Бобров Лев Викторович

Поговорим о демографии

— Знаете ли вы, что такое демография?

— Да любой школьник ответит: наука о населении. В буквальном переводе с греческого — «народоописание». Всякие там переписи… Сплошная цифирь. Словом, тоска зеленая.

— О нет, вы не знаете, что такое демография!

Сколько лет я проживу на свете?

Задать такой вопрос… Не шутки ради, а со всей серьезностью… Да еще потребовать, чтобы на него ответили со всей точностью… Кто отважится на это, если ему дорога репутация нормального человека? Времена гороскопов, известное дело, миновали!

Хотя, впрочем, в иных странах, особенно далеко зашедших по части «плодов просвещения», всегда к услугам публики разнообразная духовная пища наподобие «Астрологических известий», журналов типа «Ясновидец».

Что ж, о вкусах не спорят. Мы как-то не доросли до таких «высот культурности». Думается, однако, и там, где возможны подобные плоды просвещения, они находят сбыт лишь у клиентов определенного толка, с весьма специфическими склонностями, небезынтересными, вероятно, для психиатрии.

А теперь взгляните на такую таблицу:

Как вы думаете, где, когда и для кого она составлена?

В нашей стране. В наше время. Для нас с вами. Но кем?

Нашими учеными. Она составлена демографами. Теми самыми, кто, по мнению многих из нас, занимается прескучнейшими делами — всякими там переписями да калькуляциями. А тут едва ли не гороскоп для каждого возраста и пола. Для всех ныне живущих в СССР. Впрочем, подобные расчеты есть и для тех, кто еще не появился на свет. Вот прогнозы доктора медицины М. Бедного, приведенные в его монографии «Продолжительность жизни». Тем, кто родится в 1980 году, предстоит прожить:

девочке — 79,94 года, то есть 79 лет 344 дня и 1 час,

мальчику — 74,77 года, то есть 74 года 281 день и 20 часов.

Изучив демографическую статистику многих стран, преимущественно развитых, английский исследователь В. Тайер определил, сколько в среднем живут ныне представители тех или иных профессий. Оказалось, что историки — приблизительно 73 года, изобретатели — 72, художники, скульпторы, поэты — 66, философы — 65, музыканты — 62 года, писатели-беллетристы — 57 лет…

Подобную «цифирь» можно найти и для других работников умственного или физического труда. Но это еще не все, далеко не все!

Что, если полюбопытствовать, у скольких наших соотечественников будут расти усы и бороды, например, в 1975 или 1980 году? Вопрос отнюдь не праздный. Им не могут не интересоваться те, кто планирует на пятилетку такую продукцию, как бритвенные принадлежности. И точный ответ на него дадут именно демографы, которые умеют заранее рассчитать численность и структуру населения в будущем. Допустим, количество мужчин во всех поколениях, начиная с того возраста, когда у юношей вчерашний пущок над губой и на щеках делает лицо все более похожим на кактус. Таким образом удается предвидеть спрос на электробритвы. С тем, чтобы их было в достатке и в то же время не в избытке, при котором они пылились бы на полках магазинов.

Ясно, что подобное прогнозирование возможно, полезно, даже необходимо при планировании в самых разных сферах, а не только в производстве парикмахерского инвентаря.

А какой окажется численность населения в 2000 году у нас или в любой иной стране, на всей планете? Сколько в нем будет мужчин и женщин, стариков и детей, работников и иждивенцев? Сколько будет свадеб и разводов, рождений и смертей? Ставя такие вопросы и отвечая на них, демография выявляет связанные с ними проблемы и подсказывает, как их решить.

Нет слов, чтобы выразить всю парадоксальность ее подхода к предмету изучения — к нам с вами. С одной стороны, живейший интерес к людям, ко всем без исключения, даже дотошная любознательность, граничащая порой с нескромным любопытством: сколько вам лет, замужем или женаты, не разведены ли, есть ли дети, если да, то сколько, да где живете, да чем занимаетесь и т. д. и т. п. А с другой стороны…

Смотрите! След кинжала — это Кассий;

Сюда удар нанес завистник Каска.

А вот сюда любимый Брут разил…

О боги, Цезарь так любил его!

Когда увидел он, что Брут разит,

Неблагодарность больше, чем оружье,

Его сразила; мощный дух смутился,

И вот, лицо свое закрывши тогой,

Перед подножьем статуи Помпея,

Где кровь лилась, великий Цезарь пал.

Сограждане, какое то паденье!

Эту темпераментную надгробную речь вложил в уста Марка Антония Шекспир, столь красочно живописавший гибель и похороны своего героя, что высокая поэзия не оставляет, казалось бы, места для низкой прозы: «Цезарь, Гай Юлий, римлянин, мужеска пола, скончался в год 44-й до н. э. месяца марта 15 дня в городе Риме в 55-летнем возрасте». Но именно в таком — зато документально точном — изложении интересовала бы великая судьба другого знаменитого англичанина, выступившего на арену истории через полвека с лишним после того, как была создана трагедия «Юлий Цезарь».

Речь идет о человеке, которого потом назвали основоположником демографии. О Джоне Граунте, который в 1662 году опубликовал свою таблицу смертности для города Лондона. С нее-то (а также работ Вильяма Петти) и ведет свою родословную «политическая арифметика», нынешняя статистика и наука о народонаселении. К ней корнями своего генеалогического древа восходит и таблица, с которой начался наш разговор.

Итак, «гороскоп»? Конечно, для самих демографов все это настолько обыденно, что им, должно быть, и невдомек, какое впечатление могут произвести на непосвященных вещи подобного рода, сухо именуемые «перспективными расчетами».

Несколько лет назад статья с приведенной таблицей появилась в «Известиях». Заметьте: не в специальном издании, адресованном узкому кругу профессионалов. Публикация, принадлежавшая видному советскому демографу, изобиловала цифрами и научными определениями. Так что могла бы показаться несколько суховатой и мало кому интересной. Тем более что ничего особо нового не сообщала, была скорее просветительской, нежели информационной. А ведь читатель второй половины XX века прямо-таки избалован сенсационными сюрпризами научно-технической революции.

Статья имела неожиданно громкий резонанс. Вспоминается многоголосое эхо дискуссий, долго не смолкавшее потом в самых разных местах — в кулуарах учреждений, дома, даже на улице. На «Известия» же хлынул девятый вал откликов. Вроде бы ничего удивительного — ни для столь популярной газеты, ни для столь любознательной публики, как у нас в стране, которую называют «самой читающей в мире». Почта есть почта. Но какая почта! Представление о ней дает вторая публикация того же автора, которой он вынужден был ответить на многочисленные письма.

О том, что корреспонденция лишний раз подтвердила общеизвестную репутацию нашей массовой читательской аудитории, не пресыщенной сенсациями, всегда жадной до всего познавательного, распространяться, пожалуй, ни к чему. Поговорим лучше о другом — менее типичном, но не менее поучительном.

«Смехотворно, нелепо и вообще чепуха…» Такая реакция не показалась бы противоестественной, последуй она в ответ на пророчества, помещенные в каких-нибудь «Астрологических известиях». Но так отреагировали (не утруждая себя аргументацией) некоторые наши читатели на перспективные расчеты наших демографов. Предвзятость? Быть может, законное неверие в любую псевдонауку, воспитанное в нас сызмала, мы механически переносим порой на подлинную науку? В тех случаях, когда ее результаты напоминают «чудеса», обещанные какой-нибудь астрологией?

А вот другой полюс, противоположный «негативизм му». Одна из читательниц с милой доверчивостью запросила точное «время жить и время умирать» для конкретного, так сказать, лица — для нее персонально.

Автор статьи не думал, не гадал, что придется напоминать во всеуслышание: мол, я не астролог, я ученый! Разъяснять публично: в демографических расчетах фигурируют усредненные величины.

Короче говоря, почта должна была насторожить специалистов: похоже, далеко не каждый из нас, людей непосвященных, представляет себе смысл подобных прогнозов, их отличие от так называемых предсказаний. Да и многие другие результаты демографических расчетов встречают нередко изумление, недоумение, непонимание — даже те, что для знатоков самоочевидны и общепризнанны. На это не раз сетовали сами демографы. Бывало, высокообразованные собеседники, чувствующие себя запросто, как рыба в воде, в новейших областях знаний не то что «плавают» — демонстрируют благое неведение в вопросах доброй старой демографии.

Невероятно, но факт: оказалось, популярных книжек о ней нет. Ни одной. Тогда как в иных случаях их хоть отбавляй — возьмите, к примеру, кибернетику или генетику. Немало, правда, газетных и журнальных статей, затрагивающих те или иные проблемы демографии. Есть и брошюры, монографии, посвященные отдельным ее аспектам. В целом же ее охватывают разве что учебники. Или уж энциклопедические труды, рассчитанные на знатока. Массовой же литературы, пусть мозаично, но попроще, позанимательней рассказывающей об этой науке, нет и в помине.

А разве не достойна столь интересная, столь важная область самой широкой популяризации? В первую очередь самими демографами. Они специалисты — им и карты в руки…

Народоописание безмолвствует…

— Все понятно: вы хотите объяснить, как возник замысел настоящего сочинения. Хотя еще Бальзак, кажется, заметил, что авторские объяснения по поводу написанного стоят не более чем честное слово гасконца…

— То бишь любителя приврать?

— Не будем уточнять классиков. Лучше уточним вашу позицию. Примеры наивной реакции на публикацию демографа — крайности, которые неубедительны, как всякие крайности.

— Но именно они, согласитесь, позволяют очертить границы читательского восприятия, которое не так-то просто охарактеризовать некими усредненными показателями. Впрочем, вот пример иного рода. Он тоже поможет нам увидеть демографию в неожиданном ракурсе — не с Олимпа ее богов, а с грешной земли.

«Незнание — сила». Диковато звучит, не правда ли? Увы, невежество, сколь бы малораспространенным оно ни было, нередко бывает воинствующим и тогда может стать активней просвещения в битве за умы, хотя бы на ограниченном плацдарме. Сетуя на недостаток демографической грамотности среди широких масс даже в высокоразвитых странах, профессор Э. Россет, член-корреспондент Польской академии наук, с горечью замечает: хоть и неверные, но укоренившиеся точки зрения «оказываются своего рода силой». Польский демограф согласен с французским врачом Э. Трамбле, утверждавшим, что «ошибки, повторяемые большинством, в конечном счете имеют большее практическое значение, чем истины, известные лишь немногим». Таким образом, констатирует ученый, «разоблачение фальшивых мнений необходимо и по этой причине».

…Видавший виды «Крокодил» немало, должно быть, удивился, когда именно он был избран арбитром в столкновении на сугубо научном плацдарме. Ту самую таблицу, которая появилась в «Известиях», один из читателей счел настолько курьезной, а свою критику настолько серьезной, что апеллировал к зубастому носителю разящего трезубца. Комментарий гласил: «Если мне 20 лет, значит, я доживу до 70. А если доживу до 70, то, значит, и до 81 года. Если же до 80, значит, и до 87.

Итак, сколько же проживет достигший 20-летнего возраста — 70 лет или 87?»

Это была аргументация. Со своей логикой. Примерно такой: если я не провалюсь на первом туре конкурса, то, значит, и на втором тоже, а ежели успешно пройду второй, то, понятно, и третий. Так сколько же туров я выдержу — один или все?

Ну, разумеется, все! Если хватит сил. А если не хватит, то, глядишь, и ни одного. Так и на жизненном пути. Кто-то из ровесников, скажем, 20-летних мужчин не справит, увы, не только свой 70-й день рождения, но даже более близкий юбилей. А другой отпразднует не только 70-летие, но и 100-летие.

— Да это мы знаем и без демографов! — усмехнется разочарованный читатель. — А что они могут добавить к общеизвестным истинам?

Кое-что могут. Шансы прожить еще столько-то — свои для каждого возраста. Для каждого пола. Для каждой страны. Для каждой эпохи. Вот их-то и вычисляет демография. Каким же образом? С помощью специальных таблиц, которые позволяют представить, как от года к году, от десятилетия к десятилетию сокращается численность того или иного поколения.

Возьмем, к примеру, наших мужчин, появившихся на свет в один какой-то год. Кто из них достигнет 70-летия? Праздное любопытство: ответить невозможно. А вот сколько их останется к тому времени? Это уже другой вопрос. Статистика свидетельствует:

и так далее.

Как видно, свое 70-летие справит каждый второй. Вернее, почти 51 процент. Но это шансы, рассчитанные для новорожденных. А если нас интересуют 20-летние? Сколько их встретит свое 70-летие? Те же 50 920 человек. Но уже из меньшего количества «претендентов» — не из 100 000, а из 92 244. И процент получается иным: свыше 55, а не 51.

Надо сказать, приведенная здесь таблица подытоживает данные предпоследней переписи (1959 года). С тех пор и здравоохранение, и социальное обеспечение ушли вперед. Наши шансы достигнуть того или иного возраста стали выше.

— Ох уж эти шансы! Как в пресловутом «прогнозе»: то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет… Даже астрологи, сколь бы их ни хулили за шарлатанство, и то не раз попадали в точку.

— Это точно, «попадали». Вспомнить хотя бы Нострадамуса. Из его гороскопов, составленных в середине XVI века, один, например, предвещал кончину французскому королю Генриху IIв 40-летнем возрасте, в 1559 году. Не приблизительно, а точно. Так оно ивышло.

Да, его величество отправилось к праотцам аккурат тогда, в 1559 году. Правда, при подозрительно р-роковом стечении обстоятельств. Решив потешить свою рыцарскую душу собственноличным участием в турнире, удалой монарх незамедлительно отдал ее богу. Пал, смертельно раненный на ристалище, где другие почему-то отделывались легкими ушибами да синяками. Ну да это детали. Важнее другое.

Мог ли в принципе кто-либо из Нострадамусов и иже с ними задолго до чьей-то смерти и впрямь точно назвать ее дату? Вполне. Даже будучи абсолютным невеждой в астрологической зауми и действуя откровенно наобум. Почему бы и нет? Мог. Столь же небезуспешно, как и в попытке предугадать распределение очков при игре в кости. Там тоже ведь результат не предвосхитишь однозначно. Но везет же людям! Если даже результат непредсказуем, разве нельзя его угадать? Хотя бы единожды? Отчего же, только лучше и называть вещи своими именами: гадание оно и есть гадание.

Ну а чем многочисленней сонм гадателей, тем вероятней, что кто-то из них когда-нибудь попадет «в самую точку». Но сколько раз попадали они пальцем в небо, глубокомысленно водя перстом по своим хитроумным таблицам! Спрашивается в задаче: что же сохранят предания? Ответ прост. «Ошибка, то есть неисполнение предсказаний, забывается, так как это не представляет чего-то особенного, о совпадении же помнят по-бабьи и, таким образом, к астрологу продолжают относиться с почтением», — . разъяснял еще Кеплер (1571–1630).

Интересно: реакция на научные предвидения бывает нередко обратной. Если они оправдываются полностью, то встречаются с прохладцей, как нечто само собой разумеющееся, зато уж если нет… Вспомните, как достается от нас многострадальному бюро прогнозов! А ведь синоптики и не претендуют на непогрешимость! Ученые гарантируют надежность предвидения лишь там и лишь постольку, где и поскольку она возможна. Но горе им, если в расчеты вкрадывается малейший просчет!

История не забыла ошибку 4000-летней давности, допущенную древнекитайским астрономом. Он — о ужас! — неправильно предвычислил солнечное затмение. Беднягу казнили. Столь высокая требовательность по отношению к астрологам была бы равносильна их полному искоренению.

Никому, нигде, никакой магией, черной ли, белой или серой, не предвычислить однозначно время жить и время умирать для меня, для вас, для такого-то конкретного человека. Но если уж оно заинтересовало нас, то только от демографии мы и получим наиболее точную справку.

Хотите знать свои шансы дожить до 150 лет? Они для любого из нас не превышают 0,000001. Или, что то же самое, 0,0001 процента. Иначе говоря, такие же, как на единственный выигрыш в лотерею с миллионом участников при условии, что у каждого лишь один билет в кармане.

А хотите сами освоить такие подсчеты? Возьмите «Итоги всесоюзной переписи населения 1959 года». Откройте таблицы смертности и средней продолжительности жизни. Предположим, вы горожанин, мужчина. Разыщите соответствующую графу. Допустим, вам 20 лет. Каковы у вас шансы прожить еще год? Найдите нужную строку и ее пересечение с колонкой «Вероятность дожить до возраста х лет плюс один год». Посмотрите-ка: 0,99792. Иными словами, 99,792 процента. Почти 100-процентная гарантия!

А шансы дожить до 22 лет? Здесь уже надо подсчитать самому — перемножить два числа, и все. Первое у нас уже есть: 0,99792. Второе берем в той же колонке, но для возраста 21 год: 0,99778. Это вероятность благополучно пройти 12-месячный этап между 21 и 22 годами. Произведение 0,99792 и 0,99778 равно 0,99540 (округленно). То есть 99,5 процента. Опять почти 100-процентная гарантия. Точно так же вычисляете вероятность дожить до 23 лет, умножая полученное произведение на вероятность прожить еще год для 22-летнего возраста (0,99763). И так далее.

Так можно с хорошей точностью подсчитать шансы прожить еще столько-то для любого нашего соотечественника. Для мужчины или женщины, для горожанин на или сельского жителя.

— «Шансы»… «лотерея»… Речь идет о жизни и смерти, а тут не то домашняя игра для детей, не то игорный дом для взрослых…

— Что ж, игра тоже штука серьезная. Именно с нее многие рекомендуют начинать, например, знакомство с математикой, уверяя, что занимательная игра стоит скучной лекции.

— Ну а много ли дают такие вот манипуляции с цифирью?

— Маркс как-то заметил: наука только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой. Демография немыслима без математики.

«Что наша жизнь? Игра…» Вы помните, кому принадлежат эти слова: картежнику, безумцу, обладателю массы других достоинств — Германну из «Пиковой дамы». И слова у него не расходились с делом, надо воздать ему должное.

А вот другие слова: «Замечательно, что наука, которая начала с рассмотрения азартных игр, обещает стать наиболее важным объектом человеческого знания, — говорил о теории вероятностей один из ее творцов, великий Лаплас. — Ведь большей частью важнейшие жизненные вопросы являются на самом деле лишь задачами из теории вероятностей».

Кстати, имя Лапласа связано с одним из демографических методов построения таблиц смертности — тех самых, какими мы только что интересовались на предмет вычисления шансов прожить еще столько-то лет.

Много ли скажет нам такая вот вероятность прожить еще год? Если отнять ее от единицы (или от 100 процентов), получится вероятность умереть (в тот же период). Оказывается, она нигде не равна нулю! Даже в самом цветущем возрасте. Но почему? Неизбежны ли эти ежегодные потери каждого поколения? Точная их оценка помогает ответить на эти и другие подобные вопросы.

Хоть и обобщенные, демографические цифры отнюдь не абстрактны. Во всяком случае, каждому из нас позволяют сделать для себя вполне конкретные выводы, от которых зависит не что иное, как продолжительность жизни. Вашей, например, или моей, да чьей угодно. И очень важно оговориться — такой выигрыш достигается не за счет других.

В отличие от пушкинского Германна его здравомыслящий американский собрат — Смок Беллью Джека Лондона — овладел-таки надежной методой выигрыша, правда, не в карты, а в рулетку. Дело обошлось без каких-либо мистических откровений. В обычном хаосе случайностей наблюдательный герой подметил необычную закономерность, которую не углядели другие, — систематическое отклонение от нормы в работе популярного игорного агрегата, который слегка покоробился из-за того, что стоял близко к печке.

Мораль? Очень простая: аналитические способности ума обеспечили выигрыш одному за счет всех прочих. Такая уж мораль.

Если говорить о «шансах на выигрыш», которые нам позволяет увидеть демография, то их вполне реально увеличить всем и каждому, да, но не за счег других: урон терпит общий враг — смерть.

Демографические расчеты помогают нам сознательно, активно влиять на продолжительность жизни. Если хотите, они помогают нам взять судьбу в собственные руки. Это не фраза: мы еще не раз убедимся в справедливости такого вывода.

Что может быть печальнее некрологов? Пожалуй, только некрологи. Одно лишь упоминание о них наводит на мрачные мысли, отравляя ядом пессимизма даже самое оптимистическое мироощущение. А ведь демографическая статистика имеет дело с «кладбищенским реестром» целых поколений, разных народов и эпох. Но трезвый ее анализ позволяет сделать жизнеутверждающие выводы. Что касается прогнозов, они не чета гороскопам.

Что приносили гороскопы тем, кто принимал за чистую монету астрологические фальшивки? Самое большое, должно быть, приобретение — обостренное чувство обреченности, нараставшее с приближением «урочного часа». И без того знакомый императив «мементо мори» («помни о смерти») становился особенно тревожным, назойливым. Он становился просто опасным своей навязчивостью после того, как человек мог сказать: «Я знаю, век уж мой измерен». Хорошенькое дело — прикидывать на досуге, сколько еще у тебя в запасе лет, месяцев, недель, суток.

Вероятно, даже бравому рубаке Генриху II становилось не по себе при мысли об уже занесенной над ним косе Смерти. Быть может, это-то как раз и помогло исполниться Нострадамусову предсказанию? Не смея усомниться в предначертаниях судьбы, поддавшись фаталистическому самовнушению, король мог вести себя и более отчаянно, и менее уверенно, чем когда-либо раньше. Искать, что называется, собственной погибели. А у обладателей короны, даже не столь охочих расставаться с ней ради рыцарского шлема, не было острого недостатка в удобных случаях навсегда лишиться радости носить любимые головные уборы из металла — вместе с их менее ударопрочной опорой, которую короли, бывало, роняли с плеч не без активной посторонней помощи.

— А демографические «гороскопы»? Что могут сказать они нам, кроме; того же «мементо мори», сдобренного, правда, научно строгой цифирью, но оттого не более утешительного? «Летай иль ползай — конец известен: все в землю лягут, все прахом будет».

— Сентенция, вполне достойная многомудрого Ужа из горьковской «Песни о Соколе». Но демографическая «цифирь» настраивает на иной лад. Вспоминается другая горьковская вещь — «Девушка и Смерть»: «Нету больше страха пред судьбой». Смерть с косою острой отступает и «везде — на свадьбе и на тризне — неустанно, неуклонно строит радости Любви и счастье Жизни».

Обратимся к таблице на странице 10. К концу первого 10-летнего интервала из 100 000 новорожденных мальчиков остается 93 425 человек, то есть более 93 процентов. И соответственно выбывает менее 7 процентов. Естественно предположить, что такие же потери ожидают и любое другое поколение, в какой бы год ни начало оно свой жизненный путь (если, конечно, подрастает оно в тех же условиях).

Казалось бы, демографический «гороскоп» тоже гнетет своей предопределенностью, даром что безличной, не называющей фамилий. Шестеро-семеро из ста мальчиков, кто бы они ни были, вроде бы неминуемо обречены на смерть через 10 лет после рождения, не так ли?

К счастью, не совсем так, а в чем-то и совсем не так.

Если сравнить приведенные цифры с прежними, зарегистрированными, скажем, в 20-е годы, выяснится, что смертность для этого возраста сократилась с тех пор впятеро. А в сопоставлении с дореволюционным периодом — концом XIX века — более чем вдесятеро!

Она продолжает снижаться. И к тому времени, когда нынешним малышам исполнится 10 лет, наверняка будет еще меньше, чем сейчас. Сказанное относится и к другим жизненным этапам. Вот как сократилась у нас смертность мужчин и женщин в сравнении с 1896–1897 годами по отдельным возрастным категориям: до 10 лет — более чем 13-кратно, от 10 до 20 лет — вшестеро, от 20 до 30 — вчетверо, от 30 до 70 — втрое, свыше 70 — в полтора раза.

Да, смерть отступила почти по всем позициям, и наиболее заметно именно в XX веке, когда заговорили о «болезнях цивилизации», о «безудержно разрастающихся» городах, наступающих на леса и луга, «неотвратимом» загрязнении среды промышленностью и транспортом. А ведь именно у нас темпы индустриализации и урбанизации были такими, каких не знала ни одна другая страна.

Так статистика смертности, целиком, казалось бы, обращенная к прошлому, да еще к столь мрачным его сторонам, позволяет не просто заглянуть в будущее — открыть для себя жизнеутверждающий смысл бытия даже тем, кто за тенями не увидел света, их образующего.

— Впечатляет. Особенно снижение детской смертности: ее ведь считают «лакмусовой бумажкой» социальных условий, чувствительнейшим индикатором не только экономического, но и культурного развития.

И все же резервы дальнейшего наступления на «Смерть с острою косою», вероятно, не безграничны, а они исчерпываются тем скорее, чем энергичней оно ведется. — Вы хотите сказать: всему есть предел, не правда ли? Здесь уместно вспомнить о поучительной ошибке, которую допустил один известный демограф: казалось, будто его прогноз обретает роковую предопределенность гороскопа, правда, опять-таки не для отдельного человека, как у Нострадамуса для Генриха II, а для всей массы сверстников.

На рубеже XIX и XX столетий датский статистик Гаральд Вестергорд задался вопросом: до какого предела удастся снизить детскую смертность? Ее тогдашний уровень во многих странах был чудовищно высок. В Африке на первом же году жизни умирало до 70 процентов новорожденных, в иных местах Европы (в Баварии, Саксонии) — около 30 процентов.

Наиболее благополучно обстояло дело в Швеции:, 10 процентов. Но эта минимальная по тем временам величина, средняя для целого народа, не могла, понятно, быть одинаковой для всех шведов — и для принца, и для нищего.

Тогда Вестергорд решил подсчитать, какова она в семьях королей и князей, графов и баронов. Логично: уж коли искать ее минимум миниморум, то, конечно же, не в хижинах. Ну а если во дворцах, то каких? Не только царских.

Во-первых, потому, что коронованные особы всегда и везде составляют ничтожное меньшинство общества, а статистика всегда и везде предпочитает достаточно представительную «цифирь». Во-вторых, принадлежность к наивысшей ступеньке социальной иерархии еще не гарантировала потомству наивысшую жизнестойкость.

Браки, продиктованные династическими интересами, заключались нередко между близкими родственниками. А это увеличивало опасность наследственных дефектов. Не раз бывало, когда целые ветви генеалогического древа, поставлявшего избранников с загодя предназначенным для трона седалищем, деградировали от поколения к поколению, плодя все более хилых отпрысков, неполноценных порой не только физически, но и умственно.

Так что в дело годились и какие-нибудь захудалые бароны, не принадлежавшие к «выморочным» родам. Конечно, здоровое потомство вернее было бы поискать у крестьян. Но далеко не все определяется биологическими факторами. Роль социальных условий огромна.

Вернемся к нашим баронам, графам, князьям и проч. Какой же оказалась младенческая смертность в их домах? Близкой к 7 процентам. Этот уровень и сочли предельным, не поддающимся дальнейшему снижению. Но действительность превзошла ожидания.

В СССР на первом году жизни умирает менее 2,5 процента всех родившихся.

Конечно, перешагнуть за «роковую черту» Вестергорда удалось и другим народам. В первую очередь малым (например, шведам, которые свыше полутора веков не знают войн). У нас же этот сдвиг произошел в масштабах огромной многонациональной страны, которая была и осталась в десятки раз многолюднее той же Швеции или Дании. Впрочем, дело не только, да и не столько в численности населения.

Младенческая смертность — «лакмусовая бумажка» социальных условий. А в буржуазно-помещичьей царской России они отличались и более низким средним уровнем, и еще более резкими контрастами, чем во всей Скандинавии. Неспроста на первом году жизни до революции у нас умирал каждый третий-четвертый ребенок, а во многих губерниях — каждый второй.

И вот то, что не так давно показалось бы недосягаемым даже для немногочисленной элиты, у нас стало реальностью для всех. У нас в стране, где эта самая элита после Октября 17-го года канула в Лету вместе со всеми своими привилегиями, где единственным «привилегированным классом» стали именно дети.

Несомненно, и сегодняшнюю младенческую смертность ожидает дальнейшее сокращение. До какого же уровня? Теоретически — до нуля. А практически?

Есть некоторый оптимальный предел, дальше которого идти не стоит, — так примерно говорил еще в довоенные годы венский врач Э. Странский. Дескать, спасение хилых, болезненных, нежизнеспособных малышей лишь ненадолго отсрочивает их преждевременную смерть, на которую они все равно обречены судьбой. Если же они «дотянут» до отцовства или материнства, то передадут свою «неполноценность» еще и потомству. «Наиболее разумным» минимумом, к которому надо якобы стремиться всем, Странский считал 3-процентный уровень младенческой смертности. Иначе-де погоня за количеством ухудшит качество «человеческого материала».

Теории подобного толка опровергает сама жизнь.

Спору нет, из 100 детей 4–5 рождаются с теми или иными наследственными изъянами, представляющими порой серьезную угрозу здоровью. Ее никто не собирается преуменьшать, но и преувеличивать тоже.

Вот, например, синдром Эдвардса: генетическими аномалиями обусловлены различные отклонения в развитии сердца, других внутренних органов. Из детей, родившихся с такими пороками, только 1 процент доживает до 10 лет и более (до года — 10 процентов). Подобные дефекты присущи человеку изначально и наводят на мысль о роковой предопределенности трагического исхода для тех, на кого укажет «перст судьбы».

Враг страшен, и покамест не всегда удается его побороть. Но значит ли это, что он непобедим? Разумеется, нет. Крупнейший советский клиницист-невропатолог, действительный член АМН СССР С. Давиденков не уставал повторять: недостаточно успешное врачевание многих наследственых болезней объясняется отнюдь не их неизлечимостью, а всего лишь их неизученностью, которая преодолима. Это подтверждается многими примерами.

Есть такая болезнь — фенилкетонурия. Очень тяжелая: врожденные неправильности в обмене веществ ведут к накоплению в организме соединений, которые в избытке вредны для нервных клеток и, действуя на мозг, вызывают у ребенка прогрессирующее слабоумие. Перед нами самоотравление, «написанное на роду». Мыелимо ли здесь какое-либо противоядие? Да, оно уже найдено. И довольно простое: особая диета.

Прогресс генетики помог медицине наладить раннюю диагностику наследственных недугов, чтобы начать своевременное их лечение. Оно уже во многих случаях ве-дет к успеху.

Скептики, однако, не унимаются.

Дескать, прогресс медицины ведет к сохранению вредных генов, которые прежде уничтожались неким естественным отбором. Допустим, что так. Но их распространение идет настолько медленно, что ощутимый эффект может сказаться лишь через тысячелетия. Между тем, по прогнозам известного английского биологе Дж. Холдейна, «уже через несколько столетий мы будем располагать методами борьбы с этим явлением».

А пока главная профилактическая мера такова — планомерно оздоровлять условия существования, выяснять и устранять причины мутаций — «опечаток», которые вкрадываются в генетическую программу.

И все же пессимисты продолжают пророчить человечеству ухудшение его генофонда, которое якобы фатально неотвратимо. Особое место здесь отводится «растущей угрозе» межрасовых браков, когорые все многочисленней в нынешних условиях, когда рушатся былые национальные перегородки, когда укрепляются и расширяются контакты между народами. Но оправданы ли эти мрачные гороскопы?

Утверждение, будто «расовое смешение вредно», профессор Холдейн относил к «широко распространенным предрассудкам и заблуждениям», которые он подверг аргументированной критике.

А каково мнение советских специалистов?

— Думаю, такой опасности нет, — заявил в интервью журналу «Наука и жизнь» профессор Ю. Вельтищев, директор Московского научно-исследовательского института педиатрии и детской хирургии Министерства здравоохранения РСФСР, отвечая на вопрос: грозит ли человечеству ухудшение генофонда? — И прежде всего потому, что неуклонно растет численность населения. Именно в этом буржуазные ученые видят угрозу эволюции человека. У нас противоположная точка зрения. Развитие транспорта, связи сокращает расстояния и благоприятствует гетерозису — смешению генетического фонда благодаря тому, что в брак вступают люди различных популяций. Несходство их наследственных программ обеспечивает возможность бесконечного комбинирования генов, что улучшает генофонд. Ибо нет ничего опаснее, чем кровное родство отца и матери.

Подобные высказывания интересны для нас не только сами по себе. Они интересны еще и тем, что наглядно демонстрируют, сколь важен союз самых разных наук в решении актуальнейших задач. Демографические аспекты проблемы (рост населения, миграции, браки) неразрывно связаны с генетическими (генофонд человечества, его судьбы) и медицинскими (борьба с наследственными болезнями).

Именно такой — комплексный — подход позволяет обосновать серьезные возражения Странскому. Все говорит за то, что 3-процентный уровень младенческой смертности — не «роковой» предел ее снижения. Учитывая уже имеющийся опыт ее падения до 1,5 процента, нынешние демографы ратуют за еще меньшую цифру. Например, 1,3 процента для СССР — по прогнозам на 2000 год, когда предполагается устранить грозящие грудным детям инфекции, пневмонии, болезни пищеварительных органов. Это вполне реально. Но и это не предел.

— Итак, сдвиги в борьбе со смертностью тем заметнее, чем моложе поколение, к которому они относятся. Выходит, здравоохранение заботилось прежде всего о «привилегированном классе» — о детях, особенно младенцах?

— Да, но отнюдь не за счет внимания к другим возрастным категориям.

— А может быть, напротив, человеку нужна тем большая опека медицины, чем дальше тепличный мирок колыбели и нянек, чем ближе пора самостоятельности, беспокойный мир поисков и дерзаний, нервных и физических перегрузок?

— Многие почему-то думают: чем человек старше, тем беззащитней он перед смертью, особенно в пору «тревожной молодости». Но верно ли это?

Мы уже знаем: потери поколения (мужского) в первом десятилетии после рождения — менее 7 процентов. А во втором? Казалось бы, они должны увеличиться. Действительно, речь идет о самой динамичной поре развития, но прежде всего физического, опережающего интеллектуальное и нравственное формирование личности. Не за горами совершеннолетие, а для многих — конец иждивенчества, начало трудовой деятельности.

Вчерашние пай-мальчики, щеголявшие в коротких штанишках за ручку с мамой-папой, под неослабным надзором воспитателей, становятся все более независимыми, бойкими, ищущими любой повод для самовыражения, готовыми на все вопреки мелочной опеке старших, порой даже на инфантильно-безрассудные проделки, которые сами считают «безумством храбрых». «Переломный возраст — самый опасный», — вздыхают родители и учителя, не скрывая своей тревоги за здоровье и жизнь «этих сорвиголов».

Хорошая вещь интуиция! Но если полагаться только на нее, можно попасть и впросак. Даже в вопросах жизни и смерти, где мы, взрослые, столь часто мним себя знатоками, которым якобы ни к чему какая-то там демографическая «цифирь».

Что же говорит таблица? Второй 10-летний этап завершают 92 244 человека, но уже не из 100 000, а из 93 425. Иными словами, почти 99 процентов. Убыль — один из сотни. Это в семь раз меньше, чем на первом этапе той же длительности. Но почему?

Понятно, что наши «марафонцы» не просто взрослеют — они становятся все крепче, опытней. Но тогда, значит, на третьем десятке, когда любой из них уже не мальчик, но муж, человек куда более зрелый умственно и физически, горизонты и подавно безоблачные?

Опять-таки не стоит искушать нашу житейскую многоопытность, если под руками строгие данные статистики.

На третьем этапе людские потери снова больше: 2–3 процента. (Из 92 244 20-летних мужчин свое 30-летие встречают лишь 89 845 человек, то есть 97–98 процентов.) Но и здесь потери гораздо ниже, чем на первом. В два с лишним раза. А на четвертом?

Интересно: здесь начинается своеобразный перевал, который еще древние греки характеризовали словом «акме» («вершина»). Советский писатель и ученый И. Ефремов говорил, что человек как личность сформировывается годам к 40, когда «устанавливается счастливое равновесие между эмоциями и разумом».

Увы, на этом этапе доля выбывающих с дистанции тоже возрастает — до 4 процентов. Но и здесь она по-прежнему заметно меньше, чем на первом. Лишь на пятом этапе она сравнивается с исходной: 6–7 процентов. На шестом приближается к 14, на седьмом — к 27, на восьмом — к 52 процентам…

Попробуем, однако, взять деления помельче — годы вместо десятилетий.

Где смертность достигает наименьшего значения? Оказывается, именно на заре «туманной юности» (то есть «переломного возраста») — примерно к 12–14 годам. Так было и раньше — в начале нынешнего столетия, в конце минувшего, хотя, конечно, показатель смертности для той же поры был во много раз большим (до революции он был таким, каким ныне стал лишь в 60 лет).

Подобные расчеты, а их ведут регулярно, привлекая самоновейший статистический материал, делаются не для отчетов, лишь констатирующих печальный факт: вот, мол, как все подучается, а что попишешь? Ничего не попишешь… Нет, итоги прошлого — уроки на будущее. Именно так вычисляется очень важная величина, которая уже упоминалась, — вероятность умереть своя для каждого возрастного интервала — десятилетнего ли, годичного или иного. В принципе даже для мгновения текущего или приближающегося. В последнем случае демографы говорят о «силе смертности».

Постойте-ка, неужто перед нами пресловутое «мементо мори», только в демографической интерпретации?

Вероятность умереть… Увы, это не математическая абстракция, а повседневная реальность, с которой должен считаться любой из нас, стар и млад. Точное представление о ней нужно всем нам, а не только органам здравоохранения в их текущем и перспективном планировании. И не только пунктам «Скорой помощи» в их посменной диспозиции. И мы знаем; они всегда начеку, в любой момент готовы прийти на выручку.

Только вот — чего греха таить? — мы обращаемся к ним зачастую тогда, когда беда уже стряслась. И сетуем на врачей, когда они не в состоянии что-либо сделать. Покончить с нашей беспечностью по отношению к собственному здоровью и жизни — значит предотвратить миллионы несчастий — с нами ли самими, с нашими родными, близкими, знакомыми или даже чужими людьми.

И сколь бы общими, отвлеченно-теоретическими ни казались вероятности умереть, они позволяют каждому сделать для себя конкретные практические выводы, надежно, с цифрами в руках, а не «по интуиции», судить о степени риска для жизни в любом возрасте.

Еще точнее оценить опасности позволяет анализ смертности с учетом ее причин, влияния на нее географических, производственных и прочих факторов. Но за всем этим лучше обратиться к специальной литературе по медицинской демографии. Думается, такой экскурс принесет больше плодов, чем примелькавшиеся плакатные истины типа «лучше потерять минуту на перекрестке, чем месяц в больнице», несколько приукрашивающие Действительность.

Благодушен тон у придорожных надписей в США, где транспортные катастрофы стали национальным бедствием: «Если ты одной рукой обнимаешь руль, а другой — девушку, то оба дела ты делаешь плохо» и т. п.

Понятно, что призывам к сознательной «самообороне без оружия» от «Смерти с острою косою» не может последовать, скажем, грудной ребенок. Но ясно и го, что за дитя малое, неразумное должны думать взрослые, прежде всего сами воспитатели, а не только врачи.

Много ли проку обращаться к медицине в явно аварийной ситуации? Как лучший способ продлить жизнь — это не укорачивать ее, так лучшее средство от всех болезней — не лечение, а предупреждение, заблаговременное и активное укрепление здоровья.

И здесь очень многое зависит от мам и пап, от бабушек и дедушек. От их знаний, от умения следовать новейшим рекомендациям науки. Даже если ее советы идут вразрез со слепым инстинктом родительской любви.

Это нелегко, но посильно всем. Главное же, это нужно и каждой семье, и всему обществу. Впрочем, особенно труден лишь самый первый шаг, период после рождения, который был и остался критическим во всех странах. Как мы уже убедились, риск смерти не остается неизменным — он быстро падает с каждым годом, по крайней мере до «переломного возраста».

Уберечь грудного ребенка от малейших опасностей, спасти его от всех нависших над ним угроз — это не просто отвести их в настоящем, это значит уменьшить их и на будущее: шансы выжить растут.

Это должен учитывать каждый из нас.

Это давно учитывает и наше государство.

И если охране младенчества у нас уделялось и уделяется особое внимание, то, как видите, не за счет других возрастов, а ради них. Каждый год, выигранный в самый ранний период детства, как бы стоит нескольких последующих. Сопротивляемость организма увеличивается. Разумеется, к этим внутренним защитным силам добавляются внешние — вся мощь современной медицины. Сумма обоих слагаемых дает растущую год от года обороноспособность.

Смерть отступает. Жизнь торжествует.

У нас появляются на свет ежегодно миллионы новых граждан (в 1971 году, например, родилось 4 372 000 детей). Будь их смертность такой, какой она была до революции, мы теряли бы из них свыше четверти, то есть не менее миллиона за какие-нибудь 12 месяцев — в 10 с лишним раз больше, чем недосчитываемся сейчас. Значит, только здесь сберегается ежегодно по меньшей мере целый миллион человек. И если средняя продолжительность жизни для них ныне 70 лет, а не вдвое меньше, как до революции, то во многом благодаря тому, что заметно сократилась смертность в других возрастах.

Сдвиги колоссальны. Но есть, есть еще неиспользованные резервы! Те, которые можно и должно подтянуть в борьбе против «Смерти с острою косою». Уже сегодня, сейчас. Речь, однако, идет не только и даже, пожалуй, не столько об улучшении медицинского обслуживания. Оно у нас на достаточно высоком уровне. И, разумеется, продолжает совершенствоваться. Многое, очень многое зависит именно от нас самих.

И неспроста для очередного Дня здоровья, который по традиции отмечается 7 апреля, в 1973 году Всемирная организация здравоохранения избрала такой девиз: «Здоровье начинается дома».

Наше государство, как никакое иное, обеспечивает своим гражданам все гарантии здоровья. Но мы не можем забывать требования закона, который гласит: советские люди должны бережно относиться к здоровью — и своему собственному, и других членов общества.

— Оказывается, и впрямь интересно и важно знать «шансы на выигрыш» в битве против «Смерти с острою косою». Только вот что бросается в глаза. Вероятность умереть не просто предстает перед нами точными цифрами, своими для каждого возраста. «С хвостом годов» она изменяется подозрительно правильно! Так, будто подчиняется некоему непреложному закону, который прямо-таки страшит своей неумолимостью. И в душу невольно закрадывается сомнение: а возможно ли мне, слабому одиночке, изменить тут что-то хоть на йоту?

— И один в поле воин. А если взяться всем и каждому? Вспомните выводы дискуссии в нашей печати вокруг нашумевшей статьи профессора Урланиса «Берегите мужчин!».

Он или Она — кто относится к «слабому полу»? Странный вопрос!

Искони считалось, что здесь двух мнений быть не может. Конечно же, прекрасная половина человечества! Но… оказывается, она не половина! Прекрасная — да. Слабая? Вот что говорит демографическая статистика.

Три с липшим века назад обнаружилось, что мальчиков среди новорожденных больше, чем девочек. Намного ли? Соотношение приблизительно таково: 106 к 100.

Солидное превосходство! Но оно быстро исчезает. По мере того, как взрослеют те и другие. А вскоре сменяется преобладанием сверстниц. Мужчины, оказывается, менее жизнестойки, чем женщины.

«Непреложный закон природы»? Значит, принять его как должное? Но тогда придется смириться с плачевными результатами такого неравенства: многие представительницы «прекрасной половины человечества» вынуждены до конца дней своих мыкать одиночество. «Многие» — это миллионы «вековух», потерявших надежду на супружество, матерей-одиночек и вдов с сиротами… Неужто же ничего нельзя поделать?

«Берегите мужчин!» — призвал соотечественников наш ведущий демограф профессор Б. Урланис. Трудно переоценить важность и актуальность сформулированной им задачи. На 250-миллионное население СССР приходится почти 19-миллионный «женский перевес», хотя мальчиков у нас появляется на свет ежегодно тысяч на 100 больше, чем девочек. (Правда, он убывает, смещаясь к старшим возрастам: например, среди тех, кто моложе 46 лет, мужчин в 1973 году стало столько же, сколько и женщин, тогда как в 1959-м было меньше на 7 с лишним миллионов.)

Конечно, дают себя заать последствия навязанных нам войн. Только в 1941–1945 годах советский народ потерял 20 миллионов погибшими, преимущественно своих сыновей. Но те, кому сейчас меньше 48–49 лет, на фронте не были. Между тем и среди них (если иметь в виду взрослых старше 25 лет) мужчин меньше.

Оказывается, численное равенство между сверстниками и их сверстницами устанавливается уже к 25–30 годам. Еще в юношеский период — в возрасте от 15 до 20 лет — смертность «сильного» пола вдвое выше, чем у «слабого». А в последующий — от 25 до 30 лет — она выше уже в два с половиной раза. Правда, потом превышение снова становится двукратным. Но все равно разница чересчур велика, тем более что остается таковой до преклонных лет. Быть может, мужчинам мы оказываем меньше внимания, чем женщинам? У нас есть женские консультации. А мужских нет.

— Четверо из пяти наших врачей — женщины, так что главным образом в их руках судьба наших мужчин, и можно рассчитывать на полное взаимопонимание, — резюмировал профессор Урланис. — Берегите мужчин!

— А бережет ли ваш брат себя сам? — возразила во гневе журналистка Лариса Крячко, и устами ее глаголили, вероятно, миллионы ее сестер на всем земном шаре. Она сослалась на одно из обследований, когда среди тысячи алкоголиков почти все оказались мужчинами. Напомнила об общеизвестном пристрастии «нашего брата» к курению. И ясно дала понять: не лучше ли каждому мужчине самому серьезно подумать о собственной персоне, прежде чем рассчитывать на кого-то еще? К чему оправдывать свои слабости, взывать к состраданию вместо того, чтобы поистине мужествечнэ преодолевать их, на деле доказывая свою принадлежность к сильному полу? Ответственней относиться к себе и обществу — это не только можно, но и нужно!

Что ж, тут есть своя правда. Справедливости ради, однако, следует отметить, что профессор Урланис и на сей раз, и прежде — в других своих выступлениях — Ратовал за активную антиалкогольную и антиникотиновую пропаганду, которая со школьной скамьи прививала бы отвращение к спиртному и табаку. Неоднократно подчеркивал, что пьянство — одна из важнейших причин, обусловливающих повышенную смертность у мужчин в цветущем возрасте. Губительное для самого поклонника Бахуса, оно опасно и для других, ибо чревато авариями и катастрофами на транспорте, производстве, в быту. Львиная доля преступлений совершается людьми в нетрезвом состоянии.

Да и курение не безобидно для окружающих: отравлять легкие себе и другим — это еще полбеды; дыма без огня не бывает, а сколько пожаров вызвано непотушенными окурками!

Призывая мобилизовать все силы на войну с обоими пороками, разновидностями наркомании, со всеми прочими причинами мужской «сверхсмертности», ученый предлагал подумать, как сделать еще эффективней наши социальные мероприятия в этой области. Его оппонентка, стремясь, по существу, к той же цели, сделала акцент на, другом — на личной ответственности, на гражданской сознательности всех и каждого. Акцент нужный, что подтверждается опытом многих стран.

Говорят, одна голландская фирма выпустила недавно новую марку сигарет — «Меммор» (сокращение от «мементо мори»). На пачке изображен череп, рядом надпись: «Вредно курить, злоупотреблять алкоголем и принимать наркотики. Ступай на кладбище с „Меммор“ и восхищайся табачным дымом». Результат? Повышенный спрос на «Меммор» благодаря такой рекламе.

С некоторых пор в США табачные изделия тоже снабжаются печатными предостережениями. Непечатные предостережения, особенно дома, по-видимому, разнообразней, энергичней, чаще. И что же? Потребление сигарет продолжает расти. Довольно успешно: в 1972 году оно достигло рекордного уровня в 560 миллиардов штук (на 200-миллионное население). Правда, мужчины стали курить меньше, зато женщины, напротив, еще больше. Вот вам и агитация…

Более резкие протесты и просто запреты? Было. Недавно во Франции дело дошло даже до суда. Тяжбу затеял пенсионер, некто Ш. Домулен: он потребовал привлечь к уголовной ответственности за курение в общественном месте своего бывшего приятеля. Истец ссылался на закон 1634 года, каравший данное преступление смертной казнью. Оказалось, закон никто не отменял!

Значит, чадили, игнорируя его, веками. Чадили настолько рьяно, что сами жрецы Фемиды махнули рукой.

