НАТАЛИЯ КУГУШЕВА. ПРОРЖАВЛЕННЫЕ ДНИ: Собрание стихотворений.

Стихотворения 1919-1941 годов

БЕЗУМНЫЙ ВАЛЬС

Кому предугадать развитье партитуры

Под дирижерской палочкой безумного маэстро?

Несется мир. Всё бешенее туры

И па сбиваются, оглушены оркестром.

И только клочья вальсов нестерпимых,

Дрожа, взвивают<ся?> испепеленной лентой,

А мир несется. Рвутся звезды мимо,

Неистовый летит под вскрики инструментов.

Кому предугадать развитье партитуры,

И кто переложил безумный вальс на ноты?

Несется мир. Неистовее туры,

Но всех неистовей железные фаготы.

ПИСЬМО

Я ушла. Совсем. Так надо.

В Вашу комнатку я больше не вернусь,

Но любви отравленную радость

Пронесет, как шлейф, за мною грусть.

Будет пусто в Вашем старом доме.

Будет скорбь. А на пьянино Григ.

Точно в Вашей жизни кто-то переломит

Номер лотереи-аллегри.

И любя других любовниц

Под альковом бархатных ночей,

Тихо скажете – спокойно и сурово:

– Ты ушла… Зачем?

Я ушла. Совсем. Так надо.

Старый Григ напомнит мне о Вас,

Дней моих безрадостную радость

В тонкий стих перекуют слова.

«В лохмотья слов, как в гамлетовский плащ…»

В лохмотья слов, как в гамлетовский плащ,

Забиться и уйти. Но от себя уйдешь ли?

Роняет осень медный трубный плач

В пустых полей безрадостные кошны.

И тянутся гудящие часы

Под стрелами тяжелых листопадов.

Ложатся на стилом холодным и густым,

Но их покою сердце радо ли?

Сгибаюсь тяжестью невысказанных слов,

И дни прозрачные не сберегут покоя.

Обрызжет ветер золотым веслом

Моих ли дней звенящие оковы…

<1920>

«Ты хочешь быть чужим – пожалуйста…»

А.М.

Ты хочешь быть чужим – пожалуйста,

Я не заплачу, не разлюблю –

Пусть ветер за меня пожалуется,

Пусть слезы облака прольют.

Вся жизнь твоя проходит издали,

А мне покорность и стихи –

Так русских женщин манят издавна

Любовь и схима.

<1920 или 1921>

«Двадцать первого лета, золотого как персик…»

Двадцать первого лета, золотого как персик,

Я губами касаюсь, и сок на губах.

Барбарисовым полднем под солнечным тирсом

Зацветающая судьба.

По утрам загорелые полынные росы,

Берегу на ресницах остуженный пыл,

Торопливых часов слишком раннюю проседь

Под цветочную пыль.

И густое вино полновесного часа

Проливает июля раскрывшийся мех,

И фиалками пахнет родной и печальный

Розовеющий хмель…

<1921?>

«Храню любовь, как некий чудный дар…»

Храню любовь, как некий чудный дар,

В ночных полях росой пути прохладны,

И на щеках моих гранатовый загар,

И вьется Млечный путь, как нитка Ариадны.

Мне влага трав – прохладное вино.

Бродить и петь в крови ночной тревоге.

Припасть к земле. И слушать. А за мной

Следит, как за добычей, козлоногий.

Качаются сады, цветут поля,

Распущенные косы пахнут медом.

Бежать. Влюбленная зовущая земля,

Тебе несу любовь мою и годы.

Я тоже зверь наивный и простой,

У заводей в зеленые прохлады

Я окунаю тело, под листвой

Творю любви священные обряды.

<1921?>

«Тополями пропахли шальные недели…»

Тополями пропахли шальные недели,

Каждый день как осколок расколотых лет.

Это юность моя по старинным пастелям

Отмечает взволнованно стершийся след.

Не по четкам веду счет потерь и находок,

Не по книгам считаю количество строк. –

По сгоревшей судьбе только скрипы повозок,

Да стихов зацветающий дрок.

1921

«О, трудный путь заржавленных разлук…»

О, трудный путь заржавленных разлук,

Вино, отравленное вкусом меди!

Сожженных губ – похожих на золу –

Не зачерпнет надежд веселых бредень.

Колесами раздавливает час,

На пытке медленной распластывает тело,

И снова ночь тугая, как печаль,

И снова день пустой, бескровный, белый.

Лишь ожиданье шпалами легло,

Под паровозным растянувшись стуком.

Осколки слов разбившихся стеклом

Царапают целованные руки.

<1921. Москва>

ИЗ ЦИКЛА «ПРОРЖАВЛЕННЫЕ ДНИ»

Скрипят проржавленные дни

И гнутся.

Сожженных революций

Новорожденный день возник.

Найдет ли новый Оссиан

Такое слово,

Что красноглавою Москвою

Заполыхается Россия,

И там, где глыбами Тибет,

К Далаю Ламе

Плеснет республикою знамя –

Коммунистический разбег

1921

«Резцом по бронзе говорить о жизни…»

Резцом по бронзе говорить о жизни,

Тяжелым словом прибивать века,

Чтобы судьбу не люди сторожили,

А звезды, отраженные в строках.

Возлюбленного божеское имя

Как жертву заколоть на жертвеннике дней,

И старые Иерусалимы

Спалить в зажженном купиной огне.

Тома тяжелые отеческих историй

Зарыть под камни улиц городских,

Небесным рупором века повторят

Не пыльные дела, а в бронзу влитый стих.

На вехах наших душ прибьют свой стяг потомки,

Не пилигримский крест, а душу понесут,

И библий догоревшие обломки

Не вызовут людей на страшный божий суд.

Воздвигнут памятник над мертвыми Христами,

И сердце расклюет зерно опавших звезд,

В крови и гомоне людских ристалищ

Вытачивает мысль тугое острие.

«Жестокий подвиг лихолетий…»

Жестокий подвиг лихолетий –

Неугасимая Москва.

Плеснет ли европейский ветер

Кремлевским стенам и церквам,

На колокольни расписные,

На золотые купола?

Но Византийская Россия

Под тяжким золотом палат,

Под азиатскими страстями,

Под бармами царя

Таится в Половецком стане

Да ждет, вернется ли Варяг,

Да плачет бедной Ярославной,

Рукав в Каяле замочив, –

Баяны гуслями прославят

И черный ворон прокричит.

Поганых полчищей татарских

Под Керженцем мы помним сечь

И думы важной и боярской

Славянскую мы слышим речь.

Пусть двадцать первое столетье

По Брюсову календарю, –

Не свеет европейский ветер

С небес древлянскую зарю.

«Нелепых дней случайный ход…»

Нелепых дней случайный ход

И нужных слов неповторимость.

Мне каждый день в окно восход

Бросает новую немилость.

Я каждый день тебе молюсь:

Вся жизнь моя – твоя ошибка,

Меня вскормили ты да Русь,

Да ветер северный и зыбкий.

И зреют, зреют семена

В душе, нелепостью смущенной.

Но свято ваши имена

Я чту, как клад запечатленный.

Когда же дней случайный ход

Порвется, как и всё, случайно,

В последний мой земной заход

Откройте мне земную тайну.

«Не тебе мой путь отметить…»

Не тебе мой путь отметить

Тонкой меткой острия,

Берегу в душе запреты

И тоски сладчайший яд.

Я давно не знаю боли,

Отреченья полюбив,

И теперь кому приколят

Сердца выцветший рубин.

Зерна скорби точно четки

В мерных пальцах прошуршат,

Миг влюбленный и короткий

Вскроет строгая душа.

Так придвинь же губы ближе, –

Губы нежные целуй,

Пальцы мерные нанижут

Зерна скорбя на иглу.

ПРОЛОГ к поэме «Сегодня»

Звенит наш стих шальным напевом бубна,

Звоночки радости разбросив наугад.

Не всё ль равно, кого в стихах полюбим,

Над кем раскинется небесная дуга.

Не сдавлен путь наш мировой орбитой

И нет пределов.

Поют часы. Века сменяют ритмы.

Не всё ль равно, в какой стране родиться,

В каких законах.

Москва. Нью-Йорк. Калькутта. Ницца. –

Нам всё знакомо.

И мы пробьем стихами, как тараном,

Земные стены.

Вот мы приходим с лучшими дарами

И мудрым телом.

И в площадей дерущиеся горла

И в дыры окон

Бросаем щедро мы даров бесценных горсти

К людским порогам.

Так звонче, стих, звени и пой, наш бубен,

Отравой звонких строф над чьей-нибудь судьбой.

Смотрите. Мы пришли. Мы принесли вам, люди,

Даров бесценнейших и радости и боль.

«Милый, милый, осень трубит…»

Милый, милый, осень трубит

В охотничий рог.

Небо и землю раскрасил Врубель

И смерти обрек.

Милый, милый, уж солнце-кречет

Ждет добыч.

И алые перья сбирает вечер

Для ворожбы.

Милый, милый, чей лук на страже

Каленых стрел,

В какие страны нам путь укажет

Чужой прицел?

Милый, милый, нам осень трубит

В зловещий рог.

И ветра медный протяжный бубен

Среди дорог.

ПЕСЕНКА

Посв. Вячеславу Ковалевскому

Струится белый балахон,

Бубенчики звенят.

Скажи, скажи, каким стихом

Ты воспоешь меня?

Декоративная заря.

Горят гвоздики губ. –

Не надо сердце укорять,

Пускай часы бегут.

А в сердце тонкая игла.

Бубенчики звенят. –

Моих ты не забудешь глаз

И не поймешь меня!

Струится белый балахон,

На нем след красных губ.

Я больше не хочу стихов, –

Я сердце берегу.

Глаза придвинулись к глазам,

Гримаса губ больней.

Ты лентой пестрой обвязал,

Любуясь, косы мне.

Твое усталое лицо,

Бровей больных излом.

Звенит жених мой бубенцом

И весело, и зло!

«На влажный берег выйти…»

На влажный берег выйти,

Росой промыть глаза.

Тоскует сердце выпью

В болотистых низах…

Над головой прозрачный

И розовый восход,

И берег зыбью схвачен

Под старою ольхой.

Осоки звонкий шелест

Качает берега.

И грязью голубеет

Расхлябанная гать.

Курятся сосны тонко

Смолистым янтарем

И перепевом звонким

Сплетаются с зарей.

Иду. Хватают травы

И стелются у ног.

Двойник мой плавит заводь

Зажегшейся волной.

«Над звоном нив моя ль тоска тоскует…»

Над звоном нив моя ль тоска тоскует,

Не мой ли голос гулкий крик подков.

Веду, веду я песенку простую,

Ношу на пальце медный ободок.

Бегу к реке девчонкою веселой,

В моих глазах не зелень ли волны?

Поют в руках некрашеные весла,

Шумят леса полдневные псалмы.

Я затерялась в золоте осеннем,

Не знаю, где пределы для меня,

Во мне душа деревьев и растений,

Моей душою травы прозвенят.

Волна и я – мы зыблемся от ветра,

Во мне и в ней разгулы вольных дней,

В нас отражаются восходы и рассветы

Мы музыкой качаем путь луне.

«Мой голос скрипкой векам проплачет…»

Мой голос скрипкой векам проплачет,

Чуть слышной скрипкой в большом оркестре,

И скажет миру чуть-чуть иначе,

Что непорочна душа невесты.

И, может, кто-то в веках далеких

Приникнет к плачу душой влюбленной

И переложит тот отзвук в строки,

А строки снова векам уронит.

И так вот будет на веки вечно,

И не умру я с последним часом –

В пространствах странных мой путь отмечен

И голос тихий мой не напрасен.

«Остались только имена…»

Остались только имена,

И больше – ничего.

Живым усталым нам

Последний темный звон.

И долго ль будем на земле

Тащить ярмо минут,

Не находя к любимым след,

Звено ковать к звену?

Когда какой придет пророк

И разгадает дни,

И этот лучший из миров

Пойдет на смерть за ним?

Остались только имена,

И больше – ничего.

Живым усталым нам

Последний долгий звон.

«Не по хребтам сожженной Иудеи…»

Не по хребтам сожженной Иудеи

Сухих олив немотствующий хруст –

В глухих монастырях зажатые раденья,

В тоску и удаль кинувшие Русь.

Вам сохранившее от Ветхого Завета

Печать отверженных и сокровенных глаз –

А с волжских берегов степные плачут ветры

Скрипит полей взволнованная гладь.

Громящий Судия, карающий Егова,

Под пеплом скорби гнет седых отцов –

Здесь дол и даль, слинявшая часовня,

И в каплях терна тихое лицо.

«Не ляжет снег на длинные недели…»

Не ляжет снег на длинные недели

И не запорошит холодных вечеров,

Мои шаги застыли на пределе

Немыслимых и несказанных слов.

Твоих ли глаз прочитаны страницы

И мне ль сберечь их невозможный смысл –

Клоню беспомощно усталые ресницы

Над грудами декабрьских грозных числ.

«Опять любви сухие весны…»

Опять любви сухие весны

Кропит капелью синий март,

А имя мертвое уносит

Такая ж мертвая зима.

Опять смотрю в глаза печали,

И Ваша смуглая рука

Качель весны моей качает,

А парус алого заката

Опять плывет над городами,

Цепляясь за тенета крыш.

Свою любовь несу как дань я,

Ларец души для всех открыв.

Кропят кропилами капели

Живой и пьяною водой,

А ветер туже лук свой целит,

Мой путь стрелой тугой ведет.

«Жизнь ставлю томиком на полку…»

Ты молодость пропоешь

По этой книге, как по нотам –

Здесь имя милое твое

Ex-libris’омна переплете

Эпиграф из меня

Жизнь ставлю томиком на полку

Среди других веселых книг,

И пыль покроет втихомолку

Ее шагреневый парик.

Пусть время желтым ногтем метит

Тугую кожу корешка

И прорисовывает ветер

В листах заставками века.

Когда-нибудь найдут на полке

Не повторяемый никем

Мой стих отравленный и колкий

И жизнь в старинном корешке.

1921

«Вы тихий, как бывают тихими зори…»

Б. Кисину

Вы тихий, как бывают тихими зори,

Опрокинутые вглубь колодца.

Я пишу Вам, милый Боря,

Что надо любить и бороться.

Лапы тягучей и старой Рязани

Над головою мученическим ореолом,

А в мутные стекла робко влезает

Выжитых дней переплавленное олово.

Беспомощными пальцами мнете глину

И плачете над неудавшейся жизнью, –

Какой ветер сумеет кинуть

В каменных богов шальною джигой?

Так чтоб разлетелось! и звякнули стекла

И загорелось сердце до боли!

С мудростью, достойною Софокла,

Изглаголаю Вам мою последнюю волю.

31 мая 1922 Москва

«Прощай, подруга. Вечер сух и ясен…»

Марианне Ямпольской

Прощай, подруга. Вечер сух и ясен,

Вызванивают ржавые листы,

Скучая, музыка спускается с деревьев,

И горизонта пламенный браслет

Замкнулся хладно. Строгий

И величавый час над миром наступил.

Прощай, подруга. Загляни в глаза мне –

Там тот же холод, тот же пламень там,

Как будто все века, все жизни, все любови

Я вобрала в единственную душу

И эту душу проношу по жизни

И в этот час передаю тебе.

18 декабря 1923

«Седой Бузулук и пыль…»

Седой Бузулук и пыль,

Улиц сухие русла.

Иконы. Теплый ковыль

И за Самаркой пустынь,

«Тоска по родине» в саду.

Тихие дни и ночи.

Ленивые жизни идут,

Не зная бессонниц и одиночеств.

За степью путь на Москву

У сгорбленного вокзала,

Вековая родная тоска

В кочующем сердце прижалась.

По шпалам года наугад

Спешат лабиринтами линий, –

Но память хранит навсегда

Степное татарское имя.

1923, Москва

«Проползают одинаковые вечера…»

Проползают одинаковые вечера

Грузными дилижансами.

Жизнь скупая, как Никкльби Ральф,

Не знает ни любви, ни жалости.

Над конторкою прилежный клерк,

Вижу улицы сквозь стекла пыльные,

Так записывать еще немало лет

Мелким почерком чужую прибыль.

Ньюмен Ногс, товарищ мой и друг,

Кружкой грога из таверны ближней,

Мы смягчаем грубую игру

Джентльмена, что зовется жизнью.

1923, Москва

«Я о тебе пишу. И знаю, эти строки…»

Я о тебе пишу. И знаю, эти строки

Здесь без меня останутся и будут

Печальной книгой в черном переплете,

Печальной книгой о земной любви.

И ты припомнишь медную кольчугу

Сентябрьских дней, и медный звон ветвей

И пахнущую яблоками свежесть

Простых и величавых утр.

И жизнь мою суровую ты вспомнишь,

Глаза мои и губы, и любовь –

И грешную мою помянешь душу,

И всё простишь, полюбишь и поймешь.

Я не умру. Глазами этой книги

Я видеть буду милый, страшный мир;

Я буду слышать, как звенят трамваи,

Как город голосом густым гудит.

И спутницей внимательной и нежной

Я жизнь твою с начала до конца

Пройду, и передам неведомым потомкам

Великолепный дар – любовь мою к тебе.

Пройдут года по шпалам черных точек,

Железные года – страницы пробегут, –

Но милой лирики прозрачнее прохлады, –

Как старого вина всё драгоценней вкус.

1923

«Вкус моих губ ты забыл, забыл…»

Вкус моих губ ты забыл, забыл,

Губы другие теперь полюбил.

Косы ее тяжелей и черней,

Сердце ее и добрей и верней.

В комнату вашу неслышно вхожу,

В очи жены твоей тихо гляжу.

Хуже была ль я, лучше ль она? –

Друга покинутого жена.

Что ж ты читаешь жене своей

Горькую повесть любви моей?

Ты расскажи ей о страшных днях,

О поцелуях моих, стихах,

Ты расскажи, как была я зла,

Как осенью раз навсегда ушла.

1923

«Подруга, дружбы ласковые узы…»

Е.П.

Подруга, дружбы ласковые узы

Мы сохранили с детства до сих пор, –

Тревожным голос пропели музы

Пророческий свой приговор.

И часто нас свинцовый глаз рассвета

Видал склоненных над одним столом –

И сколько песен пламенных пропето,

И сколько бед разнесено пером.

Ты помнишь комнату, убогую, как ужин,

Густую пыль от печки и от книг.

Нет ничего. И вместо денег – дружба,

А за окном бульварные огни,

И звонкие проносятся трамваи.

Гудит Москва. У нас покой и тишь.

И синий чайник с жидким мутным чаем

Пофыркивает лишь…

В косом трюмо перекосился Ленин,

Глядятся вещи в мутное стекло.

О, милые часы стихов, тоски и лени,

Беспутной юности беспутный эпилог.

Об этом времени веселом и суровом

Мы будем вспоминать и радоваться вновь.

Подруга милая, помянем добрым словом

Российских муз и сохраним любовь.

«Пути истории торжественны и грозны…»

Пути истории торжественны и грозны –

Огромный век. Огромные дела.

Над Русью древний всколыхнулся воздух,

От сна очнувшись, темная пошла.

Не по проселочной, не по большой дороге,

Не с кистенем, не с посохом в руках. –

Надвинув кепи на шальные брови

И в куртке кожаной с винтовкой на плечах

Пошла, спокойная, сквозь тифы и расстрелы,

Сквозь вымершие волжские поля

И песни новые по-новому запела

С пропахнувшего порохом Кремля.

Над дикими туманами провинций

Не звон малиновый колоколов –

Стрекочут вольные стальные птицы

И завевают голоса гудков.

И длинными шагами телеграфа

Встревожен мир старинной тишины,

И придорожные примяты травы

Тяжелым шорохом автомобильных шин.

Над деревнями, где мороз и солнце

Высушивали сердце мужика –

Кумачный флаг веселых комсомольцев

Качнулся с колокольни в облака.

Россия. Глушь. Кабацкое веселье.

Нагайка. Бог. Дремучие леса.

Сквозь грусть щемящую разгульных песен

Твои суровые, поблекшие глаза

Припомнят внуки. И в часы раздумья

Им будут сниться скудные поля

И Русь – гадающая ведунья

Вслед улетающим журавлям.

О ЧУДАКЕ

Не жизнь, а просто так:

Поставлен стол и стул,

Сидит на нем чудак.

Задумчив и сутул.

Он дышит пылью книг,

Он дышит тишиной,

И только маятник

Товарищем всю ночь.

Пусть город бьет в окно

Железным сапогом.

Пусть рвутся над страной

Гранаты непогод –

Им не пройти туда.

Им стен не одолеть –

Давно сидит чудак

И будет так сидеть.

23 июня 1926

«Кровь, случай, ночь – вот спутники твои…»

Кровь, случай, ночь – вот спутники твои,

Слепая жизнь. Вот входит человеком

Еще один для битв и для любви,

Приоткрывая сомкнутые веки.

А над землею пролетают дни,

Проходят весны, осени и зимы, –

И с неба звездные далекие огни

Ложатся на душу тоской невыразимой.

И эта темная певучая душа

Дрожит и бьется от любви и боли,

И не умеет вырваться душа

Из плена милого земной неволи.

Но час настанет, и заглянет смерть,

И ты уйдешь, оставив дар случайный,

И снова будут над землею: твердь,

Миры, века, чужая жизнь и тайна.

«Ничего, мой друг, не тоскуйте…»

Ничего, мой друг, не тоскуйте.

Эту ль жизнь поместить на плечах,

Если сердце любовью – в лоскутья,

Если тело страстям – сгоряча.

Пусть весна. Пусть другим этот пьяный

Дикий воздух под желтой луной –

Нам глушить стакан за стаканом

В одиночестве боль и вино.

Нам в холодные руки бессонниц

Одинокую голову класть,

И не мужу и не любовнице

Этот мертвый ночей оскал.

Ничего, что любимое имя

Каплей крови сквозь ночь, сквозь бред –

Не задуть губами сухими

Высокомерный рассвет.

ПЕСНЯ

Ходят, ходят сини волны,

Море Черное шумит.

Золотой, как персик, полдень

На песке со мной лежит.

И густой и грустный воздух

Пахнет солью и водой,

И огромной рыжей розой

Солнце никнет над волной.

Горизонт качает парус

Удалого рыбака.

Белорунною отарой

Пробегают облака.

И заснул угрюмый Бигус,

Заглядевшись на простор,

Над развернутою книгой

Пожелтевших древних гор.

«Рев города, не рев ли океана…»

Рев города, не рев ли океана

Шумит в высокое окно.

Бушуют вьюги скрипок ресторана,

Мы наливаем полные стаканы

Январским лунным ледяным вином.

Под звездами, под небом жизнь нетленна

И кровь, как слезы, солона,

Но бродит смерть веселым джентльменом

В ночи, на площадях, в кромешной белой пене

Качается от звезд и от вина…

От лакированного автомобиля

Ползут глаза, кровавя мглу и снег,

Гудки сорвались, взвизгнули, завыли,

Любезный джентльмен, не вы ли

В такую ночь устроили побег?

<1920-е>

ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ

Шуршит китайский шелк на серебре парчи

Гранатов бархат спущенной портьеры,

И Страдивариус, казалось мне, звучит

В руках искусного седого кавалера.

Венецианские мерцают зеркала.

Хрусталь и золото – тяжелые флаконы,

Быть может, дю-Барри по капле пролила

На пурпур столика тревогу благовонья.

В брюссельских кружевах запуталась серьга

Прохладной каплей синего сапфира,

И белый горностай белее, чем снега,

И холоднее северной Пальмиры.

Так хрупок звон фарфоровых вещей,

Саксонской старины изящны безделушки,

На синей чашке пастушок в плаще

Нашептывает нежное пастушке.

А рядом древние уродцы в хоровод

Сплелись, больные персонажи Гойи –

Три тонких головы, раздувшийся живот,

И в сладострастной пляске слиты трое.

Люблю бродить в спокойной тишине,

Перебирать века влюбленными руками,

И жаль – людей и жизни больше нет,

Но жизнь вещей бессмертнее, чем память.

1930

ПАМЯТИ МАЯКОВСКОГО

Багровы розы Беатриче.

Поют гудки. И трубы говорят

На перекрестках улиц. Голос птичий

Расплескивает ранняя московская заря.

Бегут трамваи. Ветер

Апрельской прелой влажною землей

От крутого двора на Поварской. Где ветви

Зеленым пухом яблонь. Где разлет

Колонн. И белая прохлада

Высоких комнат. Музыка. И он.

Спокойно вышедший из медленного ада

Любовных бед, чудачеств и времен.

19 апреля 1930

КОМНАТА

Табачный дым в готическую высь

Тяжелой чернью на зверей крылатых.

Часы не бьют! Далекий шум Москвы,

И в стрельчатом окне туч оползень лохматый.

В осенний сумрак шелковым цветком

Качнется абажур. В углах проснутся тени.

Проснутся книги. И старинный том

Уводит в мир чудесных приключений –

И в фантастическую тишину

Скрип дилижанса, рога голос дикий.

Я вижу Лондон, Темзу и Луну

И как по улице проходит Диккенс.

Поет река. И стелется туман.

Янтарными глазами смотрят доки,

Косые паруса далеких стран,

Разноязычный говор стран далеких

И запах моря горький и чужой

В тавернах, где веселые матросы

Танцуют джигу с девкой портовой

И чокаются с Ньюмен Ногсом.

Часы не бьют. Но дробный дождь в стекло

Мне полной горстью бисеринок влаги.

Я отрываю взгляд от чужеземных слов,

Я сердце отрываю от бумаги.

Я вижу вновь высокие углы

И белизну узорную карнизов,

Рояль, застывший неподвижной глыбой,

И милых книг задумчивые ризы.

Опять со мной знакомый ветхий мир

Вещей и дел, видений и утраты.

И слушает, как встарь, бряцанье лир

На потолке высоком зверь крылатый.

1932, Москва

«Ты ушла, любимая сестра…»

Ты ушла, любимая сестра,

Отзвенев печальными стихами.

Без тебя пылают вечера

Рыжими закатными цветами.

Без тебя проходят по земле

Одурь весен, осеней прохлада,

Льдяность зим и пышность лет. –

Низкий холмик. Черная ограда.

Золотыми косами в песке

Белых косточек рассыпанная груда.

Белый череп. И моей тоске

Биться в сердце от рыданий трудных.

Задавила старая земля,

Высосала ласковое тело.

И шумят густые тополя

Над моей душой осиротелой.

Этот шум мне снится по ночам.

Голос милый по ночам мне сниться. –

Вкривь и вкось исписаны страницы,

Муза ли, сестра ли у плеча.

21 января 1932

СТИХИ 35 ГОДА

Синеватая сталь солона на губах

Смертным холодом холодна –

На земле я останусь только в этих стихах,

В этих черных строках,

Расплескав по строкам свою душу до дна.

Неподвижное тело в землю уйдет,

В трехаршинную тишину –

Может сизый лопух сквозь меня прорастет,

Может белой березкой сердце взойдет

Поглядеть на седую луну…

БЕССОННИЦА 1АЯ

И каплет ночь в бессонные глаза.

Тягучие и медленные капли

В открытое окно стекают

Из безвоздушного скупого неба.

И кровь стучит в горячие виски,

И лихорадка обжигает кожу

Горячим и взволнованным дыханьем,

Песчаным вихрем раскаленной степи.

И душит, душит в тишине подушка,

И стены надвигаются, как горы,

И вспыхивают странными цветами

Лучи фонарные на черном потолке.

И кажется мне, что пройдут столетья

По этой комнате, такой знакомой,

Сухая пыль засыплет эти вещи

И плотной пеленой окутает меня.

И никогда не будет больше солнца,

И вечно будет темная планета

В пространствах мировых одна носиться

Обугленным осколком наугад.

9 ноября 1935

«Опять привычный алкоголь…»

Опять привычный алкоголь

Стихов и одиночества,

Я переписываю боль

В тетрадку прямо начисто.

И без помарок по листу

Перо мое певучее.

И чудо! – сами зацветут

Веселые созвучия.

Боль растечется по строкам,

Мне снова станет мирно так. –

Уходит далеко тоска,

Когда приходит лирика.

9 ноября 1935

«Их было двое. Горькою отравой…»

М. Сивачеву

Их было двое. Горькою отравой

Поила их любовь моя.

Ни счастия, ни радости, ни славы

С собою им не приносила я.

Года качались в головокруженьи

Под песенку лукавую стиха,

И жизнь плыла в неторопливом пеньи,

И дерзкий ум покорно затихал.

Они ушли. И ночь стоит у входа,

И завтра будет так же, как вчера,

Я ненавистную свою свободу

По комнате таскаю до утра.

Шагай, шагай. Знакомы половицы,

В четыре стенки мир мой заключен,

И, перечитывая страницы

Своих утрат, чудачеств и имен,

Я говорю – душа ушла. И тело,

Как Агасфер, бродить осуждено,

Пока рукой костлявою и белой

Не постучит желанная в окно.

19 мая 1937

«Умеет сердце быть расчетливым и злым…»

Умеет сердце быть расчетливым и злым,

Я жизни за любовь плачу стихами,

Завет от предков загорелых ханов –

Платить за жен умеренный калым

Влезает тело в шелковый халат,

Глаза раскосые упрямы и жестоки,

Отсчитываю медленные строки,

Как стих Корана молодой мулла.

Клинок отточенный плеснет над головой

Пусть врач идет, я робости не знаю.

Душа далекого разбойного Аная

Во мне веками, дикая, живет.

<1930-е?>

АЛУШТА

Белую пену взбивает прибой.

Белые чайки кричат над волной.

Белые тучи на синей волне.

Белые вазы на белой стене.

Черные пики штурмуют высь –

За кипарисом идет кипарис.

Горы над морем – уступ на уступ.

Камни от солнца тихонько поют.

Пурпуром роз зацветает земля

И отцветают цветы миндаля.

Как хорошо по взморью бродить,

Ящериц сонных на камнях будить.

Ветром соленым и вольным дышать,

Мокрые камушки пересыпать.

1941

КАЗАХСТАНСКИЙ ДНЕВНИК

«Сегодня закат, как зарево…»

Сегодня закат, как зарево,

Пол неба горит огнем.

Сегодня читаю заново

Любовь во взгляде твоем.

Как много в нем грустной нежности,

Неверия и тоски,

И веет холодной свежестью

Пожатье твоей руки.

Пусть сердце твое заковано

В железную чешую –

Влюбленная и покорная,

Я тихо тебе пою.

16 сентября 1946

«После ссоры – сладко примиренье…»

После ссоры – сладко примиренье.

Каждый день идет серьезный бой.

И, как в настоящее сраженье,

Мы выводим регулярный строй: –

Конницу капризов и чудачеств,

Танки – оскорблений и обид,

Легкие танкетки – неудачи,

Маскировку тщательных защит.

Как зенитки ловкие стреляют,

Как злословье попадает в цель,

Каждый летчик грустно помышляет

О бесславном горестном конце!

После ж долгожданного отбоя,

Отдыхая после канонад.

Мы с тобой – опять влюбленных двое,

Каждый мнит себя заслуженным героем,

И друг другу каждый снова рад!

Ночь с 7 на 8 августа 1946

ПУТЕШЕСТВИЕ В ОСОКАРОВКУ

Плывет под колесами степь,

Горячая пыль в лицо.

Холмов невысокая цепь

На горизонте кольцом.

К пространствам степным привык

Разболтанный грузовик.

Он <ездит> и ночь и день

Проселками и шоссе,

И дыма черная тень

Запуталась в колесе.

Он видел немало стран,

Пока попал в Казахстан.

Он возит баранов, хлеб,

Уголь, моторы, соль,

Развозит по всей земле

Горькую кладь неволь.

И к горю людскому привык

Разболтанный грузовик.

Июль 1945

«Надо петь, как поет киргиз…»

Надо петь, как поет киргиз,

Проезжая в степи безбрежной,

Я тебе пою – улыбнись,

Будь по-прежнему милым и нежным.

И сравненье мое оцени

Как веселую легкую шутку.

Как прекрасны в осенние дни

Эти солнечные минутки,

Что дарит нам сентябрь под конец

В годовщину любови нашей,

Хорошо, что в чужой стране

Ты меня называешь Наташей.

Это имя простое мое

На устах твоих музыкой нежной –

И душа, загораясь, поет,

И лирический ветер свежий

Наполняет всю жизнь мою,

Точно молодость снова рядом, –

Я тебе одному пою,

И любовь твоя – мне награда.

19 сентября 1946, Годовщина отъезда из Москвы.

«Безмолвна степь. И птицы не поют…»

Безмолвна степь. И птицы не поют,

От трав сухих нежней благоуханье –

Я провожаю молодость свою

В краю чужом, в краю изгнанья.

Горька земля здесь. Бледные цветы

Звенят фарфоровыми лепестками.

Под небом выгоревшим и пустым

Качается полынь и розовеют камни.

4 августа 1944

«Ну, что же, значит, так надо…»

Ну, что же, значит, так надо, –

Такой значит выпал жребий;

Не слава пришла в награду,

А мысль о насущном хлебе.

О крове над головою,

О грусти судьбы бродяжной,

О ветре осеннем протяжном,

Поющем над ночью степною…

Какие еще молитвы

Спасут от врага лихого –

Сумей петушиным словом

Себя уберечь от битвы,

От супостата злого.

6 августа 1946

«Бушует шторм. И непроглядна ночь…»

Бушует шторм. И непроглядна ночь,

Осенний океан за окнами неистов,

С разбега бьет железною волной

И отступает с грохотом и свистом.

И мы плывем в бушующую даль,

Затерянный в грозном океане,

Но не страшна нам дикая печаль

Осенней непогоды в Казахстане.

И близок он, прославленный в веках,

Прекрасный остров Билитис и Сафо,

Где музы бродят на ночных лугах

Под строф сафических любовный пафос.

Нам завещали музы продолжать

И сохранить от хладного забвенья –

Мы свято бережем любовную печать

И Лесбоса прекрасное виденье.

21 сентября 1946

«Когда ты бываешь тусклым…»

Когда ты бываешь тусклым,

Как хмурый сентябрьский день,

В душе моей – тихо и пусто,

И жить мне и думать лень.

Я грустно стою на распутьи.

Куда-то летят надо мной

Разорванные в лоскутья

Осенние тучи. Тоской

И ветром, как я, гонимы,

Бездомные, как и я,

Неведомые пилигримы

По темным путям бытия.

И хочется плыть за ними,

Бездумной, беззвучной быть, –

Не плакать слезами злыми,

Слова твои злые забыть.

28 сентября 1946

О МОСКВЕ

Ах, пройтись по улицам московским,

Поглядеть на липы Поварской,

Постоять у древних стен Кремлевских,

Обойти кругом бульвар Тверской.

В переулках старого Арбата

Каждый камень близок и знаком, –

Как прекрасен в зареве заката

Каждый садик, каждый тихий дом.

Постоять на шумном перекрестке

Нищенкой с протянутой руной

Где-нибудь у Каменного Моста

Или на углу Страстной.

Может быть, и Вы пройдете мимо,

Статный, ладный, не узнав во мне

Ту, которая была любимой,

Ту, которой пели о весне

Ваших строф изысканные метры.

Ту, с которой ночи напролет

Вы бродили под весенним ветром

Над Москва-рекой, встречая ледоход.

5 января 1946

«Демьяново. Легкие ветки качались…»

Демьяново. Легкие ветки качались,

В апрельский закат уходили поля.

Прозрачной прохладе весенней печали

Навзрыд соловьями гремела земля.

В сады над рекою падала с неба

Крутая и розовая луна,

В сады, опушенные розовым снегом,

Из города музыка шла и весна.

Ты помнишь, мы долго бродили с тобою.

В Клину за рекой загорались огни.

За музыкой шли мы, как шли за судьбою,

В огромном сверкающем мире одни.

23 января 1946

ПУБЛИЮ ОВИДИЮ НАЗОНУ

О.Т.

Я Августа ничем не оскорбила

Лукавой прелестью «Науки о любви»

Я целомудренных не соблазнила,

Но я делю изгнания твои,

Как ты тоскую о далеком Риме,

О славных современниках скорблю,

Средь диких гетов повторяю имя,

Которое мучительно люблю.

Ты слушал жизнь взволнованного порта,

Катило море синюю волну,

И ты, изгнанник, письмами «Экс Понто»

В Рим посылал горячую весну,

А я брожу под нестерпимым ветром,

Где в далях грозных залегли века

И «Тристиа» торжественные метры

Скандирую бегущим облакам.

Нас разделяют два тысячелетья,

Но Август также к нам неумолим

И ни мольбою, ни ценою лести

Нас не вернут в великолепный Рим,

Я, как и ты, умру у диких гетов

В степных просторах будет вечен сон –

Прими ж поклон от младшего поэта

Поэт Великий, римлянин Назон.

20 ноября 1945 г.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Как пела тревожно скрипка,

И танго медлительно пело,

В воде отражалися липы

И столиков скатерти белые.

Как пахли тревожно розы

На столиках в синих бокалах,

Токая горячая бронза

В наполненных рюмках сверкала…

Я помню пушистый персик

И влажную кисть винограда,

И голос ваш, милый сверстник,

В аллеях Нескучного сада.

О, синее небо июля,

О, теплый и ласковый вечер

В кафе в многолюдном гуле

С любимым первая встреча!

