорит корсар после долгого молчания.

Они остановились у парапета стены — как тогда, в ночь карнавала, думает Лолита — и смотрят, как вдалеке, над водой, зыблемой ветром у камней бастиона Кочинос, поочередно вспыхивают и потом сливаются в единую прямую линию одиночные тусклые, дрожащие огоньки за мысом Рота, до которого — шесть миль взъерошенного моря в белых пенных барашках.

— При таком-то ветре, — продолжает Пепе Лобо, — можно разве что развернуться у французского форта на Санта-Каталине и вслед за тем подойти где-нибудь совсем близко к берегу… Но это значит — трижды подставить борт их пушкам.

— Ночь безлунная. Это даст несомненное преимущество.

— И добавит трудностей. Повысит риск. Как пройти впотьмах скалы Гальинаса?.. Там очень «грязная» вода.

Моряк опирается обеими руками о парапет, будто стоит на мостике, и — отмечает Лолита — смотрит на море, словно с палубы своей «Кулебры». У него лицо человека замкнутого и нелюдимого, который ни на море, ни на земле ничего не принимает как само собой разумеющееся. Не доверяет никому и ничему.

— Однако добраться мало, — продолжает он, — надо будет еще взять на абордаж бригантину и справиться с теми, кто окажется на борту. Без шума это сделать не получится. Не говоря уж о том, что рядом стоит на якоре отлично вооруженная фелюга: у нее — две карронады по двенадцать фунтов и четыре шестифунтовые пушки… И вы хотите, чтобы я подставил «Кулебру» под огонь береговых батарей, взял на абордаж «Марка Брута» и еще выдержал схватку с фелюгой?

— Да. Именно это я и хочу.

И, слушая собственные слова, Лолита говорит себе: господи боже, не знаю, откуда берется у меня такая трезвость мысли, но будь благословенна она и та нужда, что позволяет мне говорить с ним и сохранять хладнокровие. Спокойствие, которое не дает кинуться к нему, прильнуть всем телом и сделать так, чтобы он снова поцеловал меня.

Корсар медленно кивает, будто отвечая своим мыслям. Кажется, он пришел к неким умозаключениям, неведомым Лолите.

— Не знаю, что вы думаете обо мне… кем считаете… Но обещаю вам…

Он замолкает, а вернее — обрывает свои слова неопределенным, несвойственным мужчине вздохом. У Лолиты от его голоса и от пришедшего ему на смену молчания по коже бегут мурашки. Ее пробирает дрожь и от острого вожделения, и от себялюбивой своекорыстной надежды. Как одновременные вспышки молний, они накладываются друг на друга, но вот, погаснув, оставляют лишь неизбежный вопрос — приземленный и жалкий:

— Вы можете это сделать?

Пепе Лобо смеется. Мягко и сдержанно, но и не пытаясь скрыть свой смех. Можно было бы подумать, что кто-то невидимый рассказал ему нечто забавное — причем так тихо, что Лолита и не услышала. Этот смех и подает надежду, и повергает в растерянность. Кажется, если бы сам сатана рассмеялся сейчас рядом с ней, это не оказало бы на нее такого действия.

— Я могу попробовать, — негромко отвечает корсар. — Море — дело такое… Никогда наперед не знаешь, что выйдет, а что нет.

— Я о том и прошу вас. Попробовать.

Теперь он смотрит вниз — туда, где у подножия стены поплескивает теперь уже совсем темная вода и в полумраке таинственно мерцает пена, которую ветер швыряет о камень.

— Согласитесь, что слишком много хотите.

— Соглашаюсь.

Пепе Лобо по-прежнему не сводит глаз с фосфоресцирующих клочьев пены. Из всех людей на свете, внезапно говорит себе Лолита, из всех, с кем я была и еще буду знакома, этого человека я знаю лучше всех. А он только раз поцеловал меня.

— Почему же тогда все-таки хотите?

Лолита отвечает не сразу, потому что за миг до его вопроса нежданное открытие ошеломило ее. Обрушилось неслыханной мощью того, что впервые предстало ей так явно, так ясно. И сейчас сделало все таким простым. Таким непреложным и безусловным, что собственная наивность огорчает ее: в ту ночь — она была давно, а сегодня невозможна — Лолита безоглядно припала к груди этого человека, ощутила ноздрями запах его тела, а неловкими, будто изумленными руками — его спину, такую крепкую, такую мужскую. Она и не подозревала прежде, что бывает нечто столь прочное, столь сильное. И до самой последней, недавней минуты ей и в голову не приходило, какими грозными последствиями обернулась та минута для человека, который, опустив голову, смотрит сейчас в море.

— Потому что хочу.

Она произносит это твердо, бережливо и почти скупо расходуя и слова, и интонацию. Потому что сознает: одна неверная нота — и Пепе Лобо поднимет голову, вскинет глаза, взглянет на нее иначе, очнется от забытья, навеянного этой слабо светящейся внизу морской пеной, и все безвозвратно сгинет в лиловатой ночи, что уже начинает сгущаться в низких тенях крепостной стены.

— Меня могут убить, — говорит капитан с простодушием, которое не может не тронуть. — И меня, и всех моих людей.

— Знаю.

— А вот я не знаю, захотят ли они так рисковать. Приказать им никто не может. Даже я.

— И это я знаю.

— Вы…

И он поднимает голову, смотрит на Лолиту в меркнущем свете, но — уже поздно. Поздно. Еще не успел замереть отзвук этого последнего слова, а она после кратчайшего колебания уже успела почувствовать, что вновь обрела прежнее упорство. И потому молчит. Слышится только шум ветра и плеск прибоя о камни.

— Смертный приговор, — говорит Пепе Лобо шепотом.

Лолита молчит, пораженная сухой точностью этих слов…

Не всякая победа сладостна, мелькает у нее в голове. Если она подобна этой.

— Вы ничего не знаете обо мне, — продолжает он.

И здесь тоже не звучит жалобы. Разве что — печаль. Покорность судьбе в точной констатации факта.

— Ошибаетесь. Я знаю о вас все.

Она сама слышит, что это прозвучало нежнее, чем ей бы хотелось. И, осознав, замирает на миг в нерешительности. Опять накатывает эта сладостная слабость, так трогающая душу. Но сейчас он стоит слишком далеко, и Лолита не чувствует его запаха.

— Все, — повторяет она суше.

И перебирает все сказанные ею слова, чтобы удостовериться — да, все так, все верно. И добавляет вслед:

— Потому я и пришла — потому что знаю столько, сколько мне нужно.

И видит, что Пепе Лобо отводит глаза. Не хочет смотреть ей в лицо или, быть может, чтобы она видела его.

— Ну что же, я должен подумать… И поговорить с командой. Сейчас ничего сказать не могу.

— Да-да, я понимаю. Но времени у нас в обрез.

Звонкий хлопок. Это он с силой ударил ладонями по каменному парапету. И голый камень отозвался на двойной удар.

— Послушайте. Я не могу обещать, что сделаю то, о чем вы просите. И вы не можете требовать этого.

Он смотрит на Лолиту пристально и как будто с удивлением. Как глупы мужчины, думает она. Даже этот вот.

— Я ведь вам уже сказала: могу. Могу.

И отступает, увидев, что он порывисто делает шаг вперед.

— Однажды вы меня поцеловали, капитан.

Можно подумать, это напоминание поможет удержать его в рамках приличий. Моряк снова смеется — но не так, как прежде. Теперь — громко и с горечью. И Лолите не нравится этот смех.

— И что же — это дает вам право распоряжаться моей жизнью?

— Нет. Право смотреть на вас вот так, как я смотрю сейчас.

— Будь проклят этот ваш взгляд, сеньора. Будь проклят этот ваш город.

Он делает к ней еще шаг, и на шаг, дразня, отступает она. И оба замирают напротив друг друга. Глядят друг на друга в уже почти полной темноте.

— Где-нибудь в другом конце света я…

Пепе Лобо осекается. Так, словно это гаснущий свет резко оборвал его на полуслове, выбив из рук любые доводы — теперь и в будущем. Да, он, конечно, прав, думает тронутая этим Лолита.

— И я… — отвечает она кротко.

В этой кротости нет расчета и умысла. Голос прозвучал нежно, мягко скользнул между ними, как непритворный стон. Она уже не видит его глаз, но догадывается — он качает головой в отчаянии.

— Кадис, — произносит он очень тихо.

— Да. Кадис.

Только тогда, вдруг осмелев, она дотрагивается до него робким движением ребенка, который оказался рядом с разъяренным зверем, но не сознает опасности. Легко, почти невесомо опускает на плечо Пепе Лобо свою руку. И через сукно его куртки ощущает, как под пальцами подрагивают каменные мышцы.

«План порта Кадиса, снятый бригадиром Королевской Армады доном Висенте Тофиньо де Сан-Мигель». Склонившись над гравированным изображением бухты, Пепе Лобо вымеряет дистанции циркулем, предварительно раздвинув его ножки на сколько-то дюймов, которые по масштабной линейке в нижнем правом углу соответствуют расстоянию в одну милю. Привинченная к переборке тесной каюты лампа на шарнире освещает разостланную на столе морскую карту. Тонкий, но плотный налет соли покрывает стекла иллюминатора, и оттого мутно видится в нем звездное, безоблачное небо, очень медленно вращающееся на оси Полярной звезды, над верхушкой единственной мачты со спущенной реей и убранными парусами. При каждом порыве норд-веста, свистящего в снастях, туго натягивающего канат якоря, который на глубине в три морские сажени держит парусник меж оконечностью мола Сан-Фелипе и скалами Корралеса, переборки и бимсы негромко покряхтывают, и сама «Кулебра», когда переваливается с левого борта на правый, вздрагивает, как живое существо.

— Команда на шканцах, — говорит Рикардо Маранья, только что спустившийся в каюту с палубы.

— Скольких не хватает?

— Сию минуту вернулся боцман и с ним еще восьмеро… На берегу осталось шесть человек.

— Могло быть хуже.

— Могло.

Приблизившись к столу, Маранья взглянул на карту. Ножки циркуля, вертясь в пальцах капитана, отложили на толстой бумаге точное расстояние — три мили, отделяющие тендер от французской батареи форта Санта-Каталина на самой восточной оконечности мыса Рота. Оттуда на запад тянутся пять миль двойной излучины, которые и образуют эту небольшую бухту: от форта до маленького мыса Пунтилья и от него — до мыса Рота. Капитан «Кулебры» обвел карандашом каждую из шести батарей, обороняющих берег, помимо дальнобойных орудий Санта-Каталины на карте отмечены пушки Сьюдад-Вьехи, Аренильи, Пунтильи, Гальины и еще те 16-фунтовые, которые французы разместили на пристани Роты, перед городком.

— В эти часы темнота и прилив сыграют нам на руку, — объясняет Лобо. — Оставим батареи по левому борту, обогнем отмели Галеры… А оттуда галсами пойдем до Пунтильи и спустимся вплотную к берегу, постоянно замеряя глубину… Преимущество в том, что никто не станет ждать неприятеля с этой стороны. Если кто и заметит, едва ли поймет, что мы — не французы.

Помощник храня прежнее бесстрастие, склоняется над картой. Пепе Лобо замечает, как внимательно тот изучает три карандашных кружка, начерченные в крайнем левом углу бухты. И хотя не произносит ни слова, понятно, о чем он думает: слишком много пушек и слишком близко они окажутся. К цели придется проскальзывать в темноте, оставляя позади множество огнедышащих стволов. И достаточно не в меру бдительному часовому заподозрить неладное, или взлететь осветительной ракете, или вынырнуть откуда ни возьмись патрульному катеру — чтобы одна из батарей в упор дала залп по «Кулебре». А борта у нее, стремительной и легкой, как юная барышня, хоть и дубовые, однако же совсем не такие, как у линейного корабля. Много ли ей надо, чтоб пойти ко дну?

— Ну, что скажешь, помощник?

Маранья пожимает плечами. Пепе Лобо знает: тот вел бы себя точно так же, если бы ему предложили отправиться прямо к Санта-Каталине и вступить в перестрелку с крупнокалиберными крепостными орудиями.

— Если ветер будет дуть с разных сторон, нас закрутит и мы не сможем подойти к якорной стоянке.

Маранья, как всегда, роняет слова небрежно и чуть лениво. По обыкновению, говорит лишь о технических трудностях. И — ни слова про батареи. Хотя знает, как, впрочем, и его капитан, что если дело не решится до зари и французы на рассвете обнаружат их, то ни «Кулебра», ни «Марк Брут» из бухты не выйдут никогда.

— Значит, будем считать — не повезло, — отвечает Пепе Лобо. — Поглядим издалека и помашем на прощанье.

Оба выпрямляются, Пепе Лобо прячет карту. Потом смотрит на помощника. С той минуты, как капитан сообщил о намерении отбить «Марка Брута», Маранья не сказал о сути самой затеи ни слова. Все его вопросы были деловиты, сугубо профессиональны и касались только того, как следует маневрировать кораблю и вести себя экипажу, чтобы выполнить порученное. И сейчас, затянутый в свой элегантный сюртук — узкий, долгополый, застегнутый на все пуговицы, — он держится своего привычного и неизменного безразлично-скучающего тона, как если бы предстоящее им в ближайшие часы было самым что ни на есть заурядным делом. Обыденным и давно осточертевшим.

— Что говорит команда?

Маранья пожимает плечами:

— Разговоры-то всякие. Но сорок тысяч реалов вдобавок к призовым деньгам — это веский аргумент.

— Кто-нибудь захотел списаться на берег?

— Нет, насколько я знаю. Брасеро всех держит в руках.

— Когда пойдем, прихвати-ка пистолет. На всякий случай.

И, достав из шкафа свой собственный, сует его за пояс, под куртку. Он обеспокоен не больше, чем всегда, но знает, что самые щекотливые моменты могут произойти именно сейчас, пока судно еще стоит на якоре и, значит, до надежной земной тверди совсем близко, пока еще ничего не началось и есть время задать себе и другим вопросы и обсудить их с товарищами. На «Кулебре», хоть она и ходит под флагом с изображением льва и замка, увенчанных короной, нет той жесткой и суровой дисциплины, что принята на военном флоте, и потому грань между недовольством и бунтом переступить легче. Но потом, когда выйдут в море, когда начнется дело, тем более — жаркое, каждый будет вести себя как полагается и слушать команду, ни на что, кроме маневра и боя, внимания не обращая. Будет драться за свой корабль и за собственную жизнь. И — за свой интерес. Все здесь провели на борту много месяцев, терпели тяготы, рисковали своей шкурой. Им положены деньги, которые они потеряют, если не будут исполнять условия контракта. Так что пятиться поздно и отступать некуда.

Рикардо Маранья ждет у трапа, кашляя и закрывая рот платком. Пепе Лобо в очередной раз удивляется холодной невозмутимости своего помощника. Бескровные губы, от которых он отнял платок, испещренный, как обычно, темными пятнышками, в свете керосиновой лампы кажутся совсем помертвевшими. Поджаты в ниточку и кривятся в мимолетном намеке на усмешку, когда Пепе Лобо, остановившись рядом, спрашивает уже официальным тоном, принятым меж ними по службе и при посторонних:

— Готовы, сеньор Маранья?

— Готов, сеньор капитан.

Пепе Лобо, уже занеся ногу на ступеньку трапа, останавливается еще на миг:

— Что-то хотели мне сказать?

Усмешка обозначается более явно. Но остается такой же ледяной и отчужденной. Точно такой же, что играет у него на губах, когда в каком-нибудь зловонном притоне он выкладывает карты на стол, заваленный монетами; он отдает их с тем же безразличием, с каким выигрывает: не моргнув глазом, бровью не шевельнув, глядя в переменчивый лик фортуны так же бестрепетно, как и на самое жизнь, с которой его разрушенные легкие ведут самоубийственную гонку. Чтобы добиться равнодушия такой незамутненной чистоты, думает Пепе Лобо, оно должно веками отцеживаться и отстаиваться. Нужны многие поколения тех, кто умеет расточать и проигрывать. Или хорошая порода. А скорее всего — то и другое вместе.

— Что ж тут скажешь, если сказать нечего?

— Тоже верно. Ну пошли.

И они поднимаются на скользкую от ночной росы палубу под звездным куполом. Расплывающиеся в темноте силуэты матросов чуть видны на полубаке, между мачтой и массивным основанием бушприта. Не сменивший направления ветер все так же пронзительно свистит в тугом переплетении снастей, позванивающих, как струны арфы. За черными очертаниями 6-фунтовых пушек, приткнутых к орудийным портам, виднеются по левому борту огоньки недальнего Кадиса.

— Боцман!

