Леонид Давидович Бершидский

Рембрандт должен умереть

1. Непростой замминистра

Москва, 2012

– Если бы не семья, был бы интеллигентным человеком, – Валерий Константинович Федяев произносит это без улыбки, как выстраданную мудрость. – Желание содержать семью и детей сгубило больше мужчин, чем алкоголь и шлюхи, вместе взятые. Не знаете, кто это сказал?

– По-моему, это народное, – пожимает плечами Иван.

– Вы согласны? Сами-то вы человек семейный?

Ивану неуютно: Федяева он видит в первый раз в жизни, а разговор как-то очень легко перепрыгнул на личные темы. Склонный краснеть, как все рыжие и веснушчатые, Иван начинает чувствовать покалывание в щеках.

– У меня дочь, ей тринадцать, но она живет отдельно.

– Так даже обиднее: семьи как бы и нет, а все равно вы, как честный человек, обязаны ее содержать. То на море отправить, то страховку медицинскую купить, верно?

Ну, хватит. То, что Иван Штарк вежлив и еще краснеет, как девица, часто создает о нем неверное первое впечатление. Но Иван в Москве не первый год и знает, как его корректировать.

– Валерий Константинович, давайте мы не будем обсуждать вашу коллекцию, а я вам дам один совет. Хотите эффективнее тратить деньги – говорите иногда жене и детям «нет». Это слово может сэкономить вам миллионы.

Штарку все время приходится иметь дело с коллекционерами. Еще какие-то 10 лет назад они не стеснялись признаться, что одержимы страстью: если уж любят Шагала, то готовы отдать последнее за очередную летающую корову или скрипача-оборванца; если собирают майсенский фарфор – то румяными пастушками занят каждый квадратный сантиметр и дома, и в кабинете. Теперь страсть не в моде: ее победил рационализм. Коллекция может и должна быть прибыльным предприятием: каждую вещь надо выбирать с таким расчетом, чтобы со временем она дорожала и приносила владельцу ежегодный процент, как вклад в банке. Хобби серьезного человека – это не слабость, а выход для творческой энергии, которая всегда созидательна, а значит, не может приносить убытка.

Работа Ивана – помогать серьезным людям в постановке страстей на рациональные рельсы, превращать мимолетные прихоти в бизнес-предприятия всем на зависть, показывать, что меценатство и подвижничество, – всего лишь маски дальновидности.

Недавно один клиент попросил Ивана проработать шоколадный магазин в Шайи-ан-Бьер с собственным производством. Оказался там случайно, проездом из долины Луары в Париж, купил конфеты для дочки, и теперь она их все время просит. Но кондитер отказывался доставлять бонбоны в Москву, утверждая, что они плохо переносят полеты. Клиент поборол первый импульс просто запустить в упрямца деньгами и купить лавку и попросил Ивана собрать информацию: какие у лавки прямые конкуренты в округе, не мешает ли ей соседний «Карфур», не падает ли спрос на шоколад в дальних пригородах Парижа. И представить расчет справедливой цены. Кондитер торговался страстно, но внял доводам рассудка и со слезами на глазах подписал бумаги.

Другой клиент сходил с ума по тибетским иконам тангка. Но сделал над собой усилие, сохранил рассудок и отправил Ивана в Непал, где много тибетских эмигрантов, а русскому не требуется спецразрешение на визит, как в Тибете. Иван должен был найти мастерскую по производству тангка, которая не только гордилась бы качеством своей работы, но и обладала отлаженной системой сбыта. И, конечно, обеспечивала владельцу искомый уровень прибыли. Штарк подошел к делу добросовестно и вернулся через месяц. Пока клиент изучал подробный отчет о рынке тангка и варианты приобретений, Иван перебирал четки и бормотал «Ом мани падме хум». В Бхаратпуре, увидев в центре тангка петуха, змею и свинью, образующих круг то ли взаимного пожирания, то ли взаимного порождения, Штарк поинтересовался смыслом аллегории и узнал про три яда: неудержимое желание, агрессию и невежество. Будь все его клиенты буддистами, Иван объяснял бы им, что его функция – поиск противоядия от всех трех.

Но клиенты Штарка – не буддисты. В последние пять лет они в основном из чиновничьего сословия, сменившего на вершинах московских холмов и бандитов, и «честных бизнесменов».

Вот и господин Федяев – замминистра финансов, даром что известнейший в Москве коллекционер. Он сидит напротив Ивана в маленькой кофейне на Покровке, где всего пять стульев, и оставшиеся три заняты сейчас семьей с начинающим капризничать грудничком. У Федяева мешки под глазами, угрюмая щетина и слишком длинные сальные волосы с проседью. Он желт лицом, а пальцы слегка дрожат: замминистра с трудом бросает курить. Явно купленный в магазине костюм топорщится на плечах, из галстука торчат тонкие ниточки, а забрызганные грязью ботинки на резиновом ходу Федяев и не пытается прятать под столом. Впечатлять кого-либо роскошью платья ему незачем: все, что на нем, стоит примерно как серебряные запонки Штарка. Иван работает в банке и одет строго по дресс-коду. Что, впрочем, не мешает ему в свои тридцать девять выглядеть студентом: длинный, сутулый, неуклюжий, светло-серые близорукие глаза за толстыми стеклами очков в роговой оправе.

– О, вы меня переоцениваете, – смеется Федяев, нисколько не смущенный дерзостью Ивана. – Я подкаблучник. Даже не представляю себе, как произнесу это ваше экономное слово. Так что давайте все-таки о коллекции. Я, собственно, о ней и начал. Коллекцию затеяла жена; вы, возможно, знаете ее, если любите балет. Елена Федяева.

– Прима Мариинки? – Иван не связывал своего нового клиента со знаменитой балериной: про них обоих писали в газетах, но про первого – в деловых новостях, а про вторую – на максимально удаленной от них полосе «Культура».

– Да, и большая любительница живописи. Особенно голландцев. Что вы, кстати, скажете про них?

– Про голландцев? Смотря про каких. Мондриан вот приносит четырнадцать процентов годового дохода, прогноз на ближайшие десять лет позитивный.

– Это пока его кафелем не начали сортиры выкладывать, – морщится Федяев. – Только раннего как-то еще можно рассматривать, но он ведь доходности такой не приносит? Хоть в этом и ужасно признаваться по нынешним временам, мы с Леной не понимаем абстракций. И даже к импрессионистам относимся спокойно.

– Какой санузел, такой и кафель, – кивает Иван. – Ваш, значит, не для Мондриана. А импрессионисты – да, переоценены. Моне, например, в последнее время приносит отрицательную доходность.

– Вот видите, – кивает Федяев. – Мы стараемся не уклоняться слишком сильно от темы старых мастеров. Дело в том, что… Вот спросите меня, откуда у меня деньги?

Иван снова чувствует, что начинает краснеть. Ему неприятно, что Федяев так откровенно делает из него соучастника.

– Неужели это деньги налогоплательщиков? – откровенно дерзит он уже в третий раз с начала разговора, нарушая все профессиональные правила: в конце концов, перед ним клиент. Но Федяев будто не слышит его.

– Вы покраснели. Как трогательно. Я так не умею. Но, возможно, мои дети будут краснеть, если им зададут этот бестактный вопрос. А внуки, я надеюсь, уже не будут. Так что у нас, так сказать, очень длинный инвестиционный горизонт. Мы с Леной верим в искусство, прошедшее проверку временем: значит, еще пара поколений ему точно не повредит.

– С точки зрения вложения средств, – произносит Иван сухо, пытаясь ввести разговор в профессиональное русло, – старые голландцы – это не лучший вариант. Рембрандт, например, это всего процентов восемь годовых. И он еще – из самых динамичных.

Чтобы было легче перестраивать мозги клиентов с коллекционерского подхода на деловой, Иван выучил наизусть список первых пятидесяти художников по рыночной капитализации. То есть по сумме цен, по которым их работы продавались на аукционах за новейшую историю арт-бизнеса. На первом месте – дьявольски плодовитый Пикассо, чьим наследием наторговали на миллиард семьсот миллионов долларов. В конце списка – Микеланджело, не потому, что он хуже или не такой модный, – просто его лучшие произведения украшают стены итальянских церквей и никогда не попадут на рынок. А то, что попало, продалось в сумме всего на тридцать пять миллионов долларов.

– Рембрандт, – повторяет за Иваном Федяев. – Собственно, к нему у меня сейчас особый интерес. – И без всякой логической связки: – Вы мне нравитесь, Иван, вы выглядите как человек искренний, хотя стараетесь казаться резким и циничным. Кроме того, у вас отличные рекомендации. Виталий Коган говорит, что не повышает вас только потому, что ему вас некем заменить.

С Виталей Коганом Иван учился на одном курсе в Финансовом институте. Коган быстро выбился в люди и к середине двухтысячных выстроил свой «АА-Банк», самый быстрорастущий в тридцатке крупнейших в России. Даже кризис 2008 года не выбил Когана из седла. Иван в «АА-Банке» – рядовой сотрудник: у него нет подчиненных. И почти никто не знает, что у них с Коганом – одинаковые татуировки: у председателя правления крылатая свинья на левом плече, у аналитика по нетрадиционным инвестициям – на правом. Смысл в том, что свиньи обычно не летают – но если очень надо, в принципе могут. В начале двадцатого века лорд Брабазон, пионер английской авиации, на спор посадил свинью в корзину и протащил ее над землей своим «Вуазеном». Свинья выжила и ничего не поняла, как и подобает свинье в буддийской традиции. Коган и Штарк когда-то решили быть брабазонами: делать так, чтобы свиньи летали. Татуировок не видно под костюмами, но никуда они, конечно, не делись.

– Я давно работаю, поэтому могу иногда отказывать клиентам, – говорит Штарк. – Стараюсь, например, не смешивать личное и профессиональное.

– Так не всегда получается, вы в этом убедитесь по ходу нашей с вами работы. Рембрандт, который меня сейчас интересует, – довольно известное полотно. «Христос в бурю на море Галилейском», его единственная марина. До 1990 года эта картина была в коллекции Музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. Вы знаете ее историю?

Штарк знает, но на секунду потерял дар речи.

– Вы имеете в виду «Бурю на море Галилейском», которую украли из музея и до сих пор ищут?

– Да, именно ее. Эта картина, кажется, всплыла. На днях я виделся с дамой, которая ищет на нее покупателя. Вы удивитесь, но эта дама вам знакома. Собственно, обратиться к вам меня побудило именно это обстоятельство, а не ваша блестящая репутация как специалиста по инвестициям в искусство.

Как раз в этот момент грудничок, мирно спавший на руках у матери, пока остальные четыре посетителя кофейни беседовали о своем, включает сирену. Отец тщетно делает ему козу, а мать пытается заткнуть орущий ротик пустышкой и виновато смотрит в сторону Федяева со Штарком. «Это у них явно первый ребенок», – думает Иван. И не успевает задать Федяеву очевидный вопрос, что же это за дама такая. Потому что непростой замминистра поднимается, запахивает присыпанное перхотью пальтецо, бросает через плечо: «Я скоро позвоню» – и выходит под мокрый снег. Под аккомпанемент детского рева Штарк расплачивается за кофе.

В банк возвращаться нет смысла – уже почти семь вечера. В такси по дороге домой, на проспект Мира, Иван перебирает в уме знакомых женщин, имеющих отношение к арт-рынку. Корнеева? Но зачем ей рисковать только что вошедшей в моду галереей? Никольская? Выгонят взашей из «Сотбис», если прознают про такой побочный бизнес. Ну, то есть понятно, почему покупателя ищут в Москве: где еще такой заповедник для людей с деньгами, павлиньим самолюбием и хорошо развитым умением «решать вопросы»? Разве что параллельно прощупывают и богатых арабов. Но риск все равно огромен. Штарк всю жизнь старается держаться подальше от людей, склонных к неразумному риску, и уж тем более от криминала. Кого же Федяев имеет в виду? Говорил он очень уверенно, но Иван начинает подозревать, что замминистра его с кем-то путает.

На автомате Иван ставит чайник и задает сухой корм коту. Корниш рекс Фима – единственный сосед Штарка по «трешке» на седьмом этаже сталинского дома с колоннами. По строго соблюдаемой молчаливой договоренности они не мешают друг другу.

Заварив себе зеленого чаю, Штарк включает компьютер в поисках Нового Завета. Бумажной библии в квартире не водится. «И поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась водою. А Он спал на корме на возглавии. Его будят и говорят Ему: Учитель! неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем? И, встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? И убоялись страхом великим и говорили между собою: кто же Сей, что и ветер и море повинуются Ему?»

Штарк находит рембрандтовскую «Бурю» в приличном разрешении и долго разглядывает ее на своем тридцатидюймовом мониторе. На озере Киннерет – так его называют теперь в Израиле – Рембрандт никогда не был. Штарк был. Говорят, там и вправду бывают сильные штормы, но Ивану открылось спокойное большое озеро в окружении невысоких гор. Кажется, берег виден с любой его точки. На картине темень и волны, будто это Северное море в десятке миль от голландских берегов. Четырнадцать человек в утлой лодке. Одного, на корме, грубо растолкали, и он явно еще не понял, чего хотят от него эти люди, а только вспоминает, кто они. Времени на это у него мало. Пятеро пытаются справиться с двумя вышедшими из-под контроля парусами, но явно проигрывают ветру. Шестой изо всех сил вцепился в руль, но что толку, если баркас вот-вот перевернется? Седьмого рвет, и, кажется, сейчас он вывалится за борт.

Будят учителя аж двое, потому что на него теперь вся надежда. Остальные просто до смерти напуганы или отчаялись и готовятся к смерти – кроме одного; держась за натянутый канат, он смотрит не на вспученные паруса, не на Христа, не на рвущих жилы товарищей и не под ноги в ожидании конца. Он смотрит на Ивана, и лицо его Ивану знакомо. Да это же Рембрандт, собственной персоной!

Все-таки мания величия у художников – отдельная тема.

2. Ученик портретиста

Амстердам, 1633

– Ты теперь моя жена, – гордо сообщает сын мельника девушке, лежащей рядом с ним. Саския только что проснулась и, натянув одеяло до подбородка, снова закрыла глаза. И лениво улыбается, так что сын мельника заключает: все хорошо.

– Там, где я родилась, – шепчет Саския (а он-то, дурак, предъявил свои новые права во весь голос!), – у меннонитов есть такой обычай. Когда парень встречается с девушкой уже долго и они хотят обвенчаться, родственники разрешают им провести ночь вместе. В одной постели, но не раздеваясь. Строго-настрого предупреждают, что нельзя снимать одежду и нельзя идти до конца. А все остальное – можно.

– Но ведь никто не видит их, когда они вместе? Или кто-то все время стоит со свечкой?

– Конечно, никто не видит. Во Фризии люди доверяют друг другу. Не запирают дома, когда уходят.

– А ты была так с парнем – ну, по вашему обычаю?

– Конечно, нет. Это на фермах так делают. А я девушка из хорошей семьи! – Ее веселый голос понемногу становится громче: она почти привыкла быть здесь и говорить с ним вот так. Луч блеклого света из-за небрежно задернутой занавеси подбирается к кровати. Ученики сегодня не придут, впереди длинный день без чужих.

– Да, дочь бургомистра, как я мог забыть! – Он сам не понимает, чего больше в как бы ироничном ответе: насмешки или гордости.

– И вправду вы немного забываетесь! – Саския надувает губы. Она не хочет продолжать разговор про то, что с ней было или не было до него.

– Ну тогда и вы, мефрау, не забывайте, с кем имеете дело! Это моей кисти портрет Амалии, жены самого принца Оранского, висит в спальне у их высочеств! – Не удержался и приврал: принцесса сочла портрет недостаточно лестным и дала разрешение повесить его лишь в коридоре. Но ведь не вернула же, и плата получена сполна!

– О, простите великодушно, минхеер ван Рейн, любимый мастер принцев и анатомов! – продолжает игру Саския.

Сын мельника знает, что не выстоит против нее: она гораздо острее на язык, ловчее со словами. Она и в латинских подписях к его гравюрам находит ошибки, которых он не видит, хоть и выпускник латинской школы и даже в университете отучился почти год. (Впрочем, ее отец – тот сам основал университет.) Чтобы не признавать поражение, сын мельника забирается под одеяло с головой, щекочет ее кожу усами, прикасается языком. Саския мягко отталкивает его и выбирается из постели: она в настроении пошалить.

Комната к этому располагает: это не спальня, а склад самого нелепого и странного барахла, антикварная лавка сумасшедшего. Вот какие-то дикарские, явно издалека привезенные, блестящие доспехи на маленького, но свирепого рыцаря: шлем – это маска с огромными суровыми бровями. Вот сваленные в кучу в углу плащи, шаровары, камзолы из богатых тканей – даже при скудном свете видно, что не новые, траченные молью. Вот резной, инкрустированный каменьями (стекляшками?) трон какого-то восточного монарха. Античные бюсты, папки, из которых торчат во все стороны гравюры на пожелтевшей бумаге, – и, конечно, повсюду картины, в роскошных золотых рамах и на подрамниках, а то и свернутые в трубу для отправки заказчикам. Только старинная Библия на пюпитре посреди комнаты взывает к умеренности: Саске, на самом деле ты еще только помолвлена. А что, если твой опекун, строгий пастор Сильвиус, узнает, где ты провела ночь?

Эти мысли легко выбросить из головы, если завернуться в парчовый плащ и забраться на трон (ноги не достают до пола: монарху полагалась скамеечка).

– Ну что, мастер ван Рейн, гожусь я в царицы Савские?

– Я не могу представить тебя в библейском сюжете, – отвечает сын мельника серьезно. – Может быть, это придет позже. Лучше надень свое платье, я нарисую тебя по-особенному.

Она повинуется. Игра с переодеваниями подождет – ему не может не понравиться, иначе зачем он, словно старьевщик, скупает вышедшее из моды да иноземное платье? Сын мельника своими толстыми пальцами скорее мешает, чем помогает застегивать крючки. Но прикасается к ней совсем не так неуклюже, как застегивает, и она послушно терпит сладкую щекотку, снова прикрыв глаза.

– Прикажете надеть и шляпу, господин портретист?

– Да, так будет лучше, на таком рисунке ты не должна быть простоволосой. Хотя я вряд ли покажу его кому-нибудь. – Художник говорит озабоченно, как будто уже начал работать. – Пергамент у меня где-то был, а вот насчет серебряного карандаша я что-то не уверен. Им сейчас почти никто не рисует.

Открывая и захлопывая ящики и ларцы, из которых вываливаются и раскатываются по комнате какие-то невидимые в полусумраке пустяковины, бормочет: «Я так не рисую обычно, это манера одного старого немецкого мастера, Альберта Дюрера, – сын мельника именует великого немца на голландский манер: он хоть и читает по-немецки, но нетерпелив с чужими звуками и словами. – Дюрер, он ужасный педант, смотришь на его гравюры и прямо чувствуешь запах пота… А вот когда он был настоящим художником, – так это с серебряным карандашом в руках. Знаешь, это на самом деле проволочка, тонкая проволочка из серебра. Когда начинаешь рисовать ею, получается линия, как волосок. А потом кончик проволоки тупится, и линия мягче, толще. То есть надо начинать с главного. Вот!»

Сын мельника сияет: он нашел свой серебряный карандаш. Саския садится за стол, вертит в пальцах цветок из букета, который вянет здесь не меньше недели. Саския смотрит на большого мужчину – а ведь только что он казался совсем мальчиком, – склонившегося над кусочком пергамента, ловит его взгляд, когда он поднимает глаза, чтобы схватить позу.

– Когда ты был маленький, как тебя называла мама? Рембрант – редкое имя. И длинное. Будь я француженкой, звала бы тебя Реми.

Он долго не поднимает глаза от рисунка.

– Знаешь, а я и не помню, чтобы меня как-то особенно называли. Я родился девятым в семье. Из моих старших братьев и сестер выжили пять.

«Отец любил звучные имена. Это ведь он стал подписываться «ван Рейн». На мешках с солодом. Наша мельница стоит на Рейне. А до этого у всех в роду были только отчества».

Снова опустил глаза, качает головой над рисунком: «Твои, по-моему, так и не поняли, что это не настоящая фамилия, как у тебя. Реми… ха!»

Саския чувствует, что ласкательное имя придется отложить до другого раза. Она заметила, что картины он подписывает одним именем, да еще вставил «д» перед последней буквой, – дочь бургомистра Саския ван Эйленбюрх никогда не задумывалась о важности имен, чего, кажется, не скажешь о девятом ребенке лейденского мельника. У него свои страхи, непохожие на мои, думает Саския, теребя цветок. Но, кажется, он любит, – едва ли она ошиблась, а значит, по крайней мере, ее страхи напрасны.

Тонкой линии хватает на глаза, губы в мягкой полуулыбке, пальцы левой руки, подпирающие голову. Подпись – «Это портрет моей жены в 21 год, на третий день после нашей помолвки 8 июня 1633 года» – выходит уже почти нечитаемой: кончик проволоки стерся, а слова, конечно, не главное.

* * *

Счастливый учитель – не очень внимательный учитель. Поймать такого и вывести на разговор о премудростях портретного искусства – и само по себе премудрость. «Мастер, позвольте спросить вас?» – «Позже, Флинк, мне сейчас надо уйти». И – на весь день по базарам с невестой, или, кажется, скорее женой, догадывается Флинк по всяким косвенным признакам; хоть он и подмастерье, а подмечать детали и читать язык тела умеет не хуже других. Возвращается к вечеру, когда свет уже недостаточно хорош, чтобы брать в руки кисть. Ну и возвращается, само собой, нагруженный покупками – теми, которые не доверил уличному мальчишке, едва плетущемуся сзади под тяжестью еще каких-то тюков. Откуда деньги на все это? Как же, вот заказы на портреты, а вот два ученика – Флинк, которому целых восемнадцать лет, да еще Фердинанд Бол, годом младше. Двести флоринов за одну фигуру, четыреста – за две. Два портрета уже месяц как почти готовы – кстати, ждут лишь мастера, чтоб он легкой рукой оживил лица.

Учитель вообще-то показывал Флинку, что он делает с лицами, чтобы они так надолго задерживали взгляд. Глаза и область вокруг них надо прописывать как можно детальнее и четче, самыми мелкими мазками, самой тонкой кисточкой, – тогда на них сразу обратят внимание. Художник должен заставить взгляд зрителя двигаться не как попало, а по специально проложенной дорожке. Мягкие тени – как двери, через которые взгляд легко проходит дальше. Резкие линии и углы – как стены, которые останавливают движение.

Умом Флинк это понимает и пробует делать, когда изображает себя и Бола, – в мастерской живописца ван Рейна подмастерьям достается писать только эти два лица. Ну, а на заказных портретах их дело – фон да одежда. Да и то под неусыпным надзором мастера. Правда, как раз сейчас – не таким уж неусыпным; Флинк подозревает, что, будь он халтурщиком, удавалось бы протащить любую мазню. Но он не халтурщик и придирается к себе, пожалуй, больше учителя, так что ни за один из портретов ему не стыдно.

Сегодня утром, однако, мастер вроде бы никуда не спешит. Возится с портретом дородной купчихи ван Бильдербек – делает ее едва уловимо косоглазой, кажется стоящему за спиной у учителя Флинку. И даже обращает к ученику нехарактерно длинную тираду:

– Эти чертовы портреты, Флинк… кажется, в этом году я написал их уже штук двадцать, не меньше. – Флинк точно знает, что на самом деле пока четырнадцать, но не перебивает. – Одинаковые физиономии, одинаковое платье; даже кружева женщинам, кажется, вязала одна кружевница! Скажу тебе по секрету, можно было бы даже не заставлять их позировать, а просто делать копии с самого первого портрета да и продавать их разным людям как их собственные изображения. И многие бы ничего не заметили, а если бы и заподозрили, все равно молча отсыпали бы свои двести флоринов. После «Урока анатомии доктора Тюльпа» они в очередь ко мне стоят – не потому, что им нравятся мои картины, а потому что они уважают нашего доброго доктора. Главный патологоанатом города не может ведь быть неправ.

Флинк молча соглашается с мастером, но на то у него своя причина: он подозревает, что умеет передавать сходство лучше учителя. Вот и Бол как-то раз сказал ему об этом – правда, может, просто хотел польстить старшему товарищу. А учитель – тот и вправду может позволить себе не слишком беспокоиться о сходстве и вообще о качестве. За какой-то год он сделался в Амстердаме таким модным, что ругать его осмелится только большой оригинал. Но оригинальничать здесь станет лишь дурак: в этом городе хорошо живет тот, кто знает правильных людей и не ссорится с ними. А людей правильнее доктора Тюльпа в столице республики немного.

– Если бы не собирался я жениться, ей-богу, послал бы к черту всю очередь, – продолжает мастер, наводя апоплексический румянец на щеки купчихи. – Верно говорят: праведнику уважение дороже денег. Но человеку семейному без денег никуда, будь он хоть сто раз праведник. Так что – превращаем уважение во флорины ради будущих маленьких ван Рейнов.

Флинк снова молчит, хотя знает, что деньги на самом деле не так уж необходимы будущей семье ван Рейнов: ведь Саския богатая наследница, приданого за ней дают целых сорок тысяч флоринов! Все, что мастер зарабатывает портретами, он тут же транжирит на всякие нелепые древности и на картины, которые сам не очень-то разглядывает, а подмастерьям велит изучать. Давеча приволокли в мастерскую большой двойной портрет – самого Рубенса, ни больше ни меньше! – он обошелся небось дороже любой работы, которую продал в этом году сам мастер ван Рейн. Даже дороже двух сцен снятия с креста, отправленных недавно ко двору в Гаагу. Принц не слишком щедр, да и затянул мастер с выполнением заказа.

Рембрандт словно угадывает мысли ученика, но, слава богу, не до конца.

– «Снятие с креста» писать было интересно, не то что эти треклятые портреты. Вот это мое, вот чем я должен заниматься. В живописи главное – движение, действие. Да вот и поэты ведь предпочитают не лица чьи-то описывать в стихах, а истории, сюжеты, классические или из Священного Писания. Ей-богу, если бы за иллюстрации к поэмам платили как за портреты, я бы только их и делал.

Как же, думает Флинк, кто заплатит двести флоринов за гравюру? А времени она у мастера занимает иной раз и две недели: почему-то мастер более требователен к совершенству своих офортов, чем к качеству холстов.

– Думаю, пора вам с Болом писать лица… – Флинк от такой нежданной радости готов подпрыгнуть, но затаился и слушает дальше. – Я хочу взяться за картину с сюжетом, показать, что я годен на большее, чем бесконечные эти постные рыла.

Слышали бы его клиенты, хихикает про себя Флинк. Но благодарность к учителю перевешивает привычную иронию.

– Спасибо большое за доверие, мастер, – произносит он почтительно и даже кланяется, хоть Рембрандт не видит его – занят длинным носом купчихи.

– Да ты сам не знаешь, за что благодаришь, Флинк. Через полгода вот где у тебя будут эти портреты, – учитель оборачивается к юнцу, чтобы показать кистью где. – А я – как еще они узнают, на что я способен? «Снятие с креста» никто не видит – во дворце слишком много картин, да и не то чтоб амстердамские богачи часто бывали в Гааге. А мне надо, чтобы увидели и зарубили на носу, – пара резких движений, и нос на портрете заостряется на манер бакланьего клюва, – что Рембрандт ван Рейн не для того явился в этот мир, чтобы малевать рожи.

– Какой сюжет вы выбрали, учитель? – масленым голосом интересуется Флинк.

– Думаю написать бурю на море Галилейском. Волны, рыбацкий баркас вот-вот перевернется. Чтоб он не утонул, придется вмешаться самому господу нашему Иисусу. Напишу без всякого заказа – вам с Болом только полезно будет побыть пока мною, а заодно заработать всем нам немного золота.

А ведь и я могу не только малевать рожи, неожиданно для себя самого думает Флинк, чему это я так обрадовался?

3. Утопленник моря Галилейского

Москва, 2012

Час ночи, а Иван все никак не отлипнет от монитора, несмотря на резь в глазах. Он видит только две верхние строчки в таблице окулиста, и вообще-то ему нельзя проводить столько времени перед экраном, но, однажды нырнув в новейшую историю «Бури», вынырнуть не так-то просто.

В Советском Союзе в 90-м году было не до Рембрандта, особенно висящего на стене американского музея. Но в Америке про ограбление музея Изабеллы Стюарт Гарднер знают даже те, кто никогда не был в картинной галерее. «Ограбление века» – газетный штамп, но в этом случае – максимально точное описание случившегося: имущество на полмиллиарда долларов не крали за один присест больше никогда. Двести пятьдесят миллионов из этой суммы стоит «Концерт» Вермеера, самый дорогой из украденных двенадцати предметов искусства. Еще двести миллионов, а то и больше, – «Буря на море Галилейском». Остальная добыча грабителей попроще. Например, «У Тортони» Эдуарда Мане.

За информацию, которая поможет вернуть похищенное, попечители музея предложили пять миллионов долларов. Всего-то, думает Иван, разглядывая «Концерт». С другой стороны, это как за двадцать процентов Усамы бен Ладена: за него же вроде назначали награду в двадцать пять миллионов? Все относительно.

Самое поразительное, что воров все еще активно ищут. Ведь больше двадцати лет прошло! Это какой же тогда в Америке срок давности на кражи искусства? Штарк продолжает раскопки и быстро выясняет, что именно из-за ограбления гарднеровского музея этот срок увеличили с шести лет до двадцати. Бостонские воры, конечно, могли рассчитывать на бессилие полиции уже в 1997-м: закон обратной силы не имеет. Но сами-то картины надо ведь найти. Тем более что по завещанию самой Изабеллы Гарднер в ее музее ничего нельзя менять – ни пополнять коллекцию, ни даже двигать мебель, – так что теперь на стенах там пустые рамы.

Главный вопрос, думает Штарк, вот в чем. Почему воры, переждав срок давности, просто не вернули эти картины? Ведь все-таки пять миллионов… А продать краденое за те же деньги, в которые шедевры оценивает легальный рынок, невозможно. Да и в принципе нельзя их продать. Кто, какой сумасшедший рискнет вывозить такое добро из Америки или даже перевозить из штата в штат? Это же будет новое преступление. Ну, хорошо, можно предположить, что в самом Бостоне нашелся фанатичный коллекционер, который хранит картины в подвале и каждый день спускается поглазеть на них с бокалом вина в руке. Как в мультике про Симпсонов: там на стене у мистера Бернса, хозяина электростанции, на которой работает Гомер Симпсон, вдруг обнаруживается «Концерт» Вермеера.

Всякие, конечно, бывают маньяки. Но невозможно представить себе маньяка с такой силой воли, чтоб ни разу никому не похвастаться «Бурей» в подвале. Иван знает, что крупные мафиози, серьезные ребята, не раз попадались на том, что украшали свое жилье крадеными картинами, а кто-то из гостей случайно узнавал шедевр по фотографии в журнале. За двадцать лет никто не сдал нашего коллекционера – такое трудно себе представить.

Ну, и другие странности есть в деле. Грабили музей два человека, переодевшиеся полицейскими, – так они смогли войти, приманить и «арестовать» охранников. То есть это не просто пьяные ирландцы вломились в музей поздно ночью, напраздновавшись в День святого Патрика, – люди явно готовились к серьезному делу. Тогда почему они провели в музее восемьдесят одну минуту, словно никуда не спешили? И зачем один из них забрался на кресло и долго пытался открутить от стены лист оргстекла, под которым был спрятан наполеоновский штандарт ценой в несколько тысяч долларов? Неужели они не понимали, что сколько стоит? Если ребята пришли за самыми дорогими картинами в музее по заказу маньяка-коллекционера, почему не взяли жемчужину собрания – «Европу» Тициана? А если брали то, что рассчитывали продать на рынке, зачем позарились на «Концерт» и «Бурю», которые скорее повисли бы камнем у них на шее, чем кто-то согласился бы их купить? Если это были профессионалы, все как-то нелогично, думает Иван, поднимаясь, чтобы снова поставить чайник.

Нет, на самом деле очень странное ограбление, а еще страннее, что, хотя про него знает вся Америка, ни разу не удалось напасть на след картин. Тысячи информаторов уже предлагали свои услуги ФБР; десятки сыщиков, профессионалов и любителей, брались выяснить, где картины; бостонские газеты объединялись, чтобы собрать и проверить анонимные наводки, – и ничего. Ни следа. Разве так бывает?

И вдруг, через двадцать два года, след обнаруживается. И где – тут, у нас, в Москве.

Чушь какая-то.

А Федяев вообще уверен, что ему не втюхивают подделку? Так уже попался один репортер из Boston Herald: какой-то арт-дилер, несколько раз сидевший в тюрьме за разные проявления нечестности, предъявил ему «Бурю» в гараже и даже позволил снять пробы, но экспертиза показала, что это была всего лишь копия. Новые русские, пусть и чиновники, люди увлекающиеся и оттого часто наивные; как замминистра мог убедиться, что дама, которая пришла к нему с предложением, не толкает туфту? Она что, привезла с собой картину и позволила Федяеву показать холст экспертам?

Утро вечера мудренее, решает Иван. Тем более что на бо€льшую часть этих вопросов безуспешно пыталось ответить уже столько специалистов, что вероятность обнаружить ответы с помощью «Гугла» или, скажем, интуитивно очень и очень невысока.

Но заснуть у Ивана не получается. В нарушение негласной договоренности Фима вспрыгивает на кровать и трется аэродинамичной головой о щеку Штарка. Но аналитик не гонит кота: сейчас компания даже кстати. Мурлыканье деликатного соседа вдруг наводит Ивана на простую мысль. Он включает ночник, заставляя кота щуриться.

– Слушай, Фим, а какого черта я вообще этим заморочился? Ведь совершенно ясно, что ввязываться нельзя, – произносит он вслух. Фима устремляет на Штарка желтые глаза, словно ждет объяснения. Но Иван вскакивает – к черту сон – и идет полуночничать с бутылкой «Арманьяка» в большую комнату, где из всего пакета «НТВ-Плюс» он смотрит только VH1 Classic – древние хиты в исполнении давно угасших поп-звезд.

Утром позвоню Федяеву, решает Иван, и скажу ему, что не желаю знать ни про какого Рембрандта и ни про каких знакомых женщин. Нет, сначала позвоню Витале Когану и все ему расскажу. Это как раз тот случай, когда клиент неправ. Участие в такой истории может весь «АА-Банк» пустить ко дну, что твой рыбацкий баркас на море Галилейском.

* * *

Проснувшись на ковре перед телевизором, Штарк хватает трубку стационарного телефона. И, не успев ничего набрать, слышит в ней незнакомый голос.

– Не звоните Когану, Иван, – произносит тот строго. – А лучше сами подождите звонка. Не уходите далеко от этого аппарата.

Первым делом Штарк, естественно, хватается за мобильный и набирает Когана. Но абонент оказывается недоступным.

Звонок, обещанный незнакомцем, раздается через полчаса. На этот раз Штарк узнает голос в трубке: Федяев, лично. За ночь замминистра решил, что он с Иваном на «ты».

– Иван, я приношу извинения за… ну, в общем… Я сам поговорил с Коганом. Нам надо встретиться, а потом некоторое время тебя не будет в Москве. Тебя внизу ждет машина, черный «Форд Мондео» с подмосковным номером. И не звони никому, пожалуйста. Я тоже приеду в аэропорт.

Ивану нечего сказать в ответ, и, когда Федяев кладет трубку, Штарк, уже по мобильному, набирает номер начальника службы безопасности банка. На этот раз никакие голоса не вклиниваются, а Николаич отвечает после первого же гудка.

– Я в курсе, – веско произносит полковник в отставке, не дав Ивану ничего спросить. – Хорошего полета и удачи.

Штарку кажется, что тут в голосе полковника проскальзывает жалость. Чтобы все-таки удостовериться, что все это действительно с ним происходит, Штарк отправляет Когану эсэмэску: «Виталя, я куда-то лечу? Что за черт?» Ответ приходит почти мгновенно: «Еще как летишь. Очень важный клиент».

Делать нечего. Не понимая, куда ему придется лететь, аналитик наудачу складывает в портплед два нейтральных синих костюма, заталкивает в сумку по полдюжины рубашек и галстуков, свитера, джинсы, айпод, зарядку, всякую прочую мелочь. И отправляется сдавать соседке кота. Та сразу берет Фиму на руки: кажется, если Штарк не вернется, оба они это без труда переживут.

«Мондео» действительно дежурит под окнами. Штарк залезает на переднее сиденье: сзади ему не тесно разве что в «Роллс-Ройсе». «Ну что, расслабиться и получить удовольствие, так, да?» – думает он. Интересно, почему Коган решил в это ввязаться, – он что, не понимает, что с нами со всеми будет, если мы попадемся? От ФБР не откупишься так просто, как от наших.

В аэропорту Федяев расхаживает взад-вперед перед входом в терминал. «Во как шалят нервишки!» – комментирует про себя Иван, как будто он в этой истории сторонний наблюдатель. Завидев подъехавший «Мондео», он приветственно поднимает руку, а потом как ни в чем не бывало протягивает ее выбравшемуся из машины Ивану.

Штарк руку игнорирует и смотрит Федяеву в глаза из-за толстых стекол очков.

– Должен вам сказать, Валерий Константинович, что при таком раскладе никакого желания помогать вам у меня нет. Участвовать в воровстве картин я тоже не желаю. Если вам нравятся морские пейзажи, купите Айвазовского – его полно на рынке, а я вам посчитаю, сколько процентов годовых принесет такая инвестиция.

– Иван, я отлично сознаю, что веду себя… некорректно. В надежде, что вы по ходу дела измените свое мнение о нашем предприятии. – Он перешел обратно на «вы», словно щадя чувства Штарка.

– Вашем предприятии, – поправляет Иван. – Я полечу, куда вы хотите, из уважения к Виталию Когану. Но, надеюсь, вы понимаете, что я не стану делать ничего незаконного.

– Я понимаю. Но это все-таки не мое предприятие, а наше. – Федяев выглядит усталым; такое впечатление, что со вчерашнего дня он так и не побрился. – Вы просто еще не знаете всех деталей, но обязательно узнаете, я обещаю. Софья Добродеева – это имя вам что-нибудь говорит?

4. Сейшн не задался

Бостон, 1990

Только треть населения Фенвея старше двадцати одного года, то есть имеет законное право бухнуть. Но в День святого Патрика даже у полиции нет претензий к нелегально веселым представителям оставшихся двух третей. Этот район населен по большей части студентами, а те умеют напомнить Бостону, что он был когда-то ирландским городом. В Ирландии ведь не проверяют документы у тех, кто решил выпить, тем более в национальный праздник.

Вот и у Джейми с Лори весь вечер никто документов не проверял. Сейчас второй час ночи, и домой совсем не хочется. У Джейми в футляре с трубой, которую он, кажется, берет с собой даже в магазин и в прачечный автомат, заныкана еще кварта ирландского виски.

– Пойдем постучимся к Рэю, – предлагает Джейми. – Он сегодня даже пива не выпил, бедняга, поскакал на свое сраное дежурство.

Раскрасневшаяся Лори хихикает, прижимаясь к Джейми поплотнее:

– Здорово! Там ночью должно быть уютно.

Он обнимает ее за плечи, и, слегка петляя и пошатываясь, они бредут по Пэлас-роуд мимо аптечного колледжа, потом мимо художественного, в котором учится Лори. Устроим джем с Рэем и кто там с ним еще сегодня, думает Джейми.

Двадцать минут второго, улицы уже опустели, праздник кончился. Но перед служебным входом в музей Гарднер, где Рэй работает охранником, стоит какая-то машина, и из нее как раз вылезают двое в форме. Джейми и Лори вовремя останавливаются как раз вне круга яркого света от уличного фонаря, и полицейские не торопясь направляются к двери музея. Тот, что пониже, звонит.

– Повезло нам, – шепчет Джейми, – минут на десять раньше, и нас бы спалили.

– Видать, и без нас нашлось, кому развлечь Рэя, – отвечает Лори.

Джейми знает, что по инструкции Рэй и его напарник, кто бы он ни был, никого не должны впускать в музей. Но в ночную смену правило это, как и многие правила в Фенвее, существует, чтобы его нарушать. Охранники – почти сплошь музыканты: видимо, взяли одного, он привел друга, так и повелось. Джазмены и рокеры – люди ночные, а тут еще и шесть восемьдесят в час. Не бог весть какие деньги, всего на два бакса больше минималки. Но когда закончился сейшн в клубе, не идти же домой: даже по кайфу посидеть перед мониторами, поиграть в криббидж да и позаниматься на инструменте – и никто не станет колотить в стену и звонить копам. Ну и почему не позвать иногда, не слишком часто, друга или подружку и даже не покурить немного травки? Как раз про траву в инструкции нет ни слова.

Дверь открывается, и полицейские заходят в музей: за какие-то тридцать секунд Рэй наверняка прикинул, кого он больше опасается – начальника службы безопасности, который платит ему копейки и боится не сразу найти замену, или копов, – и пришел к очевидному выводу, что копы страшнее.

Джейми и Лори притаились и ждут, что будет дальше: кого выведут? Или это вообще ложная тревога? Вторая бомба в ту же воронку не падает, и, когда копы свалят, можно будет все-таки постучаться: теперь-то Рэю точно надо немного выпить.

Но проходит пятнадцать минут, двадцать, а из музея никто не выходит.

– Пошли домой, Джейми, – шепчет Лори. – Давай уже не будем ничего ждать. И холодно.

Трубач трясет рыжими кудрями до плеч: погоди, интересно же, чем кончится дело.

– Давай подойдем поближе. Что они там делают так долго? А вдруг это вообще не копы?

Такая мысль Лори в голову не приходила.

– Доставай свою бутылку, давай отхлебнем немного для храбрости, – говорит она.

Джейми извлекает кварту и дает Лори отхлебнуть из горлышка, потом сам запрокидывает голову. Убрав бутылку в футляр, они крадучись пересекают Пэлас-роуд и сразу замечают, что дверь приоткрыта. Рука Джейми тянется к дверной ручке. Лори хватает его за плечо, и он слышит, как она шумно втягивает воздух.

– Тебе не страшно? – спрашивает она трагическим шепотом.

Вместо ответа Джейми открывает дверь пошире. За стойкой, где обычно сидят охранники, никого. И вообще вокруг пусто. Так не бывает, думает Джейми, где Рэй, где его напарник, где эти копы? Ведь кто-то всегда должен оставаться у стойки.

Сверху слышится шум, будто там двигают мебель.

– Пойдем отсюда, – еще раз шепчет Лори. – Не нравится мне это.

– Мне тоже, – хмурит лоб Джейми. – Но вдруг с Рэем что-то случилось… Не могу же я просто так уйти. Иди домой одна, я посмотрю, что тут. Завтра расскажу.

Джейми, конечно, шесть футов пять дюймов ростом, и, если бы не пристрастие к джазу и травке, играть бы ему в баскетбол за «Селтикс»; Джейми может за себя постоять, но тут явно какие-то нехорошие дела. Будущий скульптор Лори была в музее – днем – раз пять, не меньше. Здесь «Европа» Тициана, «Пьета» Микеланджело, Мане, Рембрандт, Вермеер – всё это должны серьезно охранять, думает она. Сейчас нагрянут еще какие-нибудь копы и загребут всех, а потом станут разбираться, как они с Джейми тут оказались, – и что они скажут? Что к ночи у них проснулась потребность в прекрасном?

– Нет, я с тобой. – Лори собирает остатки храбрости: ей почему-то кажется, что, если она сейчас уйдет, он больше не позвонит.

На лестнице нарастающий шум шагов. Джейми оглядывается, куда бы скрыться, но шаги – вроде две пары ног – теперь удаляются: эти двое спустились в подвал. Джейми и Лори на цыпочках пробираются в коридор первого этажа, прислушиваются, что будет дальше. Минут через пять шаги возвращаются. Подобравшись по стеночке к выходу в вестибюль служебного входа, Джейми видит, как двое усатых полицейских – один пониже, в очках, второй, высокий, с раскосыми азиатскими глазами, – оставляют возле двери две большие спортивные сумки. И, не веря глазам своим, – как высокий коп ногой вышибает дверь кабинета с табличкой «Охрана». Что происходит внутри, отсюда не видно, но из кабинета доносятся звуки, будто с корнем выдирают провода, а потом рвут бумагу.

Когда они выходят, у маленького в руках две видеокассеты, у высокого – бумажная лента с перфорацией по краям, из принтера. Маленький коп – ни черта он не коп! – запихивает все это в одну из спортивных сумок, и двое выходят в промозглую ночь. Джейми и Лори слышат, как заводится и уезжает машина.

– Ну, и что дальше? – шепчет Лори, уже уставшая бояться.

– Дальше пойдем посмотрим, что это было, – отвечает Джейми. – И надо найти Рэя, если он еще жив.

Все еще стараясь не шуметь, они поднимаются на второй этаж.

– Голландская комната, – говорит вполголоса Лори: она хорошо помнит, как здесь все устроено. Они сразу замечают две пустые рамы, аккуратно прислоненные к стене. Но что в было в этих рамах до визита «копов», непонятно; Лори, когда была здесь в первый раз, полчаса простояла с открытым ртом напротив «Концерта» Вермеера – волшебная картина! – и помнит, конечно, рембрандтовскую «Бурю на море Галилейском». Но обе эти картины на месте! А вот и третья рама, большая, и, кажется, Лори припоминает, чего теперь не хватает, – тут же был двойной портрет Рембрандта, мужчина и женщина в черном, в кружевных воротниках, он как бы в луче света…

– Почему они не взяли Вермеера? И «Бурю» – я слышала, это единственная марина Рембрандта? – От удивления Лори больше не шепчет.

Они идут дальше, и Лори видит, что на месте ван Дейк и Рубенс, Рафаэль, Боттичелли… Джейми никогда толком здесь не был, только внизу с охранниками. Он не любитель живописи, но даже ему ясно, какие сокровища не тронули «копы». А взяли что-то, чего Лори даже не помнит.

Оставив Джейми в маленькой комнатке сразу за итальянским залом – это Короткая галерея, вспоминает она, здесь Дега, – Лори поднимается выше, и, да, главное сокровище здешней коллекции – «Европа» Тициана – тоже на месте! Лори стоит перед большим холстом, выше ее роста, метра два в ширину, и разглядывает его в полумраке – уличный фонарь едва освещает зал. Вот это да! Она могла бы сейчас снять Тициана со стены и просто уйти, и никто никогда не узнал бы…

Джейми недолго рассматривает картины на втором этаже: его больше занимает судьба Рэя. Да и лучше Лори не видеть того, что он, наверное, найдет в подвале. Джейми ставит ногу на последнюю ступеньку лестницы – и слышит мычание. Но не стон, а музыку. Это любимая песня Рэя, дилановская I Shall Be Released. Рэй пытается напевать ее с заклеенным ртом, так это звучит. Джейми осторожно заглядывает в подвал и видит обоих охранников, прикованных наручниками – один к металлическому столу, второй к трубе.

Джейми колеблется пару секунд – и поворачивает назад. Слишком много вопросов будет к нему у Рэя с напарником. По дороге в Голландскую комнату он принимает решение.

Вой сирены взрывается в ушах, заставляет Лори схватиться за сердце. «Ну, всё», – проносится у нее в голове. Звук тупого удара, сирена смолкает – она надрывалась всего секунд пять. Лори чуть не кубарем скатывается с лестницы: «Джейми! Что за…»

– Все нормально. – Джейми на полу в обнимку с «Бурей», пытается разломать золоченую раму, и она подается, трещит. – Тут был сигнал, чтобы посетители не подходили слишком близко. Я стал снимать картину, он и завыл. Я его ногой снес. Мне ребята рассказывали про эти сигналы – просто пугалки, ни к чему не подключены.

– Джейми, что ты делаешь? – Но ведь и ей пришла минуту назад та же мысль, так что чему удивляться.

– Такого шанса у нас больше не будет, Лори. – Джейми совсем протрезвел и смотрит на нее серьезно и доверчиво. – У тебя есть маникюрные ножницы?

У нее есть. Пока Джейми кромсает холст, срезая его с подрамника, Лори вспоминает:

– А как же Рэй?

– Все с ним в порядке. Живой, в подвале. – И продолжает резать.

Если настоящие копы не приехали до сих пор, значит, те, фальшивые, оборвали какие-то правильные провода и вынули какие-то правильные кассеты. Ну а что, это ведь профессионалы, верно?

Третий час ночи. Сгрузив на землю свернутые холсты, Джейми и Лори тихонько затворяют за собой дверь, переходят Фенвей, пересекают парк. Лори снимает квартиру в десяти минутах отсюда, на Килмарнок-стрит. На улицах ни души: Фенвей отпраздновал День святого Патрика и уснул.

5. Мурмарт

Рейс Москва – Нью-Йорк, 2012

Имя кое-что говорит Штарку, это точно. Просто он не любит вспоминать ни Софью Добродееву, ни вообще всю историю о том, как он чуть не стал художником. Но в самолете – Федяев вручил ему билеты до Нью-Йорка, а оттуда до Бостона; то есть картины, выходит, никто никуда не вывез? – в самолете все возвращается к Ивану. Как будто и не было двадцати четырех лет между поездом «Свердловск – Москва» летом восемьдесят седьмого и этим рейсом «Москва – Нью-Йорк».

Был такой скульптор, Иван Шадр – это он изваял «Девушку с веслом» и «Булыжник – оружие пролетариата». На художника он выучился в Екатеринбургской художественно-промышленной школе: в тринадцать лет сбежал от фабричной кабалы и сдал экзамен по рисунку, как будто все детство только и делал что рисовал, а не горбатился на фабрике, как взрослый. Правда, потом к обучению Шадра приложил руку Роден в городе Париже. Но это было уже так, вишенка на торте.

В Шадринске Курганской области все знают великого земляка. Знал и Иван. «Девушку» и «Булыжник» он ненавидел, как родных. Но точно знал, что будет учиться там же, где Шадр. То есть в Свердловском художественном училище. Оно как раз тогда боролось за честь носить имя скульптора. Для этого надо было научить много мальчиков и девочек писать панно типа «Красные пришли» или, скажем, лепить скульптуру «Материнство».

Штарк не хотел лепить ничего подобного, но был уверен, что двигаться надо с востока на запад, за солнцем. Свердловск – это только на три градуса долготы западнее Шадринска. Но надо же с чего-то начинать.

Мама легко отпустила Ивана учиться. После смерти отца жили они так себе, а оформители тогда зарабатывали отлично, рублей триста в плохой месяц, а в хороший – и все пятьсот. Маму тревожило только, что, когда Иван ее рисует, получается как-то непохоже. «Мама, это наброски к портрету Крупской», – отвечал Иван. Смеяться над такими шутками она отказывалась из педагогических соображений. А Штарк знал, что, если что-то и не выходит, в Свердловске он этому научится.

В четырнадцать Иван окончил восьмой класс и стал взрослым. Сдал сочинение и историю на пятерки, а живопись и рисунок на четверки – и поступил. В училище студентов называли на «вы». Штарк принимал это как должное.

В Шадринске никто не знал группу «Аквариум», или Иван не встречал тех, кто знает. Здесь Гребенщикова знали наизусть и вообще всех питерских рокеров – их уважали больше, чем местных, из Свердловского рок-клуба. Но все же меньше, чем настоящих, английских. Как-то крутили Майка Науменко: «Никто не слышал «Stranglers», на топе только поп». Кто такие эти «Stranglers»? Из всей компании не знал один Штарк – тут же дали послушать.

Здесь наливали водку, а с девушками не только целовались. Иван не пил и вообще старался избегать шумных компаний. Он хотел учиться и двигаться дальше за солнцем. Он рисовал все время, всё, что видел. И даже стал иногда получать пятерки – за шар, конус, цилиндр.

Одновременно с Иваном в училище оказался оставшийся в очередной раз на второй год Саша Шабуров, знаменитый ныне участник группы «Синие носы». Он рисовал шар иначе, чем Иван: не штриховал тоненько, как полагалось по заветам Чистякова, а густо чернил лист карандашом 4М, а потом выбирал объем ластиком. Шабуров получал за это двойки. Но даже преподаватели знали, что он художник и что никакие корочки не помешают ему прославиться.

А Иван был отличником. Он не был склонен к эксцессам и экспериментам над собой. Но в Свердловске была совсем иная жизнь, чем дома. Училищное общежитие – барак на Шарташе – сгорело, и иногородним студентам пришлось искать жилье самостоятельно. Сорока пяти рублей повышенной стипендии с трудом хватало на еду. И Штарк поселился на Мурмарте.

Это был, конечно, не Монмартр, но почти. Островок старой кирпичной застройки в самом центре – улица Добролюбова, улица Чернышевского, – в десяти минутах от училища. Дома постепенно шли под снос. В выселенных жили студенты. Отопление было печное, туалет – во дворе, электричество – кинули провод от столба. ЖЭК знал, конечно, но не гнал: художников полезно иметь под рукой, когда нужно быстро и бесплатно обеспечить наглядную агитацию к празднику.

Теперь нет Мурмарта. Снесли. Неподалеку построили резиденцию полпреда. Все вымостили брусчаткой, сделали сквер, набережную. Офисы вокруг.

У Ивана на Мурмарте была целая двухкомнатная квартира на втором этаже. Первый врос в землю и постепенно превращался в подвал. Но в этом замке Штарк чувствовал себя как минимум герцогом. Ему было куда привести девушку – если бы девушка вдруг встретилась этому рыжему очкарику.

Девицы в училище носили много фенечек и мешковатую одежду. Они принципиально не красились и, кажется, не причесывались. Живописьки – прозвал их один первокурсник, поступивший после армии.

А еще была Софья.

Она тоже не признавала косметики и одевалась во все черное. Но бисер презирала. На шее у нее, на тонкой золотой цепочке, светилась огромная жемчужина, на которую было так удобно опускать глаза. Никто, даже пришедшие после армии «деды», не мог долго выдержать взгляд ее глаз, темно-серых, огромных, с ободком теплого зеленого вокруг радужки. Казалось, что она видит насквозь и знает тайное. И мальчики опускали глаза на жемчужину.

Она была всего на год старше Ивана и приехала тоже после восьмого класса, из Омска. Соня была, пожалуй, такой же нелюдимой, как Иван, но девчонки все время вились вокруг нее, повинуясь какому-то своему пчелиному закону. Штарк смотрел на Софью не как другие – не опуская глаз, не отрываясь. Но издали, пока она сама не подошла к нему в коридоре.

– Ты все время на меня так смотришь, как будто хочешь подкараулить и напасть, – сказала она Ивану. – Мне даже страшно.

Щеки ему жгло адское пламя. Но нельзя было допустить, чтобы Софья потеряла к нему интерес.

– Разглядываю твои фенечки, – выговорил Иван. – Красивые.

И услышал ее смех.

Софья переехала к нему на Мурмарт. Когда уставали рисовать – был матрас, на котором они проводили много времени. Она была у него первая, он у нее – нет. Неопытный Иван спрашивал, сколько у нее было парней до. «Кто задает такой вопрос, сам скоро станет бывшим», – смеялась Софья.