ОСЕНЬ 41 ГОДА

Гвидо

В печи полыхала солома

Червонным веселым огнем –

Пять тыщ километров от дома,

В изгнаньи. В краю чужом.

На ужин варилась картошка

И чайник тихонько пел.

В нахмуренное окошко

Осенний закат глядел.

Тебя я ждала с работы,

И ты возвращался домой,

Измученный нудной работой,

Усталый, голодный, больной.

Прекрасные руки пианиста

Тащили тяжелый мешок –

С пронзительным диким свистом

Сшибал тебя ветер с ног.

Плясала пыль на дороге

И плакали провода,

Но сбрасывались за порогом

Усталость, мешки, беда.

Ты в хату входил, стараясь

Меня уберечь от тоски,

Тревоги следы стирая

Прикосновеньем руки…

О, милые нежные руки,

Любимые руки твои.

О, горечь последней разлуки,

Великой твоей любви!

8 октября 1946

«Пусть вы мимо прошли, любимый…»

Э.

Пусть вы мимо прошли, любимый,

И меня, и любви, и стихов –

Надо мною поют незримые

Хоры ангельских голосов.

И качаются крылья алые

Небывалых над миром зорь,

И шиповники запоздалые

Расцветают в расселинах гор.

Над пустынею всходит заново

Перламутровая луна

И колышет небесный занавес

Звезд старинные письмена.

6-9 октября 1945

ГВИДО

Над твоей безымянной могилой

Казахстанские ветры поют.

Над твоей безымянной могилой

Одинокие тучи плывут.

Звездный дождь упадет на землю,

Если август стоит над землей,

Да полынные заросли дремлют

Под высокой и грустной луной.

Обступили степные просторы,

Сторожат твой последний сон. –

Над седым горизонтом горы,

Как свидетели похорон.

И не я тебя проводила

В твой последний далекий путь.

Над бескрестной твоей могилой

Только ветер посмел вздохнуть.

8 октября 1946

«Чадит коптилка. За окошком ночь…»

Чадит коптилка. За окошком ночь,

Огромная, холодная, чужая,

Но в одиночестве она со мной,

Судьба моя, веселая и злая.

Мне хорошо в полночной тишине

Прислушиваться к ласковому пенью

И наяву, как будто бы во сне,

Следить за призрачным виденьем.

Моя рука лежит в ее руке,

Плечо к плечу – она со мною рядом.

Пишу стихи – склонившись, по строке

Скользит внимательным любовным взглядом.

А поведет – куда? – не смею я спросить,

Но, подчиняясь нежному насилью,

Пойду за ней – на плаху, может быть, –

Или к мечте, что станет скоро былью.

9 октября 1946

НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

Сколько может снести человек

Одному только Богу известно –

Сколько мыслей встает в голове,

В желтом черепе, узком и тесном.

И страшнее утрат и обид

Непонятная доля людская –

Для чего тебя бог сохранит

И судьба не догонит лихая?

Иль настигнет лихая судьба –

Ты умрешь под чужим забором,

И напрасны мольбы и борьба

И старинные с богом споры?

Видно, путь наш издревле внесен

И в небесные вписан скрижали

Человек для любви рожден,

А живет без любви и в печали.

4 сентя6ря 1946

ОЖИДАНИЕ

Гвидо

Я жду и слушаю. Китайский колокольчик

Тихонько начинает перезвон.

И комната заслушалась. И молча

Глядит прохладный сумрак из окон.

Какая тишина. И не шумят деревья,

Над садом загорается звезда;

Лишь иногда за дальнею деревней

Поют невидимые поезда.

Один из них возьмет тебя с собою,

Из сутолоки вырвет городской,

И ты сойдешь, овеянный весною,

На полустанке в тишине лесной…

Придешь ко мне, усталый и влюбленный,

От звездных рос, от запахов лесных

В мой сад придешь, в шатер войдешь зеленый.

Я жду тебя. И звон часов затих.

15 октября 1946

«Ночи и дни, ночи и дни…»

Ночи и дни, ночи и дни

Ветер поет в трубе.

Ночи и дни думы мои,

Дума мои о тебе.

Стены глухие тебя берегут,

Крепок тяжелый засов.

Пум догонит, найдет на бегу,

Свалит в тюремный ров.

Может, лежишь ты в степи без креста

В злой азиатской земле…

Эта ли повесть, что так проста,

В мире оставит след?

Мир прочитает повесть твою

В звездах и облаках,

Как над тобою ветры поют

В мертвых казахских степях.

Пусть распростерты над нашей страной

Черные крылья беды —

Не затеряется в глуби ночной

Свет одинокой звезды.

20 апреля 1945

«Азиатские бескрайние просторы…»

Азиатские бескрайние просторы

Глина да полынь-трава,

За полынью выжженные горы

И далекая, далекая Москва.

Где-то скрещиваются дороги,

Паровозы на путях дымят, –

Здесь, кольцом свернувшись, у порога

Бисерные ящерицы спят.

И поет, поет горячий ветер,

Поднимая розовую пыль, –

Так проходят по земле столетья,

Расстилая по ветру ковыль.

Не шуршит по глинистым обвалам

Высосанный глинами Ишим.

Облака, пылающие ало,

Неподвижные стоят над ним

«Мертвая степь пред глазами…»

М.Э.С.

Г.Ф.Р.

Мертвая степь пред глазами.

В хате саманной темно.

Тускло кизячное пламя.

Дует в худое окно.

Ветер за окнами воет,

Воет и ночи и дни.

Кто нам глаза закроет?

Кто нам споет «усни»?

Скоро заплачут бураны

Над одичавшей землей.

В мертвых степях Казахстана

Ляжет покров снеговой.

Страшны изгнанья годы,

Горек скитаний хлеб,

Но в грозные дни непогоды

Дух от скитаний окреп.

Ночью нам воля снится,

Родина снится нам,

Близких родные лица

Видятся по ночам.

Тусклы часы рассвета,

Гневом полна душа,

Жизнь пролетает где-то,

Годы идут, спешат.

Нам только ветр изгнаний

Да мертвая степь в окно.

Полную чашу страданий

Выпить до дна суждено.

14-25 октября 1944

«Прими меня, степь, чужеземца…»

Прими меня, степь, чужеземца,

В суровые руки твои,

В полынью заросшее сердце,

Не знающее любви.

Жестоки твои просторы,

Небесный велик океан,

Бесплодны и сухи горы,

И бурям далеких стран

Открыты кругом дороги.

Но музыка древних дней,

Как голос библейский Бога,

Звучит над душой моей.

22 мая 1946 Николин день

«Если смерть заглянула в глаза…»

Если смерть заглянула в глаза,

Полоснула косой по стране,

Ни мольбам, ни любви, ни слезам

Нету веры и места нет.

Но страданьями крепнет дух, –

Белым голубем ввысь душа,

Чутко ловит небесный слух,

Как земной пролетает шар,

Как планеты поют вокруг,

Как родится в пути звезда

И как льется на звездный луг

Солнца огненная вода.

19 мая 1945

ОЖИДАНИЕ

Я жду тебя. Стадо прошло,

И к вечеру ветер затих.

И солнце средь туч зашло

Багряных и золотых.

Из труб потянулся дым,

И в хатах зажглись огни.

Вот первый восход звезды,

И ночь наступает за ним.

В поселке легла тишина.

Лишь изредка лай собак.

Степная чужая страна

Закуталась в сонный мрак.

Так значит – ты не придешь.

Я сяду одна у стола.

Коптилки тревожная дрожь,

И мечутся тени в углах.

Опять начинает тоска

Безумную песню свою,

Опять за строкой строка

Всю ночь напролет поют –

Быть может, последний дар

Последней моей любви

Я в руки твои передам,

В любимые руки твои.

15 октября 1946

«Когда ты начинаешь тосковать…»

Ужель заставите меня вы танцевать

Средь размалеванных шутов и проституток?

Леконт де Лиль

Когда ты начинаешь тосковать,

И бьет судьба, и час вечерний жуток, –

Учись, мой друг, спокойно танцевать

Средь размалеванных шутов и проституток.

Пусть веселей бубенчики звенят

На жалком сборище людской арлекинады,

Но яд тоски, ночей бессонных ад

Учись скрывать за равнодушным взглядом.

Когда же на заре ты вешаться идешь,

Не оставляй письма возлюбленной в конверте,

Красивых фраз взволнованная ложь

Расскажет ей, что ты боялся смерти.

Пока живешь – будь храбрым и большим

И душу вырасти для подвигов суровых. –

Иди в изгнание и будь для всех чужим,

Но не торгуй ни совестью, ни словом.

18 октября 1944

«Сегодня ночь последней быть должна…»

Сегодня ночь последней быть должна.

Но вот опять – привычные соблазны

Вещей и дел, и всяких мыслей праздных,

Которыми вся жизнь окружена.

И я с тоской отодвигаю вновь

(В который раз) свое освобожденье.

И суета опять. Опять несет мученья

Уже ненужная и грустная любовь.

26 октября 1946

«Никому такое не приснится…»

Никому такое не приснится,

Жизнь – сплошной безумный бред.

Выползают тихие мокрицы

И ползут, ползут на скудный свет.

Свет дрожит. В углах сгустились тени.

Грязные тарелки на столе.

Листьями неведомых растений

Зимний холод вышит на стекле.

Пахнет дымом. С потолочных балок

Глина осыпается и пыль. —

Человек уныл, бесправен, жалок

Безутешна жизненная быль.

Ноябрь 1946

«Встречая Новый Год с друзьями…»

Встречая Новый Год с друзьями,

Бокал подняв с вином,

Я мысленно, друзья, не с вами, –

И тянет горестная память

В далекий ветхий дом.

И на берег замерзшего Ишима

Я мысленно с бокалом выхожу,

И тенью легкой и незримой

В окно замерзшее, любимый,

Я за тобой слежу.

Произношу январским звездам

Свой одинокий тост, –

И голос в воздухе морозном

Звучит пророчески и грозно

До самых дальних звезд.

И только ты его не слышишь,

Не знаешь обо мне.

Плывет дымок над низкой крышей

И поднимается все выше

К невидимой луне.

31 декабря 1946

«И гонит и гонит тревога…»

И гонит и гонит тревога –

Смиренью не научусь.

И в сердце, любившее много,

Доверчивая – стучусь.

И знаю – откроется дверца,

И выйдет и встретит меня

Твое бессердечное сердце,

Сгоревшее без огня.

24 января 1947

«Как много хочется сказать…»

Как много хочется сказать

В полночный час любви –

Как сладостны твои глаза,

Как руки сладостны твои.

Какие просятся слова

В бесстыдстве тишины, –

Но молча, молча целовать

Друг друга мы должны.

Звенит тугая тишина

Как музыка в ушах –

Красноречива только в снах

Влюбленная душа.

3 февраля 1947. Буран

«Опять в провода налетели бураны…»

Опять в провода налетели бураны,

Завыли встревоженные провода.

Летят над пустыней седой Казахстана

Зловещими птицами Смерть и Беда.

Усеяны степи людскими костями,

Облиты кровавой росой,

И черепом желтым с пустыми глазами

Восходит луна над страной.

Забытые кладбища на дорогах.

Бескрестная тишина.

Среди голубых одичавших сугробов

Не волчья ль тропинка видна?

Вот так и бредем но тропинке волчьей,

Бездомные, всеми забытые мы,

И, стиснувши зубы, шагаем молча

От кладбища да тюрьмы

26 февраля 1947

«Не думали, не гадали…»

Не думали, не гадали,

Не видели даже во сне,

Какие года настали

На старости. По стране

Гуляет голодный призрак,

Зубами скрипит тоска.

Захлебывается визгом

Гармошка у кабака.

Веселые стонут песни

Истерикой мировой.

И черные вьются вести,

Как вороны, над головой.

Замученные, убитые

В застенках и на войне,

Глазами глядят закрытыми

И бродят толпой по стране.

Безрукие и безногие

С пеньковой петлей идут,

Отравленные, убогие,

Расстрелянные поют.

В болотах кровавых земли,

Немыслимые цветы

К холодному небу подъемлют

Искусанные персты.

К далеким и древним звездам

Взывает земная кровь –

Пробьется ли криком грозным

Сквозь плотный ночной покров.

Багровые тучи падают,

И смрадом полна земля, –

Лишь буйные травы радуют

Тучнеющие поля.

28 февраля 1947

ДЕНЬ РАВНОДЕНСТВИЯ. 25 МАРТА

В лужах качается лунный серп.

Хрупкие льдинки тают.

Розовый запад в тумане померк.

Слышно – идет, нарастает

Гулкое пенье веселой реки.

Пенье весны. Но за ночью

И за домами не видно. Теки,

Освобожденная! Белые клочья

Пены швыряя на берега,

Рви ледяные преграды,

Пой нам! Свобода и нам дорога,

Сердцу раскрытому надо

Жадно вобрать в себя вольную ширь

Вольных твоих скитаний,

Спой нам, невидимый ночью Ишим,

Песенку расставаний!

«Венецианские лагуны луж…»

Венецианские лагуны луж

И хрупкий месяц, розовый к тому ж,

Качается. И в зыбком отраженьи

Преображается воображенье:

Не глина вязкая, не грязная вода,

А перламутровая тонкая слюда,

И синие, и синие просторы

И романтические горы.

«Четверть километра луж и грязи…»

Четверть километра луж и грязи.

Тусклого тумана плотная стена.

Крапчатое небо цвета грязной бязи

Ветер в сорок баллов. Такова весна.

(Весна, весна! О ней поют поэты,

О ней поют щеглята и скворцы,

И на лугу качаются под ветром

Купавок золотые бубенцы.

Ты тихо слушай у лесной опушки,

Вбирай в себя любовный дух весны;

Весна ответит голосом кукушки,

Родным приветом северной страны.)

Четверть километра – только ль это,

Это ли причина для разлук?

Я ловлю внимательно грустные приметы

В суетных движеньях равнодушных рук.

23 марта 1947

«Века назад с тобою мы бродили…»

Века назад с тобою мы бродили,

Рука с рукой, по солнечной стране.

Оливковые рощи мы любили

И звон цикад и песни при луне.

Любили моря синюю прохладу,

И митиленское вино,

И гроздья золотого винограда

За невысокий белою стеной.

Встречать любили корабли чужие

У гавани в вечерние часы –

Стремительные тучи грозовые,

Летящие над парусом косым.

Друг друга там с тобою мы любили,

В Эгейской солнечной стране,

Где с нами Музы милые дружили

И Сафо пела, украшая мне

Венками роз и ломкого аниса

Ночного ложа сладостный шатер…

Ты помнишь звезды яркие и низкие

И запах свежести с далеких гор?..

1 апреля 1947

САФО

Остров похож на огромный и радостный сад.

Розы цветут. В Митиленах цветет виноград.

И из далекого плаванья

Корабли чужеземные заходят в гавани.

Музы поют, вдохновляясь Эгейской весной.

Море и солнце. Наполнен полдневный зной

Цикад лирическим пением

И благоуханием весеннего цветения.

Сафо, и здесь ты бродила в любовной тоске,

След от сандалий остался на теплом песке,

И над волнами пенными

Твой голос звучал, призывая Айсигену.

В дар Афродите ты песни свои принесла.

Розы цветут, из которых венки ты плела,

И рощи олив по-прежнему

Такие ж густые, зеленые и свежие.

Нет тебя, Сафо. Но летописи земли

Песни твои чрез века донесли

Любовникам. И поэтому

Ты чтима, бессмертная, поэтами.

4 апреля 1947

«Я слишком люблю тебя, солнце земное…»

Я слишком люблю тебя, солнце земное,

Закатов прозрачную акварель,

Восходов пастушескую свирель

И яростный ливень полдневного зноя.

И в каждой ромашке твое отраженье

Качается радостно, диск золотой,

Подсолнух надменный, высокий, прямой

Твое повторяет, о солнце, движенье.

В зеленой траве распускаются маки –

То пурпур заката на землю упал,

То с ягод рябины восход запылал

Осенним оранжевым лаком.

8 апреля 1947

«Друзья мои, товарищи изгнанья!…»

Герде и Эльвире

Друзья мои, товарищи изгнанья!

Шесть лет почти мы делим пополам

И скудный хлеб дорожного скитанья,

И грусть надежд, и юмор мелодрам.

Мы помогаем пронести по жизни

Мешки обид, чувалы кизяков,

Прощаем, дружные, неласковой отчизне,

У нас отнявшей родину и кров.

Прощаем ей загубленные годы,

Саманную тоску и троглодитов быт;

Прощаем вшей, жестокую природу,

Лохмотья жалкие и нищенство судьбы.

Всех потеряв, мы обрели друг друга

(В суровых битвах длится бытие).

Лишь иногда в вечерние досуги

Цыганскою гитарой пропоет

Далекой молодости воспоминанье…

И мы, тряхнув почтенной сединой,

Забыв лета, разлуки и свиданье,

Смеемся весело над грустною судьбой.

Иль, раздавив желанные пол-литра

И слезы удержав, поем о старине,

Пока кругом шальные «виют витры»

И голод рыскает в измученной стране.

Друзья мои, давайте ж поклянемся

Союз наш сохранить до гробовой доски,

И напоследок вдоволь посмеемся,

И доживем свое без жалоб и тоски.

3-26 мая 1947

«Я позову тебя в молчанье…»

Р.

Я позову тебя в молчанье.

И, может быть, настанет час, –

На долгожданное свиданье

Пойду, не опуская глаз.

И будут все пути открыты

И я припомню, может быть,

По древним письменам санскрита

Метафизическую нить

Моих далеких воплощений

На грустной и родной земле –

Медузой, рыбою, растеньем

И ящерицей на скале

Была душа. В ночных пещерах

Горели первые огни.

И человек, один из первых,

В косматом сумраке возник.

А дальше – медленно и трудно

Шел человек – за шагом шаг,

Но в некий час тревоги чудной

Крылатой поднялась душа.

Так человек услышал Бога

И на земле родился Бог –

С востока привела к порогу

Звезда волхвов и пастухов.

И память мудро сохранила,

Запечатлена и чиста,

Путь от амебы до гориллы

И от гориллы до Христа

1 июня 1947

ТРОИЦА

Конверт со штемпелем «Москва».

Как радостно и больно!

Читаю медленно слова,

И на глаза невольно

Непрошеная влага слез.

О, милый запах дома,

О, запах вянущих берез

На Троицу. Знакомый

Веселый вечер за столом

Под желтым абажуром.

Как дышит самовар теплом,

В сухарнице ажурной

Печенья хрупкая гора

(Домашнего печенья!),

И рдеет в вазе баккара

Клубничное варенье,

И хворост розовым клубком,

Напудренный ванилью,

В бутылочке старинной ром,

И рюмок изобилье,

И мед сочится золотой

На блюдо расписное,

Пионы в зелени густой,

Зажженные весною,

И в чашечках саксонских чай,

Душистый, сладкий, крепкий…

И скатерть – желтая парча,

На ней березок ветки…

3 июня 1947

ПОСВЯЩЕНИЕ

Э.

Нельзя забыть любимого тепла

Знакомого и ласкового тела.

И плачу я, что не любовь ушла,

А только радость ласки отлетела.

И мы – враги, влюбленные враги,

Следим жестокими и жадными глазами,

Чтоб сердце не досталося другим,

И раним сердце сладострастно сами.

Я плачу. Видишь – я люблю тебя

И любишь ты. Но не покорны оба.

И проклиная, плача и любя,

И издеваясь над любовью злобно,

Неповторимый помним аромат

Любимых губ и ласкового тела…

Пусть дни летят, стремительно летят,

Пусть молодость, как ветер, отшумела!

8 июля 1947

ГОЛОД

Легкая дрожь в коленях,

Ясность и пустота

Медленных телодвижений.

Смутный мираж. Мечта.

Тонко звенит (как пчелы

В тучных лугах звенят)

Мыслей моих веселых

Пахнущий медом яд.

Брат мой, мы оба узнали

Песен святую ложь –

Я тоже зову – Илаяли,

Которую ты зовешь.

Ее не бывало на свете.

И кружится голова.

Останутся от поэта

Придуманные слова,

Мы книги оставим миру.

Пускай их Лукулл прочтет

На шумном, на пышном пире

И легким вином запьет.

22 июля 1947

ПОЭТ

Банален реквизит лирических поэтов –

Чернила, разведенные водой.

И груда неоконченных сонетов

Покрыта пылью плотной и седой.

Живут в углу классические мыши,

Такие же голодные, как он.

И над кроватью протекает крыша,

А он по-прежнему беспечен и влюблен.

Во славу Муз и ветреной Киприды

Он сердце поднимает, как бокал,

И пишет на любовные обиды

Причудливый и острый мадригал.

Когда же сплин (а он не чужд поэту)

Висит над ним, как Лондонский туман, –

Он, удалясь от суетного света,

Философической тревогой обуян.

Вновь видит мира мудрое величье,

И в тайной тишине ночных часов

Как птицелов, он помнит пенье птичье

И слышит ход безмолвных облаков.

Предчувствием чудесного объятый,

От глаз людских он бережно хранит

Грааля кубок, рыцарские латы

И герб поэтов – Розу, Крест и Щит.

«По грозному небу бегут облака…»

По грозному небу бегут облака,

И степь беспредельней и шире.

«Сибирь так ужасна, Сибирь далека,

Но люди живут и в Сибири»…

Года пролетели. Какие года!

И волосы белыми стали,

И редкие вести доходят сюда,

И близкие помнить устали.

Но песен поэты о нас не споют,

О женщинах Казахстана,

О тех, кто остались без имени тут

Лежать навсегда под бураном.

О женщинах тех, кто, идя на погост

С тяжелой железной лопатой,

Не плачут, прощаясь, в сиянии звезд

Над мужем, над сыном, над братом.

24 августа 1947

8 СЕНТЯБРЯ (день Адриана и Наталии)

Себе самой

В честь Адриана и Наталии

Пишу сама себе

(Такие времена настали

В моей скитальческой судьбе).

В тот день, справляя именины,

Я встану на заре,

Одев веселую личину

К плохой игре.

И буду помнить не о тортах,

Не розы буду ждать,

Не гости праздничной когортой

Приедут поздравлять –

Я в честь высокой патронессы

Навозом смажу пол;

Я веток принесу из леса,

Поставлю их на стол,

Я выбелю снаружи хату,

Пойду за кизяком.

И вместо трапезы богатой –

Хлеб черствый с кипятком.

Благодарю покорно небо

За этот черствый хлеб –

Хоть не единым только хлебом

Живем мы на земле.

Когда ж придут друзья к поэту

В убогое жилье,

Мы вспомним, что проходит где-то

Иное бытие,

Звенят и пенятся бокалы,

И ночь всю напролет

Оркестров ветер небывалый

О радости поет.

И в честь какой-нибудь Наташи

За праздничным столом

Гремят фарфоровые марши,

Гремит стеклянный гром,

И осыпаются тугие

На скатерть ветки роз,

И фрукты нежно-золотые

Ей в дар сентябрь принес.

Но я завидовать не стану.

Мой путь суров и тих –

Я благодарна Казахстану

За горечь дней моих.

«Хоронят здесь самоубийц…»

Хоронят здесь самоубийц,

Чтоб не поганить землю на погосте.

Лежите, милые, средь трав и птиц…

Мы – кандидаты – к вам приходим в гости.

Мы – рыцари служения Тоске,

Владычице холодной и жестокой;

В знак братства тайного нам на руке

Начертан крест – как символ точный срока.

Спокойны мы. Без страха смотрим в даль,

В лукавые соблазны милой жизни, –

Но глубоко запрятана печаль

О той грядущей и родной отчизне.

13 сентября 1947

«Мне феи забыли вложить в колыбель…»

Маше

Мне феи забыли вложить в колыбель

Наперсток, иголки и спицы, –

Но фавн козлоногий оставил свирель

И песни оставили птицы.

И я не склонялась над полотном,

Над вышивкою прилежно, –

Но зори поили меня как вином,

Прохладой прозрачной и свежей.

Училась я музыке у тростника

И праздности позабытой –

Все песни, что пели над миром века,

Мне были, поэту, открыты.

Я слушала их. И слетались они,

Покорные первому зову,

Как легкие птицы на грустные дни

Веселого птицелова.

И я не боюсь ни беды, ни утрат,

Упрямо по жизни шагаю.

Певучее сердце ведет наугад –

Я верю ему, дорогая.

13 сентября 1947

«Из жизни в жизнь переношу с собой…»

Из жизни в жизнь переношу с собой

С мучительным и грустным постоянством

Певучей праздности веселый беспорядок

И этот грозный груз земной тоски.

Из жизни в жизнь переношу с собой

Греховный пыл неутолимой крови,

Неотвратимость горькую измены

И сладость вероломную любви.

Из жизни в жизнь переношу с собой

Предчувствие великого молчанья

Смотрю – над миром возникают звезды

Светящиеся ноты тишины.

Когда ж любовь оставлю на земле,

Забуду человеческие песни –

Иная музыка наполнит душу

Та музыка, чье имя – Тишина.

13 ноября 1947

«Учитель, я бреду походкою неверной…»

Р.

Учитель, я бреду походкою неверной

По старой, по исхоженной земле.

Люблю закат над морем в час вечерний

И маки, вспыхивающие на скале.

Люблю земли горячее дыханье,

Прозрачных полдней розовый песок,

Люблю певучее чередованье

Размерных стихотворных строк.

Люблю спокойствие пустынных комнат,

И шелест перевернутых страниц,

И тех людей, что знают, верят, помнят

О сказочных полетах Синих Птиц.

Учитель, как уйду из ласкового плена

Моей суровой и родной земли, –

Поет в волнах лукавая сирена

И движутся за ней на рифы корабли.

7 декабря 1947

«За окном гуляет вьюга…»

За окном гуляет вьюга

По раздольям по степным,

Волчья дикая подруга

Воет голосом ночным,

У земли украла звезды.

Над погашенной луной

Закрывает лунный воздух

Мутно-белой пеленой.

И звенят сухие льдинки

О хрустальный небосвод –

Бедным путникам поминки

Вьюга лютая поет.

Без пути по темной ночи,

По раздольям по степным

Огоньками волчьи очи

Сквозь кромешный снежный дым.

1-2 января 1948

«Не гнев и не жалость – учись глубине и молчанью…»

М.Н.Я.

Не гнев и не жалость – учись глубине и молчанью.

Высокие звезды – великий и мудрый покой.

И помни – в сокровищницу мирозданья

Бессмертную душу ты смертною вносишь рукой.

Бессмертной душе не страшны никакие угрозы,

Ни бед, ни утрат победившему страх не дано.

И пламенем белым далекой Мистической Розы

Пусть будет земное скитанье озарено.

7 января 1948

«Бродячею скрипкой по миру гуляет судьба…»

Месяц – цыганское солнышко.

Бродячею скрипкой по миру гуляет судьба,

Поют по поселкам тревожные нежные струны,

И жалоб певучих медлительная ворожба

В неверном тумане качается облаком лунным.

Кому эта песня, в тумане кому ворожит,

Кто бросит свой дом и пойдет по неведомым тропам,

Под солнцем цыганским, под небом неласковым жить,

Погони какой и откуда доносится топот?

Но разве догонишь скитальческую судьбу,

И в лунном тумане напрасно протягивать руки, –

Забудь свое сердце, и близких, и дальних забудь

И слушай в ночи одинокую песню разлуки!..

8-12 января 1948

«Погадать бы крещенским вечером…»

Погадать бы крещенским вечером,

Перед зеркалом в полночь, одной.

В коридоре с зеркальном свечками

Намечается путь земной

Не о ряженом, не о суженом –

Погадать о родной земле,

Затихают ли ветры вьюжные,

Не идет ли страна к тишине?

Погадать бы еще о наскоро,

О прожитых начерно днях –

Кто изгнанников встретит ласково

В наших прежних родных краях.

Что на родине нам осталося,

И сумели ли мы дойти,

Иль, сраженные здесь усталостью,

Лягут кости в степном пути.

Разукрасила ночь крещенская

Ледяными цветами стекло.

Тишь за окнами деревенскую

Лунным пламенем залило.

Ночь, я многое рассказала бы

В одинокий полночный час,

Но ни гнева, ни слез, ни жалобы

Ты б, холодная, не дождалась.

19 января 1948

МЫШИ

А. Н. Златовратскому

Целый день до самой ночи

Мыши спят в своих кроватках.

Их кроватки – ваты клочья,

И страницы из тетрадки,

И изгрызенные книжки –

Всё годится серым мышкам.

Крепко спят они. Им снится

Вкусный сон – дворец из сала,

Снятся сахарные птицы,

Снятся праздничные залы,

И цветут деревья сада

Разноцветным мармеладом.

Но как только ночь настанет,

Жизнь затихнет в каждом доме, –

Мыши острожной стаей

Каждой норкою знакомой

Вылезают из подполья –

Им теперь кругом раздолье.

Разбегутся всюду мыши

Кто куда – в буфет, на полку.

Острый нос в оконной нише

Ищет терпеливо щелку,

Чтоб полакомиться студнем

За окном на длинном блюде.

По роялю пробегутся,

На столе в забытой чашке

Чаю сладкого напьются

И конфетную бумажку

Отнесут в укромный угол.

Побывают и у кукол.

Если кошки нет в квартире,

Мышки рады. Мышкам праздник.

Всех страшней им в целом мире

Кот – пушистый безобразник.

Сколько он их съел на свете,

Берегите кошек, дети!

16-18 января 1948

«Ты сердце мое не тревожь и не трогай…»

Ты сердце мое не тревожь и не трогай,

Цыганской гитары заглохший огонь.

Она возвратится – былая тревога, –

Покорные струны и сердце не тронь!

Я помнить не смею шатры кочевые,

Над речкою таборные костры,

Горящие, длинные, золотые

Певучие серы и у смуглой сестры,

Крылатое платье, змеиные косы,

Как легкие руки навстречу судьбе,

И криком гортанным хор многоголосый

И черная ночь помогали тебе,

И пламя костров над рекою плясало,

И дикое пламя плясало в глазах,

И сердце мое ты, как бубен, держала,

Послушное сердце держала в руках.

Ты сердце мое не тревожь и не трогай,

Цыганской гитары заглохший огонь.

Она возвратилась, былая тревога,

Покорные струны и сердце не тронь!

28 января 1948

«Жди меня. И я скоро к тебе приду…»

Эльвире Дассо

Жди меня. И я скоро к тебе приду.

Пусть весна отзвенит и подснежники выйдут навстречу.

Под лучами апрельскими дни незаметно пройдут,

Пролетят незаметно года человечьи.

Я увижусь со всеми – с тобою, с любимым… друзья

Подойдут и расскажут, как вам умиралось.

В Елизейских полях еле слышная песнь соловья

От тревоги земной вам на намять осталась…

Может быть, вы выходите встретить меня поутру

И, шагами бесплотными меряя тихие травы,

Вы зовете меня, задержавшуюся сестру,

Вы зовете меня для бессмертья и славы.

17-18 апреля 1959

«Я знаю вечеров застенчивую нежность…»

Я знаю вечеров застенчивую нежность,

Степных прозрачных зимних вечеров,

Нетронутую розовую свежесть

Воздушных и крылатых облаков.

За эти вечера, за тишину простора,

За эти легкие на горизонте горы

Прощаю я беды неумолимый ветер,

В мой тихий дом влетевший в грозный час,

Оставивший на золотом паркете

Измятые цветы, осколки дней и ваз,

Оставивший печальный беспорядок

Забытых книг, изорванных тетрадок.

О, этот вечер, пахнущий разлукой…

Как их собрать, осколки хрупких дней, –

Я не сожму протянутые руки

Оставшихся отверженных друзей…

Забуду ль тишину покинутого дома

За этот мир чужой и незнакомый?

29 января 1948

«Жду тебя, крылатая подруга…»

Жду тебя, крылатая подруга,

Вестница из дальней стороны. –

Облака бегут по краю круга

Мутной исцарапанной луны.

Твой ли голос в каждой песне слышен,

Не твоя ли на плече рука?

Над моею глиняною крышей

Лунные померкли облака.

В комнате и жалкой и убогой

Разливается нездешний свет, –

За дверями, за крутым порогом

Нет людей и мира больше нет.

Тишину и музыку вселенной

Ты, подруга, принесла с собой –

В этих древних и печальных скалах

Воздух закачался голубой.

Всё во мне. Я – птицей и звездою,

Облаком и камнем на пути, —

Все пути проходят чередою,

Все пути должна душа пройти.

8 февраля 1948

«Лунный луч живет в углу…»

Лунный луч живет в углу,

Осторожный легкий житель.

Пробираясь по стеклу,

Он посмотрит – крепко спите ль,

Тронет голубой рукой

Образок, лицо, подушку —

И окутает покой

Человеческую душу.

А вокруг в снегах страна

(Чья-то грустная ошибка),

В доме старом тишина

Под сурдинку стонет скрипкой.

Лунный луч живет в углу

(Он такой же одинокий),

Легкий, светлый милый луч.

Прилетевший издалека.

13 марта 1948

«Я открываю себя навстречу миру…»

Я открываю себя навстречу миру.

И этот ослепительный, бесшумный и громкий мир,

И этот солнечный, звездный и лунный мир,

И черные ночи, и ветер, летящий в просторах

Пустынь, океанов, над мертвыми синими льдами

И рвущий косматые тучи над полюсами земли –

Всё входит в меня.

Я открываю себя навстречу миру, –

И этот земной, человеческий грозный мир,

Где войны и голод, кровавые тучные реки,

Где виселиц и революций кромешный багровый туман –

Всё входит в меня.

Я открываю себя навстречу миру –

И этот мудрый огромный любимый мир

Вождей и поэтов, мудрецов и пророков,

Великих скитальцев, ваятелей, зодчих

И музыки вечной творцов –

Всё входит в меня.

13 марта 1948

«На северо-запад Москва лежит…»

На северо-запад Москва лежит,

И тысячи верст до Москвы.

О, азиатские рубежи,

Какие огромные вы!

И в Персию ближе и на Памир,

И ближе в Китай, чем в Москву, –

Но только свободны дороги в мир

Крылатому божеству.

Ты, ветер, степные просторы покинь

И улицам древней Москвы

В подарок снеси и чабрец и полынь,

И солнечный запах травы.

Ты песенки птичьи Москве отнеси,

Огнем азиатской зари

Ты зори московские погаси,

Задуй над Москвой фонари…

Вагоновожатый оставит трамвай,

И выйдет, и тихо вздохнет,

И вспомнит, как в детстве шумела трава

И птицы приветствовали восход.

И даже троллейбус, огромный, как дом,

Изменит привычный маршрут,

И люди в метро, в такси и пешком

Все за город побегут.

Останется грустный милиционер, –

(Быть может, один в Москве), –

Закурит. Пойдет на ближайший сквер –

И ляжет на пыльной траве.

О ветер, ты много наделаешь бед,

Но праздником эта беда: –

Пусть бедные люди за тысячу лет

Хоть раз убегут от труда.

16-20 марта 1948

«Если ты пожелать мне позволишь…»

Если ты пожелать мне позволишь

И слова до тебя дойдут –

Всё забудь, но запомни одно лишь:

И в Якутии люди живут.

Там, прижавшись к полярному кругу,

Самоедские чумы стоят.

Вместо музыки слушает вьюгу

Наш далекий, наш северный брат.

Полыхают на небе стожары,

На земле полыхают снега,

И вожак, самый мудрый и старый,

Поднимает густые рога.

Чутко слушает стадо оленье,

Как шуршат океанские льды,

Осторожное слышит движенье

У окраин свободной воды.

Там властитель полярных просторов

Заповедные льды стережет,

И пронзают плавучие горы

Заблудившийся пароход.

Косоглазый и коротконогий

Брат выходит на мир взглянуть, –

К чуму дальнему без дороги

Он по звездам находит путь.

Поколенье за поколеньем

В ледяной, но родной стране

Нарты легкие мчат олени,

Пригибая рога к земле.

Там мой предок бродил когда-то,

Может быть, эти дни придут –

В дальнем стойбище встречу брата –

Полурусский, полуякут.

13 апреля 1948

РАДОСТЬ

Петух орет как полоумный

У моего порога,

И день встает большой и шумный

Как радость, как тревога.

Переполох гусиный, птичьи

Шальные перезвучья,

Цветов весенних пестрый ситчик

И розовые тучи.

Проходит по поселку стадо

Медлительно и мудро,

И пахнет тополями радость,

И пахнет медом утро.

Скорей открыть на волю двери!

Пусть в сумрачную хату

Ворвется дух свободных прерий –

Дух чабреца и мяты!

18 мая 1948

«Удар пришелся в самый раз…»

Удар пришелся в самый раз –

На тысячи осколков…

И легкий звон, сверкнув, погас,

И ночь вокруг замолкла.

Вот это значит – просто вдрызг;

Круши, ломай, доканчивай, –

И не собрать стеклянных брызг,

Не склеить мелких заново.

1948

«Я больше не пишу ни прозы, ни стихов…»

Я больше не пишу ни прозы, ни стихов,

К молчанью тайному приготовляя душу,

Очарованьем древним стройных слов

Покой души крылатой не нарушу.

Соблазн певучий страшен и велик.

Как смертный грех – словесное распутство.

И черной магией в веках страницы книг,

И искушением лежит в веках Искусство.

Бесовской прелестью завороженный слух

Приносит в мир лукавый ветер страсти,

И человеческий бессмертный дух

Не ищет мудрости, а ищет счастья.