Громоздкая фигура Брасеро выдвигается навстречу.

— Есть боцман.

— Сколько налицо?

— Сорок один человек, не считая вас двоих.

Пепе Лобо и Маранья идут к помпе, стоящей за якорной лебедкой. Люди расступаются, давая проход, и одновременно смолкает говор. Капитан не видит лиц своих матросов, а те — его. Но и свежему норд-весту не под силу рассеять исходящий от них запах пота, блевотины, вина, выпитого в кабаке не более часа назад, и не успевшего еще выветриться нечистого и сыроватого женского тепла. Запах, который с глубокой древности сопровождает моряков, возвращающихся на судно.

Лобо, чуть возвысив голос, подтверждает, что пойдут отбивать захваченную французами бригантину, а потом говорит еще около минуты. Он не мастер произносить речи, и команда не жалует длинные рацеи. Тем паче что он имеет дело с корсарами — не с бедолагами-новобранцами, силой загнанными на военный корабль, которым надо еженедельно вдалбливать статьи устава, вгоняя страх перед Богом и офицерами и грозя при этом всевозможными карами вплоть до смертной казни на этом свете и вечными муками — на том. С командой «Кулебры» говорить надо иначе: достаточно упомянуть о добыче и в случае надобности — поточнее определить ее размер. Так он и поступает. Сжато, короткими фразами и в простых словах напоминает, что к призовым деньгам, причитающимся им по приговору морского трибунала, будет добавлено и разделено между ними всеми еще 40 000 реалов, что увеличит на одну пятую сумму, заработанную каждым рядовым матросом со дня вербовки. Впрочем, говорит он под конец, не стоит забывать и о французах: «Кулебре», может быть, придется нелегко, однако надо надеяться, что ночная тьма, ветер и прилив помогут. На обратном же пути — эти слова капитан произносит твердо и уверенно, хоть и угадывает скептический взгляд Рикардо Мараньи — тендер прикроют союзные канонерки.

— Заодно постараемся пустить ко дну эту вонючую фелюгу.

Одобрительный смех. Пепе Лобо замолкает и идет на корму, покуда матросы похлопывают его по спине и по плечам. Прочее можно предоставить силе вещей — тем узам, что за время долгой кампании возникли между ним и экипажем. И речь тут не столько о дисциплине и приязни, сколько о повиновении и действенности. Твердо веруя, что ими командует опытный и удачливый капитан, не склонный к зряшному риску, умеющий в море сберечь собственное судно с добычей и людьми на борту, а на берегу — справедливо разделить плоды бранных трудов. И подтвердить делом, что у каждого из них есть своя цена. Этой веры Пепе Лобо и ждет сегодня ночью — без нее не доплывешь впотьмах до места якорной стоянки, не будешь ловко и рьяно управляться с парусами, драться как полагается и не вернешься с «Марком Брутом» на буксире.

Подойдя к трапу, установленному возле третьего орудия по правому борту, капитан перегибается через фальшборт и окликает человека, который ожидает внизу, в ялике, пришвартованном к «Кулебре», — этот отставной моряк, старый слуга в доме Пальма, исполняет роль курьера меж судном на рейде и сушей.

— Сантос!

Дремлющий в ялике, встрепенувшись, привстает:

— Есть, сеньор капитан!

— Передай донье Лолите: снимаемся с якоря.

Раздается плеск весел, и темный силуэт ялика удаляется к берегу, держа курс на далеко протянувшуюся в море оконечность мола. Пепе Лобо идет на корму, опирается на ограждение рубки, рядом с рундуком, где лежат инструменты и сигнальные флажки. Деревянный поручень влажен; но, несмотря на ветер, в пролете над бухтой пропитавшийся морской сыростью, погода вполне приличная. Расстегнув бушлат, Лобо вытаскивает из-за пояса пистолет и прячет его в рундук. И засматривается на город, спящий в кольце своих стен, на двойную балюстраду Пуэрта-де-Мар за причалом. Очертания кораблей на рейде, скудная россыпь их стояночных огней, отражающихся в черной воде: мистраль рябит ее, гонит пенные барашки.

Может быть, она еще не спит, думает Пепе Лобо. Может быть, сидит с книгой на коленях, иногда поднимая глаза, чтобы взглянуть на часы. Или пытается представить себе, что делает он и его люди. Может, беспокойно считает минуты. А скорей всего — судя по тому, что капитан знает о ней, — спит, безразличная и чуждая всему на свете, и снится ей то, что снится всем спящим женщинам. На миг корсар воображает тепло ее тела, и то, как она открывает глаза поутру, и неловкость первых, еще сонных движений, и падающий через окно на ее лицо луч солнца. Солнца, которое завтра взойдет не для всех из экипажа «Кулебры».

Я знаю о вас все. Так сказала она ему на крепостной стене, в сумерках, когда попросила его подставить свой корабль и своих людей под огонь французских пушек в бухте Роты. Я знаю о вас столько, сколько нужно знать, и это дает мне право просить о том, о чем прошу. И смотреть на вас так, как смотрю. Опершись о влажный тиковый поручень, корсар вспоминает сейчас, как в лиловатом полумраке из-под прозрачных складок раздуваемой ветром мантильи внимательно следил за ним этот взгляд, меж тем как слова — точные, как градуированная шкала секстана, — падали одно за другим размеренно и холодно. А он, в оцепенении, столь обычном для мужчин, становящихся в тупик перед загадкой плоти, жизни и смерти, смотрел, как постепенно тонет в ночной тьме ее лицо, и не осмеливался еще раз поцеловать его. И теперь, уже на тщательно выверенном пути в небытие, который он вот-вот начнет — да нет, уже начал, начал в тот миг, когда склонился над морской картой, — ему не унести с собой ничего, кроме голоса и непреложной телесности этой женщины, ее сущности — плотной, теплой и недосягаемо отдаленной от него теми фантомами, которые управляют судьбами их обоих. Где-нибудь в другом конце света я… Вот и все, что он, прежде чем сам не прервал себя, успел вымолвить тогда и не прибавил к этому больше ни слова, потому что этим небывалым для него признанием все уже было установлено между ними и покорно отдано на волю неизбежному. Предназначено к странствию, где нельзя оглянуться назад или пожаловаться. И уже другой человек — еще один Пепе Лобо — удалялся по дорогам в один конец, уплывал по морям, где не дуют встречные ветры. Уходил без страхов, без раскаянья, ибо ничего не оставлял позади и ничего не мог взять с собой. Но все же хотя бы в последний миг она должна была что-нибудь сказать. И сказанное все переменило. И в этом ее «я тоже», столь же безутешном, как меркнущий над бухтой лиловатый сумеречный свет, звучало и содрогалось нечто стародавнее, вековое. Плач женщины на стенах древней крепости — уверенность в том, что от невозможности возврата самое смерть становится еще смертельней. И ее рука, легче вздоха опустившаяся на его руку, означала лишь, что приговор обжалованию не подлежит.

— Все готово, капитан.

Запах табачного дыма, тотчас развеянного ветром. Тонкий темный силуэт Мараньи: на уровне невидимого во мраке лица — раскаленный уголек сигары. И палуба оживает, отзываясь на топот босых ног, перекличку голосов, треск блоков и поскрипыванье шкивов.

— Командуйте. Мы выходим.

— Есть.

Уголек разгорается ярче и исчезает — помощник повернулся спиной.

— Рикардо… Слушай-ка…

Молчание краткое и чуть растерянное. Помощник остановился.

— Слушаю.

В голосе — легкое удивление. Точно также, как они никогда не обращаются друг к другу на «ты» при посторонних, Пепе Лобо никогда прежде — даже на берегу — не называл его по имени.

— Плаванье наше будет кратким и трудным. Очень.

Опять молчание в ответ. Потом в темноте звучит смех, как всегда обрывающийся приступом кашля. Огонек сигары, описав красноватую дугу, скрывается за бортом.

— Доставь нас на Роту, капитан. А уж там сатана своих признает.

При тусклом свете огарка Симон Дефоссё — он без мундира, в одной сорочке, мятой и грязноватой — обмакивает перо в чернильницу и заносит события минувшего дня в толстую тетрадь — нечто вроде дневника боевых действий. Методически, ежедневно, с присущим ему скрупулезным педантизмом и в полнейшем душевном равновесии он записывает каждый успех и каждую неудачу. Итогами последних нескольких дней артиллерист может быть доволен: улучшения и усовершенствования, после долгих мытарств одобренные генералом Д'Абовиллем, принесли свои плоды — дальность полета гранат увеличилась. Используя отныне только круглые, идеально отполированные гранаты без запала и порохового заряда, замененного тридцатью фунтами песка, капитан добился того, что гаубицы Вильянтруа-Рюти две недели назад накрыли наконец самый центр Кадиса — площадь Сан-Антонио. Иными словами, дистанция возросла до 2820 туазов — и удалось это благодаря выверенному соотношению песка и свинца: последний, будучи аккуратно влит в камору снаряда, доводит его вес до тех 95 фунтов, которые весит настоящая бомба, выпускаемая под углом в 45 градусов. Иное дело, что без запальной трубки и порохового заряда фанаты не взрываются да и не могут взорваться, однако падают там, где должны упасть, хотя отклонения, составляющие иногда и полсотни туазов, продолжают заботить Дефоссё. Результаты обнадеживают И, к вящему удовольствию маршала Сульта, позволяют «Монитёру» писать, не особенно даже и привирая — ну, всего лишь примерно на треть, — что императорская артиллерия бомбардирует Кадис по всему периметру. Что же касается настоящих гранат, то есть тех, которые разрываются, то хитроумная комбинация зажигательных смесей, стопинов и воспламенителей — еще один плод кропотливых расчетов и упорных трудов Дефоссё и лейтенанта Бертольди — сделала возможным следующее соотношение: при подходящих условиях — силе ветра, влажности и температуре воздуха — и при фитиле, горящем в течение должного времени, цели достигает каждая десятая. Доходящих из Кадиса сведений, хоть они и сообщают не столько о жертвах, сколько о панике и разрушениях, достаточно, чтобы создавать видимость успеха и успокаивать маршала Сульта, однако Дефоссё продолжает терзать себе душу и по-прежнему считает, что, разрешили бы ему применить вместо гаубиц крупнокалиберные мортиры, а вместо гранат — бомбы большего диаметра с увеличенными трубками, он добился бы не только увеличения дальности, но и такого поражающего эффекта, что стер бы Кадис с лица земли. Однако маршал Сульт и его штаб — в точности как его предшественник маршал Виктор, — ревностно и ретиво исполняя волю императора, по-прежнему слышать ничего не хотят о мортирах, тем паче — теперь, когда «Фанфан» и его братья попадают куда надо. Ну или почти. И сам герцог Далматский — таков имперский титул Жана Сульта — несколько дней назад, инспектируя Трокадеро, поздравил Дефоссё. Против обыкновения маршал в тот день был настроен благодушно. Курьер — один из тех, кому удалось пересечь плато Деспеньяперрос и сберечь кишки от партизанских навах, — помимо мадридских и парижских газет, где упоминались новые достижения осадной артиллерии, доставил и известие о том, что обоз, груженный картинами, коврами, драгоценностями и прочей добычей, которую награбили в Андалусии, благополучно перевалил через Пиренеи. И на вопрос маршала:

— Вы в самом деле не хотите повышения, капитан? — последовало сообразное обстоятельствам, а потому особенно отчетливое щелканье каблуками.

— Никак нет, ваша светлость. Благодарю. И предпочитаю оставаться в прежнем чине, о чем хорошо знают мои непосредственные начальники.

— Вот как… И то же самое вы, кажется, ответили Виктору?

— Так точно.

— Все слышали, господа? Вы просто диковинка, капитан Дефоссё, чудо природы…

А сейчас капитан Дефоссё закрывает тетрадь и задумывается о другом. Потом, взглянув на часы, лезет в порожний снарядный ящик, служащий ему письменным столом, и достает оттуда последнюю, только нынче днем полученную депешу испанского полицейского. Две недели этот загадочный субъект хранил молчание, а теперь вновь просит, чтобы через пять дней, в пятом часу утра, гаубицы открыли огонь по определенному кварталу Кадиса. В письме имеется и чертежик этого квартала, и капитану, который знает город — вот уж точно! — как свои пять пальцев, нет нужды глядеть на план: указанное место находится внутри сектора, где взрываются его гранаты, так что попасть туда будет несложно, если только не задует чересчур сильный левантинец. Точное место — маленькая площадь Сан-Франсиско, на которой расположены одноименные церковь и монастырь. Да, с обычным пороховым зарядом и запалом попасть нетрудно, хотя кажется иногда, что проклятые бомбы решают жить своим умом и отклоняются вправо или влево, а то и просто недотягивают и падают в море.

Забавный субъект этот комиссар, думает артиллерист, пока поджигает уголок письма и потом смотрит, как оно горит на полу. Нельзя сказать, чтобы очень располагал к себе… Это его угрюмое лицо с крючковатым орлиным носом, эти глаза, горящие сдержанной яростью и неутоленной местью. С их первой тайной встречи на берегу Дефоссё не отвечал на письма испанца. Считал, что это бессмысленно и к тому же рискованно. Не для него — он-то всегда мог отговориться тем, что его доверенный агент помогал ему определять цели, а для самого комиссара. Сейчас не время для таких хитроумных арабесок и тонких маневров. Капитан очень сомневается, что испанским властям по ту сторону бухты приятно будет узнать, что полицейский чиновник немалого ранга, вступив в сговор с неприятельским офицером, корректирует, если называть вещи своими именами, огонь французской артиллерии, убивающей жителей и разрушающей здания. Сам Тисон, по всему судя, этим риском пренебрегает, однако Дефоссё вовсе не желает по собственной неосмотрительности навлечь на комиссара беду. Даже верный Бертольди знает лишь о самом факте встречи, а о чем там шла речь — нет, и полагает, наверно, что капитан виделся со своим лазутчиком или агентом. Так что в части, его касающейся, Дефоссё ограничивается лишь неукоснительным исполнением договоренности о том, что в оговоренные дни и указанные часы сержант Лабиш и его люди наводят стволы на определенные цели, заряжая орудия гранатами с пороховым зарядом и фитилем. Не все ли равно, в конце концов, куда стрелять? Так ли важно, в этом квадрате разорвется бомба или в том? Что же касается убитых девушек, капитан уповает: в случае успеха Тисон не преминет сообщить, что злоумышленник изловлен. В любом случае Дефоссё предполагает выполнять свои обязательства. Не до бесконечности, разумеется. Ибо свой предел всему положен.

Дефоссё поднимается на ноги, снова глядит на часы. Потом, надев мундир и шляпу, откидывает висящее в дверном проеме одеяло, выходит наружу, в темень. Небо усыпано звездами, под ветром с северо-запада колеблется из стороны в сторону пламя бивачных костров, у которых солдаты варят из пережаренных и смолотых ячменных зерен бурду, претендующую называться «кофе». Однако она не пахнет кофе, на кофе не похожа и вообще к кофе отношения не имеет. Красноватые языки потрескивающего пламени освещают стволы ружей, играют тенями и бликами, обращая лица солдат в причудливые и жуткие маски.

— Не угодно ли горяченького, мой капитан? — спрашивает кто-то, когда Дефоссё проходит мимо.

— Чуть погодя, ладно?

— Чуть погодя ни капли не останется.

Остановившись, капитан берет протянутую ему жестяную кружку и с нею в руке идет дальше — в темноте, ощупью и осторожно — к наблюдательной вышке. Ночь хоть и ветреная, но приятная. Лето приносит на берега кадисской бухты изнурительную жару, когда ртуть термометра в тени поднимается до сорока градусов, и москиты, мириадами слетаясь с окрестных заболоченных низин и отмелей, день и ночь терзают императорскую армию. Хорошо хоть, говорит себе Дефоссё, пригубив обжигающего пойла, норд-вест прогнал чудовищный зной последних дней: другой ветер, который здесь называют сирокко, приносит из Африки смертную ночную духоту и лихорадку, высушивает ручьи, выжигает всякую травку и доводит людей до сумасшествия. Говорят, что большая часть убийств в этом крае, по природе своей преступном, происходит именно в те дни, когда дует сирокко. Последний нашумевший случай вышел три недели назад, в Хересе. Драгунский подполковник, который сожительствовал с некой испанской дамой — у французских офицеров подобное давно вошло в обиход, меж тем как рядовые ходят по притонам или насилуют женщин на улицах на свой страх и риск, — был зверски зарезан ее супругом, муниципальным чиновником, человеком мирным, присягнувшим королю Жозефу, причем иных причин, кроме сугубо личных, сыскать не удалось. Не иначе как от раскаленного ветра вскипает у людей кровь и мутится в голове.