Еще она смеялась над его рисованием. «Вот куб, – говорила, – у тебя лучше шара получается. Он такой же правильный, как ты».

Они вместе выходили на Мурмарт – на этюды. Иван сразу понял, что у Софьи талант: в ее этюдах не было ни одной лишней линии, каждое пятно знало свое место. Собственные опыты казались ему вялыми, ватными. Но Софья этого не говорила. С занятий они вместе бежали домой.

На первом курсе была еще одна такая пара, тоже пятнадцатилетние. Девушка Настя сразу забеременела, но они с Вадимом не расстались, как можно было бы ожидать.

– Давай поженимся, родим ребенка, – говорил Иван Софье. Он был совершенно уверен в их будущем.

– Да, пойду у Насти поучусь пеленки стирать. Но только пусть она сначала сама научится, – отвечала Софья.

А летом их курс отправился на пленэр, и там все закончилось.

Дело было в июне, в деревне Каменка, за Первоуральском, на реке Чусовой. Сейчас этой деревни даже нет на карте. А тогда это были пять домов и сельпо. На околице Свердловская киностудия выстроила копию старинного острога в натуральную величину: места здесь были – как раз для кино про Ермака Тимофеевича.

Утром все шли с этюдниками на природу. Соня писала свои математические, выверенные этюды, а Иван свои неуклюжие, немного детские. Он никогда не был наивным, но на холст или картон у него выплескивалось что-то им самим не осознаваемое, что-то мягкое, теплое и лишенное углов.

На пленэр с каждой группой приехали преподаватели живописи и рисунка. Сильно придираться к студентам, как в классе, здесь было не принято. Преподаватель выбирал хорошее место и ставил задачу: сегодня пейзаж со стаффажем, завтра пишем воду, послезавтра – резкие дневные светотени. Если и подходил в процессе работы, то редко ругал или что-то советовал. Надо было, чтобы после жесткой классной муштры студент почувствовал себя художником, а не подмастерьем.

Петр Николаевич Савин был известный в Свердловске живописец, выставлялся, получал хорошие заказы как монументалист – и, вот, преподавал в училище. Его работы нравились Ивану. Стандартные советские сюжеты Савин писал с тонкой, но видимой просвещенному зрителю иронией. В еле заметной театральности поз, в резких перепадах света и тени было что-то от библейских сцен старых голландских мастеров. Худсоветы, возможно, даже чувствовали неявный идеологический подвох, но предпочитали не придираться: неуютное чувство трудно облекалось в слова.

Пока другие преподаватели пили или занимались своими этюдами, Савин проводил время со студентами. С Соней – больше, чем с другими. «Технично у тебя задний план написан», – говорил он, подходя. Или: «Красиво по цвету выходит». Или: «Для вечернего света слишком много зеленого, нет его уже столько, сама посмотри». Иван всегда ставил этюдник рядом, но на его работу Савин посматривал кисло, искоса.

Видный, с красивым торсом, Савин носил щегольскую бородку, опять же как у старых голландских живописцев. Но Иван не замечал, чтобы Соня смотрела на Петра Николаевича как-то особенно или он на нее. Все случилось неожиданно: это уже потом Иван понял, что о таких вещах всегда узнаешь последним.

Вечером сидели у костра. Савин попросил гитару, пел из Высоцкого. Некоторые из студентов подтягивали: «Где твои семнадцать лет?» Хотя не всем еще исполнилось семнадцать.

Было много водки из сельпо. Ивану пить ее было противно. А Соня вдруг хватила полстакана залпом. Скоро уже пели романсы, то есть Соня пела своим красивым, удивительным для ее возраста контральто, а Савин играл на гитаре в цыганской манере, с утрированной, показной страстью. Тут уж и Штарк почувствовал неладное, хотя понемногу набрался-таки гнусной водки и осовел. Встал и позвал ее: Соня, пойдем спать, поздно уже. «Ты иди, я еще посижу», – отвечала она через плечо. Иван никуда не пошел. Подслушивать было стыдно, но происходило, кажется, что-то непоправимое; он навострил уши.

И – услышал. «Знаешь, вот смотрю я на твои этюды, и они – совсем не женские. Не хочу сказать, что женщины не такие хорошие художники, как мужики, но у мужика чувствуется в работах сила и расчет, а не только желание сделать красиво. Ну, и у тебя как-то так. Я поэтому к тебе часто подхожу – мне правда нравится». Софья что-то ответила дежурно-благодарное. Но Савин еще не закончил. «А это твой парень? – кивнул в сторону Ивана. – Вот у него этюды девичьи. Беспомощные. Иногда смотришь на такие работы и не понимаешь, зачем человек пришел в училище? Тоже ведь хочет стать художником, чего-то добиться и не видит – ну просто нет у него глаз, чтоб увидеть».

После этого водка у Штарка пошла гораздо лучше. Он заснул прямо у костра. Утром Савин и Соня вернулись откуда-то вдвоем. Собрались и отправились на этюды вместе со всеми. Штарк бросил этюдник и все, что понамалевал, собрал рюкзак и зашагал к станции.

Не останавливался он до самой Москвы.

Никого из училища Штарк больше не видел. Как-то раз выпил и решил поискать в Интернете. Обнаружил в «Фейсбуке» Настю с Вадимом, по примеру которых он когда-то предлагал Соне завести ребенка. Они до сих пор вместе, и детей у них уже четверо.

Соню Иван не нашел вообще. А Савин обнаружился на сайте какой-то галереи, которая продавала его советские еще картины. В 89-м уехал в Америку, говорилось в биографии. Там следы бывшего преподавателя затерялись: Peter Savin, Pyotr Savin – не знает «Гугл» такого.

В общем, исчезли оба.

Не исчезли, выходит?

6. Психованный

Нью-Йорк, 2012

Последние три часа полета Штарк проспал: даже болезненные свердловские воспоминания и мысли о новой встрече с Софьей не смогли отогнать накопившуюся московскую усталость. Отлично, думает Иван: раз уснул, значит, время все лечит. И значит, когда увижу ее, смогу говорить, как с чужой. Про ее краденую картину.

В очереди на паспортный контроль в аэропорту Кеннеди, еще потирая затекшую шею, Иван разглядывает прилетевших с ним пассажиров: кого из них приставил к нему Федяев? Наверняка кого-то очевидного: вот того бритоголового в кожаной куртке или вон усатого, плечистого, в черном пальто. Достаточно очевидного, думает Штарк, чтобы отбить у меня охоту фокусничать.

Он проходит контроль, забирает сданную в багаж сумку и идет регистрироваться на бостонский рейс. Прямо за ним у стойки оказывается кожаный, сверлит взглядом затылок. Не скрываясь, следует за Штарком по пятам до самого выхода на посадку. А перед выходом садится напротив Ивана – только что не подмигивает.

Объявляют посадку: «Дельта», рейс 6366 в Бостон. Но Штарк окопался и никуда не спешит: роется в телефоне, потом настраивает айпод на местную 3G-сеть. Кожаный начинает проявлять беспокойство, только когда все кресла пустеют и они остаются вдвоем по эту сторону зияющего коридора, за которым – самолет. Федяевский посланец ерзает в кресле и уже открыто глазеет на Ивана, будто пытаясь применить к нему телекинез. «Последний вызов на посадку, «Дельта», рейс 6366 в Бостон», – гулко разносится из динамиков.

– Вы что-то хотели спросить? – невинно интересуется у кожаного Штарк.

– Иди на посадку, давай, – срывается кожаный. – Ты че, бл…, самый умный?

Иван поднимается, бредет к выходу, провожатый, ухмыляясь, пристраивается следом.

– Видите этого джентльмена в кожаной куртке? – обращается Штарк к парню со значком «Дельты», невежливо тыча пальцем в сторону кожаного. – Он уже час следует за мной и не хочет садиться без меня в самолет. Я чувствую себя ужасно неуютно.

Парень из «Дельты» удивленно поднимает брови:

– Вы его знаете, сэр?

– Впервые вижу, – качает головой Иван.

Человек из «Дельты» тянется к телефонной трубке. Посланец Федяева, даже если он не очень хорошо понимает по-английски или туг на ухо, уже не может не понимать, что происходит. Он предъявляет посадочный талон и, не оглядываясь, исчезает в коридоре, ведущем к самолету.

– Похоже, вам что-то померещилось, сэр, – улыбается парень со значком и протягивает руку, чтобы взять посадочный у Ивана.

– Большое спасибо, – отвечает Штарк и вместо талона протягивает американцу руку. Тот растерянно пожимает ее и провожает быстро удаляющегося пассажира взглядом: «Может, и к лучшему, что этот чувак не полетел». Тут его грубо отталкивает с дороги несущийся обратно кожаный.

Но Штарк уже затерялся в толпе. Такси он берет у выхода из седьмого терминала, убедившись, что провожатый не ехал с ним в одном автобусе. «Бонд, Джеймс Бонд, – вполголоса произносит аналитик, втискиваясь на заднее сиденье. – Штарк. Иван Штарк. Хм. Не звучит».

Сим-карты из телефона и айпода он вынул еще в автобусе. Обратно потом вставит, когда надо будет, чтобы нашли, – а надо будет обязательно, ведь никаких координат Софьи Федяев ему в Москве не дали. Кроме того, тягаться с профессионалами все равно бесполезно: на этот счет Штарк иллюзий не питает.

Строгий сикх везет Ивана в Челси. Точного адреса аналитик не помнит, так что вылезает наугад на углу Десятой авеню и Двадцать четвертой улицы и бредет на юг – вроде рядом с галереей Макса Финкельштейна был какой-то маленький парк, почти у самого берега Гудзона. С реки дует резкий ветер, Иван ежится даже в московском пальто. Уже восьмой час вечера, и вряд ли Макс будет на работе, – но вдруг повезет?

Повезло. В галерее яркий свет, по-вечернему одетая толпа. Ивана с сумкой и портпледом сперва не хотят пускать, но тут Макс устремляется к нему, расплескивая шампанское.

– Ваня, – кричит он по-русски. – Ну ни хрена ж себе! А чего не позвонил-то? Какими судьбами?

Маленький, масленый, бородатый, вылитый садовый гном, Макс обхватывает Ивана где-то на уровне диафрагмы, все еще держа в левой руке бокал. Иван подавляет желание погладить старого приятеля по лысине. На них оборачиваются.

– Да я, поверишь, нет, только сегодня узнал, что лечу в Америку. Вообще-то я сейчас должен быть в Бостоне. Долгая история, тебе некогда слушать, – произносит Иван смущенно. – У тебя вернисаж тут, я смотрю. Я не вовремя…

– Наоборот, очень даже вовремя, смотри, какая красота! Я тебя сейчас познакомлю… Марсель! Марсель! – И, переходя на пулеметный, хоть и с жутким русским акцентом, французский: – Знакомься, это мой старый друг из Москвы, Иван, он вообще-то художник, но случайно оказался банкиром… Ваня, а это вот Марсель из Монреаля, это его шедевры на стенах. Да брось ты уже где-нибудь свои чемоданы!

И правда, Иван так и стоит с багажом в руках посреди вернисажа. Пока он складывает сумки в углу, Макс уже знакомит Марселя с кем-то из вновь пришедших, а Ивану показывает пухлой ручкой: мол, погоди чуть-чуть, сейчас вернусь. Штарк оглядывает зал. Здесь многолюднее, чем того стоят затейливые, но малопримечательные картинки на стенах: террако-тового цвета фигурки в причудливых позах, сплетающиеся то ли в танце, то ли в какой-то экзотической борьбе. Впрочем, Макс и холодильник эскимосу способен продать, с ним этот Марсель уж точно не пропадет. Иван проталкивается к бару: Финкельштейна сейчас лучше не отвлекать.

За следующие два часа Макс подходит к нему еще дважды. Иван успевает изучить каждый мазок на картинах канадца. От шампанского у него нещадно болит голова. Но наконец толпа начинает редеть – и через двадцать минут галерея пуста, словно гости услышали некий сигнал, переданный на недоступной Ивану частоте.

Макс живет неподалеку, в бывшем мясном районе. Ухватив портплед Штарка, он стремительно катится вперед, пиджачок нараспашку, рубаха выбилась из штанов. Они почти цирковая пара, толстый и тонкий. Кто из них местный, нет никаких сомнений с первого взгляда. Макс вообще везде свой, вот и в Нью-Йорке прижился, и на всех языках трещит.

В лофте на Гансевоорт-стрит, однако, галерист живет совсем один; Штарк даже немного гордится тем, что у него хотя бы есть Фима.

– Настена ушла в прошлом году, – объясняет Финкельштейн, доставая из холодильника две бутылки «Хайнекена». (После шампанского? Да почему бы и нет, хуже вряд ли будет.) – Ну, это был вопрос времени на самом деле. Погляди на меня; я ей, конечно, не пара. Так что это короткая история, давай лучше свою длинную.

С Финкельштейном Штарк познакомился в поезде «Свердловск – Москва». Иван бежал от живописи и Софьи, Макс готовился к штурму столицы. В Москве они даже снимали на двоих квартиру; совсем скоро за нее платил один Макс, который все время чем-то торговал. Его фирма после череды слияний именовалась величественно: «Эмика Плюс Суперброкер Трансконтиненталь», но своего склада у нее не было, потому что заниматься она должна была чистым посредничеством. Это не всегда получалось. Балкон квартиры, где обитали Финкельштейн и Штарк, был то завален гнусной зеленеющей колбасой, то заставлен ящиками с советским полусладким шампанским, которое они, давясь, пили вместо воды, потому что покупатель соскочил. На кухне ночами играли в преферанс, на диване спал дагестанец, прибывший с товаром, о котором не говорили вслух. Иван учил английский, заткнув ватой уши. Макс ни за чем подобным замечен не был, но именно он отвалил в Штаты в 93-м. К тому времени у него была в Москве и своя квартира, и «Фольксваген», но было понятно, что это не его город: Финкельштейн не хотел торговать компьютерами, не интересовался нефтью и углем. Он был артистической натурой и страдал от окружающей грубости гораздо сильнее, чем Штарк, умевший ее игнорировать.

На самом деле оба они были люди девяностых, просто по-разному вросли в это удивительное десятилетие: Макс развил бурную деятельность и, будто акула, не позволял себе ни на секунду остановиться. Иван же вообразил себя камнем в бурном потоке. Течение шевелит его и медленно сглаживает, но не может ни унести, ни изменить его сущность. Он видел, что, если не участвовать, можно оставаться собой, и ему это нравилось.

С тех пор как Макс уехал, они с Иваном виделись раз пять, и всё в Нью-Йорке: аналитик приезжал на какие-то конференции, галерист обживался и строил репутацию в Челси, как раз в 90-е ставшем главным галерейным районом. Макс женился на русской модели на пятнадцать лет младше него. Иван успел и жениться, и развестись. В общем, у каждого была своя жизнь, и они уже почти не были друзьями – скорее так, добрыми знакомыми. Но Штарк знал, что, если понадобится, многое сделает для Финкельштейна. И чувствовал, что тоже может рассчитывать на Макса.

Про «Бурю на море Галилейском» Штарк излагает сжато и деловито, не упоминая о Софье. Он же пока не уверен, что она на самом деле участвует в федяевской афере; по крайней мере, так Иван объясняет самому себе столь важную купюру в рассказе: оставляем только факты.

Если подумать, объяснение напрочь лишено логики: никакой «Бури» он пока тоже не видел. Просто неуютно Ивану говорить о Софье. Макс вообще-то знает его свердловскую историю – услышал ее еще тогда, в поезде: Штарку нужно было кому-то излить душу. Упомянуть Софью сейчас – будет ночь воспоминаний, пока не выпьют все в доме. А времени на самом деле мало, может, и не до утра.

– В общем, я, видишь, впутался в историю с ограблением Музея Гарднер, – заключает Иван. – Скоро федяевские ребята меня найдут, может, даже через несколько часов. Знаешь, было бы здорово, если бы за всем этим кто-то понаблюдал со стороны. В Бостоне. Кто-нибудь разбирающийся. А то всякое может случиться… Ты не в курсе, как бы это устроить?

Финкельштейн не перебивал Ивана, лежал на ковре, подперев голову рукой, будто ему рассказывали сказку на ночь. Теперь он разражается хохотом. Не такой реакции ожидал Иван от старого друга.

– Ты, Ваня, попал в мультик, – сообщает Макс, отсмеявшись. – Не знаю, что себе думают замминистры у вас в Москве, но тут у нас гарднеровское ограбление – это такая попсовая байка, вроде НЛО. Есть целая тусовка маньяков, которые ищут эти картины по блошиным рынкам и гаражным распродажам. Или играют в шерлок-холмсов. Преступление века, а как же! Твой Федяев попался на какую-то такую разводку, сто пудов. Чего ты сидишь с таким серьезным лицом? Это комедия, а не драма. Достань еще пивка, будь другом, а? Главное, ты приехал в гости, хоть и по дурацкому поводу.

Если сказать про Софью сейчас, Макс вообще поднимет на смех.

– Слушай, может, все это и мультик, и разводка, но отшучиваться я уже опоздал, – возражает Иван. – Ты же наверняка всех знаешь, как всегда, может, есть у тебя какой-нибудь знакомый шерлок холмс? Или уфолог? Из… ну, не из самых психических.

– Ну, есть один на самом деле. Я ему сейчас позвоню, раз ты не хочешь просто посидеть со мной, сколько лет уже не виделись? Три, да ведь?

– А не поздно звонить-то? Полночь уже, чай, не Москва, – спохватывается Штарк, хотя за этим и приехал к Максу.

– Пароль «Гарднер». Примчится как ошпаренный. А и время еще детское.

Финкельштейн набирает номер и долго слушает гудки. Похоже, тот, кому он звонит, уже лег спать. Но настойчивость Макса берет верх.

– Том, здорово, чувак, ты что, спал уже, что ли? Тебя мама, что ли, так рано укладывает? Надевай штаны и беги ко мне домой, выпьем пива… Да нет, ты не понял. У меня гость из Москвы. Привез новости по гарднеровскому делу. Давай скорее, пока он спать не свалился! – И обращаясь уже к Ивану: – Я же говорил! Через пятнадцать минут будет, он тоже в даунтауне живет.

В отличие от других знакомых Ивану эмигрантов Макс не смешивает языки и уж если говорит по-русски, то подбирает русские слова даже для чуждых московскому гостю понятий. Но даунтаун есть даунтаун.

Не проходит и четверти часа, как действительно просыпается домофон. Вновь прибывший совсем не похож на Шерлока Холмса: приземистый, смуглый, мускулистый, с шапкой жестких черных волос. Такие бреются дважды в день. Поверх футболки этот брутальный экземпляр накинул армейскую куртку без опознавательных знаков, высокие ботинки не зашнурованы – шнурки просто затолканы внутрь. Торопился.

– Москва, я так и думал. Ну, или Дубаи! – восклицает он еще на пороге.

Все-таки психованный, думает Штарк.

– Том Молинари, – не-шерлок-холмс пытается оторвать ему руку. Иван инстинктивно втягивает голову в плечи.

– Том работает на страховые компании, помогает им вернуть украденные картины, скульптуры, антиквариат всякий, чтобы они денег не платили по страховке, – объясняет Макс по-английски. – У него своя фирма, он и мне помог с парой картин в прошлом году.

Молинари тем временем без спроса лезет в холодильник за пивом, запасы которого почти иссякли, а еще ночь впереди.

– Так вы, мистер Молинари, ищете гарднеровские картины для какого-то страховщика? – интересуется Штарк, которому в этой истории нравятся любые признаки вменяемости и серьезности.

– Если бы, – отвечает Молинари. – Они не были застрахованы. И зови уже меня «Том».

– Разве в Америке так бывает? – Ничего подобного Штарк в Интернете не находил.

– Всякое бывает. Попечители гарднеровского музея решили, что им и на ремонт-то денег не хватает, не то что на страховку. «Пингвины».

– Простите?

– «Пингвины». Застегнутые бостонские джентльмены, делать ни черта не умеют, родились в белых рубашках с запонками. Денег для музея они не собирали, а наследства, которое оставила Изабелла Стюарт Гарднер своему музею, в восьмидесятые перестало хватать. Поэтому они и охранникам платили по шесть баксов в час – чего они ждали? Зато теперь новый директор отлично собирает деньги, в каждом зале по охраннику, а на стенах пустые рамы.

Молинари залпом допивает свой «Хайнекен» и снова лезет в холодильник.

– Макс, так что за новости ты мне обещал? Пока только я здесь что-то рассказываю, – замечает он, выуживая предпоследнюю бутылку.

– Том, то есть вы этим делом интересуетесь, э-э-э, в личном качестве? – продолжает допытываться Иван.

– В самом что ни на есть личном, – кивает психованный, откупоривая бутылку ногтем. Крышка отлетает в угол. – Я вырос в Бостоне. У меня в детстве была жестянка от конфет, а на крышке у нее – «Буря на море Галилейском». Я в ней хранил всякие секреты. И вот однажды мать отвела меня в этот музей показать оригинал. Мне было, может, лет восемь. Я простоял перед «Бурей» минут двадцать, мать оттащить не могла. Мощная штука. А потом какой-то сукин сын вырезал ее из рамы ножом, и теперь мой сын ее не увидит. Пока я не найду.

Некоторое время Иван молчит, прикидывая, с чего начать. Самая лучшая ситуация – это когда нет вариантов. Тогда нет и мучительного выбора.

– Возможно, Том, вы уже почти нашли. Только вам придется отойти на несколько шагов и хорошенько смотреть, что со мной будет происходить в ближайшие несколько дней. Вероятно, придется поехать в Бостон.

– Да хоть в Москву, – серьезно произносит Молинари, глядя ему в глаза. – Еще что-нибудь расскажешь? Хотя, как понимаешь, это и не обязательно.

Пива больше нет. Макс достает бутылку скотча и наливает каждому на два пальца. Во второй раз не упоминать Софью Ивану еще легче: отрепетировал.

Ранним утром Штарк звонит дочери со стационарного телефона Макса. Уже можно; Молинари ушел, пора ненавязчиво дать знать федяевским людям, куда приезжать. А Ирка как раз отучилась в школе.

– Папа, ты что, выпил? – Он едва успел поздороваться.

– Немного. Ир, меня не будет в Москве некоторое время, по работе. Может, не увидимся пару недель.

– А мы и так с тобой не видимся, – голос на другом конце прохладный, спокойный. – Это все, что ты хотел сказать?

– Еще – что я люблю тебя.

– И я тебя, – скороговоркой. – Ну, пока?

У Ивана пропадает всякое желание часто звонить дочери, как он собирался. «Приеду – надо будет сходить с ней куда-нибудь, поговорить, провести побольше времени, – думает он. – А так все равно ничего не получится». Штарк плюхается в кресло и ждет.

7. Секрет Флинка

Амстердам, 1633

Почти готова у учителя первая марина. Нос рыбацкого суденышка вздернулся на гигантской волне, летит пена, паруса перекрутились, будто не понимая, с какой стороны дует ветер, – и верно, он со всех сторон. Еще не дописаны фигуры матросов-апостолов; мастер все-таки вынужден заниматься и портретами, заказчики налетели в этом году, словно саранча, – вот она, мода. Ну и конечно, учитель много времени проводит с невестой.

Флинк понимает его все лучше, просто не позволяет себе заглядываться на озорную девушку, которая ближе по возрасту к нему, чем к своему жениху. В мастерской Саския шалит, в шутку заставляет Рембрандта хоть немного прибрать разбросанный повсюду реквизит, но сама тут же примеряет заморские плащи и старинные украшения. И улыбается Флинку, как будто у нее что-то на уме. Или это ему только кажется? Флинк запрещает себе думать лишнее. Даже если невеста учителя и не прочь с ним развлечься, так поступить с мастером было бы низко. Не такой победы над учителем хочет Флинк – а он уже не скрывает от себя, что хочет победы.

Он недавно перечитывал в Евангелии от Марка про бурю на Галилейском море; как раз перед тем, как отправиться в плавание, Спаситель говорил ученикам: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу». И ясно, что имел он в виду не грехи и не преступления, а – свет Истины. Так что если и скрывать что-нибудь, то такое, чтобы, когда откроется, этим гордиться.

У Флинка есть тайна. Вот уже два месяца он прячет ее в комнате в соседнем доме, которую снял за треть своего заработка. Сегодня тайну узнает Фердинанд Бол: его явно раздражают ежедневные отлучки товарища по мастерской. «Я не могу больше тащить на себе всю работу», – прямо заявил он вчера Флинку.

Но Фред все поймет, когда увидит.

Распахивая дверь тайной комнаты перед другом, Флинк волнуется, будто осмелился пригласить Саскию ван Эйленбюрх, будущую ван Рейн, на вечернюю прогулку. Здесь тесно, и кажется, что мольберт с большим холстом занимает половину комнаты. Бол застывает с открытым ртом.

– Господи, Говерт, зачем ты это сделал?

– Фред, ну неужели тебе самому не надоели черные кафтаны и бледные рожи? Антони ван Дейк в Антверпене был полноправным мастером и членом гильдии в восемнадцать! Мне сейчас столько же, сколько было ему! А тебе будет всего через год! Слушай, мы многому научились у мастера ван Рейна, но пора же начинать этим пользоваться. Ты вот чего ждешь? Я ждать не хочу.

Слушая тираду товарища, Бол разглядывает полотно. Это законченная – уже и краска высохла – «Буря на море Галилейском». И отнюдь не копия той «Бури», над которой работает мастер. Хотя, конечно, сходства очень много – начиная с композиции: здесь волна почти так же поднимает лодку, как на незаконченной картине учителя.

– Ты специально так же скомпоновал, как мастер? – спрашивает Бол. Флинк смущается, хотя стесняться ему нечего: почти все стадии работы он прошел первым.

– Знаешь, было бы странно, если бы вышло на него непохоже. Все-таки мы учимся не только писать, как он, но и думать, как он. Нет, я его не копировал.

– Я вижу, ты и новую технику перенял у учителя, – продолжает гнуть свою линию Фред.

Ну да, Флинк использовал жженое льняное масло, тут не отвертишься, этот прием – личное изобретение мастера ван Рейна. Если налить масло в котелок и сильно нагреть, оно само воспламенится; тогда его снимают с огня и, горящее, продолжают помешивать, а тушат – закрывают котелок крышкой – примерно через полчаса. Получается вязкая масса, вдвое меньше по объему, чем первоначально брали масла. Из этой массы обычно делают краску для офортов; мастер ван Рейн, искусный гравер, так и поступал, пока ему не пришла идея добавить немного жженого масла в обычное, сырое, которым пользуется живописец. Чем больше добавляешь, тем лучше замешенная на таком масле краска будет крыть предыдущий слой, тем она будет гуще, а мазки – объемнее. Мастер любит как бы лепить мазками форму: его картина – всегда немного рельеф.

Правда, Флинк подозревает, что со временем краски, замешенные на жженом масле, могут потемнеть. Мастерская Рембрандта ван Рейна производит столько картин, что все в ней живут сегодняшним днем, а о завтрашнем задумываются, только когда замышляют что-то особенное. Флинк – задумался. Он отлично сознает, что, только создав нечто из ряда вон выходящее, сможет доказать свое право на самостоятельность: Флинку пора уже быть не подмастерьем, а как минимум полноправным помощником мастера. Вот и ван Дейк, уже вступив в гильдию, не погнушался пойти помощником к Петеру Паулю Рубенсу. И посмотрите на ван Дейка теперь! Рыцарь, придворный живописец британской короны, богат, знаменит на весь мир…

Однако и задумавшись над долговечностью своей работы, Флинк все же не устоял перед соблазном не только писать, но и немного лепить, как учитель.

– Ну, тут нам с тобой нечего стесняться, верно, Фред? – отвечает Флинк на вопрос Бола. – Если наш учитель изобрел технику, которая не пришла в голову даже Рубенсу, нам повезло, что мы тоже можем ею пользоваться, а ученикам Рубенса – не повезло.

Бол молчит. Он подошел совсем близко к холсту и почти касается его носом и пальцами. Проходит несколько нестерпимо долгих минут, прежде чем он поворачивается к Флинку и говорит, улыбаясь:

– А знаешь, братец, если бы я не знал, что это твоя работа, я бы принял ее за творение мастера ван Рейна. Даже не понимаю, как ты так сумел набить руку на портретах. Ведь эти надутые господа заказчики сидят неподвижно, а здесь у тебя – смотришь на фигуры и видишь, как они только что двигались и что сделают через секунду. Мастер вечно говорит нам, что надо добиваться такого эффекта, но я все не соберусь попробовать, столько работы все время… Из-за тебя! – Бол, продолжая улыбаться, толкает друга в грудь, так что Флинк делает два неловких шага назад и почти упирается в дверь комнатушки.

Он счастлив. Может быть, ради этого момента он рисковал гневом отца, устроившего его сперва учеником к торговцу шелком, и настаивал, что хочет быть художником и никем больше. Бол не завистлив, говорит, что думает, и его слова дорогого стоят, что бы ни сказал, увидев картину, сам мастер ван Рейн. Ведь у него как раз будет повод для недовольства.

Или даже несколько.

На картине Флинка есть одна деталь, над которой он долго раздумывал, прежде чем решиться на нее. Ведь одинаково вероятно, что мастер увидит в этой детали вызов дерзкого подмастерья или выражение безмерного почтения, которое к нему питает благодарный ученик. В лодке, помимо Христа и апостолов, есть некто четырнадцатый. Он смотрит прямо на зрителя, и в чертах его лица легко угадываются черты Рембандта ван Рейна. Он здесь равен апостолам, да – но он не участвует в действии: так решил будущий мастер Флинк.

– И что теперь ты собираешься делать? – спрашивает Бол.

– Показать учителю, конечно. Послушаю, что он скажет. Если рассердится, что ж, попробую добиться чего-нибудь сам по себе.

– Даже не перейдешь к другому мастеру?

Флинк упрямо встряхивает головой.

– Знаешь, вот теперь я уже верю, что и сам чего-то стою. Если учитель не выгонит меня – попробуй сам сделать что-то свое, я прикрою в мастерской. Поймешь, о чем я.

– Глядя на тебя, хочу, конечно, попытаться. – Бол пожимает плечами. – Надо только решиться.

– Давай для начала посмотрим, что скажет учитель.

Стараясь не привлекать лишнего внимания, подмастерья вдвоем переносят «Бурю» к «сестре» в мастерскую. После короткого замешательства решают все же поставить мольберт рядом с незаконченной картиной мастера.

После этого работа у обоих не клеится. Флинк, почти испортив очередное черное купеческое одеяние неестественной складкой, с досады бросает кисть об пол. Бол смотрит в окно, не идут ли мастер с невестой.

– Идет! – наконец кричит он; так, наверное, юнга на мачте восклицает: «Земля!»

Рембрандт действительно возвращается, но не с Саскией, а с ее кузеном, Хендриком ван Эйленбюрхом – он, собственно, владелец дома, в котором разместилась мастерская, и продавец картин мастера ван Рейна, – и еще с каким-то важным господином в черном платье. Заказчик? Сразу видно, что это не амстердамский купец: на нем элегантный пояс, украшенный серебряными пластинами – такие здесь не носят, – и держится он скорее франтовато, чем напыщенно. С виду он ровесник мастера, который что-то рассказывает ему по дороге, оживленно жестикулируя.

Тут Флинку приходит в голову безумная мысль.

– Фред, скорей, помоги мне, – просит он друга. И начинает перетаскивать мольберт со своей «Бурей».

Времени у них – секунды. Будь у него возможность хоть чуть-чуть подумать, Бол вряд ли стал бы помогать Флинку, однако сейчас друг не простит ему промедления. И вот работа Флинка, развернутая изнанкой к двери, стоит теперь посреди мастерской, где только что красовалась незавершенная марина учителя, а та – переместилась в темный угол. Там же оказываются и затаившие дыхание подмастерья за миг до того, как распахивается дверь. Что-то теперь будет?

– Заказов на портреты, синьор Руффо, у меня сейчас намного больше, чем я могу выполнить. – Учитель продолжает начатый на улице разговор. Подмастерья переглядываются: итальянец? В Амстердам за картинами – из страны лучших в мире живописцев, куда еще недавно ездили учиться все уважающие себя голландские художники? – Насколько я понимаю, вы к нам совсем ненадолго, – продолжает мастер. – Для меня, конечно, была бы огромная честь писать вас, я мечтаю, чтобы мою работу увидели в Италии; но, если я еще передвину очередь, мои заказчики совсем рассердятся на меня. Так что я в трудном положении.

Хендрик переводит его слова на испанский, который Флинк немного понимает, и добавляет от себя:

– Да, синьор Руффо, мастер ван Рейн говорит правду – он уже больше чем на месяц задержал портреты двух очень важных людей в нашем городе, и мы рискуем навлечь на себя немилость.

– Да с чего вы вообще взяли, господа, – отвечает гость, оглядывая мастерскую, – что я пришел к вам за портретами? Портретистов полно и в Мессине. Отсюда имеет смысл везти домой только что-то особенное. Если вы, господин ван Рейн…

– Называйте меня Рембрандт, – вмешивается мастер. – Ведь и у ваших художников в ходу только имена.

Руффо хохочет:

– Да, такие амбиции – это по-нашему. Хотя я-то с Сицилии, а у нас принято говорить мало и свои амбиции подтверждать делами. О ваших делах я уже немного наслышан, потому и пришел к вам. Так вот, господин Рембрандт, – тут он отвешивает небольшой иронический поклон, и мастер, не будь дурак, слегка кланяется в ответ, – если вы хотите показать свое мастерство итальянцам, вы наверняка найдете для меня нечто более оригинальное, чем простой портрет. Я возвращаюсь домой через три дня, и было бы прекрасно, если бы у вас была уже законченная картина, которую вы по каким-либо причинам никому не пообещали.

– Синьор Руффо, я как раз заканчиваю одну работу – словно Бог привел вас ко мне, я уверен, это доброе предзнаменование, – я затеял ее без всякого заказа, и вот она почти…

Хендрик переводит, а Рембрандт недоуменно оглядывает изнанку «Бури»: кто это и зачем развернул незаконченную работу? Переставляет ее лицом, немеет, делает несколько неловких шагов назад, не сводя глаз с холста. А сицилиец, напротив, подходит поближе и одобрительно цокает языком, словно перед ним не драматическая сцена из Писания, а обнаженная красавица.

– Смелый замысел, господин Рембрандт, – произносит синьор Руффо, обернувшись к мастеру, который все еще не может говорить, а только растерянно улыбается. – Вы прекрасно передали чувство опасности. И ваши моряки совсем как живые! А это, господин Рембрандт, – уж не вы ли это в лодке?

Итальянец посмеивается в усы, тыча пальцем в четырнадцатую фигуру на картине:

– Право, вы мне нравитесь – вы не стесняетесь ставить себя на одну доску с великими! Однако вы сказали, что как раз заканчиваете эту картину, – она выглядит вполне законченной, хотя художнику, конечно, лучше знать.

Пока Хендрик переводит, Рембрандт обретает наконец дар речи.

– Да, синьор Руффо, здесь осталось совсем немного, собственно, один небольшой штрих. – Он рыщет глазами по мастерской, наконец видит палитру Флинка и вымазанную черной краской кисть. Подойдя к холсту, он выводит на штурвале рыбацкой лодки свою подпись. – Вот так, пожалуй, работа совсем закончена. Я не могу заставлять вас ждать, если она пришлась вам по вкусу.

– Я заплачу вам за нее шестьсот флоринов, – произносит итальянец. – Могу вас заверить, что на моей родине ее увидят и оценят многие.

– При всем уважении, – вмешивается Хендрик, – здесь четырнадцать тщательно выписанных фигур, и посмотрите, сколько труда ушло на эти волны с пенными гребнями! Картина стоит никак не меньше тысячи флоринов, как бы мы ни хотели прославить имя мастера ван Рейна в Италии!

– Семьсот, и будем считать, что это положит начало нашей дружбе, – улыбается сицилиец. – Завтра утром я пришлю человека за картиной, он доставит золото.

Ни Хендрик, ни Рембрандт больше не пытаются торговаться. Флинк и Бол застыли в углу и боятся даже взглянуть друг на друга. Что-то мастер думает сейчас, какая гроза разразится, когда уйдет заказчик?

Проводив итальянца с учтивыми поклонами и всяческими изъявлениями благодарности, Хендрик возвращается домой, а Рембрандт – в мастерскую.

– Флинк, чертов сын, – произносит он, улыбаясь. – Я тебя недооценивал. Сегодня ты заработал двести флоринов. И держать тебя в подмастерьях мне теперь как-то совестно. Нам надо придумать, что делать с тобой дальше. Пока советую тебе следить, как я заканчиваю «Бурю», – я покажу, каких ошибок ты мог бы избежать, если бы посоветовался со мной раньше.

У Флинка подгибаются ноги.

– Спасибо, учитель, – только и может он выдавить. Сияющий Бол обнимает его за плечи. «Ну что, моя очередь?» – шепчет он на ухо другу.

* * *

Отпустив Саскию и перевернувшись на спину – так он всегда засыпает, – Рембрандт чувствует, что сон пока не придет. С одной стороны, подмастерье выручил его: другой готовой картины в мастерской не было, и еще неизвестно, согласился бы Руффо ждать завершения той, другой «Бури» – он явно не хотел договариваться о доставке, а намерен был взять картину с собой. А ведь именно о таком заказчике Рембрандт мечтал: платит без промедления, интересуется не портретами, а историческими сценами, которые как раз и создают настоящую славу художнику. К тому же итальянец! А все настоящие мастера в наше время имеют покровителей или заказчиков вне своей страны, и, что бы ни случилось здесь, в Голландии, такие связи не дадут художнику пропасть.

Но…

Ведь это не его картина!

Вот пообещал он Флинку указать на ошибки, но, если быть с собой честным, это ему самому надо бы теперь кое-что поправить в незаконченной «Буре». Флинк написал более совершенную картину Рембрандта, чем сам Рембрандт. Выходит, мастер ван Рейн – хороший учитель, но не великий живописец? Иначе его не вышло бы так легко сымитировать, даже постигнув все технические секреты, которые он передал ученикам. Потому, собственно, и передал – опять-таки, если быть до конца честным, – что не опасался соперничества с их стороны. Был излишне самоуверен.

Хотя своего-то первого учителя, Якоба Сваненбюрха, Рембрандт перещеголял играючи, еще подростком. Сваненбюрх был одержим мыслями об аде, даже когда-то имел из-за своих адских сцен неприятности с инквизицией в Италии. Но славы из этих неприятностей не выросло. Рембрандт втайне посмеивался над Якобом.

Вот второй учитель, Питер Ластман, был настоящий мастер, хоть и слишком зависимый от итальянского канона. Когда он умер весной этого года, ученики непритворно плакали на похоронах. Рембрандт не может с уверенностью сказать, что превзошел и его, – но Ластман был одним из самых уважаемых живописцев в Голландии.

И вот этот мальчишка, Флинк, так легко бьет учителя его же собственным оружием!

Все-таки с портретной каторгой пора заканчивать и всерьез браться за работу. Он обленился с Саскией, погнался за деньгами, растерял навык. Надо наверстывать упущенное, а то скоро не только Флинк, но и тихоня Бол станет смеяться над ним, как он когда-то над Сваненбюрхом.

– Саске? – зовет Рембрандт тихонько.

– Мм, – сонно отзывается она. Саскию не мучат мысли о слишком ретивых подмастерьях.

– Что ты думаешь про Флинка?

– Он милый, – отвечает Саския, прижимаясь к мужу.

– Он сегодня преподал мне урок.

– Расскажи мне утром, у меня слипаются глаза, – просит Саския. Скоро Рембрандт слышит ее мерное дыхание. Да, утром надо будет решить, что делать с Флинком.

8. Парень с первой полосы

Нью-Йорк, 2012

Домофон вновь оживает через час после неудачной попытки Штарка пообщаться с дочерью. На вопрос Макса, кого это несет в такую рань, снизу интеллигентно, хоть и с акцентом, отвечают: «Я к мистеру Штарку». Видимо, знают, что, раз засветил номер, никуда уже не побежит. А от галериста Финкельштейна неприятностей не ожидают. Макс вопросительно смотрит на Ивана; тот кивает: мол, открывай, все нормально. Что за ним придут, ночью уже обсудили.

Иван с Максом обнимаются, Штарк влезает в пальто, поднимает вещи.

– Ну, ты не пропадай, – напутствует друга Финкельштейн. – Найдешь картины, позвони: такая история здесь – валюта, меня с ней весь Нью-Йорк будет ждать в гости.

Штарку не до дружеских насмешек. Он предвидит неприятную встречу с кожаным и на всякий случай прячет очки в карман пальто.

– Если найду, – говорит он, – первым делом у тебя их повесим. Вместо твоего канадца. Тогда к тебе сами все придут.

Дверь Макс и правда открывает старому знакомому Ивана, одетому так же, как в самолете из Москвы. Вид у кожаного помятый: вряд ли ему удалось поспать. Вежливо поздоровавшить с Максом, он протягивает руку за портпледом Ивана и выходит из квартиры – первым! Вот это прогресс!

Впрочем, спустившись на один пролет, кожаный разворачивается к Ивану, роняет портплед и коротко бьет Штарка под дых. «Ты меня понял, урод», – произносит он вполголоса. Вдруг его ботинки исчезают из поля зрения согнувшегося от боли Ивана. На лестнице раздается грохот, и, с трудом поднимая глаза, Штарк видит спину Тома Молинари: тот, уперев руки в бока, ждет признаков жизни от кожаного, скатившегося еще на один пролет и застывшего на лестничной площадке в позе эмбриона.

– Так я и знал, – почти стонет Иван. – Вы идиот, Молинари. Мы так не договаривались. Неужели не понятно, что теперь хрен вам, а не картины? Чем вы его ударили?

– Да просто врезал по морде, – отвечает психованный. – Я вообще-то не собирался, но мне не понравилось, как он тебя исподтишка.

Не удостаивая Молинари ответом, Иван спускается к поверженному федяевскому посланцу и осторожно трогает его за плечо.

– Эй, мужик… Блин, как хоть зовут-то тебя?

– С-сука, – тихонько произносит кожаный, стряхивая руку Штарка. И медленно поднимается на одно колено, с опаской поглядывая вверх. Молинари не торопясь спускается к нему. В руке у безмозглого макаронника пистолет.

«Только этого не хватало», – Штарк даже зажмуривается, до того все криво и не по плану.

– Да уберите же гребаную пушку, Молинари, долбанутый кретин! – по-русски Иван не матерится: отучился, когда понял, что мат девальвировался и ничего уже не добавляет к сказанному. Английский – другое дело: без мата на нем иной раз просто не строится фраза. Особенно если ради языковой практики смотришь боевики в оригинале. Молинари, однако, экспрессивные выражения Ивана совершенно не трогают.

– Как зовут? – Страховой сыщик адресуется к замершему на лестничной площадке кожаному. Тот молчит, смотрит с испугом и ненавистью.

– В общем, так, – не дождавшись ответа, резюмирует Молинари. – Сейчас мы выйдем из дома, сперва ты, потом мы с Иваном. Ты просигналишь своему другу в машине, что все в порядке. Сядешь на переднее сиденье, мы с Иваном – на заднее и мирно поедем, куда собирались. Понял? Не хочешь говорить – просто кивни.

У кожаного из угла рта стекает струйка крови. Он кивает.

Иван возвращается за сумкой и портпледом; спускаясь вслед за парочкой бандитов, русским и американским, он пытается на ходу сообразить, как вписать Молинари в дальнейший план. Как бы не пришлось и от него отрываться, с тоской думает Штарк.

День будет солнечным, в этой части города – совсем не городское весеннее утро. Дома из красного кирпича на солнышке выглядят приветливо, по-соседски. Кожаный, оглянувшись на оставшегося на пороге Молинари – пистолет у сыщика теперь в кармане, но его очертания хорошо видны, – направляется к черному «Форду», припаркованному напротив. Водитель опускает стекло и, выслушав короткий рассказ товарища, выразительно пожимает плечами. По крайней мере, Штарк поедет с ними.

В машине Иван демонстративно не разговаривает с Молинари. Впрочем, тот и сам не проявляет инициативы, сосредоточившись на затылке сидящего перед ним кожаного. Машина выруливает на мост Джорджа Вашингтона – похоже, поедем так до самого Бостона, понимает Штарк, которому уже приходилось проделывать этот путь на машине: как-то раз он ради развлечения поехал на гарвардскую инвестиционную конференцию своим ходом из Нью-Йорка. Добираться часа четыре; чтобы чем-то себя занять, Штарк вставляет сим-карту в айпод, пополняет счет через мобильный банк и открывает «Нью-Йорк Таймс». Он и в Москве читает ее иногда, чтоб не терять практику и чувствовать себя гражданином мира: от русских газет ощущение с каждым годом все более захолустное. Но в Америке его тянет на русские новости в местном варианте. Они теперь попадают в главную нью-йоркскую газету не каждый день. Но сегодня России нашлось место аж на первой полосе.

«МОСКВА – Коллекция драгоценных картин, дворец с одним из лучших винных погребов в окрестностях российской столицы, жена – прима-балерина на 15 лет его младше. Речь не об олигархе и не о гангстере, а о Константине Федяеве, государственном служащем с официальной зарплатой меньше $50 000 в год.

Бюрократы вроде г-на Федяева сменили и олигархов, и мафиози в роли хозяев жизни в сегодняшней России. Но их судьба не менее переменчива, чем у предшественников. На днях против г-на Федяева начато уголовное преследование, за которым, как утверждают знающие люди в Москве, стоят политические противники шефа г-на Федяева, министра финансов России Николая Полежаева. Но заместитель министра не под арестом – по нашим сведениям, он сейчас в Соединенных Штатах, где также владеет существенной собственностью. Как сообщил осведомленный источник в Вашингтоне, сейчас обсуждается вопрос о предоставлении г-ну Федяеву убежища. Ожидается, что в ближайшее время Россия потребует его экстрадиции».

Над статьей явно поработал московский корреспондент, собравший о Федяеве и всё достоверно известное широкой публике, и некоторые из последних сплетен; но историю сочли достаточно любопытной, чтобы подключить к ней вашингтонское бюро. «Я вправду попал в мультик», – думает Иван и пихает локтем Молинари: гляди-ка!

Сыщик пробегает глазами статью и качает головой.

– Сейчас вокруг этого Федяева будет медиацирк, – вполголоса говорит он Ивану. Кожаный дергается, услышав знакомую фамилию, но решает не оборачиваться.

– Человеку в таком положении не до картин, – продолжает Молинари. – Да и тот, кто их прячет, не подойдет и на милю к такому «радиоактивному» персонажу. Похоже, мы зря едем в Бостон.

– Ну, попроси тебя высадить, – отвечает ему Иван, не пытаясь скрыть сарказм. – Спасибо, ты сделал все, что мог.

Молинари возвращает айпод и отворачивается к окну. Мимо проносятся какие-то серые индустриальные пригороды, угрюмые даже в такой солнечный денек. Ивана клонит в сон: организм начинает осознавать разницу во времени, несколько стертую в последние несколько часов разнообразными напитками и интенсивным общением. Вскоре Штарк уже посапывает, будто происходящее с ним – не более чем рутина. Заснуть он с детства мог в любом месте, в любое время. Вот и Софью, если подумать, – проспал.

Впрочем, ведь и Христос мирно спал в несомой гигантскими волнами рыбацкой лодке на море Галилейском.

Продремать дольше пятнадцати минут Ивану не суждено: Молинари расталкивает его, когда «Форд» неожиданно сворачивает с шоссе-95.

– Мы едем не в Бостон, – сообщает сыщик.

Иван с трудом продирает глаза. Этих мест он совсем не узнает. Вдоль дороги – особняки, о которых не скажешь «красивые» или «уродливые»: подходит разве что слово «серьезные».

– Где мы?

– В Гринвиче, штат Коннектикут. Мне кажется, скоро мы увидим твоего клиента.

– Я, возможно, и увижу. А вы договаривайтесь с другими гориллами, как будете сторожить друг друга. – Иван проснулся с решением, что делать дальше: он будет игнорировать этих кретинов с кулаками и пистолетами. Пусть они нейтрализуют друг друга, а он найдет какой-нибудь способ достойно выпутаться из этой истории. Возможно, Федяеву и вправду не до картин, и сейчас они мирно договорятся о возвращении Ивана в Москву.

Молинари молчит, смотрит в окно. Наверняка у него тоже какие-то свои планы.

В Гринвиче Иван никогда не был. Говорят, здесь самая большая плотность миллиардеров на квадратный километр: все главные люди Уолл-стрит живут в Гринвиче, а у многих из тех, кто Уолл-стрит презирает и обыгрывает тамошних банкиров в финансовый пинг-понг, здесь и офисы. Штарк знает, что недвижимость здесь чуть ли не самая дорогая на Восточном берегу. Где ж еще прятаться Федяеву от московских следователей? Хотя было бы понятнее, если бы в Лондоне или где-нибудь на островах. Америка – экзотическое убежище: здесь русский чиновный люд не понимают и не ценят; вспомнить хотя бы, как бывший президентский завхоз Пал Палыч Бородин насилу унес отсюда ноги, посидев предварительно в тюрьме и натерпевшись страху, не выдадут ли его Швейцарии. Впрочем, причинами такого странного решения скоро можно будет поинтересоваться у Федяева лично: вот и приехали.

Этот особняк не из самых дорогих; хотя он тщательно вписан в ландшафт и окружающую застройку, и с первого взгляда его можно было бы принять за голландский колониальный конца XVII века – приземистый, с крутыми скатами крыши, в которые врезаны окна со ставенками, – это, конечно, новострой. И в нейтральный бледно-фисташковый цвет стены явно красили с тем расчетом, что ни у кого из потенциальных покупателей он отторжения не вызовет. Всего за несколько миллионов долларов эта сдержанная архитектура и это соседство – только что проехали гольф-клуб Белл Хейвен – могут быть вашими.

Перед домом разыгрывается короткая немая сцена. Посланцы Федяева явно так и не решили, что им делать с Молинари. Тот широко улыбается, показывая, что готов к любому развитию событий. Следуя своему решению, Штарк вылезает из машины, не оглядываясь, пересекает лужайку, открывает дверь и оказывается в просторной прихожей. Сразу видно, что обставлять особняк было некогда или некому. Здесь нет ни стульев, ни даже коврика перед дверью. Штарк разувается; пальто повесить некуда, так что Иван проходит в гостиную прямо в нем. Там все-таки есть резной тяжелый стол и шесть стульев с кожаными сиденьями. Но занавески на окнах отсутствуют.

– Валерий Константинович! – зовет Иван сперва негромко, потом так, чтобы его услышали на втором этаже.

На лестнице раздаются неторопливые шаги.

– А, Иван! Простите, что не встретил, – я не заметил, как вы подъехали. А где Миша? Он разве не с вами?

Замминистра, теперь уже, видимо, бывший, – в расстегнутом кардигане поверх белой футболки, темных джинсах и мягких тапочках на босу ногу. Выглядит он лучше, чем в Москве, – уже не такой желтый, хотя щетина превратилась в бороду. Вроде и руки больше не дрожат, кажется Ивану.

– Миша – это который со мной прилетел? В кожаной куртке? Он остался в машине: по дороге познакомился с одним местным и немного отвлекся на него.

– Ну и ладненько. Кажется, он здесь вообще как-то не в своей тарелке. Я даже не думал, что у людей его профессии бывает такая тяжелая акклиматизация: в кино им вообще все равно, что вокруг. А я, видите, тоже еще не успел обжиться. В доме не хватает женщины. Жена на гастролях. Хотя чем позавтракать, найдем, наверное. Есть хотите? Пальто, кстати, можете повесить на стул.

– От чашки чая не отказался бы, – отвечает Штарк, следуя совету гостеприимного хозяина.

Федяев шлепает на кухню ставить чайник, Штарк за ним. По дороге бывший замминистра объясняет:

– Все делаем наспех, по русской привычке, ничего заранее. Вы ведь не видели сегодняшнюю «Нью-Йорк Таймс»?

– Прочел по дороге заметку о вас.

– А, ну да, новые технологии… Я тоже не читаю бумажных газет – привык, что мне присылают дайджест. Раз прочли, значит, поняли, почему я здесь.

– Если честно, как раз это я не совсем понял. Почему не Лондон, например? Здесь вы прямо в логове зверя: сейчас начнется – мол, беглый русский коррупционер прибился к нашим берегам…

– Мм… жаль, я был более высокого мнения о ваших аналитических способностях.

– Послушайте, я в принципе мог и не ехать к вам, а спокойно сесть в самолет и вернуться в Москву. Нет никакого смысла разговаривать со мной загадками. Я здесь из… – Иван хочет сказать «из вежливости», но вовремя понимает, что это неправда. Да и насчет возвращения он блефует: только по дороге он понял, что Федяев уже ничего не сможет с ним сделать в Москве. Но бывший чиновник как бы принимает сказанное Иваном за чистую монету.

– Да, из каких соображений вы здесь? Я на самом деле сейчас никто, в Москве от меня скоро все отвернутся, если уже не отвернулись, а тут у меня нет власти заставить вас что-либо делать. Думаю, на самом деле вам нравятся загадки, а то бы вы и правда сбежали. У вас очень скучная жизнь, мне кажется, в ней многого не хватает.

– Согласен только наполовину. Скучать вы мне не даете, это верно. А вот моя жизнь меня вполне устраивает.

– Тогда все-таки зачем вы здесь? Хотите увидеться с Софьей Добродеевой? Ваша однокурсница по Свердловскому училищу – Настя, кажется, ее зовут, – рассказала про вас очень романтичную историю. С несчастливым, правда, концом.

Иван чувствует, что краснеет. Правдоподобно ответить «нет» на вопрос Федяева он не сможет. Бывший замминистра ухмыляется.

– В общем, ваша мотивация мне понятна. Софья и сейчас очень яркая женщина. Я бы даже сказал, красавица. Это если вы опасались, что время ее не пощадило. Странно, конечно, что вы еще не поняли моей мотивации в этом деле, но, с другой стороны, джет-лэг, бессонная ночь, наверное… На самом деле все очень просто. Ваша Софья привозила в Москву образцы красок и маленький кусочек холста. Эти образцы тщательно проверили, и, если у нее не подлинник «Бури на море Галилейском», я буду очень удивлен. И разочарован. Потому что моя цель – вернуть эту картину и другие, украденные вместе с ней, в Гарднеровский музей.

Ивану хочется изо всех сил стукнуть себя ладонью по лбу. И правда, он должен был догадаться, как только увидел газетную статью.

– Вы договариваетесь об убежище в обмен на возвращение картин?

– Ни в одной другой стране у меня нет на руках таких козырей, – кивает Федяев. – Этот дом я купил, как только получил результаты второй экспертизы Сониных образцов. Надо сказать, что мне уже полгода неуютно было в Москве – я только не знал, в какой момент спустят собак. И вдруг такая возможность! Я же говорил вам про мой длинный инвестиционный горизонт. Переехать сюда и договориться с властями – совсем не то же самое, что метаться на яхте по Карибскому морю в надежде, что не найдут. Здесь уже мои дети будут добропорядочными гражданами, не говоря о внуках.