И беспокойная, как музыка, любовь

Врывается, враждебная и злая,

Крутую человеческую кровь

Кромешным пламенем печали зажигая.

26 мая 1948

ДОЖДЬ

Провода рокочут домброй,

Ветер рвет тугие струны,

И в волнах качают дом мой

Луж просторные лагуны.

Дыма черный к небу парус

(В дальнем плаваньи по свету);

Мелкий сыплется стеклярус,

Легким звоном вторит ветру.

На пиратские просторы

В дальний путь уходит судно, –

Позади – пустыни, горы,

Каменистый берег трудный.

Впереди – лазурь и тучи

Над свободным океаном.

Молнии огонь летучий

И неведомые страны…

1 июня 1948

«Так, жизнь листая заново…»

Так, жизнь листая заново,

Я слышу в первый раз:

Душа ведет под занавес

Трагический рассказ.

И говорит вполголоса

В пустой холодный зал, —

Поблескивают волосы,

И светятся глаза

Спокойною усталостью…

Но от холодных фраз,

От этих слов безжалостных,

Безжалостнее глаз,

Куда уйдешь? И надо ли?

Замучают в пути….

Кричала, шла и падала.

Но не могла уйти.

7 октября 1948

«Благодарную песню сложи…»

Благодарную песню сложи

За осенний пылающий сад,

И за облачные этажи,

И за цезарский пурпур – закат.

И любивших тебя помяни

Беспокойным, как юность, стихом,

И прошедшее сохрани

В старой книге засохшим цветком.

Горький запах поблекших листов

Пусть расскажет уставшей тебе

О веселых огнях городов,

О шальной человечьей судьбе,

О зеленых далеких морях,

О медовых лесах на заре,

О светящихся кораблях,

О звезде на вечерней горе.

О встревоженном гуле людей

На арене ночных площадей.

И никто не сумеет отнять

Эту память и грусть, –

Пусть мой дом засыпает опять

Злой метелью пустыня. И пусть

Сквозь чужой нелюбимый снег

Рыжей шкурой земля сквозит –

Он проходит везде, человек,

С грузом древним любви и обид.

Он повсюду несет с собой

Драгоценную кладь годов.

Над шальной человечьей судьбой

Вечен только полет облаков.

Вечен звездный тишайший свет,

Что несет через жизнь поэт.

28-30 октября 1948

«Отпели, отпили, отпраздновали…»

Отпели, отпили, отпраздновали –

На смену пришла тишина…

Не пыткою ли, не казнью ли

Легли на душе имена.

Какими словами бесстрашными

Утешишь себя и простишь?

Над жизнью моею вчерашнею

Предгрозовая тишь.

Задернут тяжелый занавес,

И черная тень лежит. –

Я жизнь просмотрела заново –

И я разлюбила жизнь.

И надо ль стирать кровавые,

Стирать со стены следы, –

Возмездьем грозят и славою

Крылатые дни беды…

1948

«Всё больнее, всё глубже утраты…»

Т. Лапшиной

Всё больнее, всё глубже утраты,

С каждым годом разлука острей

С переулочками Арбата,

С шумом улиц и площадей.

И сквозь тысячи верст я слышу,

Сквозь метели и снег смотрю,

Как спускается солнце по крышам

К Ново-Девичьему монастырю.

На закате звенят трамваи

По-особенному, нежней,

И гудки над Москвой проплывают

Легче, ласковей и грустней.

Дед-Мороз в переулках бродит,

Пахнет хвоей на площадях,

И снежинки танец заводят

В загорающихся огнях.

Наклонились в витринах розы,

Лиловеет сирень слегка,

На старинной зеленой бронзе

След невиданного цветка.

И повсюду, повсюду елки,

И повсюду огни, огни –

Приближаются втихомолку

Новогодние в город дни.

24 декабря 1948

«Я с Пушкиным встречаю Новый Год…»

Я с Пушкиным встречаю Новый Год.

Метель медведицей за окнами ревет,

Царапается снежными когтями

В убогое неверное жилье;

Ночь до краев наполнена стихами,

Бокал хрустальный ветер не прольет.

Я медленно тяну певучее вино –

И согревает сердце мне оно.

В изгнании, в глуши, забытой богом,

Вдали от родины и от друзей

Звучит твой стих, и ветреный, и строгий

Под необжитой кровлею моей.

Летят года изгнаний и утрат,

И ты со мною. С Новым Годом, брат!

3 января 1949

БЛОКУ

Гитару твою ль цыганскую

Я слушаю по ночам,

Как бы, одинокий, странствуешь

Мечтательно по кабакам.

Склонивши лицо за столиком,

Сидишь – Франсуа Виллон;

Над рыцарем и невольником

Сверкающий небосклон.

И Песня Судьбы тревожная

С далекой летит звезды, –

И полночь нисходит вьюжная

В кабацкий угарный дым.

Над арфами и над скрипками

Она просквозит Кармен,

Она ворожит улыбками

И музыкой тайной измен.

Геранью в окне пригрезится

Спокойная тишина,

По солнцу цыганскому – месяцу

Дорога одна видна.

И только дорогой этою

Идти суждено тебе

За странниками и поэтами

К Прекрасной Даме — Судьбе.

4 января 1949

«Гудит буран. В трубе бессонной воет…»

Гудит буран. В трубе бессонной воет.

Кругом снега, снега, снега…

Закрой глаза и слушай – рев прибоя —

Волна кидается на берега.

Немолчный гул и запах свежий моря;

Песок прохладный бережет следы.

В осеннем пурпуре, с закатом споря,

Стоят торжественно черкесские сады.

Гуляет ветер на морском раздолье, –

Бродяга-ветер, весельчак, пират…

В волне, посыпанной крутою солью,

Дробится и качается закат.

Осенних бурь пиратские набеги

На мирные свершает берега…

А здесь над хатами, засыпанными снегом,

Поют, поют дремучие снега.

10-20 января 1949

«Не знаю где, не знаю как…»

Маше

Не знаю где, не знаю как,

Но ты ушла, ушла.

Январь. Сибирский долгий тракт

И каторжная мгла.

И крылья черные судьбы

Над хрупким бытием, –

Но ты шагаешь, может быть,

Прославленным путем.

Немного ты с собой взяла

В далекий путь ночной

Лишь ветку кедра со стола

Из хижины лесной.

И с веткой (милый талисман)

Ты вспомнишь, как вчера

Беседовал с тобою Глан

У дымного костра.

А кто-то ждал тебя домой –

Сестра, подруга, мать…

И огонек в тиши ночной

Не уставал пылать…

7 февраля 1949

«Не тоска – усталость. И спокойно…»

Маше

Не тоска – усталость. И спокойно

Жду письма о гибели твоей.

А в степи, как Соловей-Разбойник,

Ветер свищет. Свищет много дней.

Есть ли в жизни горестнее даты

И чернее чисел февраля –

Не вернет мне, не вернет утраты

Жадная голодная земля.

Много их раскидано по свету

От Москвы, Сибири, в Казахстан –

Берегу печальные приметы

Незаживших, незабытых ран.

И брожу ненужным Агасфером

По земле огромной и пустой.

Но я верю – в сумраке неверном

Ждут меня, бездомную, домой.

28 февраля 1949

«Я жизнь благодарю, что ты живешь на свете…»

Маше

Я жизнь благодарю, что ты живешь на свете,

Что легкий голос твой поет в моих ушах,

Что сохранила ты в суровом лихолетьи

Высокий строй души и в жизни, и в стихах.

Ты далеко – тайга, сибирские просторы,

А мне – полынь, и ветер, и беда.

Меж нами – реки, города и горы,

Чужая жизнь, скитанья и года.

Всё разлучало нас, но всё не разлучило.

Благодарю тебя, что ты еще живешь.

Что ты искусству дружбы научила

Рукой прохладною стирая с песен ложь.

12 марта 1949

«Двигаются снежные барханы…»

Двигаются снежные барханы,

Медленно влезают на дома.

В облачные, ватные туманы

Кутается, прячется зима.

Свистами, и воем, и гуденьем

Белые в тумане провода…

И несчастным людям в сновиденьи

Снится белая крылатая беда.

Встав огромной белой птицей,

Склевывает солнце. В темноте

Вихрями зловещими струится

Тень ее на ледяном хребте.

Тянутся и вырастают горы,

Падают лавинами в окно…

Голоду, и холоду, и мору

Царствовать над миром суждено.

17 марта 1949

А. Н. ЗЛАТОВРАТСКОМУ

Ваше имя останется в веках.

Из письма

Не останется имя в веках.

И растрепанную тетрадку

По листочкам развеет в степях

Мой единственный слушатель – ветер.

Дух полыни и горький и сладкий

На растрепанную тетрадку

Ляжет легкой росой на рассвете.

Или, может быть, ящериц пара

Пробежит, и качнется трава,

Или овцы пушистой отарой

Дробным стуком веселых копыт

Пробегут по чернильным словам –

И тихонько качнется трава…

А в степи одинок и забыт

Будет белый листок лежать

(Если выпадет день без ветра),

Меж полынных стеблей зажат,

А на нем золотой кузнечик

В золотом полуденном свете.

А когда возвратится вечер –

Мой листок полетит далече.

Как же имя в веках сохранить –

Пусть летят безымянные строки,

Пусть певучая тянется нить

От земли до просторов небесных, –

Может, где-нибудь друг мой далекий

Примет сердцем певучие строки

И отдаст людям славой и песней.

17 марта 1949

РАДИО

Знакомый голос: «говорит Москва»…

Как сладок он певучестью московской!

Далекий голос, близкие слова:

«Концерт», «консерватория», «Чайковский».

Забыто всё. И ветер в проводах,

И холод в хате. Стерлись расстоянья. –

Рояль врывается, и в глиняных стенах

Рождается, растет и мучает звучанье.

И баркаролы светлая печаль

Плывет по звездному, по ледяному миру,

Плывет ко мне. Встречай ее, встречай

Под кровлею затерянной и сирой.

И пусть меня прижал к земле восток,

Закрыл до крыши мертвыми снегами –

Крылатых пальцев муку и восторг

Я чувствую бесплотными глазами.

21 марта 1949

ВЕСНА В МОСКВЕ

Апрель – студеные закаты.

Переполохом воробьиным

Наполнен день. Шумят крылатые

Над солнцем, в лужу опрокинутым.

И ослепительные вспышки

Ручьев гремучих, рельс и стекол.

И Пушкин на бульваре слышит –

Звенит под ним от солнца цоколь.

И с каждым часом запах крепче,

И с каждым часом зеленее

Деревьев тоненькие плечи

Над подсыхающей аллеей.

8 апреля 1949

ДОМ

Ночь царапается в дверь

Осторожными когтями, –

То ли ветер, то ли зверь.

То ли дождик над степями,

Заблудившийся в пути,

Хочет в комнату войти.

Дом стоит мой на краю

Притаившейся пустыни,

Скучным голосом поют

Над пустынею полыни,

Окружают дом кольцом,

Умирают под крыльцом.

Нелюбимый старый дом,

Нет печальней дома.

Всё чужое. И кругом

Вещи незнакомые…

Лишь стихов певучий строй

В мир чужой взяла с собой.

27 апреля 1949

ПАМЯТЬ

Сложить аккуратно и крепко.

Вложить. Запечатать воском. —

И пусть сохраняет клетка

В глубокой ячейке мозга,

Как в сотах, воспоминанья

О солнечных пятнах дорожки,

О легком благоуханьи

На клумбе душистых горошков,

О музыке и о слове,

Как музыка прозвучавшем.

О встрече с тобой. О Любови,

Строкою крылатой ставшей.

И облако над степями

И синий дымок над хатой

Пусть мудрая копит память

В сокровищнице богатой.

1 июня 1949

ПОСЕЩЕНИЕ

Памяти М. Сивачева

Если станет тяжело мне

В этом лучшем из миров,

Ты меня, хороший, вспомнишь

И откликнешься на зов.

Ты придешь, большой и добрый,

Сядешь рядом за столом

(Сколько лет любимый образ

Проношу из дома в дом).

Расскажу тебе, что было

В эти страшные года,

Как жила, кого любила,

Как гремели поезда,

Как летели километры

Беспощадного пути,

Как теперь чужие ветры

Не дают домой уйти.

Дружно мы с тобой закурим,

Вспомним наш московский дом,

О родной литературе

Побеседуем вдвоем:

Сколько родилось поэтов,

Сколько сверстников ушло,

Как шатаются по свету

Одиночество и зло…

Ты посмотришь, как живу я,

Удивишься седине…

Там, где был ты, не тоскуют

О любви и тишине,

Там, где был ты, не стареют,

Не вздыхают о былом, –

И летят века скорее,

Чем года в пути земном.

19 мая 1949

«Раскусишь – и вкус полыни…»

Раскусишь – и вкус полыни

Горечью на губах.

Оглянешься – и пустыня,

Мудреная как судьба,

Песком скрипит на зубах.

Запутанные дороги,

Ветер и облака.

Столбов телеграфных ноги

Шагают издалека.

Пойти бы за ними следом

Утром на холодке, –

Но путь их прямой неведом,

Шагают себе налегке,

А мне ль унести с собою

Тяжелый несметный груз –

Шагают века за мною,

Плетется судьба за спиною,

В котомке года и грусть.

24 июля 1949

«Войди и сядь. Желанным гостем будь…»

Войди и сядь. Желанным гостем будь.

(На белой тине профиль африканский,

Как на портрете приоткрыта грудь

Навстречу ветрам горестей и странствий.)

Я много лет ждала тебя, поэт,

И в первый раз угрюмая пустыня,

Где только ветер обсыпает цвет

С кустов серебряной тугой полыни, –

Твоих стихов услышала слова,

Подобные глаголам божества.

То я, бродя по выжженной земле,

Стихом пустынно-мертвую будила,

И ящериц в поющем ковыле

От слов земля бесплодная родила.

Кузнечиков сухой речитатив

Сопровождал и воспевал рожденье.

На камне беркут, точно древний гриф,

Внимал величественно в отдаленьи.

22 июня – 11 сентября 1949

«Прикосновенье, легкое, как песня…»

Прикосновенье, легкое, как песня,

К моим губам замученным прижалось…

Что может быть нежнее и прелестней –

Разлуки утренней лукавая усталость.

Заря прохладная позолотила крыши,

Прозрачных облаков медлительно теченье.

И возникает и растет чуть слышно

В природе и во мне таинственное пенье.

29 июня 1949

ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ

1. Нескучный сад

Путь далекий, трудный путь,

Говорят колеса мне:

– Всё оставь и всё забудь,

Как-нибудь, как-нибудь

Проживешь в чужой стране…

………………………

Золотые облака,

Медный звон осенних дней,

Как поет Москва-река,

Как незыблемо века

Возвышаются над ней.

А в Нескучном – листопад,

На заглохшие аллеи

Пробивается закат,

Словно в небе вырос сад –

Астры поздние алеют.

Дальней музыки тоска.

Под ногами листьев шорох.

Золотые облака.

И несет в волнах река

Отраженный милый город.

Путь далекий. Трудный путь.

Говорят колеса мне:

Всё оставь и всё забудь,

Как-нибудь, как-нибудь

Проживешь в чужой стране.

28 сентября 1949

2. В Сокольниках

Легчайший звон и пенье листопада,

И листья кружатся в аллеях золотых

Брожу, вдыхаю горькую прохладу;

Чуть грустно мне, но ничего не надо

От этих дней прозрачных и простых

Смотрю, как тихо облетают клены –

Огромных бабочек багровый хоровод,

Березы стряхивают дождь червонный

В мои ладони. Над травой зеленой

На паутинке паучок плывет.

Смотрю любовно, все запоминаю,

Московской осени приметы узнаю,

Как будто где-то есть земля иная,

Суровая земля, которую не знаю,

Но ей я песнь о родине спою…

30 сентября 1949

3. В ЗООЛОГИЧЕСКОМ САДУ

В вазах каменных пылают канны,

Легкий ветер морщит сизый пруд;

Гуси, лебеди и пеликаны

Словно белые цветы плывут.

Листья падают, поют над ними,

Листья золотые сентября.

Зажигается на небе синем

Ранняя вечерняя заря.

Грозный рык встает заре навстречу

Там, за прудом, в глубине аллей

Это тигр в тоске нечеловечьей

Плачет в клетке о родной земле.

Это, льды родные вспоминая,

Звездный вечер и простор ночной,

Взад-вперед без отдыха шагая,

Белый зверь проходит предо мной.

Беспощадных клеток крепки прутья,

Узок мир звериного жилья –

Посмотри на них, досужий путник,

Посмотри, как друг, в глаза зверья.

Горький запах осени погожей,

Поздние и яркие цветы,

На скамейки, на толпу прохожих,

Падают и падают листы…

А над садом улетают птицы…

Ухожу, всем счастья пожелав.

Может быть, сегодня мне приснится

Гордый, легкий, сказочный жираф.

30 сентября 1949

4. Москва

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса…

Пушкин

Так а город врывается осень

И желтые георгины,

И красные астры в киосках.

Антоновка в магазинах.

И улицы пахнут садом

Осенним, яблочным, свежим.

И золотой беспорядок,

И грустная легкая нежность

Московского листопада.

Возникшего на бульварах, –

Трамваи шуршат по грядам,

В червонный ныряя ворох.

И метлы не успевают

Сгребать золотую россыпь,

Автобусы и трамваи

Гудят, как над садом осы…

А ночью, когда затихнет

Столичная жизнь крутая

И под луною вспыхнет

Червонцами мостовая,

И Пушкин и Тимирязев,

Сняв шляпы, идут по Арбату,

И Гоголь, спрыгнувши наземь,

Встречает своих собратьев.

1-2 октября 1949

5. Моя комната

И в комнате на Поварской

Запахло осенью лесной,

Осинником и ветром

От принесенных веток.

На книге золотой листок

Заставкой на странице лег, –

И в зеркало забросило

Багровый отсвет осени.

На письменном столе закат,

Окно раскрыто. Листопад.

И двор московский узкий

Весь переполнен музыкой

2 октября 1949

6. Комната друга

Гвидо

Уж нету тебя давно,

Но город шумит, как прежде,

И льется тебе в окно

Заката осеннего нежность.

Кто тронет любимый рояль

В час вечера, строгий и чистый, –

Поведает миру печаль

Бетховена, Баха, Листа.

К кому в суете деловой

Огромной квартиры московской

Пленительный и живой

Зайдет, по пути, Чайковский?

Шкалы навек заперты,

Где книги хранят заметки, –

И вянут твои цветы

Причудливые и редкие.

И только ковры цветут

Да пыль не посмела тронуть

Упавшую на тахту

Раскрашенную Мадонну.

Грустно звонит телефон,

Пророчит утрату и горе.

Лишь люстры хрустальный звон

Звонку ненужному вторит.

11 октября 1949

ФРЕДЕРИК ШОПЕН

Трагический речитатив баллад

В орнаменте жемчужных трелей вальса.

Париж. Майорка. Вьется виноград.

На клавиши стремительные пальцы.

И вот растет тревожный полонез,

О родине растет воспоминанье –

Они идут, проходят через лес,

Солдаты польские, несущие восстанье.

Печальной родины печальные поля,

Леса… Болота… Заревом пурпурным

Закат пылает. Слушает земля,

Далекая земля вечерние ноктюрны.

Под теплым ветром дышит теплый сад,

Цветы склоняются в изнеможеньи.

Любовь и слава. Но в душе звучат

И говор родины, и птичье пенье.

Пусть мир покинул Фредерик Шопен

В блистательном Париже и в изгнаньи –

Но сердце верное, не знавшее измен,

Он Польше подарил в последнем завещаньи.

18 октября 1949

ЗА КИЗЯКАМИ

Ветер испытанный друг –

Слезы осушит мои.

Над головою на юг

Тянутся журавли.

Тусклые тучи легли,

Сопки прижали к земле.

Рыжая шкура земли

С щеткою ковылей

Редких и неживых…

Гулким, как барабан,

Маршем шагов моих

Меряю Казахстан.

Тянет плечо мешок,

Пылью в лицо полынь –

От стихотворных строк

Веет грустью пустынь.

Голос от ветра слаб.

И для стихов моих

Нет ни венков, ни слав,

Ни слушателей живых.

18 октября 1949

К МУЗЕ

Служу тебе и не ищу наград,

И даже книг своих в продаже не увижу.

А Молодость ушла. И добрая сестра,

Чье имя Смерть, – всё ближе, ближе, ближе.

Коснется ласково прохладною рукой –

И пыл моих стихов и кровь мою остудит,

И не пойдут за мной в торжественный покой

Ни беды, ни стихи, ни люди.

И с беспокойной уберут земли

Мое усталое и ледяное тело –

Пылали дни, и радости цвели,

Любило сердце, плакало и пело.

25 октября 1949

«И длилась фантастическая ночь…»

И длилась фантастическая ночь:

Плясали в переулке снежном тени,

И старый лев, угрюмый и больной,

Гремел когтями по крутым ступеням.

Сошел на снег. И медленно побрел,

И ветер рвал запутанную гриву.

Луна сквозь туч дрожащий ореол,

Среди домов притиснутая криво,

Балладой озвучала тишину

Московской ночи. И автомобилей

Далекие гудки в певучую страну

Далекими часами прозвонили.

На проводах, решетках и домах

Орнаменты светящихся узоров,

И снежные цветы, качаясь на ветвях,

Морозной пылью обсыпали город.

25 октября 1949

ПИСЬМО МАШЕ

Много лет мы не видались, –

Я тогда была как роза, –

А теперь пью дигиталис,

И вливают мне глюкозу.

Чересчур любило сердце,

Черезмерно волновалось –

Мне теперь не отвертеться,

Немезида точит жало.

Немезиду прославляю,

Справедливую богиню,

Вижу – мудрость проявляет

(От которой сердце стынет),

Но меня сия богиня,

К сожаленью, не покинет.

И пока меня Некрополь

От суровой не укроет, –

Заглушаю легкий ропот

Музы похоронным воем.

И на сверстников хитоны

Слезы катятся обильно,

Их везут друзьям вагоны,

Их везут автомобили –

И в конвертах самодельных

Спрятан ужас беспредельный.

1 ноября 1949

«Кажется, где-то есть дом…»

Боре

Кажется, где-то есть дом, —

Может быть, кажется мне.

Ждут меня там вечерком.

Кто-то поплачет тайком,

Кто-то увидит во сне…

Долгие годы идут…

Ждут меня. Кажется, ждут.

Может, придумала я

Сказку о доме родном,

Сказку о том, что друзья

Ждут меня, сирую, в дом.

Может, за столько лет

Дома родного нет.

Если умру вдали,

Тенью войду туда –

Там, где родной земли

Гордые города, –

Город найду и дом…

В дом затяну тайком.

1 ноября 1949

«Колыбельная песнь ветра…»

Герде и Гвидо

Колыбельная песнь ветра

Убаюкала навсегда.

И над вами навек звезда,

Как лампада, тишайшим светом.

Над простором чужой пустыни

Нет ни памятника, ни креста.

Но под легкой стопой Христа

Голубые скользят полыни…

5 ноября 1949

«Гнева судьбы не бояться…»

Гнева судьбы я не буду больше бояться

«Отелло», Шекспир

Не вечно дергать паяца

Просмоленной веревкой бед.

Д. Майзельс

Гнева судьбы не бояться,

Ласке судьбы не верить –

Дергают, как паяца,

Беды, года, потери.

Только звенят от боли

На колпаке дурацком

Бубенчики горькой роли –

Смеяться, всегда смеяться.

Плотно прижалась маска,

Дышишь пылью картонной –

Злая грубая сказка

Несчастного Панталоне.

Крепко держит веревку

Чья-то рука большая,

Дергается неловко,

Пляшет кукла смешная.

Думать паяцу нечем, –

Надо плясать и смеяться.

Но, может, поможет вечер

С веревки шальной сорваться.

4 ноября 1949

ДЕКАБРЬ

Вечер в комнату зашел,

Гуще мрак и тишина.

Разрисовывает стол

Бледным золотом луна.

Зацветает на стекле

Листьев ледяной узор –

Значит, ветер на земле,

Снег и ветер с дальних гор.

Уголь весело горит,

Чайник весело поет…

Тихий вечер подарил

Напоследок грозный год.

Первый раз за много лет

В душу снизошел покой.

И луны тишайший свет

Гладит косы мне рукой.

4 декабря 1949

«Что нужно поэту? Огрызок карандаша…»

«Силентиум» Тютчева

Что нужно поэту? Огрызок карандаша,

Листок из растрепанной смятой тетрадки, –

Но нужно, чтоб пела, страдала и пела душа,

Скитаясь в земном и мучительном беспорядке.

Чтоб кровью крутою кипела и пенилась жизнь,

И память резцом закрепляла виденья поэта.

Из грусти, изгнанья, из голода крепко сложи

Тончайший орнамент живущего вечно сонета.

Пусть падают звезды и ветер тоскует в ночи,

И ты заблудился в безлюдьи и бездорожьи. –

Ни крика, ни стона – скрывайся, таись и молчи.

Ведь это всё ты – человек, и поэт, и прохожий.

4 декабря 1949

«Был мороз и ветер – всё как водится…»

Был мороз и ветер – всё как водится.

Я в чужой неласковой стране

Провожала мужа та околицу

И смотрела, как сверкает снег

Под колесами автомобильными,

Как дорога убегает в степь, –

Надо быть суровой, гордой, сильною,

Чтобы жить. И эту жизнь воспеть.

Чтобы тот, который не вернется,

Жил всегда и был со мной всегда, –

В глубине студеного колодца

Синей рыбкой плещется вода.

24 декабря 1949

ОЛЕ-ЛУК-ОЙЕ

Оле-Лук-Ойе пришел ко мне.

Зонтик раскрылся пестрый –

Острые скалы склоняет к волне

В море затерянный остров.

Яростный смерч перепутанных крыл

Птичьего переполоха,

Птицы прибоев пронзительный крик

Шторма свирепого грохот –

Северной сказкой прикинулся сон, –

Дальше и дальше снится…

Оле-Лук-Ойе придвинул зонт –

Нет ни морей, ни птицы.

Рощи березовые. Поля

В золоте первоцвета,

Медом черемухи дышит земля,

Солнцем, как соты, согрета…

Я ли уйду от родимой земли,

Оле-Лук-Ойе, милый!

Останови, удержи и продли

Сладостный сон до могилы!..

1 января 1950

«Года идут. Но не приходит брат…»

Д. И. Шепеленко

Года идут. Но не приходит брат.

Я, недостойная, смиренно у порога

В вечерний час смотрю на дальний сад

На пыльную полынь, на пыльную дорогу.

И мудрые слова я вспоминаю вновь: –

Для встречи тайной сердце приготовь.

Но я люблю лукавый мир земной

И медленно учусь высокому смиренью,

Веселый Пан, танцуя под луной,

Тревожит сердце звонкою свирелью.

И мудрые слова я забываю вновь,

И славлю звонкую, как музыка, любовь!

10 января 1950

«Как будто нарочно…»

Как будто нарочно

Прикинулся бытием,

Как будто хороший,

Взаправдашний дом, –

И крыша, и стены.

Труба и дымок, –

И снежною пеной

Забрызган порог.

Прикинулся явью

Мучительный бред…

Его я прославлю

Во имя побед.

Во имя поэтов.

Замученных бытом,

Пропитых, препетых,

Навеки забытых.

20 января 1950

ПОЗДНЯЯ ВЕСНА

1. «Причудливые галки…»

Причудливые галки

Здесь делают весну.

И этих галок жалко –

На снег, на белизну

Слепительных просторов

Бежит сухая пыль, –

То стряхивают горы

Метельные снопы.

Метели догоняют

Их шумную орду.

И дни идут за днями

В пути, в снегу, во льду.

Лишь им весна приснилась

За тридевять земель –

Суровую немилость

Гостям припас апрель.

2. «Отгулял, отшумел Ишим…»

Отгулял, отшумел Ишим,

Откурлыкали журавли, –

Но веселая не спешит

На тоскующий зов земли.

И качаются облака

Над растрескавшейся землей.

И замерзла душа цветка

В прошлогодней траве сухой.

КРЕМАТОРИЙ

М. Сивачеву

«Анданте кантабиле». Тяжесть раскрывшихся роз,

Последний певучий земной провожающий голос.

И если подруге твоей принести удалось

Тебе, уходящему, славу и молодость –

Чистейшему пламени тело твое отдаю,

Твою выпускаю на волю бессмертную душу.

«Анданте кантабиле». Звезды над миром встают,

И музыки голос всё глуше, и глуше, и глуше…

«Листьям последним ждать…»

Листьям последним ждать,

Листьям к земле прижаться.

Может быть, так и надо,

Чтобы земная жалость

Листьев сухое тело

Теплой рукой согрела.

Голос вьюги не страшен.

Над колыбелью сына

Густо столпились башни

Дуба, берез, осины –

И в тишину ночлега

Падают хлопья снега.

12 мая 1950

«Может быть, заклятье снято…»

Может быть, заклятье снято.

Под весенний шум дождя

Стану легкой и крылатой

Обескрыленная я.

Не товарищей ли милых

В дом доносятся слова,

Или силы пробудила

Позабытая Москва.

Но опять навстречу миру

Рвется, рвется голос мой –

Я настраиваю лиру

На высокий лад земной.

12 мая 1950

«Облака танцуют над степями…»

Облака танцуют над степями,

Облака танцуют над водой,

И, сверкнувши острыми крылами,

Пролетает месяц молодой.

Золотая легкая дорожка

Поднимается на небеса.

Пахнет зацветающею рожью

Бисерная свежая роса.

И ночная смутная тревога

Подошла вплотную и легла. –

Целый мир свернулся у порога,

Мир, не знающий добра и зла.

19 июня 1950

ГВОЗДИКИ

Гвидо Бартелю

Гвоздикой Красною до черноты

Благоухало лето,

Последнее, в котором ты

Еще ходил по свету, –

И помнят липы Поварской

Закат гвоздичный над Москвой.

Тревожным голосом сирен

Заговорили ночи.

И облаков зловещий плен

Зенитки рвали в клочья.

Чертили пули пестрый след –

Пути неведомых комет.

Гвоздики вали на столе.

Звенели в окнах стекла.

Война гуляла по земле.

Земля в крови намокла.

И, кровью злой напоена,

Кровавая взошла луна.

13 июля 1950

«Легкий месяц молодой…»

Легкий месяц молодой,

Драгоценный, золотой

Над июльскими ночами

Светит хладными лучами.

И сожженная земля

К небу тянет тополя,

И шевелятся ветры

Голубые ветви.

20 июля 1950

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

И пьяница и повеса,

Завсегдатай ночных кабаков,

Он любил увядание леса

И вечернюю песнь облаков.

И в угарном, хмельном беспорядке

Оголтелых ночных передряг

Он молился стихами украдкой

О тоскующих душах зверья.

О рязанских родных косогорах,

И убогой весне деревень,

И о том, как врывается город

В золотую душистую лень.

Синеглазый и одинокий,

Не дописанными до конца

Он оставил чудесные строки

Хулигана и мудреца.

28 июля 1950

«Каждому выпадет час…»

Каждому выпадет час –

С вечностью с глазу на глаз

Останется человек.

Время замедлит бег.

И ни друзей, ни родных,

Ни милых вещей земных.

С вечностью с глазу на глаз

Останешься в смертный час.

16 августа 1950

«Буйство черемухи из соловьиного сада…»

Буйство черемухи из соловьиного сада.

Медом густым насыщается воздух.

В эту ночную дурманную сладость

Пчелами жадными падают звезды.

Сможешь уйти – уходи из дурманного плена,

Сможешь забыть – забывай поскорее

Буйной черемухи белую пену,

Ночи безумное столпотворенье.

В кровь проникает медовая лихорадка

И, зажигая бессонной тревогой,

Смутой любовного беспорядка

Сердце отравит седое и строгое.

3 августа 1950

АВГУСТ

Приходит час шальной и непонятный,

Последний час свернувшегося дня –

На черных тучах полыхают пятна

Свирепого закатного огня.

Седая пыль почила на дороге.

Далеких сопок светится гряда.

Неотвратима смертная тревога –

Зловещей птицей близится беда.

16 августа 1950

«Они не знают, что у нас гроза…»

Они не знают, что у нас гроза

И румбы сбились с панталыку,

Тропическая бирюза

Дыханьем Арктики великой

По небу мечется. И смерч

Шумящий пылью мирозданья

Головокружительную смерть

Несет потомкам в назиданье.

13 сентября 1950

НОКТЮРН

Раскаленные угли заката

Покрываются серой золой,

Поднимается месяц крылатый

Легкой ласточкой над землей.

Отцветающие полыни

Припадают к телу пустыни.

Разве что-нибудь есть на свете

Безнадежнее и грустней,

Чем поющий сентябрьский ветер

На закате сентябрьских дней

Над затерянными домами,

Над затерянными годами?

15 сентября 1950

«Здесь фантастическое уединенье…»

Здесь фантастическое уединенье.

Избушка глиняная. Тишина.

Собачий лай вдали. Ночное пенье

Ночного ветра. Грустная страна,

Страна пустынь. Но здесь везде со мною

Испытанные верные друзья –

Страницы книг я вечером открою

И слышу голоса. И отвечаю я

На их слова любовными стихами.

И покидая книжный, тленный плен,

Они приходят. С милыми гостями

Я до утра беседую. И стен

Как будто нет. И времени не стало.

(Все современники и сверстники мои.)

И воспевает Оссиан Фингала,

И говорит Петрарка о любви.

С Эдгаром По спускаюсь в подземелье,

Где громко плачет одичалый кот,

К контрабандистам в тайное ущелье

Меня веселый Меримэ ведет, –

Цветок Новалиса передо мной в стакане,

И пьет со мною Франсуа Виллон,

И Гофман в Нюренбергском балагане

В Брамбиллу златокудрую влюблен,

И северный Олень привозит Андерсена,

И ждет Олень у моего крыльца;

В руках цветы и книга у Гогена,

На «Ноа-Ноа» сыплется пыльца,

Подъедет Диккенс в дилижансе грузном,

Рог прозвучит. И выйду встретить я…

В стране пустынь, в стране чужой и грустной,

Я вас приветствую, Великие Друзья!

2 октября 1950

ГОДОВЩИНА (19 сентября)

Как тебя я покидала,

И сентябрьский рассвет

Заползал во тьму вокзала,

В маяту военных лет.

В переполненных теплушках

Уходили на восток

Подмосковные опушки,

Деревень седой дымок,

Золотые листопады,

Невысокие мосты,

За кладбищенской оградой

Одинокие кресты.

Одинокие вороны

На пустых балконах дач.

Убегавшие перроны

Догоняли поезда.

«Так начинается повесть…»

Так начинается повесть.

Вечер. Пустыня. Ветер.

Сбросил на станции поезд,

Сбросил и не заметил.

Тьма навалилась сразу.

Дождь бушевал в пустыне.

Лошади в глине вязли,

Путались ноги в полыни.

Грозный храня обычай,

Злому верны обету —

Ветер схватил добычу,

Ночь помогала ветру.

2 октября 1950

«Много их, дорог на белом свете…»

«Много их, дорог на белом свете,

Только дома не найти никак…

Я люблю, когда навстречу ветер

Гонит розовые облака…»

Под колесами склонились травы,

Вянут под копытами коней –

Не моя ль несбывшаяся слава

Пролетает птицей в тишине?..

По земле, жестокой и косматой

Бродят одичалые века,

А над ними – радостью крылатой

Солнце зажигает облака.

31 декабря 1950

«Ты прошлого не трогай…»

Ты прошлого не трогай.

Пусть в темном подземельи

Живут слепые боги

Страданья и веселья, —

Не выпускай на волю

Высокомерных джинов

Неумолимой болью

Они пройдут над жизнью,

А ты, больной и слабый,

Склонясь в единоборстве,

Останешься бесславным

Как пыль в суровой горсти.

19 января 1951

«Никто не ждет. И некуда спешить…»

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить…

Песня

Никто не ждет. И некуда спешить.

И одиночество приблизилось вплотную –

Благословясь, внимательно пиши,

Как старый Пимен, летопись земную.

Увековечь торжественным стихом

И милый день, цветущий на закате

Лимонно-желтым легоньким огнем,

И бледный месяц, тонкий и крылатый.

Запечатлей мгновение навек.

И, слушая, как завывает ветер.

Так расскажи, как бродит человек,

Обнявшись с одиночеством, по свету.

Пиши о том, что некому прочесть.

Пройдут года. И выцветут чернила,

Как летописцев доблестная честь

Бесславною в пустыне опочиет.

2 февраля 1951

НОВОДЕВИЧИЙ

Весной персидская сирень,

Надменных гроздий тяжесть.

От башен стрельчатая тень

Средневековьем ляжет

На грустный монастырский сад,

И на сирень. И на закат.

Песок дорожек для живых,

И белый мрамор мертвым.

И голос древности затих

На буквах полустертых

Лишь стены берегут кругом

Сирень, покой, последний дом.

2 февраля 1951

«Я расплачиваюсь за жизнь…»

Я расплачиваюсь за жизнь

Полновесной монетой стихов,

Драгоценным металлом

Живых человеческих слов.

