Дмитрий Казаков

Сборник рассказов

Вальхалла

Они — герои. Их воспевают, восхваляют, их боятся…

Но как человечеству контролировать всё возрастающее количество «бессмертных» солдат, появившихся в ходе неудачного военного эксперимента?

В комнате ожидания было светло и пахло пластиком.

— Рядовой Семенов? — Вошедший капитан был выбрит и подтянут. Серые глаза глядели строго.

— Так точно! — Семенов суетливо вскочил, едва не опрокинув стул.

— Контракт подписали?

— Так точно! — Подпись под стандартным договором, по которому Петр Иванович Семенов, двадцати лет, житель Земли, оказывался в распоряжении Военно-Космических Сил Земной Федерации на пятьдесят биологических лет, он поставил полчаса назад, после подробнейшего медосмотра.

— Следуйте за мной. Вам предстоит У-прививка.

Они вышли в длинный светлый коридор, и только тут Семенов осмелился спросить:

— Разрешите вопрос? Что за У-прививка?

— Долго рассказывать. Но хуже тебе от нее не будет, — лениво ответил капитан, распахивая дверь в блистающую белизной лабораторию. — Считай, что она принесет тебе удачу в бою.

— О, — только и смог сказать Семенов.

Когда в основание черепа ему вошел тонкий щуп, он не почувствовал боли, только тело стало вдруг горячим, а краски — яркими до рези в глазах. Семенов опустил веки, а когда поднял, то вокруг все снова было по-прежнему.

— Идемте, рядовой, — сказал капитан. — Транспортный корабль отходит через пятнадцать минут.

На холмистой пыльной равнине, небо над которой было затянуто облаками, царил полумрак и пахло давлеными помидорами.

— Новенькие? — презрительно бросил вышедший из-за корпуса вертолета сержант. — Давай за мной!

Семенов и еще десяток только что прибывших на Тритонию-5 новобранцев уныло побрели за сержантом, загребая пыль тяжелыми ботинками. На учебной базе звездной пехоты их научили стрелять, бросать гранаты и ходить строем, а в головы крепко вбили, что пехотинцы — элита армии, грудью сдерживающая орды гнусных инопланетных монстров.

Неожиданно для себя Семенов бросился ничком на землю. То же сделали все остальные, сержант и вовсе сиганул в какую-то яму. Замешкался лишь один. Что-то тонко свистнуло, и его голова превратилась в кашу из крови и перемолотых костей. Тело мешком брякнулось на землю. Кого-то из новобранцев вырвало.

— Не повезло бедняге. У-прививка не сработала, что ли? — сочувственно хмыкнул сержант, на карачках выползая из укрытия. — Попал под векторное прочесывание на таком расстоянии! V, сволочи…

И сержант показал кулак горизонту, где в клубах пыли что-то ворочалось, ухало и хрипело, словно приступ кашля охватил горный хребет.

— А почему мы все упали? — спросил кто-то.

— …сэр, — пробормотал сержант, внимательно разглядывая свой кулак, бугристый и твердый, как кусок камня.

— А почему мы все упали, сэр? — поправился новобранец.

— У-прививка, которую вам сделали после вербовки, каким-то образом делает ваши тела удачливыми! — ответил сержант. — Удача будет спасать вас в самой безнадежной ситуации, когда ничто иное не поможет. Поможет избежать пуль, мин, снарядов, осколков, лазерных лучей, ядовитых газов…

— Так мы что, стали неуязвимы? — спросил Семенов и поспешно добавил: — Сэр!

— Нет, — покачал головой сержант. — Если это поле зальют напалмом, то твоя удача может состоять в том, чтобы умереть быстро. Если же попадешь в зону Ф-атаки, то удача сделает так, что ты не останешься безмозглым идиотом, а просто сваришься заживо, а под ракетным обстрелом благодаря удаче ты отделаешься легкой раной. Понятно, щенки?

Новобранцы слушали, раскрыв глаза и отвесив челюсти.

— Что встали, сукины дети? — рявкнул сержант. — А ну живо за мной! Шагом марш!

Глаза, если они у Семенова еще остались, не улавливали света, а нос щекотали резкие запахи лекарств.

— Почему вы запретили вводить ему регенератор, профессор? — спросил мягкий голос. Слышал Семенов прекрасно. Уцелевшим левым ухом.

Правое, как и большую часть тела, он потерял на Клар-ке-343. Прочесывая местность, группа Семенова попала на разумное минное поле. В прошитом осколками и струями раскаленного газа пространстве шансов уцелеть почти не было, но Семенов ухитрился это сделать.

— Ему он не нужен, коллега. — Второй голос звучал тверже, с хрипотцой. — Посмотрите на показатели роста массы…

— Не может быть! Он регенерирует сам! Как это возможно?

Зуд окутывал Семенова жалящим одеялом, но сильнее всего чесалось на спине и там, где должна была быть правая нога. С ней что-то было не так, но что именно-никак не удавалось понять.

— Гляньте на вшитый таймер, — сказал второй голос. — На нем почти сорок лет. Этот раненый из тех, кто прошел первую войну на Тритонии. Им еще делали У-прививку.

Семенов попытался пошевелить рукой, но не смог.

— У-прививку? Инъекцию удачливости? — В мягком голосе звучал ужас.

— Да, хотя на самом деле это никакая не инъекция. — Хриплый произносил слова медленно, чувствовалось, что ему не очень хочется вспоминать. ~ Без таких солдат мы бы проиграли войну. Но их удачливые тела после знакомства с регенератором неожиданно для нас научились вырабатывать его сами…

Семенов старался понять, о чем они говорят, но не мог. Он хотел пить, внутри тела что-то передвигалось, хрустело, текло, словно там ползали сотни горячих слизней. Сердце билось судорожно, но мощно.

— Так что? Его невозможно убить?

— Сложно. — Хриплый усмехнулся. — Если только уничтожить все мозговые клетки до последней. Атак единственная уцелевшая будет тянуть в себя питательные вещества, увеличиваясь и делясь, иделясь… Пока не создаст новое тело!

— Похоже… похоже, он больше не человек?

— Да. — Хриплый вздохнул. — После того как все это открылось, У-прививку перестали применять. Но несколько тысяч таких солдат еще сражаются в наших лучших частях.

Семенов попытался сказать что-то, двинуть губами, но к собственному ужасу, не смог вспомнить, как это делается.

— Пойдемте, коллега, — проговорил профессор, — нам нечего тут делать. Судя по динамике показателей, он очнется к завтрашнему утру.

В глубокой тьме внизу сверкали яростные вспышки, а запах, поднимающийся оттуда, подошел бы аду — дым, горелый пластик, горячий металл, кровь…

— И так уже столетие, господин генерал? — поинтересовался один из двоих людей, стоящих на толстенной стене, окружающей темный провал в сотню километров в диаметре.

— Сто четыре года, полковник, — ответил второй, в черной высокой фуражке. — Мы регулярно сбрасываем туда на парашютах оружие, питание, боеприпасы, одежду… Большего им не нужно.

— И все эти годы они убивают друг друга?

— Иного они не умеют, — пожал плечами генерал. — Каждый из этой тысячи отслужил полный срок в пятьдесят лет, за которые видел только смерть и кровь. Они все свихнутые, словно Джек-потрошитель, и очень опасные. Выпустишь такого ветерана к обычным людям — чем кончится? Рано или поздно шарики заедут за ролики, и лови очередного убийцу… Почти бессмертного убийцу!

— А если просто уничтожить каждого, сжечь до последней молекулы?

— Как можно! — Генерал улыбнулся. — Они же герои, столько лет сражались за Человечество. И мы нашли выход. Построили вот… — рука в перчатке поднялась, — это и поместили их сюда!

— Это же ад! — в сердцах воскликнул полковник.

— Для них — рай, — убежденно ответил генерал. — Я помню, в мифологии какого-то древнего земного народа, то ли славян, то ли германцев, лучшие воины, павшие в битве, попадали в место, называемое Вальхалла. В золотой чертог, где вечно длится сражение, а погибшие встают утром следующего дня и идут пировать…

— Пирами тут не пахнет!

Вдалеке, в центре темной области, поднялось огненное облако взрыва. Стену тряхнуло, докатился мощный рокот.

— Увы, это так, — генерал повернулся, — но то мифы, а здесь — правда. Вызывайте вертолет, полковник, нам пора.

Веревка для Фенрира

Остроумная фантазия на тему скандинавской мифологии. История о том, как один из обитателей Вальхаллы Локи смог при помощи хитрости одолеть могущественного волка Фенрира.

Фантастический бред на тему скандинавской мифологии

«Ой, нэ так это было, совсэм нэ так»

И. В. Сталин

— Опять этот волчара мне Слейпнира напугал!! — рев Одина сотряс стены, с потолка посыпались щепки и древесная труха. Локи опасливо глянул вверх и ответил успокаивающе:

— Да не ори ты так, Игг, глотку надорвешь, Валаскьяльв развалишь, да и конь твой от Фенрира ускакал.

— Ускакал, точно, ускакал. Только кто мне его теперь от медвежьей болезни вылечит? Ты что ли? Что это за боевой конь — погромче крикнешь, он и того, обделается и трясется как осиновый лист. А конюшню кто починит? Опять к этим, к цвергам идти.

— Ты отстал от жизни, Отец Павших. Сейчас модно цвергов называть гномами. Это название придумал один обитатель Мидгарда-Толкуин или Толкиан, не помню точно.

— Ты в сторону не уходи, не увиливай, — Один сдвинул брови, — пора твоего пащенка на цепь сажать, больно проказлив стал. Скоро все здесь разнесет.

— Ладно тебе Хрофт, гневаться. Успокойся. Это всего лишь маленький волчонок и вреда от него…

— Маленький?! — забывшись, Один вновь повысил голос. Послышался треск. По одному из столбов, подпирающих потолок, прошла трещина.

— Вот проклятье! Уже и покричать нельзя. Все разваливается. А все ты да твое отродье. Ростом он уже больше тех зверей, на которых так любит охотиться Улль, ну тех, с бивнями. Что говоришь? Любил? Кончились? Десять тысяч лет назад? Опять вывертываешься, братец. Короче говоря, кто у Тора козлов сожрал? Он их потом по косточкам собирал, чтобы пешком не ходить. Кто Слейпнира гоняет, как ас улитку? Кто Фрейю до обморока напугал, взявшись за ней в бане подглядывать? Молчишь? И правильно делаешь. Потому что все это Фенрир натворил, эта здоровенная наглая волчья морда. И хотя я лично против волков ничего не имею, — Один на мгновенье перекинулся в серого зверя и щелкнул зубастой пастью, — но Фенрира пора сажать на цепь. А вот как это сделать, ты и подумай.

— Почему я? Ты что братец, сдурел? Я свое чадо, пусть даже столь мерзостное, на цепь сажать не буду.

— А кто? Самый могучий из нас Тор, но и его силы не хватает справиться с Волком. Тут нужна хитрость. Самый хитрый — ты, тебе и действовать, — весьма довольный своим решением, Один откинулся на спинку кресла и отхлебнул из большого медного кубка. Локи принюхался. Судя по запаху, в посудине была водка, напиток, который привез из Мидгарда Браги. Напившись этой самой водки, Браги обычно начинал декламировать стихи на весь Асгард. Это часто происходило ночью, и новая привычка поэта никому не нравилась, в отличие от водки, которая быстро прижилась на столах асов рядом с привычными пивом и элем.

— Ладно, — мрачно буркнул хитроумный ас, — займусь — и с мрачной миной слез с кресла.

Ночь Локи провел без сна. Ворочался с боку на бок, пока не проснулась Сигюн, и не заявила, что он, скотина этакая, мешает ей спать. Локи не стал спорить со сварливой супругой, оделся и отправился бродить по ночному Асгарду. Когда рассвело, и Соль вывела своих огненных коней на небосклон, план был уже готов. Оставалось только добыть цепь. Именно за ней рано поутру и отправился Локи к Ньерду.

Обиталище Ньерда носит название Ноатун и представляет собой огромное беспорядочное скопище разномастных зданий, большей частью складов. Ведь все, что тонет в морской пучине, достается ее владыке, Ньерду. Как домовитый и рачительный хозяин, Ньерд не оставляет добро без присмотра. Все поступающее регистрируется и складируется. И многие века слуги Ньерда строят новые и новые склады, а море все собирает и собирает щедрую дань для своего повелителя.

Несмотря на хваленую хитрость, Локи быстро заблудился в лабиринте складов. Вскоре ему надоело бродить среди высоких глухих стен. Чтобы привлечь внимание к своей персоне, Локи не стал кричать, звать на помощь, он просто поджег ближайший склад. Пламя весело затрещало, дым столбом поднялся к небесам. Издалека почти сразу раздались тревожные крики. Они постепенно приближались и вскоре из-за угла с топотом и лязгом выбежали слуги Ньерда с ведрами, топорами и лопатами. Когда слуги потушили пламя, Локи вышел из-за угла и надменно заявил:

— Эй, вы, низкорожденные. Отведите меня к хозяину.

С помощью расторопных служителей Локи добрался до входа в собственно жилые покои Ноатуна. Зайдя в главный зал, он обнаружил там хозяина, который завтракал.

— А, это ты, Лофт, — промямлил Ньерд с набитым ртом, — заходи. Есть хочешь? Нет? Тогда подожди, я закончу.

Локи уселся на табурет с высокой спинкой и стал ждать, когда Повелитель Морей закончит трапезу. Только когда последняя кость была обглодана, последний кубок допит и Ньерд с довольным урчанием откинулся в кресле, Локи перешел к делу:

— Скажи мне, Ньерд, правду ли говорят, что ты самый богатый из асов?

— Да, так говорят, — ответил Ньерд, настороженно блестя глазами из-под насупленных бровей. Он хорошо помнил прошлые выходки сегодняшнего гостя и опасался подвоха.

— И в твоих складах есть все, что угодно?

— Если чего-то нет у меня, значит, нет больше нигде, — хозяин горделиво приосанился.

— Мне нужна цепь, огромная прочная цепь.

— Позволь полюбопытствовать — зачем?

— Надо Фенрира на привязь посадить. Всем уже его выходки надоели.

— Для такого дела я тебе Локи, ничего не пожалею, — обрадовался Ньерд, хлопнул в ладоши, и крикнул слугам: — Эй, бездельники, живо в 376 склад и принесите мне оттуда корабельную цепь.

— Ну и память! — восхитился Локи.

— Не жалуюсь. Но ту цепь трудно забыть, такая огромная.

Цепь превзошла все ожидания Локи. Огромная, звенья толщиной в человеческое туловище, сделана из прочного металла. Длины ее должно было хватить даже для такой большой собачонки, как Фенрир. Не удержавшись, Локи спросил:

— Откуда у тебя это чудовище?

— Да корабль один затонул. Как-то раз у Ермундганда спина зачесалась, он и почесал об этот корабль. Назывался корабль «Татаник» или как-то похоже.

О том, чтобы надеть цепь на Волка силой, не было и речи, и Локи решил сыграть на том чувстве, что одинаково присуще асам и людям, йотунам и чудовищам — на гордыне. Отыскал он Фенрира у Иггдрасиля, на который тот как раз загнал кошек Фрейи и теперь самозабвенно рычал на них, прыгая вокруг ствола. Кошки злобно шипели в ответ и дергали хвостами, стараясь забраться повыше.

— Эй, Фенрир, опять мелочь гоняешь? — осведомился Локи у сына. Тот мгновенно оставил в покое кошек и развернулся к отцу.

— Пррривет, — рычание это трудно было назвать дружелюбным.

— Ладно, не злись. Парень ты крупный, но силы в тебе не так уж и много.

— Да ну? — огромный серый хвост дернулся. — Вы от меня, как букашки от жабы, бегаете.

— Это чтобы не зашибить тебя ненароком, дурашка. А если хочешь силу свою доказать, приходи сюда завтра в полдень. Посмотрим, на что ты способен.

— Я приду! — и, рявкнув напоследок на кошек, Фенрир убежал.

На испытание собрались все обитатели Асгарда, прибыли даже те, кто был в дальних землях. К полудню цепь из закромов Ньерда уже была обмотана вокруг мирового древа. Появился Фенрир, Локи и Тюр, которого хитроумный ас уговорил помогать, замкнули цепь у него на шее. Отбежав к остальным асам, Локи махнул рукой. Огромный зверь напрягся, глаза полыхнули огнем, когти впились в землю, из пасти чудовища вырвался хриплый рык. Хеймдалль, самый остроглазый среди собравшихся, с ужасом увидел, что звенья в цепи начинают расползаться, словно сделанные из мягкой глины. Не успел он даже вскрикнуть, как цепь лопнула, звенья полетели во все стороны, Фенрир, не удержавшись на ногах, кувыркнулся через голову. Дрогнула земля, асы и асиньи попадали на землю, причем Фрейр свалился прямо на Фрейю, что было конечно, чистой случайностью. Одину досталось обрывком цепи по голове, и еще долго после этого дня украшал лоб Отца Ратей огромный синяк.

Едва Локи поднялся на ноги, как прямо перед собой обнаружил огромную волчью морду со всеми остальными волчьими частями в придачу:

— Я доказал! Грррр! — клокотание было довольным, глаза Фенрира светились торжеством. Как не был ошеломлен Локи, все же он сумел вывернуться:

— Это была только первая проверка. Детские игрушки. На этой цепочке Тор обычно носит обереги. Послезавтра приходи на второе испытание. Там все будет уже всерьез.

Волк с сомнением наклонил голову, распахнул пасть, являя миру великолепный набор кусательно-жевательных принадлежностей:

— Хоррошо, — и вскоре его не стало.

— Ну что Локи, провалилась твоя затея? — Одина поддерживали под руки Вили и Ве, на лбу его вздувалась огромная шишка, но голос оставался голосом гневного повелителя асов и Локи оставалось только склонить голову.

— Не гневайся, Хникар. К послезавтрашнему дню я придумаю еще чего-нибудь.

— Надеюсь, что это «что-нибудь» окажется покрепче. — и Один направился в Асгард. За ним потянулись остальные асы, кидая на Локи ядовитые взгляды. «Наконец-то и этот хитрец уселся в лужу» — думали боги, украдкой посмеиваясь.

Локи пришлось изрядно побегать по Девятимирью, но цепь для второго испытания он все-таки отыскал, в Свартальфхейме. Зачем она была нужна обитателям Темного Мира, кого они собирались ей приковывать, так и не узнал Локи от хозяев. Сделана цепь была из алмазов и крепче нее не было на свете ничего. В качестве ответного дара цверги потребовали нечто из Мидгарда, носящее странное имя «телефисор».

— Зачем вам нужен этот «телефисор»? — допытывался Локи.

— Он показывает разные вещи, — степенно отвечал старший из цвергов, оглаживая бороду.

— Ну и что? Лучше я вам волшебное зеркало принесу, оно тоже показывает разные вещи?

— Нет, не надо. Волшебные зеркала уже не в моде. А «телефисор» — это прогресс и цивилизация. Неси его нам. А ты, Лодур, ничего не понимаешь ни в прогрессе, ни в цивилизации.

Согласившись с этим сколь загадочным, столь и верным утверждением, Локи отправился в Мидгард. Нужный цвергам «телефисор» он просто украл в магазине. Но сколь не бегали вокруг полученного цверги, сколько не щелкали чем-то, ничего не показал им подарок из Мидгарда. Сошлись на том, что злые маги Мидгарда заколдовывают вещи своего мира так, что они работают только в его пределах. Но договор есть договор, и алмазная цепь досталась Локи.

К назначенному сроку все было готово, асы-зрители расположились гораздо дальше, чем в первый раз, асиньи не пришли вовсе. Фенрир явился вовремя, позволил надеть на себя цепь. Затем Локи и Тюр отбежали в сторону, Владыка Огня махнул рукой. Фенрир дернул, взревел, дернул еще раз и потянул изо всех сил. Рев его был столь громок, что у зрителей заложило уши. Иггдрасиль трясло, с него падали огромные ветки, листья, шлепнулась пара жуков-древоточцев размером с хорошего кабана. Но цепь выдержала первый натиск, Фенрир перестал тянуть и рев его стих. Один довольно усмехнулся и отправился к Локи, видимо хотел поздравить. Но Волк не сдался, он отскочил к стволу и вновь ринулся вперед, потянув привязь с рывка. Цепь распалась вихрем блистающих осколков. Алмазный дождь пролился на ошеломленных небожителей и притихший Асгард. Посреди опадающих осколков стоял довольно оскалившийся Фенрир, и алмазная крошка превращала его шкуру в драгоценную вышивку…

— Я доказал, рррр. Я — самый сильный. Ха-ха, — волчара смерил асов презрительным взглядом.

— Постой. Ты что не знаешь, что героев всегда испытывают три раза? — на Локи жалко было смотреть. Куда только исчезла его обычная злобная жизнерадостность. Но он не сдался. — Через десять дней третья попытка. Выдержишь, — признаем самым сильным. Нет, — не обессудь.

— Рррр. Ладно. Но это будет последний раз, — и Фенрир, победно оросив ствол мирового древа, скрылся из глаз.

— Я сделал все, что мог! — простонал Локи, обхватывая руками голову. — На большее не хватает даже моего коварства.

— Твоего не хватает — иди к Мимиру. Он у нас самый мудрый. — ответил подошедший Один и твердой поступью отправился в сторону Вальгаллы — заливать неудачу пивом в компании эйнхериев. За ним потянулись и другие боги, один Локи остался на месте испытания, продолжая с отчаянием смотреть на то, что некогда было самой прочной цепью Девятимирья.

Злился Локи, злился, но ничего лучше, чем отправиться за советом к Мимиру, так и не придумал. Путь к источнику мудрости неблизкий, но что такое расстояние для аса, особенно для Локи с его крылатыми сандалиями. Не успело солнце пройти и половины дневного пути, как Локи уже стоял у корней Иггдрасиля и оглядывался в поисках старого йотуна. Неподалеку бурлил в большой каменной чаше источник мудрости, но хранителя нигде не было видно. Воровато оглянувшись, ас подкрался к источнику и вгляделся в бурлящую воду. На ровном песке, хорошо различимый даже сквозь бурлящую воду, лежал глаз владыки Асгарда, повелителя асов и альвов, глаз Одина. «Никогда не предполагал, что у него такие глазищи» — думал Локи, разглядывая глазное яблоко. От размышлений его отвлекли сотрясение земли и громкий рев:

— Вор, держи вора! — пожилой, если не сказать древний йотун, мчался к источнику с завидной прытью, потрясая седой бородой и огромным топором. Намерения у него были самые решительные.

— Стой Мимир, стой. Это я — Локи, — завопил хитроумный ас, проворно отскакивая в сторону.

— Это ты, Лофт? Это ты, непоседливый сын Форбаути и Лаувейи? Не ожидал. Чего тебе надо? — Мимир остановился и опустил топор, — а то ходют тут всякие почем зря. Отойдешь на секундочку нужду справить, а они тут как тут.

— Я к тебе за советом, о Мудрейший, — от льстивого тона и вежливого обращения Мимир раздулся чуть не вдвое.

— И что за совет тебе нужен? Ведь ты всегда жил своим умом.

— Тут моего ума не хватает. Как укротить Фенрира? Подскажи.

— Твое порождение? Это сложный вопрос, мне надо подумать. А думать я люблю сидя, — йотун щелкнул пальцами. Раздался скрип и из земли выдвинулся огромный пень с плоской верхушкой, на который Мимир и уселся. Подпер рукой голову и задумался. Через некоторое время до Локи донеслось ритмичное посапывание. Он подошел, осторожно заглянул в лицо хранителю-тот спал. «Старый пень» — в сердцах подумал Локи и потряс Мимира за плечо. Тот дернулся, чуть не свалившись со своего странного сидения, и поднял голову.

— Извини, задумался, — затем тон йотуна изменился, слова зазвучали значительно и веско, как это обычно бывает у пророков. — О, вижу я горе, великое горе. Вижу свирепого Зверя, могучего Волка, что Всеотца пожирает. Пасть его — пламя, взгляд его — ненависть, сила его — смерть. Гибнет Асгард, кровью реки текут, солнце чернеет, дымится земля, падают звезды, о горе, великое горе! — эмоциональная речь неожиданно прервалась, Мимир затряс головой и с недоумением огляделся.

— О чем это я? Ах да, Фенрир, — и йотун опять погрузился в размышления.

— Ага, знаю, — наконец произнес он. — Фенрир очень силен, сильнее любого из асов, любого из ванов, любого из гримтурсенов. Нет на свете вещи, которая смогла бы его сдержать. В пределах Девяти миров нет преград для него. И цепь сделать не из чего. Поэтому удержать его сможет только привязь, сделанная из того, чего нет, цепь, сделанная из невозможного.

— Как это? — Локи опешил.

— Как, как, очень просто. Чего нет на свете? Рыбьего дыхания, женской верности, ну и тому подобного. Тут необходима магия. Отрази женскую неверность, рыбью бездыханность в их противоположности. Ведь ты это умеешь. Поймай эти невероятные отражения и сделай из них веревку. Такую привязь Волк не порвет, пока невозможное не станет возможным, пока не придет час судьбы, час Рагнарека.

Для помощи в работе пришлось Локи пригласить цвергов, непревзойденных мастеров предметной магии. Мало было поймать невозможное, нужно было еще сделать его реальным, закрепить в осязаемой форме и именно для этого и нужны были маги темного народа. Но цверги никогда не работают бесплатно, и с волшебным зеркалом на этот раз Локи пришлось расстаться. Работа шла споро: Локи, тасуя заклинания, ловил невозможное на грани реальности. Медвежьи жилы, корни гор, шум кошачьих шагов, женская борода, рыбье дыхание, птичья слюна были пойманы им, а цверги воплощали пойманное в материал, заключали в осязаемую оболочку и с ней работали. Неделю потратили Локи и его помощники, чтобы создать нечто, напоминающее привязь. Полученная веревка оказалась словно сплетена из радуги. Почти прозрачная, лишь на свету она переливалась нежнейшими оттенками семицветья.

К назначенному сроку прозрачную привязь закрепили на стволе Иггдрасиля. На этот раз только Локи и Тюр встречали Волка, остальные асы наблюдали со стен Асгарда. В очередной раз Фенрира впрягли в упряжь, и чудовищный зверь напрягся, силясь разорвать цепь. Первая попытка провалилась. Тогда Волк взревел так, что небо содрогнулось. Затрясся Иггдрасиль, позже асы узнали, что истерика случилась у хозяйки царства мертвых Хель, а норны от испуга перепутали нити судеб, в результате чего в двадцатом веке многие мужчины родились в женских телах, а женщины в мужских. Только этим можно объяснить расцвет гомосексуализма. Но как не ревел Фенрир, как не дергал привязь, не выросли еще у корней горы, и никто не видал птичьей слюны. И освободиться Волк не смог. Обрадовавшись, асы потеряли бдительность и в этот краткий миг взбешенный Фенрир сумел дотянуться до них и откусил Тюру руку. Это омрачило радость победы, и стал Тюр с тех пор Одноруким богом.

Успех асы праздновали всю ночь. Утром следующего дня в самой большой из палат Валаскьяльва можно было наблюдать забавную картину. Повсюду разбитые кувшины из-под пива, пивные лужи, могучий сивушный дух, такой, что хоть топор вешай, стол завален объедками. А среди всего этого могучие владыки мира, в этот момент больше всего похожие на обыкновенных гуляк. Один, в обнимку с парочкой симпатичных валькирий на лавке, Хеймдалль и Браги с синяками на лице, храпящие под столом. А на самом столе, в компании с пустым, увы, кувшином пива, спал с блаженной улыбкой Локи, главный виновник и главный участник всей истории.

Вечный странник

Программа тура была составлена великолепно, в чем путешественники убедились практически сразу.

День начинался чрезвычайно удачно. Агамемнон Сфер умудрился не проспать и опоздание на работу, связанное с неприятностями, ему уже не грозило. Стояла великолепная солнечная погода, что в Нью-Йорке бывает редко и, наконец, именно сегодня ему обещали выплатить премию, получив которую, Сфер собирался уйти на две недели в отпуск. Настроение было отличное, и он бодро шагал на работу, перескакивая с одного эскалатора на другой.

Над зданием торгового центра сверкала огромная голографическая реклама. Сегодня ролик был новый, и Агамемнон остановился посмотреть. (Кстати, надо упомянуть о том, что дурацкое имя досталось нашему герою от отца, преподавателя античной истории в Массачусетском Технологическом Университете. Имя это ему не нравилось и постепенно он сократил его до короткого Ага, что звучало по восточному и немного таинственно.) Реклама начиналась с броских лозунгов: «Путешествия в прошлое для всех», «Вы можете увидеть это своими глазами!». Затем следовал показ того, что можно увидеть своими глазами: тряслась земля под копытами рыцарской конницы» Битва при Креси», слоны понуро передвигали ноги на фоне альпийских ледников — «Поход Ганнибала», изможденный человек в терновом венце брел в окружении конвоиров по пыльной дороге — «Крестная мука Христа».

Заканчивался ролик весьма оптимистичным сообщением — «Стоимость тура от 3000 долларов».»

Надо будет зайти, узнать поподробнее» — подумал Ага, перепрыгивая на следующую дорожку. Куда ехать в отпуск, он еще не решил и тур в прошлое мыслился не таким уж плохим вариантом. Учитывая сбережения и премию, денег должно было хватить для поездки на двоих. С тех пор, как открыли темпоральный переход, прошло уже более тридцати лет, но только в последние годы мечта о путешествиях в прошлое стала реальностью. Сначала открытие засекретили, затем, выяснив, что минимальный шаг назад должен быть не меньше 120 лет, рассекретили. После этого постепенно начал развиваться временной или темпоральный туризм. Сначала это было безумно дорого, затем дешевле, а теперь, в шестидесятые годы двадцать первого века любой американец со средним достатком мог себе позволить посмотреть на бои гладиаторов, на балы Людовика XIV или на египетские пирамиды в их первозданном великолепии. Ранее Сфера не очень интересовали путешествия в прошлое, но его новая подружка Хелен, была просто помешана на истории и теперь он смотрел рекламу темпор-туризма с интересом.

Отработав день и получив деньги, Ага отправился прямиком по адресу, что узнал из рекламы.

Конечно, можно было получить всю информацию и через Сеть на сайте фирмы и там же сделать заказ, но личное посещение магазина или офиса считалось верхом уважения со стороны клиента и иногда позволяло добиться существенной скидки. В офисе его встретил представительный мужчина лет сорока, немедленно усадил посетителя в удобное кресло, предложил кофе и снабдил солидным каталогом, в котором Агамемнон быстро и безнадежно запутался: «Извержение Везувия», «Гибель» Титаника», «Штурм Иерихона», «Бородинское сражение» и прочие значимые события минувших эпох смешались в разноцветную кучу. Сфер оторвал гудящую голову от книги и спросил у работника фирмы:

— Может быть, вы мне что-нибудь порекомендуете, что-нибудь особенное?

— Конечно, я могу дать свои рекомендации, — согласился тот, — но я не знаю области ваших интересов. Если вас интересуют кровавые события, то могу предложить посмотреть на Варфоломеевскую ночь или на похождения Джека Потрошителя, если что-то масштабное, то походы Чингисхана или завоевание Америки. Кроме того, ведь есть два вида туров: обзорные и с выходом в реальное время.

Первые конечно дешевле, но вторые дают возможность окунуться непосредственно в жизнь наших предков, ощутить привкус прошлого на губах.

— Конечно, выход в реальное пространство, хотелось бы увидеть что-нибудь особенное, редкостное, что запомнилось бы на всю жизнь.

— Гибель Атлантиды? Но это очень дорогой тур. Нет, не хотите? — торговец историей ненадолго задумался.

— Нашел! — лицо осветила улыбка. — Тур называется» Крестная мука Христа». Экскурсии по Иерусалиму, историческим местам Палестины, уникальная возможность увидеть последние минуты земной жизни Спасителя.

— Да, это интересно. Но сколько стоит? — спросил Ага, мысленно прикидывая свои возможности.

— О, совсем недорого. 7200 долларов на одного, 13500 — на двоих. Это полная стоимость. И заметьте, совсем недорого. Вы увидите храм Иерусалимский, дворец Ирода Великого, Палестину времен первых императоров. Мы отправили уже три группы, и никто не остался недоволен нашим сервисом. Можете ознакомиться с книгой отзывов, — на столе перед Сфером развернулся голографический проектор, но он даже не посмотрел на него.

— Тринадцать пятьсот и еще страховка — уныло подсчитывал он вслух.

— Нет, страховка уже учтена. Это полная стоимость.

— Когда отправление?

— Через неделю, свободных мест почти не осталось.

Договор был тут же подписан и после некоторых манипуляций с компьютером счет Агамемнона Сфера в банке Нью-Йорка сократился почти на две трети. На прощание представитель фирмы добавил:

— Поскольку тур связан с выходом в реальное пространство прошлого, то вам будет необходимо пройти медосмотр и карантин. Я свяжусь с вами послезавтра.

— А там, в прошлом, мы не столкнемся с другими группами? Как бы нам не стало тесно в Иерусалиме, — поинтересовался Ага.

— Как ни странно, не столкнетесь. Это один из парадоксов теории времени. Ученые говорят что-то об» обратном ветвлении», «виртуальных вселенных», но факт в том, что каждая группа попадает в отдельную ветку прошлого и не сталкивается с другими. Как при этом происходит, что все они попадают на нашу базу в Палестине — ей-богу, не знаю.

Дальше события помчались со скоростью падающего метеора. Хелен с восторгом приняла предложение прокатиться в прошлое, затем последовал звонок с приглашением на медосмотр. Всю группу на три дня заперли в карантинном корпусе, тщательно обследовали, напичкали инъекциями и таблетками. Многие вирусы сильно мутировали за два тысячелетия и их проникновение в прошлое привело бы к ужасающим последствиям. Кроме того, были сделаны прививки от болезней, распространенных в первом веке, иммунитета от которых нет у людей двадцать первого века. Наконец все проверки остались позади, наступил день отправления. Всех туристов собрали перед входом в хроностартер для финального инструктажа. Одеты они были одинаково, одежда имитировала одеяния обитателей Иудеи времен императора Тиберия: просторные хитоны, спадающие почти до пят, наголовные покрывала, на ногах — сандалии. Под имитацией скрывались черные обтягивающие комбинезоны — акклиматизаторы. Такой костюм позволял чувствовать себя комфортно и в жаркой пустыне и в холодной тундре. Под плащом скрывался также пояс из широких, стилизованных под бронзу пластин. На мизинец левой руки каждого из туристов был одет перстень: невзрачный красненький камушек, вправленный в бронзу. О том, что это за вещи, и для чего они нужны, рассказывал перед отправкой в прошлое инструктор.

— Самая важное оборудование, которое вы будете носить на себе во время путешествия — хронобумеранг. Он состоит из двух частей: собственно хронобумеранга, что имеет вид пояса, и управляющего блока, что замаскирован под кольцо на пальце.

Именно этот прибор является залогом вашего успешного возвращения назад, в свое время и поэтому снять его самостоятельно вы не сможете.

Мы их на вас надели, мы их и снимем, после возвращения. На блоке управления вы видите кристалл. На самом деле это замаскированная клавиша экстренного возврата. В плановом порядке вас вернут автоматически, за это отвечаю я. Если же с вами случится что-то экстраординарное, если вы попадете в какой-либо переплет, то жмите ее, не раздумывая. В течение пятнадцати секунд она перенесет вас сюда, в наше время, но поскольку момент возврата будет выбран произвольно, то вернет вас не точно в наш офис, а в радиусе где-то 15–20 километров. Это неприятно, но все одно лучше, чем быть убитым или серьезно покалеченным. Признаком включения механизма возврата служат легкая вибрация пояса и мигание клавиши. Кроме того, в бумеранг встроен синхропереводчик, с помощью которого вы сможете общаться с жителями той эпохи. Он настроен на арамейский, латынь и древнегреческий, работает полностью автоматически. Инструктажи по безопасности и по общим правилам поведения с вами уже провели.

Вопросы? Вопросов нет. Тогда мы можем стартовать, — и инструктор первым шагнул к стальной двери в хроностартер.

Программа тура была составлена великолепно, в чем путешественники убедились практически сразу. Никаких заминок, неувязок, томительного ожидания, все было расписано по минутам. Великолепие Иерусалимского храма, мощь твердыни Ирода Великого, спокойствие глади Мертвого моря, толчея палестинских рынков, красоты Галилейского озера — экскурсии следовали одна за другой, яркие впечатления переполняли путешественников. Все новые и новые чудеса земель Израиля, Иуды и сопредельных открывались им каждый день. Ночи проводили в убежище, оборудованном в пустынных Аварильских горах. Убежище было прекрасно замаскировано, имело несколько контуров защиты от проникновения и слыло среди местных жителей пещерой, где водятся демоны.

День сменялся днем, посещение резиденции Понтия Пилата сменялось экскурсией к пирамидам Египта или осмотром садов Гефсимании. Но все когда-нибудь заканчивается, подошла к концу и экскурсионная программа. Остался один-единственный день и гвоздь программы — распятие Иешуа, Иешуа из Назарета, которого через века миллионы людей по всему миру будут чтить как Иисуса Христа, Мессию, богочеловека, победившего смерть.

Утро последнего дня путешествия выдалось жарким и душным. Солнце палило немилосердно, и знойное марево колыхалось над каменным городом. Но людей на улицах и площадях великого Иерусалима было все равно очень много, ибо кто же усидит дома в великий праздник Пасхи. Кроме того, глашатаи еще с вечера прокричали о предстоящей казни разбойников на Лысой горе и посмотреть на оглашение приговора и на казнь хотели многие. На улицах бурлила толпа, в которой таллифы иудеев смешивались с плащами бедуинов и греческими хитонами.

Группа туристов удобно расположилась на узкой улочке, ведущей к западным воротам Иерусалима. Огромная толпа к этому времени забила площадь, где Пилат должен был огласить приговор, толкаться там никому не хотелось. Но осужденных повезут на казнь, к Лысой горе, именно по этой улице. Все остальное — и приговор, и казнь, будет на голографических кассетах, что вручает своим клиентам компания по окончании тура. Солнце с усилиями ползло по небосклону, тени укорачивались и укорачивались, но только после почти часа ожидания показалась процессия: редкая цепь римских солдат, повозка с палачами и трое осужденных, закованных в тяжелые цепи. Несмотря на акклиматизаторы, жара докучала туристам. В тот момент, когда осужденные проходили мимо, Агамемнон как раз подносил ко рту флягу, замаскированную под глиняный кувшин. Услышав плеск, смертники подняли головы. Двое из них выглядели так, как и должны выглядеть разбойники:

грязные, темноволосые, заросшие неопрятными бородами, с угрюмыми, злобными лицами. Неожиданно светлые, голубые глаза третьего, что казалось, светились на темном от загара лице, поразили Сфера. Взгляд Иешуа, мессии-неудачника, пронизывал насквозь, и Ага почувствовал себя очень неуютно.

— Дай нам напиться, добрый человек — голос Иешуа был тих, но звучал не мольбой о помощи, в нем чувствовались уверенность в себе и спокойствие, странные для человека, которому вскоре предстояло погибнуть крайне мучительной смертью.

Двое его спутников подвинулись ближе к Ага, жадно глядя на кувшин. Цепи звякнули, тощие кадыки нервно дернулись.

— Иди, иди, не останавливайся, — взгляд Иешуа напугал Сфера и тот, как привык, попытался скрыть испуг грубостью.

Лед затянул бездонные озера глаз Иешуа, и ответные его слова полны были холода:

— Иди и ты, иди и не останавливайся, Ага Сфер — конвоир подтолкнул Иешуа и осужденные двинулись дальше по пыльной дороге навстречу своей судьбе.

Ледяная лапа страха погладила Сфера по спине, дрожь прошла по коленям» Откуда он знает мое имя?». От переживаний его отвлекла легкая, едва ощутимая вибрация под хитоном и тут он испугался еще сильнее — заработал хронобумеранг, хотя до планового возврата осталось еще больше часа. Не успев как следует удивиться, он рухнул во тьму междувременья, и уже не слышал ни визга Хелен, ни возгласов удивления прохожих.

От удара в пятки Агамемнон едва не упал, извернувшись, сохранил равновесие. Голова почти сразу перестала кружиться, в глазах прояснилось, он смог оглядеться.

Вымощенная булыжником улица, камни которой и ударили его по ногам, строй двух и трехэтажных островерхих домов с черепичными крышами, торчащие там и тут церкви. «Похоже, это Европа» — подумал Сфер и взглянул перед собой. Открыв рот, на него пялился полнотелый господин в наряде, который смутно напомнил американцу виденный давно исторический фильм: камзол, башмаки с застежками, напудренный парик, трость. Круглое лицо его выражало безмерное удивление.

— Где я? — откашлявшись, спросил Ага. Горло повиновалось плохо и слова вышли тихими, более напоминая шипение.

— Was? Ich verstehen Sie nicht Что? Я не понимаю (нем)… — господин в парике покрепче ухватился за трость.»

Немецкий. Это Германия» — Сфер нашарил в памяти скудные остатки знаний по немецкому языку и после некоторого размышления составил вопрос:

— Wo bin Ich? Где я? (нем)

— Das ist Leipzig Это Лейпциг. (нем)., - ответ не удивил Сфера. Точка выхода после переноса через время сдвигалась и в пространстве, подчиняясь сложным математическим законам и, отправляясь в путь в Северной Америке двадцать первого века, вы могли очутиться в Австралии четырнадцатого.

— Welcher ist Jahr jetzt? Какой сейчас год? (нем) — рот немца открылся снова, однако он быстро овладел собой и ответил:

— Jetzt 1642 Jahr seit von heute an unsere Herr Jesus Cristos Geburt. Und wer bist Sie?

1642 год от Рождества господа нашего Иисуса Христа. А кто вы? (нем)

— Meine Name ist Sfer, Aga Sfer Меня зовут Сфер, Ага Сфер. (нем), вопль ужаса прервал ответ, его недавний собеседник удирал по улице со всей прытью, какую ему позволяли башмаки на каблуках, громко вопя:

«Agasfer, Agasfer der Fluchkt, retten!»

Агасфер, Агасфер, проклятый, спасайтесь! (нем).

Легкая вибрация отвлекла Ага Сфера от наблюдений. На пальце вновь наливался светом, мигал рубиновым оком алый кристалл аварийного перемещения. «Вечный Жид, вот как, и так до второго пришествия…» — успел подумать он, прежде чем исчезнуть с улиц Лейпцига.

Вопрос выживания

Новая версия того, почему вымерли динозавры — в этом виноваты кровожадные инопланетяне! Но как же тогда нашим предкам удалось выжить?

Громовой раскат прокатился над равниной, и перемещатель исчез, уйдя в не-зримость. Аргхр-Кр посмотрел туда, где только что висел огромный корпус, напоминающий песчаного жука, что водится в красноватых песках родной планеты. Никак он не мог привыкнуть к чуду перемещения через не-зримость: вот ты здесь, а в следующий миг — в другом мире, и ничто не помешает твоему полету…

Жаль, что в другие звездные системы летать нельзя — слишком высока вероятность катастроф.

От размышлений его отвлек восхищенный вопль напарника:

— Смотри, какая громадина!

К замершим инопланетникам приближался исполинский зверь: гибкая шея, длиной с хорошее дерево, туша, размерами спорящая с холмом, и мощный хвост, ударом способный раздробить скалу.

Гигант вряд ли заметил двух крошечных восьмируких существ, замерших перед ним, и запросто мог бы на них наступить, и Аргхр-Кр решил не рисковать. Он поднял убиватель к лицу, направил на грудь животного, и легко дунул в прицельное отверстие.

Жалобный рев пронесся над травой и земля содрогнулась, когда зверь рухнул.

— Не забывай, Крегхр-Уб, сын моей сестры, — сказал Аргхр-Кр напарнику. — Что мы прибыли сюда как добытчики, а не как зеваки! Это планета, столь близкая к нашей родной, воистину богата мясом, а поставки продовольствия для нашего народа — вопрос выживания.

Крегхр-Уб, более молодой и порывистый, вздохнул, но ослушаться дядю не посмел. Он навел на поверженного гиганта раструб отделителя, и легко щелкнул по нему.

Повинуясь невидимому силовому полю, мясо животного само очищалось от шкуры, слезало с костей, и ровными длинными ломтями летело по воздуху в бездонную пасть накопителя.

Аргхр-Кр вздохнул. Чтобы наполнить эту ненасытную утробу, потребуется не один десяток подобных животных. И только тогда можно будет вызвать из не-зримости перемещатель, чтобы вернуться домой, на планету, что недобрым красноватым оком блестит в здешних небесах. Жители родины страдают от нехватки продовольствия, и бороться с ней — долг добытчиков.

Когда на земле остался выбеленный костяк, воротца накопителя захлопнулись, и Аргхр-Кр поднял планетный перемещатель повыше. Отсюда хорошо была видна серо-зеленая поверхность равнины, бродящие по ней разнообразные существа, и зеленая кромка леса на горизонте. Жаркое солнце приятно нагревало чешую.

— Запомни, сын сестры, основные правила, — сказал Аргхр-Кр сурово. — Ты первый раз на добыче, и должен запомнить их крепко! Необходимо брать плоть всякого существа, вне зависимости от размеров, но ни в коем случае не трогать омерзительных созданий, что покрыты шерстью! Ты понял?

— Да, — уныло кивнул Крегхр-Уб, и почесал лоб правой третьей рукой. — А надолго ли хватит запасов мяса на этой планете?

— На двадцать — двадцать пять миллионов оборотов нашей планеты вокруг солнца, или на тридцать — сорок пять миллионов оборотов этой планеты.

— На нашу жизнь хватит, — здраво рассудил Крегхр-Уб.

— Тогда за дело, — сказал Аргхр-Кр.

Планетный перемещатель легко скользнул туда, где на опушке паслось большое стадо диплодоков. Инопланетники летели решать свой вопрос выживания.

Дитя света

Странный мир, где обитателям ненавистен свет солнца. А в ярком небе этого мира парит таинственное существо, несущее гибель непредусмотрительным детям ночи.

Сумрак царит над городом, тихий, печальный, утренний сумрак. Но вот словно огненной кистью мазнули по туманному горизонту. Пламя за краем мира разгорается, словно невидимые великаны разожгли там костер, и лихо подкидывают в него огромные бревна. Огонь растет, приобретает форму полукруга, и вскоре становится видно, что земля беременна яйцом, огромным, огненным. И вот уже бремя успешно разрешилось, новорожденное пылающее колесо солнечного диска катится по небосклону.

Мне с крыши самого высокого здания в городе очень хорошо наблюдать за восходом. Солнечные лучи постепенно освещают город, проникают на узкие улицы, падают на приземистые, без окон, дома, заставляя их обитателей, которые наивно считают, что они, именно они хозяева этой земли, задергивать занавеси у дверей. Дабы ни единый луч ненавистного света не проник в жилище. Ибо сейчас мое время, мое и только мое. Дневные сторожа в плотных масках и мешковатых комбинезонах не в счет, ибо как они смешны в своих попытках проникнуть в недоступный им мир света.

Я всегда покидаю убежище перед восходом, дабы полюбоваться очередным возрождением светила, которому молюсь и прошу силы, а обитатели города проклинают, слишком ярок и жарок для них, детей ночи, свет его. Сейчас, как обычно, как каждый день, я прыгну вперед, прямо в бездну, и мягко полечу над городом, медленно планируя и греясь в лучах восходящего светила. Греясь, нежась, купаясь в прохладном, бодрящем воздухе утра, я буду выбирать, я буду долго и тщательно выбирать район для охоты. Буду решать, посетить ли мне бедные кварталы за рекой, что сейчас исполинской змеей серебрится прямо подо мной, или же полететь к горе, к жилищам аристократии. В бедные дома проникнуть легче, но пища там дурна и плохо насыщает тело. В дома знатных проникнуть тяжелее, но там я могу получить лучшую пищу, которую только можно себе представить. Вкусив ее, я становлюсь сыт и силен, и несколько суток могу не выходить на промысел, не боясь голода.

Солнце сегодня сияет ярко, туч нет, и я решаюсь. Какие могут быть преграды для меня, рожденного свободным? Пусть будет квартал на холме, на самой его вершине. Предвкушение приключения щекочет мне сердце, и я заливисто смеюсь прямо в небе, сумасшедшей птицей кувыркаясь в небесной лазури, которую не видят, просто не способны увидеть существа, что спят сейчас внизу, спят и дрожат от страха, видя во сне меня.

Приземляюсь на крышу дома на перекрестке, осматриваюсь. Сторожей поблизости нет, но у особняка, что мне приглянулся, большого, из розового камня, наверняка есть своя стража. Бесшумно планирую, облетая дом по кругу. Никого, ага, вот. В будке у входа дремлет, опершись на дубину, здоровенный детина. Что дремлет — видно по позе, лицо его закрывает плотная маска, тело — в плотном комбинезоне. Мягко, словно перышко, опускаюсь на землю рядом с будкой. Охранник не слышит меня. И лишь когда безжалостные руки срывают с него маску, и ослепительный, обжигающий свет бьет прямо в глаза, он просыпается, пытается крикнуть, но поздно. Бесформенным кулем рушится тяжелое тело на землю. О, нет, я его не убил. Зачем? Его пища мне не интересна, он лишь преграда на пути к цели. Я его усыпил, и он будет крепко спать до самого захода.

Дверь заперта, на ней обнаруживаются полосы священного дерева Ух, что, по преданиям, смертельно для подобных мне. Ох уж эти мне глупые суеверия! Легко прохожу сквозь толстые доски, сквозь занавес за ними. В доме тьма, в которой плохо вижу уже я. Щелкаю пальцами, клубок пламени возникает из ничего, и маленьким солнцем повисает над головой. Осматриваюсь, широкая лестница ведет наверх, к жилым покоям, как и во всех богатых домах. Никакого разнообразия, слабовато с фантазией у порождений тьмы.

Ни одна ступенька не треснула под ногами, пылинка не шелохнулась. Много дает свет своим детям. Коридор, двери. За этими дверями спят те, кто сегодня отдадут мне свою пищу. Один, может два. Но сначала надо осмотреться. Заглядываю сквозь дверь в одну из комнат. На широком ложе раскинулись двое — пожилая пара. Да, не лучший выбор. В следующей комнате спит могучий мужчина, от храпа дрожат стены, и колеблется полог над кроватью. В третьей-девушка, нежная, трогательная, губки приоткрыты. В неверном свете огненного шара она показалась даже красивой, но я знаю, выведи ее на солнце, вся красота исчезнет, сдутая бесстрастным светом, станет видна серая кожа, огромные, ужасно огромные глаза. Брр! Но для меня — в самый раз.

Уменьшаю шар примерно вдвое. Подхожу, легко, без шума, откидываю одеяло. Словно любовник, нежно отодвигаю воротник сорочки, обнажая шею и часть плеча. Азарт охватывает меня. Голод, словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки, толкает меня: действуй, быстрее, быстрее! Тихо смеюсь, наклоняюсь, одним укусом прокусываю кожу ночного создания. Жду. Слюна с моих клыков проникает в кровь жертвы и усыпляет ее. Девушка, что вроде заворочалась от моих прикосновений, вновь расслабляется, засыпая очень крепко. Улыбается во сне, я смеюсь еще раз, хотя очень трудно смеяться, сомкнув челюсти на шее жертвы.

Надкусываю сильнее, делаю первый глоток. Вот она, пища! Кровавый поток омывает горло, течет по пищеводу, освежая, словно вода по пустыне. Тепло разливается по телу, блаженное тепло сытости. Сосу и сосу, тихо и осторожно. Лишь через час отрываюсь от источника, глажу ранку пальцами. И она закрывается, зарастает мгновенно. На шее девушки остаются лишь две небольшие точки, словно от уколов древесным шипом. Вечером девушка проснется со слабостью, будет жаловаться на жажду и головную боль, а через два дня умрет. После моих укусов не выживают. Но мне все равно, они лишь пища. Тяжелый, сытый, медленно поднимаюсь, просачиваюсь сквозь дверь.

Улица встречает солнцем и щебетанием птиц. Незадачливый страж громко храпит, ноги его в толстых обмотках торчат из будки. Взлететь удалось лишь со второй попытки, и медленно, переваливаясь с боку на бок, словно толстый гусь, лечу к убежищу. Там, там прячусь я, когда темно, когда я плохо вижу, когда не могу летать, и столь беспомощен, что до сих пор удивляюсь, как эти дуралеи не поймали меня за те пятьсот лет, что я пью их кровь. Капелька крови срывается с одного из клыков. Я улыбаюсь, капли — не жалко, особенно после столь сытной трапезы…

Дорога чудес Вальхалла

Профессор истории Тиггз славился своей пунктуальностью, доходящей до занудства, и глубоким интересом к истории, переходящим в пренебрежение к жизни окружающих. Но вот в его руки попала старинная кулинарная книга, и это событие преобразило жизнь профессора.

Вся жизнь представляет собой алхимический процесс; разве мы не занимаемся алхимией, приготовляя себе пищу?

Парацельс

Профессор Веспасиан Тиггз шел домой. Он имел обыкновение поступать подобным образом по завершении рабочего дня в университете. Маршрут профессора был утвержден раз и навсегда много лет назад — по неширокой Букингем-стрит, затем, через перекресток, к обсаженному липами бульвару Виктории. Пройдя бульвар, Тиггз всегда останавливался на площади Ватерлоо, чтобы покормить голубей, и только затем отправлялся к почтенному трехэтажному дому, где, собственно говоря, и жил.

Изменения в эту устоявшуюся траекторию мог внести разве что катаклизм масштаба падения метеорита или извержения вулкана. Но подобного в окрестностях давно не случалось, и жители Букингем-стрит и бульвара Виктории сверяли часы по сухощавой, облаченной в неизменный костюм песочного цвета, фигуре профессора.

Опираясь на трость, он каждый вечер проходил мимо одних и тех же окон, и добрые городские обыватели, любящие традиции, как и все англичане, гордо показывали на него гостям.

— Вот! — говорили они. — Наш профессор! Ходит вот так уже сорок лет! Его еще мой отец, да что там, дед, застал!

— Да, потрясающе! — соглашались гости, глядя на разрумянившегося то ли от чая, то ли от вранья хозяина, и спешили налить себе очередную чашку, взять печенье, пирожное или тост, намазанный маслом…

Менялся путь профессора только единожды в неделю, по пятницам. В этот день Веспасиан Тиггз, выделив достаточное количество раскрошенной булки голубям, неизменно заходил в букинистическую лавку на площади Ватерлоо.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал его продавец, он же владелец лавки, сухонький старичок в очках и с бакенбардами, которые помнили еще славные времена королевы Виктории.

— Добрый, — отвечал профессор, приподнимая шляпу, и отправлялся в обход книжных полок.

Страстью профессора, одной из немногих, были старые книги. Инкунабулы в окованных металлом переплетах, фолианты, написанные на ветхом пергаменте плохой латынью и дряхлые рукописи интересовали его куда больше, чем политика или даже (о, ужас!) футбол.

Но учитывая, что преподавал профессор историю, это не выглядело особенно странным.

Этот день как раз оказался пятницей, и посему никто, включая уличных собак и кошек, не удивился, когда Тиггз, отряхнув руки от крошек, свернул в сторону букинистического магазина.

Дверь открылась с почтительным писком, звякнул звоночек, извещающий хозяина, что у него посетитель.

— Добрый вечер, сэр, — продавец оторвался от каких-то бумаг, чтобы поприветствовать постоянного клиента.

— Добрый, — отозвался профессор, в полном соответствии с традицией приподнимая шляпу.

Продавец уткнулся в записи, а Тиггз неспешной походкой двинулся вдоль полок, уставленных книгами, самой юной из которых было куда больше двух сотен лет.

Но столь молодые издания не могли заинтересовать Веспасиана Тиггза, чей изощренный ум привык блуждать в лабиринтах далекого прошлого. Профессор небрежно просмотрел корешки на ближних полках, отмечая, что все, здесь стоящее, уже видел семь дней назад, и перешел к полкам дальним.

Здесь собрались фолианты более почтенные. Между «Деяниями датчан» Саксона Грамматика и «Историей франков» Григория Турского тут вполне могла притаиться одна из хроник Фруассара или сборник писем папы Иннокентия Второго.

Но, увы, все, или почти все достойное уже было в библиотеке профессора Тиггза, и найти что-нибудь новое и интересное ему в последние годы удавалось реже и реже.

Скользнув взглядом по раритетному изданию «Руководства для астрологов» Гвидо Бонатти, в переводе на английский доктора Джона Лилли, Веспасиан Тиггз собрался уже направиться к выходу, когда взгляд его неожиданно за что-то зацепился.

Привыкши доверять глазам, профессор пригляделся внимательнее.

Втиснувшись между «Нравственными письмами к Луцилию» Сенеки и алхимическим трудом голландского ученого семнадцатого века Якоба Тиля «Безумная Мудрость или Химические Обеты», расположилась нетолстая книжица, ветхость которой наглядно демонстрировала изрядный возраст.

Заинтересовавшись, Тиггз взял ее в руки.

Обложка, украшенная, по моде средневековья, металлическими вставками, почти полностью вытерлась, но внутри, на пожелтевших от времени листах, текст сохранился хорошо.

«Дорога Чудес или Кулинарные Творения брата Василия Валентина, Бенедиктинца» — прочитал профессор. Написано сие было, как и следовало полагать, на латыни, но Тиггз знал сей однозначно мертвый, но благородный язык в совершенстве.

На вытянутом лице профессора, которое украшал выдающийся нос, похожий очертаниями на таран греческой триремы, отразилось изумление.

Учитывая обстоятельства, это выглядело вполне естественным.

Василий Валентин, монах из Эрфурта, живший в пятнадцатом веке, прославился прежде всего как алхимик, написавший темный и запутанный трактат «Двенадцать Ключей Мудрости», которым руководствовалось не одно поколение искателей философского камня.

Иные его труды были посвящены исключительно химии.

Так что книга, которую Веспасиан Тиггз держал в руках, являлась подделкой. Но, судя по виду, подделкой древней и весьма искусной. Но не только это заставило почтенного профессора задержать на ней внимание.

Дело в том, что второй его страстью, помимо букинистики, была кулинария. В будни профессор питался в кафе, а дома только пил чай. Но в субботу наступало время высокого искусства. Выбрав из обширной коллекции, равной которой не было во всей Европе, рецепт, Тиггз отправлялся на рынок, дабы закупить всевозможные, как он выражался, «ингредиенции».

А после полудня священнодействовал у плиты. Профессор мог приготовить все, что угодно. Соусы и супы, жаркое и салаты, все получалось у него замечательно. Но, к величайшему сожалению для человечества, ни одно из блюд никогда не покидало пределов скромной холостяцкой квартиры.

Веспасиан Тиггз мог бы стать великим поваром. Если бы захотел.

Утвердившись в мысли, что перед ним подделка, он, тем не менее, пролистал книгу. Действительно, она содержала в себе кулинарные рецепты. Их было немного, но каждый из них оказался профессору вовсе не знаком. Это неприятно уязвило его самолюбие кулинара и эрудита.

Зажав книгу под мышкой, Тиггз решительным шагом направился к продавцу.

— Любезнейший, — сухим и неприятным голосом сказал он. — Я хочу приобрести эту книгу. Сколько она стоит?

— Минуточку, сэр, — владелец магазина взглянул на «Кулинарные Творения» с таким удивлением, словно видел их в первый раз. — Я должен посмотреть в записях…

Раскрыв толстую тетрадь в синем кожаном переплете, он принялся с тщанием переворачивать листы.

Профессор ждал, нетерпение его с каждой минутой возрастало.

— Что вы там возитесь? — не выдержал он, наконец. — Сколько же можно?

— Прошу прощения сэр, — продавец поднял виновато моргающие глаза, — видимо, я забыл сделать запись о поступлении… Будьте добры, там должен быть ценник внутри. Иногда я его вкладываю.

Веспасиан Тиггз принялся раздраженно листать книгу. Ближе к ее концу, зажатый между страницами, обнаружился замусоленный обрывок бумаги явно современно происхождения. Брезгливо подцепив клочок двумя пальцами, точно дохлую мышь, профессор выудил его и поместил на стол.

— С вас двадцать фунтов, сэр, — сказал хозяин магазина, издав едва заметный вздох облегчения.

Тиггз расплатился и, ухватив книгу под мышку, заспешил к выходу. Несравненное чутье, развитое за годы упорядоченной жизни, подсказывало ему, что он отстает от графика примерно на пятнадцать секунд.

Позволить себе большего отставания профессор не мог. На кону стояла его репутация пунктуального человека. Пусть даже опаздывал он всего лишь к себе домой.

Для серьезного чтения, а иного хозяин не признавал в принципе, в квартире Веспасиана Тиггза предназначалось старое кресло, стоящее перед камином в гостиной.

В это утро, ровно в девять часов, расположившийся в кресле профессор раскрыл вчерашнее приобретение.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал он, — что там этот Василий Валентин наворотил!

Предисловие, как ни странно, оказалось посвящено той же алхимии. Тиггз проглядел его по диагонали: «… принял решение посвятить себя изучению естества… в духе живом собрал силы и размышлял… естество рассказывает на языке минералов, металлов, а также живой плоти… истинная Наука сокрыта от профанов… и истинные чудеса откроет тебе зреющий в тигле Камень, подогреваемый устремлением… труд сей — первая ступень для философа, мнящего обрести истинное лекарство».

Одолев всю эту галиматью, профессор с облегчением вздохнул и перешел к рецептам.

Первый из них поэтично именовался «Сладкое Дыхание».

«Возьми хорошее коровье молоко, — прочел Тиггз, — и налей его в горшок. Возьми петрушку, шалфей, иссоп, чабрец и другие хорошие травы, придай их к молоку и повари. Возьми жареного каплуна. Наруби на куски и придай к ним очищенный мед. Потом все смешай, посоли, подкрась шафраном и подавай».

За кратким и понятным текстом шли рисунки, где процесс приготовления надлежащим образом иллюстрировался. Как обычно, в старинных книгах, о точной рецептуре не приходилось и мечтать. Но такое препятствие не могло смутить кулинарного эрудита, подобного профессору Тиггзу.

Перечитав рецепт еще раз, он решительно встал и отправился на рынок. Вернулся он оттуда не с пустыми руками. Одну из загадок записи он разгадал походя, зная, что под «другими хорошими травами» средневековые кулинары подразумевали тмин, розмарин, эстрагон, анис, сельдерей, укроп, фенхель и майоран.

Загорелась старинная, оставшаяся еще от прежних хозяев плита.

Скоромное холостяцкое обиталище наполнилось изощренными ароматами. Не банальной вонью обыкновенной стряпни, а тонкими и вкусными запахами, каждый из которых сам по себе заставлял желудок беспокойно заворочаться.

Что же говорить об их сочетании? О настоящей симфонии, услышать которую можно только носом?

Из щелей, заинтересованно шевеля усами, высунулись тараканы, коты на помойке, до которых докатилась выбравшаяся в окно струйка, прекратили драку. Обитающий этажом ниже почтенный торговец мебелью мистер Смит с укором посмотрел на жену. Та демонстративно ничего не заметила.

Веспасиан Тиггз священнодействовал у плиты. В клубах ароматного пара он действовал размеренно и точно, отрезая, смешивая, подсаливая и доводя до готовности.

Постороннему он напомнил бы вдохновенного пианиста, инструментом которому служит старая скособоченная плита. Но постороннему неоткуда было взяться в квартире профессора истории.

«Сладкое дыхание» оказалось на столе ровно в семь вечера. Это время Веспасиан Тиггз считал идеальным для вечерней трапезы. Вооружившись ножом, вилкой и постелив на колени белоснежную салфетку, он приступил к дегустации.

— Неплохо, — сказал он спустя полчаса, вытирая губы, которые несколько замаслились, — очень даже неплохо.

Подобное высказывание в устах профессора означало не много не мало высшую оценку приготовленному блюду. С благостным выражением, каковое мало кому удавалось увидеть на его лице, Веспасиан Тиггз проследовал в гостиную, дабы спокойно выкурить трубку.