– Но вы могли бы и без всяких картин договориться здесь с властями. – Ивану еще не все понятно в федяевской мотивации. – Ведь вы наверняка многое знаете, что можно рассказать, ну, кому там… ЦРУ…

– Стать предателем? Знаете, Иван, у меня все же есть кое-какие принципы. И прятаться пришлось бы всю жизнь от наших доблестных разведчиков с полонием за пазухой.

– Одна моя знакомая говорила: принципов у меня немного, зато они очень гибкие, – замечает на это Иван.

Федяев снова наполняет чаем обе кружки: чашек в доме пока не водится. Он принципиально игнорирует все выпады Штарка, как и в Москве. Ивану начинает казаться, что этому человеку в самом деле все равно, что о нем думают, если он добивается своего.

– Что-то я совсем не понимаю своей роли в этой истории. Вы знаете, у кого картина – или все картины, не знаю, – вы можете их выкупить и вернуть. Зачем было впутывать меня в это дело? Софью я не видел больше двадцати лет.

– Дело в том, Иван, что ситуация сейчас довольно неопределенная. Я пока не знаю, как поведет себя, с одной стороны, ФБР, а с другой – ваша Софья. Мне нужно, чтобы в самом худшем случае – например, если меня возьмут под стражу, – вы организовали передачу картин моим адвокатам, а денег – Софье. Как вы уже поняли, я довольно тщательно сделал домашнюю работу и, мне кажется, нашел человека, который не только внушит доверие продавцу, но и добросовестно соблюдет интересы обеих сторон. О вас говорят как о человеке дотошном и щепетильном. Мне очень хочется, чтобы так было на самом деле. Потому что, с одной стороны, мы не можем всучить музею фальшивку – это похоронит все мои планы в Америке, и придется-таки покупать яхту и курсировать между островами. А с другой стороны, будет очень плохо, если в процесс вмешаются ребята из ФБР и сами все заберут. Тогда я буду им ни к чему, но вопросов ко мне появится очень много, как вы понимаете. Сейчас мои разговоры с федералами относительно беспредметные – они не знают, что я собираюсь предложить. Так что вам надо действовать быстро. Мы и этот день не должны были терять, но так уж вышло.

На этом месте их грубо прерывают. В прихожей становится шумно, и через мгновение в кухню вваливается Миша с разбитым в кровь лицом: ему явно продолжает не везти. Мишины руки скованы за спиной пластиковыми наручниками. Следом шагает, нахмурив густые брови, Молинари со своей пушкой.

– Я привел вашего парня. Мне надоело сидеть в машине.

– Это и есть попутчик, на которого отвлекся Миша? – интересуется Федяев, не обращая внимания на кожаного и откровенно разглядывая Молинари.

– Да. Мне нужен был кто-нибудь, кто в теме про эти картины, – оправдывается Штарк. – Но мистер Молинари оказался слишком инициативным.

– А где водитель, мистер Молинари? – Английский Федяева впечатляет: акцент имеется, но сразу определить, откуда он, было бы сложно. Все-таки нынешние чиновники не в пример образованнее прежних, думает Штарк. Просто от народа они это скрывают.

– Том. Никто не зовет меня «мистер Молинари», – отвечает сыщик. – Водитель отдыхает в машине. У него разболелась голова, но он не может бросить руль, потому что крепко к нему приделан.

– Том, вы, как я понимаю, специалист по гарднеровским картинам?

– Ну, можно сказать и так. А вы – парень с первой полосы «Нью-Йорк Таймс»?

– Сегодня – однозначно. Иван, объясните, пожалуйста, вашему другу, что я стараюсь сделать. Возможно, он поймет нас с вами и согласится поучаствовать в деле, раз уж вы его все равно втянули. По крайней мере, он, кажется, удачливее Миши. – Федяев переводит взгляд на своего посланца, пытающегося плечом вытереть кровь с правого глаза. – Миша, тебе надо домой, в Москву. Я надеюсь, Том согласится доставить тебя к самолету.

– Я не работаю на вас и не собираюсь, – замечает в ответ Молинари. – Сами везите его в аэропорт, если хотите.

– Иван, все же введите, пожалуйста, Тома в курс дела.

Штарк кратко излагает содержание разговора, прерванного явлением подконвойного Миши. Выслушав, Молинари некоторое время молчит, глядя то на Штарка, то на Федяева.

– О’кей, все это, пожалуй, логично. Закажите своему приятелю билет до Москвы, только в аэропорт мы с Иваном поедем вместе. А потом полетим в Бостон.

Билеты покупает и распечатывает Иван: Федяев не умеет пользоваться системой бронирования. Пока он не наймет штат, в Америке ему будет непросто.

9. Дело техники

Бостон, 1990

Джимми Салливан в третий раз перечитывает первополосную статью в «Бостон Херальд» и не может поверить своим глазам. «Буря на море Галилейском»? Вермеер? Мане? Какого хрена, ведь Дейв с Джорджи опытные, неглупые ребята, они должны были взять только то, что можно продать, да и музей, возможно, не стал бы поднимать шум из-за пропажи второстепенных вещиц. Китайского кубка, наполеоновского штандарта, каких-то сраных набросков Дега… Никто не ходит в музеи посмотреть на такую мелочь, это просто гарнир к главным блюдам. Такие штучки нужнее маньякам-коллекционерам: если ты собираешь тысячелетнюю китайскую посуду, то будешь трястись над кубком из музея, будто это Святой Грааль. Хорошее, правильное ограбление – это когда берешь мелочовку и находишь на нее правильных покупателей. Ограбленные музеи часто даже не сообщают в полицию: если меценаты узнают, они могут в следующий раз придержать денежки или потребовать увольнений.

Только полный идиот соблазняется Вермеерами.

Салливан, всем известный как Салли, – правильный бизнесмен. Иначе он не выжил бы в разрушительных гангстерских войнах семидесятых, не сумел бы одолеть всемогущий клан Патриарка, не стал бы королем Южного Бостона. Салливан понимает, например, что, если он разрешит на своей территории торговлю героином, он тут же потеряет контроль над ситуацией, и начнется беспредел, за который с него строго спросят друзья из бостонского бюро ФБР. Героин превращает человека в зомби – такой способен на все, ничего не соображает, не отвечает за свои поступки. Всех, кто пытался продавать героин в Южном Бостоне, Салли сперва вежливо просил сменить дислокацию, а затем, если его не понимали, отправлял туда, где наркота уже никому не нужна. Другое дело – кокаин и марихуана; их можно употреблять по выходным, как спиртное, и оставаться человеком. А заработать на них можно побольше, чем на грязном, спидоносном дерьме вроде героина.

Такая же история и с антиквариатом: нельзя быть жадным до неразборчивости, ничего хорошего из этого не выйдет. Сильнее всего Салливана раздражают жадность и глупость. А даже не тот удивительный факт, что Дейв и Джорджи не поставили его в известность о том, что на самом деле взяли из Музея Гарднер, и теперь он узнает об этом из газеты!

Салли раздраженно отбрасывает «Херальд» и хватается за телефон.

– Стиви, найди мне этих двух кретинов или хотя бы любого из них!

– Я так понимаю, Салли, ты про сегодняшнюю газету?

– Ты хочешь обсудить по телефону, что ты сегодня вычитал в газете, Стиви?

Салливан бросает трубку, заставляет себя улыбнуться и помахать рукой жене, спустившейся на звук его голоса, и выходит из дома. Надо в город. Надо убрать мусор и вернуть в музей то, что никогда не должно было оттуда исчезать.

В Саути, самом ирландском районе Бостона, Джимми Салливан – кумир всех мальчишек, местный Робин Гуд. Один его младший брат – политик, сенатор штата, второй – судья. Салли такой правильный бизнесмен, что его бизнес не приносит этим двум уважаемым гражданам никаких неприятностей. Если же старший из Салливанов вернет шедевры, украденные из Гарднеровского музея, все трое заработают очки: братья – в политике, он – на улице, где о жестком, но справедливом теневом правителе этих мест станут рассказывать новые легенды.

В офисе, в Саути, Салливан коротает время за не самыми важными делами – сегодня он даже не собирался сюда приезжать, хотел провести время с Тессой – и ждет, когда его верный второй номер, Стиви, доставит кого-то из двух кретинов, неправильно ограбивших музей. Он уверен, что ждать недолго: не явившись к нему, Дейв и Джорджи подпишут себе смертный приговор. Впрочем, возможно, они понимают, что уже подписали его, совершив такую несусветную глупость, и тогда Стиви найдет их не сегодня. Но обязательно найдет.

Стиви появляется в четыре часа дня один и зовет босса в таверну «Три О» на Бродвее, где они любят назначать встречи. Здесь в это время малолюдно. Бармен за длинной стойкой почтительно здоровается и, не спрашивая, наливает им обычное.

– Все не так, как ты думаешь, Салли, – ты что, не знаешь, что в газетах нет ни слова правды? – начинает он свой рассказ, отхлебнув пива. – Дейв с Джорджи никуда не прячутся и готовы были к тебе ехать. Дейв даже показал мне эти сраные рисунки, как бишь этого француза – Даго? Дюга? – поверишь, Салли, я могу не хуже. Все это дерьмо у Дейва в гараже. Но я сказал, чтобы они сидели тихо, потому что никакого Вермеера они не брали, только дешевую доску какого-то другого голландца – не могу я запомнить эти имена. Салли, я не разбираюсь в живописи, но знаю Дейва и Джорджи, и я им поверил, когда они клялись, что не брали дорогие картины.

– Стиви, если они никуда не прячутся, поезжай и все-таки привези их. Я тебе, конечно, доверяю, но все же хотел бы сам решить, верить им или нет. Не обижайся, но это не какая-нибудь драка в баре и не угон грузовика с бухлом. После сегодняшней статьи в газете, даже если в ней ни слова правды, это уже политика.

– Ты меня не дослушал, Салли. Ты же не думаешь, что с девяти утра, когда ты позвонил, до четырех я трепался в гараже с Дейвом и рассматривал французские картинки? Я проверил то, что рассказали ребята. Стал звонить знакомым антикварам, не предлагал ли им кто-нибудь в последнее время каких-нибудь дорогих картин. Ну, потому что никто, кроме полного лоха, не стал бы их брать, а лох непременно попытался бы избавиться от них сразу, правильно я рассуждаю? Чтобы это была уже не его проблема?

– Что делал в этом музее какой-то лох в ту же ночь, когда там орудовали Дэйв и Джорджи, я что-то совсем не понимаю, – отвечает Салливан. – По-моему, ты купился на какую-то дурацкую разводку. Но продолжай, мне уже даже интересно.

– Черт, Салли, ты сегодня не в духе и стараешься меня обидеть. А ведь я весь день потратил на то, чтобы выяснить, что там случилось, – и выяснил. Короче, к одному из моих антикваров вчера приходил студентик, молодой чувак лет восемнадцати или девятнадцати. Высокий, рыжий, у него с собой был кейс, в каком носят трубу. Спрашивал, не интерсно ли этому антиквару посмотреть на пару картин, на которые он ищет покупателя. И показал ему маленькую гравюру, у него была с собой, – автопортртет Рембрандта, говорит мой человек. Из Гарднеровского музея.

– Он просто зашел в лавку к этому антиквару и показал ему Рембрандта?

– У этого антиквара нет лавки, Салли. Он, как бы это сказать, неофициальный антиквар. Студентик пришел к нему домой, а живет он в Саути, совсем недалеко отсюда. Позвонил в дверь. Назвал одного общего знакомого.

Салливан морщится. Сколько же народу знает про эти чертовы картины! Подбирать мусор будет ужасно хлопотно. А придется, чтобы не вышли на Дэйва и Джорджи, если на самом деле это не их косяк. Хотя в любом случае – косяк их, раз они допустили, чтобы вместе с ними или после них в музее хозяйничал какой-то чертов лох.

– Ты нашел этого студента, Стиви?

Второй номер улыбается, довольный собой.

– Дело техники, Салли. У антиквара над входом камера. Мы взяли картинку, поспрошали в паре колледжей и нашли нашего парня. Джейми Макфарлейн. Он местный.

– Взяли его?

– Думаю, сейчас уже везут сюда.

Все-таки Стиви крут – почти так же крут, как сам Салли. Интересно, чего добилось бы ФБР за те семь часов, которые Стиви потратил на свое расследование? И при этом ему нравится быть вторым. Некоторым ведь не нужна вся ответственность, хотя им вполне по силам было бы ее взять. Сила, умение внушать страх – полезные вещи, особенно когда имеешь дело с ирландцами. Но гораздо важнее правильно оценивать людей, это Салливан в свои шестьдесят знает твердо.

Джейми входит в бар на своих ногах – видимо, его и не пришлось особенно уговаривать приехать – и спокойно направляется к стойке.

– Что будешь пить? – спрашивает Салли.

– «Бад», – отвечает студент, хотя не во всяком баре ему налили бы пива, не спросив удостоверение личности.

В «Трех О» бармен молча выполняет заказ, и Джейми подсаживается к королю и вице-королю Саути, еще не зная, кто они такие.

– Меня зовут Салли, а это Стиви, мой друг и помощник. Мы узнали от одного нашего знакомого антиквара, что у тебя есть необычный товар. Для него слишком необычный. Для нас – в самый раз, если я правильно его понял.

– Салли… Джимми Салливан? – у студентика отваливается челюсть. – Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр.

Салли покровительственно улыбается.

– Видишь ли, сынок, история с этими картинами долго не сойдет с первых полос газет. И произошла она почти на моей территории. Если ты слышал обо мне и испытываешь некоторое уважение, ты мне расскажешь, как все было, и мы попробуем что-нибудь сделать.

Джейми и не думает перечить. Какой славный парень, думает Салливан. Жаль, что не попал в правильные руки раньше, а сперва наделал таких серьезных глупостей. Все в рассказе Джейми правдоподобно: и как он шел поиграть с друзьями-музыкантами, которые работают в охране музея, и нес им бутылку виски. И как двое полицейских зашли в музей и долго не выходили, а Джейми испугался за приятеля и решил проверить, что с ним. И как он видел, что сделали эти полицейские, и решил тоже чем-то поживиться, не упускать же такую возможность. Правда, с трудом верится, что он сделал, как теперь рассказывает, две ходки за картинами и никто его не поймал, – но всякое бывает в Бостоне в ночь после праздника святого Патрика.

– Где сейчас эти картины, Джейми? – спрашивает Салли тоном доброго дядюшки.

– При всем уважении, сэр, мне не хотелось бы этого говорить. Ведь ваши люди тогда просто возьмут картины, верно? А я все-таки серьезно рисковал и должен же что-то заработать на этой истории.

Джейми смотрит королю Саути прямо в глаза, и взгляд его по-детски наивен. В сущности, он и есть ребенок. Верит в Робин Гуда.

– Ты сделал большую глупость, Джейми. Если ты еще не понял, такие картины невозможно продать. Ты, конечно, рисковал, но теперь гораздо больше рискую я. Федералы непременно придут ко мне с вопросами. Потому что в Бостоне очень немного людей, которые внимательно следят за тем, что здесь происходит, и я – один из этих людей. Что я буду им отвечать, а, Джейми?

– Сэр, я уверен, что вы могли бы очень выгодно продать эти картины и найти, что ответить федералам. Вы бы отлично заработали, а я много не прошу.

– Чего, собственно, ты просишь?

– Пятисот тысяч долларов мне хватило бы, чтобы закончить учебу и открыть маленькую студию звукозаписи. Я был бы перед вами в вечном долгу, сэр.

Нет, это не наглость, думает Салли. Он разговаривает со своим героем, с человеком, о котором ходят легенды. Такой просто не может поступить с ним несправедливо.

– Полмиллиона долларов… Немного за Рембрандта и Вермеера, но многовато за жадность и глупость, – произносит Салли задумчиво. – Стиви, отведи его в подсобку, придется немного поторговаться.

Джейми вскакивает со стула, не веря в то, что сейчас с ним произойдет. За спиной у него как из-под земли вырастают двое – Стиви незаметно подал им сигнал – и берут под руки так крепко, что Джейми понимает: вырываться бесполезно. Когда его ведут в подсобку, он с отчаянной надеждой оглядывается на Салли, но тот больше не смотрит в его сторону, а задумчиво потягивает пиво.

Паб уже начинает наполняться – вечером здесь приходится поработать локтями, чтобы пробраться к стойке, и важно при этом не толкнуть никого из серьезных ребят, – когда Стиви устало возвращается к своему незанятому стулу. Бармен, оставив прочих посетителей, наполняет его стакан.

– Упрямый сукин сын, – произносит Стиви. – Даже жалко его, нам бы такой пригодился.

– Да, я о том же подумал, когда его увидел, – кивает Салливан. – Но чего теперь: опоздали. Что ты выяснил?

– Стыдно признаться, но ничего. А теперь он уже ничего и не скажет.

– Это как? – Салли знает ответ на свой вопрос и с трудом подавляет желание врезать Стиви по флегматичной физиономии. Подавляет не потому, что друг и верный помощник этого не поймет. Просто, дожив до седин в отличие от почти всех, с кем когда-то начинал в уличных бандах, Салли научился сдерживаться. Если тебе не везет, в гневе только сильнее все испортишь.

– Ребята немного увлеклись. Шон макал его в раковину, и… Ну, в общем, он ничего уже не скажет, – с грустью, словно произнося прощальные слова над могилой, повторяет Стиви. – Ничего, Салли, он же полный лох; поищем у него дома, у родителей. Найдем подружку – наверняка была подружка у такого жеребца. Никуда не денутся сраные картины; главное, мы знаем, что он их не продал.

– Стиви, этот день начался ужасно, и ты его почти спас. Но теперь все даже хуже, чем было. Я и не знаю, что еще тебе сказать. А, вот что: это животное, Шон, – я больше не хочу его видеть.

– Конечно, Салли, я понимаю. – Стиви опускает глаза, отхлебывает пива и со вздохом поднимается: надо вернуться в подсобку прибрать мусор.

* * *

К Лори они наведываются через день, после безрезультатных обысков в съемной квартирке Джейми и в доме его родителей в Саути. Дом обыскивали в присутствии хозяйки, которая быстро поняла, что сын уже не вернется. Она никуда не звонила, только тихо плакала в углу, пока люди Балджера переворачивали все вверх дном и громыхали железками в гараже.

Салли сам приехал поговорить с Лори Либерски. Он уже начинает терять терпение. Почему Стиви не помешал ребятам добить этого дурачка? Джон Фланаган из бюро ФБР уже звонил, предлагал встретиться – Салливан знает, о чем он будет спрашивать: наверняка ищет концы в гарднеровском деле. Салли оттянул встречу, но вот-вот уже придется признать, что под самым его носом в Бостоне кто-то ограбил музей на триста миллионов долларов или сколько там стоит все это хозяйство, и он, Джимми Салливан, ничего не знает и ничем не может помочь. Что скажет на это Фланаган? Что не такого ответа он ждал от старого друга, с которым всегда щедро делился информацией. В общем, Салливан ехал к Лори Либерски на Килмарнок-стрит в дурном расположении духа.

Лори сидит на кровати, положив руки на колени и опустив голову. Салли попросил ребят, которые приехали перед ним, не трогать девушку, и один из них просто стоит у двери, а второй присел к письменному столу. В малюсенькой студии уже тесно – тут еще гончарный круг и пара незаконченных глиняных скульптур. За окном хмуро, и вся сцена отдает безнадежностью.

При виде Салли парень, сидевший у стола, вскакивает. Салливан берет его стул и подтягивает к кровати, чтобы сесть напротив Лори.

– Меня зовут Джимми Салливан, – начинает он мягко. – А ты Лори, правильно?

Девушка кивает, не поднимая на него глаз.

– Ты ведь не местная, верно?

– Я из Нью-Рошели, штат Нью-Йорк.

– Ну да, откуда тебе знать, как здесь устроена жизнь… Учишься?

– Да, в колледже искусств и дизайна.

– Это ведь совсем недалеко от Музея Гарднер, правильно? Слышала, что там случилось недавно?

– Весь город слышал.

– И живешь ты совсем рядом… А знаешь, твой бойфренд был в галерее, когда ее грабили.

– Джейми? Что он там делал?

– Когда ты в последний раз его видела, Лори? Только не ври мне, я это почувствую.

– Три дня назад. А с тех пор он не звонит, и я ему не могу дозвониться. И в колледже он не был. Вы не знаете, что с ним? – Лори поднимает заплаканные черные глаза на Салливана. Симпатичная, думает он; наверное, когда смеется, у нее милые ямочки на щечках, но сейчас нам всем не до смеха.

– Он случайно не приносил сюда ничего в последние дни? Не просил ничего спрятать?

– Нет, – твердо отвечает Лори, качая головой. – Джейми – музыкант, а не вор. Вы наверняка что-то путаете.

– Мы сейчас поищем здесь у тебя, а ты посиди спокойно, будь паинькой. Сразу скажу, что я тебе не очень верю, и, если мы ничего не найдем, за тобой будут присматривать. А если ты вдруг решишь уехать из города, я совсем перестану тебе доверять.

– Кто вы, мистер Салливан? – в голосе Лори скорее горечь, чем страх.

– Джейми знал, кто я такой. В Бостоне многие знают. Для меня важно, чтобы в городе был порядок и кто попало не грабил музеи. Ты же художница, ты должна понимать, что так поступать нехорошо.

Говоря о Джейми в прошедшем времени, Салли знал, что девушка непременно заплачет. И правда, по ее щекам текут крупные слезы.

– Вы убили его! – всхлипывает она.

– Он сделал большую глупость и должен был заплатить за это. Надеюсь, что ты умнее. Если ты что-то знаешь, скажи мне сейчас.

Лори роняет голову на руки и рыдает в голос. Салли опрокидывает стул и, выругавшись, шагает прочь из комнаты. Признаваться Фланагану, что пока он бессилен помочь, будет ужасно неприятно. Что, если и спецагент когда-нибудь скажет ему: «Прости, Салли, я ничего не могу для тебя сделать»?

Двое остаются в студии, чтобы все перерыть – и, конечно, ничего не найти. Лори, свернувшаяся жалким комочком на кровати, знает: Джейми ничего о ней не сказал этому страшному старику. И боль, которая рвет на куски ее тело, – это на самом деле любовь к длинноногому упрямому ирландцу, который никогда больше не придет.

10. Одноклассники

Нью-Йорк – Бостон, 2012

– Я тебя найду, – громко произносит злосчастный Миша, направляясь к стойке паспортного контроля. Штарк пожимает плечами: особых причин бояться Миши у него за последние дни не возникло.

– Что он сказал? – интересуется Молинари.

– Что найдет меня, в Москве, наверное.

Итальянец достает из кармана теннисный мячик – видимо, тискает его, тренирует кисть, – и метко кидает Мише в затылок. Резко обернувшись, московский лузер видит направленный на него указательный палец Тома.

– Пиф-паф, – говорит Молинари негромко. – Попал.

Миша больше не смотрит в их сторону. Они не уходят, пока он не пропадает из вида в коридоре.

– Слушай, почему ты все это терпишь? – спрашивает Том у Ивана. – Позволяешь всякому говну бить, угрожать… Везти тебя в Америку, будто ты багаж.

– В России полно любителей размахивать кулаками и пистолетами. Если бы я тоже был такой, в чем бы было мое конкурентное преимущество? Я бы, Том, был ничем не лучше их. Вот ты чем лучше?

– Хотя бы тем, что я на твоей стороне, – ухмыляется Молинари. – И машу кулаками за тебя, потому что ты этого не делаешь.

– Во-первых, я совсем не уверен, что ты на моей стороне, – ровно отвечает Иван. – Во-вторых, если ты заметил, я не просил тебя махать кулаками. Перестанешь – может, делом займемся.

Хмыкнув, Молинари поворачивается и шагает к выходу на бостонский рейс. Парень за стойкой «Дельты» – тот же, что давеча помог Ивану избавиться от Миши. Он не сводит глаз со Штарка, видимо, обдумывая, не позвонить ли ему в службу безопасности. Но никуда не звонит: не может решить, что рассказывать секьюрити, когда они появятся. «Вы в порядке, сэр?» – спрашивает он, принимая у Ивана посадочный талон. Штарк широко улыбается в ответ.

В самолете Молинари словоохотлив. Ивана снова клонит в сон, но лететь меньше часа, и он не дает себе заснуть, а старается слушать попутчика.

– Я вырос в Северном Бостоне, в Маленькой Италии. Власть там была у семьи Патриарка, – ну, знаешь, «Коза ностра», «Крестный отец», – Молинари напевает мотивчик Нино Рота, который звучит для Ивана колыбельной. – Когда я был мальчишкой, главным боссом был Джерри Ангило. Потом ребята с юга, из Саути, ирландцы, сдали его ФБР. Весь город стал ходить под ними, если конкретно – под Джимми Салливаном. Его второй номер, Стиви, кстати, был итальянец. Их банду долго подозревали в том, что это они обчистили Музей Гарднер. Один из них попался на ограблении инкассаторского броневика; на него сразу повесили еще с десяток дел, и он обещал навести федералов на гарднеровские картины, если ему скостят срок. Но так и не навел, умер в тюремной больнице. Думаю, что не своей смертью. Еще один парень из той же банды, Джорджи Рейсфельдер, которого федералы подозревали, передознулся кокаином – как такое вообще возможно, я тебя спрашиваю? Копов вызвал его приятель, тоже бандит, который якобы его нашел… Вообще все, кто как-то связан с этим делом, мерли как мухи в 90-е. А с другой стороны, у бандитов вообще опасная жизнь, они и сами по себе мрут.

Иван отгоняет сон, изображая интерес:

– Ты знаешь всех этих бандитов? Пытался с ними говорить, чтобы найти концы?

– Идеально было бы разговаривать с Салливаном, – отвечает Молинари. – Но с ним не поговоришь, он в бегах уже почти двадцать лет. Входит в десятку самых разыскиваемых ФБР. За его поимку награда два миллиона долларов. И он уже совсем старик. Может, и умер где-то на Карибах. Или в Ирландии. Думаю, не поймают его уже никогда, если за все это время не поймали. Я говорил с Джоном Фланаганом, бывшим агентом ФБР, который вел Салли. Правда, с тех пор стало непонятно, кто из них кого вел, – сейчас федералы, кажется, считают, что это Фланаган работал на Салливана, а не наоборот. Так вот, Фланаган – он как раз ушел в отставку в 90-м году, после гарднеровского ограбления, – рассказывал, что Салли был ужасно зол на грабителей и убил бы их, если бы знал, кто они такие. Дела такого масштаба в Бостоне тогда не делались мимо Салли, а тут поработали какие-то левые люди, то ли гастролеры, то ли отморозки-непрофессионалы. Салли пытался что-то выяснить – это мне Фланаган расказывал, – но ничего у него не вышло.

– Вообще удивительно, что кто-то еще пытается найти эти картины, – эта мысль не дает Ивану покоя. – Ведь уже любые следы остыли, всех участников десять раз могли убить. Если они не всплыли до сих пор, как не всплыл твой Салли, почему вдруг они должны обнаружиться сейчас?

– С произведениями искусства часто так бывает, – пожимает плечами Молинари. – Недавно вот нашли Пикассо, которого украли как раз двадцать лет назад. Если грабитель берет что-то особенное, он должен дать такой картине отлежаться, чтобы она «остыла». А тем временем он может, например, занять под нее денег – среди бандитов в ходу такие залоги. Ну и потом, если картина меняет владельцев на черном рынке, она в любой момент может вынырнуть – если хозяина убьют, например, или ему понадобится козырь, чтобы торговаться с прокурором. Вот сейчас, смотри, эта твоя бывшая подружка готова продать картины; кто знает, давно ли они у нее и почему она решила вытащить их на свет божий… Как раз в надежде на такую удачу мы и продолжали искать. Я вот завел сайт, с которого можно отправлять мне анонимные наводки, – по несколько писем в неделю получаю. В основном полная фигня. Написал тут один экстрасенс, что картины спрятаны в самом Гарднеровском музее, в потайной комнате. Я поехал в музей, к директору по безопасности, мы с ним простучали стены – и ничего, конечно, не нашли. Но мы же не могли не проверить: там очень серьезно относятся к любому сигналу. Видишь, главное – не сдаваться. Я верю, что в этот раз мы их нашли. – Молинари прямо-таки сияет от энтузиазма и хлопнул бы Ивана по плечу, если бы в самолете не было так тесно.

– Увидим, – отвечает Иван. – Не знаю, что за экспертизы заказывал Федяев, но у него были только образцы краски и холста. Этого вряд ли достаточно, чтобы достоверно определить подлинность картины. Федяев – авантюрист, он ввязался в это дело, зная о нем очень мало. Я бы на твоем месте не ждал никакого Грааля. Не факт даже, что нам покажут те же картины, с которых брали краску для экспертизы.

– Я слышал, что русские – нытики и пессимисты, – Молинари качает головой, – Толстоевский и все такое. Но такой зануда, как ты, – это просто невероятно. Я больше десяти лет занимаюсь гарднеровским делом в ущерб работе, трачу на это уйму времени и денег, и ни разу еще у меня не было такого четкого следа. Если окажется, что это лажа, я буду искать дальше. А ты поедешь в свою Москву занудствовать дальше. Но мне подсказывает интуиция, что все будет по-другому. И мы с тобой будем героями.

– Героем будет Федяев, – уточняет Иван. – Если мы действительно найдем картины, это он их вернет. Он затеял это дело, и обманывать его я не буду.

– Я же говорю, зануда, – смеется Том и все-таки ухитряется хлопнуть Ивана по плечу.

В Бостоне Иван селится в Кембридж-Хаус-Инн. Это не сам Бостон, а ближайший пригород – Кембридж, где расположены Гарвард и Массачусетский технологический институт. Просто здешние места лучше знакомы Ивану, приезжавшему в Бостон только на инвестиционные конференции.

Молинари едет с ним до гостиницы, и Иван начинает опасаться, что сыщик напросится к нему в соседи. Но Том отправляется жить к родителям: они до сих пор здесь, никуда не переехали из своего Северного Бостона.

– Дам маме шанс откормить меня на убой, – смеется он, протягивая Ивану руку. – Позовем тебя на ужин завтра, ладно? Если не предупредить ее за день, она не успеет подготовиться и никогда мне этого не простит.

Штарк не может не оценить неожиданную деликатность напарника – они же теперь, выходит, именно напарники. И на первую встречу с Софьей Молинари отпускает его одного. Без лишних слов понимает, что разговор будет личным – или просто боится спугнуть.

Пообещав Молинари явиться на настоящий итальянский ужин, когда мама будет готова, Штарк распаковывает чемодан, развешивает в шкафу костюмы, бродит по номеру в трусах, наконец решает принять душ – его все еще мутит от выпитого ночью. Телефоном Софьи Федяев его снабдил, но Штарк не чувствует в себе сил набрать этот номер. Можно было бы лечь вздремнуть, но спать, как назло, расхотелось. Иван знает, что вечером сон вернется и придавит его так, что добраться до кровати будет непросто. Вот здорово было бы захрапеть прямо во время встречи с Софьей!

Душ действует на Штарка магически: вытираясь, он уже полон решимости установить свои правила игры. Первым делом заказывает столик – последний, уверяют его на другом конце – в «Солтс», где в прошлый приезд ел с местным коллегой замечательную утку. Как выясняется, утку теперь тоже надо заказывать заранее – может не хватить; консервативный Штарк так и делает. Разъединившись, тут же, без перерыва на дальнейшую рефлексию, набирает номер Софьи и только чуть-чуть надеется, что никто не ответит или абонент окажется вне досягаемости. Но она отвечает после второго гудка.

– Ваня! – Ее голос совсем не изменился. Иван сжимает в руке телефон так, что вот-вот раздавит.

– Софья… Пошли, порисуем? – Он не планировал так начинать разговор, но сейчас хватается за какой-то полузабытый ритуал из прошлого, потому что не может найти правильных слов.

– Ты где? – спрашивает она тихо.

– В Кембридже.

– Я сейчас туда приеду. Давай адрес.

– Погоди. На самом деле я заказал нам столик в «Солтс» на восемь вечера. Приедешь прямо туда или зайти за тобой?

– В восемь – это же через три часа!

– Ну, всяко не через двадцать четыре года, – не может удержаться Иван, еще не понимая, что за спектакль Софья пытается разыгрывать, и помимо воли радуясь ее нетерпению.

– Язва, – смеется Софья. – Ну, тогда я сама приеду. «Солтс» – это же на Мэйн-стрит? В Кембридже?

– Угу. В восемь.

– Ладно-ладно. И совсем по мне не соскучился!

Не найдясь что ответить, Иван невежливо дает отбой.

Почти два часа он пытается сперва читать – но скоро обнаруживает, что завис на одной строчке и уже не понимает ее смысл, – потом щелкать пультом телевизора. Наконец понимает, что ему надо на свежий воздух. Идти до ресторана, как он видит по карте на айподе, примерно час. Но картографы «Гугла» явно не учли, на что способен длинноногий банковский аналитик в состоянии крайнего нервного возбуждения. Через сорок две минуты, то есть в семь сорок пять, он уже в «Солтс». Ничего крепче вина здесь не наливают. Он заказывает бокал «Пино нуар» и заставляет себя не пить залпом.

Софья появляется ровно в восемь. Она и в Свердловске никогда не опаздывала – однажды, в самом начале их романа, даже отругала Штарка за то, что он пришел на свидание позже, рассчитывая, что она воспользуется «женской форой».

Когда она входит, что-то заставляет мужчин за столиками поднять на нее глаза и, хотя сюда приходят только пары, немного проводить ее взглядом – а ведь одета она в простой черный джемпер и черную же юбку чуть выше колен. На шее у Софьи крупная жемчужина на тонкой золотой цепочке. Иван вскакивает, чтобы отодвинуть ей стул, и сталкивается с официантом, который пытается сделать то же самое. Совсем смешавшись, Штарк остается стоять, и Софья смотрит на него снизу вверх.

– Ты садись, Ваня, а то так разговаривать неудобно.

Штарк принужденно смеется, усаживается и заказывает к утке бутылку того же «Пино нуар», качая головой в ответ на предложение Софьи выпить шампанского за новую встречу: после нью-йоркского вернисажа он испытывает отвращение к пузырькам.

– Ну, рассказывай, – произносит она и смотрит ему в глаза, отчего Иван, естественно, краснеет. – Ты совсем не изменился, хоть снова на первый курс. Только галстук снять и волосы отрастить подлиннее.

– Как будто мы нашли друг друга на «Одноклассниках», – говорит Штарк. – Знаешь, в России есть такой сайт, на котором можно найти школьных приятелей. Когда он открылся, везде стали появляться сорокалетние парочки. Пытались вести себя как студенты. Расспрашивали друг друга о новых привычках…

– Здесь давно есть такие сайты. И такие парочки, – отвечает она.

– На самом деле все сложнее, как ты, наверно, знаешь. Некий господин Федяев попросил меня с тобой встретиться. Сказал, ты что-то продаешь.

– Ты стал таким серьезным. – Софья подпирает голову кулаком.

– Я работаю в банке. Занимаюсь среди прочего инвестициями в искусство. Федяеву был нужен посредник, и он выбрал меня.

– Банкир… Вот никогда бы не подумала. Но это, наверно, даже кстати. Он, значит, сказал тебе про картину?

– Да. Мне нужно будет ее увидеть и показать кому-нибудь знающему и не болтливому.

– Я понимаю. Увидеть сможешь завтра. Показать – после того, как я познакомлюсь со знающим и не болтливым.

Она все глядит на него, совсем как тогда, в Свердловске. И, как тогда, ему хочется смотреть на нее, не опуская глаз. Но он не верит, что в этом может быть смысл, и смотрит в сторону.

– Федяев знает про нас? – спрашивает она.

– Да, он навел справки. Разговаривал с нашими однокурсниками.

– Наверное, он все правильно сделал. Я почему-то уверена, что ты не обманешь.

– Несмотря на то, что было? Не уверен, что смогу соответствовать твоему романтическому представлению обо мне.

– Может, как раз из-за того, что было. – Софья пожимает плечами.

Иван не хочет идти дальше и по этой тропинке. Но все-таки спрашивает:

– Ты здесь с Савиным?

– Мы уехали вместе. Но теперь – нет. Хотя он все еще в Бостоне. У него не пошли здесь дела.

Нежданная, лишняя, нелепая надежда наполняет Штарка при этих словах – совершенно помимо его воли. Он ничего не может поделать со своими реакциями на эту взрослую, чужую, в сущности, женщину с глазами той, пятнадцатилетней, нечужой. Иван предчувствовал, что так будет, потому и оттягивал встречу, но – потому и не улетел сегодня домой.

– Я сама по себе уже шесть лет, – продолжает Софья. – Учу детишек рисовать, веду студию.

– Могу я тебя спросить, откуда у тебя картина… или картины?

– Картины. Я, собственно, и собиралась тебе рассказать.

Приносят вино. Иван пробует его, кивает. Софья ждет, пока официант отойдет подальше.

– Из училища же я ушла, со второго курса, – начинает она, убедившись, что никто не слушает; а ведь разговор идет по-русски. Нервничает, значит. – Так что здесь сразу пошла учиться. На дизайнера, в местный колледж искусств. Там я подружилась с девочкой, американкой. Ровесницей. Она занималась скульптурой. Мы тусовались вместе, ходили на концерты. Миловидная такая девчонка, у нее был парень, играл на трубе. Чем-то похож на тебя: рыжий, высоченный. Ирландец, кажется. Савину они нравились, он говорил: смотри, какие здесь молодые люди беспечные, свободные, никакой совковой задавленности, никакой достоевщины. И вот однажды эта девочка – Лори – говорит мне: Софи, у меня большие проблемы. Джейми – так звали ее парня – взял кое-что, ну то есть украл. И мне кажется, что добром это не кончится. Попросила помочь это спрятать. Думаю, если бы она кого-нибудь из местных попросила, тут бы ее и сдали сразу. Ну, а у нас же, сам понимаешь, на друзей стучать не принято. Я взяла у Савина машину – он купил подержанный вэн, холсты возить. Поехали к Лори, и тут я увидела, что у нее, – что он взял, этот Джейми. Я даже спросить ничего не смогла, так и застыла. Но делать нечего, погрузили мы эти картины в фургон. В мастерскую к Савину я их, конечно, не повезла – мы сняли ячейку в «Ю-Хол»… Ну, знаешь, здесь есть такая контора, они дают тебе ключ от кладовки, а ты там можешь хранить что захочешь. И сгрузили туда эти картины и еще всякий хлам для виду. А на следующий день этот Джейми пропал. Лори была уверена, что его убили. Я хотела, чтоб она переехала к нам – представляешь, в каком состоянии она была? – но Лори отказалась. Сказала, что приходил к ней один, ну, бандит, интересовался картинами и пообещал следить. В общем, мы почти перестали общаться, но Лори ходила по-прежнему в колледж, старалась выглядеть как раньше. А Джейми так и не нашли.

Софья отхлебывает вина. Повисает пауза – к счастью, уже несут утку. Иван сосредоточенно принимается за еду. Чуть помедлив, Софья следует его примеру.

– Роскошная утка, – прерывает она молчание через пару минут. – Ты знал это место?

– Да, был здесь с коллегой пару лет назад.

И снова опускает глаза, орудует ножом и вилкой. Софья тихонько касается его руки.

– Иван, ты уверен, что хочешь сразу про все это слушать? Я… пытаюсь снова немного привыкнуть к тебе.

– Знаешь, я ни в чем не уверен. – Ему тоже хочется взять Софью за руку, но он цепляется за остатки своего нейтралитета. – Я даже не уверен, что ты мне не врешь. Вот ты рассказала, что случилось… сколько?.. двадцать лет назад. А что происходило все это время? Почему ты нашла Федяева только сейчас? А картины что, так и лежат в этом вашем «Ю-Холе»?

– Все это время я ждала тебя, – улыбается Софья, и Штарк снова видит перед собой ту, пятнадцатилетнюю. – Ну, и еще – этот бандит, гангстер, который приходил к Лори, Джимми Салливан. Его в то время весь город боялся – говорили, что даже ФБР у него в кармане. Думаешь, только в России такое бывает? Этот Салли был тут королем, и вот он сам приезжал к Лори. Думаю, он и убил ее бойфренда. Так что первое время мы и не думали ничего делать с этими картинами: нас бы просто грохнули в тот же день. А потом что-то случилось – вроде нашлись какие-то свидетели, – и Салли уехал из города, пустился в бега. Мы тогда с Лори подумали, что, может, пора выходить из подполья… Ну, вернуть картины в музей, например. Но потом решили еще подождать: Салли же не один был в этой банде. Его люди никуда не делись, их видели в городе, они продолжали заниматься тем же. Их тогда стали постепенно сажать, про это было в газетах, но мы не знали, сколько еще осталось на воле, помнят ли они про картины или уже махнули рукой. А сейчас – столько времени прошло… Салли если и жив, ему не до нас. А остальные, кто был с ним в то время, – или в тюрьме, или уехали во Флориду доживать. Вот мы и решили рискнуть.

– Рискнуть, это точно. Ты даже в Москву летала, искала там покупателя… кстати, ты же говоришь, что никого там не знаешь больше? Почему вы не связались просто с музеем и не отдали картины?

Софья качает головой, ее глаза грустнеют.

– Лори не захотела так. Мы, говорит, просто две женщины, нас сразу возьмут в оборот; может, найдут, за что посадить, и уж точно придумают, как не выплатить награду. Это она предложила поискать покупателя в России. Там, говорит, у вас серьезные ребята, серьезные деньги. Но они будут здесь осторожнее, потому что это не их территория. И если мы тоже будем себя осторожно вести, все у нас может получиться. А насчет «никого не знаю» – я не так сказала, Ваня. Никому не доверяю, так вернее. Савин иногда продает свои картины в Москве, там на них хоть какой-то спрос. Я поехала к галеристу, который ему обычно помогает. Попросила познакомить с коллекционерами или хотя бы рассказать про самых крупных. Вот так я узнала про Федяева. Познакомить этот галерист не познакомил, я сама Федяева разыскала. Сначала он и говорить не хотел, думал выставить меня. Но раздумал почему-то. А потом отдал мои образцы на экспертизу, и вдруг отношение его так изменилось… Он даже гостиницу оплатил за все время, что я в Москве прожила.

Все это звучит так просто и искренне, что Ивану становится стыдно за свое недоверие. В сущности, он сам был виноват тогда, в Свердловске, кажется ему теперь. Кому нужен такой зажатый, закомплексованный подросток, да к тому же ревнивец? Почему он не разыскал ее раньше? Тоже мне, воспользовался «Гуглом»…

– На самом деле я не хотела сегодня рассказывать всю историю. – Софья берет его руку и на этот раз не отпускает. – Я покажу тебе картины, тогда и спросишь все, что захочешь. Хоть завтра.

Штарк и сам не хочет больше думать о картинах. Подростковые эмоции и сытная еда совсем его подкосили; у Ивана тяжелеют веки. Ну и что, что Федяев торопит: быстро все равно ничего не выйдет – ведь картины надо будет проверять. В этом должен помочь Молинари, но сегодня не было смысла обсуждать это с ним – сперва надо было встретиться с Софьей.

– Ба, да ты носом клюешь! – вдруг замечает она.

– Да, джет-лэг догнал. Чаю надо выпить.

– Кофе! Черного!

– Я кофе не пью, – отказывается Иван и поднимает руку, чтобы подозвать официанта.

– Слушай, а может, не надо ни кофе, ни чаю? А лучше баиньки? Утро вечера мудренее, завтра еще поговорим, да?

Когда он в прошлый раз вспоминал эту пословицу? Два дня назад, в Москве? Кажется, будто месяц прошел.

– Знаешь, я и вправду поехал бы спать. Сейчас даже не могу придумать, что еще спросить.

Вместо чая Штарк просит у официанта счет. Они выходят, и Софья останавливает как по волшебству возникшее такси.

– Ты поезжай, – говорит ей Иван, – я другое поймаю.

– Давай сначала тебя отвезем, а потом я домой поеду.

Просыпается он – правда, не вполне – уже напротив гостиницы.

– Совсем тебя разморило, – Софья, улыбаясь, качает головой. – Давай провожу тебя.

Выбравшись из машины, Иван, пошатываясь, бредет в гостиницу. Сил спорить у него нет, ему приятно, что Софья рядом и крепко держит его под руку. В номер они входят вместе. Штарк знает, что она хочет остаться и что он, конечно, не прогонит ее. «Одноклассники. ру», бостонская версия…

11. Непохоже

Амстердам, 1641

– Послушай, – Рембрандт старается, чтобы его слова звучали уверенно. – У нас есть все, что нужно, мы точно знаем, что хотим ребенка, доктора говорят, что ты в добром здравии. Чего ты боишься?

– Ты прекрасно знаешь, чего я боюсь, – заплаканная Саския отталкивает его. – Когда мы сюда переехали, ты говорил, что, когда у нас будет свой дом, все точно получится. Но Нелтье прожила всего месяц, даже меньше, чем Румбартус. Уже троих мы потеряли, с нами что-то не так, проклятые доктора только морочат голову и тянут деньги. Я не хочу больше ходить беременной, не хочу хоронить наших детей. Зачем это опять со мной?

Саския закрывает лицо руками. Ее плечи вздрагивают. Рембрандт хочет снова обнять ее, но у него кончились слова, он не знает, как ее утешить.

– Мы не ходим в церковь; мне кажется, ты вообще не веришь в бога, – упрекает она его сквозь слезы. – Мы женаты уже семь лет, а я даже не знаю, католик ты или реформат. Может, наши дети умирают, потому что мы крестим их сразу после рождения? Пастор Сильвиус всегда говорил, что крещение – серьезный взрослый шаг, к которому надо готовиться. Как и к смерти.

– Саске, – Рембрандт помимо себя начинает сердиться. – Ну, ты ведь не думаешь, что наши дети умерли, потому что я не меннонит? В Амстердаме много кто крестит детей при рождении, а кто и вообще не крестит – но даже у жидов вырастают здоровые дети.

Этого точно не следовало говорить. Саския рыдает в голос, и он все-таки обнимает ее, чтобы загладить вину.

– Бесчувственный дурак, – ворчит она, позволяя мужу прижать себя к груди. Через несколько минут жена успокаивается, и они просто сидят так и думают об одном: только бы в этот раз получилось…

Двух дочерей, родившихся после Румбартуса, Рембрандт называл в честь матери. Суеверный человек не дал бы второй дочке то же имя, с которым первая прожила всего три недели, – но Рембрандт не суеверен. И, верно говорит Саския, не религиозен в обычном понимании этого слова. Его отец принадлежал к реформистской церкви, мать же была католичкой. Открыто следовать католическому обряду запрещено: это вражеская вера, во имя которой испанцы десятилетиями грабили страну. Но и среди реформатов постоянные распри. Принимать чью-то сторону всегда казалось ему неразумным, хотя бы с точки зрения здравого смысла: если всем известно, что художник меннонит или, не дай бог, католик, с заказами к нему придут лишь ему подобные. К Рембрандту же приходят все, даже богатые сефарды, и ни с кем у него не может возникнуть религиозный спор. Рембрандт знает наверняка, что бог есть и что в целом он благоволит ему: позволил прославиться, встретить Саскию, обзавестись своим отличным домом в четыре окна по фасаду – в Амстердаме это настоящая роскошь. Да, трое детей не выжили, но бог не может вечно так поступать со своим баловнем-живописцем, ведь художник никому не причиняет зла.

Или, может быть, думает Рембрандт, то, что бог не дает им детей, – действительно знак? Но не такой, как кажется Саскии. Помни о своем предназначении, говорит ему бог. Ведь работа у него в последнее время – с тех пор, как они стали жить с Саскией, – идет медленно, тяжело. Он слишком увлекся своим счастьем – и слишком бывал раздавлен горем, которое уже несколько лет идет со счастьем рука об руку. Четыре десятка картин за шесть лет – меньше, чем за предыдущие три.

Они, конечно, охотно играли в переодевания – ей всегда нравилось позировать в экзотических одеждах: Саския – Флора, Саския – Минерва, Саския – карфагенская принцесса Софонисба, выпившая яд, чтобы не провели ее с позором по Риму среди прочих пленников… Иногда Рембрандту казалось, что она сочтет сюжет обидным. Например, Саския – Сусанна, купальщица из книги пророка Даниила, возбудившая похоть двух неправедных старейшин, которые пытались склонить ее к греху, угрожая, что оклевещут ее. Дело даже не в самой истории про похоть: глава о Сусанне есть только в католической Библии, протестанты считают ее апокрифом. Но Саския, воспитанница меннонитского пастора, ни словом не возразила и с удовольствием позировала.

Или – совсем уж стыдно жене добропорядочного амстердамского бюргера изображать развратную девицу на коленях у блудного сына в трактире. Любой другой жене – но не Саскии: та, позируя, так шаловливо смотрела на него, так приоткрывала ротик, что он несколько раз вынужден был бросить работу, чтобы схватить ее измазанными краской руками. И ни разу она не оттолкнула его…

Ему, конечно, больше нравились именно эти картины, на которых Саске – та, которую он один знает, потому что она такая только для него. Флора и Минерва больше похожи на Саскию, которую видят окружающие: располневшую, даже одутловатую, с глазами слегка навыкате, тридцатилетнюю, трижды рожавшую матрону. Сама же Саския притворяется, что не видит в себе никаких перемен. «В этот раз у тебя что-то получается непохоже», – говорит она как раз в тех случаях, когда на картине то же лицо, что и в зеркале.

Непохоже – это слово начинает его преследовать. Когда он только становился мастером, услышал «непохоже» о своем портрете принцессы Оранской, который ей недостаточно понравился, чтобы повесить в спальне, – и улыбнулся: принцессе полагается быть капризной. Но вот уже год до него доходят упорные слухи, что клиенты сторонятся его, потому что ему далеко не каждый раз удается передать сходство. Вот и сегодня, с минуты на минуту, Рембрандт ждет Хендрика ван Эйленбюрха, чтобы поставить точку в истории с портретом Андриса де Граффа. Он написал этот портрет больше года назад и до сих пор не получил за него денег, потому что заказчик не увидел в картине достаточного сходства со своей персоной. Де Граффы – важное семейство, старший брат Андриса – капитан городской милиции, всеми силами стремящийся в бургомистры, – и ведь наверняка добьется своего! Андрис тоже интересуется политикой. Чтобы не прослыть несправедливым, он согласился собрать комиссию из уважаемых людей, чтобы оценить картину и решить, должен ли он покупать ее у Рембрандта. Хендрика включили в эту комиссию как представителя художника. В ожидании вестей Рембрандт рассеянно набрасывал пером сцену, навеянную «Клеветой на Апеллеса» старого итальянского мастера Мантеньи. Вместо оклеветанного молодого человека на суд представлена картина, но у судьи, развалившегося перед ней с трубкой в руке, – такие же, как на рисунке Мантеньи, длиннющие ослиные уши. Только он изобразил их с особенно сильным нажимом, как пришла Саския – сообщить, что снова беременна.

Утешив жену, Рембрандт вспоминает про Хендрика.

– Саске, сейчас придет твой кузен, расскажет, что там с портретом де Граффа.

– Хорошо, пойду приведу себя в порядок. – Саския отстраняется, устало вытирая глаза платком.

Слышен стук в дверь, и одна служанка впускает ван Эйленбюрха, а вторая бежит готовить ставший в последнее время модным в Амстердаме китайский напиток чай.

– Ну что, Хендрик, с какими ты новостями? – спрашивает Рембрандт, когда все церемонии окончены и улыбающаяся Саския с чуть припухшими глазами усаживается с ними за стол.

Торговец картинами отхлебывает терпкую травянистую жидкость из тонкой фарфоровой чашки, привезенной, как и сам чай, из Китая.

– Де Графф заплатит тебе пятьсот флоринов, – тут Хендрик поднимает руку, чтобы Рембрандт его не перебил, – но погоди радоваться. Вряд ли тебе понравится то, что я услышал от него и от других в комиссии.

– Кто, кстати, там еще был?

– Другие торговцы картинами. И два члена гильдии Святого Луки.

– Ты не назовешь имена?

– Нет. Если хочешь, выясни сам, но лучше я просто передам их слова, чтобы ты услышал смысл, а не затаил на кого-то обиду.

– Вряд ли они говорили что-то такое уж обидное, если присудили мне такую сумму за обычный портрет. Принц два года назад заплатил всего по шестьсот флоринов за большие библейские сцены, как я ни намекал, что они стоят как минимум вдвое больше.

– Я так и знал, что сумма собьет тебя с толку. Послушай, де Графф богат, для него пятьсот флоринов – ничто. Особенно по сравнению с его драгоценной репутацией. Он согласился выплатить тебе эту сумму, чтобы избежать скандала. Теперь все будут превозносить его справедливость и щедрость: надо же, собрал мастеров, знающих людей и принял их строгий вердикт без возражений! Но подумай сам, получишь ли ты еще хоть один заказ от семьи де Графф? Или от городского совета, если Андрис станет бургомистром? А он ведь им станет!

Ван Эйленбюрх раздраженно отталкивает чашку.

– Саския, у вас в доме водится что-нибудь, кроме этой бурды? Пиво, например? Я не могу пить эту гадость, слишком похоже на лекарство, я сразу чувствую себя больным.

Саския отправляет служанку за пивом, которое, конечно, водится в доме ван Рейнов. А ее муж, совсем не расстроенный раздраженной тирадой Хендрика – тот всегда волнуется больше, чем полезно для здоровья, – шутливо интересуется у торговца картинами:

– Ну вот, отсутствие заказов и нищету ты мне уже напророчил, может, расскажешь теперь, как все прошло?

– Де Графф предложил сравнить твой портрет с другим, сделанным в этом году. Надо сказать, они действительно непохожи.

– Но ведь сравнивать надо с оригиналом, верно? – вступает в разговор Саския на правах главной натурщицы мастера. – Я почти всегда получаюсь у Рембрандта очень похожей.

Рембрандт ценит ее лояльность, но не может не отметить это «почти».

– Ровно то же самое я сказал де Граффу. Но мне возразили, что другой портрет больше похож на оригинал.

– Кто же написал этот портрет?

– Ты знаешь этого художника. Его зовут Говерт Флинк. Ты неплохо его научил.

– Правда у него хорошо получилось? – Перед глазами Рембрандта вдруг встает давнишняя сцена в мастерской: он переворачивает холст и видит чужую «Бурю».

– Я бы сказал, что твой портрет сильнее, – медленно, обдумывая каждое слово, произносит Хендрик, и Рембрандт чувствует, что за таким началом непременно последует «но». – Твой выглядит живее и ярче. Но у Флинка – глаже, приятнее для глаза. Он почувствовал, что де Графф хочет выглядеть проницательным, мудрым, – и на его портрете де Графф так выглядит. А на твоем он грубоватый, властный.

– Хендрик, я написал столько портретов, что без хвастовства могу сказать, что вижу людей насквозь. Если его натура так явственно проступает на портрете, моя ли в том вина?

– Рембрандт, ты не слышишь меня. Разве тебя в чем-то обвиняют? Нет, тебе даже платят хорошие деньги за твою хорошую работу. Вопрос в том, много ли друзей ты так приобретешь. Или даже растеряешь тех, которые уже есть у тебя.