За страданье и радость,

За яростный ливень закатов,

За цветущие яблони,

И за встречи, и за утраты,

За горячие горы,

За сладостный сок винограда,

И за лунное море,

Поющее у ограды,

За добрые годы,

За мудрую музыку мира,

За всех чудаков и поэтов, –

За Пушкина и за Шекспира,

За небо чужое,

За то, что над белым светом

Бездомные тучи проходят,

Вздымая бездомные ветры.

27 июня 1951

ЗАСУХА

О, эта ярость солнечных лучей

На кожу беззащитную пустыни –

Острее стрел, безжалостней мечей,

И каждый кустик вянущей полыни

Напрасно тянет щупальца корней,

Отыскивая скрывшуюся воду, –

На древний путь исчезнувших морей

Легла бесплодная и грубая порода.

И пляшут над пустынею смерчи.

И с неба, побелевшего от зноя,

Слетают оперенные лучи,

Раскрашенные краской боевою.

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮЖНЫЙ ПОЛЮС Д. КУКА

Завывают суховеи,

И, спасаясь от жары,

Я читаю, как алеет

На закате лед горы.

Как спускаются пингвины

По дорожке ледяной,

Как шуршат за бортом льдины,

Принесенные волной,

Антарктиды снег и ветер,

Но ведет упрямый Кук,

Как заранее наметил,

Сквозь Полярный Южный круг.

Паруса надуты штормом,

Альбатросы и киты,

Но летит корабль упорный

В ледяной туман Мечты…

Хорошо, уйдя от стужи

В теплый кубрик, отдохнуть,

Альбатроса съесть на ужин,

Рома доброго хлебнуть…

О, романтика скитаний!

Первобытный хаос льдов,

И пиратские названья

Вновь открытых островов!

15 июля 1951

«ЛЕГЕНДА» ВЕНЯВСКОГО

В полуразрушенной башне

Живут летучие мыши

И ветер тихонько бродит

Среди одичалых стен.

В суровом средневековье

Таинственную легенду

На рыцарском буйном пире

Бродячий пропел менестрель.

Спокойным речитативом

Звенели тугие струны.

На стол опустились кубки,

Наполненные вином.

Веселые смолкли крики –

Таинственная легенда

Благоухала в башне

Библейских долин цветком.

Над миром прошли столетья,

Истлели в земле поколенья,

В дырявую крышу башни

Заглядывала луна, –

Но слышен поныне голос

Бродячего менестреля, –

И этот далекий голос

Записывает музыкант, –

И ласточками черными

Усаживаются на линейки

Мечтательные ноты

Легенды Соль-минор.

1 августа 1951

ПИСЬМО (Б. К<исину>)

«Убежала с угрюмым номадом,

Остробоким свистя каюком».

Наша грусть над чужим стихом

Это юность была, это – радость.

Милый сверстник. Вы не тоскуйте, –

«Эту ль жизнь поместить на плечах», –

Догорает устало свеча

И стихов догорают лоскутья,

Но по-прежнему ясен закат,

И плывет над старой Рязанью

(Золотое воспоминанье!)

Белых яблонь густой аромат…

По дороге из Вхутемаса

Вы зашли на Тверской бульвар,

Нашу встречу – чудесный дар –

Обессмертила муза Тараса:

О, рязанский «желтый вереск»

Низколобого чудака,

И навеки вошла строка:

«Белый конь и лото-питореск»…

«Белый конь и лото-питореск,

Шлях путивлит на Старую Рязань» –

И певучее льется сказанье,

«И на гребле брусничный вереск».

Ранней смерти цветком кровавым

Был увенчан наш друг и брат –

Те апрельские дни звучат

Как зловещая медь литавров,

Но храним мы неугасимый

Звездный отблеск его стихов,

Где горячую «киноварь» слов

На вершину взнесли серафимы.

«Я молодость прошла как тихий сад…»

Я молодость прошла как тихий сад –

Березовой аллеей к цветникам,

Над головой коралловый закат

К лиловым поднимался облакам.

Хрустел песок под легкою ногой

И пахло табаком и резедой.

Теперь – над выжженной тропой пустынь

Багровый колыхается закат,

И горько пахнет тусклая полынь,

И ящерицы быстрые скользят.

Далеких сопок мертвая гряда

И жизнь, ушедшая из жизни навсегда.

10 августа 1951

«Я не помню, как пахнут розы…»

Я не помню, как пахнут розы,

Помню синий огонь стекла,

Где дробятся мелкие звезды

И дрожат на снегу стола,

Помню тяжесть и великолепье.

Пурпур цезарей и жрецов.

Мне сверкнувшие через столетья

На букете твоих цветов.

7 сентября 1951

ПОСВЯЩЕНИЕ

Останусь я на выжженной земле

Как отпечаток лапы динозавра,

Как ракушка на меловой скале –

Меня геолог откопает завтра, –

Он скажет: море бушевало здесь,

И молодая возникала суша,

Потом шумел под ураганом лес

И ледниками надвигалась стужа,

Но в толще эр нам сохранился след –

Таков и ты, лирический поэт!

«Я медленно хожу и расплескать боюсь…»

В. Вольпин

Я медленно хожу и расплескать боюсь

И эту музыку, и эту грусть.

О вы, кто знал, какая тишина

В пустынном доме. Мерный перестук

Глухих часов. А за окном страна

Снегов, просторов, облаков, разлук.

И голос мой, отвыкший говорить

Слова любви, отвыкший звать и петь,

В последний час померкнувшей зари

Вновь начинает радостно звенеть, –

И музыкою за строкой строка

Рождается из пепла вновь и вновь,

Не устает записывать рука –

Она жива – старинная любовь.

Пусть одиночество. Пустынный дом.

И волчья ночь на страже за окном.

23 сентября 1951

«Не стынет у поэтов кровь…»

Не стынет у поэтов кровь,

Она бурлит, – под земное теченье.

И до могилы воспевать любовь

Поэта грозное предназначенье.

Кто начертал на карте путь

Высокогорных экспедиций,

Тому нельзя с пути свернуть,

И Дульциней Тобозских лица

Ведут по страшным крутизнам

На самую вершину пика –

И надо лазить старикам

Для выполненья дел великих!

23 сентября 1951

«Пылающие празднества закатов…»

Пылающие празднества закатов –

Торжественный Бетховенский финал.

Июля солнечною сонатой

День, отсверкав, в бессмертие упал.

В легчайшей киновари облака

Проходят меркнущею чередой,

И ночи черная рука

Спускает занавес густой.

22 сентября 1951

МОРЕ

Голос моря, как голос бога, –

Мерный, глухой и грозный.

И по большой, по морской дороге

Плавают рыбами звезды.

Кто их поймает в хрупкие сети? –

Может быть, только поэты и дети.

2 октября 1951

«Золотые звенят бульвары…»

Я забуду ваш дом на тверском бульваре.

З. Хацревин

Золотые звенят бульвары.

Белый домик, забытый вами,

Деревянный, смешной и старый,

Как «Стихи о Прекрасной Даме»,

О, наивный запах нарциссов,

И «Картонной Невесты» Блока,

Что уходит от вас за кулисы,

Плач беспомощный и одинокий…

О, Пьеро постаревший и мудрый,

Всё познавший на белом свете –

Осыпается юность, как пудра

И как память друзей о поэте!..

9 октября 1951

«На северо-запад корабль веду…»

На северо-запад корабль веду –

Слепой полет в облаках.

В тумане густом не найти звезду,

И ветер гудит в парусах.

Никто не поможет. И штурмана нет.

Молчат в темноте маяки.

И волны стирают проложенный след

Одним мановеньем руки.

Напрасно товарищи милые ждут,

Сидят за накрытым столом –

Змеиные щупальцы вытянул спрут

Под хрупким трепещущим дном.

10 октября 1951

НАСТОЛЬНЫЕ ЧАСЫ

Часы мои, не торопитесь жить,

Нельзя скакать по бытию вприпрыжку.

Уж вы не молоды. И что-то дребезжит

У вас внутри. И мучает одышка.

Вам путешествие на пользу не пошло.

И здешний климат вреден безусловно –

То слишком холодно, то чересчур тепло,

И стол под вами шаткий и неровный.

Вы не забыли, – а забыть пора, –

Эпоху Поварской. В шальном непостоянстве

Ваш лунный циферблат светился до утра

И стрелки мчались в мировом пространстве.

Мир возникал не в четкости минут –

Рвались столетья сгоряча, на клочья –

И вся вселенная была зажата тут –

В футляре деревянном и непрочном.

11 октября 1951

ПЕЙЗАЖ

Угрюмые тусклые тучи

Ползут, шевеля животами,

Цепляясь за грязную землю,

За крыши, за провода, –

И падает снег или дождик

С разбухшего влагою неба,

И ветер в окно колотит

Веревочным мокрым концом,

И сумерек серая вата

Скрывает унылую землю,

А света еще не дали

В темнеющие дома.

16 октября 1951

«Пишу стихи – опасная забава…»

Пишу стихи – опасная забава.

Растрачиваю щедро на строку

Без радости, без жизни и без славы

Всё предназначенное на веку.

А смерть придет и встанет у порога, –

Пойду за ней, не оглянусь назад.

И не проводят в дальнюю дорогу

Ни мать, ни муж, ни старший мудрый брат.

Морозной ночью лунною и чистой

Сберется грустное, голодное зверье –

Как выкормила Ромула волчица,

Меня волчица с честью отпоет.

23 октября 1951

«Под бубен шамана лукавый и мерный…»

Под бубен шамана лукавый и мерный

Пляшу – и бубенчики в косах звенят.

И стала душа моя злой и неверной,

Змеиным и жадным стал пристальный взгляд

Судьба справедливо и мудро вмешалась:

В огнеупорное сердце мое

Вложила любовь человечью и жалость –

В суровое бросила бытие.

«Не будет цветов и траурных лент…»

Б. Кисину

Не будет цветов и траурных лент,

Никто не отгрохает нам монумент,

И надпись не ляжет на плиты —

Здесь, мол, поэт погребен маститый.

И критик не будет бубнить панегириков

Из года в год безответному лирику,

А с геморроем и без геморроя

В ящик засунут, забьют и зароют.

28 октября 1951

РЮРИКУ ИВНЕВУ

Мимо губ змеевидных и каменных глаз.

Р.И.

Змеиных губ и каменных глаз

Антихристова печать

Молодость нашу дотла изожгла

Взыскующая печаль…

Кровавое зарево над землей

Кровав каннибалов пир, –

Но горных вершин вознесен аналой,

Кифары и пенье лир,

Лотос из смрадного лона болот,

Мудрая тишина,

Ветер качает спеющий плод,

Розовый, как луна,

Розы, тяжелые от росы,

Моря гул и простор –

Это для нас замедляют часы

Смертный свой приговор,

Чтобы прохладой коснулась губ

Утром в саду сирень,

Чтобы ромашками на лугу

Солнечный длился день,

Чтобы не руки в тоске заломив,

С поднятою головой

Мы возвестили бы миру: он жив,

Сей человек – живой!

6 ноября 1951

ИНДЕЙСКОЕ

Не велик вигвам,

Неказиста «прерия».

Разве есть Москва?

Не верю я!

Быт суров и прост.

Через мостик

Мы при свете звезд

Ходим в гости.

Идем гуськом

Тропинкой узкой,

Погреемся чайком

С сахаром вприкуску.

Мороз стучит.

Чем потешить душу?!

Рядком на печи

Мокасины сушим.

Снега кругом,

Да голос волчий.

Сидим за столом

Пригорюнясь, молча…

Может, снится сон

В ночь холодную

Про ледяной Юкон

Джека Лондона.

11 ноября 1951

ПЕЙЗАЖ

Он стучит, недобрый ветер,

В дверь швыряет снегом острым

Море Северное. Остров

Ледяной сжимает пояс,

И пятном туманным светит

На простор безлюдный полюс.

Под ногами ходит море,

Запечатанное льдами,

Штормовая непогода

Движет грозными горами.

3 декабря 1951

«За разрывами черных туч…»

За разрывами черных туч

Ослепительный миг зари.

Ты не бойся ни бездн, ни круч –

Полным голосом говори.

Не вползет лукавой змеей

Из закатного царства страх –

Да святится имя Твое

На земле и на небесах!

21 декабря 1951

БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ЖИЗНЬ

Прощай. Благодарю

За всё, что было –

За черный ветер и зарю,

За месяц легкокрылый.

За музыку стихов,

Что я не дописала,

За то, что было много слов,

А счастья – было мало.

Благодарю Любовь.

Благословлю любимых

И посланных судьбой

Друзей, прошедших мимо.

Всё тоньше Парок нить,

Их бормотанье глуше –

И время напоить

Вином прощальным душу.

3 декабря 1951

«Не красною, не голубой…»

Не красною, не голубой,

Лиловой кровью брызнет вена,

И снег сиреневою пеной

Примнется мягко под тобой.

Отяжелевшая рука

Застынет в сладостной истоме.

И всё острей, всё незнакомей

Твой профиль поднятый слегка.

15 января 1952

ЗАЧЕМ (тема)

И греясь у костра, в звериной шкуре,

Тяжелой палицей дробя суровый камень

И низкий лоб в раздумья первом хмуря,

– Зачем? – подумал он. И этой мыслью ранен.

Мучительно пронес сквозь тьму тысячелетий

Живую боль звериной злобной тайны.

Зачем шумят моря? Зачем над миром ветер?

И жизнь земли ненужна и случайна?

Зачем любовь? И музыка, и чудо

Вечерних зорь над тихими полями?

Куда ушел ты? И пришел откуда?

Звериной плотью дух испепеляя.

25 января 1952

«Лунной сонатой ночь за окном…»

Лунной сонатой ночь за окном,

Лунная зимняя ночь.

Голубоватым холодным вином

Напоена до отказу

Зимняя снежная сказка

Волк ли серебряный бродит в снегу,

Ветер ли бросил огни на бегу, –

С лунного звонкого диска

Падают медленно искры.

Снежным цветком расцветает окно –

Лунной сонатой тянется ночь.

29 января 1952

«Всё выдумано мною, всё – забава…»

Всё выдумано мною, всё – забава.

И вот теперь, в суровой тишине

Я тешу жизнь лирическою славой,

Что после смерти вспомнят обо мне.

Была ль любовь? Иль не было? – Не знаю.

Любовный крест я бережно несла.

По скалам шла, по узенькому краю

Над пропастью любовь меня вела.

Пылали дни. И разогретый воздух

Дрожал над полуденною землей.

Горячей ночью осыпали звезды

Ночного таинства высокий аналой.

Не кровь, а музыка прозрачная звенела,

И голос Муз пророчески звучал.

И к легкому, как тень, склонялась телу

Торжественно-безмолвная Печаль.

20 февраля 1952

ТЕАТР

То златокудрой Травиатой,

То с кастаньетами Кармен –

Актеры грустного театра,

Мы все во власти перемен.

Под палочкою дирижера

Оркестр – незримая судьба, –

И пропоет над нами скоро

Суда Господнего труба.

21 февраля 1952

БРЕД

В крови поет лихорадка,

И с крыши спускается бред.

Он – липкий, душистый, сладкий,

И вырваться – мочи нет.

И вязнет горячее тело, –

Мне страшно – проснуться нельзя,

Над городом, в храме белом

Какие-то люди скользят.

Войти я туда не смею,

И путь в темноте не знаком,

Деревья – как черные змеи,

И где-то за лесом дом.

Пустые летят трамваи,

На миг осветивши путь.

Но дома я не узнаю,

Где я должна отдохнуть.

Где я должна пред разлукой

Взглянуть в родные глаза –

Костлявые злые руки

Уводят меня навсегда.

13 марта 1952

БЕТХОВЕН.I

Беззвучный мир остался за порогом.

Едва очерчена над крышами луна.

На львиный лик разгневанного бога

Нисходит комнатная тишина.

Он одинокий, и больной, и гордый, –

Садится. Слушает, закрыв глаза,

И вот уже трагических аккордов

Высокомерная растет гроза.

Миры ноют и движутся планеты,

И Млечный Путь космический орган,

Летучих скрипок легкие кометы

Прорезывают звездный океан.

Величествен покой раскрывшегося духа.

Земля обиды, горечи утрат…

Не человеческим, не скудным слухом

Он слышит музыку. И входит в звонкий сад.

23 марта 1952

БЕТХОВЕН.II

Ты душу дал земле. И небо и земля,

Безмолвные и грубые доселе,

Заговорили вещим языком:

Мертворожденные глухие камни,

Сверкающие снежные вершины,

Что белым пламенем горят, не угасая;

И океанов грозное движенье,

Качающее облака седые;

И звезды, утонувшие в пучине

Холодных и стремительных валов, —

Всё обрело великое звучанье.

Немую человеческую душу

Ты приобщил к дыханию Вселенной,

В едином ритме Вечность заключив.

1 декабря 1952

БУКИНИСТИЧЕСКАЯ КНИГА

Острый запах старых книг,

Шорох блекнущих листов,

И изысканный язык

Стихов.

Старомодные виньетки:

Розы, сердце и перо –

И Амур стрелою меткой

В грудь поникшего Пьеро.

От растрепанных страниц

Пахнет пыльной резедой.

На обложке – стая птиц

Проплывает над водой.

Под любовным мадригалом

Тонкий почерк написал:

«Губы ласковы и алы,

Сердце – ледяной кристалл».

Вижу белый строй колонн,

Старых лип густую тень

И закрывшую балкон

Темно-синюю сирень.

И дрожит французский томик

В легкой девичьей руке –

И не двинутся в истоме

Тени листьев на песке

6 апреля 1952

«На грусть имею право…»

На грусть имею право,

Н боль и на беду,

На свет печальной славы,

Что за собой веду.

Но ни за что на свете

Не соглашусь отдать

Безумного поэта

Святую благодать,

Вот этот озаренный

Открывшийся покой,

Навеки покоренный

Крылатою стрелой.

Влюбленными глазами

Душа моя жива,

И собирает память

Певучие слова.

5 июня 1952

«Это хорошо, когда суета…»

Это хорошо, когда суета

Молодая, веселая и живая,

Это хорошо, когда я занята

И усталая засыпаю,

Сокровенное зреет на дне,

В глубину уходя корнями, –

И взрывается вдруг в тишине,

Как певучее яркое пламя.

5 июня 1952

СОН

Ты в тишине мне говорила,

Я помню голос, не слова, –

Туманен облик Твой, Мария,

В ночи очерченный едва,

Но синих глаз святую нежность

И скорбь сухих от горя губ,

Их красоту и безнадежность

Забыть, проснувшись, не могу.

7 июня 1957

ЖАСМИНЫ

Пройдут века. И это горе минет.

Какой-нибудь влюбленный выйдет в сад,

И бледные, как облака, жасмины

Окрасит пурпуром закат.

И грусть Офелии, вернувшись издалека,

Прошелестит жасминною листвой –

И прозвучат шекспировские строки

Вечерней музыкой свободной и живой.

<1957?>

«ОРФЕЙ В АДУ» ГЛЮКА

1. «Вползает в гору камень дикий…»

Д. Шепеленко

Вползает в гору камень дикий,

Деревья бродят по земле,

Но не догонит Эвридику

Орфей на звонком корабле.

Поет закат и волны вторят,

Эллада меркнет за кормой.

Зачем божественное море

Седой покинул рулевой

И встала смерть за руль покорный?

И слышит в шуме ветра Глюк,

Как наполняет парус черный

Святая музыка разлук.

21 июня 1957

2. «Черные розы твои, Эвридика…»

Черные розы твои, Эвридика,

Вечер качает на тонких стеблях.

Скорбью Орфея, простой и великой,

Полны аккорды, не смолкнут в веках.

Не расплескав, поднимаются волны,

Волны несут на певучих гребнях

Синюю пену стремительных молний,

Розы бессмертья в бессмертных морях.

21 июня 1957

«Лишь мечтать, мечтать не возбраняется…»

Р.

Лишь мечтать, мечтать не возбраняется.

И в ночной бессмертной тишине

Образ твой бесплотный проявляется

Легким контуром на полотне.

И спокойно складки покрывала,

Как у статуй, падают к ногам.

И рука прозрачная прижала

Чашу драгоценную к губам.

В этой чаше скорби и познанья

Желтое священное вино.

Лотосов индусских очертанья

Дышат мудростью и тишиной.

14 сентября 1952

«Оскудело сердце. Опустели…»

Д. И. Шепеленко

Оскудело сердце. Опустели

Переполненные музыкой недели.

Над душой, исчерпанной до дна,

Наступила ледяная тишина.

Листья золотые надо мной

Разговаривают с тусклою луной.

И стоят засохшие цветы,

Как надгробные забытые кресты. —

Эту грусть вовеки не избыть,

Эту грусть вовек не разлюбить.

16 сентября 1952

«Осенних ржавых листьев…»

Осенних ржавых листьев

Сухое бормотанье.

Закат огнем неистовым

На праздник увяданья.

Малиновый малинник,

Червоный ясный клен

И розовый осинник

Струят легчайший звон.

В серебряной полыни

Запутались листы,

Небесной благостыни

Бессмертные цветы.

27 сентября 1957

ТУМАН

В сумерках белый туман

Тянется из-за Ишима –

Сколько сказочных стран

Тихо проходят мимо:

Яблонь легчайший снег,

Голуби стаей белой,

Розы несет человек,

Розы – охапки целые,

Море на берег ведет

Белую пену прибоя;

Моря прозрачный лед –

Белое и голубое.

Бархат зимних степей,

Белая грусть жасминов,

Парус среди зыбей –

Белым крылом лебединым.

В белом руне облаков

Грозные к небу горы,

Строки белых стихов,

Белый хрустальный город.

28 октября 1952

«Затухает ночь. Затихнул чайник…»

Затухает ночь. Затихнул чайник.

Ветер затихает за окном.

Небо цвета человеческой печали

Наползает на забытый дом.

Хорошо послушать в час вечерний

Мудрую седую тишину –

Музыки безмолвное теченье,

Поднимающееся в вышину.

Ноябрь 1952

ПАМЯТИ ГЕРДЫ

Тихий голос твой услышу

В дерзком шуме бурь ночных.

Быстро бегают по крыше

Звери на когтях стальных

И дерутся. Шерсти клочья,

Белой шерсти ледяной

Целый день до самой ночи

Мимо окон предо мной

Пролетают вихрем грозным,

Липнут к стеклам. И мороз

Белые ночные розы

Украшает в блестки звезд.

Зажигает блеском звезд.

8 ноября 1952

БУРАН

Закрою глаза – и поет прибой,

В море спускается вечер,

Алое море зовет за собой

В сверкающую быстротечность.

В высь кипарисы у древних скал,

Розы в огне закатном,

На золотистой шкуре песка

Водорослей ржавые пятна.

Нет. Не зима шелестит в трубе

Злой ледяной порошей –

Вьются глицинии по судьбе

Нежные и хорошие,

Теплое море у наших ног.

Вечная песнь прибоя.

Ветер, свернувшись, на берег лег

Сонной змеей голубою.

Ноябрь 1952

«Вы не прочтете никогда…»

Прощай. Поезда не приходят оттуда.

Прощай. Самолеты туда не летят.

П. Антокольский

Вы не прочтете никогда

Стихи, написанные вам, –

В те дни угрюмая беда

Пером водила по строкам.

Вы не узнаете теперь,

Как мимо звезд летит земля

И сколько счастья и потерь

В упругом беге корабля,

Какие штормы стерегут

Живых людей земли

И где нашли они приют,

Где грустно отцвели.

Вы не вернетесь никогда

В пустой холодный дом,

И будет медленно звезда

Качаться над прудом

И вдруг, запутавшись в ветвях,

На землю упадет –

Не удержать ее в руках,

Не разглядеть ее полет!

8 ноября 1952

«Ковшом «Большой медведицы»…

Ковшом «Большой медведицы»

Не зачерпнуть до дна –

Сверкает, льется, светится

Ночная глубина.

Уйди и стань под звездами,

И руки протяни,

Лови в прозрачном воздухе

Летящие огни.

И в крови человеческой

Не звездное ль вино

Крепчайшим соком вечности

В стихи претворено.

9 ноября 1952

НОЧЬ

Тьма обступила кругом,

Черная в окна глядится,

Маленький белый дом

Сжался замерзшей птицей,

Робкие крылья сложил,

Вздрагивает от ветра.

Бьется чуть слышно жизнь,

И не дожить до рассвета.

14 ноября 1952

«Последний луч, скользнувший по столу…»

Последний луч, скользнувший по столу,

Пропал за горизонтом безвозвратно.

И час печали – entre chien et loup –

Заполз в окно, чужой и непонятный.

Ни мрак, ни свет. Шевелятся в углах

Неумолимые земные тени.

На потолке качает злобный страх

Сухими щупальцами неживых растений.

И все земные грустные дела:

Обиды, вины, святотатства, беды

И то, что жизнь проклятью предала,

За мною бродят всюду следом.

21 ноября 1952

ИОЛАНТА

Я были слепа, как Иоланта

Пахли розы в тишине садов,

И ручья дремотное «бель-канто»

Слышалось в прохладе берегов.

Приходили милые подруги,

Говорили нежные слова

И делили девичьи досуги.

Сеном пахла мягкая трава.

И скрипели на песке дорожки.

Осторожность медленных шагов,

И рука легко касалась кожи

На пути невидимых стволов…

26 ноября 1952

«Прозревшей мне сверкнули звезды…»

Прозревшей мне сверкнули звезды,

И пробил час, священный час –

И свет и яростный, и грозный

На миг блеснул и вновь погас.

Но помню. Помнить буду вечно

Снега. Пустыню. Дом пустой.

Склонившийся над книгой вечер

И свет лампады золотой.

28 ноября 1952

МАМОНТ

Он возник из тьмы тысячелетий,

Непонятный, грозный и косматый.

Над его заржавленным скелетом

Сон цветет, цветут чабрец и мята…

……………………………………………

Повстречать бы гостя в час вечерний,

Как он шел тропинкой к водопою,

Медленно шагал походкой мерной,

Грозною качая головою.

И земля стонала под ногами

Непонятного космического зверя.

Всё склонялось пред его клыками,

Люди прятались, таясь, в пещере.

Каменные палицы дрожали

И плотней запахивались шкуры…

На скале потомки отыскали

Мамонтов священные фигуры.

Декабрь 1952

«Наши предки, может быть, тоже…»

Наши предки, может быть, тоже

Воспевали любовь громогласно,

И по их волосатой коже

Проходило любовной дрожью

Завывание в честь Прекрасной.

Где-нибудь в лесу иль в пещере

Бились насмерть самцы угрюмо

И сходились, клыки ощеря,

И дыханье большого зверя

Было злобным, сухим и шумным.

14 декабря 1952

«Прости меня. Любить я не умела…»

М. Ямпольской

Прости меня. Любить я не умела.

Моя тяжелая и грустная любовь

Не синей птицей над тобой летела,

Не синей птицей пела над тобой.

Нам суждена желанная разлука.

Прости меня. Не вспоминай меня

Стучат часы костлявым злобным стуком

И входит смерть, тугой косой звеня…

18 декабря 1952

«Горчайший яд воспоминаний…»

Горчайший яд воспоминаний,

Приход твой поздний узнаю

И по предчувствию страданья,

И по несбывшимся желаньям,

Что душу мучают мою.

Час сумерек, больной и жалкий,

Вползает тихо в тихий дом,

Как запах вянущих фиалок

Он расползается кругом.

23 декабря 1952

«Пока навстречу не раскрылась…»

Пока навстречу не раскрылась

Гостеприимная земля

И мне дана от Бога милость

Любить вечерние поля.

И слушать чутко и влюбленно

Вечерний ветер в камышах

И перезвон дубрав зеленых, –

Высказывается душа

В стихах небрежных, торопливых,

Чтоб удержать, чтоб уберечь

Души певучие порывы

И сердца пламенную речь.

27 декабря 1952

«Стучит, стучит, стучит…»

Стучит, стучит, стучит,

Ритмично, четко, звонко,

Как будто мозг звучит

И бьется в череп тонкий.

Пульсируют виски

Под музыкою крови,

И сжатое в тиски

Больное сердце ловит

Какие-то слова,

Забытые когда-то,

Какой-то тихий вальс,

Старинный и крылатый,

Шумит родной прибой,

Невиданного моря,

И скрипка и гобой

Какой-то песне вторят…

Какие-то слова,

Забытые когда-то –

Доносится едва

Прозрачный голос брата…

Стучит, стучит, стучит,

Ритмично, четко, звонко,

Как будто мозг звучит

И бьется в череп тонкий.

27 декабря 1952

«Хочется завыть, как воет волчица…»

Хочется завыть, как воет волчица,

Потерявшая маленьких своих волчат.

Ветер в окно и в крышу стучится,

Ветер – палач мой, палач и брат.

Боже, что делается за стеною –

Вьюжная, дикая пляшет гроза…

А здесь неотступно следят за мною

Кошачьи мистические глаза.

30 декабря 1952

«Настроив душу на высокий лад…»

М. Ямпольской

Настроив душу на высокий лад,

Животворящих сил отдать я не сумела

И бродишь ты, мой нежный, юный брат,

По саду Муз устало и несмело.

И ранит чуткий слух железный вой трубы

И грозный окрик грубых барабанов, –

А на руке твоей, на линии Судьбы

Священный знак гонимых и избранных.

1 января 1953

МУЗЫКА (вариант 1)

Мне вышел навстречу с балкона рояль,

Он мамонтом шел по аллее,

Но в сердце у мамонта пела печаль,

И сердце от песни болело.

Сиреневым облаком в чаще сирень

Дышит тревожно и сладко.

Бесшумные крылья расправила тень

И в сад прилетела украдкой.

И вспыхнула, первая в мире, звезда.

И медленно в поднебесье

Плывет и не спустится никогда

Земная печальная песня.

9 января 1953

МУЗЫКА (вариант 2)

Мне вышел навстречу с балкона рояль,

Он мамонтом шел по аллее,

Но в сердце у мамонта пела печаль,

И сердце от песни болело.

Тревожно и сладко дышала сирень,

И звезды дрожали на шкуре,

И сада ночного певучая тень

Запуталась в клавиатуре.

Косматою гривою шевеля

И хоботом ветви качая,

Он шел. Под ногами звучала земля.

Деревья и звезды звучали.

Январь 1953

ДРЕЙФ

Черной краской замазаны стекла,

Ни огня, ни звезды,

И герань на окошке поблекла

От безмолвия и беды…

Черной кошкой бесшумно бродит

В тесной комнате тишина.

Снег и лед, острова, разводья, –

Карта ль Арктики иль стена?

Крепко вмерз мой корабль в льдину,

И дрейфует со льдами дом –

Капитану нельзя покинуть

Завоеванное с трудом,

Капитану нельзя оставить

На потеху ночных ветров,

На забвенье и на бесславье

Романтический флаг отцов.

12 марта 1953

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Штурмовали штормы дни и ночи

Твой корабль, плывущий наугад,

Облаков разодранные клочья

Провожали раненый фрегат.

Выли волны. Пеной ледяною

Слизывали с палубы людей.

И летел вдогонку за кормою

Огнедышащий крылатый змей.

……………………………………

И любовь моя тебя не охранила,

Не спасла от смерти, не спасла –

Глубока подводная могила,

И незыблема подводная скала…

15 марта 1953

«Растрепанной книжкой – жизнь…»

Растрепанной книжкой – жизнь,

Много страниц потеряно.

В чем же теперь, скажи,

Ты, дорогая, уверена?

Пляшет безумный март

Над ледяными лужами.

Старый седой кошмар

Ластится снами ненужными.

Ластится и норовит

В горло вцепиться намертво –

Чтоб от такой любви

Сердце навеки замерло.

26 марта 1953

ЧАЕПИТИЕ

Запоет, заиграет чайник,

Засвистит на тысячу ладов –

Точно птицы на лесной поляне

Пробуют звучанье голосов.

Медный чайник, видавший виды,

Знавший лучшие времена…

Мы прощаем людям обиды,

Допивая стакан до дна.

Старым золотом блещет влага,

Чайной розою пахнет чай…

Вот – в веках возникает слава:

Листья чайные. Солнце. Китай.

И идут, идут караваны

По пустыням. По морю бегут

Каравеллы, галеры, сампаны.

Смуглолицые капитаны

Драгоценные грузы везут…

27 марта 1953

«Я к тебе протягиваю руки…»

Я к тебе протягиваю руки,

Я зову тебя, но ты не слышишь,

И, аккомпанируя разлуке,

Частый дождь стучит, стучит по крыше…

Из-за сопок выплывает туча

Сизая с лиловыми краями

И блестит под молнией летучей

Огнедышащими парусами…

Я зову тебя, но ты не слышишь.

Я тихонько двери открываю.

Залетевший ветер влагой дышит

И листы из книжки вырывает…

6 августа 1953

«Не скрипнет дверь, приход твой возвестя…»

Не скрипнет дверь, приход твой возвестя,

И солнце в комнату с тобою не ворвется…

А дни безумные без удержа летят, –

Кто их вернет и кто назад вернется?

Всё медленнее сердца легкий стук,

Всё меньше рук для дружеских пожатий.

Последнее письмо пришлет последний друг

И адрес навсегда утратит.

7-8 августа 1953

ДОЖДЬ

Прозрачный бисер на стекле,

Узор тончайший вышит. –

Дожди проходят по земле,

Дожди стучат по крыше.

Спустилось небо на дома.

И в этой серой скуке

Попробуй не сойти с ума

От ветра, от разлуки.

От тусклой прямизны пустынь,

Где стонет под дождем полынь.

25 августа 1953

«Я не хочу благодарить тебя…»

Я не хочу благодарить тебя

За эту тишину, за небо и закаты.

Я заслужила всё, страдая и любя,

И правых нет, и нету виноватых.

За эту грусть, что слаще в мире нет,

За эту боль, что нет больнее в мире, —

Навстречу вспыхнул несказанный свет

В степях бесплодных сумрачной Сибири.

27 августа 1953

ТУЧА

Скрывая полыхающий закат,

Она ползет, лиловая и злая, –

И листья порыжелые дрожат

И падают на землю, замерзая.

Она грозит угрюмою бедой:

Лавинами, метелями, ветрами.

И лужи перламутровой слюдой

Хрустят под разжиревшими гусями.

29 сентября 1953

«Сколько дней еще осталось…»

Сколько дней еще осталось,

Землю милую тревожа,

Проносить седую старость

Нам – бездомным, нам – прохожим?

Всё свое несем с собою:

Грустный груз воспоминаний

И записанный судьбою

Путевой журнал скитаний.

Сентябрь 1953

НОЧЬ

Засохшая пустынная душа

Вся в трещинах от холода и зноя.

Даруй мне, Господи, чтоб я могла дышать

Вот этой звездною голубизною.

Раскрыта я в молитве пред Тобой,

Мои слова и мысли не лукавы –

Не бесталанною, не жалкою рабой

Стою я пред Тобой в Твоей бессмертной славе.

19 ноября 1953

«Тверской бульвар. Чириканье напропалую…»

Б. Кисину

Тверской бульвар. Чириканье напропалую

Безумных воробьев. И пьяный дух листвы.

И ветер губы шалые целует,

Такой же молодой и ласковый, как Вы.

И Пушкин вдохновенный и суровый

Глядит, как проплывают облака,

И слушает – поет поэтов новых

Влюбленная крылатая строка.

«О, племя незнакомое!» Тебе ли

Отдать стихов тоскующую лень, –

Последний день лирической свирели

Вот в этот вешний благодатный день.

23 ноября 1953

«Ты встанешь утром рано…»

Ты встанешь утром рано,

Веселый майский ветер –

И убегут туманы,

Живущие на свете.

И розовое сердце

Проснувшегося бога

Звенит в легчайшем скерцо,

Замедленном немного…

4 декабря 1953

Б. ПАСТЕРНАК

Сестра моя Жизнь. Мальчишеский профиль арапский.

В трюмо убегает зеленый пленительный сад.

Московское детство – стихами и няниной сказкой,

И Скрябинские шаги по-прежнему в доме звучат.

По старой Мясницкой, как в детстве, стучат экипажи.

Ломаются строчки романтикой Скрябинских строк.

И лишь воронье в приоткрытую форточку скажет

В какое тысячелетье их ветер скитаний увлек.

Молодость кончилась. Долгие годы изгнанья.

Кружатся вьюги. Поют голубые снега.

Я во сне прихожу как влюбленная, на свиданье

К далекой Сестре, что как молодость мне дорога.

16 декабря 1953

«Золотые дни прошли…»

Борису Кисину

Золотые дни прошли.

Юность – даже не приснится.

Ходит бедный рамоли

И на девушек косится.

А кругом – Кавказских гор

Нерушимые громады,

А кругом – во весь опор

Мчатся с шумом водопады.

Языками ледников

Расползаются вершины,

И бессмертный звук стихов

Будит эхо по долинам.

Орлий клекот по утрам

В розовеющем тумане.

Зори утренние – храм

Божеству Воспоминаний.

19 декабря 1953

МЕТЕЛЬ

В плотно запертую дверь

Врывается метель,

Она ревет, как злобный зверь,

И ураганом дует в щель…

Трясет крючком, щеколдой бьет,

Смеется, пляшет и поет…

14 января 1954

«И небо, равнодушное, как вечность…»

И небо, равнодушное, как вечность,

Разглядывает звездными глазами,

Беззвучной музыкой скользя над нами,

Земную суету и быстротечность.

И поколения сменяют поколенья,

И возникают горы и моря,

Чудесный миф без устали творя

Непостижимый подвиг вдохновенья…

Нам плакать или радоваться должно, –

Так Авиценна мудрый вопрошал, –

О чем поет бессмертная душа?