А в соседней Англии в XVI столетии на площадях торчали на шестах отрубленные головы с трубками и зубах. Так пытались там отучить от пристрастия к «чертову зелью». Ныне туманный Альбион стал совсем сизым от дыма и заодно опередил все страны мира по смертности от рака легких. Курильщиков в Англии 17–18 миллионов. Это на 55 миллионов населения.

В Россию табак завезли 350 лет назад. За его продажу били нещадно палками, «пороли ноздри», ссылали. А «огнедышащим змиям» гарантировали все шансы на плаху и конфискацию имущества. Зато при Петре I, который, побывав в Голландии, стал завзятым трубокуром, было ликвидировано еще одно «отставание от Европы» — в 1716 году зародилась отечественная табачная промышленность. С тех пор она добилась, как говорится, огромных успехов.

У нас тоже раздавались голоса за оснащение папиросных и сигаретных пачек надписями-полуэпитафиями типа: «Где дым, там рак». Еще вариант: «Или мы покончим с дымом, или дым покончит с нами». Но тогда, может, и на бутылках с горячительными напитками рисовать череп со скрещенными костями?

Много ли это даст, судить трудно теоретически, без эксперимента. Но не лучшая ли гарантия от обоих зол — сознание личной ответственности за себя и за других, о чем говорила журналистка Крячко? Ну а лучший путь к такому пониманию — не воспитание ли сызмала, о чем говорил демограф Урланис?

Свежо в памяти фиаско, которое потерпело в США движение «прогибиционистов» («запретителей») и введение «сухого закона» (отмененного в 1934 году). «Зеленый змий» торжествует не только там. Но управу на него найти необходимо. У нас для этого есть все условия. Дело не только в том, что производство и продажа винно-водочных изделий сконцентрированы в руках государства. У нас вырваны социальные корни алкоголизма.

Уже осуществляется общегосударственная программа борьбы с этим злом. Но, сколь бы многое ни зависело от общества, своя роль принадлежит здесь и личности. Да, каждому из нас, и начинать тут не обязательно «всем миром» — можно и по отдельности, хотя лучше, Разумеется, всем вместе.

— А возможно ли в принципе свести на нет разрыв в смертности между мужчинами и женщинами, если они действительно различаются жизнестойкостью?

— Сократить — бесспорно. В этом демографы не сомневаются.

— Но биологи говорят, что повышенная смертность мужских организмов целесообразна для всей фауны и флоры. Нет ли здесь некоего всеобщего закона, которому подвластны и люди?

— Отдавать должное «мудрому порядку Натуры» еще не значит идеализировать его, благоговеть перед ним, боготворя на манер идолопоклонников все стихии — и добрые, и злые. «Разум против стихии» — вот девиз, которому следует гомо сапиенс.

Итак, преодолима ли пресловутая «слабость сильного пола»? Посмотрим сперва, как обстоит дело у некурящих, непьющих мужчин. И столь же беспорочных женщин. У тех, кто всем напиткам мира предпочитает молоко (преимущественно грудное). Кто из всех мундштуков признает один-единственный — тот, что у соски.

4 миллиона 241 тысяча — столько новорожденных было зарегистрировано у нас в 1966 году. Из девочек (2 миллиона 66 тысяч) 12-месячного возраста не достигло тогда 2,3 процента (48 тысяч). А из мальчиков (2 миллиона 175 тысяч) — 2,9 процента (63 тысячи), Подобное неравенство — изначальное! — явление общераспространенное. Но откуда оно? Разве сыновья менее желанны, чем дочери, менее дороги для матери, для всех нас? Разве тем и другим не обеспечены — и семьей и обществом — все условия существования в равной степени, без какой-либо «дискриминации»?

Недоумение нарастает, когда начинаешь сопоставлять цифры разных лет. Заглянем, к примеру, в «Итоги всесоюзной переписи населения 1959 года». Ограничимся данными, относящимися к периоду до совершеннолетия:

Объяснение парадоксу и впрямь приходится искать не асоциальной сфере, а в биологической — где же еще?

В самом деле, пониженная устойчивость мужских организмов (к холоду и зною, голоду и ядам, инфекциям и другим болезнетворным факторам) обнаружена не только в наблюдениях за людьми, но и в опытач с животными, даже растениями. Более того, она признана целесообразной, по крайней мере для земной биосферы.

Что ж, давайте заглянем в этот зоологический мир, чтобы лишний раз убедиться, как далек он от нас.

…На озере Верхнем (Северная Америка) есть остров Айл-Ройял. Там давно уже сосуществуют в естественном равновесии лоси и охотящиеся за ними волки. Первых — приблизительно 900, вторых — примерно 25. Соотношение довольно устойчивое. Но трудно сказать, какая участь ожидала бы и гонимых, и гонителей, не будь женские особи более жизнеспособны, чем мужские.

Ясно, что численность каждого нового поколения определяется количеством взрослых самок — тех, разумеется, которые приносят потомство. Если их поголовье не изменится, приплод в стаде будет тем же, что и раньше, даже если быков стало бы в несколько раз меньше (или больше), чем коров.

Но для стада (популяции) важно не одно лишь количество, а еще и качество потомства. Важно, чтобы наследовались только лучшие родительские признаки, благоприятные для вида в целом. Так оно и получается, когда животные, хуже других приспособленные к сложившимся условиям, по каким-либо причинам не участвуют в процессе размножения, устраняются от него навсегда.

В этой отбраковке огромную роль играют хищники: их добычей становятся обычно те особи, которые не столь обороноспособны, как прочие. Но и сами преследователи подвергаются такому же отбору! Бывает, в схватке с преследуемыми — особенно столь могучими, как сохатые, — погибают сами агрессоры, менее осторожиые и увертливые, чем остальные.

Наконец, у тех и других «второсортные» экземпляры отметаются всей окружающей средой с ее многоразличными губительными воздействиями — голодом, холодом, болезнями…

Такого рода дань — благо и для лосей, и для волков, и для других зверей (иначе им грозила бы бескормица от перенаселенности или иная напасть).

И все-таки потери не должны быть чрезмерными. Ну а коли уж они — большие или малые — неизбежны, кем же тогда выгоднее жертвовать в первую очередь?

Очевидно, самцами. Ведь если их станет меньше, это не столь заметно отразится на количестве потомства. Стало быть, именно их «сверхсмертность» — в интересах стада, стаи, популяции, всего вида.

Женские особи совершенней. Зато мужские прогрессивней. Когда начинается изменение климата (или другого фактора среды), они первыми жертвуют собой, точнее, посылают на смерть тех своих представителей, которые оказываются не приспособленными к новым условиям. Самцы разнообразней генетически, и среди них всегда найдутся более слабые, которые не выдерживают усиливающееся воздействие, давление среды. Зато лучшее из всего этого разнообразия будет из поколения в поколение накапливаться в наследственных задатках самок, которые более жизнестойки. Так популяция постепенно приспособится к изменившимся условиям.

Пусть так. Ну и что? Какое отношение имеет все это к людям?! Разве лишь к нашим далеким предкам. По словам одного американского социолога, «для первобытного человека жизнь была непрекращающейся битвой — против враждебного окружения, против хищников, со своими сородичами за пещеру, источник воды, охотничьи угодья, подругу…».

Но человек давно уже покончил с рабской зависимостью от эволюционных факторов, которые продолжают господствовать в царстве фауны и флоры. Он усмирил самых страшных хищников, даже невидимок, таких, как болезнетворные микробы. Он успешно борется даже с наследственными недугами. Изменись климат планеты — вымрут все животные и растения, которые окажутся не приспособленными к новым условиям. Но не люди! Они умеют приспосабливаться к среде, преобразуя ее саму, а не себя, создавая, если нужно, благоприятный микроклимат в Сахаре и Днтарктиде, в морских пучинах и космических безднах.

Нас не устраивает «сверхсмертность» мужчин. Бороться с ней можно и должно.

— И все же «гони природу в дверь — она войдет в окно». Сущность человека определяют не только социальные, но и биологические начала. О том напоминает уже сам факт разделения на два пола со всеми вытекающими отсюда различиями — физическими, психическими, прочими. Неспроста же исстари принято размежевывать трудовые, например, функции. Были и остались «мужские» профессии и виды спорта, невзирая на феминизацию многих областей деятельности, где, как считалось, может преуспеть только Он, не Она…

— Более того, советскими законами жестко ограни-ничивается допуск женщин к тяжелым, вредным, опасным работам. Но значит ли это, что мужская «сверхсмертность» фатально предопределена неким «гороскопом», на сей раз биологическим?

Есть сфера, где лидерство мужчин неоспоримо; к сожалению, оно не очень-то отрадное. Речь идет о травматизме. Тут они обошли женщин на всех жизненных этапах. Вроде бы ясно почему. С боксерами и хоккеистами, верхолазами и шахтерами, саперами и летчиками несчастные случаи вероятнее, чем, скажем, с продавщицами или учительницами, шахматистками или даже наездницами.

Но в том-то и дело, что речь идет обо всех возрастах! И о дорабочих. И о дошкольных. Даже о младенчестве. С колыбели мальчики в несколько раз чаще страдают от травм, чем девочки.

И здесь возникает соблазн сделать умозаключение, к ксторому, казалось бы, с железной логикой подводит ее величество Биология. Быть может, «сверхсмертность» мужчин — неизбежная расплата за этакую их «сверхжизненность»? За повышенную активность, ищущую выхода с колыбели? За «боевитость», «бедовость», которая изначально заложена в них природой и заставляет рисковать собой, за наступательность, инициативность, предприимчивость, энергичность и т. д. и т. п.? Недаром символом мужского пола биологи избрали

Перед нами знак Марса, изображающий копье и щит — инвентарь не какого-нибудь бога-замухрышки из интендантов, а именно главного военспеца (хотя в астрологической коллекции подобными профессиональными эмблемами были представлены и другие стоящие мужчины, тоже настоящие олимпийцы). Столь же продуманно отражено и женское начало, олицетворенное Венерой:

Оно отражено, как нетрудно видеть, в зеркальце с ручкой, то есть не просто в промтоваре ширпотреба, но в предмете первейшей необходимости для всех и всяческих богинь красоты.

Но вернемся к простым смертным, вернее «сверхсмертным». Да, сама природа вооружила нашего брата силой, завещав ему, помимо всего прочего, умение постоять за себя, долг вступаться за слабых, униженных и оскорбленных. Но вот прописные истины, которые, оказывается, нужно повторять и повторять. О них упоминали и демографы в выступлениях по поводу статьи «Берегите мужчин!».

Подлинной мужественности чуждо мальчишество, ложно понятое «безумство храбрых», в чем бы оно ни проявлялось: в лихачестве ли на дорогах, в пренебрежении ли техникой безопасности на работе или мерами предосторожности на пляже, на спортплощадке, на улице, дома, наконец. Инфантильно-бесшабашное «молодечество», демонстративно-ухарская бравада самоотверженностью — знак слабости, не силы.

— Восхищает не эффектная бессмысленная смерть, а нормальная жизнь для общества, семьи, детей, любимой женщины, — разъяснял доктор медицинских наук М. Бедный, автор монографии «Продолжительность жизни. Статистика, факторы, возможности увеличения». — Более короткий век «среднестатистического» мужчины вовсе не связан с биологическими особенностями мужского организма, а определяется в основном внешними факторами, в которых, кстати, нет ничего фатального.

Если создать атмосферу нетерпимости к «сверхсмертности» мужчин, то можно устранить порождающие ее причины, удлинить жизненный путь сильной половины человечества.

— Опять «сильной»… Или все-таки «слабой»?

— И да, и нет — смотря в каком смысле. В демографическом — слабой.

— Цифры-то, конечно, убедительные. И все же нет-нет да и засомневаешься: женщины в массе своей такие нежные, такие хрупкие создания! На здоровье опять же жалуются больше нас. Да и статистика вроде бы свидетельствует, что они раза в полтора-два чаще страдают столь серьезными недугами, как ревматический порок сердца, болезни нервной системы, почек…

— О жизнестойкости правильнее судить именно по смертности, а не по заболеваемости. И тем паче не по внешности.

Кто самый сильный человек на Земле? Погодите называть фамилию! Вы рискуете ошибиться. Ибо в ту минуту, когда вы произносите имя современного Геркулеса, где-то, быть может, уже объявился свежеиспеченный Микула Селянинович. Но даже невежда в указанной области никогда не ошибется… Если ответит попросту, не называя фамилий: мужчина. Мужчина — и весь сказ.

А кто самый быстрый человек на Земле? Теперь черед знатокам осадить непосвященного: тут не стоит торопиться! Оно конечно, и здесь легендарным прообразом бегуна служит Он, не Она — быстроногий Ахиллес. Кстати, тот самый, который больше известен ахиллесовой пятой, подхватят женщины. И продолжат: знаете ли вы, что…

…наши современницы одолели бы мужчин в легкоатлетических состязаниях, если бы перенеслись в прошлое? На недавнем европейском первенстве (Афины, 1969 год) представительницы прекрасного пола пробежали самые разные дистанции (и 100, и 400, и 800, и 1500 метров) быстрее, чем победители-мужчины на первых Олимпийских играх (Афины, 1896 год).

…не только мастера — наши второразрядницы по лыжам, конькам, велосипеду, плаванию имели бы все шансы подняться на олимпийский пьедестал почета на рубеже XIX и XX столетий? А каковы успехи женщин в других видах спорта!

Да, женщины не топтались на месте. Но ведь и мужчины тоже! Так что и здесь любой человек, не обремененный ни тяжело-, ни легкоатлетической эрудицией, может столь же смело прочить им первенство всюду и всегда — практически безошибочно.

Ну а кто старше всех людей на Земле? Кто он, Мафусаил, только не библейской мифологии, но современной демографии? Да, опять-таки это именно Он, не Она. Имя его — Щиралл Мислимов, который скончался в 1973 году в 168-летнем возрасте, — общеизвестно, но его нельзя не назвать. Все рекорды долголетия — пожизненные. И сколько мы их помним, сплошь да рядом принадлежат мужчинам.

Что же получается? Неужто и здесь лидирует тот самый пол, который мы только что обозвали «слабым»? Что-то тут не так… Вот тут уж никак не ответить без демографии. А разобраться надо бы: каверзные «почему» относительно Геркулесов, Ахиллесов, Мафусаилов могут сбить с толку (есть люди, которые не только сомневаются в том, что женщины долговечнее мужчин, но даже уверены в противоположном).

Начнем с того, что разговор шел о рекордах, о феноменальных достижениях выдающихся одиночек. Разве можно судить по ним об основной массе населения? Нет, здесь нужны именно средние величины — те самые, которыми оперирует демография. Не яркие индивидуальности, а безликие «статистические единицы», к которым так не благоволит наша память. Еще бы, сугубые «посредственности». То ли дело новоявленный Геркулес, Ахиллес, Мафусаил! Личности. Любые уникумы — и мифические, и реальные — всегда интересней «заурядного люда». Но в том-то и заключается коварство нашей памяти, что именно их она подсказывает нам перво-наперво в качестве эталонов для сравнения. Так, бывает, зарождаются и укореняются неправомерные обобщения.

И лишь демографическая «цифирь», всеохватывающая и строгая, позволяет точно оценить долговечность каждого пола. Возьмем снова материалы всесоюзной переписи 1959 года. Они несколько устарели, ну да не беда: и по ним виден разрыв в жизнестойкости между мужчинами и женщинами.

Чтобы картина была более наглядной, взяты 20-летние интервалы, а не годичные, как в исходных таблицах.

И так далее.

«А как далее? — может спросить иной любознательный читатель. — Зачем же обрывать таблицу на самом интересном месте?»

А вот демографы в такой таблице без сожаления отбрасывают это «и так далее». Оно здесь необязательно: картина ясна. Мало того, в «книге числ», как и в «книге бытия», «коварство и любовь» тоже могут соседствовать. Цифра — незаурядная, интересная, увлекающая — на страсть к ней может ответить неверностью. Такая любовь, пусть самая платоническая, если она безрассудна, заканчивается порой «грехопадением» — статистическим, разумеется. Ибо драматическая в своей изнурительности погоня за «сверхточностью» ведет зачастую к «комедии ошибок», если человек пренебрегает округлением, которое не только желательно, но и необходимо.

«Самое-самое» — то, что всегда вызывает любопытство у публики, здесь не просто бесполезно для обобщений, оно, пожалуй, вредно своим искажающим влиянием. Чем меньше сопоставляемые числа, тем опаснее их сравнивать из-за случайных отклонений от закономерности. Исключения не опровергают правило — ими можно, а то и нужно пренебрегать. Но раз уж вопрос задан… Вот как распределялись долгожители по возрастам по переписи 1959 года:

Впрочем, и без этой дополнительной таблички мы уже видели, среди кого (и насколько) меньше потенциальных претендентов на феноменальное долголетие. Но это, понятно, отнюдь не означает, что в таком «марафоне» чемпионки среди женщин всегда и всюду «результативнее» чемпионов среди мужчин.

Поставим мысленный эксперимент. Вообразим грандиозное состязание, затмевающее своими неслыханными масштабами любую олимпиаду, универсиаду, спартакиаду и т. д. и т. п.

Представьте: организованы две сверхкоманды — женская и мужская. Не сборные, с бору по сосенке (иначе и впрямь за деревьями не увидишь леса), а тотально-глобальные, включающие всех представителей каждого пола, от мала до велика. И еще: среди тех и других выявляются не только «самые сильные», «самые быстрые» и т. д. Учитываются всевозможные показатели жизнестойкости.

Итак, соперничество всех против всех. Каковы же итоги?

В командном зачете победят… Совершенно верно, женщины. А в личном первенстве? Мужчины. По всем видам, по всем программам. В том числе и в «чемпионате долголетних»? А почему бы и нет? Очень даже может быть!

Но самое интересное, пожалуй, не это; нечто подобное выявилось бы, вероятно, и на матчах-турнирах сборных команд, которые включали бы не всех, а лишь отборных игроков. Здесь же мояшо подвести итоги «первенства наизнанку», так сказать, с конца. Кто же лидировал бы в умозрительном конкурсе самых слабых, самых медлительных и т. п.?

Мужчины.

— А не может ли изменить положение акселерация? За последнее столетие мужчины стали выше сантиметров на 10, женщины же — всего на 6–7. При такой разнице в темпах первые рано или поздно станут выше вторых на целый метр, если не больше. Появятся великаны, а рядом с ними — «великарлицы»…

— Это как раз та «комедия ошибок», к которой ведет неумение обращаться со статистикой. Но дело даже не в том. Допустим, что такая гигантизация человечества не фикция, а факт. Приведет ли она к увеличению жизнестойкости? Ответить на вопрос нам поможет не только медицина, но и антропология. Обратите внимание: идя столбовой дорогой демографии, мы снова и снова выходим на перекрестки наук. Конечно, каждая следует своим курсом, но эти пересекающиеся направления образуют единый ансамбль магистралей.

«Человек-гора»… От головы до пят — «верста коломенская». Да еще «косая сажень в плечах». За такими аттестациями сразу видится «здоровый малый», наделенный «силушкой могутной», так ведь, не правда ли?

«Рост выше 185–190 сантиметров следует считать патологическим, — черным по белому значится в Большой медицинской энциклопедии. — Представление о том, что великаны обладают огромной физической силой, в большинстве случаев не соответствует действительности. Наоборот, они отличаются слабым здоровьем и редко доживают до старости… Жалуются на слабость, быструю утомляемость».

Ясно, что все это грустный удел мужчин: у женщин высокорослость наблюдается несравненно реже. Недаром сообщение об «исполине в юбке» — Лизе Лыско, которая в 16 лет имела 226-сантиметровый рост и вес в 128 килограммов, — вызвало в свое время настоящую сенсацию, хотя гигантесса явно уступала по своим антропометрическим показателям многим и многим мужчинам {иные из них достигали в высоту 250 сантиметров и даже больше).

А ведь великаны (люди выше 190 сантиметров) не так уж редки, хотя, конечно, и не попадаются на каждом шагу. В США их примерно 5 человек на тысячу жителей, в Англии — 3, в Италии — 1. И на нашем фантастическом ристалище, где они могли бы уповать на первенство разве что в баскетболе, многие из них плелись бы в хвосте, уступая менее рослым сверстникам, то есть прежде всего сверстницам.

Описаны случаи, когда гиганты не только не обладали мощью Геркулеса, тем паче резвостью Ахиллеса, но даже передвигались с трудом. Некоторые из них, словно по иронии судьбы, были вынуждены большую часть времени проводить лежа. Так что и надежда проявить себя хотя бы в баскетболе для многих из них оказалась бы призрачной.

Что касается их «шансов на выигрыш» в «марафоне Мафусаилов», то медицинская энциклопедия дает недвусмысленную оценку перспективы: «редко доживают до старости».

Ну а не доведет ли нас «до жизни такой» акселерация? Вот что заявил в беседе с автором известный специалист по инженерной антропологии С. Успенский, старший научный сотрудник МГУ.

— Разговоры об акселерации породили немало софистических умозаключений, — сказал он. — Но что значит это самое «ускорение»? Речь идет в первую очередь о физиологическом развитии детей и подростков, которое сейчас происходит быстрее, чем прежде. Например, у молодежи середины XX века процесс полового созревания начинается и заканчивается на год-другой раньше, чем у их сверстников в XIX веке. (Это нельзя не учитывать в демографических расчетах «бреющегося контингента», о которых говорилось в первой главе.) Нынешние «тинэйджеры» обгоняют тогдашних и в росте. У 15-летних юношей он теперь такой же, каким прежде был у 18-летних.

Иными словами, тот период «на заре туманной юности», когда тело быстро вытягивается в длину, наступает сегодня раньше, чем вчера. Но и заканчивается тоже раньше.

— Почему же?

— Известно, что у новорожденных скелет состоит из хряща, который постепенно замещается более жесткой костной тканью. Вот данные обследования, проведенного московскими медиками. Окостенение таких хрящей у большинства детей происходит ныне на 1–2 года раньше, чем в 1936 году. Оттого-то и вытягивание тела тормозится в более раннем возрасте. Если раньше молодые люди быстро росли до 18–20 лет и даже дольше, то теперь — в основном до 17–19 лет (юноши) и до 16–17 лет (девушки).

Если же сравнивать поколения людей, переваливших за тот возрастной рубеж, когда рост организма полностью прекратился, то для взрослых разница между веком нынешним и веком минувшим окажется малозаметной. Так, средний рост мужчин-москвичей в 1935 году равнялся 167,5 сантиметра, а в 1965 году — 167,8 сантиметра. То есть за 30 лет изменился мало. И если он когда-то увеличится, то не настолько, чтобы можно было говорить о его удвоении и т. д.

— Но кто может поручиться за будущее?

— Есть такая наука — инженерная антропология. Именно ее выводами воспользовался крупный советский антрополог профессор В. Бунак, когда он говорил, что средний рост человечества едва ли превысит 175 сантиметров. Предел этот поставлен самой конструкцией нашего тела, рассчитанной на существование в земном гравитационном поле, на сопротивление силе тяжести в условиях нашей «двуногости».

Вообразите, что в один прекрасный день вы вдруг проснулись великаном — превратились в собственную копию вдвое большего роста. Ваш вес увеличился бы при этом не вдвое, а значительно больше. Нагрузка на скелет, на его рычаги, балки и опоры резко поднялась бы. Вы должны были бы перемещаться несравненно осторожнее, чем раньше, дабы не переломать себе кости при первом же падении. Мало того, обмен веществ в вашем организме и, вероятно, ваши реакции на внешние раздражители замедлились бы. Итак, перераспределение пропорций и нагрузок при гигантизации явно неблагоприятно.

Смерть перешла бы в наступление, будь гигантизм, нынешнее исключение, завтрашним правилом — такой, же нормой, какой ныне является средний рост.

— А что значит «средний рост»? Ведь он не одинаков у разных народов.

— Да, у пигмеев (мужчин) он равен примерно 150 сантиметрам. Зато у самых высокорослых — негров динка — более 180. Первые среди вторых (или наоборот) смотрелись бы как некая «аномалия». Противоречие здесь кажущееся. И те и другие не выходят за пределы нормы с точки зрения инженерной антропологии, ибо оптимальный для Земли диапазон — 150–180 сантиметров.

— В чем смысл стереосомэтического индекса, предложенного вами?

— Он дает возможность точно оценивать соотношение между объемом (весом) человеческого организма и пропорциями фигуры (телосложением). Он отражает оснащенность нашего скелета, этой твердой «арматуры», мягкими тканями — прежде всего мышечными и жировыми. Минимальным значениям показателя отвечает «костистый» тип сложения, когда человеку свойственна сухощавость, а то и худоба, причем весьма низкая степень отложения жира сочетается, как правило, с недостаточным развитием мускулатуры, с узкогрудостью (астеническое сложение), Максимальным значениям соответствует «жировой» тип, для которого характерна рыхлость, порой даже обрюзглость, причем мускулатура опять-таки слабо развита. Средними величинами, характеризуется мускульный, атлетический тип, название которого говорит само за себя.

Сопоставляя данные медицинской статистики с такой «шкалой комплекций», мы выделяем интервалы «норма», «отклонение», то есть «здоровье», «болезнь».

— Не поможет ли это объяснить повышенную жизнестойкость женщин?

— Почему бы и нет? О ней судят в основном по смертности. По так называемой заболеваемости судить очень трудно, порой просто невозможно. Сейчас много говорят о необходимости разработать систему показателей, которые могли бы охарактеризовать здоровье. Однако для женщин норма здоровья иная, чем для мужчин. И она связана не только с физиологическими различиями между теми и другими, но и с конституционными. Словом, целесообразно учитывать еще и особенности телосложения.

Переход к «двуногости», к прямохождению в процессе эволюции человека привел не только к выигрышу, но и к некоторым потерям (в смысле инженерной антропологии). Быть может, они заметней сказались у мужчин, которые в среднем более рослы? Дело, конечно, не только в росте, но и в конструкции костно-мускульного аппарата, которая у женщин несколько иная.

Но если и удастся найти инженерно-антропологические обоснования мужской «сверхсмертности», это не означает, что она необорима, ибо-де «предначертана биологически». Напротив, выясняя ее причины с этих позиций, мы тем самым найдем новые способы преодолеть ее. Вспоминаются прекрасные слова Софокла:

В мире много сил великих,

Но сильнее человека

Нет в природе ничего.

Итак, начав с рекордов, мы пришли к «антирекордам», потом опять к крайностям: гиганты, пигмеи…

— Думается, наше путешествие «от края и до края» не пропало даром: оно поможет нам найти «золотую середину», лучше вникнуть в смысл понятия «среднестатистическая величина». Не помешает откорректировать наши житейские представления о ней, которые далеко не всегда совпадают с научными. Статистика требует корректного отношения к себе: иметь ее данные еще не означает уметь ими воспользоваться. Это одна из причин того, почему разгорелся сыр-бор вокруг статьи «Берегите мужчин!».

Парадокс «слабость сильного пола» вызвал не только недоумение, но и нападки. Демографическому Факту мужской «сверхсмертности» противопоставлялись факты женской «сверхзаболеваемости». Между тем они-то, как ни странно, и подтверждали опровергаемое!

Демографы были вынуждены разъяснить: о «заболеваемости» судят по так называемой «обращаемости» — по тому, как часто и по какому поводу посещают или вызывают врача, у кого что больше приходится лечить. Обычно чем человек старше, тем чаще Жалуется на нездоровье — и на серьезные недуги, и на легкие хвори, и на пустяковые недомогания. Такого рода статистика для женщин как раз и свидетельствует в пользу их долговечности.

Есть, правда, такие болезни, с которыми чаще обращаются к врачу мужчины. Но сколь бы скрупулезным ни был анализ подобных показателей, все равно это не лучшее мерило жизнестойкости. Основной критерий здесь не потенциальные угрозы здоровью (они могут и не осуществиться), а безвозвратные потери поколения. Иными словами, именно смертность.

Вот по ней-то и определяется одна из кардинальнейших демографических величин, отражающих жизнеспособность населения в целом. Или отдельных его групп, скажем, всех мужчин или всех женщин.

Еще Гегеля смущала «загадочность определения посредством числа». А тут получается пара «голых цифр». Но что это за число! Им одним можно охарактеризовать очень многое. Всю «систему жизнеобеспечения» с многоразличными ее факторами — экономическими, социальными и прочими. Тут не только материальное благосостояние, чтобы удовлетворить любые потребности, но и благоразумие, чтобы устоять перед соблазнами излишеств. Не только высокая образованность, но и элементарная бытовая культура. Не только возможности, предоставленные медициной, но и умение воспользоваться ими (например, злоупотребление лекарствами вредно для организма). И так далее. Причины, как видно, не только объективные, но и субъективные, зависящие не только от общества, но и от личности. И все это в той или иной мере отражает величина, о которой идет речь, — средняя продолжительность жизни.

Что же она означает? Как вычисляется?

Конечно же, это не пополам поделенная дистанция между рекордом и «антирекордом» долголетия. Такая «середка на половинку» дала бы нам примерно 85 лет, если вспомнить, что максимум здесь приближается к 170 годам (Ширали Мислимов), а минимум — к нулю.

Тогда, быть может, это средний возраст всех до единого, кто живет и здравствует в стране? Такие суждения приходится слышать. Верны ли они?

Представим себе фантастический супернебоскреб, вместивший всех граждан государства. На каждом этаже — лишь сверстники. На первом — все младенцы, от только что родившихся до без пяти минут годовалых. На втором — все, кому год или больше, но меньше двух лет. И так далее. На последнем окажется самый старый из жителей, если он один.

Мысленно заселить это воображаемое здание-государство можно по итогам переписи, которая дает «моментальный снимок» всех возрастов с точной численностью каждого поколения на какую-то определенную дату. Значит, нам заранее известно, сколько всего жителей в доме и сколько на каждом этаже. Остается отсчитать ровно половину населения, скажем, снизу вверх. Номер этажа, где закончится счет, даст величину, которая называется медианой (от латинского «середина»). Составляя, допустим, 26 лет, как в СССР 1959 года, она делит нас на 2 равные группы: на тех, кто моложе 26, и на тех, кто старше. Так вот, средний арифметический возраст всех живущих обычно близок к медианному, хотя и вычисляется иначе. У нас он близок к 30 годам. А средняя продолжительность жизни — 70 лет. Но, может, тогда правы те, кто принимает ее за средний возраст умерших? Тоже нет. Ее определяют иначе.

А рассчитывают ее по уже знакомым нам таблицам (такого типа, как на странице 40), толькр возрастные интервалы берут не 20-летние, а годичные (как в таблице на странице 33). Не поленимся заглянуть в них еще раз. «Да это же наш небоскреб! Только вверх дном. И к тому же разделенный на женскую и мужскую половину», — так и просится на язык, не правда ли? Конечно, тут требуются некоторые уточнения, но общее есть.

Действительно, строчки таблицы легко представить себе рядами окон. Пусть в нашем высотном здании на каждого его обитателя приходится по комнате, которую может занимать только он один. Если человек жив, окно в ней освещено, если нет — зашторено. И тогда одно из 2 соседних чисел — количество горящих окон, второе — погасших. Так мы снова очутились в некоем Здании Жизни. Пусть не смущает нас, что это таблицы смертности, Они называются и по-другому — «таблицы доживаемости». А то и попросту «таблицы жизни», что, право же, лучше.

И еще: они составляются по итогам переписи. То есть по «фотопортрету» всего населения, сделанному с короткой выдержкой и запечатлевшему сразу все поколения — в том количестве и качестве, в каковом они оказались на какой-то определенный момент. Или по данным текущего учета.

Нас же интересует не тот вчерашний день и даже не сегодняшний, а завтрашний. Ведь средняя продолжительность жизни — перспектива для новорожденных (для старших возрастов она иная). Но грядущее одного определенного поколения можно увидеть в настоящем старших поколений.

Взглянем на наш супернебоскреб. Все верхние этажи — некая «модель судьбы» для нижнего, первого. Его населенность 10 лет спустя станет примерно такой же, какова она сейчас на 11-м, а 20 лет спустя — как на 21-м. И так далее.

— А если численность новорожденных с каждым годом увеличивается? Допустим, в 1970 году она была больше, чем в 1950-м. Значит, в 1990 году поколение 1970 года окажется многочисленнее, чем его «модель» для того времени — поколение 1950 года в 1970 году, то есть группа 20-летних!

— Вот потому-то вместо всех новорожденных (их миллионы) берется их условная совокупность (100 000), всегда одна и та же.

— Еще вопрос. Наши отцы прошли через войну. Как же по их сегодняшней численности судить о нашей завтрашней?

— Демографы вносят соответствующие коррективы.

Оказывается, в Здании Жизни есть верхние этажи, которые населеннее нижних, находящихся непосредственно под ними. Дело тут вот в чем.

В годы войны рождаемость упала. Поколения, появившиеся на свет именно тогда, оказались изначально малочисленней предшествующих и последующих. И это не единственная аномалия в возрастной структуре населения.

Дети того времени давно уже повзрослели, возмужали, сами стали обзаводиться потомством. Но ведь они, теперь уже мужья и жены, отцы и матери, по-прежнему малочисленней, чем можно было бы ожидать (в случае, если бы не сказалась война). Отсюда и малышей меньше: сокращенное пополнение родительского контингента означает и пониженную рождаемость. Так снова дает о себе знать военная гроза, вернее, ее «демографическое эхо». Оно должно звучать через каждые 20–30 лет, правда, все глуше и глуше.

Все такие отклонения, не характерные для нормального развития, для мирных условий, принимаются в расчет, с тем чтобы внести соответствующие поправки.

Так составляются таблицы жизни. Вернемся к ним на страницу 33.

Вы уже обратили внимание: вместо всех малышей, появившихся на свет в 1959 году, берется их условная совокупность — 100 000 новорожденных. Здесь, правда, не оба пола вместе, а порознь мужской и женский, но суть дела от этого не меняется. Примером для нас будет служить женский пол.

Если бы все 100 000 девочек доживали до года, на них пришлось бы, очевидно, 100 000 человеко-лет. В действительности же во второй строке мы видим иное число — 96 323 (за вычетом 3677 умерших). Значит, получается не 100 000 человеко-лет, а 96 323. Еще через год прибавляется 95 526 человеко-лет. Потом еще 95 171. И так далее. Все значения складываются. В нашей таблице их, правда, всего 18, но остальные — до 100 лет включительно — вы найдете в таблицах при «Итогах всесоюзной переписи населения 1959 года».

Сумма человеко-лет делится на 100 000 человек. Получаются годы — средняя продолжительность жизни (для новорожденных, в нашем случае — для девочек). Она равна 71,68. Округленно — 72 годам. Для мальчиков — 64,42. Округленно — 64 годам. В среднем для обоих полов — около 69 лет. По тогдашним данным. Сейчас она несколько увеличилась. Но рассчитывается точно так же. Смысл процедуры прост. Запас времени, который накоплен гипотетическим поколением, как бы повторившим в каждом возрасте результаты всех поколений-современников, раскладывается поровну между всеми новорожденными. Независимо от того, кого какая ожидает судьба, от того, кто какой вклад внесет в общий фонд.

Так же исчисляется и средняя продолжительность предстоящей жизни для любого иного поколения, только тогда исходная совокупность в 100 000 человек берется именно из его представителей (скажем, из всех 20-летних мужчин), а не из новорожденных.

Есть и вероятная продолжительность жизни. Она характеризуется возрастом, до которого доживает ровно половина всех родившихся (на 100 000). По данным переписи 1959 года, эта величина составляла 75 лет для обоих полов, 78 лет для женщин и 70 для мужчин.

Наконец, модальная продолжительность жизни. Ее еще называли «нормальной». Она показывает, каков самый типичный возраст смерти в старости — тот, на который приходится больше всего умерших. В 1959 году он падал на 80 лет для обоих полов, на 81 год для женщин и 77–78 лет для мужчин.

— Выходит, какой показатель ни возьми, продолжительность жизни для женщин всюду и всегда выше, чем для мужчин! Наши демографы ведут дебаты, как преодолеть этот разрыв, а он ведь, кажется, не ликвидирован ни в одной стране мира?

— Однако не везде он одинаков. Ориентиром может служить его минимум, но уж никак не максимум.

— Допустим, удастся поднять жизнестойкость мужчин. Не повлечет ли это за собой ее увеличение и для женщин? Автоматически, по каким-то биологическим законам?

— Один из крупнейших биологов XX века, Дж. Б. С. Холдейн, предсказывал: наступит эра, когда люди, родившиеся одновременно, будут одновременно и умирать.

Способен ли догнать черепаху… Ахиллес? Ошарашив современников этим вопросом 25 веков назад, древнегреческий философ Зенон предлагал рассуждать так. Допустим, стартовали оба, он и она. Быстроногий, сильный, он непременно достигнет вскорости того места, где в момент старта находилась рожденная ползать. Но и она, тихоходная, слабая, непременно продвинется за это время дальше. Пусть ненамного, чуть-чуть, однако и на небольшом участочке пути за ней надо гнаться сызнова! То же самое повторится и на третьем этапе, и на четвертом, и на пятом… И так без конца. Как же может настигнуть черепаху Ахиллес?!

Перед нами пример знаменитых апорий (парадоксов) Зенона, прослывших «труднейшими загадками древности». Как свидетельствовал Гегель, «зеноновская диалектика материи до сих пор не опровергнута».

Конечно, Зенон и не думал отрицать самоочевидное. Дескать, движенья нет как такового. Он думал о другом: как его осмыслить логически? И вот уже двадцать пятое столетие философы бьются над тем же самым, ломая головы и копья. А движение… Ему что — оно продолжается по-прежнему.

Дано ли мужчинам догнать женщин? Ведь разрыв в жизнестойкости между полами вроде бы «целесообразен»! И, похоже, предопределен «мудрым порядком Натуры». Вопрос, должно быть, интересный. И с общебиологических, и с общефилософских позиций. Достойный того, чтобы его неспешно обсуждали лучшие умы человечества.

И здесь нетерпеливость демографов — «промедление смерти подобно!» — может показаться наивной. Действительно, природа мужского отставания в долговечности не познана досконально. А нам твердят о необходимости сократить его безотлагательно!

«Чего не понимают, тем не владеют», — утверждал Гёте. В общем-то, справедливо. Но вспомним медицину. Владея бесчисленными средствами против бесчисленных недугов, всегда ли она понимает, почему то или иное лекарство врачует ту или иную болезнь? Бывает, практика опережает теорию, погружая науку в море пррблем. Жаль, конечно, что они пока не решены, но мало радости и ждать у моря погоды.

Парадокс «слабость сильного пола» не «загадка древности», но и новооткрытым его не назовешь. «Организм женщины крепче противится материальным разрушительным силам — климату, погоде, неудовлетворительной пище. Медицина и физиология еще мало занимались подробным разбором этого, но статистика уже дала бесспорный общий ответ: средняя продолжительность жизни женщин больше, чем мужчин». Это говорится в романе Н. Чернышевского «Что делать?».

Что же делать? Демографы не ограничиваются констатацией этого факта, дабы препоручить его затем медицине, физиологии и т. д. Они и сами пытаются объяснить его, и другим помогают наметить подходы к проблеме.

Женщины всегда и всюду были долговечнее мужчин? Оказывается, и тут кое-где есть исключения. В Индии, например, дело обстоит наоборот. Почему? «Девочки-жены быстро проходят путь от брачного ложа до смертного одра», — поясняет индийский демограф Чандрасекхара: замужество для многих его соотечественниц начинается с 12–13-летнего возраста, а раннее материнство заканчивается плачевно и для них самих, и для их детей. Вскрывая не только факт, но и стоящий за ним фактор, демограф как бы говорит: вот корень зла!

По той же причине в первобытном обществе повсеместным явлением была «сверхсмертность» именно женщин, не мужчин; впрочем, для обоих полов средняя продолжительность жизни тогда была чрезвычайно низкой.

У нас средняя продолжительность жизни для женщин — одна из самых высоких в мире: примерно 74 года. Для мужчин — 65 лет. Разрыв — приблизительно такой же, как и по переписи 1959 года.

А в начале столетия он был у нас едва ли не вчетверо меньше. Правда, и средняя продолжительность жизни тогда была вдвое ниже (немногим выше 32 лет для обоих полов в 1896–1897 годах). Сейчас она достигла 70 лет, но оказалась бы еще больше, если бы удалось сократить смертность мужчин всюду, где только возможно, и тем самым поднять их долговечность. Если их 9-летнее отставание от женщин свести, скажем, к 2-летнему, средняя продолжительность жизни для обоих полов увеличится до 73 лет. Реально ли это?

Несомненно. Во многих развитых странах, где средняя продолжительность жизни достигла столь же высокого уровня, как у нас, интервал между ее значениями для мужчин и женщин меньше: в Чехословакии — 7 лет, в Венгрии, Польше, Румынии, Японии — 5 лет. А в Дании этот разрыв равен 4 годам.

Предположим теперь, что жизнестойкость мужчин окажется у нас заметно выше. Не увеличится ли она и у женщин? Такое не исключено. Ведь тогда будет меньше незамужних, разведенных, вдов. А нормальная семейная жизнь благоприятствует долголетию.

Но как же тогда сократится разрыв между мужчинами и женщинами до 2, скажем, лет, а затем и до меньшего значения, если среднестатистический век будет удлиняться и у тех и у других? Очень просто: оба уровня повозрастной смертности имеют один предел.

В идеале — нулевой. Исключая, разумеется, ту пору нормальной продолжительности жизни, когда кончина воспринимается как естественный финал бытия. Так что они не могут не сближаться.

Математически это изображается так же, как гонка Ахиллеса и черепахи в Зеноновой апории — последовательностью закономерно укорачивающихся отрезков.

Ряд этапов бесконечен, тем не менее конечный результат быстро подсчитывается несложным приемом. Это не разрешает, разумеется, Зенонов парадокс Но способствует его более четкой формулировке.

Демографическая «цифирь» дает больше. Выявляя проблемы, позволяя анализировать их строго количественно, она помогает их не только теоретически осмысливать, но и практически разрешать.

— Что же могут демографы предложить практически? Кроме призывов «создать атмосферу нетерпимости вокруг мужской „сверхсмертности“»?

— Вполне конкретные рекомендации, касающиеся всех и каждого. Что можно и нужно сделать, например, для того, чтобы было меньше несчастных случаев. Сделать не только школе, но и семье. Статистика смертности по возрастам и причинам открывает глаза всем, и прежде всего самим мужчинам, на такие ахиллесовы пяты «сильного» пола, о которых его представители порой и не подозревают.

Не надо быть многомудрым Зеноном, сделавшим медлительней черепахи самого быстроногого из греческих героев, чтобы задуматься над другим, не менее символическим парадоксом: «Ахиллес и его собственная пятка».

Вы помните эту легенду. Еще дитятей, не подозревая о ценной медицинской рекомендации «закаляйся, как сталь», Ахиллес уже прошел огонь, воду и медные трубы. Заботливая мамаша устраивала его на ночлег в пылающем очаге, погружала в леденящую реку подземного царства мертвых. Регулярно попадая из огня да в полымя, будущий герой стал тверд как железо и телом и духом. Уязвимой оказалась лишь пятка — за нее, как известно, держала младенца родительница Фетида, когда переходила к водным процедурам на пляже, не очень-то оборудованном для физкультурных мероприятий администрацией вышеозначенного царства.

Вот с пятки-то, собственно, и начинается парадокс. Казалось бы, именно ее, заднюю часть нижней конечности, надо продуманно оградить от всяческих случайностей. Так нет же, и любящая мать, и сам обладатель указанной пятки продемонстрировали чудеса неосмотрительности. А какие возможности были упущены! Фетида, довольно-таки известная богиня, имела доступ в мастерскую бытового обслуживания высшего разряда. И там по старому знакомству заказала доспехи для сына лучшему из оружейников — самому Гефесту. Что же выковал хромоногий бог-кузнец? Искусно изукрашенные чеканкой щит, броню, шлем, поножи (прикрывавшие голени) — все, в чем не было особой нужды. Все, кроме самого главного! И смертоносная стрела угодила прямехонько в ничем не прикрытую ахиллесову пяту…

Сказка — ложь, да в ней намек. Добрым молодцам урок, конечно, еще больше преподносила и прозаическая действительность, которая куда древнее отразившей ее поэтической легенды. Но пошел ли он впрок?

Сколько житейских нелепиц иллюстрирует парадоксальную ситуацию ахиллесовой пяты! Человек прошел войну — остался цел и невредим, хотя побывал в таких переделках, которые и не снились мифотворцам, воспевавшим картинные потасовки во времена копий и луков. Крепкому, закаленному, ему бы жить да поживать. И вдруг утонул, купаясь в спокойном теплом море (озере, реке), да еще неподалеку от людного пляжа…

Нелепая случайность? Что ж, несчастный случай всегда нелеп, просто не вмещается в сознание, оставаясь по ту сторону рационального, логического. Но если осмыслить все-таки подобные случайности — нет ли за ними некой закономерности?

Сколько вокруг нас мужчин, сильных, выносливых, быстроногих и ловких… на суше, но удивительно беспомощных в воде! Секрет стать Ахиллесом без ахиллесовой пяты — научиться плавать, и вся недолга. Сущий пустяк! Хотя бы сравнительно с той массой многолетних хлопот и самого здоровяка, и его родителей, воспитателей, учителей, тренеров, врачей, развивавших его природные задатки, укреплявших обороноспособность организма.

Конечно, не всякая ахиллесова пятка видна столь явственно во всей своей обнаженности. Вскрыть слабое место в «системе обороны» помогает статистика смертности, стимулирующая поиски не только демографов, но и других специалистов.

Ежегодно тонет до 300 тысяч человек. Только за послевоенное время чуть ли не 10 миллионов человек нашли свою гибель в воде (во всем мире). В частности, при кораблекрушениях. Не все умели плавать, но кто-то и умел. А многие имели спасательные средства. Что же погубило несчастных?

«Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю: не море вас убило, не голод убил вас, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха…» Трудно не верить этим словам: они принадлежат Алену Бомбару, сказавшему их после беспрецедентной одиссеи — один на один с грозным океаном, в утлой надувной лодчонке под парусом, без всяких запасов еды и питья.

В книге «За бортом по своей воле» французский исследователь приводит ничего не говорящую на первый взгляд статистику. В первые же трое суток после кораблекрушения 9 из каждых 10 его жертв прощаются с жизнью. Но ведь даже от жажды не умирают столь скоропостижно! Не говоря уж о голоде, которым нынче лечат.

Поучительный пример: катастрофа «Титаника», унесшая полторы тысячи жизней. На выручку потерпевшим бедствие суда прибыли через какие-нибудь три часа после того, как пароход, торпедированный айсбергом 14 апреля 1913 года, пошел ко дну. Но в спасательных шлюпках было уже немало людей, расставшихся с жизнью или с рассудком. Знаменательно, однако, что среди тех, кто поплатился гибелью за безумие, а помешательством за неспособность совладать с собой в атмосфере массовой паники, не оказалось ребятишек моложе 10 лет. Ужас смерти обуял прежде всего взрослых, включая мужчин.

Если из-под ног уходит твердь палубы, это еще полбеды, подчеркивает доктор Бомбар. Но беда, если человека покидает мужество и здравомыслие. Даже очутившись в спасательной лодке, он еще не спасен. Более того, он уже обречен, он загодя мертв, если только к нему не вернется самообладание. Парализованный шоком, безвольный, боящийся бездонной пучины и бескрайней шири, воды и ветра, шума и тишины, он становится «живым трупом» и за каких-нибудь три дня окончательно превращается в мертвеца…

Книга доктора Бомбара не чтиво от скуки, это прекрасное пособие для воспитателей. Для всех, кто хочет составить трезвое представление о возможных опасностях и необходимости встретить их во всеоружии.

«Я был такой же терпящий бедствие, как и другие, — говорит Бомбар о своем эксперименте. — Мое здоровье не представляет ничего исключительного… Конечно, за время плавания я сильно похудел (на 25 килограммов), но все же достиг берега. Повторяю, речь идет не о хорошей жизни, а о том, чтобы выжить».

Духу таких советов можно следовать и на суше. В тайге и тундре складываются, вероятно, критические ситуации, которые кажутся безвыходными, но именно потому, что у страха глаза велики.

Вот, оказывается, какое значение имеют психологические факторы! Свою роль в мужской «сверхсмертности» они играют наряду со всеми прочими — общебиологическими или, скажем, социальными. Этот вывод подтверждается статистикой смертности при землетрясениях и других стихийных бедствиях. Здоровью и жизни людей угрожают порой не столько телесные, сколько душевные травмы.