Ночной сон Веспасиана Тиггза отличался завидной крепостью, и посему, проснувшись и обнаружив, что за окнами стоит полная темнота, профессор слегка растерялся. Он давно приучил себя подниматься в одно и то же время, но в это воскресенье организм дал сбой.

Осталось понять — почему?

Веспасиан Тиггз прислушался, и замер — сквозь неплотно притворенную форточку в комнату проникали звуки птичьего пения. В самом центре громадного города, в маленьком скверике около дома, где даже листья имели цвет пыли, искренне и страстно пел соловей.

Профессор было дернулся, чтобы закрыть форточку, но что-то непонятное, какое-то неясное чувство остановило его. Сидя на кровати, точно мальчишка, он слушал необычный концерт.

В глубине сердца ворочалась глухая, беспричинная и мутная тоска, соловей же старался вовсю. Его голос переливался и щелкал, журчал, подобно ручейку, и Веспасиану Тиггзу даже показалось, что он видит звуки песни, вливающиеся сквозь форточку в виде серебристо мерцающих струек.

Следующим днем, выйдя из дома для воскресного моциона, профессор столкнулся с соседом с первого этажа, полковником Королевских ВВС в отставке. Они поговорили, обсудив старые болячки и поругав правительство (какой же честный британец будет его хвалить?), и профессор, неожиданно решившись, спросил.

— А вы не слышали ночью, как пел соловей?

— Какой соловей? — красное и брылястое лицо полковника, на удивление похожее на бульдожью морду, отразило удивление. — У нас? Помилуйте, это невозможно! Вам приснилось!

— Да, конечно, — ощущая в сердце тоску, ответил профессор, и отправился гулять.

В этот день он был самым необычным образом рассеян.

Четверг в расписании Тигза предназначался для научной работы. Занятий в этот день у него не было. Проснувшись ровно в восемь, профессор облачился в халат и принялся неспешно набивать трубку. Сегодня он собирался пойти в библиотеку и посмотреть кое-какие материалы относительно царствования Ричарда Львиное Сердце, и новых налогов, которыми сей король, столь практичный, сколь и романтичный, обложил своих подданных.

Когда ароматный дым заструился из трубки, Веспасиан Тиггз откинулся на спинку кресла, намереваясь спокойно покурить. Но тут взгляд его упал на оставленные здесь же, на столике «Кулинарные Творения».

Повинуясь неясному импульсу, профессор взял книгу в руки. Та зашевелилась, точно ощутившая ласку кошка и, Тиггз поклялся бы в этом где угодно, открылась сама.

На той самой странице, где начиналось описание второго рецепта, озаглавленного несколько кичливо: «Истинное Золото».

Первым желанием профессора было отложить книгу в сторону. Какой смысл тратить время на кулинарию, когда всего лишь четверг? Вот в субботу — другое дело…

Но нечто тонкое, именующееся обычно искушением, исподволь овладело душой Тиггза. Раньше он очень ловко справлялся с такими вещами, но в последние годы (даже десятилетия!) никаких искушений не испытывал, и поэтому сопротивляться оказался неспособен.

Тяжко вздохнув и ощущая себя преступником, профессор приступил к чтению.

«Возьми хорошего бараньего мяса с крестца, — наставляла «Дорога Чудес», нарежь тонко и отбей его как следует. Нарежь мелко луковицу и смешай с желтками яиц. Добавь жир, петрушку, имбирь и шафран. Смешай все вместе. Намажь этой пастой кусочки мяса и сверни рулетом. Закрепи каждый палочкой и запекай на противне, подоткнув края. Не забывай смазывать яйцом при готовке. Готовые слитки обрызгай кислым соком и посыпь молотым имбирем, корицей и черным перцем».

Веспасиан Тиггз не отличался богатым воображением, но при чтении он неожиданно почувствовал на языке нежный вкус жареного мяса, оттененный великолепной смесью специй…

Ощущение было настолько живым, что он едва не подавился табачным дымом.

Недокуренная трубка была затушена и отложена в сторону, мысли о библиотеке и научной работе куда-то делись из головы Веспасиана Тиггза. С неприличной для своего возраста и положения поспешностью он принялся одеваться.

Через пять минут профессор был уже на улице, и почти пробежав мимо остолбеневшей от изумления обитательницы квартиры из соседнего подъезда мисс Трабл, направился в сторону рынка.

Мисс Трабл потрясла головой. Зрелище, представшее ее глазам, было более странным, чем разгуливающий по площади Ватерлоо оранжевый носорог. Поэтому мисс Трабл поступила так, как поступает в подобной ситуации большинство людей — решила, что ей это все показалось, и пошла по своим делам.

«Истинное Золото» было готово тем же вечером. Обжаренные рулетики из мяса, наколотые на деревянные зубочистки, на самом деле походили на причудливой формы золотые слитки.

Садясь за стол, Веспасиан Тиггз чувствовал себя Мидасом, фригийским царем, которому боги даровали способность превращать все, чего он ни коснется, в золото. Получив такой «дар», Мидас едва не умер с голоду — драгоценный металл, сколь его не грызи, не насытит.

Но здесь золото было другое, истинное.

Удовольствие же, которое профессор получил от неурочной трапезы, было так велико, что заглушило даже муки совести, возникшие из-за того, что грубейшим образом был нарушен десятилетиями соблюдавшийся распорядок.

Спать Веспасиан Тиггз отправился в великолепном, хоть и несколько беспорядочном настроении.

К учебному процессу (как и ко всем прочим делам) Тиггз подходил серьезно и основательно. План лекций по любому из читаемых им курсов составлялся загодя, и не подлежал никаким изменениям.

На эту пятницу по расписанию выпадала лекция, которую профессор намеревался посвятить теме «Эволюция государственных учреждений в Англии в период существования Анжуйской империи».

То, что подобная тема, как и многие другие, способна вызвать у слушателей лишь скуку, Тиггза волновало мало, а если честно — не волновало вовсе. Он прекрасно знал, что студент, желающий сдать экзамен, должен эту лекцию посетить и так или иначе прослушать.

Взобравшись на кафедру, Тиггз привычно окинул взглядом аудиторию и развернул конспект. Особой нужды в нем не было — за долгие годы преподавания профессор знал все лекции наизусть, но по привычке продолжал носить с собой записи.

— Итак, леди и джентльмены, — сказал он, — приготовьтесь записывать. Начнем, пожалуй, с роли шерифов в английском обществе в начале правления Генриха Второго…

И тут Веспасиан Тиггз неожиданно замолчал. Что-то смутное овладело его душой, а пришедшая в голову мысль и вовсе оказалась настолько чужой, что впору было подумать, что она забрела сюда по ошибке: «Сколько же можно повторять одно и тоже?».

Студенты смотрели на профессора с недоумением. Тот застыл на кафедре с выражением мучительного раздумья на лице, словно никак не мог собраться с мыслями.

В задних рядах слушателей начались перешептывания и смешки.

— Нет, пожалуй эта тема уж больно тоскливая, — сказал Веспасиан Тиггз, и неожиданно улыбнулся.

Аудитория смолкла. Происходила вещь настолько невероятная, что даже вообразить ее было невозможно. Преподаватель, славящийся крайней педантичностью и формализмом, неожиданно проявил человеческие черты.

— Шерифы подождут, — сказал он, легким шагом спускаясь с кафедры и подходя к окну. Попавший на лицо солнечный свет заставил профессора сощуриться, — из моих лекций вы могли сделать вывод, что Средневековье — эпоха исключительно мрачная и кроваво-занудная… Так вот это не так!

Вместе с последней фразой Веспасиан Тиггз резко повернулся, заставив слушателей вздрогнуть.

— Возьмем, к примеру, статуи! — сказал он, прохаживаясь вдоль первого ряда. — Вы привыкли к тому, что они одного цвета-того материала, из которого их изготовили. А вот в двенадцатом-тринадцатом веках их было принято раскрашивать, и не только одежду, а лица! Косметики на изображения святых тратилось не меньше, чем на прекрасных дам!

И профессор игриво подмигнул. Восхищенно внимавшая аудитория дружно, точно по команде, расхохоталась.

И это на лекции у Веспасиана Тиггза, где обычно скучали даже мухи!

Дальше дело продолжилось в том же, почти фантастическом духе. Расставаясь в этот день со студентами, профессор приветливо кивал им на прощание, чем едва не довел одну нервную девушку до истерики.

В субботу Тиггз проснулся с первыми лучами светила. Вскочив с кровати и едва накинув халат, он бросился в гостиную, где на столике лежала «Дорога Чудес», и даже не вспомнил о любимой трубке.

Руки его при этом дрожали. Увидевший это решил бы, что бесстрастный и выдержанный, точно айсберг, профессор, попросту сошел с ума. Но, к счастью, видеть это было некому.

Для очередного рецепта, именуемого «Первовещество», ему понадобились некоторые вещи, которые не так часто бывают нужны обычным хозяйкам: спинная часть кабана, гвоздика в бутонах, ягоды можжевельника и мармелад из плодов боярышника.

Чтобы достать их, пришлось попотеть, и домой тяжело нагруженный Тиггз вернулся довольно поздно, в нарушение всяческого распорядка. Встретившая его на улице мисс Трабл решила, что ее часы чудовищно спешат.

Поверить в это было легче, чем в непунктуальность профессора.

А он, ворвавшись к себе в квартиру, тут же ринулся к плите, и колдовал около нее несколько часов, готовя маринад, заливая им мясо, томя его в просторной керамической гусятнице, а затем прожаривая на противне. Финальным аккордом стало приготовление соуса.

Но результат трудов превзошел все ожидания. «Первовещество» оказалось настолько вкусным, что профессор, вопреки обычной умеренности, съел всю немалую порцию, да еще и подчистил подливку хлебом. Время уже было позднее и сил после этого у него хватило только на то, чтобы добраться до кровати.

Сон его был беспокоен. Тиггз вздрагивал и постанывал под одеялом, словно его мучили кошмары, хотя являвшиеся одно за другим яркие и красочные видения не содержали даже намека на страх…

Лишь под утро профессор успокоился и далее спал совершенно беззвучно.

Миссис Баттон, в девичестве — Тиггз, обладала великолепно выдержанным характером. Проведя тридцать лет замужем за взбалмошным владельцем небольшого кафе и вырастив троих детей, она выработала жизненную философию, по устойчивости сравнимую со старым валуном.

Ничто не могло вывести почтенную даму из равновесия. Явись к ней сам архангел Михаил, она бы лишь радушно улыбнулась и предложила ему выпить чашечку чая.

Но даже она почувствовала удивление, когда солнечным воскресным утром к ней в дом пришел брат, которого она не видела почти десять лет. Общались они, несмотря на то, что жили не так далеко, с помощью поздравительных открыток.

— Господи, Веспасиан! — сказала она, открыв дверь, и обнаружив за ней долговязую фигуру в песочном костюме. — Это ты?! Что-то случилось?

— Ничего, Гортензия, — профессор Тиггз улыбнулся, криво и неумело, но все же улыбнулся, и это заставило миссис Баттон заподозрить неладное. — Просто я решил тебя навестить.

— Да? — миссис Баттон была бы удивлена меньше, явись к ней с визитом премьер-министр или даже королева, а не ее брат, который никогда не подозревал ни о каких человеческих чувствах и не испытывал особой необходимости в общении с людьми, пусть даже и родственниками. — Заходи.

Принимая у гостя шляпу и трость, она получше разглядела его, и обнаружила, что Веспасиан, с детства отличавшийся дотошной аккуратностью, криво повязал галстук, а выглядывающая из-под костюма рубашка выглядит возмутительно мятой.

— Чаю? — предложила миссис Баттон, безуспешно пытаясь поймать ускользающее душевное равновесие.

— Пойдем, просто поболтаем, — сказал профессор, повергнув сестру в еще больший шок, — мы ведь так давно не виделись!

Миссис Баттон проводила брата в гостиную, усадила в кресло, и сама уселась напротив. Неподвижное обычно, выражающее лишь интеллектуальное презрение ко всему вокруг, лицо Веспасиана сегодня явственно показывало смущение.

— Ты знаешь, Гортензия, — сказал он, — мне стыдно, что я так редко тебя навещал, и племянников… Как они, кстати?

Ошеломленная миссис Баттон даже не нашлась что ответить. Но собеседник словно и не заметил ее молчания. Он продолжал говорить, горячо, отрывисто, словно не умудренный жизнью профессор, а двадцатилетний юноша, отчаянно пытающийся открыть душу.

— Ты знаешь, я лишь недавно понял, что прожил жизнь зря… она была пуста и бессмысленна, словно высохший плод… Теперь же я словно прозрел, пелена упала с моих глаз! Я увидел всю свою никчемность!

Миссис Баттон слушала молча, не очень понимая, что происходит. А Веспасиан Тиггз, который неожиданно, чуть ли не впервые в жизни ощутил потребность, чтобы его выслушали, говорил и говорил, не переставая. Смысла в его словах было куда меньше, чем горячих, живых эмоций.

А закончил он свою речь и вовсе странно:

— Хорошо, я то я тебя застал, — сказал профессор и улыбнулся, на этот раз — грустно, — знай, что я завещаю все свое имущество тебе…

— О чем ты говоришь? — возмутилась миссис Баттон. — Ты всего на пять лет меня старше! Тебе жить да жить!

— Может быть, и так, — не стал спорить Веспасиан, — но ты должна об этом знать. На всякий случай…

После этого он поднялся и принялся прощаться.

«Всякий случай» наступил спустя пять дней. Миссис Баттон вызвали в полицию, чтобы допросить по делу об исчезновении профессора Тиггза.

— Как так? — узнав от молодого и очень вежливого следователя, что ее брат пропал, миссис Баттон ощутила, что броня ее уравновешенности готова дать трещину.

— Вот так, — развел руками следователь, — мистер Тиггз не явился на работу, впервые за тридцать пять лет. Обеспокоенные сотрудники университета попытались найти его, но безуспешно. — Когда вы виделись с братом последний раз?

— Пять дней назад, — сообщила миссис Баттон, — он вел себя довольно странно…

Выяснив все подробности состоявшейся тогда беседы, следователь извлек из папки лист бумаги.

— Вот, посмотрите, — сказал он, — это мы нашли в его квартире, прямо на рабочем столе. Предположительно, эту записку написал ваш брат…

Миссис Баттон ощутила, как неожиданно заколотилось сердце, но записку взяла недрогнувшей рукой.

«Истинные чудеса, — гласили ровные, идеально правильные буквы, какими всегда и писал Веспасиан, — случаются и в наши дни. Одно из них произошло со мной, я…».

Дальше все оказалось густо зачеркнуто. Читаемой оставалась лишь последняя строчка, казавшаяся полной бессмыслицей: «…вылупившейся из кокона бабочки бесконечный полет».

— Это писал он, — твердо сказала миссис Баттон. Судя по всему, ее брата не убили и не похитили, а это главное, — но что бы это значило?

— Мы и сами хотим знать, — развел руками следователь. — Мы обыскали квартиру, но все на месте, следов борьбы нет. Нам помогло то, что хозяин вел подробный каталог предметов домашнего обихода. Судя по нему, пропала кое-какая одежда и несколько книг…

— Каких? — спросила миссис Баттон.

— По алхимии, — пожал плечами следователь, — если интересно, можете потом посмотреть. Теперь более практические вопросы. Вы — единственная наследница, а профессор Тиггз считается без вести пропавшим…

Букингем-стрит так и оставалась одной из самых узких улиц в этой части города, на бульваре Виктории шуршали листвой липы, голуби на площади Ватерлоо радостно ворковали, а в букинистической лавке звенел колокольчик, приветствуя посетителей.

Не хватало только профессора Веспасиана Тиггза. Исчезнув внезапно и странно, он породил множество сплетен и легенд, одну нелепее другой, которые добрые горожане рассказывали гостям за чаем.

— Сошел с ума и сбежал в Африку! — говорили одни.

— Его похитили инопланетяне! — шептали другие.

— Тут замешаны масоны! — многозначительно поднимали бровь третьи.

Миссис Баттон тоже не знала правды. Но она не мучилась догадками, а просто верила, что ее брат живет где-то далеко, живет открыто, весело и счастливо, как он никогда не жил здесь.

Иногда она мечтает, что он вернется, постучит в ее дверь. Но потом неожиданно понимает, что для этого ей самой придется совершить настоящее, истинное чудо…

И, повздыхав немного, отправляется гулять или пить чай к соседке

Живое и мертвое

Из доклада президента компании «Intel-Microsoft» на собрании акционеров 13 сентября 2017 г.

«Модель электронного мозга, которую компания планирует запустить в производство в следующем году, качественно отличается от предыдущих. Использование биотехнологий позволило создать искусственный интеллект, превосходящий во многом человеческий. Машине, снабженной таким компьютером, не нужен будет программист и наладчик. Электронный мозг нового поколения способен к самообучению в десятки раз быстрее, чем человек. Он обладает творческим потенциалом, конечно, в ограниченных пределах и способен принимать решения в условиях постоянных перемен во внешней среде, гибко реагируя на изменение ее параметров. Оснастив таким электронным мозгом автомобили, заводы, поезда, мы освободим десятки миллионов людей от монотонного, скучного труда. Значительно уменьшится число аварий, обусловленных человеческим фактором…»

Чужак появился в селении Лученец, что у самых Карпатских гор, тихим осенним вечером. Среднего роста, неприметный, гладко выбритый мужчина на лошади проехал через всю деревню к постоялому двору, не вызвав к себе особого внимания. Обычный дорожный костюм, в каких путешествуют все от западных островов до восточных степей, короткий меч на поясе — без оружия в путь не пускался почти никто, правильные черты лица. Через деревню проходила торговая дорога за горы, и чужие люди в ней появлялись нередко. Никто из селян, неторопливо бредущих по своим делам, не обратил на пришельца внимания.

Путник подъехал к трактиру, слез с лошади, забрал вьюки, отдал поводья подбежавшему мальчишке и направился внутрь. В общей зале пустынно, путников немного, а местные, что каждый вечер приходят почесать языки за кружкой пива, еще не пришли — слишком рано. За большим столом у западной стены сидели четверо, судя по запыленной, но богатой одежде и расшитым поясам, купцы. Лавку у двери занимал смертельно пьяный мужик в рванье, небритый и грязный. Кроме того, за столиком для почетных гостей поглощал ранний ужин служитель местного святилища в длинном фиолетовом, расшитом золотыми молниями, одеянии. Обведя внимательным взглядом помещение, новый гость кивнул купцам, как требовал обычай дороги, дождался ответных кивков и неспешно направился к стойке.

Хозяин прекратил копаться в шкафу и с любезной улыбкой развернулся к вошедшему, но под завораживающим, змеиным взглядом трактирщику стало очень не по себе, улыбка быстро пропала с розовощекой физиономии. Гость шел мягко, неслышно, легко переливаясь из шага в шаг и еще что-то странное, чего не должно быть у нормального человека, привиделось хозяину в его облике. Но только когда тот подошел, сел на табурет, положил вьюки и поднял взгляд, трактирщик понял, что было не так в посетителе — глаза, такие глаза, каких не бывает у людей, каких не должно быть у нормальных людей. Глаза вошедшего, не имели зрачков и белка, их заливала яркая, насыщенная, как в яичном желтке, желтизна. Казалось, что солнце светит сквозь глаза сидевшего перед ним существа, светило, которое не слепит и не греет, спокойное и холодное. Мысли в голове хозяина разбежались всполошенными тараканами, и он понял, кто сидит сейчас на табуретке и с усмешкой наблюдает за испугом. Люди (или не люди?) с такими глазами появлялись в населенных землях нечасто. Вреда они никому не причиняли, пользу приносили заметную, но все необычное вызывает страх и отвращение, поэтому Разрушителей не любил никто. «Разрушитель, спаси нас боги!» — с ужасом подумал хозяин и внимательнее пригляделся к сидящему перед ним человеку (человеку?). На лбу у того была очень тонко, очень искусно сделанная татуировка, изображающая третий глаз над бровями. «Ну да, точно, он самый» — судорожно думал хозяин, пытаясь унять дрожь в руках. Когда это получилось, он нашел в себе силы спросить — Чего подать?

— Пива — ответил гость и отвел взгляд в сторону, перестав мучить хозяина беспощадной желтизной.

Пока гость пил, трактирщик упорно отводил глаза в сторону, стараясь не смотреть в лицо посетителю, и столь истово шептал про себя молитву от злых духов, что пропустил следующую фразу гостя.

— Что-что? Извините господин, не расслышал — виновато забормотал он, опасливо глядя на посетителя.

— Как мне найти старосту? — повторил чужак.

— Лучше подождать здесь. Сейчас он на работах, но они уже скоро закончатся, и он придет сюда.

— Ладно, — не стал тот спорить, — я подожду там, — он указал на небольшой стол в самом темном углу. — А вещи мои пусть отнесут в свободную комнату. Ведь у вас есть свободные комнаты? — холода от улыбки нового постояльца хватило бы, чтобы заморозить небольшой пруд.

— Конечно, конечно есть. Ей, Йожеф, отнеси вещи в пятую комнату, — выскочивший из кухни мальчишка подхватил вьюк и умчался вверх по лестнице.

— Пусть мне принесут поесть. Что там у вас готово? Рыба? Пусть будет рыба. И еще пива, — табурет перед хозяином опустел, а на стойке очутилась большая серебряная монета.

Разрушители, охотники на нежить, появились в этом мире вскоре после Катастрофы, когда нежити было еще очень много. Приходили они с севера, с острова Рюген, на котором жили обособленной общиной, не допуская к себе чужаков. Как они там появились, как живут и чем занимаются, не знал никто, поэтому легенд и баек о Разрушителях было очень много. Говорили, что бороться с нежитью они начали в те далекие времена, когда она еще верно служила людям, когда жизнь была совсем не такой, как сейчас. Рассказывали, что их послали на землю боги в помощь людям, разное болтали. А они приходили, делали свое дело и уходили, не забывая забрать плату.

Интерлюдия 2: из протокола заседания совета директоров компании «Ford Motors» 26 марта 2025 г.

«Переход на новый тип двигателя позволит избавить потребителей от диктата производителей бензина. Мы избавим мир от загрязнения выхлопами, улучшим, таким образом, экологическую обстановку. Топливом для нового двигателя могут служить любые органические вещества, так что будет решена проблема бытовых отходов, не нужны станут больше свалки, мусороперерабатывающие заводы. Экономические параметры проекта…»

До прихода старосты новый гость управился с большой тарелкой жареной рыбы и теперь сидел, смакуя густое темное пиво. К этому времени в трактире начали собираться завсегдатаи, зал наполнился народом, жрец закончил трапезу и ушел, мужичонка у дверей очнулся от сна и пропал в людской толчее.

Столы постепенно заполнялись. Когда за окнами стемнело, пустые места остались только в центре зала, в трактире появился староста. При виде пожилого, но все еще крепкого мужика с хитрыми темными глазами, галдящая толпа посетителей ненадолго примолкла, а трактирщик лично понес к центральному столу кувшин пива и поднос со снедью. Разрушитель знал обычаи и поэтому не стал спешить. Трактирщик что-то шептал на ухо старосте, тот слушал и кивал головой, не забывая жевать и прихлебывать пиво из кружки. Только когда староста отодвинул от себя тарелку, откинулся на спинку стула и с удовлетворением вздохнул, желтоглазый поднялся и, оставив на столе монету, двинулся через зал. Взгляды, наполненные любопытством и страхом, мгновенно обрушились на него со всех сторон, новости в голове у трактирщика держались крайне плохо. Разрушитель не обратил на любопытных внимания, он давно привык к тем чувствам, что вызывал у людей. Староста тоже глядел на него, прямо в лицо, прямо в желтые омуты глаз, но в его взгляде почти не было страха, только любопытство. Чужак подошел, поклонился и молча закатал левый рукав. Обнажившееся предплечье было украшено глубоко выжженным рисунком — молот, крушащий странное зубчатое колесо. Татуировка на лбу, глаза и клановый знак на руке — именно по этим признакам узнавали Разрушителя по всему населенному миру, от северных фиордов до теплого южного моря.

— Садись, потолкуем, — кивнул староста и обвел помещение неожиданно потяжелевшим взглядом. Все любопытные тотчас же отвернулись, разговоры зазвучали вновь.

— Вы меня звали, и я пришел — выговорил гость ритуальную фразу, садясь и опуская рукав. — Меня зовут Марк.

— Имя-то у тебя вроде западное, а не северное? Странно. Ну да это неважно. Меня зовут Кремень, я здесь староста уже десятый год, а о тебе никогда ничего не слышал. Два года назад на севере заглот объявился, так тогда в Крупину другой приезжал, кажется, Димитр его звали?

— Раньше я работал на юге. Так в чем у вас дело? Разрушителя ведь просто так, для охоты на медведей, не приглашают.

Да приглашать Разрушителя просто так, для собственного развлечения, вряд ли решился даже кто-нибудь из правителей западных и южных государств, не говоря уже о простых селянах. Тот, кто пытался шутить таким образом, обычно вскоре умирал, быстро, но весьма мучительно. Поэтому к услугам Разрушителя прибегали только в одном случае, — когда появлялась нежить. Способ вызова был до крайности прост, хотя для обычных людей совершенно непонятен. Почти на каждом крупном перекрестке с незапамятных времен стоят деревянные столбы, за сохранностью которых тщательно следят местные жители. На каждом таком столбе висит деревянный ящик с прорезанной в верхней стенке узкой щелью, в которую и нужно опускать пергамент с названием селения, где требовалась помощь. Неделю назад староста лично ездил с таким посланием к ближайшему столбу и вот, спустя всего семь дней, перед ним сидит тот, кого они ждали.

— Месяц назад объявился — метун. Откуда взялся, непонятно, места у нас тихие, ни Могильников, ни Руин в округе нет, леса да поля. А тут выскочил из леса на поле, там девки как раз работали, кинулся на них, троих убил и сожрал, посевы попортил — староста скривился в досаде. На работы теперь только с алебардами да топорами и ходим, одни работают, другие сторожат. Пробовали мы его в ловушку заманить, как пять лет назад в Быстрице сделали, так он к нашей яме с кольями и близко не подошел, развернулся и умчался. А на оружных он не бросается, посевы потопчет и в лес. После первого нападения еще пятерых задавил, скотина!

— Все ясно — кивнул Марк, — сколько платите?

— Две сотни — сморщился староста, словно полынь в рот попала.

— За метуна? Две сотни? Не меньше трех.

Сторговались к обоюдному удовольствию, на двухстах семидесяти.

— Завтра утром проводите меня туда, где его видели в последний раз, а сейчас мне пора отдохнуть — Марк поднялся и неспешно направился к лестнице. Посетители провожали его взглядами и на этот раз, но он не оглянулся, он привык.

Интерлюдия 3: из доклада европейского комиссара по вопросам религии Европарламенту 19 апреля 2037 г.

«Религиозное объединение «Разрушающие» было создано пятнадцать лет назад и к настоящему моменту насчитывает более десяти тысяч членов. Десять лет назад секта выкупила во владение обезлюдевший остров Рюген и создала там свое поселение. Транспортная связь с островом нерегулярная, поэтому живут они в значительном отрыве от остального мира. Основой их верований является положение о том, что весь мир находится в тайной власти думающих машин. Люди стали рабами машин и скоро станут им совсем не нужны. Скоро машины наберут такую силу, что выступят против людей в открытую. Чтобы предупредить гибель человечества, Владыки мира, Боги избрали их, Разрушающих. На острове они не пользуются никакими достижениями цивилизации и готовятся к тому часу, когда им придется вступить в схватку с машинами. Для подготовки к войне все мужское население острова проходит жестокое пятнадцатилетнее обучение, начиная с семилетнего возраста. При этом, насколько удалось выяснить, используются методики боевых искусств, медитации, обучение магии. По завершении обучения каждый из учеников — проходит через Трансформацию. Что это такое — узнать не удалось. Но я лично видел нескольких трансформированных. Из внешних отличий от обычных людей удалось заметить только странности в строении глаз. В них отсутствует зрачок и белок, а радужка расширена и окрашена в желтый, зеленый или голубой цвет…»

Утро выдалось холодным и солнечным. Марк, староста и еще несколько хмурых обитателей села Лученец стояли на краю поля, на котором когда-то росла рожь. Теперь оно было перепахано, как будто кто-то катался по нему на огромной телеге, колосья поломаны, урожай потерян.

— Здесь он напал в первый раз и здесь же его видели позавчера — рассказывал Кремень, ежась на холодном утреннем ветру.

— Велик ли он? — голос Разрушителя был спокоен.

— Да не мал. Локтей пятнадцать в длину, пять в холке.

— Это не лошадь — машинально поправил его Марк — это нежить, и холки у нее нет, — Разрушитель поднял взгляд на старосту — Для того чтобы справится с ним, мне понадобится один или два дня. Если он убьет меня, то вы знаете, что делать с телом, и вы знаете, что будет с вами, если вы поступите неправильно.

— Знаем, знаем, — закивал Кремень — в ящик еще один пергамент опустить, с твоим именем, а тело и вещи хранить, пока ваши не приедут.

— Все верно. А теперь возвращайтесь в деревню, ждите меня два дня. Если я не вернусь, тогда ищите мой труп.

Крестьяне ушли. Марк еще немного постоял, глядя на разоренное поле, затем начал быстро раздеваться. Под верхней одеждой оказался сплошной темный костюм, на котором совсем не было заметно пуговиц. Он плотно облегал тело, не сковывал движений и, судя по всему, был достаточно теплым для ранней осени. Из прежнего облачения разрушитель оставил только мягкие, легкие сапоги. Он свернул одежду, тщательно запаковал ее, перенес в рощу около поля и спрятал там. После этого уселся прямо на траве, странно скрестив ноги, и застыл посреди леса безмолвным черным изваянием, почти прекратив дышать.

Мысли гасли одна за другой, оставляя после себя горячую пустоту. Когда сознание очистилось совсем, он ощутил свое тело целиком, почувствовал каждый мускул, каждый орган по отдельности и все вместе. Отстроившись от ощущения себя, Марк ощутил силу Земли, могучий поток энергии пронизывал снизу вверх, наполняя тело уверенностью и покоем. Чуть позже пришло время принять силу Неба — легкое, струящееся прикосновение скользнуло от макушки по позвоночнику, неся чистоту и ясность. Встреча двух потоков произошла, как и полагается, между бровями. Над переносицей немилосердно жгло, казалось, что клубок огня ворочается внутри головы, стремясь разорвать ее. Когда огненный шар лопнул в голове неожиданно холодным пламенем, которое растеклось по телу, ритуал обретения ясности закончился, наступило время действовать.

Марк медленно открыл глаза. Мир стал живым, ярким и текучим, его наполняли свет и энергия. С неба подал серебристо-голубой поток силы Неба, навстречу ему бурой дымкой поднималась сила Земли. Траву и деревья окружали колышущиеся облака зеленого цвета разных тонов. Среди зеленого буйства леса мелькали оранжевые и красные сполохи мелких животных и птиц, маленькими бледно-желтыми облачками носились насекомые. След, оставленный нежитью, теперь был хорошо виден: на разноцветном фоне излучений жизни четко выделялась полоса мертвенно-серого цвета, полоса, оставленная существом, которое никогда не было живым. Марк поднялся на ноги; тело было легким и быстрым, как ветер, гибким и текучим, как вода и отзывчивым, как зеркало. Качества восприятия и движения, которыми обладал Разрушитель в боевом состоянии, были присущи ему и в обычной жизни, но в весьма ограниченном объеме. Теперь же он мог бежать со скоростью лошади много часов подряд, уменьшать массу тела, перемещаясь по болоту или веткам, ощущать движения противника за десятки шагов. Через миг черная молния скользнула в лес, не колыхнув ни единым листком. Слуховое восприятие Марка обострилось: он слышал, как неподалеку мышкует лиса, слышал, как сонно возится в дупле филин, как путешествует по полю еж. Доступны стали его слуху чудесные песни небесных духов, Живущих в Ветре, шепот деревьев, глухой рев духов подземелий, тех, что Бродят под Твердью. Он бежал, скользил по следу нежити среди запахов осеннего леса, запахов прелых листьев, мокрой древесины и увядающих трав. След петлял по широким полянам и просекам, постепенно усиливаясь, мертвенно-серое сияние наливалось яркостью. Когда след стал очень силен и Марк уже услышал далеко впереди мягкое урчание, с которым перемещается нежить, то побежал осторожнее, хоронясь за деревьями и кустами. След вывел его на широкую просеку, полоса серого сияния уходила дальше по ней. Марк лег и пополз по просеке, почти не колыша высокую траву. Кусты малины, изобильно разросшиеся здесь, помогали ему пока скрываться от противника. Урчание становилось громче и громче, вскоре к нему добавился шелест травы под лапами твари. Именно в этот момент, прикрываясь особо разлапистым кустом, Марк рискнул поднять голову.

Солнце уже перевалило зенит и теперь весело играло яркими бликами на странно гладкой серебристой шкуре (или панцире?) чудовища, на прочной оболочке порождения холодной тьмы сгинувших веков. Метун был достаточно велик: пятнадцать локтей в длину, пять в высоту; голова с огромными, немигающими глазами не имела шеи, вырастая прямо из плеч, четыре странные круглые лапы прятались под туловищем. Метун медленно двигался по просеке, удаляясь от Марка. Перевернувшись на спину, Марк сложил руки в сложную фигуру, напоминающую уродливую рогатую голову. Такое положение рук носило название «Голова Дракона» и позволяло быстро накопить в руках большой заряд энергии. Уязвимые места нежити были хорошо упрятаны под толстым панцирем, который эффективно рассеивал энергию и импульса, которым можно было свалить медведя или лося, могло не хватить, если удар окажется даже чуть-чуть неточным. Первый удар поэтому бывал всегда пристрелочным, он позволял Разрушителю как бы осветить для себя внутренности твари, увидеть ее слабые места, в которые нужно целиться. Постепенно руки потеплели, налились тяжестью, вокруг них запульсировала, постепенно густея, багровая дымка. Марк легко встал на ноги, не размыкая рук и почти не скрываясь, побежал к нежити. До противника было около шестидесяти локтей, а атаковать дальше, чем с тридцати, было бесполезно. Метун обнаружил человека мгновенно — глаза у него были и на голове и на задней части туловища, не разворачиваясь, ринулся навстречу, набирая скорость. Расстояние стремительно сокращалось. Не останавливаясь, Марк сделал руками резкое движение к себе, как бы стряхивая с них что-то, багровая капля сорвалась с кистей. Спустя мгновение она размазалась по панцирю, вспыхнула ярко и осветила то, что было внутри у нежити — спутанные сочленения уродливых суставов, ящик мозга и уродливый клубок сердца. Мгновенный рывок в сторону — огромная туша проносится рядом, обдав волной теплого воздуха и запахом нагретого металла. Укрывшись за толстой елью, Марк заново сложил руки, готовясь к смертельному выпаду. Рев — треск кустов и ель содрогнулась от мощного удара; метун все же обнаружил убежище. Второго удара дерево не выдержало и с жалобным треском рухнуло, но Разрушителя под ним уже не было, он успел перебраться глубже в лес. Метун потерял человека, и остервенело урча, кружил между деревьями, пытаясь обнаружить ускользнувшую добычу. Но на этот раз Марк ударил первым-точно в сердце твари. Сконцентрированный луч энергии пробил панцирь, монстр остановился на полном ходу, урчание внутри прекратилось, глаза погасли. Немного выждав, Марк двинулся к неподвижному телу. Только опыт и великолепная реакция спасли ему жизнь, рывок ожившего монстра был стремителен и беспощаден. «Не хватило силы удара» — думал Марк, взлетая в высоком прыжке. Тварь была вновь жива — урчание оглашало лес, глаза светились, лапы рыли землю, энергии хватило лишь оглушить, но не уничтожить ее. Несколько рывков на предельной скорости — и Марк залег за кустами малины, а потерявший его метун с раздраженным ревом мечется по просеке. Марк как белка взлетел вверх по стволу сосны, в тот же миг малина была безжалостно смята пронесшимся по ней чудовищем. Руки в этот раз он держал сцепленными до тех пор, пока их не начало трясти, нестерпимый жар бежал по предплечьям, заставляя сердце обезумевшей птицей колотиться в клетке ребер, моля о снисхождении. Спихнув ногой на землю заранее приготовленный сук, Марк приготовился атаковать. Момент — и гладкий, блестящий горб оказался прямо под ним. Он едва не закричал от боли, сбрасывая с рук пышущий жаром комок, но удар достиг цели. Метуна просто разорвало на части. Взрывная волна мягко сдернула Марка с ветки и швырнула в сторону, в переплетение ветвей. Пришел в себя он к вечеру, немилосердно болела голова от удара, тело было слабым и вялым — потратил очень много энергии, в правой икре торчал кусок панциря уничтоженного чудовища. Обработав рану, Марк встал и, преодолевая слабость, пустился в обратный путь.

Интерлюдия 4: из ленты новостей «Euronwes» 24 июля 2040 г.

«15:07 — прервалась связь по всем каналам с Кельном. Последним сообщением, прошедшим через Сеть было «Машины сошли с ума…»

Погода стояла ясная, восходящее солнце бросало неяркий свет на вырядившиеся в желтый осенний цвет деревья. На лесной просеке, около сломанной сосны, стояли двое: пожилой, но еще крепкий крестьянин с роскошной, окладистой бородой и молодой, гладко выбритый мужчина, с солнечно-желтыми, усталыми глазами. На земле виднелась уродливая черная проплешина, кругом были разбросаны искореженные куски металла.

— Железо, ничего живого. Да и железо странное какое-то. Не думаю, что наш кузнец знает, что это за железо такое — говорил бородач, вертя в руках блестящий кусок панциря.

— Вы довольны? — голос ответившего тих и слаб, как после долгой болезни.

— Да. Деньги готовы.

— Остатки этого — Марк обвел рукой просеку, — соберите и хорошенько закопайте.

— Хорошо, хорошо, так и поступим, — закивал староста, — и за что нежить так людей ненавидит?

— Есть за что, — слова выходили из горла с трудом, с шипением, как воздух из дырявых мехов.

— Люди их создали. Давно, еще до Катастрофы. А потом стали уничтожать. Вот они и отвечают. Кроме того, им нужно мясо для того, чтобы жить, а человека и его животных легче всего поймать и съесть.

— Да, страшные вещи вы говорите. А это что такое? — на куске металла в руках бородача красовалась трехлучевая звезда, вписанная в круг.

— Это клеймо. Как сельский кузнец ставит клеймо на созданный им плуг, так и маги прошлого клеймили свои творения.

— И как же звали того, кто создал эту мразь?

— Его звали Мерседес, — налетевший ветер подхватил чуждое, непричастное яркому живому миру слово, разодрал его на тысячи кусков и швырнул в траву, туда, где уже лежали обломки чужеродного, ненужного миру творения рук человеческих.

Заклинатель

Ярость заставила Виталия онеметь, костлявой рукой перехватила дыхание, закрыла мир багровой пеленой, ярость переполняла его. Ярость бессилия, рожденная неспособностью ответить…

Ярость заставила Виталия онеметь, костлявой рукой перехватила дыхание, закрыла мир багровой пеленой, ярость переполняла его. Ярость бессилия, рожденная неспособностью ответить. Нужные слова, обидные и колкие, придут, как всегда потом, когда уже будет поздно, когда ничего уже нельзя будет изменить. А пока, не видя ничего вокруг, он быстрым шагом мчался к выходу из института, обида и злость гнали его от места оскорбления и от обидчика. Проскочив через вертушку, он выбежал на улицу, повернул и зашагал по направлению к набережной.

Пришел в себя Виталий только от свежего ветра, обнаружив себя у лотка с книгами. Здесь он часто останавливался после работы и иногда тратил часть зарплаты на книги, особенно привлекали его сказки для взрослых, носящие нежное англоязычное название «фэнтези». Но на этот раз его взгляд притянули к себе книги по оккультизму. Сразу бросился в глаза толстый багрового цвета том с уродливым черным монстром на обложке. Ручейки крови, сбегающие из пасти страшилища, образовывали название: «Некрономикон: учебник древней высшей магии». Ниже, маленькими буквами пояснялось: «Как победить ваших врагов и добиться успеха в любви и бизнесе». При слове «враги» в памяти сразу возникла смазливая физиономия Пашки, его наглая самодовольная ухмылка и Виталия передернуло. Пашка, Павел Евгеньевич, полная бездарность, который сделал карьеру только потому, что вовремя женился на сутулой и некрасивой дочери директора института. Именно Пашка, являясь начальником отдела и непосредственно Виталия, постоянно доставал научных работников тупостью, занудством и придирчивостью. Особенно доставалось Виталию, как самому мягкому и безобидному из всех. Подержал книгу в руках, приятно было ощущать прохладную бумагу в ладонях. Гнев быстро стих и положив книгу назад на прилавок, Виталий понуро зашагал к остановке.

Прошло несколько дней, но обида никуда не делась, ворочалась холодным слизнем где-то в глубинах души, заставляя Виталия дергаться каждый раз при виде начальства. Наконец он не выдержал, наскреб денег и приобрел книгу со столь многообещающим названием: «Как победить ваших врагов и добиться успеха в любви и бизнесе». Очередной скандал на работе с участием Павла Евгеньевича только укрепил решимость Виталия отомстить. Первое прочтение повергло научного работника в глубокий шок. Обряд, описанный под заголовком «Избавление от врагов» был непонятен, страшен и настолько иррационален, что осуществить его не представлялось возможным. Если ладан, соль и серу еще можно достать, а под ритуальный кинжал приспособить охотничий нож, то с пергаментом, мандрагорой, кровью нетопырей в двадцатом веке существуют определенные проблемы.

После повторного прочтения в конце книги обнаружилась таблица соответствий и примечания, из которых следовало, что ассафетиду легко заменить обыкновенным подорожником, мозги василиска — куриными и только без настоящей, теплой крови живого существа обойтись совершенно невозможно.

Не прошло и двух недель, как все было готово для ритуала. Приложив героические усилия, Виталий растащил весь хлам из маленькой комнаты своей квартиры, вынес мебель. Другу, который помогал, пришлось соврать о надвигающемся ремонте. Виталий отмыл пол, приладил на окно плотную занавеску. С магическим кругом пришлось долго и упорно возиться — рисовать вписанную в круг девятилучевую звезду без циркуля и линейки не так-то просто. Но работа не пропала даром: половину комнаты занимала сложная геометрическая конструкция, нарисованная мелом. Основу ее составляла та самая девятилучевая звезда в круге. Этот круг, в свою очередь, был вписан в еще один, большего диаметра. Свободное пространство между кругами, между лучами звезды и внутренним кругом покрывали символы, которые Виталий старательно перерисовал из «Некрономикона». На вершины лучей он поставил чашки из старого сервиза, которым решился пожертвовать ради такого важного дела. В каждой из чашек стояла свеча черного цвета. Свечи пришлось красить самому, тщательно, не оставляя проплешин. В центре рисунка Виталий установил алтарь — не очень умело, но старательно сколоченный хозяином ящик, обклеенный черной бумагой, на которую белой краской нанес необходимые для ритуала изображения. На алтаре стояла большая жестяная миска — для жертвенной крови, лежал острый охотничий нож, рукоять которого Виталий украсил магическими символами. Там же находились емкости поменьше — с водой, с солью и со спиртом. Севернее большого круга, одной из вершин к нему, был нарисован равносторонний треугольник со сторонами примерно в метр. В нем стоял малый алтарь, на котором были закреплены еще четыре выкрашенные в черный цвет свечи.

Шел десятый цикл жаркого сезона. Шавай-И-От, десятник стражи Южного Портала, совершал очередной обход вверенного ему участка. Хлопать щупальцами на службе не было никакой возможности. Обход требует внимания и сосредоточенности, прозевать лазутчика на своем участке означало крупные неприятности. За провинности сотник мгновенно отправлял нарушителя в Колодец Безволия на дюжину циклов, а Колодца Шавай не пожелал бы и врагу. Желающих же прорваться во владения Иед-дуа, правителя народа дэмон, всегда хватало. В стенах дворца правителя (хотя в человеческом понимании дворец не имел никаких стен) хранились сокровища, собранные еще в те времена, когда дэмон завоевателями проходили по мирам Вселенной, выплескиваясь, подобно неукротимой лаве вулкана, из своего безрадостного обиталища. Увы, но славные времена давно миновали. Жители миров, страдавших от набегов дэмон, научились противопоставлять силе, жестокости и боевому умению захватчиков свою дисциплину, хитрость и изощренную магию. Набеги пришлось прекратить, многие из дэмон остались пленниками в иных мирах, многие погибли. Только и оставалось теперь, что защищать накопленное от непрошеных гостей и вспоминать былые победы.

Шавай миновал зону Вихрящейся Тьмы и приблизился к Порталу, что чудовищной багровой костяшкой домино высотой в километр возвышался над бугристой пустыней. Именно около Портала чаще всего появлялись любители пограбить из других миров. Четыре лица и восемь пар глаз десятника позволяли ему хорошо видеть на все четыре стороны, а нижняя часть тела, которую житель Земли назвал бы змеиной, быстро и ловко несла его по неровной, каменистой почве родного мира.

К полуночи, когда надо было начинать, Виталия била крупная дрожь, страх холодными ручьями тек по позвоночнику. Из угла доносилось раздражающее шуршание: в клетке возилась черная курица, обреченная в жертву, за которой пришлось специально ехать в деревню. Шуршание раздражало сильно, но, помня запрет «Некрономикона» на алкоголь, Виталий пытался успокоить нервы крепким кофе. Помогало слабо, руки все равно тряслись, присесть не удавалось; он бесцельно бродил из угла в угол, с нетерпением и растущим страхом оглядываясь на часы. Когда короткая стрелка перевалила зенит и откладывать ритуал было уже нельзя, Виталий смирил дрожь в руках, вытащил курицу из клетки, связал ей лапы и вошел в малую комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Зажигая свечи, Виталий почти полностью успокоился. Он вошел в круг, взял в руки «Некрономикон», заложенный на нужных местах и начал обряд. Первая часть ритуала далась легко, без напряжения, всего полчаса чтения заклинаний. Когда чтение было окончено, то в комнате, несмотря на свечи, ощутимо потемнело. В углах тьма сгустилась до того, что стен нельзя было разглядеть. Пришло время приносить жертву, жертву кровью. Руки опять задрожали, но отступать было поздно. Взяв в руки нож и курицу, Виталий долго примеривался, наконец, прижал птицу локтем к боку, держа ее голову в руке. Наклонившись над алтарем, собрался с духом и неловко, со второй попытки отделил голову. Обезглавленная курица задергалась, но Виталий держал крепко. Кровь хлынула густо и быстро, заливая чашу, алтарь, пол и одежду. От кровавого запаха Виталия замутило, он поспешно положил нож и тушку на алтарь, и вновь взялся за книгу; кровь надо было быстро освящать. Жидкость в чаше, заполненной на две трети, не свернулась, а при чтении заклинаний забурлила, как вода в чайнике на слабом огне. К моменту завершения освящения бурлящая поверхность поднялась до краев. Виталий взял чашу в руки, примерился и плеснул из нее на малый алтарь. Кровь, тускло блеснув в свете свечей, литой струей ударила точно в центр алтаря, обтекла его и осталась на нем темно-красной пленкой; на пол при этом не стекло ни капли. Раздался слабый удар, дом тряхнуло и над окровавленным алтарем сгустилось облако багрового дыма. Пришло время призыва. Слова заклинаний теперь царапали горло, заставляя Виталия напрягать голос, ритм чтения все учащался, под незримой властью магии дым сгущался и вскоре принял форму воронки, острым концом поставленной на алтарь. Воронка вращалась, постепенно набирая скорость, постоянно меняла цвет от почти черного до светло-лилового в такт произносимым заклинаниям. Последние слова призыва Виталий с трудом протолкнул через пересохшие губы; воронка спазматически задергалась. Опустив книгу на алтарь, Виталий поднял руки в жесте призыва и повеления — уродливые родовые схватки резко участились. Дом ощутимо трясло, из-под земли доносился рокот.

Обойдя Портал, Шавай-И-От остановился, настораживаясь. Чувство, для которого в языке людей нет даже названия, предупреждало об опасности. Потоки энергии вокруг Портала прервали свое вечное волнообразное движение, скручиваясь в воронку. Так бывало всегда перед появлением гостей из иных миров. Десятник поступил согласно уставу: вызвал подчиненных, развернул конечности в боевую стойку и двинулся к тому месту, где должны были появиться гости — встречать. Тоннель выхода был уже видим обычным зрением — светло-сиреневая воронка ярко выделялась на мрачном пейзаже равнины. По мере приближения Шавая воронка быстро росла, увеличиваясь в диаметре. Когда до воронки оставалось совсем немного, она скачком выросла почти вдвое, поднялась в воздух и упала на Шавая, как сачок на огромную бабочку. Дэмон рванулся, пытаясь освободиться, но сиреневые нити сдавили со всех сторон, не давая двигаться, и почти сразу наступила тьма. Воины из его десятка, появившись у Портала, увидели гаснущую воронку, и не обнаружили никаких следов командира.

Содрогнувшись в последний раз, воронка взорвалась, и все мысли в голове Виталия тут же исчезли, задутые ледяным ветром ужаса; волосы на затылке ощутимо приподнялись. Существо из воронки не имело четких очертаний и постоянно меняло обличья: мужчина в темных одеждах, четыре лика которого увенчаны черной многозубой короной, дракон чернее ночи, гигантская сова с нетопыриными крыльями, человек со змеиным хвостом вместо ног, паучье тело на осьминожьих щупальцах. Виталий оцепенел, почувствовав страх, ярость и силу пойманного существа, холодный пот тек по спине заклинателя.

Боль, давящая, рвущая боль и темнота — так выглядело путешествие между мирами. Потом тьма исчезла, но боль осталась и стала еще сильнее, еще мучительнее. Реальность мира, в который попал дэмон, давила на него со всех сторон, заставляя менять обличья в безуспешных попытках приспособиться. Борясь с болью, сдерживая крик, Шавай все же сумел оглядеться. Маленькое помещение, стены из странного мертвого камня и существо, разумное существо («человек» — вспомнилось название), застывшее в ужасе. Страх человека был хорошо виден, его аура приобрела характерный коричневый оттенок. Гнев швырнул Шавая вперед, к мучителю, но, налетев на препятствие, он заметил, что окружен полупрозрачной трехгранной стеной. Человека окружала прозрачная защитная сфера. Заревев в бессильной ярости, дэмон опять ринулся на преграду, стены затряслись, по потолку пошла трещина. Аура человека стала полностью коричневой, он дернулся назад и сбил ногой свечу. Сияние стенок сферы и треугольника ограды тотчас же побледнело, дэмон прорвал ограждение и с яростным ревом ринулся к мучителю.

Связавшая два мира пуповина продолжала работать еще примерно час по земному времени, потом заряд энергии кончился. Гигантский сачок вновь настиг Шавая и, восстановив статус-кво, дверь между мирами схлопнулась со взрывом, довершив разрушения, причиненные беснующимся дэмоном.

Первые страницы утренних газет на следующий день украсили заголовки: «Новый террористический акт чеченских боевиков», «Взрыв на улице Гоголя», «Криминальные разборки продолжаются», «Пятнадцать жертв — вызов закону». На снимки попали полуразрушенный жилой дом, перепуганные люди и деловитые служебные собаки, обнюхивающие развалины. Тело Виталия Печенкина, жильца квартиры № 27, так и не нашли. Выстоявшая стена в квартире оказалась буквально заляпана кровью. Уцелевшим жильцам, которые рассказывали о трясущейся земле, подземном гуле, зверином реве и темном дыме, что просачивался сквозь стены, не поверил никто.

Искусство тварей

Короткий рассказ о людях, которые в труднейших условиях пытаются остаться людьми и сохраняют тягу к прекрасному… Под руководством бабушки внучка делает ожерелье — крышка от пивной бутылки, кусочек стекла, круглая железка. Много интересных предметов принес папа, побывав Наверху. И ребенку, конечно, интересно, что же там, Наверху?

— Так, бери их по одной и аккуратно нанизывай, — голос звучит слабо, едва слышно.

— Да, бабушка, — второй голос звонок, словно песня весенней капели. — Ой, а это что за штуковина, с острыми зубчиками?

Доносится стук, словно бьются друг об друга маленькие твердые предметы.

— Это крышка от пивной бутылки, — в слабом голосе можно различить грусть.

— Ой, какая красивенькая! Блестящая, и нарисовано на ней что-то! А откуда она взялась? И что такое пивная бутылка?

— Слишком долго рассказывать. А откуда взялась — папа принес ее из последнего похода Наверх.

— А что там, Наверху? — любопытства в звонком голосе хватит на десятерых.

— Думаю, что ничего хорошего, маленькая. Развалины, ветер и застилающая небо пыль…

— А что такое ветер и небо?

— Ветер — это такое дыхание, сильное и холодное. А небо — очень высокий потолок, синий, как твои глаза.

— Ого!

— Не отвлекайся, смотри, ты повесила два кусочка стекла подряд!

— Ой, я сейчас исправлюсь! Между ними можно вставить вот эту железку. Она такая правильная, круглая, с циферками. Ведь ее можно, да?

— Можно, — обладательница слабого голоса, судя по всему, улыбается. — Вряд ли мы теперь сможем на нее что-то купить.

Вновь слышен стук, за ним приглушенное звяканье.

— А теперь вот эту прозрачную… бабушка, а из чего она сделана?

— Это называется пластик. Осторожнее, не порежься!

— Не бойся, бабушка! — в звонком голосе звучит полная уверенность в своих силах, невозможная и ненормальная для взрослого. — Я очень ловкая! И даже сама убила ножом крысу. Ну, крысенка, маленького, в две ладони!

Доносится негромкий скрежет, словно чем-то острым скребут по твердой поверхности.

— Вот, и дырочка готова! Бабушка, а почему у меня на руке шесть пальчиков, а у тебя — пять?

— Это из-за грязи, — слабый голос опасно дрожит.

— Неправда! Я всегда убираюсь в своем углу! Там чисто!

— Не из-за этой грязи. Из-за другой, невидимой. Она в воздухе, которым мы дышим, в воде, которую пьем, — слова прерываются судорожным вздохом. — Очень много ее Наверху, но и здесь от нее не спастись, не укрыться… Мы болеем от нее, а крысы становятся больше и злее…

— Не плачь, бабушка! Ты расстроилась, что у тебя меньше пальчиков? Хочешь, я отрежу и отдам тебе один свой! У меня и на ногах по шесть!

— Спасибо, маленькая, не надо. Работай дальше.

Слышно увлеченное сопение.

— Бабушка, — хозяйка звонкого голоса не может молчать долго, — а как называется то, чем мы тут с тобой занимаемся?

— Раньше, когда мы еще были людьми, это называлось искусством…

— А теперь мы не люди?

— Существ, которые живут так, как мы, людьми назвать нельзя, — слабый голос звучит задумчиво, — теперь мы всего лишь твари, как крысы, тараканы или черви…

— А папа сказал, что у нас есть ум, а у крыс — нет!

— Если бы у нас был ум, то мы бы не пустили в ход те ужасные штуки, которые породили невидимую грязь. Но ты не отвлекайся, а то не успеем закончить. Придет мама и позовет тебя собирать слизней.

Вновь стучат друг о друга маленькие твердые предметы.

— Вот, бабушка, все. Места больше нет.

— И что у нас получилось?

— Ожерелье, — сложное слово выговаривается с гордостью, по буквам, — я могу повесить его на шею?

— Да, только закрутим концы проволочки, чтобы она не оцарапала тебе кожу. Вот, очень красиво!

— Правда? А какие еще штуки можно делать этим… искусством? Или только ожерелья?

— Раньше можно было многое, — пауза, во время которой мягко шуршит ткань, — вот, смотри.

— Ооо! Что это?

— Одна из немногих вещей, которые я сохранила от жизни Наверху. Это называется диадема, она досталась мне от моей бабушки.

— Ух ты, какие красивые камушки! Прозрачные и блестят! А для чего она? Ее тоже носят на шее?

— Нет, маленькая, на голове, — фраза прерывается на мгновение, и слабый голос становится настолько тихим, что почти пропадает. — Она прекрасно пошла бы к твоим волосам… если бы они у тебя были.

Красота

Навстречу Элен прошагали трое крепких молодых людей, несмотря на жару, затянутых в зеленого цвета униформу. Лица их были чисты, спокойны и правильны, словно у древнегреческих статуй. На девушку они даже не взглянули. Дело Полиции Красоты — следить за выполнением Положения, а не за одинокими путницами…

Победительнице последнего конкурса «Мисс Нижний Новгород» решено отлить памятник из бронзы в полный рост.

Под палящими лучами солнца город казался вымершим. Стеклянные стены зданий сверкали, словно драгоценные камни. Причудливые фонтаны на пустынных перекрестках наполняли воздух водяной пылью. Элен шагала по пустынным улицам. Стук от ее каблучков разносился среди послеобеденной тишины — время сиесты, время отдыха. Но Элен торопилась, и не могла позволить себе опоздать. Приглашения, меченные голограммой Дворца Красоты, получает далеко не каждая девушка, и упустить такой шанс было бы просто глупо.

Переходя перекресток, девушка по старой привычке осмотрелась, и тут же с облегчением рассмеялась. Как хорошо, что из города убрали автомобили, как предметы, противоречащие Положению о Красоте. Теперь нет опасности угодить под колеса стального монстра, и воздух в городе пахнет не бензином, а цветами.

Навстречу Элен прошагали трое крепких молодых людей, несмотря на жару, затянутых в зеленого цвета униформу. Лица их были чисты, спокойны и правильны, словно у древнегреческих статуй. На девушку они даже не взглянули. Дело Полиции Красоты — следить за выполнением Положения, а не за одинокими путницами.

Дворец Красоты показался, как всегда, неожиданно, и, как всегда же, произвел яркое впечатление. Приезжие, кто видел его в первый раз, часто замирали, раскрыв рот. Элен, хоть и видела Дворец много раз, вновь поддалась его чарам. Что-то рождало это здание, построенное как-то нестандартно красиво, в душе любого человека. Оно было не просто красиво, оно было прекрасно, и хотя образ его, раз увиденный, навсегда впечатывался в душу, описать Дворец словами не мог никто. По городу шептались, что архитектор, создавший Дворец, сошел после постройки с ума, и именно его душа, поселившись в мертвом здании, оказывала на созерцающих его такое влияние.

Дворец стоит на холме, и виден, посему, издалека. Дабы достичь его, Элен пришлось миновать еще несколько улиц, и подняться по аллее, обсаженной прекрасными каштанами.

Деревья, одинаково подстриженные, о чем-то шептали девушке, когда она проходила мимо, но Элен не обратила на это внимания. Торопясь, она миновала небольшую площадь перед входом во дворец.

Охранник проводил посетительницу на редкость равнодушным взглядом — приглашение во Дворец Красоты является одновременно и пропуском, и путеводителем внутри здания.

Пахло здесь холодно, экстравагантно, но чарующе. Причем, как заметила Элен, запах немного менялся, от коридора к коридору, от этажа к этажу. Менялся вместе с цветом интерьера. Чем отделаны стены, девушка не смогла определить даже на ощупь, мягкий, бархатистый материал будил воспоминание о звериной шерсти, но Элен знала — такое невозможно. Мягкие, пастельные тона успокоили девушку, и к кабинету, украшенному табличкой «Распорядитель Конкурса», она подошла почти спокойной.

Двое мужчин склонились над экраном. Воспроизводящее устройство показывало запись, сделанную так, что девушка, запечатленная на пленке, о съемке и не подозревала:

— Не правда ли, она хороша? — сказал полный лысоватый мужчина, в котором Элен узнала бы Распорядителя Конкурса.

— О, да! — согласился собеседник, выше и стройнее Распорядителя. — Она просто божественна!

— А как сложена, как сложена! — Распорядитель покачал головой почти в религиозном экстазе.

— Сонмы поэтов сошли бы с ума, воспевая ее, — подхватил второй. — Какие глаза! В них вся лазурь небес! Потрясающе! И волосы, — словно расплавленное золото!

— Да, на нынешнем Конкурсе она имеет все шансы победить, — тон Распорядителя внезапно стал льстивым. — Не так ли, господин мэр?

— Не вижу изъянов, которые помешали бы этой девушке получить титул, — серьезно отозвался глава города. — Красота ее совершенна, и девушка достойна олицетворять Красоту нашего города в этом году. Но состязание будет честным. Не так ли, господин Распорядитель?

— Несомненно, господин мэр, — и собеседники улыбнулись, давая понять, что прекрасно понимают друг друга.

Шум аплодисментов оглушал, накатываясь подобно волнам прибоя. Элен не видела зрителей, ослепленная желтым светом прожекторов, что скрестили на ней беспощадные взоры. На ней, на главной, теперь уже главной, героине вечера. Да что там вечера — года!

Она стояла и ошеломленно улыбалась, не веря своей победе. Цветы охапками летели на сцену, придавая мгновению аромат клумбы. Душа девушки плакала и пела от счастья.

Грохот стих, часть прожекторов ушла в сторону. Элен ощутила, что она не одна на сцене, которую измерила, исходила за последние несколько часов, даже сроднилась с ней.

— Дамы и господа! — оказавшийся рядом Распорядитель держался перед зрителями уверенно. Красивый голос его отчетливо разносился по огромному залу.

— Наш Конкурс завершен! Победу одержала достойнейшая — Элен Бейкер!

Распорядитель переждал очередной шквал аплодисментов и продолжил:

— С этого дня она станет олицетворением Красоты этого года и сохранит это звание навсегда! Родители победительницы получат титул Взрастивших Красоту, со всеми полагающимися правами, и привилегиями.

Распорядитель вновь сделал паузу, видимо, переводя дыхание:

— На сем позвольте поблагодарить вас, зрители, за внимание, и — да воссияет Красота!

Ответом на ритуальное прощание стал слитный хор, возгласивший:

— Да сгинет уродство!

Прожекторы погасли, словно их уничтожили. Элен почувствовала, что замерзла.

— Пойдем, девочка, — сказал Распорядитель устало. — Осталось совсем немного.

От него пахло потом, и дорогим одеколоном. Запах этот странным образом одурманил девушку, и она пошла за мужчиной, почти не глядя по сторонам.

Они прошли за кулисы, затем свернули в полутемный коридор, который Элен ранее никогда не замечала. Здесь оказалось холодно и промозгло. Чуточку тепла обещала полоска света, падающая из-под двери в конце коридора.

Дверь отворилась с легким скрипом. Распорядитель шагнул в комнату, и почти сразу отступил в сторону, давая Элен дорогу. Странный окутал девушку, когда она вошла. Похожий запах она слышала только один раз — в больнице, куда приходила навещать прооперированную тетку.

В комнате обнаружилось несколько мужчин, в одном из которых девушка, к собственному удивлению, узнала мэра. Но более ничему удивиться она не успела. Сильные руки ухватили ее за локти, что-то сдавило ноги, мешая двигаться.

— Не бойся, тебе не будет больно, — сказал мэр, отводя взгляд.

Тряпка, пахнущая настолько резко, что у Элен перехватило дыхание, упала ей на лицо. Комната закрутилась перед глазами, и девушка рухнула в леденящую темноту.

— Все получилось наилучшим образом, господин мэр, — голос Распорядителя раскатился по огромному пустому помещению, порождая в углах шепотки.

Мэр и Распорядитель стояли у огромной витрины, чем-то напоминающей магазинную, если можно представить себе магазин в несколько сот метров длиной. Витрина была поделена на сегменты, каждый чуть более метра в ширину. Каждый сегмент украшала табличка, но выставлены в «витрине» были совсем не товары.

— Она здесь как живая, — отозвался мэр, судорожно сглотнув. Тела предыдущих победительниц не получилось сохранить столь хорошо, — Распорядитель уловил в голосе мэра нотки страха, и содрогнулся сам.

Элен изобразили бегущей. Каскад золотых волос улетал назад под напором ветра, глаза, которые теперь не закроются никогда, смотрели уверенно и спокойно. Легкое платьице подчеркивало совершенство линий тела, и давало полностью увидеть стройные ноги, воистину достойные той, что всегда будет носить титул «Красота-2005».

Паразиты

Крик, донесшийся из кухни, заставил Петра Ивановича вздрогнуть. Крик был пронзительным, точно милицейская сирена и громким, как труба Судного дня. В нем звучал неподдельный, искренний ужас…

Крик, донесшийся из кухни, заставил Петра Ивановича вздрогнуть. Крик был пронзительным, точно милицейская сирена и громким, как труба Судного дня. В нем звучал неподдельный, искренний ужас…

В первые же мгновения заболело в ушах, а в позвоночнике появилось неприятное покалывание.

Крик прекратился, но не успел Петр Иванович насладиться тишиной, как с кухни явилась теща. Широкая, словно шкаф, она нарядилась в любимый бордовый халат и походила в нем на парадное знамя периода загнивающего социализма.

Лицо тещи было в тон халату — красным.

При виде зятя на нем возникло выражение гнева. Петр Иванович сжался в кресле, в котором читал газету, надеясь, что гроза пройдет мимо.

Но судьба распорядилась иначе.

— Так! — сказала теща громко, уперши в бока могучие руки. — Он тут задницу просиживает, а по кухне тараканы бегают! Огромные, страшные! Сколько раз тебе говорили — изведи ты этих паразитов, житья от них нет!

— Да я, — попытался робко возразить Петр Иванович. — Да мне некогда. На трех работах деньги добываю, в саду пашу…

— Пашет он! — прервала жалкие оправдания теща. — Плевать мне на твою пахоту! Я этих тараканов боюсь!

На шум из комнаты выглянула старшая дочь. Явно только что красилась — лицо размалевано, словно у клоуна. На щеках — пятна румян, на губах жирно блестит помада. Тени наложены так густо, что глаз почти не видно.

И это в семнадцать лет!

— Да-да, папа, — капризным голосом сказала дочь. — Эти ужасные тараканы! А вчера вечером я видела на кухне мышь! Весь дом забит паразитами, а тебе на это наплевать!

— Молчи уж, Люба! — попытался Петр Иванович осадить чадо. — Без тебя разберемся!

— Нет, внучка дело говорит! — вступилась теща. — Сделай что-нибудь, а то я уеду от вас! К сыну!

Петр Иванович хотел брякнуть что-то вроде «Ну и уезжайте!», но прикусил язык, понимая, что такое высказывание превратит банальную семейную перебранку в грандиозный скандал, отголоски которого затихнут не раньше, чем через полгода.

— Но я же пытался, — сказал он заискивающе, — пробовал всякие средства. Ловушки эти, карандаш китайский. Ничего же не помогает! Тараканы от них только толще и красивее делаются!

— Найди такое средство, которое подействует! — теща была непреклонна. — Житья от этих тварей нет!

Хлопнула дверь в прихожей. Пришла из магазина жена. Теща отвлеклась и ушла разбираться с тем, что куплено не так, дочка ускакала к себе — завершать раскраску, и только Петр Иванович остался в кресле. В самом мрачном настроении, забыв про газету в руках.

В системном блоке что-то издевательски щелкнуло и на мониторе высветилась оранжевая надпись «Теперь питание компьютера можно отключить». Рабочий день закончился.

За спиной послышалось сопение. Подошел Сидор Григорьевич — старый сослуживец и друг, похлопал по плечу.

— Ну что, Петя, отмучились на сегодня! Пойдем по пивку?

— Нет, я не могу, — Петр Иванович пытался протестовать, но друг был неумолим. Огромный, точно медведь, с лохматой седеющей шевелюрой, он был для Петра Ивановича почти непререкаемым авторитетом.

— Да ладно тебе, — пророкотал он басом. — Успеешь домой-то еще! Пойдем!

Более сопротивляться Петр Иванович не смог.

Киоск гостеприимно блеснул навстречу шеренгами пивных бутылок. От обилия разноцветных этикеток рябило в глазах. После недолгого раздумья приятели остановились на «Балтике». Недорого, да и марка проверенная…

С бутылками присели на лавочку в скверике. Сидор Григорьевич закурил.

— Что-то ты мрачный сегодня, — сказал он, выпустив облако едкого сизого дыма. — Давай рассказывай, что там у тебя стряслось!

Деревья мелодично шелестели листвой, щебетали на ветвях птицы, пиво развязывало язык, и Петр Иванович поначалу отрывочно, а потом все более связно, поведал историю о случившемся из-за тараканов скандале…

— Ума не приложу, что делать! — закончил он повествование. — Где взять такое средство, чтобы всех паразитов извести?

— Ха! — Сидор Григорьевич рявкнул так, что со старой липы с всполошенным карканьем взвилась огромная ворона. — Так тебе к племяннику моему, Антошке, надо сходить! Он этой, как ее, химией увлекается! Наверняка знает, каким ядом можно пакость эту вывести! Я ему позвоню вечерочком. Так что не робей, улестим твою тещу, будет как шелковая!

Он воздел бутылку пива, ободряюще улыбнулся. Петр Иванович, от заявления друга проникшись оптимизмом, поднял свою бутылку. Сосуды с треньканьем соприкоснулись, пиво булькнуло и полилось в глотки.

Дверь Петру Ивановичу открыл изможденный молодой человек. Большую часть лица занимали впалые щеки, кучерявые патлы падали до плеч.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Вы от дяди?

Петр Иванович неожиданно оробел.

— Вы Антон? Сидор Григорьевич говорил, что вы химик…

— Не химик, а алхимик! — глаза юноши оскорбленно вспыхнули. — Проходите!

Он посторонился, пропуская гостя, а Петр Иванович судорожно пытался осознать, что же такое «алхимик»? Выходило нечто средневеково-таинственное, связанное с золотом, пыльными манускриптами и плохо освещенными лабораториями.

Пахло в доме алхимика противно. Пока Петр Иванович переобувался в предложенные тапки, от резкой вони у него засвербело в носу. Он сморщился и довольно громко чихнул.

— Уж извините, — развел руками юноша. — Ничего не поделаешь, издержки профессии.

Комната оказалась куда более необычной, чем ее хозяин. Угол занимала здоровенная гранитная плита с водруженной на нее печкой. Труба из нее уползала в форточку.

Еще имелось странное устройство, состоящее из множества стеклянных трубок и сосудов. Оно напомнило Петру Ивановичу о больнице. Внутри неторопливо переливались жидкости разных цветов. Время от времени раздавалось негромкое бульканье, будто срабатывал слив унитаза.

Одну стену почти целиком занимал огромный книжный шкаф. Раскрытые книги оккупировали стол, нагло топорщили листья на подоконнике, бесстыдно расположились на полу.

— Присаживайтесь, — сказал Антон, с грохотом освобождая стул от нескольких толстых томов. Поднялось облачко пыли.

Петр Иванович осторожно сел.

— Так в чем состоит ваша проблема? Дядя упоминал, но как-то невразумительно, — поинтересовался хозяин, опускаясь прямо на пол, на толстый вытершийся ковер цвета пожухлой зелени. Ноги при этом сложил по-турецки.

Выслушал Петра Ивановича юноша со вниманием, а когда тот закончил, спокойно сказал.

— Что же, я смогу вам помочь. Зайдите ко мне дня через три. Будет вам состав от паразитов!

Петр Иванович принялся сбивчиво благодарить.

— Не стоит! — прервал поток славословий Антон. — Мне это не трудно. Приходите через три дня…

Гордость распирала Петра Ивановича и он несся домой, не замечая дождливой погоды, толчеи в троллейбусе и того, что в правом боку подозрительно колет, намекая на неполадки в печени.

Ведь он вез вещество, которое избавит дом от тараканов и сделает семейную жизнь хоть немножко легче.

Продукт алхимического творчества был затарен в обыкновенную полулитровую банку и выглядел серым порошком с какими-то черными зернышками. «Рассыпать в углах» — дал краткую инструкцию алхимик. — «Результаты увидите почти сразу. Во время следующей уборки порошок можно будет вымести».

Лифт опять не работал, в подъезде воняло мочой, но Петр Иванович как на крыльях взлетел к себе на шестой этаж, не обращая внимания на мерзкий запах.

Дверь открыла теща.

— Явился, — буркнула она недружелюбно, окидывая зятя презрительным взглядом. — Шляется невесть где, словно семьи у него нету…

— Я к знакомому ездил, — сказал Петр Иванович, переступая порог. — Он мне хорошее средство от тараканов дал.

Теща скептически хмыкнула.

— Что же, посмотрим, на что оно годится!

Когда он вскрыл банку с заветным порошком, то в большой комнате оказалась вся семья. Жена и теща смотрели телевизор, сын по детской привычке вертелся под ногами, а дочь что-то искала в шкафу с вещами, время от времени недовольно ворча.

Алхимический порошок не пах ничем.

Петр Иванович осторожно опустил ладонь в банку и ухватил горстью. Меж пальцев оказалось зажато нечто невесомое, чуть шероховатое.

Словно маг, совершающий обряд, он посыпал немного порошка в каждый из углов. Затем повторил то же действие на кухне, в детской и малой комнатах. Семья наблюдала за странным ритуалом с некоторым неодобрением.

Порошок в банке вышел весь, словно количество его было точно рассчитано.

— Ну и как оно действует, твое средство? — спросила теща, брезгливо кривя губы, когда Петр Иванович после трудов праведных появился в большой комнате.

— Да я… — начал он отвечать, но слова его были прерваны истерическим визгом.

Теща смотрела в пол, а на голове ее дыбом встали крашеные в ядовито-рыжий цвет волосы.

А у ее ног, растерянно поводя усами, сидел таракан. Он явно только что выбрался из-под шкафа и словно не знал, что ему делать.

Но решение таракан принял довольно быстро. Перебирая ножками, он засеменил к приоткрытой балконной двери.

Петр Иванович сделал шаг, намереваясь раздавить паразита, но остановился на полпути. Из-под шкафа вылезли еще два таракана, один побольше, другой поменьше. Они деловито устремились вслед первому.

С кухни донесся легкий шорох.

Взвизгнула, отскакивая в сторону дочь.

Коричневый ручеек, текущий из-под кухонной двери, оказался составлен из сотен усатых паразитов. И все в едином порыве мчались туда же, куда и первопроходцы. Спешили совсем маленькие таракашки, вчера родившиеся, и огромные, с большими усами, настоящие патриархи…

Теща возопила еще раз и глаза ее закатились. Грузное тело обмякло на диване.

Насекомые покидали квартиру.

А в арьергарде строя тараканов двигалась… мышь. Серая, с черными глазками-бусинами, она деловито перебирала лапками и последней скрылась в балконной двери.

Петр Иванович судорожно сглотнул и сделал автоматическое движение, чтобы закрыть балкон.

— Что это было, папка? — спросил сын, что все это время простоял, вытаращив любопытные синие глаза.

Ответить помешала дочь.

— Не закрывай дверь, отец! — сказала она нервно. — Ты чувствуешь, какой отвратительный запах?

— Нет, — покачал головой Петр Иванович и посмотрел на жену. Та недоуменно пожала плечами.

— А я чувствую! — почти выкрикнула девица. Нос ее морщился, словно сам по себе, а на лице было написано страдание. — Неужели вы не ощущаете!

— Тебе кажется, Любаша! — сказала жена, а Петр Иванович кивнул.

— Нет! — дочь неожиданно зарыдала. Слезы катились крупные, точно горошины.

— Я не могу здесь более находиться! — выкрикнула она и бросилась в прихожую. Послышался шум отпираемого замка.

— Я ничего не понимаю! — заявила жена, поднимаясь с дивана, и тут очнулась теща.

— О, какая вонь! — немедленно заявила она. — Это от этих тараканов!

— Их больше нет, — каким-то деревянным голосом сказал вдруг Петр Иванович. Появилась страшная догадка о причинах происходящего, но он отвергал ее. Противился изо всех сил, не желая верить, что такое возможно…

Теща начала задыхаться. Лицо ее побагровело.

Кашляя и сипя, она поднялась и почти бегом, насколько позволяло тучное сложение, бросилась в сторону прихожей.

— Пойду… ххх, подышу! — прозвучало из коридора.

Хлопнула входная дверь, и только после этого Петр Иванович опустился в кресло, и дико, отчаянно захохотал. Жена и сын смотрели на него во все глаза, но Петру Ивановичу было все равно.

Потому что знал — его дом теперь свободен от паразитов.

Пойте, струны!

И зачем только я взялся за это дело?…

Мы живем ради мгновения, когда заключенный в нас бог проснется.

Но даровано оно немногим.

Тарн Вегиец

«Чалый звездолет, всхрапывая и тряся соплами, пятился от Гончих Псов…»

Строка выходила тухлой, словно дождевой червь, пролежавший на солнцепеке не один час. От одного взгляда на нее начинало тошнить…

И зачем только я взялся за это дело?

Да пропади в недрах сверхновой торговец, облапошивший каких-то бедолаг в Гончих Псах и возжелавший по этому поводу хвалебную песню!

Голова невыносимо болела, словно в ней поселился змей-камнеед с Антареса-9 и грыз неподатливую костную корку, с наслаждением вонзая в нее многочисленные зубы…

Сейчас бы полежать! Дать мозгу отдых.

Взгляд мой упал на иллюминатор. За ним серебрятся содранной с рыбьего брюха чешуей звезды. Меж ними разбавленным молоком — туманности. Космос. Дом родной для бродяги.

Глаза сами собой переползли на убранство рубки. Стены выглядят помятыми, кое-где пласталь осыпалась. Навечно поселился мерзкий запах паленой резины, а в писке бортового координатора слышатся истеричные нотки.

Стар мой верный кораблик. Ох, давно пора ремонт сделать!

А на него деньги нужны. Вот и сиди, песню сочиняй для помешанного на лошадях купца с Денеболы-3. И заплатят за нее не так много, и об отдыхе сегодня приходится только мечтать…

Ох, тяжела ты, аэдская доля!

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Аэды: профессиональные сочинители и исполнители песен. Отличительным знаком их звездолетов является нарисованная на опознавательном поле фига — символ независимости и наплевательского (пофигистического) взгляда на жизнь. Деятельность а. не поддается контролю, но а. считаются неприкосновенными, и даже пираты стараются их не трогать.

* * *

Песня сочинена и отправлена. Получатель, судя по лошадиному оскалу на смуглом лице, остался доволен. Связь, слава Хранителям Галактики, не подвела. Но голова меньше болеть не стала. Змей-камнеед обзавелся потомством, и уже вся дружная семейка глумится над моим черепом…

Был бы я талантлив, сочинил бы песню о гнедом звездолете и подкованных соплах за час. Но я — обычен, скучен, словно маленькая белесая звезда без планет. Потратил целый день.

С ужасающим кряхтением я воздел тело из кресла и направился в санитарный блок. Пол приятно холодил ноги, сквозь него чувствовалось гудение корабельных двигателей. Верно служат, старички, несут меня с жуткой скоростью на самый край галактики, на Хирею…

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Хирея (иначе, Завиждава-5): пригодная для жизни планета в пятой спиральной ветви. Координаты 5-674-5322001-НО. Заселена более пятисот поколений назад колонистами с Лябрума-7. Монархическая форма правления. Знаменита фестивалями аэдов, проводимыми при восшествии на престол нового правителя.

* * *

Да, фестиваль.

Тот, кто исполнит лучшую песню, получит столько, что на пару новых звездолетов хватит. Да еще прославится на всю Галактику. В общем, счастье — по полной программе.

Того, кто на предыдущем фестивале победил, так и прозвали — Радаст-Счастливчик.

А я чем хуже? Орфей-Счастливчик! Звучит ведь? Звучит!

Из зеркала на меня глянула невзрачная сизая физиономия, похожая на недопеченный блин, поросший местами белесой щетиной. Сверху этого безобразия колтуном торчали волосы, а из середины подгнившими маслинами блестели глаза…

Тьфу! Прозвание Орфей-Урод куда сообразней.

Пришлось утешаться. Самостоятельно.

— Славься в веках ты, аэд преотвратный!

— Лучший из всех, что по звездам шныряет!

Возглашенное славословие самочувствия не улучшило, а вот лицо в зеркале стало меняться. Обзавелось носом-репкой, рыжей бородой, а само как-то вытянулось и побледнело. Глаза стали зелеными, как изумруды.

— Выходи, Ерофеич, — сказал я сердито. — Тоже мне, нуль-шишига нашелся…

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Нуль-шишига: персонаж космического фольклора. Разумен. Обитает в черных дырах, может принимать человеческий облик. Свидетельства о встречах с н-ш. многочисленны, но наука существование н-ш. не подтверждает.

* * *

— А скорость света-то падает! — выдал Ерофеич обычную присказку, выбираясь из стены космолета. Маленький бородатый старичок, одет в рванье. Встретишь такого на любой планете — примешь за бомжа. Вонять он должен-как помойка. А ведь нет. Ничем не пахнет.

— Ладно тебе, — сурово ответил я, скрывая радость. — Пойдем лучше песню сочинять…

Я развернулся, зная, что нуль-шишига последует за мной. Очень уж любопытен. И песни любит. За ними в гости и приходит.

Впервые он появился у меня на корабле много лет назад, и поначалу я решил, что сошел с ума. Но потом привык, и мы стали друзьями. Пусть твердят яйцеголовые умники, никогда не бывавшие в космосе, что нуль-шишиг не бывает.

Не буду я их разубеждать.

Ерофеич — так называю его я. Настоящего имени старого пройдохи человеку не произнести, а кто выговорит — язык вывихнет.

А сам он приходит, когда хочет, и уходит — в любой момент. Вакуум и расстояния для него не помеха. А живет он, как я понял, почти столько же, сколько Галактика.

Завидуйте, какой у меня приятель!

— Что за песня-то? — поинтересовался нуль-шишига, усаживаясь прямо на пол. Человеческие условности ему — до фени. Захочет — на потолок сядет.

— Хвалебная, — с тоской вздохнул я, рассматривая стоящую на подставке лиру.

Ладно, сначала слова.

— Так в чем дело? — нуль-шишига усмехнулся, показав острые зубы, белые, как мрамор. — Начни так: славься, владыка ты наш благородный, покоя планеты надежный оплот, рука твоя мощная, силой налитая, нас к торжеству и победе ведет…

— Не, это занудно, — покачал я головой, опуская седалище в кресло. — На погребальный гимн похоже… Лучше вот так: эй, чувак, погляди на меня, я правитель, делай как я! Делай, как я!

— Мда, — нуль-шишига мерзко захохотал, отчего у меня закололо внутри головы. — Это ты где, на Гарлеме-13, такие стишата научился сочинять? Споешь подобное, тебя взашей попрут…

И то правда. Попробуем по другому.

— Муза, гнев ты воспой правителя многообильной Хиреи! — возопил я так, что Ерофеич подпрыгнул. — Что страх необорный внушает властителям многих планет!

— Нет, сегодня ты не в форме, — покачал головой нуль-шишига. — Повторяешься, как начинающий графоман. Давай лучше выпьем. У меня перцовка есть…

Огромная бутыль, извлеченная неведомо откуда, матово блеснула в свете ламп. Хитро смотрели с фирменной наклейки двое бородачей.

Я не стал спрашивать, где он взял бутылку. Ясно ведь, не купил.

А стены для персонажей космического фольклора — не помеха.

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Перцовка: исключительно дорогой алкогольный напиток. Содержание спирта 40–60 %. Изготовляется на прародине-Земле семейным кланом Ладыгро, который бережно хранит секрет напитка. По преданиям, гнать п. начали еще в Дозвездную эру.

* * *

А на посадочном поле — суета. А на посадочном поле-толкотня. Больше сотни кораблей, самых разных форм, но все — с кукишами на обшивке. Красными, как кровь, зелеными, словно листва, черными, словно космос…

Моя фига желтая, цвета кожи переболевшего болотной лихорадкой с Сириуса-2. Ничего, сойдет.

Меж кораблей — люди. Точнее — аэды. Бегают, обнимаются, ругаются. Кто-то струны дерет, голос пробуя, кто-то встречу отмечает. Все как обычно. Тоска.

Голова вновь болела. Уговорили мы с нуль-шишигой бутылку. Ой, хорошо посидели! А когда он уходил, странную фразу бросил. «Готов ты проснуться» — сказал, и исчез куда-то. В черную дыру, должно быть. По скорости света горевать.

Пока я над Ерофеичевой загадкой думал, песню сочинить так не успел. Полет закончился.

За иллюминатором — планетка сапфиром на бархате космоса возлежит, а мониторы планетарной обороны толстенные орудия на меня наводят. Так, для порядка.

Хирея.

— Это ты, Орфей, — сказал кто-то скучным, до боли в ушах скрипучим голосом, прерывая воспоминания. — Как здоровьичко?

— Не дождетесь, — повернувшись, я встретился взглядом со старым знакомым. Только головная боль помешала мне узнать его по голосу. Гистольф Тощий, лучший аэд Семи Бронзовых Солнц. Высок, худ, словно дистрофик, нос торчит, ножа острее. И презрение — в каждом жесте, в каждой части тела, даже в растопырке пальцев…

И правильно. Ему есть, чем гордиться. Не то, что мне.

А пахнет от него — духами. Сильно. Как от девки продажной.

Противно!

— Привет, Гистольф, — говорю. — И ты тут?

— Все тут, — махнул он рукой. — Все лучшие. Так что тебе ничего не светит.

— Это мы посмотрим! — отвечаю, а сам чувствую — злиться начинаю.

— Многопочтенные аэды! — голос прогремел над посадочным полем, сильный, хорошо поставленный. Давая мне миг справиться со злостью. — Через час вас ждут в Изумрудном Дворце для проведения жеребьевки…

— Ну ладно, Орфей, — на лице Гистольфа — уверенность в собственной победе. И не напрасная. Это в разговоре голос у него хрипит, а когда поет — звенит. Не хочешь — заслушаешься. — Желаю тебе удачного жребия. Может, хоть не опозоришься, как на Тенеболе…

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Тенебола: иначе — праздник Тысячи Звезд. Проводится на Канопусе-8. Включает большой спортивный фестиваль, состязания аэдов. Посвящен божествам — покровителям Галактики.

* * *

Да, уел меня Тощий. По делу. Плохо тогда получилось, ой плохо…

Песню я сочинил, а как петь начал — слова забыл. Начисто. Тухлыми яйцами птицы Рух закидали. А уж они воняют! Позорище!

Ладно, чего теперь переживать. Поздно.

А мы уже во дворце, в Изумрудном Дворце, точнее. Все здесь зеленое, от пола до потолка. Для глаз приятно. Но голова болеть даже больше стала. Странно.

У каждой двери — стража. Почетная. Рожи — красные и широкие, как подносы, плечи — впору великанам. Сами — в панцирях золоченых, на поясе — мечи в серебряных ножнах. Да не лазерные, обычные.

Пусть по космосу летаем, Галактику от края до края прошли — старину все равно чтить надо. Вот мы, аэды, кто с лирой, кто с гитарой, кто с бализетом. И ничего. Прекрасно звучим!

Для жеребьевки принесли здоровенный котел. Высыпали в него сто семнадцать стальных пластинок с номерами. Подходи — выбирай. Пробуй удачу певца.

Вот и мой черед.

Рука скрывается в утробе котла, словно в брюхе беззубой исполинской жабы. Пахнет медью, чуть кисло.

Жребий ткнулся в ладонь слепым кутенком. Ну что, посмотрим?

— Сто семнадцать, — объявляю, а сам глазам не верю. Последний — ничего себе! Последнего точно запомнят, и о его успехе (или провале?) будет помнить каждый. Да, вот повезло! Другой бы радовался, а мне плакать впору.

— Многопочтенные аэды! — а это глашатай. Высок, собой красив, в багряных одеждах. И голосище — ого-го! — С завтрашнего утра вы будете чествовать Его Мощь и Красоту хвалебными песнями. Кто победит — получит награду, кто оскорбит сиятельный слух — будет брошен прожорам…

Ну и титул у местного правителя. Дурацкий! Или это только мне так кажется?

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Прожора: хищный зверь, обитает на Хирее. Семейство — двоякожрущие, род — проглоты. Имеет две пасти по разным концам тела, которые одновременно служат отверстиями для выброса фекалий. Отличается толстой шкурой и крупными размерами. Его мясо и яйца считаются деликатесами. Служит объектом приручения.

* * *

А правитель-то местный плюгав и мелок.

Даже отсюда, с дальнего конца зала видно. Сидит на троне, Его Мощь и Красота, пыжится. Трон большой, красивый, из черненого золота. А принц — малоросл да толст. Прямо планетка на ножках. Ходит, наверное, смешно. Жаль, я этого не видел.

А перед троном, стоя на полу, малахитовыми плитами выложенном, очередной аэд разоряется, струны дерет. Сто шестнадцатый. Следующая — моя очередь.

Ох, болит моя голова. А поджилки — дрожат. Песни так сочинить и не удалось. Некогда было.

Поселили нас в отдельное крыло дворца, и к каждому на ночь по рабыне прислали. Гостеприимцы. Чтоб их…

Поспать-то толком не удалось с утехами ночными, не то что слова хвалебные приготовить. Те, кто посдержанней, может и отказались, ночь провели в творчестве. Да куда уж мне…

Ничего, как-нибудь. Сымпровизирую.

Мелодичный звук гонга прокатился по залу. Место перед троном опустело. Аэда увели в неприметную дверь. К славе? К прожорам?

Моя очередь.

Медленно и торжественно шествую по залу. Хорошо, что он длинный. А мысли мечутся мелкими рыбешками, снуют туда-сюда. Как петь, о чем петь?

О величии нового правителя? Споешь об этом, правильно споешь — и будет всю жизнь Его Мощь и Красота к величию стремиться…

Сложишь настоящую песню о победах и воинской славе — проведет правление в войнах с соседями.

Упомянешь богатство и изобилие — будет новый владыка Хирейский только о деньгах и думать…

О чем петь? И как? Чтобы правильно!

Жаль, что не каждый из правителей Галактики при восшествии на престол песен требует.

Вот и трон. И плюгавец на нем.

Что петь?

Что-то дернулось в груди. Поднялась из глубин души паника, и тут же сгинула, растворилась в серебристой волне спокойствия. В глазах моих родился взгляд, острый, сильный. Словно кто-то другой смотрел из глазниц бесталанного аэда Орфея. И голова болеть перестала. Словно исчезла.

Ожили руки, огладили струны. Поплыл по залу напев моей лиры. И ответил ей — голос. Мой, и не мой. Сильный. Чужой.

— У меня нет слов, чтобы достойно спеть про нового владыку Хиреи, — сказал я, дивясь произнесенному. — Все слова бессильны. Поэтому я просто сыграю.

Заструились струны, запели. Пальцы мои шевелились сами по себе, рождая странный, чудовищный по красоте мотив. Ознобом отдавался он в позвоночнике, и холод порождал в сердце.

Они смолчали, хотя я нарушал правила. Я должен был петь. А пели — струны.

В один момент я понял, что слышу всех вокруг. Громко сопело тщеславие в груди сидящего на троне, выла сворой голодных волков алчность в сердцах аэдов за стеной, мерзко хихикали мелкие мыслишки в головах придворных, толпящихся у стен…

В чем дар аэда — в том, чтобы петь? Или в том, чтобы слышать?

Мои струны пели. Нет, не мои. Просто струны. Заглушая сопение, вытье и хихиканье, вкладывая в души людей — свое звучание. И менялись лица, становясь строже, спокойнее. Люди во дворце начинали прислушиваться к происходящему внутри, и это делало их ДРУГИМИ…

И я знал: у них в сердце этот мотив будет теперь звучать — всегда.

Взвизгнули струны и лопнули…

Никто не пошевелился, пока я шел к выходу. Никто не остановил меня, пока я добирался до звездолета. А награда — зачем она мне, теперь?

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Орфея синдром (новая запись): необъясненный случай массового помешательства. Произошел на Хирее во время певческого фестиваля при восшествии на престол нового правителя. Помешательство спровоцировала музыка аэда по имени Орфей. Услышавшие ее перестали понимать обычных людей. Вскоре после этого правитель Хиреи сделал ее закрытым миром. О дальнейшей судьбе самого Орфея ничего не известно.

* * *

Внутри меня пусто. Как в склепе. Как в разграбленной могиле.

Все. Я сделал то, что должен. Дальше незачем.

Впервые нуль-шишига, которого я зову смешным именем Ерофеич, молчит, придя ко мне. Он все знает, и он со мной согласен. Да, сделал. Да, незачем.

Мой корабль нацелен точно в сердце сверхновой звезды со странным именем Менада. Лететь мне осталось недолго. А дальше — смертоносное пламя. Ведь зачем жить, если я больше не смогу петь? Так, как пел перед троном из черненого золота.

Лира стоит на подставке, и струны ее порваны. Все. Ей тоже суждена гибель.

Я не могу больше петь, но дар слышать остался. Но в космосе — совсем иные звуки. Нежно шептала мне вслед Хирея, плакали светом золотые, серебряные и зеленые звезды, пели модницы-кометы, выставив распушенные хвосты. Яростно ревела Менада, готовясь ко встрече со мной.

А нуль-шишиги шуршали в черных дырах, сетуя на падение скорости света…

Преступник

Если бы не телефон, Николай заметил бы бомжа вовремя. А так сгорбленная фигура, замотанная в какие-то тряпки, возникла перед капотом совершенно неожиданно…

Будильник ворвался в сон трубой Судного Дня. Николай с трудом разлепил глаза, оторвал от подушки голову, тяжелую, словно с похмелья. Через окно вливался тусклый осенний рассвет, вставать не хотелось.

Рядом заворочалась жена. При взгляде на нее сердце кольнуло воспоминание о вчерашней измене. О глупой и ненужной, в общем-то, интрижке с молоденькой танцовщицей из ночного клуба.

Гоня прочь неприятные мысли, Николай поспешно выбрался из кровати и пошлепал в ванную. На завтрак и сборы потратил минимум времени, и когда выходил из квартиры, короткая стрелка на часах стояла точно на цифре восемь. Занявшись бизнесом, он думал, что денег и свободного времени будет много, но, как выяснилось, избыток первого означает тотальную нехватку второго…

На улице, где Николая дожидалась его «Ауди», моросил мелкий дождь. В зеркалах лужиц отражалось серое небо.

Едва устроился за рулем, как затренькал сотовый. Николай мрачно поглядел на него, подумывая, не удавить ли гадину, но вспомнив, сколько намечено дел, решил с этим пока повременить.

— Да, это я. Что? Обязательно, в девять… Да… Да…

Продолжая разговор, он завел машину. Сытым котом заурчал двигатель, и «Ауди» мягко двинулась с места.

Если бы не телефон, Николай заметил бы бомжа вовремя. А так сгорбленная фигура, замотанная в какие-то тряпки, возникла перед капотом совершенно неожиданно.

Николай ударил по тормозам, одновременно выворачивая руль. Раздался глухой удар, затем визг насилуемого металла. Проехав еще несколько шагов, машина остановилась.

— Сука! — рявкнул Николай, ощущая, как сердце леденеет от запоздалого испуга.

Выйдя из салона, он тут же бросился осматривать машину. «Ауди», к счастью, не пострадала.

Облегченно вздохнув, Николай подошел к сбитому им человеку. Тот лежал на спине и глухо стонал. На сизом лице, заросшем седой щетиной, было написано страдание. От бомжа исходила смесь запахов помойки и винного магазина времен советской власти. Рядом с ним валялась рваная сумка, из которой недоброжелательно смотрели горлышки пивных бутылок.

— Козел старый, — безо всякого сочувствия сказал Николай. — Напоролся с утра и лезет, куда не попадя! Еще повезло тебе, что жив остался!

Он огляделся. Двор, окутанный утренним сумраком и пеленой дождя, был пуст. Даже если кто и стал свидетелем наезда, вряд ли побежал звонить в ментовку. Да и кому есть дело до вечно пьяного бродяги?

И плюнув на и так мокрый асфальт, Николай направился обратно к машине. Ровно в девять ему надо быть в офисе, а еще предстоит пробиваться через неизбежные утренние пробки…

* * *

Дверь за чиновником налогового управления бесшумно закрылась, и Николай облегченно вздохнул. Тактично всученная взятка позволила решить довольно напряженную проблему.

Закряхтев, он выбрался из мягкого кресла, приоткрыл дверь кабинета:

— Ирочка, сделайте кофе. И пригласите через пять минут Андрея.

— Хорошо, Николай Кириллович, — прозвенел голосок секретарши.

Николай прикрыл дверь и подошел к окну. Раздвинул пальцами белые ленты жалюзи.

На улице царствовал дождь. Прозрачные капли роями летели из низких туч, оседали на стекле, внизу текла бесконечная река автомашин, зажатая берегами высотных зданий. Мокрые капоты блестели, точно спины огромных и на диво шустрых черепах.

— Ваш кофе, — Ирочка оказалась, как всегда, расторопна.

Он сидел и прихлебывал напиток, ароматный и черный, точно кожа экзотической девушки, когда в дверь негромко поскреблись.

— Можно? — раздался тихий голос.

— Входи, Андрей, — ответил Николай, откидываясь на спинку кресла. — Что там у тебя за проблемы?

— С клиентом, — устроившись на стуле, сообщил Андрей. — Поставленный товар оказался бракованным. Требуют деньги назад. Судом грозятся.

— Что за клиент? — Николай нахмурился. — И что с актом сдачи-приемки?

— ООО «Вин-трейд», — менеджер чуть заметно поморщился. — Маленькая компания из пригорода. Акт подписан, все в порядке.

— Тогда пошли их на хер, — пожал плечами Николай. Небольшой фирме, у которой наверняка нет денег на хороших адвокатов, будет очень трудно добиться правды. — Еще вопросы?

— Больше нет, — Андрей поднялся.

— Вот и отлично!

Менеджер покинул кабинет, и тут же в дверь просунулась голова Ирочки.

— Николай Кириллович, жена на второй линии.

Чертыхнувшись, он снял трубку.

— Да, дорогая?

— Надеюсь, ты не забыл, что в субботу день рождения у Боровского? Мы сегодня идем за подарком!

— Конечно, помню, — вздохнул Николай, а сам подумал: «Как же, с тобой забудешь!». — И как мы договаривались?

— В два у Художественного музея, — в голосе жены проскользнуло удивление. — Я надеюсь, ты не опоздаешь?

— Что ты, дорогая, буду вовремя, — Николай положил трубку и взглянул на часы. Времени было в обрез.

Он только накинул плащ, когда в кабинет вновь заглянула секретарша.

— Николай Кириллович, — нерешительно проговорила она, затрепетав ресницами. — Можно мне сегодня пораньше уйти. У меня у матери день рождения…

— Нет, — он спешил и, наверное, поэтому чувствовал легкое раздражение. — Вы будете мне нужны до шести.

Ирочка вздохнула и сердито посмотрела уходящему боссу в спину. Но он ее взгляда не почувствовал.

* * *

Когда он приехал на место встречи, то жены, по закону подлости, еще не было. Воспользовавшись тем, что дождь перестал, Николай выбрался из машины и принялся прогуливаться вдоль здания Художественного музея. В одном из его крыльев располагалась галерея, в которой и планировалось найти подарок тонкому ценителю живописи (по его собственному мнению) Боровскому.

Утреннее происшествие еще не стерлось из памяти, хронический недосып тоже давал о себе знать, поэтому настроение у Николая было отвратительное. У ограды музея, как обычно, расположились уличные художники. В этот день, должно быть из-за плохой погоды, их было меньше, чем обычно.

— Картину не желаете приобрести? — спросил у Николая один из них, совсем молодой парень, с румяными щеками и наивным взглядом темных глаз.

— Нет, — неприветливо бросил Николай, но взгляд его задержался на развешенных под прикрытием пластиковой пленки полотнах. Бросалась в глаза необычная цветовая гамма. В пейзажах преобладали оттенки алого и фиолетового. Они превращали обыденные зарисовки природы в нечто причудливое, фантастическое.

— Ну и намалевал, — сказал Николай презрительно. — Кто же тебя учил? Я бы тебе даже в школьной стенгазете рисовать запретил!

Парень смутился.

— Бросай ты эту ерунду, — сменив тон на покровительственный, заметил Николай. — Займись делом. В бизнесе сейчас такие возможности!

— Да? — в голосе художника не было воодушевления.

— Конечно! — Николай собрался уже прочесть лекцию о выгодах свободного предпринимательства, когда за спиной раздался голос жены:

— И чего это ты тут делаешь?

— Тебя жду, дорогая, — ответил он, разворачиваясь. — Ну что, пойдем?

О художнике он забыл через пять минут.

* * *

Домой вернулся только в девять, чувствуя себя измотанным до предела. Вид сына, сидящего в обычной позе перед телевизором, вызвал приступ глухого раздражения.

— Через десять минут в кухню с дневником! — жестко сказал он отпрыску. — Проверим твои успехи!

Есть не хотелось, но он все же жевал остывший плов, без особого интереса разглядывая украшенные учительскими росписями страницы. Сын стоял рядом, понуро опустив голову.

И было отчего.

Успехи в учебе отсутствовали. По обилию гусей-двоек дневник напоминал птицеводческую ферму, кое-где верстовыми столбами на заброшенной дороге торчали колы, изредка попадались залихватские троечки. Четверка по физкультуре должна была удавиться от одиночества.

— Ну что, — закрывая дневник, Николай испытал противное ощущение, что что-то делает не так, но что именно — понять не мог. — Неси ремень…

— Паааа! — завыл отпрыск, натурально изображая ужас.

— Коля, может не надо? — нервно вопросила из комнаты жена, отвлекшись на мгновение от телефонного разговора.

— Надо, Маша, надо, — сказал Николай уверенно и вновь обратился к всхлипывающему сыну. — Чего встал? Или мне самому сходить?

Охаживая скулящего отпрыска по откормленной заднице, он, как всегда, испытывал противоречивые чувства. Стыд — по той причине, что на более действенные средства воспитания, чем порка, не хватает времени, и мрачное удовлетворение оттого, что вечер прошел не зря…

Какое-то внимание сыну оказано.

После экзекуции отпрыск довольно быстро успокоился и клятвенно пообещал исправиться. Николай уважительно взглянул и на ремень в собственной руке, и отправился спать, вполне довольный жизнью.

* * *

Разбудил его звонок. Отклеив щеку от подушки, Николай с ненавистью воззрился на мирно стоящий на тумбочке будильник. Но тут звон повторился, и Николай с удивлением понял, что звонят в дверь.

Судя по стрелкам, было шесть утра.

— Кого там черти принесли? — проворчала жена.

Звонок повторился.

— Пойду, проверю, — мрачно буркнул Николай, спуская ноги и пытаясь нащупать тапки. — Может, у кого-то что-то случилось. Но если это опять тетя Катя…

Тетя Катя была соседкой, существом старым и исключительно вредным. Она запросто могла явиться в такую рань только для того, чтобы попросить соли, а потом долго бы удивлялась, что ее недружелюбно встретили…

— Кто? — спросил Николай и тут же, неожиданно для себя самого, открыл дверь. Он бы никогда так не поступил, прекрасно осознавая рискованность подобного шага. Но в этот момент что-то словно толкнуло его под руку.

На лестничной площадке стояли двое мужчин. Они были затянуты в серую, странного покроя, форму. Головы скрывали шлемы, похожие на мотоциклетные. Лиц за матовыми щитками видно не было.

— Онуфриенко Николай Кириллович? — спросил один из них.

— Да, — Николай ощутил, как внутри становится холодно, очень холодно, а мысли крутятся все быстрее и быстрее: если эти двое из органов, тогда ладно, а вот если убийцы, то дергаться поздно… Но пистолетов не видно… Да и шлемы, что за странные шлемы?

— Вы арестованы, — и люди в шлемах одновременно шагнули вперед. Две руки, затянутые в черные кожаные перчатки, коснулись плеч Николая.

— Постойте, за что? — горячо воскликнул он, испытывая облегчение оттого, что его не будут сразу убивать. — Где ваш ордер? И разве вы не позволите мне взять вещи?

— Нет, — просто сказал один из людей в серой форме, в голове Николая неожиданно потемнело.

Вопль ужаса умер во внезапно онемевшем горле, и Николай рухнул в черный провал беспамятства.

* * *

Очнулся от головной боли. Затылок ломило так, что хотелось выть. Николай чуть подвигал шеей и попытался натянуть одеяло, которое, судя по всему, сползло.

Одеяла не было.

И тут же, в одно мгновение, Николай все вспомнил. Резко сел, раскрывая глаза. Сердце бешено колотилось, точно пошедший вразнос двигатель, сосуды чуть не лопались от поднявшегося давления.

Он сидел на полу небольшой комнаты. Форму она имела странную — все углы были скруглены, ни одной ровной линии, свойственной всему, что строит человек, не наблюдалось. Мягкий белый свет исходил от круглого пятна на потолке.

«Значит, арест, — почти спокойно подумал он, — но куда меня доставили? Что это за камера такая? Где дверь?».

Двери не было. Стены были гладкими, точно только что положенный асфальт, в них не было ни малейшей щелочки. Николай чуть не зашатался от нахлынувшей паники.

«Так, — попытался он мыслить логически, — если бы меня хотели убить, то убили бы быстро, а значит тут есть какая-то система воздухообмена, пусть даже не видно окошек и вентиляционных отверстий…».

Слегка успокоившись, Николай осознал, что хотя он в трусах и майке, как привык ходить дома, все же не чувствует холода. Он пощупал пол, тот был теплым и напоминал по консистенции твердую резину.

«Выходит, что и от пневмонии я не умру!» — мысль была приятной, и, морщась от головной боли, Николай нашел силы встать. И тут же заморгал в удивлении. Когда сидел, то потолок казался низким, а теперь словно приподнялся, уходя из пределов досягаемости.

Он тщательно осмотрел стены. Они были сделаны из того же материала, что и пол, и столь же теплы. Любой стук тут же тонул в их упругой поверхности.

— Они что, хотят уморить меня голодом? — спросил Николай, и тут же испугался, настолько глухо и слабо звучал его голос, который он привык считать сильным и властным.

Дрожа от накатившего страха, он сел к стене, обхватил колени руками. Приятное тепло обволокло со всех сторон, мысли, только что метавшиеся как бешеные мухи, затихли, головная боль прошла, и Николай сам не заметил, как уснул.

* * *

Второе пробуждение в камере было более приятным. Николай ощутил, что лежит на чем-то мягком, а подбородок щекочет одеяло. Открыв глаза, он некоторое время водил руками по сторонам, смутно вспоминая, что засыпал сидя.

Теперь он находился в неведомо откуда взявшейся кровати, а на табуретке рядом с ней лежала стопка одежды. Приглядевшись, Николай разглядел хорошо знакомые вещи — любимые спортивные штаны, рубашку с начесом. Сердце подпрыгнуло — неужели жена передала?

Камера, впрочем, оставалась той же самой — мягкий свет с потолка, голые монолитные стены. Решив больше не ломать голову, Николай выбрался из-под одеяла, и принялся одеваться. Ноги вдел в найденные на полу старые кроссовки.

И только после этого заметил стоящий в углу, за изголовьем кровати, квадратный стол. На нем в радующем глаз порядке расположились тарелки. Жареная с грибами картошка, салат из помидоров, котлеты из куриного фарша — все то, что готовила дома жена…

Даже тарелки были свои, знакомые до последнего скола, фаянсовые, с рисунком из голубеньких цветочков по краю. Это почему-то вызвало настоящий ужас.

— Что вы издеваетесь, сволочи? — теряя остатки самообладания, заорал Николай. — Никак, имущество конфисковали? Где вы там, покажитесь!?

Он вопил и колотил в стенки ногами. Те слегка пружинили, но не поддавались. Крики также не приносили никакого эффекта. Тяжело всхлипывая, как наказанный подросток, Николай остановился…

И тут же до судорог в желудке, до горечи от хлынувшей в рот слюны, он понял, насколько голоден. Не рассуждая, он бросился к столу. В несколько мгновений уничтожил все, до последней крошки.

Навалилась блаженная сытость, захотелось полежать. Зевая во весь рот (и куда только делся недавний приступ ярости?) Николай свалился на кровать и тут же, едва голова коснулась подушки, уснул.

* * *

Пробуждение не принесло избавления от кошмара. Все так же светился круг на потолке, давила на уши тишина. Стол на этот раз был накрыт для завтрака.

В стене напротив видна была дверь.

Дверь!?

Николай, поначалу скользнувший по ней равнодушным взглядом, едва не подпрыгнул на кровати. Поспешно вскочил и, ощущая босыми ногами теплоту пола, бросился вперед. Дернул за круглую белую ручку, та послушно повернулась.

Он оказался в туалете. Мертвенной белизной отливали кафельные плитки, равнодушно шумела вода в сливном бачке, блики бегали по сантехнике. Точно такой же, как дома, только совсем новой.

— Не может быть! — прошептал Николай и ощутил, насколько сильно кружится голова. Только то, что он держался за дверь, спасло его от падения. — Невероятно! Где я?

Чувствуя, что сейчас закричит, он поднес ко рту руку и не жалея сил, впился зубами в собственный кулак.

Боль отрезвила, заставила ужас отхлынуть, но мысли все равно суетились толпой обезумевших баранов. Из буксующего мозга удалось выудить лишь одну версию происходящего: его похитили инопланетяне…

Но на кой ляд неведомой внеземной цивилизации сдался именно он? Не гений, не политик, рядовой предприниматель сорока двух лет, каких на просторах родной планеты миллионы?

От бесплодных мыслей отвлекло ощущение, что если он тотчас не использует унитаз по прямому назначению, то испортит собственные штаны. Грубая физиология возобладала над мировоззренческими проблемами.

Когда он вышел из туалета, то заметил еще одну дверь. Точнее, не дверь, а овальный проем в рост человека, который приглашающе чернел в противоположной стене.

Сердце подскочило, но на этот раз Николай никуда не бросился, здраво рассудив, что вряд ли его так неожиданно решили выпустить. Скорее всего, хозяева космического корабля, на котором он находится, проводят на нем какие-то эксперименты.

А помогать им в этом гордый представитель Земли не собирался.

Стараясь не глядеть на проем, Николай подсел к столу. Уничтожив все, что было предложено (яичницу с колбасой, творог со сметаной, тосты и черный с сахаром кофе), он улегся на кровать и принялся смотреть в потолок, размышляя о том, с помощью каких технологий совершаются происходящие вокруг чудеса…

Мысли вертелись около «субмолекулярной трансформации неорганической и органической материи», а потом Николай вдруг поймал себя на том, что уже довольно давно думает о проеме в стене: куда он ведет? зачем нужен?

Поколебавшись немного, Николай решительно поднялся с кровати.

За проемом оказался почти круглый проход, похожий на огромную нору. Слабый свет сочился прямо из стен, которые составлял все тот же материал, похожий на резину.

Шум шагов здесь совершенно терялся, Николай слышал лишь гул крови в ушах. Но далеко идти не пришлось. После нескольких метров коридор повернул, а за поворотом проход затягивала непрозрачная пленка, похожая на полиэтилен.

Николай потрогал ее рукой. Пленка была также теплой, легко пружинила, но рваться не спешила.

«Эксперименты?» — подумал Николай с внезапной злостью. — «Будут вам эксперименты!». И с воплем, достойным кроманьонца, с каменным топором бросающегося на мамонта, всем телом обрушился на преграду.

Раздался треск, перед глазами сверкнуло… и он оказался посреди большой, ярко освещенной комнаты. Прямо перед ним пылал в камине огонь, стену украшал пышный ковер с ярким узором. Вкусно пахло смолой. Откуда-то справа доносилось равномерное поскрипывание.

Николай повернул голову. В дальнем углу, стены которого представляли собой мешанину полок, заваленных книгами и свитками, за громадным столом сидел седобородый старик в мантии темного цвета и что-то старательно писал. Длинным белым пером.

— Здравствуйте, — сказал Николай автоматически. Старик мало походил на пришельца. Еще один пленник? Но камин? Перо?

Старик поднял голову, задорно сверкнули голубые глаза. Губы его зашевелились весьма странным образом, но голос, прозвучавший почему-то возле самого уха, сказал по-русски:

— Здравствуйте.

На мгновение Николаю показалось, что он слышит совсем другие слова, заглушенные синхронным переводом, но он тут же отогнал эту мысль. Старик рассматривал его с искренним, доброжелательным любопытством.

— Кто вы? — спросил Николай. — Где я?

— Меня зовут Септимус, — ответил старик, — а на второй вопрос я отвечу, когда ты сядешь.

Высохшая рука, точащая из широкого рукава, как палка из мешка, указала на пристроившийся к столу табурет. Николай сел, чувствуя, что голова его сейчас лопнет. Рассудок, ошеломленный лавиной неожиданных событий, готов был выбросить белый флаг.

— Ты в тюрьме, — сообщил Септимус мягко.

— Что? — Николай не сразу понял значение сказанного. Он ошеломленно захлопал ресницами.

— В тюрьме, — терпеливо повторил старик, — в лучшей из всех. Как впрочем, и я.

В последней фразе ощутимо прозвучала грусть.

— Почему? — тупо спросил Николай.

— Что почему? — на лице Септимуса поднялись брови, похожие на приклеенные над глазами полоски белого меха.

— Почему в лучшей?

В голове была пустота. Все мысли куда-то делись, сметенные потрясением от того, что тщательно продуманная гипотеза о похищении пришельцами рухнула.

— А потому, что она живая, — охотно пояснил старик, и, видя состояние собеседника, добавил: — тюрьма, то есть.

— Как так? — услышав столь откровенный бред, Николай нашел силы удивиться.

— Очень просто, — Септимус улыбнулся. Видно было, что беседа доставляет ему удовольствие. — Мы с тобой находимся внутри громадного живого существа, как паразиты в кишечнике человека. Камеры наши плавают внутри нее, точно пузырьки в жидкости, и иногда могут соприкасаться.

Николай с ужасом огляделся. Все это, что он принимал за стены, пол, мебель — живая плоть? А из чего тогда сделана пища, которую он ел?

Его замутило.

— А кто нас… обслуживает? — после паузы спросил он.

— Она и обслуживает, — вздохнул старик. — Кормит, поит, выполняет кое-какие желания. Даже сейчас вот переводит нашу беседу. Без нее мы бы друг друга не поняли. Ведь, как я понял, мы из разных миров?

— К-каких миров? — Николай моргнул, облизал вдруг пересохшие губы. Мелькнула спасительная мысль, что он просто сошел с ума, что все происходящее — горячечный бред, а сам он лежит, надежно связанный, в палате соответствующего учреждения…

— Разных, — не обращая внимания на муки собеседника, сказал Септимус. — Ведь их много: вселенная — словно книга… ты знаешь, что такое книга?

Николай бездумно кивнул.

— Отлично, — старик продолжил развивать мысль. — Вселенная-точно развернутая книга, листки которой висят, не касаясь друг друга. Каждый листок — отдельный мир. Я понятно излагаю?

— Вполне, — нет, бред не бывает настолько реальным и продолжительным. Похоже, что все происходило на самом деле. От осознания этого Николаю стало еще хуже. — А где находится тюрьма?

— Судя по тому, что сюда пребывают преступники из самых разных миров, то она где-то на корешке книги, — ответил Септимус, почесав кончик носа. — Но где точно, я не знаю… как и многого другого!

— Но как я-то сюда попал? — давно копившееся возмущение прорвалось, наконец, громким выкриком. — Я разве преступник?

— Выходит, что так! — равнодушно ответил старик.

— Но я никого не убивал! Не грабил, не насиловал! — Николай вскочил, опрокинутый табурет со стуком отлетел в сторону. — За что меня сюда!?

— Тише, — Септимус поморщился. — Успокойся!

Но Николай его не слушал.

— Это несправедливо! — яростно орал он, чувствуя, как от прилива крови начинают гореть щеки. — Я требую адвоката! Где суд?

Сонливость накатила исподволь. Словно тяжелая и теплая волна она ударила сзади, и Николай неожиданно ощутил, что глаза его закрываются, а сам он падает.

Уснул он до того, как рухнул на пол.

* * *

Очнулся он в собственной камере. Ярости больше не было-только удушающее чувство бессилия. Скорчившись на кровати, Николай некоторое время судорожно рыдал, истово надеясь, что в этот момент его никто не видит.

Справиться со слабостью удалось лишь ценой значительных усилий.

— Вот, значит, как тут справляются с буянами? — прошептал он, невидяще глядя в стену. — Усыпляют? Хорошо, я буду спокойным, — он не сомневался, что тюрьма слышит его и понимает, — но я хочу еще раз увидеть Септимуса!

Сказав так, он встал и пошел умываться.

Но ждать новой встречи пришлось несколько циклов сна. За это время камера еще больше приспособилась к обитателю. В ней появился журнальный столик с набором старых газет, книжный шкаф, набитый почему-то исключительно детективами, и даже ванная.

Тюрьма как могла, заботилась, чтобы заключенному было комфортно. И не только его телу, но и душе. Поэтому Николай особенно не удивился, когда, проснувшись в очередной раз, обнаружил в стене, на том же месте овальное отверстие.

На этот раз никакой пленки не было. Две камеры соединял прямой, точно стрела, проход длиной в несколько метров.

Септимуса Николай застал в состоянии размышлений. Старик полулежал в глубоком кресле, задумчиво отщипывая по ягодке от виноградной кисти, расположившейся в округлом серебряном блюде на его коленях.

— Здравствуйте, — сказал Николай.

Септимус вздрогнул, повернул голову.

— Здравствуй и ты, — ответил он, и в этот раз Николай успел расслышать чужие слова, прежде чем они превратились в понятную фразу. — Больше не будешь бузить?

— Постараюсь.

— Вот и славно, — вздохнул старик, усаживаясь поудобнее, — если я не ошибаюсь, то голова твоя пухнет от вопросов?

— Ну, в общем, так, — вынужден был согласиться Николай.

— Тогда садись и спрашивай, — Септимус указал гостю на табурет.

— Сколько я здесь пробуду? — спросил Николай, усевшись.

— Очень простой вопрос, — Септимус оторвал виноградинку, внимательно рассмотрел ее, и отправил в рот. — Логика давно привела меня к выводу, что сюда помещают только пожизненно.

Пол качнулся под ногами Николая.

— Откуда, — прошептал он, — откуда такой вывод?

— От верблюда, — не очень вежливо ответил Септимус. — Это тюрьма только для тех, кто совершил нечто чудовищное! За обычные преступления из собственного мира не похищают!

— Но я ничего не делал! — возмутился Николай.

— Делал, делал, — покачал головой старик и съел еще одну ягодку. — Только ты мог не осознавать, что совершаешь преступление.

— Как я тогда могу знать, за что здесь сижу? — возмущение бывшего предпринимателя достигло предела.

— От момента преступления до вынесения приговора проходит не больше двух суток. Вспомни, что ты делал в этот срок.

— Ничего особенного, — Николай почесал затылок. — Все как обычно…

— Нет уж, давай вспоминай, — Септимус сурово нахмурился.

— Может быть, вы скажете, за что вы сюда попали? — заискивающе спросил Николай. — Тогда мне легче будет понять, что сотворил я сам…

— То, что я сделал… — глаза старика, необычно яркие и чистые, слегка затуманились, по лицу его пробежала гримаса боли, — …Нет! Каждый должен осознать свой грех сам! Перечисли, что плохого ты сделал в последние дни обычной жизни, и я скажу, в чем твоя вина.

— Ладно, — уныло промолвил Николай и принялся загибать пальцы. — Ну, жене изменил…

— Это ерунда, — махнул рукой Септимус, — хотя в моем мире тебя бы побили камнями.

— Да? — Николай вздрогнул. — Еще взятку дал.

— Это все делают. Чего еще?

— Ну, обманул партнеров по… торговле, — неохотно сказал Николай.

— Тоже не годится, — старик пожал плечами. — Еще?

— Бомжа машиной… повозкой слегка придавил, — после некоторых раздумий сказал Николай, — а потом смылся. Но он жив остался, это точно!

— Даже если бы он умер, этого было бы мало, — Септимус отложил в сторону блюдо с виноградом. Похоже, что беседа увлекла его всерьез. — Вспоминай!

— Против закона ничего более не делал! — горячо воскликнул Николай.

— Закон придуман людьми, — наставительно сообщил старик, подняв палец, — сюда же ты попал по приговору Суда Высшего, можно даже сказать — божественного! Что ты сделал не противозаконного, а просто плохого?

— А, — несколько недоуменно кивнул Николай. — Так, про измену уже говорил… Сына выпорол.

Септимус покачал головой.

— Отказал в просьбе просто так, по дурости…

— Нет, опять не годится, — вздохнул обладатель роскошной бороды. — Давай тогда вспоминай все события, и по порядку. Рано или поздно наткнемся на нужное…

Николай вздохнул и принялся перечислять. Первый день был разобран по минутам, и он взялся за второй, начавшийся с наезда на старого алкаша. При каждом новом поступке Септимус качал головой, и Николай переходил к следующему. Мысли от напряжения путались, вспоминать становилось все сложнее.

— … с художником поговорил, — сказал он медленно, — картины его обругал. А потом…

— Стоп! — неожиданно прервал его Септимус. — А теперь — подробно, как ты с ним разговаривал!

Недоумевающий Николай пересказал короткую беседу у Художественного музея.

— Все ясно, — качая головой, сказал Септимус. — Вот за это ты тут и сидишь!

— За это? — вяло возмутился бывший предприниматель. — Это же ерунда! Меня никто за это не осудит, ну не понравились мне его картины, и что? Я же его не ударил даже!

— Ты сделал много хуже, чем ударил, — лицо Септимуса стало строгим и печальным. — Я даже могу сказать тебе, как сложится судьба этого юноши. Он бросит рисовать, пойдет в торговцы и всю жизнь посвятит тому, что будет зарабатывать деньги!

Николай слушал, как завороженный.

— Он будет, может быть доволен такой жизнью, но больше никогда не будет творить. А творца убил в нем ты, собственным неосторожным словом!

— Ну и… — Николай судорожно сглотнул, пытаясь собраться с мыслями.

— Не перебивай, я не закончил, — поднял руку Септимус. — Лучше бы ты убил его самого, так как в этом случае ты погубил бы лишь тварную материю, тело, рожденное другим человеком. Ты же загубил то, что в человеке от Бога, и тем самым убил самого Бога, его маленькую частичку!

Наступила тишина. Хозяин камеры сидел, насупившись, точно старый ворон, и синие глаза его были полны печали. Мягко потрескивали в очаге поленья.

— И за это я буду наказан? — осмыслив услышанное, спросил Николай.

— Ты уже наказан, — жестко ответил Септимус.

— Чем же? Меня кормят, трудиться не заставляют, — Николай картинно удивился. — Мне даже не холодно, да и одиночество, судя по всему, не грозит.

— Все верно, — старик улыбнулся, но в глазах его мелькнуло выражение, заставившее Николая вздрогнуть. — Но это все было бы слишком легко. Узник, которого мучают холодом, голодом или одиночеством, может подумать, что это и есть наказание, и на этом успокоиться. Он даже научится находить счастье в собственных страданиях. Ты будешь сыт, здоров, время от времени твоя камера будет соединяться с камерами других узников, но покинуть ее ты не сможешь. И скоро такая жизнь перестанет радовать тебя. А когда-нибудь потом ты поймешь, что именно совершил, и осознание того, что преступление не исправишь, поселится внутри тебя, точно червяк в яблоке. Ведь только внутренняя боль бывает истинной. Именно она и станет твоим наказанием…

— Не может быть, — прошептал Николай.

— Может, — кивнул Септимус. — На первый взгляд все выглядит не так страшно, но поверь мне, уж лучше бы я мерз в вонючей камере, голодая и кормя блох, чем жил бы все эти годы в этой роскошной тюрьме…

Он с тоской оглядел помещение.

— И что же мне делать? — спросил Николай. До боли в сердце хотелось пожалеть себя, бедного и несчастного, несправедливо лишенного свободы, но с холодной отчетливостью понял вдруг бывший предприниматель — не поможет.

— Жить, — пожал плечами Септимус. — Время от времени будешь общаться с другими узниками. Если захочешь — придумай себе занятие. Я вот пишу историю собственного мира…

Старик махнул рукой в сторону стола, заваленного свитками.

— Я понял, — убито пробормотал Николай, — пойду, пожалуй.

— Иди, — вздохнул Септимус, — если будет на то ее воля, то еще увидимся!

— Увидимся, — кивнул Николай и шагнул в полумрак прохода.

* * *

Когда Николай проснулся на следующее «утро», то в стене, напротив кровати, зияло овальное отверстие, в котором была видна знакомая белесая пленка. Узника приглашали в гости, но уже не к Септимусу. Книжный шкаф за время сна вырос чуть не вдвое. Из его чрева заманчиво поблескивали золоченые переплеты незнакомых книг.

Вздохнув, Николай сбросил одеяло и принялся одеваться.

Он был в тюрьме. Предстояло учиться жить заново.

Процесс познания

…В памяти сами собой всплыли слова предполетного задания «Планета класса Ж1, необходимо определить возможность добычи полезных ископаемых». Для планетарного геолога, каковым Игорь и являлся, это означает две недели скуки…

Посадка вышла жесткой. Игоря подбросило, а приборы в рубке задребезжали на разные голоса. Кряхтя и морщась, он расстегнул ремни и выбрался из компенсационного кресла. За иллюминатором вместо надоевшей за последние дни черноты космоса виднелась серая равнина, холмами убегающая за горизонт. Над ее убогим великолепием нависало низкое белесое небо с небрежно прилепленным желтым кружком светила.

Черные вялые пучки, торчащие из-под камней, представляли собой, должно быть, местные растения. В памяти сами собой всплыли слова предполетного задания «Планета класса Ж1, необходимо определить возможность добычи полезных ископаемых». Для планетарного геолога, каковым Игорь и являлся, это означает две недели скуки.

Если бы было выгодно посылать на такое задание хотя бы двоих!

Не обращая внимания на затрудненность движений (сила тяжести несколько превышала земную), Игорь принялся готовиться к выходу на поверхность планеты. Некоторые исследования можно провести, только выйдя за пределы корабля.

* * *

Извлеченное из почвы существо неторопливо изучалось. ОН лежал, поглощая знания. Полученная информация текла по НЕМУ, меняя структурные связи, заставляя клетки перестраиваться по-новому, делая их совокупность умнее, сообразительнее, обширнее. Процесс этот был приятен.

Если бы ОН знал слово «удовольствие», ОН бы применил его. Но слов не было. Был только мир вокруг, который нужно познавать, шаг за шагом, вещь за вещью.

Сколько ОН себя помнил, ОН познавал всегда. Именно процесс познания привел к тому, что бесформенный конгломерат клеток обрел сознание, после чего смог познавать гораздо лучше.

Вытянув в стороны отростки, ОН изучал окружающее пространство. Извлеченное из почвы существо вот-вот будет познано, и тогда придется искать новую вещь для познания.

* * *

При первом выходе увидеть ничего интересного не удалось. Серая бесплодная равнина, торчащие из-под камней щупальца растений, мелкие животные, в испуге прячущиеся от человека. Пойдя метров пятьсот, Игорь вернулся к кораблю, и приступил к работе.

Тяжесть в мышцах мешала, но не слишком. Еще с орбиты он запустил несколько небольших спутников, которые будут изучать недра планеты сверху. Прочие разведывательные аппараты отправятся в полет прямо отсюда.

Запустив последнего разведчика, Игорь отследил, как тот выходит на заданный маршрут, затем выглянул в иллюминатор, и неожиданно решил прогуляться еще. Срочной работы не было, а сидеть в тесной коробке корабля просто так не хотелось.

Натянув маску очистителя воздуха, геолог повесил на пояс пистолет. Выбравшись наружу, он осмотрелся, а затем зашагал на северо-восток. Там виднелось что-то, похожее на лес.

Хрустели под ногами черные стебли, с треском крошился камень, сквозь маску проникали вялые запахи пустоши. Лес приближался, и вскоре стало видно, что состоит он из растений, похожих на обычный земной хвощ, только в десятки раз крупнее. Мощными зелеными колоннами возносились стволы к блеклому небу.

На нечто плоское, похожее на большой камень, Игорь сначала не обратил внимания.

* * *

Пространство вокруг было пустым, и ОН ощутил нечто вроде дискомфорта. Для поиска новой вещи придется перемещаться, а это непросто. Ощупывая отростками почву, ОН уловил сотрясение с одной из сторон. Такое бывало, когда мимо пробегали животные. Но в этот раз земля тряслась очень сильно.

Толкаемый жаждой познания, ОН сдвинулся в ту сторону. Переполз через камень. Подобные ему ОН познал давно, и поэтому на этот кусок скалы внимания не обратил.

Сотрясение перемещалось, и приходилось менять курс, чтобы двигаться точно к его источнику.

* * *

Только заметив краем глаза движение, Игорь повернул голову. И тут же понял, что это не камень. Маслянистая бликующая поверхность никак не могла принадлежать обломку скальной породы.

Геолог ощутил, как сердце дернулось в груди. Он обнаружил нечто донельзя странное, не замеченное первыми исследователями. В отчете о планете ничего подобного не было. Нечто похожее на лепешку из желе толщиной в полметра лежало на земле, и… (тут Игорь не поверил глазам) двигалось!

Это… это живое?

Толкаемый любопытством, Игорь подошел ближе. Теперь не оставалось сомнений. Существо, в поперечнике превышающее пять метров, ползло по неровной почве, словно подтягиваясь десятками выброшенных в стороны отростков. У него не было головы, рук или ног, даже кожи, словно амеба вдруг разрослась до огромных размеров. И все же оно двигалось!

* * *

Сотрясения стали ближе, затем прекратились. Но ОН ощущал их источник. У НЕГО не было глаз, ушей, но тепло ОН чувствовал прекрасно. Нечто крупное, излучающее тепла больше, чем любое из существ, познанных ранее, находилось рядом.

Жажда познания становилась нестерпимой.

Насилуя себя, заставляя клетки внутри перемещаться с утроенной скоростью, ОН рвался к источнику тепла и сотрясения. ОН хотел познавать. До боли, до дрожи в клетках.

* * *

Когда первое удивление прошло, Игорь вдруг обнаружил, что странное создание движется прямо к нему, и что его передние отростки находятся от ног геолога не далее, чем в нескольких десятках сантиметров.

Неожиданная мысль обдала холодом: «Оно ползет ко мне?».

Усмехнувшись, он отошел назад и в сторону. Ползущая масса на мгновение остановилась, и после паузы потекла в новом направлении. Видно было, как полупрозрачное тело сминает растения, продавливается между камнями.

«Вот это да!» — подумал Игорь. — «Это живое существо, притом, вероятнее всего, хищник. Но с такой скоростью ему не поймать и улитки! На кого оно может охотиться?».

Он отступил еще несколько раз, заставляя ползающую лепешку следовать за собой. Чудная тварь всякий раз замирала, затем начинала двигаться, уже в новом направлении, неумолимо, словно маленький и очень медленный селевой поток. Страха она не внушала, только удивление.

Шагнув назад в очередной раз, Игорь ощутил, как каблук зацепился за что-то. Неловко дернулся, пытаясь сохранить равновесие, взмахнул руками. В поле зрения мелькнуло небо с бельмом солнца, а затем перед глазами с сухим треском взорвалась черная молния…

* * *

ОН перемещался. Сотрясение вдруг стало очень сильным, а затем стихло совсем. Но источник тепла был все там же, и ОН продолжил движение. Потом ОН ощутил касание, и оно привело ЕГО в невероятное возбуждение.

ЕМУ еще никогда не приходилось касаться такой вещи.

Ее познание обещало быть очень интересным.

* * *

Игорь очнулся и ощутил, как болит голова. Боль импульсами источалась из затылка, который, как казалось, положили на сковородку. Жаловался на дискомфорт позвоночник, и еще что-то не так было с ногами.

Подняв голову, он едва не закричал. Полупрозрачная тварь, мерзко дрожа, словно огромный студень, заглотала его ноги почти по колени, и продолжала двигаться дальше. Ступни и лодыжки онемели, он был не в силах ими пошевелить, и в то же время там ощущалось легкое жжение, словно конечности оказались опущены в чан с кислотой.

Подавив панику, он отстегнул пистолет. Трясущимися пальцами снял с предохранителя. Первый выстрел ушел мимо — от головной боли все плыло перед глазами, и Игорь не мог прицелиться. Со второго раза он попал. Энергетический луч проделал в теле существа аккуратную круглую дырку.

Не успел Игорь обрадоваться, как отверстие затянулось, а мерзкая тварь даже не замедлила движения. Ее отростки приближались к середине бедер.

Игорь рванулся, пытаясь высвободить ноги. Бесполезно. Они словно попали в цемент, который потом затвердел. Отчаянно крича, геолог стрелял и стрелял, до тех пор, пока страшная тяжесть не наползла до середины груди, лишив его возможности двигаться.

Тело немело, мысли путались.

«Дурацкая смерть!» — успел подумать он. — «Стать обедом для гигантского слизняка? Меня дома засмеют…».

* * *

ОН был на вершине блаженства. Даже жалящие прикосновения, которые приходили непонятно откуда, уничтожая ЕГО части, не могли испортить этого момента.

ОН выполнял свое предназначение. ОН познавал. И делал это единственно правильным способом. ОН медленно втягивал в себя необычно крупный источник тепла и сотрясения почвы, а клетки его сходили с ума, ощущая незнакомые вещества и чудные, неизвестные формы их построения.

В процессе познания ОН следовал очень простому принципу: чтобы познать вещь, нужно иметь ее в себе…

Сердце предано метели

…На крыльце стоял человек, точнее, человекоподобное образование, сотканное из сотен снежинок. Они причудливым образом висели в воздухе и не разлетались, несмотря на довольно сильный ветер…

Сверкни, последняя игра,

В снегах!

Встань, огнедышащая мгла!

Взмети твой снежный прах!

Я всех забыл, кого любил,

Я сердце вьюгой закрутил,

Я бросил сердце с белых гор,

Оно лежит на дне!

Я сам иду на твой костер!

Сжигай меня!

Пронзай меня,

Крылатый взор,

Иглою снежного огня!

Александр Блок, «Сердце предано метели»

Снег пошел с самого утра. Проснувшись, Герта увидела за окном рои белых мух. Они стремительно бросались на стекло, словно надеясь пробиться в дом, к теплу. Попытки эти неизменно оканчивались неудачей, но из низких сизых туч сыпались новые и новые легионы снежинок.

Сейчас, когда время перевалило за полдень, снег укрупнился, и за окном густо и величаво падали крупные хлопья, похожие на куриные перья. Они полностью скрывали пейзаж, прятали в белом сумраке горный склон, поросший иссиня-зелеными елями.

Как всегда в это время по субботам, Герта занималась уборкой. В камине ровно гудел огонь, громко тикали большие напольные часы, помахивая золоченым маятником. В пустом и безмолвном доме было тепло и уютно.

При взгляде на часы Герте захотелось плакать. Их привез из Зальцбурга Вильгельм, кажется — так давно, а на самом деле — всего год назад. Тогда он еще был жив, был с ней…

Чтобы сдержаться, женщина закусила губу, и посмотрела в окно. Там гулял ветер. Он шуршал по крыше, безжалостно перемешивал снежинки, сбивая их в высокие белые столбы, чтобы через мгновение вновь обратить все в беспорядочную круговерть.

От вида белого пейзажа стало еще хуже. Ведь Вильгельма убил снег. Лавина — так ей сказали. Они часты в той местности, которую он непонятно зачем решил посетить ранней весной, в самое опасное время. Она поверила, хотя тела так и не нашли.

Герта смела пыль с каминной полки, и перешла к шкафу, высокому и широкому сооружению из мореного дуба. При взгляде на книги, заполнившие его полки, сердце защемило, и опять захотелось плакать.

Здесь были старинные трактаты по магии. В последние месяцы жизни именно они поглотили почти все внимание Вильгельма. Герта пыталась отвлечь мужа от глупого занятия, но в ответ на ее уговоры он лишь мрачнел и замыкался. Часами просиживал взаперти, уткнувшись носом в пыльные страницы с отвратительными рисунками…

Сердце кололо так сильно, что женщина была вынуждена присесть в кресло. Пламя в камине плясало, меняя цвет с багрового на желтый и обратно, с непостижимой быстротой перетекая из одного оттенка в другой. Следя за ним, Герта ощутила себя неимоверно усталой. Веки ее отяжелели, и медленно опустились…

Проснулась она от стука в дверь, и в первое мгновение решила, что он ей пригрезился. Кто может стучаться в дом, расположенный в пустынной местности, где до ближайшего селения — час пути?

Но стук повторился, и Герта, ощущая легкое беспокойство, отправилась открывать. Вышла в прихожую, где сильно пахло старой кожей, и отодвинула тяжелый засов.

В первое мгновение она не поняла, чего видит перед собой. Должно быть, она проспала долго, и на улице было достаточно темно, и в полумраке этом, пронизанном хлопьями, что-то белело.

— Герта… — донесся свистящий, какой-то мертвенный шепот, и женщина зажала рот ладонью, чтобы не крикнуть.

На крыльце стоял человек, точнее, человекоподобное образование, сотканное из сотен снежинок. Они причудливым образом висели в воздухе и не разлетались, несмотря на довольно сильный ветер.

— Вильгельм? — спросила она, вглядываясь в знакомое до боли лицо, черты которого угадывались явственно, несмотря на расплывчатость контуров.

— Это я-ааа, — ответила белая фигура, и чуть покачнулась, на миг потеряв очертания. Однако снежное облако вновь собралось, и теперь перед Гертой точно был ее муж. Погибший почти девять месяцев назад.

— З-зайдем, — сказала она, ощущая, как ее трясет от холода.

— Я не могу, — вздохнул он, и полусвисте-полушепоте, похожем на плач метели, ей послышалась печаль. — Там слишком теплоо…

Налетел ветер, залепил лицо горстью мокрого снега, но когда она протерла глаза, Вильгельм все еще стоял перед ней — гротескная фигура из ночных кошмаров.

— Пойдем со мноой, — выдохнул он.

— Куда? — спросила она, цепляясь за косяк, чтобы не упасть. Последние силы уходили из нее вместе с теплом.

— Тудаа, — он показал себе за спину, туда, где бесновался и ярился снегопад, покрывая старые сугробы свежими белыми простынями.

— Туда? — тупо спросила она, изо всех сил стараясь не верить происходящему.

— В свободу-у, — почти пропел он. — Я ведь не умер тогда… Я лишь исполнил свою мечту, с помощью одного древнего ритуала слив тело и разум со снегом…

Белая фигура заметно уплотнилась, и голос Вильгельма звучал почти нормально, лишь иногда в нем проскальзывали шипящие нотки.

— И ты хочешь, чтобы я стала такой же? — спросила она, сдерживая спазм в горле. — Бросила все, и ушла с тобой в этот холод и мрак?

— Что тебе в мире людей? — спросил он. — Мелкие заботы и несчастья, болезни и смерть… А здесь — дикая, бесконечная свобода, веселье клокочущей ледяной ярости… Возможность летать повсюду, быть вечным, неуязвимым, бессмертным…

— Нет! — крикнула она, из последних сил отшатываясь от страшной фигуры во мраке. В ушах мгновенно вырос гул, перед глазами все закрутилось, и она рухнула в серую пустоту обморока…

Очнулась она в кресле. В комнате было почти темно, лишь светились багровым угли в камине.

«Всего лишь сон» — думала Герта, ощущая, как колотится сердце. — «Приснится же!».

Она встала и зажгла свечу. И тут же, повинуясь непонятному импульсу, пошла в прихожую. Дверь была заперта, как и положено, но перед ней, на полу, блестела довольно большая лужа, словно от растаявшего снежного кома…

И прислонившись к косяку, Герта заплакала, горько-горько. А за стенами продолжала бушевать пришедшая с Альп метель, щедро высыпая на склоны и в долины вороха разнокалиберных снежинок…

Стать человеком

Святослав проснулся посреди ночи, словно от удара. Удар, по всем ощущениям, случился изнутри…

Локи сказал:

раздор и вражду

я им принесу,

разбавлю мед злобой

Еще доведется

долго мне жить,

угроз не страшусь я

Старшая Эдда, «Перебранка Локи», 3, 62.

Больно, больно… — шепот проливается темной струйкой в непроглядный мрак вокруг, и угасает. Лишь боль и мгла, мгла и боль… Темно, вечно темно… Но они просчитались, они забыли кто я… Кто — я?… Да — я. Я мог и могу приспосабливаться лучше любого из них, лучше их всех вместе взятых… Больно… Даже здесь я сумел приспособиться… Темно… Пусть даже мне не вырваться самому. Я найду того, кто освободит меня… Больно… Темно… Часть моего сознания вольется в него, и потянет его ко мне. Будет тянуть до тех пор, пока он не освободит меня… Темно, больно, очень больно. Хочется кричать, но кричать нечем, мне даже рта не оставили. Да и не помню я, как это — кричать. Может и тьма вокруг потому, что мне не оставили глаз? Не знаю. Единственное, что у меня точно есть, так это — боль… Боль… Да, вот и время, один из немногих моментов, когда стенки темницы чуть-чуть приоткрываются… Долго я готовился к этому мигу! Собираю сознание в комок, тонким лучиком проскальзываю в щель. О, Имир-прародитель, сколько веков не ходил я по тропам Девятимирья! Вот Мидгард… Как все вокруг странно! Это город? Да, город, люди… Быстрее, быстрее, пока не кончились силы… Ага, вот этот подойдет… Да-а… Получилось… Вот и силы закончились… Стены темницы, сотканные из боли и мрака, рухнули на меня, подобно лавине… Больно… Темно…

День первый

Святослав проснулся посреди ночи, словно от удара. Удар, по всем ощущениям, случился изнутри. Подпрыгнул на кровати, словно пружиной подброшенный, но причудливое сновидение упорхнуло своенравной птахой, а сон испуганным котом забился под кровать, и не захотел вылезать. Святослав встал, в груди неожиданно обнаружился маленький, но весьма горячий огонек, словно за грудиной затеплили свечечку. Святослав прошел в ванную, зажег свет. Из зеркала на него смотрел изрядно заспанный, но достаточно привлекательный молодой человек. Волосы темные, торчат ежиком. Карие глаза, как говорят, очень красивые. Девушки на них постоянно обращают внимание. Не без удовольствия окинул взглядом Святослав мускулистый торс, длинные ноги спортсмена. Неожиданно закружилась голова, мир качнулся, заставив Святослава ухватиться за раковину, и тут Святославу показалось, что на него из зеркала смотрит совсем другой человек. То есть не совсем другой, черты лица его, Святослава. Но волосы рыжие, темно-багровыми волнами спадают на плечи. Пряди треплет неведомо откуда взявшийся вечер. Глаза у отражения оказались голубые, а на губах застыла ядовитая ухмылка.

Святослав затряс головой, отгоняя видение, закрыл глаза. А когда открыл, то все стало как надо: зеркало исправно отражало, как ему и положено. «Что только ночью не примерещится» — Святослав сполоснул лицо, и отправился спать. Не до полуночных бдений — завтра на работу. А за окном истошно выла собака…

Утро привычно встретило серым московским туманом и ревом автомобилей. Святослав позавтракал, наскоро собрался, и вскоре влился в поток пассажиров, текущий в ненасытную пасть метро. Москвичи ехали на работу. Досыпал Святослав на ходу. Автоматически проехал привычным эскалатором, втиснулся в вагон. И тут восприятие решило поиграть еще раз. Огонек, что так и поселился в груди с ночи, вспыхнул огненным фонтаном, заставив Святослава задохнуться. В ужасе Святослав закрыл глаза, а когда открыл, едва сдержал крик: соседи по вагону, самые обычные люди, показались ему уродливыми куклами, декорациями на сцене. Захотелось крикнуть, разорвать декорации к чертовой бабушке, увидеть настоящий мир. Но нахлынула слабость, огонь в груди опал, оставив серый пепел равнодушия. Лишь холодный пот тек по лицу Святослава, и дыхание вырывалось хриплое, шумное. Святослав затравленно огляделся, но приступ, похоже, никто не заметил.

До работы Святослав все же добрался. Приветственно скрипнула дверь офиса, секретарша шефа подмигнула игриво, но Святослав едва кивнул ей, прошествовав в вычислительный центр. Секретарша домогалась привлекательного молодого человека давно, но Святославу она совершенно не нравилась, и он отклонял все попытки девушки познакомиться поближе. Не успел системный администратор усесться на рабочее место, как подскочил один из программистов:

— Слушай, Святослав, тут такое дело… — и рабочая карусель закрутилась с обычной скоростью, не давая вздохнуть.

День второй

Спал Святослав плохо, чудовищные сновидения терзали его. Виделось огромное, до небес, дерево. И мужчина, крепкий мужик с всклокоченной русой бородой, почему-то голый, пригвожденный копьем к стволу. Бородатый укоризненно смотрел на Святослава, и Святослав не мог отвести взгляд. Укоризна во взгляде русоволосого преследовала до самого утра. Проснулся Святослав злым и раздраженным.

Именно из-за недосыпа, наверное, все и случилось. Сервер прекратил работать, как всегда, в самый неподходящий момент. Для серьезной организации, а именно в таковой и работал Святослав, дело чести — обеспечить круглосуточный доступ к своей информации. Но быстро определить причину неполадки не удалось, и Святослав тупо сидел перед монитором, злился, копя раздражение, и перебирал возможные варианты ремонта. Дальнейшее промедление грозило знатной головомойкой от начальства, и в один не очень прекрасный миг Святослав не выдержал — взорвался. Раздражение словно в единый миг слилось в огненный клинок, Святослав ясно увидел даже его форму. Этим клинком прямо из груди ударил Святослав в ненавистный монитор. И тут же отшатнулся, закрывая глаза. Из системного блока сыпанули искры, экран моргнул недоуменно и погас. Запахло горелой изоляцией. Но в тот же миг, как установили позже, заработал, запустился-таки упрямый сервер. Абоненты перестали получать раздражающее: «Время ожидания истекло», и начальство вздохнуло с облегчением.

После этого происшествия Святослав долго приходил в себя, хлебал обжигающую лаву черного кофе без сахара. Рационально определить причину того, что произошло, он не мог. Никогда не верил ни в магов, ни в экстрасенсов, почитая все это выдумками рехнувшихся неудачников. Но реальность довольно болезненно посмеялась над его неверием, подсунув ситуацию, которую иначе, чем вмешательством потусторонних сил, объяснить не получалось.

Вечером же, возвращаясь со службы, попал Святослав в еще одну переделку. При входе в свой двор наткнулся на собаку. Здоровенный, серой масти пес, стоял и сердито рычал, явно не собираясь уступать дорогу. Собак Святослав с детства не любил и боялся, всегда старался обходить стороной. Но тут деваться было некуда, обходного пути не наблюдалось. Пока стоял и раздумывал, изнутри вдруг накатило. Горячая волна родилась в груди, докатилась до глаз, и выплеснулась через зрачки оранжевой волной. Собака подавилась лаем, словно ей в горло что-то попало. А Святослав криво ухмыльнулся и пошел прямо на зверя, глядя ему в глаза. Кобель заскулил, взвизгнул, словно нашкодивший щенок, глаза его наводнил страх, и он ринулся бежать. С приклеившейся к зубам ухмылкой и дошел Святослав до дома. Лишь там напряжение спало, и удалось придать лицу нормальное выражение. Но глаза продолжали светиться оранжевым, и Святослав старался к зеркалам не подходить.

День третий

Русобородый на этот раз во сне не явился, но спал Святослав все равно плохо. Во сне стоял он на палубе огромного корабля. Стоять было неудобно, ноги скользили. Когда же Святослав пригляделся к палубе, то его едва не вырвало. Палуба, борта, и все остальное на корабле этом состояло из человеческих ногтей. Корабль быстро мчался по волнам, хотя Святослав не заметил ни весел, ни паруса. Волны мерно бились о борт, сливаясь в едином ритме с мрачным, наводящим ужас пением, что доносилось из трюма…

Метро в это утро внушало Святославу почти физическое отвращение. Преодолевая предательскую дрожь в коленках, он втиснулся в автобус. Проехал две остановки, и на повороте Святослава слегка понесло в сторону вместе с остальной людской массой. Он нечаянно, но довольно крепко наступил соседу на ногу. Хотел было извиниться, но челюсти словно судорогой свело. Обиженный мужчина тем временем развернулся всем телом, но, к удивлению Святослава, накинулся не на него, а на совершенно невинного человека, что случился рядом:

— Ты что, козел, делаешь? — заорал обиженный раздраженно. И раздражение его доставило Святославу странное удовольствие. Так, наверно чувствует себя паук, сосущий жизнь из мухи.

— Ты сам козел! — не растерялся обвиняемый. Чего я тебе сделал-то?

— Ты из себя идиота не строй! — побагровел человек с отдавленной ногой. — На ногу ты мне наступил!

Скандал расширялся, захватывая все больше и больше людей. И сытым вампиром стоял у края бурлящего людского котла Святослав, и раздражение попутчиков текло ему в душу смрадным, но питательным потоком, оставляя приятную тяжесть во всем теле.

С трудом оторвался Святослав от странной бесплотной трапезы. Вылез из автобуса, едва не проехав собственную остановку.

На работе системного администратора встретили напряженным молчанием. Вчерашнее происшествие произвело впечатление на всех. А кто не видел, тому рассказали. Но Святослав шутил, старался выглядеть веселым и беззаботным, и подчиненные потихоньку успокоились. Все так, может быть, и прошло бы спокойно, если бы к Святославу не подошла Людмила, секретарша шефа. Положила на стол какую-то бумаженцию, наклонилась поближе, демонстрируя довольно тощий бюст в декольте, и принялась щебетать: «Ах, Святослав Сергеевич, вот тут…». Правая рука ее во время щебета, словно невзначай, легла на плечо Святослава, пробежала по мышцам лопатки, и потихоньку начала опускаться ниже. Святослав не слушал, он сидел, и чувствовал, как закипает в сердце волна холодной, обжигающей ярости. И когда рука достигла поясницы, ярость выплеснулась беснующимся фонтаном. Святослав вскочил, отшвырнул липкую конечность, и заорал:

— Убери лапы, стерва крашеная! И еще раз подойдешь, тогда лучше сама увольняйся!

Ему доставило истинное удовольствие увидеть недоумение и испуг в глазах девушки. Он сладострастно улыбнулся, и добавил, чувствуя, что причиняет боль:

— Не с твоей фигурой мужиков соблазнять. Тебе бы вешалкой работать хорошо подошло.

Слезы жертвы сладостным бальзамом пролились на сердце Святослава, он аж зажмурился от удовольствия. А Людмила с плачем кинулась из машинного зала. Стук каблучков прозвучал жалобно и стих. Только тут Святослав осознал, что вокруг полная тишина. Он осмотрелся. Недоумение в глазах программистов поразило его, недоумение, скрывающее за собой страх. Ведь никогда ранее системный администратор не позволял себе подобного.

— Ты что, Свят? — спросил Виталий, самый молодой из программистов. — У тебя от злости аж глаза посветлели!

— Да ладно, чего вы? — нервно ответил Святослав, садясь. — Достала она меня. Прилипла, словно лист банный.

Весь рабочий день, до самого вечера, доносились из приемной приглушенные всхлипывания.

День четвертый

Ночью к Святославу пришел двойник. Тот самый, из зеркала. Они с двойником в каком-то подземелье, вокруг вились громадные корни, каждый в обхвате превышал секвойю, которую Святослав видел по телевизору. Пахло сыростью и дождевыми червями. Неподалеку бурлил в каменной чаше источник. Струйка воды смело выбивалась из каменного кольца, и, весело журча, ручеек терялся во тьме.

Несмотря на затхлый воздух, волосы двойника пламенели темным огнем под неосязаемым для Святослава ветром. Голубые глаза смотрелись пугающе на таком знакомом лице.

Рыжеволосый разомкнул тонкие бескровные губы:

— Ты — это я, — резкий, насмешливый голос прозвучал жестко и властно.

— Нет, — ответил Святослав. — Я — не ты, я не могу быть тобой, — и почувствовал, как тяжесть наваливается на грудь. Перед глазами поплыли зеленого цвета круги.

— Зато я могу, — последнее, что услышал Святослав, просыпаясь.

Утреннее солнце весело светило сквозь окно, щедро разукрашивая в золотой цвет все, к чему прикасалось. Святослав собирался на работу, и довольно непривычные мысли гулко ворочались под сводом черепа: «Что со мной происходит?». Но пока собирался, нашел хорошее объяснение — давно без женского общества. «Пора с Натальей встретится» — с такой веселой мыслью вышел на лестничную площадку.

В обеденный перерыв набрал знакомый до последней цифры номер. Долго не отвечали, но затем милый, такой красивый, бархатистый голос произнес:

— Алло.

— Привет, это я, — в приветствие Святослав вложил максимум тепла. Лицо его осветила мягкая улыбка, но почти сразу исчезла, словно сдутая свирепым северным ветром.

— Привет. Ты чего не звонишь? — слегка обиженно ответила девушка. Но за обидой крылась радость.

— Да так, замотался с работой. Проблем куча. Но я очень соскучился.

Договорились встретиться в шесть.

Давно знакомый ресторанчик встретил их приглушенным светом и тихой музыкой. Святослав сжимал руку девушки, и чувствовал, что все неприятности последних дней уходят, растворяются, исчезают в приятной дымке хорошего вечера.

Они весело болтали. Меню, как всегда, отличалось качеством и разнообразием блюд, не слишком высокими ценами. Посидели, и уже почти собрались уходить, когда Святослав перехватил взгляд Натальи в сторону соседнего столика. Сам посмотрел туда: красавец-бизнесмен, блистая золотом цепей и печаток, шумно ужинал в компании двух девиц весьма легкого поведения.

— Что, понравился мужичок? — с удивившей его самого злобой спросил Святослав.

— Да ты что, милый? — испуганно спросила Наталья. — Я же только взглянула.

Но очарование вечера для Святослава оказалось безнадежно испорчено. Он продолжил, заводясь:

— Нет, все ясно! Тебя всегда тянуло к таким вот, красивеньким, богатеньким. Да, я знаю, — последние слова Святослав просто прошипел.

— Милый, ты никогда меня раньше не ревновал! — воскликнула девушка, затем тон ее резко сменился. — По-моему, мне лучше уйти!

— Ну и проваливай, — прошептал Святослав, глядя в спину девушке, которую она изо всех сил старалась держать прямой, покидая зал.

Перед тем, как уйти самому, Святослав злобно глянул на бизнесмена. Тот неожиданно схватился за горло, побагровел, хрипя. Девицы завизжали. А Святослав, смакуя наслаждение, медленно вышел из зала, и вскоре вечерний дождь принял его в объятия.

День пятый

В новом сне он встретился с рыжеволосым совсем в другом месте. Ярко сияло солнце, под ногами пойманной радугой дрожал прозрачный мост. За спиной рыжеволосого мост упирался в ворота города, что высился прямо на облаках. Сверкали золоченые крыши и золотые же кроны деревьев. Зрелище это будило восторг, в первый миг Святослав даже обомлел. Но за его спиной мост обрывался к далеко внизу расположенной земле. Взглянув себе под ноги, Святослав зашатался, пытаясь за что-либо ухватиться. Испуг мигом выдул весь восторг, так далеко оказалась земля. Едва удалось восстановить равновесие, как рыжеволосый завел знакомую песню:

— Ты — это я.

— Нет, — твердо ответил Святослав.

— Что ты думаешь об этом — неважно. Моя часть, и немалая, в тебе.

— Да? — вопрос вырвался вороньим карканьем, и Святослав, устыдившись сам себя, проглотил заготовленную фразу.

— Да. Моя часть в тебе. Но сам я в темнице. Выпустишь меня, и я покину тебя. Все станет как прежде.

— Как же я тебя отпущу? Где ты заключен?

— У дна миров, в безвременной мгле, — ответил рыжеволосый серьезно, и лицо его свело судорогой.

— Как я до тебя доберусь?

— Везде есть двери, Двери Между Мирами. С моей помощью ты сможешь ими пользоваться. Смотри, — плащ двойника взвился черными крыльями, на секунду закрыл весь мир. Когда тьма опала, то Святослав оказался у себя дома. У двойника в руке оказался меч. Клинок слабо светился, зеленым, ядовитым сиянием. Рыжеволосый развернулся к стене, и тремя взмахами вырезал в ней отверстие прямоугольной формы. — Вот дверь. Через нее ты придешь ко мне…

Зеленое свечение усилилось, залило все поле зрения, Святослав постарался закрыть рукой глаза, и в этот миг проснулся от надрывного треньканья будильника.

Рабочий день на этот раз прошел спокойно, просто на удивление. Конечно, Святослав спорил с коллегами из-за пустяков. Но сдерживался, и до серьезных конфликтов дело не дошло ни разу. Отсидел положенные девять часов, даже что-то сделал. А вечером не выдержал, взял в ближайшем к дому киоске десять бутылок пива, несколько пакетов чипсов, и напился. Довел себя до такого состояния, до которого разумные люди себя не доводят. В пьяном виде долго хихикал, увидев рыжеволосое отражение в стекле буфета. Отражение не смеялось. Холодом Арктики веяло от чужих голубых глаз на знакомом лице. Святослав несколько раз пытался позвонить Наталье, извиниться, но на третьей цифре забывал номер. С досады щелкнул пальцами, и по потолку запрыгало чудовищное создание: помесь паука с ящерицей. Святослав недоуменно посмотрел на пальцы, щелкнул еще раз. Из пальцев ударило в чудо-юдо сине-белая молния. Чудо-юдо с писком исчезло. Некоторое время так и развлекался, создавая и уничтожая разнообразных уродов. Потом стало совсем плохо. Последнее, что запомнил — рвущаяся из горла обжигающая струя, и холод фаянса унитаза под руками. Но зато ночью не снилось ничего…

День шестой

В голове стучали отбойные молотки. Видимо, целая бригада трудолюбивых рабочих решила пробить через нее тоннель. Причем именно в субботнее утро. При попытках Святослава пошевелиться молотки стучали чаще и сильнее. После некоторого количества попыток все же удалось сесть. Продрав глаза, Святослав обнаружил себя на кровати. Со стоном откинулся на спину. С некоторым удивлением увидел на потолке опаленные круги. «Так что, это вчера был не бред?» — мысль вызвала тошноту и дрожь в коленках. Постанывая, и держась за стенки, Святослав побрел к туалету. В зеркало заглянуть побоялся.

С превеликим скрежетом зубовным влез в ванну, включил воду. Жидкость, омывающая все тело, принесла некоторое облегчение.

К полудню вылез из ванны, и остаток дня тупо просидел на диване, глядя в телевизор. Сил не было даже на то, чтобы взять трубку телефона, который время от времени верещал раззадоренным мартовским котом.

День седьмой.

Святослав подавил стон, вновь увидев рыжеволосого. Тот лишь ехидно усмехнулся в ответ. На этот раз они встретились в подземелье, но не в том, что с источником. Здесь было жарко, издалека доносился грохот, по стенам весьма обширной пещеры бродили багровые отсветы. Мимо то и дело шныряли низкорослые крепыши с лопатами, кирками, молотами, и еще всяким, неизвестным Святославу инструментом. На двоих высокорослых крепыши внимания не обращали.

— Послушай, отстань ты от меня, — жалобно сказал Святослав.

— Не могу, — ответил двойник. — Как можно отстать от себя?

— Кто хоть ты такой?

— Я-тот огонь, что горит в душе каждого человека, пока он человек. Огонь, что мешает ему сидеть в дерьме, что толкает его создавать новое, стремиться к недостижимому, нарушать запреты, смеяться над глупостью, — голос рыжеволосого подхватило услужливое эхо, зашепталось, захихикало по углам. Отсветы пламени на стенах забегали живее.

— А почему я?

— Так случилось. В тебя легче всего было проникнуть. Ты — не человек, — даже рыба не могла бы говорить более равнодушно, чем двойник из снов.

— Как, не человек? А кто же? — опешил Святослав.

— Ты — заготовка человека, пустышка, в которой нет ничего.

— Я пустышка? — Святослав попробовал разозлиться. Багровые сполохи со стен неожиданно обрушились на Святослава эхом собственного крика. Пришлось просыпаться.

По давно установившейся традиции по воскресеньям Святослав посещал родителей. Надо было ехать и сегодня. Отговорок серьезных не нашлось, и Святослав отправился в длительное путешествие через всю Москву.

Встретила родная квартира знакомым с детства запахами борща, и чего-то неуловимого, чем пахнет только дом, где ты провел детство. В новую квартиру Святослав переехал совсем недавно, года не прошло. Обнял мать, поздоровался с отцом, и вот они уже сидят за столом, на котором парует кастрюля, дразня желудок сытными ароматами.

За борщом последовала картошка, запеченная с сыром в духовке. Спустя час Святослав сидел сытый, донельзя довольный жизнью. Ночной кошмар сгинул, отступил, развеялся кошмарным сном в теплом воздухе отчего дома.

— И когда же ты, Святославушка, женишься у нас? — прервала послеобеденную нирвану мать самым, что ни на есть материнским вопросом.

— Да ладно тебе, мама, чего ты? — вяло отбрыкнулся Святослав, но мать не отставала.

— Нет, не ладно. Мы с отцом старые уже, а внуков увидеть охота. Вот и девушка хорошая у тебя, Наташенька…

Обжигающая волна злости накрыла Святослава с головой, вырвалась острыми ледяными иголками ответа:

— Мама, помолчи. Я сам решу, когда и на ком мне жениться.

И мать замолчала. Удивленно шевелились ее губы. Женщина силилась что-либо сказать, но не могла, лицо вдруг отказалось повиноваться. Лишь когда Святослав отвел взгляд, ставший вдруг чужим и холодным, старая женщина смогла нормально вздохнуть.

— Я лучше пойду, — резко бросил Святослав, и вскоре хлопнула входная дверь.

А в покинутой квартире без слез плакала мать, и скорбно смотрел на нее старый, совсем седой отец.

День восьмой

Разговор продолжился на бескрайней заснеженной равнине. Стылый ветер играл темно-огненными кудрями Святославова собеседника, превращая его голову в своеобразный костер. А глаза рыжеволосого, казалось, собрали весь холод ледяного, равнодушного неба. Мимо собеседников нескончаемой колонной шли чудные исполины. Тела — словно скалы, бороды — словно иней. Под ногами их ощутимо дрожала земля, а в снегу оставались глубокие следы, огромные — куда там слону. Исполины шли и шли, исчезая за горизонтом, не замечая разговаривающих.

— Почему ты не освободишь меня? — спросил голубоглазый.

— Сначала скажи, почему я пустышка? — Святослав завелся, и отступать не хотел.

— Человек только тогда человек, когда в жизни его есть что-то свое, созданное им. У тебя такого нет ничего. Ты всегда послушно шел туда, куда тебя вели. Как баран в стаде, пошел на модную специальность в институт. По блату устроился на хорошее место, благодаря отсутствию своего взгляда выслужился. Ты никогда не был собой, а всегда тем, чего от тебя ждали. И посему ты пуст, как разграбленная могила.

— Неправда, — прошептал Святослав. Горько, неправдоподобно горько было осознавать, что все, сказанное двойником — правда. — Нет! — под этот крик рухнуло на Святослава небо, и он проснулся.

А рано поутру, едва системный администратор успел добраться до работы, его вызвали к шефу:

— Вас Анатолий Константинович вызывает, — сладким голоском пропела секретарша. — Сердит весьма, — и девушка обворожительно улыбнулась.

Когда Святослав вошел к начальству, сразу понял, разговор предстоит нелегкий. Анатолий Константинович был, мягко говоря не в духе.

— Садись, Святослав, — бросил он резко, оторвавшись от бумаг.

Святослав сел, и неожиданно легко поймал гневный, пышущий искрами, взгляд шефа. Поймал, и не отпустил. Заставил исчезнуть из глаз гнев и раздражение. На секунду привиделась Святославу серая дымка вокруг головы начальника, тот дернулся, и Святослав отвел глаза.

— Хм, да, — шеф явно оказался в растерянности. — Зачем я вызывал-то тебя? — Анатолий Константинович вытер лицо платком. — Вот надо же, забыл!

— Ну, тогда я пойду? — спросил Святослав.

— Иди, иди, — и Святослав оставил начальство в высшей степени недоумения.

Выйдя из кабинета, Святослав подошел к секретарше:

— Вот что, Людочка, — сказал он, улыбаясь, и чувствуя, как рыжеют его волосы. — Не стоит нам помнить обиды. Я прошу прощения за давешнюю вспышку, и в знак примирения приглашаю вас сегодня вместе поужинать.

— Ах, я не знаю, Святослав Сергеевич, — с плохо скрытой радостью затрепетав ресницами, ответила секретарша. — Ну, хорошо, я согласна.

Вечер удался на славу. Святослав был, как никогда мягок и обворожителен, много шутил, давя то и дело вспыхивающее отвращение. Улыбался, флиртовал в открытую. И сказать, что Людмила отвечала на его флирт, это значит, ничего не сказать. И посему, когда после очередного медленного танца, столь горячего, что от него возбудился бы и мертвец, Святослав предложил:

— А не поехать ли нам ко мне? Чаю попьем?

Отказа предложение не встретило.

Когда вылезли из такси, Святослав повел слегка захмелевшую Людмилу под руку, шепча на ухо всяческую дребедень. Поднялись на седьмой этаж, Лифт захлопнул огромную пасть за их спиной, и ключ противно заскрежетал в замке, не желая открывать. В подъезде невыносимо пахло горелым.

Святослав открыл дверь, мгновенно проскочил в нее, и удовлетворенно услышал, как щелкнул запор.

— Ну что, славно погуляли? — системный администратор и не подозревал, что в его голосе поместится столько яду. — А теперь езжай домой, милашка. На горшок и в люльку пора!

— Как? Что за шутка? — растерялась девушка. — Открывай немедленно.

— Нет, не открою. Шутки кончились. Проваливай, подруга, пока соседи милицию не вызвали от твоих воплей, и Святослав прошел в глубь квартиры, не слушая плача и криков с лестничной площадки.

День девятый

— Тебе лучше поспешить с моим освобождением, — рыжеволосый стоял по пояс в траве, и серые, да, именно серые стебли, осторожно, с явной опаской, дотрагивались до черного плаща.

— Почему?

— Потому что, чем чаще ты пользуешься моей силой, тем больше в тебе становится меня. Ведь сегодня совесть тебя совсем не побеспокоила, когда девушку обманул? А раньше смог бы ты такое сотворить?

— За дело она получила, — мрачно ответил Святослав, оглядываясь.

Они стояли посреди неохватного поля серой, словно иссушенной травы, а вдалеке возносилась к небесам громадная серо-коричневая колонна. Святослав сначала не понял, что это, и лишь задрав голову вверх, понял-дерево. Громаднейшее дерево. И сразу стало ясно, что за неумолчный шорох бьет по ушам. Громадные листья шепчутся между собой. Ствол на высоте примерно в километр украшала чудовищная цепь, неясно из чего сделанная. Кого же приковывала цепь, так и осталось загадкой. Исполинские звенья терялись уходили за ствол, в шуршащий полумрак.

— Ну, так вот, — продолжил рыжеволосый, запахивая плащ. — Скоро меня в тебе станет больше, чем собственно тебя. И тогда, после моего освобождения, от тебя останется кусок безмозглой плоти. Доживать жизнь ты будешь в сумасшедшем доме, — шорох листьев усилился, настойчиво полез в уши. Святослав захотел заткнуть уши, и тут же проснулся.

Умываясь, Святослав посмотрел в зеркало, впервые за несколько дней. Похудел, глаза ввалились. В воскресенье забыл побриться, и подбородок покрывала колючая щетина. «Все, пора с этим заканчивать» — решился Святослав, и направился в спальню. «Как же она открывается? Проклятая дверь. Освобожу рыжего, и все исправится», — думал он, одеваясь и обуваясь. Мало ли, куда попадешь, пройдя Дверь.

Решительно встал напротив стены, закрыл глаза. Огневеющий контур на белом фоне вместо обычного сумрака предстал глазам. «Откройся!» — про себя заорал Святослав, и кинулся вперед.

Ощущение было такое, словно прошел сквозь полиэтиленовую пленку. Что-то липкое на секунду окутало кожу, задержало движение, и исчезло. Святослав открыл глаза. Темно, лишь сверху доходит слабое свечение. Сыро и холодно. Оглянулся. Вот она, Дверь, висит прямоугольником. Видна хорошо знакомая комната, кровать, телевизор на тумбочке.

Возвращаться было глупо, и Святослав решительно зашагал вперед по неширокому тоннелю. Подземный коридор оказался короток, вывел человека в просторную пещеру, и исчез. Гнилушек на стенах пещеры оказалось гораздо больше, и видно было хорошо. Но Святослав все равно протер глаза. В центре пещеры покачивался над полом клубок непонятно чего. Сведенная в неимоверной судороге тьма сплеталась с пылающим светом, образуя нечто, более всего похожее на клубок змей метров пяти в диаметре. Клубок жил, содрогался и колыхался. А за оболочкой, за преградой из света и мрака, находился некто. Его Святослав почувствовал сразу, его тьму и его боль. Святослава потянуло к клубку, и он смог остановить порыв, лишь немного не дойдя до клубковидной темницы.

Осталось сделать последний шаг. Назойливый голос изнутри шептал: «Освободи, и сам станешь свободен». «Освободи? И чье это будет решение?» — преодолев шептание, спросил себя Святослав. — «Мое или его? Опять под чужую дудку пляшу! Хватит». - неожиданная твердость поднялась из сердца, твердость, которой сам Святослав от себя не ожидал. — «Человек я или пустышка?».

Преодолевая сопротивление ставшего вдруг чужим тела, Святослав развернулся. Дверь обнаружилась прямо за спиной. Привязана она к нему, что ли? Медленно, словно октябрьская муха, Святослав потащился к затянутому белесой пленкой проему. Преодолел липкое сопротивление, и подавился криком.

Что-то разладилось в магической Двери. Вернула она Святослава не домой, а на самый край крыши одного из высотных зданий в центре Москвы. Ветер холодил лицо, внизу, хорошо различимые, копошились люди. С трудом сохраняя равновесие, Святослав отвернулся от пропасти. Вот она, Дверь, сзади. Тянет в нее все сильнее и сильнее. Еще несколько минут, и сил сопротивляться уже не будет. От бессилия и гнева Святослав закричал, и крик словно наделил его способностью видеть. Он видел, и на городской пейзаж накладывались иные картины: прекрасные и чудовищные. Красивые и холодные, словно утро в горах, неслись по небу златовласые девы на белых конях, размахивая оружием. Неслись, и не успевали, не успевали… Шипел и потрясал головой гигантский чешуйчатый змей, заставляя землю содрогаться от боли и ужаса. Из пасти змея смотрело в мир безглазое нечто, темный провал небытия… Рвался с привязи громадный волк, глаза его горели алым. И поддавалась рывкам крепчайшая цепь…

Святослав закрыл глаза, и подобно пловцу, бросающемуся в воду, ласточкой нырнул в пропасть под ногами, и тут же понял, что поступил правильно. «Нет!» — вопил изнутри чей-то голос, и очень хотелось приписать его рыжему насмешнику с ледяными глазами. Очень хотелось…

Удара Святослав не почувствовал, лишь раскололось небо, и затихающий голос рыжеволосого произнес, превращаясь в пламя пожара: «Как жаль. Ты все-таки стал…»

Успешный эксперимент

Экспериментируя со временем, необходимо соблюдать технику безопасности. Кто знает, как выглядел бы «венец природы», если бы не младший научный сотрудник Зубов?

В лаборатории царила суета. Лаборантки бегали, словно взволнованные воробьи, всполошенно щебетали. Младший научный сотрудник Зубов мрачно чихал, в последний раз проверяя работоспособность установки, носящей скромное название — хронускоритель, и являющейся на самом деле машиной времени. Научного сотрудника терзал грипп, но Зубов не смог пропустить эксперимент, грозящий стать вехой в отечественной (да что там — мировой!) физике. Плюнул на больничный, и пришел в лабораторию.

Спокоен был лишь профессор Преображенцев — создатель хроноускорителя. Он сидел в кабинете и занимался заполнением отчетов и прочих бумаг, без которых не одно достижение, пусть даже самое гениальное (да будут прокляты бюрократы!), не будет признано научной общественностью.

Когда примерно в полдень в двери появилась физиономия Зубова с распухшим от насморка носом, то профессор с облегчением оторвался от бумаг.

— Что такое, Николай? — спросил он.

— Все готово, Виктор Михайлович, — прогнусавил младший научный сотрудник. — Можно начинать.

— Что же, хорошо! — сказал профессор с воодушевлением, и встал из-за стола.

Окна в лаборатории были закрыты прочными щитами (для пущей безопасности), и свет давала только лампочка под потолком. Хроноускоритель походил на огромную, уродливо толстую базуку, целящуюся в круглый экран, сделанный из серого сплава.

Преображенцев величественным жестом выпроводил из помещения лаборанток, которые очень желали остаться, но ослушаться начальства не посмели. Возмущенный писк затих в коридоре, а профессор закрыл дверь на замок. Около хроноускорителя остались они вдвоем с Зубовым.

— На какой период калибровать? — спросил младший научный сотрудник. Предстояло первое испытание хроноускорителя, и он сильно волновался.

— Верхний мел, — ответил Преображенцев после краткого размышления. — Сеноманский ярус.[1]— Хорошо, — кивнул Зубов и щелкнул выключателем. Руки его забегали по калибровочной панели. светящийся оранжевым указатель бешено защелкал, пока не высветил число: 100 000 000.

Младший научный сотрудник вопросительно посмотрел на профессора.

— Хорошо, Николай, — кивнул тот. — Давай!

Большой рубильник бесшумно пошел вниз. В глубине хроноускорителя что-то загудело, и на поверхности серого экрана появился круг света. Яркость его увеличивалась, и Преображенцев с Зубовым затаив дыхание, подались вперед.

В белом круге начало проступать изображение, и тут младший научный сотрудник оглушительно чихнул.

Круг света мгновенно погас, изображение пропало. Хроноускоритель заискрил, и из недр прибора повалил темный дым. Запахло горелым.

— Вот черт! — профессор с яростью посмотрел на помощника. — Неужели ты не мог сдержаться?

— Нет, — ответил Зубов, сморкаясь в огромный платок. Вид у научного сотрудника был жалкий.

— Так и не поняли, вышло чего или нет! — пробурчал профессор, и принялся открывать дверь.

Младший научный сотрудник Зубов, нервная система которого была потрясена случившимся, спился в рекордные сроки, профессор Преображенцев увяз в баталиях с научными противниками, и хроноускоритель восстановить не удалось.

Об успешности эксперимента ученые могли только гадать.

* * *

Тираннозавр с недоумением таращился на круглое белесое образование, неведомо откуда возникшее прямо перед ним в воздухе. На пищу оно не походило, на самку или соперника-тоже, но чем-то заинтересовало гигантского хищника…

Когда из туманного курга вылетело облако слизи и осело на морду зверя, тот возмущенно фыркнул и отскочил. Белесое образование почти сразу растаяло, а тираннозавр, забыв о нем, двинулся к болоту, туда, где должно пастись стадо парейазавров…

Но вирус гриппа, добравшийся из другого времени, уже проник в его организм. Именно этот вирус, постепенно мутируя, и погубит всех крупных пресмыкающихся (за редким исключением) к концу мелового периода.

Так что эксперимент вполне удался.

Фасад

Частный сыщик расследует исчезновение американского профессора в Мексике. Но эта не та Мексика, к которой вы привыкли. Этой страной правят потомки славного Монтесумы, в свое время остановившего агрессию конкистадоров Кортеса. И это придает расследованию совершенно необычное направление…

— Добро пожаловать в Анагуак, сеньор, — испанский таможенника был безупречен, а белые зубы на смуглом лице сверкали.

— Благодарю, — Джон Уайтхед улыбнулся, сунул паспорт в карман и зашагал к выходу из зоны досмотра.

Под сводами аэропорта «Куаутемок» царила жара. Старающиеся изо всех сил кондиционеры назойливо гудели и без толку перемешивали горячий, как кофе, воздух. Обсидиановые маски в витринах магазинчиков для туристов блестели, точно покрытые потом.

Едва Джон сделал шаг за дверь, как тут же оказался объектом атаки. На него набросились десятка полтора мужчин весьма свирепой внешности.

— Поедем, сеньор! Поедем! — наперебой вопили они, хватая Уайтхеда за сумку и рукава. — Поедем!

— Поедем! — ощущая, что он сейчас оглохнет или будет разорван на куски, Джон ткнул пальцем наугад.

— Да, сеньор! — обрадовался тощий и смуглый тип. — Клянусь Святой Девой, отвезу куда скажете!

Прочие таксисты, неразборчиво ругаясь, отпрянули.

«Да, — думал Джон, шагая к довольно потрепанному желтому «Форду, — и шеф считает, что мне будет тут легче, потому что я сам немного индеец? Похоже, он крупно ошибается…».

— Куда едем, сеньор? — таксист обернулся и одарил пассажира улыбкой, состоящей в основном из гнилых зубов.

— Отель «Чикомосток», — сказал Джон. — И пожалуйста, не надо возить меня по городу. Я не турист.

В темных глазах таксиста мелькнуло удивление. Судя по всему, он искренне считал, что иностранцы приезжают в Анагуак только затем, чтобы обойти музеи и древние храмы с жуткими статуями кровожадных богов.

Кашляя, с перебоями, заработал мотор и машина сдвинулась с места.

Спустя десять минут она вывернула на шоссе, ведущее на юг, к Теночитлану. Джон полулежал на неудобном сидении, борясь с сонливостью. Многочасовой перелет из Нью-Йорка измотал его, и больше всего Уайтхеду хотелось принять душ и вздремнуть.

Такси лавировало в потоке транспорта, далеко впереди росли блестящие колонны небоскребов. Со всех сторон виднелись горы. Похожие на исполинов в белых шапках, они окружали долину, точно собираясь растоптать построенное козявками-людьми чудо — город.

Над одной из вершин курился легкий дымок.

С переливчатым воем пролетела красно-белая полицейская машина, за ней вторая. Таксист, бормоча под нос то ли молитвы, то ли проклятия, спешно повернул к украшающим обочину агавам.

Машины шарахались от центра шоссе. По освободившемуся коридору промчались еще несколько автомобилей с мигалками, потом один за другим, величаво и медленно, как большие акулы, проплыли несколько черных лимузинов. На капоте каждого трепетал государственный флажок.

— Кто это? — полюбопытствовал Джон, когда вой сирен стих вдалеке.

— Тлакатекухтли! — ответил таксист торжественно и пояснил, не надеясь на понятливость пассажира. — Король!

Джон кивнул. Как и всякий американец, он с глубоким недоверием относился к монархии в принципе, но лично ничего не имел против правителя Анагуака, Итцкоатля Пятого.

Особенно учитывая, что власть того была чисто номинальной.

За окошком мелькнул громадный плакат «Добро пожаловать в Теночитлан!» на двух языках, испанском и науатль. По сторонам потянулись пригороды — причудливое скопище разномастных зданий, построенных из чего угодно, от пластика и жести до кирпичей и упаковочных ящиков.

Они оборвались внезапно, и такси оказалось на широкой дамбе, подножие которой облизывали серебристые волны. Там и сям виднелись привязанные к сваям плоты, сплошь покрытые цветами.

— Чинампа! — сказал таксист с такой гордостью, словно лично соорудил все до единого плавучие огороды.

Дамба закончилась, шоссе запетляло между небоскребами. По правую руку ненадолго открылось громадное, заполненное людьми пространство — знаменитый рынок Тлателолько.

Фасады многих зданий в центральной части города увивали бело-алые гирлянды, там и сям болтались полотнища с изображением сидящего на кактусе орла, держащего в клюве змею. По сравнению с американским собратом пернатый хищник выглядел не столь надменным, но зато куда более свирепым.

— Что это у вас? — поинтересовался Джон. — Праздник?

— День Объединения! — сообщил таксист гордо. — В этот день погиб Кортес и была снята осада Теночитлана! Страшно подумать, чем бы все кончилось, возьми тогда испанцы город!

Машина остановилась у помпезного темно-багрового здания. Джону оно напомнило правительственное учреждение — сплошь колонны и выпирающие карнизы. Но надпись над входом недвусмысленно гласила «Hotel».

— Приехали, сеньор, — сообщил таксист, — вас подождать?

— Нет, благодарю, — Джон расплатился и выбрался из такси. Смесь городских запахов — бензина, выхлопных газов, гниющего мусора и горячего асфальта мгновенно вышибла слезы.

Окунуться в полутьму и прохладу гостиничного холла после этого ада было все равно, что в жару искупаться в бассейне.

— Чем могу помочь? — администратор за стойкой улыбнулся с холодным профессиональным радушием.

— Мое имя — Джон Уайтхед, — Джон вытащил из кармана визитку на испанском, — я сотрудник частного розыскного агентства.

— Э… — администратор даже не поглядел на картонный прямоугольник. — Вы по поводу того американского профессора? Так мы все сказали по телефону!

Под «американским профессором» подразумевался Йен Мак-Келлен, доктор философии, преподаватель истории Принстонского университета.

— Вы сказали это госпоже Мак-Келлен, — Джон улыбнулся, — не сочтите за труд повторить все мне?

Читающие детективы люди часто полагают, что частный сыщик только и делает, что стреляет и дерется. На самом деле его работа чаще всего заключается в том, чтобы внимательно слушать и замечать то, что ускользает от внимания других.

Да, Уайтхед носил с собой пистолет, но пользовался им очень редко. Сейчас оружие мирно лежало на самом дне сумки и Джон искренне надеялся, что оно там и останется.

— Ну… — администратор выложил на стойку журнал регистрации, — сеньор Мак-Келлен прибыл к нам седьмого… Отбыл двадцатого, вечером. Я помню, поскольку было мое дежурство.

Джон кивнул. Мак-Келлен, уехавший в Анагуак осваивать грант по переводу каких-то древних рукописей, звонил жене каждые два дня. Последний звонок, в котором профессор сказал, что уезжает посмотреть какие-то интересные развалины, состоялся как раз двадцатого июня.

После чего Мак-Келлен пропал.

Перепуганная супруга позвонила сюда, в «Чикомосток», выяснила, что муж не объявился. Запаниковав, обратилась в «Паркер и Стил», одну из лучших сыскных контор Северо-востока.

А уж Альберт Стил решил, что с поисками потерявшегося профессора лучше всех справится Джон Уайтхед, хорошо знающий испанский язык, а кроме того на четверть являющийся оджибве.

— Он не говорил, куда именно собирается?

— Нет… — администратор наморщил лоб. — Но он, вроде бы, брал железнодорожный билет…

— Позволите осмотреть его номер? В сопровождении горничной, разумеется? — Уайтхед еще раз улыбнулся. За двадцать лет работы он хорошо усвоил, что улыбка порой бывает эффективнее пистолета. — Ведь профессор так и не съехал?

— Позавчера звонили люди из посольства, обещали забрать его вещи, — администратор потянулся к телефону, — но пока, по-моему, никого не было… Луиза? Сейчас поднимется сеньор, покажи ему семнадцатый номер… Нет, не полиция.

— Благодарю вас, — зеленая бумажка с цифрой и портретом перекочевала в ладонь администратора и тот впервые за всю беседу улыбнулся.

Номер оказался самым обычным — гостиная с телевизором, просторная спальня и санузел. Луиза, глазастая толстушка с кожей темной, как шоколад, торчала рядом, пока Уайтхед осматривал вещи Мак-Келлена, но ее присутствие мало ему мешало.

В любом случае он не нашел никаких зацепок. Отсутствовали деньги, документы и предметы, необходимые каждый день. А вот то, без чего можно обойтись в короткой поездке, Мак-Келлен оставил.

— Добро пожаловать, сеньор, добро пожаловать, — лейтенант Уэмак Бланко был высок и округл, как крепостная башня. Под форменной голубой рубахой колыхалось необъятное брюхо. — Присаживайтесь! Чем могу помочь?

— Я звонил вам из «Чикомостока», — второй экземпляр визитной карточки пошел в ход, — и представляю здесь интересы госпожи Мак-Келлен…

— А, — улыбка полицейского увяла, как цветок, который давно не поливали. — Вы все по поводу этого американца…

— Да, — Джон понял, что тут улыбки не помогут, куда лучше подействует строгий, почти официальный тон, — и мне хотелось бы знать, что предпринимает полиция Теночитлана?

— Пока нет запроса из посольства, — Бланко насупился, как носорог, — мы не можем открыть дело. Ну а когда откроем, — ручищей, которой можно было глушить китов, он выразительно шлепнул по груде картонных папок, — оно попадет сюда… Ясно?

— Да, — Джон кивнул. Намек выглядел прозрачнее куска горного хрусталя. Вряд ли местные полицейские с энтузиазмом ринутся искать пропавшего американца, когда у них своих забот полон рот.

— А вообще, честно вам скажу, сеньор Уайтхед, — тон лейтенанта стал задушевным, — Теночитлан — большой город… Всякое может случиться. Люди иногда пропадают на улицах и у вас в Штатах, ведь так?

— Глупо спорить, — Уайтхед пожал плечами. По сравнению с тем же Нью-Йорком Теночитлан — сущий рай.

— Так что я надеюсь, — на улыбку Бланко должны были слететься сотни ос, — что на меня не будут слишком сильно давить…

— А я надеюсь, — Уайтхед чуть понизил голос, — что полиция Анагуака не станет препятствовать маленькому частному расследованию.

— Упаси нас Святой Атональцин! — Бланко замахал руками, заставив вентилятор на столе смущенно кашлянуть. — Расследуйте на здоровье! Ведь если вы его найдете, то нам же забот меньше…

— Вот и отлично, — Джон встал, ощущая, как пропитавшаяся потом рубашка неприятно липнет к плечам, — если чего, я всего могу сослаться на вас. Ведь так, сеньор лейтенант?

— Истинно так, — на этот раз полицейский улыбнулся по настоящему дружелюбно.

— Еще октли, сеньор? — официант возник рядом с ловкостью хорошо вышколенного джинна.

— Нет, благодарю, — Джон покачал головой. Традиционный анагуакский напиток славился убойной силой, а Уайтхед вовсе не собирался заканчивать вечер под столом.

Отель, где он остановился, назывался «Чапультепек» и даже в Штатах знали о местном ресторане.

Джон успел попробовать жаркое из собачьего мяса с фасолевым гарниром, которое на вкус мало чем отличалось от телятины, и сейчас подумывал о том, чтобы заказать что-нибудь еще вроде запеченного на углях ужа или игуаны с кукурузной кашей.

Меню пестрело всякими хитрыми штуками вроде кактуса «нопаль», рыбы-меч с лимоном или с чесночным соусом, супа с морепродуктами, лангустов с авокадо, так что тут растерялся бы и опытный гурман.

В конечном итоге Уайтхед решил не рисковать.

— Что посоветуете на десерт? — спросил он у официанта.

— Есть жареный сахарный тростник, сладкий королевский хлеб, — затараторил тот, — булочки и кексы, а также вишневое чимичанги, суфле из кукурузы, манго со сливками, кесадильи, тыква в сиропе…

— Давайте тростник, — вздохнул Джон.

Пока ждал десерт, разглядывал развешенное по стенам оружие. Тут были круглые щиты из бамбука, украшенные мозаикой из камней и перьев, копья с обсидиановыми наконечниками, мечи и стрелы, и посреди всего этого — дряхлая винтовка девятнадцатого века.

Такая же висела на стене старого дома в Индиане, где родился Джон, его отец и дед. По семейному преданию, с ней прадедушка участвовал в Первой Юго-Западной войне, в которой на стороне анагуакцев яростно сражались вытесненные из США индейские племена — чероки, семинолы, чактавы…

Насколько Уайтхед помнил, именно тогда США заполучили бывшие испанские земли по Миссисипи.

— Ваш десерт, сеньор.

Сахарный тростник оказался приторным, и Джон доел его с трудом. Расплатившись, поднялся в номер, где улегся на кровать, напоминающую размерами аэродром.

Некоторое время он честно пытался смотреть телевизор. Но на одном из каналов транслировали соккер, на другом тлатоани-депутаты местного парламента, тлатокана, яростно мешая испанский и науатль, обсуждали важный вопрос о каких-то кальпишки.

Не обнаружив ничего интересного, Уайтхед сдался и выключил телевизор. Заснул он с мыслью о том, что попал в другой мир, хотя всего в восьми сотнях километров на север, за рекой Колорадо, все точно так же, как в Нью-Йорке…

Площадь Сокало была столь велика, что на ней без тесноты убрались бы несколько стадионов. В центре возвышался памятник Матлалошичитлю — герою революции, свергнувшей императорскую власть в начале девятнадцатого века. Рука гордо выпрямившегося в седле революционера указывала на дворец, возведенный еще при Монтесуме.

Сейчас в нем обитали потомки того императора, которого Матлалошичитль благополучно изгнал. На окружающей дворец стене виднелись бережно охраняемые оспины от пуль и снарядов. Одни остались от революции, другие — от боев времен французской интервенции и последовавшей за ней Реставрации.

Напротив дворца высился храм Святого Креста. Исполинская ступенчатая пирамида ранее была языческим святилищем, и не одна тысяча человек расстались с жизнью на плоской вершине. Сейчас над венчающими ее двумя строениями торчали кресты, но они выглядели тут чужеродно. Так и казалось, что из двери появится жрец в черных одеждах, потрясая окровавленным, только что вырванным из груди жертвы человеческим сердцем…

Все это было до жути занимательно, но Джона мало интересовали памятники архитектуры. Его целью был скромно втиснувшийся в один из углов Сокало Национальный Музей.

Именно тут работал Йен Мак-Келлен.

За высокими дверями из темного дерева путь Уайтхеду преградил толстый охранник, компактно упакованный в темно-синюю форму:

— Вы куда? Сегодня посетителей не принимаем…

— Мне к сеньору Васкесу, — ответил Джон. Мы с ним договаривались.

Секоатль Васкес, анагуакский историк, в документах на грант, которые Уайтхед просмотрел еще в Нью-Йорке, числился вторым номером после самого профессора из Принстона.

— Да, он говорил, — охранник расплылся в улыбке и отступил в сторону. — Сейчас я вас провожу. Эй, Кинацин, смени меня…

Из полуоткрытой двери, за которой, скорее всего, прятался пункт видеонаблюдения, явился второй охранник, а первый повел Джона за собой. Они поднялись по лестнице и свернули налево.

Когда вошли в длинный зал, где вдоль стен выстроились стеллажи, Джон поначалу решил, что проникающее через узкие окна солнце играет на толстом стекле, и только приглядевшись, понял, что на подложках из темного бархата сверкают бликами самые настоящие сокровища.

Тут были зеркала из драгоценного металла, подвески в виде головы ягуара, бабочки и черепахи, усыпанные драгоценными камнями и целая выставка черепов из золота, в которой самый большой достигал натуральной величины.

«А ведь мир не увидел бы всего этого, захвати Кортес Теночитлан четыреста пятьдесят лет назад, — подумал Джон. — Как и сокровища инков, попавшие в руки испанцев, все оказалось бы переплавлено в слитки…».

Крошечная комната после сверкающего зала выглядела убогой и пыльной. Находящийся тут невысокий человечек с копной черных, с проседью, волос, бегал вокруг стола, на котором лежали какие-то древние свитки, и судорожно бормотал что-то в диктофон.

Джон вслушался:

— Необходимость языковой идентификации станет тем более очевидной, если вспомнить о том, что в провинции Уашаякак проживает больше языковых семей, чем во всей Европе…

— Сеньор Васкес, — охранник кашлянул с тактичностью, достойной носорога, — к вам пришли…

— А? Да? Что? — темные глаза на узком лице сверкнули недоумением. — А, вы сеньор Уайтхед? Да, прошу, прошу… Я тут занимался статьей… Чем могу быть полезен?

Через пять минут выяснилось, что почтенный ученый не обратил на пропажу коллеги особого внимания. Насколько понял Джон, мир Секоатля Васкеса ограничивался закорючками на камнях или обрывках ткани.

— Э, я думал, что он уехал… — растерянно бормотал историк, — и несколько увлекся… мы с ним занимались расшифровкой одного из кодексов, созданных в шестнадцатом веке сапотекской знатью, «Льенсо Гевеа»…

— Чем именно увлекся? — прервал собеседника Джон. Ему вовсе не улыбалось выслушать лекцию о каких-нибудь индейцах, сгинувших тысячу лет назад.

— Так я и говорю! — Васкес замахал руками так, словно собирался взлететь. — Мы занимались сапотекскими текстами и зашли в тупик. Йен решил съездить в Уашаякак на пару дней, посмотреть еще не описанные надписи в поисках новых идей…

— И вы не знаете, куда именно он отправился?

— Забыл, — историк сокрушенно вздохнул. — Там много пирамид и прочего… вот он наверно и увлекся…

Выходя из музея, Джон чувствовал себя довольно скверно. Надежды закончить дело в Теночитлане рухнули. Ему предстояло отправиться в южный Анагуак, царство тропических джунглей и древних развалин.

— У вас должен был останавливаться этот сеньор, — на стойку легла фотография. Высокий светловолосый мужчина в очках с толстой оправой улыбался, держа в руке здоровенную форель.

Эту фразу Джон за день повторил наверное раз двадцать. Уашаякак* (совр. Оахака) — не такой большой город, но отелей тут оказалось множество и Уайтхеду ничего не оставалось, как обходить их все.

Поезд из Теночитлана прибывал сюда к вечеру и Йен Мак-Келлен, вне зависимости от того, куда он собирался отправиться дальше, должен был где-то ночевать.

— Хм, — администратор отеля «Ачиутла» воззрился на фотографию так, словно человек на ней был в робе арестанта, а сверху имелась надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ!», — что-то я припоминаю… его имя Мак-Клун?

— Мак-Келлен, — Джон даже перестал дышать, не веря собственной удаче. — Вы не могли бы посмотреть, когда он у вас был?

Бумажка в десять долларов исчезла со стойки так стремительно, будто ее сдуло ураганом.

— Он провел у нас одну ночь, — сообщил администратор, изучив журнал регистрации постояльцев, — с двадцать первого на двадцать второе…

— Как вы думаете, куда он мог отправиться?

— Люди приезжают в Уашаякак с одной целью, — администратор пожал плечами с умудренным видом человека, знающего о жизни все, — посмотреть древние храмы. Я бы на вашем месте отправился на площадь Тонатиуичан, откуда уходят автобусы с экскурсантами, и опросил бы проводников…

— Проводников?

— Ну да. Тех, кто водит людей по развалинам…

— Благодарю, — Уайтхед растерянно кивнул и двинулся к дверям, но его остановил окрик:

— Сеньор, не вы потеряли?

Перегнувшийся через стойку администратор указывал на лежащую на полу бумажку. По темно-золотистому цвету можно было легко узнать железнодорожный билет. Когда Уайтхед купил его, то в первый момент решил, что сошел с ума — в одном из углов стояла дата: 20.07.48.

Если верить календарю, шло третье июля тысяча девятьсот семидесятого года.

Вглядевшись в билет внимательнее, Джон нашел на нем и обычную дату и только тогда вспомнил, что Анагуак — одна из немногих стран, наряду с общепринятым григорианским календарем использующая собственный. Год по нему начинается где-то в феврале, состоит из восемнадцати месяцев по двадцать дней и пяти добавочных дней.

Пятьдесят два года образуют цикл. Затем следует праздник Нового Огня и все начинается сначала.

— Благодарю, — Уайтхед наклонился и подобрал билет, выпавший, должно быть, когда он доставал фотографию.

Площадь Тонатиуичан, до которой он добрался за пять минут, напоминала громадную сковороду, где готовилось одно из экзотических блюд анагуакской кухни. Крики, разговоры и смех сливались в громогласное шкворчание, яркие автобусы казались овощами в подливке из суетящихся и бегающих людей, а занимающие края сувенирные лавчонки сверкали, как масло.

И Джону предстояло окунуться в это варево с головой.

Он двинулся туда, где на сером неприметном здании виднелась яркая вывеска «Экскурсионный центр», и на первом же шаге его атаковали торговцы. Крики на дикой смеси испанского и английского звучали причудливо, словно речь попугаев из окрестных джунглей:

— Маски древних богов, сеньор, не проходите мимо…

— … украшения из гробницы самого Восемь Олень!

— Инкрустации, какие инкрустации! Обсидиан, перламутр!

— Коврики! Знаменитые коврики из Теотитлана!

Но Уайтхед упрямо шел вперед. Возможно когда он закончит дело, то купит пару сувениров.

Но никак не сейчас.

Автобус взревел, как рассерженный слон, и умчался, на прощание обдав Джона облаком пыли и выхлопных газов. Его ждал Монте-Альбан, признанный туристический центр Южного Анагуака, Джону же предстояло отправиться в небольшую деревушку Куилапан, славную разве что пирамидами в ацтекском стиле.

Именно у них дней десять назад видели человека, похожего на Йена Мак-Келлена. Проводник Кинацин Моралес долго разглядывал фотографию и тряс головой, но точной даты вспомнить не мог.

Но Джон был рад хоть какой-то зацепке.

Деревушка, до которой пришлось идти минут двадцать, выглядела довольно обыденно — тростниковые хижины посреди густых зарослей, длинное деревянное здание, похожее на барак, из-за которого торчал венчающий маленькую церковь крест.

В пыли валялись вывесившие языки собаки, ползали смуглые дети.

Пройдя немного по единственной улице, Джон обнаружил строение, напоминающее салун из малобюджетных вестернов. Проржавевший кусок жести с надписью «Pepsi» смотрелся на нем так же, как реклама «Форда» на изуродованном лике египетского сфинкса.

Солнце палило, так что логично было предположить, что спасающиеся от жары находятся именно здесь. Уайтхед осторожно толкнул прогнившую насквозь (если судить по виду) дверь и оказался в прохладной полутьме.

На него уставились пять пар изумленных глаз. Одна принадлежала бармену, другие — устроившимся за угловым столиком мужчинам в одинаковых широкополых шляпах и белых рубахах.

Повисла тишина, нарушаемая только жужжанием кружащихся под потолком мух.

— Добрый день, — на всякий случай сказал Джон и шагнул к стойке. — Пива, пожалуйста…

Из рассказов того же Кинацина Моралеса он знал, что экскурсии тут бывают редко. На юг Анагуака люди приезжаю, чтобы увидеть Монте-Альбан, а не уменьшенную копию храмов Теночитлана. Поэтому не удивился, когда его появление восприняли как Второе Пришествие.

Но чего Уайтхед никак не ждал-что здесь не понимают испанского!

Бармен выпучил глаза и уставился на посетителя так, словно тот заквакал.

— Э, — Джон несколько растерялся. — Пиво!

Один из сидящих за столом сорвался с места и выскочил на улицу, точно за ним гнался ягуар. Уайтхед посмотрел ему вслед и выразительно пощелкал указательным пальцем по горлу. Потом обхватил ладонью воображаемый стакан и поднес ко рту.

До бармена, похоже, дошло. Он торжественно кивнул и выставил на стойку бутылку коричневой жидкости, мало похожей как на кофе, так и на «Пепси-колу».

— Что это? — подозрительно спросил Джон.

— На вашем месте я бы не стал рисковать, — глубокий, сильный голос донесся от двери, — вряд ли вам понравится…

Уайтхед повернулся. На него, улыбаясь, глядел невысокий мужчина в одежде священника. Выбритые щеки его лоснились, а из-за плеча робко выглядывал недавно сбежавший из «салуна» тип.

— Вы полагаете? — спросил Джон.

— Я знаю, — священник сделал шаг вперед. — Отец Хуан, к вашим услугам. Что вы забыли в нашей глуши?

— Я ищу одного человека, — в ход вновь пошла фотография, несколько измявшаяся и засалившаяся за последние дни. — Говорят, его видели у ваших пирамид несколько дней назад…

Отец Хуан взял фотографию, чуть наклонился, чтобы лучше падал свет. Стало видно, что мочки его ушей исколоты и изрезаны, словно их долго царапали чем-то колючим.

— Нет, сеньор, я его не видел, — священник покачал головой. — Хотя, может быть кто-то из них? — последовал кивок в сторону мужчин в шляпах. — У нас в деревне новости распространяются быстро, если кто заметил чужака, то к вечеру все об этом знают…

Он повернулся и что-то спросил у сидящих за столом. Те дружно замотали головами.

— Увы, сеньор, — отец Хуан с извиняющейся улыбкой протянул Джону фотографию. — Никого не было…

— Жаль, — Уайтхед вздохнул, почесал затылок. — Но для очистки совести мне хотелось бы осмотреть эти пирамиды…

Йен Мак-Келлен мог вовсе не добраться до этой деревушки. Кинацин Моралес, вероятно, что-то напутал. Но, с другой стороны, имелась возможность, что профессор из Принстона побывал в окрестностях Куилапана, но забрел не туда, оказавшись в пасти ягуара или еще какой хищной твари…

На лицо священника набежала тень.

— Сеньор, не стоит тратить время, — сказал он, — ничего интересного. Их возвели во времена ацтекской религиозной реформы в середине шестнадцатого века. Правители Теночитлана пытались тогда унифицировать культы, чтобы противостоять натиску христианства, и строили везде, где можно, подобия столичных храмов…

— Все равно автобус назад будет только завтра, — Джон улыбнулся, — а заняться мне нечем…

— Что вы, я покажу вам достопримечательности нашей деревни! — священник оживился. — А на ночь приючу вас у себя!

Джон вздохнул. Похоже, он напоролся на одного из тех энтузиастов, что помешаны на старине родного края. Таких можно встретить в Штатах, да и в любом уголке мира, где они с радостью замучат вас историями о событиях, случившихся лет эдак двести назад.

Странно только, что он не хочет вести гостя к пирамидам. Что-то тут не так…

Но сопротивляться было поздно. Уайтхеда за рукав вытащили во двор:

— Вон то здание — тельпучкалли и одновременно кучкалалько, — отец Хуан взглянул на ошеломленное лицо гостя и спешно поправился, — школа и клуб… А вот церковь! Мало кто знает, что это одно из первых христианских святилищ в Анагуаке!

Дальше на Джона обрушился поток информации о проповедниках-иезуитах, приплывших сюда из Испании.

— Их одного за другим приносили в жертву! — трещал отец Хуан, волоча за собой Джона, который сам чувствовал себя жертвой. — Но они шли и шли! В Теночитлане первый храм был возведен в тысяча шестьсот сорок третьем, а эта церковь — чуть позже…

Священник отцепил от пояса ключ, выглядящий как изощренное орудие убийства и вставил его в замочную скважину. Заскрежетало, так пронзительно, что у Уайтхеда заложило уши, и дверь открылась.

— Прошу вас, сеньор.

Внутри пахло ладаном и пылью. Косые лучи света врывались через узкие окошки, пронизывая воздух полотнищами из золотящейся пыли. Вдоль стен, в полутьме ниш расположились вырезанные из дерева статуи — Христос, Дева Мария с младенцем, кто-то из святых.

Блики играли на деревянных лицах.

— Это все очень древнее, — гордо сказал отец Хуан, — и нигде больше такого нет…

Джон медленно пошел вдоль статуй. Как и большинство обитателей Штатов, Уайтхед считал себя католиком, хотя не так часто бывал в церкви, но даже на его взгляд статуи выглядели необычно. Христос был изображен улыбающимся, но из-под преувеличенно алых губ, словно измазанных кровью, виднелись клыки, а в руке он держал зеркало.

На шее Богоматери висело ожерелье, составленное из чего-то, сильно напоминающего змеиные головы, а плечи одного из святых, в похожем на парус головном уборе, украшал оскаленный череп.

— Как-то все это странно, — сказал Джон, разглядывая алтарь, сплошь покрытый непонятными закорючками и рисунками.

— Иезуиты были умны, — отец Хуан покачал головой, — они знали, что христианство надо подать так, чтобы его поняли и приняли… А с учетом того, насколько отличались воззрения европейцев и анагуакцев, задача перед ними стояла непростая.

Уайтхеду ничего не оставалось, как молча кивать.

— А теперь пойдемте, — священник указал на выход. — Приглашаю вас к себе. Ужин и беседа-что еще нужно хорошему человеку?

Отказаться значило оскорбить. Джон вздохнул и подумал, что гостеприимство порой бывает хуже открытой враждебности.

— Благодарю, благодарю, — Уайтхед выдавил самую дружелюбную из улыбок. — Я сам дойду до дороги. Прогуляюсь маленько…

— Ну, как хотите, — отец Хуан развел руками. — Всего хорошего!

— До свидания, — Джон кивнул и зашагал прочь от деревни. Спину жег пристальный взгляд радушного священника.

Принял тот гостя отменно — напоил, накормил и весь вечер развлекал занимательными рассказами о прошлом этого края. Уайтхед узнал о сапотеках и миштеках, о Монте-Альбане и Митле, о приходе сюда ацтеков, сделавших Уашаякак одной из провинций своей огромной империи.

И тем не менее он ни на миг не забывал о том, зачем сюда приехал.

Мисс Мак-Келлен не поймет, если в отчет о проделанной работе будет включено описание странной церкви и перечисление князей, правивших в какой-нибудь Саачиле, но ничего о том, что именно случилось с ее мужем.

Поэтому Джон свернул с хоженой тропы, не доходя до дороги. Как он понял из рассказов отца Хуана, неприметная стежка, ныряющая в тень деревьев, вела как раз к оставшимся от ацтеков пирамидам.

Некоторое время шел сквозь настоящие тропические джунгли. Гудели насекомые, из чащи доносились птичьи вопли, одуряюще пахли крупные и яркие цветы.

Потом лес разбежался в стороны и впереди открылись три каменных горба — пирамиды. Две были совсем небольшие, метров пять высотой, а третья — посередине, раза в два больше.

Подойдя ближе, Джон обнаружил, что строения вовсе не кажутся древними. Ведущие на плоскую вершину ступени были не сколоты, а украшающие каждый ярус жуткие хари выглядели так, словно их вытесали несколько лет назад.

Если бы не валяющаяся у подножия одной из меньших пирамид раздавленная банка из-под «Кока-колы», впору было поверить, что неведомое волшебство перенесло Уайтхеда на пятьсот лет назад, когда храмы действовали и тут реками текла человеческая кровь.

Если Йен Мак-Келлен и побывал тут, то не оставил никаких следов.

Чтобы осмотреть окрестности, Джон полез на большую из пирамид. Ступени были высоки, и пока он добрался до вершины, рубашка промокла от пота, а в мускулах ног появилась ноющая тяжесть.

На плоской верхушке лежал круглый камень, похожий на пуфик от исполинского дивана. Уайтхед пригляделся к покрывающему его коричневому налету и похолодел, несмотря на нестерпимо палящее солнце.

Это была кровь, причем никак не вековой давности!

Для верности Джон наклонился, колупнул пальцем. Ржавого цвета крупинки легко шелушились, с шорохом падая на серый камень. Когда выпрямлялся, заметил, как в щели между двумя блоками что-то блеснуло.

Встал на колени, сунул туда руку. Пальцы сомкнулись на разогретом металле.

Вытащенные часы сверкали позолотой, время на них застыло, показывая без пятнадцати двенадцать. Ремешок оказался разорван, а на боку красовалась надпись «Таймекс».

Если верить мисс Мак-Келлен, то именно такие носил ее муж…

За спиной что-то зашуршало. Джон повернулся, краем глаза заметил надвигающийся темный силуэт, а потом что-то со страшной силой ударило по затылку.

Очнулся он от дергающей боли в голове. Попробовал двинуться и осознал, что обнажен, лежит на чем-то твердом, а руки крепко связаны за спиной. Над головой виднелось черное ночное небо, усеянное звездами.

— Ты очнулся? Это хорошо, — прозвучал знакомый голос и из тьмы выступил человеческий силуэт.

— Отец Хуан? — встрепенулся Уайтхед. — Что это…

Он осекся. Священник был в длинном черном одеянии, а из разодранных мочек на плечи капала кровь.

— Не стоило вам сюда лезть, сеньор кимичтин* (науатль «мышь» = шпион), — усмешка отца Хуана напомнила Джону оскал Христа в церкви.

— Это вы убили Йена Мак-Келлена, — сказал он.

— Увы мне, не удержался, — отец Хуан вздохнул. — Сейчас не времена Монтесумы, но как тламасак* (науатль «жрец»), я должен обеспечивать приношения богам. Людей, готовых добровольно отправиться в Тлалокан не так много, поэтому не воспользоваться появлением одинокого чужака было бы глупо… Я думал, его никто не хватится, но ошибся. Ну что же, боги получат еще одну жертву…

— Вы что, серьезно верите в них? — Уайтхед глянул на то, что держит в руке его собеседник и вздрогнул. Звездный свет поблескивал на острейшем обсидиановом лезвии. — В этих кровожадных чудовищ?

— А вы серьезно верите в Распятого? — отец Хуан презрительно усмехнулся. — Верите в того, кто принес себя в жертву? Куда логичнее верить в ТЕХ, кому он СЕБЯ принес…

— Но это же бред! Вы же цивилизованный человек!

— О да, это так, — священник кивнул, — и мои предки были цивилизованными задолго до того дня, когда Кортес ступил на берега Анагуака. Вот только вы, его потомки, никак не поймете, что может быть другая цивилизация, помимо вашей! Не мир «Макдональдсов» и бега за наживой, а нечто иное, основанное на служении богам!

Он махнул рукой. Из мрака выступили несколько человек. Джон ощутил, что его распутывают. Он дернулся, но его держали крепко, конечности прижали к камню так, что грудь выпятилась.

— У вас же тоже есть «Макдональдсы», церкви и все остальное…

— О, да! — отец Хуан плавным движением поднял нож. — Но это всего лишь фасад, которым мы прикрываемся, чтобы выжить!

Джон закричал, но от боли в груди подавился собственным воплем. Последнее, что увидел туманящимся зрением, оказалась торжественно вскинутая рука, в которой трепетало нечто округлое…

30 июня 1521 года Эрнан Кортес, предводитель осадивших Теночитлан конкистадоров, имел все шансы попасть в плен и погибнуть на жертвенном камне.

Что бы изменилось в истории после такого события?

В отсутствие вождя экспедиция Кортеса потерпела бы полный крах и государство ацтеков, во главе которого стоял талантливый полководец Куаутемок, получило бы многолетнюю передышку. До следующего нападения, вероятного не ранее середины шестнадцатого века, оно имело шансы с помощью ренегатов-европейцев перенять у испанцев новое оружие и тактику. При таком положении дел завоевание стало бы невозможным и независимое государство ацтеков могло уцелеть до нашего времени. Оно прошло бы через постепенную и поверхностную христианизацию, революции и потрясения, но в любом случае на территории нынешней Мексики сохранилась бы уникальная культура.

Экспансия испанцев в таком случае была направлена в Северную Америку, в долину Миссисипи, и вероятнее всего, США в продвижении на запад столкнулись бы с большими трудностями, чем в реальной истории, территория Штатов была бы несколько меньше, чем сейчас, а вторым государственным языком стал бы испанский.

Алхимик

Старый Якобус из Нейштадта проводил Великую Трансформацию. Он скрупулезно следовал указаниям мудрецов древности. Еще немного и будет создан философский камень. Всё! Можно вынимать тигель, и…

Проснулся от громкого хрипа, не сразу понял, что хрипит сам, громко, с присвистом. Поднял голову, откашлялся и только тут осознал весь кошмар ситуации: «Задремал, заснул!». Ужас холодной волной прокатился по телу: «Заснуть во время Великой Трансформации, как я мог! Тридцать лет работы могут пойти прахом». Мысли бежали судорожные, испуганные. Несмотря на необходимость спешки, поднялся со стула медленно, со скрипом, давно уже не молод, да и занятия алхимией здоровья не прибавляет. Охая, проковылял к рабочему столу, суставы немелодично поскрипывали. Песок в часах пересыпался всего на две трети. «Слава создателю» — от вздоха облегчения поднялась пыль, закружилась сизым облачком. Успокоенный, алхимик выглянул в окно, первый раз за последнюю неделю. На улице сумрак, то ли утро, то ли вечер, он давно уже сбился со счета времени. Тридцать пять дней назад в его атаноре 1[1Атанор — алхимическая печь.] началась Великая Трансформация, и с того дня он не выходил из лаборатории, почти не ел и почти не спал, за что теперь едва не поплатился. Процесс Трансформации долог и сложен, составляющих расплава многие сотни, каждую надо добавлять в точно рассчитанное по фазам Луны и положению звезд время. Ошибка в несколько минут означает провал. Лишь при соблюдении всех условий, всех мельчайших подробностей в указаниях древних мастеров, может появиться на свет философский камень, Lapis philosophorum, что способен превращать свинец в золото, исцелять болезни, даровать владельцу бессмертие и вечную молодость. Многие, очень многие пытались получить камень мудрецов, но лишь он один, он, Якобус из Нейштадта, так близко подобрался к цели. Три фазы Трансформации из четырех осуществил он: черную, когда едва не отравился ядовитыми газами, белую, когда атанор накалился так, что к нему нельзя было подойти, и красную, когда багровый свет, вырвавшийся из печи, едва не сжег алхимику глаза. Для работы Якобус добыл и пустил в ход дорогие и редкие ингредиенты: живое серебро, аурипигмент, зеленую медь, йеменские квасцы, маркозит и драконью кровь. Книги, что занимают все свободное пространство лаборатории, стоят целое состояние. Отец Якобуса, почтенный купец, наверное, переворачивался в гробу всякий раз, видя, как непутевый отпрыск тратит нажитое десятью поколениями негоциантов, и клял себя за то, что в свое время послал сына учиться в Эрфурт, где тот и заразился бациллой золотоделания.

Но сейчас все это было уже не важно. Сквозь дверку в атаноре Якобус хорошо видел в расплаве «философское яйцо», внутри которого зреет и вот-вот будет готов, вот-вот родится Истинный Царь, Истинный Меркурий, коего невежи называют философским камнем. Если роды пройдут успешно, а в этом Якобус не сомневался, то все затраты окупятся, богатство вернется в род Форштайнов, а вместе с ним к последнему отпрыску его придет и великая слава.

Отогнав тщеславные мысли, Якобус повел плечами, развел руки. Тело слушалось плохо, почти месяц без движения в сырой, полутемной лаборатории без сна и еды. Кровь бежала по сосудам медленно, лениво, в груди что-то скрипело. Со вздохом опустил руки, повернулся к столу. Взял огромный древний том, что агрессивно встопорщился навстречу языками закладок, открыл. Процесс трансформации столь длителен и сложен, что приходится постоянно обновлять в памяти детали следующего этапа. Витиеватый стиль авторы-алхимики сохраняли даже в практических рекомендациях: «Когда четвертый цикл приблизится к своему завершению, возьми красного свинца, что приготовлен заранее под благоприятным влиянием Юпитера на растущей Луне. Четыре унции будут надобны тебе, отмерь тщательно. Осторожно помести в расплав, подожди, пока расплавится, пока красный цвет не уступит место багровому, пока сумерки не пожрут пламя. Тогда быстро закрой свою печь от доступа воздуха, ибо утроба при рождении царя очень легко может быть повреждена заразой, что в воздухе содержится. Жди, ибо сказать, сколько будет вылупляться Царь, не может никто, но не более суток».

Взглянул на часы, — песок пересыпался почти весь. Из ящика под столом Якобус извлек скляницу, отмерил четыре унции красного свинца. Осторожно, длинной железной ложкой, поместил в расплав, подождал, пока ярко-красный цвет не сменится густо-багровым, вернулся к книге. Страницы сухо шелестели в неподвижном воздухе лаборатории: «Затянет окисел поверхность в тигле, подобно тому, как тучи затягивают небо, тогда знай, что ты почти достиг цели. Жди момента, когда разойдутся тучи, и узришь ты великое чудо. Сразу поймешь, что достиг ты цели, что родился Великий Магистерий. Осторожно вынимай тигель из печи и под слоем блеска обнаружишь ты яйцо, что стало золотым, в котором и обнаружишь ты Солнце Мира, ради которого столько трудился».

Все, оставалось совсем немного, оставалось дождаться знака. Заглянул в атанор, поверхность металла оказалась покрыта окислом дымчато-серого цвета. Прислушался к стуку за окнами — пошел дождь. Пришло время воспользоваться книгами, которые он уже давно не трогал за ненадобностью, книгами о свойствах философского камня. Снял с полки небольшой, богато украшенный том Василия Валентина. Узнай святые отцы, что Якобус хранит у себя «Двенадцать Ключей Мудрости», не избежать ему тогда общения со святой инквизицией. Быстро пролистал, пыль столбом взвилась в воздух, шершавой рукой полезла в легкие. Нашел нужное место, слова автора здесь всегда вызывали у него недоумение: «Камень философов, истинное имя которого есть VITRIOL, не есть камень, а есть дух, помни об этом. Его легко упустить, так что неосторожному опасно заниматься искусством мудрости».

Перечитал дважды, но усталость брала свое, мысль автора понять не получалось. Заглянул в атанор и вздох восторга вырвался из груди. Серая пленка разошлась, открыв взору ровную, темную, но блестящую поверхность. Группы звездообразных точек на ней образовывали рисунок ночного неба, складываясь в хорошо известные Якобусу созвездия. Он провел долгие часы на башне, занимаясь астрологическими наблюдениями, и теперь не мог ошибиться. Вот Большая медведица, вот Малая, вот Гончие псы, а тут раскинул крылья Лебедь. От удивления даже сперло дыхание, он вспомнил, что надо дышать, лишь почувствовав боль в груди. Поспешно вдохнул, закашлялся.

Заторопился, загасил пламя, рукавицы скрыли под собой руки. Медленно и осторожно извлек тигель из атанора, поставил на стол. От толчка блестящая поверхность пошла волнами, в глубине Якобусу почудилось золотистое блистание. Не удержавшись, заглянул внутрь. В этот момент из тигля словно плюнули золотистым облачком. Едкий газ ворвался в горло, Якобус закашлялся, почувствовал, как немеет лицо. Попытался поднять руки к лицу, не смог, руки словно охватило свирепым морозом. Некоторое время алхимик еще чувствовал холод, потом наступила темнота.

Карл встал и в этот день, как всегда, с петухами. Старик служил еще Гансу Форштайну, помнил и деда нынешнего хозяина. Утренний ритуал не менялся уже десять лет, с тех пор, как они переехали на это место: встретить молочника, растопить печь. Вскоре аромат горячей пищи потек по полуподвальной кухне. Хоть хозяин и сидит там со своими склянками и книгами, про еду забывает, но кормить его надо. Кто же это сделает, как не Карл? Подниматься по лестнице с подносом не просто, ступени грубые, разной высоты, но слуга ходил здесь уже много лет и поднимался уверенно. Поставил поднос в специально для этого приспособленную нишу в стене, постучал. Огромная, окованная железом дверь ответила дребезжащим грохотом. Хозяин откликался всегда, даже если отказывался от еды. Но на этот раз лаборатория молчала, ни голоса, ни шороха. Карл прислушался, постучал еще раз, — нехорошее предчувствие змеей вползало в сердце.

Подмастерья соседа-кузнеца долго отказывались идти в дом к «энтому чернокнижнику», крестились, поминали Господа и Мать Его. Лишь звяканье монет в ладони Карла убедило их. Плечистые парни выбили дверь с третьей попытки. Карл влетел в лабораторию и окаменел: хозяина не было видно, а около стола возвышалась статуя. Солнце светило сквозь ажурную раму, и от статуи бегали по помещению веселые золотистые зайчики. Раздался глухой стук, Карл обернулся — один из подмастерьев упал в обморок. Его можно было понять, никто в небогатом городе никогда не видел столько драгоценного металла сразу.

Долго после этого по городу бродили слухи, один красочнее другого, как старого сумасшедшего Якобуса унес дьявол, а в расплату за душу нечестивца оставил великолепно выполненную статую алхимика, отлитую из чистейшего золота…

Башня

Высоко в горах с незапамятных времен стоит башня. Сотни людей пытались узнать тайны, сокрытые в ней — безуспешно… Кто же сможет найти необходимый ответ? И существует ли он?

Они приходят ко мне раз за разом. Век за веком, и ноги их пробили едва заметную тропку в несокрушимых, казалось, скалах. Мне не дано понять, зачем они приходят. Создатели не дали мне этого понимания. Но они идут и идут, и ни один не вернулся назад…

Вор

Камни противно скрежетали под ногами. Мелкие камушки то и дело срывались и падали, равномерно постукивая по уступам. Спина покрылась потом, дыхание отяжелело и это злило Скара. «Ничего, ничего, не зря же я лезу на эту верхотуру. Как там эти селяне болтают — несметные сокровища, что с неведомых времен там лежат. А сокровища — моя работа». Тьма мягкой кистью смазывала ужас высоты, но все равно он успел заметить, как высока скала. Но подьем был, об этом болтали в таверне. «Как удачно, что забрел я в эти края», — руки уже дрожали от напряжения, в животе поселилась пустота, но цель была близка. Снизу, да еще в темноте, он башню не рассмотрел — лишь стройный силуэт на фоне редких звезд. «Кто же ее здесь выстроил, не иначе колдун какой» — сердито подумал Скар и неожиданно провалился вперед. Мягко перекатился, мешок со снастью звякнул, впился острым углом в спину. Скар чертыхнулся, встал на ноги, восстанавливая дыхание: «Вот и забрался. Теперь внутрь».

Но сразу не полез, нашел плоский валун, присел. Мешок распахнулся, запахло мясом. Не стоит идти в незнакомое место усталым и голодным, кто знает, что ждет тебя там? Этому правилу Скар следовал всегда в своей воровской карьере, и не раз спасался от трудностей благодаря отдохнувшим мышцам и выносливости, дать которую может только добрая еда.

Поел, посидел немного, глядя на небо, на шумящий под ногами лес. «Да, тут локтей двести, не меньше» — подумал с опаской, — «А ведь еще спускаться…». Летучая мышь пролетела, закрывая крыльями звезды, в лесу заухал филин, в дальнем селении выли собаки. «Как по покойнику. Ну, пора за дело». Влез в мешок. На свет появился потайной масляный фонарь, за него Скар три года назад заплатил цену лошади, не торгуясь, но фонарь стоил того. Его свет был незаметен со стороны, масло никогда не выливалось, и пламя не мог погасить самый сильный ветер. За фонарем последовал короткий острый меч, его Скар снял с пояса. Закинул мешок за спину, приладил лямки, рукоять меча прилипла к левой ладони, зажженный фонарь — в правой. Прошептал про себя молитву Черному Лорту — покровителю ночных храбрецов, и шагнул к смутно различимой в темноте громаде башни.

В свете фонаря башня казалась сделанной из серого камня, щупать Скар не стал. Почти сразу нашелся и вход, — черное полукружье арки нависало прямо над пропастью. Вел к ней узкий каменный карниз. Скар еще раз помянул Лорта и шагнул вперед. Луч фонаря проплясал по серой, совершенно гладкой стене, и уперся в вязкую, густую черноту входа. Словно там, за аркой находится огромное помещение, а луч не достает до стен. Скар поводил лучом вверх-вниз, но ничего не обнаружилось. Делать было нечего, и сапоги мягкой кожи перешагнули невысокий порожек.

Сделал несколько шагов вперед, остановился, оглянулся. Выход был на месте, так же равнодушно светили маленькие ночные светила. Закрывая их, вновь пролетела летучая мышь. Скар облизал неожиданно пересохшие губы, и тут впереди, в непробиваемой светом фонаря тьме возникло движение. Словно заворочалось нечто огромное, волна воздуха коснулась лица Скара. Он отпрыгнул назад, поднял выше фонарь, меч выставил перед собой. Но из тьмы ничего не появилось, лишь далеко впереди почудился слабый блеск, искорка на грани видимости…

Сжал меч покрепче, чтобы не выскользнул из потной ладони, мелкими шажками двинулся вперед. Почти сразу фонарь высветил что-то, и сердце Скара едва не выпрыгнуло из груди — золото. Точно, золото, целая груда! Не забывая об осторожности, медленно подошел. Груда слитков играла искорками, кое-где светились разноцветными глазками драгоценные камни. «Нашел, нашел!» — душа пела майским соловьем, — «А эти тупые крестьяне боятся сюда ходить!».

Огляделся, вокруг никого. Осторожно поставил фонарь. Когда свет падал снизу, куча драгоценностей казалась еще больше. Мысли Скара потеряли стройность. В воображении, подогреваемом жадностью, рисовались картины, одна другой соблазнительнее, что он сделает с таким богатством. Когда вытянул руки перед собой, то кисти слегка дрожали. Выдержка изменила вору первый раз в жизни. Увидев кучу золота, забыл, где находится, даже не подумал о том, как спустится с таким грузом.

Попытался взять в руку слиток, формой напоминающий сердце, крупный, с красным отливом. Но рука встретила пустоту, кисть словно погрузилась в теплый воздух, как от очага. На лице Скара, не особо выразительном от природы, отразилось непонимание. Он раз за разом пытался ухватить то золото, то красный рубин, то травяного цвета изумруд. Золото искрилось, свет фонаря дробился в гранях драгоценных камней, но в руках не оставалось ничего! Скар трясся, словно в лихорадке, слезы текли по небритым щекам. Когда успокоился, в руке почему-то оказалась рукоять меча. Но он знал, что делать. Лезвие коротко блеснуло в свете фонаря, и тяжелое тело рухнуло на пол, уронив фонарь. Кровь темной пленкой расползалась под трупом, и пол, переставший быть каменным, жадно впитывал ее…

Те, кто создал меня, давно исчезли. Как, куда они ушли, мне не дано знать. Но их нет, а я есть. Я помню только, что они были другие, не такие, как эти, нынешние, что приходят сюда раз за разом. Но сегодняшние разумные столь же упорны, как и мои создатели. Они идут и идут, и ни один не вернулся назад…

Воин

— Не ходите туда, господин, — повторил толстый широколицый трактирщик, вытирая потное лицо грязной тряпкой. — Сгинете вы там, как есть, сгинете.

— Меня зовут Херьян Отважный. Человек с моим прозвищем и репутацией не может позволить себе не посетить какое-либо место, где пропадают люди. Я не побоялся сразиться с драконом, я убил тролля у озера Лох-Лей, и не побоюсь и сейчас, — рыцарь замолчал, а трактирщик покачал головой. — Как вы говорите? От мельницы по тропке, а как увижу озеро, сразу направо, так?

— Именно так, благородный господин. Вы все запомнили правильно.

— Тогда до свидания, — синий плащ закрутился вихрем, доспехи лязгнули, и вскоре со двора донесся стук копыт.

— Не послушал, а жаль, — вздохнул трактирщик. — Не вернется, как и остальные.

Тропка вилась среди красивого леса, небо с белыми перьями облаков приветливо синело сквозь листву, птицы пели беззаботно и заливисто. Рыцарь ехал медленно, спокойно, торопиться было некуда. Еще никто из тех, кто стремился в Башню, как рассказывали Херьяну, не опаздывал на встречу с ней. Что ждет его там, наверху, он не особенно задумывался. На счету Отважного был дракон, тролль, и несчетное число нечисти помельче. В Башне мог жить кто угодно, от черного мага до эльфа-мизантропа, а как поступить с ними, Херьян прекрасно знал. Меч привычно висел на крюке у седла, добрый, полутораручный меч, созданный специально на погибель нежити. Руны неровной лесенкой украшали сужающееся к концу лезвие, а в каких травах закаливали сталь кузнецы, какие заклинание шептали друиды, это тоже не особо интересовало странствующего рыцаря. С помощью этого меча он делал свою работу, и дела ее хорошо, остальное — неважно.

Скала выпрыгнула из-за деревьев внезапно, огромная, ощутимо враждебная. Словно каменный великан силился прорваться на свет, высунул кулак, а дальше сил не хватило. Серая башня на вершине смотрелась указательным пальцем. Странный, заостренный перст, горделиво указующий в небесную синь…

Прикинул высоту подъема. Да, лезть в доспехах по такой крутизне — непростое дело, но не зря же с семи лет отец гонял как сидорову козу, валун на плечи, и вперед, бегом на холм. И так за день раз пятьдесят, с ног валился после таких упражнений. Зато сейчас взобрался, почти не запыхавшись. Меч, чтобы не мешал, закинул за спину на кожаном ремне. Привязанный к лесине конь сверху казался маленьким, словно кот, поднял точеную голову, увидел хозяина, заржал тоскливо. Херьян помахал верному другу, взял меч в руку, и осторожно, медленно ступая, двинулся к башне. Вблизи серый палец казался таким же гладким, как и снизу, ни трещин, ни выбоин, камень стен поблескивает, словно шлифованный. Херьян помахал мечом, разминая руки, двинулся по каменному карнизу к входу. Странно, но казалось, что дневной свет не проникает сквозь арку входа. За ней лежала густая, серовато-черная мгла, даже пол почти не просматривался. Словно вход завешен темной и плотной тканью, которую свежий ветерок, что крутился вокруг башни, не мог даже сдвинуть.

Держа меч перед собой, Херьян перешагнул порог. Неосязаемый полог послушно расступился, пол оказался на месте. Кончик меча воин видел, а дальше нет, ничего не мог различить. Херьян слышал только свое дыхание, да там внизу, в лесу, ошалело верещала какая-то зверушка. Вдруг впереди, во мраке обозначилось движение, смутное, едва заметное. Рыцарь ждал, слегка согнув ноги, кончик меча чертил маленькие окружности в воздухе.

Гортанный рев неожиданно разорвал тишину, из тьмы возникла оскаленная морда, за ней выдвинулось огромное чешуйчатое тело. Маленькие глазки злобно блестели, слюна капала с острых клыков, пол ощутимо подрагивал под тяжкими шагами.

Рыцарь действовал без раздумий. Заученным движением ушел с линии атаки. Меч описал великолепную дугу, свистнул рассекаемый воздух, Херьян уже представил, как из распоротой шеи чудовища хлынет кровь, зеленая, отвратно пахнущая, как и у всех драконов. Но меч встретил лишь пустоту. Херьян едва не упал, судорожным усилием устоял на ногах. Дракон, невредимый, ревел и бесновался по-прежнему. Воин подошел, ткнул мечом прямо, без ухищрений. Лезвие вошло в живот твари мягко, без сопротивления, словно воздух разрезал… «Как же так, кто же людей пожирает?» — мысли бежали мелкие, отчаяние поднималось из глубины души. — «А я ничего не могу сделать? Что же мне делать, как жить после этого?» Пол гостеприимно оскалился невесть откуда взявшейся щелью. Рукоять меча устроилась в ней плотно, должна была выдержать. Херьян точно знал, что делает рыцарь в такой ситуации. Тело, наколотое на меч, словно жук на булавку, дернулось пару раз и затихло. Тишина вернулась в глубь Башни. Безгубый рот на полу разошелся шире, тело рыцаря вместе с мечом опустилось в черный провал. И вновь заржал под скалой верный рыцарский конь…

«Зачем я здесь?» — ответ неизвестен мне. Создатели ушли, оставив меня. Зачем-то я нужен в этом мире, для этих смешных двуногих, что считают себя хозяевами этой земли. Для них построили меня Создатели. Я стою, я жду, когда придет тот двуногий, что сможет ответить Создателям, и тогда меня не станет. Но пока никто не ответил правильно, и ни один не вернулся назад…

Эриль 1 [1Эриль — маг у скандинавских народов.]

Он услышал легенду о Башне очень давно, когда еще был учеником у старого и желчного Торвальда в Стране Льда: мол, есть где-то на Оловянных островах башня, да не башня, а Башня! Кто построил, зачем — неясно, но все, кто туда ходил, пропадали. И что вроде ни драконов, ни иных чуд страшных, никто рядом не видывал. Рыбак, что рассказывал легенду, изложил массу жутких подробностей, а юноша, о, тогда еще юноша, Лейф слушал, затаив дыхание.

Вот она, легенда, перед глазами. Почти сорок лет потребовалось, чтобы эриль Лейф Седоусый, да, о боги, уже седоусый, смог добраться до мечты молодости. Ему всегда казалось, что в этой башне хранятся секреты немыслимой, седой древности, времен, когда людей еще не было, а лишь Инеистые Великаны, и другие, еще более странные существа, бродили по земле. Вот она, легенда, торчит обглоданной посеревшей костью на скале, и не пахнет от нее магией, совсем не пахнет. Почему другие маги никогда не интересовались Башней, Лейф не знал, подозревал просто, что коллеги слишком практичны, чтобы заниматься какими-то глупыми старыми легендами.

Лейф присел на камень, привычно нашарил на поясе мешочек с рунами. Боги вчера отказались отвечать, когда он пытался спросить про Башню. Боги не просто молчали, как бывало иногда, если вопрошающий неумел или слаб, они словно вообще не воспринимали вопрос, что пытался задать им маг. А без совета Сильных соваться в Башню Лейф опасался, так что оставались руны. Они никогда не откажутся дать совет, ибо рунами движет сама Судьба, для которой что люди, что бессмертные боги, словно фишки на доске для игры в мерилз 2[2Мерилз — настольная игра типа шашек у скандинавских народов. Носила сакральный смысл.

]. Рука залезла в мешочек, деревянные кругляши, что сам вырезал еще в ученичестве, окрасил собственной кровью, легко проскальзывали сквозь пальцы. Стоп, один застрял, не хочет уходить. Значит тот. Маг вытащил непокорную деревяшку на свет, вздохнул, помянул Одина и только после этого посмотрел, что же подарила ему судьба. Рука словно светилась на светлой древесине, Перт, знак неведомого, знак Посвящения, тайны и могучей магии. Что же, не самый плохой результат, получить новые знания, раскрыть тайны — мечта любого мага. Лейф убрал руну назад завязал мешочек, и бодро зашагал к скале, постукивая посохом. С вершины деревянной клюки привычно скалилась на мир волчья голова — символ магов, служителей Игга.

Заклинание полета далось легко, лишь резануло болью виски. «Стар становлюсь, стар» — думал Седоусый, пока серая неровная стена медленно проплывала перед глазами. Поднял голову, слегка пошевелил посохом, направляя полет. Небо оказалось затянуто тучами, сентябрь — самые дожди. Лес, покрытый редким туманом, словно дырявым занавесом, оставался внизу, вместе с мокрой травой, запахом грибов, и желтыми листьями, что уже начали складываться в ковер, который ткет осень каждый год.

Наверху постоял, осмотрелся. Башня высока, не меньше ста локтей. Строили явно не люди, ни окон, ни бойниц, да и дверь над пропастью в свой дом никакой человек делать не станет. На ощупь стены Башни казались каменными, но маг не чувствовал внутри этого камня жизни, хотя возьми он в руку любой булыжник, сразу ощутил бы горящую в нем частичку силы матери-земли. А этот камень — мертв, пуст, ни жизни в нем, ни тепла.

Отошел от башни, осмотрел целиком вновь. Что-то в ней было не так, неправильно, но что, понять он не мог. Закрыл глаза, сосредоточился. Внутренним зрением мир всегда видится немного иным, становятся заметны те оттенки и детали, которых обычными глазами не увидишь. Но Башня и там возвышалась пугающим монолитом без малейших признаков магии, лишь цвет ее во внутреннем мире оказался черным.

Сандалии шаркнули по невысокому каменному порогу. Перед тем, как переступить его, Лейф долго пытался определить, как же неведомые строители создали карниз, по которому вел путь в Башню. Каменная дорожка была не вырублена, она была словно наплавлена на тело дикой скалы, что стоит здесь с сотворения мира. Камень еще помнил чудовищное пламя, что бушевало здесь когда-то. Но кто бы ни были могучие строители, сейчас они явно отсутствовали, внутри оказалось тихо и темно. Но что странно, мрак этот был непроницаем даже для внутреннего взгляда, словно именно он, этот мрак, составлял ее истинную сущность, как сущность рака составляет не твердый панцирь, а мягкая сердцевина.

Не успел Лейф додумать мысль до конца, как тьма пришла в движение. Стали видны стены, зажглись оказавшиеся на них светильники из светлого металла. На пыльном каменном полу у дальней стены обнаружилась стопка древних рукописей. Лейф подошел, не веря своим глазам. Взял в руки верхнюю рукопись, вернее попытался взять. Рука прошла сквозь пергамент, словно сквозь туман. Но свиток неожиданно упал, развернулся. Лейф опустился на колени, присмотрелся, едва не закричал от восторга. Это оказалась «Песнь о Имире», от которой к настоящему времени остались жалкие обрывки. Но здесь рукопись начиналась с самого начала, в прямом и переносном смыслах, ибо «Песнь» содержала тайны сотворения мира, летопись первых шагов мироздания. Да любой из колдунов от Гардарики [2] до Зеленого Острова [3] продал бы душу демонам, лишь бы раз, о боги, единственный раз прочитать эту песню.

Пожилой мужчина плакал, словно ребенок, катался по полу, усы его обвисли мокрыми мышиными хвостиками. Тайна не давалась в руке, свиток проскальзывал сквозь пальцы. Тайна показала красивый хвост и спряталась, оставив мага перед железной решеткой, которую ни сломать, ни открыть. Он испробовал все известные ему заклинания, но не одно не действовало, даже зажечь огонек на ладони, первое, чему научил его наставник, он не сумел.

Истерика закончилась неожиданно. Маг понял с кристальной четкостью, что он должен делать, чтобы добраться до знаний. Маленький нож из кости зверя, что находят иногда замерзшим в землях Северного Пути, легко перечеркнул запястья. Мужчина лег и закрыл глаза. Кровь медленно стекала с кистей на пол, светильники гасли один за другим…

Солнце, ветер, сама земля — все дает мне силу. Но моя главная пища — неудачники, не прошедшие испытания. Создатели были мудры, ведь зачем жить тому, кто не прошел испытание? Зачем? Но я не убиваю их, нет, они сами убивают себя, и ни один не вернулся назад…

Певец

Сумка немилосердно колотила по ногам, но Джонни это совсем не смущало, ведь набитая провизией сумка гораздо лучше пустой, хоть пустая и болтается сзади свободно, не мешая идти. Да, погуляли вечера на славу, вовремя он забрел в эту деревню. Бродячих певцов поселяне редко привечают, но в этот день в деревне играли свадьбу. Джонни наелся и напился от пуза, наплясался до упаду, ноги до сих пор гудят. Ну а про то, что часть провизии с праздничного стола удалось захватить с собой, уже и говорилось.

Куда он шел, Джонни и сам не знал. Ноги несли его дальше на север, от гостеприимной деревушки. Бродяжничал он с семи лет, обошел все англские и саксские королевства, и Уэссекс, и Сассекс и Нортубрию, бывал и в Уэльсе. Сейчас же неугомонные ноги занесли на север, в Каледонию 5[5Каледония — средневековое название Шотландии.], где косо смотрят на южан, да и говорят не совсем понятно. Однако песни вчера слушали, подпевали. Правда после кружки-другой доброго эля и немой запоет.

Лес оборвался неожиданно, Джонни даже замотал головой, куда, мол, подевался? Однако лес остался позади, а прямо по ходу высилась скала, огромная, могучая, от нее веяло древностью и несокрушимым величием. Пытаясь посмотреть, что наверху, Джонни шапку даже рукой придержал, вдруг упадет. Наверху обнаружилась башня, прямая, тонкая, такая же серая, как и скала. «Кто же там живет?» — любопытство высунуло острый нос и не спешило прятаться, — «Надо поглядеть». С детства любил Джонни лазить по деревьям, так что думал, и тут не сплоховать. Ан нет, скала высока, пришлось на половине искать уступчик, сидеть отдыхать. Джонни задумчиво болтал ногами, жевал краюху и смотрел вниз, на лес, на птиц, порхающих меж ветвей и новая песня сама собой складывалась в голове, вертелась, пытаясь улечься поудобнее.

Наверху скала оказалось гладкой, словно лысина монаха. Ни травы, ни кустов. Взобравшись, Джонни развернулся к миру, и гордо проорал что-то, извещая лежащий внизу мир о своей победе. Отдохнул еще раз. Пиво из предусмотрительно припрятанной вчера бутыли охладило раскаленное горло. «Эх, к девчонке под бочок бы сейчас» — подумал Джонни, вспоминая смазливых деревенских девиц, что на свадьбе не раз подмигивали голосистому певуну. От близкого знакомства Джонни удержало только присутствие могучих приятелей этих самых девиц, он бывал уже не раз бит за проделки подобного рода, и в этот раз решил ограничиться жратвой и выпивкой.

Полукруг входа встретил тишиной и темнотой. Крик «Кто здесь?» не породил даже эха. «Где наша не пропадала» — решил Джонни и бесстрашно переступил порог. После нескольких шагов тьма впереди расступилась, открыв стену из досок, с окованной железом дверью. Страха не было совсем, лишь любопытство. Когда Джонни протянул руку, дверь открылась сама. Шаг, и Джонни замер, пораженный увиденным. Посреди открывшегося помещения, хорошо видная в свете факелов, пылающих на стенах, лежала женщина, обнаженная женщина. Кадык Джонни дернулся, горло мгновенно пересохла. Женщина лежала в полоборота, и Джонни прекрасно видел и изящную линию бедер, и тугие полушария грудей. Черные как ночь волосы разметались по подушкам. Джонни не заметил, как сумка соскользнула с плеча, глухо стукнула о пол, кровь могучим потоком хлынула туда, куда и положено в таком случае, мозг затуманился. Женщина открыла глаза, голубые, как небо, зрачки глянули Джонни прямо в сердце. А когда прекрасная, словно богиня, женщина улыбнулась, томно выгибаясь, певец не выдержал и бросился вперед.

Разочарование оказалось чудовищным. Джонни пролетел сквозь продолжающую улыбаться женщину, влупился со всего маха в стену. Не поняв еще, что случилось, завыл волком, развернулся. Но руки проходили сквозь прекрасное тело, он не мог прикоснуться к женщине! Страсть искала выхода, но не находила его. Слезы, пахнущие пивом, потекли из глаз Джонни, не понимая, что делает, он вытащил нож из-за пояса, и вонзил в собственное горло. Кровь хлынула струей сквозь призрачную женщину, раздался удар от падения тела. Морок медленно растворялся, оставив лишь корчащееся на полу тело…

Они называют меня Башней. Я плохо представляю, что это такое, но может они и правы. Создатели мало дали мне, и новые знания я получаю лишь от двуногих, своих посетителей, своих жертв, вместе с их кровью. Они несут и несут мне новые знания, и ни один не вернулся назад…

Священник

— Не надо идти туда, святой отец, — наперебой галдели послушники, пытаясь остановить пастыря, но тот был непреклонен:

— Всяко место, демонами оживляемое, должно быть силой истинного бога очищено. А кому это делать, как не нам, слугам божьим? — говорил он, размашисто шагая по высокой траве, и тонзура сурово блестела, а крест на шее болтался, словно меч на боку рыцаря. — Али убоялись вы врага рода человеческого, что аки лев рыкающий ходит вокруг?

— Конечно, страшно, отец Петр, — чистосердечно ответил младший из послушников, Томми. Ему еще не исполнилось и шестнадцати.

— Чтоо? — взревел святой отец так, что послушники испуганно шарахнулись от него. — Боитесь? С нами сила Господа нашего Иисуса Христа, матери его, Девы Марии и мощь святой церкви в наших руках. Или вы плохо читали житие Мартина Турского?

— Читали, святой отец, — в разнобой и не очень уверенно ответили послушники.

— Так, и вы должны помнить, как дьявол в обличии пламенном явился и учинил пожар страшный в городе Туре. Но Святой Мартин не испугался, силой креста загнал он нечистого в глубокое подземелье, и погасло пламя. Чем же я хуже? Вера крепка, и крест животворящий со мной, так что, какие бы демоны не жили там, в башне, пришел их последний день.

Но когда отец Петр увидел скалу, на которую предстояло влезть, дабы добраться до означенных демонов, уверенности у него поубавилось, скала оказалась высока, а склоны ее — круты. Священник долго пыхтел, соразмеряя высоту и сложность подъема со своими возможностями, наконец, решился:

— Доставайте веревки.

Все четверо послушников ловко забрались наверх, прихватив с собой прочный канат. Вскоре змеящаяся полоса мелькнула вдоль склона. Отец Петр обвязался, перекрестился, и зычный голос его вспугнул стаю пичуг:

— Тащите!

Глаза во время подъема закрыл, шептал молитву Святой Деве, дабы сохранила от погубления в бездне. Мальчишки наверху пыхтели, весил святой отец немало. Самый старший даже пробурчал что-то вроде: «Вот отъелся, боров старый». Когда лысина монаха воздвиглась над краем обрыва, дрожащие руки вцепились в камни, послушники просто рухнули на камни, отдыхать.

Отец Петр вытер рукавом лысину, перевел дух, посмотрел на дышащих, словно рыбы на берегу, мальчишек, и махнул рукой:

— Ладно, оставайтесь, пойду один. Ждите с победой. Увидите что необычное, креститесь. Да оборонит вас Господь.

Башня встретила темнотой и тишиной. Да, не таким представлял отец Петр обиталище нечистой силы. Но истинный сын матери-церкви всегда найдет объяснение козням нечистого: «Затаились, гады!». Поднял крест повыше, откашлялся, и смело шагнул под темные своды. В стороне тут же кто-то мерзко захихикал. Выскочившее из угла эхо запрыгало по башне, усиливая звук, и хихиканье звучало долго-долго, затем, превратившись в еле различимый рокот, стихло. Отец Петр крестился раз за разом, его била мелкая дрожь. И тут тьма ожила.

Со всех сторон полезли мерзкие, кривляющиеся хари, сатанинский хохот загремел, как море в бурю. Демоны, ужасные, уродливые, рогатые и безрогие, волосатые и бесстыдно безволосые, закружились вокруг монаха в сатанинском хороводе. Сверкали острые клыки, слюна капала с высунутых языков, острые когти рассекали воздух.

От ужаса отец Петр едва не лишился чувств, осел на пол, закрыл глаза, и забормотал молитву. Однако это помогало мало. Хохот и визг не умолкали, он чувствовал, что когти исчадий ада вот-вот вонзятся в беззащитное тело. Не выдержав ужаса, вскочил и кинулся туда, где должен был быть выход. Но выхода не было, словно черный занавес закрыл арку выхода, сделав ее неотличимой от стен. Шабаш тем временем только усилился. Появились демоницы женского пола, при виде которых сыну святой матери-церкви стало совсем плохо, демонские дамы бесстыдно обнажали свои прелести, и делали, (в его, монаха, сторону!), явно призывные жесты. Закричал в ужасе, почувствовал, что по ноге стекает нечто теплое. «Вот и все», — мелькнула мысль. — «Куда мне до Мартина Турского». Сам не заметил, как в руке оказался нож, что монах обычно носил под рясой. Лезвие казалось черным во мгле Башни. «Вот и все» — клинок легко вошел в грудь, словно в масло. Не дождаться послушникам духовного пастыря, не дождаться…

Я не веду счета, но уже больше сотни двуногих, нет — людей, так они называют себя, приходили ко мне. Приходили, отдавали мне свою жизнь, свою кровь, немного от себя. Во мне становится все больше и больше от них, людей, я знаю как это — быть, и все чаще задумываюсь о такой человеческой проблеме, как это — не быть, и не нахожу ответа…

Каирская ночь

Хусейн повернул лампу, любуясь ее красивой формой, как вдруг с удивлением заметил, что светильник трясется в его руках. Дрожь становилась все сильнее, а затем из лампы вдруг повалил светящийся сиреневый дым…

Точно дивная Фата-Моргана,

Виден город у ночи в плену,

Над мечетью султана Гассана

Минарет протыкает Луну.

Николай Гумилев «Египет»

— Да смилостивится Аллах над нами! — Хусейн оторвался от трубки кальяна и удовлетворенно вздохнул.

— Да смилостивится, — отозвался Али. Он уже закончил курить и сидел неподвижно, рассеянно поглаживая бок кофейной чашки. — И заодно заберет в ад нашего кади!

— Али, достойно ли мусульманина так говорить? — воскликнул Хусейн, морщась от привычной боли в пояснице.

В маленькой и бедной чайхане на самой окраине Каира они были только вдвоем. Ночь висела над городом, пронизанная тонким запахом цветущих садов. С открытой террасы чайханы видна была полная луна. Рядом с ее белым диском торчал тонкий шпиль минарета. Слышно было, как где-то в пустыне шакал жалуется на судьбу.

— А достойно ли мусульманина вести себя подобно нечистой свинье? — отозвался Али желчным голосом. — Я надеюсь, что иблисы приготовили для грязной души кади достойное место!

— Не гневайся, — Хусейн повернулся так, чтобы видеть Али. Сияние луны сделало морщины на лице старого друга особенно глубокими, а давно уже поседевшие волосы словно присыпало серебряной пылью. — Ты же знаешь, что тебе это вредно. Опять будешь кашлять кровью…

— И лекарь заставит меня есть сваренных с финиками скорпионов! — сказал Али с отвращением.

Старики замолчали, вслушиваясь в ночь. Они садились здесь, на террасе старой чайханы, принадлежавшей еще деду Хусейна, каждый вечер по окончании дневных забот. Пили кофе, курили кальян, разговаривали.

Что еще остается старым людям? Жены умерли, дети поселились отдельно и лишь иногда навещают родителей. Сил на то, чтобы справляться с чайханой, Хусейну пока хватало, Али, потерявший руку в одной из войн султана, помогал мулле в мечети: подметал пол, вытрясал циновки.

В небе ласково моргали звезды. Хусейн видел их уже не такими, как в молодости. Тогда они были маленькими и яркими, теперь же напоминали какие-то блеклые пятна.

— Гончар Ахмед сегодня не смог расплатиться, — сказал он. — И оставил мне старую медную лампу. Может, зажжем ее?

— Зачем? — сварливо отозвался Али. — Тут и так достаточно светло!

Хусейн улыбнулся. Он достаточно знал нрав друга, чтобы понимать, что тот спорит просто по привычке.

— Я принесу ее, — проговорил чайханщик и с кряхтением поднялся. Колени слабо хрустнули, на мгновение Хусейн испугался, что упадет. Но обошлось, и, придерживаясь за стену, он отправился внутрь дома.

Когда он вернулся, то Али уже спал. От того места, где он сидел, доносилось тихое посвистывание. В последние месяцы бывший солдат сильно ослабел, и часто засыпал даже днем.

«Упаси его Аллах от смерти!» — подумал Хусейн, с любовью глядя на друга. Усевшись на свое место, он принялся рассматривать лампу. Она была очень стара, и медную поверхность почти сплошь покрывал зеленый налет. Прежде чем заливать внутрь масло, лампу надо было почистить.

Хусейн ковырнул налет на одном из боков. Кусочек зелени отвалился, под ним блеснул металл.

Хусейн повернул лампу, любуясь ее красивой формой, как вдруг с удивлением заметил, что светильник трясется в его руках. Дрожь становилась все сильнее, а затем из лампы вдруг повалил светящийся сиреневый дым.

Хозяин чайханы попытался отбросить светильник, но тот словно прилип к ладони. Дым продолжал струиться, пока не сформировался в высокую человекоподобную фигуру. Торс ее бугрился мускулами, а на голове красовалась чалма. Глаза на красивом лице были закрыты.

— Помилуй меня Аллах! — воскликнул Хусейн пораженно.

Явившееся из лампы существо распахнуло глаза, и пылающий в них синий огонь заставил старого чайханщика отшатнуться.

— Приказывай, мой повелитель, — проговорил джинн (а это, несомненно, был джинн) гулким голосом, — я могу разрушить город или построить дворец!

— Э, зачем? — ответил Хусейн, успокаиваясь. Он слышал достаточно сказок, чтобы знать, что могучий дух не причинит ему вреда. — Мне не нужно ни того, ни другого.

— Да? — на лице джинна мелькнуло что-то похожее на удивление. — Тогда я могу вернуть тебе молодость, отдать в руки сокровища пустыни!

Должно быть, гость из лампы воспользовался волшебством, и перед глазами чайханщика замелькали соблазнительные картинки: большой дом с садом, призывно изгибающиеся тела молодых наложниц, слуги, спешащие выполнить любой приказ господина, почтительно согнутые спины соседей…

Ушей коснулась чудесная музыка, а ноздри затрепетали, ощутив запах плова из молодого барашка…

Хусейн потряс головой, отгоняя видения. Чудные картинки исчезли. Луна заметно сдвинулась, позволяя разглядеть покосившийся забор, стену дома с отметинами облупившейся глины. Ковер, на котором сидели друзья, был старым и засаленным, затертым до такой степени, что рисунок на нем нельзя было разглядеть.

— Нет, — улыбнувшись, сказал старик. — Мне этого не надо…

— Но чего же ты хочешь? — воскликнул джинн, и в голосе его явственно слышалось удивление.

— Мне ничего не нужно, — вновь улыбнулся Хусейн. — У меня все есть. Может быть, что-то нужно тебе? Ты ведь раб лампы?

— Да, — прорычал джинн, глаза его сияли нестерпимым пламенем. — И больше всего на свете я хочу свободы!

— Тогда я желаю, чтобы ты освободился, — кивнул чайханщик, — только не шуми, а то мой друг проснется…

Лицо джинна просияло радостью, он весь вдруг засветился, превратившись из дыма в пламя. Вспышка заставила Хусейна прикрыть глаза, а когда чайханщик вновь смог видеть, то перед ним уже никого не было.

— И лампу свою забери, — сказал он негромко, — мне она не нужна.

Из пустоты высунулась светящаяся рука, ухватила светильник за бок и исчезла. Налетевший ветер шепнул прямо в ухо «Спасибо!».

Хусейн сидел, задумавшись. Шакал в пустыне затих, и стал слышен мягкий плеск речных волн. Луна медленно ползла к горизонту, звезды катились жемчугом по черному бархату небосвода, на востоке потихоньку начало светлеть.

Али зашевелился, потом кашлянул.

— Я что, задремал, во имя Аллаха? — спросил он сонным голосом.

— Да, — ответил Хусейн. — И знаешь, я только что разговаривал с джинном…

— Похоже, ты тоже спал, — Али захихикал, содрогаясь всем телом. Занимающийся рассвет четко высветил его морщинистое лицо, черные мешки под глазами.

— Нет, — покачал головой чайханщик. — Это было на самом деле. Он явился из лампы гончара Ахмеда.

— И что он тебе предлагал? — с сомнением спросил Али.

— Легкую жизнь, — отозвался Хусейн.

— А разве у нас она тяжелая? — Али зевнул, обнажив розовые десны, из которых кое-где торчали остатки зубов. — Что, не будешь спать сегодня?

— Зачем, — чайханщик слегка повел плечами, ощущая, как ноет после бессонной ночи шея. — Скоро приедет водовоз, мне надо будет растапливать печь и ставить лепешки.

— А мне — отправляться в мечеть, — вздохнул Али.

Старики сидели и смотрели на восток, откуда поднималось, затмевая звезды, розовое сияние. Свет восходящего солнца вырвал из тьмы стройную колонну минарета, выкрасил ее в желтый цвет.

Совсем скоро с ее вершины донесется звонкий крик муэдзина, зовущего мусульман на молитву.

На Каир неторопливо накатывался день.

Коронация

Должна произойти Коронация — выборы нового правителя города. Выбирает его сам бог-покровитель Баал. Если кандидат неугоден — его убивает молнией из глаз статуи бога. Но вот, однажды, Баал отверг всех кандидатов. Тогда верховный жрец решил использовать гнев бога в своих целях — избавиться от главного городского пьяницы и дебошира, Хассира…

Нет четкой грани между богами и людьми: одни переходят в других.

Фрэнк Херберт

Наступило утро. Солнце, желтенькое, словно вымытый лимон, вынырнуло из сине-зеленой пучины моря на востоке, и замерло в бирюзе неба, словно спрашивая: рады ли мне?

Золоченые львы на Приморских воротах гордо оскалили пасти, приветствуя светило, и блики гуляли по острым клыкам. За воротами просыпался Терсис, город Тысячи домов, известный на всех берегах великого моря.

Приветствуя рассвет, Амир, верховный жрец Баала, бога-покровителя города, вышел на восточную террасу храма. Сегодня особый день, и начать его тоже следует по-особому. С террасы открывается вид на ряды домов с плоскими одинаковыми крышами. Ветер доносит ароматы цветущих по весне деревьев.

Прямо перед храмом простирается священная площадь, вымощенная мрамором, розовым, как кожа новорожденного. На него нельзя ступать грязной ногой, святотатца ждет жестокая кара.

Но в священное утро благородную чистоту пятнало нечто, на первый взгляд, напоминающее кучу грязи. Присмотревшись, Амир ахнул. Так и есть, Хассир, главный городской пьяница и дебошир! Напился и лежит в луже собственных испражнений, как нечистое животное свинья. Явно не проводил ночь в посте и молитвах, как положено перед Коронацией. И где только вино берет, святотатец!

Вскоре жрец во главе небольшого отряда храмовых стражников и слуг вышел на площадь. Ее надо очистить, и как можно скорее!

От Хассира разило, словно из выгребной ямы. В ответ на удар тупым концом копья он замычал, и попытался отмахнуться:

— Вставай, любезный, — прошипел Амир. Верховному жрецу запрещено браниться, о чем он в этот момент сильно пожалел.

Повторный удар возымел действие. Выпивоха приподнялся, и повернул опухшее багровое лицо к стражникам. Маленькие голубые глаза смотрели мутно:

— К-кто здесь? — язык пропойцы изрядно заплетался.

— Убирайся отсюда, быстро! — сказал Амир, зажимая нос. — Сегодня же Коронация, праздник Баала!

— А плевать я хотел на вашего Баала, — щербато улыбнувшись, ответил Хассир. — И на Хренацию тоже…

Выговорив это, он вновь рухнул на мрамор, смачно пустил ветры, и хриплым голосом заорал:

Ох, не жди меня, жена!

Не вернусь домой!

Я купил себе вина!

Ой-ой-ой!

«Ах ты, сын собаки и осла!» — выругался про себя Амир, а вслух скомандовал:

— Тащите!

Стражники с гадливыми минами подхватили Хассира под руки, и поволокли, словно мешок с отбросами. На вопли «Я — человек, и звучу гордо!» они внимания не обращали. Слуги кинулись затирать дурно воняющее желто-коричневое пятно.

— Сдайте его в городскую темницу, — крикнул вслед стражам жрец.

Утреннее происшествие Амир почти сразу выкинул из головы — не до того. Сегодня — Коронация, или, по-простому говоря, выборы нового правителя. Месяц назад отошел к праотцам Нассур Человеколюбивый, да предоставит ему Баал на небесах триста шестьдесят пять девственниц! Трон пустовать не должен. Но преемника может выбрать только сам бог-покровитель, для чего Коронация и предусмотрена. Избранник бога станет его рукой, языком и волей, и под его правлением процветать будет Терсис, город Тысячи домов.

«Человек да правит!» — рукой самого бога высечено на алтаре, что воздвигнут в храме более тысячи лет назад. За долгие годы, за многие Коронации, на опыте смертей сотен претендентов, жрецы составили примерный список черт, которыми, по мнению Баала, должен обладать Человек.

Это обязательно мужчина, не моложе двух, и не старше трех дюжин лет. Должны отсутствовать: лысина, горб, отвислое брюхо, косоглазие, хромота, щербатость, большие родимые пятна. Короче говоря, любые намеки на уродство. Отчего-то Баал не любит кудрявых и рыжих, равно как глупых и злых.

Кроме отрицательных признаков выделили и положительные: семь родинок в виде созвездия Короны на теле, равносторонние треугольники из родинок, сильно выраженная шишка на затылке, что дает магическую власть, и золотистый ободок вокруг зрачка.

В течение месяца, со дня смерти прежнего правителя, и до момента, указанного звездочетами, как наиболее благоприятный для Коронации, велся поиск кандидатов.

Через храм прошли сотни молодых мужчин, из которых осталось семеро. Если не повезет — шестеро погибнут, при удачном раскладе живы останутся все.

В главном зале храма прохладно и темно. Лишь у боковых проходов горят факелы. Из глубины святилища пахнет благовониями.

Изгнав из головы суетные мысли, Амир подошел к смутно различимой во мраке статуе бога, и опустился на колени. Молитва его была короткой: «О, Баал, Создатель Мира, Отец Богов, Сокрушитель Демонов, да пройдет Коронация спокойно и благочинно!»

И тут верховному жрецу послышался совершенно неуместный в храме хриплый смешок. Молитвенное настроение куда-то исчезло, и Амир завертел головой, пытаясь понять, где смеются?

Но смех стих, и ничего более не нарушало тишину. В некоем смущении жрец поднялся, и, поклонившись богу, зашагал к боковому проходу. Дела не станут ждать.

* * *

К полудню небо над городом, как и положено, начало темнеть. Тучки, робкими белыми перышками, лежали где-то около горизонта, зато в золотом глазу солнца появился черный зрачок. Он постепенно рос, и вскоре закрыл почти половину светила. Агатовый диск с шафранной каймой в небесах внушал ужас, и к храму начали стягиваться жители города.

Одетые, как надо, в темные одежды, они чинно вступали босыми ногами на розовый мрамор. Обувь безбоязненно оставляли у края. Кто решится на кражу в такой день? Баал покарает нечестивца, поразит его, если это мужчина, бессилием, а если женщина — проказой, которая, как известно, возникает от женской невоздержанности.

Амир к этому времени забегался так, что почти валился с ног. Но зато все успел сделать, и в том, что церемония пройдет гладко, верховный жрец не сомневался.

Площадь заполнилось полностью, и к этому времени черный лишай покрыл солнце целиком. На потемневшем от ужаса небе обнаружились недовольные на вид звезды.

Люди стояли молча. Богачи — в передних рядах, те, кто победнее — сзади. Кому не хватило места на розовом мраморе, толпились на ближайших улочках, надеясь ухватить хоть кусочек зрелища.

С площади начало церемонии выглядело впечатляюще. Из глубин храма раздался рев, который может издать разве что тысяча быков, и ворота, гигантские, в четыре человеческих роста, с грохотом распахнулись. Внутренности храма, ярко освещенные сотнями факелов, хорошо просматривались с площади. Глазами из огромных сапфиров, глядел на людей Баал, могучий бородатый мужчина с копьем в руке.

Верховный жрец в парадной фиолетовой, расшитой золотыми молниями накидке, вышел из ворот. Он знал, что выглядит муравьем рядом с колоссом храма, но сильный, тренированный голос священнослужителя разносился над площадью легко, долетая до самых дальних ее уголков:

— Сограждане! Настал великий день, и Владыка Города, Неистовый Баал, явит нам свою власть!

Он выдержал паузу, пробежал глазами по толпе. Люди почтительно внимают, но не помешает напомнить, какое им выпало счастье — жить под десницей Баала:

— Возблагодарим же могучего бога за то, что выбирает он нам правителя, по воле своей и разумению! Что не должны мы проводить безумный фарс под названием Выборы, которым увлечены соседи наши из безбожного города Амероса, подобного скоплению гнуснейшего гноя и мерзости! Что не должны мы выбирать самого достойного из недостойных, слушать потоки лжи, что изливают кандидаты друг на друга на городской площади!

Вновь пауза. Где-то в задних рядах заплакал ребенок. Совсем маленький, наверное. Но его быстро успокоили.

— Возблагодарим его и за то, что нет в боголюбивом Терсисе мерзости под названием Монархия, как в зловреднейшем Лондинуме, когда власть переходит от отца к сыну. Что не должны мы терпеть на троне дурака или злодея! Мудрость божественная превыше человеческой, и богу нашему, Баалу, вверяем мы выбор!

Тишина стала такой, что Амир ощутил давление на уши. Отчего-то сделалось душно, запах благовоний, текущий из храма, раздражал.

Преодолев нахлынувшее головокружение, верховный жрец развернулся лицом к идолу. Воздел руки. Привычно, не требуя участия разума, полился из уст торжественный гимн:

— О ты, чья длань породила небо, палец возжег солнце, а разум измыслил землю, славься!

— Славься! — подхвати хор младших жрецов из храма.

— О ты, чьи милости неисчислимы, мощь неизмерима, а мудрость непроницаема, славься! — слаженный напев возносился к темному небу с такой мощью, что по телу Амира прокатилась волна сладкой дрожи.

Закончился гимн, вернулась тишина. Верховный жрец слегка склонил голову, незаметно для горожан. На площадку перед храмом откуда-то сбоку выволокли необходимую жертву — козла.

Козел не желал быть жертвой. Он отчаянно мемекал, мотал бородатой башкой, яростно упирался копытами.

Благочестивое настроение с толпы как ветром сдуло. По площади пробежали смешки. Амир молча злился, а до ушей его долетали обрывки реплик:

— Как же…

— … никто не мог знать!

— … что…

— Козел-тоже человек…

«Шутники!» — сердито подумал верховный жрец.

Наконец, двое дюжих священнослужителей, изрядно запыхавшись, все же затащили строптивую животину в храм. Там, на восьмиугольнике из темного камня, что четко выделяется на белом полу, и предстоит пролиться крови.

Медленно и величаво Амир подошел к козлу, не глядя, протянул правую руку в сторону. Сразу же ладони коснулась холодная рукоять жертвенного ножа.

Перерезая волосатое горло, он не чувствовал ничего — привык. Тело животного забилось в агонии, багровая жидкость хлынула на пол, застывая уродливыми потеками.

Козла утащили, нож из рук забрали, и верховный жрец вновь повернулся к горожанам.

— Примем же выбор Баала! — прокричал он. — Склонимся перед мудростью его!

Семеро претендентов в алых, расшитых чернью накидках, выглядели до ужаса одинаковыми. Схожие чувства отражались и на лицах — волнение, ожидание, гордость, страх.

Кинули жребий. Первым идти выпало Беллуру, отпрыску одного из богатейших семейств Терсиса.

Горделиво улыбнувшись, он шагнул на темный камень, залитый козлиной кровью. Сапфировые глаза изваяния набрякли свечением, и с жутким треском из них прянула синяя молния. Беллур как стоял, так и рухнул прямо, словно срубленный кедр.

Второй претендент выглядел не столь уверенно. С трудом сдерживая дрожь, занял он положенное место. Вновь молния, на этот раз с низким гулом — и на полу храма оказался еще один труп.

* * *

— Кто виноват? Что делать? — начальник городского войска, обычно спокойный и выдержанный, почти кричал. Могучие руки его тряслись, губы прыгали, в коричневых, как кора дуба, глазах, застыло отчаяние.

— А я почем знаю? — огрызнулся Амир, нервно кусая губы. — Такого, чтобы Баал отверг всех, еще не было!

Они, двенадцать человек — самых богатых, самых влиятельных, стояли в боковом приделе храма. Так, чтобы их не было видно с площади. Оттуда доносился раздраженный гул. Народ не понимал, что происходит, он хотел нового правителя. Темное пятно по-прежнему закрывало солнце, давая понять, что Коронация не состоялась.

— Я думаю, — произнес медленно Вакир, богатейший торговец, владелец нескольких десятков кораблей. — Что надо закончить ритуал. Но сделать это разумно.

— Как? — начальник войска перестал дрожать.

— Гнев Баала неотразим, — Вакир улыбнулся. — Но никто не помешает нам использовать этот гнев в своих интересах. Мы имеем возможность избавиться от неугодных городу людей руками бога.

— И Баал сам дал нам знак для этого, — подхватил верховный жрец, довольно щуря темные глаза. — Очень хорошо! И я знаю, с кого мы начнем!

Пятеро стражников, бренча доспехами, покинули храм, и направились в сторону городской темницы.

— Жители славного Терсиса! — возгласил Амир, и сделал паузу, давая возможность толпе успокоиться. — Баал, чьи милости неисчислимы, подал нам знак! Что пришли новые времена, и правитель города должен избираться по-новому!

В безоблачном небе ударил гром, и налетевший ниоткуда вихрь заставил людей содрогнуться. Из толпы донеслись крики ужаса. Но для верховного жреца в грохоте бури явственно прозвучал смешок, тот же, что утром, в храме.

— Но сначала нужно принести жертву, знаменующую новый завет между нами и богом, — Амир закрыл глаза, и воздел руки. — Особую жертву! Человеческую!

Горожане отозвались единым выдохом. Таких жертв в городе Тысячи домов не приносили очень давно, со времен страшного мора.

— Но не бойтесь, — возгласил верховный жрец, дав страху укорениться в сердцах верующих. — Баал добр к своему народу, и довольствуется паршивой овцой из нашего стада.

На площадку перед храмом вывели Хассира. Любитель вина недоуменно моргал, пытаясь уразуметь, что происходит. Протрезветь он, похоже, успел, но вот вонять не перестал.

— Да приимет Баал жертву, — произнес Амир, незаметно морщась, и стараясь не вдыхать через рот.

Тут Хассир все понял. С криком он ринулся в сторону, но стражники оказались начеку. Мигом скрутили беглеца.

— Повязали, волки позорные! — с душой проорал он, и попытался плюнуть в сторону верховного жреца, но лишь запачкал себе бороду.

Будущую жертву потащили в храм, но Хассир не сдавался. Яростно брыкаясь, он на всю площадь запел песню, популярную среди портового сброда:

Эх, расцвели каштаны над Евфратом-рекой!

И в запой ударился парень молодой!

Когда пьянчугу поставили на восьмиугольник, силы, казалось, покинули его. Бежать буян более не пытался.

Глаза статуи засветились, и выплюнули очередную молнию. На этот раз под аккомпанемент душераздирающего визга.

Вопреки всеобщим ожиданиям, Хассир остался стоять; вокруг него переливалось, потихоньку угасая, бирюзовое сияние. Пьянчуга слегка покачивался, но падать замертво не собирался.

Народ ошеломленно молчал.

— И это — человек? — подскочил к верховному жрецу начальник войска.

— Никто не мог знать, — пробормотал Амир, подобрав неприлично отвисшую челюсть, и тут же взял себя в руки. Что бы не случилось, церемонию надо завершить.

— Выбор сделан, — произнес верховный жрец громко. — Коронация состоялась!

Жрецы в храме затянули заключительный гимн, но очень нестройно. Выбор Баала их тоже удивил. Толпа, потихоньку оправляясь от изумления, подпевала.

Света над городом становилось все больше и больше. Небо светлело, из темно-лилового становясь нормальным. Черный диск на поверхности солнца стремительно уменьшался, чтобы вскоре исчезнуть совсем. В том, что бог доволен, сомнений не оставалось.

Церемония закончена. Ворота храма закрыты, а новоявленный владыка со всеми почестями препровожден во дворец. Там он сразу занялся любимым делом — потреблением вина.

Те же двенадцать человек собрались во дворце, у входа в Гадальный покой. В нем сейчас верховный жрец напрямую разговаривает с богом. Остальным остается только ждать.

— Это что, шутка такая, божественная? — уныло спросил начальник войска. Он предвкушал отставку, если не казнь — на колу, или через пожирание львами.

— Боги не шутят, — ответил сурово Силлур, второй жрец Баала, длинный, как жердь. — Из всех живых существ на это способны только люди.

Двери Гадального покоя, обитые черной бронзой, бесшумно открылись. Появился Амир, мрачный, насупленный, насквозь пропитанный ароматом священного дурмана.

— Ну что? — кинулись к нему все.

— Он говорил со мной, — произнес верховный жрец, оглаживая бороду. — Придется нам жить с этим правителем.

— Как? Это же безумие? — подал голос Вакир.

— Нет, не так. Оказывается, Баалу надоело все время выбирать одинаково, и он захотел развлечься. Он просто пошутил…

— Бог? — в голосе Силлура звучал ужас.

— Никто не мог знать, что он человек, — промолвил Амир убито. — Помимо того, что бог.

Воцарилось молчание. Из тронного зала доносилась срамная песня, исполняемая пропитым голосом нового правителя города…

Легенда о Ловце Ветра

Однажды старик Тафаки, бывший шаман-кахуна, принялся рассказывать детям историю о том, как из молодых людей выбирали тех, кто станет Ловцом Ветра. Но, чтобы стать им, юноши должны были пройти испытание…

— Что, за очередной сказкой явились? — улыбаясь, спросил Тафаки и замолчал, старчески жуя сморщенными губами.

— Ну, хорошо, слушайте. Будет вам сказка. Да только не сказка это, а правдивая история — продолжил он, поудобнее устаиваясь на лавке в тени хижины. Раскаленный диск солнца стоял высоко в небесах, изливая зной на землю, на островах Тувуаи стояло время послеобеденного отдыха. Даже неугомонная ребятня, что обычно стайкой темнокожих рыбок носится по селению и его окрестностям, в это время собиралась вокруг Тафаки, самого старого жителя острова Ротуа и лучшего рассказчика в селении. Говорили, что в молодости он был шаманом-кахуна, а потом по неведомым причинам оставил это занятие, но тело Тафаки было гладким, на нем не было и следов татуировок, которыми покрывают себя шаманы Акулы, не было и ритуальных шрамов шамана, идущего путем Леса. Да и мало ли что болтают люди. Но сказок и занимательных историй он знал больше, чем любой кахуна острова и поэтому во время сиесты площадка около его хижины пустовала крайне редко.

— Да, быль — повторил он, — я сам видел все это, когда был еще совсем молодым, а волосы мои были черными, а не седыми.

— Все вы знаете, что ураганы, которые уничтожают целые поселения на других островах, никогда не трогают наш? — ребятня дружно закивала. Действительно, страшные бури, регулярно проходящие над архипелагом и приносящие островитянам крупные неприятности, всегда обходили Ротуа стороной.

— Во времена, когда я был молодым, на островах было гораздо больше кахуна, чем сейчас и были они гораздо могущественнее. Кроме тех, которых вы хорошо знаете, тех, кто помогает людям безопасно добывать пропитание из моря и выращивать хороший урожай на островах, кахуна Акулы и кахуна Леса, были тогда и другие шаманы, которые пытались обрести могущество, усмиряя могучие ветры, что носятся над просторами Великого Моря. Называли их Ловцами Ветра, Мбату-Мане. В ученики к кахуна, использующему силу ветра, брали только юношей без телесных недостатков, на теле которого обнаруживалось все три десятка признаков склонности к колдовству и еще десять признаков избранности Ветром, которые были ведомы только Ловцам. Избранника Ветра забирали из семьи после обряда совершеннолетия, после того, как юноша получал взрослое имя. С этого момента долгое время его не видел никто кроме учителей, обучение свое кахуна проводили на самой вершине священной горы Мауна-Тоа, которая открыта всем ветрам. Никто не видел юношу до самого дня посвящения. В этот день все кахуна Ветра Тувуаи собирались вместе на нашем острове и испытывали своих учеников. Теперь кахуна Ветра больше нет, и вы никогда не увидите обряд Посвящения Ветра, когда шаманы-ученики показывают свою власть над прозрачной могучей стихией. Ближе к концу обучения ученик должен выбрать для себя, по подсказке богов, ветер, с силой которого он будет иметь дело. Кто выбирает обычный для островов восходный ветер, кто — редкий гость — ветер с заката, кому-то достается ветер с полуночи, тот, который иногда приносит к нам на острова прохладу из далеких студеных морей. Да, как же это было чудесно, оставить внизу свое тело и обрести свободу, самую большую свободу, которую может пожелать человек. Воздушным столбом ринуться вверх, к престолу неба, до которого не могут долететь самые могучие ветры. Умчаться так высоко, что оттуда наши острова кажутся лишь россыпью зеленовато-коричневых камешков на странном голубом песке. Рухнуть внутрь самого себя, разделить себя на тысячу маленьких ветров, собраться вновь в единый ревущий поток и ринуться вниз, к воде. Промчаться над морем, срывая пену с самых высоких волн, набрать скорость и обрушиться на побережье, заставляя волны обезумевшими китами биться в берег, песчинки на пляже кружиться в сумасшедшем танце и пальмы — склонять свои зеленые верхушки. Нестись по лесу, срывая аромат с цветов и топорща перья птицам и, наконец, невиданной змеей обвиться вокруг священной горы, повторяя все прихотливые изгибы. Путь Ветра много давал своим последователям, кахуна Ветра были самыми могучими из всех, но и многое он от них требовал. Более десяти жарких сезонов прошло после того, как я был избран Ветром, прежде чем был допущен к испытанию. Еще надо сказать, что ветер с полудня, который приносит ураганы на наши острова, выбирали лишь самые талантливые из учеников Ветра и пользовались они этой силой очень осторожно. При рождении на моем теле были найдены все знаки, необходимые для хорошего Мбату-Мане и сразу после Дарования Имени меня забрал на обучение старый Каи-тангата, самый сильный на тот момент из Ловцов Ветра. Бури тогда еще не обходили наш остров, но благодаря могуществу Каи-тангата и его собратьев они не были столь разрушительны для всего архипелага, как сейчас. Вместе со мной испытание должны были проходить еще двое учеников. Один-Карики, учился вместе со мной, еще один, звали его Моэа, учился у другого наставника и как говорили кахуна, не было на островах более сильного колдуна за последние пять десятков поколений, со времен Хина Белой Акулы, о котором я вам уже рассказывал. Именно из-за Моэа все и произошло, из-за него пресекся путь Ветра, из-за него ураганы обходят стороной наш остров. Моэа, которому достался могучий ветер с полудня, должен был проходить испытание первым. Испытание проводили в середине жаркого сезона, когда безветрие стоит целыми днями. Ученик должен вызвать свой ветер, показать свою силу, обуздать его и после этого выстоять в схватке Ветра с наставником. Что это такое? И не спрашивайте — ведь я так и не прошел испытания. Моэа лег на землю, на ложе из особых трав, как предписывал обряд, а я и Карики сели около него — сторожить тело, один у ног, другой у головы. Неподалеку от нас сидя расположились трое наставников — все на тот момент посвященные кахуна Ветра. Зрители, как всегда, толпились на изрядном отдалении от места посвящения. Сначала все шло как положено, Моэа почти сразу перестал дышать, войдя в транс. Вскоре пожаловал и вызванный им ураган. Конечно не такой, как настоящий, который охватывает своими крыльями все Тувуаи сразу, оставляя лишь наш остров, нет, это был ураган только для нашего острова, на других продолжало светить солнце и ветра почти не было. Ураган ответил на зов и Моэа начал его укрощать: ветер то дул со страшной силой, постоянно меняя направление, то прекращался совсем, тучи заволокли небо над островом, в воздухе носился песок с пляжа вперемешку с листьями пальм и брызгами с моря. И как я понял потом, Моэа оказался слишком талантлив, слишком силен, слишком сильно ушел в Ветер и не захотел возвращаться, расставаясь с небесной свободой и могуществом. Любому приятно ощутить себя могучим, свободным и бессмертным — почти богом. А в тот момент я и Карики закричали одновременно: тело Моэа начало светиться, от него шло сильное, ясно различимое даже в мельтешении урагана сияние яркого небесно-голубого цвета. Я обернулся в сторону наставников и обомлел, они все трое, ВСЕ ТРОЕ! были в трансе, хотя обычно для испытания ученика хватало и одного. Видимо они пытались вернуть Моэа, но это оказалось даже им не под силу. Тело Моэа постепенно начало таять, растворяться в воздухе, сначала кожа, потом мясо и кости. Именно в тот момент я и поседел, в один миг, совсем молодым, именно после этого меня и прозвали: Тафаки, Меченый Ветром. Только шаманская выучка удержала меня тогда от позорного бегства. Вскоре Моэа целиком растворился в воздухе, почти сразу прекратился и ураган — ветер стих, море успокоилось, тучи исчезли. Когда мы пришли в себя, то первым делом кинулись к наставникам — они были мертвы. Ураган, которым стал Моэа, попросту утащил их души с собой, когда они пытались его остановить. С тех пор некому больше ловить ветер в паруса рыбачьих лодок, некому усмирять ураганы, закончился путь Ветра и людям в море приходится рассчитывать только на свои силы да на мастерство кахуна Акулы. Что? — Мы? — Мы даже не прошли посвящение. И ураганы после того года стали обходить наш остров стороной. Наверное, Моэа не до конца потерял память, когда слился в одно целое с могучим ветром, наверное, он помнит тот остров, где он родился, где жили его предки, то место, где он стал тем, что он есть сейчас и именно эта память мешает ему обрушить всю мощь свирепой бури на наш остров.

— Да, он помнит — повторил старик и ветер, неизвестно откуда взявшийся посреди жаркого безмолвия ветер, ласково взъерошил совершенно седые волосы Тафаки, Меченого Ветром и умчался прочь.

Ненависть

Он родился очень давно, в те времена, когда лик земли еще не оскверняли нынешние ее владыки. Горы были молоды и высоки, мир был прекрасен, а воздух — чист. По бескрайним лесам возвышались жилища эльфов, в степях обитали орки, а в предгорьях — гномы. Но пришли люди… и мир под их властью из гостеприимного жилища стал грязной свалкой. Не пора ли воздать им по заслугам?

Ветер, налетевший с льдистого моря, свирепо кусает спину, и я недовольно ворчу, оглядываясь. Ветру мое ворчание мало интересно, напоследок пройдясь ледяными лапами по затылку, он улетает. На пути воздушного хулигана вихрится поземка. Снега вокруг много, до самого горизонта тянутся покрытые сугробами горы — огромные, равнодушные. Чахлые деревца, засыпанные белым крошевом, не оживляют пейзаж. Снег, стылый ветер и мрак — вот мои спутники уже много лет и навсегда, до самой смерти. Среди них моя жизнь не стоит ничего. Только ненависть клокочет в животе обжигающим варевом, словно задавленная песня, возвращая мне ощущение жизни. Дыхание изо рта рвется горячее, а глаза мои, я знаю это, начинают светиться багровым пламенем. Но вокруг пусто и тихо, лишь откуда-то с заката доносится унылый волчий вой, и пламя ненависти угасает, покрывается пеплом равнодушия. Но угли под этим пеплом не погаснут никогда. Я иду дальше, и снег ехидно хрустит под ногами. Звуки зимы — единственное, что не изменилось с тех времен, когда я родился…

Я родился давно, очень давно, в те времена, когда лик земли еще не оскверняли нынешние ее владыки, грязные порождения неизвестно какого ада. Как дивно тогда было жить. Горы с тех пор состарились, согнулись под тяжестью прошедших веков. А тогда они были молоды и высоки. Мир был прекрасен, воздух — чист и прозрачен, вода рек и озер — благоуханна и нежна. Дождей всегда выпадало столько, сколько надо, солнце не жгло летом, а зимой не бывало свирепых морозов. Так было. Мир царил на земле, мы жили, не зная бед, весело и свободно. По бескрайним лесам возвышались прекрасные жилища эльфов, выращенные, словно деревья. Опушки заселяли добродушные невысоклики, обитатели нор, в привольных степях южнее обитали орки. Предгорья принадлежали гномам. Мое племя, немногочисленное, но гордое, бродило там, где лес переходит в тундру…

Ядовитый воздух ворвался в легкие, впился в них сотней ядовитых шипов. Кашель рвет грудь. Прокашлявшись, останавливаюсь, принюхиваюсь. Так и есть, ветер с заката, ветер, отравленный теми, кто называет себя «люди». Там на западе, в некогда благословенных землях, где мы ранее жили, теперь невозможно дышать, невозможно жить. Даже воздух, даже воду ухитрились загадить они за те века, что правят миром. И мир под их властью из гостеприимного жилища стал грязной свалкой…

Когда-то людей не было совсем. Не было тогда и ненависти в наших сердцах, ибо мы не знали, что это такое — ненависть. Знали многое, что сейчас забыто, но ненависти — не знали. Год за годом проходили мимо, одинаковые, как листья на дереве: теплое лето в солнечных лучах сменялось золотым листопадом осени. За осенью приходила мягкая зима с пушистыми снегами. И весна завершала круг звонкой капелью вперемешку с птичьими трелями. Мы жили, и мы не менялись, и мы не заметили, как пришли они, люди. Они пришли откуда-то с юга, уродливые, волосатые, дурно пахнущие. Поначалу их было немного, и они нас боялись, шарахались и от эльфов, и от гномов. Заметив пришельцев, мы посчитали их не более, чем животными. Как же мы ошиблись! И ошибку мы поняли тогда, когда люди начали вырубать леса, чтобы строить…

Ветер меняется на южный. Облака расходятся, и становится видна луна, голая и мертвая, словно череп, рукой неведомого исполина заброшенный в небеса, череп человека. Да, у людей мы кое-чему научились, надо отдать им должное. Правда, научились мы тому, чего лучше не знать — ненависти. Разбереженная воспоминаниями, лава ненависти беспокойно ворочается внутри, принося боль, но и согревая, не давая просто лечь на снег и умереть, поддавшись холоду и тоске. С полудня до меня доходит запах дыма. Откуда здесь, в диких местах дым? Ответ один — его принесли люди. И вулкан, имя которому — моя душа, при этом, столь знакомом, запахе, начинает извергаться. Обдирающая внутренности лава ползет вверх, обжигает гортань. Я хрипло рычу, стискивая зубы. И сюда, в северную пустыню, забрались они, мерзкие твари, нигде от них не укрыться. Ненависть толкает на юг, туда, откуда тянет дымом. Шаги мои тихи, их не уловит даже чуткий зверь. Запах дыма потихоньку усиливается, и я вспоминаю те времена, когда услышал его впервые…

Первыми люди уничтожили эльфов. Почему? Просто потому, что те больше всего на них походили. И люди позавидовали: как это, они так похожи на нас, и почему они столь красивы, мудры, не подвержены болезням и горестям? Несправедливо! Такого эти выползки болотной жижи вынести не смогли. Конечно, оружие эльфов, их сила и ловкость, магия, превосходили людские во много раз, но люди побеждали массой. Собравшись толпой, они уничтожали одно поселение за другим, корчились в пламени живые дома эльфов, и потек по лесу едкий дым от горящей плоти. Этот запах принес с собой конец старого мира, и он же преследует меня долгие столетия. Ведь люди не могут жить без того, чтобы убивать, и без вони жить тоже не могут…

Ложбина пересекает путь. Обхожу ее стороной, пробираясь сквозь густой кустарник. Ветви пытаются ухватить меня корявыми тонкими руками, но не им удержать меня. Мы, жители старого мира, наделены властью над природой в гораздо большей степени, чем плоды ошибки Творца, выкидыши, увы, щедрой утробы матери-Земли, которые сейчас владеют мирозданием. Кустарник остается за спиной, жалобно шелестя, из-за холма огненным оком выныривает костер. При виде пламени ненависть взрывается внутри слепящей молнией, и некоторое время я не вижу ничего, кроме огня, и склоненных к нему силуэтов…

После эльфов пришла очередь невысокликов. Но те оказались умнее горделивых владык леса. Они бежали, не стали ввязываться в кровавую и бесполезную войну. Куда скрылись они, не знает никто. Может, до сих пор живут они где-либо в потаенных лесах, под землей. Кто знает, может оно и так, но уже несколько тысяч лет я не видел ни одного невысоклика. А люди? Люди осквернили жилища малорослого народа. Да, осквернять они умеют очень хорошо…

Медленно, пригнувшись, приближаюсь к костру. Пламенный цветок, словно чувствуя мое приближение, шипит и плюется искрами. Растут темные фигуры около огня, а вместе с ними увеличивается и ненависть. Тяжелым комом давит на грудь, от дыхания моего сейчас, кажется, сейчас начнет таять снег. Приходится сдерживать рвотный рефлекс, удерживая раскаленную блевотину ненависти внутри. Сдерживаюсь, и подхожу осторожно. В лунном свете, что обтекает меня, боясь осветить, хорошо видно людское становище. Два жилища из плотной ткани, четверо людей перед костром. Молодые и сильные. Они смеются, звуки далеко разносятся по сугробам. Да, когда-то и мы много смеялись. Особенно любили повеселиться жители предгорий, гномы…

С гномами люди расправились очень жестоко. Изгнали их из предгорий, заперли в бесплодных скалах, заставляя умирать от голода. Людей к тому времени стало так много, что в открытом бою жители гор точно потерпели бы поражение. Некоторое время гномов еще терпели, ведь те в обмен на еду добывали в горах золото и драгоценные камни. Но позже людская жадность взяла верх. Гномов хватали и пытали, пытаясь выведать секреты горного дела, расположение самых богатых жил. На жителей гор охотились, словно на диких зверей, и вновь стелился над землей смрад горящей плоти, и доносились крики пытаемых. Но гномы оказались крепче камня, из которого и родились. Они молчали, ни один ничего не сказал, и их уничтожили…

Не в силах больше сдерживаться, выпускаю ненависть на волю. Позабыто все, оковы разума сорваны. Хриплый рев оглашает притихшие горы. Люди у костра мгновенно вскакивают, и четыре пары зрачков расширяются от ужаса. Я знаю, что они видят. Высокое, раза в два выше человека, мускулистое существо, покрытое с головы до ног белым сверкающим мехом. Багрово горят огромные глаза, а клыки в пасти поблескивают весьма недружелюбно. Я широко улыбаюсь, вкладывая в широкий оскал всю ненависть. Я уже знаю, что буду делать. Вернее не я, а сконцентрированная во мне ненависть всех, кто погиб от людских рук. Я лишь наконечник стрелы, летящей к цели. Медленно иду к костру, четверо, чьи лица посерели, не выдерживают, и с воплями бросаются бежать. Слышен хруст снега под ногами беглецов. Пусть бегут, я догоню их позже. Сейчас мне интересны те пятеро, которых я унюхал в одном из тканевых жилищ.

С орками они воевали дольше всего, ведь орков тоже было немало. Кровь текла реками, делая степь коричневой. А чем оправдать поголовное уничтожение побежденных? Чем? Вот и возникла людская сказка о том, что орки были тупыми кровожадными чудовищами. Естественно, таким не место на земле. Но ведь не были орки столь плохи, не ели они человеческого мяса, не нападали первыми, а воевать выучились у людей. И в войне этой ушли, сгинули, подобно остальным…

Клокочущая лава в горле толкает вперед. Легко, одним когтем, разрываю полог странного обиталища, и ткань оседает бессильными крыльями. Внутри — обезумевшие от ужаса, странно одетые люди. Они видят меня, и слитный крик оглашает суровый холодный мир. Ненависть в моем лице протягивает руку, не торопясь, наслаждаясь собой. Крик одного из людей захлебывается хрипом, ведь так трудно кричать со сломанной шеей! Второй падает, харкая кровью, от удара у него переломаны ребра. Огонь, пылающий во мне, не хочет гаснуть, каждая смерть лишь добавляет жару. Третий успевает схватить нож, но рука его повисает сломанной веткой, бесполезной лезвие вываливается из ослабевшей руки. Я сильнее их и быстрее, они даже не соперники мне, лишь жертвы. Последним двоим я не дал легкой смерти, я сломал им ноги. И со сломанными ногами оставил умирать на морозе…

Нашему роду они тоже не дали выжить. До нас, правда, эта мыслящая плесень добралась позднее всего, ибо мы занимали северные, не очень удобные для человека земли. Но, не утолив жажду крови уничтожением других племен, люди взялись и за нас. Ненависть ко всему, что не «люди» не давала им покоя. Ордами они выслеживали моих сородичей, ибо мы всегда жили поодиночке. А убийства они оправдали точно так же, как и в случае с орками: мол, тролли — это такие злобные огромные чудища, убивающие людей. И мое племя сошло во тьму, быстро, ведь нас никогда не было особенно много…

След хорошо виден на снегу. Луна угодливо светит из-за плеча. Отпечатки петляют, то сбиваются в петлю, то расходятся. Я иду быстрым шагом, но не тороплюсь, ведь им же некуда бежать, некуда. Они не уйдут от меня, от последнего осколка некогда прекрасного мира, мира, который благодаря людям сгинул навсегда. Вот и один из беглецов, видимо самый слабый. Увидев меня, он кричит, и падает в снег. Я не трачу сил, я просто наступаю на него. Треск костей и предсмертный всхлип радуют мне слух, а ненависть удовлетворенно вздыхает…

Как я спасся от уничтожения? Долгие годы скрывался в самых отдаленных уголках тайги, один. Лишь изредка встречал я сородичей, таких же изгоев, но в последние века все реже и реже. Кто умер от старости, кого нашли люди. Вероятнее всего я последний, последний тролль, и шерсть мою покрыл иней седины. Ведь метели почти пяти тысяч зим сыпали снег мне на макушку…

Но теперь я словно помолодел вдвое. Откуда только силы взялись? Троих беглецов я настиг одновременно, они устали и едва плелись по снежному склону. Беззвучным, но смертоносным ураганом обрушиваюсь на них. Ненависть не знает, что такое жалость, что такое — снисхождение. Вновь трещат кости, кровь пятнает снег причудливыми узорами. Последнего из людей я лишь оглушил. Но и он не встанет, не очнется, а найдет смерть в объятиях мороза. Я стою над поверженными, и огонь потихоньку гаснет в груди, ненависть сыто уползает в потаенные пещеры души. Наверное, навсегда. Ибо там, на северо-востоке, куда я иду умирать, куда уходили умирать все тролли, не встретишь людей…

PS Из газеты «Уральский рабочий», 15 мая 1959 года.

«Только на днях удалось обнаружить все тела студентов-политехников из пропавшей экспедиции. Напоминаем, что пять тел были найдены еще в феврале, через неделю после того, как оборвалась связь. Четыре тела два дня назад нашли почти в полутора тысячах метров от лагеря. Что заставило ребят бежать? Без вещей, продуктов. Почему у всех погибших имеются переломы и ссадины? Почему палатка словно разрезана ножом? Милиция ведет следствие, но никаких подробностей не сообщается…»

PSS Гибель отряда студентов Уральского Политехнического Института в феврале 1959 года — реальный факт. Загадка этого происшествия не раскрыта до сих пор…

Операция «Омела»

Эпический детектив с элементами фантастики.

Асы возвращались домой после победоносной битвы с йотунами…

«Придумать убийство не так-то просто…»

Агата Кристи

Приветственные крики звучали громко и торжественно. Почитай, все взрослое население Асгарда высыпало к воротам — встречать победителей. Асы возвращались домой после победоносной битвы с йотунами.

Впереди, на белом, как снег, жеребце, ехал Бальдр, прекраснейший из сыновей Одина. Конь значительно перебирал стройными ногами, Бальдр отвешивал поклоны, сияя улыбкой. Золото его кудрей разбрасывало, казалось, искры, и можно было подумать, что молодой ас сверкает, подобно солнцу. Жители Асгарда бурно приветствовали Бальдра, особенно усердствовали женщины. Но достаточно было и мужских голосов, что кричали: «Слава Бальдру, самому прекрасному и могучему среди асов!».

Вслед за сыном ехал Один, странно хмурый и даже сердитый. Одержанная победа совсем, казалось, не радовала Отца Богов, а его единственный глаз недобро сверкал. Слейпнир, чувствуя настроение седока, шел медленно, понуро опустив голову.

Замыкал процессию Локи. Двигался он пешком, бодро размахивая руками, и вид имел самый, что ни на есть, боевой: под глазом синяк, рожа опухшая. Оружия, правда, при рыжеволосом асе не было. Из толпы при виде Локи полетели насмешки:

— Гляньте, нешто и этот в бою участвовал?

— Именно участвовал! — ответил Локи серьезно. — Только в своем бою. Противник в виде трех кувшинов пива был разбит наголову!

Толпа отозвалась дурашливым хохотом.

А вечером хитроумного аса вызвал Один. Запыхавшаяся валькирия, принесшая приглашение, выглядела до крайности изумленной, и Локи, глядя на ее смазливую мордашку, был изумлен не менее. Но на такие приглашения не отвечают отказом, и вырвавшись из объятий разозленной супруги, Локи двинулся к Валаскьяльву.

Херьян сидел в малой пиршественной зале один, туча тучей. Гневные зарницы вспыхивали под насупленными бровями, обещая грозу. В руках сжимал серебряный кубок. Потянув носом, Локи ощутил запах хмельного.

— Приветствую тебя, брат, — сказал он самым сладким голосом. — Что печалит тебя?

— Не бойся, не ты! — усмехнулся Один, и указал на кресло рядом. — Садись!

Немного успокоенный, что его последние похождения не дошли до правителя Асгарда, Локи уселся. Что-то негостеприимно впилось в седалище, но рвущиеся с языка проклятия рыжий ас благоразумно сдержал.

— О помощи буду просить тебя, братец! — сказал Один, не глядя на Локи. Кубок под его могучими пальцами сминался мягкой глиной.

— И чем же я, ничтожнейший из асов, могу помочь могучему Одину? — деланно удивился Локи.

— Не паясничай, — отрезал Один, и со вздохом отставил кубок. — Тем, в чем ты сильнее всего — хитростью и обманом, а также злодейством.

— Для какого же дела нужен тебе обман, и потребуется злодейство? — удивленно воскликнул Локи. Беседа перестала забавлять, неожиданно превратившись в нечто серьезное.

— Бальдр, — мрачно сказал Один. — Ты видел, как его встречали сегодня? Ты знаешь, как его все любят?

— Знаю, и что? — спросил Локи, не веря собственным догадкам.

— А то, что такими темпами он скоро сядет на мое место, — буркнул Один. — И никто не будет против, почти никто. Только я.

— И я, — эхом отозвался Локи. — Меня сын Фригг терпеть не может.

— Так вот, к чему я клоню, — могучий вздох Одина заставил скрипнуть дверь. — Надо его устранить.

— Что я слышу? Хникар, ты хочешь устранить собственного сына? — Локи ощутил, как на затылке поднимаются волосы, вздыбливаются непослушные пряди.

— Ну, ты же знаешь, мы все равно совсем не умираем, — неохотно отозвался Один. — А твоя дочь Бальдра не обидит.

— Не обидит, — кивнул Локи. Эмоции улеглись, и он перешел к деталям. — Так зачем я? Убей Бальдра сам. Обвини в сыновней непочтительности или еще в чем-нибудь.

— Если бы все было так просто! — Один с грохотом ударил по столу. Толстенную дубовую доску пересекла трещина, столешница протестующе заскрипела. — Ты, Лодур, не знаешь, и мало кто знает. Но Фригг в свое время наложила на сынка нашего мощное заклятье, против которого даже я бессилен. Женская магия! Так вот, это заклинание делает Бальдра неуязвимым. Его не может поразить ни меч, ни топор, ни копье, ни стрела, никто из живых существ не способен причинить ему вред, ничего из растущего на земле, и на ней находящегося.

— Так, — Локи закусил губу. Лоб его сморщился, выдавая работу ума. — А точный текст, как там звучит в заклинании, ты помнишь? Ту часть, что животных и растений касается?

— Да, — мрачно сказал Один. — Слушай: «Ничто из земли растущее, по земле бегающее, в воде плавающее, в воздухе летающее».

— Так, — рыжий ас запустил пятерню в густые волосы, и яростно почесал макушку. Затем бесцеремонно схватил кубок Одина, и выпил то, что там оставалось. Глаза его полезли на лоб, из груди вырвался сиплый кашель.

— Хороша сивуха, — только и смог прошипеть, пока Один хлопал его по спине. — Чья?

— Цверги гонят, на языках сплетниц настаивают.

— Оно и заметно, — кивнул Локи. — Я буду думать!

— Спасибо, братец, спасибо, — Один стыдливо отвел глаза. — Но сделай все сам! Похитрее, чтобы никто не догадался, что мы с тобой в этом замешаны. Ведь Вали так брата любит, любого за него пришибет, и отца не пожалеет.

— Так, как грязную работу делать — так Лодур, а как плоды собирать — так ты сам! — возмутился Локи. — Нет, так не пойдет! Что я с этого буду иметь?

— Ну, не знаю. Что ты хочешь? — смутился Один.

— Чего же я хочу? Требую я второго места среди асов, которое вскоре освободится!

— Ты что, Лофт, обезумел? — выпучил Один глаз. — Много хочешь!

— Так и ты — немало, — усмехнулся хитроумный ас. — Не устраивает, сам придумай, как Бальдра убить, сам убивай, или жди, пока он тебя с трона не сковырнет. Ну что, по рукам?

— По рукам, — мрачно ответил Один.

Задачка выпала не из легких, и дабы хорошенько подумать, Локи направился за пределы Асгарда. В самом обиталище асов шумно даже ночью, особенно после славной победы. Такую ночь вернувшиеся воины проводят бурно.

Локи миновал кучку пьяных альвов, каждый из которых, стремясь перекричать соседей, восхвалял собственные ратные подвиги, неслышной тенью проскользнул в западные ворота Асгарда, и оказался в лесу, что растет почти у самой стены.

Темнота — не помеха для зрения бога, и Локи уверенно пробирался сквозь заросли. Лес настороженно шелестел, ощущая внутри себя силу, и силу враждебную, ибо не может огонь быть другом деревьям.

Миновав рощу стройных елей, выбрался на поляну, в центре которой темным широким прыщом торчит пень. Обмахнув плоскую его поверхность, Локи сел. Именно сюда приходил он, чтобы отдохнуть, расслабиться, отвлечься от дел божественных, и чтобы придумать очередную пакость.

Мыслилось плохо. Возможно, виноват в этом был «многотрудный» воинский поход, возможно — сложность задачи.

— «Ничто из земли растущее, по земле бегающее, в воде плавающее, в воздухе летающее», — пробормотал он, задумчиво почесывая нос. Лунный свет падал на деревья, и среди темной буковой листвы Локи вдруг заметил маленькие белые цветочки, которым никак не место на могучем дереве.

Заинтересовавшись, подошел, раздвинул шершавые ветви. На толстой ветке удобно устроилось хилое растение с мясистым стеблем и попарно разветвленными листьями. «Омела» — всплыло название, и тут же Локи едва не подскочил на месте.

— Ничто из земли растущее, по земле бегающее, в воде плавающее, в воздухе летающее, — повторил он. — Вот оно! Это растение не растет на земле!

Утро застало Локи в виду Идавелль-поля. Он лежал в густой траве, и наблюдал, как Бальдр и Вали перекидываются мячами для игры. Могучие мускулы перекатывались на руках и плечах игроков, сводные братья весело смеялись. На лавочке неподалеку сидел Хед, слепой ас.

Наконец, Локи решился. Встал, отряхнул одежду и направился к игрокам. Смех сразу стих, молодые асы настороженно уставились на Локи. Даже слепец поднял голову и напряженно прислушался.

— Приветствую вас, могучие асы! — сказал Локи, вежливо поклонившись.

— Привет и тебе, родич, — хмуро ответил Бальдр, а Вали, по обыкновению, промолчал. Видно было, что асы недовольны появлением незваного гостя.

— Прошу прощения, что прервал игру, — продолжил Локи, ничуть не смутившись. — Но замучило меня любопытство.

— Спрашивай! — хором сказали асы, и переглянулись. Хед сидел неподвижный, словно статуя.

— Дошло до меня, что ты, о светоносный Бальдр, защищен от всякого оружия. Но не верю я в это! Ибо как может плоть устоять против железа?

— Может, — усмехнулся Бальдр, и немного расслабился, перестав ожидать подвоха. — Если хочешь, проверяй! Вижу, ты и лук для этого принес.

Сын Одина и Фригг отошел в сторону, и выпятил грудь, демонстрируя могучие мышцы. Солнечные лучи сияли на светлых волосах, что густо покрывали грудь и живот, и казалось, что молодой бог облит золотом.

— Хорошо! — Локи наложил стрелу, натянул тетиву.

Стрела с противным вжиканием помчалась вперед, и бессильная, отскочила от груди Бальдра, ни оставив и следа.

— Ух ты! — сказал Локи, изобразив на лице величайшее изумление.

— Ты слабо стреляешь! — воскликнул Вали.

Локи безропотно отдал лук сыну Одина и Ринд. Тот выстрелил так, что стрелы Локи и не увидел. Но Бальдр так и стался стоять, улыбаясь, а обломки летучего снаряда упали в траву.

— Да, — покачал головой Вали. — Я целился в глаз, и я попал!

— Будет честно, если и Хед позабавится с нами! — сказал Локи веско. — Ведь родич, ты умеешь стрелять на звук?

— Умею, — отозвался Хед звучным красивым голосом. — И не только стрелять!

Слепой ас встал, уверено подошел. Локи вручил ему лук, и стрелу, к кончику которой заранее примотал побег омелы.

Хед некоторое время стоял неподвижно, потом медленно поднял лук.

— Я здесь! — крикнул Бальдр, улыбаясь. — Стреляй же!

Хед выстрелил. Локи ощутил, как его сковало страшное внутреннее напряжение, и в тот же миг стрела нашла цель.

Из пробитого горла Бальдра струей хлынула кровь. Могучий ас пошатнулся, поднес залитые кровью руки к лицу. Недоумение осталось на красивом лице, когда он упал.

Земля содрогнулась. Локи ощутил, как боль пронизала все его существа, и понял, что боль эта прошла в этот миг через весь мир. Солнце на миг померкло, над Идавелль-полем словно сгустился тяжелый холодный туман.

— Что ты сделал! — взревел Вали страшно. — Ты убил его!

Могучий ас подскочил к слепцу. Кулак Вали проломил череп Хеда с такой легкостью, словно тот был из коры. Тело слепого аса упало в траву, а Вали рухнул рядом, сотрясаясь в рыданиях. Могучие руки скребли землю, по широкому лицу сына Одина текли крупные слезы.

Двигаясь замедленно, словно муха по весне, отошел Локи в сторону и сел. Он чувствовал себя полностью опустошенным, хотя достиг желаемого. Бальдр мертв, а побег омелы растворился в горячей крови, как и было задумано. Оставалось ждать. Со стороны Асгарда уже доносились крики. Там догадались, что случилось.

Они встретились вечером, в той же самой палате, где и на день раньше. Позади остались плач Фригг, горе Тора, которого пришлось опоить сонным зельем, чтобы не буйствовал. Нанна, жена Бальдра, не выдержала горя, и ее тело сожгли вместе с телом мужа. Естественно, выглядел Один еще мрачнее, чем вчера:

— Одна смерть повлекла за собой еще две, — сказал Отец Богов мрачно. — Я не ждал такого! Ты перестарался, брат.

— Не ждал? — огрызнулся Локи. — А чего ты ждал? Что все пройдет тихо и гладко? Убить Бальдра сложно, не то, что какого-нибудь де Голля или Цезаря! Но я со своей задачей справился! Бальдр мертв!

— Мертв, да не совсем! — прокряхтел Владыка Павших, ерзая в кресле. — Ты, Лодур, не знаешь. Хермод собирается ехать в Хель, выговаривать у твоей дочери жизнь брата. И Фригг попросила дать ему Слейпнира. Я не смог отказать!

— Да, это меняет дело, — Локи откинулся в кресле. — Похоже, мне придется навестить чадо!

— Похоже, — кивнул Один. — Если ты не хочешь возвращения Бальдра.

Владения Хель встретили холодом и сыростью. В первый миг Локи зябко передернулся. В царстве мертвых всегда чувствовал себя неуютно, а сейчас — и подавно.

Повинуясь приказу, крылышки на башмаках захлопали, и понесли Локи к реке Гьелль, за которой стоит дворец хозяйки Нифльхейма. Пользуясь возможностями башмаков, Локи облетел стороной мост, с которого на него свирепо глянула Могуд-дева-воительница, что сторожит палаты Хель.

Сами палаты называются Мокрая Морось. Вечно висит над ними туман, вечно сеется из полумрака ледяной дождь.

Ступив на плиты широкого мощеного двора, Локи передернулся еще раз. Его заметили сразу. Слуги забегали, словно перед самой властительницей. С жутким скрежетом поднялась решетка, открывая главный проход.

«Ну что за вкус у дочери!» — подумал Локи, ступив в коридор с высоченными стенами. — «Хоть бы архитектора пригласила какого!». Пахло пылью и сыростью одновременно, шаги рыжего аса гулко отдавались по коридору, но Локи не боялся заблудиться. Он ходил здесь не раз.

Миновал поворот, заскрежетала еще одна решетка, терзая уши, и Локи вступил в тронный зал владычицы Нифльхейма.

Здесь ярко пылал огонь. Но все равно было холодно. На огромном кресле из черного камня сидела Хель, огромная, страшная. Даже Локи приводил в содрогание ее вид, что уж говорить об остальных. Правая половина лица — синяя, словно у мертвеца, левая — цвета сырого мяса. В руке — острая клюка, взгляд свирепый, пронизывающий.

— Привет тебе, дочь, — сказал Локи, стараясь не дрожать слишком заметно.

— Привет, папаша, — великанша улыбнулась. Блеснул ряд зубов, острых, хищных. — Зачем пожаловал?

— Да есть одно дело, — усмехнулся Локи. — Хотят у тебя забрать обратно одного.

— Хммм, — встревожилась Хель. — Садись!

Рассказ Локи был недолог. Хель слушала и все больше мрачнела. Когда ас закончил, она сказала:

— Я должна буду отпустить Бальдра, если его оплакивает весь мир. Против сил мира сила смерти — ничто. Но Хермод должен будет мне показать, что все плачут! Кстати, сын Одина на Слейпнире уже в пределах моих владений.

— А если я помешаю Хермоду показать тебе плачущий мир, что тогда?

— Тогда его миссия сорвется, — Хель еще раз улыбнулась. — Если твоих манипуляций, папаша, никто не заметит!

— Не заметит! — уверенно кивнул Локи. — Уж поверь мне!

— Я спрячу тебя за троном, а уж ты постарайся, — Хель потянула воздух широкими ноздрями. — Быстрее, он уже во дворе!

Локи проворно юркнул за трон, где оказалось довольно просторно. В тот же миг зала наполнилась. По левую руку от Хель возникли широкие скамьи с сидящими на них йотунами. Локи узнал многих, кого знал еще живыми. Лица исполинов были печальны, на глазах осел вечный иней. По правую руку появились златокованые троны. На одном сидел Хед, на другом — Бальдр. Увидев его, хитроумный ас едва сдержал дрожь.

Твердым шагом вошел Хермод, высокий, светловолосый. Локи ощутил, как напряглась Хель, по ряду йотунов прошло движение, Бальдр вздрогнул.

— Приветствую тебя, Правительница Нифльхейма! — сказал звучно Хермод.

— Привет и тебе, сын Одина, — настороженно ответила великанша. — Зачем пожаловал?

— Хочу просить тебя от имени всего мира за брата моего, Бальдра! Верни его на солнечный свет. Все скорбят о нем!

— Ты знаешь закон, — отозвалась Хель. — Ты должен показать, как плачут все!

— Знаю, и покажу! — кивнул ас, и тут же между ним и троном Хель возник овальный проем, похожий на окно. В нем замелькали картинки.

Локи напрягся, и осторожно пристроился к заклинанию Хермода. Тот ничего не почувствовал, будучи куда более слабым магом, чем сын Лаувейи.

Картинки меняли одна другую: скорбно шелестели деревья, горе слышалось в щебетании птиц и реве зверей, беззвучно стонали горы и земля, отчаянно молчали в пучине рыбы. Плакали асы, плакали люди, альвы и йотуны, рыдали цверги, и даже жители царства мертвых лили горькие слезы.

Все более хмурилась Хель, и в этот миг картинка застыла, показывая берег неведомого моря. На высокой скале сидела женщина, судя по внешности — из рода йотунов. Она, в отличии от остальных существ, прямо лучилась довольством. Когда подняла голову, на Хель глянули пронзительно-голубые глаза Локи.

— Кто ты, и почему не плачешь о Бальдре? — строго спросила Хель, но в ее словах слышна была радость. — Или не знаешь, что он умер?

— Зовут меня Текк, я из рода снежных великанов, — ответила женщина бодро. — А до Бальдра мне дела нет. Умер, и что с того?

Картинка смазалась и исчезла. По лицу Локи тек пот, ноги его дрожали. Как сквозь стену слышал он дальнейшие слова Хель.

— Увы, Хермод, не могу я отпустить Бальдра! Останется он у меня во дворце! Таков закон!

Склонив голову, вышел Хермод. Лицо его казалось каменным.

И третья встреча Локи с Одином произошла в той же палате, что и две предыдущие. Владыка асов лучился довольством, вызывая у Локи глухое раздражение. Сам хитроумный ас чувствовал лишь усталость.

— Здорово ты сработал, — сказал Один. — Никто ничего не заподозрил!

— Ага, — вяло кивнул Локи.

— Великаншу эту, Текк, ищут все!

— Не найдут, — Локи вяло улыбнулся, зевнул. — Я пожалуй, отдыхать отправлюсь.

— Иди, иди, — махнул рукой Один.

Когда за сводным братом закрылась дверь, с лица Одина слетело довольное выражение. Взгляд стал острым и цепким.

— Ты, видно забыл, Лодур, что я долго жил среди людей, — прошептал он, неприятно улыбаясь. — И научился от них таким хитростям, о которых ты и помыслить не сможешь! Ты единственный свидетель того, как был убит Бальдр, а свидетелей надо устранять…

Проснулся Локи от дикого грохота. Разлепил глаза, услышал испуганный взвизг жены, и в тот же миг на него навалился некто огромный, пахнущий потом.

— Вяжи его, Тор! — слышались крики. — Смерть убийце Бальдра!

Не успел Локи как следует удивиться, как его аккуратно связали, рот заткнули кляпом и куда-то понесли.

Затем был удар по голове и навалившаяся темнота.

Очнулся под негромкие голоса. В висках и затылке пульсировала боль. Поведя плечами, Локи ощутил, что все еще связан. Из-за кляпа дышать приходилось через нос.

Зрение вскоре сфокусировалось, и Локи понял, что он в Трудвангаре, чертоге Тора, самом просторном в Асгарде. А голоса принадлежат асам, что собрались вокруг. Они смотрели на Локи с ненавистью, и рыжий ас ощутил холодок в животе — все, не вырваться.

С некоторым трудом он прислушался. Вина Локи в убийстве была, видимо, всем уже ясна, и асы обсуждали подходящее наказание:

— Может, его привязать покрепче, да змеюку повесить, чтобы яд на него капал? — предложил Тор, гулко почесывая лоб.

— Молчи уж, сынку, — отрезал Один. — Головой предоставь работать другим, у тебя она не больно сильна!

— Как не сильна? — обиделся богатырь. — Я ей любую скалу расшибу!

— Верю, сынок, верю. Но головой ведь можно не только скалы расшибать. Некоторые ей еще думают. Твое предложение плохо чем? Во-первых, не родилась еще та змея, чей яд для Лодура болезнен будет. И даже если мы найдем такую змеюку, то кто помешает Лодуру самому в нее плюнуть?: Тут она и скопытится. И, в-третьих, ко всему привыкаешь, так и Лофт привыкнет к боли от яда. Не сразу, конечно, веков через пять, но привыкнет. Так что, нужно другое наказание.

— Тогда может его просто убить, долгим и мучительным способом, — небрежно бросил Фрейр, смотрясь в зеркальце.

— Нет, любая смерть неприемлема для него, — сказал Один, и тут Локи понял, кто поведал асам правду, вернее ее часть. С ненавистью взглянул хитроумный ас на отца богов, попытался выплюнуть кляп, но тот не желал вылезать, удерживаемый заклинанием.

— Есть способ лучше, — тихо сказал Форсети, сын Бальдра, и Локи содрогнулся. Кто же измыслит самое жестокое наказание для убийцы, как не сын убитого? — Надо дать Лодуру то, что будет его мучить всегда, и живого и мертвого.

— И что же это? — спросила Гевьон.

— Совесть, — ответил Форсети. — То, чего у него никогда не было. А чтобы он не мог бороться с ней посредством деяний, не мог заглушать ее пивом или новыми преступлениями, отгородим его от мира.

— Как? — воскликнул Ньерд. — Он разорвет любые оковы.

— Кроме тех, что создал сам, — Форсети усмехнулся. — Помните, из чего сделана веревка, что держит Фенрира? Из Воплощенной Невероятности. Мы все, объединившись, сможем создать достаточно этой субстанции, чтобы сотворить темницу. В нее и поместим Локи. А саму темницу поместим у корней Иггдрасиля, где ее никто не потревожит снаружи.

Локи ощутил, как его охватывает отчаяние. В последней попытке освободиться он дернулся, но тут же получил по голове

Подсадку совести проводил Один. Донором вызвалась быть Фригг. Связанный Локи вяло наблюдал за происходящим, сначала ничего не почувствовал, потом вдруг нахлынула дурнота, а за ней пришла боль. Непривычная, всепоглощающая — боль за то, что он свершил, боль за ту боль, что причинил другим, за Сив, лишенную волос, за обманутых и убитых цвергов, за погубленного Бальдра.

Раздавленный, он свернулся калачиком и лежал, словно младенец в утробе. Лишь гордость мешала стонать. Он не видел, как колдуют вокруг асы, не видел, как поднялась и скрыла мир радужно-бликующая сфера.

Когда поднял глаза, вокруг была лишь темнота. Темнота, и еще — боль…

Плоды прогресса

На объявление он натолкнулся совершенно случайно…

— Так ты что, больше не любишь меня? — Алексей сам чувствовал, что кричит, но был не в силах сдержать обиду.

— Не люблю! И раньше не любила! — жестко отрезала Алина, и Алексей закачался, точно после удара по голове. Страшнее слов он не слышал в жизни. — Больше не подходи ко мне и не звони! Понял?

Девушка, чьи щеки в полумраке майского вечера пылали пионами, быстро пошла прочь. Алексей, сгорбившись, провожал глазами ее худенькую фигурку. Стук каблучков звучал в его ушах похоронным маршем.

— Во всем виновата эта тварь, — прошептал он, когда Алина исчезла, свернув с затененной аллеи на улочку, с которой приглушенно доносились гудки автомашин. — Этот расфуфыренный индюк… Если бы не он!

Лицо Алексея корежило судорогой, в глазах стояли слезы, он не замечал, что говорит вслух и яростно жестикулирует. Гуляющая под сенью каштанов бабушка по дуге обогнула странного молодого человека и поспешила удалиться. На лице старушки можно было прочесть осуждение.

— Наркоманы проклятые, — шептала она себе под нос, — житья от них нет…

Но Алексею было не до нее. Он неожиданно замер, на оконечностях худых рук, точно палки торчащих из рукавов, сжались кулаки. На мягком лице появилось решительное, даже жестокое выражение.

— Ничего, — прошептал, почти прошипел он. — Я найду как отомстить… Я придумаю! Обязательно!

И, оглядываясь по сторонам стремительно проясняющимися глазами, двадцатилетняя жертва несчастной любви поспешила домой. В уголках его рта залегли угрюмые складки.

Случая отомстить, вопреки ожиданиям Алексея, не предоставлялось долго. «Расфуфыренный индюк» по имени Вася, красавец и спортсмен, умеющий стать душой любой компании, нагло ходил по институту под руку с Алиной, и по сияющему взгляду девушки было видно, насколько ей приятна такая компания.

Алексей мрачнел и старался не попадаться им на глаза. Заброшенная учеба катилась под откос, точно подорванный партизанами поезд, смысл существования сжался до поисков плана изощренной мести сопернику. Ничто не радовало молодого человека, которому законами жизни положено жить весело и беззаботно…

На объявление он натолкнулся совершенно случайно. Обычно раздел, где пестрит от рекламы целительниц, прибывших в ступе прямо с вершин Гималаев, психотерапевтов, переквалифицировавшихся из наркологов, и огненнооких магов, готовых лечить все вплоть до СПИДа, он просто пролистывал.

Но на этот раз глаз остановился, зацепившись за цветастую рекламу салона космоэнергетики, который обещал заштопать дыры в карме (скромно умалчивая о том, что пробьет их в бюджете), а затем сполз на яркий, набранный вычурным шрифтом текст:

«Магия, современные технологии. Универсализм, гарантия».

Имелся номер телефона и даже адрес электронной почты. Лаконичная простота, свидетельствующая либо о скромности (хотя какая скромность в бизнесе подобного рода?), либо о спокойной уверенности в своих силах.

Особенно впечатлило Алексея упоминание о не вполне понятном универсализме.

Действуя, точно сомнамбула, он поднял телефонную трубку и набрал номер. На том конце долго не отвечали, потом щелкнуло, и приятный баритон проговорил:

— Слушаю вас.

— Я эээ, — Алексей замялся, — по поводу… объявления… магии!

— Да, конечно, — баритон звучал спокойно и равнодушно, не выказывая радости по поводу очередного клиента. — Чего бы вы хотели?

— Вы можете навести на человека порчу? — почему-то шепотом спросил Алексей. — Только чтобы насмерть!

— Насмерть? — в баритоне прорезался вялый интерес. — Такое возможно, хотя и непросто. Вы точно убеждены в необходимости подобного шага?

Выслушав горячие уверения Алексея, обладатель баритона назвал цену (от которой студент нервно подпрыгнул в кресле!), после чего продиктовал адрес.

— Приезжайте завтра, к десяти вечера, — закончил он беседу, — светила как раз встанут в благоприятное положение…

— Это поздно! — попытался протестовать Алексей. — А ехать на другой конец города! Как я потом вернусь домой?

— Пожалуйста, — судя по интонации, владелец баритона пожал плечами. — Следующая благоприятная конфигурация сложится… через три недели. Можете приехать тогда!

— Нет, я буду завтра, буду! — почти истерично выкрикнул Алексей и положил трубку.

Только тут он ощутил, что весь дрожит, а спина мокра от выступившего пота.

Дверь, скрывающая за собой обиталище мага, оказалась обита черной кожей. Матово поблескивало стекло глазка. Прирученным соловьем просвистел в недрах квартиры звонок.

Изнутри донеслись приглушенные шаги, и дверь бесшумно распахнулись.

— Проходите, — сказал хорошо знакомым Алексею баритоном высокий моложавый мужчина. Одет он оказался в банальные джинсы. Футболка обтягивала мускулистый торс.

Алексей переступил порог, оказавшись в самой обычной прихожей. Обои под темное дерево, стойка для обуви, в углу вешалка, на которой сиротливо притулился легкий плащ цвета хаки, в воздухе — запах обувного крема.

— Пойдемте в комнату, — сказал хозяин, выдав гостю тапки. — Можете называть меня Игорем.

В комнате мерцал монитор компьютера. Поражали лишь его размеры — куда больше двадцати дюймов. За стеклом шкафов притаились книги, пол покрывал толстый пушистый ковер с затейливым восточным рисунком.

— А где вы будете колдовать? — проговорил Алексей, устраиваясь в глубоком кресле.

— Прямо тут, — любезно ответил хозяин, усаживаясь перед компьютером. — Деньги при вас?

— Да, — Алексей вытащил из кармана хрустнувший конверт, который маг, не заглянув внутрь, бросил в ящик стола.

— Вы ждали, что я начерчу магический круг и затею долгий ритуал? — с улыбкой спросил он. — Или начну жевать мухоморы и бить в бубен, выкрикивая проклятия вашему врагу?

— Ну, что-то вроде того, — сознался Алексей.

— Мы живем в век компьютеров, — покачал головой Игорь. Большие серые глаза на его лице смеялись. — Но почему-то все думают, что магия осталась на том же уровне технологий, что и в шестнадцатом веке. Но почему бы и нам не пользоваться плодами прогресса?

Он пошевелил мышкой. Сохранитель экрана пропал, обнажив зеленую шкуру рабочего стола. Она была сплошь заполнена значками запуска программ, большая часть которых оказалась Алексею, который на софте съел не одну собаку, незнакомыми.

— Итак, — Игорь щелкнул по одному из значков. Экран мигнул и выдал круг, расчерченный разноцветными линиями. — Когда родился ваш враг?

Алексей назвал дату.

Маг некоторое время колотил по клавишам, картинка несколько раз менялась. Затем Игорь удовлетворенно вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ну, все в порядке, — проговорил он, — никаких особых кармических достижений за ним не числится, защиты не стоит, так что можно начинать…

Новая программа явилась на экран с легким шорохом в колонках. Трехмерная графика с чудовищным правдоподобием показала ограниченный четырьмя серыми камнями кусок коричневой земли, за пределами которого была лишь тьма.

— Сейчас все установим для энвольтования на смерть, — пробормотал маг, вновь вцепившись в клавиатуру. На земле возник круг, внутри него еще один, багровым светом засияла перевернутая пятиконечная звезда. Одна за другой вспыхивали, выстраиваясь в строгом порядке, угловатые закорючки, похожие на детские каракули.

— Что это за программа? — удивленно спросил Алексей. — Игрушка, что ли?

— Ни в коем случае, — не отрываясь от дела, ответил Игорь. — Это даже совсем не игрушка. Реальный имплементатор магических формул «Астра», версия 5.14. Безумно дорогая вещь, да и распространяется только закрытым способом…

— Да ну, — Алексей хмыкнул, глядя, как в центре круга появился сверкающий белизной куб алтаря, а по периметру встали свечи из черного воска, — наши хакеры что угодно закрытое вскроют!

— Любого, кто попробует сломать эту программу, — маг позволил себе усмехнуться, — ждет весьма сильная порча. В лучшем случае у него просто сломается комп, в худшем — возможен летальный исход.

Алексей похолодел. Сердцем чувствовал, что сероглазый колдун искренне верит в то, что говорит.

— Ну, вот и все, — Игорь откинулся на спинку стула, явно довольный собой, — можно начинать! Нам остается только смотреть!

Свечи на экране вспыхнули ярким зеленым огнем. Алексей готов был поклясться, что ощутил запах дыма. Из динамиков полилась ритмичная громкая музыка. К ней вскоре добавился голос, произносящий длинные фразы на языке, весьма похожем на латынь.

Голос бубнил, струился неизвестно откуда неприятный запах, похожий на «аромат» паленой шерсти, пылали алым огнем знаки внутри магического круга, клубился над алтарем темный дым. Алексей ощущал, что чувства его притупляются, что он не в силах отвести взгляд от экрана. Кожей чувствовал, что проваливается в какую-то липкую трясину.

Кончилось все с оглушающей внезапностью. Голос замолк, мигнули и погасли свечи, монитор потемнел, чтобы тут же вспыхнуть обыденной картинкой проклятого народом Уиндоуса. По комнате словно пробежал свежий ветер.

— Ну, вот и славно, — проговорил Игорь, поворачиваясь к Алексею. Выглядел он усталым, под глазами повисли мешки, а из стальных зрачков ушел блеск. — Ритуал исполнен, результат проявится не позже, чем через неделю.

— И это все? — вопросил Алексей. В душе вскипал гнев. — Красивая картинка, немного музыки, и все? Вы даже пальцем не пошевелили!

— Вот тут вы ошибаетесь, — иронично вздернув бровь, возразил маг. — Пальцами я шевелил сегодня много! Понятно, что вам было бы легче, если бы я напялил колпак и хламиду, а потом принес в жертву пару настоящих кошек, залив кровью весь пол в квартире… Но поверьте, результат достигается и без этого!

— А как насчет того, что ритуал делает машина? — Алексей дернул подбородком в сторону монитора, который вновь завесился скринсейвером. — А зачем тогда вы? Я куплю эту программу и сам стану магом!

— Во-первых, даже попади она вам в руки, вы вряд ли в ней разберетесь, — Игорь выглядел спокойным, пикирование с недовольным клиентом его скорее развлекало. — Хелпа к ней не существует! А во-вторых, без личной силы мага она все равно не заработает! Даже если вы проведете все правильно, ритуал останется пустышкой…

— Не верю! — яростно возразил Алексей. — Вы — шарлатан!

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Игорь. — Если через неделю ваш враг не отбросит копыта, то я верну деньги. Идет?

Неожиданное предложение выбило Алексея из колеи праведного возмущения. Он промямлил что-то о своем согласии и, вспомнив, что до дома еще ехать и ехать, а за окном уже темно, принялся спешно собираться.

Когда рухнула одна из колонн, поддерживающих потолок в вестибюле института, Алексей был неподалеку. Он видел, как поползли трещины по гладкой поверхности, как огромные блоки раскатились, точно мячики. Один из них сбил с ног высокого парня.

Грохот ударил по ушам и тут же затих.

Завизжали женщины. Топоча ножищами, промчался мужик из отдела безопасности, а Алексей все стоял на месте, будучи не в силах сдвинуться с места, а перед его внутренним взором все вставало перекошенное испугом лицо «расфуфыренного индюка» Васи, именно который оказался рядом с колонной в столь неудачный момент…

С улицы донеслась сирена «Скорой», затем визг тормозов. Среди толпы любопытных замелькали белые халаты.

Когда Алексей подошел, то с замиранием сердца поймал промелькнувшее на лице пожилого усатого врача выражение полной безнадежности. Его тут же сменила маска деловой озабоченности, но во внезапном озарении Алексей понял — раненому не жить.

А чуть в стороне, прижав к лицу кулачки, застыла стройная девушка в синем платье. На белом лице ее выделялись огромные, белые от страдания глаза. Когда искореженное тело, заботливо прикрытое плащом, положили на носилки и вынесли на улицу, она неуверенно, точно учащийся ходить ребенок, зашагала прочь.

«Ничего, Алина, — думал Алексей, глядя ей вслед, — ты его забудешь! И я тебе в этом помогу!».

Стройная фигурка исчезла в светлом проеме дверей. Алексей вздохнул полной грудью, и, чувствуя, что тело наполнилось непонятно откуда взявшейся силой, упругой походкой зашагал к выходу.

«А ведь не обманул маг! — подумал он, выходя из института. — До срока еще два дня, а все произошло, как он и обещал…».

Занятый приятными мыслями о будущем счастье, он свернул за угол и не обратил внимания на желтую спортивную машину, несущуюся по дороге. Затем в уши ворвался нарастающий рев, Алексей поспешно вернулся в реальность и успел увидеть полные ужаса глаза водителя, который безуспешно пытался справиться с потерявшим управление авто…

Потом был чудовищной силы удар, треск костей и темнота.

Эпилог

«В семь часов вечера на площади Свободы машиной «Феррари» был сбит Алексей Смирнов, студент гуманитарного института. Он скончался на месте. За рулем был Дмитрий Бакшеев, известный автогонщик, чемпион России по кольцевым автогонкам. С тяжелыми травмами он находится в больнице, и пока не пришел в сознание. Бакшеев известен как опытный водитель, алкоголя в его крови не обнаружено, сотрудники ГИБДД затрудняются назвать причины произошедшего».

На этом месте Игорь оторвался от газеты и усмехнулся: еще бы не затруднялись! Последствия возвратного кармического удара к протоколу не подошьешь!

Он собрался было вновь вернуться к интересной заметке, как вдруг ощутил запах дыма. Из большой комнаты явственно тянуло горелой изоляцией.

— Только пожара не хватало! — газета с шуршанием полетела в угол, а Игорь бросился в зал.

Тонкая струйка дыма сиротливо поднималась к потолку, имея источником пристроившийся под столом системный блок.

— Вот черт! — Игорь с трудом удержался, чтобы не сплюнуть от досады. Все было ясно. Компьютер новейшего поколения сгорел в тот момент, когда был выключен. — Вот дурак, пожадничал я тогда на антикармической защите! Теперь придется новую машину брать!

Пожара не ожидалось, спасать что-либо было поздно. И Игорь, маг нового поколения, предпочитающий ползанью по кладбищам серфинг в Интернете, отправился дочитывать газету в исключительно дурном настроении

Последние

Многое могут маги, но время им не подвластно — и они стареют… И вот, после смерти последнего собрата по ремеслу, городовой маг Гистольф из Нигдебурга остался единственным магом на весь населенный мир. А тут ещё огромный дракон появился около южных ворот — последний дракон. А это значит, что будет последняя битва между магом и драконом…

Холод пробирал до костей. Промозглая ноябрьская сырость забиралась под одежду, заставляя плотнее запахивать кафтан и пододвигаться ближе к огню. Дрова в камине были отборные, горели жарко, но даже очаг не помогал согреться. «Ничего себе маг» — подумал старик, что сидел в кресле перед камином, — «Мерзну как самый последний нищий». Но даже маги не властны над временем, а старость — это старость даже для мага, когда от холода подступающей смерти не спасут ни огонь, ни заклинания, ни вино, ни даже тепло женского тела.

Он спрятал мерзнущие руки в обшитые мехом рукава, так стало чуточку теплее. Мысли текли вялые, неторопливые, видимо им тоже было холодно. Два дня назад ручной ворон принес на окно перстень из меди со вставками из гематита. На буровато-красном камне была вырезана одна, только одна руна: Соулу. Это значит очень много, это значит то, что умер последний из собратьев по ремеслу, и Гистольф из Нигдебурга остался единственным магом на весь населенный мир. «Да, более трех веков прошло от разгрома Школы, а магов больше нет, и не будет больше. Как быстро мы вымерли. Новых магов не подготовить без Школы, а возродить ее так и не удалось. И все дело в том, что мы, выжившие, не смогли договориться. Жаль».

Осторожный стук в дверь прервал размышления. Маг поднял голову, спросил вяло:

— Входи, Астольф. Что там?

— Господин маг, к вам бургомистр.

— Поставь еще кресло к очагу и пригласи его сюда, — Гистольф закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Слышно было, как сопит слуга, передвигая кресло. «Сто пятьдесят лет живу я здесь. Городовой маг. Пережил двенадцать бургомистров в вольном городе Нигдебурге. Этот — тринадцатый. Чего он хочет? Зима еще не началась, о море и болезнях нет слухов. Может нашествие грызунов?». Послышались шаги, тяжелые шаги грузного, солидного человека. Маг открыл глаза.

— Добрый день, бургомистр. Присаживайтесь.

— Добрый день, господин маг. Только он совсем не добрый, — ответил дородный, молодой еще мужчина с золотой цепью главы города на шее, садясь в предложенное кресло.

— Что же случилось?

— Дракон.

— Дракон? — улыбка появилась на лице старика, словно цветок посреди сугробов. — А я думал, что в этой жизни не осталось вещей, способных меня удивить.

— Он появился около южных ворот. Десятник стражи примчался только что. Огромный, говорит, — страх прорезался в уверенном обычно голосе.

— Значит, дракон, — слова мага звучали обреченно, и Гистольфу это не понравилось.

— Господин бургомистр, я решу эту проблему до вечера. Не беспокойтесь, — эта фраза получились гораздо лучше, уверенно и твердо.

— Хорошо, господин маг, — ответил бургомистр, вставая. — Это все, что я хотел от вас услышать. Не буду вам мешать. Но на лице главы города читалось явное сомнение. «И эта старая развалина когда-то носила прозвище Гистольф Драконоубийца? Сейчас он почти ни на что не годен. Эх, придется самим справляться» — думал бургомистр, спускаясь по лестнице.

Маг все сидел в кресле, глядя в огонь. Вставать не хотелось, встать значит уйти от огня, который дает хоть какое-то тепло. Но долг пересилил, старик поднялся и двинулся к двери. Холод мгновенно впился в тело тысячами ледяных когтей, раздирая внутренности. Гистольф с трудом сдержал кашель:

— О, боги! Астольф, плащ мне!

Посох он взял сам. По лестнице спускался медленно, осторожно, ведь последний раз делал это еще в прошлом году. С домашними делами справляется слуга, а колдовать можно и на верхнем этаже башни, отведенной городом для волшебника.

Маг медленно шел по улице, опираясь на посох. Когда есть что-то в руках, не так заметно, что они дрожат. Вне дома еще холоднее, низкое ноябрьское солнце совсем не греет. «Драконы. Самое большое зло нашего мира. Думали, что нет их больше. Ан нет. Прилетел вот один неведомо откуда. А ведь более ста лет ничего не было слышно об огнедышащих ящеров» — думал Гистольф, шагая по мостовой.

Стража на воротах почтительно отсалютовала магу, он вежливо поклонился в ответ. Маг-тот же боец, только бьется он с существами такими, с которыми обычным людям никак не справиться. У ворот собралась вся городская власть: капитан стражи, бургомистр, все купцы из Городского Совета. «Смотреть пришли» — думал Гистольф, проходя мимо — «Пусть смотрят. Какая разница».

Недалеко от ворот, на поле, грязно-серым пятном на черном платье земли, сидел дракон. Для тех, кто никогда в жизни не видел драконов, он был действительно страшен: огромный, размером с двух хороших быков, пасть полна зубов, острые когти и могучий хвост. Но Гистольф едва сдержал возглас удивления, настолько жалко выглядел летающий ящер. Зубы сточены, что видно издалека, чешуя местами осыпалась, крылья висят жалкими тряпками. Он был стар, этот дракон, очень стар, и столь же близок к смерти, как и маг.

Когда Гистольф подошел, дракон заговорил. Слова давались ему с трудом, видимо давно не практиковался.

— Приветствую тебя, маг Гистольф, убийца многих моих братьев.

— Привет и тебе, дракон. Зачем прилетел ты сюда?

— Я, дракон Фоснир, последний из рода Парящих в Пламени, прилетел умирать.

— Ты последний? Значит, этому миру не нужны более драконы?

— Не нужны, и маги тоже, — в словах рептилии не было издевки, лишь печаль.

— Ты прав, маги тоже не нужны, — теперь слова с трудом давались уже человеку. — Вы, драконы, всегда несли людям смерть и разрушение, а мы лечили и строили. Так было всегда. Но уже не будет. Все меняется. Люди научились убивать, производя разрушения большие, чем десятки драконов, и научились восстанавливать разрушенное, лучше, чем это сделали бы маги. Им не нужны маги и не нужны драконы. А мы? Мы истребили друг друга. Триста лет назад была уничтожена Школа магов. Чуть позже начали исчезать, вырождаясь, драконы. И что осталось теперь? Что делать нам, оставшимся?

— Нам остается только уйти. Уйти достойно, — ответил дракон. — Для этого я и прилетел к людям.

— Да, уйти достойно. Словно эхо, отозвался маг. — Спасибо тебе, дракон, что подарил такую возможность и мне.

— Не надо благодарностей. Я — последний дракон, ты — последний маг. Если мы погибнем, как полагается, в бою, а не от старости, то очередная страница мировой истории, на которой было отведено место магам и драконам, будет дописана, и можно будет переходить к следующей. В этом случае есть шанс, что когда-нибудь мы сможем вернуться. Если же сгинем без памяти, то недописанная страница сделает будущее мира ужасным, и у нас не будет возможности возродиться в будущем.

— Тогда начнем, — маг поднял посох. — Прощай, дракон.

— Прощай, маг, — и пламя зарокотало в глотке дракона.

Через час люди осмелились приблизиться к месту схватки. Оба участника были мертвы, хотя повреждений и ожогов на телах не было видно. Земля вокруг бойцов опалена и разрыта, словно после пляски огненных великанов. На губах мага застыла легкая улыбка, и на всю жизнь запомнили городовые стражники, то счастливое выражение, что навеки застыло на невыразительной морде мертвой рептилии.

Потрясающий эффект

Марку Семеновичу бросилось в глаза небольшое объявление, обведенное рамкой:

«Алхимик, вещества для проведения внутренних и внешних трансформаций»…

Газета приятно шелестела и вкусно пахла краской. Марк Семенович развернул ее со всевозможной тщательностью и принялся за чтение. Пройдя первые полосы, одолев новости политики и экономики, скандалы местечкового масштаба, он добрался до раздела частных объявлений. На этом месте потер подбородок и отдернул руку — щетина уже кололась, хотя утром успел побриться.

Как всегда, открыл раздел «Разное». Тут пестрело рекламой всяческих Магистров Черной, Белой и Серо-буро-малиновой Магии, посвященных Седьмого Круга Храма Пта, или же баб Мань, ведьм в сто тринадцатом поколении. Суровые профессионалы оккультизма сообщали, что за сходную цену готовы заштопать карму, подправить энергетику и улучшить судьбу.

В самом низу длинной колонки, после фотографии сурового вида мужчины с пронизывающим взором, готового, судя по рекламе, избавить всех поголовно от импотенции, Марку Семеновичу бросилось в глаза небольшое объявление, обведенное рамкой.

«Алхимик, вещества для проведения внутренних и внешних трансформаций». И телефон. Коротко и четко.

Марк Семенович провел по подбородку еще раз, ощутил, как увеличивается щетина, и тяжко вздохнул. Его проблему не могли решить ни ведьмы, будь у них хоть двести поколений девственниц в предках, ни самые могучие маги Ордена Фиолетовой Жабы, ни колдуны низменностей Тибета.

Проблема оставалась и давала знать о себе каждый день. Марка Семеновича доставали волосы на лице, вернее, скорость их роста. Он брился по два раза на дню, и все равно, упрямые черные волоски лезли со скоростью, превышающей рост бамбука, и спустя час после бритья приятный во всех отношениях и довольно молодой человек выглядел изрядно небритым. Сие свойство организма изрядно мешало и в профессиональной и в личной жизни. Он ходил к врачам, потом к магам, но без особого эффекта. Теперь просматривал колонку объявлений более по привычке.

На звонок ответил молодой и какой-то бесплотный голос:

— Я слушаю.

Марк Семенович отчего-то смутился и залепетал невнятно:

— Эээ, добрый день, мне бы господина алхимика… я по объявлению.

— Я слушаю, — повторила трубка, и столь же неожиданно, как разволновался, Марк Семенович успокоился.

Договорились встретиться на следующий день, в восемь вечера. «Раньше никак» — сказал алхимик, назвавшийся мирским именем Антон Иванович, — «Занят». Одно радовало, что живет последователь Луллия и Парацельса недалеко, две остановки на автобусе.

Дверь Марку Семеновичу открыл изможденный молодой человек. Впалые щеки, горящий взор, кучерявые патлы до плеч. Одет, однако, нормально. Марк Семенович, после многочисленных визитов к ведьмам и колдунам привыкший к экстравагантности, почувствовал легкое разочарование. Ожидал увидеть мантию, преклонного годами, хоть и бодрого, человека. А тут на тебе! Последняя надежда развеялась, когда кучерявый на полувопрос-полуприветствие «Антон Иванович?» кивнул и посторонился, пропуская гостя.

Марк Семенович вздохнул обреченно и переступил порог.

Запахи в квартире витали самые настоящие, алхимические. От резкой вони зачесалось в носу. Марк Семенович сморщился, прилагая титанические усилия к тому, чтобы не чихнуть. Сия борьба не прошла мимо внимания хозяина:

— Прошу простить, — развел руками алхимик. — Ничего не поделаешь, я вот привык.

Улыбка на усталом лице была немного виноватая.

Комната встретила странными звуками, и не менее чудной обстановкой. На огромной каменной (каменной!) плите пыхтела, словно толстяк, пытающийся забраться в гору, необычная кривобокая печка. Отводная труба кишкой уходила в форточку, отблески пламени гуляли по гладкой поверхности камня.

Рядом, в многочисленных сосудах, спиралях и прочем, что напомнило Марку Семеновичу самогонный аппарат, текли, смешивались, бурлили, нагревались и охлаждались разноцветные жидкости. Один сосуд светился. Зеленая взвесь в нем бросала дрожащий свет в стороны, придавая странные оттенки всему в комнате. Лицо хозяина, например, показалось желтым.

Выслушал алхимик Марка Семеновича со вниманием, кивал сочувственно, глядя на выбритый перед самым визитом подбородок, где первыми ростками, черной порослью уже начинала пробиваться щетина.

— Так значит, вы хотите, чтобы волосы не росли так быстро? — спросил напоследок.

— Да, — сказал Марк Семенович, с трепетом ожидая ответа.

— Это возможно, — и далее алхимик назвал сумму за услуги, весьма небольшую, надо сказать.

Благодарностей Марка Семеновича слушать не стал, велел зайти через неделю, и тогда же принести деньги.

Несмотря на воскресенье, поднялся Антон рано. Разбудил телефон. Некий голос, напомнивший о прыщавой юности, домогался любовного эликсира. «И это уже третий за неделю!» — подумал Антон со злостью, когда обладатель голоса был послан весьма далеко.

Последний нормальный заказ Антон вспомнил с удовольствием. Евреистого вида гражданин, что просил жидкость для замедления роста волос, ушел довольным. Получил склянку с розовой, чуть пенящейся жидкостью, выслушал инструкции и выскочил за дверь.

Явно побежал применять.

Но, если день начался плохо, то продолжается он обычно еще хуже. Зловредный аппарат, выдуманный явно на погубление рода человеческого, вновь подал голос. Антон покосился на него с тоской, надеясь, что тот смолкнет. Но телефон продолжал трезвонить с упрямством проповедующего мученика, которому язычники готовят страшную казнь.

— Алло, Антон Иванович, это вы? — звонивший был изрядно взволнован, и Антон не сразу узнал клиента, того самого, с волосами.

— Да, а что случилось?

— Можно я к вам приеду, тут такое, такое! — в словах прорезался страх, истинный, животный страх, который современный человек испытывает очень редко, заменяя его суррогатом стресса.

— Хорошо, приезжайте.

Спустя полчаса раздался звонок в дверь. Давешний клиент, Марк Семенович, имя все же удалось вспомнить, просто ворвался в квартиру. Глаза были дикие, испуганные. На голове гостя по случаю холодов красовался малахай, а лицо сияло необычной, невиданной белизной. Словно у мальчишки, не знающего бритвы. Никаких следов щетины.

— Ха, — сказал Антон самодовольно, надеясь успокоить клиента. — Смотрю, мое снадобье дало потрясающий эффект!

— Да, — с дрожью в голосе согласился гость, и снял шапку. — Именно потрясающий!

Антон вытаращил глаза и нервно сглотнул, ощущая, как сохнет в горле. Голая, словно бильярдный шар, голова, самодовольно отражала свет лампы, мня себя второй луной. Только тут Антон заметил, что на лице клиента не хватает бровей и ресниц.

— О, ого, о, — только пролепетал алхимик, пытаясь шевелить одеревеневшими челюстями.

— Именно «О», — горько сказал Марк Семенович. — И так по всему телу. Выпив ваше снадобье, я лег спать, а утром проснулся вот таким! Верните мне волосы! Простыню и одеяло пришлось вытряхивать!

— Похоже, я перестарался, — Антон ощутил, что внутри становится холодно. Невозможная догадка, невозможная, но единственно верная, нашла путь к поверхности разума. — Вещество, что я вам дал, сработало слишком сильно! Волосы стали уменьшаться, и, похоже, волосяные мешочки полностью разрушились. А результат налицо, то есть на лице.

С глухим стуком Марк Семенович рухнул на пол.

Газета приятно шелестела и вкусно пахла краской. Марк Семенович развернул ее со всевозможной тщательностью, и принялся за чтение. Пройдя первые полосы, одолев новости политики и экономики, скандалы местечкового масштаба, он добрался до раздела частных объявлений. На этом месте потер подбородок, и разочарованно отдернул руку — кожа оставалась гладкой.

Как всегда, открыл раздел «Разное». Тут пестрело рекламой всяческих наследников магических традиций фараонов, славянских волхвов, чьи предки предупреждали еще князя Олега или просто народных целительниц, специалисток по всем известным болезням.

Знакомое объявление, обведенное рамкой: «Алхимик, вещества для проведения внутренних и внешних трансформаций», находилось на том же месте, под беспощадным борцом с импотенцией.

При виде этого объявления Марк Семенович ухмыльнулся, провел по подбородку еще раз. Что-то царапнуло ладонь. Сдерживая нетерпение, он сложил газету и встал, быстрым шагом двинулся к зеркалу. Похоже, снадобье, которое, как обещал алхимик, должно вернуть волосы на место, начало действовать.

Из прямоугольной рамы зеркала смотрела знакомая, но несколько измученная физиономия. Марк Семенович протер глаза, затем пододвинул лицо ближе, и с трудом сдержал крик. Голову, подбородок и щеки, усеивали точки проклюнувшихся волос, кое-где топорщились первая поросль.

Яркого, медно-рыжего цвета. мических Ситуаций и СлучАйностей, один из самых сложных приборов, имеющихся в распоряжении жителей Зон, уцелел.

Осталось только доставить его к месту эксплуатации.

По сравнению с предшествующей — совсем простая задача.

Пыль вечности

Серый порошок, открывающий путь к наслаждению, стоит дорого…

Сладостные, красочные видения, ласкающие плоть тысячами влажных, мягких языков, в мгновение рассыпались цветными искрами. Окутывавшая тело истома исчезла. Ганис, только что стонавший от наслаждения, готов был заскулить от тоски.

Открывать глаза было почти больно.

Взгляд уперся в неопрятно-бурый потолок, по которому неторопливо полз черный клоп.

— Все, время вышло, — донесся тихий, почти неслышный голос.

Борясь с потяжелевшим телом, Ганис сел. Мускулы ныли, будто последний час он не лежал, а ворочал мешки в порту. Перед глазами все расплывалось. Чтобы восстановить зрение, пришлось несколько раз моргнуть.

Подвал, в котором с трудом умещались четыре лежака, после этого не стал симпатичнее. Трещины в стенах, грязная солома на полу.

— Приходи еще, — тьма в нише около лестницы зашевелилась, стала различима фигура сидящего человека.

Хозяин подвала всегда скрывался в тени, Ганис ни разу не видел его лица, хотя бывал здесь уже два месяца.

— Обязательно, — пообещал он, вставая.

Из трех оставшихся лежаков занят был один. Расположившийся на нем человек не шевелился, лишь глаза за закрытыми веками чуть подрагивали. Что видят они? Что чувствует их скитающийся в мире грез хозяин?

Ганис не знал. Здесь не было принято делиться впечатлениями.

Поднявшись по лестнице, он оказался на улице. Только тут осознал, насколько тяжелый и сырой внизу воздух. Свежий ветер овеял лицо, по спине пробежала дрожь.

Ганис оглянулся и неспешно зашагал в сторону гавани. Его обгоняли скрипящие телеги, нагруженные бочками и мешками, всадники, спешащие пешеходы. Спорили и ругались возницы, из-под колес поднималась пыль, такая густая, что клонящееся к закату солнце выглядело тусклым, как старая золотая монета. От запахов из харчевен сводило живот.

Но денег не было. Все, до последней монетки, осталось в подвале.

Серый порошок, открывающий путь к наслаждению, стоит дорого.

Ганиса толкали, пихали, просили освободить дорогу. Он послушно отодвигался, ускорял или замедлял шаг, чтобы не попасть под ноги неторопливо бредущих верблюдов или под плетку спешащего гонца.

Город кипел и бурлил, полный жизни, но Ганису он казался мертвым. Люди двигались словно куклы, озабоченные мелкими желаниями — заработать, украсть, поесть, и в конечном итоге — уцелеть. В них не было истинной жизни, и даже видения, что посещали Ганиса в подвале, казались более реальными, чем суетливые существа вокруг.

Улица свернула, открыв небольшую округлую площадь. На противоположной ее стороне виднелись развалины заброшенного храма. Среди них непонятно как уцелели статуи, изображающие богов, которым некогда поклонялись в городе.

Сила — могучий воин с обломанным мечом.

Мудрость — бородатый старец с повязкой на глазах.

Любовь — прекрасная девушка без одной руки.

Этих богов бросили, сменив на нового, чье око-солнце висит в небесах, чье имя звучит грозно, как удар мечом о щит, а безжалостное сердце требует кровавых жертв.

Ходили слухи о выживших жрецах старой веры, о странных чудесах, происходящих в глухих деревнях. Но Ганис ничего подобного не видел и почитал эти рассказы откровенными выдумками.

При взгляде на храм сердце кольнуло, что-то в каменной троице показалось странно знакомым. Ганис на мгновение остановился, но непонятное ощущение быстро прошло. Свернув на ведущую к дому улицу, Ганис продолжил путь.

* * *

Хлипкая дверь распахнулась с отчаянным скрипом, на пороге появилась высокая фигура. Ганис, который видел лишь черный силуэт, вздрогнул.

— Не дрожи, брат, — сказал вошедший басовитым голосом. — Не ожидал?

— Нет, — спорить было глупо.

Ганис угрюмо сжался на лавке. В животе глухо урчало — найденный в доме кусок сухого хлеба не утолил голода, скорее разжег его с новой силой.

— Ты опять ходил в этот подвал, — дверь захлопнулась, в крохотной комнатушке вновь стало темно.

На масло для лампы денег не было давно.

— Да, Тибор, ходил.

— Но это же глупо! — прорычал Тибор, опираясь кулаками на стол. Доски угрожающе скрипнули. — Тот, кто нюхает этот порошок, быстро к нему привыкает! И так, что не может отвыкнуть!

— Я знаю, — сказал Ганис. — Хозяин подвала объяснял мне. Он предупреждает об этом каждого.

— Вот как? — Тибор несколько удивился. — И ты все равно ходишь? Брат, прекрати это! Не будь дурнем!

— Ты предлагаешь мне быть умным? — с горечью спросил Ганис. — Как ты? Заниматься торговлей? Лебезить перед покупателями и одновременно обманывать их в вечной погоне за золотом? Я уже пробовал, и мне не понравилось!

— Да, тебе немного не повезло, — Тибор говорил горячо, с убежденностью человека, уверенного в своей правоте. — Бывает. Но есть шанс все вернуть. Я дам тебе денег… взаймы… Принесем обильные жертвы, удача вспомнит дорогу в твой дом, вот увидишь! К тому же я нашел хорошего мага, он обещал избавить тебя от тяги к дурману!

— Нет.

— Но почему? Зачем ты упорствуешь? — Тибор вскочил, сорвался на крик. — Я предлагаю тебе новую жизнь! Если откажешься, что останется? Жуткие мучения, которые наступят, когда ты не сможешь купить порошка? Что ты будешь делать, когда продашь все ценное из дома? Где возьмешь денег?

— Я уже все продал, — Ганис равнодушно пожал плечами, — а деньги я добываю в порту. Там всегда нужны грузчики.

— Тебя надолго не хватит! — Тибор зло усмехнулся. — Серый порошок истощит твои силы быстрее, чем придет сезон дождей! Вскоре ты не сможешь пошевелить даже рукой! Брат, одумайся!

— Не хочу, — Ганис пошевелился на лавке. Лицо его в полумраке белело, точно натертое мелом. — Лучше глупая, но яркая смерть, чем умная, но серая и скучная жизнь! Иди, Тибор. Все бесполезно, тебе не уговорить меня.

— Ну и сдохни в одиночестве, несчастный глупец!

Тибор хлопнул дверью, выскочил на улицу. Прозвучали его шаги, и в крохотной темной комнате стало тихо. Слышалось только ровное, слабое дыхание хозяина.

* * *

Ганис шагнул в полумрак подвала и заморгал, временно ослепленный. Когда глаза привыкли к слабому свету, то разглядел, что лежаки не заняты, а на полу сереет тонкий слой пыли.

В нише завозились, глухой голос проговорил:

— Что, пришел?

— Да, — кивнул Ганис. — А почему тут так… К тебе больше никто не ходит?

— Никто, — в голосе хозяина подвала не ощущалось печали. — Одних не пускают родные и друзья, другие одумались сами, третьи не в состоянии платить… Но ты, ты принес деньги?

— Да, — Ганис отвязал от пояса мешочек, в котором позвякивало золото.

— Хорошо, давай сюда, — из ниши высунулась сморщенная ладонь. Ганис опустил в нее мешочек.

Старческая конечность втянулась во тьму, словно растворилась в ней. Послышалось негромкое шуршание.

— Отлично, теперь выбирай, — Ганис растерянно заморгал, а обтянутая пергаментной кожей рука вновь была перед ним. Она держала небольшую дощечку, на которой вместо одной, как обычно, стояли три глиняных чашечки.

— Что это? — спросил Ганис ошеломленно.

Вместо привычного серого порошка чашечки содержали нечто странное. В одной находилось что-то, похожее на толченый уголь, в другой — прозрачный песок, в третьей — диковинная смесь разноцветных крупинок, алых, голубых, желтых, черных…

— Пыль вечности, — пришел ответ. — Ты должен выбрать только один ее вид.

— А чем они отличаются?

— Я не могу тебе сказать, — вот теперь в голосе хозяина подвала зазвучала грусть. — Но учти, что содержимое каждой из этих чашек стоит больше, чем весь порошок, который ты вынюхал. Можешь считать, что это подарок самому верному клиенту…

Ганис невольно вспомнил тот день, когда совершенно раздавленный повторяющимися неудачами, брел по этой улице. Взгляд его тогда упал на цветастую вывеску, позже сорванную возмущенными горожанами. Он спустился по высоким ступеням, шагнул в полутемный подвал…

И вот чем все кончилось — пылью вечности.

Черный порошок он отверг сразу, было в нем что-то неприятное. Прозрачный песок, который был виден лишь благодаря бликам на поверхности, показался слишком невесомым, эфемерным.

— Хорошо, я выбираю вот этот — сказал Ганис, показывая на разноцветные крупинки.

— Нюхай, — приходящий из мрака голос дрожал от волнения. Или это только показалось?

Ганис взял трубочку, сделанную из птичьей кости, приставил ее к ноздре и наклонился к чашечке с цветастым порошком. На мгновение ощутил терпкий аромат и тут же с силой втянул в себя воздух.

Нос, а затем и гортань обожгло. Ганис хотел остановиться, закричать, но к собственному удивлению, не смог. Тело словно закаменело, он вдыхал и вдыхал до тех пор, пока перед глазами не замелькали цветные вспышки.

Он потерял ощущение собственного единства, словно распался на тысячи, на миллионы Ганисов, каждый из которых вспоминал один из моментов прошедшей жизни: мягкие руки матери, ее лицо, сияющие добротой глаза… полумрак отцовской лавки, слабый запах благовоний… выговор за разбитую вазу… игры с друзьями… первый поцелуй… свадьба…

Это было нестерпимо приятно и невыносимо больно одновременно.

Тело трясло, сквозь голову словно струился водопад, в каждой из капель которого жило событие — яркое или неприметное, то, о котором он помнил или то, о котором совершенно забыл…

А потом все закончилось. Ганис стоял, весь мокрый от пота, и рука его мертвой хваткой сжимала ненужную более трубочку.

— Вот и все, — сказал хозяин подвала, — теперь ты сам должен обо всем догадаться. Будущее черно для вас, людей, настоящее неуловимо, а прошлое содержит в себе все, и хорошее и дурное.

Тьма в нише зашевелилась, и из нее показалось лицо. Щеки и лоб покрывали морщины, волосы и борода были седыми, а глаза таились под повязкой из плотной ткани.

— Любовь живет будущим, — сказал Ганис, сглотнув пересохшим горлом, — сила проявляется в настоящем, а мудрость черпает из источников прошлого.

— Все верно, — сказал хозяин подвала. — Ты сделал правильный выбор.

— Так ты… бог? Разве вас не уничтожили? — вопросы посыпались из Ганиса, как горох из дырявого мешка. — Что было бы, выбери я не ту чашку?

— Убить нас не так то легко, — Мудрость усмехнулся. — Выбери ты неправильно, то просто забыл бы обо мне, а очнувшись утром, решил, что перебрал вчера в кабаке… Шанс дается только один раз!

— Шанс на что?

— Дурные времена, — бог закряхтел совсем по-человечески. — Мы не можем без служителей, но обычные пути их поиска закрыты. Сила должен искать последователей среди калек, Любовь обретается в борделях, меж тех, кто продает ее за деньги, а я разыскиваю жрецов среди глупцов, которые меняют жизнь на грезы серого порошка…

— Жрецов?

— Именно.

— А если я не хочу?

— На этот путь приводит не желание, а необходимость. Ты уже сделал выбор и отступить не можешь.

— Так что мне теперь делать? Построить тебе храм и начать службы? — Ганис хмыкнул. — Рискни я поступить так, долго не протяну!

— Нет, живи как жил, вновь займись торговлей, — бог снял повязку, глаза под ней оказались необычно голубые, цвета вечернего неба. — С обретенной сегодня мудростью ты не прогоришь. Но однажды, через много лет, получишь от меня знак. Тогда тебе придется надеть вот это, продать все, на вырученные деньги купить серого порошка и открыть свой подвал.

— Мне придется потакать глупости других? — спросил Ганис, принимая повязку. Та оказалась теплой и шершавой на ощупь.

— Да, до тех пор, пока ты не найдешь еще одного достойного глупца, — бог поднялся во весь рост, — и тогда ты призовешь меня. Храни повязку и помни, что смотреть на этот мир глазами мудреца очень больно…

— Я понимаю. Так же как во всякой любви таится уродство, а сила не должна быть оружием…

— Вот и славно, — бог взмахнул рукой и исчез.

Ганис моргнул. Ниша перед ним была пуста. В ней не осталось даже тьмы, в которой привычно скрываться мудрости.

Пятна света на серой шкуре

Однажды, вернувшись домой, Лиза обнаружила на обитой дерматином двери квартиры длинные параллельные царапины, словно кто-то полосовал ее ножом или когтями…

Ванька умер в самом конце сентября.

За окном шумел дождь, холодный ветер завывал потерявшей хозяина собакой. А Ванька, три дня метавшийся в горячечном бреду, изумленно распахнул бездонные, синие-синие глаза и перестал дышать.

Лиза зарыдала, будучи не в силах поверить в случившееся. В палате тут же поднялась суета, Ваньку куда-то повезли. А она осталась сидеть одна, в ступоре глядя в стену.

«Его спасут, его обязательно спасут» — молоточком стучала в голове одна-единственная мысль.

Когда дверь палаты открылась, Лиза не сразу поняла, что нужно поднять голову.

— Все, — сказал пожилой врач, старательно глядя в стену, — сердце не выдержало… Вашему сыну ничем не поможешь.

— Нет… как же… — прошептала Лиза. — Это невозможно… ему всего двенадцать. Он должен, должен жить!

Врач молчал, почему-то спрятав руки за спину, и тут до Лизы дошло, что случившееся — не бред и не страшный сон. Голова загудела, точно по ней ударили чем-то тяжелым, лампа под потолком словно померкла.

Лиза зарыдала, ее затрясло. Она метнулась куда-то в сторону, не зная и не понимая, куда бежит. Но сильные руки подхватили ее, удержали, в одной из них блеснул шприц.

— Не стоит так переживать, не стоит, — пробормотал врач, всаживая в предплечье Лизы стальную иглу.

В день похорон небо очистилось. Нежаркое осеннее солнце купалось в пронзительной голубизне и Лизе было больно смотреть вверх. Глаза начинали слезиться.

Пробивающиеся сквозь кроны старых вязов лучи падали золотым шитьем на темную одежду собравшихся. Молчаливые и подавленные, прижавшись друг к другу, стояли парни и девчонки из Ванькиной школы. Всхлипывала Нина Семеновна, классная руководительница.

Пронзительно каркали рассевшиеся по деревьям вороны, похожие на куски черной жирной грязи. Глухо стучали о крышку маленького гроба комья земли.

Родственники, друзья, приятели Ваньки подходили к Лизе по очереди, что-то говорили. Она кивала, не слыша ничего, пропуская слова мимо ушей, а все лица слились для нее в одно — белое, плоское точно блин и, несмотря на показное сочувствие, равнодушное.

Бросив взгляд на могилу, Лиза удивленно моргнула. Там, рядом с холмиком свежей земли, сидел непонятно откуда взявшийся серый котенок. Он невозмутимо умывался, а когда поднял голову, то Лиза вздрогнула. Глаза у звереныша оказались ярко-синие, такие же как у Ваньки.

Она зажмурилась, а когда подняла веки, около могилы было пусто.

«Это нервы, — подумала Лиза, ощущая, как дрожат руки. — И не такое привидится».

Вечером, вернувшись домой, в пустую теперь и неуютную квартиру, Лиза зашла в комнату к Ваньке. Еще до похорон она думала о том, чтобы все здесь перестроить и изменить. Убрать все, что могло задеть болезненную рану, оставшуюся на месте памяти об умершем сыне.

Со стены на нее глядел календарь с рыжей кошачьей мордой, за стеклами книжного шкафа уютно устроилось десятка полтора котов — серых, полосатых, черных и белых.

На шкафу пялил глаза-пуговки самый большой и старый кошак — мягкая игрушка, купленная, когда Ваньке было три года. На серой шерсти виднелись белые пятна вытертостей.

Ванька был помешан на кошках, собирал их статуэтки и не один год просил мать завести живого котенка. Лиза отказывалась, говоря, что некому будет ухаживать за животным летом, когда они уедут на дачу.

Коты смотрели на Лизу настороженно, точно живые, и под этими немигающими взглядами она ощутила, что не в силах чего-либо здесь изменить, поменять мебель, даже передвинуть стол.

Лиза постояла несколько мгновений, а потом тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Шли дни, отшумели сентябрьские дожди, октябрь устлал улицы ковром из желтых и алых листьев. Зрелая осень заявила о своем появлении мозглой сыростью и затянула небо пологом из туч, плотных, как мешковина.

Жизнь потихоньку возвращалась в прежнюю колею. Лиза ходила на работу, проводила там по девять часов, а затем возвращалась домой. Включала телевизор и с болезненной внимательностью вглядывалась в мелькающие на экране картинки. Всматривалась, только чтобы не замечать того, что теперь в квартире кроме нее, никого нет. Вслушивалась в болтовню ведущих и участников реалити-шоу, чтобы не слышать царящей вокруг гулкой, похожей на кладбищенскую тишины…

В комнату Ваньки она заглядывала лишь во время уборки. Стирала пыль и мыла пол, стараясь не встречаться взглядом с многочисленными котами, единственными обитателями помещения.

Лизу мучило дурацкое ощущение, что она перед ними в чем-то виновата.

Однажды, вернувшись домой, Лиза обнаружила на обитой дерматином двери квартиры длинные параллельные царапины, словно кто-то полосовал ее ножом или когтями.

При мысли о когтях Лизу продрала дрожь. Расстояние между порезами было достаточно велико и оставивший их зверь никак не мог быть обыкновенной кошкой…

Лиза в испуге оглянулась и спешно полезла в сумочку за ключами. Трясущимися руками открыла дверь и проскользнула в квартиру, ощущая, как колотится о ребра сердце.

Внутри было тихо и пусто, гулко тикали часы в гостиной.

Сняв сапоги и избавившись от плаща, Лиза прошла в казавшийся некогда таким уютным полумрак. Включила свет, потянулась к пульту телевизора, и в этот момент из комнаты сына раздался шорох.

Лиза едва удержалась от крика.

Шорох повторился, мягкий, едва слышный, будто за плотно закрытой дверью возилось нечто большое.

Лиза оглянулась, взгляд упал на привезенный еще ее дедом с Кавказа кинжал в красивых, украшенных серебром ножнах. Лезвие, несмотря на годы бездействия, оказалось без следа ржавчины, а чуть шероховатая рукоятка удобно легла в ладонь.

Лиза сжала оружие покрепче и толкнула дверь. Та открылась бесшумно.

Свет упал на застеленную кровать, блеснул на настенном календаре, отразился в глазах сидящей на шкафу игрушки, вырвал из темноты стол, за которым Ванька делал уроки…

В комнате было пусто.

Шорох донесся опять, откуда-то из форточки, и Лиза перевела взгляд на окно. За ним, прижавшись к стеклу, сидела очень крупная кошка, и на ее темно-серой шкуре застыли пятна света, похожие на те, что бросает на сырой асфальт горящий фонарь.

«Как она там умещается? — изумленно подумала Лиза, разглядывая животное. — Подоконник же узкий, голубь на нем с трудом уберется…».

Неправдоподобно огромный, размером с овчарку зверь сидел неподвижно, и на темной морде сверкали, отражая свет, глаза. Приглядевшись, Лиза поняла, что они голубые, того самого оттенка, как и у Ваньки…

Ноги ее ослабели, сама не заметила, как опустилась рука с зажатым в ней кинжалом.

Лиза шагнул вперед, не очень понимая, что именно и зачем делает. Кошка пошевелилась и молнией метнулась в сторону.

Лиза бросилась к окну, прижалась носом к холодному стеклу.

Покачивался под напором ветра фонарь, кружились, оседая на землю, крупные и какие-то лохматые снежинки. Береза размахивала ветвями, равнодушно светились окна дома напротив.

Животное пропало бесследно.

«Показалось, — решила Лиза. — Да и не бывает… не может быть таких крупных котов!».

Пришла мысль об оставленных на двери следах, но Лиза спешно отогнала ее. Не выпуская из руки кинжала, прошла на кухню и налила полный стакан воды. Руки тряслись, словно у пьяницы и она, пошарив в аптечке, отыскала упаковку аменазина.

Немного подумав, Лиза проглотила две таблетки. Транквилизатор подействовал сразу, накатила сонная одурь, захотелось полежать, а привидевшееся недавно стало казаться дурным сном…

Домой от остановки Лиза ходила через два переулка, дома в которых помнили, наверное, еще Николая Второго. Редкие фонари были не в силах разогнать царивший тут мрак, асфальт представлял собой сплошные выбоины.

Но путь по освещенному тротуару занимал на пятнадцать минут больше.

Значимый аргумент, когда все мечты только о том, как добраться до дому и вытянуть гудящие от усталости ноги.

Разгуливать в одиночку Лиза не боялась, в сказки про маньяков не верила. На темной улице заполненные грязью колдобины встречаются куда чаще, чем кровожадные насильники.

Поэтому ходила Лиза, внимательно глядя перед собой и не обращая особенного внимания на то, что творится вокруг. Пятничным промозглым вечером она следовала той же тактике и почти дошла до очередного оазиса света вокруг фонаря, когда краем глаза уловила шевеление.

В полумраке среди кустов, похожих на растопыренные колючие пальцы, что-то двигалось.

Лиза ощутила, как екнуло сердце. Остановилась и подняла голову, чтобы встретиться с холодным взглядом кошачьих глаз. Кошка сидела, подобрав под себя лапы и глядя на человека, а шкура ее как-то неестественно поблескивала, хотя свет фонаря до животного не доставал.

— Кис-кис, — сказала Лиза, ощущая себя ужасно глупо.

Кошка не сдвинулась, лишь раздраженно дернула хвостом и Лиза поразилась, до чего хорошо видит все ее движения в густой, как патока, тьме.

Страх вспыхнул было, заставил Лизу покрыться холодным потом, но тут же исчез.

«Кошки не нападают на людей, — сказала Лиза сама себе. — Это же не тигр, в конце концов, а просто очень, очень большой кот».

— Кис-кис, — повторила она, садясь на корточки.

Кошка поднялась и лениво двинулась вдоль кустов, к фонарю. Лиза встала и как привязанная, последовала за ней. Она не знала, куда и зачем идет, просто казалось очень важным не потерять из виду грациозное серое существо.

Из ведущего во двор проезда с ревом, достойным атакующего слона, вылетела машина. Свет фар ударил Лизе в лицо. Кошка присела и мгновенно исчезла, словно растеклась по асфальту. Колесо прошлось по тому месту, где она только что стояла. Раздался визг тормозов, а затем щелчок открывшейся дверцы.

— Ты что, дура? — выглянувший из машины мужик прятал за злобой собственный страх. — Зачем под колеса лезешь?

— Вы тут кошку не видели? — спросила Лиза совершенно спокойно. — Прямо на дороге…

— Кошку? — мужик опешил, в темных глазах блеснуло подозрение. — Ты что, подруга, пьяна? Никакой кошки тут не было!

Лиза не стала ничего объяснять, оправдываться, просто пошла дальше. Хлопнула за спиной дверца, взревел мотор и машина укатила, оставив переулок во власти мрака и тишины.

Николай Степанович, психиатр городского стационара, а некогда просто Колька с соседней парты смотрел на Лизу с нескрываемым сочувствием.

— Что, аменазин уже не помогает? — спросил он, когда Лиза избавилась от плаща и села.

— Дело не в нем. Меня беспокоит кое-что другое…

— И что именно?

Слушал Смирнов спокойно, ни жестом, ни движением брови не показывая, какие чувства вызывает у него рассказ Лизы. А она путалась, сбивалась, злилась на себя за это и еще больше путалась.

— Кошка, говоришь? — уточнил Смирнов, когда повествование оказалось завершено. — Большая? С синими, как у Ваньки, глазами?

Лиза судорожно кивнула.

— Ее кто-нибудь еще, кроме тебя, видел?

Последовало столь же конвульсивное пожатие плечами.

— Понятно, — Смирнов покачал головой. — Не хочу утомлять тебя специальными терминами, но, скорее всего, твоя «кошка» в реальности не существует. Посуди сама, откуда столь крупному животному взяться посреди мегаполиса?

— Так что, она мне… — Лиза замялась, будучи не в силах подобрать нужное слово.

— Привиделась, — мягко подсказал Смирнов. — Сама понимаешь, стресс от потери сына, увлекавшегося, кстати, котами. Психика напряжена, возникают разные болезненные состояния, небольшие галлюцинации…

— Так что, у меня бред? — напрямую спросила Лиза.

— Ну, я бы не стал так говорить, — уклонился от прямого ответа Смирнов. — Но кое-что похожее.

— И что же делать?

— Для начала — не верь глазам своим. Если что-то увидишь, то не обращай внимания. А для того, чтобы видения не одолевали, я пропишу тебе кое-чего, — он зашуршал бланками рецептов. — Эту штуку просто так не достанешь, но вот тут в уголке я напишу телефон. Позвонишь, сошлешься на меня. Яков Абрамыч — мой старый приятель, так что все будет в лучшем виде…

— Да, было еще кое-что, — сказала Лиза.

Выслушав про порезанную дверь, Смирнов изменился в лице, из уверенного в себе и чуточку надменного врача превратившись в просто встревоженного человека.

— Так, — проговорил он и недописанный рецепт, порванный на клочки, отправился в корзину для бумаг, — Якова Абрамыча мы тревожить не будем.

— Сразу вызовешь санитаров со смирительной рубашкой? — Лиза нашла силы чтобы пошутить.

— Нет, — психиатр покачал головой. — Никакие санитары тебе не помогут, даже со смирительной рубашкой. А вот человек, живущий по этому адресу, — он протянул бумажку, — вполне вероятно, что и поможет…

— А кто он? — спросила Лиза.

— Не он, она… — Смирнов на мгновение замялся, а потом добавил, чуть ли не на тон тише: — Ведьма.

Мокрый снег падал такой густой пеленой, что казалось, между небом и землей повешена занавеска из полупрозрачной ткани. Свет фонарей с трудом пробивался через сонмища снежинок, асфальт маслянисто блестел.

Лиза, измотанная до предела, медленно шла привычным маршрутом. В пятницу их обычно отпускали на час раньше, но сегодня пришлось работать сверхурочно.

Шаги ее глухо отдавались в тишине. Когда на них наложился еще какой-то звук, Лиза поначалу решила, что ей кажется, и только когда кусты на обочине затрещали, подняла голову.

Преградивший ей дорогу юнец телосложением напоминал швабру, дышал тяжело, с присвистом. На выбритой наголо голове в изобилии красовались прыщи, а впавшие глаза были настолько дикими, что Лиза мгновенно вспотела.

— Тетка, дай денег, — надрывно проговорил юнец, и на губах его запузырилось нечто, напоминающее пену. — Тетка, дай денег…

— Нет ничего… нет, — ответила Лиза, ощущая, что не в силах двинуться с места. Ее сковал липкий, противный страх.

— Дай… те жалко, что ли? — прыщавый всхлипнул и оскалился, став похожим на бешеного волчонка. — Ведь есть… Мне много не надо… А не дашь, так я ведь и сам возьму!

Тощая бледная рука нырнула в карман черной, слишком большой для юнца куртки, а когда вернулась, то в ней оказался зажат длинный нож с выкидным лезвием.

Лиза всхлипнула и отшатнулась. Она слышала о наркоманах, о том, что те за дозу готовы убить родную мать, но никогда до сего дня не сталкивалась с любителями отравы.

— Дай денег… — повторил юнец и шагнул вперед, вплотную, обдав женщину зловонным дыханием.

Сбоку донесся негромкий шелестящий звук, словно ползла через траву большая змея. Наркоман глянул в ту сторону, глаза его выпучились. Лиза невольно повернула голову.

Кусок асфальта под самым фонарем тек, рябил светлыми пятнами, точно там восставал из небытия недобитый Шварценеггером жидкий Терминатор. Дорога вспучилась чудовищным горбом, принявшим очертания крупной кошки. Хлестнул по серым бокам хвост, сверкнули синие глаза.

Прыжок зверя оказался настолько стремительным, что Лиза уловила только смазанное движение. Наркоман пошатнулся, отступил на шаг, затрещала разрываемая ткань. Нож со звяканьем шмякнулся на асфальт и покатился в сторону.

В полуобморочном состоянии Лиза смотрела, как оскаленный кот рвет в клочья грязные джинсы, как брызжет на асфальт кровь. Наркоман взревел, развернулся и бросился прочь.

Кошка не стала за ним гнаться. Она уселась и принялась умываться, облизывая лапу и водя ей по морде. Серая шкура казалась чуть присыпанной чем-то белым, светящимся. Или это отблескивал растаявший снег?

Лиза моргнула, хлюпнула носом, прогоняя запоздалые слезы. Поднесла руку к лицу, да так и замерла — очертания кошки начали расплываться, она сделалась полупрозрачной, пока не исчезла совсем.

Ощущая, как ее покидают остатки здравого смысла, Лиза шагнула вперед, нагнулась и ощупала асфальт на том месте, где только что сидела кошка. Тот был холодным и мокрым.

Наркоман удрал, нож его куда-то закатился. Единственным свидетельством того, что нападение все же было, остались капли крови.

Ведьма оказалась совсем не такой, как представляла Лиза. Дверь открыла вовсе не древняя старуха с мрачным взглядом и черным котом на плече, а довольно молодая женщина.

Короткая прическа, крашеные волосы — одна из тысяч рядовых жительниц Москвы.

— Здравствуйте, вы ко мне? — поздоровалась она, потом глянула куда-то поверх Лизиной головы и уверенно закончила. — Точно, ко мне. Заходите. Меня зовут Ирина.

Немного робея, Лиза переступила порог. Хозяйка провела ее длинным коридором и они оказались на кухне, где буднично пахло гречневой кашей.

— Садитесь, — Ирина кивнула, указывая на табуретку. — Я пока чаю поставлю…

Лиза с непонятным трепетом смотрела, как хозяйка, наряженная в джинсы и просторную рубаху из клетчатой фланели, хлопочет у плиты.

— Что же, — сказала Ирина, когда желтый чайник с кокетливым петушком на боку утвердился на конфорке. — Слушаю, в чем проблема…

Запинаясь и путаясь в словах, Лиза начала рассказывать. Неожиданно больно и страшно оказалось вспоминать о том вечере, когда она впервые увидела на окне серую кошку, о встрече с ней в темном переулке, а когда дело дошло до наркомана, Лизу просто затрясло.

— Интересно, — сказала ведьма, когда рассказ оказался завершен. — Все случившееся вовсе не глюк и не сон. Просто вы повстречались с асфальтовой пантерой.

— С кем?

— С асфальтовой пантерой, — повторила Ирина, поднимаясь и выключая назойливо шумящий чайник. — Одним из существ, что живут в городе бок и бок с нами.

— Это как домовые, да? — Лизе до озноба хотелось поверить, что над ней смеются. Но хозяйка квартиры с невозмутимо серьезным видом разливала чай и на шутницу походила меньше всего.

— Раньше были домовые, лешие, прочие существа, с которыми наши предки умели сосуществовать, — кивнула она. — Теперь их почти нет, зато есть другие, каких мы в значительной степени породили сами. Демоны канализации, духи супермаркетов и гении метрополитена…

— Они что, живут в каком-то другом, параллельном мире?

— Мир один, — на стол была водружена фаянсовая сахарница с изображением единорога и вазочка с печеньем. — Просто люди видят доступную их восприятию часть и считают, что она и есть — мир… Пейте, а то остынет…

Лиза поднесла ко рту чашку, отхлебнула, не чувствуя вкуса, и едва не вскрикнула — чай оказался настоящим кипятком.

— Странно только одно, — проговорила Ирина, глядя на мучения гостьи без особого любопытства. — Мы асфальтовым пантерам не интересны и они показываются людям только в исключительных случаях. А эта еще и помогла… Хотя вы говорили, что у вас умер кто-то из близких?

— Ничего я не говорила, — Лиза едва не подавилась чаем.

— Да? — хозяйка квартиры почесала подбородок. — Иногда я бываю такой рассеянной… Но ведь умер же кто-то?

— Сын.

— Мои соболезнования, — в голосе ведьмы не было и намека на сочувствие, но Лизу это почему-то не расстроило и не задело. — Но в любом случае, хотелось бы знать, что именно вы от меня хотите? Чтобы зверь больше не появлялся?

— Я хочу узнать, что… какая связь между ним и моим… Ванькой, — Лиза ощутила, как встал в горле комок, глаза защипало.

— Это можно, — Ирина кивнула, — и даже бесплатно. Мне и самой интересно, в чем тут дело. Диктуйте свой телефон, да, мобильный… Как наступит подходящее время, я вам позвоню…

«Подходящее время» наступило в день, когда на город обрушилось предзимнее ненастье. Ветер тряс деревья, как ошалевший медведь, небо сплошь затянули тучи. Мелкий дождь то и дело порывался стать мокрым снегом.

Лиза «предвкушала» дорогу домой по холоду и слякоти, когда лежащий в сумочке телефон разразился недовольной трелью.

— Да? — сказала она.

— Добрый вечер. Ну что, вы готовы к встрече?

— Готова, — ответила Лиза, узнав звонкий, насмешливый голос. — А что, именно сегодня?

— Сегодня, — подтвердила ведьма. — Погода самая подходящая, да и снегу пока немного. Встречаемся… какая у вас там ближайшая остановка?

На место встречи Лиза явилась раньше и пятнадцать минут мерзла, переминаясь под пластиковым козырьком.

Подъехавшая маршрутка извергла из чрева порцию спрессованных людей.

— Привет, — выныривая из нее, поздоровалась Ирина. — Идем?

— Да, — обреченно согласилась Лиза.

Переулок, где Лизу атаковал наркоман, оказался безлюден, точно недра Сахары. Один из фонарей несколько дней назад погас, а второй светил из последних сил, пляшущие вокруг лампочки капли воды переливались, создавая радужный ореол. По мокрому асфальту скользили тени и пятна света.

— Мамочка родная, — сказала Ирина изменившимся голосом. — Сколько же их тут?

— Кого? — ощущая себя последней дурой, спросила Лиза.

— Смотри, — и ведьма, повернувшись, неожиданно отвесила Лизе подзатыльник.

В голове что-то екнуло, из глаз брызнули слезы. Проморгавшись, Лиза хотела было сказать все, что думает о таких поступках, но открывшаяся картина заставила ее окаменеть, застыть с открытым ртом.

Вокруг фонаря, едва касаясь земли пушистыми лапами, скользили десятки гибких силуэтов. Их серые тела чуть заметно светились, вились длинные хвосты, сверкали желтые и зеленые глаза.

Все сопровождалось едва слышным низким урчанием, похожим на звук работающего под землей мотора.

— Что они делают? — шепотом спросила Лиза.

— Танцуют, — так же негромко отозвалась ведьма. — Приветствуют наступление зимы… Видишь своего, того, что тебе помог?

В изысканном танце гибкие тела сплетались и казалось невозможным отличить одну пантеру от другой. Лиза отчаялась, когда неожиданно наткнулась на знакомый синий взгляд.

Взгляд Ваньки.

— Вот он! — крикнула Лиза, вскинув руку.

Пантеры замерли, десятки морд обратились в одну сторону, урчание стихло.

— Орать не стоило, — заметила Ирина. Руки ее двигались, совершая один за другим какие-то сложные пассы. — Теперь попробуем его позвать. А ну-ка иди сюда, мой милый…

Голубоглазая пантера отделилась от собратьев и мягко, точно струясь, двинулась к людям.

Лиза как зачарованная глядела на нее, силясь увидеть за знакомыми глазами Ваньку.

— Сейчас, сейчас посмотрим, — шептала ведьма, тяжело и хрипло дыша. — О, да… Он был, был человеком…

— Это мой сын? — требовательно спросила Лиза, глядя на остановившееся в нескольких шагах животное.

— Тот, кто когда-то им был, — мягко поправила Ирина. — Теперь так вышло, что он выбрал другую часть нашего мира, жизнь разлитых по городу дорог, сумерек и кружащегося снега, бликов на асфальте и танцев под луной…

— Он счастлив… там? — Лиза ощутила першение в горле. Слова приходилось выдавливать.

— Наверняка. Тебе повезло, что остатки человеческой памяти сохранились. Поэтому он тебя и спас. Еще месяц-другой, и он забудет все, станет просто асфальтовой пантерой, одной из сотен, обитающих в нашем городе.

Молодая пантера подозрительно смотрела на женщин, и в сапфировых зрачках светился разум, но не человеческий, звериный.

— Ванька… — прошептала Лиза. — Ванька, вернись!

— Прошлое нельзя вернуть, — Ирина схватила Лизу за руку, удержала на месте. — Жизнь продолжается, теперь у каждого из вас — своя…

Последовал новый удар по затылку. Лиза всхлипнула, сквозь слезы видела, как шагает прочь грациозная крупная кошка, как ползут по серой шкуре пятна света…

А потом все исчезло. Остался лишь пустынный переулок и качающийся на ветру старый фонарь.

Лиза решительно вытерла слезы, ощущая, как на сердце становится легко, как рассеивается окутывавшее его последние месяцы облако горя. Теперь она знала, что ее сын жив и, может быть, даже счастлив.

А что еще нужно матери?

Резюме для Саурона

Некоторым литературным героям, в частности героям фантастических произведений, тоже иногда приходится искать себе место службы. Среди них и Саурон…

Всем нам рано или поздно приходится искать работу. Дело это непростое, требующее упорства и ловкости. Любой человек, когда-либо проходивший через подобное, знает, что неизменным спутником охотника за вакансиями является резюме. Что это такое, объяснять не нужно.

Некоторым литературным героям, в частности героям фантастических произведений, тоже иногда приходится искать себе место службы. Среди них и Саурон, плод фантазии Джона Толкиена, нежданно-негаданно потесненный с нагретого местечка наглыми пришельцами.

Даже ему, в случае поиска работы, пришлось бы писать резюме. И выглядело бы оно, скорее всего, следующим образом:

Саурон Гортхаур

Урожденный Айнур из рода Майя.

Сотворен Творцом вместе с остальным мирозданием.

Начальное и среднее образование в области общей теории творчества получил непосредственно под руководством Творца.

Высшее образование в области ювелирного, магического искусства, общей теории искусств, горнорудного и металлургического дела получил под руководством Аулэ, искуснейшего из Валар. Диплом защитил с блеском и был допущен к самостоятельной научной и творческой работе.

Дополнительное образование в области менеджмента, дипломатии, черной магии, а также военного дела получил под руководством Моргота. Неоднократно отмечался руководителем, как блестящий организатор. Первая должность — комендант крепости-лаборатории Ангбанд. Именно в Ангбанде в результате генетических экспериментов были выведены орки.

В магическом поединке одолел величайшего из эльфийских магов — Финрода Фелагунда.

Много раз возглавлял войска в битвах, неоднократно отмечался наградами командования. В одиночку, с помощью одной лишь магии, захватил крепость Минас-Тирит, которой затем и управлял более пятисот лет.

Участвовал в научно-практическом проекте «Огненный вал» государственной корпорации Моргота, в качестве координатора. Выведенные в результате проекта драконы стали наиболее совершенным оружием Средиземья, обеспечили почти полную победу армии Моргота.

После того, как Моргот был уничтожен, основал собственное государственное предприятие в Мордоре. Правил им более шести тысяч лет.

По совместительству более пятидесяти лет занимал должность главного советника короля Нуменора, Ар-Паразона Златоликого, организовал небывалое по своим масштабам войско для вторжения в Валинор.

Был идейным вдохновителем и практическим организатором проекта «Кольца Власти». Выступал научным консультантом при создании Трех Эльфийских, Семи Гномьих, Девяти Людских колец. Собственноручно выковал Кольцо Всевластья, впервые в истории применив на практике вулканическое пламя.

Руководил проектом «Назгул», в рамках которого осуществлялось создание, и отрабатывалось применение на практике неуязвимых для оружия призраков, наделенных магической силой, но полностью лишенных собственной воли. Проект завершился успешно, и только экстраординарные условия помешали с помощью назгулов завоевать Средиземье.

Учитывая многовековой опыт руководства, богатый научный опыт, а также опыт боевых действий, мог бы претендовать на руководящие должности в военно-промышленном комплексе, на серьезный научный или административный пост в области создания современных средств вооружения. Имея богатейший опыт ведения военных действий, мог бы оказаться полезным ФСБ или разведке в качестве аналитика или консультанта.

Самое главное испытание

Солнечные лучи, разрезанные витражом окна, падали на пол разноцветными неровными квадратами. Яркий весенний день вступал в свои права, и подстать ему было настроение у Ольгерда. Подходил срок его ученичества. День-два, и старый Гедимин, учитель, наставник, посвятит его в маги…

Солнечные лучи, разрезанные витражом окна, падали на пол разноцветными неровными квадратами. Яркий весенний день вступал в свои права, и подстать ему было настроение у Ольгерда. Подходил срок его ученичества. День-два, и старый Гедимин, учитель, наставник, посвятит его в маги. Великая честь! Известно, что маг из линии великого Витовта берет в жизни только одного ученика, и только лучшего из лучших.

Ольгерд улыбнулся пылинкам, кружащимся в световом столбе, и вернулся к работе. Сколько осталось до окончания ученичества, год или день, неважно, рунескрипт[4] должен быть закончен. Резец легко скользил по дереву, светлые стружки оседали на стол. Ольгерд шептал нужные слова, и руны начинали жить, дышать Силой. По ровным линиям пробегали зеленоватые сполохи, пальцы покалывало.

Последняя руна далась с неожиданным трудом. Воздух словно сгустился, пальцы застыли, скованные морозом, язык присох к небу. Но Ольгерд не растерялся. Как и положено, обратился к Тору [5], и мысленно начертал пред собой его священный знак. Сопротивление тотчас исчезло, лишь дрожь пробежала по телу, и тьма недовольно заворчала в углах.

Рунескрипт лежал перед ним законченный, но Ольгерд никак не мог постичь до конца его смысл. «Необходим для последнего испытания» — сказал учитель, давая задание, и довольно нечетко обрисовал требуемый эффект, и необходимые руны. Ольгерд провел два дня, пытаясь добиться наилучшего сочетания знаков, и вот — результат. Но, кроме явного, рунескрипт имел и второй, скрытый уровень действия. Его ученик мага не мог расшифровать, хоть и составил рунескрипт сам.

Дверь скрипнула, и вошел Гедимин, принеся запах летнего луга. Травяные ароматы сопровождали старого мага всегда, за что в народе его прозвали Травяным Магом.

— Вижу, у тебя все готово? — спросил он, улыбаясь.

— Да, учитель! — ответил Ольгерд гордо, и протянул учителю деревянную пластину.

— Хорошо, — довольство сверкнуло в синих глазах старика. — Ты отлично справился! Теперь тебе осталось одно, самое главное испытание, которое, одновременно, является и посвящением. После него ты станешь магом!

— Я готов! — юноша порывисто вскочил.

— Хорошо, идем, — старый маг повернулся, и направился к двери.

Они вышли из комнаты, и по винтовой лестнице спустились в подвал. Здесь оказалось холодно, откуда-то издалека слышались звуки капающей воды. Пахло камнем и сыростью.

Гедимин выудил из потайного кармана ключ, и открыл дверь, за которой Ольгерду, несмотря на несколько лет, проведенных в башне, бывать не приходилось.

За дверью притаилась темнота. Застучало огниво, и учитель запалил свечу. Сначала одну, затем — от нее, множество других. Неверный колеблющийся свет вырвал из мрака низкое длинное помещение. В задней стене темнела еще одна дверь, а справа от входа находился алтарь — глыба черного камня. На алтаре лежал топор, лезвие которого также отливало чернотой. Глыбу в изобилии украшали руны, странно изломанные, нарисованные в самых необычных сочетаниях.

Гедимин подошел к алтарю, поклонился ему. Сухощавые руки поместили рунескрипт, созданный Ольгердом, в центр черной поверхности.

— Что же, пришло время, — чужим, низким голосом, сказал Гедимин, и повернулся к ученику. — Ты готов?

— Да, — ответил Ольгерд твердо, хотя ноги у него дрожали.

— Сейчас, на этом камне, — слова падали тяжело, с треском, словно исполинские льдины. — Ты будешь должен убить меня.

— Что? Как? — Ольгерд всполошился. — Учитель, я не смогу!

— Так надо, — просто ответил старый маг. — Ты отрубишь мне голову. Так делали все маги, начиная с ученика великого Витовта, который отрубил голову ему самому. Именно Витовт создал этот обряд, и благодаря этому обряду маги его линии всегда были, и будут самыми сильными.

— Хорошо, учитель, я сделаю это, — Ольгерд преодолел дрожь в руках. Впитанное за годы ученичества послушание оказалось очень кстати. Раз учитель говорит — надо, значит — надо.

— Отлично, — Гедимин улыбнулся. — Бери топор, и бей сильно, чтобы голова отлетела с одного раза. Это важно.

Темное оружие сразу заморозило руки. От него исходил активный, живой холод, и Ольгерд быстро задрог. Чтобы удержать топор в руках, приходилось напрягать мышцы, черное лезвие ощутимо тянуло к земле.

Гедимин ободряюще улыбнулся, и встал на колени. Положил лицо на алтарь, и шея его оказалась как раз над рунескриптом, что сработал Ольгерд.

Юноша облизал пересохшие губы. Неимоверно тяжелый топор поднимался до боли медленно. Руки одновременно и мерзли, и пылали. По лицу катился пот.

Вниз лезвие пошло легко, с яростным свистом. Когда вонзилось в плоть, раздался тупой хряск. Голова учителя неправдоподобно легко отделилась от тела, и багровая жидкость залила алтарь. Ольгерд захотел закричать, и не смог. Ему показалось, что камень пульсирует темным сердцем, впитывая кровь. Ольгерд ощутил взгляд алтаря, холодной и безжалостный, и в тот же миг пол мягко ткнул его в затылок.

Витовт открыл глаза. Как всегда при переходе, не сразу сообразил, где находится. Ощупал лицо, посмотрел на руки, пока непривычные, но молодые, ловкие и сильные.

Рядом остывал, насытившись, алтарь. Тело Гедимина было отброшено в сторону, а голова — перевернута, как всегда бывает после перехода. Мертвые глаза изумленно смотрели в низкий потолок.

Витовт ухмыльнулся, встал. С телом можно разобраться позже, а вот головой нужно заняться немедленно. «Ты славно послужил мне, Гедимин» — подумал Витовт, вытаскивая из тайника под алтарем ключ.

Голову он взял за волосы. При первых переходах было противно, но сейчас — привык. Дверь в конце зала с алтарем распахнулась с противным скрежетом. Свет зажегся сам, заиграл бликами огромный кристалл, вделанный в потолок.

В зеленоватом свете головы, стоящие в ряд на длинном столе, казались живыми. Первой голове, большой, с мощным лбом и гривой седых волос, Витовт поклонился. Сердце суматошно забилось.

Строптивый орган удалось успокоить, лишь, когда установил голову Гедимина на подобающее место. Опустил обрубок шеи в заранее заготовленную миску с жидкостью, похожей на молоко. В таком «молоке» голова простоит тысячу лет, не разлагаясь, а дух Гедимина будет жить это время в черном алтаре, отдавая силу ему, Витовту.

Навести порядок в алатарном зале Витовт решил позже. Закрыл дверь в головохранилище, спрятал ключ. Свечи жалобно шипели под пальцами, не желая тухнуть. Дым лез в глаза.

Запер подвал, и с трудом поднялся по лестнице. Одолевала усталость. После перехода придется спать сутки, как обычно.

Добрался до кровати, немилосердно зевая. Разделся, и рухнул на мягкую перину. «Теперь меня зовут Ольгерд» — пришла последняя перед засыпанием мысль. — «Не забыть бы».

Свой дракон

…В лицо путешественнику недружелюбно смотрели кончики стрел. Держали луки крепкие, звероватого вида мужики, загорелые дочерна и одетые в рванье. На одном Аскарих успел заметить совсем новые, хорошей кожи, сапоги…

— Слушайте, нобили королевства, славные вассалы и храбрые рыцари!

Голос короля разносился по тронному залу, метался под высокими сводами, порождая эхо. Вслушиваясь в слова повелителя, статуями в цветастых одеждах замерли представители лучших родов королевства.

Аскарих стоял в последних рядах. Но даже отсюда хорошо было видно и слышно короля. Тот выглядел, как всегда, могучим и уверенным, но в глазах его, темных, словно два колодца, не было привычного блеска, а широкие, словно у великана, плечи поникли, как под невидимой тяжестью.

Король сел, ссутулившись, заговорил тише.

— Случилось страшное, — сказал он мрачно, и обвел тяжелым взором вассалов. — И я вынужден прибегнуть к вашей помощи.

— Проси, повелитель! — нестройно подали голос лизоблюды, занявшие привычные места в первых рядах.

Правитель устало отмахнулся, на руке буграми перекатились могучие мышцы:

— Мне нужна сила ваших мечей и копий.

— Что, кто-то осмелился напасть? — поинтересовался знатный военачальник, Тьерри Отважный. Он возвышался над соседями, как тур в стаде овец. Меч у его бедра длиной с хорошую оглоблю, такой не каждый воин поднимет.

— Нет, хуже, — в глазах короля на миг блеснуло отчаяние. — Моя дочь… Олиберта, ее похитил дракон…

Всеобщий вздох удивления пронесся по залу. Нобили с изумлением переглядывались и качали головами. Летающих ящеров в пределах королевства не видели очень давно, а о похищениях драконами людей слышали разве что из сказок, что дряхлые деды рассказывают внукам…

— Может, это ошибка, Ваше Величество? — вкрадчиво заговорил один из знатнейших вельмож королевства, Хильперик Брианский. — Вполне вероятно, что принцессу украли разбойники…

— Нет, — король вскочил, ярость исказила его лицо, превратив его в ужасную маску. — Из охраны никто не пострадал, и все видели именно дракона! Олиберту везли из Тура, от тетки. Чудовище напало на них у Медвежьего Брода. Воинов попросту разогнало, а мою девочку… унесло…

— И что вы хотите от нас, Ваше Величество? — спросил Хильперик.

— Я не стану приказывать! — вновь возвысил голос король. — Но смириться с тем, что моя единственная дочь и наследница будет томиться в лапах у мерзкого ящера, не могу! Поэтому прошу тех из вас, кто чувствует в себе силы, отправиться в дальний путь и сразить чудовище!

— А откуда Ваше Величество знает, что принцесса жива? — спросил кто-то из нобилей. — Может, дракон ее попросту… эээ, употребил в пищу?

— Я советовался с придворными магами, — буркнул король. — Все в один голос утверждают, что драконы не едят людей, а похищают их для каких-то непонятных целей.

Он замолчал, и стало слышно, как жужжит муха, пытаясь пробиться через витражное окно к свободе.

— Ну что, кто вызовется? — вновь загремел голос правителя. — Обещаю щедрую награду, и возможно, принцессу в жены!

Несмотря на обещанные дары, нобили потихоньку пятились от правителя. Особенно резвые попытались укрыться за спинами соседей. Даже исполин Тьерри опустил глаза

Аскарих неожиданно для себя принялся протискиваться вперед. Его толкали, пихали, давили, кто-то наступил на ногу, но он упрямо лез к трону, пока не оказался на свободном пространстве. Ощутил затылком удивленные взгляды.

К этому моменту правитель был в ярости. Кулаки, каждый с пивную кружку, сжимал так, что слышался треск. Широкое лицо кривилось.

— Что, мне самому идти? — выкрик легко перекрыл гомон в зале.

— Нет, Ваше Величество, — с поклоном ответил Аскарих. — Я готов отправиться!

— Ты? — король изумленно замер. Замолчали за спиной смельчака нобили. Даже охранники, что до сих пор изваяниями в золотой броне стояли по сторонам от трона, на миг шевельнулись.

Взгляд правителя остановился на левой стороне груди храбреца, на церемониальном щитке с гербом, что положено носить во дворце. Изумление отразилось в черных, как уголь, зрачках, и король величественным жестом поманил церемониймейстера.

Аскарих про себя улыбнулся. Этот герб — вставший на дыбы золотой лев на алом поле — давно не появлялся при дворе, со времен отца нынешнего правителя, Дагоберта Справедливого.

Пошептавшись с церемониймейстером, король позволил себе улыбнуться, и произнес:

— Рад видеть представителя столь славного рода при моем дворе! Как поживает твой отец, благородный Сигиберт?

— Он погиб в битве, отражая набег дикого племени дульгибинов. Ему наследовал мой старший брат, Хлотарь.

— Это печально, — король вздохнул, а затем в голосе его вновь появились царственные нотки. — Но ты молодец! Я рад, что ты вызвался!

— Благодарю, Ваше Величество, — Аскарих поклонился. — Моя честь не может позволить не откликнуться на просьбу сюзерена.

— Хорошо, мы с тобой сейчас поговорим, — король плотоядно усмехнулся, в глазах зажглись огоньки. Он обвел взглядом притихший зал:

— А вы, трусливые зайцы, убирайтесь прочь! Не хочу вас видеть!

Громыхая сапогами, галдя и толкаясь, нобили поспешили к выходу.

* * *

В покоях, куда привели Аскариха, пахло дорогими благовониями. Пол был устлан роскошными коврами, на стенах висели гобелены со сценами охоты. Коричневые гончие без жалости терзали единорога.

— Садись, не стой столбом, — король появился неожиданно, из низенькой неприметной двери. Мантию, в которой сидел на троне, сбросил, и остался в простой белой рубашке, что тесно облегает могучую фигуру. Пахнуло от правителя звериным, резким запахом.

Аскарих осторожно присел. Король бухнулся в кресло напротив, ножки жалобно затрещали. Он рассматривал молодого рыцаря с интересом: при дворе неизвестен, явился из дикого северного угла королевства лишь вчера, обновить вассальную присягу, каков боец — неясно, хотя против дракона и у лучшего воина шансов немного… Но в голубых, как небо, глазах, светится чистота и отвага, готовность пойти на опасность грудью.

Аскарих встретил взгляд спокойно. Сидел, выпрямив спину, и ждал, когда король заговорит.

— Что же, — наконец, нарушил тот молчание, и темные глаза его сверкнули. — Отправляйся завтра. Карту, все, что надобно в дорогу — тебе выдадут. Надеюсь, что ты вернешь мою дочь.

— Обязательно, Ваше Величество, — сказано это было с такой уверенностью, что король на миг онемел. Ощутил, что да, этот юноша запросто доберется до логова ящера, убьет его, и привезет Олиберту домой…

Но наваждение быстро прошло.

— Говори, да не заговаривайся, — буркнул правитель. — Да, на женитьбу на моей дочери не очень-то рассчитывай. Знатности маловато в тебе. Награжу обязательно, землями, титулом, деньгами…

— Мне не нужна награда, Ваше Величество.

Это было сказано без малейшей рисовки, без лести и желания понравиться.

— Да? — король со вновь пробудившимся интересом посмотрел на странного рыцаря. — Но если я тебе ничем не отплачу, народ не поймет. А правитель должен быть справедлив! Так что не спорь со мной, иди.

* * *

Стены города, сложенные из черного камня, остались позади, а под копытами коня вилась желтая пыльная лента дороги. Впереди, золотым яблоком на голубом подносе, висело солнце.

Под ним предстоит проехать не один десяток миль, прежде чем кончатся пределы королевства. За ними, на юге, лежат земли иных, нечеловеческих народов, затем горы, и среди них — драконье логово. На карте, что дали Аскариху, оно обозначено точно. Указал к нему путь герой, что в древности сумел пробраться в логово ящера и вернуться с победой. Привезенный им листок пергамента с тех пор бережно хранят в королевской сокровищнице. Молодому рыцарю выдали, само собой, копию.

Конь равномерно стучал копытами, ветер доносил аромат цветов, а вокруг простирались поля, кое-где разрезанные шрамами оврагов. Гигантскими зелеными лишаями казались рощи.

Аскарих въехал в лес, когда солнце коснулось оранжевым брюхом вершин деревьев, острых, словно копья. Под темно-зелеными кронами царил полумрак, из глубины доносилось слабое кукование.

Не медля ни мгновения, рыцарь двинул коня вперед. Хоть и пользуются здешние места плохой славой, ехать надо. Кто знает, в какой момент дракону придет в голову убить пленницу?

В быстро сгущающемся сумраке кусты казались растопыренными гигантскими руками, готовыми схватить неосторожного путника. Сосны стояли, словно колонны из неведомого камня.

Аскарих ехал медленно, выбирал место для ночевки. Тропинка вилась, словно брошенная капризной девичьей рукой лента, и в один миг спустилась в узкий овражек. С журчанием бежал ручей, и именно его неторопливый говорок помешал рыцарю расслышать треск кустов. Когда он обнаружил, что окружен, было уже поздно.

В лицо путешественнику недружелюбно смотрели кончики стрел. Держали луки крепкие, звероватого вида мужики, загорелые дочерна и одетые в рванье. На одном Аскарих успел заметить совсем новые, хорошей кожи, сапоги.

— Кто ты, и что тебе здесь надо? — прорычал один из разбойников, самый широкоплечий и похожий на вставшего на задние ноги кабана.

— Я рыцарь короля Хлодвига, — ответил Аскарих надменно. — И еду через этот лес к логову дракона, чтобы освободить королевскую дочь из лап чудовища.

— Что? — вытаращил глаза вожак. — Дракон? Ха-ха-ха!

— Гы-гы-гы! — дружно отозвались разбойники, и точно нацеленные ранее стрелы в их руках немного сместились. Аскарих продолжал сидеть неподвижно, сохраняя надменное выражение лица.

Вожак отсмеялся, глянул на рыцаря со смесью удивления и злобы:

— Вот уж точно вы, благородные, с жиру беситесь. Кто же верит в сказки о драконах?

— Летающий ящер украл королевскую дочь, и я намерен освободить принцессу, — равнодушно пожал плечами Аскарих.

— Что, решил ее в постель затащить? — широко осклабился вожак. — Да, это тебе не крестьянка, и не просто благородная, а целая принцесса. Поимеешь такую, потом всю жизнь гордиться будешь.

Разбойники раскрыли рты, приготовившись хохотать вслед за вожаком, но раздался тонкий свист, и что-то тускло сверкнуло. Голова вожака упала на землю, разбрызгивая алую жидкость, а рыцарь, сменивший неподвижность чурбана на живость скачущей по ветвям белки, ринулся прямо на разбойников.

Одного зашиб копытами боевой конь, еще двое рухнули, получив удары мечом. Остальные бежали. Аскарих спешился над трупом главаря, поднял отрубленную голову. Сказал, глядя в раскрытые в предсмертном изумлении глаза:

— Не для того я еду в логово дракона, чтобы похоть свою тешить, дурак! Но тебе, вонючий смерд, этого не понять!

Брезгливо отшвырнул страшную ношу, вскочил в седло.

* * *

Ночевал на берегу маленького лесного озера, среди огромных сосен. Пахло смолой, конь беспокойно вздыхал невдалеке, а рыцарь все никак не мог заснуть. Какая-то мысль, какой-то вопрос, не до конца понятный, вертелся в голове, беспокоя похуже узловатого корня под задницей.

Когда сомкнул глаза, с востока уже наползала розовая кисея зари, а встал, когда солнце едва высунуло распаренный желтый лик из-за деревьев.

К полудню лес поредел. Открылись поля. Несколько раз вдалеке проплывали серые громады замков, но Аскарих даже не смотрел в их стороны. Не время сейчас медлить.

Когда достиг моста, пересекающего реку Аронну, уловил за спиной далекий конский топот. Оглянулся, и на севере разглядел облачко пыли, висящее над дорогой.

Пожав плечами, двинулся дальше. Мало ли кто едет по своим делам?

Но топот становился громче, и рыцарь на всякий случай надел панцирь. Когда же из-за поворота позади вылетели всадники, нещадно нахлестывая коней, то обнажил меч и остановился, развернув коня. Одинокий путник — слишком лакомая добыча, чтобы пренебречь предосторожностями.

Всадники остановились. Плащи их были покрыты грязью, а на попонах, что носят поверх панцирей, Аскарих к своему изумлению рассмотрел Алую Розу на синем поле — герб Хильперика из Бриана.

— Что вам угодно? — спросил рыцарь.

— Убить тебя, — просто ответил один из всадников, вытаскивая меч.

— Зачем? — Аскарих, казалось, не обратил на обнажившееся оружие никакого внимания.

— Наш сюзерен, благородный Хильперик, понял твой замысел, — проговорил напыщенно второй из всадников. — Ты стремишься к власти! Ты хочешь спасти принцессу и жениться на ней, став претендентом на корону. У Хлодвига нет сыновей, и вряд ли будут!

— Даже если так, — Аскарих говорил, с трудом сдерживая возмущение. — То что за дело до этого Хильперику?

— Он самый близкий родственник короля, — первый из говоривших смотрел на молодого рыцаря с усмешкой, явно дивясь его наивности. — И если дочь Хлодвига погибнет, а сам он умрет бездетным, то следующий король будет родом из Бриана.

— Я понял, — сказал Аскарих ледяным голосом. — Но вы ошиблись, мерзкие твари! Я не стремлюсь к власти!

Конь заржал от боли, когда шпоры вонзились ему в бока, но дисциплинированно рванулся вперед. В глазах всадников с Алой Розой Аскарих видел удивление, они не ожидали, что рыцарь будет сопротивляться.

Ошеломление дорого обошлось. Один из воинов рухнул с седла, клокоча разрубленным горлом, второй свалился с коня, воя и пытаясь зажать отрубленное предплечье.

Другие трое успели отпрянуть и обнажили мечи. Аскарих с трудом отражал сыплющиеся со всех сторон удары. В один миг изловчился, достал одного из противников в бок. Тот отъехал, шипя от боли, но оставшиеся двое насели с удвоенной силой. Пот заливал глаза, меч казался тяжелым, словно бревно, и молодой рыцарь понял, что все, до дракона ему не добраться…

Но сзади неожиданно донесся стук копыт и сильный, властный голос прокричал:

— Двое на одного — это нечестно!

Откуда-то из-за спины выметнулся всадник на огромном белом, как снег, коне. Длинный меч обрушился на одного из противников Аскариха, разрубив того до седла. Половинки с легким стуком упали наземь, и последний из оставшихся в целости воинов Хильперика не стал искушать судьбу. Он развернулся и помчался назад, пришпоривая коня. За беглецом последовали двое раненых, бросая взгляды ужаса на выручившего Аскариха рыцаря.

— Вы не ранены, друг мой? — спросил тот участливо.

— Нет, — прохрипел Аскарих, сползая с коня.

Отер слезящийся потом лоб, и только теперь смог рассмотреть спасителя.

Высок, волосы серебрятся под солнцем, в голубых, словно васильки, глазах — спокойствие. Словно не участвовал только что в кровавой схватке.

Герб на щите у седла поражал необычностью — белоснежный лебедь вольно раскинул крылья в обрамлении темной зелени.

— Меня зовут Лоэнгрин, — сказал спаситель, спрыгивая с седла. — Я — странствующий рыцарь.

— Вот как, — прошептал Аскарих. О чем-то напоминал ему этот герб, говорил о чем-то древнем и прекрасном, словно сама земля, но слишком тихо, чтобы молодой рыцарь смог разобрать слова…

— Куда вы держите путь? — спросил Лоэнгрин, деловито осматривая копыта белоснежного скакуна.

— Я еду к дракону, — ответил Аскарих горько. — Но уже сожалею о том, что выбрал этот путь.

— Не стоит сожалеть, — Лоэнгрин поднял голову, и молодой рыцарь на миг замер под его взглядом. — В конце каждого пути — свой дракон. Другие становятся жертвами гораздо более отвратительных чудовищ — Страха, Алчности, Чревоугодия… Тот дракон, что впереди вас — настоящий. Так что сожаления напрасны.

Лоэнгрин легко вскочил в седло, поднял руку.

— Прощайте, рыцарь, — улыбнулся светло и чисто, словно ребенок. — Может, еще пересекутся наши пути…

— Прощайте, — ответил Аскарих, едва шевеля пересохшими губами.

Фигурка всадника, словно отлитая из серебра, с непостижимой скоростью скрылась за холмом на севере, а вскоре стих и топот копыт. Аскарих с трудом влез в седло и двинулся на юг.

Следы коня Лоэнгрина хорошо выделялись даже на твердой почве — широкие, словно тарелка, но шагов через тридцать пропали. Аскарих завертел головой, но ничего более не обнаружил. Словно странный рыцарь, чтобы вмешаться в стычку, появился прямо из воздуха…

* * *

На третий день пути обозначились горы, словно ряд мрачных великанов. Угрюмо глядели они на одинокого всадника, что отважно двигался прямо к их подошвам, поросшим густыми лесами.

А когда путь преградила река, узкая, словно тетива лука, и чистая, как слеза единорога, Аскарих понял, что подъехал к границе королевства. Далее, на юг от потока, что носит название Королевская Прядь, тянутся земли, заселенные нечеловеческими народами, что относятся к пришельцам с севера не всегда благосклонно.

Вспомнив все это, Аскарих вздохнул, в очередной уже раз надел панцирь, вытащил меч, и направил коня в неправдоподобно прозрачные струи.

Встретили его уже на самом берегу. Едва все четыре копыта ступили на иссиня-изумрудную траву, откуда-то из крон деревьев прозвучал голос, нежный и мелодичный:

— Стой, чужак, — сказал он. — Что ты ищешь здесь?

— Ничего, — ответил рыцарь безмятежно. Он не смог определить, откуда именно шли слова, и это немного беспокоило, но настоящей опасности Аскарих не чувствовал. — Я хочу проехать через ваши земли.

— Зачем? — вновь спросил голос. — За ними нет ничего, что могло бы заинтересовать человека.

— Есть, — сказал Аскарих. — Логово дракона. Я еду туда, чтобы освободить дочь нашего короля, похищенную ящером.

— Вот как? — послышался смех. Словно тысячи хрустальных шариков одновременно просыпались на металлическую поверхность. — Старое чудище опять проснулось.

Колыхнулись ветви, и на землю перед носом коня спрыгнул эльф, точно такой, как в сказках. Ростом по грудь человеку, неправдоподобно изящный. Одет во все зеленое, глаза — золотые, а в тонких руках — лук, выглядящий игрушкой. Но Аскарих знал, что такое оружие запросто пробьет его панцирь со ста шагов, и ни на мгновение не усомнился в боеспособности собеседника.

— А ты смел, — сказал эльф, смешно задирая голову. Лицо его все было какое-то сморщенное, словно печеное яблоко. — И обуян гордыней! Надеешься убить дракона и прославиться, чтобы ваши менестрели пели о тебе на каждом углу королевства?

— Нет, — попытался прервать собеседника Аскарих, но тот не слушал.

— О, сколь я понимаю тебя! — произнес он выспренно, и глаза его на миг полыхнули оранжевыми факелами. — Слава — это то, ради чего мы живем!

— Мне она не нужна, — отрезал рыцарь ледяным тоном. Низкорослый собеседник посмотрел на него изумленно:

— Ты обманываешься относительно собственных побуждений, — сказал он назидательно. — Но это неважно. Для воина, ищущего славы, не будет преград в наших владениях. Я сам провожу тебя на юг.

— Почту за честь, — Аскарих вежливо склонил голову.

— Но чтобы ты не увидел чего-либо запретного для чужаков, я завяжу тебе глаза. Тропы в наших краях ровны, и коню негде будет спотыкаться.

— А если ветка ударит меня в лоб? — возразил Аскарих, которого возможность лишиться зрения, пусть и временно, совсем не радовала.

— Не бойся, — вновь прозвенел смех эльфа, нечеловечески мелодичный.

Вздохнув, Аскарих слез с коня и позволил завязать себе глаза платком из прохладной скользкой ткани, легкой, словно паутина. Затем вновь запрыгнул в седло.

Конь осторожно переступал копытами, словно ощущая ущербность седока. По сторонам пели птицы, иной раз звучали такие голоса, которых Аскарих не мог опознать, несмотря на то, что все детство провел среди лесов. Нос дразнили цветочные ароматы, столь сильные, что голова от них начинала кружиться, а сердце — биться, словно вытащенный из пруда карась.

Закончилось все неожиданно быстро.

— Можешь снять повязку, — прозвучал снизу голос эльфа. Аскарих снял платок с головы и едва не вскрикнул от изумления. Впереди хмуро возвышались серые неприветливые скалы. Лес остался позади.

— Здесь кончаются наши владения, — сказал эльф, пряча кусок материи куда-то в складки одежды. — Езжай на запад. К завтрашнему утру достигнешь реки. Вдоль нее поднимешься к перевалу. За ним — логово дракона.

— Как же так? Почему так скоро? — не смог сдержать изумления Аскарих. — Ведь ваша страна тянется, если верить карте, на два дневных перехода!

— Да, — эльф загадочно улыбнулся. — Но есть иные пути, неведомые вашему народу. Не расспрашивай ни о чем, рыцарь, и прощай.

И невысокая фигурка метнулась в заросли и пропала в них, словно капля в воде — без малейшего следа.

Вздохнув, Аскарих двинул коня на запад. Солнце садилось, на сердце было тяжело, и разум смущали мрачные мысли.

* * *

— А ну стой, чужак! И говори быстро, что тебе надо в наших горах? — проревел могучий голос, идущий откуда-то сверху.

Аскарих остановил коня и огляделся. Прошло два дня, как он вступил в пределы гор, и до сих пор вокруг было пустынно. Лишь камни, ветер и река, шумящая по правую руку. Сейчас она уменьшилась до крупного ручья, а рыцарь передвигался, ведя коня в поводу, по дну неширокого ущелья, ограниченного почти отвесными стенами со множеством отверстий и пещер.

— Не медли! — вновь возопил невидимка. — А то обрушим на голову обвал, будешь знать!

Аскарих пожал плечами и ответил:

— Я рыцарь короля Хлодвига, и хочу лишь проехать!

— Куда? — в вопросе змеилась насмешка.

— К логову дракона, — ответил рыцарь, не раздумывая.

Где-то сверху раздался шорох, затем на камни перед Аскарихом спрыгнуло человекоподобное существо, не могущее быть никем иным, как гномом. Кряжистый, по пояс рыцарю, он выглядел свирепым. Темные глаза яростно сверкали, а рыжая бородища была воинственно всклокочена.

Издав невнятное ругательство, гном посмотрел на рыцаря, и с восхищением пробасил:

— Ну ты герой! Решился! Мы бы и сами давно, да все никак… Побаиваемся.

— На что решился? — спросил Аскарих непонимающе.

— На то, чтобы пойти за ящеровым золотом, — ответил гном почему-то шепотом, словно разговор кто-то мог подслушать.

— Мне не нужны сокровища! — попытался возразить рыцарь, но гном не стал его слушать. Он сунул два пальца в рот, и свистнул так, что у Аскариха на мгновение заложило уши.

Когда вновь обрел способность слышать, сверху донесся еще один голос:

— Чего свистишь? — пробурчал он недовольно. — Или делать нечего?

— Заткнись, — ответил рыжебородый гном довольно невежливо. — И дуй за пивом! Я клиента нашел.

— Что ты хочешь? — спросил Аскарих подозрительно.

— Ничего, — масляно улыбнувшись, ответил гном. — Меня зовут Ностри. Сейчас мой брат принесет пива, и мы выпьем за смельчака, решившегося отправиться на битву с чудовищем!

— Мне некогда, — сказал рыцарь с досадой.

— Ты нас обидеть хочешь? — гном свирепо зыркнул из-под насупленных бровей. — Живым отсюда не уедешь.

— Ладно, но по одной кружке, — сдался рыцарь. Пить не хотелось, но поссориться с хозяевами гор было бы откровенной глупостью. Ведь еще придется возвращаться.

Вскоре сверху спрыгнул второй гном, с бочонком под мышкой.

— Аустри, — сказал он, вежливо кланяясь.

Аскарих поклонился в ответ.

Дальше низкорослые бородачи стали выскакивать из узкого прохода, выходящего из скалы на высоте двух человеческих ростов, один за другим, и Аскарих быстро запутался в одинаковых именах.

Гномы шустро притащили плоский камень, установили на него бочонки и кружки. Раздался хлопок вынимаемой пробки, и по воздуху потек аромат великолепно сваренного, ячменного пива. Аскарих ощутил, как рот наполняется слюной, а в животе что-то болезненно сокращается.

Одной кружкой дело не ограничилось. После третьей Ностри, которого легко можно было узнать по рыжей бородище, подошел к Аскариху и сказал, размахивая руками:

— Так значит, мы договорились?

— О чем?

— Как о чем? — деланно удивился гном. — О том, что половину сокровищ, добытых в логове дракона, ты отдаешь нам.

— Я еду не за богатствами! — ответил рыцарь резко, вставая. — Когда я убью ящера, приходите к нему в логово и забирайте хоть все!

Аскарих отвязал коня и двинулся вверх по тропе, не обращая на вопли гномов за спиной никакого внимания. На душе было мерзко, словно встал ногой в коровью лепешку. Хотелось плюнуть на все и повернуть назад.

Копыта коня звонко цокали по камням, а сбоку все так же шумела речушка, холодная и равнодушная, словно золото из драконьей сокровищницы.

* * *

Жилище ящера, которое Аскарих полагал простой пещерой, оказалось окружено настоящей стеной, составленной из камней в два человеческих роста. За оградой не было видно ничего, и рыцарь был вынужден обойти ее почти кругом, пока наткнулся на вход, сделанный непонятно для кого. Не для тех же, кто приходит убивать хозяина?

Понимая, что конь в бою вряд ли пригодится, Аскарих привязал его к чахлому деревцу, а сам облачился в панцирь и двинулся внутрь ограды. Драться не хотелось, но данное слово обязывало, и молодой рыцарь, сжав зубы, вошел в проход между двумя тяжеленными глыбами.

Дракон обнаружился в самой середине огражденного пространства. Горой нетающего снега лежал он на серых камнях, солнечные блики бегали по белой чешуе. За телом ящера, что оказался не столь велик — раза в два больше хорошего быка, возвышалось нечто вроде хрустального ложа. На нем раскинулась, словно в обычном сне, принцесса. Крупная грудь рельефно проступала сквозь тонкое платье, черные кудри разметались по прозрачному изголовью, лицо девушки было бледным. Никакого золота, на которое так рассчитывал жадный гном, видно не было.

Пока Аскарих решал, что ему делать, дракон открыл глаза, оказавшиеся ярко-алыми. Поднял голову на длинной, как у аиста, шее, и заговорил:

— Что, ты пришел меня убивать, доблестный воин? — могучий голос раскатился меж камней, породив эхо.

— Я пришел за принцессой, — отозвался Аскарих. Он ловил каждое движение ящера, надеясь не прозевать атаки. В том, что она последует, он не сомневался. — Отдай ее, и я не буду тебя убивать.

Дракон рассмеялся, выгибая шею. Так он был похож на диковинного исполинского лебедя, обзаведшегося множеством зубов.

— Ты вправду этого хочешь? — спросил ящер, посмотрев рыцарю прямо в глаза. Тот ощутил головокружение под пронизывающим взглядом, и не смог соврать:

— Нет, — Аскарих не заметил, что его рука с мечом опустилась. — Я сам уже не знаю, чего хочу! Никто по пути сюда не поверил мне, что я еду сюда просто из-за того, что обещал! Одни считали, что меня ведет сластолюбие, другие-что алчность, гордыня, или стремление к власти! В чистоту помыслов не поверил никто!

— Я верю в нее, — сказал дракон тихо.

— Что мне до твоей веры? — ответил Аскарих горестно. — Уже поздно! Даже если я отобью дочь короля у тебя и вернусь, что толку? Пусть даже меня провозгласят героем и осыплют почестями, я все равно буду чувствовать себя оплеванным!

— А тебе незачем возвращаться, — сказал дракон, вставая. Длинный хвост щелкнул по камням, распахнутые крылья белее свежевытканного полотна на миг закрыли солнце.

— Это как? — Аскарих ошеломленно посмотрел на ящера.

— Все просто. Ты думаешь, мне нужна принцесса? — дракон стоял, невыразимо величественный, и в зрачках его бушевало багровое пламя. — Нет, мне нужен воин, чье сердце чисто и прочно, словно алмаз.

— Зачем?

— Равновесие мира держится на храбрых и верных воинах, что взяли на себя обет странничества, и сражаются с хаосом везде, где ни встретят его. Недавно одним из них стало меньше. Его звали Тристан, и погиб он не в бою, а от любви.

— Я слышал о нем, — прошептал Аскарих потрясенно.

— Но количество странствующих рыцарей всегда должно быть одинаково, и появилась нужда в новом воине, способном взвалить на себя нелегкую ношу.

— Так все это было подстроено? — не выдержав, перебил дракона рыцарь. — Все эти встречи и разговоры?

— Нет, — покачал головой, словно отлитой из серебра, дракон. — Они говорили то, что думали. Но если бы в тебе была хоть капля гордыни, то тебя убили бы эльфы, допусти ты жадность в сердце, гномы бы не пропустили тебя. Но ты здесь, и это значит — ты чист. То, что я предлагаю тебе, ты понял. Решай.

— А Лоэнгрин…, - спросил Аскарих. — Он тоже из… ваших?

— Да, — кивнул ящер. — И что ты решил? Если откажешься, я попросту отдам тебе принцессу и отпущу. А замену Тристану придется поискать в другой стране. Место за Круглым Столом не должно пустовать.

— А если я соглашусь, что будет с девушкой?

— Завтра я доставлю ее во дворец отца, целую и невредимую.

Аскарих склонил голову, вспоминая путь, приведший его к дракону, и с неожиданной четкостью вдруг понял, что другого шанса у него не будет, никогда.

— Хорошо, — сказал он, сдерживая спазм в горле. — Я согласен!

— Тебе придется сменить имя и герб, — сказал ящер. — Ты не сможешь вернуться в родной замок, и пути твои будут тебе неподвластны.

— Зато ни на одном из них, — Аскарих криво усмехнулся. — Меня не будет ждать дракон, свой дракон…

Белоснежный ящер раскрыл зубастую пасть, из которой исторгся поток оранжевого пламени. Он прянул прямо на Аскариха, и тот был вынужден закрыть глаза. Стало невыносимо жарко, но жара быстро сменилась прохладой.

Открыв глаза, рыцарь ощутил себя сидящим на коне. Тот бодро скакал по прямой, словно стрела, дороге, а вокруг расстилались совершенно незнакомые места.

Доспехи на нем были новые и непривычные, но сидели по фигуре. К седлу был привешен щит, незнакомый, чужой. Взятый в руки, он поразил ощущением легкости и прочности. На округлом поле с необыкновенным искусством было изображено озеро, окруженное травянистым берегом. Из голубой воды торчала рука, держащая меч.

Пока рыцарь разглядывал щит, в голове его появилось и засияло, оттенив все прочие мысли, одно слово, имя — Ланселот.

В мгновенном озарении пришла догадка: «Это мое имя… Меня теперь так зовут… А как меня звали раньше?».

Налетевший спереди ветер принес лязг оружия и женский крик, прервал тягостные мысли. Ланселот… да, именно Ланселот вытащил меч, и пришпорил коня. Под ноги скакуна ложилась дорога, и какие-то фигуры прорисовывались в жарком мареве впереди…

Смертью рожденный

Дробный стук копыт разорвал монотонный шелест дождя за окнами и посетители таверны смолкли на миг, прислушиваясь. Зазвучали требовательные голоса приезжих, ворчание слуги, принимавшего коней и, наконец, дверь таверны с грохотом распахнулась. В дверном проеме возник высокий, мощного сложения мужчина, одетый в длинный, до пят, плащ с капюшоном. Судя по длинному мечу, который не мог скрыть даже плащ, принадлежал он к благородному сословию. За ним двое слуг или оруженосцев внесли огромный мешок…

Дробный стук копыт разорвал монотонный шелест дождя за окнами и посетители таверны смолкли на миг, прислушиваясь. Зазвучали требовательные голоса приезжих, ворчание слуги, принимавшего коней и, наконец, дверь таверны с грохотом распахнулась. В дверном проеме возник высокий, мощного сложения мужчина, одетый в длинный, до пят, плащ с капюшоном. Судя по длинному мечу, который не мог скрыть даже плащ, принадлежал он к благородному сословию. За ним двое слуг или оруженосцев внесли огромный мешок. Рыцарь откинул капюшон, не обращая внимания на любопытные взгляды, обнажил лицо со следами свежих ожогов и зычный голос его огласил зал:

— Мир вам, свободные люди. Я рыцарь Бран из Луахайра, а это мои оруженосцы, юноши славного рода, — крутой нрав и тяжелая рука Брана были хорошо известны всем в Мунстере [6], и в таверне стало очень тихо.

— Не стоит бояться, — Бран улыбнулся, обнажив ряд острых белых зубов — сегодня у меня праздник и вы все еще славно погуляете сегодня за мой счет.

Он повернулся к оруженосцам и скомандовал:

— Доставайте!

Те вытащили мешок на середину залы, развязали веревку у устья, и вывалили содержимое прямо на пол. Слитный вздох ужаса пронесся по таверне, кое-кто даже вскрикнул, хозяин таверны побелел и вцепился в стойку: огромная, покрытая чешуей голова, пасть, полная острых зубов в палец длиной, уродливые роговые наросты на лбу и висках, один глаз выбит, другой застыл в бессильной уже ярости; голова эта принадлежала существу, которое вряд ли при жизни отличалось добрым нравом и миролюбием.

— Это голова дракона — просипел хозяин, отклеиваясь от стойки.

— Да, это голова дракона, дракона с горы Каррантуилл, которого убил я. Скоро вся Ирландия запоет о моем подвиге. А сейчас — всем пива!! — и мокрый плащ полетел на руки служанке.

Радостные крики огласили зал и посетители дружно кинулись к стойке, где корчмарь довольно потирал руки. Дракон уже многие годы досаждал обитателям западного Мунстера, таскал овец и коров, а при случае не брезговал и человечиной. Многие герои пытались обуздать чудовище, да никто не справился, а когда селяне пошли на него толпой, то монстр просто улетел от них.

Пиво лилось рекой, рыцарь пил, почти не пьянея, хотя иные из собутыльников уже успели свалиться под стол. Многие просили Брана рассказать о подвиге, и рыцарь не заставил себя упрашивать. Рассказ был долог, изобиловал описаниями чудес храбрости и боевого умения воина из Луахайра, а закончился описанием копейного удара прямо в глаз дракона, который и стал для Брана победным. Когда рыцарь закончил повествование и послали за новым бочонком пива в подвал, то до него донесся вопрос, который один из нетрезвых мунстерцев задавал другому:

— Откуда же берутся на свете эти драконы?

— Да дивно это — согласился невидимый собеседник — ведь никто никогда не видал драконьих детенышей?

— Дьявол посылает их к нам прямо из ада! — бас Брана легко перекрыл гомон.

— Я слышал, что рыцарь Кондл из Махи три года назад убил дракона у озера Лох-Эри, что далеко на севере и почти сразу там появился новый, — влез в разговор хозяин таверны.

— Было это… — Бран неожиданно замолк, лицо его побагровело.

— Что с вами, господин мой? — наклонился к нему один из оруженосцев и тут же в ужасе отпрянул, опрокинув стул.

Лицо Брана лопнуло посередине, как куколка бабочки, в стороны полетели клочья одежды и кожи. Пальцы рыцаря проросли острыми когтями, тело раздулось и начало покрываться чешуей. Люди в страхе отпрянули от бьющегося в судороге существа, что недавно было рыцарем Браном, оставив его в одиночестве в центре таверны. Бывший рыцарь рухнул на четвереньки, с огромного чешуйчатого тела слетели остатки одежды. Голова увеличилась, сильно вытянулась вперед, во рту блеснули огромные острые клыки, позвоночник пророс гребнем костяных пластин. Из спины выплеснулись в стороны кожистые крылья, руки удлинились, превратившись во вторую пару ног. Длинный змеиный хвост щелкнул по полу, в сторону отлетел задетый им стул. Посетители дружно завопили — посреди таверны стоял дракон, точная копия того, что был убит недавно. Утробный рев сотряс стены, люди в страхе кинулись к дверям и окнам.

Те, кто выжил в страшную ночь погрома в таверне, те, кто сумел избегнуть зубов, клыков и драконьего пламени, совершенно точно теперь знают, откуда в мире берутся драконы.

Темный путь

Египетский жрец Менехмет долгие годы проходил обучение, и теперь осталось последнее испытание. Добравшись до забытого оазиса в пустыне, он должен пройти Темный путь в пирамиде. Сможет ли жрец выдержать и это?

Вокруг, сколько хватало глаз, простирались горы песка, оранжевого, словно раскаленный металл. Из-под копыт ослика доносился монотонный скрип, воздух дрожал от жары, и солнце висело над пустыней ликом разгневанного бога.

Менемхет миновал гряду дюн, похожих на застывшие морские волны и остановил ушастого скакуна. Огляделся и едва не вскрикнул от радости — на западе виднелась темная точка. Вершина Черной Пирамиды, в которой жрецы проходят последнее испытание перед посвящением в высшую мудрость Светоносного Ра…

Ослик недовольно дернул ушами, когда седок ткнул его пятками, но затрусил в нужном направлении. Выведен он был для путешествий по пустыне, и жару переносил легко, почти как верблюд. Наездник же истекал потом, а горячий ветер пробирался под капюшон и сушил лицо.

Темная точка на горизонте приближалась, и вскоре стало видно, что это на самом деле пирамида. Гораздо меньше тех, в которых спят фараоны Первых Династий, и черная, словно помыслы злодея.

Стояла пирамида у небольшого оазиса, и вид зелени вызвал прилив бодрости у серого скакуна и нетерпения — у его наездника. Менемхет втянул ноздрями воздух, ощущая, что тот уже не такой сухой, а ослик заревел, настойчиво требуя воды.

Словно в ответ на ослиный крик заросли колыхнулись и к самому краю оазиса вышел человек. Высокий, в оранжевой, под цвет пустыни, накидке жреца. Солнечные блики играли на голой, словно валун, голове.

Менемхет поспешно соскочил с седла, склонился в низком поклоне.

— Встань и подойди, — раздался сильный глубокий голос. Так мог говорить могущественный сановник, или верховный жрец Солнцеликого Ра, или…

Додумать Менемхет не успел, потому что послушно встал и зашагал к встретившему его жрецу.

Ослик покорно трусил следом.

Вблизи стало видно, что глаза у обитателя оазиса редкого для страны Кемт синего цвета. Словно утреннее небо, когда оно еще не выжжено беспощадным солнцем.

— Меня зовут Ашнетах, — проговорил он, когда Менемхет подошел. — Я хозяин Темного Пути. Пойдем.

Менемхет послушно шагал за обитателем оазиса, тщетно пытаясь понять, что же такое «Темный Путь»? Старшие жрецы, прошедшие последнее испытание, молчали о нем, а среди младших ходили самые невероятные слухи. Но Темный Путь не поминал никто.

По сторонам шелестели листьями финиковые пальмы, откуда-то доносился веселый плеск воды, меж ветвей порхали незнакомые птицы. Нос щекотал аромат цветов. «О, великий Ра!» — мимоходом подумал Менемхет. — «Как может цвести жизнь среди беспощадной пустыни, в царстве Сета-Убийцы?».

Он мазнул мимолетным взглядом по роскошным цветникам, только раз посмотрел на выложенный голубым мрамором бассейн (под открытым небом!). Даже чудесное птичье пение, доносящееся из кудрявых как жители Эфиопии, кустов, привлекло внимание лишь на миг.

Когда миновали еще один бассейн, то слева из зелени выплыла стена пирамиды. Черная, неровная, покрытая шрамами, словно шкура огромного чудовища, побывавшего во многих схватках. Оскаленной пастью казался вход — небольшой портик с толстыми, как баобабы, колоннами.

Ашнетах остановился, повернулся резко. Глаза на его изможденном лице сверкнули.

— Хочешь ли ты есть? Пить? — спросил он. — Или же путь по пескам утомил тебя? Если необходимо, я могу предоставить тебе время для отдыха, еду и питье. Неразумно вступать на Темный Путь, не будучи в полной силе.

— Нет, — ответил Менемхет, ощущая, как сердце бьется в груди все чаще, словно обезумевший узник в темнице. — Спасибо, но я не устал.

— Хорошо, — Ашнетах удовлетворенно склонил голову. — Тогда давай сюда своего ушастого. Он подождет хозяина в тени, там, где будет много воды и сена.

С изумлением Менемхет увидел на лице сурового жреца добрую улыбку. Словно осел, никчемная скотина, упрямая, точно тысяча демонов, вызвала у него добрые чувства!

— Сними пустынную накидку, — проговорил Ашнетах, принимая повод и гладя ослика по серой голове. — Внутри она тебе не понадобится.

— А что там… в пирамиде? — голос Менемхета дрогнул, а пальцы, распутывающие шнурок на шее, на миг замерли.

— Темный Путь! — ответил бритоголовый жрец сурово. — Но не страшись этого слова! Ты выйдешь из пирамиды живым, так же как Творящий Ра каждое утро выбирается из Подземного мира!

Менемхет ощутил, что гора свалилась с плеч — жизни ничего не грозит! Но в душе червячком в плоде зашевелилось нехорошее подозрение — а куда тогда исчезают не прошедшие испытания? Ведь с него возвращаются не все…

Устыдившись собственных мыслей, Менемхет поспешно снял плащ из грубой материи, который защищает от иссушающего воздуха пустыни. Отдал Ашнетаху.

— Иди, — сказал тот неожиданно ласково. — А то решимость твоя исчезнет, точно вода на песке.

Менемхет развернулся и сделал несколько шагов к пирамиде. Но перед входом в портик невольно остановился. Что ждет его внутри — неведомые чудовища, с которыми предстоит сражаться, или искусы, которые придется преодолевать?

С чем он выйдет из этой пирамиды, черной, словно ночь — с позором или славой? Не окажутся ли напрасными двадцать пять лет упорной подготовки, отказ от семьи и женитьбы?

Решительно вздохнув, он ступил на темный камень. После первых же шагов вокруг потемнело, словно на светлый солнечный мир пал мрак…

Менемхет в панике оглянулся. Нет, все на месте — и жрец, и пальмы, и выгоревшее, светло-голубое небо над ними. Вот только исполинские колонны со всех сторон, а сверху — тяжелая плита крыши…

И струйки пота текут по спине.

Смирив сердцебиение, он двинулся дальше. Миновал портик и вступил в настоящую тьму, густую, точно топленое молоко. Погрузился в нее, как ныряльщик в реку. Рассеянный свет, падавший сзади, сразу исчез, словно кто-то бесшумно закрыл вход.

Менемхет остановился на мгновение, сглотнул, ощущая, что в горле сухо, будто в сердце пустыни. Следующий шаг сделал, вытянув руки и пробуя пол ногой. А то наткнешься еще на что, или свалишься куда…

Но пол оказался гладким, пальцы натыкались на пустоту, и жрец постепенно успокоился. Сердце перестало бить кузнечным молотом, пот на спине высок. В нос лез запах дикого камня, словно в обычном подземелье, а тишина была такой, что уши закладывало. Менемхет слышал только шорох подошв.

Переход тьмы к свету был таким резким, что глазам стало больно. Брызнули слезы, и он невольно вскинул ладони, защищаясь. Пока зрение привыкало, слух отдувался за двоих. До него доносился шорох ветра в камышах, плеск речных волн, чьи-то веселые голоса.

«Прямо как в детстве, на берегу Хепи» — подумал Менемхет, ощущая, как щемит сердце.

Оторвав ладони от глаз, он едва не вскрикнул. Вокруг оказалась знакомая до мелочей обстановка родительского дома! Того, где он провел больше двух десятков лет!

Стены, простые, ничем не украшенные. Циновки на полу, глиняная утварь, лежанки. Очаг, обложенный плоскими камнями. Все свое, родное, до боли знакомое.

Он оглядывался в изумлении, а в дверной проем кто-то шагнул. Менемхет повернулся так резко, что едва не упал, и увидел отца. Такого, каким запомнил его в детстве — высокого, сильного, с белозубой улыбкой на загорелом лице.

«Папа» — прошептал он и сделал шаг навстречу. Но отец не замечал его, словно Менемхет стал невидимкой. Он что-то напевал себе под нос, рылся в сундуке, где хранилась одежда.

Свет в дверном проеме померк, и в комнату вступила мать. При ее виде на глаза Менемхета навернулись слезы. Он не видел ее с момента, когда его забрали на обучение, и наверняка она сейчас не статная широкобедрая женщина, а дряхлая старуха…

Мать вела за руку девушку, при виде которой сердце Менемхета замерло. Сехмет. Самая красивая девушка деревни. Та, которую он хотел взять в жены. Тогда, двадцать пять лет назад. О боги, как давно это было…

Мать и невеста тоже не замечали его. Они о чем-то разговаривали (слов было не разобрать), весело улыбались. А он стоял и смотрел, будучи не в силах оторвать взгляд.

Снаружи в хижину донеслись испуганные крики, какой-то звон.

Отец нахмурился, в руке его сам собой возник топор на длинном древке. Неширокое лезвие тускло блеснуло.

Крики усилились, и в хижину с топотом ворвался высокий человек. В синих, точно бирюза, глазах, кипела ярость, из-под странного рогатого шлема выбивались пряди желтых, как речной песок, волос.

Взвизгнули женщины, а пришелец оскалился и вскинул меч. На руке его перекатились толстые, словно сытые питоны, мускулы. На лезвии заиграли багровые сполохи.

Менемхет с ужасом смотрел, как отец замахнулся топором, как светловолосый гигант легко ушел от удара и вонзил острое лезвие в бок противнику. Раздался отвратительный хруст.

Отец с хрипом упал на колени. Изо рта его толчками выплескивалась кровь. Алая, живая.

Менемхет почувствовал, что готов броситься на чужака в рогатом шлеме с голыми руками. Задушить его, разорвать тело на части и бросить на съедение шакалам…

С немалым трудом взял себя в руки. «Жрец Ра не должен ненавидеть!» — пришла спасительная мысль, за которую удалось ухватиться. — «Он должен быть мудр и выдержан. Относиться спокойно даже к тем, кто…»

Светловолосый чужак не слышал размышлений жреца. С рычанием он двинулся на женщин. В сапфировых глазах засияла похоть…

В хижину ворвался еще один воин. Он тяжело дышал, на щеке виднелась ссадина, а по лицу текла кровь. Волосы у него были даже не светлые, а рыжие, точно закат!

Но Менемхет не успел удивиться.

Первый из пришельцев грубо пробурчал что-то, указав на мать, рыжий кивнул и, ощерив в улыбке гнилые зубы, двинулся к ней.

Понимая, что сейчас произойдет, и что он не в силах ничего сделать, Менемхет закрыл глаза и повторял про себя, словно молитву: «Это лишь испытание! Я не должен их ненавидеть, я не должен их ненавидеть!».

Руками зажал уши. Звуки ударов, почти звериное рычание и женские стоны доносились глухо, но различимо. Менемхет весь дрожал, чувствовал, что сердце бьется судорожно, тело сотрясает ледяная дрожь, словно во время тяжкой болезни…

Все исчезло рывком, в одно мгновение. Обрушилась тишина, а под веки перестал проникать свет. Менемхет всхлипнул и открыл глаза. Он вновь был в пирамиде, его окружала темнота.

Развернувшись, зашагал в ту сторону, откуда пришел. Почти сразу появился свет, а затем и проем выхода обрисовался очень четко. Сияние дня, проникающее через него, казалось ослепительно ярким.

Когда Менемхет добрался до портика, то глаза привыкли. Воздух, принесший ароматы цветов и листвы, показался вкусным, словно сладкий напиток из тростника.

Ашнетах стоял на том же месте и, как показалось, в той же позе. Только ослика рядом не было. Накидка бритоголового жреца пламенела среди зелени, как пожар, а брови были грозно нахмурены.

— Приветствую тебя, — сказал Ашнетах, когда младший из жрецов подошел к нему. — Я опечален, ибо ты не прошел Темный Путь!

— Как? — Менемхет ощутил, что куда-то падает. Череп стал пустым, мысли улетучились, словно их сдуло самумом, а сердце дало перебой. — Я же… я не возненавидел их, я сдержался!

— Увы, — Ашнетах покачал головой, и улыбка, появившаяся на его губах, была грустной. — Ты должен был их возненавидеть, всем сердцем, как можно сильнее!

Менемхет глубоко вдохнул несколько раз, успокаивая сердцебиение, потом спросил с горечью:

— Но зачем? Разве жрецу Блистающего Ра, который несет миру свет, нужно уметь ненавидеть?

— Да, — слово упало, точно тяжелый камень. Менемхет почти ощутил, что оно вбивает его в земли по шею, если не глубже. — Тот, кто не умеет ненавидеть, никогда не научится любить.

— Но мы же ищем мудрости! Зачем нам любовь?

— Много мудрости — много печали, — Ашнетах более не улыбался. Синие глаза его горели, а голос звучал мощно и властно, словно у бога. — Мудрость высшего посвящения такова, что человек, обретший ее, просто умрет от тоски, наложив на себя руки! Лишь тот, кто любит жизнь по настоящему, в каждом ее проявлении, способен удержаться от этого! Темный Путь дан нам богами, чтобы отсеять тех, кто не выдержит посвящения!

Менемхет опустил голову. Отчаяние грызло сердце как стая гиен, горло сводило судорогой. Хотелось крикнуть «Нет! Это все сон, это не про меня! Я должен пройти испытание!».

— Что меня ждет? — спросил он, немного справившись с собой.

— Вечное заключение в подземельях храма Ра в Мемфисе. Там ты не сможешь никому рассказать о сути испытания, и в то же время принесешь пользу Солнцеликому Богу, — бритоголовый жрец был невозмутим. Во взгляде его не было осуждения, но не было и сочувствия. Холодная, равнодушная синева. — Переписчики папирусов с тайными знаниями нужны всегда. Сейчас я приведу твоего осла. Возвращайся туда, откуда приехал. Там тебя встретят.

— А если я попробую сбежать?

— Пустыня не выпустит тебя, — Ашнетах снова нахмурился. — Благодать Ра уйдет с ослушника, и ты достанешься в добычу Сету и его прислужникам-демонам!

Менемхет молча ждал. Когда рядом зацокали копыта, поднял голову. Безмолвно нацепил пустынную накидку. Влез в седло, так же без слов принял из рук старшего жреца плошку с водой.

Пил, не ощущая вкуса, только чтобы смочить пересохшее горло.

— Прощай, хранитель, — только и смог выдавить и ударил ушастого скакуна пятками.

Тот недовольно икнул, но развернулся и неторопливо затрусил на восток. Прямо туда, где восходит солнце.

— Прощай, — проговорил Ашнетах тихо. — Пусть в следующем воплощении тебе повезет больше!

Примечания

1

Геологическая эпоха: приблизительно 100 — 95 миллионов лет назад

2

Гардарики — скандинавское средневековое название территории современной России

3

Зеленый остров — средневековое название Ирландии

4

Рунескрипт — надпись из нескольких рун, нанесенная на камень или дерево. Пишется с магическими целями.

5

Тор — бог-воитель, защитник от нечисти. Его знак — молот.

6

Мунстер — историческая область-королевство Ирландии.

Content

Дмитрий Казаков
Сборник рассказов

Вальхалла

Веревка для Фенрира

Вечный странник

Вопрос выживания

Дитя света

Дорога чудес Вальхалла

Живое и мертвое

Заклинатель

Искусство тварей

Красота

Паразиты

Пойте, струны!

Преступник

Процесс познания

Сердце предано метели

Стать человеком

Успешный эксперимент

Фасад

Алхимик

Башня

Каирская ночь

Коронация

Легенда о Ловце Ветра

Ненависть

Операция «Омела»

Плоды прогресса

Последние

Потрясающий эффект

Пыль вечности

Пятна света на серой шкуре

Резюме для Саурона

Самое главное испытание

Свой дракон

Смертью рожденный

Темный путь

Примечания