Какой предел тебе в веках положен?

21 января 1954

«Когда ты входишь в голубую ночь…»

Когда ты входишь в голубую ночь,

Хрустят снега под торопливым шагом

И звезды падают на землю, чтоб помочь

Тебе найти дорогу по оврагам…

Звенит мороз, стеклянный мир звенит, –

Стеклянных колокольчиков созвучья.

И ослепительный подъемлет щит

Луна сквозь переплеты черных сучьев.

Найти дорогу помогают мне

И звезды, и стихи твои, и память,

И расцветающие при луне

Льды голубые, ставшие цветами.

15 февраля 1954

ВЕТЕР

Он ворвался музыкой тревожной

И всю жизнь не покидал меня

Потому брожу неосторожно,

Каблуками по земле звеня.

Что поможет затушить тревогу?

Музыку навеки заглушить?

Пусть зовут лукавые дороги

На пропой и на помин души, –

Не пойду змеиною тропою

И цветов дурманных не сорву –

Листья опадают чешуею

И летят, гремучие, в траву…

7 марта 1954

«Крылатой юности неутолимой жаждой…»

Крылатой юности неутолимой жаждой

Наполнен каждый день и каждый час.

О, сверстники мои, мы вспомним не однажды,

Что эта жажда не уйдет от нас.

И пусть стучит, костлявая, перстами,

И пусть суров настороженный взгляд. –

Над Елисейскими блаженными полями

Проходят облака и ласточками летят.

25 марта 1954

«Наполненные музыкою руки…»

М. Ямпольской

Наполненные музыкою руки.

Горстями полными не вычерпать до дна

Тот океан – серебряные звуки,

Тот океан, где шторм и тишина.

Стекает с пальцев каплями тугими

И лунная и солнечная дрожь –

Таинственное, как баллада, имя,

Ты над судьбой отшельников цветешь.

31 марта 1954

«Медведица Большая…»

Медведица Большая

Заглядывает в дверь,

И жизни не мешает

Огромный звездный зверь.

Бесшумною походкой

Меж золотых цветов

Она встречает кротких

Детей и чудаков.

Над шумною тревогой

Земных кровавых дней

Ее светла дорога,

И тишина слышней …

13 июня 1954

«Облака над степью черным дымом…»

Облака над степью черным дымом

(Милый друг, как грустно на чужбине),

И стучат цветами ледяными

Пожелтевшие кусты полыни…

Я забыть стараюсь этот ветер,

Что навстречу мне поет протяжно –

В нем тоска иных тысячелетий

И морских просторов голос важный.

Я сама стараюсь петь дорогой,

Петь о том, что сердце не напрасно

Слышит сердца дальнего тревогу,

Что любовь по-прежнему прекрасна.

Что рука твоя ведет, как прежде,

И хранит, как прежде, образ твой –

Легкое дыхание надежды

Нимбом золотым над головой.

28 июня 1954

«Покатилась луна за крыши…»

Покатилась луна за крыши,

Укаталась от нас за Ишим,

Поднимается выше

Лунный дым.

Только дым полосой упрямой.

И сухая звенит земля,

И сухие травы

На полях.

Затерялся в ночных просторах

Развалившийся тихий дом,

И далекие горы

Поют тайком…

Я не слушаю песен дальних,

Льстивых песен земли чужой.

Всё печальней

Одиночества час ночной.

10 июня 1954

«Землю такую нетрудно забыть…»

Не всё ли равно – сказал он – где:

Еще спокойней лежать в воде.

Н. Тихонов

Землю такую нетрудно забыть –

Ветер. Песок. И полынь.

Голые сопки – верблюжьи горбы –

В мареве сизом пустынь.

Только стремительные облака

Всю красоту земли,

Всю белизну и прохладу цветка

В зное пустынь нашли…

С этой землею расстаться не жаль,

Да и не всё ль равно,

Где человечья седая печаль

Камнем пойдет на дно!

8 июля 1954

ДУЭТ

Стук шагов знакомых…

Неужели ты?

По ночному дому

В комнатах пустых?

Сосен скрип унылый…

Облетевший сад.

(Это, это было

Сотни лет назад.)

В старом мезонине

Слышен стук и вой –

В хламе, в паутине

Плачет домовой,

Плачет одичалый.

И забыт навек,

В опустевших залах

Плачет человек…

21 октября 1954

СМЕРТЬ

И на моей беспомощной ладони

Крутая обрывается судьба –

Как будто бы вдали печально стонет

Начищенная вечностью труба.

Над капельмейстером длиннобородым

Крылатая вздымается рука –

Идут, идут покорные народы

Через столетия, через Века…

6 ноября 1954

«Старый Жук, тряся бородкой…»

Старый Жук, тряся бородкой,

Под дождем спешит домой…

Под стремительной походкой

Лужи брызгают водой.

В теплой кухне ждет Жучиха,

И пищат кругом Жучки…

Мама-Жучка входит тихо –

Мысли мамы далеки.

Скоро ль, скоро ль день минует,

И в вечерней тишине

Милый Жучку поцелует

Где-нибудь наедине!..

К МУЗЕ

Как хорошо! Опять пришла навстречу

Моя забытая утраченная Муза

И в мой пустынный одинокий вечер

Плывет розовоперстою медузой, –

И, пестрые меняя покрывала,

Она цветком причудливым и нежным

Плывет ко мне сквозь бури, штормы, шквалы, –

Сильна как смерть, как вечность, неизбежна…

27 ноября 1954

«Точно белые жасмины…»

Г. Бартелю

Точно белые жасмины,

Осыпаются снежинки

На просторные равнины,

На пустынные долинки.

И земля под лепестками

Зарывается всё глубже –

Пахнет снежными цветами

И январской пахнет стужей.

Заблудившаяся дата

По снегам приходит к дому,

И потерянного брата

Снится образ незнакомый –

Не такого провожала

В страшный путь в январский вечер,

И звезда вдали дрожала

Четверговой малой свечкой.

19 декабря 1954

«Я видел – шар земной в моей руке лежал…»

Торжественный кортеж светил золоторогих.

Лафорг

Я видел – шар земной в моей руке лежал

(Как яблоки упавшее в ладони),

В ладони человеческой дрожал

И прятался, скрываясь от погони

Безумных звезд, сверкающих миров,

От ледяной, стремительной Вселенной,

И Млечного Пути таинственный покров

Рожденье новых звезд скрывал под звездной пеной…

Иероглифы созвездий в вышине

Чертили непонятные узоры,

И всё кружилось, мчалось в тишине

Великим и торжественным дозором.

И проплывала Вечность…

13 марта 1955

«Поют серебряные реки…»

Поют серебряные реки.

Сверкающая синева.

Недостижимее, чем Мекка,

Для правоверного – Москва.

Весною бредят пилигримы,

Тревожные им снятся сны:

Дороги пробегают мимо

Среди туманов и весны…

А в древних замках спят столетья.

Земля. Священная земля.

В бойнице запевает ветер

Старинным голосом Кремля.

Послушать бы! Взглянуть однажды,

Апрельским запахом вздохнуть

И знать, что утоленной жаждой

Окончен путь. Последний путь.

1 апреля 1955

ЗАВИСТЬ

Там – море. Поймите, там море шумит

И камни пересыпает.

И долго над морем, как брошенный щит,

Луна золотая ныряет…

И пахнут, как в детстве, ночные цветы,

И тени от кипарисов,

Качаясь, сгущаются до черноты,

Над морем горящим повиснув…

Там – море. Поймите. И кто-то другой

Заслушается прибоя.

И будет луна над его головой

Щитом, потерявшим героя.

12 июня 1955

«Мумии запросто на Самотеку…»

И с пирамидами ты дружен…

М. Марьянова

Д.И. Шепеленко

Мумии запросто на Самотеку

Прямо из зноя Сахары –

Шествие мумий по снегу глубокому,

По заснеженным бульварам…

Полночь качает мохнатые звезды.

В снежные лотосы падает полночь.

Долго дрожат и плывут по морозу

Старых курантов певучие волны…

Шумная угомонилась квартира,

Гости усталые греются чаем.

И на столе, на газете, папирус

Как-то особенно необычаен.

21 июня 1955

«Пол земляной и глиняные стены…»

И под каждой

Даже самой слабенькой крышей,

Как бы она ни была слаба,

Есть свое счастье, свои мыши

И своя судьба.

Иосиф Уткин

Пол земляной и глиняные стены,

И коврик расписной над топчаном.

И пожелтевшие портреты неизменны

Пятнадцать лет над стареньким столом.

Здесь тишина, запутавшись случайно

В ночах, и в одиночестве, и в снах,

Сопутствует судьбе какой-то силой тайной

И говорит с судьбой в моих стихах.

Кто под сурдинкой эту песнь услышит?

За домом глиняным немыслимый простор,

Да облака спускаются на крыши

С далеких и туманных гор…

4 октября 1955

ПРИГЛАШЕНИЕ

В просторный мир раскрыты двери –

Входи в убогое жилье.

Входите, люди, птицы, звери,

В лирическое бытие.

И облака – входите тоже,

И ветер, мой старинный друг,

Что ночью голосом тревожным

Поет о вечности разлук.

Входите все. И всем я рада.

Я музыкою вещих строк

(Моей последнею наградой)

Последний отмечаю срок.

31 января 1956

«От целой жизни – горсточка стихов…»

От целой жизни – горсточка стихов,

Мечтаний и бесплодных и случайных…

Судьба, судьба – я слышу стук шагов

И чувствую в душе твой голос тайный.

И по земле, как странник, проходя,

Я берегу внимательно и скупо

И солнца свет, и легкий шум дождя,

И этот звездный, величавый купол.

Но тайный голос унесу с собой,

Он будет петь о ледяном покое –

И Богом, Светом, Домом, и Судьбой

Засветится над вечною рекою.

20 февраля 1956

ПАМЯТИ МАМЫ

Е. В. Астафьевой

Из гостиной фортепьяно

Сквозь тяжелые портьеры

К нашей тихой дальней спальне. –

Это там играет мама…

В детской у икон лампадка

Золотой качает лучик…

Спит сестра. За дверью няня

По-старушечьи вздыхает.

Милый мир, где вместо кукол

В старый шкаф укрылись книги, –

И в полночный час выходят

И садятся к изголовью.

Вот зовет тревожно море, –

Но Русалочка танцует,

И безмолвна, и печальна,

На веселой свадьбе Принца,

Вот сражается Щелкунчик.

Герда всюду ищет Кая,

И олень уносит Герду

В царство Снежной Королевы.

Я не сплю. Шуршат страницы:

Соловей чудесной песней

Над забытым мандарином…

Или музыкою мамы

Эти сказки мне приснились?

Или сказочником старым,

Развернувшим пестрый зонтик

Перед сонными глазами?

Только сказки бродят рядом.

29 февраля 1956

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В «КАЗАХСТАНСКИЙ ДНЕВНИК»

1946-1958.

Я приду к Вам, только Черный Том...

Я приду к Вам, только Черный Том,

Черный Том один мне будет рад.

Тихо промурлыкает о том,

Что таит кошачий мудрый взгляд.

Дорогая, как печален день

И как мало нам осталось дней,

Как расходятся кругами по воде

Одинокие пути людей.

Если нежность тронула слегка

Наше сердце – радостная грусть,

И дрожит покорная рука

От прикосновенья Ваших уст.

Возникает в<новь> забытый мир

Снов, надежд, <бес>сонниц и любви,

И под древний <голо>с древних лир

Вновь неист<овств>уют соловьи.

«Я всё еще учусь – жестокая наука…»

Я всё еще учусь – жестокая наука

Не думать о себе и не писать стихов,

Ведь губ твоих романтика и скука

Прекрасней и величественней слов.

Но пальцы тянутся к привычному соблазну

К тугому пению железного пера,

И ярость музыки в словах разнообразных

Свирепствует, как встарь, по вечерам,

И я люблю опять суровые потемки

И шум дождей, бегущих по стеклу,

Бумаги хруст, такой родной и ломкой,

Чернильницы таинственную глубь.

Так ночь пройдет. Зашелестит, как ветер,

Седой рассвет и запоет в трубе.

И я пойму – на милом белом свете

Есть только ты да память о тебе.

1946

МОСКВА

Седьмой этаж. Готические своды.

С крылатыми химерами плафон.

Москва и ласточка. Здесь слушала я годы

Из церкви Антипия перезвон.

Москва во мне. Она со мною рядом.

Через окошко в комнату вошла. –

Вот за кремлевскою тяжелою оградой

Цветут невиданные купола,

Вот острый шпиль высокой колокольни

Вонзается в крутые облака,

И ветер, приносящий из Сокольников

Лесные запахи, потрогает слегка

Страницы книги. Вот со Спасской башни

Кремлевские куранты прозвонят,

И улиц шум и тишина домашняя

Навстречу времени согласные спешат.

20-25 января 1947

М. Н. ЯКОВЛЕВОЙ

Романтические розы.

А. Пушкин

Уходят дни. Года идут, подруга,

Так девять лет прошло над головой –

Мы все бредем по дантовскому кругу,

Ведомые бесстрастною бедой.

Еще какие суждены утраты,

Какую боль изведать суждено.

Смотри пылают пурпуром закаты,

Последнее, что нам еще дано.

Смотри – какие возникают звезды

В прощальный час над милою землей,

Досыта пить густой прохладный воздух,

Настоянный цветами и луной.

И пусть, и пусть, перекликаясь с миром

И не страшась ни боли, ни утрат,

Две наши женские простые лиры

Лирическим набатом прозвучат.

И в эти дни, когда тревогой грозной

Пылают города, пылает каждый дом,

Мы романтические розы

Сквозь жизнь, сквозь смерть потомкам пронесем!

ВОЛЫ

Большие добрые волы

Идут медлительно и равнодушно,

Скрипучие колеса тяжелы

И неподвижный воздух сух и душен.

Растрескалась бесплодная земля,

Колючей пылью под копыта,

И облака, тихонько шевелясь,

Проходят над дорогой позабытой,

И круторогая бок о бок тень

Ползет по вянущей полыни –

Медлителен и равнодушен день,

Затерянный в безрадостной пустыне.

10 июня 1951

БЕЗНАДЕЖНОСТЬ

Смотри, как сердце одичало,

Звериной шерстью обросло.

Над жизнью что-то прозвучало

И отзвучало и ушло –

И кровь беззвучна и спокойна,

И мир бесцветен и лукав,

Опять гляжу в тоске невольной

На трепет легкий тусклых трав.

14 июня 1952

ПЕЙЗАЖ

Так шли они над этою пустыней,

Медлительные азиатские века,

И над сухими космами полыни

Прошли, не останавливаясь, облака.

Здесь сопки лиловеют на рассветах –

Чудовищные позвонки змеи

И каменным распластанным скелетом

Сжимают горизонт в тиски свои.

Акыном ветер вкладывает песни

В медлительные, азиатские века –

Поет пустыня, свод поет небесный,

Поет полынь, качаяся слегка.

29 января 1953

«Московский воздух – ласковая грусть…»

Московский воздух – ласковая грусть,

Стихов забытых легкое броженье,

Знакомых стен, знакомых дней и чувств

Великолепное преображенье.

Как будто годы ждали за углом,

Когда пройду по улице седая,

Когда взгляну на старый милый дом,

Свои стихи опять перебирая.

Забытые стихи опять плывут ко мне,

Опять плывут, забытые, навстречу.

Февраль Москва. Холодный грустный вечер

Снежинки ледяные на стене.

Москва, Москва, я снова тут

По улицам родным брожу и вспоминаю,

Как на стекле мимозами цветут

Февральские цветы. И знаю, знаю, знаю,

Что это фантастическая ложь,

Что это бред чужой и непонятный,

Что больше нам не встретиться. Но кто ж

Поет на улице? Гудок поет невнятный,

Шуршат машины, и на всем ходу

Под шины, под тяжелые колеса

Я молодость далекую везу

С какого-то просторного откоса,

И не остановиться, не вздохнуть,

Лети, шальная, это надо, надо,

Последний реквием, последний скорбный путь,

Последняя несбывшаяся радость.

11 февраля 1958

«Опять поют знакомые слова…»

Опять поют знакомые слова

Забытые давно, забытые навечно

Стихи мои. Москва, Москва, Москва,

Мой голос крепнет – ты пришла навстречу,

И я, не ждавшая тебя, моя Москва,

Несмелая, бездомная, чужая,

Я чувствую – опять пришли слова,

Тревогою прекрасной заряжая.

Твой воздух переполнен шумом битв,

Словесных бурь, волнением поэтов,

О, творческая лирика молитв,

Средь древних стен поэтами пропетых!

Здесь каждый камень открывает вновь

Страницы мудрости и вдохновенья,

О, город, где прошла моя любовь

И молодость прошла поникнувшею тенью.

11 февраля 1958

НОРДИК

Далёко на востоке,

Где залегли снега,

Мой домик одинокий,

Разрушенный слегка

От непогод и вьюги,

Стоит и ждет меня,

И верный призрак друга

Ошейником звеня,

С забытого порога

Гляди в ночной простор,

Куда ушла дорога

С далеких снежных гор.

5 мая 1958

А. СОБОЛЕВ. БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

18 мая 1920 года ночным поездом из Москвы в Петроград возвращался Александр Александрович Блок. Позади была десятидневная утомительная поездка, вместившая несколько публичных выступлений и светских раутов; что было впереди – мы знаем (и, боюсь, он знал тоже, хотя и в общих чертах). Его чтения в Москве имели большой успех (свидетель фиксировал: «Девицы и молодые люди осаждали его с альбомчиками, прося автограф. Он улыбался и покорно писал» [1]); следствием этого явился большой урожай поданных из зала и врученных с нарочным писем и записочек. Одна из них (получатель пометил: «в Москве – май 1920») гласила:

Александр Александрович,

Мне бы не хотелось, чтобы Вы уехали и я бы ничего Вам не сказала.

Познакомиться? Только для того, чтобы услыхать несколько обыкновенно произносимых в таком случае фраз, – я не хочу. А мне надо сказать Вам, что давно, давно я ждала Вас, мечтала об этой встрече: я не знала какой Вы и не видела никогда Ваших портретов. Но писала о Вас стихи. Я должна Вам сказать, что Вы удивительный, гениальный, необыкновенный поэт. Я преклоняюсь перед Вами.

Я не умею писать такие письма, потом я взволнована.

Попрошу Эйгеса передать Вам это письмо.

Александр Александрович, это не сантиментальность, – это искренний порыв. Вы мне дали так много, Ваши книги, переплетенные как евангелие, давно на моем столе.

Крепко жму Вашу руку,

дорогой и любимый [2]

Подписано письмо было так: Наталия Кугушева.

Наталия Петровна Кугушева родилась в Москве 24 сентября 1899 года. Ее род – татарский, княжеский, разветвленный, богатый – владел имениями в Пензенской, Тамбовской, Тульской и Уфимской губерниях; впрочем, в этом раскидистом родословном древе [3] не так-то просто отыскать нашу героиню: сама она там не значится, а кто из двух подходящих Петров (Петр Иванович (1871–1951), женатый на Лидии N, и Петр Иванович, про которого известен только год рождения - 1865) мог бы оказаться ее родителем, в настоящий момент установить невозможно [4]. Отца она почти не знала: с 1904 года он жил безвылазно за границей; мать (урожденная Шильдер) вторично вышла замуж [5]. Судя по редким упоминаниям в стихах и переписке, у Кугушевой была сестра – судьба ее мне неизвестна.

Полвека спустя, обсуждая с приятелем чей-то московский адрес, она случайно обмолвится: «В том районе я никогда не бывала, а жила всегда в чрезвычайно фешенебельных кварталах и домах»[6] (звучало бы надменно, если бы не обстоятельства, о коих впредь); юность проходит в Москве с недолгими летними вояжами, только в начале войны они уезжают в Уфу, ближе к родственникам отца: «Мы жили в Уфе с осени 1914 (когда началась война) до осени 1915 г. Год жили. Сперва в гостинице “Россия”. Потом сняли дом у старушки-польки по улице, которая вела к “Поповским”, “Архиерейским” оврагам, забыла название. Я очень любила уходить на меловые утесы на Белой, там ложилась на живот и смотрела вниз. Или стояла на утесе и орала (буквально) стихи. Книги брала в аксаковской библиотеке»[7]. Первое стихотворение она написала еще в детстве: «<…> несколько дней у меня что-то ритмическое отстукивало внутри, а потом я заболела, потом написалось, я была настолько потрясена этим, что начала кричать и позвала маму. Мама удивилась и даже спросила, не списала ли я откуда-нибудь»[8]. В 1917 году она заканчивает гимназию.

Между 1918 и 1922 годами «грациозное, струнчатое щебетание хорошенькой, как боярышня на картине Маковского, Наташи Кугушевой»[9] – непременный компонент бурной московской литературной жизни. Она учится в «Брюсовском» институте (1921–1922, не доучилась) и участвует в организации Всероссийского союза поэтов (1918), заседает в кафе «Домино» и читает стихи на поэтических вечерах, которые проходят чуть ли не ежедневно[10].

В автобиографии 1923 года она написала: «Состою членом почти всех литературных организаций Москвы»[11], – что чистая правда. В 1919 году она входила в состав эфемерной группы «Желтый дом», от которой не осталось ничего, кроме хроникальной заметки и списка участников[12]; в 1920-м она числится в рядах несравненно более известной и результативной «Зеленой мастерской» – наряду с З. Хацревиным, Я. Полонским, Надеждой Вольпин и Вениамином Кавериным. Последний, не называя ее имени, вспоминал «грустную <…> девушку с необыкновенно большими глазами, о которой говорили, что она – бывшая княжна – истинная поэтесса, насколько я могу судить по воспоминаниям тех лет»[13]. Похожий портрет рисует и Надежда Вольпин: «Талантливая Наталья Кугушева (в прошлом княжна Кугушева) <…> с красивым лицом, длинными стройными ногами <…> синими печальными глазами и чуть приглушенным чарующим голосом»[14]. Под маркой «Зеленой мастерской» должен был выйти сборник ее стихов «Некрашенные весла» (он объявлен среди готовящихся в книге Полонского «Вино волос»), но этого не случилось. Вторая попытка выпустить эти же «Весла» была предпринята в 1922 году и оказалась столь же безуспешной, даром что анонсировался сборник в том числе и в берлинской «Новой русской книге»[15]. «Две книги стихов готовы к печати. Одну купило к-во Новый Мир, но книга выходит уже год и вряд ли выйдет», – писала Кугушева Заволокину в мае 1923 года[16].

Ее литературные предпочтения лучше всего описываются пущенным тогда же в обиход термином «неоклассицизм»: несмотря на готовность участвовать в группах с эксцентрическими декларациями (она выступает на вечере «презантистов» 16 июля 1920 года и практически заносит перо, чтобы подписаться под хартией экспрессионистов, – но ревнивый родоначальник движения Ипполит Соколов вдруг решает, что лучше ему остаться единственным), наиболее органично она смотрится среди эстетически не экстравагантных поэтов – в «Литературном особняке», где она значится со дня основания и где 13 декабря 1920 года коллега П. И. Карамышев читал доклад «О творчестве Н. Кугушевой».

В дисперсной литературной жизни начала 1920-х годов победители и аутсайдеры разъединены; Кугушева, конечно, среди последних (что лучше всего демонстрирует ее участие в группе люминистов[17]: трое забыты, один убит), но и знакомства ее среди будущих персонажей учебника по литературе тоже весьма обширны. В «Зеленой мастерской», на квартире Полонского, читал «Сестру мою жизнь» Пастернак; через Надежду Вольпин Кугушева была знакома с Есениным. Несколько десятилетий спустя она спрашивает в письме к друзьям о судьбе бывших знакомых: Рюрика Ивнева, Крученыха, Тихона Чурилина. Случаются и экзотические контакты: мать Ларисы Рейснер в письме к дочери 28 декабря 1922 года упоминает: «В пятницу у меня будет еще <…> моя горбунья-поэтесса княгиня Кугушева, я люблю слушать ее, она хаос, но надоели размеры»[18]. Социализации ее способствовала служба в одном из центров литературной жизни (недатированное письмо Минаеву: «Милый Коля, я поступила на службу в Дворец искусств, занята с 7 до 9 ч. кроме праздников, сегодня там интересный концерт, приходите туда непременно, хочу Вас видеть»[19]).

До этих строк биография (со всеми оговорками) складывалась более-менее цельно, а вот сейчас пойдут сплошняком пунктиры, отточия и недомолвки – как из-за ситуации в литературе (в которой уж близится ужесточение свобод), так и повинуясь собственному сюжету, поскольку Кугушева постепенно отходит от литературной жизни. Подведем предварительные итоги. Она напечатала несколько стихотворений в альманахах, по преимуществу рязанских (благодаря организаторским талантам своего приятеля Мачтета); не выпустила ни одной книги; не публиковалась в периодике (в обеих известных мне автобиографиях она употребляет фразу: «Печаталась в нескольких сборниках»).

* * *

«В Союзе почти не бываю – надоело. <…> Занимаюсь эсперанто и хандрю, хандрю до ужаса. Что-то такое убийственное настроение, что нигде не нахожу себе места. Себя прямо ненавижу, чувствую и физически себя скверно. Размышления самого безобразного свойства. Отчего вот многие любят меня, а личная моя жизнь не налаживается? Как-то невыносимо тоскливо, уныло, одиноко. Отвратительно сознание своей ничтожности, я определенная бездарность, определенная, что бы мне не говорили! Точно на кресте распята душа и жаждет хотя <бы> капли живой воды. <…> Умереть бы что-ли?! Все надоело и нет ни во что веры, ни на что надежды. Неужели так вся жизнь пройдет? <…> Слоняюсь из угла в угол и не нахожу себе места. Как дальше жить и чем жить, не знаю. Даже в зеркало смотрюсь редко – ненавижу свое лицо»[20]. Это одно из немногих сохранившихся писем Кугушевой 1920-х годов; случайность это или закономерность – но ее настроение этих лет дошло до нас только посредством этого документа. Ее публикации этого времени можно пересчитать по пальцем: три стихотворения в «Балтийском альманахе» 1924 года, три – в сборниках «Новые стихи» 1926 и 1927 годов; и одно в «Литературном особняке» 1929 года – и с этого момента до конца жизни она не напечатает ни единого слова. Незначительные следы ее присутствия в литературной жизни связаны по большей части с протокольными мероприятиями – так, ее имя значится среди подписавших приветствие Сологубу по случаю его юбилея[21]. Чем она занималась? «Прогуливалась по Арбату с породистой собакой»[22], – отвечает на этот незаданный вопрос Ольга Мочалова. Собаку, кстати, звали Бомкой, а кота – Степкой[23]. Был и муж – и у тех, кому эта фамилия небезызвестна, возникнет сейчас законное чувство глубокого недоумения. Поскольку это – Михаил Гордеевич Сивачев собственной персоной.

Он старше ее на 22 года и – говоря прямо – он не самый приятный человек на земле. Рабочий-кузнец, писатель-самоучка, потерявший из-за раннего жестокого ревматизма в 24 года трудоспособность, он сделал свои страдания средством литературного прокорма. «Я человек надломленный»[24], – писал он в автобиографии, поясняя этим свой антиписательский и антиинтеллигентский пафос. Его центральное произведение – «Записки литературного Макара» («Прокрустово ложе») – расчисленный перечень обид, нанесенных ему неприветливыми литераторами, от Ремизова (который предстает совершеннейшим демоном-соблазнителем, благо он был с ним знаком еще по Пензе середины 1890-х), до Г. Петрова и Горького, которым он, собственно, и обязан был своей популярностью, достигшей к 1915-16 гг. известных степеней. По накалу и вектору ненависти его сравнивали с Пименом Карповым и – чуть с меньшим основанием – с Надеждой Санжарь. Трудно представить фигуру, менее подходящую к литературному окружению Кугушевой – между тем, этот брак, состоявшийся во второй половине 1920-х годов, оказывается вполне счастливым[25].

Об их жизни в 1930-е годы мы почти ничего не знаем. Недлинный перечень книг Сивачева может определить лишь внешнюю канву; она, кажется, не писала ничего. Ее немногочисленные сохранившиеся записочки к друзьям – писателю Н. Минаеву, пролеткультовцу М. Волкову, скульптору А. Златовратскому и некоторым другим – свидетельствуют больше о ее симпатичном характере, чем о круге ее занятий: «Коля, я поехала на неделю на дачу. Я страшно зла на Вас и Женю [Е. И. Фролову – А.С.], испугались уроды погоды, а мы так славно погуляли тогда»[26], – пишет она Минаеву и из этой фразы трудно, согласитесь, извлечь фактографический субстрат. Но к концу 30-х все меняется. Сивачев попадает в опалу, умирает (своей смертью! – почти роскошь по тем – март 1937 – временам), а в ее жизнь входит новый герой.

В «Золотом теленке» есть маленький эпизод, связанный с процедурой кремации. «В Черноморске собирались строить крематорий с соответствующим помещением для гробовых урн, то есть колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова – крематорий и колумбарий, а может быть, особенно забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как полено, – но только они приставали ко всем старикам и старухам в трамваях и на улицах с криками: "Ты куда, старушка, прешься? В крематорий торопишься?" Или: "Пропустите старичка вперед, ему в крематорий пора". И удивительное дело, идея огненного погребения старикам очень понравилась, так что веселые шутки вызывали у них полное одобрение». Почти наверняка, этот фрагмент обязан своим появлением одному-единственному человеку, неутомимому энтузиасту кремации, Гвидо Гавриловичу (Габриэлевичу) Бартелю (1885 – 1942), ее второму мужу. Он был инженером, писал в журнал «Коммунальное хозяйство» статьи о дорожном движении и прочих вдумчивых вещах, но где-то в середине 20-х вдруг прельстился этой макабрической темой. От серии исторических экскурсов[27] он быстро перешел к практическому воплощению своей мечты[28], увенчав практический опыт тремя изданиями монографии «Огненное погребение (кремация)» (1925, 1928, 1930). Знакомства он водил в самых разных кругах (в частности, был дружен с упоминавшимся уже Златовратским; ср. также мимолетное его появление в воспоминаниях Н. Семпер-Соколовой) и был, кажется, очень симпатичным человеком; единственный, но важный его изъян выяснился летом 1941-го – он был немец и после начала войны подлежал немедленной высылке в Казахстан. Кугушева отправляется вместе с ним.

27 сентября она пишет Минаеву: «Вот уже 9 дней едем. <…> Нас здесь кормили – суп из пшена (вода и пшено) и овсяная каша. Очень трудно с чаем, на тысячу двести эшелона не хватает кипятка. Мы долго стоим с чайниками и ждем и возвращаемся пустыми. Очень долго стоим, больше стоим, чем едем. Погода скверная, который день холод и дождь. Не смотря на грязь и прочие неудобства я очень довольна путешествием, окунулись в самую гущу жизни, очень любопытные картины наблюдаем на дороге. Столько видим человеческих страданий, что какую-то в себе растишь внутреннюю энергию. Вообще я очень довольна. Единственное очень скучаю о тете Вере [В. Е. Лапшиной. – А.С.]. Ничего не знаю о Москве, нас в Бирюлеве застала тревога, мы удирали очень здорово и удрали. Мы кое-как моемся на улице и гуляем на улице, по два дня не причесываемся. Приобрели вид настоящих бродяг. А Гвидо до того комичен, что сказать нельзя. А ночью, когда зажигается свечка в товарном нашем вагоне, прямо картина из Петербургских трущоб. И все время хочется есть, после Пензы кое-что появилось. Едим арбузы с хлебом, т.к. продовольствие почти кончилось. А ехать нам еще долго. Кланяйся всем знакомым и передай, что я несмотря на все очень довольна. Хоть погляжу не из комнаты, а на собственной шкуре испытаю жизнь»[29]. Этот стоический оптимизм («надо иметь крепкую, огнеупорную душу, чтобы это все выдержать»[30], напишет она несколько лет спустя) не покидает ее и после прибытия в конечный пункт их изгнания: поселок № 9 в 127 километрах от Караганды.

«7-го будет уже месяц, как мы живем в колхозе», – пишет она Минаеву 5 ноября 1941 года. – «Я уже писала, что Гвидо работает на поле. Получает кило хлеба. Деньги наши иссякли. <…> Я, несмотря на всю трагедийность положения, не унываю. Много читаю, особенно стихов, нашла себе здесь человека, который привез всех лучших поэтов. Любит Блока как и я и мы с ним услаждаемся. <…> У нас земляной пол, топим кизяками, приобрели, наконец, топчан, а то спали на полу. Стола нету, купили две табуретки, на одной едим». «Зима здесь суровая, но дни стоят солнечные и здесь, если есть что хорошего, то это небо! Такое огромное, чистое, с акварельными нежнейшими тонами! Я здесь приобрела себе 3 книги Анненского – Кипарисовый Ларец, Тихие Песни и Посмертные стихи. Ты наверное лопнешь от зависти!!», – ему же, 27 декабря[31].

А 5 января 1942 года происходит катастрофа – Карагандинское НКВД арестовывает ее мужа. Открытка, в которой она сообщает об этом Минаеву, залита слезами – и даже привыкшему ко всякого рода документам автору этих строк тяжело было это читать: «Милый Коля, получила твою открытку, сразу не смогла ответить, т.к. совершенно убита горем. Г.Г. 5 января увезен от меня и я ничего не знаю о нем. Прошло уже 2 недели, я теперь жду его каждую минуту, т.к. уверена, что это печальное недоразумение, которое люди стоящие во главе такого важного учреждения, разберут. Но сколько времени надо на разборку я не знаю. <…> Мне бесконечно обидно за Гвидо, так что своя эгоистическая боль за себя почти не беспокоит. Пока держусь хорошо, не плачу, не хожу за сочувствием. Но чувствую, что больше месяца не выдержу. Я уже все обдумала и на счет вещей и на счет чем, как, но ты не бойся, я буду бороться с собой до последнего. Я просила всех узнать, можно ли мне ехать домой? Но все равно мне надо ждать тепла, сейчас в морозы не смогу ехать, мне одеть нечего. А потом вдруг он вернется. Если бы ты знал, как я его люблю. Какой он был все время здесь добрый, любящий, заботливый, ведь я все время болела и вся тяжесть черной работы падала на него»[32].

К середине 1942 года, когда стало понятно, что Бартель не вернется (он был осужден на 10 лет ИТЛ 17 июня 1942 года и погиб в заключении в мае 43-го, о чем Кугушева узнала лишь три года спустя) она стала искать возможности вернуться в Москву. Формально этому ничего не должно было препятствовать, поскольку она последовала за мужем в ссылку добровольно, но для советской бюрократической машины этот случай оказался беспрецедентным: несмотря на исхлопотанные в Москве вызовы, невзирая на согласие ее ближайшей родственницы на прописку в Москве, этот дьявольский механизм не мог вместить возможности человеческих чувств – и она осталась в Казахстане на четырнадцать лет.

Условия, в которых ей приходилось существовать, настолько чудовищны, что могли бы показаться вымыслом. «В декабре прошлого года я смалодушествовала и чуть-чуть не отправилась к праотцам. Но у меня так сгустились обстоятельства, что я не могла себя преодолеть – жила впятером в хате с 4 чеченцами, вшивыми, грязными, они у меня все воровали, по стенам лазили мокрицы, а хата была без двери (в декабре), тут же любовные неурядицы <…>, а вся хата с носовой платок, а в дверях стояла корова, для того, чтобы в хату войти нужно было, – буквально, – лезть под хвост корове… Вот я и сдрейфила. Теперь держу себя в руках, крепко держу, да и мои оккультные убеждения сыграли огромную живительную роль. Точно свет открылся. «Свет на пути». Была неделю в больнице, насилу меня спасли. Всю ночь спасали»[33] (22 августа 1947 года). Но при этом с начала 1940-х годов к ней возвращается поэтический дар: как только ей удается наладить регулярную переписку с оставшимися на свободе друзьями – А. Златовратским, М. Яковлевой, Н. Минаевым и присоединившимся к ним позже незнакомым ей лично Д. Шепеленко – почти в каждом письме она посылает по 1–2 стихотворения.