Сказанное помогает осмыслить парадокс «слабость сильного пола» не только теоретически, но и практически. В дискуссии по поводу статьи «Берегите мужчин!» отмечалось, что «сверхсмертность» мужчин объясняется в значительной мере и несчастными случаями, и не столько производственными, сколько бытовыми. Мужчины чаще оказываются в критических ситуациях — не только в цехе, но и на пляже, не только в геологических экспедициях, но и в туристских походах, не только в карьерах, где человек сам рушит горные породы, но и при альпинистских восхождениях, где горные лавины могут нежданно-негаданно обрушиться на человека.

И всюду — не только на беспокойном городском перекрестке или в тихой квартире у газовой плиты, но и в пустыне, песчаной или снежной, в болотистых чащах или среди волн — человек будет более подготовлен к тому, чтобы предотвратить беду всем смертям назло, если внести некоторые коррективы в существующую систему воспитания — ив семье, и в школе, и даже в дошкольных учреждениях.

Разумеется, нужна не только «психологическая закалка».

Научить ребенка или подростка плавать, ходить по бревну, ездить верхом, оказывать себе и другим первую помощь при несчастном случае — сделать это не так уж сложно, а жизней можно сберечь многие тысячи, предлагает советский демограф В. Переведенцев.

В 1972 году вступил в силу новый комплекс ГТО. Он включает не три ступени, как прежний, а пять. Вот они: «Смелые и ловкие» (10–13 лет), «Спортивная смена» (14–15 лет), «Сила и мужество» (16–18 лет), «Физическое совершенство» (19–39 лет), «Бодрость и здоровье» (40–60 лет). Представление о видах упражнений можно получить по их набору для первой ступени: бег, прыжки (в длину и высоту), метание (теннисного мяча), плавание, ходьба на лыжах или езда на велосипеде (или кросс), подтягивание на перекладине или лазание по канату.

Помимо всего прочего, предусмотрено ознакомить каждого с рациональными режимами питания, мерами предосторожности, чтобы уберечь себя от перегревания и обморожения, с правилами оказания первой помощи и т. д. и т. п.

Это поможет преодолеть повышенную мужскую смертность. Пути ее снижения, по мнению В. Переведенцева, надо искать в трех сферах: охране труда, медицинском обслуживании, физической культуре, точнее, в их совершенствовании. Верно. Только следует подчеркнуть: третья область — последняя по порядку, но не по важности.

Только в 1971 году на оздоровление условий труда у нас было отпущено столько средств, сколько их затрачено в четвертой и пятой пятилетках, вместе взятых. За последние годы резко снизилась частота профессиональных заболеваний в машиностроительной, химической, горнорудной индустрии. Возрождено Общество спасения на водах, чему способствовала публикация профессора Урланиса «Несчастья может и не быть».

Да, дело не только в том, чтобы и впредь улучшать технику безопасности в промышленности, на транспорте, во всех хозяйственных отраслях. И не просто о дальнейшем прогрессе здравоохранения идет речь в рекомендациях демографов. Предстоит пересмотреть — и перестроить! — всю традиционную «систему жизнеобеспечения», где упор сделан на борьбу против болезней и смерти, а не на борьбу за здоровье и жизнь.

— Бороться с болезнями, со смертью — разве это не то же самое, что бороться за здоровье и жизнь?

— Одно дело срочно спасать от болезни, от смерти, выручать из беды в «аварийной ситуации». Другое — не допускать беды, предвидя опасности и предупреждая их, стоя на страже здоровья и жизни…

— Так это же добрая старая профилактика!

— Добрая, но действительно старая. А нужна новая, более современная, откорректированная применительно к требованиям эпохи. И гораздо более активная, чем когда-либо раньше. Болезни не предопределены человеческой природой. В наших силах предотвращать их заблаговременно. Это доступно и необходимо каждому мужчине. И каждой женщине.

«Самая слабая часть мужчины, подобная пятке Ахиллеса». Как вы думаете, о чем это? Так в лермонтовской «Княгине Литовской» говорится о сердце. Имеется в виду, что его легко поражают стрелы Амура. Если бы оно было уязвимо только для них!

«Если вы мужчина, — предупреждал недавно американский журнал „Лайф“, — и вам от 30 до 60, у вас один шанс из десяти, что вы станете жертвой инфаркта в ближайшие 10 лет, и тогда один шанс из трех, что вы от него умрете. Если у вас избыточный вес, повышенное кровяное давление и слишком много холестерина в крови, ваши шансы подскакивают до одного из двух. А если вы к тому же заядлый курильщик, то тут уж все шансы на вашей стороне».

Более половины всех смертей в высокоразвитых странах вызвано поражениями сердца и кровеносных сосудов. Ныне это убийца номер один. А между тем еще в начале века инфаркт миокарда, атеросклероз, гипертоническая болезнь были редкостью. «Расплата за прогресс», — говорилось о гипертонии На симпозиуме ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения). Нечто подобное можно услышать и о сердечно-сосудистых заболеваниях вообще. Неужто же не обезвредить распоясавшегося «убийцу номер один»?

Остановить рост сердечно-сосудистых заболеваний, а потом и вообще свести их к минимуму, как некогда чуму, холеру, оспу, Можно и должно, считает профессор Г. Косицкий; автор книги «Цивилизация и сердце».

С чего начать? С конца — покончить с малоподвижным образом жизни.

«Как получить инфаркт»… Так не без горькой иронии один французский автор назвал свой рецепт постепенного самоубийства, медленного, но верного. Среди «полезных советов наизнанку» почетное место занимала «антирекомендация» как можно меньше двигаться, а ежели уж перемещать тело в пространстве, то не иначе как транспортируя оное с помощью моторов. Короче, ездить от двери до двери, не ходить пешком даже по лестнице на второй этаж, подниматься и опускаться только на лифте.

Ключи от лифтов следовало бы выдавать только по предписанию врача, заявляет профессор Г. Косицкий.

Конечно, лифты нужны, скажем, в высотном доме, но кто сказал, что они «сберегают здоровье»? Отсутствие интенсивных мышечных нагрузок (гиподинамия), мало-подвижный образ жизни (гипокинезия) — все это противоестественно, даром что получило красивые древнегреческие названия.

Ахиллес, с шести лет настигавший оленей, чтобы взять быка за рога, — не столько выдумка, сколько гипербола. Предпочитая увеличительное стекло отражательному, мифотворцы так или иначе отображали жизненные реалии своего настоящего и прошлого. «Вечное движение» — так, пожалуй, в двух словах можно охарактеризовать быт наших далеких пращуров. Любой из них, постигая, науку выжить, с ее азами сызмала осваивал умение догонять, а если надо, то и давать стрекача.

Бегун и беглец, воспитанный тренерами-троглодитами без канительной записи в спортклуб, он превзошел бы иного нынешнего разрядника, будучи един во многих лицах — и прыгун, и метатель, и борец, и пловец, а сверх того и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Мышечная активность была и осталась жизненной необходимостью, особенно для мужчин. Без нее немыслима природа человека разумного, хоть это и биологическое начало, хоть с ним и пытается покончить неразумный человек.

Понадобился изощренный ум философа, дабы свести на нет сверхподвижность легендарного древнегреческого героя. В теории, разумеется. Ныне достаточно простого неразумия, чтобы сделать то же с реальным «героем нашего времени», с самим собой. На практике, к сожалению.

Парадокс XX века: чем подвижнее, тем неподвижнее. Все больше, чаще, стремительней перемещаемся мы от двери до двери, но и в самом высокоскоростном транспорте остаемся медлительней черепахи, хотя и обгоняем любого быстроногого бегуна. Проблема безопасности движения осложняется опасностью обездвижен-ности. Поговаривают даже, что спокойное сиденье может оказаться пострашнее неугомонных колес Тем более что оно находит свое продолжение и в рабочем стуле, и в домашнем кресле.

О нет, это не обломовщина! Наш современник — работяга, какого свет не видывал. Остановившись будто вкопанный, он, как Атлант, с титаническими усилиями держит на плечах некую незримую тяжесть, подпирая ее затылком; только теперь это не воздух («фу-фу, один неосязаемый чувствами звук»), а наэлектризованная атмосфера высокого психического напряжения. С одной стороны, у человека раскалывается голова: физический труд все больше уступает место умственному. А с другой… С другой стороны, ничего не раскалывается, кроме стула: оседлавший его готов превзойти самого Илью Муромца, который, говорят, сиднем сидел тридцать лет и три года. Раньше мозоли были больше на руках, нынче иные времена, иные нравы.

Шутки шутками, а неподвижный в подвижном — современный человек в современном мире — бегом бежит за инфарктом. Уменьшаются мышечные нагрузки, но не нервные — это лишь усугубляет проблему гипокинезии, гиподинамии. Сердце действительно становится ахиллесовой пятой такого, «деятельного бездельника». Инфаркт миокарда — бич нашего брата. Но разглагольствования о том, будто он «написан на роду» мужчинам, — наивные самооправдания, которые только мешают преодолеть неоправданную «слабость сильного пола».

С гиподинамией настолько свыклись, что порой недоумевают: как же еще, как иначе?! Ее вред недооценивают даже некоторые специалисты, что продемонстрировали недавние (60-х годов) материалы ВОЗ.

Воз и ныне там. В книге «Цивилизация и сердце», вышедшей в 1971 году, профессор Косицкий упрекает многих своих коллег в том, что они продолжают мыслить категориями 30–40-х годов, когда физический труд занимал значительное место и на производстве, и в быту. Нельзя смотреть сквозь пальцы на пренебрежение к физическому труду, пора наконец видеть, к чему ведет всеобщая гиподинамия, и нечего убаюкивать читателя надеждами на магическое всесилие медицины. Ученый подчеркивает, что именно «нирвана благодушия» заставила его ударить в набат, и, чтобы пробудить от нее людей, он призывает коллег бить тревогу: этого требует забота о здоровье и жизни миллионов.

Демография тоже, понятно, не может быть безучастной регистраторшей неоправданных смертей. Ее совет медицине: врачи должны заниматься не столько больными, сколько здоровыми людьми, прописывая им вместо традиционных средств те или иные виды физической культуры. И рано или поздно любая спортивная организация будет просто обязана обслуживать каждого такого «пациента» в точном соответствии с рецептом — столь же неукоснительно, как сейчас это делает аптека или клиника.

Пока же массовая физкультура почти повсюду на планете прозябает на положении Золушки. Роль принца отведена, конечно, Спорту. Им интересуются едва ли не все, но в основном как болельщики, сторонние наблюдатели. Сам же он интересуется лишь избранными, преимущественно молодежью, перспективной с позиций «рекордомании». И вот болельщики становятся болящими…

Сделать наше физкультурное движение не просто массовым, ло поистине всенародным — способствовать этому призвано введение нового комплекса ГТО, которое справедливо расценивается у нас как важное государственное мероприятие. Дело за нами, за каждым из нас.

Впрочем, лед тронулся. Борьбу с гиподинамией, гипокинезией начинают вести повсюду — и у нас, и за рубежом. Возникают целые организации типа клуба «Бегом от инфаркта» в Новой Зеландии или общества «Бегайте на здоровье» в ГДР. Скептики, разумеется, кяк всегда, начеку: не лед тронулся, а люд тронулся! Не торопитесь, мол, сверкать пятками по стопам Ахиллеса, а вдруг это «рысцой за инфарктом»?

Рутинеры упрямы, но факты упрямей. Даже на людях, перенесших инфаркт миокарда, благотворно сказывается подвижность, более того, интенсивная тренировка. Смертность среди них ниже, чем среди «сердечников», чурающихся «тяжелых» физических нагрузок.

Дискуссии продолжаются. «Бега» тоже. Конечно, выбор «аллюра» требует индивидуального подхода, врачебного контроля. Но пешей ли ходьбой, резвой ли рысью или еще каким манером шаг от гипокинезии к подвижности, от гиподинамии к физкультуре должен быть сделан каждым из нас. На этом пути, без сомнения, удастся сократить разрыв в долговечности между мужчинами и женщинами.

Итак, недостаток мышечных нагрузок призвана компенсировать физкультура, но какая? Не жалкая пародия на нее — необременительная утренняя зарядка, да и то с перерывами на уик-энды, праздники, отпуска. Врачи говорят о необходимости интенсивно тренировать организм всю жизнь. Без особой боязни «переутомиться» — вопреки традиционным советам медиков-перестраховщиков «не перенапрягаться», «щадить сердце» и т. п. Не труся перед сквозняками, стужей, зноем, ливнем, сыростью и так далее — вопреки стародедовскому правилу «береженого бог бережет», ибо ложная сверхосторожность, которая легче дается, чем закаливание, оборачивается гибельной неподготовленностью к капризам погоды, перемене климата, всяким неожиданным случайностям.

И тут возникает вопрос меры. Если рекомендуются большие нагрузки, чем считалось допустимым еще недавно, то где новая граница между «недо» и «пере»?

Медицина искони занималась проблемами больного, а не здорового человека. Между тем для большинства недуг, недомогание — явление, как правило, эпизодическое (по крайности-до поры до времени, пока не произошел «полом», как говорил академик И. Павлов). И естественно, сейчас все внимательнее изучается именно это основное состояние — нормальное, не патологическое. Притом речь идет о норме активности, а не покоя, как прежде. Постепенно все четче вырисовываются подлинные физиологические возможности организма, его жизненные ресурсы, которые, уже видно, значительней, чем считалось раньше.

Кое-что сделано, но еще больше предстоит сделать. И здесь трудно переоценить значение демографии — и общей, и в особенности медицинской. Показатели жизнестойкости, которыми она оперирует, могут оказаться здесь куда важнее, чем характеристики заболеваемости (тем более просто «обращаемости»), которыми располагает медицина. Красноречивы не только величины средней продолжительности предстоящей жизни для разных групп населения, но и вероятности умереть, которые легко вычислить для каждого возраста и пола, для спортсменов и для забывших даже о физкультуре, для иждивенцев и работников, для занимающихся умственным или физическим трудом, для любой профессии.

— А может, и вправду все это лишь бег на месте, суета сует и всяческая суета без толку? Не все же впадают в пессимизм с бухты-барахты! Есть, наверное, свои основания для этого, если образованнейшие люди говорят: человек делает все, чтобы удлинить жизнь, а цивилизация наоборот — все, чтобы укоротить ее; он затрачивает все большие усилия, но и прогресс все изобретательней сводит их на нет. Погоня за миражем…

— Ба, знакомые все лица! Человек и «эта злодейка цивилизация», его же собственная дочь, ставшая для него хуже мачехи. Что за комиссия, создатель! Послушать иных западных социологов, так тут и там сплошное «горе от ума», зло от блага — от научно-технического прогресса. Но демографы вправе возразить: «Послушай… знай же меру!»

70–80-е годы XVIII века… Вся Европа, передовая и менее передовая, рукоплещет графу Калиостро. Особый фурор ждет его в странах, давно уже вступивших в «эпоху просветительства». Еще бы, есть чему дивиться: ему ведь стукнуло 2000 лет, притом невесть когда! По сведениям из первых рук. Судя по столь же авторитетном первоисточникам — его собственным свидетельствам, он лично знавал Александра Македонского, не говоря уж об Иисусе Христе, коего распинали на его, графа, глазах. Ну а то, что он выглядит подозрительно моложаво, не должно смущать просвещенную публику: ведь он, «великий Кофта всех восточных и западных частей света», не мог не овладеть рецептурой «эликсира молодости» (дабы оным заодно и приторговывать с хорошими барышами)…

Да, это был неслыханный рекорд долголетия.

Что там библейский Мафусаил! Популярный патриарх отошел в мир иной всего на 969-м году жизни (и порукой тому всегда был непререкаемый авторитет священного писания). А великий Кофта вел счет сразу уж на тысячелетия.

И встречал понимание. У образованнейших современников! Даже великий Гёте не сразу разглядел, что за птица Кофта. Но уж кто должен был тотчас раскусить «самого бессмертного» из очковтирателей, так это, конечно, Лафатер, подаривший миру труд с уймой неопровержимых доказательств, что по внешности человека можно безошибочно судить о потаеннейших внутренностях — таких, как душа, характер. И что же? Великий физиогномист пришел, увидел… и уверовал в великого афериста. Но если бы только такие, как он, и иже с ними!

Массовую веру в таких вот «сверхдолгожителей» веками поддерживала посвященная им литература, оставленная «очевидцами», к тому же весьма уважаемыми людьми, светочами, так сказать, мысли. А чтобы убедить иного Фому неверующего, всегда была под рукой веская, как дубинка, аргументация из источника, не подлежавшего ни малейшим сомнениям, — из Библии. Ибо сказано: «Дней Адама по рождении им Сифа было восемьсот лет, и родил он сынов и дочерей… По рождении Еноса Сиф жил восемьсот семь лет и родил сынов и дочерей…» И т. д. в том же духе.

Вы смеетесь, а иные из наших современников всерьез поговаривают о «безвозвратно минувшем золотом веке», кляня на чем свет стоит «эту злодейку цивилизацию», которая-де укорачивает жизнь человеческую. Вы думаете, они апеллируют к Книге Бытия или к «Великому Кофте» Гёте? Ну зачем же! В ход пускается «тяжелая артиллерия» из самого надежного арсенала.

Посмотрите, говорят нам, как с прогрессом науки снижались временные границы человеческого бытия. 600 лет, ни много ни мало — такие цифры называл немецкий естествоиспытатель Парацельс (1493–1541). Его коллега и соотечественник Гуфеланд (1762–1836) — уже 200 лет. Русский микробиолог Мечников (1845–1916) — 150–160 лет. Советский физиолог Павлов (1849–1936) — не менее 100 лет, то есть говорил уже не о верхнем, а только о нижнем уровне.

Но что же изменялось в действительности? Не сами пределы, а их теоретические оценки, которые становились все реальнее, все обоснованней. И тем точнее, чем достовернее были исходные данные. А те, особенно давние, оставляли желать много лучшего.

В известном труде X. Гуфеланда «Искусство продлить человеческую жизнь» (Берлин, 1796) говорится, что дольше всех жил английский рыбак Генри Дженкинс, умерший якобы в 169 лет. Приводятся убедительные на первый взгляд ссылки на материалы судебного дела. «Документально установленный факт»? Но неспроста югославский исследователь Мирко Грмек, доктор медицины, автор недавно вышедшей книги «Геронтология, учение о старости и долголетии», полагает, что это скорее всего результат путаницы: в одной биографии слились сведения о двух однофамильцах (скажем, об отце и сыне).

Действительно, записи о датах рождения и смерти в церковных книгах велись (если велись) не очень-то строго. Четкая регистрация актов гражданского состояния налажена не так давно, да и то не везде. Во всяком случае, во времена Дженкинса (XVI–XVII века) ее не было даже в Великобритании, передовой тогда державе, не говоря уж об отсталых в культурном отношении странах. И до сих пор именно статистика возраста особенно грешит пробелами, неточностями, а то и домыслами. Что ж, лишь с 1840–1850 годов ведет она, по существу, свое начало. По крайней мере, более или менее надежная, основанная на переписях.

Понятно, почему оспариваются многие давние рекорды долгожительства, ставшие «классическими»: 186 лет (венгр Золтан Петраж, 1538–1724), 152 года (англичанин Томас Парр, 1483–1635), 146 лет (датчанин Кристиан Дракенберг, 1626–1772), ряд других.

Наибольшего доверия заслуживают лишь те примеры, которые относятся к XIX–XX векам. К ним можно присовокупить и такие не столь известные, однако примечательные: 145 лет (русский В. Тишкин, 1806–1951), 149 лет (русский И. Титов, 1800–1949).

Чего стоят россказни о каком-то там человеке, который умер якобы в 200 лет с лишним, вы можете судить сами. Но попробуйте заявить их «общественному распространителю», что это лишь слабый (10-процентный) рецидив «калиострографии». Либо в лучшем случае результат путаницы (скажем, из-за разнобоя в календарях, в хронологических мерках возраста; например, на островах архипелага Мьей, что в Индийском океане, новорожденные по народному обычаю считаются сразу же 60-летними, а старики вправе прибавлять себе с каждым годом по 10 лет). Весьма нередко встретишь воинственное недоверие к «опровергателю».

Неполнота (да и ненадежность) статистических данных о долгожителях разных эпох и народов мешает даже сейчас сделать однозначный вывод о тех самых временных границах человеческого бытия, которые якобы сжимались с прогрессом общества, как края «шагреневой кожи» с каждым выполненным желанием ее обладателя.

А вот «аргумент аргументов» — данные самой демографии. Их вводят в теоретические баталии, словно «непобедимую армаду». Порой даже ученые (далекие от демографии).

Так вот, по результатам переписей в ряде стран прослойка долгожителей (тех, кому за 100 лет) неуклонно сокращалась на протяжении последних полутора веков. Но такая аргументация действительно напоминает «непобедимую армаду», в поражении которой известные заслуги принадлежат и неумелому командованию оной.

Нет, цифры не лгут. Материалы переписей честно сообщают то, что было зарегистрировано. И все же сокращалось не количество долгожителей. Сокращалось другое — количество погрешностей, которые вкрадывались в статистику (не по ее вине). Истоки их различны.

В довоенной Германии как-то решили перепроверить данные одной переписи. Подняли архивы с актами рождений. И ахнули: большинству старцев, заявивших, будто им перевалило за 120 лет, на самом деле не исполнилось и ста. Поневоле удивишься: вот так казус! А для демографов тут нет ничего особенного. Бывает. Даже при прославленной «немецкой точности» на десятом десятке не мудрено запамятовать, когда мать родила.

Демографам хорошо известна и другая слабость человеческой натуры — «старческая кокетливость». Пожилые мужчины (и даже женщины) не прочь иногда набавить себе сверх имеющегося в действительности кто годик-два, а кто сразу десяток-другой лет. Зная это, статистики принимают предупредительные меры.

Перепись 1959 года в СССР выявила поначалу 28 015 долгожителей (тех, кому 100 лет и более). Потом все мало-мальски сомнительные сведения, как всегда в таких случаях, были пропущены через сито строгого критического анализа. Малодостоверные данные отсеивались. И вот результат: 21 708, а не 28 015. Значительное сокращение коррективы подобного рода дали и в 1897 году (окончательный итог получился тогда таким: 15 577 человек).

Но тут в качестве последнего довода, этакого «ультима рацио», извлекается «самодельная статистика», то бишь своя и чужая семейная хроника, включающая «преданья старины глубокой». Вот типичный пример подобных обобщений: «Раньше люди жили по 150 лет, были выше ростом и с более крепким телосложением, — писал недавно в газету один читатель, который взялся поправить демографию на основании известных ему биографий. — Болезней было мало… А теперь, если кто доживет до 100 лет, пишут в газетах: редчайший случай. Я считаю, что с развитием культуры жизнь человека сокращается».

Горький опыт показывает, что отнюдь не излишне снова и снова повторять самоочевидную вроде бы истину, которую сами демографы считают банальной, тривиальной, затертой, словно старый пятак: статистика оперирует многими тысячами и миллионами фактов, собираемых, проверяемых, классифицируемых и обобщаемых на строго научной основе, с ними ни в какое сравнение не идет тот набор впечатлений, который именуется личным жизненным опытом любого из нас. Пусть наша память накопила десятки, даже сотни случаев, с которыми мы знакомы воочию либо понаслышке. Все равно этого недостаточно ни в количественном, ни в качественном отношении, чтобы с «эрудицией» наперевес идти на приступ в надежде поколебать твердыни науки.

Но вернемся в лоно «злодейки цивилизации», которая «укорачивает жизнь» и без которой на Земле продолжался бы «золотой век», минувший давно и безвозвратно. Что же говорит наука?

«Никакого золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой», — писал Ленин, и демография бесчисленными исследованиями может подтвердить справедливость этих слов.

На протяжении тысячелетий средняя продолжительность жизни держалась где-то у отметки в 20 лет. Чему ж тут удивляться? Заглянем на минутку в «золотой век Перикла», как называли период расцвета древнегреческой цивилизации в V веке до н. э. в Афинах при этом выдающемся государственном деятеле. Описывая нашествие чумы на город, историк Фукидид с горечью констатировал: «Врачи были бессильны против этого бедствия: они сами заражались и умирали». Это, что ли, «потерянный рай»?

А в середине XIV века за какие-нибудь несколько лет та же «черная смерть», — о которой мы нынче забыли, погубила 25 миллионов европейцев — чуть ли не четверть тогдашнего населения обширной части света. Даже привилегированная прослойка общества, не испытывавшая нужды, пользовавшаяся услугами лучших медиков, оказывалась беспомощной перед полчищами незримых врагов, затмивших своими злодеяниями Аттилу, Чингисхана, Тимура.

В Западной Европе XVIII века средняя продолжительность жизни равнялась 25 годам, в XIX веке — 35, лишь кое-где превышая 40 лет. Только в XX веке она поднялась до 70 лег с небольшим. Правда, далеко не везде.

Для всего мира в целом она составляет сейчас 55,5 года, для Африки — 44,5, для Азии — 49,2, для Америки — 65,7, для Австралии и Океании — 67,6, для Европы — 70,3 года. В СССР, как уже говорилось, она равна 70 годам. Это не предел.

Эра долголетия начинается сегодня.

— Если не ошибаюсь, именно в СССР больше всего долгожителей?

— Да, у нас на каждый миллион душ приходится примерно 80 человек в возрасте 100 лет и старше. Вот тот же показатель для других стран: 15 — для США (белое население), 7 — для Франции, 6 — для Англии, 1 — для Японии.

— Но ведь этот показатель практически не изменился по сравнению с концом прошлого века! И, по-видимому, нигде, ни в одной стране. А ведь именно в XX веке прогресс достиг небывалых темпов. Как же понимать слова «эра долголетия начинается сегодня»? Зависит ли оно вообще от прогресса?

— Максимальное (биологически возможное) долголетие осталось для гомо сапиенс тем же, что и на заре истории. Но значит ли это, что здесь ничего не изменилось?

«Здесь покоится Адиетумар, ста лет, вольноотпущенник Кая Юлия Максима; этот памятник он наказал по завещанию поставить себе и своей супруге Спорилле, пятидесяти лет». Подобные эпитафии в Древнем Риме встречались не так уж часто, но встречались. Выходит, и в то время были 100-летние старцы. Да еще какие! С женами намного моложе…

Но погодите, нас ждет еще более удивительное документальное свидетельство. Французский ученый Легран исследовал около 10 000 биографий, относящихся к разным эпохам. Цель — установить, как изменялось долголетие на протяжении истории. Для этого определялся средний возраст знаменитых людей в момент смерти. Что же выяснилось? Для XX века, вернее для его начала, он оказался равным 71 году. А для классической древности… почти 72 годам! Неужели сама наука опровергает тезис «эра долголетия начинается сегодня»? Попробуем разобраться.

Прежде всего нельзя говорить, что величина, найденная Леграном, уменьшалась. Просто для нашего времени она вычислена точнее — по 490 биографиям, а не 190, как для античности. Так что оба значения можно считать примерно одинаковыми. Но что же получается: ничего, стало быть, не изменилось?

Естественная продолжительность жизни, та, которую приближенно прикинули теоретически на основе биологических соображений, вероятно, осталась той же самой, что и тысячелетия назад. Зато средняя, которую демографы вычисляют точно (как — мы знаем), увеличилась, и намного. А нормальная? То есть соответствующая возрасту, на который приходится максимум смертей на склоне лет? Она тоже изменяется, но не так заметно. Настолько медленно, что многие ученые думали, будто она не увеличивается. Теперь эти сомнения можно развеять, говорит профессор Э. Россет, ее эволюция «характеризуется отчетливой тенденцией к повышению».

А вот вывод советского демографа — профессора 3. Френкеля: «Меняется не прирожденная, передаваемая в виде задатка способность жить до 100 лет или несколько более, а возможность проявить эту способность для большей или меньшей массы людей в зависимости от их социально-экономического положения».

Изучая надписи на надгробиях, останки погребенных и тому подобные «источники» (за неимением других), исследователи нашли средний возраст умерших для античной и более глубокой древности. Конечно, он не всегда соответствует нормальной продолжительности жизни, тем не менее и он достаточно красноречив. Оказывается, даже в наиболее развитых странах в первые века новой эры он не превышал 40 лет. Твердо установлено, что этот показатель рос. Правда, очень медленно: для Древней Греции он увеличился на 7–8 лет за десятки веков.

Обследуя человеческие скелеты, оставшиеся от каменного века, ученые находили большей частью останки людей, умерших задолго до 50 лет. «Долголетие, известное нам ныне, — явление более позднее, ставшее возможным лишь в условиях нашей цивилизации, — писал французский антрополог А. Валуа. — Только благодаря ей современный человек может достичь столь почтенного возраста. Для людей с ослабленной жизненной силой в древнем обществе не было места».

Как рабовладельческий строй — при всей своей бесчеловечности — оказался благом по сравнению с первобытнообщинным, так и феодальная формация была новым шагом вперед по пути социально-экономического прогресса. Произошел новый сдвиг и в направлении к долголетию. Увы, мизерный.

Мало кто достигает 40 лет, а 60-летие — исключительная редкость, свидетельствует сочинение 1208 года «О презренном мире и о нищете человеческой», принадлежащее перу папы Иннокентия III. В произведении «Зерцало брака» (около 1400 года) французский поэт Э. Дешан говорит, что начало старости у женщин означает уже 30-летие, а у мужчин — 50-летие. Нормальным пределом человеческой жизни автор считал 60 лет. Подытоживая анализ тогдашних документов, профессор Россет говорит: «Средневековье, подобно древности, относится к демографической эпохе, которую характеризует массовость преждевременных смертей и ничтожная доля лиц старших возрастов среди живущих».

В новое время, когда начинается развитие капитализма, появляется гораздо больше сведений, характеризующих демографическую ситуацию в самых разных странах. Например, во Франции XVIII века до 50 лет доживал лишь один из четырех новорожденных. В Германии число доживавших до 60 лет колебалось около 20 процентов, в Швеции — 30 процентов. Таким же примерно оно было и в других странах Запада. Лишь к концу XIX века оно поднялось до 60 процентов, но и то в одной лишь Дании.

У нас (в Европейской России) накануне XX века оно держалось у 30-процентной отметки. Сейчас, в СССР, перевалило за 80 процентов. Нормальная продолжительность жизни в 1874–1883 годах для женщин (а у них она выше, чем у мужчин) достигала у нас всего 63–64 лет, а в 1959 году — 81 года. Это ли не результат прогресса?

И прежде всего социальному прогрессу обязаны мы тем, что средняя продолжительность жизни росла у нас беспрецедентными темпами. В конце XIX века она достигла у нас 32 лет, едва превысив уровень, у которого держалась столетиями. А вот как росла она после революции: к 1927 году поднялась до 44 лет, к 1939-му — до 64, а к 1961-му — до 70 лет.

Но это для новорожденных. А для тех, кого раньше называли стариками?

Для 60-летних средняя продолжительность предстоящей жизни у нас составляет 21 год (для женщин) и 17 лет (для мужчин). Вот ее значения для других возрастов:

Конечно, перешагнуть за 100-летний рубеж удается пока меньшинству. Но приблизились к нему уже многие. По данным переписи 1959 года, свыше половины новорожденных доживало у нас до 75 лет. По некоторым прогнозам, вероятная продолжительность жизни в недалеком будущем станет еще больше — достигнет 80 лет. А нормальная? Какой она может быть на нынешнем этапе научно-технического и социально-экономического прогресса в условиях СССР?

90 лет. Этого возраста достигают уже не одиночки-долгожители, а многие тысячи людей. Конечно, при благоприятных условиях. Но, как бы там ни было, именно 90-летие предлагает профессор Урланис считать нормой, близкой к естественным пределам, характерным для нашей эпохи.

Что касается средней продолжительности жизни, то ее, как предполагают, вполне реально увеличить к 1980 году до 79 лет для женщин и до 74 лет для мужчин. А в дальнейшем, быть может, и до 90 лет. Но это весьма нелегкая задача.

— В чем же трудности?

— Проблем немало. Вот одна из них: прибавить не только годы к жизни, но и жизнь к годам. Долголетие — это еще не долгое здоровье, а людям едва ли нужно одно без другого. Между тем налицо парадокс XX века: чем больше лекарств, тем больше больных. И для многих старость — не в радость…

— А, значит, все-таки «расплата за цивилизацию»?!

— Нет, скорее за собственное неразумие расплачивается сам человек разумный.

Рассказывают, один грамотей скончался из-за опечатки. А начал с того, что ни с того ни с сего зачастил вдруг к врачам, жалуясь то на одну хворь, то на другую. Те обследовали его так и эдак, но безрезультатно. Ни единого из недугов, о которых пациент твердил с тихим упоретвом маньяка, ни даже самомалейщего недомогания вообще обнаружить не удавалось. Ничего не могли поделать даже светила медицины. И тут, как всегда бывает в подобных историях, успех ожидал малоизвестного и, конечно же, молодого коллегу маститых, но бесталанных эскулапов.

Коллега начал с того, что нагрянул к больному домой. И застал того за странным занятием. Страдалец запоем читал только что вышедший из печати второй том медицинской энциклопедии, со сладострастным ужасом всматриваясь в захватывающие картинки. Рядом лежал первый том, уже изрядно потрепанный и оснащенный закладками. Старательно, видать, проработанный в итоге неусыпного бдения.

— Так мы, оказывается, коллеги! — с профессиональной бодростью заговорил незваный гость, сразу же смекнувший, где зарыта собака. — С той лишь разницей, что вы настоящий энциклопедист. Уже второй том штудируете. А я, батенька, и первого еще не открывал. Великая вещь эрудиция! Вы уже наверняка знаете больше, чем сам Гиппократ. А ведь он до сих пор слывет светилом из светил, и, казалось, его никому не затмить.

— Ну, положим, вы немного преувеличиваете, — скромно поправил коллегу конкурент Гиппократа. — Впрочем, что они знают, эти светила! Не ручаюсь, правда, за Гиппопота… Как вы говорите?

— Гиппократ.

— Он чей?

— Грек, из Эллады.

— А-а, то-то я его не знаю! В нашем отечестве мне знакомы, почитай, все светила из светил. Ничего не умеют. Вот за границей наверняка дело другое. В Элладу, что ли, съездить? Я бы сам подлечился, да вот языков не знаю. А тут кругом латынь да латынь…

Внимательно выслушав больного, врач направил его в аптеку с таким рецептом: aqua distillata, через час по чайной ложке после ежевечернего моциона.

— Как рукой! — обрадованно сообщил повеселевший пациент при следующей встрече. — Сняло. Вы настоящий кудесник. Боюсь только, что у меня начинается новая… болезнь…

— Догадываюсь какая! — перебил кудесник. И стал перечислять симптомы, предвосхищая еще не выслушанные жалобы.

— Как вы определили, доктор?! — не выдержал побледневший визитер, ошеломленный неожиданным могуществом диагностики.

— Великая вещь эрудиция! Я тоже, батенька, сделал закладки в энциклопедии. На тех же, между прочим, страницах, что и у вас. И знаю теперь кое-что даже о будущих ваших хворях.

— ?!

— Да-да. Они начинаются на букву Б, не правда ли? На букву А вы ведь уже отболели! Рецепт? Тот же самый: «дистиллированная вода, через час по чайной ложке после еже…»

Пациент не дослушал. Нет, он не рассмеялся на радостях. Он тотчас покинул помещение в знак протеста.

Не до смеха стало и врачу. Теперь мнимый больной мог превратиться в настоящего! Заявление короля Лира «из ничего не выйдет ничего» — плод легкомыслия. Самовнушение способно превратить вымышленную хворь в реальную. А самолечение — доконать больного. Любая пилюля опаснее бумеранга: метя только в болезнь, больной всегда поражает и себя…

Навсегда разочарованный в медиках, пациент уселся за латынь. Дабы самому безошибочно разбирать рецепты из энциклопедии.

Финал этой истории? Энциклопедиста погубила опечатка (поправка опоздала: ее дали лишь в следующем томе).

Старый анекдот? Старый, но нестареющий. Возможно, герой его по-прежнему обретается среди нас и, узнав себя, вправе дать публичное опровержение в духе Марка Твена: «Слухи о моей смерти не подтвердились, что и подтвердит с готовностью родня, а также справка с печатью».

А вот недавнее «свидетельство о смерти», к сожалению, неопровержимое. Это уже серьезно. Всемирная демографическая статистика свидетельствует: в последнее время числа умирающих в пору зрелости (за 35 лет) стали кое-где мало-помалу увеличиваться. Правда, невзирая на это, средняя продолжительность жизни продолжает расти (в основном благодаря снижению детской смертности). Но растет не столь быстро, как хотелось бы.

Симптом тревожный. Обратите внимание: речь идет о статистике именно смертности, не заболеваемости. «Обращаемость» ведь увеличивают, бывает, здоровые люди, возомнившие себя больными.

Что же случилось? Быть может, и впрямь болезней становится все больше? В начале XIX столетия медицина считала их лишь сотнями, а во второй половине XX — уже десятками тысяч. А все симптомы нынешнему врачу и подавно не упомнить: они исчисляются сотнями тысяч. Мало того, с каждым новым изданием в медицинской энциклопедии их значится все больше и больше. То-то раздолье для ипохондрика, выискивающего их сперва в статье, потом у себя, а там, глядишь, и у цивилизации.

Да, к реестру болезней пушкинской эпохи добавился новый список, в десятки раз больший. Но отсюда вовсе не следует, что недуги становятся все многочисленней. Просто в то время медицина не различала их или не подозревала об их существовании. Объем информации в ее архивах удваивается сейчас каждые 6–8 лет. Но новое ведь можно узнать и о старом!

Исследуя мумии, ученые нашли: почти все древние египтяне в преклонном возрасте страдали атеросклерозом. С тех пор сам он не изменился. А знания о нем? Они стали расти, как снежный ком, с XIX века, когда атеросклероз выделили в особую форму.

В капитальном «Трактате о принципах и практике медицины», изданном 100 лет назад, поражениям органов кровообращения уделено всего 2 страницы. Ныне в таком объеме даже не перечислить все разнообразие сердечно-сосудистых заболеваний — десятка три отдельных форм, которые распознает нынешняя диагностик ка. А уж о подробном описании симптомов и говорить нечего — им посвящены курганы книг.

Да, сейчас этот душегуб, прячущийся под десятками разных масок, свирепствует как никогда. Его жертвами в развитых странах становятся 6–7 из 10 человек, умирающих от болезней. Еще двоих из того же десятка губит убийца номер два — рак. Но то же самое наблюдалось бы и во времена Пушкина! Если бы тогда каждое поколение сохраняло столь же значительную часть своего первоначального состава до тех старших возрастов, когда особенно характерны злокачественные опухоли и сердечно-сосудистые заболевания.

Век минувший отличается от нынешнего не тем, что этих душегубов не было, а тем, что их опережали другие.

Откройте энциклопедию Брокгауза и Ефрона (1902 год). Там сказано, что чахотка по масштабам опустошений «занимает первое место среди других болезней». Холера 1892 года, одна из сильнейших эпидемий, стоила России меньше жизней (300 000), чем их было унесено туберкулезом в том же году. Своего максимума смертность от него достигала в самую цветущую пору — от 20 до 30 лет (почти половина смертей).

В 27 лет умер от туберкулеза один из великих математиков мира, норвежец Абель. В том же возрасте, сраженный тем же недугом, ушел из жизни Добролюбов.

«Какой светильник разума угас!» — скорбел об этой кончине Некрасов, а ведь его самого ждала такая же кончина… Палочка Коха навсегда прервала творческую деятельность Белинского в 37 лет, Шопена в 39, Чехова в 43 года.

Ныне этот недуг сдал свои позиции, и окончательная победа над ним уже не за горами. В ближайшие десятилетия или даже годы вполне реально ликвидировать также полиомиелит, корь, дифтерию, коклюш и другие инфекционные болезни.

Здесь могут возразить: растет население и его скученность в городах; все плотнее потоки пассажиров при «маятниковых миграциях» (скажем, из дома на работу и обратно), при эпизодических путешествиях, при переездах. (В СССР, например общее число переселений — 15 миллионов в год.) В таких условиях смертельно опасным становится даже грипп. Испанка, его особо тяжелая форма, при пандемии 1917–1919 годов оборвала 20 миллионов жизней — больше, чем первая мировая война! Даже холера или оспа, навсегда, казалось бы, искорененная на целых континентах, снова может вспыхнуть где угодно, просочившись контрабандой через любые кордоны…

Да, контакты между людьми все многочисленней, все теснее. Никто не отрицает: это усложняет борьбу с инфекциями. Но ее успех не вызывает сомнений. Все действенней профилактические прививки и другие предупредительные мероприятия, как, впрочем, и методы лечения. Осуществляются интернациональные программы борьбы с заразными болезнями. Так, всемирное наступление на оспу, развернувшееся по предложению и при участии СССР, погасит ее последние очаги уже в ближайшие годы.

Словом, и прогресс здравоохранения, и многое другое — все говорит за то, что смерть должна отступать по всем позициям — во всех возрастах. А она кое-где пытается контратаковать. Причины тому еще во многом не ясны. Но специалисты все уверенней говорят об одной из них. Это злоупотребление лекарствами. Особенно при самолечении.

— Странный вывод! Злоупотребление спиртным, табаком — это еще понятно: яды (да и то в больших дозах). Но лекарства?! Смертность высока как раз там, где их не хватает! Быть может, все наоборот: возможности фармацевтики отстают от наших потребностей? Но тогда надо, напротив, всячески расширять выпуск препаратов, их ассортимент.

— Как любой яд в малых дозах может стать лекарством, так любое лекарство в больших дозах может стать ядом. Конечно, развитие фармацевтики необходимо, но одного этого отнюдь не достаточно, чтобы снижать заболеваемость и повышать жизнестойкость населения.

Медицина выявила такой факт: не только в отсталых, но и в высокоразвитых странах дело со здоровьем обстоит хуже, чем можно было бы ожидать. В одном случае это можно объяснить нехваткой самого необходимого. А в другом? Излишествами?

Демография выявила такой факт: общества старятся. Прежде всего в развитых странах. Вот как изменялась доля тех, кому 60 лет и более, в СССР. В 1940 году она приближалась к 7 процентам (в абсолютных цифрах — примерно 13 миллионов человек). В 1960-м — к 10 процентам (около 20 миллионов). В 1970-м — к 12 процентам (округленно 25 миллионов).

Ну а медицинская демография? Ей на первый взгляд достаточно сопоставить оба факта. Оказывается, заболеваемость растет, обгоняя по темпам постарение населения. Но почему, почему?

Может быть, не хватает все-таки лекарств? Врачей? Больниц?

Здесь нелишне напомнить: уж нам-то грех жаловаться на свое здравоохранение. СССР в 1972 году насчитывал 733 тысячи врачей, миллионы специалистов с медицинским образованием. Правда, абсолютные цифры еще не говорят, много это или мало для каждого из нас. Нас ведь 250 миллионов. Но и они красноречивы. Ибо характеризуют усилия социалистического государства, сумевшего создать всеохватывающую «систему жизнеобеспечения» таких масштабов.

Возьмем теперь относительные цифры. Лишь каждый 15-й житель Земли — наш соотечественник. Между тем каждый 4-й врач в мире имеет советский паспорт. Прикиньте: любой из нас обеспечен услугами медиков чуть ли не в четыре раза лучше, чем среднестатистический землянин.

Но нам наверняка интересней сравнить положение дел в высокоразвитых странах. Обратимся к сопоставимым данным, не зависящим от того, какое где население. В расчете на каждые 10 000 жителей у нас в 1975 году будет 32–33 врача; в 1973-м было 29 (против 2 в 1913 году), тогда как в США и ФРГ — примерно по 20, а в Англии, Франции, Японии еще меньше. В «третьем мире», понятно, совсем мало. Скажем, в Индии, которая в два с лишним раза многолюднее СССР, — только 2. Количество больничных коек на душу населения у нас тоже выше, чем во многих других развитых странах.

Медицинское обслуживание у нас бесплатное, и, когда мы идем «к доктору», он просто обязан идти нам навстречу. Даже если мы начинаем «лечиться», делая все во вред себе самому. А многие прибегают к «самоврачеванию». Оно принимает катастрофический размах, благо у нас дешевы и общедоступны как фармацевтические препараты, так и медицинская литература.

В арсенале нынешней фармацевтики сотни тысяч препаратов, к которым каждый год добавляются тысячи новых. Это пополнение не может не радовать. Но все чаще звучит напоминание: «Осторожно: лекарство!»

Антибиотики… Гордость современной фармацевтики!

Благодаря им значительно повысилась средняя продолжительность жизни во всех цивилизованных странах. Перед этими лекарствами капитулирует инфекция, перед которой веками капитулировали лучшие лекари. «Сегодня жизнь Пушкина была бы легко спасена, — свидетельствует член-корреспондент АМН СССР И. Кассирский, проанализировавший заключение врачей (лучших столичных хирургов), которые пытались спасти раненного на дуэли поэта. — Достаточно было извлечь пулю, наложить наружные швы на кишку и ввести в брюшную полость раствор пенициллина». Это тот случай, когда без антибиотиков обойтись было бы невозможно.

Но всегда ли их целесообразно применять? Выяснилось, что и это обоюдоострое оружие. Заодно с вредной микрофлорой оно убивает и полезную. Ту самую, которая поддерживает разнообразные защитные реакции нашего организма. Скажем, фагоцитоз — свойство лейкоцитов обезвреживать болезнетворные бактерии.

Если спросить, что такое лейкоциты, каждый ответит: белые кровяные тельца. Главная их функция — защищать организм от проникающих в него микроорганизмов и других инородных частиц. Эту миллионоликую рать он сразу же мобилизует и бросает в контрнаступление при ранениях, ожогах, воспалениях. Ее численность — показатель нашей обороноспособности в борьбе со смертью.

В каждом кубическом миллиметре крови у взрослого здорового человека содержится от 5000 до 8000 лейкоцитов. Но вот что обнаружила медицина. В начале нашего столетия нормой считалась их численность, равная 8000. Потом она упала до 6000. А сегодня — до 4000. Неужели наша сопротивляемость болезнетворным факторам ухудшилась? Похоже, организм действительно стал менее устойчивым к ним.

Кто же виноват? Антибиотики? Нет. Другие препараты? Нет! Если кто и виноват, то прежде всего человек, неразумно применявший достижения фармацевтики. Велико значение химиотерапии — она спасла миллионы жизней. И, как прежде, охраняет наше здоровье. Но, отдавая ей должное, нынешние врачи трезво взвешивают все «за» и «против», прежде чем обратиться к ней за помощью. Недаром применение антибиотиков и многих других препаратов взято теперь под строгий контроль. Оно допускается лишь в случаях крайней необходимости.

— Дело, вероятно, не только в фармацевтической «химизации» организма? Вспомните про загрязнение окружающей среды! Оно ведь далеко не безобидно для любого из нас.

— Однако оно лишь в немногих местах достигло опасных пределов.

— А рост городов с их промышленностью и транспортом? Он продолжается безудержно! Не увеличится ли отравление атмосферы, почвы, вод, не станет ли оно повсеместным?

— Демография поможет нам увидеть, насколько обоснованны эти тревоги. И насколько реальны надежды сохранить окружающую среду в чистоте и порядке.

Улица была — как буря. Толпы проходили,

Словно их преследовал неотвратимый Рок.

Мчались омнибусы, кэбы и автомобили,

Был неисчерпаем яростный людской поток…

Таким рисует город Валерий Брюсов, позт-урбанист, в стихотворении «Конь Блед». И внезапно «в эту бурю, в этот адский шепот» врывается «всадник огнеликий» со свитком, на котором начертано: «Смерть». Смысл знамения поясняет «безумный, убежавший из больницы»: «Люди! Сгибнет четверть вас — от мора, глада и меча!»

Впечатляющая картинка, ничего не скажешь. Она невольно вспоминается, когда заводят разговор о «кошмарах цивилизации», особенно городских.

«Городской образ жизни распространяется повсеместно. И, пожалуй, этот процесс лучше всего характеризует развитие страны и ее цивилизацию», — читаем в книге «Очерки по географии городов» французских специалистов Ж. Боже-Гарнье и Ж. Шабо.