Опорожнив кружку, Дефоссё ставит ее на землю и по скрипучей лестнице поднимается на площадку наблюдательного пункта, благодаря толстым доскам из чикланской сосны, которыми она обшита, почти неуязвимую для пуль и осколков. Через пять минут по команде лейтенанта Бертольди «Фанфан» и его товарищи откроют — в последний раз на сегодня — огонь по разным кварталам города: по площади Сан-Антонио, по капелле Сан-Фелипе-Нери и по зданию таможни, — исполняя то, что за многие месяцы сделалось обязательным ритуалом: несколько бомб на пределе досягаемости падают при первом свете зари, несколько — в обеденные часы, несколько — вечером. Раз навсегда заведенный, рутинный распорядок, и, хотя урона от бомб больше, чем прежде, ничего изменить они не могут. Никто и не ждет этого. Никто — даже герцог Далматский. И капитан безрадостно созерцает в амбразуру пейзаж — пространство бухты, редкие-редкие огоньки спящего города, пульсирующие вспышки маяка на Сан-Себастьяне. На Исла-де-Леоне виднеются кое-где освещенные окна, и бивачные огни двух армий двойной дугой протянулись по каналам до самого Санкти-Петри, обозначая линию фронта, которая за четырнадцать месяцев, минувшие после боев при Чиклане, не сдвинулась ни на пядь. А если уж сдвинется, так не вперед, а назад. Со всего Полуострова приходят скверные вести: Веллингтон разбил маршала Мармона под Арапилесом, англичане взяли Саламанку — и оттого в андалусийской армии все чаще поговаривают, что скоро начнут отводить войска на север.

Так или иначе, Кадис — на месте. Откинув крышечку с окуляра стоящей на треноге подзорной трубы — потребовалось полгода усилий и выматывающей душу бюрократической переписки, чтобы добыть для батарей на Кабесуэле эту красавицу длиной почти в метр: новейшую и усовершенствованную модель «Томас Джоунз», приспособленную для темноты, — Дефоссё через мощную оптику вглядывается в темные очертания города, нащупывая здание таможни, где сидит Регентство. Помимо капеллы Сан-Фелипе, в которой заседает мятежный парламент, — та расположена дальше и неудобней, таможня — одна из его любимейших целей. После многих неудачных попыток, промахов и недолетов артиллеристу удалось наконец пристреляться по зданию и накрыть его несколькими попаданиями. Сегодня он намерен повторить свой успех, если, конечно, лейтенант Бертольди не подкачает и норд-вест не собьет бомбу с траектории.

В тот миг, когда Симон Дефоссё уже собирается отодвинуться от окуляра, он вдруг замечает какую-то тень, пересекающую кружок объектива. С любопытством наблюдая за ней, капитан сдвигает трубу чуть вправо. И вот когда линзы приближают и распластывают тень на огромном черном пространстве бухты, наконец убеждается, что это безмолвный, как призрак, корабль, который на всех парусах идет во тьме в крутой бейдевинд.

В подзорную трубу смотрит и Лолита Пальма со своей дозорной вышки, которую ветер, влетая в окно, открытое на север, продувает насквозь. В широкой черноте бухты едва различима береговая линия, где гаснут звезды, что так щедро усыпали собой свод небес. На угрюмом горизонте, кажущемся еще темнее, чем все вокруг, — так всегда бывает в последний ночной час — видно лишь, как вспыхивают и гаснут отблески маяка на Сан-Себастьяне. Это — слева, а правее и значительно дальше, притушенные расстоянием, низкими звездочками тускло мерцают, подрагивают огни Роты.

— Светает, — говорит Сантос.

Лолита глядит направо, на восток За темными высотами Чикланы и вершинами Медина-Сидонии пробивается на горизонте тончайшая голубоватая полоска, на которой начинают гаснуть звезды. Рождающийся рассвет не раньше чем через час прогонит тьму над бухтой — там, куда уже довольно давно, тщетно напрягая зрение, смотрит со стесненной душой Лолита. Пытаясь уловить хоть малейший признак того, что «Кулебра» приближается к своей цели. Но тьма непроглядна, как и прежде. И в трубу не видно ничего заслуживающего внимания, и все, кажется, спокойно. Может быть, ветер переменился и задержал их, думает она в нетерпении. Может быть, чтобы подойти, пришлось слишком долго лавировать. А может быть, убедившись, что проникнуть в бухту Роты невозможно, ушли в открытое море. Отказались от намерения.

— Если их обнаружат, мы услышим.

Лолита кивает, не размыкая губ. Она знает, что старый Сантос прав. Это спокойствие означает, что «Кулебру», где бы ни находилась она сейчас, никто пока не заметил. В противном случае одна из французских батарей, размещенных между Санта-Каталиной и Ротой, давно уже открыла бы огонь и ветер донес бы сюда с того берега орудийный грохот. Но, если не считать шума ветра, иногда вдруг принимающегося завывать, над бухтой висит полнейшая тишина.

— Туда пролезть — дело нелегкое, — добавляет Сантос. — Требует времени.

Лолита снова кивает. Неуверенно и печально. Когда за открытым окном с особенной яростью проносится очередной порыв ветра, она зябко вздрагивает, хоть набросила поверх халата шерстяную шаль. Ноги в сафьяновых комнатных туфлях, волосы прикрыты шелковым чепчиком. Она не спала всю ночь и вот уже два часа не покидает вышку. В последний раз поднялась сюда после того, как, оставив наблюдать старого слугу и строго-настрого приказав сообщать, если будет хоть что-то новое, сошла вниз и ненадолго забылась тревожным и неглубоким сном, не принесшим бодрости и надежды. И уже очень скоро вновь была на башне и потребовала трубу себе. Сейчас руки и щеки у нее закоченели, и от того, как напряженно вглядывается она в темноту, вжимая в глазницу окуляр, выступили слезы. Методично осматривает береговую линию справа налево, задерживая кружок объектива на темном пятне бухты Рота, но там по-прежнему — тьма и тишина. Мысль о том, что «Марк Брут» со всем грузом пропал навсегда и рухнула единственная возможность отбить его, приводит Лолиту в отчаянье.

— Боюсь, ничего уж не поделаешь, — произносит она шепотом. — Что-то им помешало.

Но Сантос произносит терпеливо и урезонивающе, с вековой флегмой морского человека, привыкшего играть с судьбой в орлянку:

— Полноте, сеньорита… Не надо так говорить. Капитан дело свое знает.

В наступившей тишине слышно, как под неистовыми порывами норд-веста, будто саваны обезумевших призраков, вьется, трепещет, рвется с веревок, натянутых на соседних террасах, белье.

— Я закурю, донья Лолита?

— Да, конечно.

— Благодарствуйте…

Вспыхивает огонек, на миг выхватывая из темноты глубокие морщины на лице Сантоса. Вокруг Пепе Лобо, думает она, сейчас такие же лица — такие же выдубленные и просоленные морем люди. Не напрягая воображения, она может представить себе, как корсар — если, конечно, он не отказался от этой затеи и все еще плывет к цели — всматривается в расступающуюся под форштевнем «Кулебры» тьму. Вслушивается, не раздастся ли еще какой-нибудь звук, кроме воя ветра, скрипа дерева и треска парусного полотна, меж тем как впередсмотрящий бросает лот и шепотом отсчитывает, сколько саженей морской воды пролегло под килем, а все остальные в таком напряжении, что в пересохшем рту язык прилипает к нёбу, ждут, когда грохнет французская пушка и картечь чисто подметет палубу.

Новый порыв влажного мистраля с воем проносится над крышами, долетает до окна смотровой вышки. Дрожа под шалью, Лолита, так ясно и явно, как ощущают разверстую рану, вспоминает все то, чего не сделала, — зияние несделанных движений, безмолвие слов, так и не прозвучавших в полутьме последнего вечера: прошло всего несколько часов, а кажется, будто минули годы, — когда она смотрела в лицо человека, при воспоминании о котором ее еще сильнее, чем от холода, бьет дрожь, и видела рассекающую смуглое лицо белую полоску улыбки, две влажные зеленые виноградины глаз, что с таким отсутствующим и сосредоточенным видом уставились в ночь, неумолимо и полновластно владеющей их чувствами. Их жизнями. Может быть, все это кончится и он вернется, думает она внезапно. И тогда я сумею. Или нет. Если нет — то никогда. Если да — то на всю жизнь.

— Вон он! — кричит Сантос.

Лолита Пальма глядит в указанном направлении. Она затаила дыхание, по коже бегут мурашки. Через бухту ветер доносит однотонный глухой грохот, похожий на перекаты очень отдаленного грома. Возле Роты над черной поверхностью моря сверкают крохотные искорки выстрелов.

Треск крошащегося дерева, вспышки, крики. При каждом выстреле «Кулебра» содрогается, как живое существо. Живое — и умирающее. С той минуты, как тендер отошел наконец от борта бригантины и прилег от качки на левый борт, у Пепе Лобо не было времени даже взглянуть, как идут дела у Рикардо Мараньи и абордажной команды. Едва лишь последний матрос перескочил на палубу «Марка Брута» — истинное чудо, что не сломали бушприт, когда сближались во тьме, хоть и шли уже против ветра, — капитан все свое внимание отдал фелюге, которая, погасив все огни, открыла по ним пальбу с правого борта. Капитана, который никого больше не ожидал обнаружить здесь, врасплох захватил внезапный доклад вахтенного, что с подветренной стороны, с левого борта бригантины стоит на якоре еще какое-то судно, и он уже не успел изменить маневр. Судно оказалось небольшое, хорошо вооруженное. Очевидно, еще один корсар, покрутившийся в бухте и совсем недавно тоже ставший на якорь у Роты. И единственный его выстрел обнаружил нападавших раньше времени, хотя, впрочем, теперь уже все равно. Не до того. Есть чем заняться: француз — если это и вправду он — поспешно снялся и, пользуясь сильным ветром, отошел, пылая костром, потому что «Кулебра», переправив на бригантину абордажную команду, почти в упор ударила по нему залпом всего правого борта и подожгла.

Главное дело заваривается по левому борту захваченного «Марка» — там, где с корсарской фелюги, стоящей совсем близко, открыли очень сильный огонь из пушек и ружей. Так темно, что Пепе Лобо не различил бы собственный рангоут, если бы полыхающий неподалеку парусник и почти непрерывные вспышки орудий не освещали невеселую картину — снасти измочалены, грот в нескольких местах пробит и обрывки парусины вяло свисают до середины мачты, а маневрировать можно исключительно фоком. На палубе, заваленной перепутанными обрывками такелажа, обломками и щепками, мечутся темные против света фигуры матросов, которые пытаются нарастить оборванные гордени и шкоты, чтобы можно было управлять парусом, видно, как артиллеристы лихорадочно чистят, заряжают, наводят четыре орудия правого борта. Пепе Лобо пробегает вдоль батареи, понукая замешкавшихся, помогая тянуть за тали, удерживающие лафеты.

— Огонь! Огонь!

Сгоревший порох ест глаза, грохот боя глушит крики. «Кулебра» до предела сблизилась с французской фелюгой, которая по-прежнему стоит на якоре и ведет огонь из всего, что может стрелять. Три 6-фунтовых орудия и две 12-фунтовые карронады. На такой дистанции картечь, которой они бьют, действие оказывает совершенно губительное. При каждом выстреле корпус «Кулебры» содрогается, ходит ходуном и обрывки снастей свободно болтаются в воздухе. Слишком много, отмечает Пепе Лобо, слишком много людей лежит на палубе — и те, что упали замертво, и те, что свалились ранеными, и те, что пока невредимы, но в ужасе припали к доскам настила, пытаясь укрыться от свистящих над головой пуль и осколков. Хорошо еще, думает капитан, что загодя, еще перед входом в бухту, спустил в море шлюпку: останься она на палубе, ее разлетающиеся обломки стали бы смертельно опасны для всех, кто поблизости.

— Кому охота живым уйти — стреляй!

Новые вспышки. После каждого выстрела пушки подпрыгивают, откатываются, удерживаемые талями. Остро ощущается нехватка в людях. Еще до начала боя на «Марка Брута» пришлось отправить абордажную партию, и оттого орудия остались без достаточного числа прислуги. А те, кто имеется, кашляя, вытирая слезящиеся от едкого дыма глаза, матерясь, продолжают ворочать аншпугами, накатывая пушки. Пепе Лобо присоединяется к комендорам, яростно, обдирая ладони, тянет за тали, помогает наводить. Потом, спотыкаясь о развороченный настил, перешагивая через тела, уходит на корму. Предчувствие неминуемой катастрофы, смешанное с ощущением того, что от него уже мало что зависит, лишает капитана обычного спокойствия. Ветер разгоняет клочья порохового дыма, и с каждой минутой все явственнее открывается стройный черный силуэт фелюги, с правого борта которой почти беспрестанно мелькают искорки мушкетных и вспышки орудийных выстрелов. Счастье еще, думает капитан, что стоим почти вплотную и береговые батареи не открывают огонь, опасаясь задеть своего.

— Лево на борт! Больше влево! Если столкнемся с фелюгой, не выберемся!

Один из рулевых — вернее, его труп, разделанный как туша на бойне, — валяется у ограждения мостика. Второй — Шотландец — напрягает все силы, пытаясь повернуть штурвальное колесо. Пепе Лобо бросается было ему на помощь, но оскальзывается на мокрой от крови палубе, падает. В тот же миг заряд картечи, будто хлесткая, неимоверной силы оплеуха, с сухим треском ударяет в настил, стесывает доски, чертит по дереву длинную широкую борозду. Лобо, который успел подняться, снова падает, закрывает глаза, но уже через мгновенье ошеломленно глядит на рубку. Корсарский парусник продолжает дрейфовать по течению и горит так ярко, что можно разглядеть: штурвал «Кулебры» свободно покачивается из стороны в сторону, а Шотландец на четвереньках ползает под ним — волочит за собой кишки из распоротого живота, наступает на них коленями и воет как раненый зверь. Поднявшись, капитан отталкивает рулевого, хватает штурвал, но тот не поддается. Заклинило. «Кулебра» неуправляема. В этот самый миг одновременно происходит следующее — с берега в небо взлетает ракета, освещая бухту, грот раздирается сверху донизу, мачта с протяжным треском ломается и падает и, покуда сверху градом обрушиваются канаты, шкивы, скобы, паруса, обломки реи и стеньг, тендер бортом врезается в корпус фелюги, накрыв ее и себя путаницей оборванных, размочаленных снастей.

Приказы отдавать уже незачем. Да и некому. Пепе Лобо, сознавая полнейшее свое бессилие, при свете уже меркнущей ракеты видит, как картечная пуля сносит полчерепа боцману Брасеро, который пытался убрать с пушек завалившую их груду шкотов, фалов и обрывков парусины. С борта на борт, с тендера по фелюге и с фелюги по тендеру гремит пальба: стреляют в упор из мушкетов, ружей, пистолетов. Оставив бесполезный штурвал, капитан лезет в рундук, достает собственный заряженный пистолет и кривую абордажную саблю. А пока достает, слышит отдаленные разрывы и, взглянув поверх борта, видит в море оседающие столбы пены. Французские батареи открыли огонь с берега. Решились бить по «Кулебре», хоть она и крепко сцеплена с фелюгой, спрашивает себя Лобо, но тотчас, при слабеющем уже свете горящего судна, которое по-прежнему дрейфует прочь, замечает, как мимо гибнущего корабля, очень близко к нему и очень медленно скользит под надутыми ветром марселями темный силуэт «Марка Брута», а на корме у него Лобо видится тонкая, бесстрастно замершая фигура Рикардо Мараньи.

Но, равнодушно отвернувшись, капитан глядит на то, что не так давно было его кораблем. Бедствие столь непоправимо, что Пепе Лобо вновь обретает спокойствие. И вновь может воспринимать теперь огонь и дым, треск крошащейся обшивки и переборок, свист пуль и картечи, груды изорванных парусов и изувеченных тел, крики, вопли, брань. Сбитая с вражеской бизань-мачты рея рухнула, накрыв собой «Кулебру» и увеличив всеобщее смятение: вспышка каждого выстрела отблеском повторяется в том красном и густом, что будто отлакировало палубу. Можно подумать — какой-то пьяный бог без счета, ведро за ведром, окатывал ее кровью.