Взамен она просит книг, газет, стихов, сведений о знакомых из прошлой жизни: «Мне иногда кажется, что все умерли. И я осталась одна среди снега в огромных просторах, на маленьком островке»[34]. Несмотря на 4000 километров и двухмесячные перерывы в репликах, в началу 1950-х создается хрупкая иллюзия ее дистанционного участия в литературной жизни. Пастернак передал ей через Шепеленко весточку и, вероятно, несколько стихотворений; она откликается: «Пастернак <…> очень понравился, поблагодарите его пожалуйста. Вообще его личность мне очень симпатична – это большой, добрый, честный и очень талантливый ребенок, святой ребенок. Я так его воспринимаю, хотя с ним была знакома мало. Кажется мы с ним виделись последний раз на похоронах А. Белого, стояли в почетном карауле у гроба. В профиль он очень похож на Пушкина»[35]. Она ждет и даже требует отзыва о своих стихах, взывая к беспристрастности рецензентов и прямо запрещая им смягчать отзывы, смущаясь ее бедственным положением. Собственно, стихи – главное ее беспокойство и последнее, что связывает ее с миром: «Стихов много и самое страшное, что все они (если я умру) пропадут. Кто-нибудь будет ими разжигать печку. И некому их переслать, чтобы сохранили. Есть много плохих, но есть и довольно хорошие, мне жаль их больше, чем все остальное в жизни. У меня есть тетрадь, куда я их переписываю и есть старая еще московская где много стихов в черновиках, здешних, которые надо еще найти, раскопать в залежах» [36]. Вновь появляющиеся стихотворения она переписывает в нескольких экземплярах и посылает каждому из своих регулярных корреспондентов, горько переживая каждый новый случай нерадивости почты: пропадает не только текст и утомительный труд копииста, но и драгоценные марки – одна из главных статей расходов, чувствительнейшая при ее ничтожной и нерегулярной пенсии. И даже когда письма доходят до адресатов, беспокойство о стихах не оставляет ее, и это понятно: друзья милы, но безалаберны, да и сами ходят под ударом (а Ямпольская – ближайшая подруга – в лагере, а Минаеву лагерь предстоит); Кугушева просит передать тексты И. Н. Розанову (профессору, коллекционеру, историку – ее бывшему учителю по Брюсовскому институту), но, по иронии судьбы, именно этот корпус текстов пропал, тогда как друзья всё, что было в их силах, сохранили.

Ее жизнь этих лет – непрестанные переходы от насмешливого благодушия («Хорошо, если бы Вы приехали ко мне вместо Крыма, ведь это почти одно и то же. Только нет гор, нет деревьев, нет моря, почти нет травы»[37] – письмо Златовратскому) к самому черному отчаянию: «Я больше не выдерживаю. Я потеряла все мужество, всю свою спасительную непроницаемость. Я форменно голодаю. Перспектив никаких»[38]. Как и любому изгнаннику, ей кажется, что благоденствующие друзья забыли о ней и не прилагают должных усилий к ее возвращению. Между тем, это не так – и в 1956-м году ей приходит долгожданное разрешение на выезд, но в Москву ей ехать не к кому: тетя ее умерла, а больше никого нет; поэтому 5 мая она отправляется в Малоярославец, где живет ее подруга[39] и где вообще образовалась повышенная концентрация писателей: в один из ближайших дней после приезда она встретила на почте Петникова, отправлявшего бандероль Андроникову – он ее не узнал.

И ничего не меняется. Литературной работы у нее нет: еще в Казахстане по совету друзей она пыталась пройти проторенными тропинками писателя, ищущего заработка: сочинила детское стихотворение о мышах («Мурзилка» отвергла), написала в Алма-Ату предложение перевести что-нибудь из казахской поэзии (Алма-Ата промолчала), сочинила просоветское стихотворение (оно осталось неопубликованным). Моссовет отказал ей в комнате, Союз писателей – в пенсии. В октябре 1956 года она пишет Шепеленко: ««С голоду, конечно, я не умираю, просто скучно. Но не от этого у меня тоска. Такого длинного периода молчания у меня давно не было. Как уехала из своего Казахстана, так и замолчала. Я привыкла к тишине и одиночеству, а теперь нет у меня одиночества. За все это время я и часа не была одна. Все чужое. Дома нет. Нет своего стола»[40]. Пенсия в 200 рублей (старыми деньгами, т.е. двадцать по ценам 1961 года), которой едва хватало в Казахстане, при бесплатном жилье и местных ценах, в условиях сравнительно благополучной Калужской области обрекала ее на нищенство. Она попробовала инициировать издание книги избранных произведений Сивачева, но оказалось, что получить гонорар в качестве наследницы она не может. (Но какова гордость! В письме к Лесючевскому она особенно подчеркивает: «Сообщая о своих жизненных невзгодах, я вовсе не хочу, чтобы книга избранных произведений моего мужа была издана исключительно в целях моего материального обеспечения»[41]). Она просила назначить ей, как вдове советского писателя, прибавку к пенсии – заведовавший этими делами Д. К. Богомильский посоветовал ей «усидчиво поработать некоторое время во Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина»[42], чтобы доказать факт одобрения Сивачева Горьким. «Но Вы знаете, Давид Кириллович, что в Ленинскую библиотеку мне, как не живущей в Москве, вход запрещен?»[43] – интересовалась она в ответном письме. Еще б ему не знать.

К концу 1950-х она почти ослепла – это видно по тому, как от письма к письму деформируется почерк. 12 апреля 1960-го она уже не пишет, а диктует: «Я в очень плохом состоянии, я совсем ослепла. Сейчас хлопочут о моем помещении в инвалидный дом. Литфонд во мне не принимает никакого участия. Моя близкая подруга умерла, другая заболела, никто мне не помогает. Конечно, в инвалидный дом ехать мне не хочется, но больше делать нечего»[44]. В 1961 году ее отправляют в инвалидный дом (ст. Кучино Горьковской ж.д.) – родственников у нее нет, а немногочисленные живые друзья сами нуждаются в уходе. Рачительное государство немедленно среагировало: «У меня неприятность. Меня лишили пенсии, т.к. я нахожусь на гособеспечении», – пишет (диктует) она в одном из последних писем. – «Уж очень мне скучно и тоскливо»[45].

Она умерла 22 апреля 1964 года. Могила ее не сохранилась.

ПРИМЕЧАНИЯ

Творческое наследие H. П. Кугушевой вопреки обстоятельствам сохранилось с изрядной полнотой. При жизни ей удалось напечатать менее тридцати стихотворений – между 1920 и 1929 годами. В начале 1920-х годов готовились к печати два сборника ее стихов [46], причем один из них – «Некрашеные весла» – даже печатно анонсировался в изданиях литературной группы «Зеленая мастерская»[47]. Много лет спустя, вспоминая об оставленном в московской квартире архиве, она уточняла: «А у меня очень много было стихов в сундуке, даже были, я, две “книги”, сброшюрованные <…> одна самая ранняя называлась “Некрашеные весла”, а другая, кажется, “Проржавленные дни”»[48].

В годы казахстанской ссылки, когда даже эфемерные надежды на публикацию иссякли, Кугушева почти ежемесячно отправляла своим постоянным корреспондентам автографы новых стихотворений, надеясь тем самым спасти их от забвения. По счастливой случайности, из четырех крупных корпусов ее писем – к А. Н. Златовратскому, Н. Н. Минаеву, Д. И. Шепеленко и М.Н. Яковлевой – первые три сохранились практически безупречно. В ее эпистолярии этих лет тема физического сбережения стихов прямо или завуалированно возникает постоянно: «И мне очень жаль, если я умру здесь, то пропадет моя тетрадь со стихами. Ведь даже некому ее поручить отправить хотя бы Вам»[49]; «Пиитствовать, в сущности, совершенно бесполезное занятие, оно никому не нужно, а тем более мне, после меня всё пропадет, хорошо, если будут разжигать печку. А у меня много здесь. Но я совершенно не могу бросить, как ни старалась»[50].

Опасения отчасти оправдались – при спешном выезде из Казахстана в Малоярославец в начале мая 1956 года Кугушева была вынуждена раздать или сжечь почти все свои вещи, в том числе и основную часть архива; по приезде в Москву она обнаружила, что оставленный на хранение сундук с ее рукописями и книгами пуст. Осенью того же года она собирает у своих корреспондентов сохраненные ими автографы стихов, чтобы сделать копию. Ее ближайшая подруга, поэт и профессиональная машинистка Мария Николаевна Яковлева, которая, собственно, устроила ее переезд в Малоярославец, собирается заняться этим с первых дней 1957 года, но срочная работа и болезнь откладывают начало работы на несколько месяцев. К концу октября тиражом в три экземпляра были отпечатаны шесть тетрадок под общим названием «Казахстанский дневник». (Из-за дефицита бумаги стихи отпечатаны очень плотно, с минимальным интервалом, на двух сторонах листа.) Один экземпляр предназначался для И.Н. Розанова, с которым Кугушева была знакома с начала 1920-х годов, но отношений не поддерживала[51]. Второй был отправлен в Центральный Государственный архив литературы и искусства (ныне РГАЛИ), куда она еще раньше передала рукописи своего покойного мужа, М.Г. Сивачева: «Что я сделала хорошего, – это в Музей отправила свои стихи, которые зав. музеем просил меня прислать. Будут храниться вместе с книгами и рукописями мужа моет, Сивачева. Я очень рада, хотя за это не получу ни копейки. Вы знаете, что мне, после смерти моей, их некому оставить. А моя хозяйка продаст их на обертку селедок. И это в лучшем случае. Ну теперь они на месте. Пусть лежат»[52]. Судьба третьего экземпляра на сегодняшний день неизвестна.

С этого момента имя и стихи Кугушевой были забыты на несколько десятилетий. В начале 1990-х годов несколько ее стихотворений напечатала Нина Мироновна Рубашева, сотрудница ГЛМ[53]; она же подготовила сборник ее стихов, вышедший в 2003 году тиражом в 110 экземпляров[54].

В основу настоящего издания положен текст машинописи «Казахстанского дневника», фиксирующий последнюю авторскую волю для стихотворений периода ссылки. Его предваряют все разысканные на сегодняшний день стихотворения 1920-1941 годов; большая часть их печатается по прижизненным публикациям, меньшая – по сохранившимся автографам, в том числе и позднейшим. Завершают книгу несколько стихотворений, хронологически современных «Казахстанскому дневнику», но по каким-то причинам не попавших в его состав. За пределами книги, поневоле ограниченной фиксированным объемом, осталась ощутимая часть стихотворений 1940-1950-х годов.

Пользуюсь случаем принести живейшую благодарность Льву Михайловичу Турчинскому за беседы и участие, Наталье Николаевне Соболевой за помощь и внимание, сотрудникам РГАЛИ, РГБ и ГЛМ за трудолюбие и долготерпение — и всем, принимавшим участие в интернет-обсуждении первого варианта статьи, за щедрость и благожелательность.

СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

ГЛМ – Отдел рукописных фондов Государственного Литературного музея.

КД – Сивачева Н. Казахстанский дневник. Стихи. Тетрадь 1-6. Малоярославец, 1957. [Машинописный сборник] // РГАЛИ. Ф. 455. Оп. 1. Ед. хр. 119.

НВ – Кугушева Наталья. Некрашеные весла. Стихотворения (1920— 1456). Составление, подготовка текста и вступительная статья Н. М. Рубашевой. М., 2003.

РГАЛИ – Российский Государственный архив литературы и искусства.

РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской Государственной библиотеки.

СТИХОТВОРЕНИЯ 1919-1941 ГОДОВ

Безумный вальс («Кому предугадать развитье партитуры…»).Голгофа строф: Стихи. Рязань, 1920. С. 9.

Письмо («Я ушла.Совсем. Так надо…»).Голгофа строф: Стихи. Рязань, 1920. С. 10. Лотерея-аллегри – тип лотереи, в которой выигрыш (или его отсутствие) становится очевидным сразу после приобретения билета.

«В лохмотья слов, как в гамлетовский плащ…». Плетень: Стихи. Пг., 1921. С. 5; печ. по Альманах «Литературного особняка». № 1. М., 1922. С. 15. Датируется по первой публикации.

«Ты хочешь быть чужим – пожалуйста…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 68 (как и два последующих ст-ния, восстановлено автором по памяти в 1950-е годы; было приложено к недатированному (1951?) письму к Д. Шепеленко).

«Двадцать первого лета золотого как персик…». ГЛМ. Ф. 366. on. 1. Ед. хр. 3. Л. 68 об. (было приложено к одному из писем к Д. Шепеленко, вероятно, 1951 года, с примечанием: «Пишу по памяти, может что-нибудь переврала»). Тирс – жезл, увитый плющом и виноградом; атрибут дионисийских мистерий.

«Храню любовь, как некий чудный дар…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 68 об. (было приложено к одному из писем к Д. Шепеленко, вероятно, 1951 года).

«Тополями пропахли шальные недели…». Плетень. Стихи. Пг., 1921. С. 5.

«О, трудный путь заржавленных разлук…». Плетень: Стихи. Пг., 1921. С. 5, с вариантом первой строки («О, горький хмель заржавленных разлук») и указанием даты и места написания. Печ. по: Соло: Первый сборник стихов. [М., 1921]. С. 20.

Из цикла «Проржавленные дни» («Скрипят проржавленные дни…»). Литературно-художественный сборник. Голодающим Поволжья. Рязань, 1921. С. 16.

«Резцом по бронзе говорить о жизни…». Литературно–художественный сборник. Голодающим Поволжья. Рязань, 1921. С.29.

«Жестокий подвиг лихолетий…». Сегодня: Сборник стихов. Рязань, 1921. С. 26. Вряд ли стоит пояснять, что образный строй ст-ния апеллирует к «Слову о полку Игореве».

«Нелепых дней случайный ход…».Коралловый корабль: Стихи. Рязань, 1921. С. 28.

«Не тебе мой путь отметить…».Коралловый корабль: Стихи. Рязань, 1921.

С. 29.

ПРОЛОГ к поэме «Сегодня».(«Звенит наш стих шальным напевом бубна…»). Киноварь: Сборник стихов. Рязань, 1921. С. 35. Поэма, которой был предпослан печатаемый пролог, не разыскана и не факт, что существовала.

«Милый, милый, осень трубит…».Киноварь: Сборник стихов. Рязань, 1921. С. 36.

ПЕСЕНКА («Струится белый балахон…»). Киноварь: Сборник стихов. Рязань, 1921. С. 37. Ковалевский Вячеслав Александрович (1897-1977) – поэт, впоследствии видный советский прозаик; соратник Кугушевой по эфемерному литературному движению презантистов (см. сведения об их совместном выступлении 16 июля 1920 г.: Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Т. 1. Ч. 1. М., 2005. С. 595). Его первая книга «Некий час. Стихи 1915-1917» (М., 1919) была снисходительно-доброжелательно оценена Брюсовым (Брюсов Валерий. Впереди стихов. М., 1990. С. 530-531). См. о нем: Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. Литературные воспоминания. М., 1979. С. 113; Палей А Р. Встречи на длинном пути. М., 1990. С. 46-49. Ивнев Р. Жар прожитых лет: Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2007. С. 318-319 и др. Кугушева регулярно виделась с ним в 1920-е годы, ср. в недатированном письме Минаеву. «В Союзе почти не бываю – надоело Чаще всех вижу Некрасова и Ковалевского. Занимаюсь эсперанто и хандрю, хандрю до ужаса» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 189. Л. 7.).

«На влажный берег выйти…». Киноварь: Сборник стихов Рязань, 1921. С. 38.

«Над звоном нив моя ль тоска тоскует…». Киноварь: Сборник стихов. Рязань, 1921. С. 39.

«Мой голос скрипкой векам проплачет…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 116 об. (приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года с пояснением: «А у меня очень много было стихов в сундуке, даже были, помнится, две “книги”, сброшюрованные, напечатанные Машей на машинке, одна самая ранняя называлась “Некрашеные весла”, а другая, кажется, “Проржавленные дни”. В “Некрашенных веслах” было кажется такое, очень раннее: <следует текст> Вот какую древность вспомнила»).

«Остались только имена…». Альманах «Литературного особняка». № 1. М., 1922. С. 14.

«Не по хребтам сожженной Иудеи…». Из недр земли: Сборник. Рязань, 1922. С. 34.

«Не ляжет снег на длинные недели…». Из недр земли: Сборник. Рязань, 1922. С. 34.

«Опять любви сухие весны…». Из недр земли: Сборник. Рязань, 1922. С. 35.

«Жизнь ставлю томиком на полку…». РГАЛИ. Ф. 455. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 141 об. Ст-ние Кугушевой, взятое эпиграфом, не разыскано. Другой вариант – без эпиграфа в письме к Д. Шепеленко 15 февраля 1952 гола (ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 75) С сопроводительным текстом: «Я сейчас вспомнила свое старое детское стихотворение, написанное, вероятно в 20-21 году»; в 10-й строке эпитет заменен на «непонимаемый» и к нему сделано примечание: «непонимаемый, по-моему, не так, но я забыла одно слово».

«Вы тихий, как бывают тихими зори…».Запись в альбоме Б. М. Кисина: ГЛМ. Ф. 277. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 6. Об адресате и биографическом контексте ст-ния см. ниже, Определение Рязани как «тягучей» восходит к нескольким текстам Д. Л. Майзельса, близкого знакомого Кисина и Кугушевой; ср. его ст-ние «Тягучая Рязань. Ночь – ямой ненасытной…» (Голгофа строф: Стихи. Рязань: Издание Рязанского Отделения Всероссийского Союза Поэтов, 1920) и запись в этом же альбоме: «На память о тягучей Рязани с любовью Борису Кисину». Подробнее о Майзельсе см. ниже.

«Прощай, подруга. Вечер сух и ясен…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5 Л. 120 (приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года). Об адресате ст-ния см. ниже.

«Седой Бузулук и пыль…». Балтийский альманах: Ежемесячник литературы, искусства и экономики. Вып. 2. Каунас, 1924. С. 33. Автограф ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 139, приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (дата по почтовому штемпелю). Бузулук – город Самарской губернии, ныне – Оренбургской области; в письме к Н. Минаеву 27 сентября 1941 г. Кугушева упоминает, что «когда-то жила» там (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 190. Л. 2); по мнению бузулукского краеведа П. С. Филатова, Кугушева («Ната из Бузулука») была героиней и адресатом лирического ст-ния армянского поэта Ваана Терьяна (Волчья ночь. Письма и стихи Н. П. Кугушевой-Сивачевой. Публикация Нины Рубашевой // Странник. Литература. Искусство. Политика. 1992. № 2 (4). С. 61). Самарка – река, левый приток Волги. «Тоска по родине» – пьеса Э. Грига для фортепьяно.

«Проползают одинаковые вечера…».Балтийский альманах: Ежемесячник литературы, искусства и экономики. Вып. 2. Каунас, 1924. С. 33. Автограф ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 139, приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (дата по почтовому штемпелю). Никкльби Ральф и Ньюмен Ногс – персонажи раннего романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби».

«Я о тебе пишу. И знаю, эти строки…». Поэты наших дней: Литология. М., 1924. С. 47. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 68, с заглавием «Посвящение. 1922 или 23 год», посвящением «А.М.»;было приложено к одному из писем к Д. Шепеленко, вероятно, 1951 года. Адресат не установлен.

«Вкус моих губ ты забыл, забыл…». РГАЛИ. Ф. 455. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л.139, с пометой: «23 год».

«Подруга, дружбы ласковые узы…». Новые стихи. <Вып.> I. М., 1926. С. 25. Адресат ст-ния не установлен.

«Пути истории торжественны и грозны…». Новые стихи. <Вып.> I. М., 1926. С. 26.

О чудаке («Не жизнь, а просто так…»).Запись в альбоме Н. Н. Минаева: ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 489. Л. 90.

«Кровь, случай, ночь – вот спутники твои…». Новые стихи. Сборник второй. М., 1927. С. 37.

«Ничего, мой друг, не тоскуйте…».Литературный особняк. Второй сборник. Стихи. М., 1929. С. 30. Подпись: Наталия Кугушева-Сивачева.

Песня («Ходят, ходят сини волны…»). Литературный особняк. Второй сборник. Стихи. М., 1929. С. 31. Подпись: Наталка Кугушева-Сивачева. Бигус (Бегиус, Гебиус) – гора на Кавказе на границе Геленджикского и Туапсинского районов (указано Е. Эфрос).

«Рев города, не рев ли океана…». РГАЛИ. Ф. 455. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 139.

Лавка древностей («Шуршит китайский шелк на серебре парчи…»). НВ. С. 17, по автографу – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 139 об., приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (п.ш.) под загл. «Комиссионный магазин». Печ. по: РГАЛИ. Ф. 455. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 141-141 об. Название ст-ния заимствовано из романа Ч. Диккенса. Дю-Барри – Мари-Жанна, графиня Дюбарри (1746-1793), фаворитка Людовика XV. А рядом древние уродцы в хоровод – вероятно, имеются в виду персонажи листа № 65 («Donde va mama?») из Caprichos Гойи.

Памяти Маяковского («Багровы розы Беатриче…»). ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 139 об., приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (п.ш.).

Комната («Табачный дым в готическую высь…»). Автографы – РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 2, присоединено к письму к Д. И. Шепеленко от 8 декабря 1949 г. (в описи и каталоге: «письмо к неизвестному»; возможно, было к нему приложено автором); ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 139 об., приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (п.ш.). Машинопись 1920-х гг. с правкой – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 2. Ньюмен Ногс – см. с. ниже.

«Ты ушла, любимая сестра…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 140 об., приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (п.ш ). Биографических данных о сестре Кугушевой разыскать не удалось, хотя она несколько раз отрывочно упоминается в ее переписке.

Стихи 35 года («Синеватая сталь солона на губах…»). РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 2 об (см. прим. к ст-нию «Комната»).

Бессонница 1ая («И каплет ночь в бессонные глаза…»). РГБ Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 3 (см. прим. к ст-нию «Комната»). Другой автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 118, приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года. Название ст-ния, вероятно, восходит к одноименному циклу И. Ф. Анненского, одного и) любимейших поэтов Кугушевой, ср. в письмах к Н. Минаеву от 27 декабря 1941 г.: «Я здесь приобрела себе 3 книги Анненского – Кипарисовый Ларец, Тихие Песни и Посмертные стихи. Ты наверное лопнешь от зависти!!» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 190. Л. 4) и от 20 декабря 1943 г.: «Если буду умирать, пришлю тебе Кипарисовый Ларец» (Там же. Л. 19).

«Опять привычный алкоголь…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 117, приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года.

«Их было двое. Горькою отравой…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 118 об., приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года. Об адресате ст-ния см. ниже.

«Умеет сердце быть расчетливым и злым…». ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1, приложено к автобиографии начала 1920-х гг. Анай – татарский мурза Анай Айтуганович (XVI в.), родоначальник рода Кугушевых.

Алушта («Белую пену взбивает прибой…»). ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 140 об., приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (п.ш.). Вероятно, написано в мае 1941 года, когда Кугушева жила в санатории в Крыму: «Очень мне недостает Гвидо Бартеля – А здесь так прекрасно» (Письмо к Е. И. Фроловой 13 мая 1941 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 416. Л. 8).

КАЗАХСТАНСКИЙ ДНЕВНИК

«Сегодня закат, как зарево…». КД. Л. 2.

«После ссоры – сладко примиренье…». КД. Л.2 об.

Путешествие в Осокаровку («Плывет под колесами степь…»). КД. Л. 4. Осокаровка (Осакаровка) – поселок городского типа в Карагандинской области в Казахстане, административный центр района, включавшего безымянный поселок, в котором жила Кугушева. Ее почтовый адрес в начале ссылки звучал как «Казахстан, Осокаровский район, поселок 9, дом 119», позже «поселок 9» стал называться «село Пионерское».

«Надо петь, как поет киргиз…». КД. Л. 4 об.

«Безмолвна степь. И птицы не поют…». КД. Л. 5. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 27 об., в письме к А Н. Златовратскому 1948 (?) года.

«Ну, что же, значит, так надо…».КД. Л. 5.

«Бушует шторм. И непроглядна ночь…». КД. Л. 5 об.

«Когда ты бываешь тусклым…». КД. Л. 6 об.

О Москве («Ах, пройтись по улицам московским…»). КД. Л. 7.

«Демьяново Легкие ветки качались…». КД. Л. 7 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 2, в письме к Н. Н. Минаеву начало апреля 1946 г. (п.ш.), с примечанием: «Помнишь, как мы жили все четверо в Демьянове? И Женечка была и Гвидо. А любимых, нету с нами» (Женечка – Евгения Ильинична Минаева, Гвидо – Бартель Гвидо Гаврилович (Габриэлевич) (1885-1942) – второй муж Кугушевой). Демьяново – усадьба, ныне входящая в черту г. Клина Московской области; Кугушева отдыхала там (на даче Танеевых рядом с домом-музеем П. И. Чайковского) летом 1939 года, см. ее письма к Е. И. Фроловой и Н. Н. Минаеву 20 июня 1939 г. (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 416. Л. 11) и к Д. И. Шепеленко 19 августа 1950 года (ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 22 об.). Много лет спустя она вспоминала: «Домик в Клину я очень хорошо знаю и меня трогало до слез – как его все посещали трогательно. Я жила целое лето у Танеевых, рядом с Чайковским в 38 или 39 году и каждый день ходила туда. Это было чудесное время» (Письмо Д. Шепеленко 31 марта 1958 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 367 об.). Сохранилось ее шуточное ст-ние, отправленное с дачи Танеевых подруге, М. Д. Рындзюнской, в котором есть, в частности, такие строки:

Помимо всех идиллий разных

Я здесь с историей в ладу –

Танеев, Белый, Тимирязев

Здесь жили много раз в году.

Здесь Васнецов писал картины,

Чайковский, ближний наш сосед,

Как я, ходил домой из Клина

По этой же дороге. Нет

И ни малейшего сомненья,

Что этот самый злой комар,

Что кровь мою пьет с упоеньем,

Что он потомок тех ковар –

Ных тварей, что кусали

Великих личностей тогда,

Когда меня еще не знали

В давно прошедшие года.

(РГАЛИ. Ф. 1983. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 2).

Публию Овидию Назону («Я Августа ничем не оскорбила…»). НВ. С. 22, без посвящения. Печ. по: КД. Л. 8 об. Автографы – РГБ. Ф. 653 Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 5, без посвящения; вероятно, было приложено к письму Д. Шепеленко от 8 декабря 1949 года; РГАЛИ Ф 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 20 об., без посвящения, в письме к А. Н. Златовратскому от 14 марта неизвестного года. В письме Н. Минаеву середины апреля 1946 г.(п.ш.)Кугушева сообщала: «Я написала очень хорошее стихотв<орение>, посвященное Овидию Назону. Мне оно самой очень нравится» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 3). Посланный Минаеву экземпляр сохранился среди ее писем, но датировать его не представляется возможным (Там же. Л. 5, без посвящения). Посвящение вписано карандашом в машинопись КД, возможно, читается как «О.Ш.»; адресат не установлен.

Первая встреча («Как пела тревожно скрипка…»). КД. Л. 9. Автографы – РГАЛИ. Ф. 455. Оп. 1. Ед. хр. 119. Л. 138; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 7 об., в письме к Н. Минаеву от 16 сентября 1946 г.

Осень 41 года («В печи полыхала солома…»). КД. Л. 9 об. Гвидо – Г. Г. Бартель.

«Пусть вы мимо прошли, любимый…». КД. Л. 10 об. Адресат неизвестен.

Гвидо(«Над твоей безымянной могилой…»). КД. Л. 10 об.

«Чадит коптилка. За окошком ночь…». КД. Л. 11.

На заданную тему («Сколько может снести человек…»). КД. Л. 11 об.

Ожидание («Я жду и слушаю.Китайский колокольчик…»). КД. 12. Посвящение вписано карандашом.

«Ночи и дни, ночи и дни…». КД. Л. 12 об.

«Азиатские бескрайние просторы…». КД. Л. 13.

«Мёртвая степь пред плазами…». КДЛ. 13 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 108, с другой разбивкой на строфы: хранится вместе с письмами Кугушевой к Д. Шепеленко 1952 года, но отличается от них почерком и бумагой; РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 3 об., в письме к А. Н. Златовратскому от 22 января 1945, с примечанием: «Посылаю Вам стихотворение, не очень удачное, осеннее. <Следует текст>. Что Вы на это скажете? Точная иллюстрация. Фотография: натуралистическая зарисовка, которую так не любил покойный Саша». Адресат не установлен. Саша – возможно Александр Соломонович Выдрин (ум. 1942), писатель, муж М. Н. Яковлевой.

«Прими меня, степь, чужеземца…». КД. Л. 14. Автографы – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 5, среди писем к Минаеву; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 108 об., хранится вместе с письмами Кугушевой к Д. Шепеленко 1952 года, но отличается от них почерком и бумагой.

«Если смерть заглянула в глаза…». КД. Л. 14. Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 7, в письме к А. Н. Златовратскому от 29 мая 1945 г.; Там же. Л. 4 об., в письме от 6 октября 1945 г.

Ожидание («Я жду тебя.Стадо прошло…»). КД. Л. 14 об.

«Когда ты начинаешь тосковать…». НВ. С. 24. Печ. по КД. Л. 15. Автографы – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 7 об., в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950; РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2 Ед. хр. 187. Л. 12 об., в письме к А. Н. Златовратскому 23 февраля 1947; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 13 об., в письме к Н. Минаеву 22 августа 1947. Эпиграф – из ст-ния Ш. Леконт де Лиля «Пускай избитый зверь, влачася на цепочке…» (пер. И.Ф. Анненского).

«Сегодня ночь последней быть должна…». КД. Л. 16.

«Никому такое не приснится…». КД. Л. 16 об.

«Встречая Новый Год с друзьями…». КД. Л. 16 об.

«И гонит и гонит тревога…». КД Л. 17.

«Как много хочется сказать…». КД. Л. 17.

«Опять в провода налетели бураны…». КД. Л. 18.

«Не думали, не гадали…». КД. Л.18 об.

День равноденствия. 25 марта («В лужах качается лунный серп…»). КД. Л. 19 об. Соотнесение равноденствия с 25 марта в заглавии ст-ния может иметь несколько объяснений (от восходящих к накапливающимся ошибкам юлианского календаря до мистических).

«Венецианские лагуны луж…». КД. Л. 19 об. Автографы – РГАЛИ Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 53 об., в письме А. Н. Златовратскому 1 мая 1949 г., без разбивки на двустишия, дата: «25 марта 1949»; РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 3 об., с датой «25 марта 1947 г.». См. прим. к ст-нию «Комната».

«Четверть километров луж и грязи…». КД. Л. 20.

«Века назад с тобою мы бродили…». КД. Л. 20 об. Автограф РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 14 об., в письме к А. Н. Златовратскому 20 апреля 1947.

Сафо («Остров похож на огромный и радостный сад…»). КД. Л. 21. Автографы ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1.Ед. хр. 191. Л. 13, в письме Н. Минаеву 22 августа 1947; РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 14 об., в письме к А. Н. Златовратскому 20 апреля 1947. Строфика ст-ния не имеет прямого аналога в античной поэзии, хотя отчасти напоминает «алкееву строфу».

«Я слишком люблю тебя, солнце земное…».КД. Л. 21 об.

«Друзья мои, товарищи изгнанья!..». КД. Л. 22. О подругах Кугушевой по казахстанской ссылке, которым посвящено ст-ние, сохранилось исчезающе мало сведений. Фамилия Эльвиры, во всей вероятности, была Дассо (см. посвящение к ст-нию «Жди меня. И я скоро к тебе приду….») или Тассо (заглавие над этим же ст-нием в одном из автографов: ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 410, в письме к Д. Шепеленко от 19 апреля 1959 года); она умерла в апреле 1959 года. О Герде известна только примерная дата смерти: «Я недавно пережила большую потерю – трагически погибла моя приятельница, единственно близкий мне здесь человек, погибла трагически. Я теперь совсем здесь одна. Ну – ничего, это одно из очередных испытаний. И, конечно, не последнее» (Письмо А. Н. Златовратскому 7 декабря 1947 года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 22 об.); ср.: «Я тебе писала, что потеряла лучшего моего друга здесь, она мне была по-настоящему близким человеком И забыть ее мне невозможно. Звали ее Герда. И имя чудесное, сказочное <…> (Письмо Н. Н. Минаеву 26 января 1948 года // ГЛМ. Ф 83. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 2). «Виют витры» – первые слова популярной украинской песни «Виют витры, виют буйни…».

«Я позову тебя в молчанье…». КД. Л. 22 об. Автографы – КД. Л. 138 об; РГАЛИ. Ф. 202 Оп. 2 Ед. хр. 187 Л. 15, в письме к А Н Златовратскому 4 июня 1947 вместе со ст-нием « Конверт со штемпелем “Москва”…», с примечанием: «Я живу очень плохо, почти голодаю, туфли развалились, купить ничего не могу, т. к. пенсия это всё, чем я располагаю. Одно утешение, что пишу. Посылаю два последних: первое писала почти месяц»; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 12 об., в письме Н. Минаеву 22 августа 1947; вероятно, сочтя письмо утраченным, Кугушева послала этот текст еще раз: ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 2 об., судя по всему, было приложено к письму от 26 января 1948; РГВ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 4 об., было приложено к письму Д. Шепеленко. Посвящение вписано карандашом в КД. Адресат неизвестен.

Троица («Конверт со штемпелем “Москва”…»). КД. Л. 23. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 15, в письме к А. Н. Златовратскому 4 июня 1947, вместе со ст-нием «Я позову тебя в молчанья…», с примечанием: «Помните, как было у меня на Поварской красиво – уютно? А стихи про такое вкусное, что даже дрожь пробирает. Да? А мы здесь шесть лет почти и сахар не видели!»

Посвящение («Нельзя забыть любимого тепла…»). КД. Л. 23 об. Адресат неизвестен.

Голод («Легкая дрожь в коленях…»). НВ. С. 27. Печ. по. КД. Л. 24 об. Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 17, в письме к А. Н. Златовратскому 10 августа 1947, с датой «22 июля» и примечанием: «Не помню, посылала ли Вам свое последнее современное стихотворение, пошлю еще раз, на всякий случай. Это “истинное происшествие”»; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1.Ед.хр. 191.Л. 12 об., в письме Н. Минаеву 22 августа 1947. Илаяли – «скользящее и волнующее» имя, придуманное героем романа К. Гамсуна «Голод» для пленившей его воображение юной леди.

Поэт. («Банален реквизит лирических поэтов…»). НВ. С. 25, с вариантом последней строфы: «Средневековым рыцарем Грааля / Он свято и торжественно хранит / Души вселенской звездные скрижали / И герб поэта Розу, Крест и Щит». Печ. по: КД. Л. 25. Автограф – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 13, в письме Н. Минаеву 22 август 1947, с датой; «19 августа»; возможно, Кугушева сочла это письмо потерянным, поскольку полгода спустя послала еще экземпляр: ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 3, вероятно, было приложено к письму 26 января 1948, с датой «14-19 августа 1947» и примечанием: «Пейзаж начальных строк списала с натуры – у меня даже протекала над кроватью крыша, и мыши гуляли стадами». Классические мыши – для поэтов поколения Кугушевой литературная генеалогия мышей строится в согласии со статьей Волошина «Аполлон и мышь», впервые напечатанной в 1911 году (Северные цветы. Альманах 5. М., 1911. С. 85-115). См. также ст-ние Кугушевой «Мыши».

«По грозному небу бегут облака…». КД. Л. 25 об. «Сибирь так ужасна Сибирь далека, / Но люди живут и в Сибири» – Н. А. Некрасов. «Русские женщины».

8 сентября (день Адриана и Наталии) («В честь Адриана и Наталии…»). КД. Л. 26 об.

«Хоронят здесь самоубийц…». КД. Л. 27.

«Мне феи забыли положить в колыбель…». КД. Л. 27 об. Автографы РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 22 об., в письме к А. Н. Златовратскому 7 декабря 1947 г.; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 16 об., в письме Н. Минаеву 18 декабря 1947. Маша – поэтесса Мария Николаевна Яковлева (Марианна Ямпольская; 1891-1960?), ближайшая подруга Кугушевой. О ней см.: Петровский Т. Памяти И. К. Каховской // Минувшее. Исторический альманах. Т. 2. М.. 1990. С. 55– 56; Мочалова Ольга. Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах. М., 2004. С. 1 Лепта. 1995. № 25. С. 172 (вступительная заметка Б. Н. Романова к публикации ее стихов).

«Из жизни в жизнь переношу с собой…». КД. Л.28. Автограф. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 4 об.; см. прим. к ст-нию «Комната».

«Учитель, я бреду походкою неверной…». КД. Л. 28 об. Автографы – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 16 об., в письме Н. Минаеву 18 декабря 1947; РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 22 об., в письме к А. Н. Златовратскому 7 декабря 1947 г.

«За окном гуляет вьюга…». КД. Л. 29 об.

«Не гнев и не жалость – учись глубине и молчанью…». КД. Л. 29 об. Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 25, в письме к А. Н. Златовратскому 19 января 1948 г., с посвящением «М. Я<ковлевой>»; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 2, в письме Н. Минаеву 26 января 1948. Адресовано М. Н. Яковлевой (Ямпольской).

«Бродячею скрипкой по миру гуляет судьба…».НВ. С. 28. Печ. по: КД. Л. 30. Автографы – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 4 об., в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950, с примечанием: «У меня есть одно стихотворение, которое как-то перекликается с Р. Ивневым, я его Вам посылаю, правда не очень, но как-то ритм совпадает, по-моему»; РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 25 об., в письме к А. Н. Златовратскому 19 января 1948 г.; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 2 об., в письме Н. Минаеву 26 января 1948. «Месяц – цыганское солнышко»– из ст-ния С. А. Клычкова «Юность – питье солодовое…»; выражение восходит к цыганской пословице. Об Ивневе см. ниже.

«Погадать бы крещенским вечером…». КД. Л. 30 об.

Мыши («Целый день до самой ночи…»). КД. Л. 31. Златовратский Александр Николаевич (1878-1960) – скульптор, многолетний друг и корреспондент Кугушевой.

«Ты сердце мое не тревожь и не трогай…». КД. Л. 31 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2 Л. 5, в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950.