Да, урбанизация идет всюду: везде растут города, а их жители составляют все больший процент населения. Но таких ее темпов, как у нас, не знала ни одна другая страна. Ныне у нас свыше 2000 городов, и к ним ежегодно прибавляется десятка два новых. Если считать лишь те из них, которые называются большими, то есть имеют не менее чем 100-тысячное население, то по числу их — сейчас более 220 (из 2000 во всем мире) — СССР занял первое место, которое десятилетиями принадлежало США. Городов-миллионеров в СССР примерно столько же, сколько и в США, — 11 (из 100 с лишним на всей планете).

То, что «городской образ жизни распространяется повсеместно», служит излюбленным жупелом в устах тех, кто пугает мир близкой «перенаселенностью». Дескать, уже сегодня дает себя знать скученность, теснота; то ли будет в начале XXI века, когда численность землян удвоится! «Вторая природа», как называл Горький мир вещей, созданных человеком, предается анафеме, зато первозданная, дикая идеализируется: хорошо, мол, что есть еще на нашей планете пустыни и джунгли!

«Пусть к 2000 году плотность населения повысится до 50 душ на квадратный километр, — говорил академик С. Струмилин. — Но ведь и ныне многие страны намного превзошли эту норму! Например, во Франции к 1965 году насчитывалось до 88 душ на квадратный километр, в ГДР— 157, в Японии — 264, а в Нидерландах и Бельгии — свыше 300. И ни одна из этих стран не поменялась бы, конечно, своей судьбой с такими, скажем, африканскими государствами, где и 2 душ не приходится на 1 квадратный километр».

«Усилие и торжество цивилизации» — так аттестуют Боже-Гарнье и Шабо большие города, отпуская им в той же книге и другой комплимент: «чудовища», которые «приговорены к гибели».

А каменные Левиафаны — агломерации, скопления городов и их спутников? С чем только их не сравнивали! Это и «раковые опухоли планеты», и «лавина, безжалостно сметающая все на своем пути, подминающая под себя все живое»…

Советский исследователь Г. Лаппо в своих «Рассказах о городах» не идеализирует последствия урбанизации, но, конечно же, не приемлет и пессимизм, навеянный мрачными картинами «асфальтовых джунглей» на Западе. «Преимущества концентрации велики и несомненны, — пишет ученый. — Крупный город — благоприятная среда контактов, в которых нуждается современное производство, прежде всего с наукой и проектированием». Говоря об агломерациях, которые в СССР не достигли критического состояния, характерного для них на Западе, автор трезво оценивает их «плюсы» и «минусы», видит реальную возможность разумно организовать их развитие, полнее использовать положительные качества и устранять отрицательные. При социализме с его плановостью рост городов поддается регулированию.

Итак, город, особенно большой, — как бы сгусток цивилизации, который в конденсированном виде преподносит все ее достоинства и недостатки. Что же бросается в глаза, если взглянуть на эту «визитную карточку» прогресса?

В атмосфере над средним мировым городом в 150 раз больше вредных примесей, чем над океаном, а над сельской местностью — лишь в 10 раз. Что ж, промышленность, транспорт, энергетика «поработали на славу». Но попробуем посмотреть на дело трезво.

Во-первых, глобальное усреднение несколько нивелирует картину, а она неодинакова в разных странах. Достаточно напомнить недавнее признание американского журнала «Тайм»: 40 процентов промышленных отходов, загрязняющих нашу планету, приходится на США, которые занимают лишь 6 процентов суши. Что касается СССР, то и атмосфера, и почва, и водоемы у нас гораздо чище, чем в Англии, ФРГ, Японии, не говоря уж о США.

Показателен пример Москвы, которая за годы Советской власти стала одним из крупнейших в мире индустриальных центров и транспортных узлов. Небо над столицей СССР чище, чем над любым зарубежным городом подобных масштабов. В Москве на одного жителя приходится 45 квадратных метров зеленых насаждений (в Вене — 25, в Лондоне — 9, в Париже — 3, Марселе — 1). Что касается Москвы-реки, то вот факт, который говорит сам за себя: в ней водится рыба, и удильщики на набережных не без гордости продемонстрируют вам свой улов.

Во-вторых, само по себе различие в концентрации примесей к живительному газу, которым мы дышим, в деревнях и городах, еще ни о чем не говорит. Достиг ли ее верхний уровень допустимых пределов? — вот в чем вопрос. Стерильная среда немыслима даже над океаном.

В лесу, например, каждый кубометр воздуха содержит приблизительно 500 микробов, а в жилой квартире — до 20 000. Ну и что? Прямо у нас под носом, на каждом квадратном сантиметре чистейшей физиономии гнездится до 70 000 микробов! Больше всего их у бородачей, меньше всего — на лице, полностью лишенном растительности, скажем, женском; но даже у ребенка этих непрошеных постояльцев сотни на любой столь же крохотной площадочке — с гривенник величиной.

И представьте, живем и здравствуем. Гораздо дольше, чем наши предки, которые всю жизнь проводили среди дикой, первозданной природы, в лесных кемпингах санаторного типа, то бишь в землянках и курных избах, не имевших, как сами понимаете, даже совмещенных санузлов.

А если судить по таким конечным результатам, как показатели долговечности? Поднимем материалы всесоюзной переписи 1959 года. Средняя продолжительность жизни нашего сельского населения тогда была равна 68,88 года, городского — 68,13. Различие, как видно, малозаметное. Во всяком случае, гораздо меньшее, чем между горожанками (71,42 года) и «селянами» — жившими в деревнях мужчинами (64,90 года).

Чересчур усредненные показатели? Хорошо, возьмем какой-нибудь конкретный пример — промышленный центр и транспортный узел. Более или менее типичный, не из гигантов-миллионеров, но и не из карликов-десятитысячников. Допустим, Днепропетровск. В 1959 году там насчитывалось 660 тысяч человек. Оказывается, средняя продолжительность жизни для них для всех была даже больше, чем для миллиона с лишним в деревнях области. Правда, опять-таки ненамного: у женщин—74,15 года (город) и 74,08 (село), у мужчин соответственно 67,93 и 67,56.

Конечно, если взять тех лишь наших соотечественников, кому 100 лет и более, то в целом по стране их в городской местности раза в 4 меньше, чем в сельской. Но, как мы увидим, и из этого правила есть исключения.

Разумеется, борьба за чистоту нашего дома — всего земного шара, а значит каждого государства, города, села, — проблема, которую смешно отрицать. Недаром в последние десятилетия ее обсуждали на сотнях международных конгрессов, конференций, симпозиумов. Высказано немало обнадеживающих рекомендаций. Многое сделано. Появились открытия и изобретения, облегчающие решение этой важной, но непростой задачи.

Понятно, что осуществление научно-технических идей требует благоприятных социально-экономических условий. Самые энергичные выступления печати, самые строгие юридические запреты могут остаться просто бумажками, просто благими пожеланиями, если за ними нет солидной материальной базы. Если говорить об СССР, то у нас на охрану и улучшение природы выделяются многие миллиарды рублей ежегодно. Ни одна новостройка — в столице ли, в другом ли городе, рабочем поселке или колхозе — немыслима без учета санитарно-гигиенических рекомендаций.

Ясно: сколь бы велики ни были старания одного народа, их эффективность может ослабить отсутствие таких же усилий у прочих наций, даже заокеанских. Планета одна на всех. К счастью, уже налажено и расширяется межгосударственное сотрудничество в решении этих актуальных проблем. Оно нашло свое отражение в соглашении между СССР и США. Еще раньше — в Комплексной программе социалистической экономической интеграции, принятой в 1971 году странами — членами СЭВ и рассчитанной на поэтапное осуществление в течение 15–20 лет.

В рамках СЭВ речь идет о том, чтобы постоянно снижать уровень загрязненности; хотя бы стабилизировать его — так ставят вопрос западные державы и в национальных, и в международных масштабах (скажем, в рамках «Общего рынка»). Как бы там ни было, сдвиги налицо.

— И все же бурный «атомный век» так или иначе сказывается на нас. Во всяком случае, подтачивает душевные, а с ними и физические силы организма.

— Преувеличенные страхи перед «таинственными угрозами», которыми якобы чреват «атомный век», зачастую опаснее самих его реалий. Например, ядерные электростанции не более опасны, чем любые иные промышленные объекты, привычные и потому не внушающие страха.

— Но темпы, темпы! Недаром же именно сейчас, когда мир стал поистине быстродействующим, заговорили о стрессе.

— И здесь не стоит поддаваться страхам, рожденным «кошмарами цивилизации».

Вообразим, что на Бродвее каким-то чудом объявился неандерталец (или его гипотетический прямой потомок — пресловутый «снежный человек»). Слыша на каждом шагу «стресс», «стресс», «стресс» и уразумев наконец, что сие означает, новоявленный конкурент местных хиппи наверняка изумился бы очередному откровению человеческого гения, оценив по достоинству новое слово науки. «Удивительно, ребята, как вы узнали название этой самой штуки? — заявил бы он в интервью с простодушием троглодита. — Сама-то она нам хорошо знакома, да вот только я имени ее не знаю: им, таким мудреным и, оказывается, популярным, мы ни в жизнь не догадались бы поинтересоваться. Мы как-то не думали об этом».

И добавил бы, указывая пальцем на «стада железных зверей в каменных джунглях»: «Оно конечно, в вашем каменном веке тоже, видать, хлопот полон рот. Четырехколесных вокруг вас больше, чем некогда четвероногих вокруг нас, но… Эх, побывали бы вы в нашей шкуре! В звериной, я имею в виду. В той, за которую мы костьми ложились на охоте. А вам манто завертывают в универмаге. Наши пещеры были пониже, но населяла их не менее беспокойная публика. Всякое бывало».

Жаль, что нет такого свидетеля. Но его устами глаголет наука, (разумеется, в более изысканных выражениях).

Да, темпы «атомного века» довольно-таки напряженны. Казалось бы, они не могут не травмировать психику человека. Ведь «биологические часы» — те, что «тикают» внутри нас, задавая ритм нашей жизнедеятельности, — настраивались в процессе эволюции при совершенно иных условиях. Но в чем иных-то? Тишь да гладь, божья благодать?

Нет, «идиллии» ледниковой эпохи — такой же миф, как и «безвозвратно минувший золотой век сверхдолголетия». Неспроста советский антрополог Я. Рогинский, профессор МГУ, говорит о «тягостной аритмии, которую вносила мысль в деятельность палеолитического охотника». И троглодит вполне мог бы (если бы сумел) произнести философически-поэтическую сентенцию: «Вечный бой! Покой нам только снится».

Ну а урбанизация? Уж если, оглядываясь назад, на брюсовский город с кэбами и омнибусами, мы видим «яростный людской поток», то сегодня нечего и говорить. Многие уверены: погружаясь «в эту бурю, в этот адский шепот», мы подвергаем опасности душевное, а не только телесное здоровье. Другое, мол, дело деревня. Она дальше от «злодейки цивилизации», ближе к природе, там нет такого движения, шума, сутолоки, тех треволнений.

И, дескать, прямо беда, что доля городского населения все увеличивается: в 1926 году в СССР она составляла 18 процентов (26 миллионов человек), в 1959 году — 48 процентов (100 миллионов), а в 1970 — уже 56 процентов (136 миллионов); прогноз на будущее дает такие цифры: приблизительно 70 процентов (свыше 200 миллионов) в 2000 году и 90 процентов (более 400 миллионов) в 2070-м.

Предоставим, однако, слово статистике: процент душевнобольных среди сельских жителей тот же, что и среди городских. Разница, конечно, есть, но качественная, не количественная: там преобладают одни психические недуги, здесь другие. К сожалению, нет сопоставимых данных, чтобы сравнить те же показатели в разные эпохи.

Могут возразить: почему же на Западе с такой тревогой говорят про «кошмары асфальтовых джунглей», про «этот безумный, безумный, безумный мир»?

Посетив не так давно Стокгольм, где жителей немногим более миллиона, профессор Д. Валентей, руководитель Центра по изучению проблем народонаселения при МГУ, рассказал: «„Пятачок“ перед гостиницей, где я жил, служил местом ежедневных сборищ наркоманов. Кто они, эти обитатели городского „дна“? Я думаю, ответ ясен: люди без каких-либо идеалов, без цели». Ученый приводит такой пример: в Дельта-сити (США) меньше 30 тысяч человек, и три четверти из них — алкоголики, наркоманы, правонарушители (официальная американская статистика). Спрашивается: при чем тут «перенаселенность»? Нет, виной всему нечто иное — ощущение бессмысленности существования, духовное; отчуждение от общества.

Напоминая, что в СССР и других социалистических странах тоже есть городские агломерации, притом не менее крупные, чем на Западе, советский демограф подчеркивает: у нас нет ни преступности таких масштабов, ни эпидемии самоубийств, душевных расстройств. Так что дело не в урбанизации самой по себе, а в социальных условиях, «психологическом климате».

И нельзя не согласиться с другим специалистом — профессором Н. Амосовым, когда он называет смехотворными столь частые в наши дни жалобы: «Ах, какая трудная (беспокойная, нервная и т. п.) пошла нынче жизнь!» Человеческий организм, поясняет киевский ученый, был сконструирован природой чрезвычайно надежно. В расчете на страх, крайнее физическое напряжение, на инфекцию, голод, холод. И все это непрестанно испытывал наш первобытный предок. Его жизнь — сплошные тревоги! — была куда беспокойней, чем наша со всеми ее треволнениями. Разве что он, не столь изнеженный, как мы, реагировал на все не так остро.

За десятки тысячелетий гомо сапиенс мало изменился биологически. И все же, спору нет, цивилизация наложила на нас какой-то отпечаток. Какой же?

Обучение тренировало и развивало мозг. Все заметнее давало знать о себе именно человеческое, даже «слишком человеческое». Наши недостатки суть продолжение наших же достоинств: развитое воображение выливается порой в мнительность. Возникают преувеличенные страхи перед реальными и мнимыми угрозами.

Законное беспокойство о чистоте окружающей среды не для всех стало новым стимулом заботы о ней. Для многих оно обернулось настоящими фобиями, навязчивыми состояниями тревоги. Тем более что на Западе оно приняло масштабы очередной истерии, на сей раз экологической. И тому немало способствовали иные политиканы, воспользовавшиеся случаем, чтобы отвлечь массы от политических протестов, сосредоточить внимание на экологических, а не экономических кризисах.

Впечатлительные натуры, даже не робкого десятка, особо побаиваются «радиации», хотя «атомный» век практически не увеличил ее по сравнению с каменным (троглодит просто не ведал, что подвергается действию космических лучей, а также земной радиоактивности). Логично поинтересоваться: а что потом?

Предположим, что к 2000 году все электростанции окажутся атомными. Уровень радиоактивности в атмосфере, вероятно, повысится. Но по-прежнему останется безопасным. Мало того, он будет в 1000 раз ниже терпимого, допустимого самыми строгими нормами.

А если все электростанции нового поколения окажутся обычными тепловыми? Тогда глобальное загрязнение воздушного бассейна может возрасти раз в 10 по сравнению о нынешним, которое в иных местах уже переходит границы дозволенного. Но и здесь выход есть — совершенствовать очистные сооружения. Правда, они становятся все дороже. Уже сегодня они стоят порой не меньше, чем само предприятие, для которого предназначены. Невыгодное дело? Да, если рассуждать с позиций отдельного бизнесмена или даже монополистического объединения.

При социализме с его всенародной собственностью на средства производства, на все естественные богатства вопрос о прибыльности не упраздняется. Но решается иначе — в интересах всего общества, с государственной, а не узковедомственной точки зрения. На благо всей страны, всех нас, во имя будущих, а не только нынешних поколений.

Это понимают здравомыслящие люди во всем мире. Один из авторитетнейших экологов нашего времени, Барри Коммонер (США), говорит, что «экономическая система, базирующая на частном, а не на общественном ведении дел, не эффективна для того, чтобы использовать жизненно важную общественную ценность — экосферу». «Покончить с этим беспорядком в условиях капиталистической системы невозможно, — считает американский экономист Дуглас Дауд. — Очистка окружающей среды — огромная проблема, решать которую можно только в рамках планируемой экономики».

Между тем телохранители одряхлевшего строя твердят: «Капитализм вечен». И вот «разочарование в прогрессе», столь распространенное сейчас на Западе. Высказываются мнения, будто цивилизация вообще немыслима без «вредных осадков». Что та же угроза якобы неотвратимо надвигается и на «третий мир», где она пока не столь велика. Но опыт первого социалистического государства показывает, где выход из кажущегося тупика.

Впрочем, и без «экоистерии», без «атомофобии» есть благодатная почва для «болезней цивилизации», возникающих вопреки знаменитому «из ничего — ничто».

Чем настороженней вслушивается в себя человек, тем чаще нашептывает ему «внутренний голос» симптомы всевозможных недомоганий (сердцебиение, покалывание, зуд и т. п.). «У тебя жар!» — и вот иного и нас бросает в холодный пот, хотя речь идет о повышении температуры на доли градуса из-за пустякового местного воспаления. Бывает, такое считается вполне достаточным поводом для того, чтобы сломя голову бежать к врачу, потом в аптеку, наконец, приковать себя к постели, глотать таблетки, порошки, микстуры. А мы знаем: своим нежелательным побочным действием они могут вызвать недуг посерьезнее того, против которого направлены. Так и впрямь можно сделать из мухи слона. Устранить нелепость «чем больше лекарств, врачей, больниц, тем больше пациентов» — значит не просто сократить смертность в цветущих возрастах. Это реальная перспектива прибавить не только годы к жизни, но и жизнь к годам. Иначе через несколько десятилетий одна половина населения будет болеть, а другая лечить ее.

— Но никакое «самоисцеление» немыслимо без докторов: «самолечение»-то ведь недопустимо! Так что если «первая скрипка» — любой из нас, то «дирижер» — именно врач, квалифицированный специалист.

— Да, и прежде всего специалист нового типа — скорее по здоровью, чем по болезням. Сами врачи заговорили о «новом курсе» в медицине, о необходимости преодолеть долго бытовавшую недооценку естественных защитных сил, которыми располагает наш организм в борьбе с болезнями и смертью.

— Невольно вспоминается: «врачу, исцелися сам».

— Но не следует забывать: врач — «дирижер», а «первая скрипка» — сам пациент.

Кто бы мог подумать, что полемика ученых мужей завершится столь неожиданным образом! Один из них отважился на такое, в чем иной жрец Фемиды законно узрел бы покушение на человеческую жизнь, на тысячи жизней.

…Оно звучало как вызов на дуэль, это письмо солидного ученого, адресованное коллегам, тоже солидным ученым. «Глубокоуважаемые господа! — обращался к берлинским медикам мюнхенский профессор Макс Петтенкофер, крупнейший гигиенист XIX века. — Не откажите в любезности переправить мне коховскую „запятую“, наводящую на всех такой ужас. Я сумею доказать, что не так страшен черт, как его малюют».

Здесь несколько вольно и лишь вкратце передано содержание нешуточного послания, которое, как вы догадываетесь, было достаточно фундаментальным, дабы достойно представлять тогдашнюю эпистолярную манеру «сумрачного германского гения», никогда не гнавшегося за сомнительным в своем легкомыслии лаконизмом.

Если бы Роберт Кох знал, для чего понадобились возбудители холеры самому авторитетному из самых ярых его критиков!

Получив пробирки со смертоносными вибрионами, тот выбрал одну из них, снабженную особенно устрашающим ярлычком. Затем приготовил для себя раствор питьевой соды, заполнив им чайный стакан лишь наполовину. Решительно влил туда жидкость, содержавшую добрый миллиард микробов. Жестом Сократа, бестрепетно взявшего кубок с цикутой, чтобы принять яд, Петтенкофер поднял сосуд со странной смесью, словно бокал с рейнвейном…

Все это происходило на глазах у свидетелей, понимавших, для чего профессор готовит свой «коктейль», и тем не менее побледневших от недоброго предчувствия. И вот свершилось: крупнейший гигиенист испил свою чашу до дна…

Присутствуй при сем Кох, он, вероятно, схватился бы за голову. Неужто дело дошло до самоубийства?! Но нет, профессор ничуть не походил на неудачника, доведенного до отчаяния крахом своей теории и решившего наложить на себя руки столь оригинальным способом. Одна из версий излагаемой истории гласит: торжественно держа чайный стакан с хорошей порцией заразы, Петтенкофер произнес нечто вроде тоста, напоминавшего, правда, небольшую лекцию, но зато не оставлявшего сомнений в трезвом здравомыслии крупнейшего гигиениста. Дескать, что инфекция! Уж коли она и ставит перед нами вопрос «быть или не быть», то решает эту гамлетовскую дилемму сам человек, а не микроскопическая тварь. Так и с холерой: все определяет не какая-то там бактерия, похожая по форме на запятую, а прежде всего личная предрасположенность или, напротив, невосприимчивость к заразе.

Ни спокойная уверенность теоретика, ни педантизм экспериментатора — ничто не изменило немецкому профессору накануне волнующего момента. Методично позавтракав, ученый столь же аккуратно приступил к своему необыкновенному ленчу, состоявшему из легкого и единственного «блюда» — означенного напитка. Не забыл и про соду, чтобы нейтрализовать ею кислоту желудочного сока, которая, упаси бог, могла повредить проглоченным малюткам.

Пегтенкофер не умер! Даже не заболел.

Трагикомический эпизод с подобающим финалом? В таком свете преподносит нам исторический анекдот эту подлинно драматическую страницу из биографии науки.

Да, Петтенкофер действительно на самом себе проверил предположение Коха, которое в те времена не могло считаться доказанным. Оно, например, не подтверждалось экспериментально на животных: их не заражали открытые Кохом «запятые» — те самые, что обнаруживались у каждого человека, пораженного холерой. Да и люди не всегда заболевали ею, даже находясь в очагах эпидемий.

А что, если дело не в самом возбудителе недуга, а в неодинаковой восприимчивости к нему? На этот вполне закономерный вопрос и хотел ответить 73-летний Петтенкофер своим первым опытом на человеке — на себе самом — в 1892 году.

Правда, ученый переоценил «отрицательные результаты» самозаражения. Укрепившись в своей идее, он, опаснейший бациллоноситель, пренебрегал дезинфекцией и прочими мерами предосторожности; как ни в чем не бывало продолжал общаться с окружающими. Полагают, что лишь счастливая случайность спасла Мюнхен от страшной эпидемии.

Петтенкофер не дожил до той поры, когда его прозрения и заблуждения могли получить должную оценку.

Что же говорит нынешняя медицина? Она все больше склоняется к парадоксальному, казалось бы, убеждению: вопрос, быть или не быть недугу, решается в конечном счете не столько внешними болезнетворными факторами, сколько внутренними резервами здоровья, нашими естественными защитными силами. Нет, никто не собирается преуменьшать опасность инфекции на манер Петтенкофера. Но ни к чему и другое — игнорировать сопротивляемость самого организма. Ее былая недооценка вела к чрезмерному увлечению химиотерапией.

А велики ли эти внутренние резервы, лежащие у нас под спудом? В какой мере мы можем рассчитывать на них? Ответить поможет не только медицина, но и демография.

Как ни грозна холерная «запятая», она бледнеет перед чумной палочкой. И все же…

Удивительно, но факт: во время противочумных экспедиций 1897–1898 и 1910–1911 годов академик Д. Заболотный, видный наш бактериолог, обнаруживал микроскопическую виновницу эпидемии у людей не только не умерших, но даже не заболевших. Притом не где-нибудь на одежде или на руках — в полости рта!

Жизнестойкость… О ней судят по смертности. Но специалиста, занимающегося этими проблемами, не может не интересовать и такай характеристика, которая на первый взгляд покажется странной, но именно на первый взгляд, — «незаболеваемость». (Название, конечно, неудобоваримое, хотя и вполне в духе ему подобных — «обращаемость» и т. п.) Ясно, что здесь никогда не собрать столь всеохбатывающую статистику, как в случае смертности. Но и выборочные обследования бывают достаточно красноречивыми. Уже есть интереснейшие количественные бценки.

Взять, например, инфекционный гепатит. Вроде бы сразу видно, кто поражен им, а кто нет. Но поблизости от пострадавшего можно выявить не менее 10 человек, которые заполучили тот же недуг в легкой форме. Зачастую они даже не подозревают об этом, чувствуя себя нормально. И лишь скрупулезное обследование вскрывает истинную картину.

То же примерно соотношение, когда из дюжины (минимум!) людей по-настоящему поддается болезни только один, а прочие в схожих обстоятельствах остаются практически здоровыми, подмечено при дифтерии, полиомиелите. Быть может, оно наблюдается и при других инфекциях? А если нет, каково оно при самых разных патогенных факторах? Найти закономерности в неразберихе случайностей помогает статистический подход, которым в совершенстве владеет медицинская демография.

Даже «недугам цивилизации» — атеросклерозу, гипертонии, раку и т. д. — подвержены далеко не все при прочих равных условиях. Счастливый жребий? «Свойство незаболевания» — именно такой термин использовал не кто иной, как академик А. Сперанский, известный советский патофизиолог.

А вот аде одна грань этого феномена: не раз регистрировалось выздоровление без лечения! И при раке, и при туберкулезе, нефрозе, склерозе, гипертонической и других болезнях. Даже в безнадежных, казалось бы, случаях, когда врачи уже махнули рукой. Улыбка Фортуны? Нет, естественные защитные механизмы.

— Эти могучие силы самообороны противостоят недугам во многих случаях значительно эффективнее, чем лекарства, — говорит профессор Львовского медицинского института С. Олейник. — Необходимо пересмотреть традиционные, прививавшиеся десятилетиями медицинские воззрения, основанные на недооценке способности организма к самозащите. Пока что они каждодневно, в тысячах вариантов реализуются во всем мире. Разумеется, с самыми добрыми намерениями, но в ущерб пациентам.

Так, широкое применение обезболивающих препаратов постепенно отучило людей бороться с болью силами самого организма — и нервная система стала реактивней, чувствительней.

Познать «тайную мудрость человеческого организма», его «свойство незаболевания» — значит открыть новые перспективы перед здравоохранением, заставить отступить все, даже самые страшные недуги, слывущие «болезнями цивилизации»…

— Допустим, и общество в целом, и каждый его член сделают все, чтобы продлить жизнь. Тогда, наверное, ее среднюю продолжительность легко будет довести не только до 90 лет, но и до 100 с лишним?

— Не очень-то легко — вопреки весьма распространенному заблуждению. Каждый шаг на этом пути будет даваться ценой немалых усилий. Но жизнь стоит того.

— Один французский ученый писал примерно следующее: обладая организмом, рассчитанным по меньшей мере на 150 лет существования, люди из-за полного незнания законов жизни докатились до того, что ее продолжительность упала до половины этого срока.

— «Упасть» так низко она не могла, ибо ни средняя, ни даже нормальная продолжительность жизни никогда не была столь высокой — 150 лет! Поднять ее до этого уровня — перспектива весьма проблематичная, хотя и не перекрытая шлагбаумом принципиальных запретов биологии.

В 1970 году западногерманский журнал «Штерн» обнародовал необыкновенно жизнерадостные выводы одного журналиста — невесть откуда взявшиеся посулы увеличить среднюю продолжительность жизни до 300 (трехсот!) лет. Заодно — как же иначе? — было обещано пресловутое «омоложение».

«Человечество будет благодарно медицине даже в том случае, если она предложит эффективные способы прожить каждому хотя бы свои „законные“ 100 лет, — заметил по этому поводу профессор Д. Чеботарев, директор киевского Института геронтологии АМН СССР. — В войне с гипертонией, артритами, склерозом, раком еще столько загадок, столько нужно сделать, что разговоры об „омоложении“ только уводят в сторону от истинных задач — борьбы с преждевременным старее нием…»

Предупреждение академика Чеботарева относится, по всей видимости, не только к журналистам.

Как ни удивительно, векселя на крупные суммы в годах — без особых гарантий — выдаются иными учеными. Даже людьми, близкими к медицине, к биологии, но, увы, далекими от демографии.

«Некоторые не только приводят высокие цифры человеческого долголетия, но даже называют сроки, когда оно будет достигнуто, и высказывают мнение об удвоении продолжительности жизни в самое ближайшее время! К сржалению, если стать на почву реальной действительности, надо сказать, что подобные представления являются не больше чем утопией, — сетует профессор Урланис в книге „Рождаемость и продолжительность жизни“. — Каждое дальнейшее увеличение продолжительности жизни на 1–2 года потребует колоссальных усилий органов здравоохранения и крупных научных достижений».

Мы помним: если сократить разрыв в средней продолжительности жизни между нашими мужчинами и женщинами с 9 до 2 лет, то для всего населения СССР в целом она увеличится года на три. Основной путь к цели — борьба с алкоголизмом, курением, травматизмом, физическая культура, сбалансированное питание, правильно организованный труд и отдых.

Несколько лет прибавит искоренение инфекционных заболеваний. Полагают, что многие из них — почти все острые, некоторые хронические (туберкулез) — уже в недалеком будущем удастся либо ликвидировать, либо обезвредить, лишить смертоносной силы. Гораздо более редкими станут трагические исходы при пневмонии.

Еще 2–3 года даст победа над злокачественными новообразованиями. По некоторым прогнозам, она реальна в ближайшие десятилетия (до 2000 года). Лет 15 назад пациенты, которые покидали онкологическую клинику выздоровевшими, были настолько редкими счастливцами, что их портреты непременно демонстрировались на медицинских съездах. Ныне в СССР приблизительно полтора миллиона спасенных от убийцы номер два. Рак пятится назад!

Следует добавить, что большие надежды возлагаются на расширяющееся международное сотрудничество онкологов. В частности, советских и американских.

Многого ожидают также от обмена опытом между кардиологами двух крупнейших высокоразвитых стран. Совместные усилия СССР, США и других государств, несомненно, сделают еще более успешным наступление на смерть по всему фронту медицины.

Если обезвредить двух самых страшных злодеев — и сердечно-сосудистые заболевания, и рак, это увеличит среднюю продолжительность жизни примерно на 7 лет. Как видно, прав профессор Урланис: многотруден каждый шаг, даже самомалейший.

Где же возможен, наибольший сдвиг?

Оказывается, целых 7–8 лет дополнительно дало бы решение такой задачи — смягчить, а затем и устранить отрицательное психологическое воздействие внешних факторов. Речь идет о том, чтобы избавиться от вредных эмоций, нервных срывов, сделать жизнь спокойней, умиротворенней, радостней всюду, где только возможно.

«Дайте нам человека, который пел бы, выполняя свою работу. Он сделает больше, сделает лучше, проживет дольше», — мечтал английский философ Томас Карлейль.

Подчеркивая роль морального фактора, профессор Урланис отмечает: «Оптимизм граждан нашей страны, их уверенность в завтрашнем дне, их жизнелюбие немало способствуют долголетию».

Интересно: в книге «Цивилизация и сердце», где профессор Г. Косицкий формулирует 10 жизненных принципов — залог успеха в войне с убийцей номер один, три из них целиком психологического свойства. Например:

— Любите жизнь ищите и находите в ней радости, но не только для себя и не за счет других. Счастье — не случайный дар судьбы, выпадающий на долю избранных, оно в ваших руках. Радости приносит не только достижение цели, но и стремление к ней, преодоление препятствий, превозмогание нерешительности, неуверенности, страха. Пусть даже понадобятся целых три жизни, чтобы осуществить намеченное. Радуйтесь каждому, пусть маленькому ежедневному шагу на пути к большой цели.

— Помните: сколь бы умны и талантливы вы ни были, вы ничто без окружающих вас людей. Всегда и везде вы член коллектива. Ваше состояние зависит от ваших взаимоотношений с другими, от атмосферы дружбы, взаимопонимания, взаимопомощи, единства интересов и целей. Не забывайте: высшая радость для нас — ощущать свою полезность, свою нужность другим людям…

Подытоживая достижения и задачи, трезво оценивая желаемое и возможное, академик АМН СССР Чеботарев, специалист по проблемам старения и долголетия, высказывает такой прогноз.

Повышение уровня жизни постепенно увеличит ее среднюю продолжительность, по-видимому, лет до 80. Конечно, медицина по-прежнему будет стараться изо всех сил помочь каждому прожить свои «законные» 100 лет. Пути ее поисков многоразличны, но можно выделить три основных направления.

Первое — наступление на болезни пожилого возраста, на атеросклероз, гипертонию, рак и другие. Эго плюс 7 лет.

Второе — избавление людей от вредных эмоций. Плюс 7–8 лет.

Третье — воздействие на организм биологически активными веществами, различными фармакологическими средствами. Разумеется, архиосторожное, с учетом всех «за» и «против».

Последнее, по мнению академика Чеботарева, приобретает сегодня наибольшее практическое значение для медицины. Но речь идет не о печально знаменитом «омоложении» на десяток-другой лет, подчеркивает ученый.

— Позвольте, сами демографы, говоря о продлении жизни, придают немалое значение психологическим факторам! Так, может, именно фармацевтика, способная пробуждать бодрость, вылечит от болезни — старости — и даст людям вожделеннее долголетие?

— Старость — не болезнь, хотя многие доныне считают ее таковой. Это заблуждение широко распространилось и глубоко укоренилось, чему немало способствовали ученые в былые времена. Нынешняя наука отвергает его. Ну а «пилюли счастья» — иллюзия.

«За 12 долларов 50 центов в сутки вы можете омолодиться на 15 лет». Таких объявлений пока не видно, но их уже можно было бы публиковать в газетах всего мира. Люди пенсионного возраста приезжают сюда, платят за лечение по указанной таксе и в конце концов «регенерируются»…

Это из недавней «Фигаро литерер» (Франция) — об одном из зарубежных институтов гериатрии, где широко применяются румынские препараты типа «геровиталь» (от греческого «старец» и латинского «жизненный»).

Основа «геровиталя» — новокаин. Это одно из биологически активных веществ, которое принадлежит к числу немногих пока средств, признанных современной гериатрией, и очень популярно за рубежом, в самых разных странах.

На арену медицины новокаин вышел поначалу как обезболивающий препарат. В 50-е годы бывший скромный «обезболиватель» стал знаменитостью в новом амплуа: румынские исследователи — академик К. Пархон и профессор А. Аслан — ввели его в практику гериатрии как стимулятор общего действия. Западноевропейская пресса вопрошала: неужто найден наконец вожделенный «эликсир молодости и долголетия»?

Воздавая новокаину по заслугам, советские специалисты не идеализируют его. Да, он благотворно сказывается на системе питания тканей. Но это не все.

Он порождает эйфорию — благодушно-приподнятое настроение, состояние блаженного довольства; у старого человека возникает иллюзия «омоложения» — былая угнетенность сменяется обманчивым ощущением физического благополучия.

Но, может быть, тут нет ничего плохого? Если оптимизм способствует долговечности, то и жизнерадостное мироощущение, пусть искусственно вызванное, что-нибудь да значит! Увы, потом, уже после того, как закончится курс такого лечения, пациенты начинают чувствовать себя порою хуже, чем до того, как приступили к нему.

Дело в том, что иллюзия «регенерации» провоцирует организм на изматывающий «форсированный режим», который лишь кажется нормальным — сквозь розовые очки эйфории. А сил-то и не хватает, чтобы перестроиться на иную жизнедеятельность, более активную, чем та, к которой увядающий организм приспособился за долгие годы…

Оптимизм старости едва ли нуждается в таких эфемерных фармацевтических подпорках — не то «крылышках», не то «костылях». У него достаточно прочная основа — почва реальной действительности. Эта пора хороша по-своему, как и любая иная. Цицерон, например, считал ее поистине драгоценной: страсти улеглись и не затуманивают рассудок; трезвый ум и богатый опыт помогают достичь новых высот в самых разных сферах человеческой деятельности.

Действительно, страшит разве только дряхлость с ее немощами, хворями. Вот с чем ведут войну советские специалисты, а не со старостью самой по себе. Былое представление о ней как о болезни отброшено: то было заблуждение, обезоруживавшее медицину.

В киевском Институте геронтологии АМН СССР есть специальное отделение, где занимаются физиологией старения — нормального, не патологического, которое рассматривается как естественный, закономерный, необходимый процесс. Теория? Нет, долгожители, которые согласились находиться под постоянным наблюдением ученых, чувствуют себя хорошо для своего возраста, причем субъективные оценки подтверждаются объективными, полученными научно-техническими методами.

Но что такое норма здоровья и отклонения от нее в преклонные годы? У почтенного возраста тоже свои этапы. У каждой поры — свои особенности. Какие? Чтобы выявить их, в киевском Институте геронтологии ведут постоянные длительные наблюдения за старящимся организмом. Понятно, что один пример — не пример. И потому изучают не одного человека (иначе можно сделать неверные для других обобщения), а многих людей, относящихся к разным возрастным группам — пожилых, старых, долгожителей.

Наряду с такими обследованиями предпринимаются и еще более массовые, с широким географическим охватом, который соответствует масштабам нашей многонациональной страны, огромному разнообразию ее природных условий.

Мы снова на перекрестке. На сей раз пересеклись дороги геронтологии, с которой мы начали, и демографии, к которой пришли. И опять перед нами примеры взаимодействия и взаимопомощи обеих наук.

Всесоюзная перепись населения 1959 года, как всегда, многое дала не только демографам. Ее материалы были обработаны в киевском Институте геронтологии.

Граждан СССР в возрасте от 60 до 75 лет насчитывалось тогда около 16 миллионов, от 75 до 90 — почти 4 миллиона, старше 90 — 225 тысяч. Как же они распределялись по отдельным районам страны?

Подобно демографам, геронтологи составили специальную карту долголетия, демонстрирующую его уровень по всем административно-территориальным единицам. Она наглядно показывает, сколько человек в возрасте 80 лет и старше приходилось тогда на каждую тысячу душ, правда, не всего населения, а лишь его определенного контингента — тех, кому было 60 лет и более. С тем, чтобы найти, где какая доля пожилых достигает долголетия.

И вот сюрприз: Якутия! Она почти не уступает районам Кавказа, которым, как и ожидалось, принадлежит пальма первенства. Суровые природные условия Севера не только не препятствуют, но даже, по всей видимости, способствуют долговечности.

А в Казахстане и Средней Азии города не уступают селам по тому же самому показателю. Оказывается, заблуждение считать, будто долголетние в большинстве своем всегда и всюду — жители «тихих деревень».

Так, может, вот он, «эликсир» жизненности и силы? Может, все дело в физико-географических особенностях среды? Угрюм-Север, понятно, не похож на солнечный юг, но гам и тут климат сухой, притом с большими перепадами температур между зимой и летом.

Но к зонам долголетия относится и Прибалтика! А там климат мягкий и влажный… И потом не следует забывать про Черноморское побережье Кавказа. Скажем, про Абхазию: недаром Георгий Гулиа назвал ее краем Мафусаилов…

И это лишь пример тех вопросов, которые ставит демографическая статистика. Вопросов, которые ждут ответа и от демографии, и от других наук.

Вскоре после переписи 1959 года советские специалисты предприняли крупномасштабную научную операцию. По решению Президиума АМН СССР и Министерства здравоохранения СССР под руководством Института геронтологии было обследовано одновременно более 40 тысяч человек в возрасте 80 лет и старше — на Украине, в Белоруссии, Литве, Молдавии, Киргизии, Туркмении, Грузии, некоторых районах РСФСР.

Исходя из того, что обычная характеристика здоровья по «заболеваемости» явно недостаточна, участники экспедиций учитывали общее самочувствие, степень подвижности, способность к самообслуживанию, участие в работе по дому, сохранность психики, памяти, интерес к окружающему, остроту зрения, слуха, даже такие подробности, как число зубов. Зато безликие «стат. единицы» демографических сводок, где сухо зарегистрированы пол, возраст, семейное положение, обретали плоть и кровь индивидуальных биографий.

И вот результат — один из самых интересных: в среднем по пяти республикам практически здоровых людей среди мужчин почтенного возраста — 44 процента, среди женщин — 31 процент. Нет, немощи, хвори нельзя считать неразлучными спутниками старости! Перед каким же климатом они отступают?

«Большая дружная семья», — отмечалось обычно в отчетах. Почти все Состояли в браке, причем разведенных встречалось мало. Традиционное пожелание молодым «совет вам да любовь» можно было не повторять на серебряных, золотых и платиновых свадьбах: оно становилось жизненным принципом. Не только у близких, но и у знакомых, у сослуживцев эти люди пользовались почетом и уважением, отвечая, разумеется, взаимностью. Благоприятный психологический климат, оказывается, действенней того, которым занимается метеорология.

Нет, эти люди не жили в каких-то там оранжерейных условиях. А о модных заграничных гериатрических клиниках в большинстве своем слыхом не слыхивали либо не помышляли. Многим доводилось терпеть даже лишения, недоедать. Впрочем, и материальное благосостояние, которое дала им Советская власть, не сделало их любителями излишеств.

Почти все были худощавыми. Исключение составляли не только тучные, но и просто полные. Вегетарианцами оказались лишь 10 процентов. Еще меньше тех, кто ел главным образом мясное. Большинство предпочитало разнообразие в пище. Но все следовали простому и мудрому правилу: не жить, чтобы есть, а есть, чтобы жить.

Как жить? Все обследованные работали смолоду до глубокой старости. В сельском хозяйстве — 61 процент, в промышленности — 16 процентов. Из тех и других лишь 4 процента занимались умственным трудом — по роду профессии, разумеется, ибо никто не чурался труда физического.

Труд создал человека — и остался для всех нас жизненной необходимостью. Жить, чтобы трудиться, и трудиться, чтобы жить, — такова формула современной геронтологии.

Еще Гиппократ заметил: «Праздность и ничегонеделание влекут за собой пороки и нездоровье». Через два с лишним тысячелетия Гуфеланд подтверждал: «Нет ни одного примера, чтобы какой-нибудь лентяй дожил до преклонных лет». Нынешние специалисты скажут вам: только благодаря активной деятельности человеческий организм не изнашивается столь быстро, как от «прекрасного ничегонеделания». Наоборот, совершенствуется.

Не это ли «эликсир молодости и долголетия»? Не гипотетический, а реальный, доступный всем и каждому.

— Как же понимать тогда слова специалистов: воздействие на стареющий организм биологически активными веществами, фармакологическими средствами «приобретает сегодня наибольшее практическое значение»?

— Для медицины! С позиций ее сегодняшних возможностей. Другие пути к здоровому активному долголетию не менее важны, но более трудны.

— Какой же путь ведет к продлению жизни далеко за нынешние нормы, к биологическим пределам?

— Здесь наибольшие надежды возлагаются на генетику и другие области биологии. И тем не менее это не только биологическая проблема, но еще и социальная, а значит, и демографическая.

…Лучшие годы он растранжирил в поисках своего «Ойлдорадо». А к старости вдруг почувствовал неуемную жажду жизни, еще более мучительную, чем некогда одолевавшая его жажда наживы. Уповать на судьбу? Нет, это не для таких, как он, миллиардер, некоронованный король финансово-нефтяной империи.

Приступив к делу с привычной расчетливостью банкира, он точно, словно проценты с капитала, начислил себе годы предстоящей жизни, чтобы получилась кругленькая сумма в 100 лет. Не меньше. Дотянуть до своего векового юбилея во что бы то ни стало — эго превратилось в идефикс, подчинивший себе все иные помыслы. Ради его осуществления он делал все возможное. Оградил себя от всех и всяческих опасностей. Поселился в специально оборудованных комнатах с благоприятным микроклиматом, с противоинфекционной изоляцией; соблюдал все предписания своих лейб-медиков, не останавливаясь ни перед какими затратами.

План остался, как говорится, недовыполненным, даром что принадлежал человеку, казавшемуся всесильным. В 1937 году Дж. Рокфеллер отправился к праотцам, когда ему стукнуло 98 лет. Впрочем, и это был более чем завидный результат: он намного перекрывал среднюю продолжительность жизни простых смертных, работавших на промыслах американского нефтяного магната.

А незадолго до того — в 1934 году — в одном из захудалых стамбульских госпиталей скончался некий Заро Ага. Простой турецкий крестьянин, он не был ни богачом, ни даже мало-мальски состоятельным человеком. И, понятно, не мог держать при себе персональных лекарей, даже если бы захотел. Впрочем, ему и в голову не могло прийти такое — самому отмерить себе век и подчинить борьбе с судьбой все свое существование. Он просто жил да был. И дожил до 100. Потом до 150. Наконец, до 156 лет, пока не прибрал его аллах.

Да, он просто жил да был, не зная треволнений той алчности, которая заставляет иных рисковать здоровьем и жизнью в погоне за золотым тельцом. Не обладая ни предпринимательской жилкой, ни какими-либо особыми дарованиями, Заро Ага влачил существование работяги, отнюдь не оранжерейное. Какие уж там тепличные условия, если ты турецкий крестьянин да еще глава большой семьи!

Будучи 13 раз женат, Заро Ага имел 25 детей. Забот всегда хватало. Однако и в повседневных хлопотах он не утрачивал душевного равновесия, всегда отличался спокойным нравом и жизнерадостным мироощущением, смотрел на вещи просто, не мудрствуя лукаво. Жизнь вел размеренную, без излишеств. Правда, покуривал, но не очень много. К алкоголю не имел ни малейшего пристрастия. В еде был непритязателен, мясо не любил, предпочитая ему овощи и фрукты, довольствовался зачастую простоквашей с лепешками, не отказывался от сладостей — традиционных восточных лакомств.

Но и по образу жизни, и даже по натуре своей Заро Ага мало чем отличался от многих односельчан и других соотечественников, которые в схожих условиях прожили гораздо меньше! Например, от собственного сына, который умер своей смертью в 90-летнем возрасте. А средняя продолжительность жизни в аграрной, сплошь крестьянской Турции не превышала тогда 40 лет, то есть была заметно ниже, чем в высокоиндустриализованных Соединенных Штатах.

Чем же объяснить столь значительные различия? Почему одни люди, нимало не стремясь к каким-либо рекордам долголетия, благополучно свершают полуторавековой путь, а другие, несмотря на все старания, не доживают и до 100?

Долгожитель — уникум по физиологическим особенностям своего организма, исключение того же порядка, что и гений по своим умственным и творческим данным в сравнении с обычными людьми, поясняет профессор Д. Чеботарев. Весьма вероятно, что потом мы продлим людской век за 100 лет, когда научимся воздействовать на генетический аппарат человека. А пока — 100 лет. И то, к сожалению, теоретически…

А практически?

Пожилые могут рассчитывать на укрепляющие здоровье фармацевтические препараты. Прежде всего — на специального приготовления смеси витаминов с микроэлементами. Они особенно нужны в старости, когда усвоение этих необходимейших веществ вместе с обычной пищей затруднено. Если же их вводить в организм, улучшаются его приспособительные возможности, которые имеют огромное значение для здоровья и долголетия.

Когда-то — вслед за авторитетами — считали, будто старость — только угасание. И в конце концов тление едва теплящейся жизни, которая боится малейшего дуновения, «дыхания смерти». Оказывается, нет. Это горение, которое всячески поддерживает себя переходами в новый режим устойчивости. Искусственно форсировать его за счет собственных скудеющих ресурсов опасно, что и доказали нашумевшие попытки «омоложения». Другое дело помогать такого рода адаптации (приспособлению).

Улучшать эту компенсаторную способность, которая ухудшается с возрастом, позволяют биологически активные вещества, называемые адаптагенами. Их целое семействе (например, из женьшеня, элеутерококка, лимонника).

Есть и другие препараты, освоенные нашей промышленностью. Медленно, но верно к ним добавляются все новые. Медленно потому, что всюду, где речь идет о здоровье и жизни людей, правило «семь раз отмерь — один раз отрежь» требует поправки: не «семь», а «семью семь». Верно потому, что всесторонние испытания, которые у нас не подстегиваются коммерческими интересами, гарантируют препарату максимальную надежность. И все-таки при его применении нельзя забывать предупреждение: «Осторожно: лекарство!»

Поиски новых фармацевтических средств, благотворных для стареющего организма, продолжаются. Этот путь, вероятно, скорее приведет к ощутимым практическим результатам, чем другие, ибо куда труднее избавить человека от вредных эмоций или, скажем, от рака и сердечно-сосудистых заболеваний. Благодаря этому средняя продолжительность жизни приблизится к 100-летию, но почти наверняка не перешагнет за этот рубеж.

«Перейти Рубикон» возможно, но на ином магистральном направлении — биологическом. Экспериментальные поиски фармацевтических и им подобных воздействий, конечно, нужны. Но еще нужнее теоретический компас, который делает их целенаправленней, вернее.

Прежде чем управлять старением по-настоящему, надо по-настоящему познать его. Глубоко изучить сам человеческий организм, его строение и жизнедеятельность на всех уровнях, включая внутриклеточный микромир.

Теории старения и смерти исчисляются десятками, если не сотнями. А вот единой, общепризнанной пока нет. Но революционные открытия в биологии, сделанные в последние годы, сулят качественный скачок, настоящий переворот в этой области. «Мы находимся на завершающем этапе накопления фактического материала, необходимого для серьезных теоретических обобщений», — говорили участники IX Международного конгресса геронтологов, который проходил в Киеве в 1972 году.

И неспроста именно у нас состоялся этот представи-тельнейший форум (3000 участников из 40 с лишним стран, более 700 докладов). Первая в истории конференция по проблеме «Старость» (1938 год) была созвана по инициативе академика А. Богомольца и проходила в столице Советской Украины. Ныне там действует один из крупнейших в мире геронтологических центров. Под его эгидой работают и другие научно-исследовательские институты и лаборатории, которых у нас около 100.

Они рассредоточены по всей стране, и в каждой республике специалисты сосредоточиваются на своей «сверхзадаче».

В Белоруссии, например, занимаются прежде всего биологической эволюцией старения. Его медицинскими проблемами (в частности, хирургическими методами лечения болезней у пожилых) — в Узбекистане. В Прибалтике доминируют социально-гигиенические аспекты. В Грузии — демографические.

У нас есть все условия, чтобы вести исследования самым широким фронтом. Тем более что именно в СССР долгожители многочисленней, чем в любой иной стране.

Перепись 1959 года показала: в расчете на 100 тысяч жителей в Азербайджане 84 человека в возрасте 100 лет и старше. Несколько меньше в соседних закавказских республиках: в Грузии — 51, в Армении — 33. Но все равно это немало. Вот данные по другим союзным республикам: в Эстонии — 1, в Латвии — 3, в Молдавии и на Украине — по 6, в РСФСР и Туркмении — по 8, в Казахстане и Узбекистане — по 10, в Таджикистане и Киргизии — по 11, в Белоруссии — 13, в Литве — 17. Надо сказать, долгожители распределены неравномерно и внутри каждой республики. Первое место занимает Нагорно-Карабахская автономная область (144), второе — Нахичеванокая АССР (112), опережая включающий их Азербайджан (84).

Горный воздух? Говорят, он благодатен для человека. Не потому ли долгожителей больше всего в Нагорном Карабахе и вообще на Кавказе? Но почему их тогда меньше всего в Закарпатье? Там их доля в 12 раз меньше, чем по Украине в целом, и в 35 раз меньше, чем в равнинной Литве.

Может быть, играет роль не столько горный воздух, сколько близость к морю? Но почему тогда в Литве этот показатель в 6 раз выше, чем в соседней Латвии, почти не отличающейся ни природой, ни размерами? Почему он в 32 раза выше в Якутии, чем в Эстонии?

В сельской местности СССР долгожители встречаются в 4 раза чаще, чем в городе. Но почему тогда их удельный вес в Москве такой же, как и в Московской области, а также в Архангельской и Сахалинской?

Таких «почему» тысячи. И ответы на них ищут тысячи специалистов, среди которых, конечно же, и демографы.

— Должно быть, в Киеве, на IX Международном геронтологическом конгрессе, выступали и демографы?

— Разумеется.

— И опять, вероятно, говорили об утопичности надежд на среднюю продолжительность жизни выше 90 лет. Но, как сообщала пресса, всех затмили биологи; Те, которые продлили жизнь подопытным животным чуть ли не в полтора раза. Не это ли прямой путь к долголетию? В обход демографической статистики, вопреки всем ограничениям!

— В обход едва ли. Без нее не обойтись. Что же касается ограничений, она их не выдумывает, а констатирует. Но демографы были бы рады на любом ближайшем конгрессе констатировать значительное увеличение средней продолжительности жизни.

Заманчивые перспективы: вполне реально продлить жизнь на треть и даже больше!

В таком примерно изложении вышла в эфир и проникла в печать всего мира «сенсация с берегов Днепра», где проходил конгресс геронтологов.

Действительно, в эксперименте с животными удается сделать их долговечнее, чем обычно. На 20–30, даже 40 процентов. Каким же образом? Применением специально подобранных антиокислителей. Веществ, которые как бы надевают наручники на микроскопических преступников, орудующих в клетке, способных нарушить ее генетический аппарат.

А если тот же метод применить к человеку? Перспектива весьма заманчивая, это верно. Но и весьма проблематичная. Как говорится, семью семь раз отмерь. Помимо всего прочего, крысы, продемонстоировавшие скачок к долголетию, живут всего 2–3 года, а человек раз в 30 больше. И разница, разумеется, не только в этом.

Впрочем, это не единственная перспектива.

Одно из вернейших средств продлить свой век — жесткое (конечно, разумное) самоограничение в еде, сообщал лондонский «Нью сайентист». Это убедительно подтвердили эксперименты с теми же крысами и мышами.

Как же так? Вроде бы бесчисленные наблюдения свидетельствуют: голод замедляет рост и созревание организма, подрывает здоровье и укорачивает жизнь. Но вот что показали опыты.

Зверьков держали на строгой диете с самого рождения. Их заставляли поститься каждый третий день. Или снижали им калорийность ежедневного рациона на треть по сравнению с обычной. И они жили в среднем на 20–40 процентов дольше, чем их контрольные собратья, которым давали есть вволю.

Следует, правда, оговориться: снижалось именно количество, но не качество пищи. В ней содержались все необходимые вещества, прежде всего белки и витамины. Резко сокращалось в основном потребление углеводов.

Можно утверждать наверняка, резюмировал «Нью сайентист», что такие же результаты доступны и людям. В принципе, вероятно, да. Но путь из биологии в медицину и тем более в быт, от лабораторного стола к домашнему обеденному, не прям и не прост. Лечение голоданием, правда, уже применяется, но еще очень осторожно. Его эффективность во многих случаях оспаривается.

Ясно одно: полезна умеренность. Анпетит отражает, конечно, потребности тела, но зачастую не объективные, а субъективные — просто привычку получать удовольствие от насыщения.

«Он ел и пил в меру», — гласит надпись на памятнике в честь древнего римлянина, прожившего 112 лет. Поведение, достойное подражания. Только вот что значит «в меру»?

Не так давно пожилым людям рекомендовалось всячески ограничивать потребление мяса, жиров, соли. Оказывается, это ослабляло защитные силы организма. Ныне руководствуются концепцией сбалансированного питания: между приходом и расходом в обмене веществ должно поддерживаться равновесие, которое соответствует не аппетиту, а точно подсчитанным энергетическим потребностям человека. Одно из условий — качественное разнообразие.

Опираясь на эту теорию, специалисты московского Института питания АМН СССР разработали научно обоснованные нормы рационов-меню для мужчин и женщин разных возрастов. Для здоровых — одни. Для больных — другие.

Тут нетерпеливый читатель может запротестовать: так мы дойдем до кухмистерских рецептов! Начали с мышей — ну это еще куда ни шло: все-таки говорили о резервах долговечности. Но теперь? Книга о демографии вот-вот превратится в поваренную книгу! Речь-то идет о народоописании!

Истинно так. Именно о нем. Но описывать население — не самоцель. Это делается для нас с вами, ради всех и каждого. И даже по проблеме «хлеб наш насущный даждь нам днесь» есть что сказать демографу.

Как правильно питаться, чтобы не болеть и прожить дольше? Приглашение «кушайте на здоровье» с одновременным напоминанием «чем тоньше талия, тем длиннее жизнь» требует, очевидно, многих уточнений.

«Книга о вкусной и здоровой пище» неодинакова для разных народов. Индусы, скажем, испокон веков были вегетарианцами, а чукчи, эскимосы и другие потомственные охотники — любителями мясного. Да что отдельные национальности или страны! Есть «континентальные» особенности меню. Известны, например, краткие его формулы: европейская («хлеб плюс мясо») и азиатская («рис плюс рыба»), А многовековая привычка не может не учитываться в рекомендациях диетологов.

Читатель и здесь начеку: это же этнография (народоописание), а не демография (народоописание)!

Все верно. Но всеохватывающие количественные показатели при описании народов дает именно демографическая статистика. Загляните в материалы переписи. Вы найдете там численность всех 130 наций и народностей СССР. Столь же точны и другие цифры: сколько трудоспособных, сколько рабочих, крестьян, служащих, сколько занимается умственным трудом, а сколько физическим (не говоря уж о том, сколько мужчин и женщин во всех возрастах).

По тем же примерно позициям характеризует население демографическая статистика и в других странах. Ее данные нужны и диетологам, и нутриционистам, и всем прочим специалистам по проблеме рационального питания.

Переход от диет, продлевающих жизнь подопытным животным, к «диетам долговечности» для людей немыслим беа глобального демографического анализа. Почти миллиард людей на Земле систематически недоедают. И медленно умирают от голода. У них продолжительность жизни гораздо ниже, чем у тех, кто страдает больше от излишеств, чем от нехватки самого необходимого. Можно ли игнорировать эти стороны проблемы?

Допустим, научно обоснованные рационы приняты в той или иной развитой стране. Улучшат ли они здоровье, повысят ли долговечность населения? Здесь многое скажут показатели жизнестойкости (смертности) не только по возрастам, но и по профессиям. Для бухгалтера, например, целесообразны одни наборы продуктов, для матроса другие. Что ж, численность работников в обеих этих и многих других профессиональных группах тоже есть в материалах переписей.

Нутриционисты принимают во внимание даже биогеохимические особенности местности. Скажем, содержание в почве микроэлементов. Они влияют на здоровье и жизнестойкость населения, попадая в организм с водой и пищей местного происхождения. Разве не интерес-но сопоставить эти данные с демографическими? Допустим, с численностью долгожителей в районе?

— Академик А. Богомолец считал нормальным долголетием на данном этапе развития человека не 90 и даже не 100, а 125–150 лет. Не лучше ли ориентироваться на эти цифры, чем на 90-летие, определенное профессором Б. Урланисом?

— Сверхдолголетие — не самоцель. И важен не столько количественный, сколько качественный сдвиг — к долголетию здоровому, активному, счастливому.

— Ага, значит, уже не только здоровому и активному, но еще и счастливому!

— Именно. И чтобы достигнуть этой гуманнейшей цели, мало одних лишь биологических и прочих научных предпосылок, сколь бы благоприятными они ни были. Здесь нужны благоприятные социальные условия.

На какое долголетие ориентироваться людям? Пытаясь ответить на этот вопрос строже и без субъективизма, ученые исходили нередко из общебиологических соображений.

Вот как рассуждал, например, немецкий естествоиспытатель XVIII–XIX веков X, Гуфеланд: «Животное живет в 8 раз дольше, чем растет. Чтобы достигнуть полной возмужалости, человеку нужно 25 лет, и потому, безусловно, век его можно считать равным 200 годам». Вдохновляющий вывод!

Уменьшив этот коэффициент с 8 до 5 и положив период роста для людей 20-летним, П. Ж. М. Флуранс, один из ведущих французских физиологов XIX века, пришел к более скромному результату: 100 лет. Вывод не столь вдохновляющий, но столь же, увы, субъективный.

Действительно, кто знает точно, сколько живут «братья наши меньшие»? В 8 или в 5 раз дольше, чем растут? Даже для себя люди не установили еще абсолютно точно таких Пропорций, ибо не выяснили досконально временные пределы своего бытия. Хотя давно уже наладили регистрацию рождений и смертей. Где уж взять надежную «зоографическую» статистику, охватывающую всю фауну!

Тем не менее ревнивые сравнения продолжаются.

«Длительность жизни некоторых видов». Так озаглавлена таблица, которую не так давно привел в одной из своих работ профессор А. Комфорт, всемирно известный геронтолог, возглавляющий лондонский Институт проблем старения. Против слова «человек» читаем: «до 113–120 лет». Много это или мало для «царя природы»?

Сравните поначалу с «царем зверей»: лев живет до 30 лет (как, впрочем, и домашняя кошка). Столько же — «интеллектуал моря» дельфин и не претендующий на принадлежность к водяным умникам карась. А наш ближайший сородич? Несколько больше, но ненамного: шимпанзе, например, до 40.

Опередив подавляющее большинство других видов (а их сотни тысяч), гомо сапиенс уверенно держится в немногочисленной группе лидеров — между стервятником (80–100 лет) и черепахой (150–200 лет). Вроде бы грешно жаловаться, долговечностью природа нас не обделила. Но как тут не полюбопытствовать «царю природы»: а почему бы, собственно, человеку не перегнать черепаху?

То, что лебеди живут лет 80–100, мыши — года 2–3, трутни — неделю-другую, а бабочки-поденки, — всего несколько часов, лишний раз подтверждает: продолжительность жизни обусловлена в какой-то мере генетически. Но биологически же и доказано: вмешательство разума в «мудрый порядок Натуры» способно увеличить долговечность организмов. И если сама наука о живом говорит человеку: «Ты можешь рассчитывать на большее!» — за чем же тогда стало дело?

Вернемся к уже цитированной статье из журнала «Ныо сайентист». «Главное в том, — подчеркивал ее автор, — что сейчас открылась перспектива продлить жизнь на 20–40 процентов. И эту возможность необходимо использовать».

Вывод опять-таки вдохновляющий, даром что призывает распространить на людей результаты экспериментов с мышами и крысами. Но правильно ли считать его тем главным, что определяет работу геронтологов? Их конгресс 1972 года в Киеве достаточно красноречиво ответил на этот вопрос. Как никогда отчетливо прослеживалась мысль: сверхдолголетие — не самоцель, хотя цель, конечно, соблазнительная.

Действительно, разве не соблазнительно последовать примеру подопытной мыши или крысы? Еще заманчивей, пожалуй, догнать и перегнать черепаху.

Впрочем, почему ее, рожденную ползать, живущую всего 150–200 лет? Почему не секвойю, которая вдесятеро долговечней? Тут-то и возникает элементарнейшее сомнение: можно, конечно, позавидовать ее необыкновенному долголетию, но можно ли позавидовать ее растительному существованию?

Мы знаем: продлить жизнь хотя бы ненамного — проблема не из легких. Еще труднее другое — избавить старость от дряхлости, от немощей, недугов. Разумеется, и это означало бы очень многое. Но далеко не все! Даже здоровое, активное долголетие (которое под стать и животным) едва ли устроит людей, если оно лишено подлинно человеческого содержания, если при всей полноте сил, духовных и физических, нет удовлетворенности жизнью.

Казалось бы, откуда ей взяться-то, удовлетворенности жизнью? Как-никак старость. А она, известное дело, «не радость». И многие читатели, считающие стремление к счастью прерогативой молодости, готовы, вероятно, тут же, не задумываясь, согласиться с этим. Мол, изречение-то дедовское, вобравшее опыт бесчисленных поколений! Стало быть, непременно мудрое. Так ли?

Разве не внесла и здесь свои коррективы изменившаяся демографическая ситуация? Ныне ведь она совершенно иная, чем когда-либо раньше!

Не стоит забывать хотя бы такой факт. Во время оно от стариков просто избавлялись. Да и много позже они составляли мизерную прослойку населения. Так было на протяжении почти всей истории. А теперь? Тех, кому за 60 лет, на Земле свыше 280 миллионов — примерно 7–8 процентов всего человечества. В развитых странах эта часть населения заметно больше и к тому же постепенно увеличивается. По некоторым прогнозам, она может достигнуть и даже превысить 20 процентов в уже недалеком будущем: в иных государствах Запада — к концу нашего века.

Но чем большая доля приходится на старшие возрасты, тем, понятно, меньшая — на все остальные. Например, для детей и подростков этот процент всегда был выше, чем для пожилых и престарелых. Но будет ли так и далее? Оказывается, может получиться ситуация «совсем наоборот».

«Общества без стариков» некогда были обычным явлением на Земле — таково заключение антропологов. «Народ без молодежи» — таково пророчество одного западноевропейского демографа, который еще до второй мировой войны выпустил книгу под тем же названием. Сколь бы спорной ни оказалась подобная гипербола, она лишь острее дает почувствовать перемены, обусловленные характернейшим для нашей эпохи явлением — постарением населения.

Да, люди почтенного возраста обретают не меньший удельный вес, чем молодежь, притом отнюдь не только в статистическом смысле слова. Все значительней их место в обществе, все заметнее их роль. Но это, так сказать, групповой портрет. А индивидуальный облик каждого? Он тоже изменился неузнаваемо.

Вспомним еще одну стародедовскую мудрость: «40 лет — бабий век». Она поистине драгоценна. Как древняя затертая монета в собрании нумизмата. Но смешно пускать ее в обращение, если у нее только одна ценность — историческая.

Вот одно из впечатлений английского статистика Артура Юнга, которые вынесены им из путешествия по Франции незадолго до революции, начавшейся там в 1789 году. Однажды ученый разговорился с женщиной, которой на вид можно было дать все 60. И с удивлением узнал, что ей, согбенной, морщинистой, всего 28 лет! Выяснилось, что она влали-ла жалкое существование: ужасающая бедность, семеро детей, мал мала меньше… Впрочем, нечто подобное автор мог бы наверняка увидеть и у себя на Британских островах, и в других странах.

Примерно череа полвека, изображая тогдашнее французское общество, Бальзак вывел героинями 30-летних дам. «Это было своего рода революцией в литературе и в жизни, — писал профессор А. Рубакин, — так как в этом возрасте женщина считалась чуть ли не старухой и если фигурировала в романах, то как мать или чуть ли не бабушка, а не как существо, способное еще любить и наслаждаться жизнью». По тому же поводу профессор Б. Урланис заметил: «Кто же не согласится с тем, что в наши дни женщину не только в 30, но и в 50 лет не назовешь старухой!» Такого рода «передвижку» советский демограф отмечал, разумеется, не только у прекрасного пола.

Начало глубокой старости на рубеже XVI–XVII веков относили к 50 годам (такое мнение разделял, например, английский философ Френсис Бэкон). А в конце XIX столетия — уже к 60 годам. Что и засвидетельствовал баварский статистик Георг Майр.

В 1963 году Всесоюзная конференция геронтологов приняла такие определения: старые — это те, кому 75 лет или более (если свыше 90, то они уже долгожители). Тех же, кому от 60 до 75, можно назвать разве лишь пожилыми. Не исключено, что и эта классификация со временем будет пересмотрена. Но, какой бы она ни оказалась, одной из гуманнейших задач общества останется такая — сделать все возможное, чтобы ни у кого не было повода сказать: старость — не радость.

Стремление к счастью естественно в любом возрасте, даже самом преклонном. Изначально присущее человеческой природе, оно, по словам Энгельса, «должно быть основой морали». Можно ли забывать об этом, когда решается вопрос: на какое долголетие ориентироваться людям?

— Простите, а что есть счастье?

— Сакраментальный вопрос! Найдутся, вероятно, тысячи ответов на него. И все же, сколь бы они ни разнились, «опыт превозносит как самого счастливого того, кто принес счастье наибольшему количеству людей» (Маркс). Ведь, «занимаясь самим собой, человек только в очень редких случаях и далеко не с пользой для себя и для других удовлетворяет свое стремление к счастью» (Энгельс).

— Хорошо, а как найти это самое счастье — и для себя, и для других?

— Точный, тем паче универсальный алгоритм поведения тут едва ли возможен. Однако некоторые его слагаемые известны давным-давно. «Несомненное условие счастия есть труд, — считал Лев Толстой, — во-первых, любимый и свободный труд; во-вторых, труд телесный, дающий аппетит и крепкий, успокаивающий сон».

«Не бойтесь перетрудиться!» К этому призывает специалист, который в данном случае заслуживает особого внимания. Почему — увидите чуть позже. А пока послушаем, что он рассказывает о себе.

«Когда я в 18 лет поступил в медицинскую школу, я был настолько захвачен возможностью заниматься исследованиями, что приучил себя вставать в 4 утра и работать с очень небольшими перерывами до 6 вечера. Мать тогда говорила мне, что подобный образ жизни нельзя долго выдержать. И что он, несомненно, доведет меня до нервного расстройства. Сейчас мне 66 лет. Я по-прежнему встаю в 4 утра и работаю до 6 вечера. Мой образ жизни доставляет мне огромное удовольствие».

Так исповедуется профессор Ганс Селье, директор Института экспериментальной медицины и хирургии при Монреальском университете, перед читателями американского журнала «Ридерс дайджест», выходящего на 13 языках в 100 странах мира общим тиражом около 30 миллионов экземпляров.

Канадский ученый восстает против хорошо знакомой ему морали: «Побольше наслаждаться жизнью — это да. Побольше работать? О нет!» Ну а коли уж приходится чем-нибудь заниматься, то нужно-де «трудиться, чтобы жить, а не жить, чтобы трудиться». И западный мир терзает ненасытная жажда этакой «сладкой жизни» — побольше бы денег, поменьше хлопот. Всякое дело, если оно не приносит эгоистического удовольствия, как, например, хобби, по мнению многих, просто «иго необходимости», тягостное бремя, нечто изнуряющее людей, вызывающее нервные перегрузки…

И тут самое время сказать, кто именно адресует эти укоризненные слова своему обществу. Это тот самый Ганс Селье, которому принадлежит широко известная теория стресса (нервного перенапряжения), снискавшая мировое признание. И потому особенно интересно познакомиться с тем, как сам автор подходит к исследованному им явлению.

Нет, он не собирается отрицать то, что утверждал всегда: нервное перенапряжение играет далеко не последнюю роль в возникновении психических расстройств, гипертонии, сердечных приступов, аллергии, язвенной болезни и т. д. и т. п. Обусловливает даже преждевременное старение. Но значит ли это, что лучше избегать напряженной работы, а с ней и стрессовых ситуаций?

«Конечно, нет!» — опровергает профессор Селье одно из распространеннейших заблуждений. И поясняет: стресс связан с любой деятельностью, так что избавиться от него удалось бы лишь в случае, если предаться абсолютному безделью. Ученый отвергает такую жизнь, лишенную ошибок, но и удач. Что же противопоставляет он такому прозябанию, растительному существованию?

Подлинно человеческое предназначение — быть тружеником, творцом, созидателем, постоянно стремиться к улучшению окружающих условий и самого себя. Но это не только и не столько дань необходимости зарабатывать на хлеб, обеспечивать свое существование. Это естественная потребность нашего организма. Если ее не удовлетворять, он не будет функционировать нормально.

Работа нужна нам так же, как хлеб насущный, как воздух, сон, общение с другими людьми. Мало того, она может и должна оказывать поистине целительное воздействие, позволяя поддерживать стрессовый механизм в хорошем состоянии — подобно тому, как спортсмен держит себя в форме регулярными физическими нагрузками, пусть тяжелыми, утомительными, однообразными, зато приносящими в конечном счете такое удовлетворение, которое сторицей оправдывает это добровольно надетое «ярмо».

Как же уменьшить зловредность стресса, если он неизбежен? Как ни парадоксально, поисками работы, а не бегством от нее.

«Лучший способ избежать чрезмерных нервных напряжений», по Селье, — это найти такое занятие, которое нам больше всего по душе, которое вызывало бы уважение прежде всего у нас самих. И еще: выбрать наиболее благоприятное человеческое окружение. Именно таким путем мы сможем устранить главную причину стресса — необходимость подделывать себя, приноравливаться к кому-то, к чему-то, приспосабливаться снова и снова вопреки самому себе.

Конечно, работа утомляет, но это нормально, а зачастую даже приятно (кстати, уставать можно и от безделья). Если же она нас изнуряет, то главным образом из-за разочарований и неудач. Каждый период таких стрессовых перегрузок, особенно тех, что вызваны безуспешной борьбой, оставляет неприятный осадок в душе и неизгладимые «химические рубцы» на живой материи, которые, накапливаясь, проявляются в ранних морщинах и прочих признаках преждевременного старения.

Зато успешная деятельность, сколь бы интенсивной она ни оказалась, практически не оставляет таких следов. Напротив, она вызывает жизнерадостное ощущение юношеской бодрости даже в самые преклонные годы. Знаменитый испанский музыкант Пабло Казальс, который в 1973 году скончался в 97 лет, писал в своих воспоминаниях: «Труд — лучшее средство против старости. Лично я не помышляю об отдыхе». А художник Пабло Пикассо, ученый Альберт Швейцер, многие другие? Они смолоду отдавали все силы любимому делу и продолжали добиваться успехов и в 70, и в 80, и в 90 лет.

Могут возразить: так то «элита»! А сам Ганс Селье? Как-никак «звезда науки», профессор, директор института…

Канадский ученый убежден: «Каждый может жить долго и счастливо, работая интенсивно и не обязательно на высоких постах до тех пор, пока ему нравится его профессия и он достаточно преуспевает в ней. Столяр, сделавший хороший стол, может точно так же испытывать чувство выполненного долга и удовлетворение. Поменьше работы — благо лишь для тех обойденных судьбой людей, кто не нашел себя ни в чем».

Можно согласиться с профессором Селье: да, это истинные бедняки рода человеческого, который достоин называться не просто гомо сапиенс (человек разумный), но еще и гомо фабер (человек деятельный). Только вот всегда ли сами они виноваты в том, что стали пасынками общества?

«Ощущение полноты своих духовных и физических сил в их общественном применении». Определяя так счастье, советский писатель Алексей Толстой подчеркивал, что оно немыслимо вне общества, «как невозможна жизнь растения, выдернутого из земли и брошенного на бесплодный песок». И далее, особо о роли социального строя — о том, как он «или дает, или не дает личности полноту развития всех сил, или стремится обогатить у каждого эту полноту, или похищает у него естественные запасы сил».

И недаром на геронтологическом конгрессе 1972 года шире, чем когда бы то ни было, обсуждались именно социальные вопросы. Показательно, что они затрагивались в 200 докладах из 700. Впрочем, с этой важнейшей проблематикой так или иначе связаны и другие магистральные направления науки о старении — и медицинское, и даже чисто биологическое.

Говоря о новых медико-биологических предпосылках долголетия, специалисты не могли обойти молчанием старые социальные преграды, которые надо преодолеть. Вот одна из них — опасность «пенсионерского банкротства». Нет, речь не о каком-то финансовом крахе — о психологическом кризисе.

…Человек уходит на заслуженный отдых. Наконец-то можно вздохнуть свободно! Бывает, на первых порах действительно приятно предаться вожделенной праздности, забыть о четком, как ход часов, «режиме заведенного механизма», о былых обязанностях, повседневных хлопотах. А что потом?

Ломка стереотипа, складывавшегося десятилетиями, радикальная перестройка привычного образа жизни при переходе от рабочего ритма, который стал нормой, к «прекрасному ничегонеделанию» чревата нежелательными психофизиологическими последствиями. Их может вызвать даже просто скука, которая вреднее переутомления и способна вызвать опасные нервные перегрузки.

Свободные от обременительного, казалось бы, «долга службы» (а значит, и от его организующего, дисциплинирующего влияния), очень многие начинают вскоре тяготиться его отсутствием. Дает себя знать потребность в общении, в обмене информацией. Материально обеспеченные, они чувствуют себя обделенными духовно. Особенно тогда, когда о них быстро забывают вчерашние сослуживцы, хотя человеку не по себе без коллектива.

Мучительней физических могут оказаться страдания моральные, порожденные сознанием никчемности, заброшенности, растущей отчужденности от общества. Жизнь, еще вчера беспокойная, зато полнокровная, насыщенная яркими событиями, пусть не только успехами, но и ошибками, скудеет, а то и вовсе утрачивает смысл. Между тем ее средняя продолжительность для пенсионных возрастов во многих развитых странах исчисляется десятилетиями. Да еще новые виды на долголетие.

Увы, эти перспективы тускнеют, если их омрачает угроза одиночества, а она на склоне лет и страшней, и реальней, чем когда-либо раньше. Вспомните: население старится. Пожилых становится относительно больше, детей — меньше. Бабушки и дедушки без внуков… А если вдобавок и друг без друга? Вообще без родных и близких? Не стоит забывать про количественную диспропорцию между мужчинами и женщинами. Больше всего она дает себя знать именно среди старших поколений. Как раз в тех возрастах, когда все ощутимей потребность в уходе, заботе, теплоте человек ческих отношений и когда, увы, все вероятней кончина кого-то из супругов.

Надо ли говорить, как тяжело отражается потеря самого близкого человека на нашем психическом (и, стало быть, физическом) состоянии? Статистика свидетельствует: среди людей, переживших такую утрату, смертность в первый же год вдовства вдесятеро выше, чем у их более счастливых сверстников — замужних и женатых. Вот что значит это неосязаемое для науки нечто, не измеряемое ни биологическими, ни медицинскими методами, — горе горькое… Оно может прервать самое активное и здоровое долголетие.

Наблюдения показывают, что именно те, кто утрачивает перспективу, у кого рушатся надежды на будущее, особенно подвержены различного рода недугам, преждевременно сводящим в могилу. Вот здесь-то и нужно участие друзей, товарищей по работе. Без него человек уходит в себя, сосредоточиваясь на своих болях, бедах и обидах, действительных и воображаемых. В таких условиях увядающему организму труднее поддерживать нормальный тонус — быстрее тают силы, здоровье. И вот начинается стремительное скольжение по наклонной плоскости вниз, навстречу краху…

Такой финал лишь кажется естественным и неотвратимым — со стороны. В действительности же его можно избежать.

— Все понятно: дать «несомненное условие счастья» — работу, не правда ли?

— Да, вернее, предоставить более широкие возможности трудиться, участвовать в общественно полезной деятельности.

— Полезной? Прежде всего, по-видимому, для самих пенсионеров. А много ли они могут дать обществу? Как ни старайся, силы-то уж не те…

— Когда выигрывает каждая личность, это уже много для общества, если оно подлинно гуманное. Но и возможности пожилых людей не стоит недооценивать!

В 1905 году американский ученый У. Ослер, один из выдающихся медиков своего времени, выступил с идеей «евтанасии». Термин парадоксальный: он произведен от греческих корней «ев» («благо») и «танатос» («смерть»). Речь шла о безболезненном умерщвлении стариков.

Дескать, от тех, кому перевалило за 60, целесообразно избавляться, но, разумеется, «гуманным» методом — с помощью наркоза, переходящего в вечный сон.

Эту, с позволения сказать, идею Ослер мотивировал тем, что творческая продуктивность человека на седьмом десятке приближается к нулю. Ибо 90 процентов созидательной работы, которую каждый из нас может выполнить за свой век, приходится-де на первые 50 лет жизни. На весь последующий период остается лишь 10 процентов, причем производительность труда резко падает с годами. И старцы, мол, только в тягость себе и другим, они лишь балласт, который мешает дальнейшему прогрессу общества.

Надо сказать, сам проповедник «евтанасии» не стал почему-то применять к себе свою методу, когда ему стукнуло 60, а затем и перевалило за эту черту. (Осенившую его оригинальную мысль он обнародовал в 56 лет.) Ученый муж мирно почил в бозе на 71-м году жизни. Ну а его «бессмертная» идея? Разве похоронена она вместе с автором?

Нет-нет, никто нигде никогда не признавал официально целесообразность «евтанасии». Но над миром, где могла родиться самая мысль о ней, по-прежнему зловеще маячит тень Ослера.

В тех же США еще совсем недавно провозглашалось со всей откровенностью: рабочим, которым за 40, нет места на предприятии. Правда, в последнее время зазвучали голоса, осуждающие столь дикую теорию и практику. Но если в завтрашнем дне не уверены даже те, кому еще только за 40, то как быть людям, которым уже за 60?

Не исключено, что читатели американского журнала «Ридерс дайджест» захотят последовать мудрым советам профессора Селье. Автор лозунга «не бойтесь перетрудиться!» в принципе прав: здоровье, долголетие, счастье — в наших собственных руках. Да, здесь очень многое зависит от самой личности. Но и от общества тоже! Как быть, например, канадцам, если жестокая конкуренция превращает благое пожелание «искать любимое дело» в прекраснодушную фразу? Если среди них сотни тысяч безработных? А по соседству, в США, — миллионы…

Перенесемся за океан, в азиатскую страну «экономического чуда» — Японию. Та же картина вынужденного, навязанного досуга. По свидетельству Б. Чехонина, который долгие годы был корреспондентом «Известий» в Токио, от этой хронической социальной болезни страдают в основном люди старше 35 лет. «Пока, — оговаривается советский журналист. — Потому что возрастная граница постепенно сдвигается. Электрокомпания „Тюгоку“ показала обычный для капиталистической действительности пример. Она выбрасывает на улицу работниц старше 25 лет потому, что якобы производительность труда у женщин падает к 25 годам».

Казалось бы, ничего удивительного. Тем более ныне, в эпоху научно-технической революции. Издавна ведь известно, что значит молодость — «золотая пора» в любой области деятельности. Особенно в сфере умственного труда. Но, даже утратив былые творческие потенции, разве человек перестает быть человеком? Разве он сам по себе не составляет непреходящую ценность для общества, если оно действительно гуманно?

В СССР, например, численность тех, кому 60 лет или более, в 1970 году приближалась к 30 миллионам. Демографический прогноз гласит: к концу века она может превысить 50 миллионов. А на всей Земле в таком возрасте сейчас сотни миллионов человек!

«Лишние люди»? А долг общества по отношению к ним? Прежде чем стать иждивенцами, разве они не были работниками? Разве не накапливали национальное богатство не только для себя, но и для других, для грядущих поколений?

Впрочем, к этой теме мы еще вернемся. Сейчас другой вопрос: а много ли могут дать обществу пожилые и престарелое?

Любопытно, что ровно за год до того, как У. Ослер выступил со своей нашумевшей рекомендацией, в балканской прессе появился мало кем замеченный обзор «Старость» хорватского литератора А. Матоша. Смысл публикации: пожилые во многих отношениях не уступают молодым.

Знаменитый древнеримский философ и писатель Сенека (тот самый, чьи слова «лучший способ продлить жизнь — это не укорачивать ее» так часто цитируются сегодня) на закате своих дней достиг новых высот в Драматургии и поэзии. Его творческая биография продолжалась бы во славу Рима и далее, не прерви ее на восьмом десятке приказ покончить с собой, исходивший от «благодарного воспитанника» — самодура-императора Нерона.

Жутко подумать, к чему привело бы такое «ослеронство»…

Великому Софоклу, автору 120 трагедий, почтенный возраст не мешал, а помогал психологически верно раскрывать образы героев, делать их еще ярче, чем прежде. Античность богата подобными примерами. А эпоха Возрождения? Такие ее титаны, как Микеланджело и Тициан, с завидной энергией работали в 80–90 лет, создавая не менее замечательные шедевры, нежели в расцвете сил. Леонардо и на седьмом десятке следовал своим девизам: «Счастье дается тем, кто много трудится» и «Лучше быть лишенным движения, чем устать приносить пользу».

Гёте было уже за 70, когда он написал «Годы странствий Вильгельма Мейстера», а незадолго до смерти, в 80 с лишним лет, завершил вторую часть «Фауста». Одну из лучших своих опер, «Фальстаф», Верди сочинил в 80 лет. Толстой до самой своей кончины творил и боролся, будоража мир новыми философскими идеями…

Вроде бы опять «элита»… Что ж, обратимся к биографиям самых простых людей.

Азербайджанец Махмуд Эйвазов с юных лет и до последних своих дней был крестьянином. Уже седобородым старцем встретил он социалистическую революцию в Закавказье и Советскую власть, окружившую почетом всякий труд на благо людей. Мог уйти на покой, но не пожелал бросить привычное дело, продолжал выращивать овощи в родном селении, в колхозе «Комсомол». Его отличные показатели в работе не раз отмечались печатью республики, ставились в пример молодым. В 1955 году, когда Эйвазову исполнилось 147 лет, аксакал из аксакалов был премирован поездкой на ВДНХ в Москву, а в 1956 году награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Земляк Эйвазова Ширали Мислимов (1805–1973) тоже крестьянствовал всю жизнь. Современник Пушкина и Чайковского, Циолковского и Гагарина, он сызмала был просто пастухом. Глава рода, насчитывающего более 220 человек, не без гордости рассказывал он о своих потомках, ставших инженерами и врачами, учителями и офицерами. Но по-прежнему с достоинством говорил о профессии чабана, охотно посвящая в ее тонкости молодых животноводов с дипломами, приходивших набираться ума-разума к дедушке Ширали. К умудренному долгой жизнью горцу обращались за советом колхозники самых разных возрастов и специальностей, уважительно называя его своим главным консультантом.

Уже и внуки его стали пенсионерами, а он и слышать не хотел об уходе на покой. Даже в свои 150 лет с лишним «патриарх гор» неизменно соглашался баллотироваться кандидатом в депутаты сельского Совета и неоднократно избирался в этот местный орган власти. Будучи членом комиссии по благоустройству, он оставил добрую память о себе своей лептой в общем вкладе. Решения депутатов воплотились в обновленном облике горного села: к прежним обзаведениям в последнее время там добавились магазины, комбинат бытового обслуживания, школа, библиотека…

Но, как и прежде, старейшина из старейшин не забывал о физическом труде. Каждое утро работал в саду. Помогал по хозяйству жене, которая ив 100 с лишним лет сохранила завидную бодрость. Ежедневно совершал многокилометровые прогулки пешком, иногда верхом.

Он скончался на 169-м году жизни, просто крестьянин, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, депутат сельсовета Ширали-баба Мислимов.

Редкое явление? «Мы знаем множество случаев, когда долгожители сохраняют великолепный тонус, прекрасное самочувствие, высокую трудовую активность», — скажут вам, например, в ленинградском Научно-исследовательском институте экспертизы трудоспособности и организации труда инвалидов.

Многочисленными обследованиями, проведенными в СССР, установлено: большинству из тех, кто достиг пенсионного возраста, вполне по силам продолжать работу по специальности столь же успешно, как и раньше, по крайней мере еще 5 лет. Это минимум. Ну а с делами менее сложными легко справится огромное большинство.

А теперь вспомним: в условиях СССР средняя продолжительность предстоящей жизни для 55-летних женщин близка к 25 годам, для 60-летних мужчин — к 17. Естественно задаться вопросом: а не рано ли оставлять работу при такой перспективе? Решая его для себя, те и другие знают: им по-прежнему обеспечено право на труд. Оно гарантировано и юридически, и фактически. В СССР нет «лишних людей». Напротив, нашему народному хозяйству нужны работники, и каждый трудоспособный человек всегда может найти свое место в любой сфере деятельности, выбрав занятие по душе.

Как же у нас пользуются этой возможностью?

Перепись 1970 года зарегистрировала в СССР 242 миллиона жителей. Из них пенсионеров оказалось 40 миллионов. Правда, сами себя к этой категории отнесли лишь 33 миллиона — те, для кого пенсия была главным источником существования.

А остальные? Многие имели постоянную работу. И, понятно, очутились в графе, где фигурировало занятое население. А оно в целом составляло 115,5 миллиона человек. Причем 111 миллионов — в официальных рамках рабочего возраста. За его пределами — соответственно 4,5 миллиона. Вроде бы немало. Ну а могло бы быть еще больше?

Вполне. Пенсионеров, как мы видели, у нас десятки миллионов. Ясно, правда, что далеко не все они столь же крепки, бодры, работоспособны, каким был, например, Ширали Мислимов. Поэтому не будем говорить пока о старых, тем более о долгожителях. Речь пойдет о пожилых, причем даже не обо всех, а о тех, кто помоложе, кто только что или не так давно перешагнул верхнюю границу рабочего возраста. Скажем, о мужчинах в 60–70 лет, которым еще далеко до старости, начинающейся в 75 лет. И о женщинах в 55–60 лет, то есть даже еще не пожилых. Каково же у нас количество людей в таком качестве — практически трудоспособном, хотя и пенсионерском официально? Оказалось, почти 14 миллионов! А ведь это лишь самые отборные резервы. То есть, вероятно, далеко не все, кто может сказать о себе: «Есть еще порох в пороховницах!»

И наше государство идет навстречу людям, предпочитающим пенсионерству дальнейшую работу. Посильное участие в делах коллектива, всего народа наравне с молодежью поддерживает у пожилых сознание собственной социальной значимости, позволяет им чувствовать себя полноценными членами общества, а это в немалой степени определяет их жизненный тонус, дает им моральное удовлетворение и жизнерадостное мироощущение. Выигрывают в конечном счете все — как каждая личность в отдельности, так и общество в целом.

И — естественное явление в условиях социализма — у нас всячески стимулируется этот процесс. Разумеется, и материально. Например, значительно увеличен перечень специальностей, которые охватываются правилом «оклад плюс пенсия».

«В последние годы гражданам, вышедшим на пенсию, предоставлены более широкие возможности участия в трудовой деятельности, — говорил Генеральный секретарь ЦК. КПСС Л. И. Брежнев на XXIV съезде партии. — Но мы правильно поступим, если примем меры к более активному использованию опыта, энергии наших ветеранов в общественной и трудовой деятельности».

— Конечно, моральные соображения важны. А материальные? «Мы становимся обществом пенсионеров», — сетуют зарубежные социологи, напоминая: увеличивается прослойка нетрудоспособных людей. А помимо пожилых иждивенцев, есть еще и молодые — те, кто пока не начал (а может быть, никогда и не начнет) работать. Выходит, на плечи кормильцев ложится все большая экономическая нагрузка, не так ли? Можно ли игнорировать эту сторону вопроса?

— Ее никто и не собирается игнорировать. Напротив, этим аспектом проблемы — применительно и к капиталистическим, и к социалистическим условиям — наша наука занимается давно и серьезно. Особенно много — экономическая демография. Но как? Давайте посмотрим, каковы ее подходы и выводы.

«О вас не скажут мечтательно, чтобы слушатель терялся в догадках: поэт, художник, философ. Американец определит точно:

— Этот человек стоит 1 230 000 долларов».

Вы узнали: это «Мое открытие Америки» Маяковского. И можете возразить: ну и что? Впечатления поэта. К тому же давние.

Вот что писал недавно советский ученый, профессор Урланис: «Современные американские экономисты с точностью до одного доллара определяют стоимость новорожденного… Один экономист высказал даже взгляд, что красота куртизанки должна включаться в стоимость национального богатства». И еще: «В буржуазной политэкономии все переводится на деньги, и многие из экономистов в капиталистических странах рассматривают людей как часть народного богатства и исчисляют общую стоимость населения в долларах и фунтах стерлингов».

Вот так, точность во всем, включая людские души… Казалось бы, а как же еще в наш-то кибернетический век? Давно уже признано: рационализм — великая вещь! Это постиг даже тот пушкинский «повеса», который, как известно, «бранил Гомера, Феокрита, зато читал Адама Смита и был глубокий эконом».

Так, может, допустимо все-таки говорить порознь о безмерной ценности и отдельно об измеримой стоимости человеческой личности? Мол, поэтизировать человека и человечество — дело этих сентиментальных гуманитариев. А тут суровая экономическая проза народоописания, которое не чурается и бухгалтерского подхода. Но разве гуманизм существует только для гуманитариев?

«Жизнь человека бесценна, переводить ее на деньги — кощунство», — говорит не кто иной, как доктор экономических наук Урланис, и под его словами могли бы подписаться все советские демографы.

Цинично-стоимостные подходы к населению вполне естественны в буржуазном обществе, где человек рассматривается как орудие прибыли. Конечно, там он тоже ценится, порой даже очень высоко. Как товар, который хорош, пока не износился, который за ненадобностью можно отправить на свалку, заменив более подходящим. Там делаются и «вложения в человека» (скажем, затраты на образование), но они рассматриваются как капитал, который должен приносить проценты.

Марксизм-ленинизм привел к переоценке традиционных ценностей. Мы знаем: именно человек, труженик и творец, представляет для нас высшую ценность, а его всестороннее развитие не средство, но самоцель коммунистического общества. Можно ли забывать об этом, когда речь заходит об экономических аспектах демографических проблем?

Если говорить о пенсионерах, то они вроде бы уже не труженики, не творцы, во всяком случае, не все. Но можно ли забывать о том, сколь многим мы все им обязаны? Можно ли забывать о долге общества по отношению к тем, кто, прежде чем уйти на отдых, создавал материальные и духовные блага?

Вот как отвечает на эти вопросы… сказка-притча. Примечательно, что ее не раз излагали наши демографы в своей научно-популярной прозе, воздавая должное как поэтическому, так и политическому звучанию народной мудрости.

…Жил да был один крестьянин. Работал от зари до зари, а все ему мало. Прохожие любопытствуют: «Куда тебе жита столько, не съешь, чай?» А он и отвечает: «Мне-то самому немного надобно, обойдусь малой толикой». — «А остальное, — спрашивают, — куда денешь?» — «Разделю, — говорит, — на части: одной долги уплачу, другую взаймы дам, третью по ветру развею…» — «Как это „по ветру“?» — «Царю да помещику дань». — «А взаймы кому?» — «Детям. Вырастут — отдадут». — «Кому ж сам-то должен?» — «Отцу с матерью, они меня вскормили-вспоили…»

Нечто подобное встречается в фольклоре у разных народностей. Задолго до того, как мир услышал просвещенное мнение Ослера, люди, жившие в темноте, словом и делом отвергали черную сыновнюю неблагодарность, хорошо понимали свои обязанности по отношению к старикам иждивенцам. И тем самым на примере семьи правильно выражали экономические взаимосвязи между поколениями в обществе.

Понятно, что кормильцем человек становится не с пеленок, а лишь повзрослев и обучившись делу. Кроме того, рано или поздно он уходит на покой, оставаясь, как и прежде, «едоком». Не израсходует ли он то, что накопил? «Каждый взрослый человек может произвести больше, чем он сам потребляет, — писал Энгельс, — факт, без которого человечество не могло бы размножаться, более того, не могло бы даже существовать; иначе чем жило бы подрастающее поколение?»

Этот вывод снова и снова подтверждается экономико-демографическими расчетами. Подведем с их помощью некий «финансовый баланс» для населения СССР.

Советский человек начинает трудовую деятельность не ранее как с 16 лет. В первые годы (за 5–10 лет) он полностью покрывает издержки на его воспитание и образование. Так сказать, отдает долг обществу. Дальнейшее превышение стоимости производимых благ над стоимостью потребляемых представляет собой уже чистый вклад поколения в национальный доход.

Конечно, потом, уйдя на заслуженный отдых, каждое поколение получит какую-то часть принесенной им «прибыли» обратно — в виде пенсии. Но даже при той высокой продолжительности, какой достиг послерабо-чий период в нашей стране (25 лет для женщин и 17 лет для мужчин в среднем), общий «экономический баланс» показывает не просто «активное сальдо», но значительное превышение доходов над расходами.

А ведь пенсионный возраст у нас весьма низкий. Вспомните: для женщин 55 лет (при рабочем стаже не менее 20 лет), для мужчин 60 лет (при 25-летнем стаже). В США, например, соответствующие значения равны 62 и 65 годам. А кое-где на Западе эти границы одинаковы для обоих полов: в ФРГ, Нидерландах, Финляндии — 65 лет, в Швеции — 67, в Канаде, Ирландии, Норвегии — 70.

Следует добавить, что детский труд (у нас он запрещен) продолжает использоваться не только в «третьем мире», но даже в развитых капиталистических странах. Ибо выгоден предпринимателям своей дешевизной. По данным МОТ (Международной организации труда), свыше 20 миллионов ребятишек встречают учебный год не в школьных классах, а в заводских цехах.

Правда, возрастные ограничения при найме на работу существуют не только у нас, но какие? Где 14 лет, а где и 12. Конвенция МОТ, поднявшая этот нижний предел до 15 лет, в 1970 году была ратифицирована менее чем шестой частью государств.

Что касается нашего возрастного минимума, то фактическое его значение выше юридического. В 16 лет многие еще сидят за партами. А сейчас в СССР завершается переход ко всеобщему среднему образованию. Растет тяга в высшую школу. Начало трудовой деятельности отодвигается все дальше. В десятой пятилетке оно приблизится годам к 20.

Как же изменится период экономически активной жизни? Казалось бы, нет вопроса проще. До 35 лет для женщин и до 40 для мужчин. Номинально да, так оно, очевидно, и должно быть. А на деле? Увы, не всем дано дожить до пенсионного возраста. Иные же, еще не достигнув этого рубежа, могут перейти на инвалидность. Зато третьи, перешагнув за него, не уходят на покой, и эта тенденция сказывается все ощутимее.

Так что усредненные сроки получаются иными. Чтобы определить их со всей возможной точностью, нужны специальные расчеты, принимающие во внимание весь комплекс различных факторов.

Положим, однако, рабочий интервал равным 35 годам. Каким тогда окажется вклад нашего соотечественника в общенародный фонд? Вот расчет, проделанный советским демографом — доктором экономических наук Б. Урланисом.

Возьмем национальный доход, произведенный за один год (скажем, за 1973-й), — 333 миллиарда рублей. И разделим на число занятых в сфере производства. Получим округленно 3700 рублей на человека. Помножим на 35 лет. Результат: около 130 000 рублей. Пусть из них три четверти уйдут на потребление. Каков будет остаток? Примерно 325 000 рублей.

Да, каждый из нас может дать обществу гораздо больше того, что берет у него. Но советские демографы говорят: потребление — тоже накопление! Во всяком случае, в значительной своей части. Как ни парадоксально звучит это утверждение, оно недалеко от истины. «Вложения в человека» — затраты на благо людей, во имя их здоровья, долголетия, счастья, ради их всестороннего развития, духовного и физического, — умножают главное богатство общества, увеличивая творческие потенции тружеников-созидателей.

И это не просто еще одно слагаемое, оно важнейшее из всех. «Все во имя человека» — таков лозунг партии, и высшая цель ее экономической политики — рост народного благосостояния.

— Если приложить одну и ту же линейку к различным измерениям мира социализма и антимира капитализма, то, очевидно, еще четче проявится несходство между ними?

— Особенно если не ограничиваться чисто экономической арифметикой, а сочетать ее с политэкономической алгеброй.

— Допустим, речь идет о постарении населения. О демографической тенденции, общей для всех развитых стран. Какие здесь могут быть различия между ситуацией у нас и за рубежом?

— Что ж, давайте сопоставим характер этого явления в СССР и на Западе.

«Мы становимся обществом пенсионеров», — сетовал еще в 30-е годы немецкий демограф Ф. Бургдерфер, автор книги «Народ без молодежи». После второй мировой войны о том же самом на Западе заговорили громче, чаще, тоскливей.

Например, парижский ежемесячник «Регар» возвещал «неимоверную нужду», которую несет Франции эта самая тенденция — соотношение между иждивенцами и работниками изменяется в пользу первых. Швейцарский экономист Ф. Лютольф предупреждал соотечественников: «Наиболее характерной чертой предполагаемого развития оказывается не рост всего населения (он остается в нормальных пределах и, пожалуй, не влечет за собой радикальных экономических последствий), а ясно выраженное старение, которого следует ожидать… Нужно будет прокормить все больше людей, в то время как численность экономически активного населения относительно уменьшится».

На разные лады, но, по сути дела, те же опасения высказывали английские, австрийские и другие авторы (прежде всего западноевропейские и американские).

Расчеты, по-видимому, безукоризненны. И на первый взгляд не очень-то отрадную экономическую перспективу обусловливают чисто демографические факторы. Попробуем, однако, разобраться в ситуации теми же приемами — по-бухгалтерски строго.

Только по официальным данным, только США и только с 1929 по 1966 год потеряли из-за безработицы около 10 миллиардов человеко-недель. Основной ущерб нанесен трудящимся: за тот же период они недобрали на зарплате примерно 500 миллиардов долларов. Этими подсчетами не охвачена полубезработица.

Общий же урон настолько значителен, что не поддается исчислению. Он выражается в самых разных формах. Это, например, профессиональная дисквалификация кадров, отставание в уровне общих и специальных знаний, не говоря уж о непоправимом моральном ущербе — и для самого человека, обреченного на вынужденное безделье, и для его семьи, и для общества в целом.

Между тем такое «избыточное» население, по словам Ленина, «составляет необходимую принадлежность капиталистического хозяйства, без которой оно не могло бы ни существовать, ни развиваться». И эта обреченность заставляет снова и снова заводить разговоры о «нахлебниках» общества, подогревая страхи перед «лишними руками и ртами».

При социализме, навсегда покончившем с безработицей и прочими социальными недугами, которые лихорадят дряхлеющий организм капиталистического строя, у нас нет и неуверенности в завтрашнем дне. Это не означает, разумеется, что общество, которое идет навстречу лучшему будущему, созидая истинное счастье всего человечества, как Маркс называл коммунизм, не нуждается в точных экономико-демографических оценках своего развития, своих перспектив. Напротив, такие расчеты абсолютно необходимы — без них просто немыслимо научно обоснованное прогнозирование и планирование, которое ведется в Советском Союзе и других государствах — членах СЭВ.

У нас, например, перепись 1970 года показала: в народном хозяйстве тогда было занято более 115 из 242 миллионов человек. А остальные 126 миллионов — кто они? Стипендиаты (свыше 3 миллионов), пенсионеры (33 миллиона), иждивенцы отдельных лиц, а также занятые в личном подсобном сельском хозяйстве члены семей колхозников, рабочих и служащих (89 миллионов).

Располагая такими цифрами, демографы вычисляют «иждивенческую нагрузку». И по характеру ее изменений в прошлом и настоящем судят о ее эволюции, ожидаемой в ближайшем и отдаленном будущем.

Вот данные трех последних переписей. В 1939 году стипендиаты, пенсионеры и иждивенцы, вместе взятые, составляли 48,3 процента всего населения, а вкупе с занятыми в личном подсобном хозяйстве (4,8 процента) — 53.1 процента. В 1959 году оба слагаемых дали 52,4 процента (47,7 процента плюс 4,7 процента), а в 1970-м — 52,0 процента. Здесь перед нами медленное, но верное уменьшение.

Доля же занятых в народном хозяйстве постепенно увеличивалась, хотя и ненамного, заметней: сначала 46.2 процента, потом 47,5 процента, наконец, 47,8 процента. Этот процент рос в основном потому, что в общественное производство вовлекались люди, занятые в домашнем и личном подсобном сельском хозяйстве. За последнее время, однако, их численность резко сократилась — с 18 миллионов в 1959 году до 6 миллионов в 1970-м.

И вот один из выводов на будущее: здесь трудовые ресурсы исчерпаны практически «до дна». Спрашивается, почему? Как-никак 6 миллионов — вроде бы немало! Да, но многие из них не могут работать потому, что си-Дят с детьми. А у нас ежегодно рождается более 4 миллионов малышей.

Казалось бы, уровень занятости уже не может расти. Но мы не должны забывать про тех, кто вступает в пенсионный возраст. Прибавьте тех, кто поторопился уйти на покой, хотя полон еще сил. Это многомиллионный контингент трудовых резервов!

— Однако резервы эти, очевидно, не безграничны. Приходится ведь рассчитывать главным образом на пожилых, то есть людей не старше 75 лет. Да и то не на всех. Что уж говорить о тех, кому за 75 и тем более за 90!

— Но общественному производству вовсе не обязательно развиваться экстенсивно. Интенсифицировать его — вот задача, которая успешно решается в СССР. Конечно, если бы население помолодело, если бы удалось сдержать его старение, особенно в рабочих возрастах, это облегчило бы повышение производительности труда.

— Так, может, демографы потому и ратуют за «урезанное» долголетие, что увеличение средней продолжительности жизни ведет к постарению населения?

— Нет. Это одно из распространеннейших заблуждений.

«Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу лежал мертвый человек во фраке с ножом в груди. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее, и только по пальцам на руках слуги узнали, кто это».

То был Дориан Грей, герой Оскара Уайльда. Человек, который не поддавался разрушительному действию времени. Воспользовавшись уникальной возможностью поменяться ролями со своим изображением, он любезно уступил тому честь стариться с годами, обязанность же оставаться вечно молодым без страха и упрека взвалил на себя.

Потом стряслось нечто непонятное. Когда Дориан Грей набросился на собственный портрет с ножом, покушение закончилось гибелью самого нападавшего, причем перед трагической развязкой копия вернула оригиналу долг — облик дряхлеющего джентльмена.

Это было по-своему дерзко: вопреки всякому здравому смыслу перенести на неодушевленный предмет — портрет человека — представления об увядании живого организма. Нам, верно, и невдомек, что мы поступаем куда храбрей, если представления о старении отдельного индивидуума переносим — в согласии вроде бы со здравым смыслом — на портрет всего населения: картина получается еще более далекой от действительности.

«Чем дольше живет, тем больше старится». Применительно к отдельно взятой личности это справедливо всегда — исключения из правила возможны разве лишь в фантастике. А если говорить об обществе в целом? Вспомните: если оно стареет, это означает, что его возрастная структура изменяется в пользу старших поколений за счет младших.

Что же происходит, когда средняя продолжительность жизни увеличивается? Мы знаем, что именно ее повышает. Снижение смертности. А оно было и осталось неодинаковым для разных возрастов. Наибольшим — для детских, наименьшим — для старческих. Скажем, для младенцев это сокращение за три четверти века оказалось у нас более чем 10-кратным, для 65–70-летних — двукратным. А 80-летних оно практически не коснулось. И поныне средняя продолжительность предстоящей жизни для них примерно та же, что и в конце минувшего века, — 7 лет. Зато для новорожденных она у нас более чем удвоилась, достигнув 70 лет. И если теперь поколения лучше, чем прежде, сохраняют свою численность на жизненном пути, то в большей степени это относится к детям, в меньшей — к взрослым.

Вот и получается: если увеличивается долговечность каждого из нас, то это лишь помогает населению молодеть. Могут возразить: почему же оно у нас постарело?

Действительно, сравним его структуру прежде и теперь (проценты приводятся округленно):

«Портреты» населения, запечатленные предвоенной и самой последней переписями, говорят сами за себя. Между тем средняя продолжительность жизни за тот же период выросла на целых 23 года — с 47 до 70 лет. Все так, и ее увеличение действительно способствовало «омоложению» нашего общества. Но одновременно сказывалась другая тенденция, вызывавшая обратный эффект и пересилившая первую: падала рождаемость. Этот фактор продолжал действовать и в самое последнее время, когда средняя продолжительность жизни практически не менялась. Только за год — с 1970-го по 1971-й — прослойка пожилых и престарелых увеличилась у нас с 11,8 процента до 12,1 процента.

По некоторым прогнозам, к 2000 году она может составить у нас 17 процентов, достигнув того значения, к которому уже сегодня вплотную подошли иные страны Западной Европы.

Конечно, сдвиги в борьбе за долголетие тоже могут благоприятствовать постарению населения. И тем заметней, чем значительней сократится смертность среди пожилых людей. Пока же она снижается главным образом в молодых, но уж никак не старческих возрастах.

И если демографы говорят о 90, а не о 125–150 годах как о нормальном долголетии на ближайшую перспективу, то — придется повторить и подчеркнуть — потому лишь, что твердо стоят на почве реальности, а вовсе не потому, что против большей долговечности. Наоборот, они всецело за то, чтобы продолжительность жизни росла. Более того, именно они помогают найти резервы ее увеличения (скажем, снижение мужской «сверхсмертности»). Они же подсказывают и другое — как одновременно воспрепятствовать постарению населения. Как? Отнюдь не только дальнейшим снижением смертности в младших возрастах, но и повышением рождаемости.

— А как демографы относятся к перспективе бессмертия? Конечно, они «стоят на почве реальности». Но реальности сегодняшней, не завтрашней! Между тем другие специалисты уже сегодня поговаривают о реальности практически неограниченного сверхдолголетия…

— …в единичных случаях, не правда ли? Но отдельные исключения из правила не изменят демографическую ситуацию!

— А массовое бессмертие? Ну, допустим, через века…

— Оно привело бы общества к стремительному старению, которое не сдержала бы даже самая высокая рождаемость.

— Ну и что?

— Вот тогда человечество столкнулось бы с массой новых проблем, о которых больше говорят как раз «другие специалисты», чем демографы.

«Двери в бессмертие? Они наконец-то распахнулись: теперь это просто дверца холодильника. Уплатите за вход 128 000 франков — и вас ожидает вечность. Добро пожаловать!»

Реклама в таком духе может показаться первоапрельской шуткой, сенсационной мистификацией, но вот что говорят факты.

Несколько лет назад в США состоялась беспрецедентная погребальная процедура. Тело человека очутилось в специально оборудованной камере, где оно остается нетленным, сохраняясь при температуре, близкой к минус 200 °C.

Первым разрешил подвергнуть себя такой консервации 73-летний американец Дж. Бедфорд, профессор психологии. Свою волю он выразил незадолго до неминуемой кончины, надеясь в замороженном состоянии дождаться лучших времен, когда рак, которым он был болен неизлечимо, будет наконец побежден медициной.

Вскоре вслед за Бедфордом в необычный склеп попали и другие добровольцы, причем не только в США, но и в Японии, во Франции.

Претендующих на «загробную жизнь», вроде бы вполне реальную, не мифологическую, объявилось не так уж мало. И всякий мог бы зарезервировать для себя местечко в «ледяном мавзолее». Любой и каждый, кто в состоянии внести 128 000 франков.

Что ж, быстродействующий мир бизнеса умеет без проволочек и со всей надежностью поставить идею ученых на широкую деловую ногу. Ну а прочна ли научная база под коммерческой затеей?

«То-то разочаруется Бедфорд, когда останется покойником!» — мрачно подшучивали газетные остряки над перспективой «полежать этак парочку столетий в свежемороженом виде, согреваясь пламенной мечтой воскреснуть, выздороветь, а там, глядишь, и омолодиться». И, надо сказать, за недобрыми предчувствиями сквозит не такой уж беспочвенный скептицизм.

Правда, уже в наши дни умеют возвращать к жизни организмы, расставшиеся с нею, казалось бы, окончательно и бесповоротно. Ибо медленное, но верное разрушение тканей не сразу приводит к непоправимым изменениям — не с того самого момента, когда зарегистрирована клиническая смерть, а лишь минуты спустя. Отсрочка невелика, но достаточна для успешной реанимации.

А нельзя ли увеличить этот запас времени? Можно. Если тотчас прибегнуть к охлаждению, которое замедляет биохимические процессы. И чем оно глубже, тем лучше их приостанавливает. Но чем сильнее замораживание, тем реальнее другая опасность: а вдруг внутриклеточная влага, способная не затвердевать даже при минусовых температурах, начнет кристаллизоваться? Образовавшиеся льдинки могут повредить нежнейшие органические структуры.

Короче говоря, бойкая торговля «шансами на загробную жизнь» еще не означает, что завтрашний научно-технический прогресс непремено оплатит эти сегодняшние векселя. Даже если оправдается прогноз английского биолога и писателя А. Кларка, по которому мечты о бессмертии вполне осуществимы в недалеком сравнительно будущем — к концу XXI века.

Как бы там ни было, перспектива бессмертия остается покамест весьма и весьма проблематичной. Во всяком случае, массового, каковое прежде всего и должно интересовать демографию. Но допустим, что и оно стало вдруг реальностью. Что тогда?

«Как-то я присутствовал на обеде в кругу врачей, — рассказывал Н. Винер в книге „Творец и робот“. — Непринужденно беседуя и не боясь высказывать вещи необычные, собеседники стремились заглянуть вперед, в тот, быть может, не такой уж далекий завтрашний день, когда момент неизбежной смерти можно будет отдалять, вероятно, в необозримое будущее, а сама смерть станет столь же случайной, как это бывает у гигантских секвой…

И хотя гипотеза будущего сверхдолголетия человека могла на первый взгляд показаться чрезвычайно утешительной, ее осуществление было бы страшным несчастьем, и прежде всего для врачей…

Я допускаю, что даже в наше время встречаются случаи, когда врачи считают своим долгом не принимать меры для продления жизни бесполезной, невыносимо мучительной… Но что будет, если подобные решения станут нередким и непредвидимым исключением, а должны будут приниматься почти в каждом случае, связанном со смертельным исходом? Сможет ли врач нести бремя доверенных ему сил добра и зла?»

Винер подводит читателя к мысли: будущее оставляет мало надежд для «машинопоклонников», которые ожидают, будто компьютеры, новые «рабы», создадут для нас мир, где мы будем освобождены от необходимости мыслить.

Ученый подчеркивает: дело не только в том, что часть населения, не способная обеспечивать себя благами, намного превзойдет ту часть, от которой зависит ее существование. «Пребывая в вечном неоплатном долгу перед пришельцами из прошлого, — продолжает он, — мы окажемся совершенно не подготовленными к решению проблем, которые поставит перед нами будущее».

Да, медико-биологические проблемы, которые еще только предстоит решить на пути к неограниченному сверхдолголетию, усугубляются и моральными, и социальными, и многими другими. Правда, человечество будущего, напротив, окажется гораздо лучше подготовленным к их решению, ибо достигнет новых высот не только в социально-экономическом развитии, но также в своем нравственном и интеллектуальном совершенствовании.

Сейчас же здесь больше вопросов, чем ответов. Для любых специалистов, не исключая и демографов.

Что касается демографов, то здесь они тоже могут наметить скорее сами проблемы, чем решения. И тут мы снова возвращаемся «на круги своя». «Если демографические явления оказывают определяющее влияние на судьбы народов, то особого внимания заслуживает среди них одно — в силу глубокого отзвука, который оно имеет, — писал французский демограф Ж. Дарик. — Речь идет о старении населения».

Сколь бы заметно ни омолаживала общество самая высокая рождаемость, ее рано или поздно пересилило бы бесконечное продление жизней. Будет стариться и все население, и его трудоспособная часть, от которой в наибольшей степени зависит социально-экономический и научно-технический прогресс.

Между тем даже в сегодняшних своих масштабах эта тенденция настораживает специалистов. Американский демограф У. Томпсон задается вопросом: не связан ли консерватизм французов с тем, что среди них издавна высок процент пожилых? И не «молодостью» ли народов США обусловлена их хозяйственная инициатива, предприимчивость, страсть к новациям и не такая уж горячая любовь к традициям?

Вот структура французского населения в возрасте от 20 до 60 лет в начале и во второй половине XX века:

На рубеже XIX и XX веков французский «коэффициент старости» был одним из самых высоких, если не самым высоким, на Западе. В нынешнем своем значении он вполне зауряден — таковы демографические сдвиги в Европе. В СССР они, правда, менее значительны:

Изменения такого рода заметны и в Новом Свете, прежде всего в США. Население там уже не столь молодо, как прежде, и продолжает стариться. «Не станем ли мы более консервативными в делах, в управлении, в личных привычках и т. д.?» — вопрошает Томпсон, констатируя растущее политическое влияние своих пожилых соотечественников. Публику пугают «геронтократией» — «властью старцев», якобы не способных понимать и принимать новое, прогрессивное. Зато восхваляется «бунтарский дух» юности, даже если он находит выражение в экстравагантности неопрятных хиппи, «детской болезни левизны» у политиканов-молокососов или «авангардизме» незрелых революционеров от искусства.

«Если бы молодость знала, если бы старость могла!» — напоминает известное изречение. Но нынешнее равновесие между той и другой резко сдвинется в условиях массового неограниченного сверхдолголетия. И тогда…

«В мире, где все обретут бессмертие, поколения перестанут сменять друг друга, они будут беспрерывно наслаиваться одно на другое, — пишет кандидат исторических наук А. Горбовский. — В итоге люди окажутся погребенными под этими напластованиями. Тем самым прошлое, восторжествовав над настоящим, сделает невозможным будущее. Иными словами, бессмертие каждого человека в отдельности вступит в противоречие с эволюцией человечества как целого».

Несколько лет назад советские социологи предложили людям разных возрастов заполнить анкету с вопросом: если бы вам стало известно, что вы будете жить вечно, что люди будут трудиться для удовлетворения своих потребностей, но прогресса больше ни в чем не будет, считали бы вы, что ваша жизнь имеет смысл?

Из 1224 опрошенных более 90 процентов ответили отрицательно. Мотивируя свое «нет», люди писали: «Жизнь в состоянии застоя — пустота. Вечная жизнь на одном уровне, на одной ноте — самое страшное, по-моему, наказание». «Бессмысленно однообразно кружиться, как белка в колесе. Находиться вечно на одном уровне — это ужасно. Нет, такого бессмертия я не хочу».

— Все как-то «на одной ноте» — уж очень пессимистично. Между тем, кажется, еще Шоу говорил: если продлить жизнь человеческую хотя бы до 300 лет, люди станут разумнее, не будут, по крайней мере, повторять ошибки предков. Правда, он писатель, не ученый…

— 65-летнему Шоу возразил 32-летний Чапек, тоже писатель, не ученый, и тоже пьесой. Начался диспут: комедия «Средство Макропулоса» против философской драмы «Назад к Мафусаилу».

— Кто же выиграл в споре?

— Все. В том числе ученые, внимание которых было привлечено писателями к «чисто человеческой» стороне проблемы. Что касается авторов, то Чапек признавался: трудно сказать, кто из нас прав; ни у одной из сторон нет на сей счет собственного опыта.

— Ха-ха-ха, конец бессмертию!

Этой заключительной реплике предшествует полная драматизма финальная сцена. Страсти накаляются, как только герои комедии «Средство Макропулоса» узнают, что могут воспользоваться эликсиром молодости и сверхдолголетия — его рецепт неожиданно оказывается у них в руках.

Как по-разному выражается и энтузиазм, и скепсис! Вот лишь некоторые мнения и сомнения, к тому же в отрывках и вольном монтаже, но, думается, и они достаточно показательны.

— Наделим всех людей 300-летней жизнью. Это будет величайшим событием в мировой истории.

— Благодарю покорно. Триста лет быть чиновником или вязать чулки…

— Господи, чего только не успеет добиться человек за триста лет! Пятьдесят лет быть ребенком и школьником. Пятьдесят самому познавать мир и увидеть все, что в нем есть. Сто лет с пользой, трудиться на общее благо. И еще сто, все познав, жить мудро, править, учить, показывать пример.

— Юридически и экономически это абсурд. Вся наша общественная система зиждется на кратковременности жизни. Возьмите, например, договора, пенсии, страхование, наследственное право. А брак? Голубчик, никто не захочет жениться на триста лет.

— А потом… по истечении трехсот лет каждый захотел бы снова омолодиться…

— И фактически жил бы вечно. Этак не выйдет!

— Но вечную жизнь можно было бы запретить.

— Вот видите! Из соображений гуманности вы запрещали бы людям жить…

— Жизнь нуждается только в лучших…

— Скажите, пожалуйста, а кто будет их отбирать? Правительства? Всенародное голосование? Шведская академия?

Дебаты быстро закругляются, когда молодая интересная 337-летняя особа огорошивает спорщиков личными впечатлениями, что ей дало чудодейственное средство:

— Это невыносимо. До ста, до ста тридцати можно выдержать, но потом… начинаешь понимать, что… потом душа умирает… Невозможно любить триста лет. Невозможно надеяться, творить или просто глазеть вокруг триста лет подряд. Этого никто не выдержит…

«Глупцы, вы такие счастливые», — с удивлением слышат от многоопытной дамы те, кто еще недавно досадовал: «Ну что успеет человек за шестьдесят лет? Чем насладится? Чему научится?»

— Для вас все имеет свой смысл. Для вас все имеет определенную цену, потому что за ваш короткий век вы всем этим не успели насладиться… Любовь, стремления, идеалы, все, что можно себе представить. У вас все есть. Вам больше нечего желать, ведь вы живете! А в нас жизнь остановилась…

За сим следует «кремация» — пергамент с рецептом предается огню. Комедия окончена. Но не полемика!

Да, дебаты продолжаются не только на театральных подмостках, где по сей день идет «Средство Макропулоса». Пьеса Карела Чапека была и осталась сатирической антитезой философской драме Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу». Английский писатель хотел показать, какое благо сверхдолголетие. Чехословацкий писатель хотел показать «обратную сторону медали». Заранее отметая упреки в пессимизме, он так раскрывал свое понимание комедии: «Почему оптимистично утверждать, что жить 60 лет — плохо, а 300 лет — хорошо? Мне думается, что считать, скажем, 60-летний срок жизни неплохим и достаточно продолжительным — не такой уж злостный пессимизм».

Итак, еще одно столкновение разных взглядов на сверхдолголетие. Вроде бы ничем не примечательное, вполне естественное, да и не новое, полувековой давности, а сколько воды утекло с тех пор! И опять-таки сплошь да рядом вопросы без ответов. Все верно. Но не знаменательно ли уже то, что они ставятся снова и снова? Разумеется, какие-то из них утратили актуальность. Ну а сам их выбор?

Сейчас, в эпоху научно-технической революции с ее всепроникающей математизацией, кибернетизацией подходов и неизбежной вроде бы дегуманизацией взглядов он, этот акцент на социально-психологические стороны проблемы, мог бы показаться старомодным. Естественным разве только для писателя, которого занимают именно люди с их мыслями и чувствами, а не какие-нибудь статистические единицы, столь милые сердцу демографа. Но для ученого, если он не гуманитарий, не психолог, не социолог… Нет?

Вспомните, однако: неспроста ведь перекликаются раздумья о бессмертии у математика Винера, отца кибернетики, в его эссе «Творец и робот» и у Чапека, которому, кстати, принадлежит сам термин «робот».

А вот испещренная формулами и графиками книга астрофизика «Вселенная. Жизнь. Разум» профессора И. Шкловского, члена-корреспондента АН СССР. Пытаясь заглянуть в далекое Завтра землян, автор пользуется демографической и прочей «цифирью». Затрагивает он и тему бессмертия, подразумевая, правда, не способность индивида жить вечно («что явно бессмысленно»), а возможность многократно увеличить продолжительность жизни («в десятки и даже сотни раз»). И сразу очерчивает круг важнейших вопросов. Каковы же они?

Прежде всего: отразится ли сколько-нибудь серьезно значительное увеличение человеческого долголетия на темпах роста народонаселения? Нет, отвечает ученый (они определяются в основном рождаемостью, которая лимитирована возрастом родителей).

И тут же: «Значительный процент Мафусаилов в обществе будущего поставит ряд своеобразных проблем. На некоторые из них обратил внимание Карел Чапек (см. его „Средство Макропулоса“)». Надо ли пояснять, что речь идет о социально-психологических проблемах?

Думается, такое напоминание — не упускать их из виду — не случайность. Понимание их важности естественно, пожалуй, для любого советского специалиста, пусть даже привыкшего мыслить поистине астрономическими масштабами пространства и времени, в которых человеческая личность — ничтожная пылинка, а жизнь человеческая — неуловимый миг.

Что касается демографии, то она и подавно вправе сказать - «ничто человеческое мне не чуждо», хотя ей, как говорится, сам бог велел иметь дело с душами народонаселения, а не с человеческими душами. Впрочем, мы не раз уже убеждались на ее примере, что можно и должно сочетать математизацию с гуманизацией подходов к любому предмету изучения, если за ним стоят живые люди.

Так и здесь, когда речь идет о массовом сверхдолголетии. Разве можно игнорировать его социально-психологические последствия? Нет, конечно. Но почему о них столько говорится? Неужели они так ражны на фоне других проблем? Чисто экономических, например?

Предположим, что жизнь всех и каждого удлинится весьма существенно. Тогда, как мы знаем, быстро (притом намного) постареет и все население в целом, и та его часть, которая занята производством материальных благ. Спору нет, на помощь людям придут машины, творец и робот окажутся сотрудниками, но…

Развернувшаяся ныне научно-техническая революция вместе с новыми надеждами принесла и новые проблемы. Мы знаем, какова ее генеральная тенденция, столбовая дорога в будущее. Автоматизация, причем не только физического, но и умственного труда. Казалось, приближается «кнопочный рай».

Но машины, помогая человеку, избавляют его от работы — непосильной, механической, технической — не ради праздности, чтобы он не знал, как убить время. Ради подлинно человеческой миссии — творческой, созидательной деятельности. И даже самые разумные компьютеры не освободят его от ответственности за принятые с их помощью решения. От необходимости мыслить, как говорил Винер.

Стало быть, требования к личности не снижаются ни в интеллектуальном, ни в нравственном отношении. А если неограниченное сверхдолголетие будет вести к постепенному оскудению духовных сил? Многие ли захотят его, станет ли оно массовым?

А быстро меняющийся мир? Он уже в наше время заставляет людей психологически приспосабливаться к его частому обновлению. Приходится чуть ли не всю жизнь учиться, а то и переучиваться. Завтра придется непрестанно, непрерывно пополнять самообразованием багаж знаний, вынесенных из средней и высшей школы. Век живи — век учись, даже с дипломом в кармане. В 125–150 лет или более это посложнее, что ни говорите, чем в 25 или 50.

А скорости — не только транспортных средств, но и технологических процессов? Они тоже предъявляют повышенные требования к быстроте реакции, напряженности внимания, остроте зрения и другим психофизиологическим свойствам человека. На «небесных тихоходах», какими кажутся прежние крылатые машины в сопоставлении с теперешними, пилот летал, бывало, лет 40 — с 20 до 60. На реактивных, особенно сверхзвуковых, он порой едва выдерживает каких-нибудь 10–15 лет.

Да что авиация или космонавтика! Спустимся с неба на землю: обычные автомобили, которых уже сейчас в мире не одна сотня миллионов, жестоко мстят людям за малейшую неосторожность. А безопасность на дорогах зависит и от зоркости, расторопности, ловкости, выносливости водителя, от его внимательности, даже памяти. Ухудшение этих и многих других качеств с возрастом чревато бедой. Сверхдолгожителям будет грозить… сверхсмертность! Случайная гибель из-за аварий и катастроф. На транспорте, на производстве. Альтернатива — самоизоляция от того и другого, от беспокойной жизни с ее бурными темпами. Капитуляция перед действительностью, разновидность «пенсионерского банкротства».

Таких проблем немало. Некоторые из них дают о себе знать уже сегодня. Анализируя их (причем даже отнюдь не в том утрированном виде, какой придает им картина сверхдолголетия), кандидат экономических наук В. Переведенцев приходит к выводу: по сравнению с ними вопрос о дополнительных затратах на содержание пенсионеров представляется малозначащим, хотя многие выпячивают обычно на первый план именно увеличение «нагрузки иждивенцами».

Понятно, что и этот вопрос никак нельзя сбрасывать со счетов, оговаривается советский демограф. Если доля тех, кому за 60, к 2000 году достигнет 17 процентов, то «долги» общества, которые придется платить людям, ушедшим на заслуженный отдых, окажутся довольно значительными. Однако, подчеркивает ученый, на фоне Других последствий это маловажная деталь.

— А не забыто ли во всех этих рассуждениях нечто отнюдь не маловажное? Земля ведь ограничена в своих размерах! Так что в условиях бессмертия на ней очень скоро станет тесно. Туго придется и с сырьем, энергией.

— «Под небом места много всем». Эта лермонтовская строка приобретает сегодня новый смысл: выход в космос открывает перед человечеством новые просторы, новые источники энергии и сырья. Интересно, что заселение планет, по некоторым прогнозам, начнется в 2000 году, а бессмертие — в 2090-м.

— Столь «дальновидные» прогнозы могут ошибаться!

— Что поделаешь, заглядывать вперед все равно необходимо.

— Мы должны думать за своих потомков?

— Не за них, а о них. Будущее закладывается в настоящем.

«Имеется один важный материальный фактор, ограничивающий в конечном итоге научное и техническое развитие общества, — читаем в книге профессора Шкловского „Вселенная. Жизнь. Разум“. — Ресурсы вещества и энергии, необходимые для такого развития, не являются неисчерпаемыми».

Если бы производство энергии удваивалось завтра, как и сегодня, каждые 20 лет, то через 100 лет оно увеличилось бы в десятки раз, через 1000 — в тысячи, через 2000 — в миллионы. Допустим, оно будет расти в десятки раз медленней, чем ныне, — со скоростью 0,3 процента ежегодно. Даже при столь мизерных темпах его объем удвоится через 100 лет.

Таковы потребности. Их не удовлетворить улавливанием солнечных лучей, падающих на Землю. Другие возможности?

Будем оптимистами, говорит профессор Шкловский, и примем, что человечество овладеет новым источником энергии, научившись управлять термоядерной реакцией. Допустим также, что люди научатся сжигать в термоядерных топках не только тяжелый водород, но и обычный. Для его получения можно использовать воды Мирового океана (вернее, какую-то их часть, скажем десятую; осушать Землю в большей степени едва ли целесообразно). Увы, эти огромные — на первый взгляд неисчерпаемые — запасы сырья израсходуются через несколько тысячелетий.

Но люди распахнули дверь во вселенную! Уж там ли не в достатке жизненное пространство, вещество, энергия? Освоение планет, перестройка солнечной системы даст человечеству грандиозное обиталище, способное принять миллионы, миллиарды землян-переселенцев. Правда, и задача эта грандиозная. Ее решение может растянуться на века, если не на тысячелетия. Ну а много ли времени в запасе у человечества?

Возьмем в качестве примера ту же энергетику. Если нынешние темпы ее развития (удвоение производства за 20 лет) сохранятся и в будущем, последствия столь бурного прогресса через, два-три века могут остро поставить самые серьезные проблемы (нарушение теплового баланса Земли и т. п.). Не исключено, что мощные энергетические системы придется выносить за пределы нашей планеты. Но подготовка к этому требует интенсифицировать исследования в области космонавтики, и очень хорошо, что они усиленно ведутся уже сегодня.

Практически неисчерпаемым источником ядерного горючего способны стать большие планеты, состоящие преимущественно из водорода (например, Юпитер). Однако, чтобы овладеть этими ресурсами энергии, прогресс космонавтики уже недостаточен, хоть и необходим. Нужно сделать управляемым термоядерный синтез. И хорошо, что работа здесь ведется широким фронтом.

Короче говоря, количественный анализ ожидаемых потребностей и возможностей не просто полезен — он крайне нужен, чтобы определить заблаговременно, какие направления научно-технического прогресса наиболее важны.

Конечно, прогноз, заглядывающий далеко в будущее, весьма гипотетичен. Он не в состоянии предугадать новые революционные открытия и изобретения, которые качественно изменят возможности человечества. Так что же — спокойно ждать их?

«Вне зависимости от того, когда истощатся наши ресурсы — через 100 или даже через 1000 лет, не несем ли мы известную ответственность перед нашими потомками? — пишет в книге „Наше Солнце“ доктор Д. Мензел, известный американский астрофизик. — Если не принять своевременных мер, истощение горючих ископаемых станет мировой катастрофой. Проблема очень обширна. Возможно, понадобятся сотни лет для ее полного решения. И сейчас самое время приступить к нему».

Что было бы с нами, если бы наши предки рассуждали подобно мадам Помпадур: «После нас — хоть потоп»? К счастью, этого взгляда придерживались разве лишь такие, как она, фаворитка французского короля Людовика XV. Те немногие, которых Салтыков-Щедрин называл «помпадурами» и «помпадуршами».

А знаете, сколько у вас предков? Приблизительно 80 миллиардов. (Из них примерно 3,6 миллиарда сгорело в огне 14–15 тысяч военных пожаров, полыхавших на Земле последние 5–6 тысяч лет). Столько людей прошло по Земле до нас с вами. Без того наследия, которое они нам оставили, не было бы и того вклада, которым гордится XX век.

«В состав того, что мы называем человечеством, входит более мертвых, чем живых, — писал К. Тимирязев. — Эта утешительная, гуманная мысль великого мыслителя, напоминая нам о преемственности умственных и нравственных благ, составляющих общее достояние человечества; напоминая о том, что тот, кого уже нет, продолжает жить между нами, в своих идеях, в своих делах, своим примером, — эта мысль относится, конечно, не только к тем великим гениям, которые озаряют путь для всего человечества, но и к более скромным деятелям, жившим жизнью мысли, поддерживавшим нравственный идеал…»

Ныне во всем мире ежегодно рождается приблизительно 130 миллионов человек, умирает более 50 миллионов. То есть к миллиардам живых прибавляется по 80 миллионов (примерно 200 000 в день, 8000 в час, более 130 в минуту, двое менее чем за секунду). Статистики оригинального жанра прикинули, что суммарный вес всех наших здравствующих современников превышает 200 миллионов тонн. И напомнили на всякий случай: живая человеческая «биомасса» будет безостановочно увеличиваться и далее. Дескать, вот какую «нагрузку» — на каждый гектар угодий, на каждый кубометр земных недр — оставляет теперь настоящее будущему.

Как же в действительности тяжелеет эта «ноша»?

Возьмем полезные ископаемые. Скажем, топливо. Его добыча растет. Но еще быстрее увеличиваются его разведанные запасы.

В СССР население увеличивается на 1 человека секунд за 10 и в 1973 году перевалило за 250 миллионов. Перед революцией оно было 150-миллионным (округленно, конечно). Его плотность, а с ней и «нагрузка» (на одну и ту же площадь нашей территории) резко выросли. Топлива всех видов мы извлекаем из недр в десятки раз больше, чем в 1913 году. Но еще выше темпы, какими прибавляются к уже известным его ресурсам новооткрытые. Крупномасштабные геологические изыскания, предпринятые за годы Советской власти, в корне изменили представления об этих сокровищах.

До революции о своих газовых богатствах Россия, по существу, не знала. В СССР незадолго до войны их оценивали уже солидными цифрами — 1,2 триллиона кубометров. Недавно выяснилось, что это вдесятеро меньше, чем найдено в одной только Якутии. И в 25 раз меньше, чем в Западной Сибири.

Установлено, что СССР имеет примерно половину ресурсов газа, 55 процентов угля, 60 процентов торфа.

Как свидетельствует академик А. Сидоренко, министр геологии СССР, по многим видам полезных ископаемых мы разведали не более 5 процентов от их возможных (прогнозных) запасов.

Конечно, не все страны столь щедро одарены природой, как наша. Неспроста во многих из них все чаще говорят о сырьевом голоде, энергетическом кризисе. Но тем нужнее самое «дальнобойное» прогнозирование, которое выявляет и уточняет потребности человечества и возможности удовлетворить их. Если же тревога действительно обоснована, то разговор о ней в полный голос лишь поможет сосредоточиться на проблемах. Чтобы сделать все необходимое для их заблаговременного решения, чтобы они не застали людей врасплох.

Да, общество в долгу не только перед уходящими поколениями. Оно ведь не может жить лишь сегодняшним днем! Думая же о работниках, оно одновременно печется об их смене — не менее заботливо, чем о них самих. Не забывает даже о еще не родившихся поколениях, заранее готовя им, что называется, самый радушный прием, самые благоприятные условия воспитания. Вспомните, какое внимание уделяется у нас рождаемости, охране материнства и младенчества в каждой пятилетке, в наших планах и программах, рассчитанных на более отдаленную перспективу.

Ну а дети наших детей, внуки наших внуков? Те, кто появится на свет через многие десятилетия, через века? Разве они только потребители, «едоки», которые пожалуют к столу на все готовое? Разве это не грядущие созидатели, продолжатели нашего дела? Им предстоит еще больше умножить накопленное ныне богатство. На них ляжет забота и о наших внуках, которые к тому времени будут дедушками и бабушками. О своих далеких потомках.

Это вечное движение — не только в смене поколений, но и в их делах, вкладе в наследие предков, которое снова и снова передается потомкам.

Не очевидно ль, что близорукость в подходе к этой извечной эстафете напоминала бы патологическую, мягко выражаясь, беззаботность маркизы де Помпадур?

— Но чем «дальнобойней» прогноз, тем меньше его точность! И тем больше вопросов без ответов. Вот, например, «эстафета поколений» — вечна ли она? Мы должны думать о потомках, подразумевая, что они будут, что их обществу не грозит гибель. А разве человечество бессмертно?

— Энгельс писал, что «время жизни существ, сознающих себя и природу, отмерено столь же скудно, как и то пространство, в пределах которого существует жизнь и самосознание». Но у нас есть уверенность, продолжает он, что материя «с той же самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время».

В начале 60-х годов профессор фон Хорнер (ФРГ) со всей возможной точностью отмерил век технически развитой цивилизации. По его подсчетам, получалось что-то около 6500 лет. В среднем. А коли так, значит время ее жизни может оказаться и еще короче.

По Хорнеру, разумным существам, вступившим в «технологическую эру», грозит несколько вполне реальных опасностей. Прежде всего катастрофа — военная или какая-либо иная (скажем, космическая). Она способна уничтожить всю и всяческую жизнь на планете, что якобы может случиться в пределах каких-нибудь двух веков. Либо только высокоорганизованную, что гораздо вероятней и ближе по срокам (в пределах 50 лет).

Ну, а ежели удастся избежать массовой гибели? Не исключено, говорит Хорнер, физическое или духовное вырождение и вымирание (в границах 30 тысячелетий). Но еще раньше (в рамках 10 тысячелетий) может утратиться интерес к науке и технике, что опять-таки чревато губительными последствиями…

Проанализировав эти наукообразные спекуляции, профессор Шкловский показал их субъективность и несостоятельность. Спору нет, существование технически развитой цивилизации ограничено во времени. Такова диалектико-материалистическая закономерность. Но подобные «прогнозы» — с явным тяготением к «архиконкретности», к «сверхточности», к «глубокой философии на мелком месте» — он называет беспочвенными.

Возражая тем нынешним исследователям, которые стоят за «короткую» и даже «очень короткую» шкалу времени жизни для технологически развитой цивилизации, советский ученый предлагает «пересмотреть вопрос в связи с поразительными успехами кибернетики, автоматики и молекулярной биологии».

В самом деле, рано или поздно прогресс науки приведет, вероятно, к созданию искусственных высокоорганизованных разумных существ. В частности, таких, которые способны к многотысячелетней жизни, к сверхдлительным космическим перелетам, контактам с далекими инопланетными собратьями. И тогда цивилизации станут, по-видимому, намного долговечней: шкала времени их технологического развития приблизится к космогонической (миллиарды лет).

Перспективы сверхдолголетия, на сей раз не для отдельного индивидуума, но для всего человечества, обсуждаются многими учеными. Так, профессор Ф. Дайсон (США) выдвигает такую идею. Общество сделалось бы неистребимым, бессмертным, если бы некоторые его представители эмигрировали в заоблачные края и небольшими уединенными группами нашли приют на необитаемых пока островках в океане вселенной. Например, на бесчисленных астероидах.

Допустим, разразится катастрофа, которая погубит всех, кто не захотел покинуть свою планету. Беженцы в космос остались бы целы и невредимы. Иные из них могли бы рано или поздно вернуться на Землю, дабы взять на себя миссию Адама и Евы. Благодаря таким репатриантам род людской восстанавливал бы себя в прежнем количестве и качестве вопреки любым катаклизмам.

«Что могущественнее человеческого разума? Ему — сила, власть и господство над всем космосом». Так говорил Циолковский.

— Итак, новые виды на будущее для всего человечества? А настоящее человека с его 70-летней средней продолжительностью жизни? Разве иначе выглядят оно на этом фоне? Даже 300 лет и то миг в сравнении с миллионами веков.

— Разве не очевидно, что в сверхдолголетии общества увековечивает себя я личность, сколь бы скоротечным ни было ее существование? Да и жизнь, как известно, ценится не за длину, но за содержание.

— Длина несколько увеличилась. А изменилось ли содержание хоть на йоту?

— Весьма заметно. Впрочем, судите сами.

Много это или мало — 70 лет? На первый взгляд и впрямь мгновение, какой бы шкалой мы ни воспользовались — космогонической ли, геологической, или антропологической. От «сотворения мира», если под таковым понимать образование солнечной системы и планеты Земля, нас отделяет 5–6 миллиардов лет. А от «рождества сына человеческого», если позволительно так назвать появление томо сашгене, — чуть ли не сто тысяч лет.

Чтобы зримо представить себе соотношение этих трудновоспринимаемых величин, «сожмем» шкалу времени: примем 5-миллиардный возраст Земли за один год. Тогда период, за который обезьяна превратилась в человека, — приблизительно 600-тысячелетний — станет коротеньким часовым интервалом. А дорога длиною в 1000 веков, которую прошел человек разумный, обернется 10-минутной дистанцией.

Что же касается 70 лет, то они в нашем масштабе будут длиться жалкие доли секунды. То-то, должно быть, охотно извлекаются подобные сопоставления в качестве дежурного «аргумента» теми, кто проповедует «бренность земного бытия». Дескать, попытки изменить, улучшить окружающий нас мир — суета сует и всяческая суета. Вздор!

Еще в древности осознали: жизнь ценится не за длину, но за содержание. Длина с тех пор увеличилась в несколько раз. А содержание?

«Без пользы жить — безвременная смерть». Это аспект общественный. А вот и личный, связанный с ним:

«Если вы выбрали труд и вложите в него всю свою душу, то счастье само вас найдет». Это тоже понимали давно: первое высказывание находим у Гёте, второе принадлежит Ушинскому. Но еще недавно — в конце XIX века — сроки трудоспособности были заметно короче, ограничивались более ранней смертью да и более ранним увяданием. В дореволюционное время, например, средняя продолжительность всей жизни была меньше, чем ныне в СССР один только ее рабочий период (35–40 лет) — при более высокой нижней границе (16 лет). А теперь посмотрите, как изменились розможности всех и каждого найти самовыражение в своем истинно человеческом предназначении — творчестве.

Тысячи лет назад впервые столкнулся наш пращур с электричеством и магнетизмом. Их тесное родство — то, что они суть разные проявления одного, более сложного феномена, — было установлено лишь в первой трети XIX века. Когда же Фарадей обнаружил электромагнитную индукцию, это открытие десятки лет не находило промышленного применения. Лишь в 1873 году была создана первая технически совершенная динамо-машина. А первую электростанцию построили только в 1882 году.

Легко ли было узреть плоды трудов своих при таких темпах прогресса? Зачастую ничего не оставалось, как уповать на будущее, на признание после смерти: авось, хоть через века, да воскреснет, чтобы обрести бессмертие, конечно, не тело, но имя и дело. Человек всегда думал о далеких потомках, понимая, что не только он нужен им, но и они нужны ему. Такое ощущение непосредственной взаимосвязи между поколениями вполне естественно; противоестественно как раз противоположное — следовать помпадурской формуле «после нас — хоть потоп».

Ну а возможно ли приблизить это будущее настолько, чтобы ощущать его дыхание? Видеть грядущее и, более того, делать его?

Сколько времени ожидали своего часа, своей практической реализации те или иные открытия и изобретения! Фотография — свыше 100 лет (1727–1829). Телефония — более полувека (1820–1876). Радио — почти 35 лет (1867–1902).

А в нашем веке? Около 15 лет — телевидение (1922–1936) и радиолокация (1926–1940), 6 — атомный реактор и его продукт (1939–1945), 5 — транзистор (1948–1953) и лазер (1956–1961)… А стремительный взлет реактивной авиации, ракетной техники и космонавтики? Новое чуть ли не каждый год!

Ваши замыслы, планы, даже самые фантастические, могут воплощаться в жизнь теперь в кратчайшие сроки и далеко не единожды в вашей творческой биографии. Но это еще не все.

В нашей стране вы можете делать будущее — свое и своих соотечественников. Социалистическое общегосударственное планирование имеет директивный, а не рекомендательный характер, как капиталистическое, которое скорее является просто программированием, то есть больше благим пожеланием. То, что у нас намечено на пятилетку, должно быть осуществлено непременно — это закрепляется соответствующим законом Верховного Совета.

Видеть будущее — и близкое, и далекое — позволяет специальная дисциплина, которая особенно интенсивно развивается именно в наши дни, — прогностика. Не удовлетворяясь интуитивными, расплывчатыми проекциями в туманное Завтра, она стремится к математически строгим оценкам, идет ли речь о ресурсах природы (энергия, материалы) или разума (открытия, изобретения). Но если уж предвидеть, то для того ради, чтобы опять-таки делать будущее: выявляя ожидаемые проблемы, заранее готовиться к их решению.

Выбрать будущее человек может так, чтобы и после смерти продолжить дело своей жизни — стараниями потомков. Как обеспечить это сверхдолголетие своей творческой биографии, понятно: позаботиться о смене, вырастить учеников, создать школу, словом, передать в надежные руки эстафету поколений, принятую когда-то от воспитателей, учителей.

А теперь сами судите, много это или мало — 70 лет.

Не забудьте, что перед нами средняя продолжительность жизни. Средняя для всех новорожденных, а их у нас миллионы ежегодно. И получается она, если на их численность разделить то количество человеко-лет, которое уже прожито всеми прочими поколениями живых вместе.

Посмотреть со стороны — какая-то «уравниловка». Но нет ли здесь некой символики? Один не проживет и года, другой побьет все рекорды долговечности, которая, увы, не всегда означает активную, деятельную старость. Но все вместе — это многие миллионы человеко-лет, многие миллиарды рабочих человеко-часов. Хотя, конечно, в космических масштабах отдельная «стат. единица» и вправду выглядит пылинкой, а ее жизнь — мгновением.

Единица!

Кому она нужна?

Ясно, что за этими словами — не уничижительный подход к отдельной личности самой по себе, а лишь поэтический прием, которым Маяковский хотел ярче оттенить ее несопоставимость с коллективом, обществом.

Единица — вздор,

единица — ноль,

один —

даже если очень важный —

не подымет

простое

пятивершковое бревно,

тем более

дом пятиэтажный.

Нелишнее напоминание! Почему, например, открытия и изобретения появляются чаще и внедряются быстрее, чем когда-либо раньше? Быть может, гомо сапиенс стал разумнее? Нет, его интеллектуальные потенции, возможности мозга остались теми же, что и во времена Фарадея, Архимеда и даже троглодита. Зато духовное наследие, как, впрочем, и материальное, накапливалось, позволяя уму человеческому достигать все новых и новых высот. «Если я видел дальше других, то потому лишь, что стоял на плечах гигантов», — говорил о себе Ньютон. Наука, как подметил еще Энгельс, «движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения».

А коллективный разум? Время творцов-одиночек в науке и технике уходит в прошлое. Об этом заговорили еще в начале XX века. Но тогда имели в виду отдельных людей. Когда так говорят во второй половине XX века, то имеют в виду уже целые коллектив в ы. Действовать обособленно им крайне трудно либо вообще невозможно.

Как вы думаете, сколько исследовательских учреждений, конструкторских бюро, проектных организаций, промышленных предприятий создавало серпуховской ускоритель, пущенный в 1967 году? Свыше тысячи! Столько же, вероятно, если не больше, многоликих соавторов и у космических кораблей, атомных реакторов, других памятников нашей эпохи, которые остаются потомкам.

Впрочем, сопричислить себя к этому содружеству вправе не только его непосредственные участники, У каждого такого «фронта» всенародный «тыл». У нас работников науки более миллиона, но рядом с ними, вместе с ними свыше 100 миллионов занятых в народном хозяйстве, рабочих, колхозников, служащих, чьим трудом живет вся страна. Памятуя о взаимосвязи между поколениями, мы не можем забывать и о предшественниках. О тех, кто ушел на заслуженный отдых, и о тех, кого уже нет с нами.

Такой колосс, как серпуховской ускоритель, немые лим в стране, где много идей, но мало людей. Кстати, принципы его постройки общедоступны — их легко почерпнуть из мировой печати. Но не всякому народу по плечу их осуществить. Даже если есть даровой готовый проект. Требуется еще многое другое, без чего проекты столь дорогостоящих сооружений остались бы прожектами, бумажными исполинами. И прежде всего нужна солидная экономическая база.

У нас есть все необходимое. Огромен экономический потенциал, созданный за годы пятилеток. Ныне у нас ежедневно производится на 2 миллиарда рублей общественного продукта. Это вдесятеро больше, чем в конце 30-х годов, хотя население увеличилось всего на четверть с небольшим. А ведь с тех пор не прошло и 40 лет! Как раз столько, чему приблизительно равен рабочий период одного поколения. Кратчайший исторический срок! Мгновение по любой шкале — космогонической ли, геологической или антропологической. Но как выросла его «цена»! Впрочем, разве время — мерило всех мерил? А шкала человеческих ценностей?

Именно Человек — мера всех вещей. Именно он, работник, творец, созидатель, как и его труд, всегда находился в фокусе внимания марксистской социологии, и именно она дала впервые подлинно научную картину грядущего. Следуя этой методологии, прогностика не вправе делать личность и общество просто-напросто предметом парадоксальных сопоставлений в координатах бесконечного времени и пространства. Даже оказавшись объектом исследований, оценок, расчетов, человек не перестает быть субъектом, началом всех начал, достойным быть центром отсчета при любых исчислениях.

И здесь трудно переоценить значение демографии. Она позволяет рассматривать исторические процессы в координатах населения — его численности, его структуры. И, таким образом, помогает конкретизировать многие абстракции, которыми представляются читателям такие понятия, как «народ», «массы», «низы», «верхушка», «классы», когда историк пишет о далеких реалиях чуждых нам обществ и тем паче минувших времен. Аргументация всегда убедительней, если всюду, где только возможно, количественные, а не одни качественные характеристики, идет ли речь о «душах мужеска и женска пола», о возрасте, трудоспособности, образовании, профессии, социальном положении…

«Вся история есть не что иное, как образование человека человеческим трудом», — говорил Маркс. Взглянем с этих позиций на тот отрезок космогонической шкалы, который так мал, если сравнивать его с бесконечностью, и который столь велик, если мерить его не веками, а вехами свершений разума и рук человеческих.

Представьте дорогу в 600 тысячелетий, пройденную человечеством, в виде 60-километровой марафонской дистанции. И пусть ее продемонстрирует кинофильм, который идет ровно один час, показывая каждую минуту путь в один километр.

Дорога начинается в пещерном сумраке, который лишь потом постепенно рассеивается первобытными кострами. Первыми на нее ступают питекантропы (обезьянолюди) и родственные им синантропы. Их численность — миллион-другой. В их руках палки и грубо оббитые камни. Где-то на второй половине пути эстафету принимают неандертальцы, более высоко организованные существа (их называют уже «гомо» — «человек»). Орудия у них совершеннее: тонкие кремневые пластинки, заостренные костяные инструменты.

Население растет чрезвычайно медленно, хотя рождаемость — на пределе физиологических возможностей женщины. Смертность чудовищная, особенно младенческая. Пожилых и стариков в обществе нет: от немощных, начавших дряхлеть соплеменников избавляются.

Лишь за 50-м километром появляются кроманьонцы, люди современного нам типа (гомо сапиенс — человек разумный). Они не только воины и охотники, не только мастера, умеющие тщательно выделывать каменные орудия, но и художники. На 58-м километре попадаются наскальные росписи; для своих «фресок» первобытные, Микеланджело употребляют «масляные краски» — различные смеси глины и сажи с жиром. На 59-м километре рядом с человеком шагает первый прирученный зверь — собака. Одомашниваются и другие животные. Развивается скотоводство, а оно оказывается в 20 раз эффективнее охоты на угодьях равной площади. Но куда продуктивней, чем оно, — в 20–30 раз — будет земледелие.

Производство пищи растет. Ее излишки участвуют в товарообмене, концентрируются в более удачливых семьях, в более умелых и более сильных руках. Чаще слышится «все мое», как в известном диалоге злата («все куплю») и булата («все возьму»). Род, племя распадаются: отдельная семья становится самообеспечивающейся ячейкой общества; на сцену выходит частная собственность, к которой относятся не только вещи, но и люди; наряду с экономической мощью в руках меньшинства сосредоточивается политическая власть, которая помогает подчинять и эксплуатировать бесправное неимущее большинство. Расслоение усиливается, когда в 700 метрах от наших дней к охотникам, рыболовам и скотоводам добавляются земледельцы. Разделение труда и его следствие — раскол общества на классы — взрывают родовой строй; первобытнообщинная формация сменяется рабовладельческой.

Бывшие кочевники переходят к оседлости, возникают поселки, где жилища уже не пещеры, а землянки, мазанки, позже деревянные хижины, свайные постройки, для ничтожного меньшинства — каменные «палаты» (о быстром прогрессе строительства и архитектуры свидетельствуют египетские пирамиды, которые поднимаются в 500 метрах от сегодня).

На душу населения, которое исчисляется уже десятками миллионов, приходится гораздо больше продовольствия, но оно давно уже распределяется неравномерно: с одной стороны — кучка пресыщенных, с другой — массы голодных. Неравенство, несправедливость усугубляются в эпоху металлов, из которых изготовляется несравненно более мощное оружие (первые изделия из меди и бронзы — в 500 метрах от нас, железные — в 350).

Истребительные войны конкурируют с эпидемиями, мешая населению расти. Тем не менее к первой известной нам переписи, затеянной вавилонскими правителями по военным и налоговым соображениям, население оказывается примерно 40-миллионным. Разумеется, его численность во всем древнем мире определена гораздо позже — демографами XX века; тогдашним учетом охвачены лишь небольшие территории да и то неполно.

Остается 250 метров. Расцвет античной цивилизации, культуры, науки в Древней Греции. Ее наследником, будет Рим, где рабовладельческий строй достигнет своего наивысшего развития.

Менее 180 метров. Римский юрист Ульпиан составляет таблицу смертности, которая затем прославит его у демографов. Средняя продолжительность жизни — в пределах от 20 до 30 лет.

150 метров. Упадок, а затем и крушение Рима. Начинается средневековье, когда на развалинах рухнувшей рабовладельческой формации поднимается феодальная. Население — не одна сотня миллионов.

45 метров. Кругосветное путешествие Магеллана.

30 метров. Джон Граунт составляет таблицу смертности для Лондона. До 60 лет доживает менее 10 процентов новорожденных. Средняя продолжительность жизни по Граунту едва ли больше 20 лет.

30 метров. Английская буржуазная революция.

17 метров. Паровая машина. Население — свыше миллиарда человек.

Дальше продолжать и легче, и труднее: события все изученней, но и все многочисленней. На последних метрax 60-километровой дистанции все ярче разгорается электрический свет, все громче ревут моторы, поднимаются в воздух самолеты, стартуют в космос ракеты. А последние кадры нашей воображаемой кинокартины так насыщены событиями, что их не втиснуть в ленту, в множество лент, даже если воспользоваться средствами полиэкрана, циркорамы… Это наше сегодня. А завтра? Видеть будущее помогает прогностика, а делать его — плановость.

— Но можно ли «делать будущее», если речь идет о численности и структуре населения? Способно ли прогнозирование в этом случае помочь планированию? Вот, например, рождаемость. Кто властен над нею? Между тем ее понижение ведет к постарению общества. Повышение же ускоряет рост населения.

— Эти демографические процессы характеризуются известной самостоятельностью, но их независимость относительна, не абсолютна. Скажем, динамика рождаемости зависит от социально-экономических условий, аони управляемы. И если в будущем потребуется ее урегулировать, то здесь поможет высокая сознательность, свойственная людям коммунистического общества. Социализм уже доказал на практике разрешимость многих социальных проблем, которые были и остались неразрешимыми при капитализме.

«Он присоединился к большинству», — гласит одна из знаменитых древних эпитафий. Говорят, ею как-то предложили украсить могилу человека, всю свою жизнь старавшегося примкнуть к той стороне, которая оказывалась наиболее многочисленной. Текст сочли неприемлемым, хотя он верен для любого усопшего.

Да, людей здравствующих доныне меньше, чем живших до них во все времена. «Но может оказаться больше!» — ужасаются сами и стращают других социологи-пессимисты. Дескать, к 80 миллиардам уснувших навеки ежегодно прибавляется лишь 50 миллионов, а к нескольким миллиардам живых — 130 миллионов. И этот приток нарастает якобы неудержимо. Демографический взрыв своей неуправляемостью пострашнее термоядерного…

«Он присоединился к большинству». Эта эпитафия украсила бы могилу любого такого прорицателя, ибо он так или иначе примыкал к наиболее многочисленной стороне среди коллег — по давней традиции буржуазной социологии. Что же за мрачными «гороскопами», составленными не для человека, а для человечества?

В книге П. Лафарга «Экономический детерминизм К. Маркса» есть такие слова: «Идеи прогресса и эволюции имели чрезвычайный успех в течение первых лет XIX века, когда буржуазия была еще опьянена своей политической победой и поразительным ростом своих экономических богатств… Появление пролетариата на политической арене Англии и Франции породило в душе буржуазии беспокойство за вечность ее социального господства — и прогресс потерял в ее глазах свое очарование».

Этот пессимизм усиливали победы социалистических революций — сначала в России, а затем и в другик странах. Однако с недавних пор представители развиваемой на Западе футурологии (буквально — «учение о будущем») все чаще надевают розовые очки вместо черных. Что же случилось?

Успехи в области вычислительной техники и математической экономики открыли новые перспективы перед планированием. Говорить о нем стало модой даже для тех буржуазных теоретиков и практиков, которые всего лет 15 назад и упоминать-то стыдились это «советское изобретение». Убедившись в его эффективности, телохранители отживающей системы надеются, что планирование вкупе с прогнозированием послужит для нее лекарством от старческого маразма, позволит урегулировать социальные процессы, которые слыли неуправляемыми при капитализме.

Нынешний научно-технический переворот сулит радикальные преобразования во всех сферах жизни, включая производственную. И он-де сам по себе, словно некий эликсир молодости и долголетия, способен переродить дряхлую капиталистическую систему.

Волшебный фонарь футурологии рисует захватывающие перспективы новых открытий и изобретений. Они кажутся фантастичными, хотя «конструируются» по «проектам» ученых и инженеров. И лишь несколько тучек омрачает светлый горизонт — ограниченность ресурсов, демографический взрыв в «третьем мире», постарение населения в развитых странах… А в остальном хоть тоже не все о'кэй, однако научно-техническая революция не только ставит проблемы, но и решает их!

Что ж, вглядимся в этот многоцветный спектр желаемого через оптику реального, освобожденную от радужных искажений демографической корректировкой.

Будущие открытия и изобретения, на которые всегда уповают перед лицом тех или иных трудностей, — не манна небесная. Чтобы древо знаний плодоносило обильно, нужно непрестанно и заботливо ухаживать за ним, выделяя все новые средства, привлекая все новых садовников, без чего немыслимо его процветание. Между тем именно здесь, в развитии производительных сил науки и техники, общество может столкнуться с целым рядом проблем. И не в каком-то далеком-далеком будущем, а уже в ближайшие десятилетия.

Наука и ее «сфера обслуживания» пополняются новыми кадрами быстрее, чем промышленность, сельское хозяйство или, скажем, здравоохранение. Население в целом отстает по темпам роста еще больше. Если продолжить эту тенденцию в будущее, то получится, что довольно скоро всем без исключения нашим внукам и правнукам — от грудных младенцев до немощных старцев — придется стать учеными. Абсурд!

Значит, уже сейчас пора поразмыслить над проблемой производительных сил. Подумать о будущем науки — непосредственной производительной силы общества. О том, как улучшить систему образования. Как выявлять склонности и дарования, чтобы ни один талант не остался «зарытым в землю». И нельзя ли вскрыть еще не использованные интеллектуальные резервы человеческого мозга? Можно ли поднять на более высокий уровень организацию «индустрии идей», эффективность труда ученых? С тем, чтобы количественным ограничениям противопоставить качественные усовершенствования.

Социальные проблемы переплетаются с экономическими. Затраты на науку и технику тоже не могут бесконечно опережать расходы на все прочие сферы человеческой деятельности — иначе не останется средств на другие цели. Но ограничение ассигнований с еще большей остротой поставит проблему выбора. Области исследований многочисленны, и каждая по-своему перспективна. Однако на все денег не хватит даже у самой богатой державы. Как лучше распределить капиталовложения? Что чему предпочесть?

От того, насколько правильно удастся предопределить наиболее разумные линии дальнейшего развития, зависят судьбы общества — ведь будущее закладывается в настоящем!

Ясно, какое значение приобретает в создавшихся условиях дальновидное управление научно-техническим прогрессом, позволяющее заблаговременно избежать диспропорций между отдельными его слагаемыми, свести на нет возможные издержки.

Мы живем в обществе, которое впервые в истории сделало реальностью единое общегосударственное планирование — как социально-экономическое, так и научно-техническое. И нас не пугает «демония» кривых, изображающих «безудержные» темпы роста и якобы фатально предопределяющих грядущий хаос. При социализме нет и быть не может той неуправляемости общественных процессов, из-за которой не раз ввергался в кризисы капитализм с его свободным, «кто во что горазд», предпринимательством, межфирменной конкуренцией, рыночной стихией.

Никакие успехи науки и техники не устранят эту анархию, внутренне присущую буржуазному обществу, где производственные отношения тормозят развитие производительных сил. Плановость в таких условиях не более чем иллюзия. В нее не очень-то верят и на Западе. Но почему-то распространяют на все народы это бессилие обратить разум против стихии. Так появляются леденящие душу «гороскопы» для всего человечества.

Особое место отводится демографическому взрыву, который-де пострашнее термоядерных. Те, мол, еще можно как-то предотвратить, а этот неизбежен. Ибо не поддается якобы никакому контролю. Вполне реальны надежды сделать управляемым слияние атомных ядер, чтобы начинять ими не водородные бомбы, а энергетические реакторы. Иное дело — поведение людей. Как урегулируешь рождаемость? Ее ведь определяет естественное желание иметь детей, а не какое-нибудь международное право…

Население растет и впрямь «нерегламентированно». Процессы его воспроизводства действительно характеризуются известной «самостийностью». Но в социалистических странах, где нет антагонистических противоречий, где интересы личности и общества не чужды друг другу, где с малых лет воспитывается коммунистическая сознательность, отвергающая дух эгоистического индивидуализма, который пронизывает буржуазную мораль, вполне реально добиться соответствия между планами внутрисемейными и планами общегосударственными.

«Абстрактная возможность такого численного роста человечества, которая вызовет необходимость положить этому росту предел, конечно, существует, — писал Энгельс. — Но, если когда-нибудь коммунистическое общество вынуждено будет регулировать производство людей, так же, как оно к тому времени уже урегулирует производство вещей, то только оно именно и сможет выполнить это без затруднений».

— Интересно, сколько же людей могла бы прокормить наша планета?

— По некоторым оценкам, в сотни раз больше, чем сейчас живет на ней. Приблизительно 1000 миллиардов.

— А когда население Земли достигнет такой численности?

— По всей вероятности, никогда. Правда, по иным «гороскопам» получается, что это произойдет между 2200 и 2300 годами. Но за подобными цифрами — подсчеты весьма сомнительного толка. Скорее просто арифметические, чем демографические.

— Чем же плоха простота? Все гениальное просто!

— Не все простое гениально. Порой оно донельзя примитивно.

…Он попросил положить на первое поле 1 зерно, на второе 2, на третье 4, на четвертое 8… И так далее. А потом все кучки зерна собрать вместе и отдать ему, изобретателю шатранджа.

— И это все?

— Все. Больше ничего…

Богатого и могущественного властителя явно озадачила и даже, пожалуй, задела непонятная скромность такой просьбы. В самом деле, творец замечательной игры, напоминающей сражение двух армий, мог смело рассчитывать на самоцветы, на золото, на крепких рабов, на красивых невольниц. Наконец, уж если ему понадобилась именно пшеница, он мог бы запросить ее не по-нищенски, не кучками, а мешками, дюжинами мешков — в таком количестве, сколько увезет целый караван верблюдов!

Шах, владевший несметными сокровищами, распоряжавшийся тысячами человеческих жизней, не привык быть мелочным ни в своих притязаниях, ни в щедротах. Он готов одарить человека, придумавшего игру для полководцев, истинно по-царски, без счета — к чему эта унизительная арифметика скупцов?

Но странный проситель настаивал почему-то на своем. Ах, так? Хорошо, пусть подставляет карман — отсчитать ему ровно столько, сколько потребовал, и ни единым зернышком больше!

Ни в сказке сказать, ни пером описать всеобщее изумление, когда выяснилось, что директива шаха, могущественного из могущественных, абсолютно невыполнима. Щедрейший из щедрых не удосужился хотя бы приблизительно прикинуть масштабы своего опрометчивого посула. Скромность результатов, получающихся при первых удвоениях, создает иллюзию, будто и конечной итог (после шестьдесят третьего шага) окажется не столь уж значительным. На самом же деле он чудовищно велик.

На последнюю (шестьдесят четвертую) клетку доски пришлось бы положить столько зерен, сколько их не было во всех амбарах мира.

Чудак изобретатель получил, должно быть, лучшую из наград, продемонстрировав людям, как жестоко мстит арифметика за пренебрежение ею, за нежелание или неумение заранее прикидывать последствия самых благонамеренных решений, соразмерять потребности с возможностями, желаемое с действительным.

Назидательную легенду об изобретателе шахмат нередко приводят ученые. Демографы тоже. Но демографы знают и продолжение этой легенды.

В 1798 году в Англии увидела свет брошюра «Опыт о законе народонаселения». Ее автор стал известен всему миру — им оказался приходский священник, а затем профессор истории и политэкономии Томас Р. Мальтус.

Род человеческий, писал он, размножается в геометрической прогрессии: 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128, 256 и так далее. Производство же пищевых продуктов следует другой прогрессии — арифметической: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9… Если нынешнее соотношение между численностью едоков и количеством продовольствия принять за 1:1, то через два столетия оно должно измениться на гораздо худшее (256:9), а через три — на совсем скверное (4096:13). Так говорил Мальтус.

Численность населения, по Мальтусу, должна была удваиваться каждые 25 лет. А продукция сельского хозяйства? Тоже регулярно, но гораздо медленней: если первое удвоение произойдет через 25 лет, то второе — еще через 50, третье — через 100, четвертое — через 200 лет. И так далее. Расчеты, как видно, несложны. Соблазнительная, покоряющая простота!

Теоретические построения Мальтуса опровергает как раз история самой Англии. Тот уверял, будто Британские острова были перенаселены уже при нем, когда там жило, как он считал, 11 миллионов человек. Что же их ожидало бы, по его логике, лет через 150? В 1800. году там насчитывалось 16,2 миллиона жителей. К 1950 году численность англичан должна была бы превысить миллиард. Сколько же оказалось в действительности? Примерно 50 миллионов.

Допустим, увеличение шло бы не в геометрической, а в арифметической прогрессии (скажем, выросла бы смертность). Что тогда? Получилось бы 113,4 миллиона человек. В 1950 году. Между тем и десятилетия спустя, в 1972 году, было вдвое меньше — 56 миллионов. И это несмотря на то, что смертность не только не поднималась, даже не оставалась неизменной — она падала. И снизилась весьма заметно.

Зато рождаемость упала. А в последнее время — даже больше, чем ожидали. Неспроста пришлось вносить коррективы в прогнозы, составленные в начале 1960-х годов. Тогда полагали, что к 1990 году в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии будут жить 65 миллионов человек. Ныне исполнение этой надежды перенесено на 2010 год.

Что касается нищеты и прочих неотвратимых бед, напророченных Мальтусом потомкам, то нынешние егб соотечественники питаются и вообще живут лучше, чем его современники. В среднем, конечно. В расчете на душу населения Англия 1950 года оказалась не беднее, а богаче, чем 150 лет назад. Но, быть может, она просто исключение, не опровергающее правила?

«С 1850 по 1950 год развитие общества прямо противоречило пессимистическому прогнозу Мальтуса, — пишет известный западногерманский экономист профессор Ф. Бааде в книге „Соревнование к 2000 году“. — Народонаселение за этот период удвоилось, а производство продуктов питания возросло в 2,5 раза… Теория Мальтуса оказалась ошибочной».

Как Же в действительности росло население Земли? Начнем с того, что оно никогда не удваивалось каждые 25 лет. Заглянем в таблицу, составленную на основе современных демографических расчетов (среди их авторов и соотечественники Мальтуса):

Как видно, период удвоения постепенно сокращался. Однако 25 лет не достиг еще и поныне. Сейчас, в последнюю треть XX века, он лишь приближается к 35 годам. По прогнозам экспертов ООН, в 2000 году на Земле будет не свыше 7 миллиардов жителей (вдвое больше, чем в конце 60-х годов). Но это вариант-максимум. А минимум? Менее 5 миллиардов.

— Расхождение в целых 2 миллиарда! И это при попытке заглянуть вперед всего на несколько десятилетий. Где же она, хваленая точность перспективных демографических исчислений? Чего ж тогда громить Мальтусово пророчество на все времена за то, что оно не оправдалось? Можно ли отказывать ему в праве на еще большие погрешности?

— Разумеется, нельзя! Но почему-то отказано. Не кем иным, как самим автором. Именно он, Мальтус, публикуя вышеозначенные калькуляции, положил их ё основу «непреложного закона», справедливого якобы на все времена и для всех народов.

Если размножение населения не встречает никаких препон, говорил Мальтус, то «оно удваивается каждые 25 лет и возрастает в геометрической прогрессии». А средства существования «ни в коем случае не могут возрастать быстрее, чем в арифметической прогрессии». Если же количество «едоков», увеличиваясь, переступает за некий ограничительный уровень, то тем хуже для них. И коли уж на Земле всегда есть «лишние люди», которым нет места на «великом жизненном пиру», то пусть на себя и пеняют, сами, мол, виноваты, что плодятся, как кролики. Такова уж «планида» человечества…

Завидная самонадеянность! А что за нею? Если не подтасовка, то элементарнейшая ошибка, непростительная с демографической точки зрения даже по тем временам.

Свои «глобальные» выводы Мальтус подпирал данными Америки. Но правомерно ли? Там население росло действительно быстро. Только вот почему? Во-первых, его увеличивал приток иммигрантов. Во-вторых, оно имело благоприятную половозрастную структуру. Тем более что переселялись туда из Старого Света прежде всего «искатели счастья», люди помоложе, поэнергичней. Думается, даже при тогдашнем уровне статистической культуры одно лишь трезвое здравомыслие должно было насторожить: а можно ли переносить эту ситуацию без поправок на другие страны? И разве не очевидно, сколь опрометчиво обобщать ее на все времена для всех народов?

Вроде бы не к чему распространяться на сей предмет: разве не ясно без лишних слов, чего стоит «завидная» простота таких вот подсчетов? Беда в том, что подобного рода арифметика с ее погоней за иллюзорной точностью доныне находит поклонников. Даже в среде специалистов, близких к точным наукам (далеких, правда, от демографии).

Не так давно «Литературная газета» опубликовала примечательную полемику с одним из своих читателей — москвичом С. доцентом, кандидатом технических наук. Тот заявлял, что «решительно не согласен» с приблизительными ответами на вопрос: сколько же нас будет в 2000 году? Около 300 миллионов — таков последний прогноз для СССР. Как всегда «около», а не «ровно». Раньше называли иные значения, но тоже примерно и даже еще менее определенно — в диапазоне от 300 до 350 миллионов.

В сердитом письме утверждалось: в 2000 году у нас будет ровно 366 миллионов, в 2070-м — 920,8 миллиона. Откуда же взялась столь завидная определенность? Автор пояснял: если до сих пор «цифры брались с потолка», то теперь «у меня — впервые в экономической науке — они получены путем математических расчетов по сравнительно простой формуле».

Речь шла об известной формуле сложных процентов, которая применена действительно впервые — после долгого перерыва (она использовалась в прошлом веке, но от нее давно уже отказались). По ней издавна и до сих пор вычисляется прирост банковских вкладов. Вычисляется и впрямь просто. Условимся, что он составляет 10 процентов ежегодно. Значит, каждая сотня через 12 месяцев даст ровно 110 рублей. А еще через год? 120? Нет, 121. Ибо на сей раз исходная сумма, принимаемая за 100 процентов, больше первоначальной — уже не 100, а 110 рублей. И 10 процентов от нее — 11 рублей. Следующая прибавка еще больше — 12 рублей 10 копеек (10 процентов от 121 рубля). То есть по истечении трех лет из 100 рублей получится не 130, а 133 рубля 10 копеек. И так далее.

Ну а если говорить о населении? Приложима ли к нему эта формула? В принципе да, но лишь в случае, если оно столь же аккуратно выдерживает темпы своего роста, как капитал в банке. Из года в год, из века в век. Если бы! Трудно вообразить, но все же представим такую картину. Пусть оно увеличивается ежегодно ровно настолько, чтобы, например, за 25 лет прибавка всякий раз получалась 100-процентной. Ни больше ни меньше. Это означало бы не что иное, как регулярное удвоение за тот же срок — точь-в-точь как у Мальтуса. Узнаете его геометрическую прогрессию? Да, она тоже сводится к формуле сложных процентов. И давно уже, казалось, скомпрометировала ее в глазах всех, кому нужна подлинная — не иллюзорная — точность демографических расчетов. А вот поди ж ты…

Как ни странно, многие почему-то считают, будто «механика» социальных процессов, даже самая тонкая, не настолько уж сложна, чтобы ее понимание требовало какой-то особой профессиональной подготовки, прививающей определенную культуру мышления. Дескать, раз речь идет о людях (о нас с вами!), чего тут мудрствовать лукаво? Уж мы ли себя не знаем, дабы уверенно судить о таких же, как мы сами? А там, глядишь, и обо всем человечестве.

Не отсюда ли столь нередкая разочарованность в демографических прогнозах из-за их «расплывчатости» да еще необходимости вносить со временем подоправки? Между тем их приближенность — не что иное, как дань математической строгости в подходе к отнюдь не простым социальным явлениям, которые трудно, а порой и невозможно предвосхитить во всех деталях. Тем более что статистические «потемки», которые во времена Мальтуса окутывали едва ли не весь свет, и по сей день не рассеялись над многими странами (в частности, столь многолюдными, как Китай).

Так что ничуть не удивительно, если иные демографические прогнозы, особенно глобальные, оказываются «расплывчатыми», неоднозначными. Удивительно скорее другое — сколь точны они вопреки неполноте статистики, многосложности общественного бытия и человеческого поведения, при всей многовариантности предвидимого будущего, которое тем туманней, чем дальше за горизонт пытаются заглянуть ученые. Точны даже в определении своих погрешностей, которые заранее оцениваются со всей математической четкостью.

Так, по расчетам демографов, к концу века на Земле будет скорее всего 4 миллиарда 627 миллионов человек— с отклонением на 410 миллионов в ту или иную сторону от этого значения.

Как же достигается такая точность — действительная, не мнимая? Многие, вероятно, ответят: обычной экстраполяцией. Продлением в будущее тенденций, выявленных в прошлом. Ведь минувшее — зеркало грядущего!

Мы знаем, как росло население с древнейших времен до наших дней. Если нанести это увеличение на график, показывающий, сколько когда было людей во всем мире, получится плавная кривая. Она неуклонно тянется вверх. И тем выше, чем ближе ее точки к нынешнему году. Наконец, она обрывается на сегодняшней отметке. Нас же интересует именно завтрашний день. Продолжить линию в неизвестное? Но как? Разумеется, непроизвольно. Нужно знать ее геометрические свойства, которые однозначно определяют место, каждой точки на любом участке.

Анализ, даже поверхностный, показывает: вопреки распространенному мнению перед нами не экспонента. Та предполагает удвоение исходной величины через равные промежутки времени. А периоды удвоения неодинаковы — они, как мы видели, сокращаются.

Но, быть может, здесь применим какой-то иной математический закон?

Член-корреспондент АН СССР И. Шкловский показал, что рост народонаселения за последнее тысячелетие лучше всего отображается гиперболой. Вернее, ее отрезком, но по уже имеющейся части легко достроить, недостающую. Ведь ее ход предопределен хорошо известными геометрическими законами, справедливыми именно для этой кривой, а не для экспоненты или, скажем, параболы. Предопределен жестко и однозначно. Остается продлить ее в будущее. Каков же итог?

Получится нелепый результат! Очень скоро — где-то около 2030 года — мы упираемся в «роковую черту»; приближаясь к ней, гипербола круто взмывает ввысь и почти вертикально устремляется в бесконечность. Абсурд явный: численность человечества не может быть беспредельно большой — ни здесь, ни далее. Ясно, что кривая роста пойдет более полого, то есть должна претерпеть радикальные изменения, резюмирует профессор Шкловский.

Все это лишний раз демонстрирует со всей наглядностью, куда может завести такая вот механическая экстраполяция, безупречная с чисто математической точки зрения. Судите сами, чего стоит тот мистический ужас перед грядущим «половодьем человеческой биомассы», который внушают нам любители «магических формул», манипулирующие ими по всем правилам арифметики, геометрии и т. п. там, где не обойтись без высшей, социально-экономической, алгебры.

Былая закономерность, пусть даже многовековая, не есть нечто фатально предопределенное на веки вечные. Экспоненты, прогрессии, легко продлеваемые на бумаге, не всегда находят продолжение в жизни. Как же тогда демографам удается высчитывать численность населения со всей возможной точностью? «Авось кривая вывезет» — это не для них. Их метод сочетает максимальную строгость с максимальной надежностью. Суть его такова.

Прогнозируются повозрастные «нормы» рождаемости и смертности. Разность между обоими показателями как раз и дает прирост населения. Как видно, результат получается из двух величин, которые не отличаются постоянством. Предвидеть их изменения помогает, конечно, весь арсенал современных знаний. Используются и математические модели населения. Но это не мертвые схемы. За числами и формулами — живые люди, общественное бытие. Принимается во внимание весь комплекс факторов — социальных, экономических, прочих. Без этого самые безошибочные расчеты могут обернуться самыми грубыми просчетами.

— Допустим, оправдается прогноз в варианте-минимум, и население вырастет на самый малый процент из всех возможных. Но не станет ли больше людей на Земле, лишенных куска хлеба?

— По недавним оценкам, половина человечества страдает от хронического недоедания и медленно умирает от голода. Ныне — миллиард людей в развивающихся странах. И именно там, в «третьем мире», население растет наиболее высокими темпами. Но это вовсе не означает, что нехватка продовольствия должна непременно увеличиться. Поднять его производство вполне возможно. Это еще раз доказано «зеленой революцией», например.

— Неужели проблема решена?

— Научно-технический переворот сам по себе открывает лишь потенциальные возможности, сколь бы реальными они ни казались. Осуществить их немыслимо без социально-экономического прогресса.

«В 70–80-х годах в мире возникнут обширные очаги голода и сотни миллионов людей умрут голодной смертью, если только термоядерные бомбы или какие-либо иные средства истребления не погубят их раньше». Так в 60-х годах писал Пауль Эрлих, профессор биологии Стэнфордского университета (США). Столь авторитетное пророчество могло потрясти и читателей не из слабонервных.

Пока этот очередной «гороскоп» для человечества производил впечатление, в «третьем мире» уже развертывалась «зеленая революция».

Так назвали сельскохозяйственный переворот в тропической и субтропической зоне, начавшийся в середине 60-х годов. Его вызвала не случайная удача, не милость природы. Напротив, целенаправленная деятельность человека. Генетиков-селекционеров, которые работали в международных агрономических центрах, специально основанных для этого в Мексике и на Филиппинах.

Там были выведены новые сорта злаковых. Это лилипуты, превзошедшие любого Гулливера. Будучи низкорослыми, они более живучи, не так полегают в непогоду. Конечно, высокие хлеба прекрасны, они испокон веков радовали душу земледельца. Но гиганты прожорливей: чем длиннее стебель, чем крупнее лист, тем больше они требуют пищи. Крестьянину же в первую голову нужен тучный колос, початок. У карликов как раз все наоборот — не «в солому» корм, а «в зерно». И созревают они быстрее.

Правда, для приверженца традиций, за которыми многотысячелетний опыт земледелия, это все «слова, слова, слова». Каковы же дела?

Урожайность оказалась небывалой. До 70 центнеров мексиканской пшеницы с гектара вместо прежних 12 (в среднем) получают теперь в Индии и Пакистане. Филиппинский рис дает по 60–80 и даже более 100 центнеров. Кроме того, новые сорта — и этих, и других культур — отличаются такой скороспелостью, что позволяют снимать по 2–3 урожая в год с одной площади.

За несколько лет (1966–1971) производство пшеницы в Индии и Пакистане удвоилось, а риса в той же Индии и на Филиппинах поднялось более чем на треть, в Республике Шри Ланка (Цейлон) — чуть ли не на две трети. Сбор кукурузы в Марокко увеличилсй 6 два с лишним раза. Такие темпы беспрецедентны — их не знали даже развитые капиталистические государства в пору агротехнической реконструкции.

Результаты? В Шри Ланка, Малайзии и других странах значительно уменьшилась нехватка продовольствия, которая, казалось, может только обостряться без помощи извне. Индия, вторая по населенности держава (ныне там живет почти 600 миллионов человек), вплотную приблизилась к возможности обеспечивать себя зерном самостоятельно. Пакистан и Филиппины перестали закупать его за границей, а Мексика и Кения начали даже экспортировать, хотя раньше только ввозили.

Между тем еще совсем недавно сельское хозяйство в тропиках и субтропиках слыло непреодолимо отсталым, а стремление ученых поднять его считалось заранее обреченным на провал. Именно там и предвещали близкий неминуемый голод. И в Африке, и в Латинской Америке, и прежде всего в Южной Азии. Да, как раз в тех районах планеты, где начался так называемый демографический взрыв. Рождаемость там исстари была весьма высокой. Но и смертность тоже. Особенно младенческая и вообще детская. Ее сравнительно недавнее снижение довольно-таки быстро подняло прирост населения. Теперь он достигает 3 процентов ежегодно, что заметно выше не только среднеевропейского уровня (примерно 1 процент), но и среднемирового (2 процента в год округленно).

Производство сельхозпродукции тоже увеличивалось, но не везде поспевало за такими темпами, Отнюдь не потому, конечно, что вдруг оказалась верной арифметическая «закономерность» Мальтуса. Нет, причины тут другие. Порой они досадно парадоксальны.

В Индии почти 240 миллионов коров и буйволов. Исполинское поголовье! Масса говядины? О нет, не моги даже заикаться о том, чтобы отправить их на бойню, — кощунство! Это священные животные. Неприкосновенные, они, не в пример откормленному скоту европейских ферм или американских ранчо, бродяжничают по градам и весям неухоженные, тощие, вечно голодные, вытаптывая посевы, опустошая нивы, объедая людей, и без того-то не всегда имеющих скудный кусок хлеба.

К этим потерям добавляются другие, столь же нелепые. Огромное количество зерна — десятки миллионов тонн ежегодно! — пожирают грызуны. Но уничтожать их нельзя: религия запрещает причинять зло «божьим тварям», даже если они разносчики страшной заразы. Одних только крыс в Индии миллиарды. Беспрепятственно плодятся и другие хвостатые «иждивенцы», например обезьяны, устраивающие разбойничьи набеги на поля и огороды.

Как бы там ни было, сама жизнь — не теория, но практика — снова опровергает «гороскопы» неомальтузианства. Очередная серия ударов оказалась настолько чувствительной, что завершилась для него психологическим нокдауном. Безнадежно мрачный тон, свойственный прорицаниям в начале 60-х годов, сменился этакой «технократической эйфорией». В начале 70-х годов на Западе заговорили о «новой уверенности», что в «третьем мире» продовольственные кризисы «уходят в прошлое».

Спору нет, поднять производство сельскохозяйственной продукции в развивающихся странах в принципе возможно, что убедительно доказывает «зеленая революция». Но это лишь «семена перемен». Чтобы посев научный взошел для жатвы народной, нужен благоприятный социальный климат. Вклад ученых сам по себе погоды не делает.

Новые сорта требуют намного больше влаги. Воды кругом в достатке, до нее рукой подать. Но нужны ирригационные сооружения. А их нет, либо они примитивны. Мало инвентаря, удобрений, их промышленное изготовление не налажено как следует. Применению ядохимикатов против вредителей кое-где мешают религиозные предрассудки. Внедрению прогрессивной технологии препятствует и просто ее непонимание, вековая безграмотность, сила привычки. Но даже высокая образованность не могла бы компенсировать отсутствие денег на нововведения. Между тем арендная плата высока: азиатский или, скажем, латиноамериканский издольщик отдает землевладельцу более половины урожая.

Понятно, почему выигрывает прежде всего латифундист, помещик. Правда, он поставляет продукты на рынок: бери — не хочу! Увы, они не по карману многомиллионным массам, извечно прозябавшим в нищете. И вот затевается продажа более состоятельным зарубежным покупателям, хотя внутри страны потребление отнюдь не на высоте…

Словом, «зеленая революция» не только не отменила грядущую социальную, но еще раз продемонстрировала ее необходимость. Иначе — без аграрных реформ, без кооперации мелких частных хозяйств, без коренной ломки общественного уклада — даже в благодатных солнечных краях «семена перемен» заглушит «сорная трава» колониального прошлого, полуфеодального настоящего.

«Научно-техническая революция, способствуя невиданному росту продуктов производства, еще резче подчеркнула трагедию земного шара: наряду с несметными богатствами, накопленными в разных странах, больше миллиарда людей недоедают и умирают с голоду, причем не только в отсталых государствах, но и в самых богатых. Капитализм препятствует не созданию материальных благ, а их справедливому распределению». Это слова академика П. Лукьяненко, удостоенного Ленинской премии за выведение всемирно признанных высокоурожайных пшениц, получивших распространение не только у нас, но и за рубежом. Так заявил он в диалоге с лауреатом Нобелевской премии доктором Н. Борлаугом, одним из «отцов зеленой революции», возглавившим международный селекционно-генетический центр в Мехико.

Только в сочетании с социально-экономическим прогрессом научно-технический переворот решит проблему массового голода на Земле.

— Кто бы мог подумать, что в кратчайший срок — миг в масштабах истории! — генетика в состоянии открыть перед человечеством столь грандиозную перспективу — накормить миллиарды голодающих. Вот уж подлинно: наука становится непосредственной производительной силой. А вот демография… В какой мере заслуживает она такого названия?

— Ей в известной степени обязаны и зачинатели «зеленой революции». Не случайно же они сразу взяли курс на сорта для тропиков и субтропиков (в странах умеренного пояса с недостаточным увлажнением «карлики» не стали «гигантами»). Выявляя подлинные проблемы народонаселения, демография позволяет точно и трезво оценить, какие из них, в каком государстве и в каких масштабах стоят наиболее остро. Вскрывая трудности, она помогает преодолевать их.

…Если всюду поднять урожаи до их нынешнего уровня в передовых странах, то даже без расширения обрабатываемых земель продовольствия вполне хватит, чтобы прокормить 10 миллиардов человек. И впятеро больше того, если сельскохозяйственными культурами занять 50 процентов суши (сейчас распахано лишь 10 процентов ее поверхности). Если же добавить сюда съестные припасы Мирового океана, то и более 100 миллиардов человек.

…Когда будет окончательно раскрыт механизм фотосинтеза и люди научатся управлять им, продуктивность растений удастся увеличить в несколько раз. Достаточно довести этот к. п. д. с теперешних 0,5–1,5 процента до ТО процентов, как при вегетационном периоде в полгода вся потенциальная посевная площадь (100 из 150 миллионов квадратных километров суши) обеспечила бы продовольствием триллион человек.

…Не стоит забывать и о синтетической пище, которую можно изготовлять из минерального, а не только органического сырья. О микробиологической промышленности, которая уже сегодня позволяет превращать в полноценный белок углеводороды нефти и тому подобные соединения…

Да, наука — воистину непосредственная производительная сила! — распахнула перед человечеством грандиозные перспективы. Вскрыть еще не использованные резервы помогает не только генетика, но, как видно, и физиология растений, и микробиология, и химия, и океанология… А демография? Уж она-то тут вроде бы явно ни при чем. Действительно, ну что может быть ею «произведено», дано, так сказать, «натурой»? Ни рыба, ни мясо, ни даже синтетическое блюдо.

Но не хлебом единым жив человек. Счастье ведь не только и не столько в сытости. Мы уже убедились, сколь важные социально-психологические моменты настоящего и будущего связаны с количественной диспропорцией между мужчинами и женщинами, с постарением населения… Вспомнить хотя бы «пенсионерское банкротство» и другие примеры. Вскрыть трудности (разумеется, для того, чтобы преодолеть их) как раз и помогает демография.

Даже чисто экономические проблемы правильно формулировать и эффективно решать без нее практически невозможно. «Все чаще мы сталкиваемся с тем, что осуществление важнейших экономических и социально-политических задач требует не пяти лет, а гораздо большего срока, — говорилось в Отчетном докладе ДК КПСС XXIV съезду партии. — В этой связи встает вопрос о перспективном долгосрочном планировании развития народного хозяйства, опирающемся на прогнозы роста населения страны, потребностей народного хозяйства, научно-технического прогресса».

Помогая наметить наиболее рациональную хозяйственную тактику в настоящем и стратегию с прицелом на будущее, демография так или иначе способствует экономии средств. А разве их высвобождение не равнозначно приумножению народного богатства?

Население Земли ежегодно увеличивается примерно на 2 процента. В некоторых странах, преимущественно развитых, — на 1 процент. Даже такое сравнительно скромное прибавление требует солидных дополнительных затрат (приблизительно в размере 4 процентов национального дохода) — только на то, чтобы обеспечивать все новых граждан продовольствием, одеждой, жильем, медицинским обслуживанием, всем необходимым. С тем чтобы поддерживать уже достигнутый жизненный уровень, не допуская, чтобы он мог упасть хоть ненамного.

Эти инвестиции (капиталовложения) называют демографическими, специально выделяя их и даже отличая от экономических, которые нацелены на то, чтобы поднимать благосостояние, а не просто сохранять его неизменным.

Допустим теперь, что какое-то государство добилось таких успехов, что национальный доход ежегодно увеличивается на 8 процентов. Так вот, столь значительную прибавку может поглотить не столь уж и значительный прирост населения в 2 процента. Во многих развивающихся странах он достигает 3 процентов. И общество может оказаться перед дилеммой: что желательней — рост населения при неизменном благосостоянии или наоборот? Как заметил автор одного выступления на эту тему, самые доказательные выкладки, которыми иллюстрируются необычайные завтрашние благоприобретения человечества, увы, не используешь в качестве сегодняшних капиталовложений; если же не изыскивать уже сейчас необходимые резервы, то не исключено, что в действительность претворится фантастическая возможность иного рода — бежать со всех ног, чтобы не стронуться с места ни на шаг, как в сказке Л. Кэрролла «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса».

В развивающихся государствах уже сегодня приходится ломать голову: как лучше употребить ограниченные средства, чтобы не упал жизненный уровень? Финансировать сельское хозяйство? Но интенсивное его развитие требует механизации, химизации, то есть прежде всего индустриализации; а экстенсивное, то есть вширь, не вглубь, подразумевает, что есть неосвоенные земли, а они не беспредельны. Срочно развивать промышленность? Но чем кормить рабочих? И где взять квалифицированные кадры?

Экономико-демографические проблемы стоят и перед развитыми странами. Допустим, национальный доход растет быстрее, чем численность жителей. Но мыслимо ли, чтобы его «проедали» целиком? Нет, он идет не только на потребление, но и на накопление. Можно, конечно, увеличить первое за счет второго настолько, чтобы жизненный уровень быстро пошел в гору. Но при чрезмерно больших вложениях он очень скоро перестанет подниматься, а то и упадет. И наоборот, если чрезмерно сократить потребление ради больших накоплений, благосостояние будет повышаться чересчур медленно, а то и вообще останется неизменным на долгие годы, чтобы когда-то начать расти ускоренно.

Как найти такое сочетание демографических и экономических инвестиций, чтобы ни те, ни другие не оказались чрезмерными? Чтобы настоящее обеспечивалось не в ущерб будущему, а будущее — не в ущерб настоящему? Найти такое распределение средств, чтобы оно всегда было оптимальным, наилучшим в данных условиях, при таких-то ограничениях, — задача не из легких: слишком уж много тут всевозможных факторов.

Справиться с нею как раз и помогают демографы. Они вычисляют, например, какой рост населения является оптимальным для той или иной страны в конкретных исторических условиях. Он характеризуется особым показателем. Речь идет о чистом коэффициенте воспроизводства. Ныне для СССР он, по некоторым расчетам, таков: 1,20. Иначе говоря, численность наших сограждан должна увеличиваться на 20 процентов за 28 лет (за период, в течение которого поколение, взрослея, приходит на смену своим родителям и теперь само возобновляет себя в своих собственных детях).

Это ориентировочный теоретически найденный коэффициент. А реальный? Несколько меньше. В 1969–1970 годах он составлял у нас 1,13, тогда как в 1958–1959 годах — 1,26. Но советские специалисты, естественно, не ограничиваются констатацией действительности. Они подсказывают, как ликвидировать это явно нежелательное отклонение, чтобы как можно ближе подойти к наилучшему варианту. Смысл их предложений таков: активизировать демографическую политику. Главным образом с тем, чтобы рождаемость повысилась до вполне определенной величины, найденной расчетами.

Подобные исчисления для всякой страны, для каждого периода дают другие результаты. Окончательные выводы оказываются порой совершенно иными, когда, например, рождаемость желательно сократить. Но как, насколько, чтобы она достигла оптимального уровня?

Установить это со всей математической строгостью позволяет именно демография.

— А что это такое — «демографическая политика»? Неужто «народоописатели» высчитывают какие-то «нормативы деторождения», чтобы навязывать их каждой семье?

— Увы, именно так — совершенно превратно — представляют cede многие демографическую политику. В памяти сразу всплывает пугающий их «контроль над рождаемостью». Термин не совсем удачный. Правильнее было бы сказать «управление рождаемостью». Или (чтобы сразу стало ясно, кто играет первую скрипку в этом регулировании) «внутрисемейное планирование».