Грохот — и изрыгнутая карронадой картечь подметает палубу, звонко щелкает о деревянный люк переборки, вздымает тучу щепок и обломков. Пепе Лобо, одеревенев от внезапного холода, удивленно глядит вниз, ощупывает окровавленные брюки — липкое, горячее бьет из него с напором, равномерными толчками, словно внутри работает помпа. Ага, говорит он. Вот, значит, как. Забавный способ опорожниться. Таким, получается, манером вышло это, думает он и, внезапно ослабев, опирается о размолотую в щепки крышку люка. Он не вспоминает ни о Лолите Пальме, ни о бригантине, которую Рикардо Маранья все-таки вызволил и вывел. Прежде чем упасть, он думает лишь о том, что не на чем и белый флаг поднять: даже мачты у него не осталось.

18

Рохелио Тисона изводит туман. Шляпа и наглухо застегнутый сюртук сочатся влагой, а когда комиссар проводит ладонью по лицу, ощущает капли, осевшие на усах и бакенбардах. Борясь с желанием закурить, он несколько раз подряд зевает, в промежутках успевая выматериться пространно и цветисто. В такие ночи, как сегодня, кажется, что Кадис наполовину погружен в окружающее его море и грань, отделяющая воду от тверди, исчезла. В зыбкой полутьме, разбавленной неярким, сероватым лунным светом, который по контуру очерчивает дома и отмечает перекрестки улиц, видна густая изморось на мостовой, на железных узорах балконных решеток и калиток, и город напоминает корабль-призрак, выброшенный на мель у оконечности своего перешейка.

Тисон, по обыкновению, поставил ловушку очень тщательно. Предыдущие неудачи — сегодня уже третья попытка с начала месяца и восьмая с тех пор, как он вообще принялся за эту затею, — не обескуражили его. Один-единственный фонарь освещает участок выбеленной стены, которая огораживает монастырь Сан-Франсиско и тянется до угла улицы Крус-де-Мадера. И там рассеянный свет легкого, низко висящего туманца сгущается, плотнеет, становясь полумраком, а все впадины и изгибы укрываются в настоящей тьме. Вот уже почти полчаса бродит там приманка, до этого проведшая сколько-то времени на этом конце площади. Охотники же — шестеро агентов, считая Кадальсо — должным образом распределенные, перекрывают окрестности: почти все молоды, легки на ногу, каждый получил заряженный пистолет и свисток, чтобы дать знать о каких-либо неожиданностях или попросить помощи. Двуствольная игрушка, готовая к бою, прячется и под полой комиссарова сюртука.

Не так давно грохнули три взрыва в отдалении — где-то возле Сан-Хуан-де-Дьос и Пуэрта-де-Тьерра, но теперь царит полнейшая тишина. Притаясь в подворотне углового дома, Рохелио Тисон снимает шляпу, откидывает голову к стене. От того, что простоял столько времени неподвижно да еще в такую сырую погоду, у комиссара ноют кости, но шевельнуться он боится, чтобы не выдать себя. Слабый красновато-серый свет, который луна и фонарь на монастырской стене льют на эту часть площади, множится и дробится капельками воды, в неисчислимом множестве висящими в воздухе. Комиссар только и может, что перенести тяжесть тела с одной ноги на другую. Стар я становлюсь для таких дел, думает он с досадой.

Убийств не было с той ночи, когда он преследовал злоумышленника, пока не потерял того из виду. А почему не было — неизвестно. То ли преступник испугался, то ли почуял принятые комиссаром меры — засады, устроенные там, где падали бомбы, и приманки наподобие той юной проститутки, что и сегодня гуляет под фонарем, — и изменил своим привычкам. Пересмотрел странную, совсем особенную систему расчетов и прозрений. Тисон порой изводит самого себя вопросом: а не навсегда ли тот решил отказаться от убийств? И вопрос этот вселяет в него какую-то непомерную, бессильную ярость. Но вопреки зря потраченному времени, и напрасным стараниям, и бессонным ночам, неизменно оканчивающимся тем, что с рассветом так тщательно расставленные сети приходят пустыми, наитие шепчет ему, что он — на верном пути, что извращенные чувствования убийцы в чем-то совпадают с его собственными, а потому этот самый путь постоянно и неизбежно пересекается с путем убийцы, как те линии на плане их общего, им обоим принадлежащего города. Тисон — лицо его осунулось, глаза воспалены от непрекращающихся ночных бдений и кофе, поглощаемого галлонами, тело сводят судороги одержимости, которая в последнее время сделалась главным движителем его жизни и работы, — уже довольно давно живет, чутко и сторожко озираясь по сторонам, недоверчиво нюхая воздух, будто ополоумевшая ищейка, отыскивая еле уловимые признаки, смутные приметы, тайный, зашифрованный смысл которых ведом только ему и убийце. А тот, быть может, сейчас кружит где-то поблизости, поглядывает на приманку, но опасается, что угодит ногой в капкан и пружина его сработает. Он изворотлив и жесток. И совсем не исключено, что и нынче ночью следит за выслеживающими его и только и ждет, когда они снимут наблюдение. А иногда комиссару приходит в голову, что эта шахматная партия разыгрывается уже на каком-то ином уровне, перешла в сферу морального и умственного противоборства. Что идет поединок двух изощренных и больных умов. Что полицейский и преступник уподобились шахматистам, которым нет нужды передвигать фигуры на доске, чтобы сделать очередной ход разыгрываемой ими партии. И в таком случае неизбежная ошибка кого-то из них есть лишь вопрос времени. И это очень пугает Тисона, поскольку этим «кем-то» может оказаться и он. Никогда еще не угнетал его так сильно страх неудачи. Он знает, что бесконечно длить это положение не сможет, что в городе слишком много болевых точек И что во всем этом чересчур велик элемент случайности, и что злоумышленник, покуда его караулят в одном квартале, вполне может действовать в другом. Не говоря уж о французском артиллеристе, который сотрудничает с комиссаром через бухту и может, прискучив этой игрой, оборвать ее в любой момент.

По влажному тротуару стучат чьи-то шаги. Рохелио Тисон еще плотней вжимается в стену подворотни, скрывая свое присутствие. Двое мужчин проходят в туманном свете фонаря на монастырской стене и удаляются к перекрестку улиц Крус-де-Мадера и Камино. Походка и повадка — как у молодых махо, идут налегке. Лиц не разглядеть. Комиссар провожает их глазами, покуда оба не исчезают из виду — там, где две недели назад Тисон целую ночь простоял неподвижно, озираясь, вслушиваясь в полное беззвучие, втягивая ноздрями тот особый воздух, который был выкачан из-под воображаемого колокола, куда комиссар проникал с извращенным наслаждением человека, убедившегося, что в городе имеется еще одно — тайное — пространство. Оно вписано в некую геометрическую фигуру, нанесенную на план Кадиса и невидимую никому, кроме убийцы и сыщика.

Сейчас Тисону видится движущаяся в тумане женская фигура. Это, конечно, приманка — та юная, шестнадцатилетняя шлюшка из квартала Мерсед, которой комиссар, не озаботившись даже узнать, как ее зовут, велел прогуливаться вперед и назад по площади. Через мгновение он убеждается, что да, так и есть, он не ошибся. Она медленно идет вдоль монастырской стены с таким расчетом, чтобы держаться, как было велено, на свету, а потом повернет назад и окажется в темноте. И этот медленный, с ленцой, свойственной ее ремеслу, проход бесит комиссара. Не сработает, говорит он себе, меж тем как силуэт девицы четче обрисовывается в неверном свете. И эта мысль подобна оплеухе. Все слишком очевидно. Слишком очевидно, кто она и зачем. Разве теперь, после стольких неудач, использовать эту тактику — не то же, что класть целый кусок сыру в мышеловку: если убийца и в предыдущие ночи кружил где-то в городе, он понял достаточно, чтобы не поддаться на уловку. Опять, думает Тисон, опять мой король заперт в углу доски, а по всему городу разносится хохот противника. Ни вихрей, ни гранат. Надо плюнуть на все да идти спать. Я устал. Хватит с меня.

Он уже собирается выйти из своего тайника, закурить, размять ноги, вытрясти проклятую туманную сырость, от которой так мозжат кости. Но уже через миг профессиональная выдержка удерживает его от этого порыва. Девица дошла до фонаря, постояла под ним немного, повернулась, собираясь идти обратно. А из тумана — в глубине площади он особенно плотен — вынырнула тень. Тисон, насторожившись, видит это мужчина, идет один вдоль монастырской стены, а поравнявшись с девицей, подается чуть в сторону, уступая ей дорогу. На нем круглая шляпа, темный короткий плащ. Вот разминулся с проституткой и, не взглянув на нее, не обратясь к ней, продолжает путь, приближается к подворотне, где прячется невидимый ему комиссар. В это самое время издали доносится хриплый яростный крик, и Тисон узнает голос Кадальсо. Миг спустя на пронзительную трель свистка заливисто откликается другая. Потом — еще одна. Тисон в изумлении смотрит на девицу, до которой еще дотягивается рассеянный свет фонаря, и дальше — в темноту. Что за черт такой? Отчего крики и свистки? И наконец торопливо выскакивает из укрытия, сжимая трость. Тотчас одновременно происходит следующее: девица, знавшая, что он прячется по эту сторону площади, в страхе бросается к нему навстречу, а мужчина в круглой шляпе, который вот-вот должен был поравняться с подворотней, вдруг втягивает голову в плечи и бросается прочь. Тисон на кратчайшее мгновение впадает в замешательство. Но безошибочно срабатывающий инстинкт полицейского разворачивает его в сторону убегающего и гонит следом. Тем более что он уже очень скоро узнает его. Точно также — пригнувшись, стремительно и молча, убегал от него человек на Куэста-де-ла-Мурга. Пораженный этим открытием комиссар опять замер на миг, и этого хватило, чтобы, надвинув шляпу пониже, развевая полами короткого плаща, как птица — крыльями, беглец пронесся вниз по тонущей в туманной пелене улице. Тогда, позабыв и про свисток, и про девицу, комиссар вытаскивает пистолет, взводит двойной курок, прицеливается и стреляет из одного ствола.

— Держи его! — кричит он, заглушая грохот выстрела. — Держи убийцу!

То ли пуля задела убегающего, то ли сам поскользнулся на мокрой мостовой — так или иначе, Тисон видит: тот падает, но тотчас с удивительным проворством поднимается как раз на углу улицы Сан-Франсиско. Комиссар бежит следом, держась в нескольких шагах. Дорога под уклон, и это спасает. Преследуемый вдруг резко заскакивает за угол и исчезает из виду. Тисон тоже сворачивает за угол, но — улица в сероватом влажном тумане оказывается пуста. Не может быть, думает он, чтобы беглец успел добраться до другого конца площади. Комиссар останавливается, пытаясь выровнять дыхание, успокоиться и оценить положение. Придя в себя, видит, что оказался в верхней части улицы Балуарте, пересекающей Сан-Франсиско. Тишина полнейшая. Тисон достает из кармана свисток и уже подносит было его к губам, но после краткого колебания убирает. Очень осторожно, стараясь ставить сперва пятку, а потом уже всю подошву, на манер охотника, боящегося спугнуть дичь, полуоглохший от стука крови в висках, он направляется к середине улицы, держа в правой руке пистолет, а в левой трость. И вскоре, горько матерясь сквозь зубы, готов уже в отчаянии признать, что и эту партию он проиграл. В одном из последних по улице домов по левой стороне, неподалеку от угла, он видит подворотню — незапертую, широкую, как вестибюль, с обычной решеткой в глубине. Тисон, прижавшись к стене, осторожно заглядывает внутрь, силясь что-нибудь разглядеть во тьме. В этот миг кто-то, выскочив оттуда, отталкивает комиссара и убегает вниз по улице. Однако прежде Тисон успел разрядить в него второй ствол — совсем в упор, так близко, что плащ незнакомца погасил вспышку выстрела, — и услышать яростный, отчаянный, почти животный стон. Потеряв от толчка равновесие, Тисон падает, ушибает локоть. Кое-как поднимается на ноги и бежит вдогонку, но, завернув вслед за раненым за угол, убеждается, что залитая мутноватым лунным светом улица совершенно пуста. А беглец опять растворился в тумане. Подавив желание бежать дальше, Тисон останавливается, переводит дух, собирается с мыслями. Не может быть, чтобы тот сумел добежать до следующего перекрестка — улица слишком длинна. Кроме того, часть ее занимает церковь Росарио. А это значит, что он юркнул опять же в какую-то подворотню, а их здесь не так уж много. Может быть, спрятался в первой попавшейся, а может быть, живет где-то рядом, по соседству. Кроме того, он, скорей всего, все-таки получил пулю. Вероятно, ему нужно убежище, чтобы осмотреть рану. Чтобы прийти в себя, оправиться, передохнуть. Не исключено, что он может и валяться там без сознания. Комиссар, ни на миг не выпуская из поля зрения улицу, обходит дома, заглядывая в ворота каждого и пытаясь представить себе, что бы он делал на месте беглеца. Его люди не могли не слышать выстрелов и сейчас будут здесь. На этот раз не сорвется — волк уже подранил добычу и живой не выпустит. Прежде всего необходимо оцепить квартал. И всякого, кто захочет выйти, осматривать с головы до ног.

Тисон, стоя в тумане, прячет в карман пистолет, подносит свисток к губам и заливается тройной пронзительной трелью. Потом закуривает сигару и ждет, когда появятся его люди. А пока ждет, пытается выстроить события по порядку. Восстановить их ход. И спрашивает себя о том, что же все-таки произошло раньше, на неосвещенной стороне площади. Почему кричал Кадальсо — если, конечно, это был он — и почему слышался свист.

В маленькой гостиной на первом этаже, где по стенам, отделанным темными деревянными панелями, висят морские гравюры, тиканье английских часов с маятником заполняет тишину. А она многообразна — проникнута и растерянностью, и ужасом, и гневом. Лолита Пальма в кожаном кресле комкает и мнет в пальцах платок На ней — утреннее темно-синее платье с мелкими пуговками из черного агата от ворота до талии. Руки сложены на коленях.

— Как ее обнаружили? — вздрогнув всем телом, спрашивает она.

Представитель полиции, назвавшийся комиссаром Тисоном, напряженно выпрямившись, сидит на краешке дивана со шляпой у ног и тростью между колен. Темно-коричневый, дурно сшитый сюртук измят так же, как панталоны. Без сомнения, у этого человека выдалась сегодня скверная ночь. Бессонная и утомительная. Изможденное, осунувшееся лицо, покрасневшие веки, темные круги под глазами, небритый подбородок меж густых бакенбард, соединенных с усами. Крепкий крючковатый нос напоминает клюв хищной птицы. Опасного, жестокого, безмерно усталого орла.

— Совершенно случайно. Во дворе угольного склада. Один из моих людей зашел туда по своей надобности и увидел на земле труп.

Комиссар говорит, глядя ей прямо в глаза, но Лолита замечает, что ему не по себе. Время от времени он бросает взгляд на стенные часы, как будто мысли его заняты чем-то еще, помимо того, о чем рассказывает. И видно, что ему бы хотелось сократить беседу до предела. Покончить с формальностями, отбыть повинность — и уйти.

— Она… сильно пострадала?

Комиссар неопределенно разводит руками:

— Насилию не подверглась, если вы это имеете в виду. Что же до всего прочего… Гм… Как вам сказать… Приятного было мало… Впрочем, смерть — она смерть и есть.

И замолкает, давая возможность Лолите Пальме самой домыслить остальное. Дрожь снова проходит по всему ее телу. Так, словно у ног ее внезапно разверзлась черная бездна. Страдания и ужаса.

— Она ведь была совсем еще девочка… — бормочет она в ошеломлении.

И все комкает свой платок Она не желает выказывать слабость, и ей это пока удается. Особенно перед этим человеком. Да и ни перед кем иным. Вот кузен Тоньо, который, узнав страшную новость, сейчас же примчался на улицу Балуарте и сейчас наверху вместе с Куррой Вильчес и другими друзьями дома и соседями, — тот действительно не выдержал характер. Лежит ничком на диване и рыдает как дитя.

— А вы арестовали того, кто сделал это?

В ответ — снова неопределенная гримаса: похоже, от этого вопроса комиссару сделалось не по себе еще больше.

— Пока нет.

— Это ведь тот же самый, который убивал и других женщин? Слухи об этом ходят уже несколько месяцев…

— Мы скоро установим это.

— Я узнала, что вскоре там, поблизости, почти на том же месте упала бомба… Правда ли, что двое убиты, а трое тяжело ранены?

— Правда.

— Какое злосчастное стечение обстоятельств…

— Да. В высшей степени злосчастное.

Лолита Пальма замечает, что полицейский рассеянно обводит взглядом гравюры по стенам и как будто хочет, чтобы разговор принял иное направление.

— Скажите, почему девушка вышла из дому?

Ответ краток она отправилась в аптеку на улицу Крус-де-Мадера. Дворецкий Росас захворал, слег в постель. Ему требовались лекарства, и он попросил Мари-Пас сходить.