«Жди меня. И я скоро к тебе приду…». КД. Л. 32 (листок со ст-нием вложен, а не вшит в тетрадку; не исключено, что это место для него – между двумя ст-ниями 1948 года – было выбрано архивистом, а не автором). Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 410, приложено к письму Шепеленко 19 апреля 1969 г., под заглавием «Памяти Эльвиры Тассо», с примечанием: «Посылаю Вам свеженькие стихи, только что написала. Понравятся ли Вам они?» Ст-ние написано на годовщину смерти близкой подруги Кугушевой Эльвиры Дассо (Тассо).

«Я знаю вечеров застенчивую нежность…». КД. Л. 33.

«Жду тебя, крылатая подруга…». КД. Л. 33 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 27 об., в недатированном (1948?) письме А. Н. Златовратскому.

«Лунный луч живет в углу…». КД. Л. 34.

«Я открываю себя навстречу миру…». КД. Л. 34 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 29 об., в письме А. Н. Златовратскому 27 марта 1948 г.

«На северо-запад Москва лежит…». КД. Л. 35. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 29, в письме А. Н. Златовратскому 27 марта 1948 г.

«Если ты пожелать мне позволишь…». КД. Л. 35 об Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 6, в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950.

Радость («Петух орет как полоумный…»). КД. Л. 36. (с исправлением по автографу). Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 5 об., в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950 года, с эпиграфом: «Всё забыть, но запомнить одно лишь, / Что Архангельск не так уж далек» – первые строки ст-ния Рюрика Ивнева «Архангельск», 1913 (Ивнев Рюрик. Избранные стихотворения. 1912-1972. М., 1974. С. 33-34).

«Удар пришелся в самый раз…». КД. Л. 37. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 39, в письме А. Н. Златовратскому 19 января 1949 года, дата «24 декабря».

«Я больше не пишу ни прозы, ни стихов…». КД. Л. 37 об. Автографы – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 7, в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950; РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 41, в письме А. Н. Златовратскому 17 февраля 1949 года, дата: «26 мая 1948 года», комментарий в том же письме: «У меня такое настроение, что я даже думала, что больше писать не буду, наложу запрет. Я с июня не писала до октября. А потом сняла заклятие. Вот стихи того времени».

Дождь («Провода рокочут домброй…»). КД. Л. 38.

«Так, жизнь листая заново…». КД. Л. 38 об.

«Благодарную песню сложи…». КД. Л. 39-39 об.

«Отпели, отпили, отпраздновали…». КД. Л. 39 об.

«Все больнее, все глубже утраты…». КД. Л. 40 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 39, в письме А. Н. Златовратскому 19 января 1949 года. Адресат ст-ния – Тамара Васильевна Богомолова (урожденная Лапшина), двоюродная сестра Кугушевой, приемная дочь Веры Евгеньевной Лапшиной (ум. 1950), единственной родственницы, помогавшей ей в ссылке.

«Я с Пушкиным встречаю Новый Год…». КД. Л. 44. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 38 об., в письме А. Н. Златовратскому 13 января 1949 г., с сопроводительным текстом: «Всё лето я ничего не писала, с конца октября опять понемногу стала. Посылаю Вам одно из последних. Мужество мое прославленное почти покинуло меня» (Там же. Л. 38).

Блоку («Гитару ль твою цыганскую»). КД. Л. 44 об. Первое ст-ние, посвященное Блоку, Кугушева передала ему после его выступления в Москве в начале мая 1920 года, сопроводив его письмом. Текст ст-ния сохранился в архиве Блока:

Плененный пилигрим

А. Блоку

В снеговые просторы влюбленный

Вы бредете за тенью белой

Ускользают ледяные склоны

От Ваших шагов несмелых

На вершинах далеких храмы

Хрусталями звенят моленья

Много лет ждет Вас белая Дама,

Ждут обряды давно свершений

Много лет пилигрим плененный

От тоски и любви усталый

Роняет на белые склоны

Капли крови горячей и алой

(РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 294). Ср. в письме Кугушевой к Д. Шепеленко 20 декабря 1955: «Недавно прочитала в “Огоньке” воспоминания жены П. С. Когана о вечере Блока в 20 г. Она очень хорошо его описала, всё как перед глазами, это был первый раз и последний, как я его видела. Я принесла ему огромный букет белых левкоев, но познакомиться с ним не хотела. Я помню очень хорошо этот незабываемый вечер. И мне было тогда 20 лет» (ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 294; имеется в виду публикация: Коган Н. Встреча с Александром Блоком: К 75-летию со дня рождения // Огонек. 1955. № 48. С. 26; расширенный вариант воспоминаний см.: Письма Блока к Н.А. Ноле-Коган и воспоминания Нолле-Коган о Блоке (1913-1921). Вступительная статья, публикация и комментарии Л. К. Кувановой // Литературное наследство. Т. 92. Книга 2. М., 1981. С. 324-365). Образы и выражения, восходящие к лирике Блока, настолько очевидны в этом ст-нии, что, кажется, не нуждаются в комментарии.

«Гудит буран. В трубе бессонной воет…». КД. Л. 45. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 41 об., в письме А. Н. Златовратскому 17 февраля 1949 года, дата «20 января 1949».

«Не знаю где, не знаю как…». КД. Л. 45 об. Маша – М. Н. Яковлева. В 1949 году она работала секретарем-машинисткой в стройуправлении на строительстве Гидролизного завода № 14 в Канске (см. письмо Кугушевой к Н. Минаеву 16 января 1947 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 9), «где ей мало платили, хотя и очень ценили как добросовестного и культурного человека» (Бабина Б. А. Февраль 1922. Публикация В. Захарова // Минувшее. Исторический альманах. Т. 2. М., 1990. С. 56). Глан – герой романа «Пан» К. Гамсуна. …каторжная мгла… – Яковлева была арестована в 1937 г., освобождена в 1946, вторично арестована в 1950. А кто-то ждал тебя дамой – / Сестра, подруга, мать… – мать и сестра Яковлевой умерли еще до ее ареста (1936 и 1928 год соответственно); пока она была в заключении, погибли ее сын (1941) и муж (1942) (сведения из письма М. Н. Яковлевой к В. Ф. Булгакову 3 июня 1955 года // РГАЛИ. Ф. 2226. Оп. 1. Ед. хр. 1261. Л. 1-1 об).

«Не тоска – усталость. И спокойно…». КД. Л. 45 об. Маша – М. Н. Яковлева.

«Я жизнь благодарю, что ты живешь на свете…». КД. Л. 46. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 47 об., в письме А. Н. Златовратскому 17 марта 1949 года. Маша – М. Н. Яковлева.

«Двигаются снежные барханы…». КД. Л. 47.

А. Н. Златовратскому («Не останется имя в веках…»). КД. Л. 47 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 44-44 об., в письме А. Н. Златовратскому, датированном этим же днем, с примечанием: «А как посвящение Вам? Написала почти без помарок и сейчас же посылаю. Вероятно много недоделанного и будет переделываться» (Там же. Л. 45). Письмо, цитата из которого взята эпиграфом, не разыскано.

Радио («Знакомый голос: “говорит Москва"…»). КД. Л. 48. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 50 об., в письме А. Н. Златовратскому 23 апреля 1949 года, дата: «21 марта 1949». «Концерт », «консерватория », «Чайковский » – в дни, предшествующие написанию ст-ния, произведения Чайковского транслировались по первой программе радио (волны 1961; 1724; 31,58; 25,62; 25,36 метра) 18 марта («Сцены из оперы Чайковского “Евгений Онегин”»; 19.15 по Москве, т. е. 22.15 по Караганде) и по второй программе (волны 1293; 315,8; 40,93; 30,6 метра) 17 марта («Первая сюита и струнная серенада»; 23.00 по Москве, 2.00 по Караганде). См.: Известия. 1949. № 63, 17 марта; № 64, 18 марта. 20 марта по первой программе в 20.40 по Москве была трансляция концерта, но состав его определить не удалось (Правда. 1949. № 78, 19 марта; программа на 20 марта). (Справка С. А. Чурилова).

Весна в Москве («Апрель – студеные закаты…»). КД. Л. 48. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 50 об., в письме А. Н. Златовратскому 23 апреля 1949 года, дата «8 апреля».

Дом («Ночь царапается в дверь…»). КД. Л. 49. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 53 об., в письме А. Н. Златовратскому 1 мая 1949 года, дата «27 апреля 1949».

Память («Сложить аккуратно и крепко…»). КД. Л. 49 об – 50.

Посещение («Если станет мне тяжело…»). КД. Л. 50-50 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 57 об., в письме А. Н. Златовратскому конца мая 1949 года. Михаил Гордеевич Сивачев (1877-1937) – писатель, первый муж Кугушевой. О нем см.: Прохоров С. М., Нефедьев Г. В. Сивачев // Русские писатели. 1880-1917. Биографический словарь. Т. 5. П-С. М., 2007. С. 602-604.

«Раскусишь и вкус полыни…». КД. Л. 50 об.

«Войди и сядь. Желанным гостем будь…». КД. Л. 51. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 63, с датой «11 сентября», в письме А. Н. Златовратскому под той же датой, под заглавием «Пушкин в Казахстане», с примечанием: «После большого перерыва опять стала писать и хочу сейчас же Вам отправить, как милому снисходительному другу» (Там же. Л. 62 об.).

«Прикосновенье, легкое, как песня…».КД. Л. 51.

Последняя осень. КД. Л. 52 об. 1. Нескучный сад («Путь далекий, трудный путь…»). Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 34, в письме А. Н. Златовратскому 30 сентября 1949 г. В том же письме: «Я что-то стала много писать, сейчас задумывается цикл “Последняя осень” Москвы (когда я была там), посылаю Вам и Шепеленко 3 стихотворения из оного цикла. Жду рецензий. Пишите прямо, без скидки на мое тяжелое материальное положение» (Там же. Л. 33 об.). Приведя текст ст-ния, Кугушева приписала снизу листа: «Тетя Вера [В. Е. Лапшина. –Л.С.] в посылке прислала мне “вечерку”, я целый вечер смотрела картинки Москвы, даже объявления читала и так мне было хорошо и грустно – вот и возникли стихи о Москве. Я часто вижу в сне Москву, будто бы я на время приезжаю туда… Но никогда не приезжаю навсегда» (Там же. Л, 34). 2. В Сокольниках («Легчайший звон и пенье листопада…»). Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 34 об., в письме А. Н. Златовратскому 30 сентября 1948 г. вместе с первым и третьим ст-ниями цикла, дата «29 сентября». 3. В зоологическом саду («В вазах каменных пылают канны…»). Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 35, в письме А. Н. Златовратскому 30 сентября 1948 г. вместе с первым и вторым ст-ниями цикла, дата «30 сентября». 4. Москва («Так в город врывается осень…»); 5. Моя комната («И в комнате на Поварской…»); 6. Комната друга («Уж нету тебя давно…») – Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 65 об., в письме А. Н. Златовратскому 17 октября 1949 года, с датой «11 октября», с примечанием: «Я сегодня закончила <…> последнее из осеннего цикла» (Там же. Л. 65). Гвидо – Г. Г. Бартель (см. с. 273).

Фредерик Шопен («Трагический речитатив баллад…»). КД. Л. 55. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 65 об., в письме А. Н. Златовратскому 17 октября 1948 года, с датой «17 октября», с примечанием: «Я сегодня закончила о Шопене (не очень удачное, не надо никому читать, кроме Шепеленко) <…>» (Там же. Л. 65).

За кизяками («Ветер – испытанный друг…»). КД. Л. 55-55 об. Ср. в письме Кугушевой к А. Златовратскому 10 августа 1947: «<…> надо ежедневно ходить в степь за кизяком (если нет дождя, конечно), топливо запасать на зиму. Таскаю огромные мешки и т.д.» (РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 17).

К музе («Служу тебе и не ищу наград…»). КД. Л. 56.

«И длилась фантастическая ночь…». КД. Л. 56-56 об.

Письмо Маше («Много лет мы не видаллись…»). КД. Л. 57. Маша – М.Н. Яковлева.

«Кажется, где-то есть дом…». КД. Л. 57 об. Боря – Борис Моисеевич Кисин (1899 – после 1982), поэт, прозаик, драматург; один из самых старых литературных знакомых Кугушевой, ее соратник по движению «люминистов». Ср. в ее письме к Д. М. Богомильскому 18 февраля 1959 года: «Кисин мой большой друг <…>» (РГБ. Ф. 516. Карт. 3. Ед. хр. 9. Л. 4-4 об.) и в письме к Н. Минаеву 24 июля 1952 года: «С Борей переписываюсь, он мой сверстник, пишет, что переполнен всевозможными лихими болезнями, и дочь кончила ВУЗ. Скоро дедушкой будет. – Жуть. Правда? Если бы это было в Москве (старость), я бы и ох не сказала. Все бы одинаково и мирно старели, собирались бы. шамкали бы беззубыми ртами стишки – и было бы чудесно. А здесь и пошамкать некому» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 10 об.).

«Колыбельная песня и ветра…». КД. Л. 57 об.

«Гнева судьбы не бояться…». КД. Л. 58. Майзельс Дмитрий (Самуил) Львович (1888? – после 1935) – поэт, автор единственного сборника «Трюм» (Пг., 1918) и немногочисленных стихов, рассеянных в периодике; соратник Кугушевой по эфемерному поэтическому направлению – «люминизму» (подробнее см.: Галушкин А. Ю. «Люминизм» Вениамина Кисина // Литературное обозрение. 1998. № 2. С. 8-12) и ее сосед по некоторым коллективным сборникам, по преимуществу рязанским. Взятая в эпиграф цитата – из посвященного Кугушевой ст-ния Майзельса «Розы в руке слепого…» (Голгофа строф: Стихи. Рязань, 1920). В середине 1920-х годов их отношения затухают; ср. в письме Майзельса к их общему другу, Т. Г. Матчету: «Пишите обо все подробно, также, как поживают мои “бывшие” друзья – Кугушева, Боря Кисин, Хориков, Гордон и др. Что происходит в Рязани?» (Письмо 24 мая 1923 года // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. Хр. 68. Л. 3).

Декабрь («Вечер в комнату зашел…»). КД. Л. 58 об. Автограф – РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 6.

«Что нужно поэту? Огрызок карандаша…». КД. Л. 58 об. Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 68 об., в письме А. Н. Златовратскому 11 декабря 1949 года; РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. Л. 5 об., с эпиграфом: «“Silentium” (Тютчев)».

«Был мороз и ветер – все как водится…». НВ. С. 28. Печ. по: КД. Л. 59. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 6 об., в письме к Д. Шепеленко от 10 января 1950.

Оле-лук-ойе(«Оле-лук-ойе пришел ко мне…»). КД. Л. 63.

«Года идут. Но не приходит брат…». КД. Л. 63 об. Первое ст-ние Кугушевой, посвященное поэту и прозаику Дмитрию Ивановичу Шепеленко (1897-1972), одному из самых важных для нее людей и корреспондентов периода казахстанской ссылки. Их заочное знакомство началось при посредстве А. Н. Златовратского окало 1948 года, когда тот сообщил Кугушевой в несохранившемся письме, что ее стихи произвели на его приятелей сильное впечатление. 26 февраля 1948 года она потребовала уточнений: «Напишите подробно, кто такой поэт Шепеленко и Захарченко? Я таких не знаю, что они пишут, пришлите мне их стихи?» (РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 26 об.); месяцем позже она переспрашивала у Н. Минаева: «Видел ты у него [А. Н. Златовратского. – А.С.] поэта Шепеленко, какие он пишет стихи?» (Письмо 27 марта 1948 // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 5). В ближайшие месяцы ее интерес к незнакомому читателю возрастает: «Я в восторге от моего доброжелателя Шепеленко. Умираю от любопытства и мечтаю побольше узнать о моем покровителе. И очень бы хотела прочесть его стихи» (письмо к Златовратском у 30 сентября 1948 года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 33); «Неужели ты с ним 30 лет знаком, я никогда от тебя о нем не слыхала, а в Цехе Поэтов не бывала» (письмо Минаеву 31 августа 1948 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. 13 об.). В 1948-1949 годах, отправляя новые стихи Златовратскому, она регулярно просит показать их Шепеленко, а с декабря 1949 вступает с ним в переписку (первое из известных писем датировано 8-м декабря – РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8; в каталоге и описи значится как письмо неустановленному лицу). Основной корпус переписки хранится в ГЛМ, малая часть – в РГБ и РГАЛИ.

«Как будто нарочно…». КД. Л. 63 об. Препетых – от «Препетый – весьма славимый, достойный всякого хвалебного пения» (Полный церковно-славянский словарь… Сост. священник магистр Григорий Дьяченко. М., 1900. С. 490).

Поздняя весна. КД. Л. 64. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 16, в письме к Д. Шепеленко от 22 июня 1950.

Крематорий (««Анданте кантабиле».Тяжесть раскрывшихся роз…»). КД. Л. 64 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 15 об., в письме к Д. Шепеленко от 22 июня 1950. «Анданте кантабиле» название второй части Первого (струнного) квартета П. И. Чайковского.

«Листьям последним ждать…». КД. Л. 65. Автограф ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 15 об., в письме к Д. Шепеленко от 22 июня 1950.

«Может быть, заклятье снято…». КД. Л. 65. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1, Ед. хр. 2. Л. 15 об., в письме к Д. Шепеленко от 22 июня 1950.

«Облака танцуют над степями…». КД. Л. 66. Автографы – РГАЛИ Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 80, в письме А. Н. Златовратскому 20 июля 1950 года; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 14 об., в письме к Д. Шепеленко от 22 июня 1950.

Гвоздики («Гвоздикой красною до черноты…»). КД. Л. 66 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 80 об., в письме А. Н. Златовратскому 20 июля 1950 года. О Гвидо Бартеле см. выше.

«Легкий месяц молодой…». КД. Л. 66 об. Автограф — РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 80, в письме А. Н. Златовратскому 20 июля 1950 года, с датой «20 июля».

Сергей Есенин («И пьяница и повеса…»). КД. Л. 67. Автограф – РГБ. Ф. 516. Карт. 3. Ед. хр. 9. Л. 27, среди писем Д. К. Богомильскому. Об отношении Кугушевой к Есенину (знакомство с которым не преодолело фазу поверхностного) свидетельствует следующий эпизод, пересказанный Н. Вольпин:

– Ну вот, Надя, – говорит мне Наташа Кугушева, – ты теперь сдружилась с Есениным. Какой он вблизи?

– Знаешь, – отвечаю, – он очень умен!

Наташа возмутилась:

– «Умен!» Есенин — сама поэзия, само чувство, а ты о его уме. «Умен!» Точно о каком-нибудь способном юристе… Как можно!

(Вольпин Надежда. Свидание с другом. Из воспоминаний // Сергей Есенин глазами современников. СПб., 2006. С. 154).

«Каждому выпадет час…». НВ. С. 31. Печ. по: КД. Л. 67. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 23, в письме к Д. Шепеленко от 19 августа 1950.

«Буйство черемухи из соловьиного сада…».КД. Л. 67 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 23, в письме к Д. Шепеленко от 19 августа 1950.

Август («Приходит час шальной и непонятный…»). НВ. С. 30. Печ. по: КД. Л. 67 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 23, в письме к Д. Шепеленко от 19 августа 1950.

«Они не знают, что у нас гроза…».КД. Л. 68. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 26, в письме к Д. Шепеленко от 7 сентября 1950, с датой «1 сентября».

Ноктюрн («Раскаленные угли заката…»). НВ. С. 32. Печ. по: КД. Л. 69. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 32, в письме к Д. Шепеленко от 17 сентября 1950.

«Здесь фантастическое уединенье…».КД. Л. 69. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 32, в письме к Д. Шепеленко от 5 октября 1950.

Годовщина (19 сентября) («Как тебя я покидала…»). НВ. С. 20. Печ. по: КД. Л. 69 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 32 об, в письме к Д. Шепеленко от 5 октября 1950. Подразумевается годовщина отъезда из Москвы – 19 сентября 1941 года.

«Так начинается повесть…».КД. Л. 70. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 32 об, в письме к Д. Шепеленко от 5 октября 1950.

«Много их, дорог на белом свете…».КД. Л. 71. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 90, в письме А. Н. Златовратскому середины января 1951 года.

«Ты прошлого не трогай…».КД. Л. 72. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 90, в письме А. Н. Златовратскому 20 января 1951 года, с датой «19 января 1951».

«Никто не ждет. И некуда спешить…».КД. Л. 72 об.

Новодевичий(«Весной персидская сирень…»).КД. Л. 72 об.

«Я расплачиваюсь за жизнь…».КД. Л. 74. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 44б об, приложено к письму к Д. Шепеленко от 17 июля 1951 года вместе со ст-ниями «Засуха» и «Путешествие к Южному Полюсу Д. Кука», с датой «21 июня», с предуведомлением: «Давно не пишите, видно совсем забыли. Посылаю Вам, не помня зла, худосочные потуги моего сварившегося мозга. Мои почти тропические стихи».

Засуха («О, эта ярость солнечных лучей…»). КД. Л. 74 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 44б об, приложено к письму к Д. Шепеленко от 17 июля 1951 года вместе со ст-ниями «Я расплачиваюсь за жизнь…» и «Путешествие к Южному Полюсу Д. Кука», с датой «15 июля».

Путешествие к Южному Полюсу Д. Кука («Завывают суховеи…»). КД. Л. 74 об. – 75. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 44б об, приложено к письму к Д. Шепеленко от 17 июля 1951 года вместе со ст-ниями «Я расплачиваюсь за жизнь…» и «Засуха», с датой «15 июля».

«Легенда» Венявского («В полуразрушенной башне…»). КД. Л. 75-75 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 46 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 16 августа 1951 года вместе со ст-ниями «Письмо» («Убежала с угрюмым номадом…») и «Я молодость прошла как тихий сад…», с датой «1 августа 1951 г.» и общим примечанием: «Как Вам понравятся мои новые “шедевры”, ознакомьте с ними Ал. Ник. <Златовратского>, а то для меня лишний раз переписать – легче умереть, не переношу». Венявский Генрих (1835-1880) – польский скрипач и композитор.

Письмо (Б. Кисину) («Убежала с угрюмым номадом…»). КД. Л. 75 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 46, приложено к письму Д. Шепеленко от 16 августа 1951 года вместе со ст-ниями «Легенда» Венявского и «Я молодость прошла как тихий сад…», под заглавием «Посвящение сверстнику», с датой «8 августа 1951 г.». Это ст-ние, посвященное близкому другу Кугушевой Борису Моисеевичу Кисину, наполнено обоюдопонятными для них символами и реалиями, не все из которых мы ныне можем опознать и атрибутировать, «Убежала с угрюмым номадам / Остробоким свистя каюкам» – из ст-ния Н. Тихонова «Полюбила меня не любовью…» (1920). «Эту ль жизнь поместить на плечах» – автоцитата из ст-ния «Ничего, мой друг, не тоскуйте…»….над старой Рязанью… поэтические дебюты Кисина, Кугушевой и их соратников по группе «люминистов» состоялись в Рязани. …на Тверской бульвар – в начале 1920-х Кугушева жила на Тверском бульваре (д. 27, кв. 8), многократно запечатленном в ее стихах. … муза Тараса – поэт Тарас Григорьевич Мачтет (1891-1936), посвятивший Кугушевой ст-ние «Ты в голубом и синем, как в оранжевом…», входил в ближайший круг общения и автора, и адресата этого ст-ния.«желтый вереск» – из ст-ния Т. Мачтета «Вожжа!» («Красным полымем в далекие луга…»; Мачтет Тарас. Коркин луг. М., <1926>. С. 9). «Белый конь и лото-питореск» – вероятно, измененная памятью строка «Веером по столу к лото Питареск» из того же ст-ния. «Шлях путивлит на Старую Рязань» – правильно: «Тракт путивлит на старую Рязань» – из ст-ния Т. Мачтета «Чалая могила» (Там же. С. 7). «И на гребле брусничный вереск» – правильно: «Греблей брусничной в желтый вереск!» – из ст-ния Т. Мачтета «Вожжа!» («Красным полымем в далекие луга…»). Ранней смерти цветкам кровавым / Был увенчан наш друг и брат – брат Бориса Кисина. Вениамин Моисеевич Кисин, был убит шальной пулей 12 апреля 1921 года в возрасте двадцати четырех лет; см.: Галушкин А. Ю. «Люминизм» Вениамина Кисина // Литературное обозрение. 1998. № 2. С. 8-12. …киноварь… – в сборнике «Киноварь» (Рязань, 1921) были среди прочего напечатаны стихи Вениамина Кисина и Кугушевой.

«Я молодость прошла как тихий сад…».НВ. С. 29. Печ. по: КД. Л. 76. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 45 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 16 августа 1951 года вместе со ст-ниями «Легенда» Венявского и «Письмо» («Убежала с угрюмым номадом…»), с датой: «10 августа 1951 г.».

«Я не помню, как пахнут розы…». КД. Л. 76-76 об.

Посвящение («Останусь я на выжженной земле…»). КД. Л. 76 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 61 об., в письме Д. Шепеленко от 29 ноября 1951 г.

«Я медленно хожу и расплескать боюсь…». КД. Л. 80. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 51, под заглавием «В. Вольпин», с датой «23 сентября 1951 года»; приложено к письму Д. Шепеленко от 25 сентября 1951 г. со словами: «Поблагодарите В. Вольпин и передайте ему посвящение, хотя оно не написано в ответ, но по-моему оно является до известной степени ответом. Его посвящение мне очень понравилось. Чудесное. А где его сестра Надя? Что делает? Она была талантливой поэтессой». Адресат ст-ния – Валентин Иванович Вольпин (1891-1956), поэт, прозаик и библиограф. Его стихи, адресованные Кугушевой, не разысканы.

«Не стынет у поэтов кровь…». КД. Л. 80.

«Пылающие празднества закатов…». КД. Л. 80 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 51, приложено к письму Д. Шепеленко от 25 сентября 1951 г.

Море («Голос моря, как голос бога…»). КД. Л. 80 об. Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 103, в письме А. Н. Златовратскому середины 3 октября 1951 года с примечанием: ««Ваша мирная картинка Ялты почему-то вдохновила меня на морское-пиратское. Кто поймет, какими путями идет логика поэта! Как бы я посмотрела на море. И подумать только, что я никогда его больше не увижу. Прямо страшно и обидно. Кто поймет какими путями идет человеческая жизнь! Последнее время я много думаю о море на нашей абсолютной суше. Может быть, как узнала, что Вы в Крыму» (Там же. Л. 103).

«Золотые звенят бульвары…». КД. Л. 80 об. Эпиграф из неразысканного ст-ния Захара Львовича Хацревина (1903-1941), прозаика и журналиста, входившего вместе с Кугушевой в объединение «Зеленая мастерская». В 1921 году анонсировались его стихотворные сборники «Дней снег» и «Горячая карусель» (совместно с Я. Полонским), но ни один из них в свет не вышел.

«На северо-запад корабль веду…». КД. Л. 81 об.

Настольные часы («Часы мои, не торопитесь жить…»). КД. Л. 81 об. Эпоху Поварской… – на улице Поварской Кугушева жила в 1930-е годы. См. также примечание на С. 279.

Пейзаж («Угрюмые тусклые тучи…»). КД. Л. 82.

«Пишу стихи – опасная забава…». КД. Л. 82 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 53 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 25 октября 1951 г.

«Под бубен шамана лукавый и мерный…». КД. Л. 82 об.

«Не будет цветов и траурных лент…». КД. Л. 83. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 55 об., с датой «21 <29?> октября»; приложено к письму Д. Шепеленко от 9 ноября 1951 г. (п.ш.); в том же письме: «Не был ли у Вас мой друг Б. Кисин? Посылаю Вам шуточное, посвященное ему <следует текст>».

Рюрику Ивневу («Змеиных губ и каменных глаз…»). КД. Л. 83 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 56, с датой «6 ноября»; приложено к письму Д. Шелепенко от 9 ноября 1951 г. (п. ш.); в том же письме: «Р. Ивнева стихи очень мне понравились, я даже разразилась посвящением, но скажите ему, что я его умоляю изменить слово “змеевидные”, которое очень портит стихотворение, ухо режет. Пусть он меня извинит, что подмастерье дает мастеру советы. А правда, что у нас с ним есть какие-то общие лирические установки, Вы не находите? Мы – разные, но чем-то похожи?». Сочтя письмо пропавшим (см. ее письмо к тому же адресату от 29 ноября: «Ведь я не настолько богата, чтобы писать с марками и конвертами в межпланетное пространство!» – Там же. Л.60), Кугушева приложила еще один автограф этого ст-ния к письму 14 декабря 1951 г. (Там же. Л. 63 об.). «Мимо губ змеевидных и каменных глаз» – источник цитаты не разыскан. Рюрик Ивнев (Михаил Александрович Ковалев; 1891-1981) — принадлежит к числу старинных знакомых Кугушевой и почитаемых ею поэтов; ср.: «Р. Ивнева я очень люблю как поэта, у меня были его книги. Я даже кое-что знаю наизусть из его “Самосожжения”. Хороший настоящий поэт» (письмо Д. Шепеленко 8 декабря 1949 года // РГБ. Ф. 653. Карт. 40. Ед. хр. 8. JI. 1 об.); «Спасибо за стихи Ивнева, я его вообще люблю и меня восхищает, что он может писать о любви и писать хорошо» (ему же 30 октября 1955 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 290); «Стихи Р. Ивнева мне очень нравятся всегда и каждое, а последнее как-то мне особенно близко. Он – живой человек с горячей кровью, падающий и поднимающийся собственными силами. Ненавижу ходячие добродетели и морали! И даром любви и тайной вдохновения он наделен с избытком. Передайте ему, что я восхищена им. Пусть “томится утренней истомой”. Я думала, что “образ твой мучительный и зыбкий” принадлежит ему, а не Мандельштаму. Это опять влечение к Ивневу – хорошие стихи ему приписывать. И оно ему больше подходит» (письмо Д. Шелепенко 7-12 декабря 1953 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 200).

Индейское(«Не велик вигвам…»).КД. Л. 84 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 64, с датой «11 ноября»; приложено к письму Д. Шепеленко 14 декабря 1951 года.

Пейзаж («Он стучит, недобрый ветер…»). КД. Л. 85 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 64, с датой «3 декабря»; приложено к письму Д. Шепеленко 14 декабря 1951 года.

«За разрывами черных туч…».КД. Л. 86.

Благодарность за жизнь («Прощай.Благодарю…»). КД. Л. 86 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 69, с датой «30 декабря»; приложено к одному из писем Д. Шепеленко 1951 года.

«Не красною, не голубой…». КД. Л. 87. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 72 об., с датой; приложен к письму Д. Шепеленко 18 января 1952 года.

Зачем? (Тема) («И греясь у костра, в звериной шкуре…»). КД. Л. 88. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 76, под заглавием «Тема»; приложено к письму Д. Шепеленко от 15 февраля 1952 года.

«Лунной сонатой ночь за окном…». КД. Л. 88.

«Все выдумано мною, все – забава…». КД. Л. 89. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 78, приложено к письму Д. Шепеленко от 15 февраля 1952 года.

Театр («То златокудрой Травиатой…»). КД. Л. 89 об. Автограф ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 78, приложено к письму Д. Шепеленко от 15 февраля 1952 года; забыв об этом, Кугушева отправила ст-ние вторично с письмом 17 марта (Там же Л. 81 об.),

Вред («В крови поет лихорадка…»). КД. Л. 90 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 81 об., под заглавием «Сон»; приложено к письму Д. Шепеленко от 17 марта 1952 года.

Бетховен. I («Беззвучный мир остался за порогом…»). КД. Л. 91. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 84 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 31 марта 1952 года.

Бетховен. II («Ты душу дал земле. И небо и земля…»). КД. Л. 91. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 131 об., приложено к письму Д. Шепеленко 2 декабря 1952 года; повторено в письме от 19 декабря того же года (п.ш.) – там же. Л. 137.

Букинистическая книга («Острый запах старых книг…»). КД. Л. 92. Ср. в письме Кугушевой к Шепеленко 21 апреля 1955 года: «Я очень любила букинистов, когда их было много на Красной площади. Мой сундук знаменитый имел много прекрасных книг. Вы бы восхитились. Я с 17 лет собирала книги. На свои деньги. И любила бродить по букинистам. Прошло столько лет, сундук мой поруган, испохаблен чужими руками, разворован. А я и здесь еще часто вижу сны про букинистов. Я приезжаю в Москву и иду на какую-то улицу, где большая витрина с чудесными книгами, почему-то ярко освещенная. Я вижу гравюры, эстампы, старинные переплеты… А за витриной пожилые мужчина и женщина букинисты. Они будто меня знают. И я роюсь, роюсь в книгах… Покупаю» [ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 268-268 об.). Губы и алы… – источник цитаты не разыскан; возможно, отсылка к строке из ст-ния Бальмонта «Отречение» («Красивы сочетания светил…») – в оригинале: «И губы женщин ласковы и алы».

«На грусть имею право…». КД. Л. 92 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 89 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 5 июня 1952 года.

«Это хорошо, когда суета…». КД. Л. 92 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 89 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 5 июня 1952 года.

Сон («Ты в тишине мне говорила…»). КД. Л. 93. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 92, приложено, точнее, пришито суровой ниткой к письму Д. Шепеленко от 8 июня 1952 года.

Жасмины («Пройдут века.И это горе минет…»). КД. Л. 93.

«Орфей в аду» Глюка. КД. Л. 94. Ст-ние построено на образах оперы «Орфей и Эвридика» Кристофа Вилибальда Глюка.

«Лишь мечтать, мечтать не возбраняется…». КД. Л. 99. Адресат неизвестен.

«Оскудело сердце. Опустели…». КД. Л. 99 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 113 об., приложено к письму Д. Шепеленко 28 сентября 1952 года.

«Осенних ржавых листьев…». КД. Л. 99 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 113, приложено к письму Д. Шепеленко 28 сентября 1952 года.

Туман («В сумерках белый туман…»).КД. Л. 101.

«Затухает ночь, кликнул чайник…». КД. Л. 101 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 128 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 ноября 1952 года.

Памяти Герды («Тихий голос твой услышу…»). КД. Л. 101 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 127 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 ноября 1952 года, с примечанием: «Посылаю Вам свои очередные “блажи”. Последнее время блажу часто, хотя разумнее было бы перестать. Кому это надо, я Вас спрашиваю?». О Герде см. выше; ст-ние написано к пятилетию ее смерти.

Буран («Закрою глаза – и поет прибой…»). КД. Л. 102. Автографы – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 17 об., в письме Н. Минаеву 29 марта 1953 (?) года; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 128 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 ноября 1952 года, с датой «ноябрь».

«Вы не прочтете никогда…». КД. Л. 102 об. Автографы – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 17, в письме Н. Минаеву 29 марта 1953 (?) года; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 127 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 ноября 1952 года. Эпиграф – из поэмы П. Антокольского «Сын» (1943).

«Ковшом «Большой Медведицы»…». НВ. С. 36. Печ. по: КД. Л. 103. Автографы – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 17 об., в письме Н. Минаеву 29 марта 1953 (?) года; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 127 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 ноября 1952 года.

Ночь («Тьма обступила кругом…»). КД. Л. 103. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед хр. 5. Л. 131. приложено к письму Д. Шепеленко 27 ноября 1952 года.

«Последний луч, скользнувший по столу…». КД. Л. 103… entre chien el loup. (фр. между волком и собакой) – идиома, означающая предрассветный час.

Иоланта («Я были слепа, как Иоланта…»). КД. Л. 103 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 131 об., приложено к письму Д. Шепеленко 27 ноября 1952 года. Иоланта – главная героиня одноименной оперы П. И. Чайковского, сюжет которой восходит к драме Генрика Герца «Дочь короля Рене»; образный строй ст-ния также апеллирует к этому сюжету.

«Прозревшей мне сверкнули звезды…». КД. Л. 103 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 135 об., приложено к письму Д. Шепеленко 2 декабря 1952 года; повторено в письме 19 декабря 1952 года (п.ш.) – там же. Л. 137 об…

Мамонт («Он возник из тьмы тысячелетий…»). КД. Л. 104 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 137 об., приложено к письму Д. Шепеленко 19 декабря 1952 года (п.ш.). Ст-ние вызвано реальным эпизодом – недалеко от поселка, где жила Кугушева, был обнаружен скелет мамонта: «У нас нашли скелет мамонта. Погода не дает сходить посмотреть, я знаешь как обожаю мамонтов и всяких археоптериксов! Мамонт это самое светлое, что сейчас есть в моей жизни» (письмо к Н. Минаеву 12 мая 1948 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 6 об.).

«Наши предки, может быть, тоже…». КД. Л. 105.

«Прости меня. Любить я не умела…». КД. Л. 105 об. Об адресате ст-ния, М. Яковлевой (Ямпольской), см. выше.

«Горчайший яд воспоминаний…». НВ. С. 18. Печ. по: КД. Л. 106 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 149, приложено к письму Д. Шепеленко 28 декабря 1952 года.

«Пока навстречу не раскрылась…». КД. Л. 107. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 149 об., приложено к письму Д. Шепеленко 28 декабря 1952 года.

«Стучит, стучит, стучит…». КД. Л. 107 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 149 об., приложено к письму Д. Шепеленко 28 декабря 1952 года.