– По-моему, Рембрандт достаточно знаменит, чтобы не стараться понравиться каждому, – возражает кузену Саския. – У него достаточно заказов. Когда наши с тобой фризские родственники два года назад пожаловались на него в суд, будто он транжирит мое наследство, мы смогли доказать, что семья живет на его заработки. И кстати, друг Флинка, Фред Бол, давал показания в нашу пользу. Да и сам Флинк наш друг.

– Два года назад заказы были и сейчас тоже есть, – отвечает Хендрик. – Но будут ли они через год, два, пять лет? Мне сказали, Андрис де Графф подружился с Флинком. Тот ходит к нему в гости запросто, как к равному. И уже получил отличный заказ – писать гвардейскую роту, которой командует Андрис.

– Хендрик, я не хочу конкурировать с Флинком, – качает головой Рембрандт. – Он мой ученик, он всегда отзывается обо мне с уважением, я и вправду многому его научил. Просто он еще совсем молод, ему надо обрастать связями, надо искать поддержки. Он все делает правильно: здесь немного польстил, там пригладил… Ты же помнишь, я тоже так делал, когда только приехал в Амстердам.

Хендрик с недоумением смотрит на Рембрандта: он что, в самом деле верит в то, что говорит?

– Во-первых, это совсем не так. Я чуть ли не с первого твоего дня в городе слушаю, как ты клянешь проклятых лавочников и их одинаковые рожи. И твое отношение, конечно, проступает на картинах. Неужели ты не замечаешь, что к тебе все меньше приходят с заказами на портреты? Ты написал несколько исторических и библейских сцен, отлично, что тебе их заказали, – но ты должен же чувствовать, что отношение к тебе меняется? Это уже не Флинк конкурент тебе, а ты конкурент Флинку, будь он хоть сто раз твой друг!

– Это тебе твои товарищи по комиссии сказали? Или де Графф?

– Все они только об этом мне и твердили, каждый по-своему.

Рембрандт, набычившись, смотрит в пол.

– По-моему, зря ты волнуешься. – Саския кладет пухлую руку на колено ван Эйленбюрха. – Рембрандт ведь и не хотел брать столько заказов на портреты, сколько раньше. Он должен писать более сложные картины – это то, что ему нравится, то, что у него получается лучше всего.

– А вот этот довод, Саске, – совсем не про деньги, – горячится Хендрик. – Я отлично знаю, сколько вы заплатили за этот дом, я сам к нему приценивался. Тринадцать тысяч флоринов! И ведь вы еще купили его в кредит! Как вы собираетесь расплачиваться, если твой муж не будет писать портреты или, чего доброго, впадет в немилость у городского совета?

– Как-нибудь расплатимся, – надувает губы Саския. – Спасибо, что так беспокоишься о нас, кузен, но, право, мы и сами не дадим себя в обиду.

– Зря ты так защищаешь его, сестрица, – как бы не пришлось тебе скоро вспоминать мои слова и горько плакать.

Хендрик поднимается, берет в руки шляпу.

– Погоди. – Рембрандт останавливает родственника. – Я услышал тебя. Что бы ты посоветовал?

– Тебе нужны покровители. Давай решим, кому мы могли бы подарить портрет. Приятный портрет, который показал бы, чем ты лучше Флинка.

– Спасибо, Хендрик, я подумаю об этом. Я очень ценю твою дружбу; конечно, ты хочешь как лучше.

Рембрандт провожает торговца картинами до двери и возвращается к жене, все еще потягивающей чай.

– Как ты думаешь, прав Хендрик? Сделаем так, как он предлагает?

– Это, конечно, твое дело. – Саския решительным движением ставит чашку на стол. – Но ты уже не мальчик, чтобы дарить свои работы и искать покровителей. Ты знаешь, кто ты такой, и я знаю, и все, кто хоть что-то понимает в живописи, тоже знают. Не бойся ничего.

В тот же день Рембрандт раскапывает в углу мастерской свою незаконченную «Бурю». После истории с Руффо он соскреб часть уже написанного: чтобы преподать Флинку настоящий урок, надо, чтобы работа мастера была заметно сильнее, чем получилось у подмастерья. Но потом Рембрандт так и не нашел в себе сил завершить начатое: картина не складывалась у него в голове, все время казалось, что он мысленно копирует ученика. Он плюнул и убрал подрамник в угол.

Теперь Рембрандт ставит его на мольберт. Семь лет прошло, доказывать уже нечего и некому. Флинка давно нет в мастерской. Самое время снова подумать о том, что может сделать учитель, разбуженный в бурю учениками. Ну, и помолиться богу, чтобы у них с Саске на этот раз родился здоровый ребенок. Сын.

12. Что смог унести

Бостон, 2012

Первое, что видит Иван, разомкнув веки, – лицо Софьи. Пока он спал, она, значит, разглядывала его с такой вот легкой покровительственной улыбкой: мол, куда бы ты делся от меня, дурачок? А может, ей просто хорошо, ей нравится, что он рядом… В таких сомнениях, чувствует Иван, пройдет весь день и бог знает сколько еще времени.

Чтобы Софья перестала смотреть, он притягивает ее к себе. Хотя ее тело, конечно, изменилось – не могло не измениться за эту почти четверть века, – оно, с удивлением обнаруживает Иван, осталось ему родным. Прежние ощущения приходят без усилия, как будто только и ждали своего часа.

– Как будто мы все это время были вместе, – шепчет Софья ему на ухо. У нее, значит, все так же? Или что вообще все это значит? Кольнув Штарка напоследок, сомнения, а затем и все прочие мысли исчезают на время, пока Иван и Софья возвращаются друг к другу.

– Ты совсем как мальчик, – щекочет она ему ухо, отдышавшись.

– Я очень давно не был с женщиной, – объясняет он немного смущенно.

– Двадцать четыре года?

Иван смеется.

– Нет, все-таки не так долго.

– Ты женат? – Софья спрашивает так, будто ее это не очень интересует: просто поддерживает беседу.

– Был женат. – Иван предчувствует следующий вопрос и сразу на него отвечает: – Дочери тринадцать лет.

Софья гладит его татуировку.

– А это ты когда сделал?

– Когда в институте учился.

– Почему поросенок летит?

– Это мы с одним другом сделали одинаковые. Мы так понимали суть нашей будущей работы. Чтобы свиньи взлетали. Чтобы невозможное делалось возможным.

– Видишь, у тебя получается. Было ведь невозможно, чтобы мы встретились, да?

– Да, вот я прилетел, и…

Они хихикают, как подростки, и снова прижимаются друг к другу.

– А почему ты у меня ничего не спрашиваешь? – отстраняется Софья через минуту.

– Не хочу.

Она снова смеется и кладет голову ему на плечо. Так они лежат молча, пока у Ивана не начинает звонить телефон. Это Молинари. Перед тем как взять трубку, Иван бросает взгляд на часы: восемь утра. Софья поднимается и идет принимать душ.

– Вставай и сияй, – выпевает в трубке не-шерлок-холмс. – Как твоя вчерашняя встреча?

– Продолжается, – отвечает Иван. И тут же думает: это я что, хвастаюсь?

– Вау, не ожидал от тебя такой прыти, зануда, – смеется Том. – Познакомишь меня с дамой? Я просто сгораю от нетерпения.

– Сначала расскажу ей про тебя. Не волнуйся, я никуда не убегу.

– О’кей, буду ждать звонка.

Иван уверен, что ничего Молинари ждать не будет, а скоро снова позвонит сам.

Второй звонок раздается, пока Софья еще в душе.

– Иван, вы уже их видели? – интересуется Федяев.

– Пока не видел. Думаю, что увижу сегодня. Нам в любом случае понадобится время. На подтверждение подлинности. Надо ведь все сделать тихо, чтобы у вас все получилось, верно?

– Да, я понимаю. Просто мне важно знать, что вы не сидите сложа руки.

Вообще-то Иван лежит голый и расслабленный, пахнет Софьей, и ему лень сесть и сложить руки, не то что куда-то идти.

– Скорее лежу. Я только вчера прилетел, еще не адаптировался, – говорит он почти честно.

– Сообщите мне, пожалуйстиа, когда дело сдвинется. – Федяев, как всегда, проигнорировал провокацию.

Софья возвращается, обернув полотенце вокруг головы. Она совершенно не стесняется – впрочем, это никогда не было ей свойственно.

– Ну что, поедем смотреть картины? – произносит она буднично, словно они туристы и наметили на сегодня экскурсионную программу.

– Пожалуй, – отвечает Иван в тон ей. – А завтракать пойдем?

– Что-то совсем не хочется.

Натягивая джинсы и свитер, Иван начинает рассказывать Софье про Молинари.

– Зря ты впутал еще кого-то, – хмурится Софья, расчесывая волосы перед зеркалом. Они по-прежнему черные, без признаков седины или краски, но теперь длиннее, чем раньше. – Софья собирает их в хвост. – Чем меньше народу знает, тем лучше. Мне это не нравится. И мы так не договаривались с Федяевым.

– Я же говорил тебе вчера, что надо будет показать картины кому-нибудь знающему и не болтливому. Том поможет. Не знаю, говорил Федяев тебе или нет, но его план – вернуть картины музею, он для этого их и покупает. Представляешь, он им возвращает картины – а это подделки? Это во-первых. А во-вторых, раз уж я участвую в этой истории, то кое-что буду делать по-своему. Или могу позвонить Федяеву и сказать, что все отменяется. Как лучше?

– Тебе лучше знать, Ваня. Но ты уверен, что этот твой Том не захочет обойтись без нас? Ты же с ним знаком всего два дня?

– Уверен, – сразу отвечает Иван и в самом деле чувствует эту уверенность. Молинари кажется ему честным человеком, да ведь и Финкельштейн не стал бы рекомендовать кого попало.

Пока Софья красится, Иван звонит портье и просит вызвать такси. Ему перезванивают через десять минут: пора ехать. Странно, но перед встречей со знаменитыми крадеными полотнами Штарк не испытывает никакого волнения – не то что перед вчерашней встречей с Софьей.

Адрес, который она называет водителю, – в Бруклайне. Это городок, упрямо не желающий войти в состав окружившего его с трех сторон Бостона, знает Иван; здесь местный русский район. И правда, таксист высаживает их возле магазинчика с вывеской по-русски: «Книжный мир».

– Отсюда еще немного пешочком, – говорит Софья. – Я не хотела прямо до места: запомнит.

Они сворачивают в глубь квартала. Тут все как-то совсем по-деревенски: аккуратные невысокие дома отделаны сайдингом, как садовые домики в Подмосковье, мостовая пустынна, за деревянным заборчиком палисадник. Штарк заметил табличку: Брук-стрит.

У Софьи есть ключ от дома с черной черепичной крышей, уютным крылечком и двумя башенками с оконцами: гостевые комнаты, наверное. Здесь прохладно и сумрачно: окна занавешены непрозрачными экранами. Софья щелкает выключателем, и они поднимаются на второй этаж. В просторной комнате из мебели только два стула. На дощатом полу что-то накрыто простынями. Софья сдергивает их – и Иван добросовестно старается проникнуться торжественностью момента: он – один из трех, кажется, людей, которые в последние 22 года видели то, что он видит сейчас. А ведь кто только не искал эти полотна, от мафии до ФБР!

Он знает все четыре картины по фотографиям. Вот «Концерт» Вермеера: художник словно прятался за портьерой, наблюдая трех увлеченных музыкой людей – двух женщин и мужчину; из них только певица стоит лицом к зрителю, да и то не смотрит в его сторону. Вот «Буря» – Штарк уже сроднился с ней, помнит каждую фигуру, но только теперь имеет возможность рассмотреть их в деталях. Вот двойной портрет – господин и дама в черном; в девяностом считалось, что это тоже Рембрандт, но с тех пор установили: нет, его ученик Говерт Флинк. А вот и Мане, «У Тортони»: молодой человек в цилиндре, с острыми усиками, значительно и расчетливо смотрит в глаза зрителю. По сравнению с голландскими полотнами «У Тортони» выглядит несовершенной, почти детской работой. Штарк сразу вспоминает о презрении Федяева к импрессионистам.

По сравнению с сегодняшним утром это, конечно, не такие сильные впечатления. Но проходит не меньше двадцати минут, прежде чем Иван поворачивается к скромно присевшей на стул в уголке Софье. Картины отпускают его медленно.

– А где остальное? Из музея же украли двенадцать предметов?

– Я знаю. Но у нас только это.

Штарк вспоминает историю, которую Софья рассказала ему вчера.

– Послушай, как вообще этот ваш, как его…

– Джейми?

– Да, как у него могли оказаться картины, если везде написано, что грабителей было двое и они были одеты полицейскими? Они же охранников связали, то есть это были профессионалы. А ты рассказывала про студента-музыканта…

– Вот потому у нас и нет остальных картин, – объясняет Софья. – Лори рассказывала, что Джейми собирался ночью к ребятам-охранникам – это были его друзья. Видимо, когда он пришел, музей как раз грабили эти, в полицейской форме. А когда они ушли, он тоже поживился кое-чем.

– Мой друг Виталя всегда мне говорит: самый реальный вариант – самый простой и самый идиотский, – говорит Штарк задумчиво. – А тут у нас идиотский, но не простой. Век живи – век учись.

Софья смеется, а Иван подозревает, что Молинари ни за что не поверит в такой бред. Но как же экспертизы, которые заказывал Федяев? И еще… Иван ни в коем случае не считает себя специалистом, но то, что он здесь видит, не похоже на копии. Сияние, которое исходит от этих картин, – настоящее. Хотя сохранились они плоховато. Видно, что холсты сворачивали, – на «Концерте» и двойном портрете видны линии, по которым осыпалась часть краски. Все это придется реставрировать, думает Штарк. И ведь это – самые дорогие из украденных экспонатов. Грабители-профессионалы, видимо, взяли что попроще, надеясь потом «толкнуть» украденное. А этот Джейми, выходит, взял, что понравилось и что смог унести.

– Хорошо, я увидел твои картины. – Иван снова поворачивается к Софье. – Как ты планировала поступать дальше?

– Дальше я надеялась, что ты удостоверишься в том, что картины – те самые, и сообщишь об этом Федяеву. Он бы передал через тебя деньги, а я через тебя же – картины.

– Ну, значит, осталось удостовериться. Для этого нужен Молинари. Никакого другого способа я придумать не могу, извини.

– Значит, пусть будет по-твоему. Я тебе верю.

Иван набирает номер Тома.

– Да, я как раз тут внизу, просто не хотел входить, пока не позовете, – с готовностью отзывается итальянец.

Иван многое мог бы ему сказать, но молчит: для Молинари, насколько Штарк успел его узнать, такое поведение – уже верх деликатности. Так что он просто идет открывать дверь. Софья останавливает его на лестнице:

– Он нас выследил. И ты ему по-прежнему доверяешь?

– Да. Он мог бы спокойно войти за нами, положить нас из пистолета и забрать картины. Или положить нас без всякого пистолета. Я видел, как он дерется. Да нет, он честный. Просто… нетерпеливый, понимаешь?

Софья сердито отворачивается. Но другого выхода все равно нет.

– Мне уж надоело топтаться на крыльце, – восклицает Молинари, вваливаясь в дом. – А что, если бы меня заметили соседи и позвонили по 911?

– Может, уже и позвонили, – отвечает Иван. – Ты сам приперся сюда и стоял под дверью, как дурак, – чего же ты хочешь?

– Знаешь, я легко мог войти, запереть вас в сортире и отвезти картины в Гарднер.

– Я знаю.

– Но я не могу так поступить с другом. – Молинари разражается хохотом и привычным уже движением треплет Ивана за плечо. – Ты попросил меня помочь. Это твое шоу.

Хоть итальянец и нетерпелив, он явно откладывает свою встречу с прекрасным, как Иван вчера медлил звонить Софье.

– Может, сделать тебе чаю или еще чего-нибудь? – спрашивает Штарк. – Наверняка тут что-то есть. Я понимаю, ты не хочешь сразу смотреть.

– Ты видел «Бурю»?

– Да. Вырезали ее довольно неаккуратно. Но – тебе понравится. В ней можно утонуть.

На лестнице слышатся шаги. Софья останавливается на полпути и разглядывает Молинари; тот, не мигая, пялится на нее в ответ. И – свистит протяжно, как курортный ловелас. Софья не может сдержать улыбку.

– Пойдемте на кухню, – говорит она. – Здесь все есть на самом деле.

Только выпив крепкого кофе, который он по ходу дела льстиво расхваливает, Молинари готов смотреть на картины. Он поднимается первым, за ним Софья. Иван замыкает процессию.

На втором этаже лицо Молинари озаряется, как у прихожанина, увидевшего слезы в глазах деревянной Девы Марии. Он хватает Ивана за локоть.

– Я чувствую, что это не фуфло. Мы нашли их. Иван, ты молодец, дай я тебя расцелую!

И правда лезет целоваться. Иван, ничего особенного не сделавший, чтобы дело жизни Молинари завершилось таким решительным успехом, вырывается из объятий. Софья с удивлением взирает на эту средиземноморскую сцену.

– Том, вы поможете нам получить заключение, что это подлинники? Оно нужно, чтобы сделка совершилась, – просит она наконец.

– Конечно, конечно, леди, я уже кое-что организовал. Самый короткий путь. Мы покажем их главному реставратору Гарднеровского музея. – И сразу, не давая им возразить: – Он мой друг, как многие в музее. За эти годы ко мне там привыкли. Мы договорились неофициально, он никому не скажет.

– Не нравится мне все это, – снова повторяет Софья по-русски, опустившись на стул. – Скоро весь город будет знать. Ваня, что ты устроил?

– Не понимаю, как еще мы могли бы это провернуть, – пожимает плечами Иван. – Скоро все равно все откроется, теперь это дело нескольких дней. Просто ты слишком долго ждала и не можешь поверить, что скоро эта история закончится.

– Так я позвоню Винсу? Ну, реставратору? Он мог бы приехать прямо сегодня. – Молинари по-прежнему полон энтузиазма.

Софья кивает, всем своим видом демонстрируя неуверенность. Иван подходит обнять ее:

– Не бойся, все будет хорошо.

Молинари уже разговаривает со своим приятелем и диктует ему адрес.

– Он будет через полчаса, только захватит свои записи. Винс вам понравится, отличный парень. Кстати, а где остальное? Тут только четыре предмета.

– Я заметил, что ты всегда сначала действуешь, а потом думаешь, – отвечает Штарк за Софью. – Давай дождемся твоего реставратора, а потом мы тебе расскажем всю историю. Ты же вроде звал меня на ужин к маме?

– Да, кстати, – вы оба званы. Сегодня в шесть. Мама обещает превзойти себя.

– Ты и ей, что ли, рассказал про картины?

– Ну как я мог промолчать? Это же мама. Ну, вы сами увидите.

Софья больно щиплет Ивана выше локтя. Он закрывает глаза. Какой-то бардак – то ли неаполитанский, то ли московский, думает он. Сейчас не хватало только, чтобы вместо реставратора ворвался взвод крепких мужиков в куртках с надписью «ФБР». С итальянской мамой во главе.

Но ничего такого не происходит. Выясняется, что все трое проголодались, и Софья хозяйничает на кухне, будто сама ее оборудовала. Режет сыр – холодильник загружен едой, – делает бутерброды, варит еще кофе. Молинари смешит ее попытками изобразить старосветскую обходительность и одновременно вполне по-американски помочь женщине по хозяйству. Иван не вмешивается. Он пытается прикинуть сценарий дальнейших событий. Пока ему кажется, что наметившийся милый междусобойчик – взаправду; как бы странно он ни выглядел, ни у одного из присутствующих вроде бы нет ни фиги в кармане, ни камня за пазухой. Вот этим жизнь не похожа на шпионский роман или голливудский триллер, думает аналитик, глядя, как дурачатся любимая женщина и гиперактивный новый приятель.

Одно только по-прежнему непонятно Штарку: почему все это происходит сейчас, двадцать два года спустя после ограбления. Даже полусонного, его не удовлетворило вчерашнее объяснение Софьи. Если гангстер Джимми Салливан сам интересовался судьбой картин, то сразу после того, как он пустился в бега, было относительно безопасно «выйти из подполья»: вряд ли его подручные в такой ситуации стали бы рисковать, вмешиваясь в это дело. А в бега он ударился – Иван достает айпод, чтобы проверить, – в 1995 году! Ну, допустим, об этом широко не сообщалось. Но теперь-то даже в Википедии сказано! То есть информация в какой-то момент стала общеизвестной.

Никакой страх, думает Штарк, не может прожить так долго, если его не поддерживать, не давать для него новых поводов. Да ведь и сидеть на этих картинах тоже должно быть страшно! То есть Софья врет? И если все-таки есть у кого-то здесь камень за пазухой, то у нее?

– Софья, – зовет Штарк. Она оборачивается с кофейником в руке. – Я еще хочу познакомиться с Лори. Это можно устроить?

Он специально говорит по-русски, хоть это и невежливо по отношению к Молинари: итальянцу, возможно, и не стоит встречаться с запуганной подругой Софьи.

Даже не дослушав вопрос, Софья качает головой.

– Нет, с ней встречаться тебе не надо. Она вообще не хочет ни в чем участвовать. Я только разделю с ней деньги.

– Это она неплохо устроилась, – замечает Иван. – Выходит, ты берешь на себя весь риск, а она отсиживается?

Молинари безропотно слушает русский диалог, уплетая Софьины бутерброды. А Софья начинает злиться.

– У нее убили парня, Иван. Что тебе тут непонятно?

– Да, конечно, ты права, – спешит согласиться Штарк. Ссориться совершенно не хочется. А ответ придется искать как-то иначе, и лучше поскорее. Потому что здесь скоро будет проходной двор, и картины надо будет возвращать, пока не случилось что-нибудь неожиданное и необратимое.

Неловкое молчание, повисшее на кухне, прерывает звонок в дверь. Винс, как и Иван с Софьей, не поехал на такси до самой двери, а прошел часть пути пешком. Он мгновенно вливается в ряды заговорщиков, и этому есть хорошее объяснение: Винсент Ди Стефано вырос вместе с Молинари, бегал по тем же улочкам Маленькой Италии, ходил в ту же школу. Правда, они совсем не похожи: у реставратора кудри до плеч и длинные тонкие пальцы, а в огромных карих глазах печаль вместо дьявольских искорок.

Все снова взбираются на второй этаж. Теперь сцена напоминает просмотр в художественном училище: уже целая экзаменационная комиссия собралась посмотреть на разложенные на полу работы. Только написали их не студенты, а Рембрандт, Флинк, Вермеер и Мане. Скоро Винс ползает между картинами на четвереньках, сверяясь с какими-то записями на своем айподе и бормоча:

– Да, и эта царапина была… И полдюйма воска с изнанки… Черт, отрубить руки тому, кто это сделал, да и не только руки… Жаль, что в этом штате нет смертной казни…

Молинари стоит, сжав кулаки, и старается не дышать. Кажется, если Винс скажет «да», он подпрыгнет да потолка. Штарк уже предвкушает его лобзания. А вот Софья явно нервничает, ее ладони сложились в нехарактерный замочек, она заглядывает Винсу через плечо – что это за царапину он там нашел? И за что надо отрубить руки? На училищных просмотрах она вела себя гораздо увереннее, вспоминается Штарку. Что сейчас не так?

Скоро ему наскучивает следить за Винсом, и он спускается обратно в кухню, к бутербродам. По крайней мере, если все хорошо, Молинари расплещет свою бурную радость по пути вниз и больше не полезет целоваться. Интересно, кто живет в этом доме, думает Иван, и почему Софья так хорошо знает здешнюю кухню. Это что, ее дом? Тогда какой смысл был отпускать такси у «Книжного мира»? Или, может быть, это дом таинственной Лори, а сама она где-то прячется? Одно очевидно: дети здесь не живут – ни игрушек, ни детских книжек. С другой стороны, на вешалке у входа – только одежда четырех гостей, как будто хозяева, оставив им еды и собрав все свои пожитки, надолго уехали.

Остальные трое спускаются вместе. Молинари не прыгает от восторга, зато у Софьи явно отлегло от сердца. Все выжидательно смотрят на Ди Стефано, и он, откашлявшись, произносит речь:

– Я, конечно, не работал в музее в девяностом году, но мой предшественник оставил очень детальные описания этих картин, всех царапинок и трещинок, изнанки холстов – вообще всего, что можно описать. Я сейчас сравнивал картины, которые вы показали, с его данными, и вижу очень много совпадений. Конечно, картины в ужасном состоянии – они неправильно хранились, их сворачивали в трубку, только что рыбу на них, кажется, не чистили. Поэтому появилось много новых дефектов. Но я практически уверен, что это картины из Музея Изабеллы Стэнли Гарднер. Вряд ли кто-то смог бы изготовить копии, настолько точно соответствующие нашим записям. Конечно, я должен взять на анализ образцы красок и холстов. Их мне придется отправить в лабораторию, так что окончательный ответ я дам только через пару недель. Но если ваша цель – вернуть картины музею, вы можете начинать какие-то контакты. Не знаю, какой у вас там план. Я со своей стороны могу пообещать, что ничего никому не скажу. Том – мой друг с детства, и, если он просит, чтобы я молчал, я буду молчать. Он еще просил, чтобы я не задавал вам вопросов. – Тут Винс пристально смотрит в глаза сперва Ивану, который краснеет, будто его только что обвинили в организации ограбления, а потом Софье, которая принимает этот взгляд как вызов. – Я задам только один вопрос: вы знаете, где остальные похищенные предметы?

– Да, я тоже спрашивал об этом и что-то не помню ответа, – оживляется Молинари.

– Это потому, что я тогда не ответила, – спокойно произносит Софья. – Нет, мы не знаем, где остальные предметы. Мы только посредники.

Молинари порывается что-то возразить, но решает промолчать. Он не мог не заметить, что Софья нервничает из-за появления все новых и новых действующих лиц, думает Иван. Наверняка он понимает, что при Винсе она точно не станет отвечать честно, да и вообще развернуто.

Все важное вроде бы сказано, но они медлят расходиться. Молинари не хочется выпускать картины из поля зрения; тот факт, что Иван и Софья теперь снова пара, не внушает ему доверия к обоим. Ди Стефано наверняка тоже опасается, что видит их в последний раз, – все-таки столько лет безуспешно пытались водворить их на место, вдруг и в этот раз ничего не выйдет? Все сомнения разрешает Софья.

– Мальчики, вам надо идти. Всем. Я останусь, надо будет перевезти картины. Им нельзя сейчас долго быть в одном месте; надеюсь, вы поймете.

Логично. Только где здесь у Софьи машина, чтобы что-то перевозить? Иван выглядывает в окно – на заднем дворе нет, и гараж здесь вроде тоже не предусмотрен.

– Лучше бы вам их не трогать больше, – с болью в голосе произносит Ди Стефано. – Удивительно, что они хотя бы в таком состоянии сохранились. Будет обидно, если полотна окончательно погибнут перед самым, так сказать, возвращением домой.

– Я сама занималась живописью, – отвечает Софья. – Я с ними очень бережна. Неужели вы думаете, что это я сворачивала их в трубку?

– Нет, мэм, я так не думаю, – с сомнением произносит реставратор. – Но вы должны понимать, что еще один переезд этим картинам категорически противопоказан.

– Винсент, у меня, к сожалению, нет выбора. Я совсем не знаю ни вас, ни Тома. Не обижайтесь, но если кто-то теперь явится сюда и просто заберет картины, получится, что я и еще один человек зря провели последние двадцать лет в страхе.

Качая головой, Ди Стефано направляется к вешалке. Молинари еще мешкает, но Иван подталкивает его к выходу.

– Том, вечером увидимся все втроем. Никуда не денутся от нас ни картины, ни Софья.

– Ты ужасно наивный парень для пессимиста, – ворчит Молинари.

– Поедем, посидим где-нибудь, – предлагает Иван. – Иначе ты опять увяжешься за ней. А теперь она точно будет смотреть по сторонам. Заметит – все насмарку.

Молинари пару секунд выглядит смущенным, но угрызения совести – это явно не для него.

– Зря я не запер вас в сортире, – говорит он, наклоняясь, чтобы завязать шнурки.

Погруженные каждый в свои мысли, трое мужчин бредут в сторону Бруклайн-авеню. Ди Стефано надо в музей, и он предлагает пойти пешком: тут всего мили полторы. На небе ни облачка, здесь уже совсем весна, Ивану жарко даже в расстегнутом пальто. Надо куртку купить, думает он. А может, и в свитере ходить уже можно.

– Вам ведь тоже бесполезно задавать вопросы про картины? – без особой надежды интересуется Ди Стефано.

– Да, я в этой истории вообще посторонний, – отвечает Иван. – Я понимаю, что для вас много непонятного. Для меня тоже. Но я так рассуждаю: если картины вернутся, ответы станут не важны, верно?

– Ответы всегда важны, – встревает Молинари. – Всегда кто-то герой, а кто-то злодей, кто-то получает награду, а кто-то несет ответственность. Даже если сейчас мы не задаем вопросов, потом все равно кому-то придется отвечать. Вот что я думаю.

– А я согласен с Иваном, – неожиданно отвечает Ди Стефано. – Двадцать два года люди приходили в музей смотреть на пустые рамы. Представляешь, какие будут очереди, когда картины вернутся? Мне, конечно, придется поработать. Но такая работа бывает раз в жизни.

Почти до самого музея они молчат, только Молинари с Ди Стефано обмениваются парой реплик про общих знакомых. Распрощавшись с реставратором, Том и Иван продолжают путь.

– Мы куда? – спрашивает Штарк. Эти места ему плохо знакомы, да и в Музее Гарднер он никогда не был.

– Тут недалеко один бар, «Каск-н-Флэгон». Рядом со стадионом, я там выпиваю, когда на бейсбол хожу. Можем там посидеть. А можем все-таки выяснить, куда Софья повезет картины. И главное как: я не заметил машины возле дома. Еще не поздно вернуться.

Как ни противно ему шпионить за женщиной, которую, как теперь ему ясно, он любит всю сознательную жизнь, – Иван понимает, что Молинари прав. Отсутствие машины занимает и его: значит, Софье в этой истории кто-то помогает, и не обязательно девушка Лори. Кажется, я просто ревную, говорит себе Штарк.

Сыщику достаточно его кивка: через секунду он энергично машет рукой проезжающему таксисту.

Интерлюдия: Мистер Андерсон

Москва, 1995–2005

Когда ему неожиданно пришлось завершить дела в Соединенных Штатах, мистер Андерсон намеревался уйти на покой. Месяц попутешествовал по Ривьере, поискал там неброскую виллу – жена запросилась домой, поближе к детям. Планов возвращаться в Америку у мистера Андерсона не было; подумав, он отпустил Терезу. Шестьдесят пять – самое время полностью изменить жизнь. Для своего возраста он был в отличной форме и вполне еще мог не только обзавестись спутницей помоложе – для этого хватило бы и его банковских счетов в десятке стран, – но и вести себя с ней как мужчина, а не как папочка. Специально, впрочем, он никого не искал. Отъезд Терезы заставил его снова обдумывать следующие двадцать лет: он рассчитывал прожить никак не меньше.

Жизнь пенсионера на Ривьере в одиночестве или с гипотетической новой подругой не прельщала мистера Андерсона: не будет настоящего домашнего уюта, останется только скука. Значит, надо найти себе дело. Какое – более или менее понятно: за свою долгую карьеру мистер Андерсон узнал об игорном и букмекерском бизнесе достаточно, чтобы считать себя одним из лучших специалистов в мире. Сложнее решить – где.

Может быть, сильнее всего на него повлияло то, что он слышал о нынешних русских женщинах – они красивые, опасные, за деньги готовые на все; если уж семьи у него больше нет, неплохо почувствовать себя молодым. А может, дело в накатившей тоске по тем временам, когда он был королем беззаконных улиц, где смелость – а скорее, способность расчетливо рисковать – решала все. Где и стреляли, и воровали, и дружили не понарошку. Теперь войну и то специально разыгрывают для телекамер. Слишком мало осталось вокруг настоящего – крови, пота, мускулов; даже мозги скоро заменят компьютером. Его мир уходит, казалось мистеру Андерсону.

То, что он видел по телевизору и читал в последнее время про Россию, внушало ему надежду. С одной стороны, серая унылая Москва превращается в город неоновых огней (и да, там живут эти красивые, опасные, меркантильные женщины); огромные состояния сколачиваются за год-два. С другой – царит анархия, полиция заодно с бандитами, правительство погрязло в гражданской войне где-то на юге, на улицах постреливают. Это же гигантская песочница для настоящих мальчишек, думал мистер Андерсон. Здесь я мог бы напоследок проявить себя.

Нужные контакты он нашел быстро. Двое русских эмигрантов, знакомых ему по прежней жизни, вернулись в Москву, чтобы торговать американскими машинами, и заодно открыли большую службу такси. Их бизнес не интересовал мистера Андерсона, но они наверняка многое могли рассказать. А старый приятель-англичанин, всю жизнь проработавший в Вегасе и доросший до управляющего в «Сизар Пэлас», рискнул – стал в Москве владельцем нового казино.

Когда мистер Андерсон звонил знакомым в Москву, они узнавали его по голосу, но тактично не называли по имени. Англичанин, Тедди, почти сразу предложил мистеру Андерсону войти в долю и вместе с ним и местным партнером (без него тут нельзя) строить целую сеть казино. «Я больше одного заведения сразу не потяну, – объяснял он. – А надо больше. Ты бы видел этих гангстеров, этих телок, эти ставки в VIP-зале! Тут только сливки снимать еще лет десять! И главное, все легально, власти в нас души не чают, мы тут лучшие налогоплательщики!»

Обдумав это предложение, мистер Андерсон был готов согласиться. Сам он не сможет быть публичным лицом бизнеса, а значит, ему понадобится опытный, солидный, даже фотогеничный Тедди с его консервативными костюмами и британским акцентом. Кроме того, он уже начал дело и представляет себе, как устроен город, кто в нем создает проблемы, а кто решает.

Грязь и мрак, которые встретили мистера Андерсона в аэропорту и сопутствовали почти всю дорогу до гостиницы «Метрополь», не испугали гостя русской столицы. Он родился одновременно с началом Великой Депрессии и мальчишкой застал свой родной город куда более страшным, с шатающимися по улицам толпами оборванцев и заколоченными окнами магазинов.

Ближе к центру возникли в поле зрения и обещанные неоновые огни, и несколько готовых на все женщин. «Кажется, от самого аэропорта мы все время едем по прямой», – думал мистер Андерсон, глядя в окно лимузина: Тедди прислал за ним длинный «Линкольн», будто за рок-звездой, – то ли на самом деле так обрадовался, то ли хотел польстить.

В гостиничном ресторане было слишком бело и крахмально для мистера Андерсона. Он попросил Тедди отвести его в нормальный паб, и лучше пешком, а не на лимузине. Через полчаса они уже усаживались у стойки в «Рози О’Грэйдис». Здесь вполне можно было бы устроить неофициальный офис, думал мистер Андерсон, пробуя местный «Гиннесс». Тут, конечно, не «Три О» – при мысли об этом заведении американец почувствовал болезненный укол в сердце, – но вполне уютно. Вот и диванчики слегка продраны, и пол грязноват – не новодел для туристов. Что угодно можно было сказать о мистере Андерсоне, но туристом его никто не назвал бы даже здесь и сейчас.

Через полгода сеть «Кремлин Касинос» состояла уже из трех заведений, одно из которых разместилось в гостинице-высотке, а два других – действительно недалеко от Кремля. Тедди нарадоваться не мог на партнера: тот не только инвестировал в развитие, но и помогал общаться с подрядчиками – даже через переводчика те понимали, что с мистером Андерсоном лучше не шутить, – и отбирал штат. Его авторитет у персонала стал непререкаемым после бесследного исчезновения дилера из флагманского заведения на следующий день после того, как мистер Андерсон поймал его на сговоре с игроком. Дилеров вообще-то проверяют каждые двадцать минут с помощью видеокамер, но этот раньше ни разу не попадался; мистеру же Андерсону не нужны были никакие камеры, он чувствовал жульничество на расстоянии.

Местный партнер, без которого никак не мог обойтись Тедди, после разговора с мистером Андерсоном согласился уменьшить свою долю в бизнесе до символической. Партнер был авторитетный человек как раз из тех мест, где шла гражданская война, но и он быстро почувствовал, что с мистером Андерсоном может общаться только как младший со старшим. «Я таких, как ты, только в кино видел», – сказал он американцу на прощание.

Мистер Андерсон был успешен в новом качестве. Он не совался ни в какие смежные бизнесы, избегал и наркотиков, и торговли девушками – в городе хватало людей, готовых воевать за эти рынки. Он же строил понятный, легальный бизнес, просто не давал себя обкрадывать. Воровство, как он убедился, в Москве весьма и весьма распространено, и все время надо быть начеку, чтобы уважали и не раздели до нитки. Это давалось ему легко.

Но мистер Андерсон не чувствовал себя счастливым. Он так и не нашел постоянную подругу. Женщины, с которыми он проводил время, оформляли и подавали себя, как дорогой товар. Он платил, но пользовался ими с удивительной для него самого неохотой, понимая, что дело не в возрасте, а в чем-то еще.

У него не было друзей. Тедди уважал его и немного побаивался, и это чувствовалось, даже когда они выпивали вместе. Дружить с местными мешали положение и языковой барьер: учить русский он попытался, но понял, что безнадежно опоздал – слишком сложно. Впрочем, хорошими способностями к языкам он никогда не отличался.

Все пошло иначе, когда, сидя у Рози, мистер Андерсон познакомился с молодым русским, отлично говорившим по-английски. Виталий работал в каком-то банке с труднопроизносимым названием, из которого в памяти американца застрял только слог «пром». Он недавно побывал в командировке в Нью-Йорке, и его просто распирало от восхищения тем, что он там увидел. «Технологии там, понимаете? Счет открывают за пять минут! Попробуй открой тут меньше чем за 20! – орал он в ухо мистеру Андерсону, перекрикивая музыку. – По телефону деньги переводить можно! Кредитные карточки у всех есть, да по несколько, но банки денег не теряют на этом – умеют работать с любыми клиентами, и победнее, и побогаче! А мы тут, черт, отстали лет на десять минимум!» Мистер Андерсон не совсем понимал, почему такие простые вещи не даются русским банкам, но его заразил энтузиазм молодого банкира. «Если в Штатах все настолько лучше, вам не хотелось там остаться?» – спросил он у нового знакомого. «Да ни за что! Пусть дураки уезжают, а мы здесь без них скоро сделаем не хуже!» – отвечал русский.

Русское сочетание недовольства своей страной с огненным патриотизмом не удивляло мистера Андерсона, выросшего среди ирландцев. Его вообще мало что удивляло в Москве. «Неплохой слоган для Ирландской республиканской армии, – сказал он. – Только вместо дураков у них англичане».

Виталий сперва непонимающе уставился на американца, потом дошло, рассмеялся. Оба почувствовали, что подружатся. А через пару месяцев мистер Андерсон предложил помочь Виталию с капиталом для собственного банка. Тот недолго пребывал в эйфории, взялся за работу яростно и умело. Мистер Андерсон чувствовал, что не ошибся в своем московском друге и что тот давно хотел пуститься в свободное плавание, ждал своего шанса и теперь не упустит его. «Только назови банк, чтобы я мог выговорить», – попросил мистер Андерсон.

Так появился «АА-Банк». Виталий Коган назвал его так не без задней мысли: как-то в Улан-Баторе он увидел и не смог забыть вывеску «Аж Ахуйн Банк». Как он впоследствии выяснил, означало это не «Очень хороший», а «Сельскохозяйственный» (у монголов и сельское хозяйство, и экономика вообще называются одним словом с известным каждому русскому корнем). Обсуждать лингвистические тонкости с Центральным банком Виталий не собирался, поэтому в названии своего детища оставил только двойное А: это и для всяких справочников полезно, попадаешь в самое начало списка, и логотип можно сделать отличный.

Скоро мистер Андерсон почувствовал, как хорошо владеть банком. Проблемы с выводом прибыли из России исчезли, мелкие финансовые вопросы, на которые им с Тедди раньше приходилось тратить время, стали решаться сами собой. Виталий был благодарным младшим партнером и делал все, чтобы мистер Андерсон не пожалел о своем решении. Например, убеждал американца присмотреться к только что заработавшей по-настоящему в Москве фондовой бирже: такие возможности бывают раз в сто лет! Но тот отказывался. Биржа – это не его. «Я не играю в игры, в которых кто-то другой сдает карты», – объяснял он Виталию один из своих самых твердых жизненных принципов.

В 1998-м Коган – ненадолго – признал его правоту. Но после кризиса «АА-Банк» стал расти только быстрее: банки-гиганты, заигравшиеся с государством, рухнули, когда оно объявило дефолт, и настало время более гибких и юрких. Виталий был как раз такой.

Мистер Андерсон по-прежнему ничего не понимал в банковском деле, но его радовал расширяющийся благодаря Когану круг друзей. Молодые русские, с которыми знакомил его Виталий, прилично говорили по-английски и не пугались его: видали, возможно, и пострашнее на этом своем Диком Востоке, думал мистер Андерсон, отечески улыбаясь новым приятелям. Им было с ним интересно: он рассказывал пусть и тщательно отобранные, но все равно кинематографичные истории из прежней жизни. Про мафиозные семьи, продажных федеральных агентов, про знаменитого вора-ирландца, ради страсти к музейным грабежам похерившего блестящую карьеру рок-музыканта… «Неужели в Америке все вот так? Это же совсем как у нас!» – удивлялся кто-то из новых знакомых, наивно вытаращив глаза на американца. «Теперь уже не так», – с грустью отвечал мистер Андерсон.

Появилась наконец у него и подруга. Дарье было тридцать семь, и она не была ни красива в строгом смысле слова, ни опасна, ни меркантильна. Она работала юристом в «АА-Банке», но постепенно, с согласия Когана, превратилась в личную помощницу старшего партнера. Зарплату – вполне достаточную для комфортной жизни – ей платил банк, то есть, в некотором смысле, сам мистер Андерсон. Но она не нуждалась в его деньгах и, казалось американцу, искренне о нем заботилась. Ей нравилось, как он умеет рассказывать, как без видимых усилий заставляет себя слушаться, как предугадывает ее желания. Ей хотелось отплатить ему тем же, сделать так, чтобы он ни в чем не нуждался. К двухтысячному году они уже всерьез обсуждали, не пожениться ли. Мистер Андерсон вдруг понял, что не прочь завести ребенка: он чувствовал, что ему будет приятно после ужас какого долгого перерыва держать в руках маленькое, родное, пахнущее молоком…

На одной из вечеринок в доме Когана на Новорижском шоссе, только входившем в моду среди тех, кому стала тесна и скучна Рублевка, мистер Андерсон вдруг заметил, как человек постарше остальных – немного за сорок, пожалуй, – издали сверлит его взглядом. «Дарья, ты его знаешь?» – спросил он подругу. Та видела внимательного гостя впервые. Ясность внес Коган: это, сказал он, чиновник нового поколения, глава департамента в Минфине. Занимался бизнесом – черт его знает, каким именно, – но теперь решил послужить стране.

Когда гости уже стали разъезжаться, чиновник новой формации подошел наконец к мистеру Андерсону, протянул визитку и произнес:

– Я слышал о вас много хорошего, мистер Салливан, а вот лично не был знаком. Очень хотелось бы встретиться с вами, есть что обсудить.

– Андерсон, – машинально поправил его американец. – Моя фамилия Андерсон.

– Я знаю, мистер Салливан, – улыбнулся министерский. – Пожалуйста, позвоните мне, нам непременно надо встретиться.

Слегка поклонился и пошел к выходу. Джимми Салливан, он же Джеймс Андерсон, проводил его тяжелым взглядом. Он думал, что готов к такому повороту событий. На катящемся камне мох не растет, повторял он друзьям перед самым отъездом из Бостона. Те, кто не прислушался, либо до сих пор в тюрьме, либо вышли совсем недавно. Но, посмотрев на Дарью, которую, он заметил, в последнее время стало тошнить по утрам; на Виталия, громко смеющегося с гостями, – Джимми Салливан не смог представить себе, как сейчас, в 70 лет, он опять начнет все сначала. Он слишком прижился в Москве, оброс местным мхом и не хотел больше никуда катиться. Салливан спрятал визитку модернизированного чиновника во внутренний карман твидового пиджака.

Валерий Федяев так и не объяснил Салли, как он его вычислил. Фотографии ФБР, снятые в 1994-м, и более поздние «состаренные» фотороботы одного из самых разыскиваемых людей Америки были совершенно не похожи на тихого московского бизнесмена Джеймса Андерсона. Салли перестал носить очки – начал пользоваться линзами, облысел, немного обрюзг – вроде изменения не слишком заметные, но в результате, думал он, сравнивая себя иной раз с портретами в Интернете, сходства почти не осталось. Да и кто стал бы искать его в Москве? Скорее уж где-нибудь в Ирландии, где у него множество друзей, или на Ривьере, где он хотел было обосноваться до отъезда Терезы. А в здешнем хаосе казалось так легко скрыться!

Как бы то ни было, Федяев нашел его. Когда они встретились, чиновник ясно дал понять, что не намерен никак использовать свое знание. Он ничего не просил взамен, только любезно расспрашивал о московских впечатлениях, о бизнесе, о Дарье. Салливан понимал, что его шантажируют; никогда раньше он не допустил бы подобного. «Я старик», – думал он с горечью. В молодости Салли тут же раздавил бы жабу. Может, просто встал и задушил бы. Но одно из преимуществ старости – отличный самоконтроль. «В конце концов, – успокаивал он себя, – Тедди не зря говорил мне, что здесь нельзя без местного партнера».

И Федяев стал новым местным партнером. Южанин, игравший эту роль в 90-е, исчез, будто его и не было. Салливан не спрашивал Федяева, как он этого добился. В число владельцев банка и «Кремлин Касинос» вошли две новые компании с ничего не говорящими названиями. Чиновника устраивали небольшие доли – он не был ни жадным, ни требовательным, не докучал Салливану и Когану никакими просьбами. Наоборот, несколько раз в год тактично наводил на интересные окологосударственные проекты, каждый из которых приносил банку хорошую прибыль.

Федяев стриг купоны и делал карьеру; скоро он уже был заместителем министра. Женился на балерине с дорогими вкусами и сам стал интересоваться искусством. Как-то раз даже спросил Салливана про ограбление Гарднеровского музея в Бостоне:

– Вы ведь тогда, кажется, знали обо всем, что происходит в городе?

– Мне кажется, с этого случая начались мои неприятности, – честно ответил Федяеву свергнутый король Саути. – Я знал меньше, чем должен был, и это стало дурным знаком.

Он рассказал партнеру про Дейва и Джорджи, про Дега и наполеоновский штандарт.

– Не знаю, где теперь все это добро, но наверняка продано солидным коллекционерам. А вот про дорогие картины я не знаю вообще ничего. Просто не смог найти следов. И это, конечно, был позор для меня в то время. Никто, конечно, мне так не сказал, но… Таких неудач, Валерий, жизнь нам не прощает.

С годами Салли становился все более склонен к нравоучениям.

Но все же это был Джимми Салливан. Он по многим признакам догадывался, из какой норы в начале девяностых вылез Федяев, как он стал бизнесменом, а потом важным чиновником; хотя Салли почти не следил за русской политикой, кое-что он знал – а скорее, чуял, как старый обитатель джунглей. В официальных биографиях замминистра имелись пробелы и обтекаемые формулировки, которые помогали понять, как он разыскал Салливана; да и манерами Федяев напоминал американцу некоторых старых знакомых из числа федералов. А блестящий английский только дополнял картину.

Другими словами, Салли знал, с кем имеет дело. Поддерживать взаимовыгодные отношения с агентами ему было не впервой. Тот же спецагент Фланаган тогда, в прежней жизни, начал общаться с ним с позиции силы – но к концу своей карьеры ел у него с руки и в последние годы пострадал за это. Салливан читал в газетах о том, как отставного агента позорят и таскают по судам. Ему было немного жаль старого друга, но, в сущности, Фланаган дал ему лишь чуть больше, чем получил взамен. Без Салли он никогда не сделал бы карьеры и уж точно не посадил бы в тюрьму столько итальяшек, с их-то круговой порукой.

Джимми Салливан всегда старался сам сдавать карты. Да, приходилось иной раз менять колоду и партнеров. Но в главном он оставался верен себе: нет смысла жить, если не устанавливаешь правил. Вот и в этот раз у него в рукаве оставался туз. Он припас его еще до отъезда из Бостона. Как теперь было очевидно Салли, как раз для Федяева: в жизни на самом деле не бывает случайностей, твердо знал он в свои семьдесят пять.

13. Безальтернативность

Бостон, 2012

Всю короткую дорогу назад, в Бруклайн, Иван надеется, что они опоздают: приедут, а Софьи с картинами и след простыл. Не склонный к рефлексии Молинари, наоборот, ерзает на сиденье и будто подталкивает такси вперед.

– План такой, – говорит он вполголоса Ивану, когда ехать осталось всего ничего. – Не отпускай машину. Стойте на Кент-стрит у пересечения с Брук. А я пойду к дому, посмотрю, что там происходит, и позвоню, когда они станут отъезжать, – за ними придется тут же ехать, ловить другое такси не будет времени. Я скажу, куда они повернут.

– Может, лучше я к дому? – робко пытается спорить Иван.

– Чувак, ты когда-нибудь пробовал за кем-то следить?

– Нет, – честно признается Штарк.

– Поэтому не отпускай такси. Водитель, угол Кент и Брук, ждите там, хорошо?

Водитель-гаитянин хладнокровно кивает. В Бостоне таксист зарабатывает деньги не каждую смену – аренда машины и номерного медальона дорога; если клиенту нужна машина надолго, возражать не станет никто.

Звонка от Молинари нет почти двадцать минут. Сам Штарк звонить боится, чтобы не выдать напарника – мало ли, как близко Том подобрался к Софье, – так что он готов уже все бросить и идти к дому, когда телефон все-таки звонит.

– Сейчас с Брук-стрит выедет и двинется мимо вас белый вэн, номер 248PTL. Следите внимательно, куда он повернет, и поезжайте за ним. Рассказывай мне, куда едете, я тоже возьму такси и поеду за вами. Старайтесь, чтоб они вас не заметили, ОК?

Белый фургон выезжает буквально в ту же секунду и сворачивает налево. Номер Иван заметить не успевает, но уверен, что машина – та самая.

– За ними, – кричит Иван таксисту.

– Развернуться надо, – неторопливо отвечает гаитянин. Ивану кажется, что шанс упущен, но водитель, нарушая правила, сдает задом на Брук-стрит и выезжает следом за фургоном. Между ними еще две машины, так что их вряд ли заметят. Таксист широко улыбается в зеркало.

– Нескучная у тебя жизнь, мужик, – я в первый раз участвую в погоне!

– Я тоже, – отвечает Штарк кисло. – Мне нравится меньше, чем тебе, я смотрю.

В ухо ему орет Молинари:

– Куда вы едете?

– Обратно в сторону музея, как мы сегодня шли, – отвечает Иван.

– Хочешь, скажу тебе кое-что, чтобы ты не дулся на меня? – голос Молинари становится менее напряженным. – С ней какой-то мужик.

Иван медленно опускает руку с телефоном. Том в трубке еще что-то говорит, но у Ивана темнеет в глазах. У этой гнилой истории не может быть счастливого конца, думает он.

Едут они не в музей, конечно. Иван добросовестно читает названия улиц и передает Молинари. Бойлстон-стрит. Потом указатель на развязке с большим шоссе: Бостон-центр. Сторроу-драйв. В Америке указатели – одно удовольствие для близорукого человека: в очках Иван отлично разбирает их даже в движении.

– Ха, вы едете на Бикон-хилл! – веселится Молинари. – Прямо к «пингвинам», там у них гнездо! – Иван вспоминает, что «пингвинами» Том при их первой встрече назвал бостонских аристократов. Что-то ему не верится, что картины прячут в аристократическом районе. И правда, они едут дальше. Вот и еще одно шоссе, проходящее по эстакаде… Принс-стрит… указатель на Маргарет-стрит…

– Норт-энд! – восклицает сыщик. – Это, Иван, мой родной район! Прямо под носом у моей мамы они их держали, надо же…

Фургон останавливается на узенькой улочке, на которой не разъехаться двум машинам. Таксист не сворачивает на нее, а тормозит, проехав поворот. Иван торопливо расплачивается, оставляет щедрые чаевые. Он успевает лишь мельком заметить мужчину, который помогает Софье заносить в дом нечто большое, прямоугольное, завернутое в ткань. Теперь что, ждать Молинари? Пойти за Софьей и ее спутником и прямо спросить их, что происходит? Ни тот, ни другой вариант Ивану не нравится. Он вообще ненавидит варианты: лучше загнать себя в безвыходное положение и делать, что должен, так никогда не ошибешься.

От ненужных альтернатив его избавляет звонок: Федяев.

– Как все прошло, Иван? Я волнуюсь.

– Чтобы это прошло, Валерий Константинович, нужна очень сильная таблетка.

– Вам нужна помощь?

– Только ее нам и не хватало.

– Хорошо. Жду звонка.

Федяев дает отбой, и телефон тут же звонит снова. Штарк думает, что услышит голос Молинари, но это Софья.

– Ваня, нам надо встретиться прямо сейчас. Без твоего друга. Можешь приехать туда, где мы сегодня были, в Бруклайн? Через полчаса?

Вот такие ситуации Ивану по вкусу: единственно правильное решение – соглашаться.

– Конечно. А зачем? Ты же вывезла оттуда картины?

– Ничего я не вывезла. Приезжай.

Поспешая в сторону от улочки, на которой остановился белый вэн, – сейчас Софья выйдет из дома и, не дай бог, заметит его, – Иван отключает телефон. Вот-вот позвонит Молинари, а разговаривать с ним Штарк не хочет: сыщик станет задавать ненужные вопросы и постарается увязаться за ним.

Отпустив такси за пару кварталов от Брук-стрит, Штарк направляется туда пешком, когда его окликает Софья: она приехала через минуту после него. Иван останавливается, чтобы Софья могла его догнать.

– Твой приятель Молинари вернулся к дому следить за мной, – говорит Софья, глядя под ноги. – А потом ехал за моей машиной в такси. Ты ведь не знал, что он будет следить?

– Ну, я же не сторож ему, Софья, – смущенно отвечает Штарк: слава богу, она не заметила, что в такси был вовсе не Молинари.

– Зря все-таки ты его впутал, – тихо говорит она, без упрека, скорее с сожалением. – Он чуть было все не испортил. Я даже думаю – может, этот парень, которого он сегодня вызвал, никакой не реставратор.

– Тут ты ошибаешься. Я его «прогуглил», все правильно – Винсент Ди Стефано, главный реставратор Музея Гарднер. И на фотографиях он.

– Тогда подвох в чем-то еще. Хотя… Теперь это не так уж важно.

Софья отпирает дверь дома на Брук-стрит и, не разуваясь, поднимается на второй этаж. Иван – за ней. Картины разложены на полу и накрыты простынями, как утром. Софья облегченно вздыхает. Штарку хватает нескольких секунд, чтобы понять, что произошло.

– Ты сказала, что вывезешь картины, чтобы сбить с толку Молинари?

– Ну да. Он так ясно дает понять, что он в этом деле сам по себе… Я совсем не доверяю ему. Теперь все придется делать очень быстро, чтобы он не успел помешать. Ты можешь позвонить Федяеву, чтобы он передал деньги? Я готова отдать картины прямо сегодня.

– Погоди, вы договорились, что деньги он наличными, что ли, выдаст?

– Ну да. Дедовским методом. – Софья смотрит на него без улыбки. Иван не знает, слышала ли она, что из Америки теперь не вывезешь больше десяти тысяч долларов наличными без декларации и без объяснений, откуда деньги; что даже в Мексике, стране наркобаронов, теперь нельзя ни за что платить больше восьми тысяч долларов «налом». Может, и слышала, но банкам доверяет еще меньше.

Да, позвонить Федяеву он, конечно, может. Но что за мужчина был с ней в белом фургоне? И, если картины остались в доме, что за груз этот мужчина помогал Софье выносить отсюда и втаскивать в дом на узкой улочке в Норт-энде? Как спросить ее обо всем этом и не спугнуть, не потерять ее во второй раз? Находясь с Софьей в одной комнате, он уже не понимает, как мог согласиться следить за ней. И ценитель безвыходных ситуаций Иван Штарк снова принимает единственно возможное решение – не спрашивать.

– Когда все это закончится, поедешь со мной в Москву? – вырывается у него вопрос совсем другого рода.

– Конечно, – отвечает она спокойно. – Ты для меня – главная награда во всей этой истории.

Теперь уже без всяких колебаний Иван включает телефон и набирает номер Федяева:

– Принимайте работу.

– Отлично, Иван! Я в вас не ошибся. Я в Бостоне, в отеле «Тадж». Приезжайте, как только сможете, а то меня уже немного торопят.

Эта фраза и тревожная интонация, с которой Федяев ее произнес, насторожили Штарка. Торопят? Интересно, один ли Федяев в «Тадже»? В его голосе явно слышалось предупреждение, Иван в этом уверен. Сколько были готовы ждать те, с кем он договаривался об убежище?

Во время разговора с бывшим замминистра Ивану пришли аж четыре отчаянные эсэмэски от Молинари. Штарк снова выключает телефон.

– Софья, Федяев в «Тадж-отеле», предлагает приехать. Но мне не понравилось, как он разговаривал. По-моему, его приперли к стенке. Может быть, даже с ним там сидят. В любом случае тебе лучше уехать отсюда, а перед этим хорошенько здесь прибраться. Ну, там, стереть отпечатки пальцев и все такое. – Хотя какие теперь отпечатки, думает Иван, когда есть генетическое тестирование и прочие современные штуки. Надо просто скорее уезжать отсюда.

– Я сегодня уже прибралась, когда вы ушли, – улыбается Софья. – Не бойся ничего, теперь поздно бояться. Или все пройдет хорошо, или просто закончится.

– Что, если ты не получишь денег?

– Это будет как гора с плеч.

Она берет его за руки. Ивану трудно поверить ее словам, и он верит только тому, что видит: большим серьезным глазам Софьи с этими зеленоватыми ободками вокруг радужек.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Я вообще-то была к этому готова. А уж когда ты привел этого итальянца – тем более. Ты боишься, что я брошу тебя из-за денег? Я все равно никогда не понимала, что с ними делать. Поезжай и ничего не бойся.

– Не ходи пока домой, пожалуйста, – просит Штарк. – И отсюда уходи, только дай мне ключ. Вынь симку из телефона. Давай встретимся в каком-нибудь кабаке через три часа. Ну вот хоть в… – Как назывался бар, про который говорил Молинари днем? – «Каск-н-Флэгон», знаешь такой?

Софья кивает и встает на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы.

Отпустив ее никак не меньше, чем через пять минут, Иван закрывает за собой дверь и в третий раз за последние четыре часа отправляется из Бруклайна в центр Бостона. «Тадж» – это в самом гнездовье «пингвинов»; кажется, самый дорогой отель в городе. Федяев точно не умрет от скромности. Зато может умереть от десятка других, более вредных вещей, иронизирует сам с собой Штарк.

По пути в «Тадж» Иван лихорадочно соображает, что делать дальше. Если на Федяева давят, если в номере с ним кто-то еще – а экс-замминистра явно намекнул на это, – подниматься туда точно нельзя. Возьмут в оборот, заберут картины, Федяева экстрадируют – к чему американцам скандал? Да и самого его никуда не отпустят до выяснения обстоятельств; возможно, ему тоже грозит тюрьма. Как бы он поступил на месте Федяева? Есть, пожалуй, только один вариант.

Подойдя к стойке ресепшн, Иван интересуется:

– Нет ли для меня сообщений? Штарк, Иван Штарк. – Нет, совсем не похоже на Бонда, во второй раз за невероятно долгие три дня усмехается этой мысли аналитик.

Чернокожий гостиничный служащий роется на полочке за стойкой и достает конверт с логотипом «Таджа»: точка над j – сверкающий бриллиант. В конверте, кроме бумаги, что-то еще – кажется, пластиковая карточка. Оставаться здесь нельзя больше ни секунды, и Иван, в очередной раз на ходу вынимая сим-карту из телефона, быстро удаляется от гостиницы в поисках какого-нибудь бара, где можно спокойно выпить пива и посмотреть, что оставил ему Федяев. Ныряет в первую попавшуюся пивную, заказывает «Сэм Эдамс», аккуратно вскрывает конверт.

«Иван, вы догадливый человек, – у Федяева бисерный, разборчивый, почти женский почерк. – В этом конверте – ключ от номера 11 в мотеле «Супер 8» в Уотертауне. Деньги там в трех кейсах: в одном $600 000, в двух других остальное купюрами по 500 евро. В долларах такую сумму было бы трудно перевозить. Передайте великолепной Софье мои извинения за это неудобство. Я рассчитываю на то, что в этом же номере вы оставите картины для моего адвоката. Видите, я вам полностью доверяю. От вашей честности зависит моя свобода, а возможно, и жизнь. Ваш В.К.Ф.».

Иван предвидел что-то подобное и теперь думает только о том, как вывезти картины из дома на Брук-стрит. У него-то нет вэна!

Ладно, доберусь, вызову грузовое такси, наверняка же это как-то здесь делается, решает он и – в который раз, он уже сбился со счета – отправляется в Бруклайн. Перед домом он обнаруживает белый фургон, номер 248PTL. Заглянув в окно, видит в замке зажигания ключ.

Альтернативы у него нет, он отпирает дверь и поднимается наверх. В доме никого. На полу, между картинами, белеет записка от Софьи: «Фургон для тебя. Люблю. С.».

С минуту поглазев на огромные холсты, начинает перетаскивать их в фургон не скрываясь: если соседи что-то и увидят, это неважно – скоро картины будут в мотеле, а деньги – у него. Впрочем, на всякий случай берет с собой и простыни. Все-таки мотель – не тенистая улочка в Бруклайне.

В вэне есть навигатор. Через двадцать минут он на месте: Бостон даже с пригородами – совсем маленький по московским меркам.

В мотеле, как он и опасался, слишком людно, чтобы тащить через весь двор Рембрандта и Вермеера. Иван сперва заходит в номер и обнаруживает там все, что обещал Федяев. Затем возвращается к фургону, заворачивает картины в запасенные простыни и с безумными глазами таскает их внутрь. Никто не обращает на него внимания.

Когда Иван снова садится за руль белого вэна, его бьет адреналиновая дрожь. Но он заводит двигатель и отправляется за покупками: в двух минутах отсюда есть молл, если верить указателям. В «Арсенал-молле» Штарк находит себе легкую куртку, две пары джинсов, два джемпера, кроссовки, по две пары трусов и носков, рюкзак и большую спортивную сумку. Переодевается в туалете, оставляет там московскую одежду, на парковке забирается в фургон и перекладывает пачки евро в спортивную сумку, а доллары – в рюкзак, в котором уже лежат новые шмотки. Пару минут раздумывает, не бросить ли фургон, но решает, что это была бы уже совершенная паранойя.

На часах всего восемь с минутами. Кажется, это самый длинный день в моей жизни, думает Штарк. И один из самых странных – это тебе не за столом в банке штаны просиживать и не кота пасти в холостяцкой квартире. За последние двенадцать часов он заново обрел любовь всей своей жизни, видел утраченные полотна Рембрандта, Вермеера и Мане, неумело пытался следить за любимой женщиной, нашел в занюханном мотеле никак не меньше пяти миллионов долларов наличными в двух валютах, затолкал их в спортивную сумку и вот теперь едет в бар возле стадиона обмывать добычу. Могло бы все закончиться ужином у итальянской мамы, но простите, миссис Молинари, сегодня я следую дорогой безальтернативности, и она ведет не к вам.

В половине девятого он уже потерянно оглядывается по сторонам в «Каск-н-Флэгон». И замечает, как Софья весело машет ему рукой – будто ей все равно, с какими новостями он приехал. Надо все-таки спросить у нее, чей это фургон, решает Штарк.

Вместо того чтобы подсесть к Софье, он машет ей в ответ: нельзя надолго оставлять деньги в фургоне. Когда она поднимается, взваливает на плечи увесистый рюкзак – собралась в дорогу, умница! – и начинает пробираться в его сторону, Штарк пулей вылетает из бара и бежит к фургону. Слава богу, всё на месте!

Забравшись на переднее сиденье, Софья безразлично окидывает взглядом багаж.

– Денежки, – констатирует она.

– Я даже не знаю, сколько там, но был один «дипломат» с долларами и два, набитых купюрами по 500 евро.

– Должно быть шесть миллионов долларов, – спокойно отвечает Софья, будто оперирует такими суммами каждый день. – Правда, ни про какие евро мы не договаривались.

– В кейс влезает миллиона два с половиной такими купюрами, – отвечает Штарк. – Доллары мы бы на себе не унесли.

– Понятно. Ну что, считать будем? Какой дальнейший план, господин банкир?

– Ты, наверное, должна отдать долю своей Лори? А потом нам нужна другая машина. И надо выбираться отсюда, не оставляя следов по дороге. Федяева, похоже, арестовали. А твою долю денег мы попробуем… ну, отмыть.

– Как это?

– Я свяжусь с другом в Москве, он поможет. Наверное.

– Друзья у тебя те еще, – улыбается Софья.

Поплутав по центру города в белом фургоне, они находят Интернет-кафе. Софья идет первой, чтобы по «Скайпу» договориться о встрече с Лори. Вернувшись, сообщает, что та будет через полчаса и избавит их от белого фургона: обменяет его на свою машину, на которой можно ехать куда глаза глядят.

– Слушай, так чей это все-таки фургон?

– Одного знакомого. Он мне помог сегодня запутать твоего Молинари.

У Штарка остались вопросы, но задавать их сейчас не время. Иван берет с собой рюкзак, а вэн с остальными деньгами оставляет на Софью.

– Запрись, пожалуйста, изнутри, – просит он и бежит в кафе, провожаемый ее смехом.

Московский друг, которому Иван звонит опять же по «Скайпу», – Виталя Коган.

– Ты где? – спрашивает председатель правления «АА-Банка», услышав его голос.

– В Бостоне, ты же в курсе, разве нет?

– Да, да, в курсе. На всякий случай спросил.

– Виталя, тут надо большую сумму наличных провести через банк. Знаешь кого-нибудь, кто может сделать?

– Это связано с тем делом? Ну, с замминистра?

– Да, с каким же еще…

– Позвони тогда мне опять через полчаса.

Бессмысленно поблуждав по Интернету – выходить, а потом возвращаться как-то странно, – Иван снова набирает номер своего начальника.

– Счет на имя твоей подруги открываем на Би-Ви-Ай, деньги отвезешь по адресу в Бостоне, сейчас продиктую.

– Во как, ты и про подругу знаешь, – удивляется Иван, записав адрес. Вдруг, поднимая глаза от клочка бумаги – телефон и айпод у него выключены и лишены сим-карт, – он видит легкую на помине Софью: как ни в чем не бывало она усаживается рядом с ним.

– Как же мне не знать про твою Софью, – смеется Коган в Москве. – А сам мне, сукин сын, никогда про нее не рассказывал!

– Он у нас такой, скрытный, – отвечает за Ивана Софья.

– Ну ни фига себе! – Коган хохочет. – Что ж ты не сказал, что она рядом? Рад познакомиться, хоть и заочно.

– Софья, ты зачем все бросила? – шепчет Иван, пока она любезничает с Коганом. Она отмахивается; скоро Иван наконец заканчивает разговор.

– Да успокойся ты, все в порядке. Лори приезжала, оставила свою развалюху. Я ей отдала ее долю – мы положили обратно в кейсы, хотя что она будет делать с этими дурацкими евро, ума не приложу. Ну, придумает что-нибудь.

– А твоя доля где?

– В твоем рюкзаке.

– Там только шестьсот тысяч! Это – за твои двадцать лет?!

– Нам с тобой хватит, верно же?

– Нам с тобой эти деньги вообще не нужны. – За годы жизни с котом Иван накопил неплохую «подушку безопасности» – Коган платил ему достойные бонусы, а Штарк не слишком авантюрно, но и не так уж банально инвестировал то, что откладывал.

– Ах да, ты же у нас банкир. А я, знаешь, не избалована деньгами. Да и как-то ни к чему они. Детей у нас с Савиным не получилось, – тут Иван вдруг понимает, что даже не задал ей вопрос про детей, – а самой мне ничего и не нужно.

– Так зачем ты вообще в это ввязалась? Если не из-за денег?

– Ну я же говорила тебе, Лори попросила ей помочь. А там уже было не выпутаться. Не было другого выхода.

Иван кивает: вот это ему понятно. Да и вообще, что толку теперь обсуждать мотивы и резоны: надо думать о том, как выбираться отсюда. В сущности, миссия, которую поручил ему Федяев, выполнена, пусть и не без мелких косяков вроде ареста самого клиента.

Интересно, вспоминает вдруг Иван, а что же Молинари? С одной стороны, он сыграл свою роль в возвращении картин, то есть его мечта сбылась. С другой – сейчас он должен быть напрочь сбит с толку. Наверняка думает, что картины не вернутся-таки в музей. Что ж, узнает из газет, как все. Как и мы с Софьей.

Приехали. Бруклайн, Гарвард-стрит. Не хватает только руской вывески «Прачечная». Кажется, в этих местах я сегодня уже был, думает Штарк устало.

14. Девочка среди стрелков

Амстердам, 1642

– Мне не видно в окно твою картину, – жалуется Саския. – Ты бы повернул ее хоть на время, чтобы я видела.

– Тебе все равно нельзя вставать. Поверь мне на слово, это окончательный портрет. Такой, что не надо больше портретов.

– Не могу понять, ты шутишь или серьезно, – говорит она немного плаксиво. Последнее время глаза у Саскии все время на мокром месте, а улыбается она, только когда ей приносят маленького Титуса. И совсем редко, да и то как-то грустно, – Рембрандту.

– Серьезнее некуда. На этот раз я сказал про купцов города Амстердама все, что про них стоит говорить. И хорошее, и плохое.

– И больше не будешь писать портретов?

– Не стану зарекаться, Саске, – Рембрандт качает головой. – Ты же видишь, мы тратим уйму денег. Я и за дом до сих пор не расплатился. А теперь еще твой кузен Хендрик объявил себя несостоятельным, а он ведь был нам должен тысячу флоринов – мы уже не получим их назад.

– Почему ты не хочешь взять мои деньги? Все равно я скоро умру, и они будут твои.

Она часто и совсем буднично говорит о своей скорой смерти. Доктор Тюльп – тот самый, для которого Рембрандт написал когда-то сцену в анатомическом театре, сделавшую сыну мельника имя в Амстердаме, – тоже деликатно предупредил, что болезнь Саскии чрезвычайно серьезна. Да это и без него заметно. Приступы кашля повторяются все чаще, пятна крови на платке становятся все больше. Но, говоря с ней, Рембрандт никогда не признает очевидное.

– Ты поправишься, – отвечает он. – А твои деньги – это деньги Титуса.

Сыну уже семь месяцев. Ни один из их детей не прожил так долго, а Титус здоров, вовсю болтает на своем непонятном языке и больно таскает мать за волосы цепкими ручонками. Саския знает материнским знанием, что Титус не умрет в младенчестве, – так она чувствовала задолго до его рождения, что будет мальчик. У Рембрандта нет ее шестого чувства: он суеверно сторонится младенца, не рисует его, редко берет на руки, словно боится навредить, уронить, поломать. Он понимает, что это последняя возможность, отпущенная им с Саске.

– Я не поправлюсь. – На этот раз Саския не готова принять его обычные возражения. – Ты должен знать, что я не поправлюсь. Перестань обманывать меня и себя.

Рембрандт опускается на колени у кровати.

– Я хочу умереть раньше тебя, Саске. Без тебя я не представляю себе жизни.

– Я не хочу, чтобы ты так говорил. – Ее слезы высохли. Это серьезный разговор, а не попытка вызвать жалость, понимает Рембрандт. – Я хочу, чтобы ты начинал строить другие планы. Посмотри на Гертье, она явно видит в тебе мужчину. Она хорошо заботилась бы о тебе. К Титусу она уже относится как к своему ребенку.

– Гертье? Да ты хоть понимаешь, что говоришь? – Его гнев – не вполне искренний. Конечно, он заметил, что кормилица Титуса смотрит на него по-особенному. И она хороша собой, хоть совсем не так, как Саския. Гертье Диркс – вдова, здоровая, сильная провинциалка из бедной семьи, привыкшая к тяжелой работе и повиновению. Большие руки, резко очерченный, крупный рот, крутые бедра…

Жена давно не может спать с ним, и он стал снова замечать окружающих женщин – служанок, торговок, племянниц и сестер своих немногочисленных друзей. Но замену Саскии он не видит ни в одной из них: сама мысль о замене кажется ему нелепой. Это все равно что соскоблить ее лицо со всех картин, которые он написал, когда они играли в переодевания, и вписать вместо него другое.

– Понимаю, Рембрандт, – спокойно отвечает Саския. – Я избаловала тебя, ты не можешь долго без женщины. Выбери такую, которая будет тебе помогать, заботиться о тебе. Я сама хотела, но не смогла. Видишь, как у нас все вышло… А в прошлом году, когда Титье умерла от чахотки, я уже знала, что и мне недолго осталось. Просто не показывала тебе кровь.

В честь Титье, сестры Саскии, назвали Титуса. Ей было, кажется, тридцать два или тридцать три, вспоминает Рембрандт.

– Ты моложе Титье, – продолжает он хвататься за соломинку, по крайней мере на словах. – Ты поправишься, я знаю.

– Чахотке все равно, сколько тебе лет, – безжалостно возражает Саския. – Я скоро уйду, хотя больше всего на свете хочу остаться с тобой. И с Титусом.

Теперь по ее лицу текут слезы. Он старается вытереть их пальцами, но жена смахивает его руку.

– Обещай, что не замкнешься в себе, когда меня не будет. Тебе надо продолжать жить, и тебе нельзя бросать работу. С этим твоим окончательным портретом ты совсем нигде не бываешь, про тебя уже забыли, у тебя нет заказов.

– Откуда ты знаешь?

– Я хоть и лежу в постели, но это мой дом, я знаю, что здесь происходит. Ученики недовольны. И я вижу, что ты работаешь только над большой картиной, а их к ней не подпускаешь.

– Сейчас покажу ее тебе, – решает Рембрандт. Все что угодно, только не этот тягостный разговор.

На заднем дворе художник выстроил помост с навесом. В доме негде разместить такой огромный холст – больше шести локтей в ширину, пять с лишним локтей в высоту. Деньги, заплаченные восемнадцатью заказчиками – тысяча восемьсот флоринов! – давно потрачены: Рембрандт начал работу четыре года назад. Но он не может остановиться: снимает слои краски, пишет снова, убирает и вводит новые фигуры. Сейчас их тридцать три, почти вдвое больше, чем заказчиков. И не у всех, кто заплатил свою сотню флоринов, на картине полностью видны даже лица.

Что там так и не законченная «Буря на море Галилейском»! Нынешняя картина, когда он закончит ее – уже совсем скоро! – будет его главной работой. Она напомнит о нем городу и всем богатым заказчикам, снова сделает его главным живописцем Амстердама. Кто еще способен так распорядиться огромным пространством, так вылепить на холсте почти скульптурную группу?

Уже лет сто как офицеры городского ополчения заказывают групповые портреты своих рот. В ополченцы-аркебузьеры (теперь уже, на самом деле, мушкетеры, но традиционное название осталось) может записаться лишь тот, у кого не меньше шестисот флоринов годового дохода, – так Амстердам пытается избежать ночных набегов со стороны легально вооруженной пьяной черни. Но и для тех, кто побогаче, служба в городской милиции – приключение, повод и выпить, и погеройствовать. Не всё же пожары тушить – хотя ополченцы должны заниматься и этим.

Из капитанов-аркебузьеров прямой путь в городской совет, а то и в бургомистры, и главный заказчик окончательного портрета – капитан Франс Баннинг Кок – делает уверенные шаги по этому пути. Он выучился на правоведа во Франции, женился на дочери бывшего бургомистра, крупного помещика. Ему нужен портрет, на котором он выглядит героем во главе своей роты. И, зная, какую ставку делает на него живописец, он готов ждать долго. Хотя, разумеется, не вечно.

Рембрандт иногда позволяет Коку посмотреть, как движется работа. Это отступление от его правил, но Кок важный человек и станет еще важнее. Если уж не удалось заручиться дружбой еще одного капитана ополчения, Андриса де Граффа, который несколько лет назад пытался не заплатить Рембрандту за портрет, якобы на него не похожий, – Франс Кок подойдет ничуть не хуже. Тем более что его жена в родстве с де Граффами. От таких людей в конечном счете и приходят настоящие заказы – не на портреты, а на большие исторические сцены.

Спускаясь на задний двор, Рембрандт мысленно продолжает разговор с женой. «Я все делаю правильно, Саске, я стараюсь, думаю о Титусе, думаю все время. Я не допущу, чтобы он жил в нужде. Только вот я не уверен, что смогу достойно нести мое горе, когда тебя не станет. Ты – смысл моей жизни, я построил ее вокруг тебя. И что останется, когда ты уйдешь? Зарабатывать деньги для сына – да, это понятно, но получится ли из этого новая жизнь? Я не уверен, Саске, я совсем не уверен».

Сказать ей все это вслух означало бы согласиться с ее предсказанием скорой смерти. И переложить на нее часть своих сомнений. Ни того, ни другого Рембрандт сделать не может. Поэтому он просто начинает ворочать гигантский холст, чтобы Саскии стало видно из окна. Он никого не позовет на помощь, потому что действительно не подпускает к картине учеников. Это целиком и полностью его труд, и Рембрандт хочет, чтобы все было честно: ни одного чужого мазка. Хватит ему истории с «Бурей» и Флинком, этого пятна на его совести, о котором, конечно, известно только трем людям, пока удержавшим язык за зубами, – но дело ведь не в этом.

Обернувшись, он видит в окне третьего этажа бледное лицо Саскии и ее узкую ладонь на стекле. И остро чувствует, что она уже прощается с ним. Что остались не месяцы, а дни. Он стоит, опустив руки, смотрит вверх и вдруг ясно представляет себе, как сам попрощается с Саске.

Главной фигурой окончательного портрета будет не Франс Кок, не его лейтенант Виллем ван Рейтенбюрх, не два сержанта-алебардиста, на самом деле торговцы мануфактурой, – никто из этих в разной степени знатных и зажиточных амстердамских бюргеров, которые так любят пострелять из мушкета по деревянному попугаю. Рембрандт знает, что парадную стену большой залы в новом здании гильдии стрелков на Кловенирс Форбургвал украсит портрет Саскии ван Рейн, возвращенной в этот мир.

Вернувшись к жене – Гертье уже помогла ей лечь, – Рембрандт спешит поделиться своим планом.

– Знаешь, может, и вправду не стоит слушать все, что говорят доктора… Если будешь раз в день вставать и выглядывать в окно, увидишь, как я кое-что меняю в картине. Кое-что важное.

В первый день Саския, выглянув в окно, замечает, что Рембрандт расчистил слева от центра холста место в полтора локтя в высоту и дюймов десять в ширину. Что он затеял, неужели опять собрался все переустраивать, тревожится Саския. Так он никогда не сдаст эту картину, да еще и поссорится с капитаном Коком!

На второй день на расчищенном месте появляются очертания маленькой фигурки в платье. Кто это? И почему почти в середине холста? Карлица? Но аркебузьеры – не испанские гранды, они не ходят со свитой уродцев.

Поднимаясь с постели все с большим трудом, теперь уже всегда с помощью неутомимой Гертье, Саския наблюдает, как фигурка девочки обретает плоть, одевается в богатое золотистое платье, становится противовесом ярко освещенной фигуре лейтенанта ван Рейтенбюрха, расположенной чуть справа от центра картины. Как на поясе у девочки появляется неощипанная курица. Саския понимает, что теперь зритель кинет первый взгляд на девочку, а не на офицеров. План Рембрандта пока не становится для нее яснее, но мастер добился своего: она забывает о болезни в ожидании тех минут, когда можно будет выглянуть в окно и увидеть новую порцию изменений.

– Что ты затеял? – спрашивает она его прямо. – Ведь у тебя заказчиков едва видно, а эта малышка явно не платила тебе сто флоринов, чтобы оказаться в самой середине картины.

Рембрандт изображает беспечную улыбку:

– Она заплатила гораздо больше.

Восьмого июня, в девятую годовщину их помолвки, Саския чувствует, что не сможет сегодня подняться. Стоит ей оторвать голову от подушки, в глазах темнеет. С утра ее терзает кашель; кажется, что легкие превратились в лохмотья. Но она зовет Гертье и пересиливает себя. Рембрандт закончил картину.

У девочки лицо Саскии.

Она долго стоит, упираясь в оконную раму обеими руками, чтобы не упасть. Рембрандт в измазанной краской блузе неотрывно смотрит на нее снизу, выронив кисть. То ли ей кажется, то ли он действительно беззвучно плачет. Только когда чернильная темнота снова сгущается перед глазами, она манит рукой Гертье, и та почти несет ее к кровати. «Принеси Титуса, – просит Саския. – Покажи ему, что сделал отец».

Через шесть дней ее не стало.

* * *

Капитан Франс Баннинг Кок и лейтенант Виллем ван Рейтенбюрх прохаживаются по заднему двору осиротевшего дома на Бреестраат, разглядывая картину, которую прождали почти на три года больше оговоренного срока. Ван Рейтенбюрх уже и не будет больше служить в ополчении – его вот-вот сделают советником, а в городском совете слишком много работы. Но капитан с лейтенантом, поразмыслив и придирчиво осмотрев огромное полотно, приходят к выводу, что оснований для недовольства нет. Их мастерски выписанные лица светятся благородством, одежда безупречна, движения стремительны и мужественны, свет падает на фигуры офицеров самым выгодным образом. Их товарищам, правда, повезло меньше: разве что лица изображены в деталях, и иные из этих лиц, прямо скажем, будто только что из пивной. Но ведь и собрали с сержантов и рядовых поменьше; когда покупаешь услуги знаменитого мастера – а ван Рейн все еще знаменит, хоть слава его и поугасла в последние годы, – будь готов раскошелиться как следует, и отмерят тебе ровно по твоей плате, ни на стюйверт больше.

Рембрандта, который тоже есть на картине, они не замечают: просто еще одно выступающее из ночи лицо – уличный зевака встал на цыпочки, чтобы разглядеть что-то из-за спин аркебузьеров.

– Конечно, мы ждали чего-то более… – ван Рейтенбюрх задумывается над словом, – чего-то более привычного. На всех картинах такого рода, которые я раньше видел, стрелки смотрят прямо на тебя, ну или, по крайней мере, их всех хорошо видно. А это вообще не портрет, скорее уличная сцена.

Рембрандт, осунувшийся, нечесаный, с повисшими усами, медлит с ответом, будто до него не сразу доходит смысл слов.

– Когда-то в Лейдене мой первый учитель писал городских стрелков, – произносит он тихо. – Среди этих аркебузьеров один немного умел обращаться с кистью. Учитель позволил ему написать самого себя на этой картине.

Он замолкает. Ван Рейтенбюрх не находит что ответить: ему кажется, что художник высказался невпопад. Но Рембрандт так явно раздавлен своим недавним горем, что указывать ему на это как-то невежливо.

– А кто эта девочка? – интересуется капитан Кок. – И ее ведь раньше не было, если я правильно помню?

Капитан не упускает случая показать без пяти минут советнику ван Рейтенбюрху, что был допущен до участия в создании картины.

Пауза затягивается. Рембрандт упрямо смотрит под ноги, и Кок не сразу замечает, что живописец плачет.

Тут обоим офицерам становится понятно, что разговора об искусстве сегодня не получится. Сообщив Рембрандту, что работа принята и что за ней завтра явятся слуги, капитан и лейтенант раскланиваются.

– Мои глубочайшие соболезнования, – говорит на прощание Кок. Ван Рейтенбюрх тоже бормочет что-то сочувственное.

Коротко кивнув, Рембрандт возвращается в дом. Гертье без спросу подносит ему вина.

– Все же это большое дело, что вы закончили картину, – говорит она ему почтительно. – Господа остались довольны?

– Четыре года прошло; у них, пожалуй, не было выбора, – неохотно отвечает художник.

Вот уже неделю Гертье, опять же без спросу, приходит к хозяину по ночам и забирается рядом с ним в постель. Рембрандт принимает это как должное и благодарно прижимается к ней, будто нуждается в тепле ее тела. Ночью он почти не спит, лежит с открытыми глазами, но ничего не происходит. Заговаривать с ним или более настойчиво ласкать Гертье боится: рассердится, прогонит. Это не входит в ее планы. «Я нужна ему, – думает она. – Главное, чтобы он это как следует понял».

Тем временем два офицера неторопливо удаляются от дома на Бреестраат.

– Бедняга совершенно не в себе, – говорит лейтенант капитану. – Удивительно, что он вообще закончил картину.

– Да, я тоже не чаял увидеть ее готовой, – признается Кок. – Но посмотрите на это с другой стороны, Виллем. Даже если ван Рейн немного тронулся рассудком, другой такой картины я никогда не видал. Не удивлюсь, если к нам будут приходить только для того, чтобы поглазеть на нее. Чего же мы еще хотели?

– Надеюсь, вы не переоцениваете то, что мы сегодня видели, – отвечает лейтенант с сомнением. – Одно я точно знаю: никогда больше не закажу картину ван Рейну. Он и денег возьмет мешок, и еще заставит себя упрашивать. А сдаст потом совсем не то, о чем договаривались. Уж лучше я пойду к Говерту Флинку; хоть он и тоже знаменитость, а не так привередлив. Или даже к Фердинанду Болу: он всего год как открыл мастерскую, а уже о нем говорят, как об отличном живописце и при этом здравомыслящем человеке.

– Да, мы с ван Рейном намучились, – соглашается капитан. – Но не знаю… Я бы не прочь заказать ему что-то еще при случае. Есть что-то в его картинах… жизненное.

И офицеры сворачивают в пивную: какого бы мнения ни придерживались они об искусстве Рембрандта ван Рейна, их рота теперь увековечена, и это надо обмыть.

15. Софья и кот

Москва, 2012

– Познакомь меня с дочерью, – просит Софья. Они только вчера добрались до Москвы, Штарк еще даже не был на работе, и ни обсуждать новое устройство своей семейной жизни, ни даже думать о нем Ивану пока не хочется.

– Ну куда нам спешить, вся жизнь впереди, – вяло отнекивается он. – Я еще не придумал, как тебя ей объяснить. У нее трудный возраст.

– Если еще не придумал, то никогда уже и не придумаешь, – Софья сердито ставит на стол чашку, будто жирную точку в предложении.

– Очень может быть. Я давно живу один и привык жить в своем темпе. Ты уверена, что хочешь мной рулить?

– Я вообще не понимаю, о чем ты. – Софья встает, резко отталкивает стул и, уже выходя из кухни, оборачивается. – Думаешь только о себе. Я уже и забыла, какой ты.

– Да уж какой есть, – не меняя позы, ворчит Штарк. – И что ты будешь с этим делать?

Софья слышит его уже в коридоре, возвращается и, наклонившись над столом, крепко хватает Штарка за уши – он не успевает даже отпрянуть.

– Что я буду делать? А вот, вот что! – Не отпуская рдеющих ушей, она целует его в глаза, нос, губы. – Так тебе нравится?

Жертва агрессии не может ничего ответить, только мычит и пытается мотать головой. Ни минуты покоя – это больше всего бесило его в семейной жизни. Как человек добросовестный, он старался выкраивать время для размышлений, когда жены не было дома. Но получалось, что она почти все время рядом, тормошит его, чего-то требует. А потом родилась Ирка, и Иван стал чувствовать свою неадекватность так остро, что, когда Татьяна хлопнула дверью, почувствовал только облегчение. Правда, скоро он стал скучать по дочери, но было уже поздно – Татьяна жила с другим мужчиной, а сутяжничать Штарк не хотел. С тех пор у него никогда не возникало соблазна пожить вместе с кем-либо, кроме кота Фимы.

Встреча с Софьей вроде бы все изменила: в последние дни Штарк просыпался в страхе, что вот он откроет глаза, а ее не будет рядом. В развалюхе «Тойоте» по пути во Флориду, в придорожных мотелях, где они останавливались, чтобы забраться в постель, он все время ждал, что кто-то позвонит и уговорит ее вернуться. Хотя позвонить никто не мог: они выбросили сим-карты.

Куда ехать, Штарку объяснил человек в «прачечной» – пожилой еврей из Минска, уже тридцать лет занимающийся в Бостоне незаметным для властей финансовым бизнесом. «Моя фирма помогает необычным клиентам работать с банками, как будто они обычные», – несколько туманно объяснил он свою миссию. И, приняв от Ивана наличные, пообещал, что деньги «упадут» на счет Софьи на Британских Виргинских островах через три дня. Больше ничего Иван от мойщика денег не ждал, но тот явно получил от кого-то инструкции – вероятно, от Когана. Ивану с Софьей следовало ехать на юг, во Флориду, расплачиваясь по дороге только наличными и предъявляя вместо своих документов фальшивые права. Не успел Иван спросить, где они их возьмут, как хозяин «прачечной» вытащил из ящика стола целую пачку удостоверений: пожалуйста, выбирайте самые похожие фотографии.

В Майами им следовало найти яхту «одного хорошего человека из Канады» и отплыть на ней в Гавану, где с русскими паспортами у них не будет никаких проблем. «У вас ведь, девушка, есть русский паспорт?» – поинтересовался «прачка», явно зная ответ. Оказалось, что Софья, даже получив американское гражданство, педантично обращалась в российское посольство за новыми паспортами, когда истекали старые.

От Майами до Гаваны каких-то 200 миль. «Хороший человек» со своей яхтой ждал их и не задавал вопросов. А ему, в свою очередь, не задавали вопросов ни американские, ни кубинские пограничники. Все шло так гладко, что Иван лишь укреплялся в своем подозрении: на самом деле он просто смотрит длинный, необыкновенно подробный сон с многочисленными эротическими ответвлениями.

Но теперь удивительное, невозможное путешествие закончилось; в Москве Иван у себя дома, и меньше чем за сутки все здесь стало не так, как он привык. Вот и Фима с самого приезда Софьи демонстративно где-то прячется, только ночью выходил поесть и справить нужду в биде.

Софья не замечает отсутствия кота и ни на минуту не оставляет Ивана. Что-то в этом нарочитое, думает Штарк.

– Слушай, а давай сходим куда-нибудь? – предлагает она теперь, будто и не ругались только что. – На выставку. Есть сейчас хорошие выставки?

Если верить и мечтать, если быть послушным, то за лето можно стать шариком воздушным, вспоминается Штарку стишок про одуванчик. Послушно Иван включает айпод и роется на сайте «Афиши». Софья заглядывает ему через плечо.

– Вот, смотри, – предлагает он. – Ностальгия. «Советское искусство восьмидесятых: ирония обреченных». Большая, в ЦДХ.

– Поехали, – без раздумий соглашается Софья. – От современного у меня после Америки изжога.

– И Рембрандт тоже надоел, – иронизирует Иван. Историю с картинами они почти не обсуждали даже по дороге из Бостона в Майами: Софье явно хотелось, чтобы она осталась в прошлом, и Иван проявлял деликатность.

В Москве, с недельным отставанием от Бостона, начинается весна. Держась за руки, Иван и Софья идут к метро «Алексеевская». У Штарка нет машины: холостяку в Москве она ни к чему.

Софья не была в выставочном зале на Крымском валу больше двадцати лет. Она вообще в Москве в третий раз. Первый был перед отъездом в Америку; тогда-то они с Савиным из ЦДХ не вылезали, дорвавшись до столичной культурной жизни. А во второй раз она приезжала договариваться о продаже картин.

– Здесь все такое огромное, – говорит она Штарку про Москву. – Широченные улицы, большущие дома, как будто строили для великанов, а пришли карлики.

– Похоже на Нью-Йорк, – отвечает Иван.

– Вообще ничего общего, – качает она головой. – Там муравейник, а здесь… Стоунхендж.

Выставка занимает три огромных зала на втором этаже ЦДХ. Здесь перемешаны «официальные» картины правильных членов союза художников, работы с полудиссидентских, но разрешенных выставок «двадцати» и «двадцати одного» на Малой Грузинской – и совсем подпольные в те времена творения концептуалистов. В таком соседстве и правда если не ирония, то уж точно признаки декадентского тления проглядывают даже в работах признанных советских мастеров.

А сейчас, думает Штарк, даже декаданс такой унылый, нет в нем ни настоящего гниения, ни разврата, только расчет: а как это будет смотреться на стене в банке? а на даче?

Вдруг Иван с Софьей останавливаются как вкопанные. На большом, метра три в ширину холсте – вступающая, видимо, в небольшой городок красная рота. Впереди гордо ступают командир и комиссар в залихватски заломленных фуражках со звездами; мечтательный взгляд комиссара устремлен в пространство, он делает левой рукой широкий жест, рассказывая, видимо, командиру, какой прекрасный новый мир они построят, взяв власть. У ротного в руке маузер: до светлого будущего далеко, враг не дремлет, в том числе и в подворотнях городка. Слева от комиссара боец на ходу примыкает штык к винтовке; за ним шествует знаменосец с красным флагом. Между комиссаром и бойцом с трехлинейкой – испуганная маленькая девочка: она явно зазевалась на улице, и красный отряд поглотил ее.

Сходство девочки с Софьей поражает с первого взгляда.

– Это же «Ночной дозор»! – говорит Иван, забывая шептать.

И правда, здесь все, как на знаменитом полотне Рембрандта, только освещение дневное, а не сумеречное (правда, голландец вроде бы тоже изобразил дневной патруль, просто краски со временем так потемнели, что к картине намертво приклеилось «ночное» название). Лица у красноармейцев бледные и какие-то нерусские, будто амстердамских бюргеров переодели в неуклюжую военную форму начала двадцатого века. Позы – слишком героические даже для соцреалистического канона. Густые, объемные мазки, резкие светотени – всё как у Рембрандта. Ирония обреченных – не иначе куратор придумал название выставки, глядя именно на эту картину.

Подойдя поближе, Штарк читает на табличке: «Савин Петр Николаевич, КРАСНЫЙ ДОЗОР, х/м, 1987, Екатеринбургский музей изобразительных искусств».

– Ты, конечно, знаешь эту картину, – он оборачивается к Софье.

– Впервые вижу, – отвечает она, не сводя глаз с холста. – Какая дата на табличке?

– Восемьдесят седьмой.

– Ну ты же помнишь, пленэр был в восемьдесят восьмом. Осенью восемьдесят седьмого мы только поступили.

– То есть Савин сразу тебя заметил, – заканчивает ее мысль Штарк, глядя на темноволосую девочку левее центра картины. – Не верю, что не похвастался. Вон, в музей попало полотно-то.

Софья качает головой и тащит его прочь от картины.

– Плохая была идея сюда идти, – говорит она. – Долгая память – хуже, чем сифилис.

– Особенно в узком кругу, – снова заканчивает за ней Штарк.

Остаток экспозиции они почти пробегают: смотреть на картины больше не хочется. Они идут гулять по набережной, в сторону бронзового Петра I работы Церетели, пугающего Софью сходством с гигантским, вставшим на дыбы тараканом.

– Это тоже ирония обреченных? – спрашивает она Ивана про памятник.

– Когда они не знают, что обречены, получается особенно иронично.

По недавно построенному мосту они попадают на Стрелку, где как раз и вздыбился таракан. Здесь Иван знает модное кафе, где пару раз ему назначали встречи коллекционеры. На открытой «палубе» с видом на реку слишком холодно, хотя почти апрельское солнце уже подстегивает ритм капели. Так что они садятся внизу на низком диванчике. Им приносят чай в металлическом чайнике и пирожное для Софьи – она в жизни не мучила себя никакими диетами, как однажды по пути в Майами объяснила Штарку, вгрызаясь в толстенный гамбургер.

– Слушай, почему все-таки ты ушла тогда к Савину? – После «Красного дозора» бывший училищный преподаватель не идет у Штарка из головы.

– Дура была, – легко отвечает Софья. – На меня произвело впечатление, что он такой взрослый. Мастер. У него все так хорошо получалось, так уверенно. И писать, и на гитаре. И… вообще.

– А я был неуклюжий щенок.

– Ты был милый рыжий мальчик. Ты бы, наверное, выпрыгнул из окна, если бы я приказала.

– Выпрыгнул бы, – соглашается Штарк. – Я теперь знаю, что это нельзя показывать.

– Шестнадцатилетним девицам – точно нельзя.

– А потом что разладилось? – продолжает допытываться Иван.

– Потом оказалось, что он просто мрачный неудачник, который хочет быть Рембрандтом, – раздраженно отвечает Софья. – Мешает только то, что уже был один Рембрандт. Слушай, давай сменим тему. Я не хочу больше видеть Савина, и я заплатила за свою ошибку, потеряла двадцать лет, а теперь я уже старая тетка, скоро надоем тебе и останусь одна.

– Надоешь мне? – Штарк, улыбаясь, качает головой.

– Расскажи мне лучше, куда здесь идти, чтобы приодеться. Я почти ничего не привезла с собой из вещей. У меня туфель только одна пара; это уму непостижимо, как я до сих пор не ограбила тут обувной магазин.

Иван, мягко говоря, не специалист по московскому шопингу. Он ходит за продуктами в магазин на первом этаже своего дома, за обувью – в соседний дом, за джинсами и свитерами – переходит на другую сторону проспекта Мира, вино выписывает через Интернет, костюмы и рубашки заказывает индийскому портному на Малой Дмитровке. Софье, предполагает он, точки вокруг дома не подойдут: он не представляет себе, во что ее могут там одеть и обуть. Тут ему впервые за день приходит в голову конструктивная мысль.

– Вот на этой почве ты могла бы прекрасно сойтись с Иркой. Ну, с дочерью.

– Сколько ей лет, ты говорил?

– Тринадцать. Она большая модница.

– Хм… сомневаюсь, что у нас одинаковый стиль, но было бы прикольно!

Штарк звонит Ире и быстро, чтобы от нее не повеяло холодом, как в прошлый раз, объясняет задачу: гостье из Бостона надо показать, где в Москве можно приодеться.

– Вы обратились по адресу, – важно произносит Ира по-английски. От ее давешней отчужденности нет и следа: может, когда он звонил из Нью-Йорка, от Финкельштейна, у нее просто было дурное настроение. Ну и вообще, кто же звонит дочери в пьяном виде, сам виноват.

Они договариваются, что Ира приедет на Стрелку через полчаса: живет она сравнительно недалеко, на Фрунзенской. Они с Софьей отправятся по магазинам, а Штарк будет дожидаться их дома. Вот как все устроилось, думает Иван; они развлекутся, познакомятся, а у меня будет часа два наконец подумать обо всем, что случилось. В том числе о сегодняшней картине Савина: у Ивана такое чувство, что в «Красном дозоре» он увидел что-то важное для всей этой бостонской истории, но что именно, пока не сумел распознать.

Ира подлетает к их столику с лучезарной улыбкой. Это уже красивая девушка, не девчонка, думает Штарк, – ни за что не скажешь, что ей всего тринадцать. Кажется, и косметикой уже пользуется умело, как взрослая. Дочь похожа на него (к счастью, это ее не портит, с гордостью думает он): те же рыжеватые волосы, веснушки, высокий лоб и большие светло-серые глаза. И ростом она почти с Софью, вовсе не коротышку: тоже штарковские гены. Здороваясь за руку, две любимые женщины Ивана с любопытством оглядывают друг друга.

– Вы правда из Бостона? – спрашивает Ира по-английски, не понимая пока, что перед ней не вполне иностранка.

– Ну да, я там жила последние двадцать четыре года. И почти столько же об этом жалела, – улыбается Софья.

– О, вы русская! Здорово! А то я уж думала, что придется весь день по-английски болтать, я бы опозорилась!

– Ира, мы вместе учились, давно, – без особой необходимости объясняет Штарк. Почему вообще он думал, что надо будет что-то объяснять?

– Папа говорит, что вам надо прибарахлиться, – переходит к делу Ира. – Это у нас легко, вот увидите. Потребительский рай.

– Не то что в Америке, – смеется Софья. – Ваня, дальше мы сами, наверное, – я к вечеру приеду, хорошо?

Видно, что Ира отмечает это «приеду», но тактично молчит.

– Ладно. Ну, я пошел.

Но из кафе они выходят вместе. Только Иван отправляется через мост к метро «Кропоткинская», а Ира с Софьей решают начать обход магазинов с какого-то местного бутика русских дизайнеров. Да, слава богу, это надолго, радуется Иван своему счастливому решению.

Отгрызая минуты от своего неожиданно образовавшегося личного времени, Штарк заходит в ювелирный магазин купить Софье серьги из крупных жемчужин. К новой одежде.

Дома он заваривает чай, гладит мгновенно перешедшего на легальное положение кота, включает айпод и начинает записывать все, что осталось непонятным в бостонской истории. Паузы между записями становятся все длиннее. Чтобы задать правильные вопросы и отсеять неправильные, Ивану приходится в деталях вспоминать все, что было с ним в Америке, все, что ему говорили Софья, Молинари, Федяев, реставратор Винс Ди Стефано. Бостонские сцены проходят перед его глазами, словно снятые на видео; фильмы из своей памяти, которые иногда смотрит Штарк, лишены музыкального саундтрека и слегка замедлены, отчего напоминают сны.

1. Почему Софья и ее (невидимая) подруга Лори ждали 22 года, прежде чем решились продать картины?

2. Если они и вправду боялись гангстера Джимми Салливана, почему перестали бояться сейчас?

3. Существует ли вообще эта Лори? Кому на самом деле Софья отдала большую часть федяевских денег?

4. Что за мужчина был с Софьей в белом фургоне и что они перетаскивали из фургона в дом в Северном Бостоне? Что это, собственно, за дом в Северном Бостоне?

5. Чей это дом в Бруклайне, где мы видели картины? Почему Софья чувствовала себя в нем так комфортно?

6. Чей был белый фургон? И чья на самом деле была «Тойота», на которой они ехали в Майами?

7. Почему доля Софьи в плате за картины такая маленькая, а доля Лори (?) такая большая?

8. Почему у Виталика Когана такие интересные знакомые именно в Бостоне? Это ведь не Нью-Йорк и не Лондон, и «АА-Банк» вроде бы никаких особенных дел с Бостоном не ведет.

9. Какое отношение Коган имеет к бостонской экспедиции и к гарднеровским картинам?

10. Почему реставратор Ди Стефано, еще не получив результаты лабораторного анализа, рекомендовал им связаться с музеем и заявить, что картины нашлись? Такое впечатление, что Ди Стефано хочет, чтобы музей принял эти картины поскорее. Почему? Просто мечтает увидеть картины на прежних местах или у него какой-то свой интерес?

11. Савин, который хочет быть Рембрандтом, и даже в каком-то смысле может им быть – см. «Красный дозор», – в Бостоне. Переехал туда за год до ограбления. Есть ли связь с гарднеровскими картинами?

12. Сможет ли Федяев, если его уже арестовали, выпутаться, передав картины через адвокатов?

Записав этот вопрос, Иван лезет в Интернет поискать новости о Федяеве. Находит только короткие сообщения агентств о том, что Генеральная прокуратура объявила бывшего замминистра финансов в международный розыск. «По некоторым сведениям, Федяев находится в США», – пишет агентство РИА-Новости. «Некоторые сведения» почерпнуты, вестимо, из «Нью-Йорк Таймс», но в ней ничего нового о Федяеве пока нет.

Штарк понимает, что без лишних слов предложила ему Софья: забыть о бостонских картинах, перестать оглядываться назад. Вот сейчас она подружится с Ирой, а Виталя Коган снова начнет давать Ивану нормальные задания, и все будет хорошо, в городе Москве пойдет обычная размеренная жизнь, только теперь уже счастливая. Потому что они с Софьей будут вместе. Иван хочет этого больше всего на свете, но при всем желании не может измениться. В тридцать девять лет поздно меняться. В шестнадцать он не довел дело до конца, сбежал, не поговорив с Софьей, и теперь за это расплачивается.

Штарку нужно снять все вопросы. Если бы он умел идти вперед, не оглядываясь, он был бы владельцем банка, как Виталя Коган, или живописцем, как Савин. Но он этого не умеет – может только подчиниться, позволить событиям развиваться быстрее, чем он успевает их анализировать, – однако лишь для того, чтобы потом вернуться и все обдумать. Собственно, поэтому он хороший аналитик: его отчеты для клиентов обычно содержат ответы на вопросы, которые клиенту могли даже не прийти в голову, но непременно придут потом. Как он этого добивается? Если бы кто-то спросил его, он бы наверняка не сумел сразу ответить. Скорее всего, дело в способности пассивно наблюдать, видеть то, что происходит с ним, Иваном Штарком, как фильм, снятый о ком-то другом. Бывшая жена Татьяна вечно отчитывала его за пассивность: «Почему я должна все делать за двоих? (Потом она стала говорить «за троих».) Чего ты ждешь – что по реке мимо тебя проплывут все трупы? Что все случится само собой?»

Иван отмечал про себя, что иной раз сам притворяется трупом и плывет по реке. И даже когда она бурная и нет никаких шансов остановиться, как вот в Бостоне, он замечает выступы берегов и камни, которые обходит течение. Штарк знает, что побеждают всегда люди действия, но, как ни старается, не может вызвать в себе волю к победе. Чтобы быть счастливым, ему нужно меньше: понимать. Он не сможет нормально жить с мыслью, что его не просто использовали, как пешку, но и обманули. Да и не его одного: он втянул в дело Тома Молинари, всю сознательную жизнь мечтавшего о возвращении картин, – а если они теперь не вернутся или, скажем, вместо них вернутся подделки? Получится, что по его вине сыщик, который старался помочь ему, как умел, окажется в дураках.

«Делай что должен, и будь что будет» – это банальное правило всегда нравилось Штарку. Но, думает он теперь, часто оно служит оправданием бездействия: мол, делай только то, что должен.

Строго говоря, он не должен искать ответы на бостонские вопросы. Хотя бы потому что может узнать что-нибудь плохое о Софье, а это ему сейчас ни к чему. Поиск ответов не входит и в его служебное задание, одобренное, видимо, Коганом. Но, чтобы не потерять всякое уважение к себе, он должен-таки разобраться. И будь что будет.

Штарк заваривает новую порцию чая и надолго задумывается. Какой план следует из его двенадцати вопросов? Очевидно, что нужно – и тут он снова взялся за айпод:

– поговорить по душам с Коганом;

– найти Савина;

– получить еще одно мнение касательно подлинности картин;

– найти Молинари – с одной стороны, он мог что-то узнать, с другой – его нечестно держать в неведении;

– поговорить с Федяевым;

– найти Лори или убедиться, что ее не существует.

«И если я все это проделаю, меня найдет гангстер Джимми Салливан, если он еще жив», – приходит в голову Ивану. Тогда, вероятно, и появятся ответы на все вопросы, но вряд ли Штарк успеет с кем-то ими поделиться.

Важно, в каком порядке искать ответы. Чтобы поиск не прервался раньше времени.

Все осложняется тем, что у Ивана нет в паспорте штампа о выезде из Соединенных Штатов, а туда нужно снова ехать. Наверняка Виталя с его удивительными связями может выручить, но тогда придется разговаривать с ним первым делом. Возможно, на этом все и закончится. Вряд ли Коган, какова бы ни была его роль в недавних бостонских приключениях, захочет снова отпустить Ивана в Штаты, чтобы тот задавал там лишние вопросы.

Тогда единственный вариант – просить помощи у Молинари. Из всех участников бостонского приключения только Том был вовлечен в него вслепую, как и сам Иван. И только его интерес в этом деле хотя бы частично понятен. Правда, никаких его координат у Ивана не осталось, но их наверняка даст галерист Макс Финкельштейн.

Другое дело, что Молинари вряд ли поминает Штарка добрым словом – тот самым обидным образом продинамил его в Бостоне, не только не пришел на ужин к маме, но и вообще обманул, исчез. Нужно как-то заинтересовать его, чтобы он захотел помочь.

Для начала Иван отправляет письмо Финкельштейну: благодарит за помощь в Нью-Йорке и просит адрес, телефон и, если возможно, «Скайп» Молинари, чтобы поблагодарить и его, – а то, мол, потерял телефон со всеми контактными данными. Миша отвечает через какие-то двадцать минут: у него утро, он как раз читает всю почту.

Сыщика в «Скайпе» не оказывается. Придется звонить. Предчувствуя неприятный разговор, Штарк медлит и даже пытается придумать альтернативу. Но ее нет: ни Финкельштейн, ни кто-либо еще из далеких от преступности американских знакомых Штарка с его проблемой помочь не сможет.

Так что Иван через «Скайп» набирает мобильный телефон Молинари. После семи или восьми гудков в трубке слышится недовольный голос, почти рычание разбуженного в неурочный час медведя:

– Да-а-а?

– Том, это Иван. Иван Штарк из Москвы. Не вешай трубку.

– Иван! Какого хрена бы мне вешать трубку? Ты где, сукин ты сын?

– Я дома. В Москве.

– Твою мать.

Пауза. Иван ждет, что дальше скажет Молинари, раз уж он не так обижен, чтобы просто прекратить разговор.

– Знаешь, Иван, я бы еще мог простить тебе гигантскую шишку на моем темени и частичную амнезию, но за то, что ты продинамил мою маму, я буду мстить, как умеют только итальянцы. О’кей, я понял, где ты, но где сраные картины? Винс говорит, что с музеем никто не связывался.

– Насколько я знаю, они у адвокатов Федяева. Может быть, оно и к лучшему, что их пока не отдали в музей. Расскажи мне про шишку и амнезию – если я виноват, я хочу загладить вину. Потому и звоню.