— Одну? В такой час?

— Было еще не очень поздно. Десять или самое начало одиннадцатого. А аптека — совсем рядом, буквально через три дома… Если не считать французских бомб, у нас всегда было спокойно. Это приличный, тихий квартал.

— И никто не обеспокоился тем, что она не вернулась?

— Мы не заметили этого… Я ужинала дома… Дворецкий уже спал, я была у себя в кабинете наверху. Не собиралась спускаться — незачем было.

И осекается, заново представляя все, что было вчера вечером, когда она даже вообразить себе не могла, что в эти самые минуты происходит с бедной девочкой. Лолита допоздна провозилась с официальными бумагами, касавшимися возвращения «Марка Брута» и потери «Кулебры». Поворачивалась, как бездушная заводная кукла, гнала из головы все, что не имело отношения к делам. Глаза были сухи, сердце билось замедленно. Но при этом время от времени все же подходила к окну и поверх горшков с папоротниками глядела на плавающее в тумане лунное сияние. Вспоминала влажный виноград Пепе Лобо. Согласитесь, что хотите слишком много, сказал он тогда. Где-нибудь в другом конце света я…

— Это ужасно, — произносит она. — Чудовищно.

Но в голосе полицейского звучит профессиональное сухое безразличие:

— У нее был жених? Ухажеры?

— Нет, насколько я знаю.

— А семья — здесь, в Кадисе?

Лолита качает головой. Она была родом из Исла-де-Леона. Семья — бедная, честная… Работали на солеварнях. Отец — хороший человек Зовут Фелипе Мохарра. Служит в ополченской роте дона Кристобаля Санчеса де ла Кампа.

— Оповестили уже?

— Послала кучера с письмом, в котором прошу его начальников отпустить несчастного в город… Какое горе!

И замолкает, поникнув. На глаза наконец-то наворачиваются слезы. Бедный Фелипе. Бедная мать… Каково это — получить известие, что их дочь в шестнадцать лет умерла такой жуткой смертью…

— Невероятно… Чудовищно и невероятно… Неужели то, что вы мне рассказали, — правда? И ее мучили, перед тем как убить?

Комиссар ничего не отвечает. И обращенный к Лолите взгляд не выражает ничего. Она чувствует теперь, как со щеки к подбородку неудержимо ползет слеза.

— Ради бога, скажите…

Ей стыдно проявлять слабость перед посторонним, но она ничего не в силах сделать. Собственное воображение терзает ее. Бедная девочка…

— У кого же могла рука подняться…

Слезы душат, и вот, прорвав плотину, хлынули обильно и щедро, заливают все лицо. Комиссар, беспокойно заерзав, отворачивается, покашливает. Потом, подхватив шляпу и трость, встает.

— На самом деле, сеньора, — говорит он почти ласково, — да у кого угодно. У любого из нас.

Лолита снизу вверх смотрит на него долгим непонимающим взглядом. О чем он? Кого имеет в виду?

— Надеюсь, вы найдете убийцу.

Лицо комиссара кривится в гримасе едва ли не зверской. В углу рта вспыхивает золотая коронка. Клык.

— Если ничто не помешает, мы скоро возьмем его.

— И что же будет этому извергу?

Холодный жесткий взгляд, пронизав Лолиту, устремляется неведомо куда, в какие-то мрачные и очень дальние дали, которые видны одному лишь комиссару Тисону.

— Кара, — отвечает он очень тихо.

С неба, такого синего, такого чистого, что глазам больно, бьет с неистовой силой свет юга — кажется, весь, сколько ни есть его, собрался на этом пространстве в несколько шагов. Днем улица Росарио — совсем не та, что ночью: белая от известки, золотистая от ракушечника и горшков с геранями на балконах. И в этом сиянии, расхристанный и взмокший от пота, с помятым от бессонницы лицом, повесив голову, как огромный и глупый пес, стоит перед Рохелио Тисоном его помощник.

— Клянусь вам, сеньор комиссар, делаем все возможное…

— А я тебе клянусь, Кадальсо, что пришибу вас всех до единого. Упустим его… Вот попомни мое слово — я вам всем глаза вырву и в дырки нассу.

Агент хлопает оказавшимися под угрозой глазами, морщит лоб, силясь сообразить, преувеличение это или реальная опасность. Кажется, что грань между тем и другим видится ему не вполне отчетливо.

— Мы обшарили всю улицу, дом за домом, — произносит он наконец. — Ни следа. Никто ничего не знает. Никто его не видел… Единственное, что подтвердилось, — что он ранен. Вы в него попали, сеньор комиссар.

Тисон, поигрывая тростью, проходит немного вперед. Он в ярости. По обоим концам улицы и в подъездах нескольких домов выставлены агенты; еще человек двадцать рыщут по всему кварталу под любопытными взглядами соседей, взирающих на них с балконов и из окон. Кадальсо показывает на ближайший к углу подъезд:

— Сунулся туда, а там — следы крови.

— Их не мог оставить кто-то из жильцов? Ты проверил?

— Как же! Обошел по списку всех. Квартиру за квартирой. Раненых не обнаружилось. И никто вчера после десяти не выходил из дому.

— Да этого быть не может! Я лично видел его здесь! Своими глазами! И не сдвинулся с места, покуда ты не прибежал со свистом, а за тобой — вся орава этих дармоедов.

Тисон останавливается там, где на выбеленной стене виднеется буроватое пятно. Отпечаток ладони и трех пальцев. Что ж, думает он со злобным удовлетворением, по крайней мере одна пуля его достала. Птичке перешибли крыло.

— А не мог он ускользнуть в тумане, сеньор комиссар?

— Я же тебе говорю, бестолочь тупая! Я гнался за ним по пятам, и он просто не успел бы добежать до конца улицы.

— Мы оцепили два квартала — налево и направо отсюда.

— И подвалы осмотрели?

Агент оскорблен в лучших своих чувствах — задето его профессиональное достоинство.

— Каждую пядь. Переворошили даже уголь и дрова.

— А крыши?

— Все до единой. На всякий случай я пока оставил там людей.

— Да неужели?

— Уверяю вас, сеньор комиссар…

Тисон нетерпеливо тычет в землю наконечником трости:

— А вот я уверен, что ты, рыло каторжное, где-нибудь да напортачил.

— Говорю же — нет. Ей-богу. Все сделал, как вы распорядились. И сам все проверил… — Кадальсо озабоченно чешет в затылке. — Эх, если бы вы еще запомнили его лицо…

— Посмотрел бы я, как бы ты, придурок, его запомнил… Он пронесся мимо как вихрь.

Кадальсо скорбно поникает головой. Огорчительно не столько получить «придурка», сколько недоверие, что все сделано по чести. Рохелио Тисон, отмахнувшись от него, идет вниз по улице, озираясь по сторонам.

— Обязательно где-нибудь да напортачили… — бормочет он. — Иначе и быть не может.

Кадальсо понуро плетется следом — в точности как верный пес на хозяйском поводке.

— Все, конечно, может быть, сеньор комиссар, — говорит он. — Но клянусь вам, я все сделал в наилучшем виде. И ночью мы его обложим — моргнуть не успеет. Он не мог далеко уйти.

Неподалеку слышится грохот. Где-то в квартале Палильеро разорвалась бомба. Кадальсо вздрагивает, вытягивает шею в ту сторону, откуда донесся взрыв. Зеваки исчезают с балконов. Тисон, погруженный в свои мысли и безразличный ко всему остальному, тем временем поравнялся уже с фасадом церкви Росарио. Как и многие другие кадисские церкви, она как бы вписана в строй других зданий, под общую крышу. Ее выделяют только две колокольни, которые высятся над массивными, обычно настежь отворенными воротами. Сегодня они закрыты. Тисон заглядывает внутрь соседней часовни, оглядывает амвон и боковые приделы. В глубине, под запрестольным образом, мерцает лампада.

— И потом, — продолжает нагнавший его Кадальсо, — если будет мне позволено сказать, для меня это — как бы личное дело… Я его принял близко к сердцу… Знаете, сеньор комиссар, когда вошел в патио отлить и споткнулся о тело этой несчастной девчонки… Сами слышали — я завопил не своим голосом, поднял тревогу… И слава богу, что вы оказались рядом с ним. Не то опять ускользнул бы…

Комиссар трясет головой недоверчиво и зло. Чем больше времени проходит, тем с каждой минутой все явственнее пахнет поражением. Знакомый запашок И терпеть его больше нет мочи.

— А то он не ускользнул? И много ли проку, что я оказался рядом?

Агент неуклюже, как все, что он делает, поднимает руку. На миг Тисону кажется — сейчас ее положит ему на плечо. Пусть только попробует, думает он, мозги вышибу.

— Зря вы так сеньор комиссар. — Заметив, какое лицо сделалось у начальства, Кадальсо на полпути придерживает руку. — Разница есть. С попорченной шкурой ему далеко не уйти… Где-то он должен перевязать дырку. Или спрятаться.

Даже выругаться не могу, думает Тисон, сил нет. Устал. Как же мне обрыдло все это…

— «Где-то», да? Ты так полагаешь?

— Именно так, сеньор комиссар.

Чуть ниже по улице притулилась к церкви часовня Санта-Куэва. Дверь под треугольником фронтона открыта.

— И там смотрели?

Лицо Кадальсо вновь затуманивается страданием. За что обижаете, безмолвно вопрошает он.

— Конечно смотрели.

Рохелио Тисон, рассеянно и бегло оглядев притвор, собирается идти дальше. Но в тот миг, когда он уже делает шаг назад, что-то останавливает его и заставляет взглянуть еще раз, повнимательней. У подножья двойной лестницы, ведущей в подвал, у левого пролета ее… Комиссар, как и всякий житель Кадиса, отлично знает эту почти непременную часть храмового убранства. И стоит она здесь с незапамятных времен. Но сегодня и в свете нынешних обстоятельств все предстает Тисону в ином свете. Под непривычным углом.

— Что такое, сеньор комиссар?

Тисон не отвечает. И, будто остолбенев от удивления, не сводит глаз с застекленной витрины, стоящей у левой лестницы на выложенном черно-белой плиткой полу, подобном шахматной доске. За стеклом — Ecce Homo[47] изображение страстей Христовых: таких много в церквях по всему Кадису, и по всей Андалусии, и по всей Испании. Это, впрочем, в своем роде особенно выразительно: привязанный к столбу Иисус стоит между Иродом и Пилатом; плоть его, исхлестанная ударами бичей, покрыта бесчисленными кровоточащими рубцами. Мученический облик проникнут неимоверным страданием и беспомощностью. В этот миг — словно кто-то, сорвав покров, обнажил мысль — комиссара осеняет. В подземелье часовни Санта-Куэва, построенной лет тридцать назад неким священником благородного происхождения — ныне уже покойным падре Сантамария, маркизом де Вальдеиньиго, находится что-то вроде молельни или святилища, куда имеет доступ лишь ограниченный круг лиц. Там трижды в неделю сходятся члены хорошо известного в городе религиозного братства — люди либо весьма состоятельные, либо занимающие видное положение в обществе: они чрезвычайно ревностно исполняют обряды, хранящие первозданную суровость и чистоту католической веры, не допускают ни малейших отклонений от догмата. Там они отправляют свои таинства. Включая и бичевание. Секут себя ради умерщвления плоти.

— В подвале смотрели? — осведомляется комиссар.

В ответ — растерянное молчание. Оно длится ровно три секунды. Тисон смотрит не на своего помощника, а на черно-белые шахматные клетки у ног Христа.

— В подвале?..

— Здесь наверху — часовня, а внизу подземелье. Потому и называется Санта-Куэва — «Святая пещера». Понял? Или нарисовать?

Кадальсо в смущении переминается с ноги на ногу.

— Я думал…

— Ну-ка, ну-ка… И что же ты надумал? Любопытно будет узнать.

— Да дело-то в том, что двери внизу всегда закрыты. Сторож говорит, ключи есть только у членов общины — их всего человек двадцать с чем-то… А у него — нет.

— Ну и что?

— И потому, значит… — Кадальсо пожимает плечами. — Без ключа-то не войдешь. Ночью сюда не смог бы попасть никто…

— Золотые слова. Верно. Никто. Кроме члена общины.

На этот раз молчание — более продолжительное и обозначает полнейший конфуз. Кадальсо изо всех сил старается не встречаться с комиссаром глазами.

— Оно, конечно, так… Но это все — люди уважаемые… Приличные… Набожные. То есть, хочу сказать, это место…

— Ну? Для избранных? Священное? Неприкосновенное? И вне всяких подозрений?

Кажется, что громоздкая туша Кадальсо сейчас перейдет в жидкое состояние и растечется.

— Эх… Вот оно, значит, как…

Тисон обрывает его, воздев указательный палец:

— Кадальсо…

— Слушаю, сеньор комиссар.

Но Тисон, страшно обматерив своего помощника, уже забыл о нем. Дикий озноб, что тряс его и колотил, унялся, завершившись вздохом — долгим, но задавленным и потому беззвучным. Это вздох едва ли не блаженства. Прежнее удивление на его лице уже сменилось гневом, а тот уступил место волчьей гримасе, перекашивающей морду матерого зверя, когда тот наконец-то вновь чует потерянный было свежий, горячий след. Когда наитие и предчувствие переходят в уверенность. Под страдальческим взглядом бичуемого, окровавленного Иисуса он спускается по лестнице и чувствует, как, прогоняя усталость, медленно, упруго толкается в жилы кровь. Он словно бы вновь прошел сейчас через одно из тех небывалых, невозможных мест, где царит абсолютное безмолвие и воздух недвижим. Стеклянный колокол: вихрь, несущий на следующую клетку шахматной доски, в которую обратились город и бухта. Комиссар сию минуту осознал этот ход. И вместо того, чтобы ускорить шаги, крикнуть при виде обнаружившегося следа ликующе и победно или удовлетворенно заурчать, он по диагонали пересекает черно-белый пол, молча и очень медленно, внимательно вглядываясь во все вокруг и не упуская из виду даже самой незначительной и маловажной приметы, меж тем как от сладостного предвкушения покалывает кончики пальцев, обхвативших трость. Он останавливается перед запертой дверью в подвал. О, если бы этот миг счастья никогда не кончался, внезапно проносится в голове.

— Ежели угодно, я могу открыть, — предлагает поспешающий следом Кадальсо. — Мне это — раз плюнуть.

— Заткни хайло…

Замочная скважина — самая обычная, под ключ большого размера. Тисон достает из кармана связку отмычек и менее чем за минуту отжимает язычок замка. Детские игрушки. Со щелчком открывается проход в темноту подземелья. Комиссар никогда не бывал здесь прежде.

— Сгоняй наверх, в часовню, за свечой, — бросает он Кадальсо.

Снизу несет сырой затхлостью. И воздух тем холоднее, чем дальше Тисон продвигается в этой пещере; Кадальсо с толстенной восковой свечой в высоко поднятой руке идет за ним. Тени скользят по полу, ложатся на стены. Каждый шаг гулко отзывается в пустоте. В отличие от часовни наверху, подземелье голо. Здесь члены братства устраивают свои обряды, умерщвляют плоть бичеванием. Под аркой можно разглядеть намалеванный на стене рисунок — череп и две скрещенные бедренные кости. А ниже — засохшее буроватое пятно. Это кровь.

— Матерь божья!.. — вскрикивает Кадальсо.

В глубине подземелья, в углу темной бесформенной массой скорчился человек — он тяжело, с храпом, дышит, придушенно стонет, как загнанный зверь.

— Позвольте, мой капитан.

Симон Дефоссё отрывается от окуляра «Доллонда», но колокольни собора Сан-Антонио еще мгновение остаются на сетчатке: до них — 2870 туазов, и эту дистанцию преодолеть так и не удалось. Предельная дальность выстрела — 2828. Ни одна французская бомба, выпущенная по Кадису, дальше не улетела. И уже не улетит. Никогда.

— Давай, Лабиш. Забирай.

Сержант с помощью двух солдат снимает подзорную трубу с треноги, складывает то и другое, прячет в чехлы. Все прочие оптические инструменты с дозорной вышки уже погружены на двуколки. «Доллонд» оставлен напоследок, чтобы проследить за финальными выстрелами с Кабесуэлы. Двадцать минут назад прощально рявкнул «Фанфан». 100-фунтовая бомба, начиненная свинцом и песком, ушла в недолет и едва перемахнула стену. Плачевный финал.

— Будут еще распоряжения, мой капитан?

— Нет. Уносите.

Сержант, откозыряв, спускает оборудование с лестницы. Дефоссё через опустевшую амбразуру в уже меркнущем свете глядит, как почти над всей линией французских позиций отвесно, благо стоит полное безветрие, поднимаются столбы дыма. Наполеоновская армия сворачивается, сжигает все, что не может взять с собой, заклепывает те орудия, которые нельзя увезти, сбрасывает их в море. Король Жозеф покинул Мадрид, ходят слухи, что полки Веллингтона уже вошли в испанскую столицу, и положение андалусийской армии оказывается весьма незавидно. Отдан приказ, не вступая в бой, перевалить через хребет Деспеньяперрос. В Севилье начаты приготовления к эвакуации: топят в реке запасы пороха, сносят и уничтожают литейные цеха, мастерские ремонтные и селитряные. Весь Первый корпус отводится на север; по дорогам катят переполненные добычей кареты, телеги, повозки, санитарные двуколки увозят раненых, движутся интендантские обозы, маршируют испанские солдаты, которые, хоть и принесли присягу Жозефу, надежней от того не сделались и, стало быть, в арьергарде идти не могут. Частям, осаждающим Кадис, поручено прикрывать отход главных сил и продолжать бомбардировку города с позиций на Чиклане и с береговых укреплений, тянущихся от Эль-Пуэрто до Роты. Что касается Кабесуэлы, там оставлены лишь три 8-фунтовых орудия — они будут до последней минуты бить по Пунталесу чтобы противнику было чем заняться. Всю прочую артиллерию либо увозят, либо топят в воде или в прибрежном иле, либо, заклепав стволы, бросают на редутах.

Тр-р-з-зык. Бум. Тр-р-з-зык. Бум. Два испанских ядра вспороли воздух над вышкой и сейчас разорвутся возле казематов, где лейтенант Бертольди сжигает все документы и бумажный хлам. Дефоссё, при пролете гранат втянувший голову в плечи, выпрямляется, в последний раз прощальным взором окидывает неприятельскую крепость в Пунталесе. Она всего в полумиле отсюда, так что невооруженным глазом видно, что издырявленный картечью испанский флаг упрямо вьется там, как вился все время осады. Гарнизон состоит из батальона волонтеров, артиллеристов-ветеранов и нескольких англичан, обслуживающих верхнюю батарею. Полное название крепости — Сан-Лоренсо-дель-Пунталь, и Дефоссё с Бертольди не так давно с удивлением наблюдали в трубы, как в День святого Лаврентия, своего небесного покровителя, гарнизон, не смутясь сильным огнем с Кабесуэлы, устроил торжественное построение и смотр, ликующими криками приветствуя поднятие флага.

А правее Пунталеса и дальше, в глубине, раскинулся Кадис. Капитан рассматривает город — белый на красноватом сумеречном небе, — и пейзаж этот, столько раз виданный через объективы труб или на карте, известен ему лучше, чем собственная квартира, равно как и отчизна. Заветная мечта Симона Дефоссё — никогда больше не возвращаться в эти места. Его жизнь, как и тысячи других жизней, была без толку потрачена на эти тридцать месяцев и двадцать дней осады, застоялась в унылом и бессильном противостоянии, словно илистая вода здешних трясин и топей. Он не стяжал себе славы — пусть это слово и оставляет его глубоко равнодушным. Ни успеха, ни удовлетворения, ни выгоды.

Тр-р-з-зык. Бум. Вот опять. И еще раз. Батарея 8-фунтовых продолжает обстреливать Пунталес, а крепость бьет в ответ. Новые бомбы чертят воздух над вышкой, и капитан, снова пригнувшись, решает, что пора уходить отсюда. Судьбу лучше не испытывать, говорит он себе, спускаясь по приставной лестнице. Глупо будет напоследок огрести картечную пулю. Так происходит его прощание с этой панорамой и с теми 5574 выстрелами, произведенными из орудий разных калибров по городу, — эта цифра значится в его донесениях, которые отныне будут погребены в пыли военных архивов. И лишь 543 ядра — по большей части начиненных свинцом и не снабженных запалом — достигли Кадиса. Прочие дали недолет и упали в море. Едва ли получит Симон Дефоссё орден Почетного Легиона и за причиненный Кадису ущерб — несколько разрушенных домов, десятка полтора убитых, около сотни раненых. Неприязненный тон маршала Сульта, пред светлые очи которого капитан не так давно был призван для доклада об итогах своей не слишком полезной деятельности, не оставляет в этом сомнений. Едва ли Дефоссё предложат теперь и повышение в чине. Ни теперь — и никогда.

Кабесуэла являет собой сущий хаос. Как, впрочем, и полагается при отступлении. Там и тут груды разломанного, брошенного наземь снаряжения, передки и лафеты горят на кострах, куда сваливают все, чем мог бы воспользоваться неприятель и что не должно ему достаться. Один взвод саперов с баграми, лопатами и топорами по бревнышку разносит казематы и укрытия, а другой под командой инженера закладывает пороховые заряды, ставит горшки со смолой, подводит к ним запальные шнуры. Прочие пехотинцы, артиллеристы и морские гренадеры, позабыв, как водится, о воинской дисциплине, разбрелись по всей округе, торопливо и нагло тащат все, что попадет под руку, грузят на подводы казенное имущество и собственную добычу, доставшуюся за последние часы, ибо мало кто из начальства обращает внимание на мародеров, грабителей и убийц. Длинный генеральский обоз, где в реквизированных на нужды армии в Чиклане и Эль-Пуэрто каретах под сильным конвоем драгун едут генеральские же возлюбленные, уже тронулся в Севилью; дорога на Херес забита телегами, кавалерией и пехотой вперемежку с гражданскими лицами — семьями французских офицеров, теми, кто присягнул королю Жозефу, кто сотрудничал с оккупационными властями и теперь опасается мести своих соотечественников. Никто не хочет быть последним; никто не желает попасть в руки геррильеров, которые сбиваются во все более крупные отряды и с каждым часом все более дерзко рыщут в окрестностях, как осмелевшие хищники, почуявшие поживу и кровь. Не далее как вчера двадцать восемь французов — больные и раненые, отправленные без охраны из Кониля в Вехер, — были захвачены ими, обложены пропитанной маслом соломой и сожжены заживо.

Спустившись, капитан видит, что саперы уже вкапывают заряды вокруг опор вышки. День жаркий, и солдаты обливаются потом в своих сине-черных мундирах Чуть поодаль, утирая лицо и шею грязным носовым платком, следит за работой своих подчиненных толстый инженер-лейтенант.

— Наверху еще есть кто-нибудь? — спрашивает он поравнявшегося с ним Дефоссё.

— Никого, — отвечает артиллерист. — Вышка в полном вашем распоряжении.

Тот с довольно безразличным видом кивает — понял, мол. Водянистые глаза его смотрят без всякого выражения. Он даже не взял под козырек при появлении старшего в чине. Вот громким голосом отдает приказ. Капитан, не оглядываясь, идет прочь и слышит за спиной, как шипит воспламеняющийся порох и, вслед за тем, как трещит пламя, охватывая опоры и лестницу. На гаубичной батарее он встречает Маурицио Бертольди, глядящего на вышку.

— Дымом уходят два года нашей жизни, — говорит пьемонтец.

Только тогда капитан оборачивается. Наблюдательный пункт пылает факелом, и отвесный столб черного дыма уходит в небо. Тем, кто на другом берегу, будет на что полюбоваться нынче ночью — по всей излучине бухты потешные огни не погаснут сегодня до самого утра: даем отвальную, устраиваем прощальную вечеринку, а порох жжем за счет императора.

— Ну, как тут у тебя идут дела? — спрашивает Дефоссё.

Лейтенант делает неопределенное движение, означающее, наверно, что любой ответ — «хорошо» или «плохо» — не слишком-то ясно обрисует происходящее.

— Заклепали уже двадцать пять четырехфунтовых пушек, которые мы решили оставить. Лабиш сбросит в воду, сколько сможет… Прочее сожжено или превращено в конфетти.

— А что там с моим багажом?

— Готов и уложен, как и мой. Недавно отправлен. С эскортом.

— Да… Мы с тобой не много потеряем, если что…

Они переглядываются с улыбкой. Невеселой и сообщнической. Когда столько времени проводишь бок о бок, слова становятся не очень нужны. Оба уезжают с тем же, с чем приехали. Не разбогатели. В отличие от своих начальников: алчные генералы вывезли даже дарохранительницы из соборов и столовое серебро из богатых домов, где были на постое.

— Какие будут распоряжения тому, кто остается здесь с восьмифунтовыми?

— Да какие распоряжения? Вести огонь, покуда мы все не уберемся отсюда… Не давать маноло высадиться раньше времени. В полночь пусть заклепает пушки и уходит.

Лейтенант позволяет себе скептический смешок.

— Надеюсь, у него хватит выдержки дождаться, а не припустить за нами следом.

— Я всей душой уповаю на то.

Оглушительный взрыв доносится с берега, в двух милях северо-западней. Над замком Санта-Каталина встает гриб черного дыма.

— Там тоже торопятся, — замечает Бертольди.

Дефоссё оглядывает позицию гаубичной батареи. Там уже прошлись саперы: деревянные лафеты изрублены, железные — разобраны. Толстые бронзовые трубы стволов валяются на земле, словно павшие в кровавой сече.

— Ваши опасения сбылись, мой капитан: увезти удалось только три гаубицы. Остальные придется оставить. Некому грузить, не на чем везти…

— И сколько же стволов Лабиш утопил?

— Один. Больше не получится — по тем же причинам. Сейчас забьют им пороховой заряд и заклепают. По крайней мере, приведем в негодность.

Дефоссё соскакивает вниз, на позицию, пробирается меж фашин и разбитых досок к орудиям. Смотреть на них — больно. Там же на остатках своего лафета лежит и бедняга «Фанфан». Полированное бронзовое тело почти в девять футов длины и диаметром в фут напоминает огромного мертвого кита, выброшенного на берег.

— Капитан, это всего лишь пушки… Новые отольют.

— Для чего? Для нового Кадиса?

Дефоссё взволнованно и печально кончиками пальцев проводит по отметинам на металле. Клеймо литейного двора… на цапфах — следы недавних ударов кувалды. Но сама бронза нетронута — ни царапинки.

— Славные были ребята, — бормочет он. — Верные до смертного часа.

И выпрямляется, чувствуя себя командиром, бросившим своих людей. Нижерасположенная батарея 8-фунтовых продолжает вести огонь. Испанская граната, пущенная с Пунталеса, рвется в тридцати шагах, заставляя капитана пригнуться, меж тем как Бертольди с кошачьим проворством спрыгивает с парапета, падает на Дефоссё сверху. Камни и осколки со свистом пролетают над головой. И в ту же секунду оттуда, где упала бомба, доносятся крики — какие-то бедолаги получили свое, соображает капитан, поднимаясь и отряхиваясь. Не повезло. Уж куда как не повезло: подвернулись в последнюю, можно сказать, минуту да и санитарные двуколки в самом лучшем случае — не ближе Хереса. Еще не успела осесть и рассеяться пыль, как на парапете возникает инженер-лейтенант в сопровождении нескольких солдат, которые волокут тяжелые ящики с инструментами и устройства для подрыва.

— Похоже, этим стервецам такое — в радость…

И, оставив «Фанфана» с братьями на милость саперов, капитан и Бертольди покидают редут. Пересекают длинный деревянный мостик, ведущий к баракам, где все уже занялось огнем. От нестерпимого жара кажется, будто воздух ходит волнами там, где в отдалении обвешанные, навьюченные тюками и узлами кавалеристы, пушкари и пехотинцы, толкающие перед собой тачки, становятся однородной сине-серо-бурой массой, что, подобно приливу, медленно накатывает на дорогу в Эль-Пуэрто. Двенадцать тысяч человек начали отступление.

— Что ж, прогуляемся и мы, — покорствуя судьбе, замечает Бертольди. — До Франции.

— Да боюсь, что подальше. Говорят, теперь в Россию идем.

— Вот черт.

Симон Дефоссё в последний раз оглядывается: разливающиеся над бухтой сумерки медленно окрашивают красным далекий город, который остался недосягаем. Надеюсь, думает капитан, этот странный полицейский наконец нашел то, что искал.

Вечер тих. В горячем неподвижном воздухе — ни единого дуновения. И — ни звука. Слышно лишь, как вполголоса беседуют двое мужчин, сидящих в полутьме, которую не под силу разогнать фонарю на земле, среди обломков и мусора в патио крепости Гуардиамаринас. У выводящего на улицу Силенсио пролома в крепостной стене.

— Ну, это вы слишком много от меня хотите, — говорит Иполито Барруль.

Рохелио Тисон замолкает на мгновение. Я, отвечает он наконец, хочу всего лишь услышать вашу версию этих событий. Ваш вариант. Вы — единственный, кто обладает достаточными познаниями, чтобы объяснить мне случившееся с научной точки зрения. Рациональный взгляд может пролить свет на события. И помочь мне привести в порядок все, что я знаю.

— Да было бы что приводить… Тем более, что это и не всегда возможно. Есть загадки, ключи к которым останутся недоступны. По крайней мере, пока. Потребуются века, чтобы понять все это.

— Мыловар, — сквозь зубы цедит комиссар.

В голосе его — разочарование. И — явственный отзвук недоумения.

— Всего-то-навсего хозяин парфюмерной лавки, будь он проклят, — слышится еще через мгновение.

Комиссар чувствует на себе взгляд Барруля. Когда профессор поворачивает голову, в стеклах очков вспыхивает и гаснет отблеск фонаря.

— А почему бы и нет? Это вопрос чувствительности.

— Ну-ка, расскажите поподробней.

Барруль смотрит в сторону. Видно, как ему не по себе, как неуютно здесь. Давно уже эти чувства пересилили начальное любопытство. Давно уже — с той минуты, как вместе с комиссаром поднялся из подземного святилища — он ведет себя иначе. Уклончиво.

— Да я говорил-то с ним не более получаса.

Тисон хранит молчание. Выжидает. Через минуту видит, как его собеседник, оглядевшись, оборачивается к темному и заброшенному дому за спиной.

— Это человек, одержимый точностью, — произносит наконец профессор. — Без сомнения, многое объясняет то обстоятельство, что его ремесло связано с химией… Он, так сказать, манипулирует собственной системой мер и весов. А вообще — он сын века, порождение нашего времени. С полным правом может считаться таковым… Расчетчик… Геометр.

— Стало быть, он нормален?

— Комиссар, вам ли не знать, что слово «норма» — двусмысленно и обоюдоостро? В этом человеке намешано много всякой всячины, в том числе — и весьма опасного свойства.

— Ну, опишите мне его… Определите.

Не знаю, получится ли, отвечает профессор. Можно вообразить себе лишь малую толику, не более того. Когда он говорит об одержимости точностью, это следует понимать как повышенное внимание к мелочам и деталям. Особенно — при математическом складе ума. Здесь присутствует и то и другое. Вне всякого сомнения. Наличествует и это и то. И хотя злодей не получил систематического образования, дело идет о природном математике. О человеке, одаренном способностью улавливать закономерности, вычленяя их из неимоверного множества разнообразных данных — воздуха, запаха, ветра, топографии города…

— Короче говоря, вам ли не понимать, о чем я… — завершает Барруль.

— Но почему он убивал?

— Может быть, тут сыграло свою роль тщеславие… Бунтарство… И может быть, какая-то застарелая обида.

— Забавно, что вы упомянули обиду. У него ведь была дочь. Умерла два года назад, когда была эпидемия желтой лихорадки. Ей было шестнадцать лет.

Барруль глядит на него с интересом. Но — не без боязни. Тисон слегка покачивает головой. Глядит в одну сторону, потом — в другую, тень заволакивает ему глаза.

— Как и моей.

И холодно перебирает в голове все, что происходило не так давно в подвале. Как поразился Кадальсо, получив приказ доставить мыловара не в тюрьму на улице Мирадор, а сюда, в замок, в заброшенное здание Морского корпуса. Долгий допрос. Крики боли — поначалу, конечно. И то, какое лицо сделалось у профессора Барруля, когда комиссар свел его в этот полуразвалившийся подвал. Его ужас, его растерянность. Профессор, вы десять лет кряду утверждаете, что вы — мой друг. Пришла пора доказать это. У вас имеется полчаса на то, чтобы поскрести душу этого субъекта. Прежде чем вам явлены будут все демоны, обитающие в нем. И во мне.

— Продолжайте, пожалуйста, профессор. Скажите мне, что вы думаете об этом.

Барруль отвечает не сразу, и, пока он раздумывает, Рохелио Тисон вспоминает, как недавно, стоя с сигарой в зубах, прислонясь к стене, слушал их разговор. И при свете масляной лампы наблюдал за профессором, присевшим на колченогий стул. Его собеседник, наскоро и небрежно перевязанный, скованный цепями по рукам и ногам, лежал на старом топчане. Покуда вполголоса, почти шепотом шел этот разговор, масляный огонек заставлял лосниться нечистую кожу на лице парфюмера, играл в его зрачках, расширенных опийной настойкой — одна-единственная капля на стакан воды, — которую комиссар дал ему выпить. Пояснив, что хочет, чтобы тот сохранил ясность рассудка и не слишком сильно страдал от боли. Чтобы мог соображать. На краткое время вашей беседы. Потом будет уже все равно, страдает он или нет.

— Не подлежит сомнению, — говорит наконец Барруль, — что он восстал против нашего приземленного миропонимания. Для него варить мыло — не просто заработок, но работа, требующая ювелирной точности, абсолютной точности всех ингредиентов, с которыми имеет дело. До которых дотрагивается, которые обоняет. И которые осядут на коже других существ. Прежде всего — молодых женщин. Каждый день появляющихся в его заведении и покупающих то или это…

— Мразь.

— Не надо упрощать, комиссар.

— Вы намекаете, что он еще и своего рода художник?

— Вероятно, сам он считает себя таковым. Ученым и художником. Вероятно также, что это ощущение позволяет ему не чувствовать, что он всего лишь механически перемешивает вещества и составы… У него, наверно, чувствительное нутро. И вот во исполнение его требований он и убивает.

«Чувствительное». Это слово срывает с губ Тисона горький смешок.

— Ну да… Этот его сплетенный из проволоки бич. Он ведь был при нем. Мы нашли его в подземелье.

— Надо полагать, это братство флагеллантов подало ему идею?

— Он ведь даже не полноценный член общины. В нее принимают лишь людей благородного происхождения. Он был всего лишь служкой, причетником… Помогал на церемониях.

Тисон поднимает голову к небу. Над выщербленными мрачными стенами замка во тьме блещут звезды. Такие же холодные, как его мысли. Никогда еще не соображал я так отчетливо, думает он. Никогда не представлял себе так ясно настоящее и будущее.

— А как он мог предвидеть, куда упадет бомба?

— Он, так сказать, вышколил себя. Развил в себе некое умение. Способность прочувствовать Кадис — совершенно особый город, научившийся сообразовываться с морем, с ветрами, которые он благодаря тому, как выстроен, встречает и направляет. И для него это не просто скопище домов, населенных людьми, но еще и конгломерат воздуха, звуков и беззвучии, температур, разнообразных видов света, многих запахов…

— Стало быть, мы с вами были не так уж не правы.

— Вот именно. И вы это доказали. И, подобно этому человеку, тоже мысленно начертили такую особенную карту города, составленного из всех этих элементов. Города, существующего параллельно со всамделишным. Но — тайным, скрытым от взоров.

Наступает долгое молчание, которое комиссару не хочется прерывать. Но вот наконец Барруль беспокойно пошевелился в полумраке.

— Черт… Чертовски все это сложно, понимаете ли… Я ведь могу лишь воображать. Говорил-то с ним не больше получаса. И вовсе не уверен, что, копаясь в этом…

Тисон останавливает этот поток оправданий движением руки. Довольно нетерпеливым. Сегодня ночью время особенно дорого.

— Вернемся к бомбам. Скажите мне, откуда появляются эти «после» и «до»?

Барруль снова неподвижен. Я могу выдвинуть довольно рискованную гипотезу, произносит он наконец после паузы — на этот раз краткой и задумчивой. Простую идею, никак не подпертую наукой. Когда раздавался гром французских орудий, сложный мир этого химика-мыловара приходил в движение, причем — одновременно в нескольких направлениях. Самых неожиданных. Быть может, вначале он боялся, что в него угодит осколок или картечная пуля. Быть может, он начал появляться там, где взрывались бомбы, наслаждаясь тем, что на сей раз остался невредим. Не исключаю, что на второй, на третий раз вместо облегчения он стал испытывать другие чувства…

— Желание рискнуть? Подставить себя под выстрел?

— Да. Возможно, он стал находить удовольствие в том, чтобы оказываться в очаге поражения, в точке, где обрывается траектория бомбы. В опасном месте. Инстинкт и чувственность гнали его туда и заставляли…

— Совершать убийства.

— Да. Почему бы и нет? Посудите сами: забрать человеческую жизнь, которую пощадила бомба. Исправить ошибку, допущенную наукой. Благодаря своей страсти к точности возместить несовершенство техники. С тем чтобы гибель человека совпадала с разрывом фанаты. Совпадала с абсолютной точностью.

— Но как он научился предвидеть разрыв?

Вспышка маячного огня снизу подсвечивает гримасу на лошадином лице Барруля. Почти улыбку.

— Так же, как в известной степени и вы. Одержимость в сочетании с до крайности обостренной чувствительностью способна порождать чудовищ… Эта способность — одно из них. Я делаю вывод, что это никакая не случайность и что он всеми силами души страстно желал знать — совершенно точно, — куда упадут следующие снаряды. Бросая вызов лживому выблядку неведения.

— И тогда он принялся думать?

Комиссар замечает, что Барруль смотрит на него с интересом и так, словно удивлен его отгадкой.

— Да, вот именно. Ну или это мне так кажется. Что он с тех пор только тем и занимался — думал и думал. И что его болезненный ум, его чувствительность с холодной и безошибочной расчетливостью довершили дело. И обратились в жестокость, которую я бы назвал…

— Технической?

Комиссар ловит себя на том, что произнес это слово, как тот, кто знает, о чем говорит. Профессор, впрочем, не обратил на это внимания. Он слишком увлечен ходом собственной мысли.

— Полагаю, что так… Технической, безличной — называйте как хотите… Он восстанавливал свои права на Вселенную, понимаете?

— Чего ж не понять.

Тисон и в самом деле понимает. Произошло это сравнительно недавно. Расстояния сокращаются удивительным образом, думает он. Удивительным и даже пугающим. Как там сказал профессор? Ах да, вспомнил! Бунтарство. Застарелая обида. Мировоззрение должно совпасть с истиной Природы. Условие человеческого бытия — с условием существования Вселенной. Муравьи под подошвой сапога некоего жестокого бога, равнодушного ко всему. Карающая десница. Бич из плетеной проволоки.

— Он думал, что упорядочит хаос, — говорит между тем Барруль, — тем, что сведет страдание к простым законам природы. В совершенстве зная Кадис, он видел там и сям никому, кроме него самого, не видимые, особо чувствительные… точки ли… узлы… Допускаю, что не последнюю роль в этом сыграло его профессиональное обоняние, позволявшее ему по-особенному воспринимать воздух, запахи… Но я спрашиваю себя: а что, если эти точки становились целями для французских бомб под воздействием, например, направления ветров и их схождения? И он — точно так же, как и вы впоследствии — изучил, обследовал зоны поражения, места разрывов. И создал умопостигаемую карту города и на ней отметил эти места и определил вероятности. И раскрасил ее мысленно в разные цвета, обозначавшие большую или меньшую вероятность… И благодаря математическому складу своего ума он сумел проанализировать эту территорию и увидеть кривые, параболы, траектории. Определить пустоты, которые должны быть заполнены. И когда дошел до этого, назад ему дороги уже не было. Ибо это не случайность, но — вероятность. Это — чистая математика. Все выверено безошибочно…

— Да нет, не все, — с каким-то извращенным удовольствием говорит Тисон. — Один раз он все же ошибся. На улицу Лаурель после убийства так ни одной бомбы и не упало.

— Это только подтверждает нашу теорию. Ему положена определенная квота ошибок Имеет он право на допустимую погрешность? А? Как вам кажется?

Тисон не отвечает и на этот раз. Он вспоминает свою собственную растерянность. Свое бесплодное ожидание и искушение все послать к черту. И собственные промахи за шахматной доской. Всю цепочку ошибок. Включая последнюю — ферзевой гамбит.

— Да, — продолжает Барруль, — он убивал там, в тех пустотах, которые ожидали своей бомбы. И тщился уже не исправлять несовершенства науки или техники. И даже не заполнять чужим страданием пустоту, оставшуюся после смерти дочери… Нет. Ему желательно было снова и снова подтвердить, что он, убогий ремесленник, сумел вознестись на высоты познания.

— Отсюда и вызывающее поведение.

— Думаю, да. Он знал, что за ним гонятся по пятам, и принял правила игры. Потому и выжидал столько времени, прежде чем совершить новое убийство. Подстерегал добычу. И, когда счел, что готов, решил обмануть ваши ожидания. Он так и сделал, но промедлил буквально на несколько минут.

Хохот комиссара — столь же зловещий, как и окружающий его пейзаж — гулко разносится в черных стенах замка.

— Да, если бы Кадальсо не приспичило… Случай!

— Именно так. Мыловар среди прочих вероятностей не учел эту.

Оба замолкают. Воздух по-прежнему неподвижен — ни малейшего дуновения. В черную бархатную подушечку неба воткнуты булавки звезд.

— Я убежден, — говорит Барруль спустя несколько минут, — что он, убивая, даже не испытывал удовольствия.

— Это возможно.

Слышатся шаги. Приблизившись со стороны улицы, возникают в проломе стены две тени. Одна — громоздкая, объемистая — выступает вперед, четче вырисовываясь в полумраке. Тисон узнает Кадальсо.

— Мы здесь, сеньор комиссар.

— Одни пришли?

— Как вы приказали.

Тисон оборачивается к Баррулю:

— Теперь, профессор, я попрошу вас удалиться… Я вам очень благодарен. Но теперь вы должны уйти.

Тот смотрит на него тревожно и пытливо. Снова в стеклах очков вспыхивает двойной отблеск фонаря.

— А кто этот второй?

Тисон, помедлив секунду и словно решив: «Да что уж теперь!» — отвечает:

— Отец последней из убитых девушек.

Барруль отшатывается, словно хочет спрятаться в темноте. Увеличить дистанцию меж собой и новоприбывшими. Конь на доске, думает полицейский. Отпрыгивает с опасной клетки.

— Что вы затеяли?

Это вопрос — из разряда тех, которым лучше оставаться без ответа. И Тисон не снисходит до него. Он так спокоен, что, несмотря на душную ночь, чувствует холод своих рук.

— Уходите, — говорит он. — Запомните: вы здесь никогда не были. Ничего об этом не знаете.

Барруль не сразу трогается с места. Потом все же делает шаг к Тисону и от этого движения в стеклах очков снова метнулись снизу вверх отблески огня.

— Берегитесь, комиссар, — шепчет профессор. — Будьте осторожны… Настали иные времена… Конституция и прочее… Сами знаете… Новые законы.

— Да. Новые законы.

Барруль, крепко пожав ему руку, не выпускает ее из своей, смотрит на Тисона так, словно видит его в последний раз. Он как будто хочет что-то добавить, но, пожав плечами, говорит лишь:

— Считаю честью для себя, что помог вам.

— Прощайте, профессор.

Тот резко, даже порывисто поворачивается спиной, проходит в широкий пролом и вскоре исчезает во тьме улицы Силенсио. Тисон достает портсигар, закуривает. Ждет, когда те двое подойдут поближе. Фонарь с земли освещает фигуры Кадальсо и стоящего рядом человека — тот среднего роста, простонародного вида. Сделав несколько шагов, стоит молча и неподвижно.

— Ступай, — говорит комиссар.

Кадальсо удаляется через пролом. Тогда Тисон переводит взгляд на второго. Отмечает, что за поясом у него что-то отблескивает металлом.

— Он внизу, — произносит он.

Черная спираль винтовой лестницы, как в кошмарном сне, уводит в глубину. Фелипе Мохарра спускается ощупью, держась обеими руками за влажную холодную стену, стараясь не споткнуться на обломках и мусоре, что валяются на ступенях. Время от времени останавливается, прислушивается, но в той бездне, куда он нисходит, слышится только шум разреженного воздуха. Протекшие часы и ход самой жизни, которые способны выработать привычку ко всему на свете, не так давно сменили его ошеломление и боль отчаянием — отчаянием полнейшим, неисцелимым, неподвижным, как вода, тихо стоящая в лесном бочаге. Он чувствует, что во рту у него пересохло, что кожа, будто обитая пробкой, утеряла чувствительность, да и сам не ощущает ничего, кроме замедленного, редкого, но очень сильного биения крови в висках и на запястьях. Порой кажется, что на несколько мгновений оно замирает вовсе, и тогда Мохарра чувствует незнакомую прежде, сосущую пустоту где-то внутри себя — такую, словно пресеклось дыхание и сердце тоже остановилось.

Солевар продолжает спуск. И перед глазами у него — а может быть, не перед глазами, а где-то за ними, потому что сколько он ни моргает, сколько ни жмурится, одолевая головокружение на этой темной и бесконечной спирали, ничего не помогает — распростерлась на белом мраморе стола голая, мертвая, ничья плоть. Еще скребется в горле собственный стон — безнадежный, хриплый, жалобный стон того, кто не может поверить в необъяснимое, принять чудовищную нелепость всего этого. Но вслед за тем, как ледяная капля, проникает в самое нутро отчаяние от невозможности узнать в бледном, вскрытом трупе, смердящем вывалившимися внутренностями, облитом многими ведрами воды, которая до сих пор еще стоит лужами на полу муниципального морга, теплое тельце той, что засыпала когда-то у него на руках. Маленькое, теплое, разогревшееся во сне тельце девочки, которую он уже никогда не сможет вспомнить такой.

Последний виток ступеней. Свет внизу. Фелипе Мохарра останавливается, держась рукой за стену, ждет, когда сердце забьется ровнее и хоть немного уймутся эти колокола в ушах. Дважды глубоко вздохнув, он сходит со ступеньки. Попадает в пустое сводчатое помещение, скудно озаренное сальным огарком, который укреплен в стенной нише. В этом неверном свете можно разглядеть человека, скованного цепями по рукам и ногам и раздетого донага, если не считать наброшенного на плечи одеяла и грязной перевязки вокруг поясницы. Привалившись лопатками к стене, сидит на колченогом топчане и как будто дремлет, опустив голову на руки, скрещенные на поднятых коленях. При виде его у Мохарры подкашиваются ноги, так что он медленно опускается на последнюю ступеньку. И сидит довольно долго, не шевелясь, не спуская глаз с узника. Поначалу тот не замечает его присутствия. Потом поднимает голову и всматривается в солевара, а тот — в него: средних лет, рыжеволосый, веснушчатый. По всему телу — рубцы от кнута. Глаза обведены темными кругами бессонницы и перенесенных страданий. От нижней губы, сильно разбитой посередине, тянется до самого подбородка корка запекшейся крови.

Оба молчат. Потом арестант, поглядев еще немного, вновь с безразличным видом опускает голову на руки. Фелипе Мохарра, дождавшись, когда исчезнет пустота у сердца, с трудом встает. Крохотное теплое тельце, вспоминает он. Теплый запах пригревшегося сонного ребенка. Человек в цепях снова поднял голову, когда в тишине подземелья семь раз щелкнула пружина раскрываемой навахи.

Рохелио Тисон курит, прислонясь к стене. За выщербленными зубцами замковой стены разливается млечное сияние только что взошедшей луны, слабо высвечивая заваленный мусором и обломками двор. Если бы не мерцал, время от времени разгораясь ярче, огонек сигары, сторонний наблюдатель даже при свете стоящего на земле фонаря — впрочем, тусклом и сякнущем на глазах — не сумел бы различить во мраке совершенно неподвижную фигуру комиссара.

Крики стихли недавно. Почти целый час Тисон вслушивался в них с профессиональным любопытством. Смягченные расстоянием и толстыми стенами, они доносились снизу — оттуда, где в нескольких шагах ход на винтовую лестницу ведет во тьму подземелья. И были то короткими и глухими — чередой отрывистых, быстро замиравших стонов, — то протяжными, нескончаемо долгими, то переходили в подобие предсмертного хрипа и обрывались, словно вместе с ними вырывались из груди и тратились последние силы и даже отчаяние. Сейчас уже не раздается ни звука, но комиссар по-прежнему неподвижен. И ждет.

Приближаются медленные нерешительные шаги. Из отверстия показывается тень, неуверенно приближается к Тисону. Вот подступила вплотную, остановилась.

— Все, — произносит Фелипе Мохарра.

Голос звучит устало. Комиссар молча достает сигару, протягивает Мохарре, предварительно тронув его за плечо, чтобы привлечь внимание. Тот не сразу, но все же замечает ее, принимает в ладонь. Тисон, чиркнув о стену, подносит ему зажженную спичку. При свете ее всматривается в лицо солевара, чуть наклонившегося, чтобы прикурить, — на грубом лице в рамке косматых бакенбард глаза смотрят невидяще, словно их все еще и до сих пор застилает ужас свой и чужой. Комиссар замечает, как его слегка подрагивающие пальцы пачкают сигару красным и влажным.

— Вот бы не подумал, что можно кричать, когда языка нет, — выпустив дым, наконец произносит Мохарра.

В голосе его слышится непритворное удивление. Рохелио Тисон, невидимый в темноте, усмехается. Как свойственно ему — волчьей, опасной усмешкой, от которой в углу рта золотом вспыхивает клык.

— Можно, как видишь.

Эпилог

Над бухтой Рота льет дождь. Теплый летний дождь, выбивающий крошечные фонтанчики из неподвижной глади воды. Но он будет недолог — небо прояснится, начиная с юго-запада, еще до сумерек Безветрие полное. Свинцово-серое небо, низкое и грустное, отражается на поверхности моря, обрамляя далекий город, словно гравюру или пейзаж, написанный черной и белой красками. На самом береговом урезе, где песчаная полоса оборвана цепью черных скал и куделью мертвых водорослей, женщина стоит и смотрит на покачивающийся невдалеке обрубленный рангоут, почерневший от огня, со следами пуль и осколков. Сам корабль, в обводах которого еще узнается прежнее изящество, лежит недалеко от берега, выставив напоказ днище, разломанную палубу и полуободранную обшивку: бег времени и буйный прибой скоро окончательно обнажат остов с его бимсами и поперечными ребрами.

Лолита Пальма, чувствуя, как мантилья, покрывающая ей голову и плечи, становится влажной от мягкой мороси, бесстрастно и неподвижно стоит перед тем, что было когда-то «Кулеброй». Прижимает к груди сумку. И уже довольно давно пытается вообразить, как это было. Хочет представить, какими были последние мгновения этого корабля. Спокойные глаза то неспешно отмеряют расстояние до суши, то всматриваются в торчащие из воды скалы, прикидывая дальнобойность орудий, чьи жерла какое-то время назад выглядывали из пустых сейчас амбразур на фортах, кольцом охватывающих маленькую бухту Рота. Пытается вообразить себе и тьму, неразбериху и сумятицу, грохот, вспышки выстрелов. И всякий раз, когда ей удается мысленно увидеть что-то, угадать какое-то положение или определенный эпизод, она слегка склоняет голову, борясь с нахлынувшими чувствами. Ее поражает, как много величественного, темного, ужасного заключено в душе человеческой. Потом опять поднимает глаза и заставляет себя смотреть. Здесь пахнет влажным песком, морской травой. От каждой дождевой капли расходятся по стальной воде безупречно правильные концентрические окружности, пересекаются друг с другом, покрывают все пространство между берегом и остовом мертвого тендера.

Лолита Пальма наконец поворачивается к морю спиной и направляется к Роте. Слева, там, где далеко вдается в море оконечность мола, стоят на якорях несколько маленьких суденышек: поднятые косые паруса обвисли под дождем, как мокрое белье на веревке. А у самого дебаркадера видны остатки разоренного укрепления — без сомнения, там раньше размещалась артиллерийская батарея, охранявшая этот участок с моря. Там до сих пор еще лежат увядшие цветочные гирлянды, которыми граждане Кадиса украсили парапеты в тот самый день, когда французы очистили берег, когда сотни лодок под сияющим солнцем под благовест со всех колоколен пересекли бухту, а посуху через перешеек мчались кавалькады всадников, вереницы карет, — жители отметили освобождение грандиозным пиршеством на брошенных позициях. И к официальному ликованию примешивалась, хоть и не очень явно, горечь расставания с эпохой баснословно выгодных спекуляций и аренд жилья. В промежутке между двумя бутылками хереса, который наконец-то стал поступать в Кадис бесперебойно, кузен Тоньо, углядев невеселое и недовольное лицо кого-то из своих знакомых, высказался по этому поводу с исчерпывающей полнотой: «Кому война, а кому — мать родна».

По ту сторону арки в крепостной стене убегающие вниз улицы Роты все еще несут на себе следы ущерба и грабежа. От свинцово-серого неба, от пропитанного влагой воздуха, от непрестанно моросящего дождя все кажется еще безрадостней — дома разграблены, улицы завалены обломками и мусором, разоренные войной люди христарадничают в подворотнях или кое-как обретаются в домах без крыш, натягивают вместо них парусиновые навесы или мастерят ненадежные дощатые настилы. Исчезли даже решетки с окон. Заодно со всеми прочими городами этой комарки[48] отступающие французы опустошили и Роту, во множестве учинив там убийства, насилия и грабежи. Тем не менее нашлись женщины, по доброй воле увязавшиеся за императорской армией. Геррильеры, отловив неподалеку от Хереса четырнадцать изменниц, которые шли с отставшим обозом, шестерых убили, а прочих, обрив им головы, выставили на публичное позорище под табличкой «Французовы подстилки».

Пройдя между приходской церковкой — двери выломаны, внутри все ободрано дочиста — и старым замком, Лолита остановилась в нерешительности, пытаясь понять, куда идти, и свернула налево — к большому зданию, до сих пор сохранившему на кирпичных стенах следы давнишнего обрызга[49] и облупившейся красной охры. Старый Сантос с зонтиком под мышкой покуривает у входа. При виде хозяйки бросает сигару и устремляется навстречу, на ходу открывая зонтик, но Лолита движением руки останавливает его:

— Здесь?

— Да, сеньора.

Прежде здесь помещался винный склад: до сих пор у стен стоят огромные почерневшие бочки, и свет сюда проникает через узкие, очень высоко прорубленные оконца. И тоску, которую наводит он, призрачный, серый и почти неживой, еще больше усиливает едкий смрад многих тел — немытых, искалеченных, поврежденных болезнью или раной, — простертых на тощих тюфяках, набитых кукурузными листьями, или просто на разложенных по полу одеялах.

— Да уж, место не из веселых, — роняет старик Сантос.

Лолита Пальма не отвечает. Сняв мантилью, она стряхивает с нее капли дождя и задерживает дыхание, чтобы от тошнотворного запаха, которым здесь пропитано все, не потерять власть над собой. Увидев посетительницу, подлекарь — молодой, с утомленным лицом, в грязном фартуке поверх синего мундира с засученными рукавами — направляется к ней, почтительно приветствует и указывает куда-то вглубь. Лолита, оставив и его, и Сантоса, одна подходит к тюфяку у стены, рядом с которым кто-то уже поставил плетеный камышовый стульчик. На тюфяке на спине лежит человек, по грудь укрытый простыней, обрисовывающей контуры его тела. Густая, несколько дней не бритая щетина еще больше подчеркивает болезненность изнуренного лица, на котором лихорадочно блестят пристальные глаза. Уродливый широкий лиловатый рубец, надвое разделяющий небритую щеку, тянется от левого угла рта до уха. Куда девалась его былая привлекательность, с жалостью думает Лолита. И следа от нее не осталось.

Оправив влажную юбку, разгладив мантилью, она присела на стульчик с сумкой на коленях. Горящие глаза давно, еще издали заметили ее и следят за каждым движением. Они сейчас не похожи на свежевымытые виноградины, а кажутся совсем темными, потому что зрачки расширены под действием каких-то снадобий, которыми лекари пытаются облегчить его страдания. Лолита на миг переводит смущенный взгляд на тело, прикрытое простыней, под которой справа, примерно на пядь ниже паха, угадывается провал — бедро ампутировано. Еще несколько мгновений завороженно смотрит на эту пустоту, а когда вновь поднимает взгляд, убеждается, что глаза его следуют за ней все так же пристально и неотступно.

— Я приготовила столько всяких слов… — наконец произносит она. — И ни одно сейчас не годится.

Ответа нет. Его горячечно-блестящий взгляд все так же темен и напряжен. Лолита чуть склоняется над тюфяком. И при этом движении дождевая капля скатывается из-под ее волос, течет по щеке.

— Я вам очень обязана, капитан Лобо.

Он по-прежнему молчит, и Лолита всматривается в его лицо — от перенесенных страданий кожа туго обтянула скулы, от жара губы высохли, растрескались, покрылись корочками и болячками. И губы, и этот рубец, так зверски располосовавший ему лицо. Эти губы когда-то поцеловали меня, думает она не без волнения. Они выкрикивали приказы в бою, а я наблюдала за ним в подзорную трубу — с крыши, с противоположного берега бухты.

— И мы позаботимся о вас.

Уже произнеся это «мы», она как со стороны услышала его и поняла: оно не прошло мимо Пепе Лобо. Это повергает ее в какое-то особенное смятение. В глубокую, почти на грани отчаяния, растерянность. Но сделанного не воротишь, слово сказано, и его непоправимый отзвук витает в воздухе, вторгшись между нею и Лобо, который все так же неотрывно глядит на Лолиту. Та замечает слабое подергиванье измученных губ. В попытке улыбнуться? Или что-то уже был готов сказать, но так и не сказал?

— Здесь ужасно. Постараюсь забрать вас отсюда в более подходящее место.

Она раздраженно оглядывается вокруг себя. Запах — а ведь тем же смрадом теперь несет и от него, думает Лолита — становится непереносимым. Он пропитывает платье, въедается в кожу. Притерпеться к нему невозможно, и Лолита, достав веер, начинает обмахиваться. И лишь через мгновение замечает, что это тот самый веер, расписанный драконовым деревом, которое она так и не успела показать капитану. Просто символ того, чего не может быть никогда да никогда и не было.

— Вы будете жить, капитан… Поправитесь. Выйдете отсюда. Теперь у вас в избытке… Ну, то есть… Вас ждут большие деньги. Вы и ваши люди заработали много…

Лихорадочно блестящие глаза, наблюдавшие за движением веера, которое она остановила теперь, моргнули. Можно сказать, что к Пепе Лобо слова «жить» и «поправиться» непосредственно не относятся.

— Я и мои люди… — повторяет он.

Наконец-то подал голос — хрипловатый, очень тихий. Расширенные темные зрачки уставились в пустоту.

— Куда я выйду…

Лолита, не понимая, чуть подается вперед. Вблизи еще острее этот едкий запах. Запах застарелого, перегорелого пота и страдания.

— Не говорите так. К чему эти печальные мысли…

Капитан слегка поворачивает голову. Лолита глядит на его руки, неподвижно лежащие на простыне. Бледная кожа, пальцы с отросшими, нечистыми ногтями. Голубые, набрякшие вены.

— Хирурги сказали, что скоро поправитесь… Вы ни в чем теперь не будете нуждаться — ни в уходе, ни в средствах. У вас будет то, о чем вы всегда мечтали, — своя земля и дом вдалеке от моря. Мое слово в том порукой.

— Ваше слово… — повторяет он, будто размышляя.

Подрагиванье губ теперь все же больше похоже на улыбку, отмечает Лолита. Но еще больше — на отстраненную, почти безразличную гримасу.

— Я уже мертв, — вдруг слышит Лолита.

— Что за глупости!..

Но он уже не смотрит на нее. Отвел глаза мгновение назад.

— Меня убили в бухте Роты.

Может быть, думает Лолита, он и прав? Измученный покойник, обрети он вдруг дар речи, улыбался бы именно такой улыбкой.

— Убили и закопали там, на берегу, вместе с двадцатью тремя матросами с «Кулебры».

Лолита глядит по сторонам, словно прося у кого-то помощи, и, насилуя себя, залавливает колотящуюся в груди тоску. Нежданное и сильное сострадание дивит ее самое. И к собственному изумлению, она поднимается, набрасывает на голову мантилью, говорит:

— Мы скоро увидимся с вами, капитан.

Но знает, что говорит неправду. И знание это сопровождает ее все то время, что, шаг за шагом и все ускоряя шаги, она проходит меж рядов распростертых на полу людей к выходу, и вот оказывается снаружи, вдыхает наконец свежего влажного воздуха, а потом, не останавливаясь, идет к берегу моря и останавливается напротив белого и серого города, растушеванного далью, под дождем, кропящим ей лицо каплями холодных слез.

Ла Навата, декабрь 2009 г.

1

Другу по гроб жизни (лат.). (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Одно из значений слова cadalso — плаха, эшафот (исп.).

3

Монета достоинством пять песет, или двадцать реалов.

4

Лига — мера длины, равная 5572,7 м.

5

Род фитиля, хлопковая прядь, пропитанная порохом или селитрой.

6

Chi va piano, va lontano, chi va forte, va a la morte (um.) — Тише едешь — дальше будешь, быстро едешь — к смерти прибудешь.

7

Туаз — старинная французская мера длины: шесть футов, около двух метров.

8

16 июля 1808 г. в Андухаре (близ Байлена) произошла битва между испанскими и французскими войсками. 22 июля французы вынуждены были подписать акт о капитуляции.

9

Фанега — мера сыпучих тел, неодинаковая в различных областях Испании; в Кастилии равна 55,5 л.

10

«Юная Долорес» (исп.). Лолита — уменьшительное от Долорес. Названия кораблей и судов в тексте по традиции не переводятся.

11

Кинтал — мера веса, равная 100 фунтам, или 46 кг.

12

Зд. — разоруженное палубное судно, служившее местом заключения военнопленных.

13

Горе побежденным (лат.).

14

В средневековых государствах Пиренейского полуострова сословно-представительные собрания — предтечи парламента, функции которого стали исполнять с XIX в.

15

Амьенский мир (25 марта 1802 г.) был заключен между Францией, Испанией и Батавской республикой, с одной стороны, и Англией — с другой, завершив войну между Францией и Англией 1800–1802 гг. Обе стороны остались недовольны его итогами, и Амьенский мирный договор уже через год был расторгнут.

16

Ataud — гроб (для бедняков); sarna — чесотка (исп.).

17

Перевод С. Шервинского.

18

«Театр Флоры», «Изображения редких растений» (лат).

19

Пропуск в тексте российского издания (Прим. OCR-щика)

20

Culebra (исп.) — змея.

21

Вечерний колокольный звон, призывавший молиться за души (animas) грешников в чистилище.

22

Puerco (исп.) — свинья.

23

Грязного испанца (англ.).

24

«Magna Carta [Libertatum]» (лат.) — Великая хартия вольностей, грамота, подписанная английским королем Иоанном Безземельным 15 июня 1215 г. и ставшая в последующем одним из основополагающих конституционных актов Великобритании.

25

Как у Суворова (искаж. фр.).

26

Муриш-Касл (Moorish Castle) — крепость на Гибралтаре.

27

То есть Жозеф Бонапарт.

28

Имеется в виду Мигель Идальго (1753–1811) — мексиканский священник, положивший начало войне за независимость страны от испанского владычества. Национальный герой Мексики, прозванный «отцом Отечества».

29

Квартилья — мера жидкости, равная 4,032 л.

30

Viento (исп.) — ветер.

31

Игра слов: одно из значений слова «бокете» (boquete) — дыра (исп.).

32

Patria (исп.) — родина, отечество.

33

Имеется в виду «Морской географический справочник» Джона Молэма, впервые изданный в Лондоне в 1795–1796 гг.

34

Полулегендарный эпизод, произошедший в битве при Фонтенуа (1745), когда англичане и французы уступали друг другу право первыми открыть огонь. Это соперничество в великодушии могло объясняться прозаическими причинами: при неудачном залпе стрелявшие первыми оставались безоружны.

35

Мера жидкости, 0,504 л.

36

Скапулярий — тканый нагрудный знак на ленте.

37

Мистела — водка, разбавленная водой, с добавлением сахара и корицы.

38

Леандро Фернандес де Моратин (1760–1828) — испанский драматург, оказавшийся в числе приверженцев короля Жозефа.

39

В данном случае испанская монета XVII — первой трети XIX вв. равняется 80 песетам.

40

Silencio (исп.) — молчание, тишина.

41

«La belle dame sans merci» («Безжалостная красавица», 1424) — поэма французского поэта Алена Шартье (ок. 1392 — ок 1430).

42

Принятое в фехтовании понятие, которое означает примерно: «шпага — продолжение руки» (фр.).

43

Халео — андалузские песня и танец.

44

Buenos dias, cuanto cuesta, malditas canallas (исп.) — добрый день; сколько стоит; сволочь проклятая.

45

Vamonos! (исп.) — Вперед! Пошли! Давай!

46

Go ahead (англ.) — вперед.

47

«Се человек» (лат., слова Понтия Пилата о Христе). В иконографии Иисуса Христа — название типа изображения, входящего в цикл Страстей Господних.

48

Комарка — единица административного деления в Испании.

49

Обрызг — первый слой штукатурки.

Content

Артуро Перес-Реверте
«Осада, или Шахматы со смертью»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог

1