— Но люди ведь не вычислительные машины, чтобы точно высчитывать: столько-то деток за столько-то пятилеток!

— Это карикатурное изображение термина. Впрочем, предвзятое отношение к подобным понятиям, порой даже нежелание вникнуть в их смысл неудивительно: их «скомпрометировали» западные социологи.

«Смысл XX века» — так названо сочинение профессора К. Боулдинга (США). Оно содержит рекомендацию организовать куплю-продажу права на деторождение. Выпустить, скажем, особые сертификаты с номиналом в 0,1 ребенка. Сумеешь приобрести десяток — пожалуйста, получай разрешение иметь сына или дочь. Общее количество таких «купюр» строго ограничено. Например, оно может соответствовать потребности общества иметь «нулевой прирост», когда население не увеличивается, но и не уменьшается. Начнется спекуляция? Прекрасно! Кто у кого будет перекупать сертификаты? Платежеспособные у неимущих. А коли дети пойдут у состоятельной четы, то уж у нее-то им обеспечено процветание, воспитание-люкс, образование-прима. «Качество человеческого материала» будет только лучше…

После таких «научно обоснованных рекомендаций» читателю ничего не остается, как с укоризной или гневом отреагировать: изуверство! Вот он, пресловутый «контроль над рождаемостью»…

Но вот что думал по этому поводу Рабиндранат Тагор: «Движение за контроль над рождаемостью является великим движением».

Еще высказывание: «Контроль над рождаемостью является великим достижением человеческого разума, равноценным открытию добывания огня и изобретению книгопечатания. Контроль над рождаемостью означает освобождение женщины и всего человечества от слепой и безрассудной плодовитости природы».

Это слова американского писателя, которого Ленин называл «социалистом чувства», — Элтона Синклера.

Конечно, у контроля над рождаемостью есть и влиятельные противники. Один из самых «авторитетных» (полагающий, что имеет власть над сотнями миллионов душ) — папа римский. К нему в 1965 году обратились 83 лауреата Нобелевской премии, советуя отменить наконец запрет на использование контрацептивов, противозачаточных средств. Павел VI отверг греховные наущения.

В энциклике, специально посвященной этой деликатной теме, пастырь терпеливо разъяснял заблудшим всю опасность их еретических поползновений. Дескать, вмешательство в естественный ход вещей «противоречит божественному предначертанию». Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь! Резюме: «Супруги не свободны следовать собственному решению».

Это вызвало протест во всем мире. Позицию советской общественности выразил Герой Социалистического Труда Г. Сперанский, действительный член АМН СССР: «Я, старый детский врач, — писал профессор Г. Сперанский, — уверен, что люди вправе и обязаны разумно планировать свою семью».

Когда бесконечные войны, эпидемии уносили миллионы жизней, единственным средством выжить была для рода людского максимально высокая рождаемость, поясняет советский ученый. Вопрос о ее регулировании, когда она едва-едва перекрывала смертность, был бы просто праздным. Ныне ситуация изменилась, и проблема такого контроля со всей остротой стала перед развивающимися странами.

«Сколько бог пошлет». Таков обычный ответ молодой мексиканки на вопрос о том, сколько детей она хотела бы иметь. Не только в Мексике, но, пожалуй, чуть ли не везде в «третьем мире» большие семьи освящены традицией.

«Будь матерью восьми сыновей!» — так исстари наставляют невесту в Индии. Здесь, как видно, заключено некое плановое начало, даже цифра приводится конкретная. Но что за этим скрывается? Сыновья нужны, дабы предать умершего отца кремации, помочь ему получше устроиться в потустороннем мире. Ясно, что чем их больше, тем меньше риск, что никого из них не останется к тому времени в живых.

Отжившие обычаи, религиозные предрассудки мешают ограничению стихийный, неоправданной многодетности, хотя правительства многих развивающихся стран тратят на эти цели немалые средства.

Разумеется, контроль над рождаемостью не имеет ничего общего с прямым вмешательством в самые интимные сферы человеческих отношений, с надзором за супружескими намерениями, за родительскими планами, оставляя их целиком на усмотрение семейного совета. Вместе с тем вполне уместно косвенное воздействие. Скажем, распространение демографических и медицинских знаний. А законодательство?

Сами индийские ученые подсчитали: если в Индии повысить брачный возраст до 19–20 лет, одно это дало бы ощутимый эффект: рождаемость сократилась бы чуть ли не на треть. «Холодный расчет»? Но ведь там — да и во многих других странах Азии, Африки, Латинской Америки — не редкость малолетние матери, которые к тому же вскоре становятся многодетными, хотя их организм еще не вполне созрел для этого. И вот повышенная смертность — и младенческая, и женская…

Бесспорно, для того чтобы добиться успеха в искусственном ограничении рождаемости, нужны благоприятные предпосылки. Особое значение придается культурному уровню народов. Энгельс писал, что лишь благодаря просвещению масс станет возможным «моральное ограничение инстинкта размножения». Понятно, почему так трудно осуществлять контроль над рождаемостью в «третьем мире».

На Земле свыше миллиарда неграмотных. Полтора миллиарда никогда не были в кино и живут без электричества. 800 миллионов не знают, что такое зубная щетка, 700 миллионов ни разу не смогли побывать на приеме у врача, 600 миллионов не имеют прививок от инфекций. Почти два миллиарда лишены возможности пользоваться водопроводом…

С ликвидацией безграмотности, повышением образовательного уровня, ростом общей культуры внутрисемейное планирование распространяется все шире, приводя к постепенному сокращению рождаемости по собственной инициативе супругов. Так произошло, например, в Европе — даже там, где очень сильно влияние католической церкви. И хотя Ватикан до сих пор противится использованию контрацептивов, их тайком применяют миллионы и миллионы католичек.

Огромна роль социальных и экономических факторов. Казалось бы, какое отношение имеет электрификация к рождаемости? Между тем Джавахарлал Неру как-то заметил, что появление электрической лампочки в деревне «значительно увеличивает время, в которое крестьяне могут работать, развлекаться или заниматься какими-нибудь другими делами, и это обстоятельство, возможно, косвенно, но оказывает влияние даже на семейное планирование»

Будучи убеждены в первостепенной значимости экономического, социального, культурного прогресса, советские специалисты не отвергают и дополнительные рычаги воздействия, которые объединяются понятием «демографическая политика». Это, например, увеличение или уменьшение налогов на бездетность или многодетность, введение пособий для тех или иных семей и так далее. Свою роль играет и агитация, пропаганда, борьба с негодными, отжившими обычаями, с религиозными предрассудками, многое другое.

В свое время всеобщий интерес демографов привлекло «японское чудо». Менее чем за 15 лет (с 1947 по 1961 год) в Стране восходящего солнца рождаемость снизилась более чем вдвое. Темпы для Азии удивительные, беспрецедентные. Как же их объяснить? Только ли ростом культуры, развитием индустрии, вовлечением женщин в производство? Конечно, и то, и другое, и третье не могло не оказать своего влияния. Но все это не настолько быстро сказывается, чтобы ответ был исчерпывающим.

Очевидно, огромное значение имела демографическая политика. В чем же она заключалась? В 1947 году было дозволено изготовлять контрацептивы, и предприниматели тут же наводнили ими рынок, а средства информации — рекламой. Год спустя в Японии сняли вето на аборты, мало того, сделали их бесплатными. Развернулась агитация за семейное планирование, пропаганда медицинских и демографических знаний. Вот, собственно, и все «вмешательство извне».

Еще пример. 50-е годы в США ознаменовались «беби бумом». Пошла мода на многодетность, а уж трое-четверо ребятишек у супружеской четы считались обычным делом, без них было как-то «неприлично», «неловко перед людьми». Рождаемость оказалась необычайной для развитой страны. Но вскоре, в 60-е годы, снова убавилась, притом весьма заметно. Почему? Действовал, вероятно, целый комплекс факторов. Но неспроста среди них называют прежде всего демографическую политику. На сей раз она обошлась без специального законодательства. Зато тратились десятки миллионов долларов ежегодно на кампании против неоправданной «моды», на распространение демографических и медицинских знаний, на разработку более эффективных предупредительных средств. И «беби бум» схлынул.

— Итак, всюду говорят и заботятся об искусственном сокращении рождаемости, а у нас почему-то наоборот — о ее повышении. Мы что, исключение из общего правила?

— Нисколько. В ее росте заинтересованы очень многие страны, прежде всего развитые. А в сокращении — преимущественно развивающиеся.

— Каковы же возможности демографической политики в наших условиях?

— Одно из верных ее средств — распространение знаний, демографических и медицинских. Этот посев не может не дать всходов, ведь почва для него особенно благодатна: грамотность, образованность, сознательность нашего общества. Особенно важно демографическое просвещение, которое несколько поотстало от медицинского. Вот, например, рождаемость. Разве не мешает ее росту недостаточно четкое представление о причинах ее падения?

У английской королевы Анны (1665–1714) было 17 детей. Но лишь один из них выжил. Увы, первые годы. Достигнув 12-летнего возраста, царственный наследник умер.

А вот другая Анна, тоже мать 17 детей. Анна Алексеевна Петриний из Джезказгана. В 1973 году она подарила своему мужу, Дмитрию Иосифовичу, семнадцатого ребенка. Сына Петра. Их первенцу, дочери Галине, уже за 20. Разумеется, все будут жить и здравствовать, а как же еще?

Прогресс медицины, здравоохранения, социального обеспечения в СССР создал самые благоприятные условия для того, чтобы рождаемость у нас росла, а не падала ниже нормы. Как же было на самом деле?

Вот сколько детей появлялось у нас в разные годы: в 1913-м, накануне первой мировой войны, — 7 235 000; в 1960-м, через 15 лет после второй мировой войны, — 5 341 000; в 1971-м — 4 372 000. Население за тот же период увеличилось на 80 с лишним миллионов человек.

Рождаемость за последние 60 лет сократилась у нас в 2,5 раза. Сказались беспрецедентные темпы экономического, социального, культурного прогресса. Но мы знаем и другое: она теперь находится на уровне ниже оптимального, хотя у нас ее рост желателен и поощряется.

Полюбопытствуйте у знакомых: от чего зависит ее повышение? Можно пари держать, что в ответе будут фигурировать прежде всего жилищные условия и размеры зарплаты, факторы сугубо материальные. Но вот ведь что интересно: улучшению первых и увеличению вторых сопутствовало… падение рождаемости. Так, за 1959–1969 годы она сократилась приблизительно в полтора раза. А жилплощадь в расчете на одного горожанина за тот же период стала больше (в среднем на 2 квадратных метра). Особенно заметно вырос метраж в Москве — до 10,3 квадратных метра на одного жителя в 1969 году. И именно там рождаемость упала тогда особенно заметно.

Быть может, в возраст, когда обзаводятся детьми, вступили не столь многочисленные поколения военных лет? Отчасти так. Но, как выяснили специальные исследования, на этот счет можно отнести лишь четверть ее убыли.

Каковы же другие причины? Одна из основных в том, что в последнее время особенно активно вовлекались в общественное производство женщины, которые прежде были заняты в домашнем и личном подсобном хозяйстве. А трудовой день у них продолжается, как правило, и после работы, в семье. Хлопот стало больше, так что не мудрено, если молодая мать, мечтавшая некогда о втором или третьем ребенке, теперь и слышать не хотела о нем. Ведь он сулил ей не только новые радости, но и новые заботы, на которые времени не оставалось.

А вот фактор, который действовал как в 60-е годы, так и гораздо раньше. У родителей росла уверенность в том, что даже при одном-единственном ребенке им не грозит одинокая старость, что его убережет наше здравоохранение, что рано или поздно он одарит их собственным потомством и переживет отца с матерью.

В дореволюционное время детская смертность была чудовищной. Не имея никаких гарантий от нее, даже хорошо обеспеченные и высококультурные семьи противостояли ей завидной плодовитостью. Л. Толстой был отцом 13 детей. Как и тот малоизвестный московский чиновник, фамилию которого навеки прославил выдающийся хирург Н. Пирогов. А Д. Менделеева поздравить с его великим открытием могли бы 16 братьев и сестер, если бы некоторые из них не умерли преждевременно. Он оказался последним ребенком у сравнительно молодой — 39-летней — матери, пережившей 17 родов за 20 лет.

Из остальных причин специалисты отмечают такую. Зная, что нас ждет обеспеченная старость, о которой позаботится государство, мы не нуждаемся в «толпе могучих сыновей», о которой мечтали наши предки, видевшие в них будущих кормильцев. И еще: нам стало «не до пеленок» потому, что с высот образованности, культуры, науки открылись горизонты новых интересов.

Короче говоря, дети, по выражению одного демографа, как бы «обесценились» в глазах молодежи.

Ясно, что такая «девальвация» отнюдь не фатальна. Да и не повсеместна. Супруги Петриний из Казахстана с их 17 детьми, конечно, не типичны, однако рождаемость довольно высока в целом ряде районов — в Азербайджане, в Среднеазиатских республиках. Каков же ее уровень для страны в целом, наиболее благоприятный для всего советского народа?

Есть люди, которые полагают, вот бы каждая супружеская чета имела по двое детей — лучшего и не надо! Двое придут на смену двоим, и все образуется. Это заблуждение.

Если говорить о воспроизводстве простом, при котором численность населения остается неизменной, то даже в этом случае ныне нам необходимо, по подсчетам профессора Урланиса, соотношение 265/200, то есть 265 рождений на 200 родителей, на 100 супружеских пар, которые можно считать «эффективными» (не вышедшими из детородного возраста). Спрашивается, отчего же не 200/200?

Предположим, что такое равенство будет соблюдаться родителями. Увы, оно нарушится детьми. Ибо Н€ все они доживут до той поры зрелости, когда люди обычно начинают обзаводиться потомством. Это первое. Второе: некоторые из них не смогут подыскать себе подходящую пару, сыграть свадьбу, покончить с холостяцким житьем-бытьем. Третье: не всякая «эффективная» (в смысле возраста) семья способна иметь ребенка (бесплодием поражено до 10 процентов супружеских пар).

Кроме того, девочек рождается меньше, чем мальчиков. Так что среди каждых 200 малышей дочери будут изначально уступать в численности мамам, которых ровно 100. А должны бы их лревосходить количественно. Не все ведь они доживут до поры зрелости.

Лишь тогда, когда на 100 «эффективных» семей приходится 265 детей, получится соотношение 100/100 между сегодняшними и завтрашними зрелыми женщинами. Только при таком «паритете» нынешние матери обеспечены 100-процентной заменой в будущем, когда их поколение полностью возобновится, возродится в повзрослевших дочерях.

В других случаях соотношение может оказаться иным. Но, каким бы оно ни было, это очень важный показатель Перед нами не что иное, как чистый коэффициент воспроизводства населения. Тут он равен единице. В действительности он может быть я больше, и меньше чем 1,00. Так, в 1926–1927 годах он составлял у нас 1,68, в 1958–1959 годах — 1,26, в 1968–1969 — 1,11. Если он больше единицы, это означает, что воспроизводство населения не простое, а расширенное. Именно такое оно у нас в среднем по стране. Правда, в некоторых республиках оно суженное: на Украине — 0,95, в РСФСР — 0,92, в Латвии — 0,90. Зато резко расширенное во всей Средней Азии (2,5) и в Азербайджане (2,1). А вообще по СССР — суженное в городах и расширенное в сельской местности.

Вспомним ориентировочный коэффициент воспроизводства, теоретически вычисленный для страны в целом: 1,20. Разумеется, для нынешних условий; в другие периоды он может оказаться другим. Но никогда не назовут его «лучшим», если он меньше 1,00.

1,00 — тот критический уровень, за которым начинается депопуляция (вымирание). Это явление наблюдалось, например, в довоенной Франции. Хотя там аборты находились под запретом еще с наполеоновского времени, их продолжали делать подпольно. В 1920 году было наложено вето на пропаганду и продажу контрацептивов. «Забастовка животов» продолжалась В 30-е годы рождений оказалось меньше, чем смертей Коэффициент воспроизводства упал до 0,87. Численность населения начинала убывать. Опасались, что к 1985 году она станет меньше 30 миллионов, из которых 8–9 миллионам будет за 60 лет…

Еще не закончилась вторая мировая война, когда прозвучал лозунг генерала де Голля: за 10 лет — 12 миллионов крепышей! После войны правительство с помощью специально учрежденных органов развернуло активную деятельность с целью повысить рождаемость. По инициативе входившей в него компартии, а также профсоюзов были введены различные семейные пособия. Поощрительные меры сделали свое дело. Чистый коэффициент воспроизводства меньше чем за 30 лет увеличился в полтора раза — до 1,31 в 60-х годах (против 0,87 в 30-х). Население Франции, которое в 1945 году исчислялось 40 миллионами, к 1965 году — за 20 лет — стало чуть ли не 50-миллионным.

При социализме для эффективной демографической политики условия несравненно благоприятней. Если активизировать традиционное для СССР поощрение рождаемости, можно добиться, чтобы она не просто поднялась, но достигла наилучшего значения, наиболее разумного для нынешнего этапа. Известный перелом, вероятно, наступает. Во всяком случае, чистый коэффициент воспроизводства уже не падает. Напротив, повышается. В 1968–1969 годах он равнялся 1,11, а год спустя — 1,13.

Сколько же детей лучше всего иметь в среднем каждой супружеской чете, чтобы фактический показатель, о котором мы говорили, сравнялся с желаемым?

Мы помним: 265 рождений на 200 родителей (на 100 семей) восстанавливают численность населения ровно на 100 процентов, не более.

Нас же интересует такое воспроизводство, которое является не простым, а расширенным с коэффициентом 1,20. Оно требует иного соотношения: приблизительно 320 рождений на 100 «эффективных» семей. То есть на каждую примерно по трое детей.

А как происходит в действительности? Обычно так: отец, мать, ребенок — один-единственный. Эта «айн-киндерсистем» получила широчайшее распространение в больших городах, все чаще встречается и в малых, даже в деревнях. Демографы озабочены и, естественно поднимают тревогу: однодетность — реальная и серьезная социальная опасность.

— Но разве нет многодетных семей?

— Они всегда были, есть и будут. Но их доля незначительна. Ориентироваться на них не имеет смысла.

— А нельзя ли как-то противостоять бесплодию, чтобы «эффективных семей» стало больше? Ведь оно лишает возможности иметь детей чуть ли не 10 процентов супружеских пар!

— Попытки преодолеть его предпринимаются, но удаются, к сожалению, далеко не всегда.

— Невольно вспоминаются опыты профессора Петруччи, который растил человеческий зародыш вне материнского организма. Если когда-нибудь так будут рождаться дети, то все проблемы отпадут.

— Это фантастика, хотя, вероятно, и вполне научная.

Царь Федор, сын Ивана Грозного, был последним звеном в династии Рюриковичей, если не считать малолетнего Димитрия, погибшего в детстве. И, естественно, не хотел, чтобы оборвался столь древний род. Но, прожив 40 с лишним лет, так и не обзавелся потомством.

А вот другой Федор, простолюдин Федор Васильев, живший во второй половине XVIII века близ города Шуи, понятия не имел о генеалогическом древе; ожидая очередного прибавления семейства, он рассуждал по-крестьянски: авось бог даст будущего кормильца. И вошел в историю как отец 87 сыновей и дочерей. Первая жена одаривала его четырежды четверней, семикратно тройней и 16 раз двойней. Вторая — дважды тройней и шестикратно двойней.

Если здесь нет преувеличений, то перед нами своего рода рекорд, едва ли кем превзойденный. Правда, один султан, говорят, стал папашей чуть ли не 300 отпрысков (их матерями были его многочисленные наложницы). Но такое возможно разве только в условиях полигамии. Впрочем, это исключение даже для мусульманского Востока, некогда славившегося своими гаремами. В условиях же моногамии (единобрачия) подобные достижения просто немыслимы.

Это понятно. Период внутриутробного развития таков, что роды едва ли могут следовать чаще, чем раз в год Обычно же они происходят куда реже. А биологическая возможность стать матерью дается каждой женщине природой лишь на определенный срок, который в недалеком прошлом заканчивался в 45–48-летнем возрасте. Ныне он продолжается до 50 лет и даже больше (правда, ненамного). Не так давно (в довоенное время) на Украине зарегистрирована 63-летняя роженица. И все же подобные случаи — исключение из правила. Ясно, почему «эффективными» считаются обычно семьи, где жена не старше 50 лет

Если же нас интересует нижняя граница этого периода, то прежде всего, очевидно, не биологически, а социально обусловленная — допустимая юридически, а не физиологически возможная. Та, которая устанавливается обществом на основе научных соображений. У нас, например, начало брачного возраста совпадает с совершеннолетием, хотя и может быть передвинуто законодательством союзных республик на более ранние сроки, но максимум на 2 года.

Конечно, и здесь бывают отклонения: в 1924–1931 годах, например, пятеро американок умудрились стать мамашами в 11 лет. И не где-нибудь, а в США, хотя там преждевременное материнство всегда осуждалось и государством, и церковью, и общественностью (и тем не менее пришлось организовать «специализированные» школы для беременных учениц). Что уж говорить о развивающихся странах! О целых народах, где раннее замужество освящено традицией…

Стоя на почве реальности, демографы вынуждены принять возрастные рамки фактической фертильности (плодовитости) такими: в среднем от 15 до 50 лет. Правда, в развитых странах (например, в СССР) этот возраст предлагают отсчитывать с 17 лет. Как бы там ни было, округленно он равен 35 годам, да и то с известной натяжкой. И лишь теоретически способен вместить десятки рождений. Между тем даже дюжина их означает для женщины скованность по рукам и по ногам семейными заботами, ограниченную возможность заниматься какими-то иными делами, кроме домашних.

Бесспорно, воспитание потомства — дело архиважное. Но посвятить себя только ему едва ли захотят в большинстве своем представительницы прекрасного пола. Кроме того, для них не столь уж и безобидны чересчур, частые и многочисленные роды, особенно поздние, которые небезопасны и для матери, и для ребенка. Что ж, советские демографы и не предлагают ориентироваться на многодетность. Она, по-видимому, так и останется уделом незначительного меньшинства.

А вот трое детей… Это лучше, чем двое и тем паче одно дитя, не только для общества, но и для семьи. Начнем с того, что вероятность умереть преждевременно, сколь ни мала она при нашем здравоохранении, все же, как мы видели, не равна нулю, и с ней нельзя не считаться в наш беспокойный век. Тревога за судьбу одного-единственного дитяти сопровождает родителей всю жизнь, нарастая с возрастом. Да и первенец нередко слабее второго и третьего ребенка, менее жизнестоек. Но это еще не все.

Когда малыш один у отца с матерью, он волей-неволей концентрирует на себе все их родительское внимание, заставляя нарушать заповедь «не сотвори себе кумира». И нередко вырастает эгоистом, который переоценивает собственную персону, отличается повышенной требовательностью к окружающим, но не к себе самому. Таким людям труднее найти общий язык с кем бы то ни было, им нелегко приходится в жизни. Зато те, кто привык сызмала делиться во всем с братьями-сестрами, чувствовать их локоть, гораздо проще налаживает взаимоотношения с другими, правильнее представляет свое место, роль одиночки в коллективе.

Наконец, для самой женщины более естественно рожать неоднократно — это лучше, чем единожды и тем более ни разу, для ее же организма. Кроме тех случаев, разумеется, когда это противопоказано по медицинским соображениям.

Конечно, всякие роды болезненны и внушают вполне понятный страх — перед страданиями да и риском для здоровья, сколь бы мал он ни был. Иногда приходится слышать: хорошо бы, мол, по желанию программировать численность потомства так, чтобы разрешаться от бремени, скажем, тремя одновременно. Дабы «отмучиться раз и навсегда». К тому же «параллельное» воспитание, вероятно, более приемлемо для иных пап и мам, нежели «последовательное», когда все надо начинать с самого начала.

Что ж, если рассуждать теоретически, то такое регулирование, по-видимому, вполне по силам завтрашней науке. Только вот целесообразно ли оно практически? Многоплодие у человека — отклонение от нормы, вредное порой для близнецов: они нередко мешают друг другу развиваться в материнской утробе. Неспроста ведь, чем они многочисленней, тем реже встречается это исключение.

Историк лангобардов П. Диаконус приводит пример, когда на свет появилась «великолепная семерка» близнецов. Это всегда было редчайшим явлением — недаром оно привлекло к себе внимание бытописателя. Впрочем, и шестеро новорожденных — отнюдь не ординарное событие. Зарегистрировано несколько таких случаев (достоверных), но малыши обычно вскоре умирали. «Пятерки» ребятишек появлялись многие десятки раз, но выживали вроде бы лишь в пятнадцати случаях, как, например, в 1934 году в Канаде, в 1943-м — в Аргентине, в 1971-м — в Польше.

Подсчитано, что двойни рождаются приблизительно в 80–85 раз реже, чем один ребенок, тройни — во столько же раз реже, чем двойни. Подмечено такое соотношение для новорожденных:

Эта закономерность, подтвержденная многочисленными наблюдениями на протяжении столетий, вероятно, останется в силе и завтра. Но не внесет ли будущее некоторые коррективы в естественный порядок вещей?

Представьте: из одной-единственной клетки, отторгнутой от вашего тела и помещенной в «биологическую колыбель», вырастает двойник, полностью повторяющий вас. Вы оба окажетесь абсолютными близнецами. С одной только разницей — в возрасте. Она может составлять годы, десятилетия, сколько угодно. Сколько нужно, например, для того, чтобы пополнить ряды нового поколения, численность которого почему-либо недостаточно высока (допустим, из-за пониженной рождаемости, которая предвидится в таком-то году — текущем, следующем, близком).

Поговаривают о том, что таким вот копированием любую редкостную одаренность удалось бы сделать бессмертной. Сам ее носитель, разумеется, рано или поздно умирал бы, но его гений каждый раз возрождался бы в более молодом своем альтер эго, «другом я». Это, мол, помогло бы решить проблему кадров для науки, для любой профессиональной сферы.

А если при таком дополнительном воспроизводстве населения отдавать предпочтение близнецам-братьям перед сестрами, то вполне-де реально компенсировать нехватку мужчин, вызванную их «сверхсмертностью». Если же былой их «дефицит» сменится некоторым «перевесом» внутри каждого поколения, тот тут вроде бы нет ничего дурного. Известно ведь, что женихи обычно старше своих невест. А оптимальные возрастные соотношения для вступающих в брак, по мнению немецкого ученого Зельгейма, таковы (в среднем):

Следует учитывать и то, что верхняя граница так называемого детородного возраста для мужчин замет но выше, чем для женщин. Так что численное превосходство мужчин над женщинами внутри каждого поколения желательней, чем даже полное их равенство (арифметическое, конечно). Между тем в действительности, как мы знаем, все наоборот: с годами все заметней доминирует именно прекрасный пол.

Новую надежду покончить с этой несправедливостью природы пробудили достижения биологии, открывшие возможность программировать пол будущих детей. Установить его загодя, даже на ранней стадии внутриутробной жизни, удается уже сейчас. Выходит, уже сейчас «нетрудно» выбирать его, искусственно прерывая беременность «неугодного типа»? Увы, ее прекращение, не вызванное суровой необходимостью, всегда опасно для здоровья женщины и, кроме того, грозит бесплодием.

Энтузиасты идеи, однако, не унимаются. Дескать, наука в состоянии предоставить супругам решение вопроса «сын или дочь?» еще до того, как произойдет слияние материнской и отцовской зародышевых клеток. Но что получится, если, планируя потомство, большинство предпочтет мальчиков девочкам или наоборот? Произвол здесь может обернуться более печальными последствиями, нежели упрямый в своем биологизме «мудрый порядок Натуры».

Впрочем, пока все это скорее фантастика, даром что научная.

Вспоминаются, правда, опыты профессора Д. Пет-руччи, итальянского ученого, который помещал оплодотворенную яйцеклетку в искусственную «биологическую колыбель» и растил там человеческий зародыш, наблюдая за его развитием многие месяцы. Жизнь эмбриона рано или поздно приходилось прерывать. Отчасти потому, что в нем намечались признаки уродств, отчасти потому, что подобным экспериментам воспротивился Ватикан.

Конечно, никому не возбраняется вообразить, что когда-нибудь появится такой «инкубатор». Что вышедшие из него люди будут пополнять численность поколений, появившихся на свет естественным путем, и помогут человечеству корректировать структуру и прирост населения. Даже воспрепятствовать постарению обществ…

Но так можно зайти слишком далеко. А если опуститься на почву реальности?

Статистика свидетельствует: примерно 10 процентов супружеских пар бездетны не по своей воле, а по несчастью. Таким плачевным исходом чреваты, например, аборты. Между тем самоочевидно: нежелательную беременность лучше предупреждать заранее, не допускать вообще, чем прерывать потом искусственно. Нынешние контрацептивы — достаточна надежные предохранительные средства, совершенно безвредные, к тому же простые и недорогие.

Конечно, бесплодие может быть обусловлено и другими причинами. Как бы там ни было, медицина борется с ним все успешнее. Оно во многих случаях излечимо — и у женщин, и у мужчин. Ну а если врачи оказались бессильны что-либо сделать? Все ли потеряно для супругов? Если жеиа способна иметь ребенка, а муж, который лишен возможности быть отцом, хочет, чтобы она стала матерью, тогда наука в состоянии помочь семье.

В Грузии есть Институт физиологии и патологий женщины имени И. Жордания, где занимаются и проблемой бесплодия. Профессор Жордания, выне покойный, продемонстрировал новые возможности, которые открывает в борьбе с бездетностью так называемое гетерономное зачатие (ГЗ). Оно дало радость материнства всем пациенткам профессора Жордания, изъявившим желание прибегнуть к этому методу, в основе которого лежит искусственнее оплодотворение. Малыши растут совершенно здоровыми. Их подлинные отцы остаются для всех анонимами, да и сами, кстати, не знают своих сыновей или дочерей, появившихся на свет благодаря методу ГЗ. Не подозревают даже, что стали родителями.

«В последние годы только в США благодаря методу ГЗ родилось около 150 тысяч детей, — писал недавно еженедельник „Вохенпост“ (ГДР). — Открытие способа консервирования мужских зародышей — несомненный прогресс биологии и медицины. Но, как и многие другие открытия нашего времени, оно вторгается в человеческую жизнь, ставя перед нами социальные, моральные, мировоззренческие проблемы».

И тем не менее стоит ли отвергать с порога подобное медицинское вмешательство, если в нем для многих теплится последняя искра надежды? Именно с нее для тысяч и тысяч супружеских пар могло бы начаться семейное планирование. Такое, разумеется, которое предполагает поистине сознательное отцовство, а не только материнство.

Не исключено, что этим шансом не пренебрегли бы и те жентины, которые почему-либо вынуждены мыкать одиночество. Не все ведь могут выйти замуж. Понятно, что воспитание ребенка без отца порождает, свои проблемы. Но разве они неразрешимы? И разве они сложнее тех, которые стоят перед нынешней матерью-одиночкой? Справиться с ними помогает система детских учреждений. А со временем, как полагал академик С. Струмилин, именно ей целесообразно препоручить все заботы о подрастающих поколениях.

По проекту советского ученого, любой ребенок сможет воспитываться вне семьи. Сразу же по выходе из родильного дома малыш окажется в яслях, оттуда попадет в детский сад с круглосуточным содержанием, потом — в школу-интернат… Понятно, что видеться со своим чадом и взять его домой родители вправе в любое время, когда только пожелают.

— Да, это, пожалуй, потенциальные резервы, к тому же не столь уж значительные. А реальные? И соответствующие масштабам проблем, стоящих перед обществом? Может ли здесь демография хоть чем-то помочь людям?

— Ее цель как раз в тем и заключается! Чтобы выявлять не только проблемы, но и возможности разрешить их. Чтобы наметить дальновидную политику народонаселения, конкретные меры для конкретных условий.

— Мы заинтересованы в повышении рождаемости, и, конечно, она у нас поднимется. Но многие страны заинтересованы в ее сокращении, а упадет ли она там? Планета одна; не приведет ли «демографический взрыв» в «третьем мире» к глобальной перенаселенности?

— Такой угрозы нет.

Что же все-таки ожидает землян? Скорее «недонаселенность», чем «перенаселенность», — вот что в действительности может стать для людей проблемой номер один. Странно звучит, не правда ли? Когда об этом лет 10 назад заговорили советские авторы — социолог И. Бестужев-Лада, доктор исторических наук, и писатель О. Писаржевский, известный популяризатор науки, — их слова были встречены не без иронии. Такая точка зрения казалась «весьма оригинальной» (читай: мало кем разделяемой, как бы «недонаселенной» знатоками). Диаметрально противоположная «перенаселенному» полюсу пессимизма, она воспринималась как «другая крайность».

Как раз тогда только что вышла книга «Перенаселенность» (Париж, 1964). Написавший ее не просто автор, но авторитет: французский демограф Г. Бутуль, вице-президент Международного института социологии. Подобно многим своим западным коллегам, он уверял, будто обсуждаемый им вопрос, вынесенный в заглавие, — серьезнейшая из проблем, вставших перед человечеством.

«На деле человечеству вряд ли придется столкнуться с угрозой „перенаселения“ Земли, — читаем в книге И. Бестужева-Лады и О. Писаржевского „Контуры грядущего“ (Москва, 1965). — Есть веские основания полагать, что ему придется встретиться с проблемой „недонаселения“ — нехватки миллиардов и миллиардов людей, необходимых для осуществления грандиозных проектов полного освоения земного шара и солнечной системы».

Вроде бы и впрямь «полюс оптимизма», но какого?

Отнюдь не бодряческого, благодушно-беззаботного, который расхолаживал бы людей. Вводя непривычный (доныне!) неологизм «недонаселение», советские публицисты нашли для него точное выражение в недвусмысленном сочетании с понятием «проблема». Правда, имеется в виду будущее. Но не начинается ли оно уже в настоящем?

Вспомните, сколь быстро старится население. И все в целом, и, в частности, занятое. Доля иждивенцев все больше, работников соответственно меньше; нагрузка на них возрастает, обостряется проблема трудовых ресурсов. А если так будет продолжаться и далее? Правда, эта тенденция свойственна преимущественно развитым странам. Но разве они не станут многочисленней благодаря социально-экономическому прогрессу в развивающихся государствах?

«Омолодить» общества помогает, как мы знаем, повышение рождаемости. Неудивительно, что ныне ее стремятся поднять во многих странах. Как вы думаете, сколько на свете государств, где она поощряется? Десятки! Чуть ли не каждое третье — из полутора сотен.

Конечно, кое-где население растет настолько быстро, что это выходит за рамки экономической целесообразности, говорит профессор Д. Валентей. В 1971 году, например, в странах Азии, Африки, Латинской Америки оно увеличилось на 65 миллионов человек, тогда как во всем остальном мире — на 11 миллионов. Но правомерно ли упирать на «избыточность потребительских масс»? Не лучше ли акцентировать внимание на недостаточности производительных сил?

Грозит ли планете «демографический взрыв», начавшийся в «третьем мире»? Нет. Суммируя мнения большинства своих коллег, ученый разъясняет: рождаемость в развивающихся государствах неизбежно упадет — под влиянием социально-экономических факторов. К 2100–2150 годам численность населения стабилизируется в интервале от 8 до 12,5 миллиарда человек.

Подчеркивая, что радикальное решение проблемы лежит на пути социально-экономических преобразований, советский ученый не отвергает и вспомогательные меры, считая вполне оправданной активную демографическую политику.

Делб идет о попытках повлиять на рождаемость. Каким же образом? Все зависит от того, какова она. Напомним, что ее характеризуют обычно числом родившихся за год в расчете на 1000 душ населения. А измеряют в промилле (‰). Не путать с %! Процент — единица, которая вдесятеро крупнее: 1 % = 10‰ (pro cent в переводе с латыни означает «на сто», a pro mille — «на тысячу»).

Так вот, если эта величина переходит за 50 промилле, те она считается максимально высокой, ибо приближается к пределам физиологических возможностей женщин. Такой она испокон веков была в царской России да и почти повсюду в Евразии и на других континентах. Такова она доныне в некоторых слаборазвитых странах. Сопоставьте сравнительно недавние показатели для разных государств (по классификации профессора Урланиса):

Как видно, массовые показатели рождаемости отличаются гораздо меньше, чем ее индивидуальные проявления: колебания на семейном уровне действительно огромны — от бездетности до необычайной многодетности. И все же коэффициенты разнятся настолько заметно, что, казалось бы, демографическая политика не может быть единообразной. Действительно, для каждого государства она вроде бы своя особая, неповторимая. Где-то желательно понизить рождаемость, где-то поднять, а где-то оставить той же самой. Но к чему сводятся все эти устремления, пусть даже на первый взгляд противоположные? По существу, к тому, чтобы сделать ее оптимальной. То есть наиболее разумной, наилучшей в данных условиях, при тех или иных ограничениях. А какой именно — позволяет найти всесторонний анализ, включающий и экономико-демографические расчеты.

Зададимся, например, вопросом: какой прирост населения лучше — в 1 процент или… тоже в 1 процент? Все едино? Нет, конечно. Вспомним, как определяется этот показатель: рождаемость минус смертность. Допустим, первая равна 20 промилле, вторая — 10 промилле. Вычтем одну из другой. Получим 1 процент (10 промилле). Но тот же результат дадут и совершенно иные коэффициенты! Положим, 50 промилле и 40 промилле.

Возьмем теперь не разность, а сумму обеих величин. Это так называемый «оборот человеческих масс». В первом случае он составит 30 промилле. Во втором — 90 промилле. Втрое выше! А что это значит? Поколения сменяют друг друга намного быстрее. Гораздо больше людей уходит из жизни преждевременно, в цветущем возрасте, не успевая внести должный вклад в национальный доход. Вместе с ними теряются и «вложения в человека», которые делает общество, затрачивая усилия на воспитание, образоваяие, на удовлетворение всех нужд своих членов.

Зато чем меньше такой «оборот», тем «экономичней» воспроизводство населения. До революции он составлял у нас 80 промилле. И куда меньше {30 промилле) — в 1961 году, когда численность жителей в СССР увеличивалась теми же темпами, что и в царской России (1,7 процента, или 17 промилле). В 1971 году он опустился еще ниже — до 26 промилле.

За те же 10 лет годовой прирост населения сократился раза в полтора с лишним. В последнее время он колебался между 9 и 10 промилле, что составляет без малого 1 процент. Помните, каковы в этом случае демографические инвестиции? Что-то около 4 процентов национального дохода, а он от пятилетки к пятилетке увеличивается у нас ежегодно более высокими темпами. Такое опережение благоприятствует повышению и жизненного уровня, и рождаемости.

Разумеется, вовсе не обязательно стремиться к тому, чтобы прирост населения стал максимально высоким. Идеальная цель здесь иная — добиться, чтобы он всегда был оптимальным. Этот наиболее разумный уровень для конкретных исторических условий помогают найти экономико-демографические расчеты, строго оценивающие «рентабельность» каждого поколения в отдельности. Чем она выше, тем «рентабельней» и рост населения.

Важно не упускать из виду и другое. С постарением населения увеличивается общая (неповозрастная) смертность. Ничего удивительного: чем значительней становится доля тех, кому за 60, за 70, за 80, тем больше смертей — не самих по себе (их ровно столько, сколько и жизней), а в расчете на каждую тысячу человек, то есть при раскладке на всех людей, от новорожденных до долгожителей.

Этот коэффициент в дореволюционной России с ее низкой средней продолжительностью жизни был намного выше, чем сейчас, — 30 промилле. К 1950 году он уменьшился у нас втрое. К I960 году упал еще ниже — до 7,1 промилле. Но потом потихоньку пополз вверх: 7,3 промилле (1965 год), 8,2 промилле (1970)… Казалось бы, что тут попишешь? Население-то старится… Но ведь оно может «помолодеть»! Если поднимется рождаемость.

Спору нет, ее падение вызвано у нас прежде всего культурным, социальным, экономическим прогрессом. Она давно уже ушла от тех физиологических пределов, к которым приближалась в дореволюционное время (примерно 50 промилле). Вот как изменялась она у нас по годам: 31,2 промилле (1940), 26,7 промилле (1950), 24,9 промилле (1960), 17,4 промилле (1970). И, как уже говорилось, оказалась ниже оптимальной.

В последнее время, правда, наметился перелом. Под уклон она катилась лишь до 1969 года: 18,4 промилле (1965), 18,2 промилле (1966), 17,3 промилле (1967), 17,2 промилле (1968), 17,0 промилле (1969). Потом пошла в гору: 17,4 промилле (1970), 17,8 промилле (1971), 17,9 промилле (1972)… Однако, как показывают прогнозы, трудно надеяться, что она достигнет оптимального уровня сама собой, естественным путем, без сознательных усилий всех нас — всех вместе и каждого в отдельности.

Советские демографы не ограничиваются призывами активней стимулировать рождаемость. Они предлагают конкретные меры, как этого добиться.

По мнению кандидата экономических наук В. Переведенцева, одно из главных препятствий, мешающих очень многим обзавестись вторым-третьим-четвертым ребенком, — нехватка свободного времени. Если бы домашние дела отнимали у женщины не 5–6 часов в сутки, а хотя бы вдвое меньше, детей тогда наверняка стало бы гораздо больше. Как же разгрузить ее после работы? Конечно, можно уповать на помощь мужа. Но очень и очень многое зависит от сферы обслуживания, которая оставляет желать лучшего и требует дальнейших усовершенствований.

А сколько людей остается одинокими! Как помочь им обрести семейное счастье?

Вполне серьезно дискутируется вопрос об информационных центрах, оборудованных ЭВМ, которые помогали бы занятым людям покончить со своим одиночеством, вдовством. «Облегчить встречу с подругой жизни, очевидно, все же нужно, — делится своим убеждением профессор Б. Урланис. — Может быть, и в самом деле „электронная сваха“ не такая уж плохая помощница. Почему знакомство в доме отдыха или в гостях — „добро“, а всякие другие пути — „зло“?»

А воспитание, просвещение? В борьбе с легкомысленным отношением к браку, семье, отцовству и материнству особые надежды возлагаются на школу, среднюю и высшую. Регулярные занятия по домоводству, специальные курсы сексологического ликбеза, пожалуй, куда эффективней спорадических вечеров на тему «Любовь и дружба». Меньше стало бы скороспелых свадеб и столь же молниеносных разводов, абортов, безотцовщины.

Конечно, сделать предстоит еще много. Но и сделано уже немало. У нас выплачиваются пособия многодетным женщинам и одиноким матерям. Постоянно. А по случаю беременности и родов — единовременно. Расширяется сеть детских учреждений. Девятая пятилетка ознаменовалась новыми мерами демографичен ской политики, намеченными XXIV съездом КПСС. Вспомнить хотя бы пособия по беременности и родам в размере полной зарплаты для всех женщин независимо от стажа. Увеличение числа оплачиваемых нерабочих дней в связи с болезнью ребенка. Пособия на детей для каждой семьи, где доход на одного ее члена меньше 50 рублей.

У нас есть все условия, чтобы воспроизводство населения достигло оптимального уровня. Огромны возможности, таящиеся в недрах социалистической системы. Но наивно прозвучал бы призыв уповать только на общество. Можно ли умалять роль каждой семьи, каждой личности? Вопрос о будущих детях решается нами самими, внутрисемейным, а не каким-то общегосударственным планированием. И вполне естественно пожелать, чтобы оно продумывалось всесторонне, с позиций не только личных, но и общественных интересов.

И проблемы народонаселения, и их решения обусловлены демографическим поведением всех и каждого. Но прежде всего молодежи, которой и посвящена эта книга.

* * *

1974-й… Он объявлен ООН «Годом народонаселения». Разумеется, неспроста. Но только ли ради того, чтобы лишний раз напомнить всему миру, сколь актульны демографические проблемы? Думается, не только.

«Изгнанная из университетов, презираемая экономистами, неизвестная „порядочным людям“, эта капитальная наука в течение двух столетий должна была довольствоваться пребыванием в диком состоянии. Даже один из 100 взрослых людей не получил к 1950 году за свои 8, 10 или 12 лет школьного обучения самых элементарных зачатков знаний из этой фундаментальной области. Еще и сегодня в университетской среде она рассматривается как выскочка, а не как дочь благородных родителей. Если ей и пожаловали место в рамках современных институтов, то лишь для того, чтобы сделать из нее что-то вроде пансионерки, квартиросъемщицы и, таким образом, избежать того, чтобы дать ей свое собственное место, свою автономию, свои возможности развития».

Так писал о демографии один из крупнейших ее представителей — французский ученый А. Сови. Он подчеркивал, что взрыв народонаселения начался в мире, ничего не знающем о ней. Правда, перед нами слова 10-летней давности.

Но вот свидетельство 1973 года: «Воспроизводство населения — извечный процесс, в течении которого долго ничего не менялось и, казалось, не будет меняться, он не привлекал большого внимания науки, — пишет советский демограф А. Вишневский. — Изменения наступили с необыкновенной стремительностью и поставили огромное количество вопросов, к ответу на которые наука во всем мире оказалась не подготовленной. Общество не сразу осознало возникшую ситуацию…

Разумеется, воспроизводство населения не прекратится от того, что мы мало знаем о нем. Но ущерб от того, что в силу недостаточного знания демографическое развитие страны получит не совсем верную оценку, что какие-то меры не будут приняты, а какие-то будут приняты несвоевременно, или даже от того, что будут приняты не те меры, — такой ущерб может быть велик».

А вот книга 1974 года — «Проблемы динамики населения СССР». Ее автор, крупнейший наш демограф Б. Урланис, многочисленными примерами иллюстрирует жизненную важность перспективных расчетов, которые позволяют со всей возможной точностью предвидеть численность наших сограждан во всех поколениях. Действительно, как наметить масштабы производства и потребления, если не знать заранее, сколько окажется у нас работников и иждивенцев через 5, 10, 20 лет?

Трудно спланировать даже выпуск одежды или обуви, если неизвестно, сколько мужчин и женщин будет в тех или иных возрастах. У нас широко ведется жилищное строительство, а дома ставятся на многие десятилетия. Значит, его программа должна исходить из предполагаемых изменений, ожидающих и размеры, и количество семей. А сколько понадобится яслей, детских садов, школ? Это предопределяется рождаемостью — не только сегодняшней, но и завтрашней. От ее уровня зависит и будущая численность призывников, то есть не что иное, как обороноспособность страны.

При капитализме подобное предвидение имеет весьма ограниченную сферу применения, зато при социализме — самую широкую, ибо теснейшим образом связано с народнохозяйственными планами, подчеркивает профессор Урланис. «В условиях построения коммунистического общества демографические прогнозы приобретают особую роль, так как увеличиваются возможности рационального воздействия на ход демографических процессов, — пишет ученый. — Возможность управления будущим — наше основное преимущество, которым мы должны широко воспользоваться».

Наша страна продемонстрировала реальность управления всеми процессами, которые протекают в социалистическом обществе. Ясно, что такое регулирование не может не базироваться на строго научной основе. Но ни для кого не секрет, что в области демографических явлений еще очень многие опираются на добрую старую интуицию, которой подменяются точные знания, строгие оценки, верный расчет.

Год народонаселения будет способствовать росту демографической культуры среди широких масс. Ее воспитанию у подрастающих поколений, что особенно важно. Им, должно быть, и невдомек, что, вникая в демографический прогноз на 2000-й, скажем, год, они прикасаются к собственному будущему, до которого рукой подать. Уже родились все государственные деятели, которые будут проводить в 2000 году ту или иную демографическую политику. И все крупные специалисты того времени, которые будут ее разрабатывать. Одни еще сидят за школьной партой, другие — на студенческой скамье, но они уже среди нас.

Многие демографические проблемы будущего закладываются в настоящем. Смягчить их остроту позволит правильное демографическое поведение. Но оно немыслимо без демографической грамотности. A тa начинается с демографической азбуки.

Книга, которую вы держите в руках, вовсе не претендует на то, чтобы стать одним из таких букварей. Демографическое просвещение — дело специалистов. Именно от них все мы ждем научно-популярные произведения всех жанров, кроме одного — скучного.

Цель в данном случае была гораздо скромнее — просто привлечь по мере возможности внимание читателей к этой замечательной науке. Показать, что с ней переплетаются многие другие области знания, которые нам более известны. И что с ней связаны даже такие явления нашего повседневного бытия, которые, казалось бы, бесконечно далеки от нее.

Content

Бобров Лев Викторович Поговорим о демографии