– Расскажу при встрече. Должен признаться, мне немного стыдновато, что я попался, как лох. Если коротко, шишку набил тот парень, который был с твоей девушкой. Я сам виноват. А почему лучше, что картины не отдали?

– У меня тут было немного времени подумать. И, по-моему, это копии.

– Но Винс же сказал…

– Винс сказал, что нам надо связаться с музеем, хотя еще не получил результатов экспертиз.

– Ну и что? Он же сравнил картины с описаниями!

– Все равно, сам подумай, зачем ему такой риск? И куда ему спешить?

Снова повисает тишина. Иван продолжает:

– Я хочу найти специалиста по Рембрандту и Вермееру. Убедить его приехать в Бостон и посмотреть на картины, когда их отдадут музею. Без тебя все это не получится. У меня нет в паспорте штампа о выезде, меня не пустят обратно в Штаты. Если я пришлю тебе паспорт курьерской почтой, ты сможешь с этим помочь?

– Мм… Да, думаю, да. Я знаю кое-кого в Джей-Эф-Кей.

– Спасибо. А я пока попробую найти эксперта. Отложишь вендетту, пока не закончим?

– Попробуй убедить мою маму, что у тебя были веские причины не прийти. Жду твою посылку. Куда тебе прислать адрес?

Иван диктует свою электронную почту и отключается. Пока полет нормальный, думает он. Теперь – письмо Когану: прошу отпуск на две недели, отдышаться, прийти в себя и проч. И – искать эксперта. Скоро придет Софья. Что она скажет, когда он засобирается обратно в Бостон? Останется ли ждать, как Пенелопа, или захочет тоже поехать? Иван пытается представить себе разговор с любимой и понимает, что ему придется исчезнуть без предупреждения. И возможно, не найти ее дома, когда вернется… Ради чего он собирается так рисковать?

И опять Иван не видит других вариантов. Не понимая, почему Софья вдруг снова появилась в его жизни, он не сможет с ней оставаться; сомнения не дадут ему спокойно ходить с ней в кино, заново обставлять квартиру, мирить ее с Фимой. Дорога безальтернативности продолжает вести Штарка: она просто сделала петлю.

Тут Иван слышит, как открывается дверь, шуршат сваливаемые в прихожей пакеты и хихикают друг с другом Софья с Иркой: экспедиция явно удалась, предстоит дефиле.

16. Это не Рембрандт

Амстердам, 2012

В Амстердам Штарк летит без багажа: Софье он сказал, что собирается выйти за молоком. Только из аэропорта он отправил ей покаянную эсэмэску: «Прости, должен уехать на несколько дней. Пожалуйста, дождись меня». Ответа не последовало: видимо, Софья еще не решила, как трактовать его позорное бегство.

В Голландии Ивана ждет профессор Вирсинга. Интернетные изыскания быстро привели Штарка к нему: пожалуй, только другой голландец, глава Рембрандтовского исследовательского проекта Эрнст ван де Ветеринг, может считаться более авторитетным специалистом по Рембрандту. Главное светило Иван беспокоить не стал, рассудив, что дополнительная слава ему ни к чему, а значит, ван де Ветеринг вряд ли будет расположен участвовать в бостонской авантюре.

Арьян Вирсинга – тоже участник Рембрандтовского проекта, цель которого – раз и навсегда разобраться, какие из приписываемых мастеру картин написал он сам, а какие – его ученики и эпигоны. Профессор почти мгновенно откликнулся на письмо Ивана, будто только и ждал его. Намеки в письме незнакомого русского явно раззадорили искусствоведа, и он хотел было назначить встречу в тот же день, но Иван объяснил, что ему еще нужно купить билет и добраться до Амстердама.

Туда же должен прилететь Том Молинари со служебным паспортом Штарка. К счастью, в обычном паспорте у Ивана была открытая шенгенская виза, так что план начал реализовываться без задержек.

Молинари тоже изъявил желание повстречаться с профессором. «На этот раз или будем работать как партнеры, или я никуда не полечу», – предупредил сыщик Штарка. Тот ничего не имел против: в одиночку найти все ответы он и не рассчитывал, а других союзников у него не было.

В самолете Иван смотрит один из своих фирменных замедленных фильмов – про позавчерашний разговор с Софьей, только укрепивший его в намерении как следует разобраться в бостонской истории.

Когда прихожая штарковской квартиры утратила признаки подиума, Ирка, измученная шопингом и показом мод, укатила домой на такси (Штарк получил выговор от Татьяны за непедагогичное поведение). Иван уж и не помнил, когда в последний раз видел глянцевый журнал, так что оценить, насколько модно приоделись его дочь и – кто, новая жена? – он не мог. Только заметил, что Ирка явно стремилась подражать Софье, выбирая себе обновки. Вот как все просто, подумал он: полдня, и они уже подружки, и Ирка скорее прислушается теперь к Софьиным советам, чем к его собственным.

Софья в новом черном платье, зашнурованном по бокам, примеряла жемчужные серьги.

– Я всегда такие хотела, но никто мне не покупал, – говорит она Ивану, разглядывая себя в зеркало. – Ты собираешься украшать меня, как елку?

– Если ты разрешишь.

– Как настоящий русский банкир, да?

– Ну, такие серьги я представлял на тебе еще в Свердловске. А банкиром я, в общем, стал из-за тебя.

– Как это?

– Тот пленэр отбил у меня всякую охоту к живописи. Я хотел заняться чем-то совсем непохожим.

– Зря ты это. У тебя был свой стиль. Такой… беззащитный. Ну, Савину не нравилось, и что из этого?

– Савину не нравилось, а тебе нравился Савин. Мне этого тогда хватило.

– А мне было ужасно обидно, что ты исчез. Я же, дура, испытать тебя хотела. Оставаться с Савиным у меня и в мыслях не было. Потом измучила себя: как можно было так глупо и жестоко?

И снова Иван не мог ей поверить. Ему вспомнилось из Мериме: «Она лгала, сеньор, она всегда лгала».

– Ну, видишь, я тогда не выдержал испытания.

– Это я не выдержала, – ответила Софья.

– Если ты правда так жалеешь обо всем, что ж не искала меня раньше?

– Сначала даже не знала, как и где искать. У меня ведь даже адреса твоей мамы не было. А потом уговорила себя, что ты не будешь мне рад.

– Без особого труда уговорила.

– Ну зачем ты так? – Софья смотрела на него с мягкой укоризной. А он думал про краденые картины, белый фургон и шишку на темени Молинари, про которую тот обещал рассказать при встрече.

– Я слишком мало знаю о тебе, – сказал он ей. – Я люблю тебя, но совсем теперь тебя не знаю.

– Я хочу забыть все, что было до… ну, то есть между. А ты зачем-то все время хочешь в этом копаться. Ну что хорошего из этого может выйти?

– Доверие, – признается Иван.

– Ты мне не доверяешь?

– Я стараюсь.

Сняв новые серьги, Софья задумчиво положила их в чайное блюдце и вышла. Допивая свой чай, Иван слышал, как она умывается и ложится в постель. «Если говорить женщине правду, ничего хорошего из этого точно не выйдет, – думал он обиженно. – Но, наверное, она бы сказала то же самое про мужчин».

Когда он забрался к ней под одеяло, Софья молча обняла его, положила голову ему на плечо. Он тоже молчал.

Через два дня Штарк получил известие от Молинари, что посылка с паспортом дошла, и «отлучился в магазин».

…Досмотрев это «кино», Иван начинает готовиться к встрече с профессором Вирсингой. В айподе у него несколько статей голландца о Рембрандте, знание которых, хотя бы поверхностное, наверняка нужно, чтобы расположить к себе искусствоведа. У Штарка еще полтора часа до посадки, двадцать минут в поезде из аэропорта Схипхол до центрального вокзала и еще часа два до встречи с профессором. Интересно, успеет на нее Молинари?

В Амстердаме Штарк бывал много раз и легко ориентируется. Профессор назначил встречу в «Дворцовом кафе» на Палейсстраат, в паре минут ходьбы от здания, где размещаются гуманитарные факультеты Амстердамского университета. Это парадный центр города, район площади Дам. Иван даже знает это кафе – пил там знаменитый на всю округу мятный чай с имбирем. Его он и заказывает в ожидании Вирсинги. Молинари пока нет, но и добираться ему из Нью-Йорка подальше.

Профессора Иван узнает сразу, хотя никогда не видал. Львиная грива полуседых волос, круглые академические очочки, твидовый пиджак на сутулой фигуре, вельветовые брюки, в руке потерявший форму портфель с торчащими из него бумажками – так мог бы выглядеть университетский преподаватель в любом большом городе, даже в Москве. Вирсинга оглядывает зал кафе поверх голов, надеясь так же легко опознать среди посетителей русского. Иван поднимает руку, облегчая ему задачу. Вирсинга широко улыбается и протягивает руку, еще не дойдя до столика.

– Господин Штарк! Ни за что бы не догадался, что это вы, – говорит он, когда Иван размыкает слишком энергичное для него рукопожатие.

– А я вас сразу узнал.

– Карикатурный профессор, да, это я, – смеется голландец. – А вы совсем не похожи на карикатурного русского. И фамилия у вас немецкая, верно?

– Да, я с Южного Урала, там живет много немцев. Или, скорее, раньше жили.

– Эмигрировали?

– Многие – да.

– Но они ведь и попали туда не совсем по своей воле, верно?

– Многие, – повторяет Иван. – Вы интересуетесь российской историей?

– Скорее нет, чем да. Моя сфера интересов – голландский Золотой век. Но мимо вашей истории очень трудно пройти, и я читал кое-что из любопытства.

– А я попытался перед встречей почитать кое-что из ваших работ. Мне всегда было интересно, как искусствоведы выносят суждения – вот эта картина подлинная, эта копия, эту написал мастер, эту – его подмастерье…

– Насколько я понимаю, именно на эту тему вы хотели поговорить? И у вас какой-то серьезный разговор, а то вы не прилетели бы из самой Москвы?

Иван излагает сокращенную версию бостонской истории, не называя никаких имен. Но профессор во второй раз проявляет удивительную осведомленность в далеких от его профессиональной сферы областях.

– Чиновник, который хочет получить убежище в Америке, – это господин Федаев?

– Федяев, – машинально поправляет Иван.

– Я читал о нем сегодня в газете. Там сказано, что слушание по делу о его экстрадиции неожиданно отложено.

– Могу предположить, что он ведет переговоры о возвращении картин, – кивает Иван.

– Чем же я могу быть полезен в этой запутанной истории?

– У меня есть подозрение, что главный реставратор музея мотивирован на то, чтобы признать картины подлинными, – Иван впервые произносит это вслух, дальше легче. – Но на самом деле, возможно, это великолепно выполненные копии. Идеально выполненные, потому что копиист отлично знаком с оригиналами.

– Как интересно! То есть вы считаете, что реставратора подкупили?

– Я этого не сказал.

– Вы намекнули.

– Не обязательно речь идет о подкупе. Возможно, его припугнули или он просто хочет, чтобы картины вернулись, пусть даже не вполне настоящие. Он говорил мне, что очень хочет увидеть их на своем месте, увидеть очереди в музей.

– Какие у вас основания считать, что вы видели копии?

– Строго говоря, у меня нет оснований. В Москве я мог бы показать вам одну картину, которая навела меня на эту мысль. Но тут у меня только плохая фотография.

Перед тем как ехать в аэропорт, Штарк побывал в ЦДХ, чтобы сфотографировать «Красный дозор». Потом всю дорогу колебался, показывать ли снимок профессору: такая репродукция не передает почти ничего, еще сочтет ненормальным. Но логика разговора заставила-таки Ивана включить айпод и передать Вирсинге через стол. Тот сперва недоуменно, потом с расплывающейся во все лицо улыбкой всматривается в экран.

– Вот это да! Конечно, тут многого не видно, но этот художник явно хотел попасть в подмастерья к господину ван Рейну, только опоздал века на три с половиной…

– Этот художник почти двадцать пять лет живет в Бостоне, и он хорошо знаком с женщиной, которая передала мне картины.

– Все это просто невероятно интересно, господин Штарк!

– Иван. Мне неуютно быть «господином».

– Хорошо, и вы зовите меня Арьян. Но все же чем, по-вашему, я могу помочь?

– Я хотел попросить вас поехать со мной в Бостон и помочь определить, подлинные ли эти картины. Думаю, мы сможем получить к ним доступ.

Иван ждет паузы, может быть, каких-то возражений. Но профессор отвечает мгновенно:

– Сразу скажу вам, Иван, что от вашего предложения я не могу отказаться – такие профессиональные приключения не часто выпадают на нашу долю. Но вам надо понимать, что я не обязательно окажусь вам полезен. У музейного реставратора, знающего историю картин, гораздо больше инструментов для определения их подлинности, чем у меня. Я ведь искусствовед; то, чем я занимаюсь, – довольно неточная наука.

– Я знаю, я ведь немного ознакомился с вашими работами.

– Вы даже не представляете себе, насколько неточная наука, – качая головой, продолжает Вирсинга. – Сто лет назад Боде насчитал пятьсот девяносто пять подлинников Рембрандта, а Слаткес в девяносто втором году – только триста пятнадцать. То есть почти триста картин оказались или копиями, или работами учеников – но только с точки зрения Слаткеса. За несколько лет до него Тюмпель включил в свой каталог всего двести восемьдесят пять картин Рембрандта. Вы меня понимаете? «Принадлежность» картин меняется постоянно, особенно если мы говорим о таком уникальном мастере, как Рембрандт. У него все время были ученики, и, в отличие от многих других мастеров, он не только загружал их работой, но и занимался с ними. Некоторые его этюды были написаны в педагогических целях, они оставались в мастерской для изучения и копирования. И еще Рембрандт находился в постоянном поиске, у него очень трудно выделить четкие творческие периоды. В один и тот же год он мог написать две картины совершенно по-разному. Он был очень эмоциональный живописец, человек настроения, к тому же экспериментатор.

– Профессор…

– Пожалуйста, зовите меня Арьян, – улыбается Вирсинга. – Простите, что по привычке начал читать вам лекцию.

– Я хотел спросить, Арьян, – если все так неточно, как вообще можно распознать подделку?

– Подделку – на самом деле проще, чем работу ученика или последователя. Можно проанализировать холст, например: толщину нитей, их число на единицу площади, возраст ткани; провести химический анализ красок и грунта. Позднейшие подделки, собственно, так обычно и выявляют. Но за последние лет сто изготовители фальшивок тоже продвинулись технологически. Добывают старинные картины, не представляющие большой ценности, снимают слои краски, а на холсте пишут заново. Читают научные работы, в которых анализируется состав красок и грунтов какого-нибудь важного старого мастера, и делают все так же, как он.

– И что тогда остается?

– В первую очередь мнения экспертов – скажу без ложной скромности, таких как я. Если ты изучил сотни картин разных художников этого периода, то узнаешь их, как люди узнают знакомого, вдруг увидев его, скажем, на вокзале. Способность к узнаванию – одно из свойств нашего мозга, которое можно развивать, как и прочие способности. Я, если можно так выразиться, натаскан на картины мастеров нашего Золотого века. И, если говорить об учениках Рембрандта, я довольно легко отличаю по почерку Флинка от Бола, а Фабрициуса от Хогстратена. Они входят в число тех знакомых, которых я узнаю в любой толпе. Но, конечно, мои суждения не абсолютны, и кто-то из других экспертов соглашается со мной, а кто-то спорит. Признание подлинности любого полотна – это вопрос консенсуса экспертов.

– А во вторую очередь?

– Сразу видно финансиста, – смеется Вирсинга. – Я и забыл, что сказал «в первую очередь». Во вторую – компьютерный анализ. В нашем деле в него, правда, далеко не все верят. Но адепты утверждают, что он дает стопроцентно точный результат.

– А как это работает? Ну, то есть что анализируют, если не химический состав красок и не плотность холста?

– В основном два параметра – палитру, а также форму и структуру мазка. Технология анализа сейчас позволяет вычленять миллионы оттенков и сверять те, что встречаются на картине, с базой данных, накопленной по каждому мастеру. А анализ мазков позволяет даже определить, что художник пользовался одной и той же кистью, когда писал разные картины. Кроме того, формы мазков индивидуальны – это как отпечатки пальцев мастера. С помощью такого анализа можно выяснить, что над полотном работали два художника. Например, мастер Рубенс и его ученик ван Дейк.

Штарк уже жалеет, что историю искусств ему читал не Вирсинга: легкий голландский акцент придает его словам размеренность и педантизм, но голос опытного преподавателя словно гипнотизирует, проникает прямо в мозг.

– А то, что не все верят такому компьютерному анализу, – просто признак косности? – спрашивает Иван, уже прикидывая, как применить этот метод к бостонским картинам.

– Наверное, можно сказать и так, – отвечает профессор, улыбаясь уголками губ. – Но я бы не спешил обвинять сторонников традиции в косности. Я ведь уже сказал вам, что того же Рембрандта нельзя назвать последовательным человеком: это подтвердит вам любой его биограф. Он все время пробовал что-то новое. При компьютерном анализе все зависит от базы данных – но попробуйте корректно систематизировать данные по Рембрандту! С его учениками, конечно, все несколько проще: однажды найдя свой стиль, обычно довольно близкий к одному из стилей мастера, они старались всегда делать то, что у них получалось наиболее удачно. И возможно, компьютерный анализ поможет отделить работы учеников от картин самого Рембрандта. Вообще говоря, это было бы очень полезно, потому что, вы знаете, ученики до сей поры остались в тени мастера – в том числе и потому, что многие их картины подписаны им и приписаны ему. То есть нарушена историческая справедливость. Но высока вероятность, что многие работы самого Рембрандта не будут распознаны как принадлежащие его кисти.

– А например, в случае с Вермеером или Мане такой анализ даст более точный результат, чем с Рембрандтом?

– Пожалуй. У Вермеера вообще известно меньше сорока работ, и его стиль весьма последователен. У Мане тем более очень характерная манера письма, тут и без компьютера довольно легко будет разобраться, хотя импрессионисты – совсем не моя специальность. Видите ли, я традиционалист. Я считаю, что не то что Рембрандта – даже того же Флинка никто в последние двести лет не превзошел. Но это, конечно, просто мой личный вкус. Как сказал один из моих коллег, картины старых мастеров – это как любовь, а нынешних – скорее как одноразовый секс. Вот вы банкир, Иван, – помните день, когда «Леман Бразерс» объявил о банкротстве?

На этот неожиданный вопрос Иван смог бы ответить, даже если бы его разбудили среди ночи: 15 сентября 2008 года. Разорение «Леман», одного из крупнейших банков на Уолл-стрит, потрясло весь финансовый мир; до России ударная волна докатилась мгновенно, обанкротились несколько крупных банков, да и «АА-Банк» оказался под угрозой.

– Конечно, помните. Надеюсь, ваш банк не очень пострадал?

– Мы выплыли. Кое-как.

– А вы знаете, что в тот же самый день один английский шарлатан по имени Дэмиен Хирст устроил аукцион своих работ – чучел под видом произведений искусства и прочей подобной ерунды – и собрал больше двухсот миллионов долларов? Я называю это безумием, Иван. Люди во время величайшего в истории финансового кризиса выбрасывают огромные деньги за то, что когда-нибудь станет стоить копейки… Но вы никогда не скажете ничего подобного о Вермеере и Рембрандте: вот, пожалуй, два из не такого уж большого количества случаев, когда нынешние цены на искусство справедливы.

Последнее, что нужно сейчас Ивану, – ввязаться в спор о сравнительной ценности современного и классического искусства. Он вспоминает, что и Федяев говорил что-то подобное при их первом знакомстве; если бывшего чиновника выпустят, у профессора в Бостоне будет приятный собеседник.

– Арьян, а можно было бы все же договориться о том, чтобы подвергнуть бостонские картины компьютерному анализу?

– Подозреваю, Иван, что сам музей захочет это сделать, прежде чем объявить, что картины вернулись.

– А мне почему-то кажется, что нет. Но об этом, наверное, можно будет поговорить на месте.

– Да, пожалуй. Кстати, какое ваше любимое полотно из украденных в Музее Гарднер?

– «Буря на море Галилейском», – без колебаний отвечает Иван.

– Я ожидал такого ответа. Почему-то среди этих картин женщинам неизменно больше нравится «Концерт» Вермеера, а мужчинам – «Буря». Я могу кое-что сказать вам о ней в знак благодарности за ваше интереснейшее предложение. Даже если это подлинник, это не Рембрандт.

Иван откидывается на спинку стула и в первые несколько секунд не находит что ответить.

– Это ваше мнение как эксперта, Арьян? – В голове у Штарка проносится мысль, что зря он выбрал именно этого искусствоведа: похоже, у него имеется какая-то особая теория относительно «Бури», которая мало чем поможет в выяснении, подлинник ли она.

– Вовсе нет, исторический факт. Но, собственно, именно по этой причине мне так любопытно будет поехать с вами в Бостон.

Но Иван не успевает расспросить профессора о деталях, потому что в кафе появляется Молинари, и это замечают все присутствующие, оказавшись в его силовом поле. Молинари не из тех, кто вертит головой у входа: он направляется прямо к столику, за которым беседуют Штарк и Вирсинга.

– Иван! Профессор!

Штарк встает, чтобы пожать руку партнеру. «О господи», – вздыхает Вирсинга, у которого появился еще один незваный студент.

– Я опоздал, простите, – совершенно не извиняющимся тоном начинает Молинари, протягивая Ивану его служебный паспорт со всеми штампами. – Я тут в первый раз. Красивый город!

– Вы ведь Том Молинари? Иван говорил мне о вас, – отзывается Вирсинга. – Хотите, немного погуляем по городу, я вам все покажу.

– Было бы прекрасно, профессор…

– Арьян, прошу вас.

– Арьян, конечно, – но у нас нет времени. Я узнал, что адвокаты Федяева уже связались с музеем, и об этом знают федералы – все происходит под их присмотром. Если, Иван, там и вправду не все чисто, нам нужно успеть до объявления, что картины вернулись. Иначе будет скандал.

Штарк и Вирсинга переглядываются: правота Молинари им очевидна. Иван тут же, с айпода, заказывает билеты на поздний вечер того же дня. Остался только бизнес-класс, и Штарк морщится, увидев цену, но ничего не поделаешь: назвался груздем – полезай в кузов. Тому Молинари он точно задолжал никак не меньше, чем стоит билет.

От Софьи по-прежнему ничего. Как бы тоже не примчалась в Бостон, тревожится Иван, пока Вирсинга рассказывает Молинари про местные красоты.

17. Банкрот

Амстердам, 1656

Рембрандт знал, что рано или поздно это случится.

Целый черный год, тысяча шестьсот сорок девятый, он потратил на препирательства с Гертье Диркс. На переговоры с ней через какого-то ее друга-каменщика, который ужасно важничал, разговаривая на равных со знаменитым художником. На походы к нотариусу, у которого Гертье вдруг отказывалась подписывать условия, которые они с таким трудом согласовали. Наконец, на разбирательство в Брачной палате, где Гертье заявила, что спала с Рембрандтом, что он обещал на ней жениться и что подарил ей кольцо в подтверждение этого обещания.

Он и вправду подарил ей несколько украшений покойной Саскии, но ведь она согласилась, что ее единственным наследником будет сын Рембрандта и Саскии Титус! Так что все осталось в семье, Гертье просто получила драгоценности во временное пользование!

Как Рембрандт ни кипятился, ни ссылался на все-таки подписанное соглашение, по которому он должен был платить ей по 160 флоринов в год до самой смерти, как ни кричал – а сдерживаться он уже не мог, – что не обязан обсуждать, с кем спит, Брачная палата присудила ему платить по 200 флоринов. То есть встала на сторону Гертье.

Рембрандт не мог этого так оставить. Он все-таки был знаменитость и знал важных людей. Гертье и не догадывалась, на что он способен в гневе. Он упек ее на 11 лет в работный дом в Гауде – пусть это и не тюрьма, и не сумасшедший дом, но понемножку от того и другого. А поскольку там о ее содержании заботилась республика, никакие 200 золотых платить было не нужно.

Несносная вдова, измотавшая его жалобами и требованиями, получила по заслугам. Но за весь тот год он не написал ни одной картины! Ни до, ни после такого перерыва у него не бывало. И без того пришедшие в упадок финансовые дела стали нестерпимо плохи. Он только и делал, что одалживал деньги у одних знакомых, чтобы расплатиться с другими. А если удавалось занять больше, чем надо было отдавать прямо сегодня, – тратил остаток, как всегда, на картины, гравюры, реквизит. И долги продолжали расти.

Это было семь лет назад. И еще четыре года Гертье должна бы оставаться в работном доме – но проклятую бабу выпустили до срока, и она вновь предъявила законные требования.

Только теперь ему вовсе нечем платить. Требование Гертье, по которому нужно отвечать в первую очередь, – капля, которая переполнила чашу. Теперь нужно что-то делать с этим. И как-то сказать Хендрикье.

Уже почти девять лет они вместе. Хендрикье Стоффельс многим пожертвовала для него: последние три года ей даже запрещено ходить к причастию. В отличие от Рембрандта, она, дочь сержанта из гарнизонного городка, набожна. Когда Совет реформатской церкви начал изводить ее вызовами – «Хендрикье Стоффельс, живущей на Бреестраат у художника Рембрандта, надлежит явиться…», – она поначалу так испугалась, что Рембрандту стало не по себе. Совет требовал от Хендрикье признания в блуде с живописцем, у которого та числилась служанкой. «Не ходи, – советовал он ей, – ну что они могут с тобой сделать?» Хендрикье ослушалась трижды, и только под угрозой отлучения все-таки предстала перед Советом. На шестом месяце беременности отпираться было бесполезно, ее публично объявили блудницей и запретили причащаться.

Что ж, Хендрикье приняла это, по обыкновению, послушно. Она понимает, почему Рембрандт не женится на ней: если он это сделает, то потеряет право на свою долю наследства Саскии ван Рейн, а без этой доли их ждет совершенная нищета.

Рембрандт уверен: бога прогневил скорее церковный Совет, чем его невенчанная жена. Их с Хендрикье дочери Корнелии уже полтора года. Девочка совершенно здорова и явно не умрет в младенчестве, как две другие бедняжки Нелтье, смерть которых так подкосила когда-то Саскию. Да, он и в третий раз назвал дочь в честь своей матери – и на суеверия ему по-прежнему наплевать, как и на весь церковный Совет совокупно и по отдельности. И да, ему повезло с Хендрикье – так, как он и не мечтал. Статная, волоокая, с сильными руками и высокой грудью, она совсем другая, чем нежная маленькая Саския, о которой Рембрандту всегда нужно было – и хотелось – заботиться.

Умирая, Саске сама попросила его найти женщину, которая будет ему опорой. Правда, она думала, что это будет Гертье, и Рембрандт не то что доверился ее суждению – просто пустил все на самотек. Сто раз уже он проклинал себя за эту слабость, за то, что дарил Гертье кольца и серьги Саскии, за то, что пытался писать ее – конечно, из этого мало что вышло. Но что теперь толку жалеть о том, чего не исправишь. Надо придумывать, что делать дальше, у кого занять еще денег, чтобы как-то выкрутиться, – или стоит прекратить уже эти мучения и объявить себя несостоятельным.

Цессио бонорум, уступка всей собственности кредиторам в обмен на их согласие больше не пытаться взыскать долги – не такая уж страшная процедура, думает Рембрандт. Говорят, в прежние времена в его родном Лейдене человек, объявивший себя несостоятельным, должен был несколько дней подряд являться в полдень к ратуше в одном нижнем белье и полчаса стоять так, снося насмешки зевак. Теперь такого не бывает: о несостоятельности можно даже объявить не лично, а через представителя.

К несостоятельным должникам в этой республике купцов относятся скорее как к жертвам, чем как к преступникам, и обращаются с ними бережно. Ведь и основательным торговцам приходится иной раз проходить через цессио, если, скажем, их суда с товаром гибнут в штормовых волнах.

Сравнение с волнами не случайно приходит на ум Рембрандту: он как раз заканчивает – не прошло и двадцати четырех лет – свою «Бурю на море Галилейском». Почти все написанное тогда, в счастливейший год его жизни, год помолвки с Саскией, он соскреб с холста: сейчас ему даже странно видеть, каким он был тогда романтиком-неумехой. Теперь нос лодки обращен к зрителю – так гораздо сильнее ощущение, что она тонет. В отчаянных попытках спастись рыбаки, кажется, вот-вот скатятся с палубы прямо в преисподнюю. Но этого, конечно, не допустит их духовный наставник, только что разбуженный на корме: его лицо спокойно и светло.

Рембрандт спиной чувствует, что в комнату вошла Хендрикье. И в самом деле, она неслышно подходит к нему, обнимает сзади, кладет голову ему на плечо.

– Решил закончить эту старую картину? – спрашивает она. – Я видела ее в углу; кажется, она стояла там, еще когда меня здесь не было.

– Да, милая. Я привожу дела в порядок.

– Ты ведь готовишься все отдать им, правда?

Вот и не нужно ничего объяснять. Хендрикье никогда всерьез не училась и, хоть грамотна, не читает книг; но она так же умна, как Саския.

– Да, Хендрикье, я думаю объявить цессио бонорум. Видит бог, я стараюсь расплатиться с долгами, но они только растут, сколько бы я ни работал. Я пытался купить нам другой дом, поменьше; продавец даже готов был взять часть платы картинами, а часть – деньгами, но не сразу. Но в последний момент он отказался. Я еще не пошел в Палату по несостоятельности только потому, что не знаю, где мы будем жить, когда я все отдам.

– Мы ведь до сих пор не расплатились за него?

– Нет. Но теперь, знаешь, это даже к лучшему. Если бы я сразу выплатил за него всю сумму из денег Саскии, как мне тогда советовали, эти деньги сейчас пропали бы – дом ведь все равно отберут.

– Может быть, тебе переписать дом на Титуса?

Эта простая мысль не приходила Рембрандту в голову. Он неуверенно возражает:

– Но это ведь будет нечестно? Так нельзя делать – Палата требует, чтобы должник по совести передал все имущество кредиторам.

– Я слышала про одного торговца шелком, который поступил так, когда пираты захватили корабль с его товаром. И ему это сошло с рук: все ему сочувствовали, ругали проклятых английских разбойников…

– Пожалуй, стоит попробовать, – размышляет вслух Рембрандт. – В конце концов, чем мы сейчас рискуем? В любом случае я попытаюсь сейчас продать кое-что. Долги раздавать уже не имеет смысла, так что мы отложим денег, и, если дом все-таки заберут, мы по крайней мере сможем снять какое-то жилье.

Наверняка кредиторы узнают и не дадут этого сделать, думает Хендрикье: ее Рембрандт ничего не умеет скрывать. И деньги не любят его: всякий раз, когда он придумывал какой-нибудь хитрый купеческий план и возбужденно объяснял его ей, через несколько месяцев все кончалось новыми долгами, новыми обещаниями жить по средствам и новыми залогами на все имущество. В прошлом году Рембрандт надумал скупать свои гравюры, чтобы набить на них цену. Конечно, коллекционеры в Амстердаме и Антверпене поняли, что происходит, взвинтили цены сами, напродавали ему гравюр, а теперь как ни в чем не бывало торгуют друг с другом по прежним ценам. Но Хендрикье, конечно, не станет напоминать ему об этом: пусть делает, как считает нужным. Он мужчина, и он великий живописец – это признают все, даже самые нетерпеливые кредиторы. Слово «великий» она слышала только о нем, о более успешных Говерте Флинке и Фердинанде Боле так не говорят. Впрочем, может быть, друзья и знакомые произносят это слово просто в утешение мастеру, зная о его бедственном положении. Но даже если так, она принимает их слова за чистую монету, потому что хочет, чтобы они были правдой.

– Я продам «Бурю» Аврааму Францену, – продолжает Рембрандт. – С его братом я как раз только что расплатился. К тому же Францен мой друг, он не выдаст меня.

– Аптекарю Францену? Он добрый человек, – одобряет план мужа Хендрикье. – И он очень хорошо отзывается о тебе.

– Продам ему «Бурю» и попрошу его сохранить мои офортные доски, – решает Рембрандт. – Не отдам их, они нужны мне для работы.

Пожалуй, единственный известный Хендрикье успешный «купеческий» план мужа связан как раз с этими досками: слегка меняя их – тут пририсовывая персонажу корону, там более подробно прорабатывая складки платья, – Рембрандт каждый оттиск продает как новое произведение: коллекционерам нравится искать отличия и собирать все вариации сюжета, так уж они устроены.

– Конечно, то, что нужно человеку, чтобы снова встать на ноги, у него никогда не отберут, – соглашается Хендрикье. – И все же ты прав, лучше отдать доски кому-то надежному.

Надежных людей, да и просто друзей, в их жизни осталось немного. Одно время Рембрандт мог рассчитывать на поддержку бывшего капитана городской милиции Франса Кока, достигшего-таки цели всей своей жизни и ставшего бургомистром Амстердама. Но в прошлом году Кок умер; теперь в бургомистры прочат Андриса де Граффа, с которым у Рембрандта вышел когда-то спор из-за якобы непохожего портрета.

Рембрандт сблизился было с несколькими богатыми евреями, поселившимися по соседству, на Бреестраат. Поначалу Хендрикье было противно, она чуралась их, но потом оказалось, что это обходительные, приятные люди, выгодно отличающиеся манерами от амстердамских бюргеров. А теперь с ними у Рембрандта происходит то же самое, что раньше с заказчиками-христианами. Недавно Диего д’Андраде, важный еврейский купец, отказался принять заказанный Рембрандту портрет одной молодой особы – кстати сказать, и не дочери, и не жены, и даже не родственницы, но кто такая Хендрикье, чтобы судить заказчика? – потому что портрет этот совершенно на нее не похож. Рембрандт, как водится, отказался переделывать портрет, пока не получит за него денег. «А не получу, – сказал он д’Андраде, – продам портрет еще кому-нибудь; уверен, желающих найдется предостаточно». Ну кто захочет такое выслушивать? Вслед за д’Андраде другие сефарды стали холоднее обращаться с Рембрандтом, так что в последнее время у него не осталось почти никаких заказчиков, а значит, не осталось и никого, кто готов вверить ему в долг.

– Знаешь, – продолжает Хендрикье, – ведь есть способ не отдавать им все. Я и Титус могли бы создать торговый дом, а ты был бы в нем наемным работником. Все твои картины тогда по закону были бы наши, а ты платил бы кредиторам из своего заработка.

– Какая-то унизительная хитрость, – раздраженно отвечает Рембрандт. – Все знают, что ты моя жена, а Титус мой сын. Над нами станут смеяться, а деньги все равно будут требовать назад.

– Но ведь и переписать дом на Титуса, а потом назваться несостоятельным, – тоже хитрость, которую легко раскусить, – спокойно возражает ему Хендрикье. За годы жизни с ним она убедилась, что понимает деньги лучше него; постепенно и он перестал отмахиваться от ее советов.

В этот раз, однако, Рембрандт не желает слушать.

– Хендрикье, я готов отдать картины, мебель, даже дом, но я не готов пока отдать свое имя. Это у меня никогда не отберут, Хендрикье, и то, что ты предлагаешь, мне совсем не нравится.

– Рембрандт, конечно, ты тот, кто ты есть, и об этом знают все в Амстердаме, да и вообще везде, даже в странах, где мы никогда не бывали. И никто не отберет у тебя твоего имени, тем более мы с Титусом. Ты ведь сам не хотел сдаваться, я просто пытаюсь придумать, как этого избежать.

– Ты разговариваешь со мной, как с неразумным ребенком… – Он размыкает ее объятия, отходит на три шага назад и, прищурившись, оглядывает «Бурю». – Знаешь, очень хорошо, что я не дописал эту картину двадцать лет назад. Я только теперь понимаю, какая она должна быть. Я никогда тебе не рассказывал ее историю?

– Нет. Расскажи, – просит Хендрикье. Она рада, что Рембрандт сменил тему: еще немного, и получилось бы, что они ссорятся из-за денег, а этого она всегда старалась избежать, ведь такие ссоры разрушительнее самой жалкой нищеты.

– Когда я начал ее писать, у меня был учеником Говерт Флинк, теперь уже знаменитый и почтенный Говерт Флинк, – рассказывая, Рембрандт не сводит глаз с холста. Надо будет переписать фигуру Иисуса: поярче осветить ее, на нее на первую должен падать взгляд. – И вот он задумал посостязаться со мной, снял комнату и в ней украдкой писал картину на тот же сюжет. В день, когда он принес свою «Бурю» в мастерскую, чтобы показать мне, я пришел с новым важным заказчиком, итальянцем. Тот увидел работу Флинка и захотел купить ее. Мне ничего не оставалось, как поставить на ней свою подпись и уступить ему. Вот это был обман похуже, чем то, что я хочу сделать с домом. И, знаешь, обман этот особенно гнусен тем, что Флинк написал «Бурю» лучше, чем получалось у меня. Я тебе первой говорю это, Хендрикье, никому другому я бы и не помыслил признаться. Но сейчас признаю€сь, потому что теперь у меня получается гораздо лучше, чем тогда у Флинка. Я вижу иногда его картины в домах моих кредиторов, Хендрикье, и мне очевидно, что он отлично усвоил все, чему я научил его. Но он перестал учиться, когда покинул мою мастерскую. А я не перестал. Я и у него научился кое-чему и его «Бурю» до сих пор помню в деталях, хотя вот уж больше двадцати лет как она в Италии. Понимаешь, пока я не взялся снова за мою «Бурю», я чувствовал себя в каком-то смысле подмастерьем Флинка. А он, он перестал быть подмастерьем, как только вступил в гильдию и стал сам принимать заказы.

Хендрикье не совсем понимает, о чем этот путаный монолог. О чем-то очень мужском, думает она: о соперничестве двух мальчиков, научившихся лучше всех прочих класть краску на холст. Но пусть Рембрандт думает о таких материях, чем о предстоящем банкротстве, с обычной рассудительностью решает она. Так он не отчаивается и продолжает работать. Рано или поздно он увидит, чем хорош ее план, и представит его как свой, так что ей останется только признать его мудрость и согласиться.

– Флинк был твоим учеником, – говорит она вслух. – Ты имел право на его работы, потому что научил его всему, что он умеет, а еще давал ему кров и кормил. И сейчас он только твое отражение. Не понимаю, о каком обмане ты говоришь.

– Я у тебя получаюсь всегда прав, – вдруг улыбается Рембрандт. – Если бы в целом мире остались только мы вдвоем – ну и Титус, и Нелтье, – я мог бы и возгордиться, наслушавшись тебя.

Поддерживая эту искорку веселья, Хендрикье смеется и обвивает руками его шею.

– В моем мире и нет больше никого – только ты, Нелтье и Титус, – шепчет она ему на ухо.

На этот раз он не отталкивает ее.

18. Питер Суэйн

Бостон, 2012

Штарк волновался, что в Америке его ждут и задержат уже в аэропорту. Но офицер иммиграционной службы без особого интереса рассматривает многократную визу в его служебном паспорте, спрашивает о цели визита – командировка, отвечает Иван, – и штампует соседнюю страницу. Похоже, они с Софьей напрасно предпринимали такие сложные меры предосторожности – можно было спокойно лететь в Москву обычным путем. Но ведь, когда он звонил Федяеву в Бостоне, кто-то слушал их разговор? Почему же те, кто слушал, не заинтересовались Штарком? Или дела Федяева идут так хорошо, что всякий интерес к его возможному сообщнику у американских федералов пропал?

Из-за разницы во времени выходит, что они прилетели в Бостон всего через полтора часа после того, как вылетели из Амстердама. А еще будто и не было шести часов. Для Штарка – точно: на этот раз он не смотрел никаких снов наяву, а просто спал, решив не расспрашивать Вирсингу о «Буре» и не слушать треп Молинари, который расхвастался профессору о своих предыдущих визитах в Европу – всякий раз по делу, в поисках какого-то украденного шедевра. Голландец проявил живейший интерес и сразу поразил Молинари осведомленностью об обстоятельствах первой же истории, которую сыщик стал ему рассказывать. Эрудиция профессора немного пугала Ивана. «Почему он так много знает обо всем, что связано с нами и с целью этой поездки?» – тревожился Штарк. Но, не будучи склонен к теориям заговора, быстро отогнал эти мысли. Ему приходилось встречать людей, чьи головы были набиты лишней информацией так, что нужная в них уже не помещалась. Один из них участвовал в передаче «Своя игра» и чуть ли не зарабатывал этим на жизнь. Добывать деньги иначе он был, кажется, не способен. А кто такой искусствовед, если не профессиональный эрудит, не желающий заниматься ничем практическим?

В Бостоне Штарк и Вирсинга направляются в Кембридж-Хаус-Инн, хорошо известный профессору-всезнайке, не раз читавшему лекции в Гарварде, а Молинари – снова к маме.

– На этот раз, Штарк, попробуй только не прийти, – грозит он Ивану кулаком.

– Я прослежу, чтобы он больше не обижал вашу матушку, Том, – успокаивает итальянца Вирсинга.

Выспавшемуся в самолете Ивану совершенно не хочется в кровать, но он знает, что лучше себя заставить. Ведь в прошлый раз сонливость испортила ему романтическую встречу с Софьей – в его внутренней видеотеке нет «фильма» про их первую ночь за двадцать четыре года. Получив ключ от номера, он говорит Вирсинге:

– Арьян, вы же расскажете мне про «Бурю» завтра утром?

– Нет, Иван, – качает головой голландец. – Я обязательно вам расскажу, но позже, когда мы поймем, подлинные ли картины собираются вернуть в музей. Вы поймете, в чем дело, – обещаю, что все покажется вам абсолютно логичным.

– Хорошо, я не буду вас торопить. Тогда скажите, вы знаете кого-нибудь в Музее Гарднер?

– К сожалению, нет. Но у меня есть знакомые в Гарварде, которые наверняка знают директора музея Джину Бартлетт. Пока вы спали в самолете, я написал пару писем; возможно, уже пришли и ответы. Завтра утром мы в любом случае попробуем договориться о встрече с госпожой Бартлетт.

– Давайте немного подождем с этим – надо, чтобы Том по своим каналам узнал, на какой стадии переговоры о картинах. Вы не хотите сперва встретиться с реставратором, Винсом Ди Стефано?

– Пожалуй, нет, – задумчиво произносит Вирсинга. – Зачем его тревожить? Особенно если он, как вы изящно выразились, «мотивирован».

– Хорошо. Тогда встретимся за завтраком?

– Да, часов в девять. Я хочу как следует выспаться, может, даже приму снотворное. Ненавижу джет-лэг.

Иван ворочается в постели, обдумывая последовательность действий. Вирсинга прав: в музее лучше сразу разговаривать с директором, предварительно выяснив, что она уже знает о готовящемся возвращении картин. И лучше, если с ней свяжется голландский профессор через своих гарвардских друзей, – так она будет к ним с самого начала расположена. Нужно еще навестить оба дома – в Бруклайне и в Северном Бостоне, желательно с Молинари. До или после похода в музей? Наверное, безразлично: скорее всего, никаких доказательств, что картины фальшивые, они в домах не найдут. И как искать Савина? Об этом лучше посоветоваться с Томом. Если, конечно, Савин еще не уехал из города. Ведь если он – конечный получатель денег, которые исчезли из багажника «Тойоты», он вполне мог испариться, и искать его теперь можно по всему миру, хоть бы и меж Карибских островов.

С другой стороны, рассуждает Иван, если бы я был Савиным и воображал себя Рембрандтом современности, я непременно захотел бы выстоять очередь в музей, чтобы увидеть свои творения в роскошных рамах. Ради этого можно и рискнуть, остаться. Или правильнее было бы уехать, а потом вернуться, чтобы сходить в музей?

Засыпает Иван, только выпив четыре маленькие бутылочки из мини-бара. В этот раз джет-лэга не будет, с облегчением думает он, чувствуя, как его тело становится ватным.

Утром Штарк обнаруживает в ресторане Вирсингу, уже пожирающего мюсли и яйца вкрутую.

– Проснулся, как будто давно здесь живу, – бодро сообщает профессор. – А вы что, ночью ходили развлекаться?

– Нет, просто опустошил мини-бар. Не спалось.

– Выпейте молока, – предлагает голландец. – Мне, кстати, пришел ответ от моего гарвардского коллеги, он готов организовать нам встречу с госпожой Бартлетт. Мне надо будет встретиться с ним, поблагодарить. Вы уже звонили Тому?

– Думаю, что и не придется, он сам приедет за нами.

Иван успел достаточно хорошо изучить сыщика: тот как раз входит в ресторан.

– Ну что, коллеги, планерка состоится прямо здесь? Или переместимся куда-нибудь на свежий воздух? Прекрасный день, какое солнце!

Вирсинга с энтузиазмом соглашается переместиться. Они ждут, когда Иван допьет молоко с печеньем, и выходят из гостиницы. В воздухе и правда разлит весенний запах. По дороге к гарвардскому кампусу Молинари рассказывает, что ему удалось узнать:

– Я говорил с двумя людьми – с начальником службы безопасности музея и с моим знакомым из ФБР, из группы по расследованию краж произведений искусства. Эта группа сейчас подключилась, теперь это ее дело, а не местного бюро. Адвокат Федяева сообщил федералам, что его клиент располагает информацией, которая приведет к возвращению самых дорогих из украденных картин, и готов отказаться от награды. В обмен на это он хочет закрытия дела об экстрадиции и политического убежища в Соединенных Штатах.

– То есть он заявляет, что в России его преследуют по политическим мотивам? – переспрашивает Иван.

– Да, и что в случае возвращения ему могут угрожать пытки и даже смерть. Федералы подозревают, что Федяев раньше был связан с вашими спецслужбами, – тут Молинари кивает Штарку, так что тот считает нужным возразить: «Не моими». – А может, он и теперь имеет к ним какое-то отношение. Поэтому местное бостонское бюро не хотело отдавать его ребятам, которые занимаются искусством. Но он ясно дал понять, когда его допрашивали, что рассказать ему нечего и что он готов только на сделку с картинами.

– Он мне прямо сказал в Гринвиче, что не хочет выдавать никаких государственных секретов, – кивает Штарк, думая про себя: «Связан со спецслужбами? Это бы многое объяснило».

– Так что, – продолжает Молинари, – немного посовещавшись, федералы решили, что перебежчиков и без того навалом, но никто из них не вернет Рембрандта и не принесет им столько политических очков. И в общем, Федяев получил предварительное согласие на свою просьбу об убежище, и оно станет окончательным, когда музей примет картины. Адвокат Федяева и руководитель группы из ФБР вместе приходили к начальнику службы безопасности музея. Ему сказали, что картины привезут в музей до конца недели, чтобы он был к этому готов и организовал проверку подлинности так, чтобы не было утечек. Он сказал, что должен будет информировать директора музея, и на это никто ему не возразил. Предполагает, что картины привезут завтра утром.

– А как они собираются проверять подлинность? – спрашивает Иван.

Они садятся на стулья, расставленные на лужайке. Штарк замечает, что в этот весенний день в поле зрения нет ни одного человека их возраста – все моложе. Впрочем, ничего удивительного, просто они уже на Гарвард-ярд.

– Проверкой займется Винс Ди Стефано, – отвечает Молинари. – Больше никак не получится избежать утечки.

– Когда будем встречаться с госпожой Бартлетт? – интересуется профессор.

– Давайте попробуем прямо сегодня, Арьян.

– Хорошо, сейчас позвоню моему коллеге.

– Том, одновременно нам надо найти одного человека. Вот этого.

Иван протягивает сыщику распечатку с сайта галереи, единственного, на котором он нашел какую-то информацию о Савине. С фотографии смотрит молодое лицо с клиновидной бородкой и щегольскими усиками.

– Да это же тот парень, который набил мне шишку! – восклицает итальянец, машинально касаясь рукой темени. – Только он сейчас гораздо старше. Но точно это он!

Вирсинга никуда не звонит, а недоуменно смотрит на двух товарищей по приключению. Молинари так и не рассказал про свою шишку, и Штарк даже позабыл о ней.

– Видите ли, Арьян, в предыдущий визит Ивана в Бостон мы с ним следили за людьми, которые показали нам картины из музея, – поясняет Молинари. – Иван доехал за ними до одной узенькой улочки в Северном Бостоне, а потом перестал отвечать на звонки. Я не мог этого так оставить и добрался туда – правда, Иван, ты не назвал точного адреса, но я немножко побегал там по улочкам и увидел белый фургон, за которым ты ехал. Надо тебе сказать, что к этому моменту я немного нервничал. И в общем, опасался за тебя, хотя ты, конечно, не поверишь.

Иван чувствует, как краснеет от стыда.

– Прости меня, Том, я просто не видел другого выхода. Мне позвонила Софья и сказала, что картины никуда не вывозила. Попросила приехать к ней в Бруклайн и сказала, что видела тебя там возле дома и что ты за ней следил. Поэтому я решил, что лучше тебе на некоторое время исчезнуть у нее из виду.

– Ну, я так и понял, что ты решил потеряться и все сделать без меня, – не без сарказма отвечает Молинари. – Все равно потом пришлось звать меня на помощь, умник. В общем, я нервничал, так что решил посмотреть, что в доме, возле которого стоял этот чертов фургон. Вскрыл замок булавкой. И только зашел в переднюю, как получил по башке чем-то тяжелым. И вырубился. Просыпаюсь и вижу вот эту рожу. – Молинари трясет распечаткой. – Этот парень плеснул мне в лицо водичкой, а потом говорит: «Ты что здесь делаешь? Я тебя еще в Бруклайне видел, какого черта следишь за нами?» У него русский акцент был, сильный, не как у тебя, так что все как в фильме про русскую мафию. Говорю ему: «Чем это ты меня?» А он мне показывает бейсбольную биту. Я, говорит, держу это как раз для таких, как ты. Проваливай, говорит, пока я не позвонил копам. Я ему: копам? И картины тоже им покажешь? А он: картины, дурак ты этакий, остались в Бруклайне, а кататься мы ездили, чтобы ты увязался за нами и получил по башке. Только и там их уже, наверное, нету. Так что вали отсюда, а то еще вломлю. Ну, обычно я бы не стал такое слушать, но, если честно, башка у меня раскалывалась. Она вообще крепкая, но он здорово меня битой-то приложил. В общем, я не стал спорить и вышел. Я умею признавать, что проиграл. Ну, фургона на улице уже не было, конечно. Но я в тебя верил, Иван.

Штарку просто до боли стыдно. Ведь Молинари получил по голове, стараясь ему помочь. Но важнее другое: теперь они, по крайней мере, знают, где можно начинать искать Савина.

– Ты же наверняка пробил по базам и этот дом, и этого парня?

– Конечно. Дом принадлежит одному итальянцу, но он его сдал внаем. Чуваку по имени Питер Суэйн. Ну, я приглядывал за домом. Этот чувак еще там – живет себе, ходит в магазин за молоком, получает «Бостон Херальд»… Ничего подозрительного. Пару раз выходил в пивную, выпивал кружку-другую «Сэма Эдамса». А еще с ним там живет подружка. Пухленькая, темные волосы. Намного младше него. Он-то седой уже весь, в морщинах, лет ему, наверно, под шестьдесят. Я его не трогал, ждал, что ты позвонишь. И правильно, значит, ждал: оказывается, ты его знаешь.

– Знаю. Он был преподавателем, когда я учился на художника.

– Ты? Художник? – Молинари заливается хохотом. Вирсинга тоже не может сдержать улыбку.

– Ну да, смешно. Поэтому я и не художник никакой. Нам надо навестить этого мистера Суэйна, Том. Думаю, и вам будет интересно, Арьян. Но, наверное, после директора музея.

– Да-да, набираю номер. Просто не мог пропустить этот великолепный рассказ, – отвечает Вирсинга, нажимая кнопки на своем побитом старом мобильнике.

Через десять минут встреча с Джиной Бартлетт назначена, но не на сегодня: на это надеяться, конечно, не стоило. Им надо быть в музее завтра в два часа. Вирсинга отправляется благодарить своего гарвардского коллегу, и Штарк с Молинари остаются вдвоем.

– Ну что, навестим нашего друга мистера Суэйна? – предлагает сыщик. – Или, если хочешь, просто посмотрим издали на него и его подружку.

– Я бы пока посмотрел издали, – говорит Иван. И объясняет Молинари, что именно Суэйна-Савина он подозревает в подделке картин.

Сыщик долго разглядывет фотографию «Красного дозора» на айподе Ивана.

– Что это за форма на них?

– Красной армии времен Гражданской войны.

– Какой еще Гражданской? Между Севером и Югом?

Молинари, в отличие от голландского профессора, явно не читал книг по русской истории.

– Не вашей, нашей. После коммунистической революции у нас была гражданская война. Красные – коммунисты – против белых, которые были за царя. Ну, или, скажем так, за старую Россию.

– Гражданская война, в которой обе стороны за рабство, только разное? Круто.

Где сыщик почерпнул такое понимание послереволюционного российского конфликта идеологий, Штарк спросить не успевает: Молинари разглядел девочку, оказавшуюся на пути красного отряда.

– Да это же твоя Софья!

– Ну да. Они с Савиным были женаты. Правду сказать, Савин увел ее у меня.

Это признание дается Ивану нелегко: сильнее, чем говорить о личной жизни с чужими людьми, он ненавидит только драться. Но Штарк заранее решил на этот раз не держать от Молинари секретов: после истории с паспортом он полностью доверяет итальянцу. Должен же он кому-то доверять, в конце концов.

– То есть я правильно понимаю, что ты тут собираешься мстить парню, который увел у тебя девчонку? – Молинари просто потрясен новыми вводными: в такую мыльную оперу он точно не ожидал попасть. – И ради этого я возил тебе паспорт в Амстердам?

– А ты что, еще не понял, что работаешь у меня на побегушках? Том, послушай меня спокойно, а? Я подозреваю Савина, то есть теперь Суэйна, в том, что он подделал картины, потому что еще двадцать лет назад этот дядька был помешан на голландских мастерах. Хотел быть, как они. И вот в Москве я увидел на выставке эту работу. И… сразу вспомнил картины, которые мы с тобой видели в Бруклайне. Думай про меня что хочешь, но я чувствую, интуитивно чувствую тут очень сильную связь. Может, потому что я сам хотел стать художником и даже немного учился. А может, и вправду только потому, что Софья когда-то ушла к нему. Понимаешь меня?

– Боюсь, что понимаю. У тебя худший из мотивов, ты просто ревнуешь свою женщину. Кроме этого, у тебя нет других реальных причин считать, что картины – фальшивые.

– Есть еще одна косвенная причина. Почему картины всплыли только сейчас? Чтобы изготовить копии такого качества, к тому же на старинных холстах, да еще красками, которые могут выдержать проверку, нужны годы.

– Это тоже домыслы, – упрямо мотнув головой, отметает уговоры Ивана Молинари.

– Так что, мы будем дальше проверять мою версию? Или ты уже окончательно решил, что я придумал ее просто из ревности? – Иван снимает очки и поднимает подслеповатые глаза на Молинари. – Можешь прямо сейчас съездить мне по морде, если считаешь, что я зря сгонял тебя с этим паспортом. И разойдемся в разные стороны.

С минуту Молинари молча смотрит на Ивана.

– Очень хочется разбить тебе физиономию. Но сначала скажи мне вот что. Если этот Суэйн подделал картины, почему он никуда не уезжает из своего дома? Живет как ни в чем не бывало, трахает свою подружку, ходит в паб…

– Думаю, ждет, когда его подделки вывесят в музее, – отвечает Иван. – На его месте я бы захотел посмотреть. Это художник, понимаешь?

– А я бы на месте такого художника, получив деньги за фальшивки, поехал бы куда-нибудь на Багамы. Или на Каймановы острова. А посмотреть на картины – вернулся бы. Очень ненадолго.

– Кто тебе сказал, Том, что он получил деньги за картины?

– Ну… никто, но ты вообще почти ничего мне не рассказал с тех пор, как мы встретились в Амстердаме. Если он не получил деньги, какого черта он отдал фальшивки?

– Не знаю. И еще одного не знаю: где в таком случае оригиналы. Если они у Савина-Суэйна, вряд ли он рискнет далеко от них уехать. Может быть, они как раз в этом доме.

Молинари снова замолкает. И через минуту произносит уже менее уверенно:

– Все это теории. Если бы ты сразу все это мне сказал, я послал бы тебя подальше.

– Значит, я правильно сделал, что не сказал, – улыбается Штарк, надевая очки.

– Погоди, я еще не решил, ломать тебе нос или нет, – скалится в ответ Молинари.

– Всегда успеешь. Я никуда на этот раз от тебя не денусь.

Молинари поднимается со стула:

– Поедем, посмотрим на него. Давно его в последний раз видел?

– В другой жизни, – отвечает Иван, поднимаясь следом за сыщиком. У него так давно не появлялось новых друзей, что он не вполне понимает, что происходит между ним и Молинари. Но это хорошо, правильно, как весенняя болтовня студентов, как солнечные пятна на гарвардской лужайке.

На этот раз они никуда не торопятся и еще некоторое время идут пешком. По пути Штарк спрашивает:

– Слушай, а тот, другой дом, в Бруклайне, ты ведь тоже проверил?

– Да, записан на какую-то Лоррейн Либерски.

Иван снова клянет себя за то, что почти ничего не рассказал Тому. Удивительно, однако, что Молинари сам не продвинулся дальше – не попытался разузнать побольше ни про Суэйна, ни про его подружку, ни про оба дома. Что же это он, получив бейсбольной битой по голове, теперь боится копать глубже? Непохоже на того итальянского чертяку, которого Иван успел уже немного узнать.

– И ты ничего не выяснил про эту Лоррейн?

– Я учусь у тебя держать карты ближе к орденам.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты вообще ничего не рассказал мне из того, что знал. С какой стати я буду с тобой делиться информацией?

Пока Иван обдумывает этот, кажется, не вполне серьезный выпад, Молинари останавливает такси, и они отправляются на Маргарет-стрит. В машине Том все-таки рассказал, что узнал: даже если у него был план все скрывать, выполнить его он органически не способен.

– Лори Либерски – это, Иван, как раз подружка нашего приятеля Питера Суэйна. Похоже, он променял на нее твою Софью. И, скажу тебе, он полный идиот. Если бы я выбирал между ними, у меня бы никаких сомнений не возникло. Ну, ты сам увидишь.

Вот, значит, как! Что ж, решив быть откровенным с Молинари, Штарк следует этому решению.

– Софья рассказала мне, что картины попали к ней от Лори. А музей ограбил ее бойфренд. Он случайно оказался рядом, когда там орудовали двое профессиональных грабителей, зашел и взял, что смог унести.

– А губа не дура оказалась у парня, – с уважением произносит сыщик. – Профессионалы-то, конечно, Рембрандта и Вермеера постеснялись взять. А этот оказался отчаянный… И где он теперь?

– По словам Софьи, убили. Люди Джимми Салливана, про которого ты мне как-то рассказывал.

– Нда… Из того, о чем ты промолчал, можно было бы изготовить неплохой сценарий для Голливуда.

– Ты все время торопился, Том, и ничего хорошего с этой информацией не сделал бы.

– Позволь мне об этом судить, – уже всерьез злится Молинари. – Ты хоть понимаешь, что всю эту операцию с картинами мог затеять Салли?

Иван на самом деле пытался вписать гангстера в сюжет, который начал выстраиваться у него в голове. Но пока это ему не удалось.

– Я не понимаю, какая у него могла быть роль, – признается Штарк.

– Я пока тоже. Но смотри на вещи реально: если он убил парня, который украл картины, он наверняка нашел его подружку. И картины тоже. Тебе это в голову не приходило?

– Софья сказала, что они успели спрятать картины до того, как Салливан убил этого парня. И что они залегли на дно так надолго, чтобы Салливан их не нашел. Правда, мне в это не очень верится.

Такси остановилось у въезда в узкую Маргарет-стрит. Иван еще не закончил мысль, но Молинари жестом останавливает его и вылезает из машины.

– А не хочешь ли ты просто постучаться в дверь? И расспросить обо всем мистера Суэйна? – спрашивает он Ивана. – Вы же старые знакомые. А раз он не тронулся с места, когда вы передали картины, значит, он ничего не опасается, верно? Вдруг он захочет поговорить с тобой?

Иван вспоминает рассказ Молинари про бейсбольную биту и болезненно морщится. Не говоря уж о том, что разговаривать с Савиным ему уже двадцать четыре года совершенно не хочется. Но умом Штарк понимает, что предложение сыщика дельное. Нет никакого смысла играть в шпионов, прятаться, подглядывать, если Савин – к новой фамилии былого соперника Иван еще не привык – совершенно спокоен и не ждет никаких неприятностей. Не давая себе времени струсить, Штарк направляется к выкрашенной в небесно-голубой цвет двери: на этой улочке, где все дома из красного кирпича, она одна такая. Молинари следует за ним по пятам, будто и не опасаясь новой встречи с пресловутой битой, – и нажимает на кнопку звонка. Из-за двери доносится долгая электрическая трель, но ничьих шагов не слышно. Иван звонит еще раз и еще – но уже очевидно, что мистера Суэйна и его подруги нет дома. С облегчением, которого он совершенно не стыдится, Штарк поворачивается к Молинари и пожимает плечами. Теперь им нечем заняться до завтра, но время вроде бы есть: говорил же Молинари, что картины пока даже не переданы. Разве что съездить в Бруклайн, вдруг Савин со своей Лори сейчас там?

В такси Штарк думает не о том, что они найдут в доме на Брук-стрит, а о завтрашней встрече. Как-то отреагирует госпожа Бартлетт на необоснованную, прямо скажем, теорию Штарка о подделках? Впрочем, никакая ее реакция не удивит Ивана. Он уже привык к неожиданностям; снова, как в Москве шестнадцатилетним юнцом, он представляет себя камнем в потоке, который течение шевелит, но не может унести.

А еще он думает о Софье. Он сегодня отправил ей уже три эсэмэски: прости, люблю тебя, где ты? Не ответила ни на одну. Иван начинает тревожиться, что потерял ее; стоят ли того ответы даже на самые важные вопросы, он не уверен.

19. Возвращение Салли

Москва – Бостон, 2012

Председателю правления «АА-Банка» Виталию Когану всегда было комфортно работать со своим незримым старшим партнером, Джеймсом Андерсоном. С тех пор как тот снабдил Когана деньгами на создание собственного банка, у них никогда не было разногласий. И даже когда мистер Андерсон сказал Виталию, что у них будет новый неофициальный партнер, чиновник Минфина Валерий Константинович Федяев, Коган не особенно огорчился. Во-первых, такой человек непременно будет полезен, рассуждал банкир. Во-вторых, он был уверен, что американец все хорошо продумал и не позволит никому ломать бизнес, вокруг которого вертится вся его московская жизнь.

В кризис 2008-го у коллег-банкиров развился юмор висельников: «Что будешь делать, когда твой банк разорится?» – «Пойду просить милостыню». – «У кого?!» Виталий, однако, знал, что Андерсон – а теперь и Федяев – найдут для него денег, если понадобится. И может быть, поэтому сумел обойтись без их помощи.

Мистер Андерсон почти ничего конкретного не рассказал Виталию о том, кем он был в Америке; Коган подозревает, что и фамилия у него была другая, но какая – он не знает и знать не желает. Коган вообще любит и умеет пользоваться бритвой Оккама, отсекающей все лишние сущности. Не только чтобы лучше спалось, а и чтобы не отвлекаться от главной цели. Коган строит банк, которым он мог бы гордиться, и пока постепенно вычеркивает из длинного списка те черты «АА-Банка», которые гордости у него не вызывают. «Состав владельцев» в этом тайном списке, который Коган никому никогда не показывал, стоит последним.

И вот теперь, в девять утра, Джеймс Андерсон сидит напротив Когана в его кабинете – секретарше сказано ни с кем не соединять – и смотрит на него своими внимательными, как у крупной рептилии, глазами.

– И где теперь твой Штарк? – спрашивает он обычным своим тихим голосом.

– Улетел, насколько мы выяснили, в Амстердам. Может, хочет недельку там покурить хорошей гидры. Он совсем не авантюрист; думаю, все эти приключения выбили его из колеи.

– А если я скажу тебе, Виталий, что он в Бостоне? Как ты думаешь, зачем он туда поехал?

– Понятия не имею, Джеймс. – Виталий не подает виду, что ошеломлен новой информацией. Да и как Штарк мог попасть в Бостон? Его же вывезли мимо иммиграционного контроля, у него и виза не закрыта, а получить новую за такой срок нереально.

Как бы то ни было, оправдываться Коган не умеет и, по обыкновению, переходит в контратаку:

– А разве, Джеймс, в прошлый раз не вы с Федяевым отправили его туда? Я же никаких деталей предприятия не знаю, просто дал ему контакты твоего знакомого в Бостоне, чтобы он выбрался и перевел деньги. Наверняка вам лучше знать, зачем он опять туда поехал.

– Отправил его туда действительно Федяев. А возвращал оттуда – я. Детали хотелось бы опустить. Скажу только одно: я не знал о его планах ехать туда снова. А Федяев, кажется, сидит где-то под присмотром федералов и вряд ли мог с ним связаться. Вот поэтому я и интересуюсь, что ты знаешь об этой его поездке.

– Знаю только, что дал ему отпуск на две недели, чтобы он отдохнул. Ты ведь не сказал мне, что нужно ограничивать его передвижения.

– Ты прав, я сказал тебе слишком мало. Я тебя не виню. С другой стороны, ты задаешь мне так мало вопросов, что мне иногда кажется, будто ты боишься запачкаться. Будто ты надел такие белые перчатки и только в них готов пожать мне руку. Я прав?

Коган знает, что мистер Андерсон прав абсолютно, и эта его правота не сулит младшему партнеру ничего хорошего. Но он все-таки считает старика своим другом и не видит смысла лгать ему в глаза.

– Джеймс, я не задаю тебе неудобных вопросов, на которые не хочу знать ответы, потому что мне с ними будет неуютно. На этом стоит наше партнерство. По крайней мере, мне так казалось.

– Не на этом, Виталий. На том, что ты честен со мной. А на вопросы я уже много лет готов был ответить, но ты их не задал. Для меня это большое разочарование, учитывая, как я к тебе привязался за эти годы.

Когану кажется, что американец готов пустить слезу. Или это просто контактная линза натерла ему глаз. Так или иначе, мистер Андерсон нехарактерно часто моргает, глядя в глаза партнеру. Виталий кладет ладонь на рукав его пиджака.

– Джеймс, ты же знаешь, что ты мне почти как отец. Ну, вспомни историю про сыновей Ноя. Я не хочу быть Хамом, мне больше нравятся другие два сына.

– Я был в Бостоне гангстером, Виталий. На самом деле меня зовут Джеймс Салливан; правда, друзья всегда называли меня Салли. Уже почти двадцать лет меня разыскивает ФБР. И почти все это время, как ты знаешь, я прожил в Москве. Наш с тобой друг господин Федяев откуда-то узнал, что я – это я. Поэтому он наш партнер. Я давно готовил для него один сюрприз. В Бостоне. Вот в связи с этим сюрпризом туда ездил твой друг Штарк. Рассказывать дальше?

Коган почти уже не удивляется. Он догадывался о чем-то подобном, но его мир был прочнее, когда это были только догадки.

– Лучше не надо. Я не хочу знать лишнего.

– Хорошо. Тогда без деталей. Мне очень важно понять, зачем Штарк опять поехал в Бостон. Я хочу, чтобы ты это выяснил, пока не поздно. От этого зависит, смогу ли я поставить точку в наших отношениях с Федяевым.

Коган берет телефонную трубку и набирает номер Штарка.

– Иван, привет, ты где?

– В Амстердаме, – доносится сквозь помехи голос Штарка. – Сижу в кофешопе. Ты же дал мне опуск.

– В Амстердаме? А мне тут говорят, что ты в…

Но тут Джимми Салливан жестом останавливает Когана. Он достаточно понимает по-русски, чтобы сделать вывод: Штарк только что солгал другу и начальнику, что он в Голландии.

– Ладно, извини, – произносит Коган в трубку. – Я думал, ты в Москве. Поговорить хотел. Но уже тогда после твоего возвращения.

Дав отбой, Виталий вопросительно смотрит на Андерсона – называть его как-то иначе он не будет никогда.

– Хорошо, Виталий. Ты должен знать, что ситуация очень некрасивая. Настолько некрасивая, что мне надо поехать в Штаты. Я не был там все эти двадцать лет.

– Но это же опасно! Тебя там поймают!

– Не уверен. Я сильно изменился внешне, у меня другая фамилия. Разве что кто-нибудь сдаст меня. Но теперь я, пожалуй, готов рискнуть. Просто это дело очень важно для меня.

– Я действительно старался не задавать тебе вопросов, но, может быть, расскажешь мне подробности? Прежде чем идти на такой риск?

– Может быть, после. Пока я сказал тебе достаточно. Если я не вернусь или ты прочтешь про меня в газетах, ты знаешь, что делать.

Коган молча кивает. Планы на случай смерти мистера Андерсона они обсуждали не раз.

– Полечу прямо сегодня, – сообщает партнеру Салли и тяжело поднимается со стула. Все-таки восемьдесят два даже для такого, как он, не шутка.

– Дарья и Лиза уже знают? – Виталий пытается вспомнить, сколько же лет дочке мистера Андерсона: десять? Одиннадцать? Все-таки поздним детям приходится трудно: как бы их ни баловали, они слишком рано теряют родителей.

– Да, я им сказал. Знаешь, я становлюсь очень стар. Никто не верит, что я Лизе не дед, а отец. Может, и правильно, если все так кончится, иначе им придется смотреть, как я превращаюсь в развалину. Жалеть меня – что может быть хуже?

Виталий не узнает мистера Андерсона: никогда еще американец не был так сентиментален и беззащитен. И уж точно никогда не был так откровенен. Когану очень не хочется, чтобы этот старик вот так исчез из его жизни: теперь ему кажется, что за все это время они не успели как следует поговорить.

– Джеймс, а ты уверен, что оно того стоит? Чего ты добьешься, если поедешь? Сделаешь какую-то гадость Федяеву? Да ведь мы уже сейчас можем его фирмы выкинуть из акционеров, размыть… все, что угодно, он ничего не сможет сделать. Я никогда не думал, что ты мстительный человек.

– Тебе просто не хватало информации, – улыбается Салли. – Помнишь, я тебе всегда говорил, что люблю сам сдавать карты? Федяев одиннадцать лет сдавал их мне, да еще знал заранее, какие сдает. В Саути никогда не прощали такого.

– В Саути?

– Это мой родной район. Когда-то меня там все знали.

– И ты хочешь, чтобы теперь узнали опять? Тебе вообще сколько лет, Джеймс?

– Дело не в этом, Виталий.

– А в чем?

– В том, кто я такой и что я знаю о жизни.

– В Москве это называют «пафос». Слышал такое слово? Не знаю, как тебе перевести на английский…

– Не слышал, но догадываюсь. Ты меня не понял. Ну, ничего. Счастливо оставаться, береги себя. И ты ведь не оставишь Дашу и Лизу?

– Лишний вопрос.

Салли коротко кивает и выходит из кабинета.

* * *

Это уже, конечно, совсем не тот Бостон, который он покинул семнадцать лет назад. Даже чувствует себя здесь как-то иначе – впрочем, он и сам изменился. Не только потому, что постарел и стал москвичом. Он ожидал, что здесь на него нахлынут воспоминания, но они не приходят – просто еще один город. Поселившись в «Тадже» – пока не время звонить никому из старых знакомых, может быть, он и не станет этого делать, – мистер Джеймс Андерсон, полный достоинства, консервативно одетый старый джентльмен в зеленых контактных линзах, направляется в Южный Бостон. Выпить «Сэма Эдамса» в «Трех О» он себе обещал, и никакой дискомфорт от новой встречи с родным городом этого обещания не отменит.

Но на Бродвее больше нет «Трех О», а есть заведение со слишком ирландским названием «Слайнте», на двери которого – объявление о «лесбийском вечере» в ближайшую субботу. Хотя объявление не сулит ничего хорошего, Салли заходит внутрь, видит огромный плазменный экран над барной стойкой и краны, из которых наливают какие-то неизвестные ему сорта пива. «НЛО»? Что за черт?

Похоже, он произносит это вслух. Бармен – у него пока не так много работы – объясняет, что это продукция маленькой местной пивоварни, которую построили лет двадцать назад.

– «Гарпун» – не слышали про такую?

– Нет, я давно здесь не был, – отвечает Салли. – Как раз лет двадцать. Налей мне «Бад».

– У нас только в бутылках, – отвечает бармен. – Теперь всем больше нравятся эти микропивоварни.

– Давай в бутылке.

Салли уходит из «Слайнте», даже не допив пиво. У него тоже какой-то неправильный вкус. И бродить по улицам Саути уже расхотелось. Так что Салли останавливает такси и отправляется на Маргарет-стрит.

Он явился без предупреждения, так что пока его не тревожит, что звонок напрасно дребезжит в пустом доме с ярко-голубой дверью. Следующая остановка – Бруклайн, Брук-стрит. И здесь никого! Тут Салли уже несколько раздосадован. Он шарит глазами по обочине, находит ровно то, что ему нужно – проволочку, – и, применяя навык, который невозможно утратить, вскрывает ею замок. Сразу видно, что здесь побывали с недружественным визитом: все вверх дном. Кто-то не только разбросал стулья и перевернул диваны, но даже своротил барную стойку на кухне и опрокинул холодильник. Салли наклоняется над ним и видит на матовом боку аппарата слой пыли. То есть громили дом не сегодня. Искали потайную кладовку, думает Салли, и еще искали с нижней стороны диванов и кроватей. Понятно, что искали.

Теперь Салли уверен, что не напрасно приехал в Бостон: если план, который зрел так долго, сорвется, он окончит свои дни в дураках. Глупое завершение неплохой в общем-то жизни, думает Салли.

Что дальше? Нужно выяснить, где сейчас Федяев. Раньше это было бы просто: хватило бы одного звонка агенту Коннелли. Но теперь тот не у дел, опозорен и вряд ли станет помогать Салливану. Старый приятель Стиви, бывший десантник, который так здорово умел потянуть за ниточку и распутать самую сложную ситуацию, а потом и прибрать мусор, – отбывает пожизненное заключение, потому что не послушал Салли: только на катящемся камне не растет мох. Кое-какие знакомые у Джимми в Бостоне остались, но и их он решает не тревожить. Последнее, что он сегодня сделает, – навестит «прачечную», неподалеку, в Бруклайне. Там ему недавно помогли и помогут снова.

Минский старичок мгновенно узнает Салли даже в зеленых линзах.

– Мистер Салливан! Вот уж кого не ожидал увидеть в Бостоне, – приветливо улыбается он, закрывая за гостем входную дверь.

– Что, Лео, неужели я так мало изменился?

– Э, мистер Салливан, – хихикает мойщик денег, – в нашем с вами возрасте видишь людей такими, какими их помнишь. Даже если у них вдруг позеленели глаза.

Салли вполне искренне смеется в ответ. По большому счету, ему нужно только, чтобы за ближайшую пару дней его не узнали копы или федералы, а они в массе менее наблюдательны, чем старый Лео Глик.

Тот между тем рад его видеть. Он откупоривает бутылку хереса, наливает им по маленькой рюмке. Отказываться Салли не станет, хоть это и не его напиток.

– Приятно видеть человека из старых добрых времен. – Лео поднимает рюмку. – Все изменилось, и, боюсь, только к худшему.

Обсуждать старые добрые времена Салли неинтересно. Он с большим удовольствием лег бы вздремнуть.

– Мне нужно найти кое-кого, Лео. Надеюсь, ты сможешь помочь.

– Мои возможности не безграничны, мистер Салливан, но я попробую. Что за человек?

– Некий господин Федяев. До последнего времени его где-то прятали федералы, но теперь, мне кажется по ряду причин, он на свободе.

– Я попробую выяснить по своим каналам. Правда, они не самые прямые, но, думаю, к середине завтрашнего дня смогу что-нибудь сказать.

– В старые добрые, как ты говоришь, времена все делалось быстрее, – замечает Салли.

– Так на то они и старые добрые, – скалится Глик, демонстрируя отличную работу своего дантиста.

Они выпивают еще по рюмке хереса, и Салли раскланивается. У него нестерпимо болит голова: такие долгие перелеты и неуютные вечера больше не для него.

20. Смех Зевксиса

Амстердам, 1662

С Фердинандом Болом Рембрандт не виделся лет пятнадцать. Он знает, конечно, о блестящей карьере ученика – да что там, нескольких своих лучших учеников. Одну картину Геррита Доу, говорят, продали чуть ли не за тридцать тысяч флоринов, и, хотя верится в это с большим трудом, Доу отказался даже от места при английском дворе, так он богат и почитаем дома. У Говерта Флинка все знатные и богатые граждане города были в друзьях и заказчиках. Но Флинка больше нет, и это в каком-то смысле из-за него Рембрандт встречается нынче с Болом.

Этот его бывший подмастерье уже семь лет возглавляет гильдию художников. Болу первому достаются заказы городского совета и Адмиралтейства. Но Флинку, старому товарищу по мастерской ван Рейна, он всегда рад был уступить выгодную работу. И вот два года назад Флинк получил гигантский заказ для новой ратуши на площади Дам: двенадцать огромных полуовалов, семь локтей в ширину и столько же в высоту, на тему восстания батавов. Эти германцы, далекие предки голландцев, больше полутора тысяч лет назад взбунтовались против римского владычества и два года сдерживали натиск брошенных против них легионов. Теперь в восстании видят аналогию с войной против испанцев, из которой Республика вышла такой сильной, на зависть соседям. Городской совет снабдил Флинка холстами и стал ждать.

Первая из двенадцати картин, за которую взялся Говерт, изображала заговор вождя батавов, Цивилиса. Водя в бой батавские когорты во время завоевания Британии, этот германец приобрел римское имя и лишился глаза. Флинк, человек светский и деликатный, изобразил Цивилиса в профиль, так, чтобы виден был только уцелевший глаз предводителя восставших.

Флинк умер всего через три месяца после того, как получил огромный «батавский» заказ, – даже первая картина была не готова. И все двенадцать полотен бургомистру пришлось заказывать наново. На сей раз Андрис де Графф поостерегся складывать все яйца в одну корзину. Правда, в городе было не так уж много живописцев, способных выполнить такую важную работу, и скрепя сердце де Графф поручил одну из картин Рембрандту, с которым давно старался не иметь никаких дел. Бургомистр рассудил, что какой бы фокус ни выкинул этот ненадежный, нечестный, ненавидящий людей старик, одной картиной галерею не испортишь, а уж остальные мастера – Ливенс, Йордан, весь цвет гильдии – как-нибудь справятся. Кроме того, Рембрандту он передал тот самый сюжет, который не закончил Флинк: в случае чего можно будет просто довести до конца работу покойного живописца.

– Де Графф и раньше терпеть вас не мог, вы об этом знаете, мастер, – уважительно обращается Бол к бывшему учителю. – Но вы сумели его удивить.

Рембрандт смеется, обнажая желтые, гниловатые зубы.

– Выходит, Фред, я еще способен на сюрпризы. И что же на этот раз не понравилось нашему доброму бургомистру? Не объявил ли он тебе, что Цивилис на моей картине не похож на себя?

Все в маленьком домишке на канале Розенграхт производит на Бола тягостное впечатление. В первую очередь очевидная бедность жилища: он-то помнит роскошный прежний дом на Бреестраат, где и ему довелось пожить. Бол слышал, что мастер ван Рейн перед самым банкротством переписал тот дом на сына, но суд счел это до такой степени нечестным поведением со стороны несостоятельного должника, что аннулировал дарственную и поручил Палате по несостоятельности выставить дом на продажу.

Но и помимо бедной обстановки Бола многое гнетет здесь. И то, с каким вызовом взглянула на него Хендрикье, живущая с мастером как жена, но, все знают, на самом деле с ним не обвенчанная. И враждебный взгляд Титуса, который наверняка забыл, как Бол весело возился с ним, едва научившимся ходить. И пуще всего – сам мастер, превратившийся в сутулого, грязноватого, желчного старика с недобрым огоньком в сощуренных глазках.

– Вы почти угадали, мастер, – кивает Бол. – Он сказал, во-первых, что корона, которую вы поместили на голову Клавдию Цивилису, – это какой-то шутовской колпак. Что вождь свободолюбивого германского племени вообще не мог носить корону – он же не римский император, против которого восстали батавы. Что вы совершенно не поняли историческую параллель, ради которой затеяли все эти двенадцать картин. Ну, и еще много всякого. Например, что у Тацита батавы дают клятву Цивилису в священной роще, а у вас – за столом в какой-то зале. Что непонятно, почему у них в руках обнаженные мечи – так этот сюжет еще никогда не изображали. Ну, и что не было никакой нужды писать вождя анфас, чтобы так явно продемонстрировать его увечье, будто оно вас радует.

«Как будто читает список, – думает Рембрандт. – Всегда был прилежным парнем этот Бол». Скалится в ответ:

– У Тацита, Бол, Цивилиса вообще зовут Юлием, а не Клавдием, как все время величает его бургомистр. И еще, хоть я и подзабыл латынь, но, насколько я понял, у Тацита сказано, что батавы скрепили свою клятву обрядами страшными и варварскими. Я понимаю, что господину де Граффу хотелось бы представить Цивилиса республиканцем. Но он был вождь варварского племени, от которого, надо признать, наш городской совет недалеко ушел.

– Хорошо, мастер, что вы говорите это мне, а не бургомистру, – сдержанно улыбается Бол.

– Мне нечего терять, Бол.

– Боюсь, что в этом вы правы, мастер. Вашу картину бургомистр велел снять. Когда поступили другие, от Ливенса, ну и от других живописцев, ваша стала сильно выбиваться из ряда, по его мнению. Даже я не могу не признать, что он в чем-то прав. На вашей картине гораздо меньше фигур и больше пустого места, чем на остальных. Ну и освещение – оно такое холодное и угрожающее, что в успех заговора не очень верится. Потом, лица заговорщиков… их не назовешь героическими, они скорее обреченные. Я давно выполняю городские заказы, мастер, и знаю, что хотят видеть советники. Такое они не хотят видеть.

– Ливенс… Ты ведь знаешь, что мы когда-то, в Лейдене, делили мастерскую. Я писал его, а он – меня. Нас вместе заметили. Мы вместе учились у Ластмана. И вот теперь он знает, что хотят видеть советники, и ты знаешь, а я – не знаю.

– Думаю, мастер, что вы немного лукавите. Вы тоже знаете, чего они хотят, но не желаете дать им этого. И поэтому они не хотят платить, их можно понять. Вам не заплатят за «Цивилиса», мастер.

Рембрандт кивает.

– Я обещал Лодевейку ван Лудику четверть платы, которую получу за эту картину. А раз эта плата, как теперь выясняется, равна нулю, я и заплачу ему четверть от нуля. Вряд ли он сможет это оспорить. Мне вернут картину?

– Да, ее доставят сегодня.

– Негде разместить такую большую. Пожалуй, обрежу ее прямо на улице. А потом продам. Но только после того, как ван Лудик сполна получит свою четверть от щедрот совета.

– Мастер, вы… вы губите себя, – вырывается у Бола. Ему уже сорок шесть. Он сознательно отказался от многого, чему научил его мастер ван Рейн, потому что это мешало ему продавать картины. Он кладет краску более тонким слоем, он выбирает более светлые тона, он старается доставлять удовольствие своей работой. И – его работа осточертела ему.

– Уже поздно что-то менять, Бол, – машет рукой Рембрандт. – А кому теперь закажут Цивилиса? Готов спорить, что ты сам отлично выполнил бы этот заказ.

– Я не хочу браться за такую большую работу, – качает головой бывший подмастерье. – Есть такой немец, Юрген Офенс. Ему поручили закончить незавершенную картину Флинка. Он сделал это за четыре дня.

– Завидная скорость, – снова усмехается Рембрандт. – Впрочем, я никогда о нем не слышал.

– Он получил за работу всего сорок восемь флоринов.

– Тогда понятно, почему не слышал, – кивает Рембрандт. – Выходит, совет еще и сэкономил. Ни мертвому Флинку не пришлось платить, ни мне, а тут еще и немец подвернулся дешевый…

– Вряд ли они этого специально хотели. – Бол пытается сохранить объективность, раз уж ван Рейн так очевидно насмехается над советом и, кажется, над ним как посланцем бургомистра.

– Да, просто так получилось. Это не беда, Бол, не казни себя, что пришлось принести мне дурную новость. Я сейчас много работаю, пожалуй, больше, чем когда-либо с тех пор, как ты юнцом пришел ко мне в мастерскую, в дом ван Эйленбюрха. Твоя гильдия же запретила работать самостоятельно таким, как я, банкротам, так что теперь тружусь по найму. А Хендрикье и Титус – мои работодатели. Я не могу их подвести, беру все заказы, какие удается получить. Портреты, опять портреты…

– Я могу помочь с заказами, мастер, – предлагает Бол.

– Спасибо, не стану отказываться, если ты сумеешь убедить бургомистра еще раз что-то мне заказать, – и снова эта кривая ухмылка.

– Насчет бургомистра обещать не стану, но я знаю людей, которые могли о вас забыть.

– Кого? Яна Сикса, который был моим другом, а потом продал мои долги меняле и стал заказывать картины Флинку?

– И его, и других, мастер.

– Я тоже всех их знаю, Бол, а они меня. Приличные заказы я получаю теперь разве что из-за границы. Туда все доходит с опозданием, даже дурная слава. А может быть, там не так любят гладенькие, зализанные картинки, как у нас в Амстердаме.

Это камешек в его, Бола, огород. Президент гильдии начинает уже злиться на гнусного старика: не таким он помнит учителя.

– Помните, мастер, того итальянца, который купил у вас «Бурю» Флинка?

– Синьор Руффо. Как же, конечно, помню.

– Он все еще ваш клиент?

– Нет, Бол, он перестал заказывать мне картины лет десять назад. Мы повздорили из-за одного холста, который, как он утверждал, был плохо сшит, и швы разошлись при перевозке. Впрочем, насколько я знаю, с «Бурей» он так и не расстался. Знаешь, Бол, ведь это была лучшая работа Флинка из всех, которые мне доводилось видеть. Он тогда не старался потакать заказчику.

– Он старался быть похожим на мастера ван Рейна. И кажется, получилось лучше, чем даже у вас. – Бол уже не скрывает своего раздражения; вряд ли он когда-нибудь еще захочет навестить учителя.

– Да, мне много раз говорили, что у меня получается непохоже. – Рембрандт продолжает насмешничать, словно не замечая, что уже довел Бола до белого каления.

– А что же ваша «Буря», мастер? Вы закончили ее?

– Ты никому не скажешь, Бол? В моем положении нельзя откровенничать ни с кем, тем паче с почтенным председателем гильдии, который наверняка чувствует большую ответственность перед обществом и не станет хранить моих грязных маленьких секретов.

– Я просто спросил, мастер. Впрочем, мне пора идти. Я рад, что вы не очень рассчитывали на деньги за «Цивилиса».

– Постой. Ко мне сейчас нечасто заходят гости, – на лице Рембрандта подлинная тревога. Он еще не наговорился всласть с бывшим подмастерьем. – Да, я закончил «Бурю». Когда я объявил цессио бонорум, то продал ее аптекарю Аврааму Францену. С условием, что он никому об этом не скажет и никому не покажет картину. Не будь этого условия, плату у меня отобрали бы за долги, как отняли дом и все, что у нас было. И мне нечем было бы кормить малышку Нелтье. Жаль, что я не могу показать тебе эту картину. Ты бы понял, что вы с Флинком научились не всему, что я умею. И теперь уже не научитесь, потому что слишком любите деньги. Хочешь, я договорюсь с Франценом, чтобы он показал ее только тебе?

– Не стоит, мастер. Ведь я могу проболтаться. Достаточно и того, что вы хвалите «Бурю» Флинка, – думаю, он и сейчас был бы рад вашей похвале, так что будем считать, что вы уважили его память. Впрочем, на этой, как вы говорите, лучшей его работе стоит ваша подпись.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь, – пожимает плечами Рембрандт. – Когда работаешь в мастерской, надо быть готовым к тому, что ее хозяин будет ставить свою подпись на твоих картинах, чтобы их кто-то захотел купить. Так устроен мир. Вот если бы Флинк не погнался за деньгами, когда открыл свою мастерскую, его лучшая картина была бы подписана его именем.

– А вот это звучит уже совсем непочтительно, – Бол повышает голос от обиды за друга. – Вы забыли, что говорите о покойном. Счастливо оставаться, мастер ван Рейн, и удачи вашей… семейной фирме.

Бол почти хлопает за собой дверью – но все-таки не вполне хлопает: для этого он слишком солиден и слишком деликатен.

– Почему он кричал на тебя? – спрашивает спустившаяся из детской Хендрикье.

– Потому что я сказал ему правду.

– Правду о чем? И зачем он вообще приходил?

– Сказать, что нам не заплатят за «Цивилиса». Бургомистру не понравился его головной убор, а пуще всего его вытекший глаз.

– Но ведь он был вождем, и он был одноглазым? Ты же переводил мне из Тацита.

– Я подзабыл латынь, Хендрикье. Может быть, что-то понял не так… Черт с ним, с бургомистром. – Она до сих пор морщится всякий раз, когда он поминает черта. – Сегодня картину доставят сюда, я обрежу ее и продам. Если честно, она и не должна быть такого огромного размера. А пока поработаю немного.

– Опять над автопортретом?

– Да. Хочешь, покажу тебе, он почти готов.

Он разворачивает холст лицом к ней. В первую секунду Хендрикье хочется вскрикнуть от страха. На холсте грубыми мазками написано смеющееся беззубым ртом лицо старика. Это жуткий, полный горечи поражения смех человека, который наконец понял жизнь и ничего уже не может сделать с этим пониманием. И это злорадный смех. Поэт Ян Сикс, их бывший друг, как-то в полемическом задоре написал об одном из портретов Рембрандта, что всем хорошо это изображение проповедника – только знаменитый своей убедительностью голос красками не передашь. Глядя на новый автопортрет, Хендрикье слышит дьявольское хихиканье. Она уже привыкла к постоянной иронии мужа – это его защита от нескончаемых несчастий, которые все валятся на их головы. Но видеть и почти слышать эту иронию вот так, в неряшливых мазках, сделанных будто дерьмом, а не краской – и такое говорили в последнее время о Рембрандте его хулители, – нестерпимо для Хендрикье. Тут она замечает выступающий из тени у края картины лик крючконосой старухи. Что он, написал свою смерть?

– Это… не похоже на тебя, – выдавливает Хендрикье.

Рембрандт смеется в голос.

– И ты туда же! Наверняка я буду таким, когда соберусь умирать. Это просто старинный сюжет, Хендрикье. Был такой великий художник, Зевксис из Гераклеи, грек. Его картины не сохранились, но древние писали, что это были особенные картины, совсем как живые. Даже птицы прилетали клевать написанный им виноград. У него всегда получалось похоже. Он был очень богат, жил в роскоши – все важные люди заказывали ему портреты. И вот как-то раз он стал писать уродливую старуху. И так разобрал его смех, когда он перенес на картину ее уродство, что от смеха он и умер.

– И в чем мораль этой истории? – спрашивает Хендрикье со слезами на глазах.

– В том, что смерть – смешная штука, особенно когда она позирует тебе, – серьезно отвечает ей Рембрандт.

Он еще не знает, что переживет Хендрикье и что продаст могилу Саскии, чтобы похоронить ее.

21. Никаких оснований

Бостон, 2012

Такого фиаско Штарк не ожидал. Ну, то есть он предвидел, что разговор с Джиной Бартлетт, директором Гарднеровского музея, будет неприятным. Как раз в тот момент, когда в музей вот-вот вернутся его главные сокровища, утраченные двадцать два года назад, вдруг появляется интернациональная шайка-лейка – русский, голландец и сумасшедший местный в армейских ботинках – и начинает нести околесицу о каких-то художниках из Свердловска и красных патрулях. Может такое понравиться директору музея? Вряд ли.

Но Джина Бартлетт, в суровом деловом костюме и простой белой блузке, с короткими светлыми волосами и ледяными голубыми, словно на светодиодах, глазами, не то что озадачена или не рада – она просто не желает ничего знать. Увидев, что профессор явился к ней не один и, видимо, не для ученой беседы об искусстве, Бартлетт атаковала так стремительно, что визитеры были ошеломлены, едва успев войти.

– Профессор Вирсинга, я наслышана о вас. А кто ваши спутники? – спросила она с порога своего кабинета, похожего скорее на гостиную с викторианскими креслами и пятиметровым потолком.

Голландцу пришлось отдуваться за всех и объяснять, что, в сущности, он здесь по просьбе господина Штарка – вот он, – в связи с тем, что господин Штарк принял некоторое участие в возвращении картин, украденных в 1990 году, а теперь обладает некой информацией, которая дает ему основания полагать… Не дослушав, Бартлетт повернулась к Штарку:

– Боюсь, что я ничего не знаю о вашей роли в возвращении картин. Раз уж вам известно о том, что они возвращены – впрочем, мы собираемся распространить об этом сообщение, так что большого секрета нет, – могу вам сказать, что их выкупил один коллекционер и передал нам через своих адвокатов. Простите, а могу я поинтересоваться, кто этот молодой человек? – обратилась она снова к профессору. Но итальянец никогда не позволил бы никому за себя отвечать.

– Меня зовут Том Молинари, мадам. Я хорошо знаю некоторых ваших коллег в музее. Винс Ди Стефано – мой друг детства. Моя профессия – возвращать украденные предметы искусства.

– Как интересно. Если бы мы познакомились раньше, я могла бы привлечь вас к поиску картин. Но теперь ваши услуги нам не понадобятся, потому что, как я только что сообщила вам, джентльмены, картины возвращены в музей.

После этого блицкрига Снежной королевы Иван уже понимал, что разговора не получится. Но он должен был хотя бы попытаться.

– Мадам, прошу все же выслушать нас. Я расскажу о своей роли в возвращении полотен – согласитесь, если бы я не имел к этому делу отношения, я не знал бы, что у вас только четыре из двенадцати похищенных предметов.

Видя, что Бартлетт хочет его перебить, Иван не стал распространяться на эту тему и выпалил:

– Я думаю, что вам передали копии, а не оригиналы!

И без того ледяной голос Бартлетт стал, кажется, еще на пару градусов холоднее.

– Откуда бы вы ни получили вашу информацию, она не представляет для меня интереса, господин… Простите, я не расслышала, как назвал вас господин Вирсинга. Собственно, я назначала встречу только ему. Если, профессор, вы хотите поговорить со мной, предлагаю сделать это с глазу на глаз.

– Коллеги, подождите меня, пожалуйста, – сказал Вирсинга извиняющимся тоном. – Наверное, я и вправду поступил бестактно, не предупредив госпожу Бартлетт, что приду не один.

Штарку и Молинари ничего не оставалось, как покинуть кабинет директора музея. Иван покидал его, опустив голову, Том – опалив директрису полным ярости взглядом.

– Сука, – громко произнес он, едва закрылась дверь. – Сука пингвина.

Секретарша подняла на него глаза, не менее ледяные, чем у начальницы:

– Вы уходите, джентльмены?

– Да, – ответил за обоих Штарк, сжимая локоть сыщика. – Том, давай подождем Вирсингу. Возможно, он все-таки донесет до нее, с чем мы пришли.

Теперь Вирсинга сидит напротив них в кафе. Вид у него виноватый – не такой, с каким сообщают хорошие новости, думает Иван.

– Она хоть предложила вам сесть? – спрашивает Молинари.

– Когда вы ушли, ее манера изменилась: раз – и она само гостеприимство, – отвечает Вирсинга. – Не только предложила сесть, но мне даже принесли чаю. Я рассказал, что меня привело в Бостон. Рассказал про ваш визит в Амстердам, про картину этого Савина, которую вы мне показали. Бартлетт внимательно меня выслушала, ни разу не перебила. Она вообще была очень спокойна. Сказала мне: «Профессор, тот коллекционер, который нашел и выкупил картины, русский, и у него сейчас неприятности на родине. Поэтому я очень резко говорила с вашими спутниками, за что приношу вам извинения. Я подумала, что, возможно, они часть этих неприятностей, если вы меня понимаете». Звучит довольно логично, правда?

– Меня записали в агенты КГБ, – хлопает себя по коленям Молинари. – Круто!

– Догадываюсь, Том, что вы никакой не агент, иначе вы знали бы, что теперь это ФСБ, – отвечает Вирсинга.

– СВР, – не может не поправить профессора Иван. Все же в эрудиции голландца есть некоторые пробелы.

– Да, конечно, простите, я это знал, – немного смущается Вирсинга. – СВР – это ваше ЦРУ, а ФСБ – это ФБР.

– Ничего страшного, мне за них совсем не обидно, – Штарк отказывается принимать извинения за Службу внешней разведки.

– Я сказал ей, что она напрасно не выслушала вашу историю, Иван, и что я вам поверил. Она возразила, что спецслужбы умеют придумывать убедительные истории. «Вы уверены, профессор, что вас не используют?» Я сказал, что в этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Но что в таком случае ей самой должны были показаться подозрительными обстоятельства возврата картин. Конечно, сказала она. Но дело в том, что процедура возврата была на самом деле многоступенчатой и что главный реставратор музея, Винсент Ди Стефано – я правильно запомнил? – уже некоторое время, с ее ведома, находился в контакте с представителями русского коллекционера. И вот вчера, одновременно с самими картинами, музей получил результаты химической экспертизы, на которую господин Ди Стефано отправил образцы красок и холстов. И эти результаты свидетельствуют о подлинности картин. Кроме того, господин Ди Стефано сличил картины с записями своего предшественника, хорошо знавшего эти шедевры, и тоже не нашел расхождений. Поэтому мы достаточно уверены в подлинности картин, чтобы объявить об их возвращении, и объявление мы сделаем прямо сегодня, сказала она.

– Она сказала, что Винс был в контакте с представителями… с ее ведома? – переспрашивает Молинари.

– А обещал молчать, – бурчит себе под нос Штарк. Теперь, впрочем, это уже неважно, думает он.

– Именно так она и сказала. Когда вы показали картины господину Ди Стефано, Иван?

– Чуть больше двух недель назад.

– Этого времени вполне достаточно для экспертизы, – кивает Вирсинга. – Я спросил Бартлетт, собирается ли музей подвергать картины еще какой-нибудь проверке. Например, компьютерному анализу. Она ответила отрицательно. Сказала, что ни она сама, ни попечительский совет музея не верят в компьютерный анализ, что все в нем зависит от того, на какие данные он опирается, а данные эти все равно задают люди. Зачем тогда нужен посредник между специалистом и полотном в виде компьютерной программы? Бартлетт сказала, что и она сама, и члены попечительского совета, видевшие картины вчера, уверены, что это и есть украденные шедевры, – все они хорошо их помнят, хоть и не видели двадцать лет, потому что все эти годы прожили с мечтой об их возвращении. Тут мне ничего не оставалось, как тоже попросить посмотреть на картины. Я ведь, господа, тоже очень надеялся, что они вернутся, в том числе и по некоторым причинам личного свойства.

– По каким, Арьян? – вклинивается в рассказ Молинари.

– Всему свое время, Том, – поднимает ладонь Вирсинга. И продолжает: – Бартлетт отвела меня в подвал, там на металлических столах разложены четыре холста. Я могу сказать вам, господа, что это почти наверняка подлинники. На них, конечно, ужасные следы неправильного хранения. Но как специалист по Золотому веку я могу сказать, что Вермеер – либо оригинал, либо копия такого качества, какое не доступно никому из известных мне живописцев, живых или ушедших. И «Буря на море Галилейском» – та самая «Буря», которая раньше экспонировалась в Музее Гарднер, и двойной портрет – это подлинник Флинка, я уверен в этом на девяносто девять и девять десятых процента. О Мане мне говорить труднее, я не эксперт. Я не думаю, Иван, что эти картины написал ваш русский мастер. Он, конечно, исполнил отличную постмодернистскую вариацию на тему «Ночного дозора». Но вряд ли ему было бы под силу такое. Скорее всего, вы ошибались, Иван, когда заподозрили, что картины фальшивые.

Штарк смотрит под ноги, Молинари, с некоторой жалостью, – на Штарка.

– Арьян, вы говорите – «почти наверняка», «на девяносто девять и девять десятых», – говорит Иван тихо. – Я понимаю, что в вашем деле нельзя быть уверенным на сто процентов и что вы делаете все эти оговорки просто как добросовестный ученый. Но для меня важна и эта толика сомнения. Потому что я не верю в подлинность картин.

– Это ваше право, хотя я не вижу никаких оснований для ваших сомнений, – пожимает плечами Вирсинга. – Со своей стороны могу только поблагодарить вас за то, что вы дали мне возможность увидеть картины до того, как музей отреставрирует их и снова вывесит. Это дорогого стоило, и я всегда буду вам обязан. Как только музей объявит о возвращении картин, я обязательно расскажу вам – и вам, Том, – в чем был мой личный интерес. Я никогда не забуду услугу, которую вы мне оказали.

– Тут не за что благодарить, Арьян. Мне была нужна ваша помощь, и вы постарались помочь. Вы еще останетесь в Бостоне?

– Да, еще на пару дней задержусь, пообщаюсь с коллегами. Бартлетт попросила меня поприсутствовать на завтрашней пресс-конференции. Я не смог ей отказать, ведь она допустила меня к картинам.

– Хорошо, тогда мы еще увидимся. – Иван встает, и следом за ним поднимается Молинари. Вирсинга пожимает обоим руки и остается допивать чай. А русский и американец, жмурясь, выходят под яркое весеннее небо.

– Ну что, ты доволен? – спрашивает Молинари.

– А ты? Считаешь, дело твоей жизни успешно завершилось?

– Я так и не понял толком, что произошло. – Молинари явно не настроен праздновать. – У меня такое чувство, что нас надули, но как именно – черт его знает.

– У меня тоже. Поэтому хочу опять съездить на Маргарет-стрит и на Брук-стрит. А потом к Федяеву. Как тебе такой план?

– Ну, другого у меня нет, – грустно кивает сыщик. – Ты прав, я полжизни пробегал за этими картинами – и вот они в музее, но меня это не радует. Человек – странное животное.

Молинари становится еще грустнее и задумчивее, когда ни на Маргарет-стрит, ни на Брук-стрит им снова не открывают двери. И оживляется, только заметив, что дверь в бруклайнском доме не заперта.

– Вот это уже интересно, – комментирует он, надевая перчатки и осторожно открывая дверь пошире.

– Ты уверен, что тебя здесь не ждут с битой? – спрашивает Иван. – Все-таки нехорошо входить, когда тебе не открывают.

– Не думаю, что ждут, – говорит сыщик, указывая рукой внутрь. Заглянув, Иван видит следы разгрома. Или Савин решил все-таки покинуть город, и они с подругой собирались в спешке, или…

Молинари хочет зайти в дом, но Штарк тянет его за рукав.

– Там все уже забрали, если что-то было, Том. Нам надо в Гринвич.

Машину Молинари одалживает у мамы. Иван скромно стоит поодаль, будто он ни при чем, чтобы она не догадалась, что он – тот самый русский, который недавно заставил ее напрасно наготовить еды. Он ожидал увидеть полную даму в цветастом платье, но миссис Молинари – в джинсах, и ее фигура не выдает пристрастия к итальянской кулинарии. Длинные вьющиеся волосы выкрашены в жгучий черный цвет, глаза густо подведены. Когда они отъезжают, она стоит на крыльце, уперев в бок руку в браслетах. Экая Софи Лорен, думает Штарк.

Машина – это «Олдсмобиль Катласс» начала девяностых; таких в Гринвиче, пожалуй, не видели лет пятнадцать, и вообще там предпочитают европейские машины. Но выбирать не приходится, а по пути Иван проникается симпатией к американскому «дедушке», гладко, как тяжелая яхта, скользящему по дороге.

С дороги Иван звонит Софье – ни на одну эсэмэску она так и не ответила. Но ее московский мобильный выключен. Он звонит в квартиру и долго слушает длинные гудки. Пробует бостонский мобильный – отключен. Тихое отчаяние охватывает Штарка. Какой черт занес его опять в Америку? Что он надеялся здесь найти?

Через три с половиной часа они перед домом Федяева. Штарк направляется прямиком к воротам и звонит; наверняка Молинари предпочел бы сначала осмотреться, но Иван не дает ему этой возможности. Нечего бояться и не от кого прятаться, говорит он себе.

– Назовите цель визита, – откликается на звонок голос из маленького динамика.

– Иван Штарк и Том Молинари к господину Федяеву побеседовать об искусстве, – отвечает Иван.

Ворота отворяются, и Молинари загоняет машину во двор. С безопасностью все обстоит гораздо серьезнее, чем в прошлый раз. Возникшие как из-под земли три охранника осматривают «Олдсмобиль», заставляют открыть багажник и бардачок, заглядывают под сиденья, а один из них водит каким-то прибором под днищем. Убедившись, что машина миссис Молинари опасности не представляет, охранники сопровождают гостей в дом. Дверь им открывает еще один плечистый джентльмен в черном костюме. Лица у охранников нерусские, думает Иван, – может, это вообще ФБР?

Федяев ждет их на кухне, где и в прошлый раз пили чай. Он гладко выбрит, и на его черной водолазке – никаких следов перхоти. Выглядит он намного здоровее, чем в прошлый раз, только глаза усталые, покрасневшие.

– Иван, Том, рад вас видеть, хоть и не ожидал свидеться так скоро, – бывший чиновник сдержанно улыбается. – Садитесь, чай сейчас заварят. Мне доложили, что вы хотите побеседовать об искусстве. К сожалению, это для меня больная тема: моя коллекция в России арестована. Или вы хотите поговорить, так сказать, абстрактно?

– Валерий Константинович, а эти люди в черном – ваши или… – интересуется Штарк по-русски.

– Мои, все мои, – отвечает по-английски Федяев. – А федералы сняли охрану вчера, по моей просьбе.

– Сняли после того, как музей принял картины? – спрашивает Молинари.

– Да, Том, после этого они окончательно убедились, что мне можно доверять. А я со своей стороны заверил их в том, что со своими личными рисками смогу разобраться сам.

Один из людей в черном тем временем возится с чайником. Интересная прислуга у бывшего коллекционера, думает Иван.

– Мы, собственно, хотели поговорить как раз о картинах, которые принял музей, – произносит он вслух.

– Расспросить или рассказать? Если первое, я бы не хотел такого разговора. Как я недавно понял, я недостаточно знаю о них, чтобы кому-то рассказывать.

– Что вы имеете в виду? Ведь это вы их нашли и вернули? – Недоумение Молинари выглядит настолько наигранным, что Федяев смеется.

– Видите ли, Том, у меня есть подозрение, что вы знаете об этой истории гораздо больше, чем я. Мы как раз собирались разыскать вас обоих и хорошенько расспросить. Но вы приехали сами. Наденьте на них наручники, пожалуйста.

Последняя реплика была обращена уже не к Штарку и Молинари, а к четырем спортсменам в черном, неслышно материализовавшимся за спинами гостей. Секунд через пять руки у обоих скованы, но у покорного Штарка они лежат на коленях, у Молинари – скручены за спиной; одному из спортсменов срочно пришлось отлучиться, чтобы наложить компресс на сломанный нос. Двое других держат их на прицеле.

– Ну вот, Том, теперь Иван сможет пить чай, а вы – нет, – комментирует Федяев. – Не надо было резких движений. Дело в том, господа, что я узнал из источника в музее, что картины, которые вы, Иван, передали моим адвокатам, как бы это сказать, не совсем подлинные. И я, надо вам сказать, задумался, как такое могло получиться. Теперь я в ином свете вижу роль Софьи Добродеевой – или Суэйн, смотря который из ее паспортов вам больше нравится. И особенно ваше участие в этом деле, Том, – его я вижу уже абсолютно в ином свете. Ведь фамилия вашей матушки – Ангило, не правда ли?

– Не впутывайте мою маму, – рычит Молинари. – Если с ней хоть что-то случится, я доберусь до вас, даже если буду мертв.

– Вы бывали на Гаити, Том? Говорят, там известны такие случаи.

Молинари лишь смотрит на Федяева полными ненависти глазами. Иван пытается вспомнить, где он слышал фамилию Ангило. Кажется, от самого Тома. «Коза ностра»… «Крестный отец»… Ну да, конечно, такая фамилия была у босса итальянской мафии, которого якобы сдал федералам Джимми Салливан. Вот так мама!

– Вы действуете вместе с Салливаном? – спрашивает Иван у Федяева, стараясь унять адреналиновую дрожь. Сейчас он точно должен быть камнем посреди бурной реки.

– Какая интересная гипотеза, Иван. С чего вы это взяли?

– Мне трудно вести интеллигентную беседу со скованными руками.

– К сожалению, я не могу снять с вас наручники. Оказать вам преференцию значило бы обидеть вашего друга из «Коза ностры».

– Нет никакой «Коза ностры», – кричит Молинари. – Мама была племянницей Джерри Ангило, но она никогда ничего не знала про его дела! Женщин к ним и близко не подпускали, ты же читал Марио Пьюзо, долбаный русский кретин! Ты видел, на чем мы приехали? Это моей мамы тачка. Настоящая мафиозная тачка, правда?

– Но вы ведь не женщина, Том?

– Когда Салливан сдал Джерри федералам, мне было пять лет, черт бы тебя побрал!

– С такими генами, Том, это не имеет значения.

– Простите, я правильно понял, – переспрашивает Штарк, – что вы подозреваете Софью и меня в сговоре с итальянской мафией в лице Тома с целью всучить вам фальшивые картины?

– Я бы не назвал мои выводы подозрениями, Иван.

– То есть вы в этом уверены?

– Я просто не нахожу другого логичного объяснения всему, что произошло. Но уверяю вас, я расспрошу не вас одних, чтобы составить полную картину. У меня в гостях сейчас некий мистер Суэйн с подругой, а также одна знакомая нам обоим дама.

Иван вскакивает со стула и делает движение в сторону Федяева. Тут же свет меркнет в его глазах от острой боли: человек в черном, стоявший за стулом, ударил его ребром ладони по шее. Иван снова опускается на стул и сжимает зубы.

– Напрасно вы так реагируете. Я-то как раз не мафиозо и не собираюсь ни убивать, ни пытать ваших приятелей и вашу подругу. Я просто задаю им вопросы. В первую очередь о том, где находятся подлинники картин. Вас тоже хочу об этом спросить. Видите ли, я должен минимизировать мои риски. Если выяснится, что в музее поддельные картины, ФБР может изменить свое мнение обо мне. Собственно, сейчас риск настолько велик, что мне лучше уехать из Соединенных Штатов, а мне очень не хотелось бы этого делать, – я уже объяснял вам, Иван, по каким причинам.

– Вы придумали схему, которая не имеет ничего общего с действительностью, – тихо произносит Иван, снова пытаясь говорить разумно и убедительно – другого выхода он не видит. Молинари больше не вмешивается в разговор, а только переводит глаза с Федяева на Штарка. «Наверное, прикидывает, как освободиться, – думает Иван. – С него станется».

– Если так, расскажите же мне, как все обстоит на самом деле, – благосклонно улыбается Федяев. – Только не забудьте упомянуть, где находятся оригиналы картин. Мне очень важно это знать.

– Как вы нашли меня и отправили сюда, вы помните. По дороге в Бостон я подумал, что не справлюсь один, потому что мало знаю обстоятельства дела. Я оторвался от вашего человека в аэропорту и поехал в Нью-Йорк к другу-галеристу. У него куча знакомых на арт-рынке. Я спросил его, не знает ли он эксперта по гарднеровскому ограблению, и он предложил Тома. Что было дальше, вы тоже знаете. Том вызвал реставратора Ди Стефано, своего друга детства, и тот сказал, что картины с большой вероятностью подлинные. А потом я оставил их в мотеле для ваших адвокатов. Я не знал Тома до той поездки, а с Софьей вы сами меня свели. Мы не виделись больше двадцати лет.

– Знаете, почему я вам не верю? Потому что мистер Суэйн – на самом деле господин Савин, еще один ваш старый знакомый, Иван, верно? – признал, что эти полотна написал – вернее, скопировал – лично он. Кстати, не хотите с ним побеседовать? Я попрошу его привести.

Федяев делает знак охраннику, тот наклоняется к нему и получает негромкие инструкции. «Почему эти ребята помогают ему так явно нарушать закон? – думает Иван. – И кто они вообще такие?»

– Я плачу этим людям по три тысячи долларов в день, – словно читает мысли Штарка Федяев. – Никаких пыток, ничего бесчеловечного. Просто помогают мне вернуть украденную собственность – ведь я оплатил картины, не правда ли? Наручники – просто мера предосторожности. Вам вообще нечего опасаться. Нужно только отдать мне подлинники картин, дальше я все сделаю сам, а все вы пойдете своей дорогой. Я даже не требую вернуть деньги: вы же передадите картины, как и обещали.

– Я понятия не имею, где картины. Молинари – тоже. Мы знаем только про те, которые в музее. Какие у вас основания для вашей теории заговора? Фамилия матери Тома? Мое знакомство с Софьей и ее бывшим мужем? По-вашему, это повод надевать на нас наручники?

– Как это ни банально звучит, вопросы буду задавать я. А вот и мистер Суйэн собственной персоной! Изготовитель самых совершенных подделок в истории искусства, как сообщил мне мой источник…

Савин, вошедший под конвоем двух чернокостюмных, окидывает комнату мрачным взглядом. Его седые волосы свисают до плеч грязными сосульками, щеки поросли неряшливой щетиной, плохо сочетающейся с еще не потерявшими форму бородкой и усиками. Глаз у бывшего преподавателя живописи подбит и распух – видимо, как и Молинари, он пытался оказать сопротивление. Руки скованы за спиной.

– Штарк, теленок ты тупоголовый, – говорит он по-русски. – И друга своего опять впутал… Все-таки ты удивительное ничтожество.

С одной стороны, Иван чувствует его правоту – в первую очередь ноющей шеей. С другой, в голове у него как раз сложилась, кажется, полная картина того, что происходит. И если эта картина правильная, скоро будут еще гости.

22. Санта-Клаус

Гринвич, 2012

Умнейший Лео Глик получил по своим «не очень прямым каналам» информацию не только о том, где сейчас находится Федяев. А может быть, ему просто повезло. Бывший агент ФБР, поделившийся с ним своим знанием, рассказал заодно, что Федяев только что нанял охранную фирму, «Айрон Шилд Инк.», принадлежащую одному его прежнему коллеге по Бостонскому бюро. «Отличная фирма, отличные ребята, – сказал отставник. – Думаю, наши же ему и порекомендовали».

Салли знает владельца «Железного щита». Собственно, когда-то он знал в Бостоне всех федералов, которые хоть что-то решали. Безопасно ли ему звонить? Пожалуй, решает Салли: Деррик Финн вряд ли захочет его сдать, потому что тогда самому Деррику не ровен час придется выторговывать себе иммунитет. А если и не придется, владельцу охранной фирмы вряд ли нужно, чтобы его связывали в газетах с Джимми Салливаном, который много что может об этом владельце порассказать.

Финн сразу соглашается встретиться у Глика и приезжает через пятнадцать минут, один. Времени на околичности они не тратят: очевидно, что Финн хочет, чтоб Салли сказал ему, чего хочет, и навсегда исчез из его жизни.

– Я выполню одну твою просьбу, Салли, и никогда больше не звони мне. Ты ведь в курсе, что сделали с Коннелли? У меня хороший бизнес и спокойная старость.

– Могу тебе обещать, что больше не потревожу, – отвечает Салли. – Я вообще не планировал здесь больше появляться, но надо довести до конца одно дело. Последнее.

– Я знаю твои дела, Салли. Трупов ведь не будет?

– Ты ведь не хочешь на самом деле знать детали, Деррик.

– Ты прав. Так что тебе нужно?

– Мне нужно, чтобы твой старший группы в одном доме в Гринвиче – вы там со вчерашнего дня охраняете одного русского – знал, что я сегодня приеду, и не испугался.

– Что приедешь именно ты?

– Нет, что приедет один старичок. Скажем, Санта-Клаус.

– Сказать ему, чтобы ждал Санту?

– Да. Я ведь похож на Санту, Деррик?

– Ты сильно постарел, Салли. Но я бы сказал, что не похож.

– Ты тоже не молодеешь. Просто пусть он знает, что я приеду. Это все, что мне нужно, и я больше не позвоню. А, вот еще что: сколько там у тебя людей?

– Десять. Пожалуйста, веди себя осторожнее, Салли, многие из наших желают тебе здоровья, но вдали отсюда.

– Я знаю. А на чем они приехали в Гринвич?

– Я дал микроавтобус.

– Будь готов занять этих десятерых каким-то другим делом, Деррик. Чтоб они не простаивали.

Отставной гангстер и отставной агент расстаются молча и без рукопожатия. В доме слышно, как Финн газует, стараясь поскорее убраться из Бруклайна.

– Лео, мне нужен фургон с водителем, на 10 мест, пистолет и пятьсот тысяч наличными, – говорит Салли Глику, словно посылает его в магазин за продуктами к ужину.

– Сейчас все будет, – отвечает Глик ему в тон. Хлопотливо извлекает из сейфа наличные, из ящика стола – «Браунинг Хай Пауэр», укладывает деньги в чемоданчик и вызывает фургон из лимо-сервиса, которым всегда пользуется.

– Спасибо, Лео. Глушителя ведь у тебя нет?

– Боюсь, что это все-таки не совсем мой профиль, мистер Салливан.

– Ну, ничего. Мы еще увидимся сегодня или завтра. Я не останусь в долгу.

– О чем вы говорите, мистер Салливан! Я всегда рад помочь и вам, и вашим друзьям. Вот ведь как повернулось: я из России, вы в Россию…

С Гликом они прощаются за руку. По дороге в Гринвич головная боль терзает Салли. К тому же его укачивает, и он пару раз едва не просит водителя остановиться, но сдерживается. Наконец его одолевает дремота, и Салливан клюет носом над чемоданчиком с деньгами. Водитель деликатно трогает его за плечо, только когда они уже добрались до федяевского особняка. Некоторое время разбуженный Салли просто сидит в машине, собираясь с силами. «Хорошо бы и правда все это в последний раз», – думает он, вылезая из фургона, чтобы показаться камере.

– Назовите цель визита, – слышится из динамика.

– Позовите старшего группы. Скажите, мистер Финн предупреждал обо мне.

Скоро ворота приоткрываются, чтобы выпустить старшего, коротко стриженного атлета лет тридцати пяти, ростом никак не ниже шести футов пяти дюймов. Старший приветливо улыбается.

– Мистер Финн сказал мне ждать Санта-Клауса. Это вы и есть, сэр?

Салли явно не вызывает у него подозрений: он сейчас похож на доброго рассеянного дедушку с живыми голубыми глазами: зеленые линзы он сегодня надевать не стал.

– Пожалуй, сынок, – играет свою роль Салли. – Сядем в машину, я тебе расскажу, почему мистер Финн так меня отрекомендовал.

Откатив дверь, Салли первым залезает в салон.

– Погуляй минутку, – просит он водителя. Тот только рад возможности размять ноги после почти четырех часов езды. Старший группы садится в заднем ряду, возле Салли.

– Как тебя зовут, сынок?

– Брендан, сэр, Брендан Кинли.

– Ты из Саути?

– Да, сэр.

– Я тоже. Мы с мистером Финном были соседями. Потом мне пришлось уехать надолго, но мы остались друзьями.

Брендан Кинли кивает, но на лице у него отражается недоумение: чего хочет этот старикан?

– Ваш русский клиент, Брендан, этот мистер Федяев, – он ведь платит вам больше, чем вы получаете в агентстве, правда? – продолжает Салли, не меняя тон. Зато резко меняется настроение Кинли: куда вдруг подевалась дружелюбная улыбка?

– Я не обязан отвечать на такие вопросы, мистер… не расслышал вашей фамилии.

– Зови меня просто Санта, сынок. Ты можешь не отвечать, тогда я просто расскажу тебе свою теорию. Она заключается в том, что мистер Федяев предложил вам хорошие деньги, чтобы вы помимо охраны дома выполнили пару его несложных поручений. Обыскать один дом в Бруклайне, привезти к нему двух-трех гостей. Я не стану утверждать, что это правда, но и ты ведь не станешь утверждать, что это ложь? – Салли улыбается так бесхитростно-лукаво, что сбитый с толку Кинли просто смотрит на него, глуповато приоткрыв рот. – Ну так вот, Брендан, сынок. Меня зовут Сантой, потому что я принес тебе и всем ребятам подарки. Санта иногда приносит подарки хорошим мальчикам из Саути.

Тут Салли приоткрывает чемоданчик, и Кинли видит ровно уложенные банковские упаковки купюр. У него перехватывает дыхание.

– Здесь по пятьдесят тысяч долларов каждому, – продолжает Салли. – Раздать деньги можешь сам. Но вы должны быть послушными мальчиками.

– Это как, сэр? – почтительно интересуется охранник.

– Вам нужно прямо сейчас сняться отсюда.

Кинли морщит лоб, как подросток над слишком трудной задачкой: пытается сообразить, чем это ему грозит.

– Мне надо позвонить мистеру Финну, сэр.

– Доложите ему, когда вернетесь домой. Скажете, что мистер Федяев вас отпустил, потому что больше не нуждается в ваших услугах. И как доложите об этом, сразу обо всем забудьте. Никто из вас никогда не был в Гринвиче, штат Коннектикут. Это мерзкий городишко для жирных котов, хорошим мальчикам из Саути здесь делать нечего. А мистер Финн – я тебя уверяю, сынок, он не удивится. Ведь это он предупредил тебя, что я приеду, верно?

– Но он ничего не сказал…

– Конечно, он не сказал по телефону, что вы должны сделать. Подарки у Санты, Брендан, не только для послушных мальчиков, но и для смышленых.

– Понял вас, сэр. Мы все сделаем, только поговорю с остальными.

– Поговори здесь по своей рации. Пусть все выходят. Места в фургоне вам хватит.

– Мистер Федяев будет задавать вопросы, если те, кто с ним в комнате, захотят уйти, – робко возражает Кинли.

– Пусть скажут ему, что был сигнал тревоги и они нужны у ворот.

– Могу я еще раз взглянуть на деньги, сэр?

– Если бы я был настоящим Сантой, я бы обиделся, сынок. Но я не настоящий, так что смотри, – и перекладывает чемоданчик на колени охраннику. Тот достает одну пачку, другую, вертит их в руках.

– Вроде все в порядке, сэр. – Кинли достает из кармана ключи. – Это от наручников. Я позову ребят.

Через две минуты вокруг фургона топчутся все десять охранников.

– Брендан, ты можешь объяснить, что происходит? – спрашивает один из них, чернокожий, ростом, кажется, даже выше старшего.

– Залезайте в фургон. Объясню по дороге. Снимаемся, это приказ шефа.

Больше никто вопросов не задает. Салли машет рукой Брендану на прощание:

– Спасибо, сынок!

И пересекает лужайку.

* * *

Когда один из чернокостюмных шепчет что-то на ухо Федяеву, заставив его удивленно поднять брови, и в ту же минуту все охранники быстрым шагом направляются к выходу, один Иван догадывается, что происходит. Он не знает лишь, сколько гостей явилось. Следующие пять минут проходят для него как в замедленной съемке. В руке у Федяева оказывается блестящий – хромированный – пистолет. Он поднимается со стула и переводит дуло с Савина – на Штарка – на Молинари.

– Ведите себя спокойно, господа, – произносит он, и его голос слышится Ивану словно из патефона, у которого кончается завод. – Сейчас ребята вернутся, и продолжим разговор.

Молинари едва заметно кивает Штарку: хочет, чтобы я отвлек Федяева, понимает Иван. Ведь ноги-то у нас не связаны. Но кидаться на гостеприимного хозяина ни к чему: сейчас все и так закончится. Штарк тихонько качает головой, и Молинари отворачивается. «Решил, что я струсил», – думает Иван, снимая и пряча в карман очки. Савин тем временем стоит, ухмыляясь в усы и глядя прямо на Федяева: ему будто все равно, что будет дальше.

Тут Иван слышит, как открывается дверь, и через мгновение он на ногах. «Ложись!» – орет он Молинари, а Савина просто валит на пол, обрушившись на него всем весом. Одновременно его оглушает первый выстрел. Второй и третий следуют с интервалом в доли секунды. Подняв голову, Иван видит лежащего возле барной стойки Федяева. Вместо головы у него кровавое месиво, темная лужа растекается по терракотовым плиткам пола. Стрелявшего Ивану не видно.

– Мистер Салливан, – зовет он, плохо слыша собственный голос.

– Это вы, Штарк? – отвечает голос у него за спиной. – Смышленый молодой человек.

Рядом неуклюже – руки-то скованы за спиной – поднимаются Савин и Молинари. Штарк садится на пол, возвращает на нос очки и медленно оборачивается. Невысокий старик в темно-сером костюме и рубашке с расстегнутым воротником смотрит на него веселыми голубыми глазами. В затянутой в тонкую перчатку руке старика – черный пистолет. Салли подходит к барной стойке аккуратно, чтобы не выпачкать кровью ботинки, и кладет пистолет среди чашек.

– Ну что, джентльмены, нам пора, – говорит он негромко. – Охранники уже уехали, и нам тоже нужно в Бостон. Хорошо, что соседи здесь далеко. У меня не нашлось глушителя. А где остальные… гости?

– В подвале, – отвечает Савин. – Надо расстегнуть наручники.

Удивления его лицо не выражает. Впрочем, когда Салливан освобождает его от браслетов, видно, что руки живописца немного дрожат. Коротко кивнув избавителю, Савин отправляется за женщинами. Салли расстегивает наручники Штарка и на несколько секунд задумывается, стоит ли возвращать свободу движений Молинари: он его не знает.

– Я не опасен, – закатывает глаза сыщик, заметив это колебание.

– Пожалуй, нет, – решает Салливан и расстегивает ему наручники. Молинари сразу сует руки в карманы.

– Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? – спрашивает он в пространство. В голосе его звучит обида, будто ему должны были все рассказать заранее, но опять утаили все самое интересное.

– Я даже не знаю, кто вы такой, – отвечает на эту обиженную интонацию Салли. – А знакомиться некогда. Сейчас мистер Суэйн приведет остальных, и поедем.

Иван уже перестал видеть происходящее в замедленной съемке. Труп на полу, бледный сумеречный свет из окна, старый вежливый гангстер, терпеливо ожидающий двух женщин, чтобы расстегнуть им наручники, – уже просто ингредиенты этого дня. По обыкновению, Штарк старается задержать в памяти все детали. Осмысливать их сейчас точно не время. Так что пока он лишь протирает очки носовым платком и старается не смотреть под ноги. И, когда кровь подбирается к носкам его туфель, Салли предупредительно отводит Ивана в сторону за локоть.

Женщины, приведенные Савиным, благодарно подставляют скованные руки Салливану. Избавившись от наручников, Софья бросается Ивану на шею. Он роняет очки и прижимает ее к себе так сильно, как только может. Значит, не бросила его. Значит, поняла…

– За молоком, да? – спрашивает Софья, поднимая на него лишь чуть влажные глаза. – Дурак. Любимый мой, Ванечка.

Иван зажмуривается. Он никогда не думал, что может быть настолько счастлив в полуметре от трупа с отстреленной головой.

– Кто поведет машину? – раздается трезвый голос Салливана. – Я бы и сам, но у меня раскалывается голова.

Никто не слышит черного юмора в его словах.

– Я поведу, – предлагает Молинари. – Не считая вас, Салливан, я тут один без пары.

Салли аккуратно собирает наручники, кладет в карман свой браунинг, отчего его пиджак нелепо перекашивается вправо, и они выходят во двор. Иван обнимает Софью за плечи, Савин с Лори просто идут рядом. Удивительно, думает Иван, что он променял Софью на эту маленькую пухлую женщину с милым вздернутым носиком, ямочками на щеках и, кажется, склонностью плакать по поводу и без. Вот и сейчас она утирает слезы.

Хотя какая из Софьи подруга гения?

Уже почти темно. Молинари выгоняет из гаража черный микроавтобус с серебристым щитом на борту. Салли садится рядом с водителем, Штарк с Софьей – в переднем ряду сидений.

– Только кто-то должен отогнать в Бостон машину моей матушки, – говорит Молинари, высовываясь из окна. – Суэйн, кроме вас, по-моему, некому.

Савин кивает, и они с Лори забираются в оставленный охранниками на дорожке «Олдсмобиль». Меньше чем через десять минут они уже у выезда на шоссе.

– Ну вот, теперь у нас есть часа три, – говорит Салливан, обращаясь к водителю. – Пора знакомиться.

– Том Молинари.

– Как вы здесь оказались, Том? Я спрашиваю не из любопытства. В старые времена я застрелил бы и вас, чтобы не рисковать, но сейчас предпочитаю объясниться.

– Расскажу маме, что вез Джимми Салливана и не тронул, – скажет, что я не мужчина, – косится на старика Молинари. – Фамилия Ангило вам о чем-нибудь говорит?

– Вы родственник Джерри? Он был гнусный паук. Но он давно умер. Что вы делали в доме у Федяева?

– Штарк может вам объяснить. Вы же знаете его?

– Только понаслышке. Кстати, мистер Штарк, как вас зовут?

– Иван.

– Иван, вы очень своевременно положили всех на пол, а потом догадались, что это я вошел. Вы знаете гораздо больше, чем я думал. Я пока не понимаю, хорошо это или плохо…

Салливан устало трет виски. Иван только сейчас осознает, что, с точки зрения Салливана, перебить их всех было бы самым разумным решением, и чудо, что они до сих пор живы.

– Мистер Салливан, а могу я спросить – почему вы не расстреляли нас, когда мы лежали на полу? Зачем вам столько свидетелей? – спрашивает он прямо.

– Я не собираюсь ни вести здесь бизнес, Иван, ни вообще задерживаться. Кроме того, я почти уверен, что никто из вас не донесет на меня, разве что Том, которого я совсем не знаю, захочет получить за меня награду в два миллиона долларов. Но на самом деле все это неважно. Когда-то меня научили, что лучше сразу стрелять, чем вести бесполезные разговоры. Но не объяснили, как понять, бесполезен разговор или нет. Мне восемьдесят два, и, кажется, теперь я научился в этом разбираться. Может быть, больше вообще не придется стрелять: у меня ни к кому не осталось претензий.

В старческую сентиментальность Джимми Салливана Штарк пока поверить не готов. «Сейчас важно показать ему, что мы не опасны, – может быть, он и правда не захочет еще сильнее портить себе карму», – думает Иван.

– Давайте я расскажу вам все, что знаю и о чем догадываюсь. Мне кажется, сейчас у нас с вами общие интересы. В том числе и у Тома Молинари.

– Вполне возможно. Начинайте. Только мне неудобно так сидеть. Том, вы не могли бы остановиться, я хочу прилечь.

Молинари останавливает автобус, и Салли перебирается в салон. Штарк с Софьей освобождают ему передний ряд кресел и пересаживаются на следующий.

– Ситуацию я представляю себе так, – начинает Иван, когда они снова трогаются. Шумоизоляция в автобусе отличная, лишь немного слышно, как шелестят колеса. Штарк наклоняется вперед, чтобы видеть Салливана через щель между креслами.

– В девяностом году некий студент случайно оказался в Музее Гарднер во время ограбления. Когда профессиональные грабители ушли, он вырезал из рам четыре картины и отнес домой. А потом попытался их продать. Вы в то время, наверное, много знали про торговлю краденым в Бостоне, и вас, скорее всего, спрашивали про ограбление ваши контакты в полиции или ФБР – у вас не могло не быть таких контактов. Поэтому вы стали искать продавца этих картин и нашли. Почему он погиб, я пока не понимаю, – возможно, не хотел говорить, где картины. – Тут Иван делает паузу: не захочет ли Салли ответить?

– Продолжайте, – просит Салливан.

– Вы стали дальше искать картины и нашли подругу вора, Лори. Но к тому времени она уже связалась со своими друзьями: Савиным – то есть мистером Суэйном, и, – тут Иван сбивается с ритма рассказа, – с его женой Софьей. Ключ от ячейки на складе, в которой были картины, Лори отдала им.

Софья слушает его, откинувшись на сиденье и закрыв глаза.

– Вы встретились с ними и потребовали отдать картины. Но Суэйн предложил другой план. Объяснил, что он художник, давно изучает голландскую живопись Золотого века и может скопировать картины так, что музей примет его копии за оригиналы. Вряд ли вы ему сразу поверили, он должен был как-то доказать, что действительно на это способен. Наверняка он сказал вам, что вы можете только выиграть от сотрудничества с ним: плату он потребует только после того, как музей примет картины, и плата эта будет сравнительно низкой. Например, миллион долларов или два, не знаю, о какой сумме могла идти речь. И за эту сумму вам достанутся подлинные картины, которые никто уже не будет искать. Наверняка Суэйн назвал срок, за который он сможет изготовить копии, – несколько лет, точно не двадцать.

Салливан весь внимание. На словах о сроке он еле заметно улыбается.

– Вы, подумав, согласились, – продолжает Штарк. – Но потом вам пришлось уехать из страны. Контролировать мистера Суэйна стало намного труднее, и он раз за разом срывал сроки. Художники часто бывают ненадежными. – Это он подкалывает Софью, но она по-прежнему безучастна, и глаза ее закрыты. – Тем временем вы познакомились с Федяевым. Как это получилось, не знаю – возможно, вы живете в Москве. Если вы приехали в девяностые, там было легко скрыться человеку, которого разыскивают в Америке. В общем, вы встретили Федяева, и он сделал вам что-то плохое. Узнал вас? Шантажировал?

Салли снова не отвечает, только жестом показывает Ивану: продолжай.

– И вот вы решили отомстить… нет, это как-то глупо звучит… захотели чем-то ответить Федяеву. Вы знали, что он коллекционер, и решили предложить ему поддельные картины. Вызвали Софью в Москву; там она сама вышла на Федяева, чтобы вас никто не заподозрил, и дала ему образцы, взятые с подлинных картин. Тем временем у Федяева начались проблемы, или он почувствовал, что скоро начнутся, и у него возник план использовать эти картины, чтобы получить убежище в Штатах. Вы следили за его приключениями и, наверное, думали, что так даже лучше: позволить Федяеву пристроить в музей поддельные картины, а потом выложить на стол настоящие.

Улыбка на лице Салли становится шире. Это ободряет Ивана: похоже, он недалек от истины.

– Федяев не был уверен, что картины подлинные, – он знал, что химическая экспертиза не доказывает подлинности, что краски копииста могут соответствовать по составу тем, которые использовал, скажем, Рембрандт, а холст – вообще может быть старинным. Так что он подкупил реставратора в Музее Гарднер, чтобы тот признал картины подлинными в любом случае. И чтобы сообщил ему, если на самом деле это не так. Винс Ди Стефано, главный реставратор музея, так и сделал. И Федяев озаботился поиском подлинных картин. Он перевернул все вверх дном в доме, где Софья показывала мне картины, и, наверное, в доме Суэйна на Маргарет-стрит. Но ничего не нашел, поэтому попытался получить информацию сначала у Суэйна, Лори и Софьи, а потом у нас. Тут явились вы со своим пистолетом. Как вам удалось избавиться от охраны?

– Подождите, Иван. Вы еще не все мне рассказали. Как в этой истории возникли вы и Том?

– Я думал, эту часть вы уже знаете. Ведь это ваш человек вывозил нас с Софьей из Америки через Кубу?

Салливан молчит, лицо его непроницаемо.

– Федяев объяснил мне, что ему нужен посредник, который сумел бы внушить доверие продавцу, то есть Софье, и соблюсти интересы покупателя, то есть самого Федяева. Он проделал большую работу, копался в прошлом Софьи и в моем. Похоже, этот человек знает Виталия Когана, владельца банка, в котором я работаю. Когда он нашел меня там, видимо, решил, что это судьба. Вы ведь тоже знаете Когана, верно? Иначе я не понимаю, как он смог устроить нам эту эвакуацию из Бостона. А Том… Ну, когда я летел в Нью-Йорк, я думал, что мне понадобится некто хорошо знающий историю ограбления Гарднеровского музея. И один мой друг в Нью-Йорке, галерист, посоветовал мне Тома.

– Я всю сознательную жизнь ищу эти картины, – в первый раз с начала рассказа встревает Молинари.

– Том очень помог мне. Например, помог вернуться сюда после незаконного выезда.

– Зачем вы вообще вернулись, Иван?

На этот логичный в общем-то вопрос у Ивана нет простого ответа. Софья открывает глаза: ей тоже интересно послушать, зачем он «вышел за молоком».

– Когда я был в Бостоне в прошлый раз, Ди Стефано торопил нас, чтобы мы поскорее вернули полотна в Музей Гарднер. Мне показалось, что реставратор не должен так спешить и что у него какой-то свой интерес. А потом я увидел в Москве, на выставке, одну работу Савина. Это трудно объяснить, но, глядя на нее, я вдруг понял, что это он написал картины, которые мы передали музею. Мне показалось, что меня и всех – Тома, музей, тех, кто придет смотреть на картины, – обвели вокруг пальца.

– Савин сказал тогда, на пленэре, что ты не видишь, – тихо говорит Софья по-русски. – Знал бы он, как ошибается…

– Я его слышал, Соня. И поверил ему.

– Говорите по-английски, – раздраженно одергивает их Салли. – Я еще не решил, как мы поступим дальше. Вы сказали, что у нас общие интересы. В чем они?

– Я думаю, что подлинные картины у вас или у кого-то из ваших доверенных людей. Мы с Томом должны увидеть эти полотна. Он давно их ищет, а я… В общем, для меня тоже это теперь важно. Но мы не выдадим вас, потому что сегодня нас отказались слушать в музее. Директор Бартлетт выгнала нас из кабинета. Для нее вопрос решен: она и попечительский совет приняли картины Суэйна. Они наверняка уже выпустили заявление, что похищенные шедевры вернулись. Я не могу говорить за Тома, но для меня эта история закончится, когда я увижу картины.

– Я и сам не смог бы сказать лучше, – подтверждает Молинари. – Мне важно знать правду, и я хочу хоть раз увидеть «Бурю». Но для Бартлетт ничего делать не хочу. Я ведь тоже мог вас убить, Салливан, когда вы меня освободили. Но сейчас, получается, я на вашей стороне, а не на стороне музея. Если надо выбирать между гангстерами и «пингвинами», выбор проще простого. Меня тут только одно беспокоит: вот люди придут в музей и увидят подделки. И мы ничего не сделаем, чтобы обман раскрылся?

– Тебе нужно задать этот вопрос Савину, – неожиданно вступает в разговор Софья. – Почему-то мне кажется, что он тебя убедит. Он всегда рассказывает историю про Джошуа Белла, есть такой великий скрипач. Одна газета уговорила его на эксперимент: встать в метро со своим Страдивари и играть то же, за что ему обычно хлопают в залах. За сорок пять минут он собрал тридцать два доллара – в три раза меньше, чем стоит билет на его концерт.

– Презрение к обычным людям меня не убеждает, – резко отвечает Молинари. – Я сам из этих.

– Все же поговори с Савиным. У него есть целая теория на этот счет.

– А чего еще вы ожидали от музея? – иронизирует Салли. – Директору надо собирать пожертвования, а много ли она их соберет под историю про то, как ей всучили копии? Завтра я покажу вам подлинники. Это, скорее всего, снимет вашу проблему, Том.

– Почему?

– Увидите завтра.

Он принял решение, и теперь мы все заодно, понимает Штарк.

Салли снова трет виски, но, как и прежде, это не приносит ему облегчения. Он закрывает глаза: может быть, так удастся приманить сон.

23. Прощание мастеров

Бостон, 2012

Доставив Салливана в «Тадж» и договорившись подобрать его там же в девять утра, бывшие гости Федяева остаются впятером.

– Я позвоню в Гринвич, в полицию, скажу про Федяева, – завидев телефонную будку, Молинари идет выполнять гражданский долг.

– Это из-за Федяева мы снова встретились, – тихо говорит Софья Ивану. – А ты договариваешься с его убийцей.

Савин, руки в карманах засаленной куртки, откликается:

– Один мерзавец убил другого, что это меняет для нас?

– Федяев заплатил тебе сполна, Петя.

– Я работал не за деньги, ты это знаешь.

– А зачем вы работали, Савин? – спрашивает Иван.

– Я много раз говорил ей, Штарк, но она не желала слушать.

– Что ты говорил? Что хочешь доказать себе и всем, что ты не хуже Рембрандта?

Тут Лори заставляет Штарка открыть рот от удивления: она на равных вступает в русскую склоку.

– Нет, Соня, он говорил не это, ты ведь его слышала.

Акцент у нее есть, но, пожалуй, даже приятный. Выучила русский, чтобы общаться с любимым на более удобном для него языке!

Савин на этот раз обращается к Штарку.

– Раз ты допер, что в музее – копии, может, поймешь и то, что я сейчас скажу. Мне шестьдесят лет, и я уже лет двадцать знаю, что я не гениальный живописец, а ремесленник. Когда-то у меня были иллюзии, но… Зато в ремесле мне мало равных. Может, и вообще нет. Вот все эти двадцать два года я воссоздавал Рембрандта и Вермеера. Я взял химические пробы с подлинников, изучил состав красок, грунтовок. Я прочитал с десяток монографий – Грена, ван дер Ветеринга, Уайта и Керби, черт знает кого еще. И еще все старинные трактаты по технике живописи, которые смог найти. Я малевал свои картинки на продажу, а все, что зарабатывал, тратил на материалы, на эти старинные холсты. Представляешь себе, что такое найти никуда не годную картину нужного размера, для которой холст поставил тот же ткач, у которого покупал Рембрандт? Подумай, как бы ты это сделал. Может, лучше поймешь, почему Софья ушла от меня.

– Это я как-нибудь сама объясню, – зло бросает Софья. – Ты играл в свои игрушки, это не имело никакого отношения ни к живописи, ни вообще к жизни. Мертвечина! И ты мертвяк.

– Это дело его жизни, Соня, – вступается за Савина Лори. – Я считаю, он совершил подвиг. И теперь люди увидят эти картины, и никто не узнает, что Питер написал их. Он даже не может подписать свою работу и знал, что никогда не сможет. И все равно делал!

– Подвиг был бы – восстановить подлинники, – парирует Софья. – А это просто шулерство. Ты обычный жулик, Петя.

– Какой мне теперь смысл с тобой спорить? – пожимает плечами Савин. – В музее люди увидят то, что помнят, или то, о чем им долго лишь рассказывали. А сколько на самом деле этим полотнам лет, четыреста пятьдесят или пять, какая разница? Даже музейный реставратор не сумел отличить эти копии от оригиналов. Хотя у него наверняка была вся информация об этих холстах.

– Федяев подкупил его, – поправляет бывшего преподавателя Штарк. – Он любил играть наверняка.

– Это ничего не меняет, – качает головой копиист. – Ди Стефано не стал бы рисковать, если бы кто-то мог обнаружить подделку. Эти картины выдержат даже компьютерный анализ: я изучил форму мазков Рембрандта и Вермеера, я научился писать, как они. Немногие могут про себя это сказать, Штарк. Впрочем, ты вряд ли понимаешь, о чем я: ты довольно легко бросил живопись.

– Вы на многое открыли мне глаза на том пленэре, – без злости отвечает Штарк. – В том числе на мое нежелание соревноваться. Я не вижу смысла в писькомерках. Каждому в конечном счете достанется то, что ему лучше подходит. Каждый возьмет свое.

– Что тобой движет? Зачем ты приехал? – Савину, кажется, действительно интересно. Иван для него – непонятная зверушка.

– Я… не люблю, когда мне врут.

Он не знает, что еще сказать, – остальной разговор на эту тему у него к Софье. И вообще напрасно он ввязывается в выяснение отношений в этом треугольнике, вдруг превратившемся в квадрат. Выручает вернувшийся Молинари.

– Ну что, завтра на первой полосе «Бостон Херальд» читаем про возвращение картин, послезавтра – про отстреленную башку человека, который их вернул. Я ужасно устал, поеду к маме. Машина ей завтра понадобится. Автобус тут оставим?

– Пусть Салли с ним разбирается, – говорит Штарк. – Завтра в девять?

– Да. Самый важный день в моей жизни. Думаете, проведу ночь без сна, стану грызть ногти? Ни фига подобного. Буду посапывать, как младенец.

Махнув им на прощание, Том забирает у Савина ключ от «Олдсмобиля» и неспешно катит в свою Маленькую Италию.

После вторжения Молинари ругаться никому больше не хочется.

– Поедем ко мне? – предлагает Иван Софье.

– Счастливо, голубки. Мы с Лори завтра не придем. Если я еще раз увижу эти четыре картины, меня стошнит. Теперь все закончилось, пора на покой. Попробуем Лигурийскую Ривьеру. У Лори талант к языкам, выучит итальянский за нас двоих.

Лори улыбается ему и обнимает его за талию.

– А кстати, почему вы не уехали раньше? – спрашивает Штарк. – Вдруг с картинами что-то пошло бы не так?

– Питер был уверен в своей работе, – отвечает Лори за Савина. – Зачем ему было бежать?

– Сейчас другое дело, – добавляет Савин. – Когда этот старый психопат застрелил Федяева, я совсем перестал ему доверять. Мало ли что он выкинет завтра? Мы уезжаем. И вам советую с ним не связываться. Если бы ему не пришлось смываться из Бостона, он бы не дал мне ничего закончить. За двадцать лет он так и не понял, что я делаю. Все долбил мне мозг про какие-то сроки…

– Я учту ваш совет, – говорит Штарк сухо. Он вообще-то согласен с Софьей насчет шулерства.

– Прощай, Савин, – устало произносит Софья. – Лори, дай поцелую тебя на прощание. Ведь наверняка не увидимся.

Лори отпускает Савина, чтобы расцеловаться со старой подругой.

– А вы приезжайте, мы напишем, когда устроимся, – говорит она. Щеки у Лори снова влажные от слез.

– Не обещаю, – бросает через плечо Савин, уводя ее прочь.

И вот наконец они вдвоем.

– Хочешь поесть? – спрашивает Иван.

– После этих мозгов на полу – скорее выпить.

– Расскажешь, как ты из Москвы попала в Гринвич?

– Очень просто. Когда ты пропал, я сразу купила билет. Прилетела, поехала сразу в ту гостиницу, где ты в прошлый раз поселился. Но тебя не было, и я решила навестить Лори. А тут как раз подоспели эти, в черном.

– Навестить Лори? Не Савина?

– Знаешь, я рада за него. Лори хорошая, смотрит ему в рот. Ну, немножко плакса. Но ему и нужно такую. Как ты сказал: каждый возьмет свое.

Держась за руки, они возвращаются в «Тадж». Но бар там уже закрыт.

– Кажется, сегодня у нас трезвый вечер, – говорит Штарк.

– Ну и здорово, – весело соглашается она, замечает такси и машет водителю.

В номере они сразу забираются в кровать. Под одеялом Иван прижимается к Софье сзади, гладит ей живот. Кожа у нее шелковистая, как у девочки.

– Зачем ты помогала Савину, если считаешь его шулером? – шепчет Штарк. – Рисковала… Даже денег почти не взяла. Ведь остальные были для него, верно?

– Для него и для Лори. В общем, у меня не было выбора – Салливан и так готов был его убить за то, что он медленно работал. Такой грех я бы на душу не взяла.

– Ты врала мне, – констатирует Штарк, стараясь, чтобы в его голосе не было упрека.

– Ни в чем важном не врала. А об остальном ты сам догадался. В автобусе ты все рассказал как было. Тебе бесполезно врать, Ванечка.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – помпезным тоном изрекает Иван. Софья прыскает в подушку.

* * *

На следующее утро вместо самого Салли их ждет в «Тадже» его записка с адресом. Адрес знаком Штарку и Софье: «прачечная» на Гарвард-стрит в Бруклайне. Видимо, Салливан решил не показывать картины там, где они хранились, думает Иван.

Лео Глик помнит их и встречает радушно:

– Заходите, заходите, я уж и чайник поставил. И мистер Салливан уже здесь.

Старый гангстер сидит в гостиной и пьет чай. Он угрюм, под глазами у него черные круги – ночь явно не была к нему добра.

– Я перевез картины сюда, – говорит он вместо приветствия. – Вернее, то, что от них осталось. Они в спальне на втором этаже. Я не пойду. Мне что-то нехорошо, голова трещит.

То, что они видят в спальне, действительно снимает вопрос Молинари насчет обманутых посетителей музея. Иван не представляет себе, как это можно было бы восстановить. На холстах острые складки, в некоторых местах краска осыпалась так, что изображение невозможно различить. «Концерт» и двойной портрет погибли безвозвратно – на холстах можно только угадать композицию. «Буря» пострадала чуть меньше, хотя морские волны реставратору пришлось бы переписывать практически заново. Да и из происходящего на суденышке более или менее различимы только сцена пробуждения Иисуса на корме да фигура пассажира – Рембрандта, смотрящего прямо в глаза зрителю. Лучше всех выглядит «У Тортони»; ее, наверное, можно было бы восстановить достаточно быстро, но она менее прочих интересна Штарку и Молинари.

– Я не верил, когда мне говорили, что, скорее всего, «Бури» уже нет, – тихо, словно на похоронах, говорит Молинари. Он привез с собой местные газеты и где-то раздобыл «Нью-Йорк Таймс» – везде через всю первую полосу заголовки кричали о возвращении главных из украденных шедевров в Музей Гарднер. Реставратор Ди Стефано высказывал уверенность, что в течение года музей сможет вернуть их в рамы, двадцать два года провисевшие пустыми, а пока картины увидят специалисты, которые смогут получить разрешение администрации. А также, добавляла директор Джина Бартлетт, самые щедрые доноры музея, поддержавшие его в трудные времена.

– Но ведь картины попали к Савину почти сразу после ограбления, – поворачивается к Софье Иван. – Неужели он не мог ничего сделать?

– К тому времени их несколько раз свернули и развернули, – отвечает Софья. – «Буря» была покрыта с изнанки толстым слоем воска – так сделали при реставрации, – и, когда Джейми ее сворачивал, он ее, по сути, ломал. Краска осыпалась почти сразу. Савин мог бы попытаться что-то сделать, но он тогда еще мало знал. Он ведь не готовился к этому. Поэтому он сразу сказал, что лучший выход – это тщательно скопировать картины. А потом появился Салливан, и, когда мы ему все рассказали и показали, он понял, что других вариантов на самом деле и нет. Ну, и увидел свою выгоду, точно как ты вчера рассказывал.

– А где вообще были оригиналы? Почему Федяев их не нашел?

– Когда Савин закончил работу, он перевез их к Терезе, бывшей жене Салливана. Когда тот пустился в бега, она вернулась в Бостон. Поначалу ее дергали копы и ФБР, потом оставили в покое. Видимо, Салли как-то поддерживал с ней связь: у них же взрослые дети. Этим утром Салливан, наверно, виделся с Терезой первый раз за двадцать лет. Почти как мы с тобой.

– Все это ужасно романтично, – говорит Молинари, – но… Как будто кто-то умер.

– Федяев, – напоминает ему Штарк.

– Помнишь, Том, как ты в первый раз увидел копии? – спрашивает Софья. – Как ты тогда обрадовался? Понимаешь, Савин в чем-то прав. Он не смог сохранить оригиналы, но сами картины он сохранил неплохо. Как умел.

– Долбаные русские, – качает головой Молинари. – У вас ничего не бывает просто.

Иван первым спускается в гостиную. Сцена, которую он застает там, будет вставать у него перед глазами всю жизнь. Старый мойщик денег в немом отчаянии застыл с какой-то склянкой в руке и ложечкой в другой. Перед ним на стуле с подлокотниками Джимми Салливан. Голова его откинута назад, рот открыт, и невидящие голубые глаза смотрят в потолок.

Штарк молча вынимает пузырек и ложку из рук старика. Только тогда Лео Глик выходит из оцепенения и опускает Салли веки.

Эпилог

Москва, 2012

Длинное письмо от Молинари? Ивану трудно в такое поверить, но вот оно. По электронной почте вообще не пишут так многословно. Уж не учит ли и Том русский «по Толстоевскому»? Впрочем, Штарк по себе знает, что, когда заканчивается что-то важное, жизнь начинает течь медленнее. Вдруг появляется время для долгих прогулок по набережным, перечитывания «Войны и мира», сочинения пространных писем. Вот уже полтора месяца, как он уволился из «АА-Банка» и не ищет новую работу.

Виталя Коган не захотел обсуждать с ним Федяева и Салливана. О смерти обоих председатель правления прочитал в новостях. И о безуспешных попытках найти убийцу бывшего русского чиновника, перед смертью успевшего вернуть в Музей Гарднер самые дорогие картины, когда-либо похищенные в Америке. И о том, как гангстер, за поимку которого ФБР обещала два миллиона долларов, был найден мертвым в доме, принадлежавшем некоему Лео Глику, эмигранту из России, которого федералы хотели бы допросить, но который, похоже, спешно покинул и Бостон, и страну. Штарк успел лишь сказать Когану, что был свидетелем обеих смертей. Но Виталя жестом остановил его:

– Меньше знаешь, Ваня, лучше спишь.

– Я видел, как летают довольно крупные свиньи, – ответил ему Штарк. – Зря ты не хочешь послушать.

Выйдя из кабинета, он написал заявление прямо в приемной. Коган пару раз звонил ему, но Иван не брал трубку. И Виталя звонить перестал. В конце концов, незаменимых в Москве нет, даже если речь идет о специалистах по нетрадиционным инвестициям.

Молинари писал: «Только что вернулся из Амстердама. Зря ты не поехал: «Буря» Рембрандта – потрясающая картина. Нос лодки на ней смотрит в другую сторону. Во вложении пара фотографий, хотя, конечно, они ничего не передают. Вирсинга говорит, что его приглашение в силе и что он собирается публиковать свою «бомбу», только когда картины снова вывесят в Музее Гарднер, значит, время у тебя еще есть.

У Арьяна все, как он нам рассказал. Как у тебя с голландским? Я сфотографировал документы, они тоже во вложении:

1. Расписка Рембрандта в получении тысячи флоринов от Авраама Францена за картину «Буря на море Галилейском».

2. Расписка Францена в том, что ни он, ни его наследники не будут никому показывать эту картину в Голландии. А если нарушат обязательство, то должны выплатить Рембрандту или его наследникам тысячу флоринов.

Первую расписку Арьян унаследовал от своего дяди вместе с картиной, вторую нашел в каком-то архиве два года назад. Говорит, что главным было знать, что именно ищешь, остальное – дело техники. Невозможно поверить, что картину так никому и не показали и даже не продали за границу, как Францен, видимо, собирался. Но верить приходится: я все видел собственными глазами.

Арьян не хотел ничего публиковать, пока «Буря» Рембрандта числилась похищенной из Музея Гарднер, потому что хотел кое-что наверняка узнать про эту гарднеровскую «Бурю».

Не знаю, рассказывал ли тебе кто-нибудь, как она попала в музей. И ее, и «Даму и господина в черном» для Изабеллы Гарднер, основательницы музея, купил искусствовед Ричард Беренсон. Обе картины были в коллекции лорда Хоупа, то есть попали к Гарднер из одного источника. Беренсон помогал Изабелле формировать коллекцию, а по ходу, кажется, обманывал ее. За эти картины он вроде бы не только взял с нее свою пятипроцентную комиссию, но и объявил ей цену на тысячу фунтов больше, чем просил продавец. Беренсон умер, прежде чем успели что-то выяснить. Так что и раньше у «Бури» была шулерская история, а если верить Арьяну, то вся она такая, с самого семнадцатого века.

Кстати, за четыре картины из коллекции Хоупа, включая эти две, Гарднер в 1896 году заплатила девятнадцать тысяч фунтов – это меньше двух миллионов долларов на нынешние деньги! Прикинь, Суэйн получил больше за свои копии!

В общем, как ты знаешь, в девяностом году выяснилось, что двойной портрет – это работа Флинка. Вирсинга подозревал, что и «Бурю» тоже написал Флинк. Теперь мы точно знаем, что так и есть. Пока я был у Арьяна, к моей маме в Бостоне приходили ребята делать компьютерный анализ «Бури». Я им сказал, что у меня есть старинная копия картины, которую вернули в Музей Гарднера, и я хочу установить авторство. Они, конечно, качали головами и цокали языками по поводу состояния картины. Но проверили ее и сказали, что с вероятностью девяносто девять процентов это Флинк. Что мне повезло, и, если картину восстановить, она будет стоить пару миллионов долларов.

Интересно, когда Арьян предложит сделать компьютерный анализ музейной «Бури», что он покажет? Насколько хорош наш мистер Суэйн, получился ли у него совершенный Флинк?

Ну, а восстанавливать я ничего не стал. Макс Финкельштейн (кстати, он просил передать привет) помог мне вставить картины в хорошие рамы, и теперь они висят у мамы дома: «Буря» – в гостиной, а «У Тортони» – в спальне. «Концерт» и двойной портрет так плохи, что вешать их мама отказалась. Она говорит, это справедливо, что картины достались ей: она, мол, имеет право на компенсацию за то, что Салливан когда-то сдал ее дядю Джерри.

Я сейчас в основном живу у мамы и часто смотрю на картины. Все-таки в них большая часть моей жизни, с которой не хочется расставаться. Я бы, например, с удовольствием поговорил с Суэйном о том, как он работал над копиями. Чтобы он все рассказал подробно. Наверняка ведь он хотел бы похвастаться. Вы с Софьей не получали от него вестей? Где он? Я бы съездил навестить.

Работать пока не хочется, хотя деньги скоро станут нужны. Я все время думаю про наше приключение. И вот какая мысль пришла мне в голову. Не хочешь ли поработать вместе? Видишь ли, в чем дело: я пытаюсь вспомнить, что именно ты сделал, чтобы все так раскрылось, чтобы все узнать. И не могу понять. Вроде бы не сделал ты ничего. Но выходит, что ничего и не нужно было… Кажется, я путано излагаю. В общем, либо тебе невероятно везет – что в моем деле совсем нелишнее, – либо ты просто такой умный. Что тем более было бы полезно, потому что сам я, ты же знаешь, не Эйнштейн. Если тебе интересно поговорить про фирму «Штарк & Молинари», приезжайте с Софьей в Бостон. Мама до сих пор вспоминает, как ты ее продинамил, и не успокоится, пока не накормит вас ужином. Даже если не хочешь ничего делать вместе, я бы просто хотел повидаться. До встречи. Том».

Приглашение Молинари кажется Штарку более соблазнительным, чем другое, которое получила Софья три дня назад. Лори написала ей из Аренцано, что неподалеку от Генуи: они с Савиным поселились там, немного осмотрелись и готовы принять Софью и Штарка у себя на вилле. Иван не уверен, что хочет поддерживать знакомство с копиистом и его подругой. Соня пока тоже не настаивает.

Захочет ли она поехать с ним в Бостон? И не вреден ли ей перелет? Пока только Иван и лучшая московская подружка Софьи, его дочь Ирка, знают, что Софья беременна.

Амстердам, 1669

«Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии», – в который раз перечитывает Рембрандт в своей старинной Библии, которую сохранил и после банкротства – никто не посмел включить в реестр и отобрать у него священную книгу.

Он знает, что уходит и что близка к завершению, возможно, последняя его картина.

Он пережил Саскию и всех ее детей. В прошлом году чума унесла Титуса, всего двадцати семи лет от роду, и, хотя в последнее время он жил отдельно, с женой Магдаленой, Рембрандт остро чувствует его потерю. Тем более остро, что он пережил и Хендрикье. У него не осталось никого, кроме пятнадцатилетней Нелтье. По крайней мере, он кое-что сможет ей оставить. Старику не на что тратить деньги, а картины, которые он все же покупал, следуя своей извечной страсти, выросли в цене – теперь он намного осторожнее, бедность научила его быть расчетливее.

Нелтье, даст бог, вспомнит его добром. Но когда будут вспоминать другие, многие скажут, что он прожил жизнь, как блудный сын из Евангелия от Луки. Он и сам понимал, что живет слишком беспечно, когда был так счастлив с Саскией. Потому и написал себя в образе блудного сына, а Саскию у себя на коленях нарядил блудницей – она тогда решила, что это повод испытать на нем свои чары. Он едва сумел закончить картину, это он помнит. А о том, что дальше в притче, он тогда думать не хотел, жил сегодняшним днем.

«И он рад был наполнить чрево рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему». Было и такое.

Если Евангелие – не просто книга сказок, он, возможно, окажется в прозрачном Лейдене на небесах. И встретит там, на берегу воздушной реки, мельника Хармена ван Рейна. И отец захочет обнять его. А старший брат Адриан, ставший мельником, как отец, скажет: «Я всю жизнь был с тобой и доброго слова не слышал, только таскал мешки, добывал хлеб для семьи. А этот, которого ты даже в университет отправил, которому позволил стать художником, – растратил имение свое с блудницами, и теперь ты так принимаешь его!» А отец ответит словами из притчи: «Сын мой! ты всегда со мною, и всё мое – твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Или это скажет не старый Хармен, а… Кто? Трудно к старости уверовать в то, в чем сомневался всю жизнь.

На холсте Рембрандт, коленопреклоненный, обритый, вернулся в небесный Лейден. Ослепший в старости отец кладет руки ему на плечи. Братья, сестра Лисбет – здесь, рядом; они простят его, раз уж простил отец. Нет только матери: она живет в девочке Нелтье, потому и не встретит его в загробном Лейдене.

На холсте никто из семьи мельника не похож на себя.

Постскриптум

Книга, которую вы прочли, – плод авторского вымысла, как всякий роман, но в основе ее лежат две реальные истории.

Первая – история жизни художника Рембрандта, или Рембранта ван Рейна. В главах, действие которых происходит в Амстердаме XVII века, нет ни одного вымышленного персонажа и в основном соблюдена историческая хронология (разве что деловые отношения Рембрандта с сицилийцем Руффо начались позже, чем описано в этой книге). Однако слова и мысли, приписанные здесь реальным историческим персонажам, мне пришлось выдумать, как бы я ни хотел этого избежать. Если вы заинтересовались жизнью Рембрандта настолько, чтобы искать ее академических описаний, рекомендую в первую очередь обратиться к трем источникам, которые были полезны мне: блестящему труду Пола Креншоу Rembrandt’s Bankruptcy: The Artist, His Patrons, and the Art Market in Seventeenth-Century Netherlands, богатой деталями книге Rembrandt: The Master and His Workshop под редакцией Кристофера Лесли Брауна, Яна Кельха и Питера ван Тиля и серии A Corpus of Rembrandt Paintings, издаваемой Рембрандтовским исследовательским проектом. Я также благодарен другим авторам, включая св. Марка и св. Луку, чей материал я использовал, ведя речь о Рембрандте и его искусстве, и надеюсь, что нежелание утомлять читателя формальной библиографией мне простится.

Вторая реальная история касается до сих пор не раскрытого ограбления музея Изабеллы Стэнли Гарднер 18 марта 1990 года. Основным источником деталей для этой сюжетной линии послужила мне книга Ульриха Бозера The Gardner Heist. Это глубоко личное свидетельство человека, для которого расследование ограбления превратилось в манию, и я настоятельно рекомендую всем, кого не смутит отсутствие русского перевода, прочесть эту удивительную книгу. Были и другие источники, в том числе – и я не стыжусь в этом признаться – Википедия, на поддержку которой я регулярно жертвую деньги и вам советую. Справедливо говорят, что в ней много неправды, но она, без преувеличения, бесценна для тех, кто умеет ею пользоваться и следовать цепочке источников, которая часто начинается именно с этого ресурса.

Я также благодарен компании Google, без чьих сервисов я не смог бы обойтись, придумывая топографию и таймлайн этой книги. Доступность сервисов Google обесценивает труд автора, но помогает ему сосредоточиться на главном, а не на технических деталях.

Наконец – и на самом деле в первую, а не в последнюю очередь – я благодарен моей жене Катерине, первому и крайне придирчивому редактору этой книги. Если в твой проект верит жена, издатель тоже рано или поздно поверит…

Content

Леонид Давидович Бершидский
Рембрандт должен умереть

1. Непростой замминистра

2. Ученик портретиста

3. Утопленник моря Галилейского

4. Сейшн не задался

5. Мурмарт

6. Психованный

7. Секрет Флинка

8. Парень с первой полосы

9. Дело техники

10. Одноклассники

11. Непохоже

12. Что смог унести

Интерлюдия: Мистер Андерсон

13. Безальтернативность

14. Девочка среди стрелков

15. Софья и кот

16. Это не Рембрандт

17. Банкрот

18. Питер Суэйн

19. Возвращение Салли

20. Смех Зевксиса

21. Никаких оснований

22. Санта-Клаус

23. Прощание мастеров

Эпилог

Постскриптум