«Хочется завыть, как воет волчица…». КД. Л. 107 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 152, приложено к письму Д. Шепеленко 31 декабря 1952 года. Кошачьи мистические глаза – кошка Мурыса и собака Валетка, скрашивавшие одиночество Кугушевой в Казахстане, регулярно упоминаются в ее переписке; ср. в письме к Шепеленко 15 августа 1954 года: «Зимовать придется с двумя тварями, больной пес и кошка-фокусница» (ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 243).

«Настроив душу на высокий лад…». КД. Л. 108. Автографы – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 152 об., приложено к письму Д. Шепеленко 31 декабря 1952 года; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 154 об., среди писем Д. Шепеленко 1953 года. Об адресате ст-ния, М. Яковлевой (Ямпольской), см. выше.

Музыка («Мне вышел навстречу с балкона рояль…») <вариант 1>. КД. Л. 108. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 154 об., среди писем Д. Шепеленко 1953 года. В письме к тому же адресату 8 февраля 1953 года Кугушева поясняла: «Я знала, что мамонт-рояль Вам должен понравиться, только Вам и больше никому, и удивлена, что он понравился Рюрику <Ивневу>. Мои друзья упрекают, что он – головной образ» (Там же. Л. 158). Ср. также: «Вы в одном письме спрашивали меня – на каком инструменте я играю. На рояле. Я очень ленилась серьезно учиться. Но играла я почти свободно, хотя очень трудные вещи не играла. <…> С детства была воспитана на серьезной настоящей музыке. Имела до 37 года свой прекрасный рояль, когда заболел муж то рояль пришлось продать. Но музыку всегда любила и никогда не бросала, бывала на всех настоящих концертах» (Письмо к нему же 30 сентября 1958 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 393 об).

Музыка в саду («Мне вышел навстречу с балкона рояль…»). <вариант 2>. КД. Л. 108 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 160 об., приложено к письму Д, Шепеленко 19 февраля 1953 года. Кугушева переделала первоначальный вариант ст-ния по совету Шепеленко, высказанному в несохранившемся письме. Посылая ему второй вариант, она писала: «Что Вы теперь скажете, дорогой Дмитрий Иванович? Все-таки я здорово Вас слушаюсь? А это совсем мне не свойственно. Третий раз я, конечно, уже не буду измываться над бедным мамонтом. Вот, бедняга, попал в переделку» (Там же).

Дрейф («Черной краской замазаны стекла…»). КД. Л. 109 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 167, приложено к письму Д. Шепеленко 16 марта 1953 года; ср. в том же письме: «<…> я вообще предпочитаю всему – путешествия, особенно на севере. Недавно я читала кал. Бадигина “три зимовки Г. Седова”» (там же; подразумевается книга: Бадигин К. С. Три зимовки во льдах Арктики. М., 1950).

Кораблекрушение («Штурмовали штормы дни и ночи…»). КД. Л. 110. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 160 об., приложено к письму Д. Шепеленко 16 марта 1953 года.

«Растрепанной книжкой – жизнь…». КД. Л. 110 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 170, приложено к письму Д. Шепеленко 26 марта 1953 года.

Чаепитие («Запоет, заиграет чайник…»). КД. Л. 111. Автографы – ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 16 об., в письме Н. Минаеву 29 мата 1952 (?) года; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 177, приложено к письму Д. Шепеленко 6 мая 1953 года.

«Я к тебе протягиваю руки…». КД. Л. 112. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 187 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 августа 1953 года (п.ш.).

«Не скрипнет дверь, приход твой возвестя…».КД. Л. 112. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 187 об., приложено к письму Д. Шепеленко 10 августа 1953 года (п.ш.).

Дождь («Прозрачный бисер на стекле…»). КД. Л. 112 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 191, приложено к письму Д. Шепеленко 26 августа 1953 года.

«Я не хочу благодарить тебя…». КД. Л. 112 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 193, приложено к письму Д. Шепеленко 30 августа 1953 года («Дорогой Дмитрий Иванович, захотелось послать Вам вспыхнувшие снова экзерсисы моего “утомленного гения” (Знаете: “утомленное солнце” танго) <…>»).

Туча («Скрывая полыхающий закат…»). КД. Л. 113.

«Сколько дней еще осталось…». КД. Л. 113 об.

Ночь («Засохшая пустынная душа…»). КД. Л. 114. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 203, приложено к письму Д. Шепеленко 3 декабря 1953 года.

«Тверской бульвар. Чириканье напропалую…». НВ. С. 39. Печ. по: КД. Л. 115. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 204, приложено к письму Д. Шепеленко 3 декабря 1953 года.

«Ты встанешь утром рано…».КД. Л. 115 об.

Б. Пастернак («Сестра моя Жизнь. Мальчишеский профиль арапский…»). НВ. С. 40. Печ. по: КД. Л. 116 об. Автограф – ГЛМ, Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 207, приложено к письму Д. Шепеленко 27 декабря 1953 года. Вероятно, Шепеленко или кто-то еще из получивших рукопись показал ст-ние герою; позже Кугушева писала: «Стихи Пастернаку основаны на его же цитатах. Ему-то понравилось?» (письмо Шепеленко 19 января 1934 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 210 об.). Кугушева была знакома с Пастернаком и присутствовала при чтении стихов, позже вошедших в сборник «Сестра моя жизнь» (М., 1922), ср. в одном из вариантов воспоминаний Н. Вольпин: «Ранней весной 1920 года у нас в “Зеленой мастерской" на квартире у Полонского живший отшельником Борис Пастернак прочитал еще не опубликованную “Сестру мою жизнь". Кроме юных поэтов нашей группы Захара Хацревина, <Я.> Полонского, Кугушевой, меня, <Е.> Кумминга (Зильбера Каверина> не было), пришли послушать Сергей Буданцев с женою (поэтессой Верой Ильиной) и Борис Пильняк (этот, правда, в самом начале чтения ушел)» (Звезда Востока. 1987. № 3. С. 150). В ее переписке 1940-1950-х годов имя Пастернака возникает не однажды: «Показывали ли Вы мои стихи Пастернаку? Что он о них сказал? Ведь Пастернак меня немного знает, хотя близко мы не знакомы» (письмо к А. Златовратскому 17 февраля 1949 года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 40 об.); «Пастернак тоже очень понравился, поблагодарите его пожалуйста. Вообще его личность мне очень симпатична это большой, добрый, честный и очень талантливый ребенок, святой ребенок. Я так его воспринимаю, хотя с ним была знакома мало. Кажется мы с ним виделись последний раз на похоронах А. Белого, стояли в почетном карауле у гроба. В профиль он очень похож на Пушкина» (письмо к Д. Шепеленко 22 сентября 1951 (?) года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 50 об.); «Мне недавно прислали книгу Бор. Пастернака, прозу “Повесть”. Прочитала с большим удовольствием и в прозе он такой же, губастый, с чистой душой большой ребенок, своенравный и милый, фантазер и причудник. Я мало с знакома, но большую нежность к нему питаю. Вы его видите? Передайте привет пожалуйста» (письмо к Д. Шепеленко 27 ноября 1952 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 130 об.).

«Золотые дни прошли…». КД. Л. 117. Об адресате см. выше. Рамоли (от фр. ramolli) – расслабленный, впавший в детство.

Метель («В плотно запертую дверь…»). КД. Л. 120.

«И небо, равнодушное, как вечность…». КД. Л. 120. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 213, приложено к письму Д. Шепеленко 11 февраля 1954 года.

«Когда ты входишь в голубую ночь…». КД. Л. 121. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 215 об., приложено к письму Д. Шепеленко 8 марта 1954 года.

Ветер («Он ворвался музыкой тревожной…»). КД. Л. 121. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 215 об., приложено к письму Д. Шепеленко 8 марта 1954 года.

«Крылатой юности неутолимой жаждой…». КД. Л. 121 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 218 об., приложено к письму Д. Шепеленко 1 апреля 1954 года («Посылаю Вам новое, еще одно есть, но не закончено»); повторено при письме 18 апреля (Там же. Л. 221 об.).

«Наполненные музыкою руки…». КД. Л. 121 об. Автограф ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 219 об., приложено к письму Д. Шепеленко 18 апреля 1954 года.

«Медведица большая…». КД. Л. 123.

«Облака над степью черным дымом…». КД. Л. 123 об

«Покатилась луна за крыши…». КД. Л. 124. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1.Ед.хр. 7.Л. 234 об., в письме Д. Шепеленко 8-13 июля 1954 года; повторено в письме 21 июля (Там же. Л. 236 об.).

«Землю такую нетрудно забыть…». КД. Л. 124. Автограф ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 233 об., в письме Д, Шепеленко 8 13 июля 1954 года; повторено в письме 21 июля (Там же. Л. 236 об ). Эпиграф – из «Баллады о гвоздях» И. Тихонова. В бесплодных попытках выбраться из ссылки Кугушева пыталась прибегнуть и к его заступничеству: «Одновременно посылаю заявление в Союз Писателей, только попросите Тихонова одновременно с вызовом прислать сразу и пропуск из НКВД, а то ведь будет опять напрасно» (недатированное (конец 1940-х?) письмо А. Златовратскому // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 5).

Дуэт («Стук шагов знакомых…»). КД. Л. 127. Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 122, в письме А. Н. Златовратскому 22 октября 1954 года, с датой «21 октября»; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 252 об., в письме Д. Шепеленко 26 октября 1954 года; ср.: «После того, как я думала, что уже ничего не смогу написать, это – второе» (Там же; первое из подразумеваемых ст-ний – «Акварель» («Тихая музыка – ветер в трубе…»): КД Л. 127).

Смерть («И на моей беспомощной ладони…»). КД. Л. 128.

«Старый Жук, тряся бородкой…». КД. Л. 128 об.

К Музе («Как хорошо! Опять пришла навстречу…»). КД. Л. 129. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 252 об., в письме Д. Шепеленко 27 ноября 1954 года.

«Точно белые жасмины…». КД. Л. 129. Об адресате см. выше.

«Я видел – шар земной в моей руке лежал…». КД. Л. 130. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 265, приложено к письму к Д. И. Шепеленко от 27 марта 1955 г. со словами: «Посылаю Вам мое последнее, которое мне нравится. Как ни странно, оно навеяно барахтаньем беспомощным Алекс. Никол. Вам оно может не понравиться» (Там же. Л. 264 об.; под «барахтаньем» подразумеваются поэтические опыты их общего знакомого А.Н. Златовратского, которые Кугушева оценивала невысоко). Торжественный кортеж светил золоторогих – первая строка ст-ния Ж. Лафорга «Похоронный марш. На смерть Земли. (Уведомление)» в переводе В. Брюсова (Лафорг Жюль. Феерический собор. М., 1914. С. 15).

«Поют серебряные реки…». КД. Л. 130. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 269, приложено к письму к Д. И. Шепеленко от 21 апреля 1955 г. со словами: «Посылаю Вам два перла. Одно, правда, не очень перловое» (Там же. Л. 268 об.; второе – «Ходят тучи над землей…»).

Зависть («Там – море.Поймите, там море шумит…»). КД. Л. 131 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 276 об., приложено к письму к Д. И. Шепеленко от 16 июня 1955. В тексте письма: «12 июня так сгустилось внутреннее давление, что за один вечер написала сразу три <стихотворения>» (Л. 276). При автографе помета: «Недавно передавали, что индусы, наши гости, ездили по Симферополю, по Алуште, как раз там, где я была весной 41 г. вместе с Алекс. Ник. и больше никогда я не поеду. А я привыкла и люблю ездить».

«Мумии запросто на Самотеку…». КД. Л. 132. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 278. В середине июня Кугушева, после неоднократно повторенных просьб, получила от Д. Шепеленко стихи своей давней знакомой Мальвины Мироновны Марьяновой (1896-1972); 16 июня она писала ему: «Стихи Марьяновой мне совсем не понравились, только ей, ради Бога не говорите ничего. Они – пустые. А такая фраза – “И с пирамидами ты дружен”, звучит прямо комически, хотя я понимаю, что она хотела сказать. По вредности моего характера тянет написать пародию» (Там же. Л. 276). Получив от него отрицательный отзыв на это ст-ние (в несохранившемся письме), она не возражала: «Напрасно Вы изругали мумий, по-моему, стихотворение приятное (о, скромность! это ты!). А насчет того, что мумии пересыпают песок (из пустого в порожнее), я с Вами не согласна. Всё развитие фразы в дальнейшем говорит, зачем они пришли. Кстати, если бы не Марьянова дала мне толчок, я бы не написала мумий» (письмо 10 августа 1955 // Там же. Л. 280 об.). Марьянова неоднократно упоминается в переписке Кугушевой: «Стихи Марьяновой лучше, чем я ожидала, она сделала успехи явные. У нее был не то “подснежник"', не то что-то похожее, очень водянистое» (письмо к Д. Шепеленко 3 апреля 1953 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 173; имеется в виду сборник Марьяновой «Голубоснежник». М., 1925); «Я очень боялась, что стихи Марьяновой Вам нравятся. Я у нее никогда не была, но от Коли Мин<аева> знаю, что ее двери были для всех открыты и она была очень гостеприимным товарищем. Она была когда-то красивой (давно) – Рубенсовская женщина, но глупа и тогда была невероятно (извините меня за грубость)» (ему же, 19 декабря 1951 (?) года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 66); «Надо сказать в разъяснение, что Марьянову я совершенно не знаю, никогда у нее не была, с ней не сказала двух слов. Слышала раз ее выступление, до комизма бездарное и ее оправдание собственной “талантливости" со ссылками на “великие авторитеты"» (письмо Д. Шепеленко 8 февраля 1953 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 158). «И с пирамидами ты дружен…» – среди напечатанных ст-ний Марьяновой эту строку обнаружить не удалось.

«Пол земляной и глиняные стены…». НВ. С. 42. Печ. по: КД. Л. 132. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 285. Эпиграф – из поэмы И. Уткина «Повесть о рыжем Мотэле, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох» (Уткин И. Избранное. М., 1975. С. 339; с разночтениями).

Приглашение («В просторный мир раскрыты двери…»). НВ. С. 43. Печ. по: КД. Л. 134 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 302 об.

«От целой жизни – горсточка стихов…». НВ. С. 43. Печ. по: КД. Л. 135. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 304 об.

Памяти мамы («Из гостиной фортепьяно…»). НВ. С. 44. Печ. по: КД. Л. 135 об. Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 307, приложено к письму Д. И. Шепеленко от 6 марта 1956 г.: «Посылаю Вам свое новое, я всегда рада бываю, если могу Вам что-нибудь послать» (Там же. Л. 306). Шепеленко, получив текст, рассудил, что «Астафьева» – фамилия матери Кугушевой, и запросил объяснений, которые и получил в следующем письме: «<…> мама моя не была Астафьева, а урожденная Шильдер (помните художника в Третьяковке?). Отец мамы, я его не знала, был учеником Дюбюка – и замечательным музыкантом. Он рано умер. С Маминой стороны – Кавелины, Россет (Калужские все). Это наиболее близкие. Но где все, я не знаю, может быть умерли. А Вы спутали, Астафьева, это моя подруга, муж ее был врач и никакого отношения к нашему семейству не имел. <…> А Катя – мы с ней дружим» (Недатированное письмо // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 396-396 об.).

Стихотворения, не вошедшие в «Казахстанский дневник» 1945-1958

«Я приду к Вам, только Черный Том…». Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 4. Л. 4, в письме А. Н. Златовратскому от 6 октября 1945, вместе со стихотворениями «Сохраните, друг мой, эту тайну…» и «Опять Большой Медведицей…» под общим заглавием «Посвящения», текст в середине поврежден; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 5 об., с датой «29 сентября 45 г. ночь»; среди писем к Минаеву.

«Я всё еще учусь – жестокая наука…». Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 120, приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года.

Москва («Седьмой этаж.Готические своды…»). Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 12 об., в письме к А. Н. Златовратскому 23 февраля 1947.

М. Н. Яковлевой («Уходят дни.Года идут, подруга…»). Автографы – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 19 об., в письме к А. Н. Златовратскому от 14 марта неизвестного года; ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 7 об., в письме в Н. Минаеву 16 сентября 1946 г., с посвящением «Маше»; ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 119 об., с датой «46 г.»; приложено к письму Д. Шепеленко 8 октября 1952 года.

Волы («Большие добрые волы…»). Автограф – РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 101, в письме А. Н. Златовратскому 16 июня 1951 года.

Безнадежность («Смотри, как сердце одичало…»). Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 102 об., приложено к письму Д. Шепеленко от 15 июня 1952 года.

Пейзаж («Так шли они над этою пустыней…»). Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 158 об., приложено к письму Д. Шепеленко 8 февраля 1953 года. Месяцем позже она поясняла адресату: «Акын это певец казахский, я ветер сравниваю со странствующим певцом. Вот и всё» (письмо 4 марта 1953 года // Там же. Л. 162). Возможно, невольное недоумение Шепеленко и привело к тому, что стихотворение не попало в состав КД.

«Московский воздух – ласковая грусть…». Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 360, приложено к письму Д. Шепеленко от 16 февраля 1958 года вместе со ст-нием «Опять поют знакомые слова…» с комментарием: «Стихи не особенно хорошие, но второе вроде ничего, да? Напишите Ваше просвещенное мнение. Я ручаюсь головой, что если бы я жила в Москве, то моя “Поникнувшая тень” Музы опять окрепла бы» (Там же. Л. 358 об – 359).

«Опять поют знакомые слова…». Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 361, приложено к письму Д. Шепеленко от 16 февраля 1958 года.

Нордик(«Далеко на востоке…»). Автограф – ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 370, приложено к письму Шепеленко от 10 мая 1958.

Примечания

1

Дневниковая запись Н. С. Ашукина 9 мая 1920 года (Ашукин Николай. Заметки о виденном и слышанном. Публикации и комментарий Е. А. Муравьевой // Новое литературное обозрение. 1998. № 31. С. 199).

2

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 294. Какой из четырех братьев Эйгесов (Вениамин, Александр, Константин или Иосиф Романович) передал это письмо – неизвестно; вероятнее всего – один из двоих последних.

3

Дворянские роды Российской империи. 1721-1917. Т. 3: Князья. М., 1996. С. 154-156.

4

См.: Там же. С. 162, таб. 75; С. 164, таб. 77. В своей поэтической родословной она подчеркивает свое татарское происхождение («Душа далекого разбойного Аная / Во мне веками дикая живет»).

5

См. автобиографию Кугушевой 1923 года (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 81).

6

Письмо к Д.И. Шепеленко 11 сентября 1952 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 107.

7

Письмо к Д.И. Шепеленко 2 декабря 1952 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 134 об.

8

Письмо к Д.И. Шепеленко 8 июня 1952 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 91-91 об.

9

Серпинская Нина. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 220.

10

Подробности см.: Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Т. 1. Ч. 1-2 / Ответственный редактор А. Ю. Галушкин. М., 2005.

11

РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 81.

12

Крусанов А. В. Русский авангард 1907-1932.Исторический обзор. В трех томах. Т. 2. М., 2003. С. 339-340.

13

Каверин В. Освещенные окна. М., 1976. С. 302.

14

Вольпин Надежда. Свидание с другом // Перспектива ’89. Советская литература сегодня. Сборник статей. М., 1989. С. 416.

15

Новая русская книга. 1922. № 11/12. С. 38.

16

РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 81.

17

Об этом почти эфемерном литературном движении подробно см.: Галушкин А. Ю. «Люминизм» Вениамина Кисина // Литературное обозрение. 1998. № 2. С. 8-12; при всей незначительности следа, оставленного им в истории литературы, в личной судьбе Кугушевой его влияние существенно, двое из ее соратников-люминистов (Т. Мачтет и Б. Кисин) остались ее близкими друзьями; о третьем - Д. Майзельсе - она вспоминала с приязнью (и, кажется, не без взаимности). Стоит отметить, что и ее печатные дебюты состоялись в условно люминистских (по крайней мере, выпущенных тщанием одного из идеологов движения, Т. Мачтета) рязанских альманахах. Ср. наблюдение последнего: «Плохо одно что 4 месяца не пишу ни строчки новых стихов. Хотя и Н. П. Кугушева после люминизма своего тоже замолчала. У ней однако это хорошая прелюдия к новому ... мое же молчание не знаю чему приписать» (Дневниковая запись 12 ноября 1921 года // РГБ. Ф. 162. Карт. 8. Ед. хр. 1. Л. 4 об. - 5).

18

Письмо Е. А. Рейснер к Л. М. Рейснер 28 декабря 1922 // Богомолов Н.А. Русская литература первой трети XX века. Портреты. Проблемы. Разыскания. Томск, 1999. С. 588 Наталия Петровна была инвалидом детства, горбуньей.

19

ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 189. Л. 2.

20

Недатированное письмо Н.Н. Минаеву // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 189. Л. 7-7 об.

21

Юбилей Федора Сологуба (1924 год). Публикация А.В. Лаврова // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2002 год. СПб., 2006. С. 324.

22

Мочалова Ольга. Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах. М., 2004. С. 156.

23

Следует из недатированного (начало 1930-х?) письма Кугушевой к М.И. Волкову (РГАЛИ. Ф. 2225. Оп. 1. Ед. хр. 168).

24

Клейнборт Л.М. очерки народной литературы (1880-1923). Л., 1924. С. 61.

25

Ср. пересказ ее несохранившегося письма к подруге, повествующего об их деревенских досугах лета 1924 года: «Наташа в восторге от своего местожительства; там у нес какое-то необыкновенное озеро, бездна, в котором Мих. Горд. купает ее с мостков, держа за руки: лес, где много грибов, но никакой дичи, так что охотник М.Г. принужден стрелять только воробьев и лесных пташек (негодяй!). Наташа верным оруженосцем носит за ним сумку, патронташ и какие-то там охотничьи принадлежности; пишет, что она вообще очень хороший товарищ, так что даже Михаил ею доволен и всё будет хорошо, если только он не начнет хандрить и придираться. Пока еще не начал» (Письмо М.Н. Яковлевой (Ямпольской) к Н.Н. Минаеву от 1 августа 1924 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 241. Л. 4 об – 5).

26

ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 189. Л. 10.

27

Бартель Г. Огненное погребение в Японии // Коммунальное хозяйство. 1925. № 20.

28

Бартель Г. К предстоящему открытию в Москве первого крематория // Коммунальное хозяйство. 1926. № 19/20.

29

ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 189. Л. 2.

30

Письмо А.Н. Златовратскому 26 февраля 1948 (?) года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 27.

31

ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 190. Л. 3, 4.

32

Там же. Л. 5. (20 января 1942 года).

33

Письмо Н. Минаеву // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 12.

34

Письмо Д. Шепеленко 18 января 1951 // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 1-1 об.

35

Письмо Д. Шепеленко 25 сентября 1951 (?) // Там же. Л. 50 об.

36

Письмо А.Н. Златовратскому 1 мая 1949 года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 53.

37

Недатированное письмо Златовратскому // Там же. Л. 57.

38

Недатированное письмо Златовратскому // Там же. Л. 9.

39

Всё та же Яковлева; осенью 1956 года она рассказывала своему давнему другу: «Всё лето прошло у нас, так сказать, под знаком болезни Наташи Кугушевой, которую Вы помните. В начале мая она выбралась из своего Казахстана, - худая, желтая, седая, страшная ...». Врачи заподозрили злокачественную опухоль; сделали операцию - диагноз не подтвердило. «Это была такая радость, что трудно ее описать. Вернулась она к нам (т. е., конечно, мы ее привезли) в конце августа и стала быстро поправляться. В конце сентября мы с ней вдвоем ездили в Москву, где она прожила две недели, “кружась в вихре московских удовольствий”. Ее московские друзья праздновали ее воскресение из мертвых» (Письмо В. Ф. Булгакову 16 октября 1956 года // РГАЛИ. Ф. 2226. Оп. 1. Ед. хр. 1261. Л. 23 об.

40

Письмо от 30 октября 1956 года // РГАЛИ. Ф. 2801. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 1.

41

Цитируется по копии: РГБ. Ф. 516. Карт. 3. Ед. хр. 9. Л. 8.

42

Письмо от 17 февраля 1959 года // РГБ. Ф. 516. Карт. 1. Ед. хр. 36. Л. 1.

43

РГБ. Ф. 516. Карт. 3. Ед. хр. 9. Л. 3.

44

Письмо Л. Богомильскому // Там же. Л. 22.

45

Там же. Л. 26.

46

См. в автобиографии, посланной П. Я. Заволокину в мае 1923 года: «Две книги стихов готовы к печати. Одну купило книгоиздательство Новый Мир, но книга выходит уже год и вряд ли выйдет» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 81).

47

В частности – на спинке обложки книги: Полонский Я. Вино волос. Пг., 1921.

48

Недатированное (1952?) письмо к Д.И. Шепеленко // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 116.

49

Письмо А.Н. Златовратскому 13 ноября 1947 года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 23.

50

Письмо к Д.И. Шепеленко 8 июня 1952 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 91-91 об.

51

Прославленная библиотека Розанова рассматривалась ею в качестве депозитария еще в годы ссылки: «Посылаю Вам 2 тетради стихов, то, что я написала здесь, отрываю прямо от сердца. ... Я верю, что у Вас или у Розанова они будут в целости. У меня нет даже черновиков. Надо бы снять копии, но я не в состоянии, - очень большая работа» (письмо к Д. Шепеленко 9 июня 1952 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л.96); после завершения работы над машинописным сводом она подтверждает эти намерения: «Розанову я должна отправить мой экземпляр» (письмо Д. Шепеленко 24 октября 1957 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 344 об. ). Вопреки ожиданиям, в составе архива Розанова в РГБ стихов Кугушевой нет.

52

Письмо к Д.И. Шепеленко 27 сентября 1959 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 422-422 об.; к словам «просил меня прислать» она сделала примечание: «Я, конечно, сама просила разрешить прислать свои стихи».

53

Волчья ночь. Письма и стихи Н. П. Кугушевой-Сивачевой. Публикация Нины Рубашевой // Странник. Литература. Искусство. Политика. 1992. № 2 (4). С. 61-65.

54

Кугушева Наталья. Некрашеные весла. Стихотворения (1920-1956). М., 2003.

Content

НАТАЛИЯ КУГУШЕВА. ПРОРЖАВЛЕННЫЕ ДНИ: Собрание стихотворений.

Стихотворения 1919-1941 годов

БЕЗУМНЫЙ ВАЛЬС

ПИСЬМО

«В лохмотья слов, как в гамлетовский плащ…»

«Ты хочешь быть чужим – пожалуйста…»

«Двадцать первого лета, золотого как персик…»

«Храню любовь, как некий чудный дар…»

«Тополями пропахли шальные недели…»

«О, трудный путь заржавленных разлук…»

ИЗ ЦИКЛА «ПРОРЖАВЛЕННЫЕ ДНИ»

«Резцом по бронзе говорить о жизни…»

«Жестокий подвиг лихолетий…»

«Нелепых дней случайный ход…»

«Не тебе мой путь отметить…»

ПРОЛОГ к поэме «Сегодня»

«Милый, милый, осень трубит…»

ПЕСЕНКА

«На влажный берег выйти…»

«Над звоном нив моя ль тоска тоскует…»

«Мой голос скрипкой векам проплачет…»

«Остались только имена…»

«Не по хребтам сожженной Иудеи…»

«Не ляжет снег на длинные недели…»

«Опять любви сухие весны…»

«Жизнь ставлю томиком на полку…»

«Вы тихий, как бывают тихими зори…»

«Прощай, подруга. Вечер сух и ясен…»

«Седой Бузулук и пыль…»

«Проползают одинаковые вечера…»

«Я о тебе пишу. И знаю, эти строки…»

«Вкус моих губ ты забыл, забыл…»

«Подруга, дружбы ласковые узы…»

«Пути истории торжественны и грозны…»

О ЧУДАКЕ

«Кровь, случай, ночь – вот спутники твои…»

«Ничего, мой друг, не тоскуйте…»

ПЕСНЯ

«Рев города, не рев ли океана…»

ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ

ПАМЯТИ МАЯКОВСКОГО

КОМНАТА

«Ты ушла, любимая сестра…»

СТИХИ 35 ГОДА

БЕССОННИЦА 1АЯ

«Опять привычный алкоголь…»

«Их было двое. Горькою отравой…»

«Умеет сердце быть расчетливым и злым…»

АЛУШТА

КАЗАХСТАНСКИЙ ДНЕВНИК

«Сегодня закат, как зарево…»

«После ссоры – сладко примиренье…»

ПУТЕШЕСТВИЕ В ОСОКАРОВКУ

«Надо петь, как поет киргиз…»

«Безмолвна степь. И птицы не поют…»

«Ну, что же, значит, так надо…»

«Бушует шторм. И непроглядна ночь…»

«Когда ты бываешь тусклым…»

О МОСКВЕ

«Демьяново. Легкие ветки качались…»

ПУБЛИЮ ОВИДИЮ НАЗОНУ

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

ОСЕНЬ 41 ГОДА

«Пусть вы мимо прошли, любимый…»

ГВИДО

«Чадит коптилка. За окошком ночь…»

НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

ОЖИДАНИЕ

«Ночи и дни, ночи и дни…»

«Азиатские бескрайние просторы…»

«Мертвая степь пред глазами…»

«Прими меня, степь, чужеземца…»

«Если смерть заглянула в глаза…»

ОЖИДАНИЕ

«Когда ты начинаешь тосковать…»

«Сегодня ночь последней быть должна…»

«Никому такое не приснится…»

«Встречая Новый Год с друзьями…»

«И гонит и гонит тревога…»

«Как много хочется сказать…»

«Опять в провода налетели бураны…»

«Не думали, не гадали…»

ДЕНЬ РАВНОДЕНСТВИЯ. 25 МАРТА

«Венецианские лагуны луж…»

«Четверть километра луж и грязи…»

«Века назад с тобою мы бродили…»

САФО

«Я слишком люблю тебя, солнце земное…»

«Друзья мои, товарищи изгнанья!…»

«Я позову тебя в молчанье…»

ТРОИЦА

ПОСВЯЩЕНИЕ

ГОЛОД

ПОЭТ

«По грозному небу бегут облака…»

8 СЕНТЯБРЯ (день Адриана и Наталии)

«Хоронят здесь самоубийц…»

«Мне феи забыли вложить в колыбель…»

«Из жизни в жизнь переношу с собой…»

«Учитель, я бреду походкою неверной…»

«За окном гуляет вьюга…»

«Не гнев и не жалость – учись глубине и молчанью…»

«Бродячею скрипкой по миру гуляет судьба…»

«Погадать бы крещенским вечером…»

МЫШИ

«Ты сердце мое не тревожь и не трогай…»

«Жди меня. И я скоро к тебе приду…»

«Я знаю вечеров застенчивую нежность…»

«Жду тебя, крылатая подруга…»

«Лунный луч живет в углу…»

«Я открываю себя навстречу миру…»

«На северо-запад Москва лежит…»

«Если ты пожелать мне позволишь…»

РАДОСТЬ

«Удар пришелся в самый раз…»

«Я больше не пишу ни прозы, ни стихов…»

ДОЖДЬ

«Так, жизнь листая заново…»

«Благодарную песню сложи…»

«Отпели, отпили, отпраздновали…»

«Всё больнее, всё глубже утраты…»

«Я с Пушкиным встречаю Новый Год…»

БЛОКУ

«Гудит буран. В трубе бессонной воет…»

«Не знаю где, не знаю как…»

«Не тоска – усталость. И спокойно…»

«Я жизнь благодарю, что ты живешь на свете…»

«Двигаются снежные барханы…»

А. Н. ЗЛАТОВРАТСКОМУ

РАДИО

ВЕСНА В МОСКВЕ

ДОМ

ПАМЯТЬ

ПОСЕЩЕНИЕ

«Раскусишь – и вкус полыни…»

«Войди и сядь. Желанным гостем будь…»

«Прикосновенье, легкое, как песня…»

ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ

1. Нескучный сад

2. В Сокольниках

3. В ЗООЛОГИЧЕСКОМ САДУ

4. Москва

5. Моя комната

6. Комната друга

ФРЕДЕРИК ШОПЕН

ЗА КИЗЯКАМИ

К МУЗЕ

«И длилась фантастическая ночь…»

ПИСЬМО МАШЕ

«Кажется, где-то есть дом…»

«Колыбельная песнь ветра…»

«Гнева судьбы не бояться…»

ДЕКАБРЬ

«Что нужно поэту? Огрызок карандаша…»

«Был мороз и ветер – всё как водится…»

ОЛЕ-ЛУК-ОЙЕ

«Года идут. Но не приходит брат…»

«Как будто нарочно…»

ПОЗДНЯЯ ВЕСНА

1. «Причудливые галки…»

2. «Отгулял, отшумел Ишим…»

КРЕМАТОРИЙ

«Листьям последним ждать…»

«Может быть, заклятье снято…»

«Облака танцуют над степями…»

ГВОЗДИКИ

«Легкий месяц молодой…»

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

«Каждому выпадет час…»

«Буйство черемухи из соловьиного сада…»

АВГУСТ

«Они не знают, что у нас гроза…»

НОКТЮРН

«Здесь фантастическое уединенье…»

ГОДОВЩИНА (19 сентября)

«Так начинается повесть…»

«Много их, дорог на белом свете…»

«Ты прошлого не трогай…»

«Никто не ждет. И некуда спешить…»

НОВОДЕВИЧИЙ

«Я расплачиваюсь за жизнь…»

ЗАСУХА

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮЖНЫЙ ПОЛЮС Д. КУКА

«ЛЕГЕНДА» ВЕНЯВСКОГО

ПИСЬМО (Б. К<исину>)

«Я молодость прошла как тихий сад…»

«Я не помню, как пахнут розы…»

ПОСВЯЩЕНИЕ

«Я медленно хожу и расплескать боюсь…»

«Не стынет у поэтов кровь…»

«Пылающие празднества закатов…»

МОРЕ

«Золотые звенят бульвары…»

«На северо-запад корабль веду…»

НАСТОЛЬНЫЕ ЧАСЫ

ПЕЙЗАЖ

«Пишу стихи – опасная забава…»

«Под бубен шамана лукавый и мерный…»

«Не будет цветов и траурных лент…»

РЮРИКУ ИВНЕВУ

ИНДЕЙСКОЕ

ПЕЙЗАЖ

«За разрывами черных туч…»

БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ЖИЗНЬ

«Не красною, не голубой…»

ЗАЧЕМ (тема)

«Лунной сонатой ночь за окном…»

«Всё выдумано мною, всё – забава…»

ТЕАТР

БРЕД

БЕТХОВЕН.I

БЕТХОВЕН.II

БУКИНИСТИЧЕСКАЯ КНИГА

«На грусть имею право…»

«Это хорошо, когда суета…»

СОН

ЖАСМИНЫ

«ОРФЕЙ В АДУ» ГЛЮКА

1. «Вползает в гору камень дикий…»

2. «Черные розы твои, Эвридика…»

«Лишь мечтать, мечтать не возбраняется…»

«Оскудело сердце. Опустели…»

«Осенних ржавых листьев…»

ТУМАН

«Затухает ночь. Затихнул чайник…»

ПАМЯТИ ГЕРДЫ

БУРАН

«Вы не прочтете никогда…»

«Ковшом «Большой медведицы»…

НОЧЬ

«Последний луч, скользнувший по столу…»

ИОЛАНТА

«Прозревшей мне сверкнули звезды…»

МАМОНТ

«Наши предки, может быть, тоже…»

«Прости меня. Любить я не умела…»

«Горчайший яд воспоминаний…»

«Пока навстречу не раскрылась…»

«Стучит, стучит, стучит…»

«Хочется завыть, как воет волчица…»

«Настроив душу на высокий лад…»

МУЗЫКА (вариант 1)

МУЗЫКА (вариант 2)

ДРЕЙФ

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

«Растрепанной книжкой – жизнь…»

ЧАЕПИТИЕ

«Я к тебе протягиваю руки…»

«Не скрипнет дверь, приход твой возвестя…»

ДОЖДЬ

«Я не хочу благодарить тебя…»

ТУЧА

«Сколько дней еще осталось…»

НОЧЬ

«Тверской бульвар. Чириканье напропалую…»

«Ты встанешь утром рано…»

Б. ПАСТЕРНАК

«Золотые дни прошли…»

МЕТЕЛЬ

«И небо, равнодушное, как вечность…»

«Когда ты входишь в голубую ночь…»

ВЕТЕР

«Крылатой юности неутолимой жаждой…»

«Наполненные музыкою руки…»

«Медведица Большая…»

«Облака над степью черным дымом…»

«Покатилась луна за крыши…»

«Землю такую нетрудно забыть…»

ДУЭТ

СМЕРТЬ

«Старый Жук, тряся бородкой…»

К МУЗЕ

«Точно белые жасмины…»

«Я видел – шар земной в моей руке лежал…»

«Поют серебряные реки…»

ЗАВИСТЬ

«Мумии запросто на Самотеку…»

«Пол земляной и глиняные стены…»

ПРИГЛАШЕНИЕ

«От целой жизни – горсточка стихов…»

ПАМЯТИ МАМЫ

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В «КАЗАХСТАНСКИЙ ДНЕВНИК» 1946-1958.

Я приду к Вам, только Черный Том...

«Я всё еще учусь – жестокая наука…»

МОСКВА

М. Н. ЯКОВЛЕВОЙ

ВОЛЫ

БЕЗНАДЕЖНОСТЬ

ПЕЙЗАЖ

«Московский воздух – ласковая грусть…»

«Опять поют знакомые слова…»

НОРДИК

А. СОБОЛЕВ. БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания