Контровский Владимир Ильич

Криптоистория Третьей планеты

Контровский Владимир Ильич

Криптоистория Третьей планеты

Хроночасть первая. Волны времени

Пролог

Откровение третье

Ищущие

— Ты, наверно, желаешь знать, Мудрая, зачем я призвала тебя?

— Да, Королева.

— Селиана, ты видела очень многое — ещё тогда, когда ты была Главой фратрии Птицы. И потом, когда ты перешла к Мудрым, Копящим Знание…

— Да, Королева.

— Ты помнишь ещё те времена, когда я была Ученицей, когда мы столкнулись с Каменнолапыми, и когда мои отец и мать…

— Да, Королева.

— Селиана, я хочу отыскать их. На мне Долг, и я желаю, чтобы Таэона и Коувилл снова сошли в Круг Бытия здесь, в моём домене, в Объединении Пяти. Мне ведомо, что та область Тонкого Мира, куда ушли их Души, сцеплена с довольно обширным районом Привычного Мира Галактики — прежде всего с системой Жёлтой звезды — и с целой гроздью Смежных Реальностей. Тайна реинкарнации — Предельная Тайна, отслеживать вновь и вновь инкарнирующуюся Сущность невероятно сложно, но ведь… не безнадёжно?

— Да, Королева. Мы не знаем и не можем знать, где и когда Сущности, бывшие некогда Королевой Таэоной и Соправителем Коувиллом, воплотятся и обретут телесные оболочки снова — такое нам неподвластно. Мы знаем — примерно — ограниченную область Познаваемой Вселенной, где их очередная инкарнация возможна и вероятна, но точное время и место…

— А просмотр ленты воплощений?

— Королева, в секторе вероятности несколько десятков обитаемых Миров, населённых Разумными на разных ступенях развития. Носителей Разума в этих Мирах миллиарды и миллиарды, мы не сможем просмотреть всех, даже если этим займутся все Маги Объединения. И потом, разница в скорости бега времени. Пока мы смотрим, бессчётное число людей и не-людей умрут, и такое же несметное количество их родится. Нет никакой гарантии, что искомые нами Души не окажутся в процессе перехода в момент нашей проверки.

— Но как же быть, Мудрая? Что ты предлагаешь? Пойми, я не отступлюсь. Те, в ком воплотятся Души моих родителей, должны оказаться здесь. Здесь они умрут, окончат свой Круг с тем, чтобы вернуться вновь — туда, где им только и должно быть. И это отнюдь не дочерний долг, Селиана, — такое понятие для нас, эсков, малозначимо, — это жизненная необходимость. Сущности Натэны и Эндара обязаны возвратиться в свои Миры. Ты понимаешь меня, Мудрая? И я хочу знать, как это можно сделать.

— Есть всего лишь один путь, Королева. Если выделять только совершенные Души, круг наших поисков резко сузится. Но и тогда будет существовать возможность ошибки. Воплотившиеся Сущности должны проявить себя. Как мы можем помочь им в этом?

Первое — мы способны дать Предполагаемым магическую защиту от случайностей, проистекающих из естественных законов того Мира, где они находятся на данном отрезке времени. Заметь, Королева, только такую защиту. Если они столкнутся с последствиями воздействия магии, — неважно какой магии, местной или привнесённой, — то тогда защита вполне может дать сбой. Но всё-таки мы дадим Предполагаемым возможность осознать себя и реализоваться. А уж тогда мы сможем просмотреть их ленты воплощений и убедиться, те ли это, кого мы ищем, или же нет. Только так, Королева.

И ещё — местные носители магии, пусть даже магии примитивной, стоящей на изначальных ступенях развития чародейства, способны почуять воплощённые Сущности такого уровня. И тогда эти местные смогут подсказать — заметь, Королева, только подсказать, намекнуть, не более. Но это может помочь Предполагаемым понять, кто же они есть на самом деле. Правда, местным чародеям-самоучкам придётся платить за сделанную ими подсказку — пусть даже невольную, — и дорого платить. Этот Закон не обойти.

— Если это Закон — пусть платят. Наш Поиск слишком важен.

— Да, Королева.

— А если так, то действуйте, Мудрые. За любой возможной помощью ты можешь обращаться ко мне в любое время, Селиана, — и Звёздная Королева закончила разговор.

Красивая статная женщина — ну кто из обитателей Юных Миров сказал бы, что она прожила в этом воплощении больше семисот стандартных лет (двадцать две тысячи солнечных кругов по меркам времени Третьей планеты) — слегка склонила голову (внешние атрибуты почитания не важны для эсков) и удалилась, растаяла в воздухе.

Магиня-Хранительница Эн-Риэнанта (когда-то носившая детское имя Энна) осталась одна. Мысли Звёздной Владычицы не слишком долго занимало порученное Главе Синклита Мудрых Пяти Доменов — у Королевы было очень много и других дел, и тоже очень важных.

Глава первая. Кровавые боги

Северная Африка, 146 год до н. э.

Дрожащий на стенах свет масляных светильников бессилен разогнать ползущую изо всех углов темноту. Храм заполняет почти осязаемая тьма, и облик Танит различим смутно. За стенами же храма — жрица богини знает это — мрак ночи начисто съеден пламенем многочисленных пожаров. Огонь уже затопил почти всю Мегару и подступает к укреплениям Бирсы. После двухлетней осады латиняне ворвались наконец в городские кварталы, и теперь на улицах гибнут последние защитники некогда великого города. Он и остался великим, но лишь по своим размерам, а не по силе и влиянию на жизнь населяющих берега Моря народов. Семьсот лет, миновавших с тех пор, когда бежавшая из Тира царица Элисса основала на удобном месте — на выдающемся в море мысе, прикрытом с суши озером, — новый город, были наполнены взлётами и падениями, победами и поражениями.

Сыны Кар-Хадташта всегда более уповали на хитрость, нежели чем на грубую воинскую силу. Недаром, как гласит легенда, сама земля для нового города была приобретена Элиссой у местных племён за бесценок, с помощью хитрой уловки. Старейшины ливийцев согласились продать ей клочок суши, который можно покрыть бычьей шкурой. Хитроумная же предводительница финикийцев разрезала шкуру на тончайшие ремни, связала их вместе и окольцевала получившейся верёвкой весьма значительный участок — на нём хватило места для постройки Бирсы (само слово это означает «содранная шкура»): акрополя и центра будущего поселения.

Так это было или нет, но жители Кар-Хадташта хорошо запомнили и полностью согласились с известным изречением царя Филиппа, отца Александра Македонца: «Через стены укреплённого города не перепрыгнет боевой конь, но легко перешагнёт осёл, нагруженный золотом». Город рос и богател за счёт торговли и ростовщичества, хотя его сыны умели держать меч, успешно совмещали мирный товарообмен с открытым пиратством и не стеснялись применять оружие, если это сулило им выгоду. Сильное войско, составленное из наёмников, — они хорошо дрались, пока им хорошо платили, — и особенно флот, в состав которого входили первые пятипалубные корабли-пентеры, легко топившие триеры греков и триремы римлян, обеспечивали процветание державы. С ней считались на берегах Моря: и этруски, и эллины, и латиняне, и племена Африки и Азии, и иберийцы, и даже жители далёкого Оловянного острова.

Страшные боги великого города — Ваал-Хаммон, бог Солнца, и Танит, его женская ипостась, богиня Луны и плодородия, — внушали ужас окрестным народам. Богов у Юных Рас множество: одни лучше, другие хуже; одни сложнее, другие примитивнее. Страх же, который испытывали люди перед именем Ваала и Танит основывался на том, что боги эти алкали человеческих жертвоприношений. И перед их алтарями убивали не только захваченных пленников — с наибольшим удовольствием боги вкушали кровь младенцев-первенцев самих обитателей Кар-Хадташта. Мальчики умирали на тофете — специально отведённом для кровавого ритуала месте — во славу Ваала-Молоха, жизни девочек посвящались богине ночи Танит. Тела убиенных укладывали в специальные сосуды, которые плотно устанавливали один к другому. Когда чудовищный колумбарий заполнялся, весь слой могильных кувшинов засыпали землёй, а поверх начинали выстраивать новые их ряды. Шли века, и один страшный ярус сменялся следующим…

В храме царила полная тишина — шум сражения не проникал под каменные своды. Но там, в городе, льётся кровь, и умирают люди, и, в конце концов, волна битвы вкатится в святилище, и алтари рухнут. Если не удастся воззвать к Танит… Если жрица не дозовётся Владычицы Ночи, или если богиня не ответит, тогда останется только смириться и склониться перед Неизбежным. Надежда слаба, она трепещет, подобно язычку пламени, дрожащему на тонкой нити растительного фитиля, плавающего в заполняющем бронзовую чашу светильника масле. Но надежда есть — ночь безоблачна, и серебристый лик Танит вот-вот появится над горизонтом. А дальше всё (или почти всё) зависит от неё, от жрицы, от её сил и способностей. Богиня не может отвернуться от своих детей, преданно поивших её тёплой жертвенной кровью в течение веков, — надо лишь суметь докричаться до Всемогущей.

Темнота храма живая — призраки ушедших столетий пялятся на жрицу из углов, шепчут что-то еле слышное, жалуются и увещевают. Жрица, женщина с именем ночной птицы, не слушает бесплотных голосов. Что они могут ей сообщить полезного? Великий город, столица великой державы, обнимавшей некогда весь южный берег Моря и его острова, ныне умирает — это ясно. Кровавая агония близится к завершению, Кар-Хадташт умрёт, — если не случится чудо. На чудеса уповать трудно, но что ещё остаётся делать. Мечи сынов Нового Города уступили мечам пришельцев; войны, продолжавшиеся с перерывами более ста лет, сломали хребет державы моряков и торговцев.

В первой войне поначалу удача благоприятствовала внукам Тира — корабли Кар-Хадташта владели Морем и опустошали набегами италийские берега, привозя золото и рабов. Но потом произошло что-то непонятное — великолепный флот потомственных мореходов был разбит, разгромлен наспех построенными галерами северян с неумелыми и необученными командами. Новый Город оставил победителям богатейшие острова Моря, но не оставил планов отмщения.

Вторую войну удалось принести к самому порогу гордого Рима, и надменные латиняне трепетали при одном упоминании имени Ганнибала сына Гамилькара Барки. Великий полководец досыта упился вражьей кровью при Тразиментском озере и при Каннах, и долгие годы римляне боялись встретиться с ним на поле брани лицом к лицу. Но всё меняется; Кар-Хадташт проиграл и эту войну, а гонимый Ганнибал на чужбине вынужден был испить чашу с ядом — только так он смог уйти от беспощадной мести победителей.

Третья война пришла к воротам Нового Города. Да и не война вовсе, а скорее расправа, добивание некогда могучего хищника. Катон Старший каждую свою речь в сенате заканчивал словами «Delenda est Carthago!» — «Карфаген должен быть разрушен!». Он твердил это как заклинание, и римские сенаторы благосклонно кивали в ответ на эти его слова седыми, лысыми и бритыми головами. И армия Сципиона Эмилиана высадилась в Ливии и больше двух лет грызла клыками таранов и катапульт городские стены. Жители и войско Гасдрубала защищались с отчаяньем обречённых, обрушивая на головы атакующих камни и заливая римские «черепахи» — сомкнутые манипулы, укрывшиеся щитами, — кипящей смолой из громадных чанов. Молох и Танит могли быть довольны — столько крови никогда не текло вблизи их святилищ.

Но вот стальные легионы Севера продолбили камень внешних городских укреплений, вонзились в живое тело Кар-Хадташта беспощадными клинками, опустошили предместья — Утику и другие, — выжгли Мегару и загнали уцелевших защитников в Бирсу. День и ночь в стены акрополя мерно бьют тараны, и зубцы башен дробятся в щедро смоченную кровью щебёнку под пущенными из мощных катапульт тяжкими каменными глыбами.

Жрица Танит знает — час судьбы близится. Тишина храма обманчива — она готова смениться лязгом оружия, яростными воплями и предсмертными стонами. Женщина с именем ночной птицы в святилище одна, больше здесь нет никого, все остальные ушли на стены акрополя. Но жрице никто и не нужен — она всё сделает сама. Или не сделает вовсе…

Знания жрецов велики. Корни их теряются во мраке веков и тысячелетий, уходят к мудрости халдеев Вавилона и колдунов Та-Кемт и ещё дальше, к почти утраченным чародейным умениям Посвящённых из той страны, которая сгинула в волнах Внешнего Моря, что за Столпами Мелькарта. Юные Расы выбирают путь, они собирают любые знания по крупицам, и магия для них не пустой звук, каким он сделается для их далёких-далёких потомков, отринувших необъективное и уверовавших в строгий язык интегралов и научно доказанных истин.

Пора. Жрица чувствует волну лунного света, легко пронизывающего камень храмовых стен. Танит явилась, она бесстрастно взирает на залитый багровым светом пожарищ город и слушает крики и хрипы умирающих. Сейчас к ней можно обратиться, сейчас — или уже никогда.

Жрица опускается на колени на каменные плиты пола, чёрное одеяние обнимает её тело с головы до пят. Статуя Танит — прекрасная крылатая женщина, в красоте которой сквозит нечто страшное, — в двух шагах от своей жрицы. Глаза Танит закрыты, но это не имеет значения. Богиня услышит — если захочет услышать, и если женщина с именем ночной птицы сумеет сделать свой зов доступным слуху богини ночи…

* * *

Шотландия, II век н. э.

Ночная трава может быть предателем. По густой и мягкой траве в ночной темноте хорошо валяться в обнимку с девушкой своего племени, сбежавшей от бдительного надзора родителей. Тогда эта трава словно нарочно создана для того, чтобы быть любовным ложем. Так сладко втягивать расширенными и трепещущими ноздрями её ароматы, перемешанные с дразнящим, горячим запахом молодого тела подружки. Трава ласкает вас обоих нежными прикосновениями, а если она достаточно высока, то и укрывает от ненужно-любопытных взглядов.

Но вот когда скрадываешь зверя или, как сейчас, подбираешься к сильному врагу, который не спит и внимает шорохам и теням ночи насторожёнными ушами и острыми глазами бдительных часовых, вот тогда трава помеха. Как бы осторожно ты ни передвигался среди её упругих стеблей, как бы по-кошачьи мягко ни ставил ногу, трава рождает шорох. Особенно опасен голос травы, когда ночь безветренна, а в темноте идут сотни и сотни людей — кто-нибудь да и сделает неосторожное движение. И тогда настоящий воин сразу поймёт, что в ночи кто-то есть. А те, кто скрываются за бревенчатым частоколом укреплённого лагеря (они всегда строят такой лагерь, какова бы ни была усталость после тяжёлого дневного перехода), — воины настоящие. Недаром перед их мечами склонился почти весь мир. Весь мир — но только не мы, дети Зелёного острова.

Из-за невысоких лесистых холмов наползает утренний туман, ночь светлеет. Туман — это хорошо, влага смочит травы, и они станут не такими шумными. И ещё: туман не хуже мрака ночи скроет нас от ищущих взглядов дозорных из лагеря. Немного отсыреют тетивы луков, но это не так страшно — воду из них выжмут первые же натяжения тугого оружия. А волглая одежда — можно и потерпеть, не к лицу воину горного клана обращать внимание на такую мелочь.

Мы ждём, ждём сигнала и приказа вождей. Частокол близок, рукой подать, а уж достать стрелой или даже брошенным сильной рукой дротиком и подавно. Раньше мы пытались взбираться на брёвна по ремённым петлям, заброшенным на острия, но потом прекратили подобные попытки. Враг слишком опытен и внимателен — смельчаков, карабкающихся на частокол, быстро замечали и беспощадно резали. Сейчас мы попробуем по-другому.

Ночь давно переломилась и движется к утру; нам надо правильно выбрать момент, когда нас самих, затаившихся в густой траве, ещё не видно, а неподвижные фигуры солдат уже прорисовываются над гребнем деревянного вала. Вот тогда их надо быстро и точно снять меткими стрелами, затем вышибить ворота заранее припасённым бревном, топоры в руки — и вперёд, пробивать черепа полусонным. Так придумали вожди, а вот как оно выйдет на самом деле…

Нет, я совсем не сомневаюсь в мудрости старейшин, отведавших вкуса и запаха вражеской крови ещё тогда, когда я не покинул материнского чрева, но всё-таки… Если бы нам противостояли такие же, как мы (только из другого клана, ведь всем известно, что чужак — это враг), тогда сомнений не было бы (как не было бы, впрочем, и укреплённого лагеря, возникшего на зелени вересковых холмов словно по воле злой магии). Однако солдаты владеющей миром Империи — противник куда более серьёзный, это понимаю даже я, для кого этот бой первый, и кто ещё не взял жизнь своего первого врага. Нет, конечно, я умею многое, и лучше многих моих сверстников, — недаром отец учил меня всему, что знает сам, а он один из вождей клана, — но пока мои стрелы укладывали на землю только зверя, а не воина чужого народа. И именно потому, что отец научил меня многому, я знаю, насколько опасны те, за частоколом.

Империя пришла к нам больше ста лет назад. Её одетые в железо воины высадились на берега Зелёного острова с огромных, богато изукрашенных лодок с несколькими рядами длинных вёсел и двинулись в глубь нашей земли. Племена сопротивлялись, они любили войну и умели сражаться, но дрались каждый сам по себе. А строй солдат Империи походил на единое разумное чудовище, укрытое толстой шкурой панцирей и щитов и щетинившееся колючей шерстью копий и мечей. Дракон этот подминал своими тяжёлыми лапами толпы воинов свободных кланов и полз всё дальше и дальше, оставляя за собой в покорённых областях дороги и каменные строения, новые, непривычные нам городища и укреплённые валы с клыками сторожевых башен, пока не дополз до наших предгорий. И вооружены пришельцы были куда лучше — такой бронёй и такими мечами среди нас могли похвастаться только воеводы (как знаком отличия и принадлежности к знати), а у них так снаряжён любой простой боец.

И поэтому войска Империи разметали и потоптали копытами тяжёлой конницы жадные до боя, но беспорядочные скопища племён равнин, и боевые колесницы вождей сделались добычей победителей. Но здесь они остановятся, обязательно остановятся — в наши горы им не войти. Пусть огораживают уже захваченное кольцом оборонительных валов, мы переберёмся и за эти валы, и наши топоры попробуют крови врага. Так возвестили друиды, а всем известно, что они умеют провидеть будущее. Да, друиды… Их знания и могущество велики, но и страшны. Их древняя магия основана на крови, человеческой крови, и когда ветви омелы не удаётся омочить в крови пленников, подойдёт и кровь соплеменника. Если бы не отец…

Но о таком перед боем лучше не думать.

* * *

Центральная Америка, 1519 год

Санта-Мария и святые апостолы! Ну когда же это кончится? Под ногами гнусно чавкает, меж древесными стволами, поросшими мохоподобной мерзкой дрянью, ползёт липкий туман. В чаще истошно вопят какие-то невидимые твари — то ли птицы, то ли обезьяны, то ли вообще исчадия Ада. Оставленные сапогами глубокие вмятины в зелёном мокром ковре тут же заполняет густая бурая жижа, в которой кишмя кишат пиявки и прочая водяная гадость. По кочкам текут-переливаются скользкие узорчатые змеиные тела в руку толщиной, в воздухе натужно гудят мириады мелких крылатых кровососов. Тело под панцирем зудит и чешется так, что хочется содрать с себя вместе с доспехами и саму шкуру. А запах! Тянет удушающей болотной вонью, смрадом болота, которое затопило сто лет не чищеный хлев!

Аркебузы и фальконеты отсырели, так что если кому взбредёт в голову пустить в нас из-за лиан отравленную стрелу, нам и ответить-то нечем. Да и не видно в зарослях ничего. Трясинные провалы хуже волчьих ям, солдата в полном вооружении вмиг затягивает с головой, стоит только шагнуть в сторону с узкой тропы. И кричать — если успеешь — бесполезно: пока соседи разберут, что стряслось, да пока разглядят несчастного, да пока сумеют придти на помощь… А этим смуглокожим дикарям (назвать их людьми есть оскорбление Божьего промысла!) всё нипочем. Почти голые, они шагают себе через джунгли, как по ровному, как будто нет здесь ни змей, ни москитов, ни острых шипов-колючек.

Солнцу не под силу пробиться через сплошную кровлю широких листьев, оно не проникало сюда, надо думать, с Сотворения мира. То, что сейчас день, а не ночь, можно определить только по тому, что кое-что вокруг глаза всё-таки различают, да ещё жарко, жарко и влажно. Carajo! Нет, это не место для доброго христианина! Дрова в этой мокрой преисподней горят плохо, на привалах толком не обсушиться, а расчёсы от укусов насекомых быстро превращаются в кровоточащие язвы.

Всадникам легче — их несут кони, хотя самим лошадям тоже несладко. Но Эрнандо молодец, он держится уверенно, уверенность сквозит в каждом его движении, и это помогает нам переносить все тяготы пути, который уже начинает казаться бесконечным. Его девчонка (вот что значит намётанный глаз истинного идальго — заметил и разглядел под уродливой туземной одеждой настоящую красавицу, способную украсить собой избранное общество в любом из кастильских замков, даже при дворе его королевского величества) оказалась сущей находкой. После того, как её отмыли, приодели, и наш святой отец нарёк её Мариной (взамен прежнего дикарского имени, которое и не выговоришь), она не отходит от Кортеса ни на шаг, словно сделалась его второй тенью. Она умна, сообразительна (даже странно для нехристианской души), многое знает о той дикой стране, по которой мы идём. И красива, чертовски красива — Эрнандо можно позавидовать. Ничего, с помощью господней доберёмся до цели нашего пути, а там я добуду себе такую же, или нет, лучше двух. Думаю, это не будет слишком уж тяжким грехом. И золото, золото, золото — ради этого стоит терпеть!

Конечно, если бы не Марина и туземцы-проводники, нам нечего было бы и думать пускаться в путь через джунгли. Сначала многие боялись, что индейцы заведут нас куда-нибудь не туда, откуда нет дороги назад, и где гнить нашим костям до Судного дня, однако нет, обошлось. Дикари ведут нас правильно и при этом подобострастно кланяются Кортесу и бормочут что-то о детях их отвратительных языческих богов, которые наконец-то вернулись. Что всё это значит, удалось выяснить через Марину: оказывается, у дикарей бытует легенда или предание о рослых белокожих и бородатых богах (или что-то в этом роде), давным-давно ушедших на восход солнца, но обещавших непременно возвратиться. И возвратились — мы. Именно поэтому туземцы в том самом первом попавшемся на нашем пути прибрежном городе не стали хвататься за копья и усаженные обсидиановыми осколками дубины, а совсем даже наоборот — принесли нам и хлеб, и мясо, и диковинные плоды. И вообще — перешёптывались между собой боязливо, и бросали на нас благоговейные и исполненные почитания и суеверного страха взгляды, и выглядели готовыми исполнить любое наше желание.

Вот там-то мы и нашли первое в этой стране золото. Точнее, его и искать не надо было — дикари принесли драгоценный металл сами, в слитках и в виде всевозможных изделий и утвари. У многих тогда загорелись глаза, и слова Эрнандо о том, что мы пойдём дальше, к сердцу страны, перед которым первый увиденный нами город индейцев не более чем захолустная деревенька перед великолепием Мадрида, мы встретили с полным пониманием и согласием. Разве настоящий испанский идальго откажется от приключения, которое сулит ему золото, много золота? Да и нести погрязшим в язычестве туземцам свет истинной веры есть дело богоугодное — в том и состоит первейший долг верного сына матери нашей святой католической церкви. Ведь именно так шли когда-то предки наши против неверных сарацин крестовыми походами освобождать гроб Господень. А для упорствующих в ереси заблудших душ — тут Сааведра прав — добрая кастильская сталь и очистительное пламя костра лучшее средство. Господь наш милосерд, только язычники не всегда это понимают — вот и приходится объяснять им подоходчивее…

Идти тяжело, но никто не ропщет. В конце концов, перспектива разбогатеть куда лучше беспросветного нищенского существования в обшарпанном отцовском замке, который давно уже утратил былое величие времён Реконкисты, или службы в королевской армии за пару песо с очень высокой вероятностью сложить голову в каше европейских войн — дома нет, да никогда и не было сколько-нибудь долгого и прочного мира. Я не против войны, но сражаться без выгоды неинтересно. А здесь — здесь хоть знаешь, за что рискуешь (особенно после того, как видел местное золото собственными глазами)! И если уж угодит в лицо камень из пращи или стрела с кремнёвым наконечником, так на всё воля Всевышнего. Пока же Провидение к нам благосклонно, и остаётся надеяться, что так будет и дальше. Вот только скорее бы кончился этот проклятый лес…

* * *

Армия сынов Ромула по праву считалась лучшей армией Древнего Мира. Впитавшая в себя боевой опыт множества народов, спаянная жёсткой дисциплиной, имевшая наиболее совершенное для своего времени наступательное оружие и оборонительное снаряжение, именно она сделала город на Тибре столицей всей Ойкумены. Солдаты Рима были обучены сражаться где угодно: в чистом поле, в сомкнутом и в рассыпном строю, на стенах и под стенами крепостей, на улицах городов и на качающихся палубах галер, в лесных дебрях и в теснинах горных ущелий. Против легионеров не выстояли ни сплочённые шеренги македонской фаланги, щетинившейся длинными сариссами; ни нестройные толпы варваров, сильных только лишь своей отвагой; ни опытные в военном деле наёмники городов-государств на островах и побережье Моря. Любой народ владел, как правило, какой-то одной привычной для него тактикой — тактика легионов была разнообразной и соответствующей конкретным условиям сражения. И латиняне сумели первыми в кровавой истории войн создать пехоту, имеющую оружие и ближнего, и дальнего боя.

Сближаясь с противником на расстояние нескольких десятков шагов, солдаты по команде центурионов дружно метали в неприятеля град пилумов — копий с гранёными наконечниками из плохо прокованного железа. Большая часть копий вонзалась в щиты, наконечник гнулся, и древко копья волочилось по земле. Извлечь вражеское оружие времени уже не оставалось, — легионеры переходили с шага на бег и кидались в атаку, — а прикрываться щитом, в котором застряла двухметровая жердь, не слишком-то сподручно. Оставался единственный выход — бросить щит, резко повышая тем самым свою собственную уязвимость. А мечи легионеров — гладиусы, с длиной лезвия в локоть, — являлись идеальным инструментом для того, чтобы рубить, колоть и резать в душной тесноте рукопашной схватки.

Стяжавшая славу непобедимой, армия Рима шла от триумфа к триумфу, быстро забывая горечь временных поражений (но не забывая извлечь из них уроки). Остановить победное шествие легионов смогли только подвижные лёгкие конные стрелки-парфяне, уклонявшиеся в песках от боя грудь в грудь и засыпавшие медлительную пехоту Красса ливнем страшных, пробивающих доспехи стрел. После разгрома знаменитый римлянин наконец-то утолил сжигавшую его всю жизнь жажду богатства: отрубленную голову полководца победители бросили в чан с расплавленным золотом — пей! Но до этого ещё далеко…

А сейчас, увенчав штурмом почти трёхлетнюю осаду, легионы идут по горящим улицам Кар-Хадташта, ступая по лужам крови и оставляя на камнях кровавые следы грубых солдатских калиг. Отчаянное и безнадёжное сопротивление жителей города уже ничего не решает: ну выиграют ещё час, ну ещё день перед тем, как умереть или надеть ошейник раба. Да и трудно неумелым и слабым женщинам и немощным старикам с палками и камнями сопротивляться панцирям и мечам вышколенной тяжёлой пехоты латинян.

Некогда великий город пожирает пламя пожаров. Огню всё равно, что станет для него пищей: роскошный дом аристократа или лачуга бедняка — горят они одинаково весело. Рушатся стены, укрывавшие от дождя, ветра и зноя; рассыпаются золой столы, за которыми ели; превращаются в пепел ложа, на которых спали, любили и рожали детей. Улетают в небо чёрным дымом надежды и чаяния, несбывшиеся мечты и неосуществлённые желания. Город горит…

Зависть к накопленному Кар-Хадташтом богатству, к его силе и влиянию; страх, проникший в души сынов Лациума после разгрома при Каннах, когда дорога на Рим была открытой для нумидийской конницы Ганнибала; стремление завладеть чужим достоянием — всё это слилось и переплавилось в горниле властолюбия в обжигающую ненависть. И теперь ненависть эта выплеснулась наружу и потекла на гибнущий город.

Укрепления Бирсы ещё держатся, но долго ли они простоят? Хорошо ещё, что акрополь выстроен на холме (знала Элисса, какое место обвести ремнём из бычьей шкуры): тараны установить почти негде, осадные башни не придвинуть, да и катапультам труднее швырять тяжёлые камни высоко вверх. Но осаждающие упорны, они лезут на стены по приставным лестницам навстречу копьям и топорам защитников.

У обороняющихся кончается камень, они сбрасывают на головы врагов статуи и куски мраморных колонн, всё, что может, упав с высоты, размозжить и смять хрупкую человеческую плоть. А внизу павших сменяют другие, и снова багровые в свете пожарищ мускулистые тела оттягивают лапы метательных машин и раскачивают подвешенные на цепях громадные брёвна таранов.

За стенами акрополя удалось укрыться немногим — слишком мало места, да и времени не хватило. Большинство детей Кар-Хадташта остались вне спасительного — до поры до времени — каменного кольца. И сейчас, когда волна нападающих уже затопила город, почти все они или погибли, или доживают последние минуты, или бредут в невольничьих толпах к кораблям победителей, подгоняемые безжалостными ударами бичей.

Сражение не затихает ни днём, ни ночью. Когорты римлян сменяют друг друга в привычной кровавой работе, давая возможность уставшим передохнуть и перевязать раны. Богу Солнца Мелькарту надоедает за день смотреть на то, что творится на земле, в его городе, и он отправляется на ночлег до следующего утра. И тогда на тёмном небе проявляется лик Танит.

Полнолуние — богиня ночи обретает полную силу. И её жрица, женщина с именем ночной птицы, хорошо знает это. Именно сегодня она сможет вознести свою обращённую к Владычице запредельную молитву, и именно сегодня мольба эта может быть услышана. Сегодня — или уже никогда.

* * *

Да, жрецы-друиды… Хранители знаний и мудрости веков и тысячелетий, ревнители законов и заботливые воспитатели души народа… Лекари и учителя, поэты и звездочёты, толкователи и прорицатели…. Очень трудно, почти невозможно определить, что же весомее на совете кланов: лязгающее боевым железом слово военного вождя или скользящая, словно ядовитая змея (и слишком часто столь же смертоносная), речь верховной жрицы — той, кого зовут Женщиной-Без-Возраста.

…Этот запах я помню с детства. Конечно, детям не место на совете, но никакие запреты старших не могут помешать подросткам прятаться в зарослях под пологом укрывающей темноты за спинами взрослых, собравшихся в круг и внимающих. Далеко, но кое-что всё-таки можно разглядеть посверкивающими глазами и подслушать по-звериному чуткими ушами. А запах — кислый запах мокрой шерсти и меха шкур, в которые одеты воины, перемешанный с металлическим привкусом оружия, — струйками ползёт по земле, путаясь в густых травах. И вязкий дух Волшбы …

Моя мать — я помню её, хоть и был совсем мал, когда она ушла к предкам, — была и осталась для меня идеалом женской красоты. Высокая, стройная, светловолосая, с дивными глазами цвета первой весенней листвы… Мое мнение о ней как о самом совершенстве ничуть не изменилось даже тогда, когда я повзрослел и стал смотреть на девушек глазами мужчины. Мать была красивее их всех. И ещё она умела колдовать.

Она предсказывала погоду и урожай, владела даром исцеления, ведала тайны рун и законы бега звёзд. Но самое главное — она знала, на что способны Великие Артефакты: меч Калибурн, кубок Брана, кольцо Гортигерна, волшебная палочка Маса, арфа Кераунноса, доски жизни Гвендолаи, камень Фала, чаша клерика, посох времен года, зеркало Атму, копье Лугха, котел Керидвен, плащ Падаэна. Ей было известно даже, что предметы эти не были созданы людьми Зелёного Острова, но достались им в наследство от мудрецов Сгинувших, народа, чья земля утонула в волнах Западного Моря, не выстояв перед гневом богов.

Великое знание опасно само по себе, а если к этому добавить человеческую зависть к владеющему этим Знанием, злобу и жадность, — и жажду власти, — то опасность эта возрастает вдвойне. По праву матери надлежало бы занять достойнейшее место в кругу носящих небесно-голубые или белые одежды бейрдов или собственно друидов, или даже владеть скипетром и дубовым венком и облачиться в златотканое одеяние Bard ynys Pryadian, но Женщина-Без-Возраста (говорили, — шёпотом! — что она познала страсть самого Херна, бога-покровителя леса и охоты, разделив с ним любовное ложе), возвысившись от серпа и рога изобилия до яйца змеи и ветви омелы, победила. И мать похоронили в зелёном платье овиддов[1].

…Мать заболела и умерла, когда я встретил всего лишь шестую весну. Но отец был уверен, что она стала жертвой злой магии (или попросту была отравлена), однако доказать этого не смог. Он верил — нет, не верил, а знал! — в переселение душ и в бессмертие Души, но не мог надеяться снова встретить свою Настоящую Женщину в этой жизни. Воин и вождь воинов, он хранил внешнюю бесстрастность, но под этой ледяной бронёй бушевало пламя. И свои планы мести отец связывал именно со мной. Вот только, похоже, Женщина-Без-Возраста догадывалась об этом — или даже больше, чем просто догадывалась…

Перед всякой большой битвой — а тем более перед битвой с таким врагом — положено вопрошать волю богов. А чтобы боги благосклоннее отнеслись к вопрошающим, их надо умилостивить жертвоприношениями. Дети лесов, лугов и предгорий обычно приносят в жертву богам и духам природы цветы и плоды растений, реже животных, но перед кровавым пиршеством боя боги алчут человеческой крови.

Ритуал отработан веками — жертвам или перерезают горло серпом, или умерщвляют их стрелами, или сажают на кол, или связанных сжигают внутри больших чучел из веток и тонких древесных стволов. Для жертвоприношений предназначают преступников или пленённых воинов из чужого рода, но иногда, перед судьбоносными сражениями, в жертву приносят лучшего воина или красивейшую девушку из числа соплеменников. Верховная друидесса взрезает золотым серпом грудь обречённого и дарит его сердце Солнцу. Кровь жертвы — это плата племени за победу, которую боги даруют ему в грядущей битве, это выкуп за право и дальше жить на этой земле.

Мать говорила, — я очень хорошо помню это, — что кровавые жертвы несовместимы с Истинной Магией Жизни, что обычай этот привнесён извне Мировым Злом, что кровь жертв рано или поздно падёт на головы заблудших и приведёт к гибели всех друидов и к угасанию трепетного пламени магических знаний, которые они унаследовали. Её слышали и слушали, — её уважали, женщин наш народ вообще почитает как дарующих жизнь и хранящих очаг, тем более женщин мудрых, — но слушали по-разному. Та, чьё имя я не хочу произносить, Женщина-Без-Возраста, прямо обвинила мать в том, что она пренебрегает волей богов и древними обычаями, а это неизбежно погубит весь наш род. Дело дошло до суда, но мать сумела доказать, что она вовсе не желала и не желает зла своему племени, а подчинить себе её сознание верховная друидесса не смогла — мать не уступала ей в магии. В тот раз Женщина-Без-Возраста отступила, но не признала своё поражение и ничего не забыла.

…Весенние состязания среди молодых воинов племени, встречавших своё первое лето как полноправные мужчины, всегда один из самых больших праздников наряду с праздником урожая и месяцем свадеб. Я победил, я был невероятно горд, ощущая на себе завистливые взгляды юношей и восхищённые взгляды девушек. Я так гордился собой, что меня даже не смутил огонёк тревоги в глазах отца, огонёк, заметный даже под его густыми выцветшими бровями. Отец всё понял сразу.

Гроза разразилась над моей головой после совета вождей кланов, на котором было решено объединить все наши топоры. Женщина-Без-Возраста молчала, пока предводители воинов обсуждали военные подробности предстоящего совместного удара по врагу, но когда вожди пришли наконец к согласию и уже потребовали было пива, она вдруг встала и подняла руку. Она имела на это право.

— Слушайте меня, воины народа холмов и лесов! Враг, стоящий перед вами, силён и очень опасен. Я не сомневаюсь в силе ваших рук, в остроте копий и в меткости ваших стрел, в храбрости ваших сердец. Но солдаты Империи испили слишком много крови нашего народа, и эта кровь укрепила их. Одолеть магию этой пролитой крови может только другая кровь — кровь нашего рода, отданная богам нами же самими. Боги примут эту жертву и даруют нам победу. Я изрекла волю богов!

Стало так тихо, что было слышно, как потрескивают сучья в костре, как шелестит под слабым ночным ветерком листва священного дуба, как разрезают воздух мягкие крылья ночных птиц. Стало так тихо, что, казалось, слышен звук лунного луча, падающего с тёмного неба. На памяти всех без исключения присутствующих не бывало ещё требования Большой Жертвы, хотя об обычае этом, конечно же, знали. Я почувствовал, как по спине пополз липкий холод, ибо понял, кто же именно будет принесён в жертву, но тут тишину взмахом клинка разрезал голос отца.

— Вожди кланов, братья! Слово вождя и воина нашего народа крепче железа и камня. Ему верят не только люди, но и духи, и боги! Здесь и сейчас, перед этим священным огнём, под ветвями Отца Нашего Дерева с венками омелы на них, я даю клятву, что за победу в завтрашнем бою я принесу в жертву сердце предводителя врагов или же — если не смогу сделать этого — отдам своё собственное. А в знак готовности отдать свою кровь…

Меч с шорохом покинул ножны, отец вытянул над огнём костра ладонь и полоснул по ней остро отточенным для битвы лезвием. Густые капли горячей алой крови сорвались одна за другой с его запястья и с шипением исчезли в пламени. На какой-то краткий миг пламя изменило цвет. Боги приняли клятву.

Женщина-Без-Возраста метнула на отца взгляд змеи, из-под самых клыков которой выскользнула добыча. Отец выдержал этот взгляд, не моргнув, — недаром он столько лет делил кров и ложе с колдуньей, — только на скулах его вздулись тугие желваки. Верховная друидесса опустила глаза. Она умела смиряться с неудачами — временно, — но никогда не отступала окончательно от своих намерений. И она ничего не прощала…

Тишина отпрянула под кроны деревьев вспугнутым зверем. Запенилось в чашах и кубках пиво, зазвучал смех и хриплые голоса рогов и волынок. А я сидел и слушал, как колотится моё сердце, силясь проломить тесную клетку рёбер, только сейчас осознавая в полной мере, от края какой пропасти оттащил меня отец.

* * *

Вот это город! Конечно, он совсем не похож на города Кастилии (а мне довелось повидать и Толедо, и Севилью, и портовый Палос, и даже Мадрид), но если говорить хотя бы о размерах, то… Да и не в размерах дело. Город стоит на озере — туземцы называют это озеро Тескоко, — на острове, точнее, на многих островах, соединённых между собой и с берегами озера дамбами. Причём часть из этих островов искусственные, сооруженные из донного ила, который обитатели города на озере терпеливо, долгие годы, черпали из воды. Корни растений переплели и скрепили эти острова, образовав надёжную опору домам.

Самый большой остров — центр города — пересечён каналами, через которые перекинуты мосты. Мосты эти легко снять, и тогда каждый квартал превратится в крепость внутри крепости, тем более что дома здесь каменные (правда, крыши тростниковые или соломенные, так что гореть будут). Но всё равно, брать этот огромный город приступом — дело ох как непростое, да и жителей в нём — как муравьёв в муравейнике. Понятное дело, наши мечи куда лучше их дубин, и лукам со стрелами далеко до пушек, но вот хватит ли у нас пороха и пуль перебить всех индейцев… Уж больно их здесь много — прям оторопь берёт. Сцепишь пальцы на рукояти шпаги, вроде как спокойнее делается…

Но штурмовать Теночтитлан нам не пришлось. Мы вошли в него, как почётные гости императора Монтесумы — так зовут правителя ацтеков (сами же они называют себя теночки — отсюда и название столицы). Вошли по главной дамбе (она сложена из больших камней, прочно скреплённых цементом, и так широка, что по ней могут проехать рядом — стремя в стремя — десять всадников в полном вооружении), с юга, в строгом походном порядке: впереди кавалеристы с самим Кортесом во главе, затем три с половиной сотни испанских пеших солдат. Потом носильщики несли пушки, боеприпасы и другие грузы. Замыкали колонну несколько тысяч тлашкаланских воинов. Ацтеков они ненавидят люто, и Эрнандо прозорливо поступил, сделав из тлашкаланцев своих верных союзников. Эти дикари хорошо дерутся (это мы испытали на собственной шкуре), они в несколько раз увеличили численность нашего войска, и их не жалко бросать на самые опасные участки битвы. Чего жалеть язычников, поклоняющихся каменным идолам, пьющим человеческую кровь, — пусть бьют друг друга!

…Чертовски приятно чувствовать себя сыном бога (пусть даже какого-то там Кецалькоатля!). За деревянным подъёмным мостом, у городских ворот с башнями нас встретил сам Монтесума — невиданная честь для горстки дерзких пришельцев! Местный король прибыл на паланкине — владыке не пристало ходить пешком, словно простому смертному. Он и на землю-то не ступал, не касался подошвами своих золотых сандалий грешной тверди. Перед ним сановники торопливо расстилали драгоценные ткани, и главный вождь идолопоклонников неспешно шествовал по этим тканям.

Ему, совсем нестарому ещё человеку в роскошном плаще и в причудливом головном уборе из зелёных птичьих перьев с золотыми украшениями, беспрекословно повинуется громадная страна с миллионами и миллионами жителей. Теночки покорили множество соседних племён, те платят им дань и дают воинов. Если бы десятки (если не сотни!) тысяч индейцев навалились бы на нас где-нибудь на равнине (где такой несметной массе людей можно развернуться, окружить врага и напасть со всех сторон), ещё на дальних подступах к столице, мы бы и часа не продержались. Не помогли бы ни кони, ни латы, ни аркебузы! Задавили бы толпой и разорвали бы на части голыми руками — ацтеки храбры, и умирать в бою умеют бестрепетно…

Монтесума предоставил нам громадный (в нём без труда разместились все семь тысяч человек нашей экспедиции) дворец своего покойного отца Ахаякатля. И даже не дворец, а множество одноэтажных каменных строений (лишь в центре расположено двухэтажное), обнесённых сплошной толстой стеной с массивными башнями. Это обстоятельство весьма обрадовало Эрнандо! Нас ждали столы, уставленные разнообразными яствами и напитками, но Кортес сначала расставил фальконеты и часовых (пригрозив, что за самовольную отлучку с поста повесит собственноручно), а уж потом разрешил начать пиршество. И спали мы так, как давно уже не спали (а некоторым и вовсе не доводилось) — на мягких матрацах, на пуховых подушках, под лёгкими, но тёплыми одеялами…

Нам разрешено всё — ну, или почти всё. Нам постоянно и в изобилии поставляют еду, нам дают людей для выполнения любых работ. Например, с помощью местных лесорубов и плотников мы в течение нескольких недель выстроили две бригантины для плавания по озеру (правда, это случилось позже, когда Кортес умудрился сделать Монтесуму своим добровольным пленником и начал от его имени фактически править всей страной). Император ацтеков принимает нас в своём дворце и устраивает в нашу честь роскошные пиры — я впервые в жизни попробовал шоколадный напиток (в Европе его ещё не знают). Монтесума одаривает нас богатыми подарками, да ещё какими — золотом!

И всё же местные жители есть исчадия адовы! Они приносят в жертву своим дьявольским богам человеческие сердца, которые вырезаются прямо из живой груди пленников. Их жрецы, худые, бритоголовые, с отрешёнными лицами, похожие в своих чёрных одеяниях на громадных здешних птиц-падальщиков, весьма поднаторели в этом сатанинском умении. И ещё у них в ходу обычай, явно заимствованный у обитателей преисподней: они вдыхают дым и выпускают его потом изо рта и ноздрей! Я видел своими собственными глазами, как после обильной трапезы Монтесуме подносили резную деревянную трубку, набитую какими-то сухими листьями. Листья поджигали, и король дикарей глотал дым с видимым удовольствием. Выдыхаемый дым расползается причудливыми кольцами и змеями, и мне поначалу показалось даже, что дым этот пахнет серой. Хотя на самом деле запах его приятен…

Зато индейские женщины куда как хороши: со смуглой кожей, с загадочно поблескивающими тёмными глазами и с ниспадающими на плечи (по местной моде) густыми чёрными волосами. И они очень чистоплотны — ежедневно купаются! У нас дома далеко не каждая знатная сеньора к такому приучена. Помнится мне, её королевское величество Изабелла (да простятся мне не слишком верноподданнические мысли, не очень приличествующие истинному идальго!) около тридцати лет назад, во время осады Гранады, вообще не мылась и не меняла сорочки, пока испанские войска не взяли эту последнюю твердыню мавров на нашей исконной земле и не завершили Реконкисту. А эти дикарки похожи на цветы, которые так приятно мять грубыми руками, привыкшими держать меч. И я не отказываю себе в этом удовольствии…

* * *

Жрица с именем ночной птицы медленно закрыла глаза. Теперь её не отличить от статуи Владычицы Ночи: такая же отрешённость, точно так же спадают скрывающие фигуру тяжёлые складки темного одеяния, те же длинные волосы (во мраке, затопившем храм, каменные пряди выглядят точь-в-точь как живые), то же неподвижное прекрасное — и страшное в своей красоте — лицо…

Сознание и память жрицы распахнуты — это часть ритуала, — и медленно всплывают перед мысленным взором причудливые видения, следы реально случившегося когда-то…

…Холмистая местность, граница песков пустыни и предгорий. Слепящий свет жгучего солнца — песок кажется расплавленным. Дрожит над барханами пелена зыбкого марева, размывая их жёлтые контуры, и скользит-струится по склону живой металлической лентой пружинистое змеиное тело.

Девочка в рваной накидке неопределённого цвета сидит на корточках на склоне песчаного холма (на коленки опуститься нельзя, песок сожжёт кожу) и внимательно следит за змеёй. Не надо бы ребёнку отходить далеко от селения на берегу Моря, опасности стерегут на каждом шагу, хотя вокруг, насколько можно разглядеть, не видно никого и ничего. Но любопытство, даже нечто большее, чем простое любопытство, влечёт дочь людского племени с непреодолимой силой.

Змея поднимает голову, и взгляд её желтых немигающих глаз встречается с взглядом серых глаз девочки. Змея удивлена — человеческое дитя не боится. Хотя кто может прочесть мысли, ползущие в покрытой чешуёй узкой голове…

Секунды растягиваются до пределов вечности, когда две пары глаз — человеческих и змеиных — встречаются и смотрят, смотрят друг на друга…

Песок скрадывает звук, и поэтому фигуры четырёх всадников возникают на гребне бархана бесшумно, подобно ночным призракам. И слишком поздно девочка замечает их…

Она взмётывается испуганным зверьком, кубарем скатывается вниз и бежит — только песок разлетается под быстрыми и тонким, но крепкими её ногами. Однако свистящая петля волосяного аркана оказывается быстрее…

Грязная тряпка во рту, и режет запястья грубая верёвка, и очень неудобно висеть вниз головой поперёк лошадиного хребта. Частые и злые слёзы капают на горячий песок, и тут, словно в ответ на эту боль и обиду, над пустыней виснет хриплый крик, полный смертной муки…

И девочка видит (не глазами, нет), что произошло. Разбойник — тот, который забросил трепыхающуюся живую добычу на пропахший конским потом чепрак, не заметил змеи. Наверно, он наступил на неё — ведь змеи не нападают на человека. Да, конечно, он не заметил ползучую смерть и случайно поставил ногу не туда, куда следовало. И змея — наверно, она чисто случайно ударила его сзади под колено. Придись удар чуть выше, в край груботканой одежды, гадина не дотянулась бы до тела, а чуть ниже её зубы встретили бы прочную кожу сапога. Но две кривые ядовитые иглы с убийственной точностью вошли в мягкую плоть в самом уязвимом месте…

И девочка видит, как на губах катающегося по песку человека выступает пузырящаяся зеленоватая пена, как он выгибается дугой и застывает неподвижно. Видит она и страх, проступивший на лицах медленно пятящихся к своим лошадям кочевников. А змеи — змеи не видно, словно тварь зарылась в песок. Что ж, змеи умеют зарываться в песок…

И это был тот самый первый раз, когда девочка видела не глазами и почувствовала дыхание и присутствие Неведомого …

Шатры среди финиковых пальм, люди, верблюды, лошади, ослы… Толстый человек в узорчатом халате с широким матерчатым поясом, за который заткнут изогнутый бронзовый кинжал. У него злые глаза привыкшего отдавать приказы. Девочка не знает языка племени песчаных дикарей, но она понимает, чего хочет этот человек: затащить её в свой шатёр, повалить на ворох ковров и грубо овладеть ею. В груди она чувствует жжение, словно там, возле сердца, разгорается маленький, но жгучий костёр. И ещё чувство гадливости и бессилия…

Другой человек, в длинной одежде, с пронзительными горящими глазами на высохшем костистом лице… Он прерывает того, с кинжалом, прерывает резко и властно, словно имеет на это право. Предводитель разбойников не уступает, в его гортанном голосе прорезаются визгливые нотки, но тут он встречается взглядом с глазами маленькой исцарапанной пленницы в рваной накидке и замолкает, словно проглотив язык, — потому что глазами девочки на него смотрит сама Смерть. Потом девочка узнает, что всего через два восхода солнца на этот лагерь нападут соседи из другого разбойничьего рода, — шакалы дерутся даже из-за обглоданных костей, — и первая же прилетевшая с вершины вон того холма стрела найдёт жирное горло вожака песчаных грабителей…

А сейчас она покорно следует за взявшим её за руку худым и высоким человеком, подчиняется, потому что чувствует Силу этого старика. Через много лет она узнает, что служитель Бога не ведал жалости, он всего лишь выполнял свой Долг. Слуги Бога, простёршего свою охраняющую длань над Отцом Городов Тиром, искали Отмеченных Печатью среди всех окрестных народов, и жрецу было важно, чтобы девочка пришла в храм Владычицы Ночи девственницей…

Подземелье, блики факелов пляшут на каменных стенах, вырезая на них причудливые тени… Тягучая завораживающая музыка, и плывут в такт этой музыке стройные и гибкие обнажённые тела девушек, окрашенные отсветом пламени в цвет горячей бронзы… И она среди них, среди танцующих Танец Посвящения, а за границей очерченного трепещущим багровым светом круга качаются, повторяя движения танцовщиц, чёрные змеиные головы на уходящих во тьму длинных телах. Музыка убыстряется, в неё вплетаются ритмичные голоса бубна и маленького барабана, бронзовокожие фигуры изгибаются и кружатся всё быстрее и быстрее; и подползают из темноты змеи, и приподнимаются на хвостах, словно вырастая из каменных плит пола…

Короткий вскрик, и тут же следом за ним другой. Две девушки заступили за край светового круга, вошли во тьму, и беспощадные ядовитые зубы тут же отыскали их ничем не защищённые тела…

Резкий голос медного гонга обрывает музыку. Будущие жрицы богини Танит — нет, уже ставшие ими, — застывают в причудливых позах. Пламя факелов разом вспыхивает ярко-ярко, граница света стремительно наступает, освещённый круг ширится, и змеи торопливо уползают во тьму…

Несколько тёмных фигур в плащах и с закрытыми лицами уносят тела непрошедших таинство. А затем пламя разгорается ещё ярче, и в круг багрового света вступает жрец, изрекающий волю богов. Он медленно поднимает вверх руки, одновременно разводя их в стороны. И за спиной жреца проступает из мрака фигура Владычицы Ночи. Глаза богини закрыты, но все в подземелье ощущают Её взгляд. Чувствует этот взгляд и она, ставшая Её жрицей, отдавшей Танит всю себя и вкусившей Её силы. Нет больше девочки, похищенной из маленького селения на берегу Моря, а есть служительница Богини, женщина с именем ночной птицы…

И разгорается возле сердца маленький, но жгучий костёр…

И это был второй раз, когда она видела.

Скрипят вёсла, и плещет за деревянным бортом гаулы вода Моря. Корабль держит путь в Кар-Хадташт, и жрица Танит плывёт на этом корабле. Такова воля Владычицы: отныне место жрицы там, в Новом Городе, сыне Тира.

Сияющий Мелькарт поднялся над горизонтом; и высветились башни и стены Кар-Хадташта, и берег, и гавань, забитая кораблями. Жрица стояла на носовой палубе и смотрела на город, которому волей Танит назначено быть ей домом. Жрице не было никакого дела до мыслей других людей на борту гаулы. Впрочем, она хорошо знала, что в этих мыслях нет ни капли непозволительного, а есть только лишь боязливое почитание той, которая является служительницей Богини Ночи. Никто не посмел бы взглянуть на женщину с именем ночной птицы как на просто женщину. Танит, женская ипостась Ваала-Молоха, не потерпит такого святотатства, гнев её будет ужасен и настигнет дерзкого в любом месте Ойкумены и даже за её пределами…

Жрица убивала. Сама она не считала это убийством, она просто выполняла волю Владычицы и приносила ей то, что требовала богиня — дымящиеся человеческие сердца, вырезанные кривым жертвенным ножом из груди подаренных Танит. Жрица не запоминала лиц гибнущих на тофете — ей это было безразлично. Танит должна пить горячую кровь, тогда Её сила не оскудеет; и не иссякнет плодородие жён Кар-Хадташта; и на смену одной принесённой в жертву девочке родится десять других.

Но приходили сны, и в этих снах женщина с именем ночной птицы была другой. Не было кровавого алтаря, не кричали в страхе убиваемые на этом алтаре, не капала алая кровь с потемневшего бронзового лезвия. Наоборот, под руками женщины из камня прорастали цветы, птицы безбоязненно садились на ладонь, и пушистые зверьки тыкались ей в ноги и смотрели на неё доверчивыми круглыми глазами. И цвет одежды был другим: чёрные тона ночи сменялись то изумрудной зеленью юной листвы, то голубизной весеннего неба…

Женщина просыпалась в страхе, падала на колени перед статуей Танит и взывала о прощении, обращаясь к холодному лунному лику, медленно и безмолвно плывущему по ночному небу…

Жрица великолепно умела управлять своими мыслями и чувствами. Она хранила верность и преданность Танит и знала — Владычица Тьмы рано или поздно вознаградит её за это. Она не спрашивала себя, откуда взялось это знание, просто ей было известно, что это именно так. Вот и сейчас, в напряжённой темноте пустого и гулкого храма в осаждённой Бирсе, она была уверена в том, что богиня услышит её; и что-то должно произойти…

До слуха жрицы докатился отзвук далёкого глухого удара, и каменный пол под её коленями ощутимо дрогнул. Женщина с именем ночной птицы увидела: огромный кусок стены, подточенный жалами таранов, медленно и грузно осел, разваливаясь в клубах пыли. Крики людей заглушил яростный лязг оружия — враг ворвался в акрополь, в сердце Кар-Хадташта.

Жрица вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и с нарастающей радостью ощутила внутри себя, у сердца, разгоравшееся пламя маленького, но жгучего костра. Горячая волна стремительно затопляла всё её существо, жрица распростёрлась на плитах храма перед статуей богини, беззвучно повторяя:

— Танит, Танит, Владычица Сущего! Я слышу тебя…

* * *

Отец молчит, но я чувствую, что он хочет сказать мне что-то очень важное. Мы сидим в стороне, у мощного ствола огромного дуба, достаточно далеко от костров, вокруг которых всё ещё поют и пляшут, несмотря на глубокую ночь. Густые заросли надёжно укрывают нас от посторонних взглядов (если кому-то вдруг взбредёт в голову подглядывать), а шорох ветвей приглушит негромкие слова, которые будут сказаны. И отец начинает говорить — медленно, взвешивая каждую фразу.

— Я знаю, тебя интересует, почему я так поступил, сын?

— Да, отец.

— Я вовсе не обижу тебя, если скажу, что для вождя клана из народа лесов и вересковых холмов благо его клана — и всего племени — гораздо важнее судьбы его сына, пусть даже единственного и рождённого единственной его Настоящей Женщиной. Я уверен, что ты правильно поймёшь меня, сын.

— Я пойму тебя правильно, отец.

— Мы жили с твоей матерью долго и счастливо, хотя… — голос отца при этих словах почти неуловимо дрогнул, — …мне хотелось бы прожить с ней всю эту жизнь, до самого заката…

Отец говорил правду. Люди кланов вообще правдивы, а уж в разговоре с родным сыном, да ещё на столь важную тему… После смерти матери так и не появилась та, которая смогла бы её заменить и стать мне и моим сёстрам новой матерью. Да, у отца бывали случайные женщины, и многие из них очень хотели сделаться настоящей, а не временной женой вождя, но он в этом вопросе оставался твёрд, как скала. Кстати, такое поведение знатного воина выходило за рамки общепринятого, и друиды не раз и не два прямо говорили отцу об этом, но он лишь отмалчивался.

— Ты дорог мне не сам по себе, а прежде всего как память о Ней. Но даже ради этого я не пошёл бы поперёк древнего закона и против воли верховной друидессы. Она враг мне и тебе, но не враг всему нашему народу, и она по-своему заботится о его благе — так, как она это благо понимает. Нет, всё гораздо серьёзнее, сын.

Я весь обратился в слух. Никогда раньше отец не говорил со мной так, хотя я знал, конечно, что он прям в словах и в делах, что он меня любит, и ощущал его заботу о себе — именно заботу, а не мелочную опеку и желание укрыть детёныша от любого свежего ветерка.

— Так вот, сын, всё дело в тебе — в тебе самом.

— Я не понимаю тебя, отец…

— Объясню. Когда-то очень давно, многие тысячи лет назад, там, — отец указал на закат, — среди волн Великого Моря был огромный остров, населённый могущественным народом. Мудрецы этого острова владели многими тайнами Мира, в том числе тайнами магии. Но однажды с небес упал громадный камень, посланец Мирового Зла (так гласят предания), который погубил и сам этот остров, и всех его обитателей. Точнее, почти всех — кое-кому удалось спастись. Спастись — и унести с собой часть древнейшего Знания. И крупицы этого Знания сохранились до наших дней, сохранились благодаря усилиям таких, как твоя мать.

— Я знаю об этом предании, отец.

— Было бы удивительно, если бы сын Хранящей не знал об этом, — сурово произнёс отец. — Так вот, мать знала. Она знала очень многое, такое, что неведомо даже Женщине-Без-Возраста — законы Круга Перевоплощений, например. Вскоре после того, как ты появился на свет, матери было видение. Она проснулась среди ночи, разбудила меня и долго не могла успокоиться. И это были не пустые женские страхи — ими её было не напугать…

И это тоже было правдой — мать была куда крепче сердцем, чем многие мужчины. А отец продолжал.

— Неподалёку жил в лесу отшельник-одиночка. Из бардов. Говорили, что он самый лучший прорицатель из всех, которые появлялись на Зелёном острове за несколько последних поколений. Не знаю, может это и так. Как бы то ни было, мать решила обратиться к нему, дабы проверить смысл увиденного ею.

Отшельник выслушал её очень внимательно и сказал, что младенца — то есть тебя — нести к нему не нужно, бард сам к нам придёт. Уже одно это было необычным, и я насторожился. И твоя мать тоже насторожилась — а я привык ей верить и знал, что она не будет тревожиться без серьёзных на то причин.

Отшельник пришёл к нам той же ночью. Он был очень стар — я помню его глубоким стариком с той поры, когда я сам был ещё ребёнком, — но ходил легко и пружинисто, словно волк на охоте. Он бросил на тебя один-единственный быстрый взгляд — и пошатнулся. Краска отхлынула от его лица, он повернулся к матери и сказал ей несколько слов на неизвестном мне языке. Выслушав старца, мать побледнела тоже — а пугливой её никто и никогда не посмел бы назвать. А затем отшельник ушёл, не прощаясь, но до своего обиталища не добрался — утром его нашли в лесу. Мёртвым. Остановилось сердце. Это никого особенно не удивило: ведь всё-таки друид был древним стариком. Никого — кроме твоей матери…

Отец замолчал, и я не смел прервать его молчание. Помолчав, он снова заговорил.

— Она так и не передала мне точного смысла сказанного ей старым прорицателем. Сказала только: «Бывает смертельно опасное знание — оно убивает. Поэтому-то и умер старый бард. Я не хочу, чтобы такая же судьба постигла бы и тебя. Тебе надлежит знать одно — наш сын очень важен для будущего. Сохрани его любой ценой, если ему будет грозить опасность». И вчера я выполнял волю твоей матери, сын.

Я молчал, потрясённый услышанным.

— И ещё, сын, — добавил отец. — Я спас тебя от непосредственной, явной угрозы. Но Женщина-Без-Возраста никогда не оставляет задуманного на полпути, и смерть твоей матери — вернейшее тому подтверждение. Верховная друидесса способна наложить на тебя заклятье, — если уже не сделала этого, — которое проснётся неведомо когда и сработает неизвестно как. Будет осторожен, сын. Помни о том, что ты сегодня узнал.

— Я буду осторожен, и я буду помнить, отец.

— Тогда иди, — он положил мне руку на плечо. — Я сказал тебе все, что хотел сказать, и что надо было сказать. Ночь коротка, — особенно когда ты молод, — и Реган (вот уж не думал, что отец знает про мою девчонку!) уже вся извелась, ожидая тебя среди вереска. Не обмани её ожиданий, — отец усмехнулся по-доброму, — но помни, что послезавтра, нет, уже завтра — бой. Твой первый настоящий бой, сын.

* * *

Верёвка, которая стягивает мне запястья, врезалась в кожу. Голова гудит, и перед глазами плавают разноцветные пятна. Здорово же меня огрели палицей… Если бы не шлем, обсидиановые шипы, которыми усажены боевые дубинки теночков, наверняка пробили бы мне череп. Хотя, быть может, оно было бы и к лучшему — умер бы сразу и не мучаясь. А теперь, очень даже на то похоже, мне предстоит нечто гораздо более неприятное…

Почти девять месяцев (думаю, у многих местных женщин успели родиться от нас дети) мы были хозяевами Тенчтитлана, да что там Тенчтитлана — всей страны! Кортес убедил-заставил Монтесуму переселиться к нам, во дворец Ахаякатля, под «защиту» испанских пушек. Эрнандо и не думал, конечно, защищать этого закоренелого язычника, кичащегося своим мнимым величием. Просто пока эта священная для всех ацтеков особа находилась в наших руках, мы могли делать здесь всё, что нам вздумается — его же именем.

Когда в столицу прибыл касик, виновный в нападении на испанцев в Вера-Крусе, Монтесума не стал даже слушать его объяснений, — мол, Малинцин (так теночки звали Кортеса) сам во всём разберётся. И Эрнандо разобрался — касика и семнадцать его военачальников без лишних проволочек сожгли на костре. Причём во время казни на повелителя ацтеков надели оковы — знак рабства и позора. И ничего, сошло, — огромная толпа людей, присутствовавшая при сожжении несчастных, стояла тихо и покорно…

А во дворце мы обнаружили замурованную дверь, которая вела в тайную комнату, битком набитую сокровищами. Монтесума хранил свою казну во дворце отца! И вот эти поистине несметные богатства оказались у нас! После делёжки (пусть даже и не слишком справедливой, Эрнандо себя не обидит) все мы стали богачами. Некоторые из наших изготовили для себя (с помощью местных ювелиров) из захваченного золота массивные цепи и надели их под панцири. Всевышний уберёг меня от такого опрометчивого шага, ибо все, которые так поступили, уже мертвы, и их тела обгладывают раки этого проклятого озера…

Золото сослужило нам добрую службу. Этот недоумок Веласкес, губернатор Кубы, послал сюда Нарваэса с большим отрядом и с приказом доставить на Кубу Кортеса — закованным в цепи. Ну и что из этого вышло? Эрнандо вышел навстречу отряду и попросту перекупил солдат Нарваэса ацтекским золотом (правда, без небольшой драки не обошлось), захватил каравеллы, снаряжённые Веласкесом за свой счёт, и увеличил нашу армию до тысячи трёхсот человек, из которых почти сотню составляли всадники. Теперь-то мы поговорим с этими поклонниками кровавых богов по-другому!

Но пока мы отсутствовали, Альварадо, оставленный Кортесом своим заместителем и командиром гарнизона в Теночтитлане, наломал дров. Золото — оно имеет свойство ослеплять, и жадность едва не сгубила Альварадо и всех его людей. А дело было так.

Ацтеки ежегодно, в мае, проводили празднества в честь своего грозного бога войны Уицилопочтли (того самого, которому приносили человеческие жертвы). Поскольку храм этого бога находился по соседству с дворцом Ахаякатля, где жили испанцы, то ацтеки испросили у Альварадо разрешения устроить праздник во дворе Большого Теокалли — самой главной пирамиды города. И заместитель Эрнандо разрешил — при условии, что собравшиеся не будут иметь при себе оружия.

Шестьсот ацтеков из самых знатных родов, пышно разодетые и украсившие себя драгоценностями, собрались на праздник. Никто из них не обратил внимания на группы испанских солдат во дворе храма — все давно привыкли к тому, что испанцы никогда не расстаются с оружием и доспехами и принимали их за зрителей. А зрители — по сигналу — обнажили шпаги и ринулись резать безоружных.

Альварадо толкнула на это обыкновенная алчность — ему хотелось завладеть золотыми украшениями и не делиться при этом с Кортесом. Теночки не могли сопротивляться голыми руками, к тому же их ошеломила свирепая внезапность нападения. Солдаты Альварадо перебили всех — вся лестница храма оказалась залита кровью. И эта глупость заместителя Кортеса переполнила чашу терпения — на следующий же день тысячные толпы индейцев атаковали дворец.

Ацтеки шли и шли, как одержимые, не считая убитых и презирая смерть. Поголовная гибель всего нашего гарнизона в Теночтитлане была бы неизбежной, если бы не Монтесума. Ему удалось уговорить наступавших отойти, так как если они будут продолжать атаку, то белокожие пришельцы неминуемо убьют его, Монтесуму. Императора послушались — в последний раз.

Мы вернулись в Теночтитлан, но обстановка резко переменилась. Никто уже не спешил доставлять нам еду, женщин и драгоценности — казалось, что даже дома, улицы и мостовые столицы сочились-истекали ненавистью к тем, кого ещё совсем недавно обожествляли. И новая атака, гораздо лучше организованная, не заставила себя ждать.

Наши пушки косили индейцев, как траву, но они лезли и лезли. Всё новые и новые тела добавлялись к грудам трупов, но не заметно было, чтобы это хоть как-то охладило пыл теночков. Мы продержались весь день, падая к вечеру с ног от усталости и ран.

На следующий день Кортес решил атаковать сам, поджечь город и раздавить непокорных — сидя в осаждённом дворце, мы все в конце концов просто перемёрли бы от голода и жажды.

Однако уличные бои не принесли ожидаемого успеха. Индейцы сбрасывали с крыш громадные камни, которые плющили солдат в кашу вместе с панцирями. В тесноте между домами конница утратила наступательный порыв, а артиллерия оказалась гораздо менее эффективной. Ацтеки несли огромные потери, но они могли позволить себе менять сотню своих за одного нашего — подкрепления подходили к возглавившему восстание принцу Куаутемоку, племяннику Монтесумы, непрерывно. В толчее боя в городе всё наше войско растаяло бы без следа, словно комок ила в быстром горном ручье. И Эрнандо приказал отступить.

Зажечь город не удалось — дома стояли друг от друга на значительном расстоянии, да ещё эти проклятые каналы. А когда Эрнандо выпустил брата Монтесумы Куитлауака и других знатных ацтеков, взятых нами в заложники, то они не только не стали уговаривать соплеменников сложить оружие, но сами приняли самое деятельное участие в восстании. А запасы пороха всё убывали — ведь мы палили неустанно.

Оставался последний козырь — Монтесума. Он уже спас испанцев однажды, может быть, спасёт снова? И верно, шум боя мгновенно стих, как только император появился на зубчатой стене дворца. Всё-таки его ещё почитали, несмотря ни на что. Но он сам испортил всё дело одной-единственной фразой, назвав испанцев «друзьями» и «гостями», которые-де удалятся с миром, если его народ их выпустит. Это была роковая ошибка короля — ведь друзья и гости не убивают хозяев. И в Монтесуму полетел град стрел и камней.

Монтесума умер — его голову проломил камень из пращи, а тело пронзили несколько стрел. Но умер он оттого, что не хотел больше жить, а вовсе не от ран. Человек в нём не смог пережить конца императора…

Не спасло положения и взятие нами — ценой немалой крови! — Большого Теокалли и свержение с пьедестала статуи Уицилопочтли. Индейцы не впали в отчаянье, видя гибель своих богов — наоборот, они бросились на нас с ещё большим остервенением. Оставалось одно — уходить из Теночтитлана, и уходить немедля, коль скоро мы хотим спасти свои сердца от жертвенного камня. Обещания индейцев — отнюдь не пустая угроза, их оскорблённые боги жаждут мести!

…Ночь выдалась тёмная, холодная и дождливая. Поначалу всё шло гладко: мы тихо выбрались из ворот дворца, стараясь не нарушать тишину звяканьем оружия и конским всхрапом. Мы несли с собой заранее приготовленный переносной мост, чтобы перебраться через проломы в тлакопанской плотине (о них Кортес знал) и перевести лошадей и пушки. Мы осторожно продвигались по главной улице, не видя ни единой живой души вокруг, и уже ликовали оттого, что нам удалось так ловко одурачить этих проклятых дикарей.

Но оказалось, что не мы их, а они нас перехитрили. Индейцы зорко следили за нами из темноты, и они просто дали нам отойти от дворца достаточно далеко, чтобы сделать наше возвращение под защиту его мощных стен невозможным. А как только мы стали наводить мост через первый пролом, отделявший улицу от дамбы, внезапно раздались звуки труб, и загудел барабан. И началось…

Поверхность озера вмиг покрылась сотнями и сотнями пирог с воинами, устремившихся к дамбе со всех сторон, а из тьмы в нас полетели тысячи стрел и копий. Дорога же обратно была отрезана — скрывавшиеся в домах воины ацтеков перекрыли улицу завалами из дерева и камней.

Я раздавал удары налево и направо, не слишком заботясь о том, кому они достанутся — врагу или другу. Мне важно было продвигаться вперёд, к мосту, и я шёл. Я успел перебраться через мост как раз перед тем, как сотни тянувшихся к нему рук вцепились в хлипкое сооружение и перевернули его вместе с бежавшими по доскам людьми.

Двигаться можно было только на ощупь. Темнота вокруг кричала, стонала, выла. Чья-то рука вцепилась мне в ногу — я рубанул наотмашь, брызнула кровь. По панцирю скользнула стрела; вокруг меня с плеском падали в воду тюки и ящики, лошади и люди. И всё-таки я продрался через толпу за мостом и побежал по дамбе дальше, ориентируясь по редким вспышкам факелов и по сочной кастильской брани, казавшейся мне музыкой.

У второго пролома мы застряли. Нашего переносного моста больше не было, его захватили индейцы. Пришлось заваливать пролом всем, что для этой цели годилось — мешками, повозками, тушами коней и трупами солдат. Мы приканчивали носильщиков-тлашкаланцев — пусть послужат нам в последний раз! — и спихивали их в зияющую брешь в дамбе вместе с поклажей, которую они на себе волокли…

Не знаю, сколько нас выбралось на последний участок плотины. У меня в ушах до сих пор звенят истошные крики тонущих в озере. Доспехи — это не самая лучшая одежда для купания, а если к тому же ты нагружен золотом (перед выходом Эрнандо раздал всем желающими сокровища Монтесумы — берите, кто сколько унесёт), то становится понятным, что крики эти раздавались недолго. Кроме того, на вопли утопавших спешили пироги теночков, и милосердный удар палицы помогал бедолагам без ненужного промедления свести счёты с жизнью.

Третий пролом оказался самым широким. За ним спасение, но преодолеть его можно было только вплавь. Думаю, что никому из солдат Нарваэса такое не удалось — уж они-то хапали сокровища сверх всякого разумного ограничения. И коннице, и пушкам — всему этому тоже конец. Однако я не слишком забивал себе голову ненужными размышлениями — надо было спасаться. Меч я потерял в хаосе схватки у второго пролома, получив камнем по локтю, но шлем остался при мне. И тут мне показалось, что на шлем этот упало бревно.

Свет погас.

Глава вторая. Искупление

Каменные веки статуи Танит ожили, дрогнули, затрепетали и медленно-медленно приоткрылись. Горячая волна затопила всё существо служительницы богини — женщины с именем ночной птицы, — поднимаясь от жарко полыхавшего у сердца костра и растекаясь по всему телу. Владычица Ночи услышала её! О Танит, разящая и смиряющая, повелевающая и всемогущая!

Мягкий зелёный свет наполнил тьму святилища, оттесняя мрак и загоняя его в дальние углы, где темнота съёживалась и таяла, словно впитываясь в холодный камень стен. «Почему зелёный? Ведь лик Танит, скорее, рождает мертвенно-серебряный, голубоватый свет…». Робкая мысль эта явилась в сознании жрицы и пропала — пути Богов неисповедимы. И тут перед внутренним взором женщины в чёрном потекла череда ярких, осязаемых видений.

…Трава, трава, трава — густая, сочная, зелёная трава до той самой границы, где земля перетекает в небо. Трава шуршит под ногами, шепчет, ласкается, а небо залито светом, и ослепительный золотой диск царит в голубизне небес. «Почему солнце? — подумала жрица. — Танит и Ваал поделили Мир, и у каждого свой час… Хорошо, пусть будет так, ведь Ночная Царица никогда не ошибается. А как тепло, и как приятно слушать песню трав…».

…Огромные круторогие звери. Они плывут живыми глыбами сквозь волны травы, спокойные и уверенные в себе: кто может стать на их пути? Ведь даже валуны, округлые лбы которых кое-где островами торчат над зелёной гладью травяного моря, похоже, рассыплются песком под их тяжкой поступью…

…Переливчатый пронзительный крик виснет над зеленью густых трав. Существа, — совсем маленькие по сравнению с медлительными гигантами, хозяевами саванны, — похожие на обезьян, длиннорукие, сутулые и густо поросшие шерстью, выпрыгивают из травы, что-то кричат и размахивают зажатыми в передних лапах камнями и палками. Нет, камнями, закреплёнными на концах узловатых дубин — каменными топорами! Люди — или звери, но очень похожие на людей?

Серокожие исполины поднимают рогатые головы, прерывая свою неспешную трапезу. Они не то чтобы встревожены, они несколько удивлены. Дым — запах дыма… В руках-лапах мохнатых и кривоногих существ, выскочивших из переплетения толстых и высоких — чуть ли не в человеческий рост — мясистых стеблей, появляются сучья, истекающие сизым дымом. И на концах сучьев танцуют почти невидимые при ярком солнечном свете бледные язычки огня. Пахнет дымом…

Громадные звери всхрапывают-всхрюкивают — тонкий и совсем не вяжущийся с их монументальностью звук — и плывут-перемещаются по зелёному морю подальше от пугающего запаха. Титаны эти хорошо знают, что такое степной пожар, особенно в период засухи, когда трава делается сухой и ломкой. Тогда огонь бежит по ней быстрее самого проворного хищника, быстрее кривоклювой птицы с изогнутыми крыльями, падающей с неба.

Трава послушно расступается перед грузными телами. Стадо направляется к голубой ленте реки, рассекающей широкой полосой зелень трав — звери знают, что красный враг остановится перед водой и не перепрыгнет через синюю преграду. А зверолюди упорно следуют за ними, однако не слишком приближаясь, — такие маленькие и хрупкие по сравнению с живыми громадами длиннорогих хозяев саванны.

Трава обманула. Большая часть стада обтекла холм, нарушивший монотонность равнины, слева; но несколько гигантов взяли правее. И там под ногами идущего первым огромного животного земля вдруг расступилась, лопнула, и тяжкая туша рушится вниз, оглашая саванну утробным рёвом.

Стадо переходит с шага на бег, оставляя за собой широкую вытоптанную просеку, но двуногие не преследуют зверей: они споро и проворно окружают глубокую яму, на дне которой ворочается попавшая в хитрую западню груда мяса. Вниз летят увесистые каменные обломки, с тупым хряском врезаются в рогатую голову, а зверь не может даже приподняться, встать на подогнувшиеся в коленях колонноподобные ноги — несколько глубоко вкопанных в земляное дно заострённых брёвен с обожжёнными на огне концами пропороли ему брюхо, разодрав кишки и вонзившись в позвоночный столб…

…Высокое пламя огромного костра. Огонь разгоняет сгущающуюся вечернюю тьму — день уходит, и наступает время Танит, — и отражается в глазах собравшихся вокруг него полузверей-полулюдей. Жарятся на костре куски истекающего кровью мяса, и трещат, сгорая, капли жира, падающие на рдеющие багровые угли…

…Шуршит под ногами трава. Костёр и сидящие вокруг него на корточках существа всё ближе — ты видишь их напряжённые спины, но они не замечают тебя, женщину в одеждах цвета жидкого изумруда. Ты протягиваешь вперёд руки — ладонями вниз, — и с твоих пальцев струится мягкий и тёплый зелёный свет, свет, окрашенный цветом Жизни. Изумрудная дымка растекается, окутывая пологом фигуры у огня; и ты знаешь, что одновременно десятки и сотни таких же, как ты могущественных Сущностей посылают незримую волну чародейства на тысячи полулюдей, сидящих у десятков и сотен костров, разожжённых по всему лику этого Мира. Творится Великая Волшба…

— О Владычица Ночи! — мысленно вопрошает жрица. — Я не понимаю того, что явила мне воля твоя …

— Внимай, дочь магии, — приходит беззвучный ответ.

…Земля тёплая, и трава мягкая, и так приятно раскинуть усталое тело на этом роскошном ложе. Ты сделала своё дело, Зелёная Мать, твои силы живыми каплями истекли в этот Мир. Трансмутация запущена, и через несколько поколений — ничтожнейший отрезок Всемогущего Времени — полулюди станут людьми. Выпрямятся спины, черты лиц примут законченность и совершенство, дремлющий Разум проснётся и начнёт долгий-долгий Путь Восхождения. Ты свершила Предназначенное, Дарительница Жизни, оплодотворяющая Сущее, и теперь можешь уйти с лёгким сердцем.

Звенят еле слышные хрустальные колокольчики, и смежаются веки, и сладко засыпать, погружаться в баюкающую истому с осознанием Исполненного…

— Смотри, смотри дальше, — звучит в сознании женщины с именем ночной птицы.

…Острые камни, острые, словно зубы дракона. Впереди каменная осыпь вздыбливается, вздымается вверх скальным монолитом, и от утёса веет Злом, злом и разрушением. Гнездо — имя, пахнущее Смертью. Ты не одна, рядом другие, и ваша цель — Гнездо — перед вами. Поток голубых молний врезается в скалу, пахнет горелым камнем, сыпятся обломки, и летят расплавленные брызги, и дрожит горячее марево над утёсом — ставшая видимой защита Вечных Врагов.

Каменную шкуру подёргивает сеть мелких трещин. Трещины растут, пересекаются между собой, углубляются; и вдруг с рвущим слух грохотом лавина камней обрушивается, — содрогается твердь, — обнажая чёрный купол, таящийся под гранитными пластами.

Ты летишь над землёй, и голубой клинок в твоей руке, и горячит кровь предвкушение битвы. Чёрный купол раскрывается-распахивается, словно взрезанный диковинный плод, чудовищные лепестки опадают, и навстречу течёт мрак — не ночная темнота, сулящая покой и отдых (и любовь!), а Извечный Мрак, стремящийся поглотить Свет. И в сердце мрака проступают чёрные фигуры — ещё более чёрные, нежели породившая их тьма. Несущие Зло — и чёрные лезвия поднимаются, и оживают, и светятся багровым…

…Две волны магии сшибаются, и вздрагивает Мир, до основ своих потрясённый схлестнувшимися Силами. Кровь, горячая алая кровь сочится между твоими пальцами, сжавшими древко чёрной стрелы, впившейся тебе под левую ключицу. Яд — Чёрный Яд, — и ты силишься превозмочь его злую мощь, подчиняющую и подавляющую. И разгорается у сердца жгучее пламя, и ширится, и расползается. Убежать в смерть, пока не стало слишком поздно, пока не состоялось Обращение, пока оно не затронуло Душу…

…Гаснет свет, и последнее, что ты успеваешь заметить — алый росчерк, пронзивший небо неведомого Мира. Мстители пришли на помощь, и можно уйти бестревожно: Гнездо рухнет, Маги-Воители не бросают начатого на полпути…

— Что это было, Царица Тьмы?

— Минувшее. Твоё минувшее.

— Зачем? Я взывала к тебе с мольбой спасти Кар-Хадташт …

— Город обречён, как обречены — все и всегда! — припавшие к стопам Кровавых Богов. Но тебе уже нет до него дела, сестра. Искупление закончилось. Иди ко мне. Чёрный Яд покинет твою Душу — за прошедшие года мы многому научились …

— Я не понимаю, Мать Ночи …

— Ты ошибаешься: я не Танит. Ничего, ты скоро всё поймёшь. И вспомнишь…

* * *

Светает. На фоне светлеющего на восходе неба заострённые верхние концы брёвен частокола кажутся зубами исполинского чудовища, забравшегося в наши края и разинувшего пасть в ожидании кровавой трапезы. Ничего, мы вырвем зверю эти зубы…

Предрассветная сырость забирается под одежду; мех звериных шкур, в которые мы закутаны, сделался серебристым от множества капелек росы. Лезвия топоров и наконечники копий мокры — что ж, скоро их обильно смочит совсем другая влага. Меня пробирает лёгкая дрожь, и вовсе не от утреннего холодка. Ничего, так и должно быть: истинный воин не тот, который не боится, а тот, который не позволяет страху завладеть собой.

Над частоколом чуть шевельнулась человеческая фигура в латах, древко копья легло на брёвна. Я знаю, что сейчас чувствует враг — усталость и расслабленность. Самый лучший воин не может находиться в состоянии напряжения и готовности к битве долгие часы, тем более ночные. Особенно тогда, когда всё вокруг тихо и спокойно, когда ничто не предвещает опасности, и ничто не говорит о том, что совсем рядом, в густых травах, неподвижно таятся сотни и тысячи вооружённых людей, изготовившихся к броску. Нападать всегда легче, чем обороняться — нападающий выбирает время и место атаки, а обороняющийся вынужден предугадывать действия противника или защищать все свои уязвимые места. В первом случае тому, на кого нападают, нужно быть или величайшим полководцем, или магом; во втором — располагать поистине несметным войском. Так что…

Троекратный крик сойки. Сигнал! Тело само — как будто я долгие-долгие годы ничем другим и не занимался — делает единственно правильные движения. Стрела — я держал её в зубах — падает на тетиву; лук пружинит, подчиняясь вздувшимся мускулам; миг — и тонкий росчерк оперённого древка пересёк человеческий силуэт на бревенчатом валу.

За моей стрелой быстрыми птицами порхают другие, воздух наполняется гудением тетив и щёлканьем врезающихся в дерево гранёных наконечников. Но именно моя стрела — я вижу это — впивается солдату под самый подбородок, разрезав ремешок шлема-каски.

Луга вокруг укреплённого лагеря ожили. Живая человеческая волна, прошитая блеском железа, катится к частоколу. Молча — время боевых кличей ещё не наступило. Зачем будить спящих в палатках — пусть их сон незаметно сделается вечным!

Но они всё-таки проснулись — не все пущенные нами стрелы безошибочно нашли цель. Кто-то из уцелевших часовых поднял тревогу, и теперь там, внутри, за рвом и оградой, нарастает шум и лязг оружия. Быстро же они спохватились…

Лавина воинов в клепаных шлемах и волчьих шкурах с разбега бьётся в частокол. Ров не стал преградой — его в несколько мгновений завалили заранее припасёнными вязанками хвороста. Арканы чёрными змеями захлёстывают верхушки брёвен, и по ним, упираясь в бревенчатую стену ногами, уже проворно карабкаются самые проворные и самые отчаянные. Но главный удар направлен по воротам — по обоим сразу (в полевых лагерях солдат Империи всегда двое ворот — в передней и в задней стене укрепления).

Тяжеленное бревно — ствол могучего дуба, освобождённый от ветвей и разогнанный соединёнными усилиями нескольких десятков сильных воинов, — врезается в полотнище ворот. Настоящие крепостные ворота, окованные для прочности железными полосами, выдержали бы удар нашего самодельного тарана, но эти — эти не устояли.

Полководцы могучей Империи хорошо усваивают кровавые уроки. В следующий раз они будут гораздо осторожнее выбирать места для своих стоянок и уж, во всяком случае, выжгут траву и кусты на два полёта стрелы от воздвигаемого частокола, но сейчас мы захватили их врасплох. Привыкшие побеждать варваров, дошедшие от пролива до наших холмов, они забыли одно из основных правил войны: «Никакого врага не следует недооценивать, тем более врага, с которым сталкиваешься впервые».

…Железный лязг, треск щитов, вопли дерущихся и крики раненых. К небу рвётся дикий воинственный клич моего народа — теперь время кличей пришло. Мы валим шатры и протыкаем копьями шевелящиеся под тканью тела. Но большинство солдат успели всё-таки вооружиться — хорошие воины! — и встречают нас клинками. Хорошо ещё, что в латы успели облачиться немногие, да и в проходах между палатками не построишься. И ещё — солдат врага почему-то меньше, чем должно бы быть, если судить по количеству шатров. Что-то тут не так…

…Этот воин оказался достойным противником — наверно, он видел много битв. Свистящее лезвие меча обдало мне щёку холодным ветром, пролетев от неё на расстоянии пальца. А я — я не промахнулся, мой топор вошёл солдату точно между глаз. Так я взял жизнь моего второго врага…

Мы давим, берём яростью напора. И числом — врагов действительно оказалось гораздо меньше, чем предполагали вожди, научившиеся оценивать силы противника по размерам их укреплённых лагерей. И мне это очень не нравится, хотя я всего-навсего простой воин (к тому же впервые познавший бой), а не предводитель войска и даже не вождь клана, как отец.

И тут я вижу его — отца. Он стоит в плотном кольце потрясающих оружием ликующих воинов, и я не сразу могу разглядеть то, что лежит у его ног. Лицо отца всё в крови, правая щека разрублена так, что видны зубы, но глаза его светятся весёлым бешенством. А перед ним на земле тело в серебряных доспехах военачальника Империи. Тело с развороченной грудью, в луже парящей крови… И я тотчас понимаю, что за кровавый комок сжимает левая ладонь отца, и почему боевой топор в его правой руке залит кровью до конца рукояти. Он исполнил клятву, данную накануне богам нашего народа. Кровавым богам…

Кое-где клубами вздымается к просветлевшему небу чёрный дым; гонят пленников, собирают доспехи и оружие. Люди холмов расшатывают и обрушивают наземь брёвна частокола — вырывают драконьи зубы. Я пытаюсь протолкаться сквозь бурлящую толпу распалённых боем и победой людей к отцу — мне непременно надо оказаться сейчас рядом с ним!

И в это время над полем виснет хриплый рёв букцин. Холодея, я как-то сразу понимаю, что наша победа — кажущаяся победа — вот-вот может обернуться поражением.

* * *

Храм бога войны Уицилопочтли я уже видел. Ещё в самом начале нашего пребывания здесь мы ходили по городу и глазели по сторонам (в основном, конечно, не праздного любопытства ради — Эрнандо прикидывал, как сподручнее будет биться в этом лабиринте домов, улиц и каналов, когда дело дойдёт до мечей). Вот тогда-то мы и посетили главную святыню Теночтитлана — пока ещё в качестве гостей.

Теокалли — это ступенчатая усечённая пирамида, точнее, пять пирамид, водружённых друг на друга. Высота всего сооружения на глаз раз в двадцать выше человеческого роста, а ширина у основания примерно сто пятьдесят шагов. На вершине последней пирамиды и устроен храм кровавого бога.

Нас сопровождал сам Монтесума, и Кортес попросил у него (тогда он ещё просил) разрешения осмотреть храм внутри. Монтесума, посовещавшись со жрецами, таковое разрешение дал, и мы вошли в святилище.

Первое, что мы увидели — это исполинского каменного истукана мерзкой формы, с отвратительным до тошноты ликом. В правой руке каменное чудище держало лук, в левой — пук золотых стрел. Живот идола опоясывала змея, искусно сделанная из жемчуга и драгоценных камней, а на шее Уицилопочтли висели золотые человеческие маски и цепь, составленная из золотых же и серебряных сердец — любимым блюдом бога были человечьи сердца.

На специальном камне, установленном подле статуи, жрецы приносили ему в жертву людей из числа пленников, рабов и жителей покорённых стран. Они вспарывали обсидиановым ножом грудную клетку, выдирали ещё трепещущее сердце и подставляли его лучам солнца. Дьяволово отродье! Меня мороз продрал по всей спине при виде этого камня и этого поганого идола!

Эрнандо тогда взялся было убеждать Монтесуму, что это не боги, но суть демоны, что храм сей надлежит разрушить, а вместо него соорудить католическую церковь, но обычно уступчивый к требованиям детей Кецалькоатля император на этот раз остался непоколебим.

Второй раз я побывал тут, когда мы штурмовали теокалли (уже после смерти Монтесумы), доведённые до бешенства градом стрел и камней, сыпавшимся на наши головы с его уступов днём и ночью. Ничего не скажешь, во второй раз путь до храма потребовал куда больше времени и сил! И жизней — сорока пяти. На моих глазах погиб Гонсало, мой старый товарищ, с которым мы хлебнули всякого. Какой-то обезумевший фанатик обхватил его поперёк туловища и рухнул вместе с Гонсало вниз, на гладкие каменные плиты, не обращая ни малейшего внимания на проткнувший его тело меч славного идальго. Сам Эрнандо едва избежал смерти в яростной схватке на вершине пирамиды.

Тогда мы свергли кровавых языческих богов с их пьедесталов, а статую самого Уицилопочтли сбросили с вершины Большого Теокалли — она раскололась на куски. Мы надеялись, что сердца индейцев дрогнут при виде такого зрелища, но ошиблись — ацтеки сделались ещё злее. Думал ли я тогда, что совсем скоро попаду сюда, на вершину пирамиды, в третий раз — и, надо думать, в последний…

Я не один — рядом со мной десятки моих товарищей по несчастью. Избитые, изодранные, покрытые грязью и кровью. Связанные, как и я сам. Глаза у всех без исключения обезумевшие — и вовсе не от того, что они пережили этой ночью. Все — и я в том числе — знают, что именно нас ожидает. Пресвятая Мадонна, спаси и сохрани…

Пирамида выстроена хитро — ведущие к вершине ступени разделены на участки так, что подняться на следующий уступ можно, только обогнув предыдущий, по противоположной стороне. «Испанцы не устают!» — гордо ответил Эрнандо во время нашего первого визита на вопрос Монтесумы, не утомил ли гостей столь долгий путь до храма бога войны. Понятно, Кортес продолжал тогда играть роль сверхъестественного существа, наделённого необычайными способностями… Хм, интересно, что бы он сказал сейчас, поглядев на своих былых сподвижников — точнее, на то, во что они превратились. А ведь на сей раз мы не шли сюда сами — нас волокли.

Хотя неизвестно, выжил ли Кортес в ночной бойне (и остался ли в живых кто-нибудь вообще). С вершины Большого Теокалли хорошо видна вся главная дамба, она сплошь усеяна людьми — живыми и мёртвыми. Индейцы снуют по ней туда-сюда, собирая оружие и подбирая убитых и раненых. Своих-то они будут лечить (лекари у этих кровопийц искусные), а вот наших приволокут сюда (или же просто добьют на месте, если пленник уже еле жив от ран). Но почему-то мне кажется, что Эрнандо пережил Noche Triste[2], и не просто пережил, но и вышел из страшной битвы, в которой полегла почти вся его армия и все до единого союзники-тлашкаланцы, цел-невредим. У него удивительное умение выпутываться из самых безнадёжных положений…

Но что мне до этого! Если Кортес и вырвался из смертельной западни, которую ему устроил Куаутемок, то сил для ещё одного сражения у него в любом случае не осталось. Он не вернётся сейчас назад и не спасёт нас. Чудес не бывает.

…Какая-то напряжённая возня на последней лестнице, выходящей к верхней площадке теокалли. А, вот в чём дело — индейцы затаскивают наверх двух захваченных лошадей. Задача непростая, но уж чего-чего, а упорства ацтекам не занимать. Они похожи на муравьёв, тащащих двух жирных гусениц. Скоро эти муравьи нас всех сожрут…

Деревянное строение храма мы после взятия Большого Теокалли сожгли, а статую Уицилопочтли расколотили, однако жертвенный камень остался. Тот же самый, или теночки успели принести сюда новый — какая теперь разница!

Я слышу невнятное бормотание — кто-то из моих товарищей по несчастью молится. Самое время, хоть я сильно сомневаюсь, что молитва нам поможет…

Тем временем индейцы подтащили к жертвеннику первую лошадь. Бедное животное брыкается спутанными ногами и жалобно ржет, словно понимает, что с ним собираются делать. Индейцы боялись лошадей и поначалу, пока не убедились в том, что лошади тоже смертны (как и дети Кецалькоатля), принимали их за живых богов, беспощадно убивающих всех врагов белых людей. Вот и мстят теперь за свой былой страх…

Ржание оборвалось, его сменили дикие вопли ацтеков, вопли кровожадной радости. По моему лицу стекает что-то тёплое. Кровь. Брызги её долетели даже сюда. Впрочем, мы не так далеко от жертвенника — всего-то десяток-другой шагов.

Вторая лошадь разделила судьбу первой, и индейцы вновь разразились криками торжества. Теперь подошла очередь людей.

Тлашкаланцев приканчивают быстро и без особых затей, одного за другим. Каменный жертвенник сплошь залит кровью, она струйками стекает вниз и собирается в лужицы на плитах, выстилающих вершину теокалли. Чёрные одежды жрецов тоже заляпаны кровью, что делает палачей похожими на вампиров. В груди холодеет, и одновременно я вдруг ощущаю возле сердца жар, как будто там, внутри, разгорается маленький, но жгучий костёр… Что это со мной? Я вижу…

…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Алые всполохи и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…

На жертвеннике умер первый из испанских солдат, но мне это почему-то безразлично — абсолютно безразлично. Я словно вижу всё происходящее со стороны, как будто оно меня ни в малейшей степени не касается.

— Тебя это и не должно касаться, — раздаётся вдруг в моей голове, — что тебе до них. Это просто маленький Мир, один из великого множества Миров, в котором ты проходишь Искупление…

Предсмертные крики убиваемых и ликующие вопли дикарей сливаются в один монотонный шум. Сильные руки подхватывают меня и тащат к жертвеннику.

— Держись! — в неведомом голосе явно слышится тревога. — Держись! Хоть немного продержись, мы придём за тобой!

Меня валят на залитый липкой горячей кровью камень, выгибая спину. Грудь выпячивается вверх, навстречу окровавленному обсидиановому ножу в руке жреца. Но ведь…

…я почти всемогущ… (откуда я это знаю?). Ну что мне стоит разорвать путы, взлететь и одним движением мысли превратить в пепел всех этих прислужников кровавых богов… Я и не на такое способен, вот только зачерпнуть Силы…

Нож медленно-медленно падает мне на грудь. И я вдруг понимаю, что это я задержал смертоносный разбег каменного лезвия.

— Держи-и-и-сь!!! — кричит мысленный голос.

На забрызганном кровью лице жреца неприкрытое изумление, пробившее маску его привычной бесстрастности. Служитель Уицилопочтли не понимает, что происходит. И тут я чувствую волну чужой злой магии, которая гасит маленький костёр подле самого моего сердца.

…А Силы нет — ни капли… — думаю я (или не я?). — Я когда-то уже испытал такое, падая с огромной высоты — где-то здесь, поблизости… И рядом со мной была… Неужели та самая девчонка, что стояла на пирсе в Палосе и провожала взглядом нашу уходящую в Новый Свет каравеллу? Неужели?! Да, это она! А голос, доносящийся из невероятного далека, звучит всё слабее и тише: «Держи-и…»

Каменный клинок впивается в моё тело, я слышу, как хрустит разрезаемая плоть, как обсидиановое жало раздвигает рёбра, хотя боли почему-то нет.

Господи Всемогущий, прими мою душу грешную…

* * *

Темноту и тишину храма разорвал свет факелов и лязг мечей: латиняне. Танит смежает веки — во мраке, отползающем под натиском трепещущих языков пламени, остаётся только каменная статуя богини…

Сервилий первым ворвался под гулкие своды: центурион не любил прятаться за спины солдат, тем более сейчас, когда он явственно ощущал страх, закравшийся в их сердца. Ещё бы! Ему самому не слишком уютно в недрах этого злого храма, стены которого сочатся проклятьями пунических богов. Ничего, их сила отступит перед богами Рима точно так же, как военная мощь детей Ваала уступила силе мечей сынов Ромула.

Двоих безумцев с изогнутыми клинками Сервилий одолел легко, — только кровь испятнала каменную кладку, — однако третий, вывернувшийся из-за угла, успел вогнать бронзовый кинжал в шею бежавшего за центурионом легионера прежде, чем быть зарубленным.

— Вперёд! — хрипло выкрикнул римлянин, заметив мгновенное замешательство своих солдат. — Факелы!

Сопящее дыхание и звяканье доспехов в полутьме. Поворот узкого прохода — в нагрудник бьёт пущенная откуда-то из темноты стрела и с треском переламывается. Не останавливаться, иначе в этих крысиных норах их запросто перестреляют невидимые враги. Удар тяжёлым по голове — вскользь, спасает добрый шлем, — взмах со свистом рассёкшего воздух меча и валящееся под ноги обмякшее тело. Не останавливаться!

Кишка прохода внезапно обрывается. Перед воинами громадный зал, очертания которого теряются во мраке — полтора десятка факелов не в силах разом пожрать всю тьму, затопившую святилище. Но всё-таки темнота отступает, и тогда Сервилий видит статую из чёрного камня посередине зала — и фигуру в чёрном перед ней. Фигура поворачивается, обозначается светлое — оттенённое окружающей тьмой — лицо и длинные волосы. Женщина. Наверное, жрица местных богов-кровопийц (Сервилий слышал жуткие рассказы о том, что пленных пуны закалывали на алтарях). Пришла расплата — кровь жертв падёт на головы убийц… Кто-то из его солдат с силой мечет в жрицу дротик.

Лёгкое копьё пронизывает воздух, но жрица чуть поводит рукой — и дротик бессильно отлетает в сторону и звякает о каменные плиты пола. И тогда Сервилий прыгает вперёд, вытягивая руку с мечом, чтобы пронзить это порождение Эреба. Опытный воин чувствует всем своим существом — ещё миг, и его испытанные легионеры побегут с воплями, бросая оружие. И тут же центуриону кажется, что он оказался в воде — и не в воде даже, а в густой липкой патоке, в которой вязнут руки и ноги.

…Тело медленно плывёт по густому воздуху, словно способность вновь коснуться стопами пола утрачена навек. Рука с мечом тянется, тянется — и никак не может дотянуться до проклятой фигуры в чёрном. От жрицы течёт голубое сияние, оно обволакивает Сервилия, и сотник не в силах разорвать путы. Его тащат на заклание, под кривой жертвенный нож, а он, молодой и сильный мужчина, сейчас бессильней новорождённого младенца. Проклятье богам!

Однако в глазах женщины возле статуи Танит нет злобы, нет предвкушения кровавого торжества: она смотрит на Сервилия спокойно, даже чуть-чуть грустно. Чёрное одеяние соскальзывает с её плеч, по которым живой волной рассыпались густые, длинные и пышные волосы, и с отчётливо слышимым в упавшей на храмовый зал тишине шорохом спадает на камень плит. Мрамор обнажённого прекрасного тела — римлянин видит его неуловимо-краткое мгновение — окутывает голубая ткань, и цвет этой ткани — точь-в-точь цвет того липкого, которое сковало движения воина. А за спиной жрицы разворачиваются огромные сильные крылья, крылья громадной ночной птицы.

Голубая женщина взмывает вверх. Ветер, рождённый взмахом могучих крыл, проносится по святилищу — пламя факелов трепещет, бьётся, словно охваченное паническим страхом. Лязг железа — воины роняют мечи и копья, закрывая глаза ладонями и падая на колени. На колени — они, неустрашимые солдаты гордого Рима!

Сервилий тоже падает — незримые путы распались, — едва успев инстинктивно принять на выброшенные вперёд руки (меча он не выпустил) тяжесть тела в панцире и сильно ударившись при этом лицом о подножие статуи богини Танит. Шлем слетает с его головы — ремень лопнул — и со звоном катится в темноту.

Не теряя времени — солдат Рима всегда солдат — центурион поднимается. Голова чуть кружится, однако Сервилий бросает быстрый взгляд вверх — никого и ничего. Левой рукой латинянин убирает упавшие на лоб слипшиеся от пота пряди волос, машинально касается щеки — на пальцах остаётся кровь. Солдаты ещё не пришли в себя, и в их остекленевших глазах отражается дрожащее пламя факелов. Язык с трудом ворочается во рту, цепляясь за зубы, но Сервилий, пересиливая подкатившую дурноту, выталкивает из себя:

— Огня! Не оставим здесь камня на камне! Delenda est Carthago!

На ногах стоять непросто — слабость ещё не покинула тело, — и римлянин опирается ладонью о камень статуи. На каменном одеянии Танит остаётся кровавый след: Владычица Ночи в последний раз испила тёплой крови в святилище Кар-Хадташта…

…Шагая по горящим улицам, центурион думал о том, что случилось в храме Танит, и о том, кому он расскажет об этом по возвращении в Рим. Ему есть, кому рассказать: Марку и, конечно, Лукреции — в храме Весты наверняка заинтересуются. Великий Рим собирает не только богатства и оружие поверженных врагов — он подбирает и крупицы Знания. А словам патриция поверят — поверят, даже если ему нечем их подтвердить!

Но центурион Гай Сервилий никому ничего не рассказал. Уже под вечер, когда он со своими солдатами почти выбрался за черту умирающего города и уже предвкушал отдых после целого дня тяжёлого боя, возле развалин виллы какого-то состоятельного пунийца на него прыгнула громадная чёрная собака.

Пёс был страшен, свалявшуюся и подпаленную во многих местах шерсть густо испятнали кровь и грязь. Собака метнулась из дымящихся руин — огонь уже умер в них — чёрной молнией и вонзила жёлтые клыки под ухо и в горло человека. Сервилий умер ещё до того, как мечи самую малость замешкавшихся солдат перебили хребет пса. Танит пришла по запаху крови за своей последней жертвой.

Из легионеров, бывших в храме и видевших птицу, в город на Тибре вернулись немногие. Кто остался в песках пустыни, сражённый копьём нумидийца, — наследники Масиниссы недолго хранили верность Риму, — кто захлебнулся в Море, когда перегруженные золотом Кар-Хадташта галеры исчезали в его волнах. Те же, кто возвратились домой, не слишком-то распускали языки — собаку они помнили и боялись мести богов побеждённых. Страх перед Неведомым — самый сильный из всех человеческих страхов. Через много лет кто-то из них, вспоминая последнюю Пуническую войну, гибель великого города в Африке и собственную молодость, говорил о чём-то непонятном, но кто примет на веру старческие бредни, да ещё рассказанные после нескольких чаш неразведённого вина! Ветераны так любят повествовать о небывалом…

* * *

Из-под зелёных крон недальнего леса (ведь там же наши дозорные, неужели их всех так быстро вырезали, что они даже не успели поднять тревоги?) выползает железная змея воинского строя. Голова змеи уплотняется, набухает, раздаётся вширь, и вот уже поперёк луга быстро и слаженно выстраивается неправдоподобно ровная стена плотно сомкнувшихся выпуклых прямоугольных щитов. И стена эта мерно и медленно, но неотвратимо движется к нам, к захваченному и разорённому лагерю.

Я наконец-то встречаюсь взглядом с отцом. В его глазах нет уже бесшабашной радости победителя, в них тревога. За меня. Отец хочет что-то сказать, но времени нет. Долг вождя берёт верх над всеми иными его чувствами.

Растерянность наша длится недолго. Война всегда полна неожиданностей, и опытные воины к ним привычны. Звучат резкие выкрики воевод, и сквозь разбитые ворота, через полуразрушенный частокол на широкий луг выплёскивается толпа людей из горных кланов. Вмиг всё поле покрывается шевелящимся мохнатым живым ковром, словно какой-то могучий колдун заклятьем обратил зелень трав в огромную волчью шкуру. Нас много, очень много! Мы уже победили их один раз, победим и снова!

Я бегу, бегу быстро и легко, крепкие ноги уверенно несут послушное тело. Лук и колчан со стрелами за спиной, плетёный из ивовых прутьев щит на левой руке, а топор, уже испивший сегодня вражьей крови, стал продолжением моей правой руки. Рядом со мной бегут мои соплеменники, я слышу их дыхание и ощущаю привычный с детства запах моего народа — запах хищного зверя, учуявшего добычу.

Но… со мною что-то происходит. Я словно вижу всё поле битвы с высоты птичьего полёта, охватываю одним взглядом всю массу собравшихся здесь и нацеливших друг на друга смертное железо людей. Я вижу всех — и каждого по отдельности. Мое сознание разделяется, я — это уже не только я, но и какой-то другой человек. Или… не-человек? Я вижу…

…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Алые всполохи и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…

Мне совсем не страшно. Стена щитов впереди — уже совсем близко — теперь не кажется такой несокрушимой в своей бездушной механической мощи. Ведь…

…её же можно превратить в ничто одним движением руки, и не руки даже, а мысли. Например, Цепной Молнией… (откуда это?). Вот только зачерпнуть Силы… Силы…

Вдоль строя врагов пробегает слитное движение. Все солдаты одновременно отводят назад правые руки с зажатыми в них древками метательных копий с блестящими остриями. Поднявшееся уже солнце превратило длинный ряд наконечников в цепочку ярких огней.

— Осторожнее! — раздаётся вдруг в моей голове. — Мы слишком поздно заметили тебя — мы не успеваем до тебя дотянуться!

У меня почему-то ничего не получается. Я не могу нащупать Силу, шарю и шарю вокруг, словно ищу в темноте откатившийся в сторону и потухший факел. Остаётся только бежать вперёд и уповать на добрый боевой топор в моей руке да на такие же точно топоры в руках воинов моего народа, что бегут со мною рядом.

— Топоры, мечи и стрелы не спасут, — звучит в моём сознании. — Друиды обречены, как обречены все приверженцы любых Кровавых Богов. Пройдёт не так много времени — даже по меркам этого Мира, куда ты попал, — и их сообщество рухнет. Великие Артефакты придётся прятать вне Времени, чтобы до них не дотянулась до срока неосторожная рука. Жаль, для Носителей Разума Третьей планеты будет утрачена возможность овладеть и воспользоваться магическим Знанием…

До строя врагов осталось всего ничего, каких-то три десятка шагов, и тут солдаты Империи дружно мечут копья. Развернувшаяся железная змея выбрасывает в нас сотни и сотни своих смертоносных жал. Удар в грудь — я на бегу отвёл чуть в сторону щит. Совсем чуть-чуть…

Перед моими глазами внезапно появляется лицо Женщины-Без-Возраста, и на лице её неприкрытое торжество. Она довольна — очень довольна…

— Мы не смогли помочь тебе, — в неведомом голосе слышна скорбь. — Наверно, мы и не могли сделать этого — пока не свершилось твоё Искупление. Значит, всё начнётся сначала. Найди её, обязательно найди! Вы должны вернуться вместе!

Её? Лик Женщины-Без-Имени тает, и вместо него появляется лицо совсем другой женщины, прекрасное и совершенное в своей красоте. Мать? Ведь это она была и осталась для меня прекраснейшей! Нет, это кто-то другой… Это… Это… Неужели? Я вспомнил! Да, да, да! Это Она!!!

…Молодой кельтский воин, сын вождя клана и колдуньи, воин, встретивший свою первую — и последнюю в этом воплощении — битву, упал на сочную зелёную траву и умер. Четырёхгранный наконечник римского пилума, брошенного умелой и сильной рукой, вошел ему в левую сторону груди чуть выше соска и достал сердце. На упавшего почти никто не обратил внимания — до того ли в пылу сражения! Наземь валились и другие тела, а легионеры когорт, явившихся переломить ход боя, уже вырвали из ножен гладиусы и бросились в атаку, дабы смять, изрубить, искрошить и истребить нестройные толпы варваров из народа вересковых холмов.

* * *

НИДЕРЛАНДЫ, 1572 ГОД

…Сколько мне лет, я и сама уже не знаю. Точнее, не помню. Знала, но забыла. Я видела ещё чуть ли не самые первые корабли, уносившие отчаянных храбрецов навстречу приключениям и опасностям только что открытого Нового Света. А теперь его острова и берега исхожены и заселены, и вереницы пузатых галеонов пересекают океан, неся в своих объёмистых трюмах золото и серебро, кофе и табак Света Нового для Света Старого.

Я видела очень многое в этой жизни. Я любила и была любимой, я рожала детей (где они теперь!) и нянчила внуков (у которых уже, наверное, родились их собственные дети — мои правнуки). Дети выросли, перестали нуждаться в моей помощи и опеке и разлетелись по всему свету. Что я для них сейчас! И сетовать бесполезно — таков Закон Жизни: молодость торопится и спешит, и не задумывается о том, что когда-нибудь и к ней придёт старость.

Как хочется пить! Но встать с моего убогого, покрытого драным тряпьём ложа и добрести до стоящего на полке в углу моей лачуги глиняного кувшина с водой для меня так же трудно, как вплавь пересечь океан, разделяющий Новый и Старый Свет. И где только шляется эта дрянная девчонка! Наверно, опять заигрывает с молодыми подмастерьями или с вернувшимися с лова сельди рыбаками!

Зря я так… Марта хорошая девочка — единственный близкий мне человек в этом неуютном Мире. Единственный, оставшийся мне близким — из всех, кого я встречала в своей жизни и с кем делила радость и горе. Даже мои собственные дети (не говоря уже о мужчинах — впрочем, этих-то я наверняка пережила всех), и те… Ладно, у них своя судьба…

Марте семнадцать, и из маленького исцарапанного заморыша, которого я подобрала в развалинах (это случилось вскорости после того, как воды Северного моря в очередной раз прорвали дамбу, защищающую жителей Низовых Земель от его ярости, и натворили немало бед), она превратилась в крепкую румянощёкую девицу. Мужчины теряют шляпы, оборачиваясь ей вслед… А когда она входит в дом, то моё покосившееся жилище словно наполняется светом. «Как ты, тётушка Тесс?» — ласково спросит она и заботливо поправит на мне вечно сползающее ветхое одеяло.

Потом быстро всё приберёт, приготовит еду, накормит меня, постирает, если нужно, вымоет плошки-чашки, а потом сядет на низенькую скамеечку напротив моей постели, подперев кулачками хорошенькое личико в белом чепце, и будет обстоятельно рассказывать. О том, что одноногий Клаус, старик, которого редко кто видит трезвым, в очередной раз так нагрузился, что свалился в канал, и его оттуда еле вытащили; что толстуха Марго (не помню, имя это её или прозвище), жена молочника, принесла двойню; что гуляку и щёголя Гийома с благочестивой Гертрудой застукал её супруг (причём отнюдь не за чтением псалмов), и отделал парня палкой так, что тот уже неделю лежит пластом; что… В общем, перескажет и все остальные, не менее интересные новости. А вечером она уснёт на своей постели напротив меня, свернувшись калачиком, как набегавшийся за день котёнок.

И ещё Марта зарабатывает деньги (причём вовсе не так, как иные девицы, бесстыдно задирающие юбки перед моряками!). Нет, Марта продаёт цветы, и их у неё покупают даже знатные господа. Люди любят цветы, и это хорошо… Марта зарабатывает достаточно, чтобы прокормить и меня, и себя. Девочка умеет быть благодарной — ведь я её спасла когда-то… Жаль, скоро она влюбится, выйдет замуж и забудет обо всём на свете (в том числе и обо мне). Хотя я, скорее всего, до этого просто не доживу…

Сквозь прохудившуюся во многих местах крышу пробиваются солнечные лучики, и на полу танцуют тёплые пятна. Хорошо, когда тепло… Вот если бы ещё не так хотелось бы пить… Оловянная кружка у моего изголовья (Марта поставила перед тем, как уйти), но она уже пуста. Ничего, я потерплю, девочка ведь скоро уже вернётся…

…Я не люблю воспоминаний — что толку ворошить ушедшее безвозвратно. Но есть одно воспоминание, очень-очень яркое, которое греет меня до сих пор. Я тогда была совсем ещё девчонкой, и ни один парень ещё не сорвал поцелуя с моих губ. Я жила в тёплой стране на юге и очень любила приходить в порт и смотреть на корабли, белыми птицами уплывающие на закат. А в тот день меня влекло к причалам с невероятной силой…

Корабль был очень красив, хотя паруса ещё не подняли, и гребные судёнышки оттаскивали каравеллу от пирса. На берегу толпилось множество народа, и это понятно — ведь корабль уходил к островам Вест-Индии, к сказочным землям, таящим несметные богатства. Я разглядывала корабль и людей, заполнявших его палубу. И тут вдруг сердце моё словно взорвалось, огонь полыхнул внутри меня и растёкся волной по всему моему телу.

Он стоял у борта, небрежно опершись рукой о планшир, и о чём-то беседовал с другим идальго в камзоле и в шляпе с пером. Ничего особенно, солдат как солдат, один из множества искателей приключений, устремившихся в Новый Свет на душный запах золота по следам адмирала Кристобаля Колона. Но мне показалось, что земля уходит из-под ног, что весь мир рушится, и что я сейчас непременно умру, если не брошусь в воду и не поплыву вслед за каравеллой. Мне казалось тогда, что на меня горной лавиной обрушилось то, что называют любовью, обрушилось, смяло и поволокло, несмотря на мои жалкие попытки сопротивляться этой лавине. Но потом, много позже, когда я эту самую любовь изведала (и не единожды!), я поняла, что это было нечто совсем другое.

Он не смотрел в мою сторону, а я не отрывала от него глаз, заставляя его взглянуть на меня. И наши глаза встретились…

Корабль был уже довольно далеко от берега, но я ясно различила, как расширились изумлённо глаза этого человека (я как сейчас помню их выражение!), и как его лицо сравнялось цветом с белизной паруса. Он замер неподвижно, прервав на полуслове свой разговор с приятелем, а передо мной дрогнули земля, море и небеса, и я на какое-то время потеряла способность не только говорить, видеть и слышать, но даже думать…

Когда я пришла в себя, корабль уже выходил из порта. Паруса взяли ветер, каравелла чуть накренилась и некоторое время спустя совершенно скрылась из виду. Этот случайный человек исчез из моей жизни — я никогда его более не видела. Наяву.

Несколькими годами позже (прошло, кажется, лет шесть или около того), когда я уже была замужем и готовилась произвести на свет своего первенца, мне приснился очень странный сон.

…Какой-то огромный город, совсем не похожий на наши города; люди, видом своим и цветом кожи разительно от нас отличающиеся; дома и дворцы — совершенно не такие, как здесь…

…Ступенчатая каменная пирамида, и люди на её плоской вершине. Смуглокожие люди с непривычным оружием — с дубинами и копьями, полуголые или в плащах из перьев, и люди связанные — с бородами и белой кожей, хоть и загорелые дочерна…

…И среди тех, которые были связаны, — он. Тот самый идальго, что стоял на борту уплывающей навстречу Судьбе каравеллы. Тот, с которым мы не обменялись ни единым словом…

…А потом его убили — повалили на залитый кровью камень и вырвали из груди ещё трепетавшее сердце. Убили — и я не смогла этому помешать…

Я никогда и никому об этом сне не рассказывала (даже Марте), но с той самой ночи в сердце моем поселилась боль. И всё-таки я жила, и дожила до той поры, когда потеряла счёт прожитым годам…

Кроме Марты и этого воспоминания, есть ещё одно, что поддерживает во мне чуть теплящийся огонёк жизни и придаёт моему затянувшемуся существованию хоть какой-то смысл. Это мои видения. Может быть, видения эти — самое главное из того, что у меня осталось (или даже из всего того, что у меня когда-либо было).

Назвать их просто снами было бы неправильно, поскольку зачастую видения посещают меня наяву, когда я бодрствую. Когда слабеет и отказывается повиноваться тело, разум иногда обостряется. Так получилось и со мной. Я вижу…

…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Голубые молнии и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…

Я буквально купаюсь среди звёзд, я пересыпаю их из ладони в ладонь, словно пригоршню драгоценностей (которых у меня никогда и не было). И я — это не та я, которая живёт здесь, в этом маленьком Мире, пропитанном жадностью, завистью и злобой (справедливости ради надо признать, что в Мире этом есть всё-таки кое-что хорошее — например, девочка Марта), а совсем иное сверхсущество, перед возможностями которого меркнет всё, на что способен Бог-Отец, чтить коего заставляет матерь наша святая католическая церковь.

Я не боюсь таких еретических мыслей (хотя здесь и сейчас, когда добрейший Филипп II, король испанский, прислал в Низовые Земли герцога Альбу Кровавого для искоренения любого свободомыслия костром и мечом, они очень даже могут привести к аутодафе). Мне ли цепляться за земное бытие! Я столько видела и испытала, — и плохого, и хорошего, — что иному человеку с лихвой хватило бы на несколько жизней! Тем более теперь, когда я знаю, что смерти нет.

— Колесо Перерождений вращается, вращается непрерывно, хотя и медленно — особенно на взгляд того, кто втянут в его вселенское вращение. Искупление закончится, закончится рано или поздно, — говорит мне неведомый голос, который слышу только я.

Лучше бы пораньше, конечно… Уж больно тоскливо влачить такое жалкое существование после осознания того, кем ты была, и кто ты есть на самом деле…

— Потерпи, Королева, — утешает голос. — Мы обязательно придём и заберём и тебя, и его — вы снова будете вместе, и теперь уже навсегда. Даже если мы не успеем на этот раз, то мы непременно…

Ну какая я королева! У любой — даже самой захудалой — королевы найдётся хоть одна служанка, чтобы принести её величеству воды… Как я хочу пить…

…Наверно, я задремала: лучи солнца, проникающие сквозь дыры в кровле, из прямых полуденных сделались косыми вечерними. А Марты всё нет, хотя ей давно пора бы вернуться… Несколько раз мне казалось, что я слышу стук её деревянных туфель-сабо И вдруг сердце мне сжимает такая боль, что даже та, другая боль, моя вечная боль отступает перед этой новой болью и испуганно прячется в самых потаенных закоулках моей души. Я вижу, что произошло, понимаю, что случившееся непоправимо, и от понимания этого мне хочется выть и кататься по полу. Вот только сил на это у меня нет — совсем нет…

Этой жирной свинье — я и имени-то его произносить не хочу! — самое место в Аду, в том самом Аду, которым эти святоши так любят пугать простодушных крестьян и ремесленников. И гореть ему в этом Аду веки вечные! Как же это я, выжившая из ума старая дура, не догадалась предостеречь мою девочку, мою Марту…

Этот похотливый мерзкий боров, нагулявший чресла на обильной церковной жратве и прикрывающий именем Христовым все свои мелкие и крупные пакости, давно уже приглядывался к Марте. Она мне что-то такое рассказывала, я припоминаю, но я тогда слушала её вполуха (опять, наверно, грезила о своём былом) и не обратила на рассказ девочки должного внимания.

Его служки, двое дюжих и тупоголовых парней, схватили бедняжку ещё утром, когда она только ещё шла к рынку, неподалёку от которого и продавала цветы Альберта-цветовода. Сам-то монах идти поостерёгся, проклятая скотина, послал своих наёмников! Знает, что Марту любят, чего нельзя сказать о католических священниках — легко можно нарваться на крепкое словцо или на плевок в рожу, а то и получить булыжником по тонзуре.

Девушку приволокли к нему именем Христовым — поэтому-то её и не отбили по дороге (хотя случись там тот же Людерс или кто-нибудь из гёзов…) — и втолкнули в большую комнату с камином, со столом, ломившимся от вин и снеди, и с пышным ложем. Служители бога обожают умерщвлять плоть…

Служки, повинуясь кивку инквизитора (с недавних пор эта плесень рода человеческого получила право карать и миловать именем Святой Инквизиции), вышли, а бедная моя девочка забилась в угол перепуганным зверьком.

А этот выродок сидел за столом, ел и пил, и время от времени поглядывал на Марту своими маслеными поросячьими глазками и почёсывал свое волосатое брюхо (и то, что пониже брюха). Я не знаю, что он ей там говорил (я ведь умею только видеть, но не слышать), но в конце концов (судя по жестам) святоша приказал девушке раздеться, встал с дубового кресла и направился к ней, чтобы помочь ей в этом — если она не поторопится выполнить его волю.

Будь он проклят, этот Мир, населённый такими (и ещё худшими!) Носителями Разума! Будь я той, прежней, клянусь, я не пожалела бы времени и Силы, чтобы залить его очистительным голубым огнём от горизонта до горизонта! Может быть, когда-нибудь я именно так и поступлю — если вернусь, и если Чаша Терпения переполнится.

А дальше… Марта вдруг увернулась от жадных рук, дикой кошкой прыгнула к столу и схватила широкий и острый нож для дичи. «Не подходи!» — закричала она (это я прочла по её губам). Но монах только ухмыльнулся и снова пошёл на неё — бежать-то бедняжке всё равно было некуда. И тогда Марта в отчаянии неуловимо-быстрым движением чиркнула его лезвием по толстому животу — точнее, чуть ниже.

Наверно, он завизжал так, что любая свинья тут же сдохла бы от зависти. На истошный визг вбежали слуги и остановились у дверей, переводя ошалевшие от полного непонимания происходящего глаза с растрёпанной девчонки с ножом в руке на оравшего от боли толстяка. А тот только зажимал обеими ладонями (меж пальцев так и бежали струйки крови) низ живота и не мог ничего толком объяснить — лишь мотал своей плешивой головой. А потом…

Служки наконец-то сообразили, что надо делать, и кинулись было к Марте, но она вдруг совершенно неожиданно (даже для меня!) полоснула ножом себя по горлу и мягко осела на пол…

Кто бы мог подумать, что у моей маленькой нежной Марты душа истинной Звёздной Валькирии…

— Воздаяние придёт, — шепчет голос в моём сознании. — Те, кто сжигает во имя бога людей на кострах (живьём!) ничуть не лучше тех, кто режет их на жертвенниках. Они все обречены — и те, и другие. Воздаяние придёт.

Я знаю, что так и будет. Величие Испании, воздвигнутое на крови, уже клонится к закату. Пиратские корабли, словно хищные рыбы, год за годом вырывают жирные куски из боков торговых караванов, что косяками тянутся из-за океана. Пылают приморские города Америки; серебро, добытое рабами в норах рудников под плетью свирепых надсмотрщиков, перекочёвывает в другие руки — впрочем, в не более чистые руки. И всего через шестнадцать лет (я вижу, как это будет) гордый флот испанцев — Непобедимую Армаду — расстреляют английские пушки в Проливе. И остовы великолепных галеонов проглотит бурное Северное море. И отсюда, из Низовых Земель, солдат короля Филиппа выгонят поганой метлой. Воздаяние придёт. Но мне-то что до этого? Кто вернёт мне мою Марту, и кто даст мне напиться?

— Королева, ты должна быть выше всего этого. Ты, существо Высшей Расы…

— А я сейчас не Королева! — беззвучно кричу я в ответ — на беззвучный крик сил у меня ещё хватает. — Я просто одинокая старая женщина, у которой отняли последнюю радость в жизни — в жизни, которой и осталось-то всего ничего… И я хочу, чтобы те, кто посмели обидеть мою девочку, были наказаны! Здесь! Сейчас! В этом воплощении! И ещё я так хочу пить…

…Тётушку Тесс нашли мёртвой в своей постели три дня спустя. Соседи заметили, что резвой птички Марты что-то давненько не видно, да ещё надрывно выла собака в соседнем дворе. Старую женщину похоронили скромно, и на маленьком кресте написали только имя и дату смерти — даты её рождения никто не знал.

И ещё некоторое время пищу для пересудов давала странная смерть монаха-инквизитора. В день похорон тётушки Тесс его обнаружили бездыханным, и на посиневшем лице священника застыло выражение непереносимого ужаса. На горле инквизитора остались следы маленьких пальцев, похожих на женские, но невероятно сильных — у монаха оказались размолоты в мелкую крошку все шейные позвонки. Погибли и оба его прислужника — в тот же самый день. Одного из них искусала непонятно откуда появившаяся и неизвестно куда исчезнувшая бешеная собака, и он испустил дух в страшных мучениях; другой точил топор и умудрился (наверно, по неосторожности) перерезать себе глотку — причём так основательно, что без малого отделил голову от туловища.

Впрочем, эти таинственные смерти не слишком долго занимали внимание горожан — слишком грозные события надвигались. По всей стране всё ярче разгоралось пламя войны — войны лесных и морских гёзов против испанцев.

* * *

Семьдесят два стандартных года тому назад, II век до н. э.

— Какая неожиданность! Кто бы мог подумать… Однако успех, пусть даже косвенный, — это всё-таки успех. Мы спасли сестру — выхватили её прямо из-под мечей ворвавшихся в храм Танит солдат. Две магические инкарнации: Зелёная Мать и Звёздная Валькирия. Объединение Пяти Доменов обрело ещё одну Магиню. И какую! Недаром мне показалось поначалу, что это Таэона.

— Но твои Мудрые всё-таки ошиблись, Селиана. Почему, кстати? Спасённая — ценное приобретение для Объединения, но…

— А вот это вопрос очень интересный, Королева. Мы слишком мало знаем — по правде говоря, вообще ничего не знаем, — о том, что происходит с Первичными Матрицами в Тонких Мирах. Как, в какой форме они там существуют? Как они взаимодействуют между собой и с Мирозданием? Каким неизвестным даже эскам законам подчиняются? Есть предположение, что совершенные Души как-то общаются с Сущностями своего уровня Восхождения, и для них время пребывания в Тонком Мире не является просто временем сна или отдыха между очередными инкарнациями.

На Спасённую мы обратили внимание задолго до последнего штурма обречённого города на берегу Срединного Моря. В её магическом спектре, который мы тщательно просканировали, чётко просматривались следы магии Зелёных Дарителей и следы нашей собственной магии. Более того, мы заметили уникальные нити, присущие магии Первой Королевы — твоей матери, Энна, — мыслеобщаясь с Королевой Эн-Риэнантой наедине, Глава Синклита иногда называла свою воспитанницу её детским именем. — Но Спасённая не была Таэоной! Возможно лишь одно разумное объяснение: она встречалась с Натэной в Тонком Мире и кое-что от неё переняла. Вот и объяснение нашей, как ты выразилась, ошибки.

* * *

Шестьдесят стандартных лет тому назад, II век от Рождества Христова

— Да, это был он. Нам не удалось забрать его в физическом воплощении или хотя бы перехватить его Душу в момент Ухода. И мы не смогли отвести в сторону метательное копьё — оно пробило грудь этому молодому воину. Заклятье друидессы оказалось слишком сильным… Между прочим, её чародейство — это наследие колдовского умения магов Погибшего Острова.

— Погубленного обломком разрушенной нами планеты-убийцы…

— Да, того самого острова. Мне до сих пор жаль, что мы допустили такое. Если бы не растерянность, охватившая всех Магов Объединения после гибели Первой Королевы и Соправителя… Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что весь ход развития разумной расы на Третьей планете мог бы пойти совсем по иному пути. На Острове существовал сильнейший Источник самобытной магии, но он иссяк… Не знаю, окажут ли серьёзное влияние на будущее те редкие капли чародейных знаний, что разлетелись по всему лику Третьей после разрушения Колыбели Магии, каковой, по сути, и был Погибший Остров. А Коувилла надо искать снова.

— А Таэона?

— Её достоверных следов пока нет, Королева.

* * *

Около пятнадцати стандартных лет тому назад, XVI век.

— Воитель всегда остаётся Воителем — он всегда норовит попасть туда, где звенят мечи. Если бы он не был под магией… Хотя нет, вы бы всё равно не успели — слишком поздно обратили внимание на этого искателя приключений. А эта женщина с магическим огоньком — Таэона?

— Да, это были они. Твой отец сумел задержать немного жертвенный нож, но… Влияние мрачной магии Кровавых Богов плюс Закон Искупления. Я не смогла дотянуться до него, и он умер на камне для жертвоприношений.

— А мать? Почему вы не забрали её?

— Закон Искупления — одна из форм Закона Равновесия. За былое величие приходится платить. Мы не смогли забрать Первую Королеву, даже когда поняли, что это именно она. Заклятье не выстраивалось, не фокусировалось — искажения оказались слишком велики. Мы не смогли зацепить её, Эн-Риэнанта. Та старая женщина так и умерла в своей лачуге. Правда, последняя её просьба была исполнена — это сделала Спасённая. А забрать… Закон Искупления не обойти. Вот если бы они оба были вместе, рядом, тогда…

— Вместе, — задумчиво произнесла вслух Звёздная Королева. — Рядом… А ведь на этот раз они жили в одно время, и могли встретиться. Может быть, они даже видели друг друга… Значит, воплощения Разыскиваемых всё ближе совпадают по времени? Так, Селиана?

— Так, Королева, — ответила Глава Синклита Мудрых — тоже вслух.

* * *

Три с половиной стандартных года назад, 1900 год.

— Итак?

На сей раз Звёздная Королева пользовалась звуковой речью — в сотворённом чертоге присутствовала не одна Селиана, но весь Синклит Мудрых — ещё четыре Магини и два Мага, готовые дополнить слова своей Верховной. А перед эсками медленно вращался в воздухе голубой шар — точная копия-фантом Третьей планеты.

— Они здесь, — произнесла Глава Синклита с оттенком торжественности.

— Боюсь, я тебя не совсем поняла, — нахмурилась Эн-Риэнанта. — Вы их нашли?

— «Нашли», в конечном смысле этого понятия, — пояснила Селиана, — означает, что и Первая Королева, и Соправитель Коувилл снова пребывают в Мирах Объединения Пяти Доменов — во всей совокупности воплощённой Сущности. Нет, мы не нашли их. Но! Теперь я могу с полной уверенностью сказать, что именно Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды, Мир, убивший Натэну и Эндара, стал для их Первичных Матриц основной точкой притяжения. Сюда они и будут возвращаться раз за разом, пока…

— Пока? — тонкие пальцы Королевы чуть дрогнули.

— Пока Поиск не завершится успехом, — уверенно сказала Мудрая. — Тебе известно, что область Тонкого Мира, ставшая точкой Исхода и Возврата Разыскиваемых, связана с целой системой Сопряжённых Миров, поэтому воплощение этих Душ равновероятно в любом из них. Однако существуют некие доминанты, которые — по крайней мере, для меня, — были определены недостаточно. Мы приобрели бесценный опыт — Маги-эски тоже учатся. Неведомое, оно…

— Мудрая Селиана, — мягко, но настойчиво перебила её Эн-Риэнанта, — ты всегда была и остаёшься великолепным Учителем, но сейчас мне хотелось бы…

— Извини, я несколько увлеклась. Ты права, оставим теоретизирования. За эти годы мы получили намёки, которые очень помогут в дальнейшем, и выявили закономерности, резко сузившие сферу Поиска.

Первое: Мир Третьей — это то самое место, где Разыскиваемые уже воплощались, и где они воплотятся снова. Конечно, существует вероятность их попадания — случайного — в какой-то из других Миров, но вероятность такого отскока исчезающе мала. Мир, который они спасли, — это теперь их Мир. И за прошедшие с начала Поиска триста лет, — добавила Селиана, предупреждая вопрос Королевы, — в Мире Третьей мы заметили около ста Предполагаемых, тогда как во всех смежных Реальностях — чуть больше десятка.

Второе — Закон Парности. Созданные друг для друга Инь и Янь с непреодолимой силой тянутся друг к другу. Реинкарнации давших тебе возможность воплотиться будут всё ближе совпадать по времени — ты сама это заметила. Значит, мы должны разыскивать сразу двоих, то есть ориентироваться на пару. Я ничуть не удивлюсь, если сейчас они проходят очередной Круг рядом — как муж и жена, например.

Третье: разыскивать Таэону и Коувилла среди занимающих высокое положение в социуме Носителей Разума Третьей бессмысленно. Эндар не будет премьер-министром, а Натэна не явится царицей. Они будут теми, кого называют простыми людьми — правда, наделёнными незаурядными (пусть даже спящими) способностями.

— Почему ты так в этом уверена? — спросила Владычица с некоторым недоверием.

— Закон Искупления, Королева Эн-Риэнанта. Вкусившие Власти — вкусившие в полной мере — в последующих воплощениях отбрасываются на несравненно более низкие ступени любых иерархий, существующих у любых Разумных. Проклятый и благословенный Закон…

«Так вот оно что, — внезапно поняла дочь Таэоны. — Мудрая Селиана… Так вот почему ты никогда не стремилась — и не будешь стремиться! — к верховной власти. Ты знаешь, чем тебе придётся за это платить. Мудрая Селиана…».

— …который к тому же затрудняет изъятие Разыскиваемых — именно так и получилось с воплощениями твоих родителей пятнадцать стандартных лет назад. И наконец, четвёртое, — закончила Глава Синклита, оставив без внимания мысль Королевы, — магические Сущности тянутся к любым очагам магии, к любым её проявлениям. Генерируется всплеск колдовских способностей, который можно засечь. Так было со Спасённой — жрицей Танит. Магические культы Мира Третьей могут быть для нас своеобразными маяками в ходе нашего Поиска. Но здесь есть одна неприятная особенность, вызывающая дополнительные затруднения. Если Предполагаемые находятся под магией, то их изъятие и защита существенно усложняются. Конечно, наша магия мощнее, однако местное чародейство гораздо ближе к объекту Поиска, и поэтому…

— Понятно. Окажись Разыскиваемые в сфере воздействия колдовства, их легче будет заметить из-за активации их собственных наклонностей, но значительно труднее забрать — и защитить от возможных нежелательных случайностей. Верно?

— Совершенно верно, Королева, — подтвердила Мудрая. — Местная магия вмешалась в судьбу и пронзённого дротиком молодого варвара, и авантюриста, зарезанного на алтаре Кровавых Богов.

— Влияет только местная магия? — спросила вдруг Эн-Риэнанта — А привнесённая?

— Привнесённая? — заметно было, что Селиана задумалась.

— Позвольте дополнить, — вмешалась одна из молчавших, но внимательно слушавших Магинь Синклита. — Привнесённая магия — это почти наверняка наша магия, магия эсков. А её мы всегда можем отследить и нейтрализовать.

Отпустив Мудрых, Королева попросила Селиану остаться — ещё не всё было сказано.

— Разыскиваемые тянутся к магии. Плохо, что здесь, — Эн-Риэнанта кивнула в сторону фантомной копии Третьей планеты, — магия слишком тесно связана с культами Кровавых Богов. А эти культы…

— …неизбежно обречены, Королева. Причём суть культа не меняется от того, кто или что выступает в качестве Кровавого Бога: персонифицированный Молох или Уицилопочтли, или религия, во славу которой убивают, или даже идея, во имя которой убивают тоже. Это ничего не меняет, и обречённость остаётся. Кровавые Боги — это косвенные порождения Чёрных Разрушителей, творения Несущих Зло. А может быть, — чем Хаос не шутит! — даже и сгинувших в незапамятные времена Чуждых.

Обе Хранительницы, темноволосая Королева и златокудрая Мудрая, замолчали, следя за голубым шаром. Таким маленьким, — по меркам Мироздания, — но вмещающим в себя так много.

— И ещё, Королева, — нарушила молчание Селиана. — Мне кажется, что на Третьей запущен Эксперимент.

«Когда Маг говорит „мне кажется“, это означает, как правило, „я уверен“. Тем более если Маг этот — ни кто иной, как Глава Синклита Мудрых Объединения Пяти Доменов, — подумала Эн-Риэнанта. — Ох уж эти ритуальные фразы…»

— На первый взгляд, это не должно оказать серьёзного влияния на наш Поиск, — продолжала Селиана, не отрывая глаз от фантома, — но… Магия Дарителей Жизни зачастую малопонятна другим Магам, — даже этим всезнайкам Серебряным, — равно как и движущие Садовниками мотивы. Ведя Поиск, я и мои Мудрые — можно сказать, случайно, — наткнулись на кое-какие странные следы в эгрегорах народов, населяющих Третью, и эти следы вполне могут оказаться следами очень масштабного и долгосрочного, нацеленного в будущее, чародейства Зелёных Дарителей. Причём чародейства, хорошо укрытого от Поисковых Заклятий — прежде всего от наших заклятий и от заклятий Алых Воителей. К чему бы это? Творившие волшбу понимали её запретность и маскировали свою магию сознательно?

— Ещё одна Трансмутация? — отрывисто спросила Королева. — Но зачем? Неужели…

— Именно так, Королева. Превращение человека в эска. Причём превращение какой-то незначительной, отобранной по произвольному — по племенному или расовому, например, — признаку только части Носителей Разума этой Юной Расы, а далеко не всех. И сделать это предполагается искусственно, не считаясь с объективными вселенскими Законами. Ты понимаешь, к чему это может привести?

— Такое карается, Селиана, — жёстко бросила Эн-Риэнанта.

— Карается, — согласилась Мудрая. — Поэтому-то заклятье — точнее, серия заклятий, — и спрятано. А почему я считаю, что мы имеем дело с самодеятельностью… Такого рода сложнейшие системы Великой Волшбы очень редки и требуют совместных усилий многих сотен — если не тысяч — зелёных эсков. Сил одной кроны[3] может и не хватить, и тогда последствия окажутся непредсказуемыми. А между тем количественная оценка уровня чародейства показала, что число задействованных для его творения Магов не превышало семи сотен! Я бы на твоём месте поговорила с Дриадой по имени Тллеа.

«С этой своенравной и замкнутой особой, которая постоянно носит защиту, словно находится среди врагов, и держится отчуждённо — слишком отчуждённо даже для Зелёной Магини, которые обычно общаются всё-таки с другими Высшими. И достаточно охотно — особенно если дело касается тантрических контактов. Ну что ж, на своём месте я непременно поговорю с ней, и серьёзно поговорю. Спасибо тебе, наставница».

* * *

Оригинал фантома — голубой шар Третьей планеты системы Жёлтой звезды вращался и вращался, продолжая свой подчинённый законам небесной механики (а также иным Законам, ещё неведомым Юной Расе этого Мира) бег сквозь чёрный бархат Познаваемой Вселенной. И вращался Круг Перерождений — Колесо Сансары, — вовлекая в себя мириады Первичных Матриц — Бессмертных Душ. И где-то там, среди водоворота взлетающих и падающих Капель Разума, неслись две всё ближе сходящиеся капли — те, что были некогда Натэной и Эндаром (или Таэоной и Коувиллом). В новых воплощениях их будут звать иначе, но ведь совсем неважно, какие имена присвоены физическим оболочкам, сделавшимися временными пристанищами для двух мятущихся Душ — для двух Сущностей, созданных друг для друга.

Хроночасть вторая. Вторжение

Глава третья. Война по сценарию

…не так давно (особенно по меркам Познаваемой Вселенной) — всего около ста земных лет тому назад…

…где-то невообразимо далеко — на стыке многих измерений и Миров. В абсолютных координатах Мироздания — в области, примыкающей к центру Галактики…

…две Сущности, два объёма чистого сознания, не имеющие ни плоти, ни формы, ни цвета (хотя нет, цвет-то как раз присутствует, и умеющий видеть различил бы этот цвет — чёрный)…

…вели разговор (точнее, прямой обмен информацией, происходящий непонятным для человеческого восприятия способом) — очень странный, на неискушённый взгляд, разговор.

Сущности легко могли бы принять обычный для них человекоподобный облик, им так даже легче, но… Чёрные эски-Разрушители пребывают в состоянии вечной войны со всеми разумными во Вселенной, и их ищут, ищут упорно и неустанно. Поэтому никогда они не должны забывать о маскировке Башни — одной из основных своих баз в этой Галактике.

— Я попросил бы тебя, Майор Мегадер, высказаться яснее. Я не совсем уловил общий ход твоих рассуждений. По всем законам Познаваемой Вселенной единичный Носитель Разума Юной Расы — величина исчезающе малая и, следовательно, пренебрежимая. Мне не ясно, каким образом данный абориген может повлиять на успех Проникновения.

— Прошу простить, Полковник Эддарис. Я постараюсь прояснить сложившуюся ситуацию, насколько это мне представляется возможным. Область Мироздания, каковая является операционным районом моего батальона, находится под пристальным вниманием одного из королевств Хранителей — Объединения Пяти Доменов. Королева Эн-Риэнанта оказалась достойной дочерью своей матери, Таэоны; Объединение Пяти — одно из немногих королевств Звёздных Владычиц, сохранившее устойчивость в течение почти пятисот стандартных лет, и при этом…

— Избавь меня от исторических экскурсов, Мегадер. Не вижу связи между этой несомненно достойной правительницей и морским воеводой выбранной нами страны на Третьей планете системы Жёлтой звезды. Напомню, что операционным районом моей бригады является не только данная Галактика и ряд соседних, но и значительное число смежных Реальностей. Здесь организовано несколько десятков очагов Проникновения, и мне несколько затруднительно вникать в детали каждого отдельно взятого случая. Приходится полагаться на добросовестность командиров батальонов.

— Ещё раз прошу прощения, Полковник, но связь имеется: благодаря энергичным действиям вышеупомянутой особы — я имею в виду Эн-Риэнанту — весь контролируемый ею сектор Миров практически полностью закрыт для Проникновений. Любое появление наших сил незамедлительно отслеживается — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нам пришлось перейти к тактике косвенных вторжений, к ментальным воздействиям на эгрегоры. Пришлось даже отказаться — надеюсь, временно, — от рейдов в Смежные Миры в этой части Познаваемой Вселенной: несколько раз — семь, если быть точным, — мы терпели здесь неудачи, связанные с ощутимыми для нас потерями. План Проникновения на Третью планету появился недавно, и он предусматривает несколько другой подход к решению. Мы работаем с Выбранной страной почти полтора года — около пятидесяти туземных лет — короткими стремительными бросками с использованием фантомных копий. Эти наши Тени вносят нужные нам изменения в то, что местные философы называют коллективным сознанием, причём для магического прикрытия приходится задействовать всю совокупную мощь моего батальона.

Мы контролируем ход развития Выбранной страны исподволь, и в сложившейся ситуации — учитывая мощь Объединения Пяти — только так мы можем рассчитывать на успех. Эта страна идеально отвечает условиям Задачи: она обширна, имеет громадный духовный потенциал — надо лишь направить его в требуемое русло. В стране зреет недовольство, и этим обстоятельством можно и нужно воспользоваться.

Позволю себе напомнить, Эддарис, что всё должно выглядеть предельно естественно, то есть укладываться в рамки обычных схем развития социумов Носителей Разума. Только в таком случае мы избегнем повышенного и нежелательного для нас внимания к Третьей планете со стороны Звёздных Валькирий. Выбранная страна сейчас находится в состоянии войны с молодой и хищной Островной империей — это естественно и обычно, и описывается стандартными категориями.

Но для осуществления Плана представляется абсолютно необходимым, чтобы Выбранная страна эту войну проиграла — тогда и только тогда мы получим требуемое обострение ситуации. А этот морской воевода, как вы выразились, может быть — как бы это парадоксально не звучало — помехой.

— Ну и что? Неужели настолько трудно погасить это возмущающее влияние? Даже странно слышать такое от Мага!

— Напрямую это не представляет никакой сложности. Но всё дело в том, что как раз напрямую-то мы и не можем действовать. Повторюсь, но произойти всё должно предельно естественно…

* * *

Склянки пробили полночь. Смена вахт — и сменившийся вахтенный офицер уже предвкушает тепло заслуженного отдыха, а перед заступающим лейтенантом четыре томительных часа «собачьей вахты»[4], когда более всего хочется спать. А за спиной крепость и город, в котором ни огонька; тихий и тёмный внутренний рейд с замершими на нём чёрными громадами броненосцев и крейсеров. Конечно, на мостиках дозорных кораблей бдят, цепко вглядываются в промозглую ночную мглу, но на других надейся, а сам…

Ведь всего два месяца назад, в ночь с 26-го на 27-е января 1904 года, двенадцать японских миноносцев быстрыми тенями возникли на внешнем рейде Порт-Артура и атаковали русскую эскадру, стоявшую там без всяких мер предосторожности — без чётко организованной дозорной службы, без опущенных противоминных сетей и даже с непогашенными огнями.

Результат скоротечного боя оказался печален — торпедами были подорваны два лучших броненосца «Цесаревич» и «Ретвизан» и крейсер «Паллада». Командующего эскадрой вице-адмирала Старка сняли, но инициатива в действиях на море полностью перешла в руки японцев. Русский флот понёс и дополнительные потери — после отчаянного боя днём 27-го января в корейском порту Чемульпо пришлось затопить «Варяг» и «Кореец», а под Порт-Артуром в первые же дни войны подорвались на собственных минах и затонули лёгкий крейсер «Боярин» и минный заградитель «Енисей». После всех этих ошарашивающих событий Тихоокеанская эскадра укрылась на внутреннем рейде Порт-Артура и не высовывала оттуда носа.

А адмирал Хейхациро Того, командовавший японским флотом, и не думал почивать на лаврах. Отряды его миноносцев постоянно хищно кружили вблизи Порт-Артура по ночам, отходя лишь в светлое время суток, чтобы не оказаться под жерлами береговых батарей. Заградители заваливали внешний рейд и подходы к нему сотнями мин, а 11-го февраля японцы предприняли попытку закупорить выход из внутренней гавани брандерами.

Правда, на этот раз противника заметили вовремя. Под ураганным огнём кораблей сторожевого охранения и береговых батарей три гружёных камнем парохода выбросились на берег, а два других затонули вне фарватера. Этот ночной бой был единственным успехом русского флота с начала войны.

Русская эскадра воспряла духом 24-го февраля — после приезда в Порт-Артур нового командующего флотом вице-адмирала Макарова. Так уж сложилось, что в лихую годину Россия всегда нуждалась в «спасителях Отечества», и адмирал оказался той самой козырной картой, которая требовалась управляющим огромной страной для выигрыша в кровавой и страшной игре, ведущейся человечеством с незапамятных времён и именуемой войной.

Этот человек, влюбленный в море и в морскую войну, был тем, кого во все века и лета называли подвижниками. Море и корабли были смыслом его жизни, и за свои прожитые пятьдесят пять лет Макаров успел сделать невероятно много.

«Корабли не должны тонуть!» — сказал он себе после гибели броненосной лодки «Русалка», и появилась теория и практика борьбы за живучесть и непотопляемость (таких и терминов-то раньше не слышали!). Командуя стационером «Тамань» в Стамбуле, капитан 2-го ранга Макаров, вместо того, чтобы наслаждаться безмятежной стоянкой в иностранном порту и дипломатическими приёмами, занялся исследованиями течений в Босфоре, что никоим образом не входило в его служебные обязанности. Тихоокеанские тайфуны швыряли как щепку корвет «Витязь», неугомонный капитан которого — Степан Осипович Макаров — вознамерился проникнуть в тайны этого океана и сделал это. Стоя в рубке построенного по его проекту ледокола «Ермак», адмирал Макаров слушал скрежет тяжёлых арктических льдов за стальными бортами и думал: «К полюсу — напролом!», ещё не подозревая, что через восемь десятков лет так оно и будет.

Курьёзный случай на артиллерийском полигоне, на который и внимания не обратили, не остался незамеченным Макаровым. Броневая плита, случайно повернутая незакалённой стороной к орудию, оказалась пробитой насквозь — из этого пустяка родился «макаровский наконечник» из мягкой стали; снабженные им бронебойные снаряды легко прошивали доселе неуязвимую гарвеевскую и крупповскую броню. Минное дело и замысел создания тяжело бронированного корабля со значительным числом крупнокалиберных орудий (совсем скоро в волны морей грузно сползут первые дредноуты) — адмирала интересовало все, так или иначе относящееся к войне на море.

Одним из первых он взялся за разработку основ тактики паровых броненосных флотов, пришедших на смену парусным. В России его «Тактика» так и не была издана при жизни адмирала, однако её перевели на другие языки, и способные ученики очень даже нашлись — одним из них был японский морской офицер Хейхациро Того. И первым в мире Макаров применил на практике последнюю военно-морскую техническую новинку того времени — самодвижущуюся мину (торпеду) Уайтхеда.

Позор поражения в Крымской войне, когда русский флот, едва смыв с бортов пороховую гарь Синопа, вынужден был затопиться в севастопольской бухте, бессильный противостоять паровым линейным кораблям англичан и французов, жёг сердца патриотов — и Макарова в том числе. Андреевский флаг, впитавший славу Гангута, Чесмы и Наварина, на двадцать лет был изгнан с Чёрного моря. И поэтому в очередной русско-турецкой войне 1877–1878 годов броненосному флоту турок, состоявшему из выстроенных с английской помощью мониторов, противостояли только быстроходные пароходы Добровольного флота, переоборудованные во вспомогательные крейсера.

Макаров командовал тогда пароходом «Константин» с четырьмя минными катерами на борту. Экипажи утлых судёнышек с мужеством камикадзе били в борта турецких кораблей шестовыми минами, а в ночь на 14 января 1878 года спущенные с «Константина» катера «Чесма» и «Синоп» атаковали двумя торпедами стоявший на рейде Батума турецкий сторожевой пароход «Интибах». Обе самодвижущиеся мины попали в цель, «Интибах» затонул, открыв собой длинный — из тысяч и тысяч кораблей и судов — список жертв торпедного оружия, далее непрерывно пополнявшийся в ходе всех войн на море.

И теперь, прибыв на Дальний Восток, адмирал взялся за дело со всей присущей ему энергией. Он организовал траление, разведку и дозорную службу, налаживал взаимодействие флота и берега. Выставлялись линии оборонительных минных заграждений, оборудовались новые береговые батареи, прожекторные посты и посты связи. Всю эскадру изумил поступок Макарова, когда адмирал лично вышел в море на быстроходном не бронированном лёгком крейсере «Новик» на помощь к погибавшему в неравном бою миноносцу «Стерегущий».

Макарова отнюдь не гипнотизировало превосходство японского флота в силах, он совсем не считал русскую эскадру неспособной противостоять противнику и намеревался предложить Того генеральное сражение сразу после введения в строй повреждённых 27 января кораблей. А пока командующий русской эскадрой придерживался активно-оборонительной тактики, призванной сорвать переброску японских войск на материк и держать их флот в постоянном напряжении. В море чуть ли не каждую ночь направлялись отряды миноносцев, владивостокский отряд в составе броненосных крейсеров «Россия», «Громобой» и «Рюрик» получил приказ развернуть широкую рейдерскую войну против судоходства противника (для чего, собственно, эти корабли и были построены).

Макаров ясно сознавал, что вся русско-японская война — это прежде всего война на море, и что её исход решит противоборство флотов. Напрочь лишённый сентиментальности, которая так часто мешает военачальнику посылать своих солдат на смерть[5] (стоит ему только вспомнить, что его подчинённые не просто одетые в форму боевые единицы, но ещё и люди), адмирал считал вполне приемлемыми равные потери в морских боях, поскольку русский флот располагал значительным резервом сил на Балтике.

Возросшая активность русских была немедленно отмечена японцами, но все их действия парировались Тихоокеанской эскадрой. Выставленные на внешнем рейде мины вытраливались, попытки обстрела японским флотом русских кораблей в гавани Порт-Артура встретили решительный отпор. Провалилась и повторная операция по закупорке фарватера брандерами, проведённая японцами 14 марта. Подходящие с моря пароходы своевременно заметила охрана рейда, под интенсивным огнём с моря и с суши два брандера выбросились на берег вблизи Золотой горы, один — у полуострова Тигровый Хвост, а четвёртый затонул на безопасном удалении от входа на внутренний рейд.

Ремонт повреждённых 27 января кораблей продвигался успешно: стоявший в доке крейсер «Паллада» предполагалось ввести в строй в апреле, а заделку пробоин на «Ретвизане» и «Цесаревиче» (к броненосцам были подведены кессоны) завершить в мае. Японский флот блокировал Порт-Артур, но до полного господства на море ему было очень далеко, да к тому же для нейтрализации действий владивостокских крейсеров, причинявших известный ущерб и вызывавших напряжение на коммуникациях, пришлось выделить эскадру броненосных крейсеров адмирала Камимуры.

Сложилось некое подобие неустойчивого равновесия, и чаши весов могли качнуться в ту или иную сторону — например, в случае своевременного прибытия на Дальний Восток 2-й эскадры с Балтики или в случае падения Порт-Артура и гибели 1-й эскадры до подхода подкреплений. И на первый взгляд малозаметным, но очень важным фактором, способным качнуть равновесие в пользу России, и был агрессивный и энергичный вице-адмирал Степан Осипович Макаров. В конце концов, воюют люди, и одно-единственное действие (или бездействие) облечённой соответствующей властью личности способно вызвать очень далеко идущие последствия…

* * *

Предводительница боевой семёрки Хранителей Жизни не ожидала столкнуться во время очередного стандартного патрулирования ни с чем из ряда вон выходящим. Здесь, на окраине Галактики, в пространстве Привычного Мира, давно уже ничего не случалось. Ставшие за столетия обыденными визиты кораблей Технолидеров, неутомимо расширявших свою сферу влияния, — вот, пожалуй, и всё. Ни новых агрессивных форм жизни, которые хоть отдалённо напоминали бы приснопамятных Пожирателей Разума или Каменнолапых, ни серьёзных проявлений самобытной магии. Деятельность Несущих Зло — хвала Королеве Эн-Риэнанте! — в этом районе Познаваемой Вселенной сведена на нет; Жёлтые Искатели не приносили никаких беспокоящих сведений о происходящем в Новорождённых Мирах.

Конечно, требовали внимания развивающиеся Юные Расы — таковых насчитывалось несколько десятков в подопечных Объединению Пяти Реальностях, прежде всего в смежных, — однако и здесь не происходило чего-либо выходящего за рамки вселенских стандартов Восхождения Разума. Обычные войны, обычные миграции народов, обычные периоды потрясений, сменяющиеся временами спокойствия и благоденствия. Правда, стоило помнить Принцип Равновесия, гласивший, что тишина обязательно будет обманчивой, что-нибудь да стрясётся, но пока…

Звёздные Владычицы испытывали чувство, несколько напоминавшее разочарование — ни одна из здешних рас Привычного Мира не восприняла всерьёз магический путь развития. Технодети могли быть довольны — их путь совершенствования Разумных сделался здесь основным. Похоже, Галактика напрочь игнорировала магию как реальное понятие. Оно и понятно — от добра добра не ищут, так зачем же рыться в полуистлевших манускриптах и разбираться в смутных символах, когда наука и техника год за годом приносят свои вполне осязаемые плоды?

Третья планета системы Жёлтой звезды не являлась исключением. Человеческая раса этого Мира, столетие за столетием, тысячелетие за тысячелетием неспешно переползавшая от бронзы к железу, от одного претендовавшего на власть над миром царства-государства к другому, как-то вдруг проснулась и скачкообразно рванулась вперёд по пути технического прогресса. Накопилась критическая масса знаний, приведшая к своеобразному взрыву. На смену опередившим своё время Архимеду и Леонардо да Винчи пришли сотни и тысячи учёных и инженеров, и первые писатели-фантасты всерьёз предрекали грядущую в не столь отдалённом будущем полную власть человека над природой — во всех её ипостасях.

Мудрые Пяти Доменов предполагали, что к данному явлению приложили руку Технолидеры, ну и что из того? Магия не навязывается никому, к ней приходят сами. Но следить за Третьей надо — по прогнозам всё тех же Мудрых, её обитатели вполне могут за кратчайший (особенно по вселенским меркам) срок заполучить очень мощное оружие, способное прекратить само существование этой расы Носителей Разума.

…Это было, как струя ледяного зимнего ветра средь жаркого летнего дня. Где-то рядом, на стыке Миров и измерений, то ли в гиперпространстве, то ли в реальности, проскользнуло нечто зыбкое и трудно осязаемое. Так бывает, когда поблизости проходит направленная куда-то — причём это место назначения может располагаться невообразимо далеко — фантомная копия-призрак. Не слишком необычно само по себе — в Познаваемой Вселенной миллионы Магов, и вероятность в любом месте и в любое время натолкнуться на след творимого чародейства достаточно высока. Но отчего-то Предводительнице сделалось тревожно, хотя немедленно проведённое придирчивое (насколько это позволяла сделать совокупная сила семи Магинь) сканирование близлежащих слоёв Мироздания не выявило ничего настораживающего.

Боевая семёрка Звёздных Валькирий уходила в Астрал. Эски доверяют интуиции, и Предводительница решила сообщить о замеченном явлении Главе фратрии. Окрестности системы Жёлтой звезды нелишне просмотреть ещё раз, и не семью, а семью десятками Магов. В конце концов, стремительное развитие гуманоидной расы Третьей планеты само по себе заслуживает внимания, равно как и всё относящееся к этой планете.

Мелочей при охране Жизни не бывает.

* * *

Несмотря на поздний час, адмиралу не спалось. Пересыщенный информацией, перегруженный мозг отказывался отключаться и переходить в состояние отдыха. Звучно тикали судовые часы, этот звук был единственным, нарушавшим тишину, да и он быстро гас в плотной вате царившей в кают-компании полутьмы. Чуть подрагивала под ногами палуба: пары разведены, машины прогреты, и корабль в любой момент готов сорваться с места и понестись туда, куда пошлёт его воля адмирала. Привычные звуки и запахи — с ними командующий флотом России на Тихом океане сроднился за без малого сорок три года службы, с 17 мая 1861 года, когда двенадцатилетний кадет Степан Макаров впервые вышел в открытое море на клипере «Стрелок».

Адмирал командовал Тихоокеанской эскадрой чуть больше месяца, и каждый день требовал от него максимального напряжения. Мало было переломить упаднические настроения, возникшие после первых успехов японцев (причём переломить не словами и призывами «не пощадить живота за Расею и за царя-батюшку», но реальными делами и ощутимыми успехами). Эскадра поверила в своего командующего, но любая вера нуждается в подкреплении. А сейчас, когда два лучших линейных корабля — новейшие «Ретвизан» и «Цесаревич» — застыли беспомощными левиафанами, зализывая нанесённые гарпунами японских торпед раны, выводить корабли в открытое море из-под огневого щита береговых батарей представлялось крайне неосмотрительным.

Противник явно сильнее, к тому же в строй японского флота вот-вот войдут ещё два первоклассных бронированных крейсера, «Кассуга» и «Ниссин», благополучно прибывшие в Японию и уже укомплектованные командами и снаряжением. Да, дипломаты и военные допустили серьёзную ошибку — корабли эти строились в Италии для Аргентины, а потом вдруг оказались выставленными на продажу любому желающему. Пока в Петербурге судили да рядили, стоит или нет покупать эти великолепные, оснащённые по последнему слову военно-морской техники суда, да прикидывали, сколько кому из ведущих переговоры персон в результате перепадёт, японцы не медлили и проворно заключили с судостроителями соответствующую сделку. Теперь у Того будет четырнадцать броненосных кораблей против девяти русских (шесть у Макарова в Порт-Артуре и три у Иессена во Владивостоке). Ведь два покалеченных в первый день войны броненосца вернутся в строй ещё не завтра…

И ко всему прочему, общий язык с сухопутными генералами найти никак не удавалось, словно они воевали под разными знамёнами и преследовали абсолютно разные цели. Душная атмосфера зависти, интриг и сплетен, а перед ними враг, и враг умелый и опасный, а не какие-то жёлтые макаки, как любят выражаться в генеральских кругах. Японская армия стремительно продвигалась в глубь Манчжурии, возникла реальная угроза блокады Порт-Артура с суши, а скрипучая и ржавая военная машина Российской империи всё никак не могла раскачаться и набрать обороты. А в Петербурге от него, вице-адмирала Макарова, командующего русским флотом на Тихом океане, упорно ждали чуда — вплоть до полного и молниеносного разгрома Того и бомбардировки японских островов.

Макаров верил в победу, но его вера основывалось на точном расчёте соотношения сил противоборствующих сторон. Пока он мог уповать лишь на мины да на ночные рейды миноносцев, высылаемых в море для разведки и, буде возможно, атаки обнаруженных крупных кораблей японцев. Вот и этой ночью восемь миноносцев были направлены к островам Эллиот — имелись сведения, что там сосредоточиваются вражеские войсковые транспорты для десанта на полуостров Гуаньдун. Если японцев удастся обнаружить и атаковать, и атаковать успешно, это будет той реальной победой, которой так не хватает русскому флоту. Слишком много понаделано ошибок и до открытия военных действий, и в начале этой злополучной войны, чтобы вот так запросто переломить ход событий в пользу России.

Адмирал сидел в кают-компании крейсера «Баян», на котором он находился почти постоянно, так что на эскадре привыкли считать «Баян» флагманским кораблём. И это тоже было новым и непривычным — адмиралу положено пребывать на самом мощном корабле и вести за собой флот на сокрушение супостата. Так всегда поступали всё флагманы всех стран — в первую очередь адмиралы флота Её Величества, владычицы морей Британии. А Макаров выходил в море на лёгких крейсерах, — и на «Аскольде», и на «Новике», — пренебрегая многовековыми традициями. Он считал, что боем удобнее управлять со стороны, находясь на быстроходном и достаточно защищённом корабле, отсутствие которого в боевой линии лишь незначительно ослабит общую огневую мощь эскадры. Броненосный «Баян» со своими двумя восьмидюймовыми и восемью шестидюймовыми орудиями, прикрытый бортовой и палубной броней и с ходом в двадцать два узла (больше, чем у тяжёлых крейсеров японцев) подходил для этой цели как нельзя лучше. На нём всегда можно оказаться в нужное время в нужном месте, выйти из-под обстрела для спокойного анализа и оценки обстановки, тогда как адмиральский флаг на корабле первой линии притягивает неприятельские снаряды подобно магниту, делая флагманский корабль основной мишенью для всех орудий всего вражеского флота.

Сидя в одиночестве за столом, освещённым переборочными светильниками, адмирал прихлёбывал обжигающий чай. Может быть, для истрёпанных нервов (хотя со стороны вряд ли кто-нибудь мог предположить, что у командующего вообще есть нервы) лучше было бы выпить стакан рома, но не хотелось туманить сознание алкоголем. И так с ним, с сознанием, творится что-то неладное, какое-то отупение и свинцовая тяжесть, от которой хочется лечь и забыть всё на свете…

* * *

Бесплотная Тень проскользила над городом, крепостью и гаванью с замершими там железными коробочками, битком набитыми местными разумными существами. У них ночь, время отдыха их биологических организмов, и ауры людей тоже спят, как закрывшиеся на тёмное время суток цветы. А Тени нужно отыскать одно-единственное существо среди многих тысяч — именно за этим её сюда и послали.

Упругая струя магии поддерживает и питает Тень, и укрывает её от чересчур любознательных глаз. Нет, эти примитивные там, внизу не представляют для Тени никакой угрозы, они и помыслить не могут о самом её существовании. Опасны другие, на которых Тень едва не натолкнулась по дороге. Но, кажется, и тех удалось обмануть — не зря Тень вели восемь десятков сильных Магов.

Задача у Тени проста и однозначна — найти и воздействовать, после чего Тень просто распадётся, и тогда самое изощрённое чародейство не обнаружит ни малейших следов вмешательства. Так, кажется, вот оно, искомое…

* * *

В дверь кают-компании негромко постучали, и адмирал отвлёкся от размышлений. Его офицеры приучены к самостоятельности, и если уж уединение адмирала в столь позднее время нарушается, значит, причина этому весьма серьёзная.

— Войдите!

— Ваше превосходительство, сообщение с канонерской лодки «Бобр», — вошедший флаг-офицер был безукоризненно выбрит, подтянут и свеж, несмотря на глубокую ночь. Образец флотского офицера, гроза женских сердец. Сам Макаров амурными подвигами никогда не увлекался, жена была его единственной женщиной, да и то, скорее, только лишь потому, что человеку положено иметь семью. Сердце адмирала безраздельно занимали две страсти — море и война, и для других увлечений места там просто не оставалось. Поэтому Макаров не испытывал обычной мужской зависти к тем, кто пользовался успехом у прекрасного пола, он просто отмечал это как факт. Лишь бы службе не мешало, а там — пусть их… Так, канонерка «Бобр» — она сегодня в дозоре по охране внешнего рейда…

— И что «Бобр»?

— На подходах к внешнему рейду замечены подозрительные силуэты неопознанных судов, совершающих странные эволюции. Сообщение подтверждено наблюдателями с Тигрового Хвоста, с прожекторной станции.

— Снова брандеры? Или миноносцы нашего отряда? «Хотя нет, соединение Бубнова должно возвратиться не раньше рассвета, да и в любом случае оно не стало бы крутиться на рейде, рискуя угодить под огонь своих же» — подумал адмирал.

— Никак нет, ваше превосходительство. Судя по всему, японцы (адмирал не любил уничижительного «япошки», и его подчинённые хорошо это знали). Попыток приблизиться ко входу на внутренний рейд не отмечено, только манёвры неподалёку от него. Похоже на минную постановку.

Мины… Что ж, противник далеко не дурак. Такое повторяется едва ли не каждую ночь, а потом тральщики под прикрытием орудий крейсеров и берега тщательно утюжат водную гладь, вылавливая смертоносные подарки. Всё как обычно.

И флаг-офицер терпеливо ожидает привычного распоряжения адмирала: открыть огонь с дозорных судов по таинственным силуэтам, развести пары на «Диане» и «Аскольде» (крейсерах поддержки), тральному каравану приготовиться к выходу и так далее — схема реагирования на подобные японские вылазки сделалась уже рутинной.

Но адмирал молчит. Странное оцепенение охватило его: он вдруг ощутил абсолютную бессмысленность любых своих действий — ведь против него сила, с которой не поборешься. Адмирал помотал головой, отгоняя морок, провёл ладонью по окладистой, разделённой на две половины густой бороде (дань моде и времени) и отдал распоряжение — но совсем не то, которого ожидал лейтенант.

— Эскадре к утру быть готовой к выходу в море. Вельбот к трапу — я переношу флаг на броненосец «Петропавловск». При поступлении любых сведений о наших миноносцах сообщать мне немедля.

— Есть, ваше превосходительство! — флаг-офицер если и был удивлён, то никак этого не выказал. В конце концов, начальству всегда виднее.

…Миноносцы действительно вернулись под утро — вернулись ни с чем. Японские транспорты не только не удалось атаковать, но даже обнаружить. Более того, возвратилось только семь кораблей из восьми — отсутствовал «Страшный», и никто не мог вразумительно объяснить, что же с ним случилось. Погиб ли он, наткнувшись на случайную мину, или просто отстал в ночной темноте — неясно. Во всяком случае, выстрелов или взрывов на возвратившихся миноносцах не слышали, и это вселяло надежду.

Всё прояснилось, когда ранним утром наблюдатели с береговых постов рассмотрели в утренней дымке одинокий русский миноносец, ведущий на подступах к Порт-Артуру отчаянный бой против целой своры японских. Маленький кораблик крутился под выстрелами, яростно огрызаясь, но было очевидно, что ему не устоять — сила солому ломит. И не прорваться — зажали со всех сторон.

Получив сообщение о бое, Макаров приказал «Баяну» немедленно следовать на помощь «Страшному». Красавец крейсер быстро проскочил узкость прохода из внутренней гавани на внешний рейд и, набирая ход и вздымая форштевнем белый бурун, понёсся в море. Густой дым из четырёх его труб свивался в одну клубящуюся гриву и низко стелился над водой. Наблюдая за удалявшимся кораблем в бинокль, адмирал пожалел, что он сам не находится сейчас на борту «Баяна». Но сожаление было каким-то мимолётным и быстро исчезло, раздавленное всё тем же непонятным ощущением бессилия перед чем-то неумолимо надвигавшимся.

Макаров встряхнулся, с силой проведя ладонью по лицу — не хватало ещё, чтобы его состояние заметили стоящие на мостике «Петропавловска» офицеры. Что за чушь, он никогда не был суеверным. И сейчас всё правильно, он на флагманском броненосце, здесь его штаб, в составе которого находится великий князь Кирилл Владимирович, да и другие высокопоставленные персоны. Всё идёт именно так, как и должно идти. Военный механизм пришёл в движение, остаётся только правильно им управлять. Бой же от него никуда не денется — эскадра уже развела пары и вытягивается на внешний рейд. В море выходят все боеспособные корабли: броненосцы «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь», «Победа», «Пересвет» и крейсера «Аскольд», «Диана» и «Новик» с миноносцами.

Вставало солнце 31 марта 1904 года.

* * *

Когда «Баян» подоспел к месту боя, всё было уже кончено — изрешеченный снарядами «Страшный» пошёл ко дну. Русский крейсер отогнал беглым огнём японские миноносцы и подобрал с воды нескольких уцелевших членов экипажа «Страшного». И это всё, что удалось сделать, — из утреннего тумана, хищно поводя стволами многочисленных пушек, появились четыре японских крейсера: «Йосино», «Такасаго», «Кассаги» и «Читосе». «Баян», отстреливаясь и лавируя, чтобы затруднить врагу пристрелку, начал отходить к Порт-Артуру, навстречу выходящей в море эскадре.

Русские корабли вытянулись кильватерной колонной, задирая вверх жерла башенных орудий. Крейсера шли второй колонной, и «Баян» занял свое место во главе крейсерского отряда. Броненосцы выдохнули дружный бортовой залп, прозрачный утренний воздух дрогнул, разрываемый десятками урчащих стальных заострённых цилиндров, и у бортов японских кораблей вода взметнулась вверх десятками высоченных кипящих гейзеров. Недолёт. Среди вздымавшихся белопенных водяных столбов японцы с похвальной резвостью развернулись и отступили, и тут же справа показался другой их отряд.

Это были старые броненосные крейсера, ветераны войны с Китаем: «Мацусима», «Итцукусима» (под флагом контр-адмирала Катаока) и «Хасидате» с бывшим китайским (а ныне трофейным) броненосцем «Чин-Иен». Ход «старики» имели незначительный, по огневой мощи они ни в коей мере не могли соперничать с русской эскадрой, и Макаров ощутил настоящий охотничий азарт. Ночной рейд не принёс успеха, более того, погиб «Страшный», так что если сейчас удастся на глазах у всей эскадры отправить на дно хотя бы один японский корабль (пусть даже далеко не из лучших), то с противником они будут квиты.

Расстояние до кораблей адмирала Катаока медленно, но верно сокращалось. Двенадцатидюймовые башни русских броненосцев натужно выхаркивали плевки тяжёлых снарядов. Стальные туши со скрежещущим воем ввинчивались в воздух и неслись к цели с тем, чтобы разодрать вражеский борт и лопнуть в корабельных внутренностях огненной смертью. Над палубой «Хасидате» взметнулся широкий пламенный язык и потёк чёрный дым.

— Горит, ваше превосходительство! — голос флаг-офицера полнило торжество.

— Вижу, — коротко бросил Макаров, не отрываясь от бинокля. — Усилить огонь!

Шесть шестидюймовых бортовых орудий «Петропавловска» — четыре башенных и два казематных — присоединили свои голоса к рёву главного калибра. Целый лес всплесков окружал японские крейсера. Глаза наблюдателей отмечали попадания — одно, второе, третье… Ответные снаряды бессистемно падали на значительном удалении от русских броненосцев — чаша весов всё явственней клонилась в пользу Тихоокеанской эскадры. В рубке «Петропавловска» повисло напряжённое молчание, готовое взорваться ликующими криками. Никому из стоявших на мостике флагманского корабля людей в военной форме и в голову не могла придти мысль, что там, среди судовых конструкций, сокрушаемых яростной мощью горячих пироксилиновых газов и рвущих всё и вся зазубренных кусков металла, превращаются сейчас в кровавые ошмётки такие же точно существа, как и они сами. Юные Расы — это жестокие дети, зачастую не отдающие себе отчёта в том, что же они творят…

И в это время с другого борта прорисовались серые силуэты больших кораблей, тащивших за собой длинные космы дыма — верный признак полного, форсированного хода. На сцене (где артисты умирают по-настоящему) появились новые действующие лица — главные силы адмирала Того.

Шесть новейших броненосцев, рождённых на британских верфях (услуги английских повивальных бабок были оплачены золотом китайской контрибуции), шли наперерез, намереваясь отсечь русских от Порт-Артура и навязать им бой вдали от береговых батарей крепости. За ними торопились лёгкие крейсера — до десятка, и отряды миноносцев.

Макаров опустил бинокль. Да, это они. Адмирал Того сильнее раза в полтора, и бой в открытом море принимать невыгодно. Холодный расчёт военачальника брал верх над азартом охотника — стволы артурских батарей сводили на нет перевес японского флота, и пренебрегать такой поддержкой было нельзя. Уже впившиеся в добычу клыки приходится разжимать — иначе эти самые клыки тебе запросто могут выбить.

— Поднять сигнал «К повороту!». Возвращаемся, — приказал командующий флотом.

— Есть, ваше превосходительство!

Русская эскадра ложилась на обратный курс.

— Жаль, Степан Осипович, не получилось запечатлеть с натуры весьма эффектное полотно. Мне ещё не доводилось рисовать тонущие боевые суда…

Макаров обернулся на знакомый голос. Художник стоял рядом с ним на мостике «Петропавловска» с кипой листов бумаги, на которых он делал наброски. Адмирал заметил горящие глаза Верещагина — интеллигент сожалел об упущенной возможности лицезреть картину гибели людей (пусть даже врагов) и перенести её на бумагу. Всё мы, в сущности, первобытные дикари, и под тончайшим лаком цивилизованности дремлют кровожадные первобытные инстинкты… Макарову вспомнилась картина Верещагина «Апофеоз войны» — груда черепов на фоне выжженной пустыни. Было в этой картине нечто мистическое, отличавшее её от других творений живописца — от обычных батальных сцен с пороховым дымом и блеском штыков.

— Не стоит сожаления, Василий Васильевич, — успокоил он художника, — полагаю, что подобных возможностей у вас ещё будет преизрядно. Война только начинается, и ещё очень многим кораблям суждено затонуть.

Очертания береговых сопок делались всё чётче — эскадра приближалась к внешнему рейду. Японцы сбавили ход и отставали — Того уже имел опыт общения с артиллерией Порт-Артура и отнюдь не горел желанием подставлять бронированную шкуру своих линейных кораблей под когти береговых орудий.

«Ничего, — подумал Макаров, — дай срок. Починим „Цесаревича“ с „Ретвизаном“, и тогда посмотрим, кто кому покажет хвост…»

Артиллерийский огонь прекратился. Расстояние между противниками возросло, и не имело смысла попусту выбрасывать в море снаряды. В узкости прохода во внутреннюю гавань уже суетились шустрые буксиры, готовясь помочь протолкнуть сквозь игольное ушко громоздкие тела броненосцев.

«Не удалось посчитаться за „Страшный“…» — промелькнула мысль и оборвалась, потому что стальная громада «Петропавловска» весом в одиннадцать с половиной тысяч тонн вдруг подпрыгнула под ногами адмирала.

В корабельное брюхо ударил исполинский молот. Броненосец задрожал, словно охваченное смертным ужасом живое существо, окутываясь чёрным дымом и паром из разорванных магистралей. Море, до сих пор служившее опорой корпусу корабля, взбесилось и рванулось во вспоротое днище стаей голодных хищников, спешащих завладеть добычей.

Второй взрыв, гораздо более мощный и сокрушительный, последовал за первым. «Носовые погреба…» — успел подумать адмирал, падая со вставшего на дыбы мостика вниз, туда, где в клокочущей воде среди обломков барахтались кричащие люди.

* * *

— Прекрасная работа, Мегадер. Ваша Тень управилась превосходно. И магическая маскировка — весь домен Хранителей, да что там, всё Объединение Пяти не сможет выявить вмешательства! Ведь всё произошло предельно естественно…

— Благодарю, Полковник Эддарис.

— Не стоит благодарности, Майор. Похвала вполне вами заслужена. Теперь, когда возмущающий фактор устранён, исход войны можно полагать предрешённым?

— Думаю, да. Однако контролировать дальнейший ход событий стоит. Мало ли какие ещё случайности могут возникнуть…

* * *

Весна 1904 года в Санкт-Петербурге выдалась дружной. В апреле как-то разом стаял снег, и под птичий щебет на деревьях набухли и лопнули почки, выстрелив клейкой юной листвой. Хмурую серость петербургского неба сменила вешняя голубизна, в лужах отражалось солнце, и купавшиеся в этих лужах деловитые взъерошенные воробьи дробили его на бесчисленные сияющие капли.

Наташа сидела на скамейке у памятника Екатерине Второй перед Александринским театром и безмятежно жмурилась, слегка приподняв лицо навстречу тёплым и ласковым лучам. С тёплой муфтой девушка уже рассталась, хотя меховую шубку и зимнюю шапочку ещё не сменила на что-нибудь более соответствующее погоде и времени года. Девятнадцать лет — прекрасный возраст, когда все беды кажутся преходящими и несерьёзными, когда небо по-особому голубое, а весенние запахи так щекочут ноздри. Да и о чём она могла особенно беспокоиться? Хорошая, крепкая и обеспеченная семья, где никто никогда ни на кого не повышал голоса. Отец, инженер-путеец, зарабатывал достаточно, чтобы позволить жене заниматься домом и детьми и снисходительно относиться к фантазиям Наташи, мечтавшей о театре, музыке, пении и карьере актрисы. Впрочем, мечты эти были очень размытыми и неопределёнными — так, искания молодой души.

Мама же, напротив, воспринимала устремления дочери очень серьёзно, одобряла их и не считала ребячеством. Именно мама подыскала для Наташи бывшую провинциальную певицу, даму закатного возраста, которая давала девушке уроки вокала и игры на фортепьяно. Анна Сергеевна — так звали бывшую жрицу сцены — видела, что особого таланта у Наташи нет, что вряд ли ей удастся потрясти избалованное петербургское общество, что максимум, чего добьётся девушка — это определённые успехи в домашнем музицировании, но благоразумно держала своё мнение при себе. Зачем обижать кого-то, да ещё рисковать при этом вполне приличным заработком?

И Наташа жила в своём собственном, ей же самой придуманном мире, и все заботы мира большого до неё просто не доходили. Иногда отец начинал говорить за ужином о забастовках мастеровых и волнениях среди железнодорожников, об общем «нестроении» в государстве российском, но дочь пропускала эти разговоры мимо ушей — её это ни в малейшей степени не интересовало. Даже начавшаяся и идущая где-то далеко, на восточной окраине империи война не занимала Наташу, в отличие от её младшего брата-гимназиста Володи, буквально бредившего сводками с театра военных действий и донимавшего домашних красочными рассказами о побегах одноклассников, одержимых желанием «надавать по сопатке подлым япошкам», на маньчжурский фронт.

Правда, с тех пор, как в жизни Наташи появился Андрей, война приблизилась и сделалась гораздо более реальной. Молодой мичман российского флота служил в Кронштадте, рядом с Петербургом, но такие же точно юноши уже гибли на Дальнем Востоке под японскими снарядами. Чувство симпатии к Андрею — его, это чувство, вполне можно было назвать первой любовью, — повлекло за собой вторжение в уютный внутренний мир девушки чужого и грубого большого мира, который на деле оказался куда более жесток, чем на красивых картинках в журнале «Нива». И всё-таки война была далеко — пока далеко.

Свободное время, на недостаток которого жаловаться не приходилось, Наташа проводила в прогулках по Невскому и вообще по Петербургу. Она любила архитектуру северной столицы, более того, творения зодчих восемнадцатого и девятнадцатого веков вызывали в ней чувство почти религиозного восхищения.

К самой же религии отношение у девушки было несколько странным. Она любила заходить в храмы, особенно в собор Александро-Невской Лавры, но вряд ли её можно было назвать истово верующей — по канонам православной церкви. Она не разделяла вошедших в моду материалистических убеждений, верила, что существует нечто Высшее, поставленное всемогущей Судьбой над людьми, над их страстями и чаяниями, но отнюдь не разделяла догматов христианской веры. Странно, если принять во внимание набожность Наташиной матери и степень её влияния на дочь.

Давно, ещё в детстве, девочке снились странные сны — прекрасный мир, населённый людьми (или богами?) в струящихся одеждах цвета неба, среди которых она чувствовала себя равной меж равных. Она видела…

…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Голубые молнии и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…

Потом, по мере взросления, детские сны ушли и сменились куда более земными.

Что искала она внутри церквей? На этот вопрос Наташе трудно было бы ответить. Её угнетал и даже страшил полумрак, суровые лики святых на иконах, запах растопленного воска и ладана — и одновременно манило пламя свечей и пение хора. Скорее всего, её привлекла трепетная нить настоящей веры, дрожавшая под церковными сводами. Или девушка пыталась отыскать что-то своё, безвозвратно ушедшее и затерявшееся в глубинах памяти?

* * *

Пыхтящий пароходик с высокой тонкой трубой, походившей на поставленную стоймя папиросу, входил в устье Невы. Если по заливу пароходик полз без особых затруднений, то для преодоления течения могучей реки ему пришлось напрягать все свои невеликие силы. В Петербурге наступало время белых ночей, и раннее-раннее утро походило на обычный для Питера бессолнечный день.

Публики на борту следовавшего из Кронштадта в Петербург парохода было немного — несколько рабочих, чиновник морского ведомства в мундире с блестящими пуговицами, донельзя довольный своей особой, двое направлявшихся в отпуск боцманматов из Учебного отряда и молодой офицер в звании мичмана.

Андрею Сомову не было никакого дела до своих случайных попутчиков. Молодой человек целиком пребывал в состоянии приподнятости и одновременно погруженности в собственные мысли. Для обоих этих состояний основания имелись достаточно веские — мичман получил трёхдневный отпуск «для улаживания береговых дел» перед тем, как отправиться к новому месту службы, а именно на достраивающийся броненосец «Орёл», четвёртый корабль серии «Бородино» — новейших и самых мощных кораблей российского военно-морского флота.

Что же касается «береговых дел», то их у молодого мичмана по сути-то и не было. Родственников в Петербурге Андрей не имел, но это его только радовало — всё свободное время, свалившееся на него нежданно-негаданно, он мог посвятить той, по которой успел уже порядком соскучиться. Кронштадт от Петербурга хоть и близок, но всё же дальше, чем того хотелось бы, а служба есть служба, и от неё никуда не денешься.

Зато теперь он имел полное право предвкушать, как поднимется по парадной лестнице на третий этаж знакомого дома на Староневском, повернёт ручку звонка под бронзовой табличкой с выведенной на ней вязью надписью «Инженер И.П.Егоров» и будет с замиранием сердца прислушиваться, какие шаги послышатся за массивной дверью — тяжеловатые горничной Лизаветы или лёгкие и быстрые её. Да, не забыть бы купить цветы…

Но кроме дел сердечных мичмана в немалой степени занимало его ближайшее будущее. «Орлу» вместе с тремя другими новейшими броненосцами предстояло составить основное боевое ядро снаряжающейся для похода на Дальний Восток 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием вице-адмирала Рождественского, загодя произведённого прессой в ранг национального героя. Дела на восточной окраине великой империи шли, мягко говоря, неважно, но Сомова это ни в коей степени не смущало. Непоколебимо уверенный в силе овеянного славой многочисленных побед русского оружия, мичман считал все неудачи временными, возникшими лишь из-за неблагоприятного стечения обстоятельств.

Вот подойдёт к Порт-Артуру 2-я эскадра, соединится с 1-й и погонит японцев поганой метлой до самого Токио! И ему, молодому флотскому офицеру двадцати трёх лет от роду суждено принять участие в этом славном деле! И кроме того, сам переход — сколько новых стран и новых впечатлений! А когда он вернётся из похода (быть может, украшенный шрамом от осколка японского снаряда на мужественном лице), тогда можно будет просить руки Наташи у её очень серьёзных родителей. Правда, морским офицерам до получения лейтенантского чина запрещалось жениться (ибо считалось, что на мичманское жалованье содержать семью подобающим образом никак не можно, да и вообще для такого серьёзного шага как женитьба молодой человек, не дослужившийся до лейтенантского звания, в принципе не может обладать должной солидностью), но уж о помолвке-то речь заводить не грех. Тем более что получить вожделенные лейтенантские погоны для героя победоносной войны вряд ли будет так уж сложно.

Основное преимущество молодости — это непоколебимая уверенность в том, что всё достижимо и доступно, что весь мир предназначен только тебе, и что всё непременно обязано устроиться самым наилучшим образом. Это уже потом, вместе с набитыми на жизненном пути синяками и шишками приходит опыт (зачастую горький), а в двадцать с небольшим всё (как правило) смотрится исключительно в розовом цвете…

* * *

Эскадра была потрясена почти мгновенной гибелью флагманского корабля вместе с адмиралом и почти всей командой. Бережно взращиваемые надежды рассыпались прахом, рушилось всё, с таким трудом налаженное Макаровым.

В первые минуты после взрыва команды русских кораблей охватила самая настоящая паника, усугублявшаяся тем, что никто не понимал истинной причины катастрофы. Мины? Или, может, подводные лодки? Об их возможном наличии у японцев слухи расползались давно. А тут ещё грохнул взрыв под броненосцем «Победа» (правда, этот корабль отделался незначительными повреждениями и вскоре вернулся в строй — его артиллерийские погреба не сдетонировали, они взорвались только на «Петропавловске»). И эскадра выплеснула свой страх и свою беспомощность с яростным огнём из всех калибров, паля в воду и во все стороны.

Снаряды рикошетировали от воды и свистели над палубами, грозя поразить своих же. Часть снарядов рвалась в орущем человеческом месиве, оставшемся на месте гибели «Петропавловска», убивая и калеча чудом спасшихся.

Японский флот, маневрируя вне досягаемости береговых орудий, бесстрастно взирал на происходящее.

…31 марта 1904 года надежды на чудо утонули в водах Жёлтого моря вместе с человеком, на которого эти надежды возлагались. Русская эскадра вновь укрылась в гавани, растеряв всю ту уверенность в своих силах, которую она успела обрести при Макарове. Не изменил создавшегося положения даже «чёрный день японского флота», 2 мая 1904 года, когда на русских минах под Порт-Артуром (на которых мелом были написаны фамилии моряков, погибших на «Петропавловске», — в том числе и фамилия Макарова) одновременно подорвались два первоклассных японских броненосца «Хатсусе» и «Ясима» (первый погиб на месте, а второй затонул по дороге в базу), а броненосный крейсер «Кассуга» молодецки протаранил и потопил свой же лёгкий крейсер «Йосино». Адмирал Того был строго наказан за самоуверенность и возникшее у него пренебрежение к противнику, однако русским это не особенно помогло.

Случилось непонятное главное — адмирал Макаров, опытный минёр, превосходно осведомленный на основе личного опыта о разрушительной мощи минного оружия и своевременно проинформированный о странных маневрах японских кораблей на внешнем рейде Порт-Артура, не предпринял никаких мер. Более того, он слепо и обречённо повёл эскадру прямо на минное поле (притом, что нужды в экстренном её выходе в море не было никакой).

Чёрные эски даже не пытались сгладить неизбежное проявление Закона Равновесия, вызванное нестандартной катастрофой — зачем настораживать наблюдателей? Гибель двух новейших японских линейных кораблей с лихвой компенсировала потерю одного русского броненосца (кстати, далеко не лучшего). Сам факт потери «Петропавловска» отнюдь не был роковым: истинно непоправимым событием стала смерть одного-единственного человека среди сотен людей на борту флагмана.

Естественность хода событий соблюдалась: обычная война внутри Юной Расы Носителей Разума, с обычными ошибками и потерями с обеих сторон, с обычными случайностями — ну какое тут вмешательство? «Сценаристы» тщательно отслеживали даже незначительные мелочи, которые могли бы оказать хоть малейшее негативное влияние на реализацию Плана Проникновения.

Адмирал Витгефт, возглавивший эскадру после гибели Макарова, не вёл никаких активных действий на море, ссылаясь на очевидное неравенство сил. Воспользовавшись этим, японцы ещё в конце апреля беспрепятственно высадились у Бицзыво, в середине мая прорвали оборонительную позицию русских на Цжиньчжоуском перешейке и в июле начали осаду Порт-Артура.

2-я Тихоокеанская эскадра ещё даже не вышла на Дальний Восток, а над 1-й эскадрой уже нависла угроза неминуемой и бесславной гибели прямо в гавани Порт-Артура. Единственным выходом оставался прорыв во Владивосток, но Витгефт, вышедший с эскадрой 10 июня, повернул назад при одном появлении на горизонте японского флота (несмотря на то, что повреждённые «Цесаревич», «Ретвизан», «Победа» и «Паллада» уже вернулись в строй). И только 28 июля, когда первые снаряды японских полевых батарей уже рвались на рейдах, Витгефт, подчиняясь категорическому приказу наместника Алексеева, снова вышел в море — без малейшей надежды на успех прорыва.

* * *

— Похоже, мы имеем дело с той самой случайностью, о которой ты говорил, Мегадер. Прорыва флота Выбранной страны из обложенной войсками Островной империи крепости в безопасное место нельзя допустить — в этом случае планируемый нами исход войны, то есть победа островитян, окажется под вопросом.

— Полностью с вами согласен. Однако нет причин волноваться — соответствующее воздействие будет предпринято.

* * *

Гуляние по Петербургу во время белых ночей — это чудо чудное и диво дивное, особенно если рядом с тобой находится человек, мысли о котором занимают в твоей голове очень много места.

Конечно, девушке из приличной семьи не пристало бродить по ночам даже в обществе потенциального жениха, но оценить завораживающую магию северной столицы можно и в те часы, когда вечерний полусумрак только сменяется собственно белой ночью. И Летний сад одно из самых лучших для этого мест.

Наташа и Андрей вошли в Летний сад с набережной Невы, куда они попали, пройдя не спеша по Литейному от Невского. Шуршала листва деревьев, по дорожкам фланировали пары из числа «чистой публики», и мраморные лики древних богов и героев равнодушно следили за вечной игрой человеческих страстей, подогретой таинственным полусумраком и ощущением нереальности окружающего.

Между молодыми людьми ничего ещё не было сказано из тех вечных слов, каковые крутились на языке у обоих, и они оба по большей части молчали — им этого было вполне достаточно. Ощущение близости друг к другу, дрожь, пробегавшая по всему телу при случайном соприкосновении рук, непередаваемое ощущение того, что ты любишь и любим (любима) — слова в таком случае излишни. За проведённые вместе три дня (это был последний вечер, завтра ранним утром мичману надлежало отбыть в Кронштадт к новому месту службы) они вдоволь наговорились обо всём — о том, что ждало Андрея, о том, к чему стремилась Наташа и о том, как всё будет здорово после того, как закончится эта нелепая война и снова наступят прежние времена. Ни Андрей, ни Наташа и мысли не допускали, что мичман Сомов может погибнуть — плохое может случиться с кем угодно, но только не с ним. И в этом тоже состоит преимущество молодости, свято верующей только в хорошее.

Они были вместе с утра до позднего вечера, а потом Андрей, проводив Наташу до дома, спешил на Лиговский, где обитал его приятель из молодых корабельных инженеров Сергей Завалишин — им обоим предстояло отправиться на «Орле» на Дальний Восток.

Замена привычного марсофлотам[6] паруса на пар и внедрение на боевых кораблях массы всяческих других мудрёных штуковин вроде электричества потребовали появления судовых технических специалистов, и хотя морские строевые офицеры из дворян ещё посматривали искоса на выходцев из разночинцев, между мичманом Сомовым и инженером Завалишиным сложились дружеские отношения. Более того, Сергей сделался кем-то вроде поверенного в сердечных делах своего приятеля, хотя сам он относился к любви и связанными с этим чувством переживаниями несколько иронично. Завалишин жил в мире цифр и чертежей, свободно оперировал тактико-техническими данными кораблей русского, японского и прочих флотов, водоизмещением и скоростью хода боевых судов, толщинами бортовой и палубной брони, калибрами орудий и углами обстрела башен главного и вспомогательного калибра и считал это своё увлечение главным делом жизни.

Инженер искренне считал, что в условиях непрерывно ускорявшегося технического прогресса и внедрения всё новых и новых изобретений ума человеческого в повседневную жизнь именно техника является тем новоявленным божеством, которому стоит возносить молитвы. А что до амурных дел, так это для курсисток и любительниц женских романов. Впрочем, причина такой прохладности Сергея к прекрасному полу объяснялась до смешного просто — не пришло ещё его время, и не появилась та, ради одной улыбки которой стоило позабыть все на свете уравнения остойчивости и постулаты теории кораблестроения.

Наташа и Андрей добрели до выхода из Летнего сада в сторону Инженерного замка, и оба одновременно внутренне вздохнули. Неумолимое время убегало и убегало, пора было возвращаться привычной дорогой по Садовой на Невский и дальше по центральному проспекту северной столицы к Староневскому.

Молодые люди только-только вышли из сада, кинув последний взгляд на пруды, как перед ними возникла словно из-под земли выросшая цыганка неопределённых лет. Ничего необычного в её облике не было: широкая цветастая юбка, монисто на шее поверх тёмной кофты и цветная же косынка на чёрных как смоль волосах. Вероятно, она давно уже углядела выходившую из Летнего сада парочку и профессионально оценила её с точки зрения возможности заработка. Влюблённые — а то, что молодой морской офицер и юная девица таковыми и являлись, определялось с первого беглого взгляда, особого таланта психолога и физиономиста здесь не требовалась, — это самая что ни на есть благодатная клиентура для гадальщиц и предсказательниц. Не нужно даже особо напрягаться: знай мели то, что юноша с девушкой хотят услышать, — всё очень просто.

И цыганка уже плела привычную паутину слов «дай-погадаю-судьбу-узнаю-что-на-сердце-что-под-сердцем», но, подняв глаза и всмотревшись в лица Наташи и Андрея, она внезапно осеклась на полуслове и сникла — словно птица, которой резко подрубили крылья.

Наташу обдало пронзительным холодом, хлынувшим из широко распахнувшихся глаз цыганки, холодом той чёрной пустоты, в которой плавают звёзды. Однако Андрей ещё ничего не замечал.

— Ну что же ты, право! — добродушно обратился он к гадалке. — Расскажи-ка нам, что нас ждёт, пожалую целковым, — и мичман вытянул из кармана рубль.

А в глазах цыганки заплясало тёмное пламя, её липкая скороговорка «яхонтовый-бриллиантовый-позолоти-ручку» оборвалась. Теперь уже и Андрей заметил что-то неладное в поведении дочери фараонова племени.

Исчезло шутовство, голос гадалки изменился — в нём появились металлические оттенки. Лицо же её, доселе светившееся лукавством, сделалось неподвижным и посерело.

— Тёмно, ой темно… — бессвязно забормотала она. — Не человеку заглядывать в такие бездны… Не пойдёте вы рядом сейчас, ибо уже прошли свою дорогу, и не здесь, а под солнцем иным… Не кончено искупление, и не скоро дочь родителей отыщет, хоть и старается она… И верьте только, и берегите… И не тронет вас ни меч, ни стрела, ибо назначено вам, и даже… И рождаться вам снова и снова, до конца Круга…

Оборвав свою странную речь на полуслове, цыганка вдруг резко крутнулась на каблуках — широкая юбка разлетелась веером — и бросилась прочь через мостовую, так и не протянув руки к деньгам, которые ей предлагал Андрей.

С Садовой, цокая подкованными копытами, вылетел лихач. В коляске сидело несколько расхристанных краснолицых мужчин и растрёпанных залапанных девиц. Весёлая компания горланила вразнобой нечто малоразборчивое, но громкое. Купечество гуляло во всю ширь русской души, так, как оно понимало настоящую гульбу: с морем шампанского, с песнями, с кафешантанными девками, с криками и с бешеной скачкой по гулким булыжным мостовым.

Всё дальнейшее произошло настолько стремительно, что глаз не ухватил деталей случившегося. Бежавшая через дорогу цыганка и высекавший подковами искры громадный всхрапывающий жеребец встретились на середине улицы. Кучер не смог сдержать стремительного разбега; конь сбил гадалку широкой грудью, подмял, прошёлся по бессильно упавшему телу всеми четырьмя копытами; и коляска замерла, упершись задними колёсами в смятую человеческую фигуру в цветастой юбке — передние перекатились через сбитую женщину.

Закричали люди. Кучер ошалело крутил головой (то, что он вдребезги пьян, было заметно даже издали), разинув рот и выпучив осоловевшие глаза. Кто-то из седоков замысловато выругался и полез за кошельком, сетуя на прерванное развлечение и надеясь по привычке уладить неприятность деньгами.

Андрей с Наташей и сами не заметили, как оказались рядом с остановившейся коляской — первыми из всех прохожих. Цыганка лежала под колесом лицом вверх, какая-то нелепая, словно сломанная кукла. Глаза её уже остекленели, а из уголка губ на шею и грудь сбегала тонкая кровяная струйка. Наташа зажала рот ладошкой, давя невольный вскрик.

К месту происшествия спешил, придерживая левой рукой шашку, ражий городовой, и на лице его ясно читалось предвкушение мзды.

До дома Наташи молодые люди добрались в молчании, и даже их прощальный поцелуй отдавал горечью. Между мичманом и девушкой поселилась тень тайны, и от тайны этой веяло холодом, которого юность не понимала и не принимала.

* * *

На прорыв двинулись все лучшие силы Тихоокеанской эскадры — шесть броненосцев и четыре крейсера (кроме «Баяна», незадолго до этого повреждённого при подрыве на мине). У Того было восемь тяжёлых кораблей (четыре броненосца и четыре броненосных крейсера) и значительное количество лёгких крейсеров и миноносцев. Однако по непонятному замыслу японского адмирала в бою участвовал лишь первый броненосный отряд из шести единиц (броненосцы «Микаса», «Асахи», «Фудзи», «Сикисима» и броненосные крейсера «Кассуга» и «Ниссин»). Остальные корабли блокадного флота во время боя держались вне сферы огневого контакта и на ход и исход сражения никак не влияли. У Витгефта имелись реальные шансы на успех — противник обладал бОльшим эскадренным ходом, однако в дуэли шесть против шести у русских было преимущество в тяжёлой артиллерии.

…Эскадра вытягивалась на внешний рейд и выстраивалась там мучительно медленно, словно человек, всячески оттягивающий предстоящую ему донельзя неприятную процедуру. Начав движение в пять часов утра, русские корабли вышли в открытое море только около девяти.

Адмирал Витгефт сидел в кресле на мостике «Цесаревича» и сумрачно разглядывал кильватерный строй своей эскадры. Он молчал, и вообще атмосфера на флагманском корабле царила такая, словно все дружно собрались на собственные похороны.

Противник появился на горизонте в половине двенадцатого, когда Порт-Артур остался уже далеко позади. Броненосцы адмирала Того двигались на пересечку курса русской эскадры и открыли огонь с предельной дистанции в двадцать минут первого. Первые тяжёлые снаряды пророкотали над волнами и подняли первые водяные столбы. Когда дистанция сократилась, русские линейные корабли ответили, и вскоре вся боевая линия непрерывно полыхала вспышками орудийных залпов.

Первый период боя оказался суматошным и беспорядочным. На «Цесаревиче» несколько раз меняли курс, обходя некие плавающие предметы, принятые за мины. Того, пытавшийся охватить голову русской эскадры для концентрации огня по флагману, принял эволюции русских за хитрый маневр, предназначенный для прорыва под кормой его броненосного отряда, засуетился, перемудрил сам себя и в результате развернул строй своих кораблей и начал расходиться с Тихоокеанской эскадрой контркурсами. И разошёлся.

Оказавшиеся под интенсивным обстрелом концевые русские крейсера не стали состязаться с противником в артиллерийской мощи, а просто отвернули и выскочили из-под огня. Длившийся около двух часов бой оборвался.

Ни один из кораблей Витгефта не получил сколько-нибудь значительных повреждений, а путь во Владивосток был открыт. Правда, пользуясь преимуществом в скорости хода, японцы, насилуя машины своих кораблей, через два часа настигли противника, но бой всё-таки шёл на равных. Обе стороны засыпали друг друга снарядами, сосредоточив огонь на флагманских кораблях (в ходе боя «Цесаревич» получил девятнадцать попаданий, тогда как в «Микаса» русским удалось влепить двадцать два крупных снаряда). Но…

До сих пор остаётся загадкой, почему Витгефт со штабом находился на открытом верхнем мостике «Цесаревича» вместо того, чтобы укрыться за бронёй боевой рубки — ведь такое диктовала простая логика. Приписываемое ему выражение: «Не всё ли равно, где умирать…» кажется несколько странным. Ну не будет идущий в сечу латник снимать доспехи и оставаться в одной полотняной рубахе — это же просто нелепо! И тем не менее…

Здесь, на мостике, его и настиг двенадцатидюймовый фугасный снаряд, искрошивший и самого адмирала, и его штабных. Почти в то же время русский снаряд врезался в палубный настил «Микаса» перед входом в боевую рубку и завертелся, словно пытаясь прогрызть палубу. Адмирал Того, замерший у просвета боевой рубки, остановившимися глазами следил за ворочавшимся в нескольких шагах от него трёхсоткилограммовым чудовищем, готовым вот-вот обернуться вихрем всеуничтожающего пламени. Но снаряд повертелся и затих — не взорвавшись. Случайность, каких немало происходит и на войне, и вообще в жизни…

«Цесаревич» же некоторое время спустя (через полчаса после гибели Витгефта) получил в боевую рубку ещё один крупнокалиберный снаряд, осколками которого был ранен командир броненосца капитан 1-го ранга Иванов и заклинен рулевой привод. Броненосец покатился влево, приведя в смятение весь строй русской эскадры. На нём был поднят сигнал о передаче командования младшему флагману Ухтомскому на «Пересвете», но тот не сумел должным образом этот сигнал отрепетовать. Снасти на «Пересвете» были повреждены, что делало невозможным поднятие обычного флажного сигнала, а прикреплённые к поручням мостика флаги остались незамеченными с других кораблей эскадры. Радиотелеграфом же никто не догадался воспользоваться, равно как и не попытался известить эскадру о передаче командования любым другим возможным способом. Снова случайность…

Бой был проигран русскими, хотя Тихоокеанская эскадра не только не понесла потерь, но даже не имела непоправимых повреждений, а адмирал Того уже отдал приказ японскому флоту отходить в Сасебо.

Не спас положение и отчаянный бросок третьего флагмана, контр-адмирала Рейценштейна, поднявшего на крейсере «Аскольд» сигнал: «Следовать за мной!» и устремившегося на прорыв. За «Аскольдом» последовал только «Новик», оба корабля прорезали строй японских крейсеров и пропали в темнеющем море. Броненосцы же этот сигнал игнорировали и продолжали беспорядочным стадом отступать к Порт-Артуру, никем не управляемые. Тем не менее, они отбили суматошные ночные минные атаки японцев и добрались до своей гавани — до последней гавани. Под покровом ночи «Цесаревич», «Диана» и несколько миноносцев, отделившись от эскадры, дошли до нейтральных портов, где и благополучно разоружились до конца войны: «Цесаревич» с тремя миноносцами в Циндао, «Аскольд» и «Грозовой» — в Шанхае, «Диана» — в Сайгоне. Китайский нейтралитет не спас от захвата японцами в Чжифу миноносец «Решительный» — прав тот, кто сильнее. Геройский «Новик» (единственный корабль, попытавшийся всё-таки достичь Владивостока) добрался до Сахалина, там был настигнут противником и затоплен своей командой после отчаянного боя близ Корсаковского поста.

Вышедший навстречу порт-артурской эскадре со случайным опозданием — «Громобой» не был готов к выходу из-за разобранных для профилактического ремонта машин — отряд владивостокских крейсеров 1 августа перехватила эскадра вице-адмирала Камимуры. После жестокого многочасового сражения с превосходящим противником русские корабли вернулись во Владивосток, но только два из трёх: растерзанный снарядами «Рюрик» остался на дне Корейского пролива. У японцев потерь не было. Интересна одна мелочь: русские более крупные и высокобортные океанские крейсера имели бы преимущество над своими противниками в эффективности артиллерийского огня при сильном волнении. В бою 1 августа море было идеально спокойным.

Прорыв не удался, основная часть Тихоокеанской эскадры возвратилась в смертельный капкан Порт-Артура. Война продолжала разворачиваться по сценарию.

Глава четвёртая. Обречённая империя

Корабли русского Балтийского флота шли вдоль западного побережья Африки. Стоял ноябрь, но в экваториальных широтах погода совсем не соответствовала понятиям выходцев с севера об этом времени года. Мучили жара и влажность, но день за днём 2-я Тихоокеанская эскадра оставляла за кормой очередные десятки и сотни миль.

Эскадра собиралась в поход долго и нудно. Решение об её снаряжении было принято ещё в апреле, сразу после гибели Макарова, а вопрос о выходе решился только 10 августа на совещании у Николая II. И лишь 2 октября 1904 года эскадра покинула Либаву и вышла в свой многотысячемильный путь.

Защитники Порт-Артура истекали кровью, отбивая отчаянные штурмы осадной армии барона Ноги; 1-я Тихоокеанская эскадра обречённо замерла на внутреннем рейде; русская армия откатывалась и откатывалась на северо-запад; а в высших сферах власти империи всё ещё на что-то надеялись: и крепость устоит до подхода Рождественского, и тамошняя эскадра уцелеет и успешно соединится с подходящим с Балтики флотом — враг вдруг поглупеет и беспрепятственно позволит русским кораблям встретиться.

Несмотря на основательную загруженность прямыми служебными обязанностями, у мичмана Сомова оставалось изрядно времени для размышлений — что ещё можно делать в лишённой какой бы то ни было связи с берегом железной коробке, куда даже новости в очередном порту доходят с месячным опозданием. Андрей впервые оказался в дальнем плавании, он искренне ликовал по этому поводу, но вместе с тем к чувству восторга примешивался неприятный осадок, возникший при расставании с Наташей.

Нет, внешне ничего вроде бы и не произошло, девушка обещала ждать и писать при первой оказии, но что-то всё-таки неуловимо изменилось после той злополучной встречи у Летнего сада петербургской белой ночью.

Чёртова цыганка! Набормотала невесть что, смутила и словами своими, и особенно нелепой и неожиданной гибелью, как будто кто-то очень могущественный поспешил заткнуть гадалке рот самым надёжным способом — пока она не сказала слишком многого.

Дитя вступавшего в свои права технического двадцатого века, мичман Сомов никогда не увлекался ни спиритизмом, ни оккультными науками, ни прочей чертовщиной, оставляя эти занятия старым девам и представителям богемы, не знающим, чем ещё заняться. И уж конечно не мог он посоветоваться по этому вопросу с Завалишиным — тот просто посмеялся бы над ним, несмотря на существовавшие между ними дружеские отношения.

Но в те редкие вечерние часы, когда Андрей имел возможность полюбоваться с раскачивающейся на могучих океанских валах палубы броненосца «Орёл» роскошным звёздным небом — звёзды над морем видны гораздо лучше, чем с залитых светом газовых фонарей и новомодным электричеством улиц городов, — его раз за разом охватывало очень странное ощущение, какое-то неясное томление духа. Будто бы там, за звёздами, он, мичман флота российского Сомов (или не он даже, а некое иное существо, каким-то непонятным образом передавшее свою память Андрею), оставил нечто необычайно важное, составлявшее саму суть его бытия. Шептали что-то неведомые голоса, и возникали в сознании смутные видения когда-то пережитого, именно пережитого, а не рассказанного кем-то или прочитанного в какой-то книге. И чувство это одновременно и мучило, и доставляло удовольствие. Он видел…

…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Алые всполохи и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…

И ещё — звёзды казались мичману ищущими глазами, ищущими его и… Наташу! Наверное, для человека рационалистического мышления самым правильным было бы обратиться к судовому доктору, но что-то удерживало Сомова от подобного шага.

Эскадра тем временем обогнула мыс Доброй Надежды. Позади остались назойливые английские крейсера, сопровождавшие русские корабли от Виго до Канарских островов, тропические ливни и удушающая жара Гвинейского залива, где эскадра пересекла незримую черту экватора. Даже яростный шторм у южной оконечности Африки казался морякам облегчением — он принёс с собой долгожданную прохладу.

А впереди их ждал Мадагаскар, и самое главное — новости, которых эскадра была лишена в течение продолжительного времени.

И новости эти оказались прескверными — 23 декабря 2004 года в бухте Носси-Бэ на Мадагаскаре Рождественский получил известие о падении Порт-Артура.

* * *

Участь оставшихся от всей Тихоокеанской эскадры семи крупных кораблей была плачевной — в море они больше не выходили, отдавая матросов и орудия на сухопутный фронт. Попыток прорыва поодиночке не предприняли ни быстроходные броненосцы «Пересвет» и «Победа», ни крейсера «Паллада» и «Баян». В конце ноября, после нескольких штурмов, японцам удалось захватить гору Высокую, с которой хорошо просматривались Восточный и Западный бассейны порт-артурской гавани.

Начался финальный акт трагедии Тихоокеанской эскадры — в течение нескольких дней японцы методично расстреливали русский флот из осадных одиннадцатидюймовых орудий, словно мишени на полигоне. Уцелел лишь броненосец «Севастополь», перешедший в бухту Белый Волк. Но и он не пережил падения крепости — 20 декабря 1904 года, выдержав несколько атак японских минных флотилий и получив в результате попадание торпедой, последний крупный корабль русской эскадры был затоплен своей командой на внешнем рейде Порт-Артура. В этот же день генерал Стессель сдал город и крепость японской императорской армии.

* * *

Эскадра Рождественского простояла в Носси-Бэ два с половиной месяца — до начала марта. Столь продолжительная стоянка была вызвана в корне изменившейся ситуацией на театре военных действий: Порт-Артур пал, русские морские силы на Тихом океане уничтожены (пару уцелевших владивостокских крейсеров в расчёт можно не принимать), и японский императорский флот безраздельно владеет морем. 2-я Тихоокеанская эскадра осталась последним резервом России на море, последней ставкой в кровавой игре. Но в данном составе эскадра была слишком слаба для того, чтобы попытаться бросить вызов упоённому победами флоту Островной империи. Это понимали и в далёком Петербурге и лихорадочно пытались найти выход. Сгребли оставшееся старьё с Балтики и отправили его вдогонку Рождественскому, но мера эта являлась чисто символической. Присоединить же к эскадре новые и сильные корабли с Чёрного моря не представлялось возможным из-за наложенного Турцией запрета на прохождение военными судами других стран Босфора и Дарданелл.

Россия уподобилась азартному игроку в казино, выгребающему из карманов последнюю мелочь в безумной надежде, что подлый шарик рулетки остановится всё-таки на выбранном числе. Иначе — только пулю в лоб.

Стоит ли говорить, что настроение у защитников Отечества на борту пребывавших в тёплых водах Мадагаскара российских боевых кораблей отнюдь не было радужным — слишком многие понимали, что затеянное предприятие безнадёжно. Тем не менее, все — одни в силу долга, другие скованные жёсткими путами дисциплины, третьи (были и такие) из-за неугасшего патриотизма — продолжали почти по инерции выполнять порученное им дело. Человеку, подхваченному ярящимся горным потоком, невозможно выбраться на берег, если только с берега ему не протянут руку помощи. Но руку протягивать никто не спешил.

Мичман Сомов принадлежал к третьей категории. Несмотря ни на что, наперекор даже здравому смыслу, он искренне верил в победу и не допускал никакого иного исхода столкновения с японцами. Эта вера помогла ему избегнуть затягивавшего болота пьянства, в котором всё глубже тонул личный состав кораблей — как матросы, так и офицеры. Устоять же против искушений плоти — маленький береговой городок был переполнен доступными женщинами, слетевшимися сюда на запах наживы, — он сумел только лишь благодаря образу девушки, оставшейся в далёком городе на берегах Невы, но постоянно присутствовавшей рядом с ним незримо.

Пусть весь мир рушится в тартарары — Наташа была, есть и будет для Андрея маяком, чей свет пробьётся через любую мглу и непогоду. Мичман не испытывал неловкости от высокопарности своих мыслей — молодые влюблённые очень склонны к гиперболизации предмета своего обожания.

Но всё кончается, окончилось и затянувшееся пребывание русской эскадры в водах острова Мадагаскар. Третьего марта 1905 года Рождественский вышел в Индийский океан к Малаккскому проливу и дальше — к Цусиме, где его ждал оскалившийся многочисленными орудийными стволами и торпедными трубами флот адмирала Того. Поведение русского правительства было необъяснимым — у 2-й эскадры явно не хватало сил для решения поставленной перед ней задачи. Существовало несколько гораздо более разумных выходов из сложившегося положения, но Рождественский получил приказ следовать на восток. Почему его эскадру не задержали ещё на некоторое время для усиления, скажем, покупными и достраивающимися судами — на этот вопрос ответа нет. Вместе с остатками своего флота к неизбежной гибели слепо шла и вся трёхсотлетняя империя Романовых…

Как ни странно, но гораздо больше, чем ближайшее будущее, Андрея Сомова занимал скрытый смысл его видений, становившихся всё чаще и ярче по мере приближения эскадры к берегам Японии. Видения эти сделались уже привычными, стали некоей неотъемлемой частью существования, и если какая-либо редкая ночь проходила без феерических снов, мичману делалось как-то неуютно. Он никому не говорил об этом, да и говорить-то было и некому.

…Железные водоплавающие монстры Российской империи, расталкивая своими грузными тушами пенящиеся волны, пересекали Восточно-Китайское море. В Цусимский пролив эскадра должна была войти утром 14 мая 1905 года, и этому дню суждено было стать самой мрачной страницей в истории русского флота.

Приближение русской эскадры японцы заметили ещё ночью, и Того немедленно привёл в движение взведённый боевой механизм. Разведывательные крейсера его флота один за другим стягивались к району обнаружения противника, и с этого момента корабли Рождественского находились под неусыпным наблюдением. И как же русский адмирал реагировал на происходящее? А никак.

Рождественский понаделал столько ошибок, что будь он даже агентом японского Генерального штаба, он и то не смог бы сделать большего для разгрома своей собственной эскадры.

Корабли Рождественского не соблюдали светомаскировку — вспомогательный японский крейсер первой линии дозоров «Синано-Мару» обнаружил эскадру по огням госпитальных судов. Начальник 3-й эскадры контр-адмирал Небогатов за время перехода на Дальний Восток приучил свой отряд двигаться ночью без огней, командующий же 2-й Тихоокеанской эскадрой этого не сделал.

Плана боя не существовало вовсе, русский адмирал не только не вёл разведки сам, но и не предпринял ничего против японских дозоров. Даже когда со вспомогательного крейсера «Урал» у Рождественского запросили разрешения перебить радиотелеграфные переговоры врага, сообщавшего Того исчерпывающие данные о строе, составе, курсе и скорости русской эскадры, он запретил это делать. Подтягивавшиеся поодиночке и небольшими отрядами японские крейсера легко могли быть уничтожены порознь, но Рождественский воздержался от активных действий. Затеянное им на глазах японцев перестроение смешало строй русских кораблей, в результате броненосец «Ослябя» сделался лёгкой мишенью для крейсеров Камимуры и пошёл на дно через какие-то полчаса после открытия огня.

Рождественский не использовал единственный предоставленный ему судьбой (и рискованностью действий Того) шанс решительно атаковать противника (именно атаковать, а не просто открыть огонь), предельно сократив дистанцию для повышения точности огня и эффективности русских облегчённых бронебойных снарядов, и смешать, сбить в кучу вражеский строй в тот момент, когда японский флот разворачивался последовательно на параллельный курсу русской эскадры курс, и его кильватерная колонна сдвоилась. А дальше предпринимать что-либо было уже поздно: японцы навязали противнику свой план боя, в полной мере использовавший преимущества их кораблей, и громили русскую эскадру, как хотели, где хотели и когда хотели.

Всё это тем более странно, что Рождественский сумел провести вверенную ему эскадру по восемнадцатитысячемильному пути (три четверти протяжённости экватора), не потеряв ни единого корабля, даже самого маленького или старого. Дикий самодур, свято верящий в своё право решать за всех, не слушающий ничьих советов и полагавшийся лишь на свою железную волю, в сражении он полностью растерялся и только подставлял Того бока, чтобы тому удобнее было бить. Случайность? Может быть…

…Следовавший четвёртым в строю «Орёл» пережил весь кроваво-огненный кошмар дневного боя, будучи вместе с остальными новейшими броненосцами главной целью японских комендоров. Корабль уцелел только лишь потому, что был четвёртым. Продлись артиллерийская дуэль ещё с полчаса, и он неминуемо последовал бы за своими собратьями — перевернувшимися под вечер (один за другим) истерзанными снарядами «Александром III» и «Бородино» и добитым торпедами (уже превращённым до этого в плавучую груду металлолома) «Князем Суворовым». «Орёл» выжил — выжил только лишь для того, чтобы на следующий день испить до дна горькую чашу позора, когда окружённый всем японским флотом адмирал Небогатов сдал четыре уцелевших броненосца врагу.

Мичман Сомов оказался единственным из палубных офицеров «Орла», не получившим ни единой царапины за весь страшный день 14 мая, когда в «Орёл» попало до ста пятидесяти вражеских снарядов крупного и среднего калибра. И это притом, что молодой офицер всё время находился на открытых и самых опасных местах, командуя пожарным дивизионом. Матросов вокруг него скашивало осколками целыми группами; ревел сотрясаемый взрывами воздух; пылало, казалось, даже железо судовых конструкций; сам корабль кричал от боли, словно терзаемое вивисекторами живое существо, а Андрей оставался невредим. Его будто хранила неведомая могущественная сила, отводившая от мичмана визжащую раскалённую смерть. Тело Сомова словно чуяло само, где прорежет воздух очередной осколок (или же целый веер их), и оказывалось в каждую секунду именно в том месте, которое крошечные стальные убийцы в эту секунду обходили. Впрочем, задумываться о чудесном во время боя времени не было, осознание пришло к Андрею гораздо позже.

Когда днём 15 мая мичман Сомов увидел на мачте русского броненосца вместо андреевского стяга флаг Страны Восходящего Солнца, прочная корабельная палуба дрогнула и ушла у него из-под ног. От самоубийства его удержала лишь спокойная и рассудительная речь Завалишина, да ещё далёкий-далёкий, оставшийся где-то в прежней, доцусимской жизни образ девушки из мглистого северного города. Но что-то в нём всё-таки сломалось, и прежний пылкий и наивный мичман Андрей Сомов умер, смертельно раненный невиданным разгромом некогда победоносного русского флота.

* * *

В плену русские морские офицеры пользовались относительной свободой. Они могли беспрепятственно разгуливать по улочкам небольшого японского городка Сэндай, смотреть, разговаривать, вступать в контакты. Некоторые умудрились даже завести романы с японками и оставить здесь потомство. Оно и понятно — японцам не за что было так уж ненавидеть своих недавних врагов. Победа на море досталась сынам богини Аматерасу-Амиками легко, с ничтожными потерями, а не была вырвана большой кровью и предельным напряжением сил. Именно этим и объяснялось снисходительное великодушие победителей по отношению к побеждённым.

Первое время Андрей никуда не ходил. Он целыми днями валялся на койке, отвернувшись лицом к стене, почти ничего не ел и не реагировал на все попытки товарищей растормошить его. Мичман был раздавлен обломками рухнувшего величественного здания, имя которому вера. Всё, чему он поклонялся и истово служил, рискуя жизнью (и бой тому подтверждение), разлетелось в пыль и прах под залпами японских орудий в проклятом проливе, у берегов скалистого и поросшего лесом острова Цусима.

Потом он всё-таки мало-помалу пришёл в себя, стал выходить в город, приглядываясь к жизни чужого народа, текущей мимо него по своим, отличным от привычных для Андрея законам. И как-то раз во время очередной прогулки Сомов оказался возле небольшого пагодообразного храма, то ли буддистского, то ли синтоистского — мичман не был силён в таких тонкостях. Некоторое время он просто смотрел на деревянное строение снаружи, а затем, подчиняясь неожиданному импульсу, вошёл внутрь. Русский моряк и раньше замечал на улицах городка установленные под открытым небом маленькие алтари, на которых теплились свечи, но проходил мимо них равнодушно. А вот сейчас почему-то не прошёл.

В храме царил полумрак — солнечный свет скупо пробивался сквозь занавешенные циновками проёмы в стенах, — и пахло чем-то непривычным и пряно-ароматным. В первый момент Андрею показалось, что внутри храма нет никого, кроме него самого, однако приглядевшись, он заметил сидевшего на коленях бритоголового старика в коричневом одеянии. Глаза священника были закрыты, на тёмном морщинистом лице не шевелился ни один мускул, и сидящий больше походил на вырезанную из дерева статую, нежели чем на живого человека. И тут веки монаха медленно открылись. Горящий тёмным огнём взгляд вонзился в мичмана, и Сомов почти физически ощутил огромную внутреннюю силу этого взгляда.

— Что привело тебя сюда, чужеземец? — спросил священник шелестящим голосом.

— Я зашёл случайно… — ответил мичман, и только потом сообразил, что монах-японец говорит по-русски.

— Удивляться не надо, — старик словно прочёл его мысли. — В молодости я много жил среди твоего народа на острове Карафуто[7] и выучил ваш язык. А ты ошибаешься — в храм Бога случайно не заходят. Подойди ко мне…

Андрей приблизился к священнику и, повинуясь слабому жесту сухой руки, опустился на устилавшие пол циновки. Мичман неуклюже попытался сесть, но не знал, куда деть мешавшие ему ноги. «И как этот японец, — подумал он, — может сидеть в такой спокойной и расслабленной позе, немыслимой для европейца?».

Старый священнослужитель медленно и внимательно оглядел Сомова с головы до ног и так же медленно изрёк:

— В тебе есть нечто странное, гость, странное и непостижимое. Я думаю, это тянется из какой-то из твоих прежних жизней.

— Прежних жизней? — не понял Андрей.

— Да. Вы, белые, не знаете о цепи перерождений, о Колесе Сансары. Душа нисходит в Круг Бытия неоднократно, просто в каждом очередном воплощении человек, как правило, ничего не помнит о своих предыдущих жизнях. И это справедливо — ведь он каждый раз живёт так, как будто жизнь эта есть единственная, первая и последняя. Но в твоем прошлом, далёком прошлом, — старик говорил по-русски чисто и правильно, но на последних словах голос его дрогнул, — …есть нечто такое, чего нельзя касаться неосторожной рукой. Я даже не смею заглянуть в ту бездну, которая тебя извергла…

«Опять! — мелькнуло в голове Андрея. — Сначала та цыганка у Летнего сада, теперь этот старик с лицом деревянного Будды…». А монах тем временем продолжал:

— Самое главное для тебя, юноша, — это понять, зачем ты явился в этот Мир, что ждёт тебя и каково твоё Предназначение. Маловероятно, что с тобой случится что-нибудь плохое — тебя хранят, тебе дают время и возможность разобраться в себе и выполнить Предначертанное. Если же ты не сумеешь, тогда всё начнётся сначала, ты придёшь в этот — или даже в иной — Мир снова, и снова будешь карабкаться в гору. И в конце концов…

Старик явно намеревался сказать что-то ещё, но не успел. Всё дальнейшее произошло с убийственной стремительностью — так же быстро, как в Петербурге немногим больше года назад.

По циновкам скользнуло чёрное гибкое тело. Монах хрипло вскрикнул и опрокинулся навзничь. Змея свилась кольцом у его дергавшихся ног, подняла голову и пристально уставилась прямо в глаза Андрею своими круглыми немигающими глазами. Раздвоенный язык выскочил из её пасти и затрепетал, ощупывая воздух. Медленно-медленно мичман поднялся и сделал один шаг назад, потом ещё один. Змея не шевелилась, просто одним своим присутствием она не позволяла подойти и помочь, или хотя бы позвать на помощь, — под взглядом холодных змеиных глаз язык Андрея словно присох к гортани.

На искажённых губах священника появилась пена, он ещё раз дернулся и затих, и глаза его закатились и остекленели. Как же так? Ну да, конечно, змеи прячутся от зноя в темноту и прохладу, но чтобы они сами нападали на человека без видимых на то причин… Или причина всё-таки была?

Змея качнула треугольной головой и, словно сочтя свою задачу выполненной, развернулась, заструилась по циновкам прочь, к установленному в глубине храма алтарю с резными деревянными статуями, и исчезла там в полутьме.

И только тогда Андрей Сомов очнулся. Он не бросился к телу монаха — мичман был почему-то уверен, что тот уже мёртв. В голове его пульсировала одна-единственная мысль: «Если в храм сейчас войдут и обнаружат русского офицера над мёртвым телом японского священника, то…». Как бы то ни было, несмотря на всю иллюзорную свободу своего пребывания здесь, он всё-таки военнопленный — со всеми отсюда вытекающими.

Мичман выскочил из пагоды и быстро пошёл — перейти на сумасшедший бег мешала осторожность — по пыльной, прогретой летним солнцем улице, мимо хрупких игрушечных домиков, не оглядываясь назад и даже не глядя по сторонам.

«Но что же хотел сказать мне японец, хотел — и не смог? — смятенно думал он. — Или монаху… не позволили договорить?».

* * *

Весь ход войны после гибели 1-й Тихоокеанской эскадры и взятия японцами Порт-Артура был уже всего лишь агонией — и безуспешные попытки армии задержать наступление японцев, исправно получавших пополнения и снаряжение морем и наносивших русским одно поражение за другим, вплоть до Мукденского разгрома; и беспримерный переход 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Рождественского через три океана, закончившийся Цусимской катастрофой.

Российская империя поспешила заключить Портсмутский мир. По всей необъятной стране уже занималось пламя революции, и не принёсшую славы войну надо было заканчивать. Даже если на суше удалось бы завалить солдатским мясом измотанные японские армии, бороться с господствовавшим на море флотом адмирала Хейхациро Того было уже нечем — почти все русские корабли лежали на дне Жёлтого и Японского морей.

Война была проиграна, проиграна окончательно и бесповоротно, и не будет большим преувеличением сказать, что её исход решили (кроме тех объективных причин, на которые так любят ссылаться историки): взрыв под килем «Петропавловска» (на котором непонятно почему оказался адмирал Макаров) японской мины (непонятно почему не вытраленной); японский тяжёлый снаряд, отправивший в небытие адмирала Витгефта (непонятно почему пренебрегшего спасительной бронёй); неразорвавшийся русский снаряд, угодивший в рубку «Микаса»; и полный ступор, охвативший адмирала Ухтомского на заключительной фазе боя 28 июля и позже адмирала Вирена в Порт-Артуре — он не сделал ни единой попытки спасти вверенные ему корабли 1-й Тихоокеанской эскадры. В мышеловке порт-артурской гавани флот был обречён на сто процентов, а при отчаянной попытке прорыва во Владивосток или же прямо навстречу эскадре Рождественского (автономные крейсера-броненосцы «Победа» и «Пересвет» специально проектировались и строились для длительных рейдов в океане) удача могла бы и улыбнуться, тем более что наступало время долгих осенних ночей. Морская блокада японским флотом Порт-Артура не была, да и не могла быть абсолютной.

Что же касается эскадры вице-адмирала Рождественского, то всё случившееся с ней идеально укладывалось в рамки сценария. Война Выбранной страны с Островной империей обязана была закончиться эффектным поражением первой. Именно эффектным, таким, которое потрясло бы до самого основания весь уклад жизни Российской империи. А что может быть эффектней, чем беспримерное, граничащее с полным уничтожением поражение гордящегося своей славной двухвековой историей флота? Разгром (при котором противник и потерь-то практически не понёс), завершившийся позорной, не имеющей аналогов в боевой практике паровых броненосных флотов сдачей в плен в открытом море пяти кораблей? И если Небогатов с остатками эскадры был окружён всем японским флотом (перед лицом такой подавляющей силы его поступок хоть как-то может быть понят), то Рождественский на борту исправного миноносца «Бедовый» сдался истребителю «Сазанами» один на один.

Принимая во внимание сценарий, можно объяснить очень многое. И то, что неготовая эскадра была послана в бой, и то, что во главе её оказался именно Рождественский, с энергией и упрямством буйвола ведший флот и Россию к катастрофе и не сворачивавший до тех пор, пока сворачивать не стало поздно. Он провёл эскадру через три океана только для того, чтобы угробить эту последнюю надежду обречённой империи. А что до ошибок адмирала в Цусимском бою, так он должен был их сделать. Русские не только не имели права победить, но даже нанести врагу ощутимый урон. Попытавшийся пойти наперекор Макаров погиб, а Рождественский прекрасно справился с отведённой ему «сценаристами» ролью. Одержимый непомерной гордыней, он и не замечал, что послушно выполняет чужую могучую волю, словно жертва, которую тащат к алтарю Кровавых Богов. Правда, остаётся малопонятной коллективная глупость высших военных чинов Российской империи и самого царя (ведь предупреждения звучали, но остались всего лишь пророчествами Кассандры).

Но это уже просто — на Третью планету была послана не одна Тень.

* * *

Под колёса поезда ложились бесконечные вёрсты Сибирской железной дороги. Перебирая стальными круглыми лапами, состав, подобный длинному железнотелому змею, полз и полз с востока на запад по поросшей шерстью лесов спине громадной империи. Империя же, приходя в себя от унизительного поражения, отхаркивалась кровавыми плевками забастовок и бунтов, — а кровяная мокрота есть вернейший признак тяжкого заболевания, поразившего всё нутро некогда энергичного и сильного организма.

По сторонам железнодорожного полотна зелень тайги уже густо закрасило белизной снегов — зима вступала в свои права. Когда на редких станциях в вагоне открывали двери, внутрь врывались плотные клубы густого холодного воздуха, жадно вытеснявшего живое тепло. Так и на всю империю надвигалось нечто, выстуживая привычное, десятилетиями и веками налаженное.

Мичман Сомов чувствовал это, но не смог бы объяснить словами своё ощущение предчувствия. Словно открылось в душе его что-то новое, дающее возможность совсем по-иному взглянуть на всё происходящее, взглянуть и оценить. Андрей сильно изменился — и после Цусимы, и после плена, и особенно после того странного, если не сказать больше, случая в пагоде храма. Не было больше восторженного юноши, на смену полудетскому видению мира пришла мудрость, очень редко присущая человеку столь молодых лет.

Возвращавшиеся из плена офицеры по большей части проводили время за обильными возлияниями, радуясь освобождению из неволи (пусть даже и не очень тяжкой) и временной свободе от жёстких рамок службы. Сомов почти не принимал участия в этих почти непрерывных пирушках — он смотрел на то, что происходило вокруг, смотрел и впитывал. И по мере понимания ему становилось жутко.

Мичман, как и многие молодые офицеры, видел тот непорядок, который ржавчиной разъедал существовавшую вроде бы стройную систему, и желал перемен. Нет, его вряд ли можно было назвать революционно настроенным, просто небывалый разгром, учинённый японцами российской армии и особенно флоту, привёл Андрея к пониманию того просто факта, что дальше так продолжаться не может — что-то надо менять.

Но вместе с тем молодой офицер различал смутные очертания наползавшей чёрной тени, и ему становилось холодно. Тень эта не несла обновления, наоборот, прикидываясь для измученной неустроенностью страны спасительницей, она преследовала свои собственные цели, очень и очень далёкие от тех, к которым стремилось в мечтах и чаяниях — так или иначе — большинство населения огромной державы.

На станциях и полустанках в глаза бросались насупленные военные патрули, не раз и не два у едущих проверяли документы. Однажды глухая станция встретила поезд выбитыми окнами вокзального здания и не выветрившимся, тяжко витавшим в морозном воздухе запахом гари. А как-то раз среди ночи в оконное стекло вагона, дзенькнув, влетела пущенная откуда-то из лесных дебрей пуля. Никого не зацепило, да и вряд ли стрелявший выцеливал кого-то — просто выпалил по несущемуся в ночи составу, расплёскивая скопившуюся подсердечную злобу.

За Уралом удалось купить газеты, пестревшие непривычными и тревожными заголовками, словами и понятиями, более подходившими донесениям из фронтовой полосы. Ясно было только одно — по всей стране закипало обжигающее варево, так мало похожее на вычитанные из причёсанных книг описания английской или французской буржуазных революций. В русской смуте явственно (по крайней мере, для Андрея Сомова) присутствовал ещё один компонент, резко отличавшийся от всего того, что описывала историография. Скорее, скорее в Петербург, на Староневский!

* * *

Северная столица встретила Андрея метелью, темнотой некогда залитых беззаботным светом улиц и запахом встревоженности. Прямо с Николаевского вокзала мичман поспешил к знакомому дому, едва сдерживая удары рвущегося наружу сердца. Он стремительно взбежал по лестнице, повернул ручку звонка и через несколько секунд услышал за дверью шаги, которые узнал бы среди тысяч других. Дверь распахнулась с негромким щелчком замка — без промедления и вопроса «Кто там?», — и навстречу молодому офицеру плеснуло мягким светом глаз Наташи и теплом её поднятых рук…

Потом они пили чай с вареньем за большим столом в гостиной вместе с Иваном Петровичем, Екатериной Михайловной и Володей, братом Наташи. И если гимназист, пользуясь невероятно удачным случаем (встретить морского офицера, пережившего Цусиму, и узнать об этом бое из первых рук — мечта мальчишки, будет чем похвастаться перед сверстниками!), приставал к Андрею с расспросами, то старшие больше говорили сами — ведь мичман почти ничего не знал о том, что творилось в России.

Собственно говоря, беседу вёл Иван Петрович. Екатерину Михайловну, в силу извечного материнско-женского инстинкта, куда более занимало происходящее между её дочерью и мичманом — это для неё было куда важнее, чем все забастовки и мятежи на свете. И она молчала, лишь следила украдкой за выражением лиц Наташи и Андрея, почти безошибочно читая их мысли — без всякой магии.

Иван же Петрович говорил и говорил, найдя в Андрее Сомове благодарного слушателя, которого инженеру-путейцу давно уже не хватало.

— Вам повезло, молодой человек, что вы сумели добраться из первопрестольной к нам в Питер — рабочие Николаевской железной дороги не бастуют. А в самой Москве… — Иван Петрович махнул рукой. — Там, того и гляди, дело дойдёт до стрельбы…

Инженером явно владели противоречивые чувства. Как любой интеллигент и просто думающий человек, он ждал и жаждал перемен, реформ, созыва Государственной Думы, но перспектива близкой и вполне реальной крови отнюдь не приводила его в восторг. Он заметно нервничал, расплескивал чай, размешивая серебряной ложечкой сахар в чашке, и очень хотел, чтобы жених дочери (и весьма неглупый молодой человек, как Иван Петрович успел заметить) его выслушал и понял бы.

— Вы как полагаете действовать, господин мичман? — спросил он Андрея.

— Как и положено офицеру, Иван Петрович. Мне предписано отбыть в Гельсингфорс, на базу минной дивизии. А там — на корабль.

— В Гельсингфорс… — со странной интонацией протянул хозяин дома. — Хорошо, что не в Кронштадт… Ах да, вы же не знаете. Совсем недавно, в октябре, там было вооружённое восстание, мятеж матросов и солдат. Убивали офицеров… Бунт подавили, зачинщиков и просто участников судили, но искры тлеют. Да и вообще у вас во флоте… — Иван Петрович тяжело вздохнул и отодвинул чашку с недопитым чаем. — В ноябре, когда вы уже были по дороге домой, восстал флот в Севастополе. Крейсер «Очаков» поднял красный флаг, мятежников возглавил лейтенант Шмидт. И русские корабли стреляли друг в друга… Вот так-то, Андрей.

Сомов вспомнил разговоры, ходившие среди офицеров эскадры Рождественского после падения Порт-Артура. Тогда всех очень волновал вопрос, смогут ли черноморские корабли присоединиться к ним на Мадагаскаре. Они не присоединились… «Потёмкин», который должен был быть флагманом черноморской эскадры под командованием адмирала Чухнина, в июне восстал, стрелял по Одессе, а потом ушёл в Румынию и сдался там местным властям. Об этом офицеры-цусимцы узнали уже в плену. И вот теперь красавец-крейсер «Очаков», однотипный с входившим в состав 2-й Тихоокеанской эскадры «Олегом». А третий их брат-близнец, «Память Меркурия», растерзал клыками своих орудий (как не хватало русской эскадре возле Цусимы этих стволов в страшную ночь с 14 на 15 мая, когда от вражеских торпед гибли русские корабли!) не японский, а русский же миноносец «Свирепый», спустивший андреевский флаг и поднявший красный. И самое жуткое, что обе стороны были правы… Андрей почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Молодого офицера выручила Екатерина Михайловна. Чуткая добрая женщина мягко и ненавязчиво перевела разговор в иное русло. Да, мужу надо выговориться, но зачем же обрушивать на бедного юношу столько всего и сразу!

— Знаете что, Андрей, — решительно сказала она, — мы вас сегодня не отпустим. У вас, насколько я знаю, в Петербурге никого нет, а сейчас не самое подходящее время идти среди ночи в гостиницу. У нас достаточно места, Лизавета попросила отпуск и уехала к себе в деревню, так что вам можно постелить в её комнате. Поверьте, право же вы никого не стесните. Вы столько пережили, вам надо хоть немного отдохнуть.

Екатерина Михайловна поймала мгновенный блеск в глазах дочери и внутренне понимающе и ласково улыбнулась. Она ведь была женщиной и ещё очень хорошо помнила свою молодость. Мужчины слепы в таких делах и не придают им существенного значения, всецело поглощённые мировыми проблемами…

* * *

Андрей уснул сразу и крепко, едва коснувшись головой белоснежной подушки (хоть и казалось ему, что заснуть он ни за что не сможет). А проснулся он от ощущения тёплого дыхания и от прикосновения к его щеке тонкой нежной ладони.

В щель между занавесками пробивался призрачный свет луны — метель стихла, уступив место ясной звёздной ночи. Наташа в одной ночной рубашке сидела на краешке кровати, смотрела на Андрея загадочно мерцавшими в лунном свете тёмными глазами и касалась пальцами его щеки и губ.

— Мне холодно… — прошептала она, решительно откинула прикрывавшее мичмана одеяло и одним гибким движением скользнула под него, прижавшись к Андрею всем телом. Тонкая ткань — слабая защита от жара молодой крови; у Андрея зашумело в голове, он нашёл ждущие губы Наташи и забыл обо всём на свете…

Потом они лежали, крепко обнявшись (совсем не думая при этом о том, что их могут застать в этом недвусмысленном положении — их это абсолютно не волновало, несмотря даже на то, что и Наташа, и её родители были людьми весьма строгих правил, да и сам Андрей отличался твёрдыми моральными принципами), и говорили, говорили, говорили. Их жаркий шёпот прерывался жадными ласками, но затем они снова возвращались к прерванной любовной горячкой беседе. Зимние ночи длинны, и им хватило времени и на любовь (с едва уловимым привкусом странной и непонятной горечи, который чувствовали оба), и на то, чтобы высказать друг другу всё, что их обоих тревожило.

Андрей рассказал о своих видениях, посещавших его во время долгого пути эскадры на Дальний Восток, о том, как он каким-то чудом не получил даже царапины в огненной круговерти сражения, и о том, что произошло в деревянном храме маленького японского городка.

Наташа, укрывшись до подбородка одеялом и прижавшись к плечу Андрея, слушала очень и очень внимательно, а затем рассказывала сама. И посещавшие её видения странным образом оказались схожи с загадочными снами молодого офицера флота. А схожесть случаев с цыганкой у Марсова поля и со священником-японцем в храме-пагоде заметили оба, и при этом совместном открытии по спинам обоих пробежал леденящий холодок — несмотря на то, что им было жарко, очень жарко от взаимных объятий…

И тут голос Наташи как-то изменился — обычно мягко-журчащий, он сделался вдруг холодным и далёким, словно звучал через бездны, из невообразимого далека. Андрей даже приподнялся на локте, внимательно всматриваясь в смутно различимое в полутьме лицо любимой.

— На нас надвигается Тьма, — глухо сказала девушка. — Чёрная Тень из Неведомого. Всё, что происходит сейчас в России, — это не просто то, о чём мы знаем из истории других стран. Это гораздо страшнее и кровавее — и необъяснимее… За всем происходящим стоит какая-то чудовищная сила. Я не могу понять и сказать, откуда я это знаю — я чувствую…

— Наташенька, зачем же так драматично? России нужны перемены, рождение нового, а любые роды — это всегда боль и кровь.

— Это так, только весь вопрос в том, что именно рождается — человек или жуткий монстр из ночных кошмаров… — Голос Наташи упал до еле слышного шёпота, и Андрей осторожно и нежно поцеловал её дрогнувшие веки и ресницы, пытаясь успокоить.

— Подожди, любимый, дай мне досказать, а то нить понимания так тонка, что может оборваться в любой миг. Бороться с этой Тьмой выше человеческих сил, мы можем только бежать. Где-то там, — Наташа неопределённо повела в темноте пальцами, — очень далеко, дальше, чем мы можем себе представить, есть способные противостоять Тени, но до них так вот запросто не докричишься. А мы — мы можем лишь спасаться бегством, в зыбкой надежде уцелеть…

Ещё каких-то два года назад, на заре их знакомства, Андрей посмеялся бы над таким иррациональными страхами (про себя, конечно, зачем обижать нравящуюся ему девушку) и постарался бы отыскать нужные и правильные слова, способные помочь и развеять суеверия, но теперь…

Минувшие месяцы вместили в себя очень много событий, и среди этих событий были такие, которые затруднительно объяснить с точки зрения материалистической философии и так называемого здравого смысла. Поэтому Андрей просто потянулся к любимой, пытаясь отвлечь её от мрачных дум наиболее действенным для лежащих в одной постели и любящих друг друга мужчины и женщины способом.

— Погоди, — прошептала Наташа, хотя дыхание её сделалось прерывистым, — это очень важно… Разве тебе обязательно нужно возвращаться к службе? Давай уедем куда-нибудь, далеко-далеко, вообще из России. Мы молоды, мы любим друг друга, мы сможем… А потом нас найдут, и ты даже не представляешь себе, что тогда будет… Я знаю даже, куда надо ехать — в Индию, именно там одна женщина по имени Елена нащупала Путь. И тогда тем, кто ищут нас, гораздо легче будет нас заметить. Здесь же — здесь мы просто погибнем, и никто нам не поможет…

Андрей не понимал, но слушал горячечный шёпот Наташи, силясь понять. И девушка почувствовала его непонимание, бессильно и как-то горестно вздохнула и уступила его скользившим по её телу рукам.

Всё дело — или даже вся беда — в том, что шкалы ценностей у мужчин и у женщин различны. И если у женщины на первом месте любовь и жизнь, то для мужчины понятия долг, честь — особенно честь офицера русского флота — и патриотизм не есть пустой звук. И обречён исчезнуть без следа в волнах времени любой народ, женщины которого разучатся любить, а мужчины забудут, что такое честь воина. Мичман Сомов не собирался оставлять флотскую службу даже ради любви, он хотел вернуться на палубу корабля под андреевским флагом и там сделать всё от него зависящее, чтобы трагедия Цусимы никогда больше не повторилась. Наивность, слепота или же, наоборот, высшее и самоотверженное служение — это как посмотреть…

* * *

Последний раз они встретились в мае 1906 года — Андрей приезжал на два дня из Свеаборга, где находился минный крейсер «Эмир Бухарский», на котором он теперь служил в должности старшего офицера. Заветные лейтенантские погоны уже легли на его плечи, родители Наташи благосклонно встретили предложение руки и сердца, сделанное Андреем их дочери, и дело шло к свадьбе, назначенной на осень.

Но Наташе не довелось надеть белую фату. В июле 1906 года лейтенант российского флота Андрей Сомов был убит во время Свеаборгского вооружённого восстания. Хранимый неведомой силой и выживший в кровавом кошмаре Цусимы, он стал случайной жертвой мятежа. Защита Хранителей дала сбой — Андрей был под привнесённой магией. И далеко не он один — под злую магию чёрных эсков попала вся огромная страна.

Пройдёт всего двенадцать лет (ничтожнейший срок для Познаваемой Вселенной), и кроваво-мутный поток прорвёт плотину и на долгие десятилетия затопит всю территорию бывшей Российской империи (и не только её). И за эти двенадцать лет произошло много необъяснимого — прежде всего то поистине маниакальное упорство, с которым рушащаяся в пропасть империя отторгала незаурядных реформаторов, способных её спасти (при всей неоднозначности этих личностей). Выжившего при взрыве дачи на Аптекарском острове Столыпина в конце концов застрелили прямо в ложе театра; Плеве просто игнорировал саму возможность осуществления покушения на свою особу.

Трагическая судьба Столыпина очень похожа на судьбу адмирала Макарова. Не устраивавший никого (ни внизу, ни наверху), Пётр Аркадьевич Столыпин неизбежно должен был погибнуть. И погиб — при очень странных обстоятельствах. До сих пор непонятно, как сумел его убийца (с билетом, полученным не где-нибудь, а в полиции) пройти с оружием в тщательно охраняемый театр, и почему премьер-министр задолго до конца спектакля отправил своего телохранителя на улицу к автомобилю.

Макаров мог переломить ход злополучной войны на Дальнем Востоке, а Столыпин — ход всего экономического (и, как следствие, политического) развития России. А такое никак не устраивало «режиссёров».

Пресловутый «кровавый царский режим» оказался совершенно бессильным в борьбе с настырным внутренним врагом (творящим в государстве всё, что ему заблагорассудится и свободно пересекавшим границы Российской империи в обоих направлениях), зачастую проявляя малопонятное мягкосердечие, граничащее с недомыслием и абсолютным непониманием и недооценкой опасности этого врага. Стоит упомянуть, что пришедшие на смену царям новые властители России вели себя в этом вопросе совсем по-иному…

Террористы на выбор (как на охоте!) отстреливали и подрывали тех, кто пытался хоть как-то противостоять накатывающемуся на сотрясаемую корчами огромную страну. И что интересно: если рассмотреть обстоятельства совершения терактов, то в глаза бросается непонятная неспособность соответствующих служб организовать хоть сколько-нибудь эффективную охрану жертв покушений. Бомбисты со своими самоделками подбегали к цели вплотную, так, что сами зачастую погибали при взрыве, и ни разу ни одна пуля не остановила бегущего боевика (более того, ни одна пуля даже не была выпущена). Многоопытных зубров охранки (всех без исключения!) словно поразили внезапная слепота и бессилие, свойственное разве что влекомому на заклание жертвенному животному. Почему?

Бессмысленный, напрочь лишённый элементарной логики и по-средневековому жестокий расстрел безоружной толпы мирных людей в Кровавое воскресенье убил веками жившую в народном сознании веру в доброго царя, за которого бестрепетно отдавали жизнь Иваны Сусанины. А новорождённые российские предприниматели, сопя и урча, давились прибылями, ни в коей мере не желая поделиться с создающими эту самую прибыль и пойти хоть на какие-то уступки вроде восьмичасового рабочего дня. Чудаковатых меценатов среди магнатов можно было посчитать по пальцам, и совсем не они делали погоду. Прохоры же Громовы упорно не понимали и не принимали необходимости такого шага, необходимости, которую давно уже осознали их куда более умудрённые коллеги с Запада. Почему?

А меценаты с усердием, достойным лучшего применения, сами копали себе могилу. Где ещё, в какой стране заводовладельцы так неистово (другого слова и не подобрать) вскармливали своих собственных убийц? А Савва Морозов делал это (и не только он один). Что двигало этими умными и энергичными людьми, щедрой рукой отсыпавшими огромные деньги революционерам (и большевикам — в первую очередь)? Неужто российские промышленники так поглупели в одночасье? Да нет, конечно…

Последнего российского императора Николая II буквально раздавила непосильная ноша, и выпавшую из его немощных и неумелых рук власть проворно подобрали другие, не в пример самодержцу хищные и агрессивные. Временное же правительство Керенского не продемонстрировало и вовсе ничего, кроме полной политической импотенции, и было стремительно сметено набиравшим силу бешеным потоком.

Почва была вспахана, удобрена и подготовлена для посева зубов дракона. Невидимые режиссёры прекрасно справились со своей задачей, оставаясь в густой тени: естественный ход событий умело направлялся в нужное русло. Размах грядущих потрясений неминуемо должен был выйти за обычные рамки исторических стандартов. А что до революционных романтиков и фанатиков — никто из них даже не догадывался, что они не более чем куклы, просто-напросто дёргающие ручками-ножками, повинуясь натяжению тонких нитей в чутких и ловких незримых пальцах кукловодов. За эоны[8] бытия Чёрные Разрушители очень многому научились и накопили громадный опыт…

План Проникновения успешно осуществлялся.

Проведённый Хранительницами тщательный просмотр пространства и измерений в системе Жёлтой звезды не выявил ничего настораживающего. Никаких следов посторонней — а тем более враждебной — магии обнаружено не было.

И никто из голубых эсков не обратил внимания на сущую мелочь — на дальнейшие судьбы кораблей победоносного флота Островной империи.

* * *

…На пятидесятой минуте Цусимского боя, когда расстрелянный «Ослябя» уже исчез с поверхности моря, а пылающий «Суворов» покинул строй, русский двенадцатидюймовый снаряд пробил броню кормовой башни главного калибра на японском броненосце «Фудзи». В башне вспыхнули заряды, и гудящее пламя, сожрав оказавшихся на его пути комендоров, ринулось по элеваторам вниз, в погреба.

Английский наблюдатель капитан Пэкенхэм, увидев с борта «Асахи» полотнище огня на корме «Фудзи», окаменел. Он хорошо знал, что должно произойти, и ждал глухого рёва чудовищного взрыва и громадного дымного облака над японским кораблём. Но… Случайный осколок того же самого снаряда перебил трубу магистрали, и тугая водяная струя скосила и затушила пламя. В очередной раз счастье оказалось на стороне японцев.

Зловещий фейерверк Пэкенхэм — уже адмирал — увидел одиннадцать лет спустя, когда в Ютландском бою под германским огнём взрывались британские линейные крейсера. Но это была уже совсем другая война…

А в первых числах сентября 1905 года, всего через неделю после заключения мира между Россией и Японией в порту Сасебо — в главной базе японского флота — взорвался и затонул «Микаса»: флагманский корабль адмирала Хейхациро Того, выдержавший десятки попаданий тяжёлых русских снарядов в боях в Жёлтом море и при Цусиме. Причиной взрыва стал случайный пожар в артиллерийском погребе, вызвавший детонацию боезапаса. При взрыве погибло двести пятьдесят членов экипажа «Микаса» и ещё триста пятьдесят было ранено — больше, чем потерял весь японский флот в Цусимском сражении.

«Ну почему этот злосчастный взрыв не произошел хотя бы четырьмя месяцами раньше?! — с горечью говорили русские морские офицеры, сворачивая газеты с кратким сообщением о взрыве в Сасебо. — Почему фортуна перестала улыбаться неприятелю только сейчас, когда уже ничего не изменишь и не вернешь к жизни тысячи наших погибших товарищей?». Знавшие ответ на этот вопрос находились далеко от Третьей планеты системы Жёлтой звезды…

Чёрные эски знали, что их вмешательство в ход «войны по сценарию» непременно должно быть компенсировано — Закон Равновесия. Мегадеру и его помощникам стоило немалых трудов сдержать проявление этого закона до окончания войны. Зато потом…

Взрыв флагманского броненосца адмирала Того стал только началом.

Три года спустя, в 1908, взлетел на воздух броненосный крейсер «Мацусима» — тоже от случайного возгорания в погребах.

В июле 1912 года у острова Уруп разбился в шторм крейсер «Нанива». Этот корабль, которым во время японо-китайской войны командовал тогда ещё капитан Того, прославился в ходе русско-японской. «Нанива», флагманский корабль адмирала Уриу, начал войну боем при Чемульпо, стреляя по «Варягу»; его снаряды добили тяжело повреждённый крейсер «Рюрик» в бою в Корейском проливе и не дали уйти от погони «Дмитрию Донскому» на второй день Цусимского сражения.

В августе 1916 года в Сангарском проливе вылетел на мель и переломился пополам крейсер «Касаги», на котором во время «войны по сценарию» держал флаг адмирал Дева, следивший при Цусиме за русской эскадрой и наводивший на неё главные силы Того.

Через год у берегов Японии погиб крейсер «Отава», а ещё через пять лет, в августе 1922 года, ещё один ветеран русско-японской войны — крейсер «Нийтака»: у берегов Камчатки он попал в тайфун, был прижат к скале и перевернулся, унеся с собой на дно четыреста человек. Эти два последних корабля при Цусиме расстреляли подбитый, но героически сопротивлявшийся крейсер «Светлана» и ушли, не подбирая уцелевших русских моряков…

Не обошла судьба и японские миноносцы, атаковавшие Порт-Артур. «Инадзума» в декабре 1909 года столкнулся со шхуной, получил тяжёлые повреждения и был сдан на слом. «Харусаме» в ноябре 1911 года во время шторма в Японском море перевернулся и затонул вместе с сорока пятью членами экипажа. А десятого октября 1913 года в разных местах одновременно погибли сразу два миноносца: «Икадзучи» пошел ко дну от взрыва котла, а «Сазанами» — тот самый, которому сдался в плен «Бедовый» с Рождественским на борту, — был выброшен волной на камни.

Если же к этому списку добавить корабли послевоенной постройки — броненосный крейсер «Цукуба» и линкор «Кавачи», погибшие от взрывов боезапаса в январе 1917 года и июле 1918 года (эти две катастрофы унесли свыше тысячи жизней), а также не боевые потери кораблей до 1904 года (включая пропавший без вести в октябре 1887 года новейший крейсер «Унеби»), то наблюдается любопытный факт: японский флот вплоть до начала Второй Мировой войны страдал от аварий и несчастных случаев гораздо больше, чем от воздействия противника. И это несмотря на то, что за это время флот Островной империи активно участвовал в трех войнах на море — с Китаем, с Россией и в Первой Мировой.

Но никто из Хранителей Пяти Доменов не обратил внимания на этот странный факт — слишком много мелочей происходит в десятках, сотнях и тысячах Миров, к тому же их то и дело заслоняют куда более грандиозные события в тех же самых Мирах…

* * *

Три стандартных года тому назад, 1914 год.

— Время пришло — пора. Но тебе придётся действовать самостоятельно — никаких дополнительных сил я тебе выделить не смогу. Как только в Выбранной стране проявятся последствия Проникновения, Хранители непременно будут нас искать — нам надо заранее позаботиться об убежище. Ты должен справиться сам — ты и твой взвод. Ты понял меня, Лейтенант?

— Да, Майор, я понял вас. Я выполню свой Долг — я сумею. А опыт — опыт у нас есть, война Выбранной страны и Островной империи и то, что случилось после неё, — хорошая репетиция. Мы умеем атаковать Тенями — никто ничего не заметит.

* * *

Европа, на полях которой именуемые армиями толпы вооружённых людей топтались веками, в очередной раз доживала последние дни мира. Стальные желудки несгораемые сейфов уже готовы были выхаркнуть наружу толстенные папки мобилизационных планов, написанных таящими в себе огонь, кровь и страдания аккуратными строчками. Жрецы бога войны — генералы и адмиралы Тройственного союза и Антанты — приготовились к своему кроваво-торжественному ритуалу, а равнодушные стрелки ходиков на стенах домов в европейских столицах доедали оставшиеся до начала мировой бойни часы. Строго говоря, Первую Мировую войну следовало бы назвать Второй, так как пальму первенства в борьбе за этот сомнительный в своей престижности титул многие историки отдают случившейся на полтора века раньше Семилетней войне, но какое это имело значение для миллионов тех людей, которым суждено было погибнуть в ближайшие месяцы и годы.

…Четвёртого августа 1914 года штилевую поверхность Средиземного моря к западу от Сицилии яростно вспарывали четыре крейсера: германские «Гебен» (под флагом контр-адмирала Сушона) и «Бреслау» и британские «Индомитебл» и «Индифатигэбл». Клубы тяжёлого угольного дыма обильно пачкали чистое небо — корабли шли самым полным ходом, выжимая из своих машин всё, на что они были способны.

Немцы шли посередине, а корабли флота Её Величества следовали за ними параллельными курсами, держась по бортам германских крейсеров. Строй клина, который образовала мчавшаяся на восток четвёрка, медленно заострялся — англичане мало-помалу проигрывали гонку. Снарядам уже тесно было в орудийных стволах, но пушки пока молчали: официально две империи ещё не находились в состоянии войны. Хотя немецкие артиллеристы уже размялись: на рассвете германские корабли обстреляли алжирские порты Филиппвиль и Боне. Выпущенная крейсерами сотня снарядов особого вреда французам не причинила, но переполоху наделала. Так что с Францией Германия уже воевала, а вот с Англией — ещё нет.

Командующий французским флотом вице-адмирал Буа-де-Ляперер своей основной задачей видел обеспечение своевременной и безопасной доставки в Европу корпуса алжирских стрелков. Германские дивизии, воплощая в жизнь план Шлиффена, рвались к Франции через Бельгию, и восемьдесят тысяч зуавов очень нужны были на фронте. Почти два десятка тяжёлых кораблей французов вышли из Тулона в море со значительным опозданием (система оповещения о начале войны сработала со скрипом) и прибыли к берегам Алжира тогда, когда немцы оттуда уже ушли. Сосредоточившись на конвоировании транспортов, Ляперер плюнул на «Гебен» и не принял мер к организации его поиска. Если враг появится, то многочисленные пушки охраняющих караваны французских линкоров преподадут ему хороший урок, а если нет — так о чём тогда беспокоиться? И «Гебен» избежал роковой для германского корсара встречи с французским флотом.

Французы не сумели эффективно использовать свой собственный флот против «Гебена», а связь между английским и французским флотами оказалась и вовсе никудышной. Несмотря на имевшие предвоенные планы, должное взаимодействие двух флотов налажено не было. Ляперер и Милн (командующий британскими силами в Средиземном море) имели достаточно времени для того, чтобы обговорить все детали более чем вероятных совместных действий задолго до начала войны, но прямых директив от своих правительств адмиралы не получили. В результате…

…ни Милн, ни Ляперер не знали ровным счётом ничего о намерениях друг друга. Французы было известно, что «Гебен» и «Бреслау» базируются на Мессину, однако они не информировали об этом своих союзников. Ещё 2 августа Милн получил от британского Адмиралтейства разрешение связаться со своим французским коллегой и договориться с ним об облаве на немцев, но посланная радиограмма дошла до адресата только через сутки. А встречную радиограмму от Ляперера Милн и вовсе не получил. Каприз радиотелеграфа? Наверно, ведь это техническая новинка была ещё так несовершенна…

Новость о ночном обстреле немцами Боне и Филиппвиля облетела уже половину Южной Европы, а Милн узнал об этом лишь в половине девятого утра 4 августа: снова, надо полагать, какие-то сбои радиосвязи! А когда через час «Индомитебл» и «Индифатигэбл» встретили направлявшиеся к северным берегам Сицилии германские крейсера, англичане почему-то не сочли нужным оповестить об этом факте французов, горевших желанием поквитаться с врагом за обстрел алжирских портов.

Буа-де-Ляперер свой шанс упустил, однако шестнадцать двенадцатидюймовых орудий двух британских линейных крейсеров могли очень основательно повредить здоровью «Гебена» — не зря Сушон, гробя своих кочегаров, старался оторваться от нежелательного эскорта. Преследование длилось семь часов, но команды «Открыть огонь!» английские комендоры так и получили.

Ситуация странная: в Европе уже полыхает война, Франция (союзник Англии!) в эту войну уже втянута, а пушки британских кораблей истекают хищной слюной от нетерпения, но молчат. Силуэт новейшего германского крейсера, грозы всего Средиземного моря, висит в прицелах «иблингов», а английское Адмиралтейство с девичьей застенчивостью решило вдруг строго следовать формальным нормам международного права! Уж в чём-чём, а в неукоснительном следовании этим самым нормам флот Её Величества (и англичан вообще) никак нельзя обвинить — особенно если на карту ставились интересы Великобритании. «Гебен» был для британцев неизбывной головной болью (опасались, что германский линейный крейсер может вырваться через Гибралтар в Атлантику и наделать там много шума), представилась прекрасная возможность излечить эту хворобу раз и навсегда, а медики из состава флота Её Величества не спешат браться за скальпель. Вот ведь загадка…

Как бы то ни было, вторая по счёту возможность отправить «Гебен» на дно морское была упущена. В 16.30 4 августа германский линейный крейсер от преследователей оторвался. Немцы поспешили прямиком в Мессину тем же путём, каким они прошли для атаки африканских берегов — надо было спешно грузить уголь. Крейсера Милна могли последовать за противником (уже за противником, поскольку после нуля часов 5 августа Великобритания наконец-то вступила в войну против Германии) и караулить его прямо у Мессины, но…

Снова «но»! Италия объявила о своём нейтралитете (сильно разочаровав этим своих партнёров по Тройственному союзу), следовательно, шестимильная зона итальянских территориальных вод оказалась закрытой для боевых кораблей воюющих стран. По этой причине английским линейным крейсерам запретили входить в Мессинский пролив. Британцы снова решили быть святее Папы Римского и выказать всемерное уважение к нейтралитету Италии.

Сушон в авральном порядке принял на рейде Мессины топливо с немецкого угольщика «Генерал», проигнорировал пресловутый нейтралитет итальянцев и форсировал пролив, а Милну с его тремя крейсерами (флагман эскадры «Инфлексибл» присоединился к «Индомитеблу» и «Индифатигэблу») пришлось делать изрядный крюк и огибать всю Сицилию для возобновления погони. Правда, в хвост немцам вцепился мёртвой хваткой английский лёгкий крейсер «Глостер», встретивший «Гебена» и «Бреслау» у южного выхода из Мессинского пролива, так что информация о местонахождении противника у англичан теперь имелась. И всё-таки Милн не знал самого важного: а куда именно намерен следовать «Гебен»?

По мнению британского Адмиралтейства (и самого Милна), у Сушона было всего две возможности. Первая — направиться в Полу под крылышко австрийского флота (хотя Австрия, в свою очередь, ещё не вступила в войну) и вторая — прорываться через Гибралтар и Атлантику в Северное море, домой, на соединение с германским Флотом Открытого моря. В первом случае немецкие крейсера добровольно заперлись бы в мышеловке Адриатики, которую наглухо заблокировали бы превосходящие силы англо-французского флота; второй вариант выглядел авантюрно-самоубийственным. И всё-таки Милн опасался немецкого броска к Гибралтару и стремился перекрыть своими тремя лучшими кораблями именно этот путь.

Впрочем, «опасался» — это громко сказано. Англичане были уверены, что рано или поздно они настигнут «Гебен» и отправят его на дно — морями правит Британия! И никто (ни на борту английских крейсеров, ни в самом Лондоне) и не подозревал, что «Гебен» с неумолимостью рока движется к Дарданеллам. Именно там крейсеру предстояло стать «Разрушителем империй» — Российской и Оттоманской (а заодно и Германской с Австро-венгерской). И на этом пути зловещий корабль не в состоянии был остановить весь флот Её Величества.

Адмирал Сушон и не думал о какой-то там войне против коммуникаций союзников в Средиземном море и уж тем более в Атлантике. Ещё 4 августа командующий средиземноморской дивизией крейсеров получил от Тирпица радиограмму с предписанием следовать в Константинополь. Из текста депеши следовало, что предварительная договорённость с турками достигнута. Похоже, кому-то пришла в голову мысль, что в разгорающейся войне «Гебен» способен сделать куда больше, нежели утопить пару-другую торговых судов с войсками и снаряжением и после этого геройски погибнуть. Но 5 августа германское Адмиралтейство отменило своё предыдущее распоряжение: «Гебену» и «Бреслау» приказали идти в Полу, к австрийцам. Дело в том, что с Оттоманской Империей договориться никак не удавалось: Блистательная Порта с расчётливостью старой шлюхи лихорадочно прикидывала, с кого же из двух соперников можно содрать побольше за свою благосклонность и как при этом не получить по шее от отвергнутого. И всё-таки немецкие корабли пошли на восток, несмотря на то, что в армии из полученных приказов к исполнению принимается последний.

В чём тут дело? Объяснение этому своему поступку, данное германским адмиралом в своих воспоминаниях, выглядит, мягко говоря, малоубедительным: «…в моей душе всё восставало против ухода в Полу на милость австрийцев. И поэтому я решил, вопреки всем приказам, следовать в Константинополь». Так может объяснить свой побег из-под венца силком выдаваемая замуж невеста, но никак не военачальник высокого ранга, да ещё принадлежащий к нации, известной всему миру своей поистине фанатичной дисциплинированностью.

Вечером шестого августа германские крейсера, преследуемые по пятам «Глостером», пересекали Ионическое море. Адмирал Милн, всё ещё не понимая конечной цели немцев, принимал уголь на Мальте и не слишком беспокоился о будущем: если немецкие корабли повернут в конце концов на запад, они неминуемо встретится с тремя его крейсерами. «Гебен» сильнее любого одного из них, двум британским линейным крейсерам придётся попотеть, чтобы справиться с германцем, но против трёх шансов у Сушона нет. «Бреслау» с его артиллерией калибром 102 мм в расчёт можно не принимать, да к тому же у англичан против немецкого лёгкого крейсера имеются четыре аналогичных корабля. Кроме того, Милн полагал, что у входа в Адриатическое море германские крейсера могут быть успешно перехвачены эскадрой контр-адмирала Трубриджа.

Броненосные крейсера Трубриджа — «Блэк Принс», «Дифенс», «Уорриор» и «Дьюк оф Эдинбург» — блокировали устье Адриатики. В 22.00 зоркий «Глостер» засёк поворот отряда Сушона на восток. Несмотря на то, что немцы пытались забить радиопередачу с английского лёгкого крейсера, и Милн, и Трубридж об этом повороте узнали — на этот раз связь работала как положено.

Командующий эскадрой броненосных крейсеров понял: «Гебен» отнюдь не рвётся в Адриатическое море. Проведя несложные расчёты, Трубридж убедился: если он двинется на юг, то перехватит германские корабли. Шестнадцать 234-мм орудий британских крейсеров обладали меньшей дальностью стрельбы, чем десять 280-мм пушек «Гебена», английские корабли уступали противнику по бронированию и по скорости хода, однако Трубридж мог рассчитывать на успех в ночном бою или в условиях плохой видимости и вскоре после полуночи пошел на перехват со своими четырьмя крейсерами и восемью эсминцами.

Но британский адмирал не довёл дело до конца. В пятом часу утра его корабли прекратили поиск отряда Сушона, о чём Трубридж тут же сообщил Милну. Так из-за нерешительности Трубриджа (которому достаточно было хотя бы повредить «Гебен» и тем самым уготовить ему печальную участь) была упущена третья возможность разделаться с роковым (как показали дальнейшие события) кораблём.

Тем временем неутомимый «Глостер» тенью следовал за «Гебеном», не обращая внимания на радиограмму Милна с «Инфлексибла», рекомендующую «прекратить погоню во избежание риска быть уничтоженным». Кэптен Келли, командир «Глостера», оказался достойным преемником славы моряков Дрейка и Нельсона: когда утром 7 августа Сушон послал «Бреслау» отогнать дерзкого соглядатая (не мог же немецкий адмирал идти к ожидавшему его среди островов Эгейского моря угольщику «Богадир» на глазах англичан!), «Глостер» тут же открыл огонь. Британский капитан рассчитал правильно: «Гебен» не бросил своего младшего брата и вмешался в поединок. Против мощных орудий линейного крейсера «Глостер» держаться не мог; Келли вышел из-под обстрела, однако возобновил преследование, как только «Гебен» лёг на прежний курс. В недостатке упорства командира «Глостера» (в отличие от Трубриджа) никто не смог бы обвинить: Келли прервал погоню только у мыса Матапан, подчиняясь категорическому приказу Милна.

Вскоре после полуночи английские линейные крейсера вышли с Мальты и после полудня 8 августа находились на полпути между Мальтой и Грецией. Снова появился шанс настичь и утопить неуловимый «Гебен»: германские корабли сначала долго петляли между островами Эгейского моря, а затем весь день 9 августа грузили уголь с «Богадира» близ острова Денуза. Но и четвёртая — и последняя! — возможность также была упущена.

Нечеловеческий взгляд иного разума, движимого непонятными для людей мотивами и логикой, холодно следил за расстановкой фишек на игровом поле под названием «Третья планета системы Жёлтой звезды». И особо пристального внимания удостоилась проходная пешка — она должна была обернуться важной фигурой в разыгрываемом чёрными гамбите…

* * *

Маленький клерк — винтик бесперебойно работающей грандиозной машины — привык добросовестно выполнять свои обязанности. Олимпийские боги — лорды британского Адмиралтейства — изрекают свою волю, изречённые повеления ложатся цепочками символов на белые листы радиотелеграфных депеш, и по всему миры радисты в тесных рубках боевых кораблей принимают их к исполнению. «Из Лондона, сэр!» — и вслед за кивком капитана и рассыпчатыми трелями боцманских дудок сотни и тысячи матросов проворно разбегаются по боевым постам, и шевелятся тяжёлые орудийные стволы, готовые добросить снаряды до линии горизонта.

Вот и сейчас, получив распоряжение, клерк Адмиралтейства чёткими движениями раскрыл папку с заранее подготовленными бланками. Война уже обжигает своим дыханием Европу, и каждый из этих аккуратных листочков тяжелее гранитной могильной плиты. Но клерк-винтик неподвластен поэтизированным сравнениям — он просто делает своё дело. У него приказ — сообщить адмиралу Милну о позиции, которую занимают Италия и Австрия в разворачивающейся войне.

Чёрные строчки на белой бумаге: «Италия придерживается нейтралитета, позиция Австрии пока неясна. Преследуйте „Гебен“ — у вас есть хороший шанс утопить его у берегов Греции. Первый морской лорд Уинстон Черчилль». Руки двигаются автоматически — клерк знает свою работу. Но пальцы почему-то переворачивают бланк и извлекают другой вариант депеши: «Австро-Венгрия объявила войну Великобритании. Примите все надлежащие меры с учётом возможности выхода из Адриатики австрийских дредноутов. Черчилль».

Взгляд клерка скользит по строчкам, но остаётся равнодушным. Служащий встаёт и уверенно — он хорошо изучил коридоры Адмиралтейства за долгие годы — идёт наверх. А в руке его вторая депеша — та, что не соответствует действительности.

…Вскоре после полуночи 8 августа английские линейные крейсера вышли с Мальты и после полудня находились на полпути между Мальтой и Грецией. Снова появился шанс настичь неуловимый «Гебен»: германские корабли сначала долго петляли между островами Эгейского моря, а затем весь день 9 августа грузили уголь близ острова Денуза. Но и эта последняя возможность также была упущена.

В 14.00 8 августа Милн был вынужден остановиться, так как получил сообщение английского Адмиралтейства о том, что Австро-Венгрия объявила войну Великобритании. Это в корне меняло обстановку на театре военных действий, и британский командующий поступил совершенно правильно, немедленно собирая все вверенные ему силы в единый кулак — каждый из трёх новейших австрийских дредноутов превосходил по своей боевой мощи любой из линейных крейсеров Милна в полтора раза. Для англичан возникла реальная угроза быть отрезанными от Мальты и вынужденными принять бой в невыгодных условиях.

Ведя наблюдение за выходом из Адриатики, весь флот Милна простоял на месте целые сутки — до следующей радиограммы из Лондона. И в ней сообщалось, что война не объявлена — имело место всего лишь досадное недоразумение: некий клерк Адмиралтейства перепутал бланки заранее подготовленных разных радиограмм и передал в эфир ложное известие о начале войны между Англией и Австро-Венгрией. Случайность настолько дикая, что в случайность не верится…

— В чём дело? Что за радиограмму вы отправили? — в глазах первого лорда пляшут зловещие огоньки, он почти готов изменить знаменитой английской сдержанности.

— Сэр? — взгляд клерка пуст, и вся его фигура выражает покорность, смешанную с полным непониманием происходящего. — Я всего лишь выполнил ваше распоряжение, сэр.

— Распоряжение?! — И тут вдруг герцог Мальборо внезапно успокаивается, и взгляд его становится таким же пустым и ничего не выражающим. — Распоряжение… — медленно цедит он. — Ладно, разберёмся. Идите.

Но никто и ни в чём разбираться не стал, и даже имя злополучного клерка так и осталось неизвестным…

Адмирал Милн незамедлительно возобновил погоню за крейсером-призраком, но было уже слишком поздно. Английские корабли прибыли к Эгейскому морю лишь ночью с 9 на 10 августа и потом весь день крейсировали у его границы в поисках противника, а противник уже в 17.00 10 августа подошёл к Дарданеллам.

Адмиралу Сушону пришлось понервничать, пока известный своими прогерманскими настроениями военный министр Турции Энвер-Паша не дал ему под свою ответственность разрешение войти в пролив. Более того, тот же Энвер-Паша распорядился открыть огонь по английским кораблям, если те осмелятся преследовать немцев и войдут в сферу действия береговых батарей, прикрывавших Дарданеллы. Дело было сделано.

Гениальный стратегический замысел, рождённый холодным нечеловеческим разумом, осуществился. В турецких проливах демоном из преисподней, вызывавшим при взгляде на него чувство мистического трепета, возник корабль, одно появление которого принесло, как позже сказал Черчилль: «…больше бедствий, крови, руин и неконтролируемых последствий, чем все другие военные корабли вместе взятые со времён изобретения корабельного компаса».

События осени 1914 года развивались лавинообразно.

Формально Турция приобрела германские корабли, присвоила им другие названия, подняла на их мачтах турецкие флаги и таким образом избавилась от претензий стран Антанты по поводу пребывания крейсеров воюющей страны в порту страны нейтральной.

Адмирал Сушон, пользуясь поддержкой ориентирующихся на союз с Германией влиятельных лиц в правящих кругах Турции, с завидной энергией прибрал к рукам всё руководство турецким флотом и береговой обороной, фактически передав его немцам.

Высокая Порта по-прежнему, несмотря даже на присутствие в Стамбуле «Гебена» и «Бреслау», колебалась между «хочется» и «колется» и не торопилась влезать в кровавую кашу большой войны на чьей-либо стороне.

И тогда Сушон дерзко атаковал русские черноморские порты на германских кораблях под турецкими флагами. Этот пиратский набег имел необратимые последствия.

31 октября послы Антанты в Константинополе потребовали свои верительные грамоты. 4 ноября Россия объявила войну Турции, а 5 ноября то же самое сделали Англия с Францией. Оттоманскую империю втянули в общеевропейскую свару, не спрашивая на то согласия самих янычар и их султана.

Впавшие в неконтролируемую панику турецкие сановники предлагали самые невероятные выходы из сложившейся ситуации, включая и заведомо неосуществимые (вроде ареста Сушона и разоружения «Гебена»), но все эти потуги оказались тщетными. Туркам недвусмысленно дали понять, что в ответ на любые силовые телодвижения с их стороны грозный выходец из преисподней парой бортовых залпов превратит сераль султана вместе со всеми его одалисками в груду щебня, обильно нашпигованную ошмётками человеческой плоти. «Гебен» стоял на рейде перед беззащитным городом (береговые батареи фортов прикрывали только входы в Босфор и Дарданеллы, да и орудия этих батарей находились под контролем германских «военных советников») и не обращал внимания на истерические вопли его обитателей.

Черноморские проливы закрылись для торговых судов Антанты, отсекая Россию от военной помощи союзников. «Но если бы „Гебен“ был атакован и задержан или потоплен 4 августа, сомнительно, вступила ли бы Турция в войну на стороне центральных держав, и весь ход исторических событий мог бы измениться», — так напишет о прорыве «Гебена» — самого таинственного боевого корабля во всей истории человечества — британский историк.

А с теми кораблями флота Её Величества, которые пытались преградить ему путь к Дарданеллам, дьявольский крейсер «Гебен» расправился опосредованно: «Индифатигэбл» и три из четырёх броненосных крейсеров адмирала Трубриджа погибли в Ютландском бою, причём три из этих четырёх кораблей унесли на дно свои экипажи — полностью…

* * *

— Проникновение вот-вот реализуется — осталось нанести последние штрихи.

— Я доволен тобой — теперь я знаю, кто заменит меня, когда я уйду…

* * *

— Господин военный министр, я не советовал бы вам сейчас выходить в море.

Беспокойство сэра Джона Джеллико, командующего британским Гранд Флитом, было вполне обоснованным. Шторм налетел внезапно и быстро набрал силу — даже здесь, в Скапа-Флоу, гуляли вспененные волны, ощутимо раскачивающие двадцатипятитысячетонную громаду флагманского линкора «Айрон Дьюк».

— Вы не считаете «Хэмпшир» надёжным кораблём? — в голосе Китченера явственно прозвучала нотка раздражения. — Возложенная на меня миссия не позволяет мне ждать у моря погоды, адмирал!

— Я считаю, — вежливо, но твёрдо ответил командующий флотом, — что неразумно рисковать успехом вашей миссии, ставя его в зависимость от капризов стихии. «Хэмпшир» доставит вас куда угодно, но состояние моря не позволит обеспечить надежное прикрытие крейсера эсминцами. Кроме того, из-за этого проклятого шторма нет никакой возможности провести контрольное траление. По данным разведки, германские субмарины неоднократно появлялись у Оркнейских островов, и поэтому…

— А вы не преувеличиваете лихость немецких подводников? — перебил адмирала лорд. — Успешная торпедная атака из-под воды в такой шторм невозможна, а на поверхности ни одна лодка не продержится и получаса! Прекрасная возможность проскочить опасный район! А мины… На всё воля Всевышнего.

— И всё-таки я не стал бы рисковать…

— Сэр Джеллико, — сухо произнёс военный министр, — соблаговолите отдать приказ крейсеру быть готовым к выходу в море — немедленно.

— Хорошо, пусть будет так. Но поскольку я как fleet-chief-in-command[9] ответственен за безопасность всех вверенных мне боевых единиц флота, — а в данном случае ещё и за вашу жизнь и за успех вашей миссии, — то я настаиваю на изменении маршрута. Крейсер обогнёт Оркнейские острова с запада, а не с востока. Волна там слабее, и эскортные корабли смогут вас сопровождать. Да и подводная опасность к западу от островов не так высока.

— Ладно, — кивнул лорд Китченер, чуть помедлив. — Вы правы, адмирал. «Хэмпшир» ждут в Архангельске — возможно, от результата моего визита в Россию будет зависеть исход войны…

Броненосный крейсер «Хэмпшир» покинул Скапа-Флоу около шести часов вечера в сопровождении эсминцев «Юнити» и «Виктор». Однако вскоре после выхода ветер переменился, волнение усилилось, и легкие эсминцы начали отставать. Китченер сидел в капитанской каюте крейсера, мрачно прислушиваясь к вою ветра и к плеску волн. Ему было не по себе — здесь, рядом с ним, на борту корабля Её Величества, он вдруг ощутил чужой взгляд, холодный и пристальный. «Небеса против нас, — думал военный министр, прихлёбывая маленькими глотками горячий грог. — Нет, этого не может быть — этого не должно быть!»

В 19 часов 40 минут 6 июня 1916 года на траверзе мыса Броф оф Бирсей «Хэмпшир» подорвался на двух минах, выставленных немецкой подводной лодкой «U-75» ещё 29 мая, в преддверии знаменитого Ютландского сражения. Эсминцы выловили из ледяной воды всего двенадцать человек. Китченера среди спасённых не было.

Британский военный министр фельдмаршал Гораций Герберт Китченер направлялся в Россию с чрезвычайно важным поручением. Он должен был на месте узнать положение дел союзницы и определить размеры требующейся ей военной помощи. На борту «Хэмпшира» Китченер вез с собой первый взнос будущего кредита — 10 миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках, упакованных в металлические ящики. Предполагалось также согласовать планы будущих совместных операций против Германии. И главное — для «Интелледженс Сервис» не представляли секрета германские планы экспорта революции в Россию и заключения с ней сепаратного мира. А выход России из войны никак не устраивал Англию — в 1916 году исход Первой Мировой был ещё далеко не ясен. Для нейтрализации этой угрозы следовало действовать энергично и незамедлительно. Но до Архангельска лорд Китченер так и не добрался…

Причиной гибели крейсера со всем экипажем была признана роковая случайность. Ни одна Мата Харии ни одна самая могущественная разведка (или любая другая структура на Третьей планете системы Жёлтой звезды) не способна была вызвать неожиданный шторм и направить крейсер тем единственным путём, где его ждала неминуемая гибель. Итак, роковая случайность? Только слишком уж роковая, если принять во внимание исторические последствия провала миссии лорда Китченера.

Менее чем через год в тело огромной страны, названной Чёрными Выбранной, иглой гигантского шприца вонзился прибывший через Финляндию поезд. Инъекция смертоносных вирусов, взлелеянных извне, изначально была воспринята за панацею, способную излечить все хвори державы. Вирусы быстро проникли во все клеточки государственного организма, верша свою разрушительную работу, и страна забилась в жестокой революционной горячке, сменившейся вскоре кровавой рвотой…

* * *

Наташа пережила возлюбленного на двенадцать лет. После потрясения, вызванного смертью Андрея, девушка ушла в монастырь, затворившись там от мира, который оказался для неё чрезмерно жесток. Долгими бессонными ночами — всё чаще и чаще — Наташе (в постриге сестре Марии) являлась прекрасная женщина, манящая её куда-то невообразимо далеко, где она обязательно снова встретится с Андреем, поскольку смерти нет. Однако мать-игуменья, с которой молодая монахиня поделилась своей тайной, назвала всё это бесовским искушением и наложила на сестру Марию строгую епитимью, требуя умерщвлять плоть истовыми молениями господу нашему Иисусу Христу.

События семнадцатого года Наташу не удивили: она давно ждала этого и знала, что это непременно произойдёт — Чёрная Тень встанет на дыбы.

А в восемнадцатом году монастырь был разграблен и сожжён бандой неизвестно кого — то ли анархистов, то ли воинствующих безбожников, то ли просто разбойничавших крестьян. Спасаясь от пьяных насильников, Наташа гибкой кошкой забралась на колокольню и бросилась вниз, ускользнув из-под самых тянущихся к ней жадных рук. Смотревшим снизу бородатым мужикам показалось вдруг, что над падающей женщиной в чёрном монашеском одеянии в воздухе развернулись широкие птичьи крылья. Но это только показалось — тонкая фигурка упала и распростёрлась на камнях монастырского двора сломанным цветком…

Атаман, ражий детина в овчинном тулупе на голое тело, смачно сплюнул, протёр налитые кровью глаза тыльной стороной ладони и повёл ими по сторонам — чего бы ещё запалить и кого бы ещё пластануть топором.

* * *

1919 год.

— Наш Поиск не принёс новых результатов, Королева. Наиболее интересной была недавно одна пара, мужчина и женщина, на Третьей планете системы Жёлтой звезды. Они очень хорошо реагировали на попытки контакта на уровне сознания, и я намеревалась уже перейти к просмотру реинкарнаций. Однако оба погибли во время потрясений, охвативших одну из самых крупных стран Третьей планеты. Погибли, несмотря на данную им нами защиту, причём погибли в молодом возрасте, ничем себя не проявив. Ты знаешь, Эн-Риэнанта, что защита может дать сбой, только если Предполагаемые не являются теми, кого мы разыскиваем, или же если вмешивается посторонняя магия. А поскольку Мир Третьей планеты весьма беден на естественное чародейство, а следов привнесённой магии мы не обнаружили, значит, мы ошиблись и на этот раз. Хотя, повторяю, я почти поверила, что это они. Ну что ж, будем искать дальше.

Мудрой Селиане почему-то и в голову не пришло, что необнаружение следов чужой магии само по себе вовсе не является непреложным свидетельством её полного отсутствия. Просто магия эта могла быть очень хорошо укрыта и защищена от постороннего колдовского взгляда. Когда имеешь дело с Несущими Зло, ни в чём нельзя быть уверенным до конца. Но многосотлетняя тишина в подконтрольной Пяти Доменам области Познаваемой Вселенной поневоле действовала несколько расслабляюще…

Даже могущественные Голубые Маги-Хранители могут ошибаться. Ни Эн-Риэнанта, ни Селиана ещё не поняли, что Проникновение чёрных эсков на Третью уже состоялось.

Хроночасть третья. Противостояние

Глава пятая. Чёрный поток

Каменный пол под ногами ощутимо подрагивал, и по тяжкому своду над головами пробегала конвульсивная дрожь. Багровое пламя костра, освещавшее лица сидевших у огня людей — точнее, не людей, а эсков, — также вздрагивало в такт сотрясавшим твердь глухим ударам стихий. Иногда откуда-то сверху срывались мелкие камешки, цокали по крутым спинам валунов, громоздящихся в уходящих во тьму, за границу освещённого круга проходах, и исчезали в темноте.

Снаружи, за пределами притаившейся в недрах горы пещеры, сплеталась в ярящемся танце мощь всех Первооснов: исполинские смерчи скручивали в тугие спирали потоки Воздуха, грохочущие каменные лавины — судороги Земли — оставляли глубокие борозды-шрамы, раскалённые клинки Огня навылет пробивали древние скалы, взбесившиеся массы Воды рушились громадными волнами на утёсы. И над всем этим корчащимся Миром, над небом, распоротым слепящими зигзагами ветвистых молний, прошивали сплетение измерений нити изощрённых заклятий, сотворённых воздействующей на плоть Мироздания совокупностью целеустремлённых, могущественных и совершенных магических Разумов.

Шестнадцать Сущностей у костра, шестнадцать эсков-Магов в изначально-привычном, человеческом облике, шестнадцать Голубых Хранителей Жизни Объединения Пяти Доменов сидели неподвижно и молча, вслушиваясь в биение пульса Познаваемой Вселенной. А сама пещера, и огонь в ней, да и весь этот Мир с его небом, горами и морем возникли по их воле: в той форме, которую придала этому сотворённому временному Миру владевшая Магами обеспокоенность. Бесстрастность сверхсуществ Высшей Расы стала зеркалом, отразившим в виде беснующихся стихий вполне реальную угрозу, таившуюся до срока и заявившую о себе только сейчас, когда ядовитые зёрна Зла уже дали свои отравные всходы. Гнев Волшебников воплотился в буйстве вселенской Силы: так раздражённый чем-то человек с размаху грохает кулаком по деревянной столешнице.

Все собравшиеся в укромном, необнаружимом немагически (да и не существующем вне чародейства) гроте эски-Маги имели высокие колдовские ранги: четырнадцать Старших крыльев фратрий Ночи и Ливня и две Главы этих двух фратрий. Двух из семи фратрий наследственного домена Королевы Эн-Риэнанты, дочери великой Звёздной Владычицы Таэоны, положившей начало Объединению Пяти, и Коувилла, Фиолетового Мага.

Звёздные Валькирии (среди присутствующих были и женщины, и мужчины, но «Валькирии» — это одно из общих, без различий Инь-Янь, самоназваний этой магической расы) хранили молчание. Слова не нужны сверхсуществам, и звуковая речь применяется ими лишь в качестве ритуального средства общения между собой, как дань одной из великого множества традиций, — или же для контактов с Юными Разумными. А в данном случае не требовался и прямой мыслеобмен — все Маги уже знали, почему и зачем они здесь собрались.

…Чёрные Разрушители осуществили своё Проникновение в Мире Третьей планеты системы Жёлтой звезды…

Никому из Голубых Магов-Хранителей и в голову не пришло бы искать виновных в этом событии среди своих сестёр и братьев. Вечное Противостояние Добра и Зла, Созидания и Разрушения потому и вечно, что победы одной из противоборствующих сторон сменяются её же поражениями. Слишком долго безмятежность царила в той области Познаваемой Вселенной, которая контролировалась Магами Пяти Доменов. Выплеск назревал, и Чёрные на сей раз переиграли своих извечных противников, оказались более умелыми и добились своего. А вот надолго добились или нет, и сколь страшны и разрушительны будут последствия Проникновения Адептов Зла — это уже зависело от конкретных ответных действий Звёздных Владычиц. И не только от этого…

Шестнадцать Хранителей поддерживали состояние внутренней отрешённостии не спешили высказываться ещё и потому, что они ждали ещё одну Магиню — саму Эн-Риэнанту. У Звёздной Королевы, пересыпающей в ладонях десятки и сотни Миров, хватает забот, но она обещала прибыть (и послала весть об этом). Звёздная Владычица будет здесь не только потому, что беда пришла в её собственный домен: всё, что так или иначе касалось Третьей, всегда было очень важным для Эн-Риэнанты. Ведь именно там, на этой планете, пресеклись магические воплощения Эндара и Натэны, и именно там, в Мире Третьей, шёл начатый Королевой Поиск.

Шестнадцать Голубых Магов, сидевших полукольцом у магического костра, ждали. Бился в судорогах облечённый по их воле плотью Временный Мир; выплетали огнистый узор яркие языки чародейного бездымного пламени; и стекали в бездну Вечности капли Времени…

Взоры всех собравшихся одновременно сошлись на серой, обрамлённой бахромой сталактитов гранитной стене, перед которой полыхал костёр. Поверхность стены — идеально гладкая, слишком гладкая для естественного образования, — задрожала и чуть выгнулась, словно зеркало воды, из-под которой всплывает что-то огромное. В камне прорисовались очертания человеческой фигуры, и миг спустя Эн-Риэнанта одним плавным движением ступила прямо в пламя.

Звёздная Амазонка совершила боевую трансформацию: её пружинисто-гибкое тело облегала от шеи до пят голубовато-серебристая защитная одежда, за спиной трепетал птичьим крылом короткий плащ цвета чистого летнего неба. Голову Хранительницы венчала небольшая диадема, из-под которой спадали на плечи густые и волнистые чёрные волосы. Нет такого материала, который, не будучи подкреплён магией, устоит перед силой соответствующего атакующего заклятья; но удар меча или стрелы, или даже лазерного луча кольчуга или кажущийся воздушно-непрочным плащ Звёздной Амазонки выдержат с лёгкостью. А магия — защитная магия — уже была взведена, и способный видеть различил бы контуры накинутого на Волшебницу заклинания, прикрывавшего и тело, и кажущуюся незащищённой голову.

Материальная форма оружия у Магов Высших Рас — как, например, клинок на поясе Королевы или её доспехи — всегда служила отправной и опорной точкой для сотворения невероятных по мощи оборонительных и наступательных боевых заклятий. Голубую Молнию удобнее метнуть с лезвия — концентрация Силы выше; и колдовской щит сподручнее наложить на те же латы. И почти всегда эски предпочитали холодное оружие, наследие седых времён — технические устройства вносят погрешности в тонкую и точную вязь заклинаний.

Магиня стояла среди коснувшихся её облитых серебристой чешуёй ног лепестков пламени. Колдовской огонь бессильно и безвредно лизал магическую защиту, и алые блики, падая на холодную голубизну металла, приобретали фиолетовый оттенок. Королева помнила, кем была её мать, но она также знала, кто её отец. Эн-Риэнанта шагнула к ожидавшим её, чуть прикрыла глаза, и сознания всех Магов синхронно, без принуждения, распахнулись для восприятия, понимания и общения: так цветы раскрываются навстречу первым лучам утреннего солнца.

Никаких внешних признаков почитания выказано не было — творящим и разрушающим Миры нет нужды в подобострастных поклонах. Прибыла первая среди равных — и легко читаемые ауры Голубых Хранителей спокойно отметили это как существующую данность. Следуя этикету, эски встали при появлении Звёздной Владычицы и Королевы Объединения Пяти и сели только после того, как Эн-Риэнанта опустилась на приготовленное для неё место в середине полукруга, между Торис, Главой фратрии Ливня, и Кавэллой, Главой фратрии Ночи. Окраинная система Жёлтой звезды Привычного Мира Галактики располагалась на стыке зон ответственности этих фратрий, и Кавэлле с Торис в первую очередь следовало обеспокоиться происходящим там.

— Королева, — голос Торис был спокоен и размерен, словно речь шла не более чем о смягчении климата в каком-нибудь из Новорождённых Миров, — нам следует признать, что Чёрным Разрушителям на этот раз удалось добиться самого серьёзного успеха за последние двести лет.[10]

Голубая Магиня протянула над огнём тонкую, обманчиво-хрупкую руку ладонью вверх. На её ладони возник голубоватый шар, укрупнился, обрёл чёткость и начал медленно поворачиваться — сделались различимыми океаны и материки. На значительной области самого большого материка расползалось багрово-чёрное пятно: в тело Третьей планеты вошла глубокая заноза, скорее даже наконечник отравленной стрелы. А над зловещей опухолью подрагивало лёгкое серебристое облачко, сплошь пронизанное чёрными нитями, сочащимися красным. Торис сильная Магиня, и сотворённый ею образ был предельно понятным.

— Несущие Зло предприняли астральную атаку, использовав быстро распадающиеся Тени, способные влиять как на разумы отдельных людей, так и на эгрегор всего народа в целом. После неоднократных трёпок, которые мы раз за разом задавали Чёрным в прошлом, они сменили тактику: отказались от вторжений на физическом уровне с образованием собственных стационарных Гнёзд в Обитаемых Мирах. Мы научились находить такие Гнёзда и уничтожать их — если не удавалось перехватить Вечного Врага ещё на начальном этапе Проникновения. С Тенями же, не оставляющими следов, нам раньше не доводилось сталкиваться, и, естественно, потребовалось какое-то время для составления нужных Заклятий Распознавания. — Глава фратрии Ливня замолчала, и тогда заговорила Кавэлла — в той же бесстрастной манере, присущей всем эскам в любых ситуациях.

— План Проникновения разрабатывался, подготовлялся и начал осуществляться чёрными эсками давно: по крайней мере, в течение нескольких лет. И Торис права, — я с уверенностью к ней присоединяюсь, — мы никогда не встречались с подобным. Разрушители никому ничего не навязывали — они тонко и умело воспользовались извечной мечтой всех Носителей Разума — мечтой о Всеобщем Счастье. Дети Зла просто чуть подкорректировали естественный ход событий в нужном им направлении, устраняя мешавшие факторы и усиливая помогавшие. При этом использовалась сильнейшая и великолепно замаскированная магическая поддержка — уровень пущенного в ход чародейства оказался необычайно высок. Прошло немало времени, пока мы только лишь заметили слабые отзвуки какой-то странной волшбы. И поэтому…

— Узловые моменты осуществления Плана Тёмных? Удалось ли их выявить? — Эн-Риэнанта произнесла эти слова чуть-чуть суше, чем обычно. В отношениях Второй Звёздной Королевы с «родственницей» присутствовала еле заметная неприязнь, скорее даже некая отчуждённость. Тому были свои причины, а столь незначительные эмоции посещают и эсков — и нередко.

— Даже врагу, — если его действия отточены и умелы, — следует отдавать должное. — От Кавэллы не ускользнул холодок в голосе Королевы, но Глава фратрии Ночи никак на это не отреагировала. Она давно свыклась с этим, да и важность происходящего отодвигала на задний план всё личное. — Маги-Разрушители действовали мастерски. Они выбрали наиболее перспективную страну, народ, прошедший через множество тягчайших испытаний, не раз стоявший на краю гибели и обладающий высочайшим духовным потенциалом, и готовились тщательно, без излишней и неоправданной спешки. Мы встревожились только тогда, когда после поражения Выбранной страны в войне с Островной империей события стали развиваться несколько нестандартно. Но затем нас отвлекли загадочные обстоятельства гибели над Третьей планетой крейсера Технодетей, и мы связали всё случившееся именно с активностью галактиан. Эта была наша ключевая ошибка — моя ошибка, Королева.

— Анализ ошибок подождёт, Кавэлла, — холодно обронила Звёздная Владычица. — Сейчас надо выяснить, что можно и нужно сделать для того, чтобы свести к минимуму масштабы последствий Проникновения.

— Да, Королева, — согласилась Глава фратрии, — это важнее. Вспышка произошла в ходе большой войны, разразившейся в Мире Третьей планеты через полгода после столь несчастливой для Выбранной страны войны с островитянами. Эта война — достаточно типичная, кстати, для Юных Миров — втянула в свою орбиту почти все развитые страны Третьей; затем в нескольких государствах произошли вполне естественные революционные изменения. В Выбранной же стране — теперь её с полным правом можно назвать Захваченной — последовал взрыв. И только тогда мы отметили присутствие там магии — Чёрной Магии. Но было уже поздно.

Голубой шар на ладони Торис продолжал своё медленное вращение, и глаза Магов следили за чёрно-красным нарывом на его светящемся боку.

— Я был там, Королева, был совсем недавно, — чуть глуховатый голос принадлежал на этот раз мужчине, Янь-существу по имени Грольф, Старшему одного из крыльев фратрии Ночи. Этот жёлтый эск когда-то был вольным Странником-по-Мирам, Атаманом ватаги — до тех пор, пока брак с голубой Инь-Ворожеей не привёл его в домен Эн-Риэнанты, который и стал для Звёздного Бродяги домом. Сильный Маг и умелый боец, он занял надлежащее место в иерархии Амазонок, сделавшись в конце концов Старшим крыла вместо собственной жены. И странное дело — брак Викинга с Валькирией из-за этого не распался, а наоборот, упрочился, лишний раз подтверждая известный Инь-постулат: «Любовь превыше всего!». Но Звёздные Владычицы никогда не являлись сторонницами оголтелого феминизма и умели признавать таланты Мага независимо от его половой принадлежности.

— Я был там, в Мире Третьей планеты системы Жёлтой звезды, — повторил Грольф, — и то, что происходит в Захваченной стране… Это страшно, Королева. И дело вовсе не в количестве физически уничтоженных Носителей Разума — история Юных Миров полна чудовищными гекатомбами. Проникновение затронуло духовную сферу, эгрегор огромного народа, — при этих словах Маг указал на дрожащее над моделью Торис серебряное облачко, затянутое чёрной паутиной. — Идёт планомерное и целенаправленное истребление всего разумного, что смеет мыслить наперекор навязанному стереотипу, подготовка механизма, предназначенного для одной-единственной цели — для дальнейшего Распространения.

Сокрушаться по этому поводу не время и не место, но из вышесказанного можно сделать вполне определённый и важный вывод: атака таких масштабов, да ещё так скрытно осуществлённая, могла быть произведена только значительным числом Чёрных Магов — никак не меньше батальона. И при этом, по моему мнению, требовалась мощная постоянная магическая поддержка. Более того, я считаю, что эта подпитка продолжает существовать — без этого такое воздействие на эгрегор многомиллионного народа попросту невозможно. Значит…

— Значит, они здесь, — подытожила Эн-Риэнанта. — Спасибо, Грольф. Остаётся вопрос: а где именно? Почему наши патрули, наконец-то нащупавшие следы чёрных чар, не обнаружили самих Разрушителей? Их нет ни в Мире Третьей планеты, ни где-нибудь поблизости — скажем, в близлежащих звёздных системах Привычного Мира Галактики или в сцепленных Реальностях. Астрал? Ни один Маг из Высших не сможет столь долгий срок пребывать в гиперпространстве. Он — они — вынуждены будут периодически покидать Астрал, и я не верю, что ни один подобный выход не был замечен Хранителями моего домена. Изменённые? Они самостоятельно не способны на чародейство высокого, нет, высочайшего уровня. Нет и ещё раз нет: авторы этого Проникновения где-то здесь, рядом. Но тогда где же они, эти Дети Зла? Где может скрываться почти сотня чёрных эсков? И не просто скрываться, а продолжать действовать, оставаясь при этом незамеченными!

— Лабиринты… — мысль эта вертелась на уме у многих из присутствующих (включая саму Эн-Риэнанту), но Кавэлла оказалась первой, кто придал ей законченную форму.

На этот раз Звёздная Королева почувствовала к Главе фратрии Ночи уважение — семейные раздоры таковыми и останутся, не более того, а вот что касается серьёзных дел… Не будь Королева Пяти одновременно и Владычицей своего домена, ею, Владычицей, непременно стала бы Кавэлла. И какой только каприз Вечнотворящего (или Хаоса?) наделил их обоих — и Кавэллу, и Принца, — непомерным эгоцентризмом и чрезмерной даже для эсков-Магов приверженностью к личной свободе (так, как они эту категорию понимали)?

Лабиринты… Ну конечно же, Лабиринты!

* * *

Барьер Миров — это понятие чёткое и строго определённое в системе категорий Мироздания; просто Носителю Разума Юной Расы, далёкой от понимания сути Познаваемой Вселенной, достаточно затруднительно представить себе с полной ясностью, что же всё-таки являет собой Граница.

Нет необходимости, насилуя фотонные или ядерные двигатели какого-то сложного летательного устройства, технического аппарата, передвигаться на субсветовой скорости сквозь чёрную межзвёздную пустоту годы и десятилетия только для того, чтобы уткнуться в конце концов в некую прозрачную стену. Миры сочленены, вставлены один в другой, словно многокомпонентные фигурки, которые встречаются у самых разных Рас. Барьер Миров и бесконечно далёк, и одновременно рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но для того, чтобы пройти через Границу и оказаться вне Привычного Мира, нужно владеть Знанием. И кроме того, то, что между Мирами, заполняет многомерная Псевдореальность, а перемещаться в гиперпространстве — Астрале — и выходить из него там, где нужно идущему, тоже надо уметь.

Шагнуть за Барьер Миров можно практически везде, но существуют определённые вселенские законы, согласно которым где-то это сделать легко, а где-то (например, там, где огромные массы организованной материи слагают планеты, звёзды и Миры) почти невозможно из-за непомерных затрат энергии — Силы, — требующейся для преодоления Границы. Для Магов чрезвычайно важен и уровень чародейства: недаром во всех Высших Расах (за исключением, пожалуй, Серебряных Всеведущих) рядовые и младшие офицеры, как правило, не могли в одиночку надлежащим образом скоординировать потоки Силы для наложения Заклятья Перехода — им просто-напросто не хватало колдовского опыта и умения.

Барьер Миров невероятно прочен — даже чудовищная мощь Абсолютного Оружия лишь косвенно задевает Сопредельные Реальности, рассеиваясь в Астрале, — и столь же невероятно тонок: не существует времени нахождения «на» Границе — ты или «до» неё, или уже «за» ней. Однако Миры — как и всё в Познаваемой Вселенной и в Мироздании вообще — движутся, скользят и перемещаются относительно друг друга. И иногда получается так, что тончайшая плёнка Барьера сминается, сморщивается, образует несколько слоёв, между которыми возникают странные области причудливо перемешанных многомерных (в два, три и более измерений) обрывков самых различных Реальностей и Астрала. Так образуются Лабиринты.

О существовании Лабиринтов знали уже Древние — первая из Высших Магических Рас, о которой сохранились хоть сколько-нибудь достоверные сведения. Вероятнее всего, однажды при самом обычном преодолении Границы Миров Чародеи незапамятных времён вместо того, чтобы совершить привычное путешествие, оказались вдруг непонятно где. И доподлинно неизвестно, во сколько жизней обошлась очень приблизительная разгадка тайны Лабиринтов.

С тех давних пор мудрейшие из Магов так и не сумели узнать о Лабиринтах больше того, что вызнали о них в своё время Древние. Лабиринты возникали по Закону Хаотичной Случайности, существовали, видоизменяясь, неопределённое время, а затем исчезали, распадались, сглаживались очередной взаимоподвижкой Миров. Предвидеть и предсказать появление где-либо очередных Лабиринтов оказалось столь же сложной задачей, как спрогнозировать рождение Лавины Хаоса. Находиться внутри Лабиринтов — именно Лабиринтов, любая такая «сморщенность» состояла из множества, — было невероятно трудно из-за почти полной потери магической ориентации, и выкарабкаться оттуда также стоило немалых трудов. К счастью, Лабиринты на Границе Миров встречались крайне редко; хотя опытные Маги всегда предпочитали совершать Переход, имея под рукой некоторый запас Силы на всякий случай, чтобы выбраться из такой «колдобины». Имелись сведения, что иногда в Лабиринтах погибали корабли Технолидеров — там любые машины и технические устройства напрочь отказывали, работала лишь изощрённая магия.

Единственными, кому удалось извлечь из факта существования Лабиринтов практическую пользу, оказались чёрные эски. Разрушители — вероятно, используя пленных Магов-Всеведущих, — сумели приноровиться к природе Лабиринтов и даже научились устраиваться внутри них. У каждой Высшей Расы свои тайные знания.

Лабиринты очень трудно обнаружить — особенно если они вдобавок магически закамуфлированы. Лабиринты сделались излюбленным местом тайных Засад, устраиваемых Несущими Зло, и даже Алые Воители предпочитали не связываться с Разрушителями внутри «складок» Границы Миров. И вот теперь, судя по всему, Тёмные уже умеют магически воздействовать «изнутри» Лабиринтов «наружу».

Все Маги, присутствовавшие на совете в пещере Временного Мира (переставшего существовать сразу же по окончании совета), согласились с Кавэллой. И совсем не потому, что в сообществах эсков ценилось трогательное единодушие и пиетет к высказываниям вышестоящих, — напротив, ценностью высшего порядка у сверхсуществ считалась свобода разума, — просто Глава фратрии Ночи действительно была права.

Гораздо больше времени заняло обсуждение деталей: что и как следует делать. «Найти — атаковать — уничтожить» — реализация этой простой формулы, принятой у тех же Магов-Воителей, вряд ли могла быть так запросто применена в данном конкретном случае. И Эн-Риэнанта, вернувшись в свой Ключевой Мир и оставшись одна, продолжала размышлять.

Найти — ну, с этим ясно (более-менее ясно, следует уточнить). Поиск местонахождения Лабиринтов сложен, он требует координированных усилий большого числа Волшебников и использования специальных заклятий. Все Мудрые Синклита уже работают как одержимые, перебирая тысячи вариантов чар и тут же проверяя их на практике. Хорошо, что имеются две небольшие подсказки: искомые Лабиринты должны быть расположены относительно недалеко (в радиусе эффективного действия направленного на манипулирование эгрегором колдовства) и населены — ведь там, если предположение верно, таятся десятки Разрушителей.

Магический же Разум, сам по себе являясь величиной вселенского масштаба, обладает неотъемлемым свойством «светиться», коль скоро он пребывает в состоянии активного действия. Да, конечно, к прочёсыванию окрестностей Третьей планеты придётся привлечь сотни и сотни, нет, даже тысячи Звёздных Валькирий, большую часть Магов фратрий Ночи и Ливня. Может быть, и этого окажется недостаточно — ну что ж, подбросим. В принципе, вычисление этих зловредных Лабиринтов будет всего лишь вопросом времени — хотя, несомненно, очень и очень желательно как можно меньшего времени. Ведь есть ещё одна зацепка: Поток Волшбы.

Как там говорил Грольф? «Поддержание многочисленного народа в состоянии непрерывного подвига, всеобщей оголтелой отрешённости от простого человеческого ради не имеющей чёткого силуэта идеи Абсолютного Счастья для потомков непременно требует мощнейшего постоянного потока колдовской энергии, совершенно точно ориентированной именно на такое воздействие. А поток с такими параметрами невозможно спрятать бесследно: какая-то часть Силы неизбежно будет просачиваться. Значит, эту утечку можно засечь». Умница Грольф… Так что найти, надо полагать, найдём.

Атаковать и уничтожить — вот с этим не так просто, хотя согласно произведённой Мудрыми оценке ситуации, успешные действия Несущих Зло значительно сместили Равновесие в их сторону, так что можно было почти не опасаться проявления Неожиданного, способного помочь Адептам Разрушения. Звёздные Владычицы никогда не сражались в Лабиринтах и не имели соответствующего боевого магического опыта. Укрывающийся в Засаде Вечный Враг, прекрасно освоившийся среди свитых в перепутанный клубок ошмётков измерений, имеет перед нападающими все преимущества. Он может наносить внезапные удары с тех «направлений», о самом существовании которых у только что проникшего в Лабиринты ещё нет ни малейшего представления. И даже подавляющее численное превосходство в этом случае вряд ли поможет избежать тяжелейших потерь.

Алые Воители, неоднократно сталкивавшиеся в Складках Барьера Миров с Чёрным, при всём своём непревзойдённом умении вынесли из этих стычек достаточно горький урок: избегать — если не будет на то самой крайней необходимости — боёв с Несущими Зло в Лабиринтах. Но сейчас, похоже, как раз и наступила та самая крайняя необходимость…

На совете кто-то из Хранителей предложить выжечь всю область Мироздания, занятую проклятыми Лабиринтами (после их обнаружения, разумеется), Абсолютным Оружием. Идея неплохая, но…

Абсолютное Оружие слепо в своей всесокрушающей силе: применение его на «стыке» Миров может иметь непредсказуемые последствия. Например, могут сместиться Оси Движения соседних Реальностей; одна из них проникнет в «тело» другой, и что тогда произойдёт, неведомо никому — разве что Вечнотворящему Разуму. Лекарство окажется страшнее болезни… Внутри же Лабиринтов это оружие, как ни странно, малоэффективно — протяжённость псевдопространства на отдельных участках, ограниченных Складками, невелика. Сама же ткань Барьера Миров играет роль отражающего экрана, и тогда Абсолютное Оружие в первую очередь станет опасным для того, кто пустил его в ход.

Нет, придётся прорываться внутрь, прогрызать один Лабиринт за другим, выкуривать оттуда Разрушителей и не считать потерь. Сколько жертв… И надо ещё учесть вампирскую особенность воздействия боевой магии Чёрных и немедленно выводить поражённых из сферы боя, пока сестра или брат не превратятся во врага и не ударят заклятьем в спину.

Что-то ещё смутно тревожило Эн-Риэнанту, когда она думала о предстоящей атаке на Лабиринты. И вдруг она с пугающей ясностью поняла, что именно: её брат. Принц Та-Эр.

* * *

…Когда мать и отец Энны прервали свои воплощения, спасая Третью планету, у Принца ещё не было имени. По традиции Звёздных Владычиц Та-Эром его нарекла старшая сестра. Следуя всё тем же традициям, Энна, ставшая уже Эн-Риэнантой, вполне искренне постаралась заменить Принцу мать — хотя в родительской опеке эски почти не нуждаются. Рудимент прошлого: спустя много лет Та-Эр так и остался для Второй Королевы Малышом (не взирая на то, что разница между тремястами пятидесятью и тремястами десятью стандартными годами совсем не существенна).

Сам же Принц Та-Эр очень быстро Малышом быть перестал и достаточно энергично воспротивился воспитательной функции, которую возложила на себя его сестра. Принц лелеял отцовскую мечту о создании собственного отряда Магов-воинов исключительно из Янь-Существ, однако не слишком преуспел в деле её воплощения в жизнь из-за стереотипов, сложившихся среди Хранителей, и из-за отсутствия у него самого должного упорства в достижении намеченной цели.

Тогда Принц сдружился с Янтарными Викингами и с их Ярлом Гардом, сыном Сигрид и Сварда. Их отцы когда-то сражались бок о бок против Амазонок Владычицы Кариссы в Пограничном Мире и против Оголтелых Серебряных в Мире Обители[11], характеры обоих эсков оказались схожими, и дружба Гарда и Та-Эра крепла год от года. Принцу понравились длительные походы Бродяг-по-Мирам в самые укромные уголки Познаваемой Вселенной и пьянящее чувство опасности и узнавания нового, сопровождавшее его в этих странствиях.

Эн-Риэнанта, свыкшаяся с ролью матери (своих детей у Звёздной Королевы не было), попыталась выбить из брата вирус бродяжничества путём брака, и Кавэлла была выбрана ею как самая подходящая кандидатура. Звёздная Владычица преследовала одновременно и другую цель: обезопасить себя от возможных властных притязаний очень способной Магини.

Но матримониальным планам Королевы Пяти Доменов не суждено было увенчаться успехом. Между Принцем и Главой фратрии Ночи возникла симпатия, даже привязанность, они вступили в брак, но настоящая любовь так и не пришла. Разводиться супруги не стали: они просто жили каждый своей жизнью. Кавэлла непринуждённо, в духе истинной Инь-Ворожеи, меняла любовников (поговаривали даже, что ей удалось соблазнить забредшего в этот уголок Познаваемой Вселенной Аббата Серебряных); её муж находил удовольствие в непродолжительных романах с жёлтыми эскинями. Далеко не всегда эти романы обрывались по инициативе самого Та-Эра: Эрита, сестра Гарда, родила от Принца двух дочерей (ставших впоследствии Звёздными Валькириями), но оставила возлюбленного по собственной воле — как только решила, что их отношения ей более неинтересны.

Эн-Риэнанта, естественно, винила во всём Кавэллу (ни люди, ни эски не любят признавать собственную неправоту), и отношения двух сильнейших Колдуний Объединения Пяти сделались несколько натянутыми.

Дружба же Та-Эра и Гарда ещё более укрепилась после того, как сама Королева пренебрегла искренним чувством Ярла Янтарных Викингов и отвергла его предложение руки и сердца, удовлетворившись всего лишь короткой тантрической связью с Гардом. Как оказалось, жёлтый эск стал для Принца гораздо более близок, нежели родная сестра; Та-Эр обиделся за друга, и между Эн-Риэнантой и её братом тоже пролетела чёрная лярва.

Конечно, конфликт, в основе которого лежали взаимоотношения Инь и Янь, не мог быть слишком глубоким для эсков-Магов, в основной своей массе отрицавших моногамию, однако некоторая колючесть в общении между Гардом, Эн-Риэнантой, Та-Эром и Кавэллой возникла. К тому же любвеобильная Глава фратрии Ночи умудрилась демонстративно, на глазах у Королевы, увести с очередного празднества прямо в свою спальню Янтарного Ярла и даже не позаботилась накинуть на свои покои хотя бы символический флёр защитной магии. Ни одному Инь-Существу не придётся по вкусу, что её поклонником (пусть бывшим, пусть отвергнутым) пользуется другая. В этом нет никакой разницы между эскиней Высшей Магической Расы и простой смертной женщиной из рода людей.

А Принц Та-Эр — Принц остался самим собой. Снова уходил в глубь неизведанных Сцепленных Миров, охотился на Диких Тварей Астрала (просто так, из чисто спортивного интереса), первым лез туда, где даже самые отчаянные из Жёлтых Бродяг проявляли известную осторожность. Сына Эндара неудержимо манил запах опасности — тут-то дочь Натэны и поняла, что её беспокоит: Та-Эр ни в коем случае не останется в стороне от такого захватывающего предприятия, как рейд в недра Лабиринтов, кишащие достойными противниками. И это приключение запросто может стать для Принца последним. Предчувствие?

…Королева чуть раздражённо погасила никчёмные мысли. Не об этом надо сейчас думать! Вот-вот (она уже чувствовала это) должно придти сообщение от Селианы. Мудрые стремились предельно сузить район предполагаемого расположения цели, отсеивая всё привычное и оставляя только неопознанное.

Перед внутренним взором Эн-Риэнанты разворачивалась феерическая картина: в чёрной тьме с наложенными на неё чуть мерцающими прозрачными сферами Сопредельных Реальностей льющимися струями голубых искр разворачивались крылья обеих фратрий Звёздных Владычиц. Так, Ливень, пять из семи: семнадцать с половиной сотен Воительниц. Фратрия Ночи: шесть крыльев почти в полном составе — свыше двух тысяч Магов. Меньше, конечно, чем в той памятной всему Объединению Пяти атаке на планету-убийцу, но много, очень много. Ага, вот и зов Селианы.

— Область прогнозированного с достаточно высокой точностью местонахождения искомых Лабиринтов фиксирована. — Королеве казалось иногда, что мыслеречь Мудрой чересчур изобилует терминами, употребление которых присуще скорее какому-нибудь учёному-Технолидеру, нежели Магу, но что поделаешь — свои причуды бывают и у Высших Рас.

Голубые водопады превращались в огромную сеть, охватывавшую своими ячеями громадную область Привычного Мира Галактики и дюжину Параллельных Миров. Сеть постепенно стягивалась — одна за другой гасли сферы тех Реальностей, в которых Мудрые ничего не обнаружили. Эн-Риэнанта не сомневалась: значит, там действительно ничего нет. Селиана привлекла к плетению чар Мудрых всех пяти доменов Объединения, и если уж они гасили какую-то сферу в общей картине видения, то были уверены в правильности своих действий.

Сеть сужалась, и бесстрастный мыслеголос Верховной Мудрой сообщал Королеве всё уменьшающиеся размеры охваченного облавой пространства — но всё ещё гигантские по меркам любого Носителя Разума любой Юной Расы.

Из подозрительных Параллельных Реальностей — Магов Синклита интересовали не столько сами эти Миры, сколько их Границы, — осталось всего три. И тут к мириадам голубых капель внезапно и резко добавились две, нет, три пригоршни золотистых. Янтарные Викинги: три дружины — ещё двести сорок четыре боевых Мага. Ярл Гард тоже здесь, Королева видит его. Может быть, если бы между ними существовало нечто подобное тому, что связывало Таэону и Коувилла, Эн-Риэнанта тоже летела бы сейчас голубой каплей, узелком сети, стараясь занять место поближе к золотистому рою. А так — нет необходимости.

Масштаб бедствия не тот.

Стоп. Искателей двести сорок пять, а не двести сорок четыре, и одна из искр поблескивает фиолетовым. Принц Та-Эр… Да, да, этого она и ожидала. И боялась! Идёт в рядах одной из дружин. То ли с дочерью, то ли с сестрой (а может быть, с женой?) Тана этой дружины у Принца очередная любовь… Впрочем, не стоит себя обманывать: Та-Эр — сын своего отца — в любом случае оказался бы здесь, и никакие подружки тут не причём.

— Вот оно, Королева, — мыслеголос Селианы стал чуть громче; Мудрая почувствовала мгновенное смятение Эн-Риэнанты и вернула Звёздную Владычицу к действительности. — Смотри!

И дочь Таэоны увидела. Голубая (с примесью жёлтого) сеть охватывала сейчас не более четверти того пространства, которое она замкнула вначале. Мерцали призрачные Границы всего лишь двух Миров, смежных с Привычным Миром; и на них проступили ещё нечёткие очертания трёх — два на одном Барьере и один на другом — бурых уродливых наростов, похожих на комки присохшей к хрусталю затвердевшей грязи. Королева могла по достоинству оценить размах сотворённого Копящими Знание чародейства: даже отсюда, из своего относительного далека, Эн-Риэнанта ощущала дрожь плоти Мироздания от мощи заклинаний, от количества влитой в них колдовской Силы. Этой энергии было бы более чем достаточно для того, чтобы в мгновение ока превратить всю злополучную Третью планету системы Жёлтой звезды в мельчайшую тонкодисперсную пыль.

Облавная сеть стремительно перестраивалась, менялась, разделившись на три самостоятельных сектора: всё шло в полном соответствии с разработанным на совете в пещере планом. Звёздные Валькирии Торис — все пять крыльев — окружали самый крупный из обнаруженных Лабиринтов: неправильной формы, с несколькими причудливо искривлёнными ответвлениями. Всё верно — сама Королева поступила бы точно так же: эти Складки (из-за их размеров и опасной близости к системе Жёлтой звезды) в первую очередь претендуют на право быть теми самыми, искомыми. Хотя, конечно, одни только косвенные предположения ещё ни о чём не говорят — требуется прямое подтверждение.

— Эн-Риэнанта, там… — холодно-бесстрастная Мудрая, всегда изумительно владевшая собой и служившая примером самообладания для всех без исключения начинающих (и не только начинающих) Чародеек всего — без преувеличения — Объединения Пяти Доменов на этот раз и не думала таить торжество охотницы, наконец-то вознаграждённой за своё умение и долготерпение. — Это то, что мы искали: Поток Чёрной Волшбы!

Королева и сама уже увидела Поток: длинную полосу цвета раскалённого металла, багрово-чёрную, зловеще извивающейся змеёй тянущуюся через Первозданную Тьму открытого космоса и стирающую блеск звёзд. Селиана очень тонко чувствовала природу вещей и явлений: созданная ею форма видения наверняка полностью соответствовала жуткой сути кошмарной реки.

А начало кроваво-чёрный Поток брал не от «многоножки» самых больших Лабиринтов, а от другого, удалённого и совсем невзрачного на вид вздутия, абрис которого ещё не проявился полностью. Но уже можно было заметить гнилостное свечение вокруг этой опухоли — несомненный след маскирующей магии. И ближайшими к этим Лабиринтам оказались кланы крыла фратрии Ночи, ведомого самой Кавэллой, и дружина Золотых Магов, в боевых порядках которой шёл Принц Та-Эр, брат Звёздной Владычицы и Королевы Эн-Риэнанты.

— Третьи Лабиринты пусты. — Селиана снова стала прежней Верховной Мудрой, знающей и делающей своё дело. — База Несущих Зло только одна: там.

Ясно различаемая выпуклость Лабиринтов — небольшая, но увесистая: видимо, ткань Границы Миров сложилась здесь не один раз, — окрасилась тёмным. Оттенки цвета менялись от пепельно-серого до иссиня-чёрного; иногда наружу прорывались багряные сполохи. И смыкался вокруг тайного прибежища Чёрных хоровод голубых и золотых огоньков — сотни искорок. И подтягивались к месту предстоящего боя остальные крылья фратрии Кавэллы и Янтарные Викинги Ярла Гарда.

— Достаточно точные данные о количестве Чёрных Магов внутри будут сразу же после вскрытия первого слоя Лабиринтов. Согласно предварительной оценке плотности магического Потока их там не более ста: скорее всего, батальон полного состава. Атаку можно начинать по завершении сферы охвата. Минимально рекомендуемое соотношение сил: один к десяти в пользу наступающих. Это даже не Астрал, Королева. Это Лабиринты.

Один к десяти. Значит, надо подтянуть не меньше трёх крыльев Звёздных Амазонок и пару дружин Искателей. Лучше даже больше, однако — фактор времени: Разрушители уже поняли (или вот-вот поймут), что раскрыты, и предпримут ответные шаги. И ещё неизвестно, удастся ли успешно реализовать двадцати-двадцатипяти кратное численное превосходство в тесноте Лабиринтов — лучше уж последовать рекомендации Селианы.

— Далее. Поток Чёрной Волшбы имеет не только укрывающую, но и защитную магическую оболочку. Её следует сорвать или хотя бы изрешетить: тогда мы попробуем встроить свои заклятья в систему чар Несущих Зло. Возможно, это окажет требующееся нам воздействие непосредственно на Третьей планете. Поток тоже нужно атаковать, атаковать одновременно с началом штурма самих Лабиринтов.

Нет, Селиана по праву Верховная Мудрая, да ещё с талантом военачальника. Нанести удар по Потоку с тем, чтобы перекодировать его колдовскую начинку! Великолепная мысль! И сил для такой атаки вполне достаточно — вряд ли магическая «река», созданная для специальной цели, будет отстреливаться от нападающих сама по себе. Предоставим это Ливню, фратрии Торис…

В общую картину видения вошёл звук, похожий на раздражённое гудение осиного роя. Маги Синклита Мудрых чётко отслеживали реакцию Вечного Врага и не пропустили тот кратчайший миг, когда Разрушители поняли: их убежище открыто. Силуэт Лабиринтов тоже изменился — теперь он походил на напрягшуюся мышцу на поднимающейся для удара руке.

— Атаковать. — Пронзившая пространство лаконичная мысль Королевы Эн-Риэнанты содержала в себе всё: и кому атаковать, и что атаковать, и как атаковать. И получившие этот мыслеприказ его поняли.

* * *

Прошло всего около половины стандартного года — капля в Океане Времени — от того момента, когда Выбранная страна сделалась Захваченной, и до того, как на Третьей планете стал вызревать чреватый очень далеко идущими последствиями глобальный конфликт.

Видимо, ещё не совсем осевшие дым и пыль от многочисленных разрывов и не окончательно рассеявшиеся удушливые облака боевых газов, загадившие небо над Европой после Первой Мировой войны, помешали разглядеть, что же за монстр такой вылупился из сатанинского яйца на руинах Российской империи. Впрочем, вряд ли стоит обвинять народы в недостатке прозорливости: мало ли всевозможных революций, мятежей и бунтов знала история этого Юного Мира? Что тут такого уж особенного? Сколько раз беснующиеся толпы обездоленных, смяв защитников трона, рубили головы царям-королям, вешали на любой мало-мальски подходящей приспособе бояр-дворян, азартно делили злато-серебро, задирали юбки вопящим княгиням-герцогиням, жгли дворцы-хоромы и радостно кричали: «Свобода! Свобода!», страстно веруя при этом — наконец-то сбылось-свершилось! А после небывалой всемирной бойни где только не заполыхало: и в Германии, и в бывшей Австро-Венгрии, и в Турции…

Достаточно близорукие соседи быстро успокоились, получив сиюминутную выгоду от устранения с планетной арены (а для человечества она была мировой) серьёзного соперника в беспощадной грызне за установившиеся в этом сообществе Носителей Разума приоритеты: за территории, природные богатства, сферы влияния и приложения капитала. За мировое господство — за этот древнейший и самый заманчивый приз, которым грезили как целые народы, так и отдельные личности в течение веков и тысячелетий.

Не было никакой войны четырнадцати держав против молодой Республики Советов: усилий одной-единственной страны, Франции или Великобритании, например, — будь эти усилия настоящими и широкомасштабными, — хватило бы для того, чтобы задавить гадёныша ещё в нежном возрасте.

Однако ни одна из этих стран надлежащих усилий не предприняла — воздействие Потока Чёрной Магии ненавязчиво парализовало и волю правителей, и даже элементарный инстинкт самосохранения. Против большевистской России не могли и не стали воевать, впервые столкнувшись в двадцатом веке с первобытной свирепой готовностью целого народа умирать и убивать во имя светлых идеалов, в которые этот народ истово уверовал. Чародейство высшей пробы…

Народ огромной страны, называвшейся Россия, веками бредущий по колено в грязи и крови, отмахивающийся топорами и рогатинами от накатывавшихся на страну со всех сторон света разномастных орд завоевателей — норманнов, печенегов, половцев, монголов, тевтонов, поляков, шведов, французов; народ, отогревавший орущих от голода детей у огня горящих от вражьих ядер изб; народ, прячущий под лохмотьями исполосованные барским кнутом спины, под длинными рукавами стёртые кандалами запястья и под надвинутыми на лицо шапками вырванные палаческими клещами ноздри; народ, продаваемый и покупаемый, замордованный до потери страха смерти, но всё-таки сохранивший в самой-самой глубине души своей святую и наивно-детскую веру в торжество справедливости для всех — этот народ поверил новоявленным пророкам и пошёл за ними. Выбор Несущих Зло оказался потрясающе удачным.

Именно из-за этого Белое движение было изначально обречено: любая жертвенность, любое боевое умение, любая отвага немногочисленных его адептов меркли перед равнодушным презрением к человеческой жизни и перед способностью идти всё дальше и дальше, спокойно переступая через трупы. Демон разрушения вырвался на свободу, и первой его жертвой пали хрупкие нравственные ценности. Когда же появились первые признаки отрезвления, было уже поздно. Да и невероятно трудно противостоять великолепно организованному и мощному влиянию без помощи извне.

Новые хозяева страны — Обращённые — действовали напористо и энергично, самым что ни на есть варварским и одновременно самым эффективным способом: единственным радикальным средством перевоспитания всех инакодумающих (и думающих вообще) считалось их уничтожение. Человекопожирающая машина набирала обороты, загребая в свою ненасытную утробу наряду со всеми прочими и жрецов новой религии — заодно. Интересно, что эти, в подавляющем большинстве своём, воспринимали происходившее с ними со стоицизмом и умирали, восхваляя Идею. Духовная структура эгрегора России разрушалась…

Чудище росло и крепло, питаясь муками человеческими, обрастало мышцами и шипастой чешуёй, точило зубы и когти о кости бессчётных жертв и всё чаще плотоядно поглядывало по сторонам налитыми кровью глазами, примеряясь: а куда же прыгнуть дальше, когда в логове станет тесновато?

Нельзя сказать, что Звёздные Владычицы ничего не предприняли, как только поняли, что Проникновение чёрных эсков на Третьей планете системы Жёлтой звезды стало свершившимся фактом. Но диапазон их допустимой активности был жёстко ограничен Вселенскими Законами — в первую очередь Принципом Равновесия, — тем более в условиях сохраняющегося чародейного воздействия Разрушителей на Мир Третьей. Поэтому-то Хранители прежде всего и взялись за нейтрализацию источника этого воздействия.

Чёрные же отнюдь не намеревались почивать на лаврах, они стремились закрепить и развить уже достигнутое. Маги-Разрушители очень быстро поняли, что осуществление Проникновения в планетарном масштабе — подчинение Захваченной страной всех прочих стран этого Мира своему диктату — будет попросту нереальной задачей. Основанная на рабском труде экономика Захваченной не сможет обеспечить этой стране военное превосходство над другими державами, с более совершенными системами производства и с более развитой наукой. Требовался сильный союзник, а дальше… Так ли уж важно, какая именно нация выполнит Задачу, лишь бы Задача эта была выполнена.

Первый блин — относительно небольшая страна на берегу тёплого Серединного моря с непомерными амбициями, унаследованными от славных предков, — вышел карикатурным комом. Для серьёзного дела потомки древних римлян совершенно не годились; и единственно полезным оказалось только то, что они внесли достаточно весомый вклад в воссоздание военно-морского флота Захваченной.

Зато в другой стране, испившей основную горечь поражения в Мировой войне, всё получилось. Разрушители не мудрствовали лукаво: наиболее надёжными схемами являются, как правило, уже успешно опробованные (естественно, соответствующим образом модифицированные). Времени у чёрных эсков на сей раз было гораздо меньше — Несущие Зло прекрасно понимали, что Звёздные Валькирии встревожены и бездействовать не будут.

В Униженной стране — Германии — сработал упрощённый вариант: оскорблённая Версальским мирным соглашением гордость воинственного народа, издревле огнём и мечом проходившего по землям всей Европы, требовала возмездия. Для терпкости питьё приправили ароматом скандинавских эпических саг и азами оккультных знаний Востока.

Адольф Гитлер стал рейхсканцлером и фюрером совершенно легитимно, не прибегая к насильственному захвату власти (как действовали большевики в России), но это было практически единственным отличием двух тоталитарных режимов, во всём остальном похожих, как братья-близнецы.[12] Поэтому неудивительно, что военно-экономическое сотрудничество Советского Союза и Германии развивалось стремительно, а отношения этих двух стран всё более походили на союзнические. Лидеры же европейских держав уступали настырности лихих братьев-разбойников, уступали шаг за шагом, непонятно на что уповая.

Не остался без внимания и район самого большого из океанов планеты. Аппетиты Островной империи, поверившей в свои силы после феноменальной победы в русско-японской войне, очень даже выросли. Старейшая и сильнейшая Империя Всех Морей — Великобритания — уже миновала пик своего могущества и медленно, но неуклонно двигалась вниз. Потенциально лидирующая и выдвигающаяся на первое место Страна-между-Океанами — Североамериканские Штаты, — сказочно разбогатевшая на Первой мировой, собиралась гнуть ту же линию и впредь, отнюдь не стремясь ввязываться в кровавые разборки. Зачем, когда ощутимую выгоду можно получить и так? И вообще, шелест купюр гораздо более приятный звук, чем грохот пушек! Всякие же там Франции с Голландиями японцы вообще за противников не считали, достаточно резонно полагая, что для разгона их символических военно-морских сил на Дальнем Востоке хватит пары бортовых залпов любого из линкоров Объединённого Императорского флота. Оценив расклад, островитяне не просто пускали слюнки на лакомые кусочки Индонезии и Индокитая — они всерьёз надеялись запустить в них зубы.

Древняя религия Японии — синтоизм — включала в себя элементы магических знаний. И кто-то среди продвинутых священников Страны Восходящего Солнца сумел почуять, что в русско-японской войне Боги были на их стороне. А раз так, то почему бы не ждать милости от Всемогущих и в дальнейшем?

Маги-Разрушители действовали быстро, умело и успешно, не забывая, тем не менее, подстраиваться под естественный ход событий (хоть и с меньшей скрупулёзностью, нежели в самом начале Проникновения, в России). И без них, возможно, на Третьей планете системы Жёлтой звезды заполыхала бы Вторая мировая война — стандартные противоречия между странами никто не отменял, а разрушительность имевшегося в тот период у человечества оружия ещё не угрожала гибелью всей Земле в случае военного конфликта, — но вот вероятность возникновения красного и коричневого чудовищ была бы неизмеримо ниже…

Полковник Эддарис имел все основания быть довольным: предоставленный Майором Мегадером в последнем рапорте вероятностный прогноз развития событий на Третьей планете выглядел весьма перспективным.

…Захваченная и Униженная страны совместно с достаточной лёгкостью поглощают Европу, затем с помощью Островной империи рвут на куски сытую и богатую Страну-между-Океанами. Следом приходит очередь самой Японии — хотя бы под знаменем реванша за всю ту же русско-японскую войну и за захват германских колоний на Тихом океане в Первую мировую. А там — там пусть хоть красный зверь возьмёт верх, хоть коричневый: суть-то у обоих творений чёрной магии одна и та же! Планета будет новой отправной точкой Разрушения уже галактического масштаба!..

…Атака Голубых Магов-Хранителей на Лабиринты началась (по абсолютному времени Познаваемой Вселенной) в тот самый момент, когда войска Бенито Муссолини вступили в столицу Эфиопии Аддис-Абебу…

* * *

Прорыв внутрь Складок в принципе ничем не отличается от обычного перехода Барьера Миров. Сомкнувшийся «вокруг» Лабиринтов голубой водоворот выбросил плотные струйки: первые боевые семёрки Звёздных Валькирий в сомкнутом симметричном строю нырнули «под» подрагивающую «кожу» объекта атаки. Эн-Риэнанта ощутила укол боли и тотчас поняла, что это значит: первые потери. В самый миг Перехода любая Сущность, сколь угодно могущественная в магическом смысле, очень и очень уязвима. Королева пока не видела происходящего внутри штурмуемой крепости, но уже знала: бой будет тяжким.

Чёрные Маги накрыли нападающих веерами убийственных заклятий. Кое-где тёмные дымные полосы — следы чар, Мудрые сделали вражескую магию видимой, — просочились наружу, но здесь колдовство Несущих Зло бессильно гасло, задавленное далеко превосходящей мощью защитного чародейства Звёздных Владычиц. Самый надёжный способ одержать победу — это взять числом.

Общая картина разворачивающегося побоища изменилась. Контуры осаждаемой голубыми эсками Крепости-в-Лабиринтах укрупнились, заняв значительную часть всего видения. Затем Складки стали прозрачными, и стало видно, что творится «за», «под» и «между» ними.

Большая часть ограниченных смятой Границей обрывков пространства Реальностей и Астрала обозначилась на возникшем перед внутренним взором Королевы многомерном видении однотонно-матовым цветом: неопределённо. Но кое-где сектора внутренностей Лабиринтов высветились серебристой сеткой — в тех местах, где атакующие прорвались. Теперь Эн-Риэнанта видела и по специфике окраски могла оценить, с чем столкнулись её Маги в том или ином Лабиринте. Расположение линий и их направления свидетельствовали о мерности различных участков, вкрапления клочьев гиперпространства выглядели серыми аморфными пятнами. И всюду — всюду — видимые части Лабиринтов были густо прострочены колючей чёрной штриховкой. «Кавэлла недосчитается многих…» — подумала Звёздная Владычица и тут же услышала холодный мыслеголос Селианы:

— Передовые кланы фратрии Ночи попали под сильную магию прямо на Барьере. Двадцать семь погибших, тридцать три выбитых, восемьдесят пять отброшенных обратно. Штурм начат с одиннадцати направлений, в шести точках удалось не только прорваться, но и закрепиться внутри Лабиринтов. Степень противодействия Разрушителей примерно равна ожидавшейся. Точное число Чёрных Магов не установлено.

Не установлено… Ещё бы, их даже не видно! Единственное свидетельство присутствия Вечного Врага — это непрерывно полосующие боевые порядки Амазонок жгучие струи Чёрного Дождя. Под его ядовитыми бичами голубые искры на Барьере гаснут одна за другой, и только уже пройдя Границу и перестроив свои потрёпанные ряды, Хранительницы могут хоть как-то противостоять Злой Магии — хотя бы защищаться…

Полководец отслеживает общий ход сражения, он определяет стратегию войны и тактику боя, но он не может подсказать каждому бойцу, когда тому нужно отпустить тетиву туго натянутого лука или как ловчее достать остриём меча сочленение вражеских лат — это дело самих воинов и военачальников там, в гуще схватки. Глава фратрии, её Старшие крыльев и Вожди кланов достаточно сведущи в искусстве магического противоборства…

Голубая волна отхлынула. В битву уже втянулись три из шести крыльев Кавэллы, и около двух сотен Звёздных Валькирий пробились внутрь Лабиринтов. Размеры проявленных участков медленно увеличивались: Голубые Маги отжимали противника от Барьера, чтобы избежать ненужных потерь на переходе и получать подкрепления беспрепятственно. А снаружи умело руководимые Хранители — Эн-Риэнанта заметила Грольфа и саму Кавэллу — перегруппировывались, снимая силы с бесперспективных направлений и концентрируясь там, где наметился успех. Чёрный Дождь внезапно прекратился.

— Разрушители отошли и затаились. На пяти очищенных участках мы натолкнулись на следующий Изгиб ткани Барьера Миров, в шестом секторе продвижение продолжается. Противник молчит. На первой фазе боя было отмечено участие не менее чем пятидесяти Тёмных Магов.

Следующий Изгиб — это значит, что снова потребуется осуществлять переход. Это значит, что снова Чёрные Маги будут почти безнаказанно (вряд ли на настоящий момент удалось серьёзно зацепить кого-нибудь из них, Селиана не замедлила бы порадовать таким приятным известием) расстреливать Голубых. И никто пока не может сказать, сколько ещё таких Изгибов впереди…

Да, потери ощутимы, но в целом — по отношению к общей численности задействованных Магов-Хранителей, — незначительны. Пока Разрушители сумели приостановить натиск Звёздных Владычиц не в большей степени, чем плетень напор штормового ветра. И ещё — у Торис дела идут гораздо успешнее!

Эн-Риэнанта переориентировала внимание, и то, что предстало её магическому взору, живо напомнило виденное Королевой в раннем-раннем детстве.

…Маленькая Энна склонила голову над узкой тропкой в лесу, присыпанной мелким желтоватым песком. По тропке несколько десятков шустрых муравьёв, напрягаясь и упираясь всеми лапками, волокут огромную гусеницу. Гусеница беззвучно кричит, извивается всем своим уродливым щетинистым телом, но поделать ровным счётом ничего не может. Муравьи одолевают…

Деловитое потрошение Звёздными Валькириями Чёрного Потока действительно походило на то, что проделывали муравьи с гусеницей. Прекрасно скоординированный удар полутора тысяч Магов-Хранителей вскрыл гигантское тело Потока во многих местах. Багрово-чёрные клочья защитной оболочки, сорванные хлещущими извивами Голубых Молний, разлетаются во все стороны и быстро тают, словно тонкий лёд в кипятке. Обнажилось нутро магической пуповины, сплошь перевитое разнокалиберными зеленоватыми жилами, по которым пробегают быстрые вереницы тусклых огоньков. Предметное отображение мощнейшей Магии Воздействия впечатляет: чёрные эски не прекращают подпитку своего чародейства — для них слишком важно то, что происходит на Третьей. А у нас для вас сюрприз…

Вдоль вскрытого тела Потока одна за другой стали возникать цепочки светящихся голубым светом конусов. Каждый конус образовывала боевая семёрка, и остриями своими эти конусы обращены были к Потоку. Затем из вершин — от Предводительниц — начали вырастать льдисто поблескивающие иглы. Эти иглы прошили Первородную Тьму и с безошибочной точностью вонзились туда, куда требовалось: в дрожащие от натуги зеленоватые жилы Злой Волшбы. И по иглам в жилы Потока быстро-быстро закапали густые синие капли…

Неописуемая мощь сотворяемого прямо на глазах, за кратчайшее время, сложнейшего и изощрённейшего заклинания Высшего Порядка завораживала. Селиана взяла силу не только всех Мудрых, но и привлекла многие тысячи самых лучших Волшебниц всего Объединения Пяти. Даже сама Эн-Риэнанта — почти невольно — вкладывала добрую толику своих немалых колдовских сил и способностей в это исцеляющее чародейство.

«Как всё-таки хорошо, — подумала Звёздная Королева, — что Селиана напрочь лишена властолюбия — иначе она запросто могла бы стать очень опасной претенденткой на трон… Какая несвоевременная, однако, мысль… И глупая. Селиана была лучшей подругой Таэоны-Натэны, она отдаёт каждый свободный миг Поиску Пропавших Душ, и она никогда не причинит дочери Первой Королевы ни малейшего вреда — наоборот, сделает всё, чтобы ей помочь. Ведь именно благодаря Главе Синклита Мудрых, ставшей при совсем юной — по меркам сверхсуществ — Энне регентшей после прекращения воплощения Таэоны, Принцесса и стала Второй Королевой Объединения Пяти. Ситуация-то вокруг трона тогда, триста пятьдесят лет назад, была очень даже неоднозначной…». Эн-Риэнанта почувствовала неловкость, но быстро взяла себя в руки и вернулась к Лабиринтам — с Потоком всё ясно, лишь бы перепрограммирование подействовало там, на Третьей планете.

Обстановка в Складках почти не изменилась: пять секторов пройдены вдоль и поперёк. Они пусты, но просмотр продолжается во избежание непредвиденного. Высвеченный шестой сектор вырос, он занимает уже почти четверть протяжённости всех Лабиринтов и больше половины проявленного. Кавэлла не теряла времени даром — она уже там, внутри, прошла без потерь контролируемый участок Границы с сотней своих Амазонок. Грольф подтянул новые отряды к прочим точкам прорыва, однако, похоже, решающее направление, направление главного удара, определилось. Глава фратрии далеко не юная девочка, пьянеющая от схватки, — она наверняка всё взвесила, прежде чем лезть в гущу драки самой. Чёрные молчат. Только бы…

И тут Эн-Риэнанту пронзила резкая боль — неизбежная плата за возможность воспринимать всё происходящее непосредственно.

Почти всё пространство ключевого участка атаки мгновенно залило кроваво-красным, слизнувшим серебристую сетку, и в этом зловещем огне пугающе быстро, одна за другой, стали тонуть голубые искорки Звёздных Валькирий из числа тех, кто уже прорвался и был уже вроде как совсем не беззащитен.

Дальнейшее уложилось всего в несколько невероятно долгих мгновений.

Со скоростью, не доступной никакой думающей машине, но достигаемой лишь совершеннейшим надчеловеческим, магическим и слитым в единое целое общим сознанием, Мудрые разобрались в том, что именно произошло.

— Пространство переменной мерности. Блуждающее измерение. Редчайший случай, наблюдающийся только при разжижении ткани Реальности Астралом. В пределах подконтрольной Объединению Пяти Доменов области Познаваемой Вселенной за весь сохранённый Памятью Расы Хранителей Жизни исторический период подобный феномен ни разу не фиксировался.

Понятно. Разрушители не обращали внимания на все прорывы, кроме затронувшего центр Складок. В «тупиковых» ответвлениях далеко не заберёшься, есть желание поиграть в подвижную мишень — ломись через очередной Изгиб. А на ключевом, просторном участке, зная о его переменной мерности, Чёрные Маги подготовили простую, но потрясающе действенную ловушку. Любая магическая защита перекрывает все измерения, но только лишь известные. Удар, наносимый вдоль неведомой оси, неотразим, и могущественный Маг в этом случае так же не защищён, как потерявший раковину моллюск перед острыми зубами хищной рыбины. И стоило только отборным боевым семёркам Кавэллы втянуться в Засаду, как Несущие Зло именно такой удар и нанесли.

Но едва ли не быстрее, чем поступил доклад Селианы, Звёздная Королева поняла, что жадная красная топь проглотила всё-таки не всех попавших в Засаду Хранительниц. Около тридцати Звёздных Валькирий выстояли — на пределе мастерства, — сбились в тугой и плотный, ощетинившийся волшбой клубок и продолжали держаться под секущими взблесками Чёрных Лезвий. Сквозь багровеющую муть проступили аспидно-чёрные тени. Ну вот, наконец-то: Вечный Враг соизволил явить лик свой…

А снаружи, в открытом пространстве Привычного Мира, Грольф уже нацеливал таранящий строй из многих сотен голубых эсков на тусклую скорлупу Лабиринтов, спеша спасти гибнущих своих. Отдельные отчаянные разрозненные броски ближайших к точке прорыва семёрок и кланов оканчивались ничем: атакующих неизменно отбрасывало обратно.

— Потери: погибло сто шестьдесят шесть Магов. Тридцать три… тридцать две Хранительницы отбиваются в кольце. Разрушители сотворили Отражающее Заклятье вдоль Границы Лабиринтов. Подпитка Потока Чёрной Магии быстро слабеет, но Поток пока существует. Наложение на него наших Изменяющих Заклинаний проведено успешно — воздействие на эгрегоры Третьей планеты скорректировано. Несущие Зло задействовали практически все свои запасы аккумулированной Силы. Во второй фазе боя приняли участие свыше семидесяти Чёрных Магов. Пятеро… шестеро уничтожены. Наши общие потери — свыше двухсот павших и до полусотни пострадавших от брызг Чёрного Яда.

Тактика Адептов Зла стала предельно ясной. Цена штурма — сорок-пятьдесят к одному — оказалась непомерно высокой для Звёздных Владычиц. Эдак можно запросто положить в этих гнусных трущобах всех Хранительниц обеих брошенных в битву фратрий вместе с дружинами Янтарных — таких побед нам не надо! Разрушители намеревались заставить наступающих оплачивать слишком большой кровью каждый шаг вперёд, измотать их до предела и отойти, оставив врагу пустые Складки. Но, вероятно, какие-то дополнительные штрихи управляющего воздействия ещё не доведены, Чёрным непременно требуется завершить своё творение — поэтому-то они так упорно держали Поток, несмотря на отчаянную потребность в энергии для обороны собственно Лабиринтов.

И выдержавшие удар в спину лучшие Магини фратрии Ночи для Тёмных сейчас как кость в горле или как нож в боку. Ресурсы располагаемой Силы у Разрушителей тают (хоть и хлещет она сейчас там обильно, но её ещё надо собрать), а Отражающее Заклятье может не выдержать концентрированной атаки Грольфа. Тогда отступать будет поздно, да и некуда.

Магические сверхчувства голубой эскини обострились до предела. Королева сейчас знала наперед — Дети Зла бросятся врукопашную, у них просто нет другого выхода. И времени размышлять тоже уже нет.

Подчиняясь могучей воле Звёздной Владычицы, картина видения битвы сузилась до единственного — но самого важного — своего фрагмента.

…Кроваво-чёрная грязь под ногами и низкое, ненастоящее, блеклое небо над головой. Оступиться и провалиться в эту грязь хуже смерти — исчезнешь без следа. А вокруг плывут, сменяя друг друга, какие-то призрачные образы: то ли камнекристаллы, то ли растения, то ли многолапые твари. Месиво осколков измерений…

…Из низко стелющегося чёрно-зелёного пара вышагивают навстречу зловещие, закованные в воронёную сталь ото лба до пят фигуры. Это уже не призраки. Это — они. Маги-Разрушители. Их много — несколько десятков. Вдвое больше, чем сестёр-соратниц за твоей спиной. И многие из Магинь ранены, и сил у них хватает лишь на то, чтобы сдержать злую пульсацию Чёрного Яда в ранах…

…Враги — мертвящие тёмные силуэты — приближаются, скользят, скрытые ниже пояса шипящими клубами мерзкого тумана, и непонятно даже, что у них вместо ног. Однако времени задумываться над этим нет, поскольку оживает Мрак на лезвиях чёрных мечей, и быстрыми атакующими змеями летят над слоем пара-тумана чёрные стрелы. И надо успеть отбить нацеливающуюся со всех сторон Смерть…

…Этот, с каменным лицом и пустыми холодными глазами, — твой. Он ведёт Тёмных Магов, и он не должен выйти живым из боя, даже если бой этот будет проигран Звёздными Валькириями. И ты поднимаешь свой собственный меч, привычно не ощущая лишней тяжести в руке…

Эн-Риэнанта почувствовала, что ей стало трудно дышать. Как это, оказывается, тяжело: смотреть глазами того, кто уже видит приближение собственной гибели. Легче самой кружиться в танце клинков, среди падающих мёртвых тел. Грольф не успеет — там всё кончится гораздо быстрее, и исход неравной схватки предрешён. Чёрные закроют брешь, и всё начнётся сначала…

Столб слепящего золотого света пробил бесцветное псевдонебо Центра Складок, и Эн-Риэнанта с ощущением валящегося куда-то в бездну сердца увидела горящие холодной боевой яростью глаза Принца Та-Эра. Она успела увидеть и многое другое: и падающих на тела сражённых врагов Голубых Амазонок; и залитое кровью прекрасное лицо Кавэллы, всаживающей уже обломанный меч под подбородок предводителю Чёрных Разрушителей; и две длинные чёрные стрелы, вонзившиеся в грудь и в спину Главы фратрии Ночи. Но более Королева Объединения Пяти уже не увидела ничего: поток слепяще-белого, незамутнённого пламени смыл всё вокруг…

Смежные Миры дрогнули.

Звёздная Владычица прикрыла глаза, бессознательно не желая видеть того, что будет дальше. Однако долг Хранительницы быстро взял верх над мгновенной слабостью, и разум продолжал исправно воспринимать бесстрастно творимую Мудрыми общую картину битвы.

Белая вспышка высветила до последних закоулков весь Центр Лабиринтов. Граница Миров сложилась здесь широким пологом, замкнув между своими слоями изрядное пространство, обильно нашпигованное всей той требухой, которая оторвалась от смежных Реальностей и Междумирья в процессе подвижки и рождения Складок. Ближе к краям Лабиринтов Барьер снова неоднократно сминался, образуя всё новые и новые полости, вплоть до крохотных, а в Центре возник настоящий шатёр — целый Мир скромных размеров. Очень своеобразный Мир с очень неприятными свойствами и особенностями…

Но теперь этот Мир умер — мгновенной насильственной смертью. Абсолютное Оружие выжгло всё его малопонятное содержимое дотла. Складки полога схлопнулись, впечатались друг в друга с такой силой, что вновь стали тем единым целым, чем были Вечнотворящий знает когда. Сотрясение наверняка вызвало не слишком благотворные последствия для обеих Реальностей (в первую очередь для Параллельной), между которыми существовали Складки, и для близлежащих районов Междумирья; но так же наверняка можно было сказать — и Мудрые скажут — последствия эти апокалиптическими не будут.

Лабиринтов больше не было. Остались жалкие руины, кое-где с «начинкой», но уже явно не представлявшие интереса из-за своих незначительных размеров. И срок жизни этих Руин будет краток: астральные бури обглодают шероховатость и вылижут Границу Миров до её исходного состояния — времени на это (по меркам Мироздания) потребуется не так много.

Поток Чёрной Волшбы иссяк, как только рухнули Лабиринты.

С того мига, как Королеву настигла боль, и до того, как всё кончилось, прошло всего лишь семь секунд абсолютного времени.

Звёздная Владычица вдруг ощутила опустошающую усталость.

— Мальчишка… — прошептала она. — Безумец… Зачем?

Эн-Риэнанта понимала, что её слышат, но отнюдь не собиралась на сей раз таить свои эмоции. К Хаосу! Маг Высшей Расы не машина. Эски когда-то — до Великой Трансмутации — были людьми, и человеческое осталось (и останется!) основой этих совершенных существ. Да, они избавились от мешающих слабостей, но не стали узкопрагматичными созданиями, бытиё которых пресно и монотонно. Управление Мирозданием при помощи собственного сознания потребовало от эсков-Магов высочайшей степени внутреннего самоконтроля, но не превратило их в чарогенерирующие биологические устройства.

И ещё дочь Натэны и внучка Тенэйи поймала себя на мысли, которая доставила ей странное мрачное удовлетворение: «А неплохо было бы пройтись по всей поверхности этой проклятой Третьей планеты, взявшей моду лишать Королеву самых близких ей существ — сначала матери и отца, потом брата, — очистительным голубым огнём, избавив тем самым этот Мир от наросшей там за тысячелетия плесени. Пусть останется мёртвый каменный шар, потом придут Зелёные Дарители, и всё начнётся сначала…».

Но Эн-Риэнанта тут же уничтожила эту мысль, не дав ей пустить корни в своём сознании и образовать пусть даже отдалённейшее подобие мыслеформы.

Такие мысли для Голубого Мага-Хранителя Жизни недопустимы.

Глава шестая. Большая война

Звёздная Владычица медленно поднялась с кресла, сотворённого в форме согнутой человеческой ладони так, что пальцы образовывали спинку, выпрямилась, запрокинула голову и широко развела руки в стороны.

Потоки звёздного света, струи колдовской Силы лились через Мироздание, и Голубая Магиня вслушивалась в них и впитывала их.

Трое сидевших перед Эн-Риэнантой эсков терпеливо ждали, пока она завершит свой обязательный ритуал.

Необходимости в созыве расширенного совета на этот раз не было. Королева призвала всего троих: Селиану, Торис и Грольфа, ставшего Главой фратрии Ночи после гибели Кавэллы — после её необратимой гибели.

Творить для этой встречи очередной временный мир также не потребовалось — Маги встретились прямо в межзвёздной пустоте: там, где назначила Владычица. Эн-Риэнанта могла бы принять сородичей и во Дворце, но она недолюбливала сооружения и избегала пребывания в них — по мере возможности.

Среди же звёзд Эн-Риэнанта — истинное дитя древней расы Звёздных Амазонок — всегда чувствовала себя превосходно. Ощущение единения со всей Познаваемой Вселенной, осознание себя её неотъемлемой составной частью переполняло Королеву в такие минуты со звенящей пронзительностью. И именно здесь она с особой остротой понимала подлинный смысл словосочетания «Звёздная Владычица». А несложное чародейство предоставляло всё требуемое для нормального функционирования белковой оболочки в открытом космосе без дополнительного вмешательства разума — не отвлекаться же каждый раз, когда физическому телу станет несколько не комфортно.

Эн-Риэнанта вернулась из бездн, вновь опустилась в кресло — еле слышно прошуршало платье — и взглянула на сидевших перед ней Голубых Магов.

— Селиана.

— Мы заплатили высокую цену за разрушение Лабиринтов, Королева, но не чрезмерно высокую. Пресеклись инкарнации двухсот сорока трёх эсков, и из них для пятидесяти семи — навсегда. — Верховная Мудрая вытолкнула безнадёжное слово «навсегда» с видимым усилием.

— Так много? — удивилась Звёздная Владычица. — Мне показалось, что у Кавэллы оставалось гораздо меньше бойцов перед тем, как Та-Эр…

— Часть Душ не успела завершить Уход в Тонкий Мир до взрыва — из-за специфики Лабиринтов — и осталась в пределах досягаемости Абсолютного Оружия.

Селиана замолчала, словно давая остальным время для осмысления сказанного ею. Нужды в этом не было, магическому совершенному разуму не требуется время для полного понимания услышанного, точнее, требуется, но исчезающе малое время. Волшебница из Мудрых просто отдала дань скорби.

— Трое раненых, — продолжила она, — совершили добровольный Уход, спасая свои Первичные Матрицы от неустраняемых мутаций. Остальных мы выходим — всех. У Викингов потерь нет — Гард прикрывал Торис и не участвовал в штурме Складок, а Принц Та-Эр ворвался в Центр Лабиринтов один.

— Один?

— Один, Королева. Нет, изначально он проламывал Отражающий Слой соединёнными усилиями целой дружины Янтарных Искателей, но затем оставил Бродяг-по-Мирам вне Лабиринтов. Для «прокола» Слоя — красивое чародейство — у одного Та-Эра не хватило бы только своей собственной Силы (не говоря уже об активации заклятья Абсолютного Оружия такой мощи), и он использовал совокупную. Он с самого начала знал, что сделает, — я прочла это, — и не хотел никого тянуть за собой в Полное Небытие. У него была Душа Звёздного Викинга.

«В прямом и в переносном смысле, — подумала Эн-Риэнанта. — Я знаю это, Селиана, знаю. Он проделал полный просмотр своих былых воплощений — очень кропотливая работа даже для сильного Мага, — и я сама помогала ему. Тогда мы с Та-Эром лучше понимали друг друга — куда лучше… Кого там — в ленте реинкарнаций — только не было! Даже какое-то экзотическое астральное существо… Был и желтый эск, Маг-Искатель, Атаман ватаги, добегавшийся по Дорогам Миров до логичного завершения своего суматошного воплощения где-то в наших краях… Как странно: жить вместе с Кавэллой брат не смог, а вот умереть сумел. И как умереть!».

— Взятием Лабиринтов с относительно приемлемыми потерями мы обязаны именно Принцу. — Селиана прочла мысль Королевы и была с ней полностью согласна. — Если бы не он, я даже затрудняюсь сказать, сколько ещё жизней взяли бы Несущие Зло. Разрушители уничтожены все — до единого.

Селиана произнесла последнюю фразу уверенно и твёрдо, однако Эн-Риэнанте почудилась мгновенно промелькнувшая тень сомнения в голосе Главы Синклита.

— И сколько же именно?

— Валькирии Кавэллы убили десятерых. Остальные… — Нет, Королеве не показалось: тлела, тлела в сознании Верховной Мудрой крохотная, еле заметная искорка неуверенности в полной истинности своих слов. — Точно подсчитать всех уничтоженных Разрушителей невозможно. Абсолютное Оружие трупов не оставляет, Королева, — даже астральных трупов. Я лишь могу сказать, что в ударе из Засады участвовало семьдесят два Чёрных Мага. До того самого мига, когда в Центре Складок забушевало Всепожирающее Пламя, никто из них оттуда не перемещался — это достоверно установлено. Поэтому напрашивается вывод: потери противника составили семьдесят два бойца. От Абсолютного Оружия в точке его применения защиты нет — на то оно и Абсолютное. Уцелеть не мог никто.

«Относительно приемлемые потери, — Эн-Риэнанта мысленно поморщилась, — три к одному! Даже четыре к одному, если учесть обожжённых Ядом. При боевом столкновении в любом из Миров, в открытом космосе, в Привычном Пространстве без малого четыре тысячи Голубых не оставили бы от такой жалкой кучки Чёрных (шесть дюжин, тьфу, говорить не о чем!) даже пепла. И при этом без малейшего риска, что у кого-то из Звёздных Валькирий хотя бы чуть-чуть пострадает причёска… Но, как сказала Селиана Мудрая, — это даже не Астрал, это Лабиринты. Однако что же всё-таки за неуверенность промелькнула в её голосе? Иллюстрация к древней истине „Чем больше знаешь, тем больше места для сомнений“?».

— Кто не сомневается, тот ошибается, Королева, — бесстрастно произнесла Верховная Мудрая. — После боя мы прочесали окрестности Руин частым гребнем — никого и ничего. О тщательности просмотра может свидетельствовать тот факт, что были засечены два Вестника, — невероятно само по себе, — и одного из них удалось даже подвергнуть полному распаду. За всё время штурма ни один чёрный эск Лабиринтов не покидал, и больше семидесяти двух Разрушителей в битве не участвовало. Если у них и были резервы, то Несущие Зло непременно задействовали бы все силы в критический момент — когда Кавэлла закрепилась внутри Складок. Это первое. И во-вторых: если бы кто-то и пережил штурм в каком-нибудь из тупиковых ответвлений, то мы непременно нашли бы этого «кого-то» по завершении операции. Разум не укроешь бесследно, даже если он не проявляет магической активности. Да и прятаться в Руинах особо не спрячешься — негде. Там тесновато, Королева.

А беспокоит меня — и ты это заметила — сущая мелочь. Батальон полного состава — основное оперативно-тактическое соединение у Чёрных Магов-Разрушителей — состоит из девяти взводов по девять Магов-бойцов в каждом. Итого восемьдесят один. Командир батальона — Майор — иногда бывает восемьдесят вторым, иногда одновременно является командиром одного из взводов. Меня смущает число семьдесят два. Чёрные обычно пополняют потери при первой возможности; кроме того, семьдесят два — это ровно восемь взводов. Где девятый? Мне не нравится такое совпадение, Королева. Хотя, наверно, я всего лишь перестраховываюсь. Привычка. По штурму Лабиринтов у меня всё.

— А по трепанации Потока Магии? — На губах Эн-Риэнанты появилась лёгкая улыбка, и Селиана улыбнулась тоже, смывая некоторое напряжение, возникшее среди Хранителей после высказанных Мудрой соображений о численности и потерях Вечного Врага.

— Наши потери в этой хирургической операции равны нулю. Имплантация в Поток Изменяющих Заклятий прошла без сучка без задоринки. С Магами Объединения Пяти приятно творить чары, Королева. Одни мои Мудрые с такой грандиозной задачей ни за что бы не справились.

О результатах говорить пока рано, они проявятся со временем. Конечно, уповать на полное снятие воздействия, на Пробуждение не стоит: Чёрные Чары изливались на Третью планету годами, а противоядие действовало в течение очень краткого периода времени — минуты, не более того. Однако дозу мы ввели драконью, да и сутью нашего колдовства было не замещение существовавшего воздействия каким-то принципиально иным, а изменение его содержания, пусть даже незначительное — на первый взгляд.

Чем сложнее система чар, тем легче её покачнуть, испортив одно-единственное звено. Это одна из магических аксиом, которые Ученики усваивают на первом году Обучения. Простой пример — думаю, каждый из вас, — Селиана бросила быстрый взгляд на Грольфа и Торис, потом на саму Королеву, — в своё время испытал такое: вы творите материальный объект на основе мыслеформы. Незначительная ошибка из тех, которые так часто совершают начинающие из-за недостатка колдовского опыта — и вместо птицы получаем кактус с крыльями. Ясно, что такая грубая нестыковка редко имеет место даже у неофитов, но вот по мелочам — чешуя вместо пуха или там лишний коготь — это сколько угодно. А мы, работая с Потоком, внесли погрешность умышленно и целенаправленно. План Разрушителей даст сбой — обязательно. Я уверена в этом.

— Магия Предвидения?

— Нет, Королева, Логика Магии.

«Она всегда добавляет „Королева“ при обращении ко мне в официальной обстановке. Звёздная Владычица от физического тела до кетерного. И становится совсем другой вне ритуальных рамок — я для неё снова Энна… Мать умела выбирать себе подруг… Когда я отдыхаю одна в пустоте, в спокойнейшем месте своего собственного домена, то обязательно четыре боевые семёрки Синклита — есть у Мудрых свои „спецподразделения“, ведь даже среди эсков случаются требующие третейского суда споры, — хранят мой отдых в строю классического тетраэдра, стараясь при этом не особо попадаться мне на глаза. И это тоже Селиана, Селиана Заботливая…».

Глава Синклита Мудрых внимательно посмотрела Королеве в глаза, однако ничего не сказала и отвела взгляд.

— Достаточно, Селиана, — подытожила Эн-Риэнанта, переводя взгляд на Торис. — Что скажет Ливень?

— Добавить что-то существенное к уже сказанному Верховной Мудрой о работе над Потоком Волшбы не берусь — она изложила предмет предельно доходчиво.

«Красивый у неё голос, — отметила Королева, слушая Главу фратрии Ливня. — Одна из сильнейших Инь-Ворожей моего домена или даже всего Объединения…».

— Прочёсыванием Руин занимались мы с Гардом — всем ведомы способности Бродяг-по-Мирам по части отыскания чего угодно. Там не было существ — ни разумных, ни вообще никаких. Да и быть не могло — естественно обитаемых Лабиринтов не существует, даже астральные твари гибнут при подвижке Миров. Что же до «поселенцев», то после удара Принца их не осталось: ни живых, ни мёртвых, ни во плоти, ни в фантомном обличии. Даже Теней мы не встретили. Следов магии или просто присутствия Разума — никаких.

Кстати, Вестника, о котором говорила Мудрая, сбил сам Золотой Ярл. Хороший стрелок… — Торис чуть опустила густые длинные ресницы, но Королева успела заметить мелькнувший в глазах Главы фратрии Ливня огонёк. — Мы договорились с Янтарным Магом о патрулировании — он и сам не прочь лишний раз полазить в Руинах, ему это кажется интересным.

«Похоже, ты с Жёлтым Викингом договорилась не только о патрулировании, и он не прочь лишний раз полазить не в Руинах, а совсем в другом месте — ему наверняка это покажется ещё более интересным…».

Торис не слышала прикрытых магией мыслей Королевы (Селиана всё-таки уникальная Магиня, таких единицы) и спокойно закончила:

— Я слышала сомнения Мудрой, Королева, и я не спущу чар с Руин и их окрестностей. И воины Ярла Гарда помогут мне в этом — ведь Принц Та-Эр был его другом.

«И не только поэтому, — подумала Эн-Риэнанта. — Ты оставила своего последнего мужа три года назад — самое время подумать о подходящей новой партии, ведь статус Главы фратрии требует известного обрамления. А Инь-Ворожея есть Инь-Ворожея — это уже навсегда».

Но говорить об этом она не стала — совет Магов не вечеринка с вином и танцами, где можно позлословить о своём былом воздыхателе. Вместо этого Королева сухо уронила:

— Грольф.

— Я буду краток, Королева. За Третьей планетой необходимо следить непрерывно и многоракурсно. Это моё дело: я знаком уже с этим Миром — и с тем, что там посеяно, — не понаслышке. Мне бы очень не хотелось, чтобы Проникновение доросло до галактического уровня, не говоря уже о вселенском. Тогда Третьей непременно заинтересуются Алые, а у Воителей разговор короткий — в системе Жёлтой звезды мигом станет на одну планету меньше. Изменения, о которых говорила Мудрая, проявятся — важно их заметить. Вовремя.

«Жёсток, уверен в себе. Сильный Маг — фратрия, знавшая Кавэллу, просто не признала бы Главой слабого. Эск другой Расы, Янь-существо, и тем не менее — настоящий Звёздный Владыка. Даже отец был консортом, но отнюдь не Королём в обход матери. А этот — сам. И ещё он как-то очень по-мужски взглянул пару раз на…» — но тут Королева спохватилась и затоптала крамольную мысль. Не хватало ещё, чтобы Наставница, ставшая Энне второй матерью, прочла в мыслях своей бывшей Ученицы кое-что ненужное. Например, то, что от Эн-Риэнанты не укрылся мгновенный обмен взглядами между Грольфом и… Селианой! Есть темы-табу. Сплетни к образу Верховной Мудрой не липнут — это вам не Торис!

…Когда трое Магов покинули её, и Эн-Риэнанта осталась одна, она снова перебрала узловые моменты совета и в целом осталась довольна. Если Мир Третьей планеты удастся удержать на краю пропасти, то сотни голубых эсков — и её брат в том числе — погибли в Лабиринтах не зря.

Лёгкое неудовольствие Королевы вызвало лишь несколько чрезмерное и хаотичное, по её мнению, появление у неё мыслей фривольного характера в не самый подходящий для этого момент. Замуж сходить, что ли? Тантрическая магия очень помогает в таких случаях…

Зато когда Эн-Риэнанта уже перемещалась в свой домашний мир — Ключевой Мир — под эскортом стражей Синклита, у неё зародилась мысль, достойная Звёздной Владычицы.

«Отец рассказывал, что когда он угодил под Лавину, его не могли отыскать даже Алые — искра Разума не фиксировалась. Правда, это была Лавина, и отца забросило куда-то за тридевять Миров, на задворки Познаваемой Вселенной, но всё-таки — факт есть факт. Значит, сомнения Селианы могут оказаться не такими уж и беспочвенными?».

* * *

Пламя магического факела выхватывало из тьмы Башни лишь костистое лицо Тёмного Мага с хрящеватым тонким носом и бледно-голубыми глазами — очертания всей его фигуры терялись в темноте. Игра света и тени превращала это лицо в жуткое и очень точное подобие багрово-тёмного мёртвого черепа.

«Армия Мрака лишилась славного солдата, — думал чёрный эск, — а я потерял лучшего командира батальона. Когда эта фурия уже распарывала ему аорту, Мегадер успел бросить Вестника — и не одного, а трёх. Добрался, правда, всего один — другие, наверно, просто не успели покинуть Лабиринты до того, как там разверзлась преисподняя. Какое совершенное Разрушение! Как жаль, что на овладение нами Абсолютным Оружием наложен Вечный Запрет…

Зато мы преуспели кое в чём другом. Серебряные Всеведущие — самые ценные пленники из всех, кто когда-либо попадали в наши тенёта. Ловить их непросто, но добыча того стоит — надо только уметь её потрошить. А я умею…

Абсолютный Сон… Этот секрет — дополненный секретом формирования Кокона — стоит едва ли не всех тайн свойств материи в Лабиринтах. Кажется, первые схемы этого заклинания составили ещё Оголтелые пятьсот лет назад, а Коконы появились совсем недавно. Полезная вещь, очень полезная. Майор всегда рассчитывал на несколько ходов вперёд, и он допускал, что Складки могут быть взяты штурмом. И сделал всё от него зависящее, чтобы в конечном счёте превратить поражение в победу — сделал заранее. Коконы можно искать бесконечно долго, но так и не найти — без ключевых чар.

И сам Кокон, и спящее в нём Абсолютным Сном существо находятся вне Познаваемой Вселенной и никак с ней не взаимодействуют. Они как бы существуют в своёй собственной миниатюрной Вселенной, и кроме них там больше никого нет и быть не может. Разум, основным отличительным признаком которого была, есть и будет способность к Познанию Окружающего, выключен — если Сущность в Коконе находится в состоянии Абсолютного Сна. А в этом случае о существовании такого Разума узнать практически невозможно. Всё очень просто…

Чисто теоретически можно себе представить, что некто, бредя пешком сквозь Миры, спотыкается вдруг о какой-то взгорок и начинает разбираться, что да как, однако на деле… Тем более, что Коконы загодя укрыты, и не где-нибудь, а в обломках Лабиринтов. Мегадер сознательно сократил свои силы на один взвод — в рукопашной схватке при таком соотношении сил ему и лишний батальон не помог бы. Слишком подавляющим был численный перевес Хранительниц… Впрочем, мы почти всегда бьёмся в меньшинстве — и тем не менее побеждаем. Иногда».

Полковник Эддарис, командир седьмой бригады третьей дивизии Вселенской Армии Мрака, искренне сожалел о почти полном истреблении шестого батальона своей бригады, однако воспринял случившееся как должное. Несущие Разрушение разрушаются сами — это неизбежно.

В это же самое время…

…Звёздная Королева Эн-Риэнанта прибыла в Ключевой Мир Пяти Доменов…

…голубая эскиня Торис жадно целовала Янтарного Мага Гарда под сенью Дивных Лесов, излюбленного места Инь-Ворожей, неизменно выбираемого ими для своих любовных свиданий…

…четыре когорты Алых Магов-Воителей начали глубокий поиск Затерявшегося Мира в ареале обитания Технодетей. Подозревалось, что именно там находится Башня — штаб седьмой бригады Чёрных Разрушителей, давно оперировавшей в центре Галактики и в смежных Реальностях…

…в Руинах ждали своего часа, Часа Пробуждения, девять Коконов…

…Глава фратрии Ночи Грольф с шестью боевыми семёрками Хранителей Жизни вышел из гиперпространства в системе Жёлтой звезды…

…радиостанция города Сеуты передала в эфир безобидную фразу: «Над всей Испанией безоблачное небо»…

* * *

Чудовищный нарыв набухал.

Старушка Европа, только-только оправившаяся от шока мирового экономического кризиса, прихорашивалась, примеряла украшения, строго оценивая, подходят ли они к новому фасону платья, и дегустировала пьянящие творения виноделов Италии и Франции под томные голоса шепчущих о любви певиц и под пронзительные синкопы пришедшего из-за океана джаза. Снова наполнялись публикой рестораны и казино, театры и музеи. Аромат тонких духов дополнял очарование женских лиц на пляжах Ривьеры и Майами. Белокурые лайнеры резали голубую океанскую синь, и чистая публика в роскошных каютах этих плавучих дворцов наслаждалась всеми радостями жизни.

Перевели дух и не принадлежавшие к верхним слоям общественной пирамиды, всерьёз уверовав в то, что самое худшее уже позади. Работа приносила деньги, снова обретшие цену; и, сэкономив при рачительном распоряжении семейным бюджетом пару сантимов или пенсов, уже можно было кое-что себе позволить. Самое главное — отступил вызывающий тёмный ужас вопрос: «А что будет завтра?». Трудолюбивое человеческое племя перемогало очередные неурядицы; и вновь строились дома, мосты и дороги; и возделывались поля и сады; и писались картины и книги; и вызывали смех ужимки великих комиков ещё немого кинематографа. «I love you… Te amo… Ich liebe dich… Je vous aime…» — звучало на разных языках древнейшее заклинание; и рождались дети; и как тысячелетия назад их матерей прежде всего волновало, как ребёнок поел и как чихнул.

И подросло новое молодое поколение, знавшее о Мировой войне только по рассказам старших, эту войну переживших.

А в недрах генеральных штабов (ни в одной стране не существовало Министерства нападения, а были исключительно Министерства обороны) уже ложились на всё терпящую бумагу планы будущих стратегических компаний. Хищные когти разноцветных стрел тянулись через испещрённые условными обозначениями карты, вонзаясь в очерченные линиями границ тела стран, именуемых вражескими. В тиши лабораторий люди изощрялись в изобретении наиболее эффективных способов превращения других людей в гниющую органику. И выкатывались на танкодромы всё новые ползающие боевые машины, и стальные цилиндры из стальных труб летели всё дальше и точнее. С голодным клёкотом — выше, дальше, быстрее! — секли воздух пропеллеры летательных аппаратов, предназначенных исключительно для убийства. Грузно сползали в волны морей бронированные плавучие чудовища, и командиры подводных лодок разглядывали в перископы залитые огнями пассажирские суда, решая учебную (пока учебную!) задачу встречи торпеды с целью. Под бравурные звуки военных маршей печатали шаг бесконечные шеренги перед трибунами удовлетворённо взиравших на свои верные войска вождей; и светились преданностью глаза на молодых лицах солдат; и летели к небесам громкие вопли толпы, впавшей в близкое к истерическому состояние.

И в калькуляциях стратегов многие тысячи этих одётых в военную форму парней (равно как и других, ещё не обмундированных и беззаботно целующихся со смеющимися девушками) уже были внесены в пяти — и шестизначные цифры предполагаемых и приемлемых потерь.

Политики и дипломаты (чьи помыслы, несомненно, были чисты, как контрастирующая с элегантными чёрными фраками белизна крахмальных манжет) с отрепетированными улыбками на холёных лицах плели никчёмную вязь слов, используемых только лишь для сокрытия истинных мыслей — Лига Наций громогласно убеждала народы в том, что с кошмарами войн покончено на веки вечные.

Нарыв рос, пульсировал злой тянущей болью, готовясь лопнуть и затопить всё вокруг кровью и гноем, огнём и чёрным дымом, криками и муками.

Беременные снарядами пушки, судорожно дёргаясь, разряжались в Африке и в Азии, но война уже стучалась и в двери европейского дома. Виноградники Арагона ложились под гусеницы итальянских «ансальдо», а марокканская конница жгла андалусийские селения, грабя, насилуя и убивая. Лётчики германского легиона «Кондор» оттачивали боевое мастерство на женщинах и детях Герники. В «безоблачном небе» Испании «Ме-109» столкнулись с «чатос» и «москас»[13], и в первый раз пилоты Третьего Рейха и Советского Союза взглянули друг на друга через паутинные перекрестья прицелов. Русские водители сидели за рычагами быстроходных «БТ-7», превративших в окровавленный металлолом моторизованные колонны дуче под Гвадалахарой; и советники из СССР стояли на мостиках «Либертада» и «Мендеса Нуньеса», наблюдая за стеной огня, взметнувшейся над торпедированным крейсером франкистов «Балеарес». Пароходы из Одессы и Ленинграда, выгрузив на причалы Картахены, Альмерии и Сантадера груды оружия, принимали на борт сотни испанских ребятишек — лишних солдат не бывает. Зарёванные Хосе и Кончиты уплывали в далёкую страну, где им обещали новый дом вместо сожжённого. Они вернутся на родину тридцать с лишним лет спустя — не все…

Красный Дракон впервые оскалил зубы на Коричневого, хотя для обоих Испания в первую очередь стала просто полигоном, где можно было опробовать остроту когтей и крепость чешуи, а также проверить, насколько легко выдыхаемое монстрами пламя поджигает мирные хижины. Однако два порождения Чёрной Магии ещё не приняли окончательного решения вцепиться друг в друга — они выжидали.

Несколько десятков погибших с обеих сторон в Испании — это такая мелочь, о которой не стоит даже и упоминать (на любых крупномасштабных учениях в мирное время гибнет больше). Наладившаяся в конце двадцатых — начале тридцатых годов дружба ещё не дала непоправимой трещины. По-прежнему шёл интенсивный обмен тактическими разработками и военной технологией, советским специалистам их германские коллеги демонстрировали авиационный парк люфтваффе и в деталях знакомили с последними достижениями военно-морской мысли, воплощённой в конструкции новейшего немецкого линкора «Шарнхорст». Германская сторона согласна была передать «собратьям» чертежи ещё более мощного, ещё не вступившего в строй линейного корабля «Бисмарк», и продала русским недостроенный тяжёлый крейсер «Лютцов» — таких кораблей в составе ВМФ Страны Советов не было. А с Востока в прожорливую утробу Третьего Рейха сплошным потоком шло зерно и нефть, цветные металлы и древесина — сырьё, в котором остро нуждалась военная промышленность Германии. Обе страны были нужны друг другу и инстинктивно тянулись друг к другу, поскольку в сути своей являлись глубоко враждебными всему остальному миру Третьей планеты системы Жёлтой звезды.

* * *

Капли воды звонко падали в ослепительно голубую воду, заполнявшую казавшуюся бездонной круглую чашу небольшого озера под сводом маленького грота. Селиана задумчиво смотрела на водяное зеркало и подняла свою прекрасную голову только тогда, когда какая-то тень заслонила вливавшийся в грот снаружи тёплый солнечный свет.

— Что нового, Грольф?

— Твоя мудрость поистине равна твоей красоте, Глава Синклита, — бывший Янтарный Искатель всегда был немногословен и умел изложить суть любого, самого сложного дела несколькими скупыми и точными фразами, но никогда не упускал случая воздать должное Инь-качествам Селианы, и это нравилось Верховной Мудрой. — Мы отметили изменения. Самое главное — никакого союза между Захваченной и Униженной странами не будет. Мы отслеживали изменения в эгрегорах обеих стран, — прежде всего изменения напряжённости ментальной составляющей, — и теперь я с полной уверенностью могу сказать и тебе, и Королеве: союзниками они не будут.

Проникновение Чёрных в Униженной не приняло тех изощрённых форм, которые оно обрело в Захваченной, и почти сведено до более-менее типичного уровня. Твои чары сработали должным образом — взаимотяготение двух Очагов ослаблено, осознание общности задачи резко снижено, а изначально присутствующие в структурах обоих этих образований противоречия доведены до непримиримо-конфликтных.

Более того, я считаю, что Униженную страну уже можно считать Противопоставленной. Война между двумя творениями Несущих Зло отныне неизбежна уже в ближайшем будущем — вопрос лишь в том, кто на кого нападёт первым, и чья победа для нас предпочтительней. Мои Маги в достаточной мере контролируют сейчас всех ведущих личностей Мира Третьей — в тех пределах, конечно, насколько это возможно без нарушения Принципа Свободы Воли любого Носителя Разума, — и готовы воздействовать на ситуацию в желаемом направлении. Никакого магического противодействия не отмечается: чёрные эски явно ещё не оправились после разгрома в Лабиринтах, а Обращённые, к счастью, магией не владеют — по крайней мере, боевой магией.

— Знаешь, Грольф, — негромко сказала Селиана, не отрывая глаз от поверхности воды, — самое трудное для любого Хранителя Жизни — это по возможности бесстрастно наблюдать за страданиями и гибелью миллионов Разумных, не имея Права вмешаться и спасти — за редчайшими исключениями. Мы руководствуемся критериями Высшей Справедливости, и пожалей мы задохнувшегося под развалинами дома ребёнка или сожжённую струей пламени из огнемёта женщину, последствия могут быть куда более страшными. Чёрные Маги столь живучи ещё и потому, что не отягощены подобными высоко этическими императивами. Они могут вмешиваться и навязывать, а мы — нет. Мы имеем возможность только удерживать и исправлять, а это неизмеримо труднее. Война в Мире Третьей будет, и самая страшная из всех войн, которые вела доселе эта Юная Раса.

— Война уже идёт, Селиана. Армии Противопоставленной страны…

— Это только увертюра, Грольф, — прелюдия к настоящей драме. Десятки миллионов жизней — сколько перспективных воплощений прервётся, сколько Первичных Матриц потеряют возможность стать более совершенными и возвратятся в Круговорот, в ожидание следующего шанса… Общее развитие Разума в этой области Познаваемой Вселенной замедлится. Но это неизбежно, и нет никакого смысла сожалеть о нам неподвластном. А по поводу наиболее благоприятного для нас — и для этой Юной Расы — исхода: смотри…

Глава фратрии Ночи взглянул на воду. Давным-давно, на заре вхождения магии в жизнь Разумных, котором суждено было стать эсками и сделаться Высшей Расой, многие Маги древности использовали для видений именно воду. Потом стало проще и привычнее творить картины непосредственно перед мысленным взором внимающих видению, но иногда Голубые Магини прибегали к методам времён Начала — так в суперсовременном доме находится место для старинной мебели.

Голубая гладь дрогнула, чуть взволновалась, в глубине её начали возникать неясные туманные тени, и побежали цепочки светящихся символов. Если сотворяемые картины всегда были предельно ясными — чёткость их зависела только от мастерства колдовавшего, — то понимание рождённых водой образов требовало от Мага определённого напряжения. Однако именно поэтому Волшебники ценили — иногда, когда условия позволяли, — подобное чародейство: ведь даже самому совершенному сознанию требуется гимнастика.

…Когда поверхность озера вновь сделалась идеально спокойной, Маги ещё некоторое время молчали. Потом Грольф заговорил:

— Значит, для блага Жизни…

— Да, — подтвердила Мудрая. — Захваченная страна подверглась слишком глубокому Заражению. Подобные явления чрезвычайно редко бывают обратимыми. Справедливости ради могу сказать, что слышала о таких исключениях, но сама с ними не встречалась. Мы не можем рисковать будущим всего этого Мира: народ, ставшей жертвой Чёрного Яда и сделавшийся Обращённым, обречён. Поэтому наилучшим для нас ходом событий на Третьей будет разгром и расчленение Захваченной страны Противопоставленными.

С победителями же никаких серьёзных затруднений в дальнейшем не предвидится: обычная идеология превосходства одной нации над другими и мания величия без заманчивых бредней о всеобщем принудительном счастье. Рейх раздавят — всё это уже неоднократно было в прошлом и этого Мира, и множества других. Поэтому сейчас для нас важно подправлять все мелочи, могущие способствовать развитию именно такого сюжета. Ущерб, нанесённый духовному потенциалу Юной Расы Третьей, в этом случае будет минимальным — такое заключение вынес Синклит.

— На основании Магии Предвидения?

— Скорее на основании Всеобщих Законов Мироздания. Поверь, мне искренне жаль этот народ, — без преувеличения, один из самых интересных народов Мира Третьей, — но болезнь зашла слишком далеко. Обращённые проникли во все поры этого организма, и отсекать ножом поражённые клетки бессмысленно — они всюду. А терапия… Не знаю, Грольф. В любом случае это очень долгий процесс, а война на Третьей планете уже началась. У нас просто нет времени.

* * *

Никогда и нигде, ни в одном из Миров необъятной Познаваемой Вселенной войны не выигрывались обороной. Начинающий войну (даже если он сам не так уж к этой войне и стремился — и такое случается, — а был вынужден начать) всегда надеется победить: иначе просто нет смысла заваривать кровавую кашу. А чтобы победить, надо нападать — и только так. Если бы Алые Воители не стали штурмовать Горловину и Серые Миры, а ограничились только истреблением стай Пожирателей по мере их появления в ареалах обитания разумных Юных Рас, то война с серыми хищниками была бы бесконечной.

Победу приносит решительный взблеск меча, направленного в сердце врага, а вовсе не пассивное отражение его ударов щитом. Тот, кто отрицает эту очевидную и подтверждённую сочащимися кровью тысячелетиями битв под самыми разными солнцами разных Миров, попросту лицемерит. Война аморальна по сути своей, и поэтому все разговоры на тему: ах, нам нанесли подлый удар из-за угла; ах, в наш дом вломились с оружием, а мы-то сами ни сном ни духом, — словоблудие, и не более того. «Победителей не судят!» — древняя мудрость, заключённая в этой ёмкой фразе, как нельзя лучше иллюстрирует вторичность этических норм и понятий по отношению к достигнутому результату.

…Первого сентября 1939 года моторизованные орды Третьего Рейха хлынули на землю Польши — театрализованное представление с мнимым захватом поляками немецкой радиостанции в Гляйвице было разыграно всего лишь в угоду пресловутому мнению мирового сообщества, с упрямством капризной старой девы продолжающего верить в безгрешное зачатие.

Нанеся первый удар — не медли со вторым, на полпути не останавливаются. Дания была оккупирована в течение нескольких часов, а затем, не убоявшись военно-морской мощи Британской империи и не считаясь с потерями своего флота, Германия вторглась в Норвегию и захватила страну викингов.

«Странная война» на Западе — союзники никак не могли решить для себя, кто же из двух монстров опаснее, ведь несчастную Польшу чудовища, плотоядно урча, пожирали на пару, — закончилась летом 1940 года разгромом Франции и попутным покорением Бельгии с Голландией. Стальная пружина разворачивалась, сокрушая чужие границы и сметая армии и правительства.

Красный Дракон, внимательно следя прищуренным глазом за всем происходящим, насторожился: его коричневый родственник, давясь и рыгая, кусок за куском заглатывал трепыхавшуюся добычу, повернувшись к востоку спиной.

Момент был очень подходящим: появилась реальная возможность вцепиться в загривок единоутробному врагу, пока его огнедышащая оскаленная пасть обращена в другую сторону. Но…

Захваченная страна была занята перевариванием уже проглоченного — пока Германия рвала Европу на части, Советский Союз откусил изрядные ломти от европейского пирога для удовлетворения собственного аппетита. Кроме того, Красный Дракон только что порядком поморозил себе лапы в снегах Карельского перешейка, что несколько подорвало его веру в свою неуязвимость — требовалось какое-то время для восстановления этой веры и новой заточки когтей и клыков. И самое главное: страна, где все важнейшие решения фактически принимает один-единственный человек, облечённый неограниченной властью, неизбежно придёт к тому, что решения эти окажутся ошибочными — рано или поздно. На сознание одного-единственного человека можно исподволь повлиять, а Голубые Хранители не дремали — их абсолютно не устраивало быстрое поражение Противопоставленных. Затянись война во Франции, увязни немецкие танковые клинья в уплотняющейся обороне англо-французов, Вождь Захваченной покончил бы с колебаниями, однако всё произошло как-то слишком быстро. Оглянуться не успели — а колонны германских войск уже победно маршируют по Парижу! А другой возможности ударить первым Красному Дракону уже не дали…

Танки Гудериана остановились перед Дюнкерком. Впереди, за матово-серой лентой Ла-Манша, лежала Англия, отгородившаяся от материка Каналом, словно средневековый замок рвом. Вермахт, ставший к этому времени самой боеспособной армией Мира Третьей планеты, без особых проблем выпустит потроха защитникам острова, но для этого требуется переправиться через пролив. Мелочь, но море стережёт флот Её Величества, воспитанный в духе непобедимости на славных традициях длинной череды корсаров и адмиралов от Дрейка до Нельсона. То, что удалось сделать в Норвегии, здесь бы не прошло.

Среди многих ошибок, совершённых вождями Третьего Рейха, были роковые, точнее, предопределённые и подсказанные. Разгром Англии вслед за Францией не вписывался в рамки варианта, признанного Хранителями Жизни оптимальным. Чрезмерного усиления Противопоставленной страны следовало избегать — ведь Коричневый Дракон должен был умереть вслед за Красным. И поэтому…

* * *

— Обратите внимание на строительство военного флота Противопоставленной страны, Предводительницы, — эта страна не должна получить господство на море.

— Принято, Глава фратрии Ночи.

* * *

После денонсации англо-германского морского соглашения у Германии не было достаточного времени для создания мощного надводного военного флота, способного бросить вызов британскому, но время выстроить многочисленный подводный флот имелось. Тем более, что именно подводные лодки едва не поставили Империю Всех Морей на колени в Первую Мировую — так что был и соответствующий опыт: адмирал Дениц командовал подлодкой ещё в ту войну.

Однако Германия снова наступила на те же грабли: несколько линкоров и тяжёлых крейсеров (несмотря на великолепные характеристики этих кораблей) без единого авианосца и даже без собственной морской авиации не могли тягаться с соединениями англичан. Флот Открытого моря с его десятками дредноутов во время Первой Мировой единственный раз столкнулся с Гранд Флитом в открытом бою, и Ютландского сражения хватило для понимания простого факта — победы в генеральном сражении немцам не достичь. Двадцать лет спустя соотношение сил стало ещё более неблагоприятным для Германии. И всё-таки решения о массированном строительстве U-boats принято не было (точнее, оно было принято, но слишком поздно, когда даже сотни субмарин оказались бессильными перед усилившейся противолодочной обороной англо-американцев).

* * *

— Да, располагай Противопоставленная страна сейчас не полусотней, а тремястами подводными лодками, Империя Всех Морей неминуемо рухнула бы. Однако не забывай о мелочах, Грольф, — они зачастую могут быть очень важными.

— Принято, Глава Синклита.

* * *

…18 мая 1941 года новейший германский линейный корабль «Бисмарк» в сопровождении тяжёлого крейсера «Принц Ойген» покинул Гдыню и направился в Атлантику. Замышлялась грандиозная операция по нарушению судоходства на основной артерии, питающей Британские острова всем необходимым для продолжения войны и для существования вообще.

Ранним утром 23 мая немецкие корабли встретились в Датском проливе с англичанами. Результаты короткого боя оказались ошеломляющими: линейный крейсер «Худ», краса и гордость королевского флота и самый крупный боевой корабль мира, взорвался и затонул со всем экипажем после первых же попаданий немецких девятисоткилограммовых снарядов 380-мм калибра, а получивший повреждения линкор «Принц Уэлльский» вышел из боевого соприкосновения.

Состояние, в котором оказались гордые островитяне, лучше всего характеризуется коротким словом «шок». По просторам Северной Атлантики прокатилась волна паники: английские конвои рассредоточивались и спешили укрыться в ближайших портах, а боевые корабли устремились со всех сторон к тому месту, где авторитету Великобритании был нанесён столь болезненный удар.

А «Бисмарк» описывал гигантскую дугу, огибая Британские острова с запада и стремясь прорваться в один из французских портов. Цель рейда в принципе была достигнута, и его следовало в ближайшее время повторить всем располагаемым боевым флотом. В умах германских морских стратегов замаячил призрак победы над гордым Альбионом.

Преследователи то теряли линкор, то вновь брали след. Чопорные лорды Адмиралтейства были близки к тому, чтобы начать рвать на себе благообразные седины: соединения тяжёлых кораблей Её Величества не успевали перехватить быстроходного корсара. Авианосцу «Арк Ройял» было приказано атаковать линкор своими самолётами — без особой надежды на успех, в отчаянной попытке сделать хоть что-нибудь (аналогичная попытка, предпринятая торпедоносцами с «Викториес» ещё 24 мая, окончилась ничем — угодившая в броневой пояс торпеда не причинила «Бисмарку» ощутимого вреда).

Древние, тихоходные и неуклюжие бипланы «суордфиш» шли сквозь ураганный зенитный огонь «Бисмарка», и казалось чудом, что все они ещё не попадали в волны в виде горящих обломков. Ни один из пятнадцати атаковавших линкор самолётов не только не был сбит, но даже не получил серьёзных повреждений. При этом им удалось всадить в громадный линейный корабль две торпеды: одна снова попала в броню и только поцарапала краску, зато вторая…

Авиационная торпеда относительно небольшого калибра с незначительным зарядом нашла самое уязвимое место в надёжной защитной системе корабля: она взорвалась в район винторулевой группы в тот самый момент, когда «Бисмарк» описывал циркуляцию, уклоняясь от воздушной атаки, и руль линкора был положен на борт. В этом положении его и заклинило взрывом. Потом специалисты рассчитают, что вероятность попадания торпеды именно сюда и именно в этот момент составляла всего одну стотысячную. Но это будет потом.

А тогда, вечером 26 мая 1941 года, гигантский корабль, совершеннейшая плавающая боевая машина, рассчитанная на боевую устойчивость в упорном бою против целой эскадры, сделался полностью беспомощным от одного-единственного шального попадания и обречённо ковылял по ночному бурному океану восьмиузловым инвалидным ходом, приличествующем разве что какой-нибудь утлой барже, но никак не лучшему линкору флота Третьего Рейха.

Утром 27 мая английская эскадра настигла искалеченный «Бисмарк», и за полтора часа огромные орудия «Роднея» и «Короля Георга Пятого» превратили германский линкор в пылающую развалину — по почти неподвижной мишени легко стрелять. Затем крейсера «Норфолк» и «Дорсетшир» выпустили торпеды, и всё было кончено.

Германское командование пыталось помочь своему загнанному линкору, однако обещанные люфтваффе бомбардировщики так и не появились над полем неравного боя «Бисмарка» с половиной британского флота. Две подоспевшие в этот район субмарины также ничего не смогли сделать: «U-74» была повреждена до небоеспособного состояния, а на «U-556» кончились торпеды. Командир подводной лодки, находясь между авианосцем «Арк Ройял» и линкором «Родней», имел редкую возможность дать одновременный залп из носовых и из кормовых торпедных аппаратов по обоим этим кораблям! Вот только стрелять ему было уже нечем…

Невероятно удачное попадание торпеды в рули «Бисмарка» имело очень далеко идущие последствия. Запланированный удар по торговому судоходству Британии не состоялся, и никогда более за всю войну крупные корабли Противопоставленной страны не появлялись на просторах Атлантики. У фюрера исчезли последние сомнения в правильности выбора следующего противника и решения отложить расправу над Англией на потом.

Глава фратрии Ночи Янтарноголубой Маг Грольф хорошо запомнил слова Верховной Мудрой Селианы о важности мелочей.

* * *

Историки Третьей планеты системы Жёлтой звезды посвятили Большой войне тысячи томов, к которым надо добавить множество мемуаров и художественных произведений. И всяк толковал по-своему эту великую беду, свалившуюся на голову Юной Расы Носителей Разума этого Мира, и причины, влиявшие на ход и исход этой страшной войны. И зачастую толкования эти не только противоречивы, но и взаимоисключающи — в первую очередь это относится к нападению Германии на Россию.

Но так и нет ответа на вопрос: что это за внезапный удар такой, который полностью застал врасплох огромную страну с несметным войском? Да, можно оглушить из-за угла — дубиной по голове — припозднившегося прохожего (излюбленная методика грабителей-одиночек); можно снять часового (часовых); можно вырезать спящий воинский лагерь, беспечно не организовавший надлежащего охранения; можно разгромить военную базу (и даже не одну).

Но целую страну, и к тому же давным-давно превращённую в единый до предела военизированный организм; страну, живущую в постоянном ожидании неминуемой войны с «враждебным окружением»;страну, отдающую все свои лучшие силы совершенствованию и наращиванию военной мощи в ущерб всему остальному; страну, живущую с песней: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов!»; страну, даже в мирной жизни изъясняющейся военными терминами (где ещё существовали выражения типа «битва за урожай» или «битва за уголь»?)застать врасплох невозможно — так не бывает.

Месяцами у границ концентрировались многосоттысячные воинские контингенты, стягивались тысячи танков и пушек, перебрасывались на аэродромы тысячи боевых самолётов — это же не разбойничья засада где-то в кустах. И разведка не спала, исправно докладывая «кому следует» о том, что творится на той стороне границы. И после всего этого — «внезапный удар»?

Случилось то, что и должно было случиться: жёсткая, словно драконья шкура, иерархическая структура не посмела не поверить наитию Великого и Непогрешимого, не посмела усомниться в правильности Его предвидения. А он сам и мысли не допускал, что события могут пойти не так, как Он рассчитал — тем более что эту убеждённость в нём постоянно поддерживали извне. Влиять на отдельный разум, даже на разум Обращённого, при соответствующем уровне применённой магии для эсков-Магов не так сложно. Поэтому-то и впал Вождь в состояние полного ступора в первые дни после начала фашистского вторжения — «наркоз» проходил, и диктатор осознал, что случилось.

А дальше — дальше всё пошло именно так, как рассчитывали бравые генералы Oberkommandowehrmacht… и вероятностно предвидели Маги-Хранители. Сначала.

Огромная Красная Армия, заботливо создававшаяся в течение почти двухдесятилетий, не отступала с упорными боями от границы до стен Москвы и Ленинграда — вся она, за малым исключением, легла в лесах и болотах Белоруссии и средней полосы России, в украинских степях и на дюнах Прибалтики. Готовясь воевать «малой кровью на чужой территории» — сиречь наступать, нападать, другого реального смысла в это выражение никогда не вкладывалось, — Красный Дракон, вставая на дыбы и только-только расправляя громадные перепончатые крылья, получил оглушительный встречный удар. К такому удару чудовище готово не было.

Любимое детище страны и лично Великого Вождя захлебнулось в собственной крови, давясь выбитыми клыками и теряя клочья бронированной шкуры, вместе с мясом содранной с костей. Великолепные кадровые части, отлично вышколенные и слепо верящие, были пережёваны беспощадными стальными челюстями Коричневого Дракона — перемолоты в громадных «котлах» приграничных окружений, раздавлены гусеницами танков, изрешечены свинцовым ливнем из автоматов и пулемётов. И ещё — бойцы этих частей сдавались в плен. Тысячами, десятками тысяч. Говорили, что в плен попадали только раненые, оглушённые, находящиеся без сознания. Нет, раненых победители добивали — как правило (вот ещё, возиться с ними, когда для своих бинтов не хватает!), — а длинные колонны военнопленных состояли из солдат и офицеров, захваченных без единой царапины (а иногда и без единого выстрела).

Говорят, Вождь близоруко и опрометчиво обескровил свои собственные вооружённые силы, казнив и сгноив в лагерях лучших командиров. Да, Монстр не мог не убивать — без этого он просто не способен был поддерживать свою жизнедеятельность. Спустя много лет Дракон вынужденно умерил свой поистине зверский аппетит, и что же? Благополучно издох на вегетарианской диете, и никакие заморские витамины не помогли. Конечно, вырывать перед боем свои же когти только из опасения о них поцарапаться как-то не очень логично, но порождения Чёрной Магии имеют нечеловеческую логику. Голубые Маги-Хранители не блокировали саморазрушительные программы, вложенные в Поток, — наоборот, они их подпитали. Кроме того, чёрными эсками изначально планировалось, что Красный Дракон полетит над Обращаемым Миром Третьей планеты вместе с Коричневым, крыло к крылу, а в этом случае так ли уж важно, что у одного Зверя не хватает пары-другой зубов — пока суд да дело, новые вырастут.

Но почему же тогда, потеряв за месяц-полтора страшных боев всё, что было заготовлено на долгие годы кровопролитных войн, Россия всё-таки выстояла? И не только выстояла, но и победила — заплатив, правда, за эту победу такую невероятно высокую цену человеческими жизнями, что какой-нибудь другой народ, потерпевший подобную победу, просто исчез бы бесследно с лика Познаваемой Вселенной? Ведь разгром Захваченной страны планировался не только в Генеральном штабе Противопоставленной, но — и это гораздо важнее — предполагался также в магических Мирах Объединения Пяти Доменов?

Замордованный, униженный, ограбленный, доведённый до полускотского состояния великий народ, опухавший с голоду и умывавшийся кровью, выстилавший своими костями котлованы ударных строек, совершил то, чего от него не ожидал никто — даже Маги-эски Расы Голубых Хранителей Жизни. И победил этот Великий Народ не благодаря «мудрому руководству», а вопреки ему — не будь этого «чуткого руководства», потерь было бы неизмеримо меньше.

Предвоенная Красная Армия растаяла в битвах лета сорок первого года, и под гусеницы немецких танков, силясь допьяна упоить железных зверей «молотовским коктейлем», ложились наспех собранные резервисты и ополченцы. Отсюда и соотношение потерь: ещё в средневековье один умелый мечник в кольчуге брал верх над дюжиной деревенских силачей-увальней с дубьём да вилами, а с совершенствованием оружия пропорционально возрастало и значение умения этим оружием пользоваться.

Но победил всё-таки народ, победил благодаря своей жертвенности и готовности кровью и жизнью искупать чужые грехи — лишь бы не прервалась связь времён, и не исчезло без следа в паутине иных измерений то неосязаемо-тонкое, что именуется Эгрегором Нации и без чего ни один народ существовать не может. Жертвовать собой умели и солдаты вермахта, и уж тем более сыны Страны Восходящего Солнца, но таких масштабов истинной жертвенности не знал никакой народ Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды.

Гибель нескольких сотен морских пехотинцев в недостаточно подготовленной атаке на атолл Тарава в Тихом океане рассматривалась американцами как национальная трагедия, а командиры из Обращённых укладывали тысячи штрафников ради занятия какой-нибудь безымянной высотки или для захвата груды обгорелых брёвен, оставшихся от деревушки в десяток домов. Гордиться военачальниками, ведущими войну таким способом, нельзя, а вот народом, способным бестрепетно переносить такое — можно и нужно.

Среди красноармейцев сорок первого года были прямые потомки — и не только генетические, сильный эгрегор инициирует повторные инкарнации душ, уже воплощавшихся в этом народе, — ратников чела войска Александра Невского, принявших на себя чудовищной силы удар тяжёлой конницы и обратившихся в кровавую грязь под копытами броненосных рыцарских коней, но выстоявших до того заветного мига, когда профессиональные рубаки дружины новгородского князя ударили крестоносцам в спину и превратили битву в ставшее знаменитым Ледовое побоище. Были и те, кто стояли на Куликовом поле под тучами стрел ордынцев хана Мамая, утопая в собственной крови, но наваливая перед редеющим строем русских дружин груды конских туш и вражьих тел, пока Засадный полк не бросился в мечи и не погнал поганых, словно ветер опавшие листья.

И умирали солдаты Великой Отечественной вовсе не за мировую революцию и не за торжество идей коммунизма, а за Русь, на землю которой в очередной раз пришёл не ведающий пощады враг. Умирали, пусть даже и не сознавая порой, за что же именно они умирают, но чувствуя это Душой, той самой «загадочной русской душой», о которой так любят поговорить иногда в так называемых «цивилизованных странах»…

* * *

…Светящийся голубой шар медленно вращался в чёрной пустоте, и двое Голубых Инь-Магов смотрели на эту очень реалистически сотворённую модель — точную копию Третьей планеты системы Жёлтой звезды.

— Я ошиблась, Энна, — наедине со своей воспитанницей Селиана позволяла себе пренебрегать этикетом и называла Королеву её детским именем, — но это один из тех немногих случаев, когда я рада этой ошибке. Ты только взгляни…

Над голубым шаром, над Захваченной страной, трепетало алым серебристое облачко, натужно вздрагивало, словно сердце живого существа, превозмогавшего свалившуюся на его плечи непомерную тяжесть.

— Я рада, что они, судя по всему, избегнут судьбы народов, поклонявшихся Кровавым Богам и исчезнувшим без следа под натиском чужеземцев. В этом Мире такое уже случалось: тут… и вон там, — Селиана указала на африканское побережье Средиземного моря, туда, где семьдесят стандартных лет назад высились храмы Кар-Хадташта, города мореходов, и на сужающуюся часть североамериканского материка, где пятнадцать лет назад стояли ступенчатые пирамиды Теночтитлана, столицы древнего Анауака. — Такой народ заслуживает Права на существование.

— Несмотря даже на степень заражения его Чёрным Ядом?

— Да. Более того, я надеюсь на Исцеление — пусть даже не столь скорое, как хотелось бы, и сопряжённое со значительными жертвами среди Носителей Разума Мира Третьей. За этот народ стоит побороться — это задача, достойная Хранителей Жизни.

— А сейчас? — Королева перевела взгляд с фантома Третьей планеты на Селиану.

— Сейчас? А сейчас они победят, — уверенно ответила та, — и вполне заслуженно. Они сумели преодолеть усилием своей Независимой Свободной Воли решение нашего Синклита, уготовившего им уничтожение — подобное проявление Восходящего Разума достойно всяческого уважения. Да, они победят, а Противопоставленные падут в прах. Победят неизбежно, но заплатят за эту победу очень дорого — и это тоже неизбежно.

И им помогут: Островная Империя по нашей подсказке кинулась на Страну-между-Океанами, и теперь у Коричневого Дракона нет ни одного шанса выжить. Конечно, следует позаботиться о том, чтобы упоённый победой Красный Дракон, непременно попытающийся присвоить всю славу этой победы исключительно себе и своим собственным непревзойдённым качествам, не заграбастал бы слишком много, но об этом позаботятся и без нас: это совпадает с типичными интересами других стран Мира Третьей. Строго говоря, нам здесь сейчас вообще делать нечего — разве что наблюдать. Чем и занят Грольф.

— А разве Противопоставленные не могут переломить ход истории? — в голосе Эн-Риэнанты промелькнула тень беспокойства. — Если они получат…

— Меч Демонов? Нет, Королева, этого не случится: надлежащие меры уже приняты. Это оружие не достанется ни Противопоставленной стране, ни, кстати, Захваченной. Об этом можешь не беспокоиться — на этот раз я не допущу ошибки.

Звёздная Владычица Эн-Риэнанта некоторое время молчала, глядя на вращающуюся перед ней фантомную копию Третьей планеты, а потом спросила:

— Селиана, а что наш Поиск? Поиск Предполагаемых?

— Вот на этот счёт, Энна, я ничего утешительного сказать не могу. В такие времена, — Мудрая кивнула в сторону голубого шара, перевитого алыми росчерками — отображениями бушующих в этом Мире яростных битв, — Поиск невозможен. Слишком много воплощений прерывается ежеминутно, и слишком смутна общая картина… Придётся подождать, пока стихнет эта кровавая буря.

— Хорошо, Верховная Мудрая, я подожду.

Светящийся голубой шар медленно вращался в чёрной пустоте.

Хроночасть четвёртая. Адское пламя

Глава седьмая. Меч демонов

Пятого и шестого декабря 1941 года в снегах под Москвой началось контрнаступление советских войск, означавшее окончательный крах блицкрига, а седьмого декабря самолёты с шести японских авианосцев атаковали главную базу Тихоокеанского флота США на Гавайях — Жемчужную Гавань.

Война стала поистине мировой, втянув в свою дышащую огнём и смердящую трупами сферу почти всю поверхность Третьей планеты системы Жёлтой звезды.

Однако на вопрос «Зачем понадобилось Японии нападение на Пёрл-Харбор?» нет вразумительного ответа. Автор и идейный вдохновитель это плана, Главнокомандующий Объединённым флотом адмирал Исороку Ямамото погиб в апреле 1943 года над Соломоновыми островами, когда самолёт с его штабом угодил в засаду, устроенную воспользовавшимися данными радиоперехвата американскими истребителями; не пережили войну командовавший ударным авианосным соединением вице-адмирал Чуичи Нагумо и почти все высшие офицеры, так или иначе посвящённые в тайны этой операции и в ней участвовавшие. Немногие уцелевшие, стоя перед разными дотошными послевоенными следственными комиссиями, недоумённо пожимали плечами: действительно, а зачем?

Для Островной Империи не было никакой необходимости начинать войну со Страной-между-Океанами. Действительно, жёсткие американские экономические санкции затрудняли дыхание молодого и хищного растущего организма Империи, но Япония вполне могла решить свои экономические проблемы изощрёнными дипломатическими путями, не прибегая к очень рискованному для неё военному пути разрешения конфликта. Уж кто-кто, а Ямамото, проживший в Соединённых Штатах много лет, лучше других представлял себе чудовищную экономическую мощь этой страны.

Японцы могли просто обойти Филиппины, не связываясь с американцами, и захватить богатейшие сырьевые ресурсы Индонезии, а заодно прибрать к рукам французские колонии в Индокитае — ведь и Франция, и Нидерланды уже были растоптаны Гитлером: имущество осталось без наследника. И опыт соответствующий имелся: ещё в четырнадцатом году Япония решительно захапала под шумок германские владения на Тихом океане и тут же практически закончила для себя Первую Мировую войну, приобретя желаемое ценой ничтожных потерь.

Вооружённого столкновения с Великобританией генералы и адмиралы Страны Восходящего Солнца тоже не слишком опасались. У британского льва, зализывавшего полученные в Европе раны и живущего в ожидании стремительного прыжка «Морского льва»[14]* через Английский Канал, не было сил драться за Сингапур и Малайю (так, кстати, и получилось: английский флот на Дальнем Востоке быстро и бесславно погиб в самом начале 1942 года, а Сингапур пал). Но Америка — это совсем другое дело.

Однако здесь на руку самураям играли господствующие в высших властных кругах США изоляционистские настроения. «Ваши проблемы нас не касаются, и идите вы все с ними к чёрту в задницу!» — с таким мнением Конгресса ничего не мог поделать даже умный и дальновидный президент Франклин Делано Рузвельт, несмотря на весь свой огромный к этому времени авторитет. Не стала бы Америка чересчур уж нервно реагировать на поползновения Островной Империи, пока они затрагивали только интересы Англии и прочих европейцев, но не самих американцев. Конечно, если все эти поползновения были бы соответствующим образом оформлены, — но ведь восточной дипломатии не занимать тысячелетнего опыта коварства и искусства тонкой интриги.

А чего реально добилась Япония своим столь эффектным внешне внезапным нападением на Пёрл-Харбор? Потопили несколько старых линкоров (а корабли этого класса уже превратились в символ военно-морской мощи, не более того) и сожгли на аэродромах пару сотен самолётов (такое количество боевых машин производил один-единственный авиазавод в США в течение месяца). Ладно бы, если под удар попали бы драгоценные авианосцы (те самые, которые чуть позже подбили глаз Императорскому флоту в Коралловом море и расквасили ему морду у Мидуэя), но их в момент атаки в Пёрл-Харборе не было. Японцы об этом своевременно узнали, но атаку, тем не менее, не отменили.

Единственным осязаемым результатом Пёрл-Харбора была волна возмущения, прокатившаяся по всей Америке. Национальная гордость, оскорблённая пёрл-харборской пощёчиной, требовала немедленного отмщения «подлым азиатам». Политика изоляционизма скончалась в одночасье, и конгрессмены аплодисментами встретили президента Рузвельта и его речь — стоя!

Япония проиграла войну в тот самый миг, когда первые бомбы и авиаторпеды «вэлов» и «кейтов» отделились от держателей в небе над Пёрл-Харбором — всё остальное было всего лишь долгой агонией. Заодно смертный приговор был подписан и Германии: полусоюз США и Великобритании сделался союзом настоящим. Не зря Гитлер крайне осторожно вёл себя по отношению к американским кораблям в Атлантике — он боялся войны с заокеанским монстром и не хотел этой войны.

Единственным разумным шагом для Островной Империи — если вступление в войну вообще можно считать разумным деянием — было бы нападение на Советский Союз. Квантунская армия сидела в окопах в ожидании приказа, а исконный противник истекал кровью на Западе, отчаянно отбиваясь от Гитлера. Война на дальневосточных границах России фактически уже шла, то затухая до уровня пограничных перестрелок, то разгораясь до масштабов Хасана и Халхин-Гола. А сейчас, когда враг связан по рукам и ногам германским вторжением, самое время довершить начатое ещё в русско-японскую и заодно поквитаться за недавние поражения! Но Япония не напала…

Сталин снял с Дальнего Востока десятки дивизий (на этот раз наитие не подвело вождя, да и выхода у него другого попросту не было — реальная угроза с Запада была куда грознее гипотетической с Востока), и этот Запасный полк решил исход битвы под Москвой. А Япония так и не напала, хотя была связана с фашистской Германией так называемым Антикоминтерновским пактом, и являлась фактическим союзником Третьего Рейха. Вместо этого Островная Империя провела самоубийственную акцию против Пёрл-Харбора, втянув в войну Америку и тем самым непоправимо изменив баланс сил далеко не в пользу стран Оси.

В сорок пятом, в тот день, когда вторая атомная бомба сожгла Нагасаки, советские войска — в полном соответствии с постулатом «Хочешь победить — нападай!» — перешли границу и всего за пару недель превратили миллионную Квантунскую армию в толпу военнопленных. Возможно, тогда правители Островной Империи и пожалели о том, что они сделали и чего не сделали в конце сорок первого, но было уже поздно: Время необратимо.

* * *

— Пора немного подкорректировать ход событий — в допустимой мере. Главного мы достигли: Империя Всех Морей и Страна-между-Океанами, несмотря на всю неприязнь, которую они в равной мере испытывают к обоим Драконам, стали союзниками Красного. Исход Большой войны можно считать предрешённым. А чрезмерного усиления Островной Империи следует избегать.

— Разве это имеет какое-то значение?

— Да. Островитяне обречены на поражение — они союзники Противопоставленных, а количество жертв среди Носителей Разума на Третьей будет тем меньшим, чем быстрее Островная Империя будет разгромлена. Мы Хранители Жизни.

* * *

— Господин адмирал, это «дивэстейторы» — палубные торпедоносцы. Это значит… — Минору Гэнда, блестящий штабной офицер, всегда хранивший невозмутимость, сейчас выглядел растерянным.

— Это значит, что наша разведка ошиблась, — медленно произнёс вице-адмирал Чуичи Нагумо, следя за падающим в волны горящим самолётом. — Американские авианосцы здесь, и не один, а минимум два. А то и все три, — добавил он, — вон их сколько налетело…

Адмирала не покидало неприятное ощущение, овладевшее им с самого начала операции по захвату атолла Мидуэй. Что-то шло явно не так, что-то не укладывалось в разработанную и принятую схему. Американцы обнаружили японский флот вторжения ещё вчера, и атаки их авиации берегового базирования следовали одна за другой. А нанесённый по атоллу удар бомбардировщиками, взлетевшими с четырёх лучших авианосцев Императорского флота — «Акаги», «Кага», «Сорю» и «Хирю» — пришёлся в пустоту. Проклятые янки заблаговременно подняли свои самолёты в воздух, и японские бомбы всего лишь распахали пустой аэродром на Мидуэе.

Хорошо ещё, что до сих пор все корабли соединения целы: налёты на соединение плохо организованы, вражеские лётчики, судя по их неуверенным маневрам, далеко не асы, да и истребительное прикрытие превосходное. Вёрткие «зеро» — куда до них древним «буффало» и неуклюжим тяжёлым бомбовозам противника! — сбивают самолёт за самолётом, а тем немногим счастливчикам, которым удаётся прорваться к кораблям, не под силу пробиться сквозь плотный концентрированный зенитный огонь из десятков и сотен стволов. Отбита вторая атака американских торпедоносцев, причём «отбита» — это не то слово. Правильнее будет сказать «враг уничтожен»: четырнадцать торпедоносцев, атаковавших первыми, сбиты все до единого, а из двенадцати машин второй эскадрильи удрать удалось всего одной-двум.

И всё-таки Нагумо беспокоился, и для беспокойства у него были все основания. Во-первых, командир авиагруппы, бомбившей Мидуэй, донес о практически нулевом результате атаки. Требовался второй удар — выработавшие бензин американские самолёты вернутся на остров, вот тут-то их и надо прихлопнуть. Острожный и опытный японский адмирал держал вторую волну своей палубной авиации в полной готовности атаковать корабли противника, если они вдруг появятся, — то есть с подвешенными торпедами. Но когда выяснилось, что нужен второй удар по атоллу, Нагумо, поколебавшись, приказал перевооружить самолёты осколочно-фугасными бомбами, эффективными против наземных целей. И тут вдруг один из самолётов-разведчиков невнятно донёс: «Обнаружено десять кораблей противника. Колонну замыкает корабль, похожий на авианосец». Похожий или точно авианосец? Или пилот выпил перед взлётом больше положенной идущему на битву японскому воину чашечки сакэ?

Появление над ударным соединением самолётов авианосного типа развеяло все сомнения. Разведка проморгала — все её заверения, что «Йорктаун» надолго выведен из строя (а то и вовсе затонул), что у американцев в строю едва ли один боеспособный авианосец (да и тот не рискнёт выйти в море), что противник полностью деморализован и не способен на серьёзное сопротивление, на поверку оказались пустым звуком. Американские авианосцы здесь — завесу японских подводных лодок, развёрнутую на полпути между Оаху и Мидуэем, они прошли незамеченными. И тогда Нагумо, чувствуя, как по спине ползёт предательский холодок, приказал снова перевооружить самолёты второй волны торпедами, и немедленно, пока обнаруженный «якобы авианосец» противника не нанёс по его кораблям смертельный удар. Команды оружейников работали в лихорадочной спешке — ко всему прочему, первая волна возвращалась, и её надо было принять на полётные палубы.

Адмирал Чуичи Нагумо не знал, что ещё два часа назад, до первого перевооружения, когда сотня его торпедоносцев-бомбардировщиков готова была отправить на дно любой вражеский корабль (или даже целую эскадру), разведывательный самолёт с крейсера «Тонэ» обнаружил 16-е американское оперативное соединение вице-адмирала Спрюэнса в составе авианосцев «Энтерпрайз» и «Хорнет», шести крейсеров и девяти эсминцев. Пилот тут же попытался связаться по радио со своим флотом, но рация молчала. Она молчала долго — японцы узнали о появлении врага только тогда, когда было уже слишком поздно…

* * *

В конце 1941 — начале 1942 японские вооружённые силы уверенно одерживали одну победу за другой. Японцы оккупировали Индокитай и Малайю, захватили Филиппины и множество островов в Тихом океане. Самурайский меч навис над Индией и над Австралией, причём все эти потрясающие и неожиданные для самой Японии победы были достигнуты малой кровью при незначительном и неэффективном сопротивлении союзников. Вместе с тем ближайшие соратники адмирала Ямамото (командующего Объединённым флотом и автора плана нападения на Пёрл-Харбор) с удивлением заметили, что с их национальным героем и общепризнанным теперь военно-морским авторитетом творится что-то странное. Похоже, роковая ошибка — бессмысленная атака Пёрл-Харбора — потянула за собой целую цепь других ошибок…

Ямамото по своей натуре был очень азартным человеком (недаром он обожал игру в покер), и эта особенность его характера ярко проявилась в организации нападения на главную военно-морскую базу США на Тихом океане. Риск был огромный: по образному выражению самих японцев «атакуя Пёрл-Харбор, мы чувствовали себя так, словно выдёргивали перья из хвоста у орла». Но после пёрл-харборского триумфа Ямамото словно подменили: он сделался крайне осторожным и зачастую не мог правильно распорядиться своим подавляющим превосходством на море над американцами и их союзниками.

Грозное ударное соединение из шести японских тяжёлых авианосцев вихрем носилось по всему театру военных действий, сметая всё на своём пути. Это соединение в первые месяцы войны очень редко обнаруживалось и ни разу не подверглось нападению. Собранное в единый кулак, оно вымело британский флот из Индийского океана, оттеснило американцев к Гавайским, Алеутским и Соломоновым островам и нанесло сокрушительный удар по австралийскому порту Дарвин. Командование США всерьёз опасалось высадки японского морского десанта прямо на Оаху, австралийцы готовились встретить японское вторжение, а тихоокеанские коммуникации союзников оказались под угрозой. Японцы нацелились на Порт-Морсби и Гуадалканал.

И тут Ямамото почему-то выделил для операции в Коралловом море всего два из шести своих тяжёлых авианосцев и один лёгкий. Казалось бы, чего тут мудрствовать: направь японцы в этом районе против флота США всё своё прославленное авианосное соединение, целиком, и оба американских авианосца неминуемо были бы потоплены. Ведь совсем недавно у Цейлона японцы отправили на дно английский авианосец «Гермес» и два тяжёлых крейсера без всяких потерь со своей стороны в кораблях и ценой гибели всего нескольких самолётов. Но японский главнокомандующий решил действовать иначе.

Бой в Коралловом море 7–8 мая 1942 года закончился вничью при несколько большем уроне, понесённом американцами. США потеряли один тяжёлый авианосец («Лексингтон») потопленным и один («Йорктаун») повреждённым. С японской стороны погиб лёгкий авианосец «Сёхо», тяжёлый авианосец «Сёкаку» в результате попадания в него трёх крупнокалиберных бомб получил серьёзные повреждения, а авиагруппа с авианосца «Дзуйкаку» потеряла много самолётов с опытными экипажами.

В стратегическом смысле это сражение стало победой американцев: угроза Новой Гвинее была ликвидирована, а японское соединение накануне операции против Мидуэя утратило треть своей боевой мощи. И снова Ямамото поступил по-своему: он счёл, что оставшихся у него в строю четырёх авианосцев будет достаточно для полного разгрома американского флота (по данным своей разведки японцы предполагали встретить у Мидуэя один, максимум два авианосца противника). Ямамото жаждал генерального сражения с флотом противника: лавры Цусимы не давали ему спать спокойно.

Специалисты-дешифровальщики американской службы радиоперехвата сумели расколоть секретный японский код, и американцы своевременно узнали о готовящемся нападении на Мидуэй. Ремонтные работы на повреждённом в Коралловом море «Йорктауне» шли ударными темпами, и этот авианосец был возвращён в строй за рекордно короткий срок. Таким образом, США смогли противопоставить японскому флоту три авианосца, а вовсе не один-два, как ожидал Ямамото. Но японский адмирал был настолько уверен в успехе операции, что выделил два лёгких авианосца для демонстративной атаки второстепенной цели — Датч-Харбора на Алеутских островах — одновременно с атакой Мидуэя.

А дальше — дальше пошла целая серия случайностей из числа тех, которые решают судьбы людей и целых государств и даже меняют ход истории всего человечества.

* * *

— Господин адмирал, перевооружение закончено — торпеды подвешены. Мы можем поднимать вторую волну.

— Отлично, — Нагумо шумно выдохнул, словно пловец, наконец-то вынырнувший на поверхность. — Всем машинам: взлёт! И да поможет нам богиня Аматерасу-Амиками!

Пронзительный свист перекрыл рокот моторов. Огромный столб воды поднялся выше мостика «Акаги» и рухнул, заливая потоками пены надстройку флагманского авианосца.

— Что… — начал было адмирал, но ему не дала договорить яркая вспышка на палубе.

Это был критический момент сражения у атолла Мидуэй: пять роковых минут, которые решили всё.

Именно в этот момент, когда на полётных палубах японских авианосцев тесно стояли готовые к боевому вылету самолёты (с «Акаги» уже взлетал первый), над японским флотом появились эскадрильи пикирующих бомбардировщиков с «Йорктауна», «Энтерпрайза» и «Хорнета». Гибель десятков американских самолётов, атаковавших без прикрытия своими истребителями и отважно шедших сквозь яростный зенитный огонь, оказалась не напрасной. Японские «зеро», охранявшие ударное авианосное соединение адмирала Нагумо, снизились, гоняясь за шедшими над самой водой вражескими торпедоносцами, и не успели снова набрать высоту. Несмотря на тяжёлые потери (японские лётчики и зенитчики сделали всё, что смогли), пикировщики всадили по две-три авиабомбы в три из четырёх авианосцев Нагумо. Вроде бы не так много, однако подвешенные к самолётам торпеды начали рваться сериями, на палубах и в ангарах японских кораблей возникли затяжные пожары, которые в результате и привели к гибели «Акаги», «Кага» и «Сорю». Всего пять минут…

Оставшийся неповреждённым четвёртый авианосец соединения — «Хирю» — сражался доблестно. Его пикирующие бомбардировщики «вэл», ведомые суровым ветераном Пёрл-Харбора Митио Кобаяси, поразили «Йорктаун» тремя бомбами. Затем торпедоносцы «кейт», пробившись через стену всплесков, — американские артиллеристы стреляли в воду, создавая водяной «забор», — добились двух попаданий торпедами в тот же корабль и окончательно вывели его из строя. Сутки спустя японская подводная лодка добила «Йорктаун», но и сам «Хирю» к этому времени был уже потоплен «доунтлессами» с кораблей Спрюэнса. На борту «Хирю» слишком поздно узнали о том, где находятся ещё два вражеских авианосца (рация самолёта с крейсера «Тонэ» продолжала молчать, и его пилот сообщил об этом только по возвращении). Американское 16-е оперативное соединение так и осталось не атакованным — авиагруппа с «Хирю» дважды наносила удары по одной и той же цели: по «Йорктауну».

Хребет императорского японского флота был сломан: потеряв в бою у Мидуэя 4–5 июня 1942 года свои лучшие корабли и лучших своих пилотов, разгромивших Пёрл-Харбор и одержавших ряд других громких побед, японцы от этого поражения так и не оправились. Подавляющее превосходство в тяжёлых артиллерийских кораблях оказалось бесполезным: огромные орудия главного калибра одиннадцати японских линкоров не сделали в сражении у Мидуэя ни единого выстрела.

Адмирал Исороку Ямамото своё дело сделал, ввергнув Японию в безнадёжную войну и не проявив ожидавшейся от него должной решительности после пёрл-харборской победы. Теперь ему оставалось только погибнуть. Он и погиб смертью воина в апреле 1943 года под пушечно-пулемётными очередями американских истребителей-перехватчиков в небе над джунглями Соломоновых островов (по свидетельствам уцелевших, адмирал был убит на борту самолёта ещё в воздухе), унеся с собой в могилу тайну атаки века — атаки Жемчужной Гавани.

Переоценившие свои силы загипнотизированные правители Островной Империи оказали медвежью услугу Противопоставленной стране. А после тяжёлых поражений 1942–1943 годов вожди Третьего Рейха отчётливо поняли — спасти Германию может только чудо.

* * *

— Фрау Киршбау, будьте любезны, приготовьте мне кофе.

— Да, господин Гейзенберг, сейчас.

Профессор Берлинского университета Вернер Гейзенберг откинулся на спинку кресла и взглянул в окно. Лето, несомненно, — это лучшее время года. Тепло, природа бурлит, перебродившие весной соки рьяно подгоняют рост всего дышащего и вообще живущего, чтобы к осени предоставить зримое подтверждение своих усилий в виде сочных плодов. Плодов… Семя, зароненное три года назад Ганом и Штрассманом, попало на благодатную почву.[15] Профессор был уверен: Германия опережает весь мир в деле изучения и, что гораздо важнее, использования — практического использования! — внутриатомной энергии. И именно ему Всемогущей Судьбой назначено стоять у истоков Великого Начинания!

Вернер Гейзенберг, молодой блестящий немецкий физик и нобелевский лауреат, принадлежал к тому типу немецких интеллектуалов, которых принято называть «честными националистами». Они были не в восторге от Гитлера, однако приветствовали возрождение униженной Версальским договором державы и успехи немецкого оружия, не без оснований полагая, что альтернативой этому может быть только тотальная большевизация всей Европы.

С началом Второй Мировой войны немецкие учёные, работавшие в области ядерной физики, были объединены в группу, известную как «Uranverein» — «Урановый клуб». Руководил проектом один из выдающихся физиков, Вальтер Герлах, а Гейзенберг стал его главным теоретиком. Целью разработчиков было создание ядерного реактора (тем же самым занимался итальянец Энрико Ферми в Колумбийском университете). К лету 1941 года «Урановый клуб» далеко опередил работавших в стане союзников конкурентов в исследованиях деления ядра. «Перед нами прямая дорога к созданию атомной бомбы» — эта мысль уже родилась в голове Гейзенберга (позднее он сам подтвердит это письменно, в своих воспоминаниях).

«Германия превыше всего!» — это утверждение профессор-ядерщик полностью разделял, хотя и дистанцировался от национал-социализма: «Я не нацист, я немец!» — подобное независимое высказывание не могло не иметь соответствующих последствий.

Национал-социалисты, придя к власти, не особенно интересовались наукой, но, как всегда бывает в таких обстоятельствах, среди самих ученых нашлись люди, пожелавшие творчески развить предначертания власти. Инициаторами кампании за «арийскую физику» стали Филипп Ленард и Йоханнес Штарк, нобелевские лауреаты соответственно 1905 и 1919 года. В июле 1937 года Штарк опубликовал в официальном органе СС — в газете «Чёрный корпус» — разгромную статью о «белых евреях» в науке, к числу которых был причислен и Вернер Гейзенберг. Штарк обвинил Гейзенберга в том, что тот не вступил в национал-социалистическую партию, отказался подписать составленный Штарком манифест ученых в поддержку Гитлера и — о ужас! — пропагандировал теорию относительности Эйнштейна.

Обеспокоенный Гейзенберг попросил свою мать поговорить с её подругой, матерью Генриха Гиммлера, а кроме того, написал письмо лично рейхсфюреру СС, требуя оградить его от нападок. Всесильный Генрих размышлял до ноября, а потом поручил шефу гестапо Рейнхарду Гейдриху разобраться. Гейзенберга стали вызывать в берлинскую штаб-квартиру гестапо на Принцальбрехтштрассе, где он должен был доказывать лояльность режиму (к счастью для светила немецкой физики, к нему не применяли методов, с помощью которых компетентные органы могут заставить человека признаться в чём угодно). В итоге, спустя год после своего обращения к Гиммлеру, Гейзенберг получил от рейхсфюрера письмо с уведомлением о снятии с него всех подозрений в неблагонадёжности.

После этого престижные назначения посыпались, как из рога изобилия: Гейзенберг возглавил Институт физики Общества кайзера Вильгельма (крупнейшего финансируемого государством научно-исследовательского учреждения Германии) и стал профессором Берлинского университета.

Естественно, посещения такого милого и человеколюбивого учреждения, каковым являлось гестапо, не прошли для Вернера Гейзенберга бесследно, но ни в коей мере не пошатнули его патриотизма — тем более что в конце концов всё разрешилось более чем благополучно.

Профессор отдался работе с удвоенным рвением, не отвлекаясь ни на что другое. Даже обязанности экономки-секретаря при нём исполняла пожилая вдова, дама очень строгих правил, — и это притом, что многочисленные и весьма аппетитные белокурые Гретхен с превеликим удовольствием согрели бы постель импозантному мужчине в расцвете сил, пока их Зигфриды добывают славу Рейху на Западе (а теперь уже и на Востоке).

Слава Рейха… Германия шагает от победы к победе, забирая то, что ей по праву — по праву сильного! — принадлежит. И он, Вернер Гейзенберг, сделает всё от него зависящее, чтобы позор восемнадцатого года никогда более не повторился: он даст Великогермании такое оружие, перед которым не устоит никто и ничто — пусть даже работа эта потребует нескольких лет напряжённейших усилий. Схема достижения цели в принципе уже ясна: «реактор — бомба». Конечно, остаётся масса не уточненных технических деталей, но это уже вопрос времени и… привлечённых к Проекту сил и средств.

Потребуется убедить высокопоставленных нацистских бонз в возможности создания «сверхоружия» и в необходимости выделения соответствующих ресурсов, но вряд ли это окажется более сложной задачей, нежели выведение многоэтажных формул, предельно понятно описывающих процесс ядерного распада. Вожди Третьего Рейха — и сам Адольф Гитлер в первую очередь — бредят идеей мирового господства, а завоевание мира потребует небывалого доселе оружия, которого нет у других. Генералы никогда не оставались равнодушными к любым техническим новинкам, применение которых возможно в военных целях, — а таковыми являлись практически все достижения пытливой человеческой мысли за века и тысячелетия, начиная с пресловутого колеса. Даже использование пара предлагалось очень оригинальное: доводить до кипения воду в огромных железных бутылях с тем, чтобы выбитая давлением пара железная же пробка с силой полетела бы в голову противника.

Гейзенберг улыбнулся, представив себе солдат в перепачканных сажей старинных мундирах, увлечённо подбрасывающих дрова в огромные жаркие костры, разведённые под подвешенными на цепях неуклюжими длинногорлыми сосудами из кованого железа. Нет, его оружие будет куда более совершенным, сокрушительным и неотразимым — никакая броня не устоит!

— Простите, господин Гейзенберг, — шелестящий голос фрау Киршбау прервал мысли профессора, — к вам господин фон Вайцзеккер…

«Хм, интересно, что привело ко мне старину Карла?». Сын статс-секретаря немецкого Министерства иностранных дел Эрнста фон Вайцзеккера и старший брат Рихарда фон Вайцзеккера (будущего президента ФРГ, а ныне офицера, воюющего на Восточном фронте), физик Карл Фридрих фон Вайцзеккер был ближайшим коллегой Вернера Гейзенберга и его единомышленником. Он работал с ещё большим пылом, чем сам Гейзенберг, и оторвать от работы его могло только что-то очень важное: например, выявление принципиально новых закономерностей в уже хорошо изученных явлениях.

— О, Карл, всегда рад тебя видеть! Что у нас нового на сей раз? — по глазам Вайцзеккера Гейзенберг уже видел — новое есть, но пытался скрыть за дежурной фразой снедавшее его любопытство.

Вместо ответа Вайцзеккер молча бросил на стол свёрнутый номер шведской газеты «Stockholms Tidningen», развернул его, и всё так же молча ткнул пальцем в подчёркнутые красным карандашом строки: «По сообщениям из Лондона, в Соединенных Штатах проводятся эксперименты по созданию новой бомбы. В качестве материала в бомбе используется уран. При помощи энергии, содержащейся в этом химическом элементе, можно получить взрыв невиданной силы. Бомба весом пять килограммов оставит кратер глубиной в один и радиусом в сорок километров. Все сооружения на расстоянии ста пятидесяти километров будут полностью разрушены».

Несколько минут Вернер Гейзенберг хранил молчание, переваривая ошеломляющую новость, потом повертел шеей, словно ему нестерпимо жал галстук, и сказал, разделяя фразы:

— Надо ехать в Копенгаген. К Нильсу Бору. Нам обоим — вместе.

* * *

— Вождь, такой шанс Судьба даёт человеку только один раз в жизни. Моими устами вещает сейчас сам Зороастр: сколько великих начинаний окончилось ничем только из-за того, что Избранные не сумели внять тому, что им изрекали Всемогущие Боги! На карту поставлено будущее арийской расы, её величие и её предназначение! Мы против всего мира, и весь мир против нас: в такой борьбе обычные средства неприменимы!

Фюрер невольно опустил глаза. Даже ему, с его незаурядной волей, трудно было выдерживать невероятный напор силы, излучаемой сидевшим перед ним человеком в чёрном свободном одеянии. Человеком? Больше всего тот, кто сейчас сидел напротив рейхсканцлера и «выразителя интересов всей германской нации», походил на каким-то дьявольским колдовством оживлённую древнеегипетскую мумию: бритый череп, отражающий огоньки свечей, высохшая пергаментная кожа, плотно обтянувшая лицевые кости, и невероятной глубины пронзительные чёрные глаза, горящие фанатичным огнём.

— Наша ненависть, переплавившись в горниле Силы и Власти, обретёт законченную форму. Твои воины шагают сейчас по землям поверженных стран, неся побеждённым твою волю, но война только начинается, и час Рагнаради ещё не пробил. Сонмы врагов пали, но полчища их грядут, копя злобу и лелея низкие помыслы. Уничтожь их — и весь этот мир твой! Новые танки, пушки, самолёты, подводные лодки и крейсера — всё это прекрасно, но этого недостаточно. Это не более чем лишняя заточка меча перед битвой или ещё одна стрела в колчане — хорошо, но мало. Чтобы сокрушить всех, нужен Молот Тора или… Меч Демонов. И в твоей стране есть люди, стоящие на пороге Тайны и готовые вложить в твои руки поистине Божественную Мощь!

Губы Обращённого не шевелились, и голос его, казалось, исходит отовсюду и одновременно ниоткуда; и пламя свечей колебалось в такт звукам.

— Астравидья… Это Оружие Богов долго ждало того, чьей руке дозволено будет коснуться его рукояти. Оружие, способное сжечь и твердь, и воздух, и даже поразить ещё нерождённых! Так сказано в священных манускриптах… Великому Арджуне не дозволено было извлечь Меч Демонов из ножен — Боги наложили запрет: «Не обнажай, Арджуна, дивное оружие!». Но твои враги куда опаснее Кауравов, противостоявших братьям Пандавам, и твоя борьба иного уровня. И цель твоя величественней, и посему тебе позволят, надо только захотеть. А когда ты овладеешь астравидьей, все преграды на твоём пути будут сметены, как по мановению всесильной длани!

Фюрер слушал молча, но в сознании его уже рождались горячечные видения: … земля и небо, залитые огнём до самого горизонта… стройные шеренги его легионов, марширующие сквозь это пламя, преследуя бегущих в ужасе врагов … толпы людей, исступлённо приветствующих его, Победителя и Владыку …Да, Wunderwaffe, чудо-оружие… C таким оружием Германия сотрёт в порошок всех, осмелившихся встать на её пути: и высокомерных англичан, презирающих все остальные нации, не делая различий между белыми и цветными; и коварных русских, совместивших в своей натуре худшие черты европейцев и азиатов; и заносчивых заокеанских торговцев-американцев, не заботящихся ни о чём, кроме тугого кошелька, и стремящихся взять весь мир за глотку и не спеша доить его ради собственных барышей.

— Что это за… оружие? — спросил он. — Лучи смерти или невиданной мощи пушка?

— В мельчайших частицах, из которых слагается материя, дремлет дьявольская сила, скрепляющая Вселенную. Стоит порвать путы — и испепеляющая мощь выплеснется наружу, сметая всё сотворённое человеческой рукой. Ключ к Мечу Демонов лежит в овладении тайнами атомного распада. Германия — пока что — продвинулась дальше всех других стран по пути разгадки этой величайшей тайны Мироздания. Пока что! Враги не спят, и тоже тянутся к Мечу. В твоей власти, Вождь, опередить их. Не медли!

Фюрер заворожено смотрел прямо перед собой. Лоб его взмок, и известная всему миру по многочисленным фотографиям и карикатурам чёлка прилипла к вспотевшей коже. Фюрер осознавал величие момента. Мистическое начало занимало особое — и немалое! — место в умах заправил Третьего Рейха: сказания о Шамбале и Предначертанном причудливо переплетались с астрологией и мифами о расах полубогов, сага о Кольце Нибелунга соседствовала с верой в предсказателей и великих учителей-гуру. Недаром «Полёт валькирий» Рихарда Вагнера сделался маршем бомбардировочной авиации Геринга, а зловещая паучья свастика была заимствована из древнеиндийских оккультных символов.

Конечно, как всегда в подобных случаях (среди Юных Рас, только чуявших магию, но не осязавших её), толпы шарлатанов увивались у трона, по мере сил и способностей урывая от щедрот вождей более-менее жирный кусок; однако крупицы истины иногда попадались. Крупицы, не более того, — ведь Хранители исказили содержание Потока Чёрной Волшбы.

Но даже чопорные прусские генералы, презрительно относившиеся к стратегическим талантам «недоучившегося ефрейтора» и имевшие смелость спорить с ним по военным вопросам (и он, надо признать, выслушивал оппонентов, а не отправлял их тут же на Колыму или в расстрельные подвалы Лубянки, как это было принято в Захваченной), никогда не перечили фюреру, коль скоро речь заходила о решениях, принятых на основе его знаменитых «озарений». Над этими «озарениями» посмеивались — втихую, — если они были ошибочными, но стыдливо помалкивали, когда результат превосходил все ожидания. Избегали раздражать «вождя нации» по пустякам или инстинктивно опасались чего-то непонятного?

Но были и Истинные Пророки из Обращённых, только почему-то документальных свидетельств этого не сохранилось …

— Я обдумаю всё сказанное тобой, — произнес наконец фюрер, обращаясь к чёрному гостю, вставая и тем самым давая понять, что аудиенция окончена. — Мы снова встретимся завтра, нет, послезавтра, и обсудим детали.

Как изумилась бы служба безопасности, если бы только слышала, как разговаривал с фюрером, вождём нации, странный пришелец: на «ты» и без должного титулования! Но никакой звукозаписи не велось, и свидетелей не было: об этом в подобных случаях Гитлер всегда заботился лично.

Вышколенная охрана — истинные арийцы, рослые светловолосые тевтоны, затянутые в чёрную униформу, — не шелохнулась и не моргнула, когда загадочный гость фюрера стелящейся походкой спускался по лестнице. Тяжёлая дверь бесшумно распахнулась, Пророк вышел на залитую закатным летним солнцем улицу. Охранник распахнул дверцу сверкающего никелированными деталями «оппеля» с затемнёнными стёклами, чёрный человек опустился на заднее сидение, и автомобиль рванул с места, быстро набирая скорость.

Гитлер, чуть отодвинув штору, проводил глазами удаляющуюся машину. Потом он отвернулся от окна и с силой потёр костяшками пальцев мокрый лоб. В виски стучалась боль, и мысли переплетались между собой, словно клубок потревоженных гадюк. На какую-то долю секунды фюреру вдруг показалось, что в опустевшей комнате есть ещё кто-то — кроме него самого. Мерцающий голубым неясный силуэт появился вдруг у стола — и тут же исчез, стоило только Вождю Третьего Рейха непроизвольно моргнуть. Первым желанием Гитлера было нажать кнопку вызова охраны, но делать этого — чуть подумав — фюрер не стал. Не хватало ещё давать повод для сплетен о галлюцинациях, которые посещают лидера нации…

* * *

Двигатель урчал еле слышно, и машина проворно перебирала лапами колёс, покидая центр города и выбираясь в предместья. Уже стемнело, но громады домов ни единым лучиком света не тревожили сгустившуюся тьму: население имперской столицы скрупулёзно и педантично выполняло приказ о затемнении, хотя редкие британские самолёты пока сбрасывали на Третий Рейх одни листовки. Это потом, тремя годами позже, небо Германии выгнется от гула моторов тысяч «стирлингов» и «ланкастеров», и немецкие города запылают от английских бомб. Всё это случится потом, а сейчас горят Лондон и Ковентри.

Дороги поддерживались в идеальном состоянии, заграждений на улицах не было и в помине, а редкие патрули поспешно брали под козырёк, едва разобрав, что за номера стоят на бамперах «оппеля» с тёмными стёклами. Тем не менее, прошло немало времени, прежде чем автомобиль выбрался за городскую черту — Берлин огромный город, — и по сторонам великолепного шоссе замелькали кусты и деревья.

Водитель и сопровождающий на переднем сидении (слово «охранник» как-то не очень подходило офицеру СС в чине штурмбаннфюрера) молчали, не беспокоя человека на заднем. Они привыкли к его манере поведения и к тому, что Пророк никогда не тратит слов попусту, постоянно занятый какими-то своими, недоступными их пониманию проблемами.

Они знали, что таинственный пассажир очень высоко ценится важными чинами государства и самим фюрером, и ничуть не удивились бы, если их машину сопровождала бы парочка бронетранспортёров, битком набитых эсэсовцами, — просто в таком эскорте не было никакой необходимости: глубокий тыл, да и зачем привлекать ненужное внимание?

Повинуясь лёгкому, почти незаметному жесту тонкой сухой руки Пророка, больше похожей на птичью лапу, офицер приоткрыл боковое стекло — внутрь ворвался тёплый ночной ветер, быстро вытесняя запахи машины. Человек на заднем сидении равнодушно скользил пустым и потухшим взором по обочинам: казалось, он или спит, или находится в состоянии глубокой отрешённости от всего земного и суетного.

Свист родился на пределе слуха. Он быстро нарастал, переходя в раздирающий уши звенящий вой, перекрывший мерное мурлыканье автомобильного мотора. Двое на переднем сидении «оппеля» не успели понять, что происходит, однако чёрный человек успел — он вскинул внезапно вспыхнувшие злым блеском глаза к потолку салона.

Время растянулось, и секунды потекли медленно-медленно…

Металл крыши выгнулся под упёршейся в него тяжестью, кожаная обивка лопнула, и сквозь неё просунулось тупое рыло пятисоткилограммовой авиабомбы. Бомба вползала в салон «оппеля», словно голова удава в нору, где притаилась давно разыскиваемая добыча. Тусклый металл тела бомбы дрогнул, как текучая вода, и перед горящими бессильным бешенством глазами Пророка появилось суровое мужское лицо с жёсткими чертами и с беспощадным взглядом холодных серых глаз. Затем прорисовалось тело, закованное в голубовато-серебристое боевое одеяние; в руках врага светился золотом длинный меч…

«Выследили…» — молнией мелькнуло в сознании Обращённого.

В сделавшиеся непомерно долгими мгновения Пророк увидел всю свою Ленту Реинкарнаций, и Истинная Память выхватила самое важное — узловые звенья всей Цепи.

…От раскалённых скал поднимаются клубы горячего едкого пара, узкий горный поток бурлит, разбрасывая брызги кипятка на десятки шагов вокруг. Между каменных глыб пляшут языки жёлтого огня, и не понять, что горит — в этих местах никогда ничего не росло с самого Первого Мига Творения…

…Они — четверо усталых сверхсуществ в чёрном — только-только сумели отбить сосредоточенный магический удар преследователей. Высвободившаяся Сила с рёвом ушла вверх, пробив облака, и только малая её толика опалила горные хребты…

…Их зажали в пределах домена Звёздной Владычицы Таэоны, где они исподволь — и небезуспешно — подбирались к Зелёным Магам-Дарителям, работавшим с Юным Миром Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Амазонок-Хранительниц было больше, гораздо больше, и оставалось только прорываться с боем. Голубые Молнии собрали свою жатву, — хотя не все удары Чёрных Лезвий упали в пустоту, — из девяти Разрушителей уцелело всего четверо…

…Они оторвались, оставив в зубах Валькирий клочья собственной плоти, обманули даже патруль Алых, прочёсывавший окрестности, но тут появились эти. Какого Хаоса Жёлтые Бродяги вообще ввязываются не в своё дело? Лазали бы себе по Мирам, удовлетворяя Вечную Жажду, не беря на себя незавидную роль ищеек! В Познаваемой Вселенной хватит места всем… А всё эта Инь-Магия — Голубые Магини могут добиться своего даже от Бестелесных, лишь бы в этих Сущностях присутствовала бы хоть капелька Янь-начала…

…Чёрный Маг бесстрастно оценил ситуацию. Всё, конец. Сила иссякает, доступ к Барьеру Миров наглухо перекрыт, а против двух, нет, даже трёх ватаг Янтарных Искателей четвёрке Несущих Зло — остаткам взвода — не выстоять…

…Горизонт залило жёлтым пламенем, в котором плавящимися свечами тают могучие горы. Они идут. Семь, девять, тринадцать… Ещё пятеро и ещё девять — третья ватага держится во второй линии, резерв по всем правилам военного искусства…

…Последний отчаянный бросок, ощущение магических пут, — резать! — медленно тонущая в потоке золотого огня фигура в чёрном с поднятым вверх клинком: погружается, распадается, умирает…

…Трое — нет, уже только двое, — против восемнадцати. Семнадцати — твой удар через изнанку измерения достигает цели, и тело Викинга рассыпается дождём золотых, быстро гаснущих капель-искр…

…Жёсткое лицо с холодными глазами, — то самое, в которое обратилась тяжкая туша бомбы, вдавливающейся в салон несущегося по ночному шоссе «оппеля», — и стремительно падающий на всю структуру Тонких Тел чёрного эска золотистый длинный клинок…

Последнее, текущее воплощение — Постижение Истины:

…Вой ветра над обледенелыми горными вершинами. Горы содрогаются от лавин, но в маленьком очаге убогой хижины огонь горит ровно, без дыма. Голос, проникающий до самой сути худого чёрного человека в рваном плаще, сидящего на пятках перед сложенным из камней очагом:

«Час пробил. Встань и иди. Мы проникли в этот Мир. Вспомни, кто ты есть, и исполни Предначертанное…»

…Громадный орёл с изогнутым клювом распростёр крылья над площадью, запруженной беснующейся толпой, и человек с одутловатым лицом и водянистыми глазами. Человек, которому надо подсказать, и которого надо направить. Адольф Гитлер — фюрер тысячелетнего Рейха…

Детонатор сработал, сероватая масса заполнявшего чрево бомбы тринитротолуола обратилась в вихрь ревущего жадного пламени…

Бомба взорвалась.

* * *

— Случайность — великая вещь. Против неё бессилен сам Господь Бог… — задумчиво проговорил гауптманн, почесав нос и снова заглядывая на дно огромной воронки, гигантской язвой разорвавшей серую ленту автострады. — Это же надо: прямое попадание шальной авиабомбы, сброшенной наугад с большой высоты, прямо в двигающийся с очень приличной скоростью автомобиль!

Дородный гауптманн любил пофилософствовать. Эта склонность особенно развилась у него после того, как французская пуля угодила ему в бедро на берегу Ла-Манша. Кость треснула, срослась как-то не так; он полгода провалялся по госпиталям, однако смог ходить без костылей, и даже был признан «ограниченно-годным к строевой службе». И служба эта вполне удовлетворяла гауптманна: лучше командовать ротой в тылу, чем батальоном в рядах действующей, пусть даже победоносно наступающей армии. Он свою кровь за Германию честно пролил, теперь очередь за другими. Во всём перст божий…

Послышался шум мотора, и гауптманн оторвался от созерцания ямы, на дне которой ещё дымились рваные куски железа — это было всё, что осталось от красавца «оппеля». Из подъехавшего «мерседеса» вышли трое в длинных кожаных чёрных плащах, и гауптманн, прихрамывая и поёживаясь от утреннего холодка и от чувства боязливого чинопочитания, поспешил с докладом: такое начальство ни в коем случае нельзя заставлять ждать.

— Что здесь произошло? — сухо спросил один из «чёрных плащей».

— Осмелюсь доложить, герр… — гауптманн замялся, поскольку знаков различия у прибывших видно не было, но тот, к кому он обращался, лишь пренебрежительно махнул рукой. — Авиабомба. Прямое попадание. Из штаба ПВО сообщили, что «томми» сегодня не прилетали, однако локаторы засекли несколько машин, подошедших с востока. Вероятно, русские.* Вон с того дорожного поста, — гауптманн указал на видневшуюся неподалёку полосатую будку, — видели автомобиль, слышали характерный свист падающей бомбы и наблюдали взрыв. От машины — и от пассажиров — не осталось ничего.

* В июле 1941 года советские бомбардировщики «ДБ-3» полковника Преображенского летали с эстонского острова Эзель на бомбёжки Берлина. Военное значение этих налётов было ничтожным, однако они показали Германии и всему миру, что советская авиация не уничтожена, а продолжает существовать и даже способна наносить удары по столице Третьего Рейха.

Человек в чёрной коже молча выслушал доклад, подошёл к краю воронки и какое-то время смотрел вниз. Потом, так и не произнеся ни слова, он вместе с двумя другими высокими чинами сел в «мерседес» и уехал. Гауптманн с облегчением перевёл дух — от таких визитёров можно было ожидать чего угодно, вплоть до обвинения в неспособности (или хуже того, в нежелании) отвести падающую с неба смерть голыми руками.

…А рейхсканцлер и фюрер всего немецкого народа Адольф Гитлер проснулся наутро в отвратительном расположении духа и с дикой головной болью — пришлось даже потратить кое-какое время на приведение себя в порядок и несколько изменить существовавший распорядок дня. Гитлер поймал себя на том, что никак не может вспомнить что-то очень важное, случившееся не далее как вчера. Но что? Любые попытки сосредоточиться на этом предмете неминуемо вызывали новый приступ острой боли в висках и затылке. В конце концов фюрер оставил бесполезное и достаточно мучительное занятие: у него с лихвой хватало и других дел. Напомнить же ему не мог никто: встречи, подобные вчерашней, всегда окутывала плотная завеса конфиденциальности, а проще говоря — самой обыкновенной секретности, только доведённой до предельного уровня.

* * *

Отправиться в оккупированную Данию Вернер Гейзенберг и Карл Вайцзеккер смогли только в сентябре — у немецких физиков-атомщиков хлопот было невпроворот.

Официально визит имел своей целью уговорить Нильса Бора и сотрудников его института принять участие в немецко-датской конференции астрофизиков в Копенгагене. Однако куда более важным было другое: встревоженные статьёй в шведской газете германские учёные совсем не прочь были доподлинно выяснить, а как в действительности обстоят атомные дела союзников, и не придумал ли Бор какого-то нового, доселе неведомого способа быстро и просто создать ядерную бомбу. Поэтому-то Гейзенберг по возвращении из поездки докладывал о её итогах в гестапо.

Датчанин встретил своего бывшего ученика холодно, от участия в конференции отказался наотрез, однако пригласил Гейзенберга к себе на обед — с тем условием, что о политике не будет сказано ни слова.

Гейзенберг утверждал, что спросил Бора, имеют ли физики моральное право работать над проблемами атомной энергии в военное время. «Бор, — писал Гейзенберг в 1948 году, — ответил мне вопросом на вопрос: верю ли я в возможность военного использования атомной энергии, и я ответил „да“. Затем я повторил свой вопрос, и Бор, к моему изумлению, сказал, что военное применение физики в любой стране неизбежно, а потому вполне оправданно». Однако никому из людей не известно доподлинно, о чём же всё-таки они говорили…

Во всяком случае, Гейзенберг понял, что сообщение в «Stockholms Tidningen» было заурядной газетной уткой (к тому же нафаршированной совершенно фантастическими цифрами), однако уткой, вскормленной чем-то вполне реальным — ведь подавляющее число бежавших от фашизма физиков обосновалось именно в Штатах. Америка богатая страна, и бомбы на её города не падают. Германию очень даже могут опередить…

Зимой, после битвы под Москвой, стало ясно, что блицкриг умер, и что перед Рейхом во весь рост встал призрак долгой и изнурительной войны на два фронта, перспектива победы в которой весьма проблематична. С этого самого момента в Германии начинаются усиленные работы над созданием «Wunderwaffe» — над всем, что так или иначе подходило (или хотя бы могло подходить) под категорию «чудо-оружия».

Над чем только не ломали голову военные инженеры, подгоняемые почуявшими запах жареного генералами и вождями Третьего Рейха!

Сверхтяжёлые танки и танки радиоуправляемые; планирующие бомбы и многоствольные миномёты; ракеты и реактивные истребители; «шнорхели» для работы дизелей субмарин в подводном положении, на перископной глубине, и «истинно подводные» лодки Вальтера с энергетической установкой на перекиси водорода, способные переломить ход битвы за Атлантику; самонаводящиеся акустические торпеды и торпеды, управляемые человеком (в отличие от японцев, немцы отнюдь не торопились ступить во врата Валгаллы, и поэтому их «биберы» представляли из себя своеобразную этажерку: к верхней торпеде, на которой сидел прикрытый прозрачным колпаком водитель, подвешивалась нижняя, боевая).

Были и вовсе экзотические проекты — вроде электромагнитных пушек для метания тяжеленных снарядов через Ла-Манш или даже пресловутых «Х-лучей», якобы способных останавливать в воздухе моторы вражеских аэропланов и тем самым прикрыть территорию Германии от опустошительных воздушных налётов.

Кое-что из этого обширного и далеко не полного списка применялось в деле с той или иной степенью эффективности, кое-что не вышло из стадии опытных образцов, а что-то так и осталось прожектами на бумаге — на всё не хватило ни времени, ни возможностей.

Самым известным образчиком «Wunderwaffe» стали ракеты «Фау-1» и «Фау-2». Если первые по скорости и высоте полёта почти ничем не отличались от обычных самолётов (англичане довольно скоро отыскали противоядие и сбивали «фау-первые» истребителями и зенитками), то вторые падали на головы обитателей Британских островов громом среди ясного неба — неожиданно и неотвратимо.

Но и это оружие скорее можно было отнести к разряду психологического (с военной точки зрения куда более полезными оказались фаустпатроны, успешно поджигавшие и советские «тридцатьчетвёрки», и американские «шерманы») — ну развалили десяток-другой строений на английской земле, ну пошатнули веру островитян в собственную недосягаемость… Тысяча килограммов взрывчатки в ракете «Фау-2» — величина, конечно, впечатляющая, но отнюдь не ошеломляющая. Вот если бы к какой-нибудь из этих ракет была привинчена атомная бомба…

Однако в длинном перечне «чудо-оружия» места для неё не нашлось.

Германское военное руководство почему-то решило, что ядерное оружие хотя и осуществимо в принципе, но актуальным не является, поскольку не может быть создано и использовано до конца войны и, следовательно, не может определить её исход. Решение о бесперспективности попыток повлиять на ход войны с помощью ядерного оружия, принятое германским военным руководством в сорок втором году, было окончательным. Никто — ни среди военных, ни в германской промышленности, ни в нацистском правительстве, ни даже сами учёные — не верил, что атомная бомба может быть создана и использована во второй мировой войне. Это решение никогда не подвергалось серьёзному пересмотру. И это притом, что работы в области ядерной энергетики продолжались с целью создания атомного реактора — источника энергии для всё тех же подводных лодок.

Учёные не верили? А как же Гейзенберг, ещё год назад считавший, что «перед ними прямая дорога к атомной бомбе» и заявивший Нильсу Бору о своей «глубокой уверенности в возможности военного применения» внутриатомной энергии? А руководители Третьего Рейха? Германия распыляла усилия по очень многим направлениям — зачастую не имевшим принципиального значения или попросту эфемерным — вместо того, чтобы сосредоточиться на «Урановом проекте», сулящем невиданное. Утопающий хватается за соломинку, а ведь Гитлер был азартным игроком…

* * *

— Итак, господа, — подвёл итог имперский министр вооружений Альберт Шпеер, — мы имели удовольствие заслушать господина Вернера фон Брауна, ясно изложившего нам весьма впечатляющие перспективы применения ракетного оружия в войне, которую ведёт Рейх против союзников. Далее…

«Тёзка просто поразил всех своим красноречием и живописанием тех неисчислимых бедствий, которые обрушат на головы англичан — а потом и американцев — его ракеты, — с завистью подумал главный теоретик „Уранового клуба“. — Он своего добился: теперь любая возможная помощь его проекту гарантирована…».

— …слово предоставляется господину Гейзенбергу.

Вернер Гейзенберг хорошо подготовился к выступлению. Перед ним на столе лежала коричневая кожаная папка, набитая исписанными листами бумаги: цифры, цифры и ещё раз цифры. Не математические уравнения, отнюдь, но расчёты сроков завершения отдельных этапов работы, сметы и прикидки требуемого количества инженеров, техников и рабочих.[16] Шпеер человек дела, и в его оценке очень эмоционального выступления фон Брауна прозвучала определённая доля иронии.

Убедить такого человека могут только бесстрастные цифры — конечно, подкреплённые уверенностью человека, приводящего эти цифры, в конечном успехе его замысла. Такая уверенность у профессора Вернера Гейзенберга была, а сроки завершения проекта напрямую зависели — прежде всего! — от того, какие средства будут выделены, то есть насколько серьёзно будет воспринята высшими иерархами Рейха идея небывалого сверхоружия. И свою задачу Гейзенберг сейчас видел в том, чтобы убедить далёких от науки военных и промышленников в абсолютной реальности задуманного.

— Мы слушаем вас, господин Гейзенберг, — напомнил министр вооружений.

«Они смотрят на меня так, как, наверно, смотрели инквизиторы на закоренелого еретика! — подумал вдруг Вернер Гейзенберг. — Почему? Я не понимаю, что происходит…»

Он помедлил ещё пару мгновений, и внезапно с леденящим душу ужасом ощутил, что вся тщательно подготовленная им стройная система убедительных доказательств рушится, как карточный домик. Нобелевский лауреат совершенно неожиданно почувствовал себя не выучившим урок первоклассником, стоящим перед строгим педагогом. Язык сделался непослушным и словно прилип к нёбу. Знаменитый физик смешался, потерял нить.

«Как кружится голова…».

…Доклад получился мятым — особенно по сравнению с тем, что и как говорил фон Браун. Гейзенберг видел, как Шпеер, чуть склонив голову, барабанит пальцами по столу — верный признак раздражения. И действительно, тратить драгоценное время на не доведённые до ума полуабстрактные рассуждения! Совещание такого уровня — не научный диспут о перспективных и неперспективных направлениях в науке! «Это катастрофа…»

— Скажите, — напрямик спросил имперский министр, — а когда конкретно можно ожидать создания бомбы в металле, готовой к тому, чтобы быть подвешенной к тяжёлому бомбардировщику?

— Я полагаю… э-э-э… что при условии бесперебойного снабжения и финансирования, потребуется, скажем… несколько лет напряжённой работы и… в любом случае на итоги нынешней войны бомба повлиять не сможет. «Боже, что я несу! Какого чёрта…»

И по тому, как дрогнули тонкие губы Шпеера, научный руководитель «Уранового клуба» понял: интерес к его предложению утрачен начисто. Бомбу делать не будут.

…После того, как было принято решение отказаться от планов создания атомной бомбы и сосредоточить ресурсы на другом «чудо-оружии», ракетном проекте Вернера фон Брауна, вожди рейха к этому вопросу более не возвращались.

На совещании в Берлине 4 июня 1942 года Вернер Гейзенберг не сказал того, что он должен был сказать, что он собирался сказать и что он хотел сказать.

Германия не перевела процесс создания ядерного оружия на промышленные рельсы — в отличие от Соединённых Штатов Америки, выделивших на Манхэттенский проект двадцать процентов всех ассигнований на научные исследования и задействовавших в работе над бомбой усилия ста пятидесяти тысяч человек. Германия тоже могла сделать подобный шаг, — над ракетами «Фау», например, трудилось сто тысяч человек, от ведущих специалистов до слесарей-сборщиков (несколько десятков теоретиков «Уранового клуба» не идут ни в какое сравнение с этой гигантской цифрой), — однако не сделала.

В любом тоталитарном государстве мнение Вождя имеет решающее значение. Вмешайся Гитлер в «Урановый проект» или хотя бы заговори о нём… Но фюрер — за все оставшиеся «тысячелетнему рейху» три года жизни — даже не коснулся этой темы. Любое тоталитарное государственное образование очень уязвимо именно из-за этой особенности: из-за наибольшей весомости слова одного-единственного человека, стоящего у руля. А на сознание одного — как уже упоминалось — можно воздействовать…

И ещё одна мелочь: бойцы норвежского Сопротивления провели успешную диверсию против германского завода по производству тяжёлой воды, находившегося на территории оккупированной Норвегии. Как удалось партизанам, вооружённым чуть ли не охотничьими ружьями, обмануть бдительность многочисленной охраны и взорвать столь важный объект? Ни на одном из бесчисленных военных заводов Третьего Рейха, ни на одной базе подводных лодок, ни на одной стартовой площадке ракет диверсий не было. А завод тяжёлой воды взлетел на воздух… Но это просто избыточный довесок к уже достигнутому — так, на всякий случай.

…Глава фратрии Ночи материнского домена Звёздной Владычицы Эн-Риэнанты Маг Грольф разорвал контакт и расслабился. Дело сделано.

* * *

— Итак, Селиана?

— Противопоставленная страна не дотянется до рукояти Меча Демонов, однако Носители Разума на Третьей его получат. Целесообразность такого события признана. Учитывая сохраняющуюся высокую степень агрессивности Дракона, мы пришли к выводу, что наличие у незараженных оружия, основанного на принципе распада, может послужить серьёзным сдерживающим фактором.

— Положим, абсолютно незаражённых в этом Мире нет.

— Бесспорно, но я имею в виду прямые последствия Проникновения чёрных эсков. Захваченная страна ещё способна трансформироваться во вселенскую угрозу. Хранители Жизни не могут этого допустить, Королева.

* * *

Ранним утром 16 июля 1945 гола над каменистой безжизненной пустыней близ Аламогордо, что в штате Нью-Мексико, родился слепящий свет. Поток его плеснул сквозь толщу бронестекла, щедро приправленного свинцом, и выхватил из полутьмы подземного бункера лица людей, словно фотовспышка.

На лицах военных не отразилось никаких эмоций, кроме жадного профессионального интереса, техники-операторы видели одни лишь показания приборов, колонки цифр и причудливой формы кривые, ложащиеся на ленты самописцев, а вот учёные… Пожалуй, только сейчас они поняли, какого демона вызвали. Губы Роберта Оппенгеймера шептали строки из индийского эпоса «Махабхарата»: «Свет ярче тысяч солнц во тьме родится… Детей в утробах матерей убьёт…»

Генерал Лесли Гровс повернулся к физику — научному руководителю проекта — и сказал с улыбкой:

— Эта штука очень не понравится ни японцам, ни русским. Теперь надо испытать её в деле.

Оппенгеймер не ответил. Он смотрел, как клубящееся облако поднимается всё выше и выше, втягивая в себя тысячи тонн пыли, праха и раскалённого пепла и образуя исполинский гриб на извивающейся ножке…

* * *

— Касты воинов одинаковы во всех Мирах. Обретя новый меч, они прежде всего стремятся узнать, насколько жадно он будет пить кровь.

— Ты считаешь, что эти тоже должны попробовать? Но количество жертв…

— Жертв будет неизмеримо больше, если План Чёрных Разрушителей осуществится в полной мере — ты знаешь это не хуже меня. Правителю Захваченной страны требуется предметное подтверждение масштаба той мощи, которой располагают его противники. Это будет сделано именно для него, а вовсе не для воинственных генералов Страны-между-Океанами. В противном случае действия Обращённого малопредсказуемы: вдохновлённый победой своих армий над Противопоставленными, он может сделать очень опасный шаг. В этом гипотетическом случае число жертв также окажется гораздо более значительным.

— А где это оружие будет применено? Островная Империя?

— Да, именно там. Ситуация стандартная — Островная Империя и Страна-между-Океанами находятся в состоянии войны. И кроме того, Принцип Кармического Воздаяния: ведь именно отвага воинов Островной Империи в немалой степени способствовала тому, что Выбранная страна стала Захваченной — её поражение в войне с островитянами стало тем самым камешком, который сорвал лавину и инициировал возможность успешного Проникновения Несущих Зло. А Долги надо платить…

Глава восьмая. Клинок жаждет крови

В конце войны погибать никому не хочется: ни победителям, готовящимся досыта насладиться плодами победы; ни побеждённым, надеющимся выжить. Перспектива гибели во время военных действий никогда не является такой уж заманчивой для Носителей Разума, а перед самым их окончанием — тем более. Всем хочется жить.

…Летние ночи над океаном в тропиках по-особенному темны, и лунный свет только подчёркивает густоту и вязкость этой тьмы. Тяжелый крейсер военно-морских сил США «Индианаполис» рассекал влажный мрак ночи с 29 на 30 июля 1945 года, неся на борту тысячу двести человек экипажа. Большинство из них спали, бодрствовали только вахтенные. Да и чего мог опасаться мощный американский военный корабль в этих давно очищенных от японцев водах?

После сокрушительных поражений сорок четвёртого года — у Марианских островов и на Филиппинах — японский императорский флот, некогда наводивший ужас на весь Тихий океан, просто перестал быть. Подавляющая часть его боевых единиц легла на дно, а несколько уцелевших крупных кораблей умерли под бомбами и торпедами самолётов с авианосцев 5-го флота в гавани военно-морской базы Курэ. Краса и гордость Японии, символ её морской мощи и всей нации — великолепный «Ямато», самый могучий из всех когда-либо созданных человечеством линейных кораблей, — потопила авиация адмирала Марка Митчера 7 апреля 1945 года во время последнего боевого выхода линкора к берегам Окинавы, где высадился американский десант. Почти четыре сотни торпедоносцев и бомбардировщиков 54-го оперативного соединения клевали японскую эскадру около двух часов. И заклевали: вместе с суперлинкором на дно ушли лёгкий крейсер «Яхаги» и четыре эсминца. «Ямато» не спасли ни необычайно толстая броня, ни конструктивные особенности, делавшие этот гигантский корабль очень труднопотопляемым, ни двести зенитных стволов, превращавших небо над ним в сплошную огненную завесу.

Что же касается японских ВВС, то их никто уже не принимал всерьёз. Ветераны, разгромившие Пёрл-Харбор, погибли у Мидуэя и Соломоновых островов, а неоперившиеся лётчики-новички становились лёгкой добычей для куда более опытных и гораздо лучше обученных пилотов американских истребителей. И, конечно, подавляющее численное превосходство — американская экономическая мощь задавила японскую. Война неумолимо катилась к своему победоносному для США завершению.

Оставались, правда, лётчики-камикадзе, бестрепетно таранившие корабли, но сквозь воздушные боевые патрули и плотный зенитный огонь к цели пробивались единицы, так что воздействие этого оружия было скорее чисто психологическим. Один такой смертник врезался в палубу «Индианаполиса» во время боев за Окинаву, ну и что особенного? Возник пожар (который быстро потушили), кое-что было разрушено или повреждено… и всё. Не обошлось без жертв, но остальные члены экипажа отнеслись к этому с равнодушием закалённых солдат — ведь крейсер в результате этой атаки отправился на ремонт в Сан-Франциско, где простоял два месяца вдали от войны. Куда приятнее пить виски и тискать девчонок, чем ожидать, когда тебе на голову свалится следующий сумасшедший азиат. И война вот-вот кончится, а подыхать под занавес обидно вдвойне.

Существовала, конечно, вероятность напороться на какую-нибудь шалую субмарину противника, — по данным разведки, какое-то количество этих морских волков-одиночек всё ещё рыскало в Тихом океане в поисках незащищённых объектов для атаки, — но вероятность такой встречи исчезающе мала: гораздо меньше, чем риск угодить под колёса автомобиля при переходе улицы в Нью-Йорке. Тем более для быстроходного боевого корабля.

Впрочем, подобные мысли мало кого занимали на борту «Индианаполиса» — пусть голова от этих проблем болит у того, кому такая хвороба по штату положена. У капитана Маквея, например.

Командир крейсера кэптен Чарльз Батлер Маквей в свои сорок шесть был опытным моряком, вполне заслуженно оказавшимся на командном мостике тяжёлого крейсера. Он встретил войну с Японией старшим офицером крейсера «Кливленд», имея звание коммандера[17], участвовал во многих боях, в том числе в захвате островов Гуам, Сайпан и Тиниан и в крупнейшем в истории войн на море сражении в заливе Лейте, заслужил «Серебряную Звезду». И в эту ночь, несмотря на поздний час — одиннадцать вечера, — он не спал. В отличие от большинства своих подчинённых, Маквей знал гораздо больше любого из них, и знание это отнюдь не прибавляло ему спокойствия.

…Всё началось во Фриско[18]. Ремонт корабля на верфи острова Мар, что милях в двадцати от города, приближался к концу, когда Маквея неожиданно вызвали в штаб Калифорнийской военно-морской базы. Полученный приказ был лаконичен: «Корабль к походу изготовить». И следом поступило распоряжение перейти на другую верфь, Хантер-Пойнтс, и ждать прибытия высокопоставленных гостей из Вашингтона.

Вскоре на крейсере появились генерал Лесли Гровс, руководитель секретного «Манхэттенского проекта» (а в чём суть этого самого проекта, Маквей, естественно, не имел ни малейшего представления), и контр-адмирал Уильям Парнелл. Ви-Ди-Пи[19] кратко изложили капитану Маквею суть дела: крейсер должен принять на борт «спецгруз» с сопровождающими и доставить его в целости и сохранности по назначению. Куда — не сказали, это командир должен был узнать из вручённого ему пакета от начальника штаба при верховном главнокомандующем вооружёнными силами США адмирала Уильяма Д. Леги. Пакет украшали два внушительных красных штампа: «Совершенно секретно» и «Вскрыть в море». О характере груза капитана также не проинформировали, Парнелл так и сказал: «Ни командиру, ни, тем более, его подчинённым знать об этом не положено».

Но старый моряк чутьём понял: этот чёртов специальный груз дороже самого крейсера и даже жизней всего его экипажа.

Часть груза разместили в ангаре для гидросамолёта, а другую часть — вероятно, наиболее важную (в упаковке, напоминающей внушительных размеров коробку для женских шляпок), — в командирском салоне. Молчаливые офицеры-сопровождающие разместились и там, и там. Заметив у них эмблемы медицинских войск, Чарльз Маквей подумал с брезгливостью настоящего солдата, привыкшего к честным методам ведения боя: «Вот уж не ожидал, что мы докатимся до бактериологической войны!». Однако вслух он ничего не сказал — многолетняя служба на флоте научила его в соответствующих ситуациях уметь держать язык за зубами. Но вся эта история не понравилась капитану с самого начала — было в ней что-то слишком зловещее…

Операция «Бронкс Шипментс» началась.

Естественно, что и экипаж, и пассажиры (на борту «Индианаполиса» возвращалось на Гавайи немало армейских и флотских офицеров) проявили живейшее любопытство в связи с загадочной «шляпной коробкой». Однако любые попытки кого бы то ни было разузнать хоть что-нибудь (не мытьём, так катаньем) у безмолвных часовых потерпели полный крах.

В 08.00 16 июля 1945 года тяжёлый крейсер «Индианаполис» снялся с якоря, миновал Золотые Ворота и вышел в Тихий океан. Корабль взял курс на Пёрл-Харбор, куда и прибыл благополучно через трое с половиной суток — почти всё время следуя полным ходом.

Стоянка на Оаху была недолгой — всего несколько часов. Крейсер отдал левый якорь и, подработав машинами, ткнулся кормой в причал. Пассажиры покинули борт, а корабль торопливо принял топливо и провизию и всего через шесть часов после прибытия покинул Жемчужную Гавань.

К острову Тиниан в Марианском архипелаге «Индианаполис» подошёл ночью 26 июля. Луна, вставшая над океаном, заливала своим мертвенно-призрачным светом бесконечно катящиеся к песчаному берегу вереницы волн, украшенных белыми плюмажами гребней.

Первобытная красота этого зрелища совсем не приводила кэптена Маквея в восторг: из-за волн и глубин близко к берегу не подойти, а тут ещё эта проклятая луна висит над головами, как огромная осветительная ракета, превращая все корабли на рейде острова в идеальные мишени для ночных бомбардировщиков-торпедоносцев. Американская авиация полностью господствует в небе над Марианами, но Маквей знал отчаянность самураев и их склонность к авантюрным выходкам. Крейсер уже был у этих берегов — год назад его орудия поддерживали огнём высадившуюся на остров и ломавшую упорное сопротивление японцев морскую пехоту. И вот снова те же места… Тесен наш мир, ничего не скажешь.

Однако обошлось. С рассветом к борту «Индианаполиса» подошла самоходная баржа с шишками из командования местного гарнизона — на острове располагалась авиабаза, откуда «сверхкрепости» «Б-29» летали бомбить метрополию утратившей захваченное и усохшей Японской империи.

От спецгруза освободились быстро — его и было-то всего ничего, несколько ящиков да пресловутая «шляпная коробка». Люди работали проворно и слаженно, подстёгиваемые строгим приказом и неосознанным желанием поскорее избавиться от этого загадочного барахла вместе с его угрюмыми и неулыбчивыми, не отвечающими на шутки сопровождающими. Мысли матросов были просты и незатейливы: мы вас довезли, доставили прямо к подъезду, а теперь катитесь со своим хламом куда подальше, и чаевые оставьте себе!

Кэптен Маквей наблюдал за выгрузкой со смешанными чувствами: чёткое выполнение приказа радовало сердце старого служаки, но к ощущению исполненного долга примешивалось и ещё кое-что, непонятное и тревожащее. Командир вдруг поймал себя на мысли, что он дорого бы дал за то, чтобы никогда не видеть в глаза эту дурацкую «шляпную коробку»…

Так, кажется, всё. На барже уже застучал дизель, и боцманская команда убирает швартовы. Руководивший выгрузкой кэптен Пэрсонс (он же «Юджа», у этих парней у всех клички, словно у чикагских гангстеров) вежливо коснулся козырька своей фуражки и крикнул Маквею с отходящей самоходки: «Благодарю за работу, капитан! Желаю удачи, сэр!». Да, удачи, — а чего ещё надо моряку в море?

Тяжёлый крейсер ещё несколько часов торчал на открытом рейде Тиниана в ожидании дальнейших распоряжений из штаба командующего Тихоокеанским флотом. И ближе к полудню распоряжение поступило: «Следовать на Гуам».

Но потом началось что-то непонятное. Кэптен Маквей вполне разумно предположил, что его корабль задержится на Гуаме: чуть ли не треть экипажа «Индианаполиса» составляли салаги-новобранцы, не видевшие толком моря (не говоря уже о том, чтобы понюхать пороху), и для них безотлагательно требовалось провести полный цикл боевой подготовки. Да и, собственно говоря, куда и зачем отправлять боевой корабль такого класса в настоящее время? С кем воевать? Где противник, который может оказаться достойной мишенью для восьмидюймовых пушек тяжёлого крейсера? Позднее, быть может, когда начнётся давно запланированная операция «Айсберг» — вторжение на острова собственно Японии, о котором давно поговаривают в штабах (и не только в штабах), тогда да. Крейсеру уже приходилось оказывать огневую поддержку десанту — с этой работой его командир хорошо знаком. Но сейчас? Зачем гонять корабль из одной точки Тихого океана — с Марианских островов на Филиппины! — в другую, жечь топливо (которое стоит явно дороже, нежели пять центов за тонну), если пребывание крейсера в любой из них равно значимо с военной точки зрения?

Однако оказалось, что логика старшего морского начальника района коммодора[20] Джеймса Картера несколько отличается от логики кэптена Чарльза Маквея. Коммодор безапелляционно заявил командиру крейсера, что океан достаточно просторен, и что учиться можно где угодно. Ссылки Маквея на то, что уже во время перехода «Индианаполиса» из Сан-Франциско в Пёрл-Харбор выяснилось неготовность его команды к решению серьёзных боевых задач, не произвели на коммодора ровным счётом никакого впечатления. «Начальник всегда прав!» — этот афоризм справедлив для любой армии (и не только для армии).

Последнее слово осталось за Картером, и командир крейсера молча взял под козырёк. Тем не менее, у Маквея сложилось впечатление, что его корабль стремятся как можно скорее выпихнуть куда угодно, избавиться от него, словно на мачте «Индианаполиса» развевался жёлтый карантинный флаг — как над зачумлённым судном.

Более того, кэптен не получил никакой информации о наличии или отсутствии подлодок противника в районе следования корабля, для эскорта не нашлось хотя бы парочки фрегатов или эсминцев, а в заливе Лейте на Филиппинах (куда было приказано прибыть крейсеру) его совсем не ждали и даже не знали, что он вообще к ним направляется.

…И вот «Индианаполис» вспарывает тёмную поверхность ночного океана, оставляя за кормой белопенный, светящийся во тьме бурунный след. Лаг торопливо отсчитывает милю за милей, словно корабль убегает от того, что он сделал — пусть даже не по своей воле…

* * *

— Корабль должен доставить Меч на остров, Предводительница. Неслучайные случайности — прекрасный инструмент. Вот если он затонет на обратном пути — не возражаю. Наоборот, подобное можно даже приветствовать — ведь любое прикосновение к страшной Силе зачастую наказуемо. И кроме того, по Принципу Равновесия обеспечение нами безопасного прибытия корабля туда — то есть вмешательство — должно быть компенсировано.

— Ну, это не так сложно, досточтимый Глава фратрии. Техника — тем более такая примитивная, как техника этого Мира, — легко поддаётся воздействию магии.

— Да, я помню. Когда флоты Островной Империи и Страны-между-Океанами столкнулись в решающей битве у атолла… — эти туземные названия! — ты всего-то чуть-чуть помешала самолёту-разведчику островитян сообщить своим об обнаружении ударных сил противника. Результат — сокрушительный разгром лучших сил флота Империи.

— Не я была первой. Год назад эту уловку применили Разрушители. А я — я заметила следы и потом, когда мы распутывали все причины-обстоятельства, запомнила принцип.

— Чёрные? Вот уж не знал… Интересно!

— Да, они. Незадолго перед реализацией Прорыва Зла в Выбранной Стране на Третьей была большая война…

— Это я знаю.

— …и всего один боевой корабль — кстати, той самой страны, которая затем стала Противопоставленной, — оказал на ход и исход этой войны — и на Проникновение Чёрных — известное влияние. И Адепты Зла — точнее, кто-то один из них, — обеспечили появление этого крейсера в нужном месте и в нужное время, нейтрализовав радиосвязь противника и даже подменив важнейшее сообщение. Прекрасно организованная случайность![21]

— Что ж, у Вечного Врага есть чему поучиться. Действуй, Предводительница!

* * *

— Командир, у нас проблема. Не так чтобы очень, но… Компас, похоже, малость свихнулся: показывает вместо сторон света погоду в Майами. И радиопеленгатор…

— Когда мы вернёмся на Гуам, я произведу над этой толстой задницей, старшиной техников, ма-а-ленькую хирургическую операцию, после которой он навеки утратит интерес к девкам. Напомни мне, если я забуду об этом своём намерении, Билли.

Урча моторами, «каталина» шла над самыми гребнями равномерно катившихся внизу волн. Нет, пожалуй, лучше набрать высоту. Когда барахлят навигационные приборы, да ещё невесть откуда наползает какой-то очень странный туман, бреющий полёт вряд ли можно считать самым приятным аттракционом. Они и так, кажется, сбились с курса — не хватало ещё врезаться в какой-нибудь крошечный, но зубастый не отмеченный на карте атолл.

А внизу маленький, похожий на подростка желтолицый радиометрист уже докладывал командиру «И-58» о появлении новой цели — на этот раз воздушной. Хасимото вздохнул и скомандовал погружение — замеченный ранее большой военный корабль придётся оставить в покое. Самолёт слишком опасный противник для подводной лодки, практический недосягаемый для ответного удара. От него можно только спрятаться.

Когда несколько дней спустя та же надводная цель снова появилась на экране радара «И-58», никаких помех для успешной атаки не было…

* * *

Подводная лодка «И-58» под командованием капитана 3-го ранга Мотицуро Хасимото девятый день находилась у Марианских островов. Здесь стягивались в тугой узёл линии коммуникаций американцев, и перехватывать их корабли гораздо удобнее здесь, нежели в океане, где конвои и отдельные суда следуют произвольными курсами, что резко снижает вероятность обнаружения врага. Правда, этот район опаснее — над ним постоянно летают самолёты берегового базирования и противолодочные «каталины», — но неизбежный риск приемлем для истинного воина.

Но именно из-за этих проклятых гидросамолётов янки «И-58» несколько дней назад упустила прекрасную возможность атаковать обнаруженную крупную быстроходную цель, следовавшую куда-то на запад, к Тиниану. Спасибо радиометристам — они засекли патрульную «летающую лодку» вовремя, и субмарина ушла на спасительную глубину. Однако в подводном положении преследовать противника оказалось невозможно, — пешком не угнаться за скачущей во весь опор лошадью, — и Хасимото с сожалением отказался от торпедной атаки. Ещё в большей степени расстроились рвавшиеся в бой водители человекоуправляемых торпед «Кайтен», горевшие желанием как можно скорее отдать жизнь за обожаемого Тенно — императора.

На борту «И-58» «Кайтенов» было шесть. Торпеды эти — морской аналог лётчиков-камикадзе — скорее походили на миниатюрные подводные лодки, чем на торпеды в привычном смысле этого слова. В торпедные аппараты они не влезали, а крепились прямо на палубе субмарины. Непосредственно перед атакой — коль скоро такое решение принималось — водители через специальный переходной люк забирались внутрь своих мини-лодок, задраивались изнутри, отцеплялись от лодки-носителя, запускали работавший на перекиси водорода двигатель и отправлялись навстречу ими самими выбранной судьбе. Взрывчатки человекоторпеда несла втрое больше, чем обычная японская торпеда «Длинная пика», поэтому считалось, что вызванные взрывом этой торпеды разрушения подводной части атакованного корабля будут гораздо более значительными.

И похоже, так оно и было на самом деле. Удача улыбнулась японскому подводнику не далее как вчера: «И-58» нанесла удар двумя «Кайтенами» (их выпустили одну за другой) по одиночному крупному танкеру. Судно затонуло стремительно, словно у него разом вырвали всё днище, и Хасимото поздравил свой экипаж с первым боевым успехом.

Командир «И-58» отнюдь не обольщался. Он прекрасно понимал, что война проиграна, и что никакие его усилия уже не спасут Японию от неминуемого поражения. Но настоящий самурай гонит от себя прочь подобные ослабляющие дух мысли: есть долг воина, который надлежит исполнять с честью, не допуская при этом никаких недостойных колебаний.

Мотицуро Хасимото стал подводником по призванию. В военно-морском училище на острове Этадзима по традиции лучших выпускников направляли на тяжёлые артиллерийские корабли, а в авиацию и на подводные лодки посылали середнячков — удивительный факт для флота, первым создавшего ударное авианосное соединение, разработавшего тактику его боевого использования и применившего теорию на практике с потрясающими результатами! Недооценка же роли субмарин в будущей войне привело к их крайне нерациональному и неэффективному расходованию, а пренебрежение мерами противолодочной обороны — к колоссальным потерям в боевых кораблях и транспортных судах. В ходе войны на Тихом океане американские подводники собрали богатый урожай, устилая морское дно сотнями и сотнями потопленных ими японских кораблей.

Но даже в таких условиях японцы добились кое-каких успехов. Именно подводники прикончили авианосец «Йорктаун» у Мидуэя и авианосец «Уосп» у Соломоновых островов. Весь императорский Объединённый флот гордился командирами и экипажами этих лодок, достойными всяческого подражания.

А линкоры, укомплектованные отличниками, — линкоры, эти динозавры морской войны, — они утратили свою былую значимость, превратившись в грандиозные мишени для торпед и авиабомб, в дорогостоящий — и очень уязвимый! — символ военно-морской мощи страны. И всё-таки потопление такого бронированного монстра было и оставалось заветной мечтой каждого моряка-подводника[22], и Хасимото, до назначения на «И-58» побывавший командиром нескольких подлодок и заслуживший признания командованием своих высоких качеств офицера-подводника, не представлял собой исключения из этого общего правила.

…В 23.00 29 июля 1945 года поступил доклад от гидроакустика: зафиксирован шум винтов крупной цели, двигающейся встречным курсом. Командир скомандовал всплытие.

Первым вражеский корабль — визуально — обнаружил штурман, и тут же пришёл доклад о появлении на экране радара отметки-импульса. Поднявшись на верхний ходовой мостик, Хасимото убедился: да, на горизонте чёрная точка; да, она приближается.

«И-58» снова нырнула — совсем ни к чему, чтобы радиолокатор американцев тоже обнаружил лодку. Скорость хода у цели очень даже приличная, и противник легко сможет уклониться. А если враг их не заметит, то встреча неизбежна — курс цели ведёт её прямо на субмарину.

Затаив дыхание, командир лодки следил через окуляр перископа, как точка медленно увеличивается, превращается в силуэт, обретает размеры и форму. Да, крупный корабль — очень крупный! Высота мачт (с двадцати кабельтовых это уже можно определить) более тридцати метров, а это значит, что перед ним либо большой крейсер, либо даже линкор. Заманчивая добыча!

Вопрос: чем его бить? Вариантов два: либо разрядить в американца носовые аппараты шеститорпедным веером, либо использовать «Кайтен». Корабль движется со скоростью не менее двадцати узлов, значит, — с учётом ошибок при расчёте залпа, — можно надеяться на попадание одной-двух, максимум трёх торпед. На борту «И-58» не было самонаводящихся акустических торпед, подобных тем, что с сорок третьего года использовались немецкими подводниками в Атлантике, — такое оружие слишком поздно появилось у Императорского флота. Хватит ли пары «Длинных пик» для того, чтобы наверняка сломать хребет тяжёлому крейсеру?

«Кайтен» с его мощным зарядом надёжнее, да и система человеконаведения не менее — если не более — эффективна, нежели хитроумная техника, применённая германскими инженерами для их торпед «Цаункёниг». И кроме того, водители «Кайтенов», спеша погибнуть с честью, вели себя чересчур экспансивно, нервируя своим пылом остальной экипаж лодки. Настоящий подводник должен быть хладнокровен и спокоен, ибо малейшая ошибка одного может привести к тому, что лодка превратится в один просторный стальной гроб для всех. Поэтому Хасимото совсем не прочь был поскорее избавиться от смертников.

Оторвавшись от перископа, командир «И-58» бросил одну-единственную короткую фразу: «Водителям „го“ и „ро“[23] занять свои места!». У морских камикадзе — «Кайтенов» — не было имён, их заменяли всего лишь порядковые номера…

* * *

Полковник Пол Тиббетс меланхолично жевал резинку, провожая рассеянным взглядом редкие рваные клочки жиденьких облаков, проплывавшие под крылом четырёхмоторного «Б-29 Суперфортресс». Пока видимость прекрасная, и если этот чересчур сентиментальный для военного лётчика парень, майор Клод Изерли на своём разведывательном самолёте не ошибся, то такой же она будет и над целью. Полковник недолюбливал Клода за его чересчур гуманистические, по мнению Тиббетса, воззрения, но отдавал должное профессиональным качествам Изерли: пилот свою работу знал и всегда прекрасно её выполнял. Правда, если он не научится не распускать язык где не следует, то карьеру ему не сделать. Более того, майор наверняка нарвётся на крупные неприятности, непременно нарвётся. Ему бы проповедником быть, а не служить в бомбардировочной авиации!

К такому выводу полковник Тиббетс пришёл, став свидетелем бурного спора среди лётчиков, разгоревшегося в офицерском клубе авиабазы на Тиниане. Дело было в марте, вскорости после того, как стратегическая авиация ВВС США произвела налёт на Токио, применив в невиданных ранее масштабах зажигательные бомбы и канистры с только что изобретённым и входящим в моду напалмом. Эффект получился потрясающий: целые кварталы японской столицы, застроенные лёгкими деревянными домиками и плотно заселённые рабочими промышленных предприятий и их семьями, превратились в огненное море — в прямом смысле слова, жарко полыхающий напалм тёк по узким улочкам ручьями. Погибли — сгорели заживо — многие десятки тысяч мирных людей: старики, дети, женщины; целые районы Токио были выжжены дотла. И событие это вызвало живейший отклик среди пилотов «Б-29» — в армии страны, так гордящейся своей демократией, можно высказывать собственное мнение в неформальной обстановке (иногда).

Мнения разделились, и вот тут-то майор Изерли и показал себя во всей красе — такого вдохновенного красноречия Тиббетс не мог припомнить ни у кого из армейских капелланов, несущих солдатам слово божье. А смысл наполненной обличительным пафосом речи майора сводился к тому, что «так не воюют», что массовое убийство гражданских лиц является военным преступлением, и что исполнителей этой акции надо не награждать орденами, а судить. Скандал разгорелся нешуточный, ещё чуть-чуть — и пришлось бы вызывать военную полицию (слава Богу, обошлось). Удивительно, но факт: на майора не только не наложили никакого взыскания, но даже не отстранили от боевых вылетов. Правда, решение по этому вопросу принимал не полковник Тиббетс, а кто-то чином повыше (после этого даже пошли сплетни, что у Клода приятели чуть ли не в самом Конгрессе или даже в Сенате).

Что же касается самого полковника Пола Тиббетса, то у него ни на секунду не возникло сомнения в правильности действий маршала авиации Спаатса, отдавшего приказ о бомбардировках Токио и других японских городов.

Война — это занятие не для белоручек, и кто это решил, как «этично» и как «неэтично» убивать? Почему приканчивать — тем или иным способом — здоровых молодых парней (чьих-то, между прочим, сыновей, мужей, отцов) нормально, а лишать жизни стариков (которые уже своё прожили), детей-несмышлёнышей (даже не понимающих, что с ними происходит) или женщин (которые работают на войну, помогают фронту, в конце концов, просто спят с мужчинами, поднимая тем самым боевой дух солдат!) безнравственно?

А с военной точки зрения следует признать, что такой способ подрыва экономики Японии очень даже неплох. Что такое промышленность — рабочий, приставленный к машине. И если трудно разрушить машины, укрытые под землёй и рассредоточенные по всей территории воюющей страны, значит, надо убить рабочего. А если вместе с ним под бомбёжку угодят его жена и дети, так это «сопутствующие потери» (или «издержки производства», говоря языком бизнесменов). Отправлял бы семью куда-нибудь в горы или в заросли бамбука…

И вообще — чем больше джапсов[24] погибнет под американскими бомбами, тем меньше жертв будет среди американских солдат при высадке десанта на японские берега, тем раньше правители Японии поймут, что они проиграли, и капитулируют. А с такими чистоплюями, как майор Изерли, воевать можно до второго пришествия Спасителя, и каждый день жены и невесты в Штатах будут получать извещения о гибели своих мужей и женихов.

Ну вот, лёгок на помине… В наушниках сквозь шорох эфирных помех прорезался голос Изерли: «Бомбите первую цель!». Майор докладывал, что видимость в районе цели отличная и идеально соответствует условиям выполнения задания.

Конечно, командиру авиагруппы нет никакой необходимости самому отправляться на каждый одиночный боевой вылет, но такой вылет полковник Тиббетс пропустить просто не мог (даже если бы не получил приказа лететь лично). Он никогда не простил бы себе, если бы упустил поистине уникальную возможность — быть первым, кто сделает это. «Энола Гей»[25] — этому имени суждено войти в историю!

Из дюжины членов экипажа «Б-29» никто не знал деталей того, что им предстояло — даже сам полковник не владел информацией в полном объёме. Им объяснили, что предстоит первое боевое применение оружия принципиально нового типа, рассказали, как и что следует предпринять, чтобы самим не стать первыми жертвами этого нового оружия. Бомбометание производить с максимальной высоты, далее выполнить маневр уклонения с уходом от точки сброса на предельной скорости, удерживая её, точку, строго на продольной оси самолёта. В момент взрыва (по окончании отсчёта времени) всем надеть тёмные очки, если только какому-нибудь придурку не захочется гарантированно ослепнуть. Подробно растолковали всю последовательность приведения взрывателя бомбы в боевое состояние, разъяснили порядок снятия предохранителей. Бомбардировщик нашпиговали фото — и кинокамерами — даже посадили на борт дополнительных операторов. В общем, приняли все меры для того, чтобы довести градус мандражирования экипажа до предельно допустимого.

Сама же бомба оказалось такой негабаритной, что не влезала в бомбовый отсек «Б-29» — пришлось оставить створки бомболюка приоткрытыми. Это ухудшило аэродинамику самолёта, однако не настолько, чтобы ставить под сомнение возможность доставки «Малыша» (такое кодовое имя носила боевая бомба-первенец) к цели. Хорошо, что хоть с весом проблем не возникло — он был даже ниже допустимой величины бомбовой нагрузки «сверхкрепости».

Противодействия противника не очень опасались. На большой высоте тяжёлые бомбардировщики недосягаемы для зенитной артиллерии и малоуязвимы для истребителей, да и авиации у джапсов осталось всего ничего. Кроме того, дети Страны Восходящего Солнца уже настолько привыкли к налётам, что даже не объявляли воздушной тревоги при появлении над их городами одиночных американских самолётов-разведчиков.

…Утром шестого августа 1945 года створки бомболюка «Энолы Гей» открылись полностью, и в восемь часов одиннадцать минут над обречённым городом — Хиросимой — вспыхнул огненный шар диаметром в семнадцать метров и с температурой 300 000 градусов по Цельсию. Полковник Пол Тиббетс заранее (как учили!) надел тёмные очки: для человека, собирающегося прожить долго, забота о собственном здоровье вполне естественна.

Город сгорел — в пепел превратилось шестьдесят процентов зданий на площади около двенадцати квадратных километров, остальные дома были разрушены. «Хиросима выглядит так, словно её растоптал ногой злобный сказочный великан», — заявил командующий военно-воздушными силами союзников на Дальнем Востоке генерал Кенней, получив бесстрастные данные старательно выполненной операторами аэрофотосъёмки.

Вместе с жилищами сгорело свыше двухсот сорока тысяч человек — больше половины четырёхсоттысячного населения города. Кто-то из экипажа «Энолы Гей» пошутил, наблюдая какие-то чёрные ошмётки, летящие вверх в раскалённой клубящейся ножке атомного гриба: «Это возносятся на небеса души джапсов!». С чувством юмора у американцев всегда было o'кей…

А на каменном покрытии и парапете моста Айой — в эпицентре взрыва — отпечатались семь бледных теней. Хрупкая человеческая плоть не стала серьёзной преградой потоку испепеляющего света, но ослабила его ярость — совсем чуть-чуть. Поэтому поверхность камня там, где на неё в момент взрыва упали тени людей, выгорела чуть меньше, чем в остальных местах. Так и возник этот страшный групповой портрет-негатив на камне…

…Девятого августа вторая бомба — «Толстяк» — упала на Нагасаки. Общее число жертв атомных бомбёжек, считая искалеченных и умерших от лучевой болезни, достигло полумиллиона.

Третья планета системы Жёлтой звезды вступила в ядерный век.

* * *

Когда перевитая рыжим огнём и бурым дымом вода взметнулась над бортом «Индианаполиса», Чарльз Маквей подумал, что в крейсер снова угодил лётчик-камикадзе. Командир корабля не очень сильно ошибся…

Самолёт и «Кайтен» несли примерно одинаковое количество взрывчатого вещества, но воздействие подводного взрыва, усиленного гидродинамическим ударом по ничем не защищённому днищу, было гораздо более мощным. Крейсер сразу осел, содрогаясь под бешеным напором врывающегося в громадную пробоину моря (ближайшие к точке попадания водонепроницаемые переборки перекосились и лопнули), словно смертельно раненное живое существо. Больше половины его экипажа — те, кто находились в машинном отделении или спали в кубриках сном праведников, — погибло сразу же. Но как выяснилось немного позже, участь их была ещё не самой худшей.

В воде оказались более пятисот человек, в том числе и раненые. В воду попала кровь, а что может быть лучшей приманкой для акул? И акулы появились, и кружили вокруг находящихся в воде моряков, методично выхватывая всё новые и новые жертвы. А помощь всё не приходила…

Пока на Гуаме (откуда отбыл крейсер) и в заливе Лейте (где, как уже упоминалось, его вовсе не ждали) узнали, что «Индианаполис» не прибыл по назначению, пока отправили на поиски корабли и самолёты, пока нашли и подбирали уцелевших…

Из тысячи ста девяноста девяти человек, находившихся на крейсере в момент атаки «И-58», спасли триста шестнадцать. Восемьсот восемьдесят три человека погибли, из них очень многие — от зубов акул. Сколько точно — неизвестно, но восемьдесят восемь трупов, подобранных с воды, были изувечены хищницами; у многих выживших остались следы укусов.

«Индианаполис» стал последним крупным американским военным кораблём, потопленным в войне на Тихом океане, а по загадочности обстоятельств его гибели — первым. Наиболее интересно следующее: если бы не случайно отклонившаяся (из-за какой-то мелкой неисправности бортовой навигационной аппаратуры) от своего обычного маршрута патрулирования «каталина», загнавшая под воду «И-58», «Индианаполис» имел бы все шансы оказаться на дне морском на несколько дней раньше, то есть тогда, когда на его борту находились компоненты одной (или даже двух) атомных бомб. Тех самых, что были сброшены на японские города. Случайность — великая вещь!

Кэптен Чарльз Батлер Маквей уцелел при гибели своего корабля. Выжил — но только для того, чтобы попасть под суд по обвинению «в преступной халатности, повлекшей за собой гибель большого числа людей». Его разжаловали и выгнали с флота, но позднее министр ВМС вернул его на службу, назначив командующим 8-м военно-морским районом в Новом Орлеане. С этого поста он и ушёл в отставку четырьмя годами позже в звании контр-адмирала. Маквей вёл на своей ферме холостяцкий образ жизни вплоть до 6 ноября 1968 года, когда старый моряк покончил жизнь самоубийством — застрелился. Почему? Считал ли он себя причастным к трагедии Хиросимы и Нагасаки и виновным в гибели почти девяти сотен людей из экипажа «Индианаполиса»? Кто знает…

Командира «И-58» Мотицуро Хасимото, оказавшегося к концу войны военнопленным, тоже судили. Судьи пытались добиться от японского подводника ответа на вопрос: «Как же всё-таки был потоплен „Индианаполис“?». Точнее, чем он был потоплен — обычными торпедами или «Кайтенами»? От ответа зависело очень многое: если Хасимото применил «Длинные пики», то Маквей виновен в гибели своего корабля, а вот если в ход пошли человекоторпеды… Тогда почему-то обвинение в халатности с Маквея снималось, зато сам Хасимото автоматически переходил в разряд военных преступников. Пути американской Фемиды воистину неисповедимы… Понятно, что такая перспектива японцу совсем не улыбалась, и он упорно отстаивал свою версию потопления крейсера обычными торпедами. В конце концов, судьи плюнули и оставили упрямого самурая в покое.

В сорок шестом он вернулся в Японию, прошёл фильтрацию и успешно выстоял под напором настырных журналистов, страстно желавших знать «истинную правду» о ночи с 29 на 30 июля 1945 года. Затем бывший подводник стал капитаном торгового флота и побывал у тех же берегов, которые наблюдал через перископ во время войны. Уйдя на пенсию, Хасимото сделался бонзой в одном из синтоистских храмов Киото. Весьма символично (хотя бы потому, что умерший в 1905 году от укуса змеи в часовне-пагоде в городе Сэндай прадед Мотицуро тоже был монахом[26]). Бывший командир «И-58» написал книгу «Потопленные», повествующую о судьбе японских подводников (в войне на Тихом океане погибли сто тридцать японских подводных лодок и пятьдесят одна американская, а из пятнадцати однокашников Хасимото по училищу в Этадзима в живых осталось всего трое). Сам автор книги умер в 1968-м — в один год с бывшим командиром «Индианаполиса» (случайное совпадение?), — так и не рассказав всё о гибели этого корабля.

Судьбы тех людей, которые непосредственно приложили руку к разжиганию атомного огня над Хиросимой, сложились по-разному. Кто-то продолжал летать вплоть до выхода на заслуженный отдых, кто-то по окончании войны занялся иными делами. С чисто американским прагматизмом один из членов экипажа «Энолы Гей» сохранил и берёг в течение десятилетий предохранительные чеки от «Малыша». Когда же пришло время, предприимчивый бывший лётчик загнал эти сувениры за кругленькую сумму — недостатка в желающих их приобрести не наблюдалось.

Пол Тиббетс благоденствовал, не мучимый никакими угрызениями совести. Наоборот, он гордился собой и тем, что выпало на его долю, и вполне искренне считал себя чуть ли не национальным героем (следует признать, что он был очень даже не одинок в этом своём убеждении).

Трагичнее всех оказалась судьба бывшего майора ВВС Клода Изерли. Многие годы спустя он не раз просыпался по ночам, пугая домочадцев истошным криком: «Дети! Дети!», и в конце концов оказался в сумасшедшем доме. Вроде бы несправедливо — ведь не он же нажимал замыкатель электроцепи бомбосбрасывателя, — но так уж получилось. Видимо, сыграли свою роль какие-то скрытые особенности души этого человека, понявшего суть случившегося и не вынесшего тяжести этого понимания… Истина бывает очень жестокой.

* * *

Человек проснулся и резко приподнялся, словно подброшенный невидимой пружиной — одеяло отлетело в сторону. Сев на кровати, он какое-то время тупо вглядывался в темноту, прислушиваясь, как сердце бешено колотится о клетку рёбер. Сны обычно тают бесследно вскоре после пробуждения, но этот сон… Человеку казалось даже, что виденное им во сне продолжает раскручиваться в заполнявшей спальню темноте — прямо в воздухе. Начатый приснившийся разговор продолжался наяву — в сознании отчётливо прозвучало:

— Ты слишком тонко чувствуешь, человек, слишком — для своего времени и для того окружения, в котором явился. Подобные тебе Сущности всё чаще появляются в вашем Мире, и это хорошо. Хотя для вас самих этот дар зачастую мучителен… Вероятно, твоей Душе подобное испытание было необходимо. Не могу сказать точно — я не смотрела твою Ленту Перевоплощений.

— Я не понимаю… — пробормотал человек в живую тьму спальни.

— Не важно, — беззвучно ответил неведомый голос. — Посмотри …

И он увидел.

…Да самого горизонта — насколько достигал взгляд — тянулись бесконечные унылые ряды закопчённых руин. Уродливые останки того, что когда-то было домами, дворцами, замками, топорщились чёрными лохмотьями на бугрящейся грудами оплавленного камня, истерзанной огнём земле. Пламя уже умерло, но из ослепших глазниц окон, пустых, словно тщетные надежды, ещё сочились безмолвными криками боли дрожащие струйки тёмного дыма. Кое-где проступали пятна цвета растерзанного мяса — это из-под серого покрывала пепла выпирали груды битого кирпича. При каждом шаге нога тонула в прахе выше щиколотки, а под подошвой что-то омерзительно похрустывало, словно ломались высохшие кости. И тошнотворный запах тлена…

— Что это? И где… ЭТО? — потрясённо произнёс человек.

— Смотри, человек …

…Огромное чудовище ворочалось среди дымящихся мёртвых каменных джунглей, поворачивая безобразную голову, сплошь — от ноздрей до узких, горящих жёлтым огнём глаз — покрытую кроваво-красной чешуйчатой броней. Дракон вытянул вперёд мощную когтистую лапу — вздулись могучие мышцы, — другую, перетянул свою огромную тушу через обгорелый скелет многоэтажного здания — остатки стены рухнули под тяжестью исполинского длинного тела, подняв клубы белёсой пыли, — и снова замер, внимательно оглядываясь по сторонам, словно высматривая что-то…

— Он ищет Меч, — пояснил голос. — И если найдёт — первым, — то от всего этого Мира не останется даже таких развалин. Только горячий пепел…

…Чудище явно заметило нечто, поползло быстрее, толстые губы дрогнули, обнажая дёсны с громадными жёлтыми клыками, между которыми потекли нити липкой слюны пополам с горячим дымом. Дракон походя развалил бронированным плечом оказавшуюся на его пути покосившуюся, насквозь простреленную в нескольких местах и обглоданную огнём башню с выкрошившимися зубцами и… замер.

Прямо перед ним бессильно вытянулось тело другого монстра — точь-в-точь такого же, как и он сам, только коричневой масти. И это другая тварь издыхала — сил у неё хватило лишь на то, чтобы чуть шевельнуть башкой при появлении собрата-врага.

Красный ящер торжествующе взрыкнул, изогнул шею и вцепился в прерывисто пульсирующее горло своего коричневого двойника. Умирающий монстр забился, его когти заскребли по камням, громадные крылья — изломанные и усеянные дырами с обгорелыми краями — конвульсивно дёрнулись в тщетной попытке развернуться. Бесполезно.

Победитель не успокоился до тех пор, пока под его челюстями не хрустнули шейные позвонки, и пока не прекратились судорожные подёргивания коричневого тела. Отгрызя мёртвому врагу голову, красный зверь поднял заляпанную тёмной кровью морду и снова огляделся и принюхался. Потом он упёрся всеми четырьмя лапами, напрягся и перевернул гигантскую тушу дохлого родственника. Оглядев освободившееся место, красный дракон недовольно заворчал, подумал и начал рвать стальными кривыми когтями коричневое брюхо. Чешуя лопнула, уступая яростному напору, и наружу вывалились синевато-чёрные склизкие парящие внутренности. Не обращая ни малейшего внимания на вонь, чудовище принялось рыться в ещё тёплых потрохах, разбрасывая во все стороны ошмётки разодранной плоти…

— Он ищет — но не найдёт, — продолжал незримый собеседник человека. — Меча у Противопоставленных не было. Мы сделали всё, чтобы они его не получили.

…Дракон вдруг прервал своё занятие и подобрался. Где-то рядом послышались голоса — там шли люди. Дракон — удивительно бесшумно для своих размеров и веса — пополз, стелясь по земле. Но люди услышали: они знали, что за чудовища обитают в этих краях. И один из людей молниеносно выхватил из ножен меч — его лезвие вспыхнуло ослепительным огнём.

Красный дракон утробно зарычал. Он сел на задние лапы, порываясь встать на дыбы, — исполинские когти сжались, дробя в пыль каменные глыбы. Однако монстр не прыгнул: вероятно, он очень хорошо знал, какой клинок выхвачен.

Меч описал полыхающий нестерпимым горячим блеском полукруг, словно очерчивая границу, которую чудовищу не рекомендовалось переступать. Но в своём стремительном движении клинок прошёлся по чудом сохранившимся среди развалин цветам — нежные лепестки вспыхнули и рассыпались невесомым прахом — и зацепил маленькую белую птицу, только-только взлетевшую и приветствующую наконец-то наступающую весну песней. Огненный клубочек до земли не долетел — растаял в воздухе без следа…

Видение медленно меркло.

— Я всё равно не понимаю… — прошептал человек.

— Ты сделал то, что должно было быть сделано, — из темноты проступили контуры женского лица. — Вы просто ещё не доросли до понятий Высшая Справедливость и Высшая Целесообразность.

— Но мне больно! — почти закричал человек прямо в это лицо. — За что? Почему я? Там, над тем городом, были белые облака — круг из белых облаков, словно нимб над головой ангела… И что это за справедливость такая, когда сгорают дети!

В глазах невероятно прекрасной женщины — существа? — мелькнула тень сострадания. Всего лишь тень, и бездонные глаза на красивом неземной красотой лице вновь стали холодно-бесстрастными, как вечный лёд.

— Ты поймёшь — позже, человек. А пока просто смирись и не мучай себя: ты ни в чём не виноват.

Человек помотал головой, прогоняя морок, и потянулся к стоявшей на ночном столике бутылке с виски: если мерещится всякая чертовщина, хорошо помогает добрый глоток спиртного. И тут перед его глазами возникла другая картина — давно уже ему знакомая.

…В узких и раскосых глазёнках на скуластом, поднятом к голубому небу личике на кратчайший миг успевает отразиться блеск вырвавшегося на волю адского огня…

Бывший майор военно-воздушных сил Страны-между-Океанами Клод Изерли ничком рухнул на смятую постель, давясь рвущимся из сердца криком:

— Дети! Дети! Дети!

* * *

— Товарищ Сталин, по данным нашей разведки, американцы произвели успешное испытание нового оружия огромной разрушительной силы. Исходя из предыдущей информации, можно сделать вывод, что речь идёт об атомной бомбе.

Сталин промолчал. О чём он думал? Быть может, о том, что с идей экспорта мировой революции придётся повременить — хотя бы до того времени, когда атомное оружие появится у Советского Союза? Или о том, что ещё неизвестно, насколько эффективным окажется боевое применение этого нового вида оружия? Люди не умеют читать мысли, ведь они — не эски.

…На лице Вождя Обращённых не дрогнул ни один мускул, когда он выслушал официальное сообщение Гарри Трумэна об успешном испытании нового оружия — это уже не было для него новостью. И только вечером он коротко бросил внимательно его слушавшим:

— Надо поторопить Курчатова…

…В ответ на яростные нападки и обвинения «в низкопоклонстве и пресмыкании перед буржуазной наукой» (речь шла о ядерной физике), Курчатов резко заявил:

— Вам нужна бомба или идеология?

Никаких репрессивных последствий столь крамольное высказывание не повлекло (а советским аналогом генерала Гровса был не кто иной, как сам Лаврентий Палыч Берия). Красному Дракону была нужна Бомба — в первую очередь! — а не какая-то там идеология. И Обращённые прекрасно понимали, что от Курчатова во многом зависит, будет эта бомба сделана или нет.

* * *

— А не считаешь ли ты, Мудрая, что владение Мечом Демонов может подвигнуть Страну-между-Океанами на необратимые деяния? Народ этой страны ничуть не лучше иных племён Мира Третьей, и так же — а может быть, и в большей степени, — подвержен всем болезням взросления, через которые неминуемо проходят все Юные Расы.

— Да, этот клинок оказывает воздействие на владеющих им. Однако Захваченная страна скоро выкует свой собственный Меч — они уже поняли, насколько он важен.

— Обращённые получат Меч Демонов? — удивился Грольф. — Но это же…

— …неизбежно. Мир Третьей планеты идёт по техническому пути развития, а не по магическому (точнее, Путь один, только он бывает прямым и окольным). Что такое Меч Демонов в этом Мире — набор деталей и кнопка, которую может нажать кто угодно, и совершенствования разума не требуется — ведь бомба не заклятье. В техногенных Мирах контактирующие и обменивающиеся знаниями народы — а иногда и не контактирующие — создают те же самые приспособления. Появившись в форме устройства, Меч станет известен и другим достаточно развитым в техническом отношении странам этого Мира. Как ни парадоксально, но это пойдёт на пользу: войну начинают с целью победить, а не погибнуть. Взаимоуничтожение — это слишком изощрённый способ самоубийства, детей Третьей спасёт от этого шага обыкновенный инстинкт самосохранения, свойственный всему живому. Хотя с огнём они наиграются вдоволь, и за этим нам придётся следить.

А жители Страны-между-Океанам, — Селиана чуть помедлила, — да, они всё больше походят на избалованного всеобщим восхищением способного ребёнка: такое случалось и у нас до Великой Трансмутации, когда эски были ещё людьми. Тогда матери воспитывали детей за краткий срок отмеренного матерям бытия. И зачастую животный инстинкт материнства, не управляемый в должной мере незрелым сознанием, заставлял их считать своего дитятю верхом совершенства, которому всё дозволено: отнимать у других детей игрушки…

— …и конфеты… — подсказал Янтарноголубой Маг.

— …и даже кусок хлеба. Становясь подростком и набираясь сил, такой ребёнок претендует на роль общепризнанного лидера, на своё исключительное право диктовать всем другим, какую одежду им носить, как причёсывать волосы и в какие игры играть. В случае же несогласия сверстников с его диктатом избалованный — а такое имя очень скоро обретёт народ Страны-между-Океанами — может не задумываясь пустить в ход кулаки.

— Если будет уверен в том, что не получит сдачи, — мысленно проронил Грольф.

— Совершенно верно, — согласилась Глава Синклита. — После Большой войны появилась надежда на Исцеление народа Захваченной, а Меч Демонов удержит и Красного Дракона, и Избалованных от нападения друг на друга. Но, повторяю, следить за Миром Третьей планеты системы Жёлтой звезды теперь придётся вдвойне внимательно — ещё и потому, что оживились Технодети: они ведь отслеживают немагические Миры очень тщательно. И для них обретение обитателями Третьей Меча Демонов — это свидетельство того, что эта планета скоро может выйти на галактические тропы. Хорошо ещё, что Несущие Зло пока не проявились снова в этой области Познаваемой Вселенной.

Ни Грольф, ни Валькирии его действовавших у Третьей боевых семёрок, ни даже сама Верховная Мудрая ещё не знали о спящих Абсолютным Сном в развалинах Лабиринтов Коконах — ведь добросовестно опекавшая Руины Торис не сообщала ничего тревожного.

* * *

Белые змейки метельной позёмки с сухим шорохом скользили по вылизанным ветром до остроты лезвия ножа слежавшимся сугробам плотного снега. На сторожевых вышках мёрзли завернувшиеся в бараньи тулупы часовые, избегая касаться голой рукой автоматных стволов — вмиг лишишься лоскута кожи.

Голубые лезвия прожекторных лучей полосовали контрольно-следовую полосу, сооружённую по всем правилам пограничной службы. Её изредка нарушали звери, и каждый такой случай тут же сопровождался соответствующей реакцией охраны — лучше сто раз поднять ложную тревогу, чем прозевать одну настоящую.

Жители окрестных городов и сёл не задавались ненужным вопросом: а что же такое скрывается за рядами колючей проволоки — военный завод, воинская часть или очередной остров необъятного ГУЛАГа? В Стране Советов давно излечились от вредного для здоровья любопытства — мало ли запретных зон в огромной державе?

Древний русский городок Саров, сложившийся вокруг святого центра — Саровской пустыни, сменил имя. Арзамас-16 стал другим центром — центром по созданию советского атомного оружия, имевшим даже свою собственную систему ПВО.

В просторных залах, залитых мертвенным светом матовых ламп, работа шла круглосуточно. Меры секретности были приняты чрезвычайные (даже по меркам Советского Союза). Контакты с внешним миром для работающих в Арзамасе-16 свели до минимума — вплоть до того, что для не выезжающих в отпуск с территории сверхсекретного объекта, а отдыхающих здесь же работников предусмотрели материальное вознаграждение. Небывалое дело для зажатой в «ежовые рукавицы» страны, где привычным и наиболее эффективным методом считалось исключительно принуждение.

Исследования в области физики атомного ядра в СССР начались ещё в 1922 году, когда в Петрограде был создан Радиевый институт. В начале тридцатых английский физик Чедвик открыл нейтроны — инструмент для исследования ядра, и в Физико-техническом институте Иоффе организовал лабораторию ядерной физики, фактическим руководителем которой стал Игорь Курчатов. Один из «отцов» русской атомной бомбы Юлий Харитон в 1939 и 1940 годах, задолго до получения какой-либо разведывательной информации по разработке бомбы на Западе, вместе с Зельдовичем провел ряд расчетов по разветвлённой цепной реакции деления урана в реакторе, выяснил условия возникновения ядерного взрыва и получил оценки его огромной разрушительной мощи.

И в сороковом, и в сорок первом, и в сорок втором году советские физики били тревогу[27], взывали ко всем самым высоким инстанциям, — вплоть до самого Сталина — настаивая на немедленном развёртывании работ над ядерным оружием. Но все их призывы остались гласом вопиющего в пустыне: блокировка Хранителей действовала безотказно. И только в марте 1943-го на окраине Москвы начала создаваться «Лаборатория номер два», институт Академии наук, не имевший к этой Академии ни малейшего отношения. Возглавил работу над урановой проблемой Курчатов, он же привлёк к участию в ней весь цвет науки Советского Союза — всех ведущих физиков страны.

В сорок четвёртом году запускается первый циклотрон, с помощью которого был получен новый химический элемент — плутоний. Но по-настоящему горячка началась в сорок пятом, после слов Трумэна об испытании нового оружия, после невзначай оброненной Сталиным фразы: «Надо поторопить Курчатова» и после того, как два японских города сгорели вместе с их обитателями. Демонстрация оказалась очень убедительной, а Запрет эсков был снят, пока у лихих генералов Страны-между-Океанами не закружились головы от осознания невиданной мощи, попавшей к ним в руки. Тогда-то, в августе 1945-го, Сталин назначает куратором советской ядерной программы Лаврентия Берию. Машина завертелась — уж кто-то, а Лаврентий Палыч очень хорошо знал, как решать проблемы — в чём бы они ни выражались. Главным научным руководителем остался Игорь Курчатов.

Распоряжения Вождя были жёстки и лаконичны. «К вам одно требование: дайте нам атомное оружие как можно скорее» (Курчатову в Кремле в августе 1945-го, вскоре после возвращения из Потсдама). «Найти и разведать» (геологам, осмелившимся утверждать, что в СССР урана нет).

В сорок шестом году в «Лаборатории номер два» заработал первый в Советском Союзе исследовательский ядерный реактор, и уже строились заводы для производства и выделения плутония. Создавалась и прочая необходимая инфраструктура совершенно новой отрасли науки и техники — атомной. И шли потоком и обрабатывались аналитиками ценнейшие разведывательные данные со всего мира.

Весной 1946-го будущий директор ядерного центра Павел Зернов и будущий научный руководитель того же центра Юлий Харитон прибыли в Саров и решили: первая секретная атомная лаборатория будет построена в этом глухом городишке. Госбезопасность быстро и привычно оттяпала у Нижегородской области и Мордовской АССР двести квадратных вёрст земли и столь же стремительно создала здесь закрытую зону с закрытым городом.

Однако порядков, существовавших в многочисленных «шарагах», в Арзамасе-16 не было. Обращённые (и Берия в том числе) чутьём поняли, что в деле создания сверхоружия палку перегибать не стоит. А если не выйдет — расстрелять всегда успеем.

Вариант бомбы был выбран самый простой, — правда, и самый дорогой, — советская «РДС-1» («Россия делает сама») почти точно копировала американского плутониевого «Толстяка», раздавившего своей грузной тушей Нагасаки. Красный Дракон, не отыскав Меча в кишках Коричневого, поскрёб по заокеанским сусекам — и наскрёб. Секретные службы СССР выполнили свою задачу с блеском (не без помощи извне), и важнейшая и тщательно хранимая американцами тайна государственного значения уплыла к самому опасному врагу. Зачем, спрашивается, изобретать велосипед, когда можно…

Но узнать, как сделать — это ещё полдела. Нужны были люди, способные это сделать, — и такие люди в Захваченной стране были. И эти люди, выковывая Дракону Меч Демонов, свято верили в то, что они спасают свою страну.

* * *

29 августа 1949 года на полигоне под Семипалатинском, в спецказемате командного пункта, в десяти километрах от будущего эпицентра взрыва, доложили: «Рубильник цепи подрыва „изделия“ замкнут!». Секунды обратного отсчёта капали, словно капли воды в старинной китайской пытке: «Семь — кап…, шесть — кап…, пять — кап…» — приговорённые, говорят, сходили с ума от этого монотонного капания. Нервы у людей были напряжены так, что казалось — не выдержит бетон перекрытий убежища, растрескается и рассыплется струйками песка. В успехе вообще-то не сомневались, но червячок точил — все прекрасно понимали, что будет, если бомба не сработает: вот тогда-то уж враз припомнят и науку, и идеологию…

Точно при счёте «ноль» вспыхнуло зарево, и из земли выперло красную полусферу, похожую на восходящее солнце. Первенец (на Западе получивший имя «Джо-1» — Иосиф) появился на свет и завопил, заявляя о своём рождении. Царившее в подземном бункере напряжение лопнуло — Берия бросился обнимать Харитона и Курчатова.

Решётчатая металлическая башня, на верхней площадке которой был установлен заряд, попросту испарилась. На месте взрыва осталась гигантская воронка, точнее не воронка даже, а плоское тарелкообразное углубление, широкое и пологое, дно которого сплошь покрывал спёкшийся иссиня-чёрный шлак. Заранее расставленные на определённом удалении от эпицентра образцы военной техники (танки, пушки, самолёты, корабельные конструкции) перекорёжило так, как не привидится и в кошмарном сне; специально выстроенные здания и сооружения смело и разметало до состояния «восстановлению не подлежит».

Известие о том, что Советы успешно испытали свою атомную бомбу (неоспоримые доказательства этого были получены с помощью «летающей лаборатории» на борту самолёта «Б-29» и в результате специальной разведывательно-исследовательской операции под кодовым названием «Вермонт»), ошеломили Вашингтон. «Что же нам теперь делать?» — растерянно спросил Гарри Трумэн.

С 6 августа 1945 года (дата первого боевого применения американского ядерного оружия) до 29 августа 1949 года (дата первого испытания оружия советского) прошло больше четырёх лет. Все эти четыре с лишним года Америка монопольно владела Мечом Демонов, а через пару лет после Хиросимы располагала уже десятками (если не сотнями) готовых к использованию атомных бомб, обеспеченных средствами доставки — тяжёлыми бомбардировщиками.

Уже появилось на свет НАТО, уже прозвучала знаменитая речь Уинстона Черчилля в Фултоне, призывавшего мир к крестовому походу против коммунизма, уже началась «холодная война». Территорию Советского Союза окольцевал плотный пояс военных баз, с которых «Бэ-двадцать девятые» могли достичь любой точки Захваченной страны. Существовали и соответствующие стратегические планы: например, план «Дропшот» — удар шестью атомными бомбами по Ленинграду и восемью — по Москве. Однако планы так и остались только на бумаге — самолёты не взлетели.

Почему? Кроме атомного оружия, подкреплённого мощью стратегической авиации, Страна-между-Океанами располагала полным господством на море — военно-морской флот России в сороковые годы ни в коей мере не мог противостоять огромному американскому флоту, за несколько лет до этого не оставившему даже обломков от куда более сильного (по сравнению с советским) флота Островной Империи. В начале двадцатых, находясь под косвенным воздействием Потока Чёрной Волшбы, страны Запада не поняли, что за зверь ворочается на Востоке (догадались только наиболее прозорливые, вроде того же Черчилля), но в конце сороковых, вдоволь насмотревшись на повадки Красного Дракона…

Монстр уже подмял под себя пол-Европы, уютно расположился в Китае, запустил когти в Корею и во Вьетнам, а носивший очки президент Трумэн оказался к тому же ещё и политически близоруким, безоговорочно поверив своим физикам, считавшим, что для создания атомного оружия Советам потребуется, скорее всего, лет десять?

Или «проклятых империалистов» поразил острый приступ внезапного миролюбия и альтруизма? Или, быть может, «мировой пролетариат грудью встал на защиту первого в мире государства рабочих и крестьян»? Вряд ли… Пилоты американских бомбардировщиков выполнили бы любой приказ командования и сбросили бы бомбы на Москву и Ленинград точно так же, как они сделали это над Японией. Тогда что же?

Хранители не спускали глаз с вошедшей в переходный возраст Юной Расы Носителей Разума Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Проявление величия духа русского народа, спасшее его в годы Великой войны, имело и гораздо более серьёзные, далеко идущие последствия. Надежда на Исцеление, появившаяся у Верховной Мудрой, росла и крепла. И Маги Объединения Пяти Доменов отнюдь не намерены были приносить народ Захваченной страны в жертву амбициям Избалованных — тем более, что сами эти амбиции уже вызывали возраставшую тревогу у эсков.

* * *

…Эскадра в составе четырёх крейсеров флота Дальней Разведки галактиан, неся на борту полторы сотни скаутов, ушла в гиперпрыжок к звезде Орета Зет. Мнения членов Совета Правящих сошлись на том, что учитывая достигнутый обитателями Третьей планеты этой звезды уровень технического развития, пора заняться ими всерьёз…

…Дриада по имени Тллеа рассматривала диковинный цветок, выросший прямо из камня. Но мысли Магини занимала отнюдь не минутная забава. Её беспокоило, а правильно ли она поступила, начав Эксперимент? Посев Жизни, Привитие Разума, и тем более Толчок к Трансмутации, да ещё выборочной, — чародейства из разряда тончайших. И опасных… И Звёздная Королева Эн-Риэнанта совсем не придёт в восторг, узнав об этом деянии зелёной эскини. Впрочем, сожалеть в любом случае уже поздно — остаётся только ждать…

…Существа, дремавшие в Коконах — девять Носителей Зла, — шевельнулись. Полковник Эддарис, отбиваясь от синтагм Алых Магов-Воителей, неумолимо сжимавших облавную сферу, сумел улучить момент для того, чтобы послать Зов Пробуждения…

…Пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года в Захваченной стране умер Вождь…

…А дети — Юная Раса Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды — тем временем увлечённо играли в опасные игры…

Хроночасть пятая. На краю бездны

Глава девятая. Игры с огнём

Двигатели гудели ровно, словно в них — в каждом из восьми — сидело по какому-то очень сильному чудищу, волею неведомого чародейства подчинённому человеческой воле. Укрощённые и прирученные монстры соглашались нести громадный двухсотдвадцатитонный самолёт часами, но только при одном-единственном условии: чудовищ следовало своевременно и досыта кормить. А аппетитом эти крошки обладали отменным…

Командир бросил быстрый взгляд на пульт управления. Привычный глаз выхватил из десятков и сотен приборов, кнопок, тумблеров часовой циферблат. Так, половина десятого… И где же эта летающая колымага, «КС-сто тридцать пятый», волокущая в своём раздутом чреве жратву для моторных демонов? Судя по показаниям контрольных приборов, детишки уже просят кашки. Ага, вот и она…

«Б-52 Стратосферная крепость» и авиатанкер медленно сближались, выравнивая скорости и высоту полёта. Видимость была великолепной: ни облачка, ни клочка тумана, который так портит нервы пилотам во время выполнения сложных и ответственных маневров — а дозаправка в воздухе именно к таким и относилась. Далеко внизу, отделённая от серебристого брюха бомбардировщика девятью с лишним километрами прозрачной воздушной пустоты, раскинулась земля. С такой высоты она похожа на лоскутное одеяло, прошитое кое-где голубыми извилистыми ниточками рек. А почти половину видимого пространства заливал ультрамарин Средиземного моря. Красиво…

Командир стратегического бомбардировщика любил свою работу, и не только потому, что за эту работу ему очень хорошо платили. Когда паришь в необъятной небесной сини, и когда лёгкому движению твоих пальцев подчинена поистине дьявольская мощь такого самолёта, поневоле начинаешь ощущать себя чуть-чуть Господом Богом. Отсюда, с высоты, не различить невооружённым глазом даже отдельных домов там, на земле, не то что отдельных людей. Они кажутся тебе ничтожно малыми величинами, букашками, которых можно раздавить ногой — не заметив, что под подошву кто-то попал. Тем более что на борту «пятьдесят второго», ко всему прочему, имеются оч-ч-чень серьёзные игрушки — четыре штуки. И каждая из них — каждая! — способна в мгновение ока превратить весь во-о-он тот рай под крылом в пылающий ад — до самого горизонта.

Конечно, подобные мысли следовало хранить в тайне. Упаси Всевышний сболтнуть хоть что-то в этом духе: дойдёт до военных психологов, и тогда проблемы возникнут автоматически. Весь личный состав, так или иначе имеющий отношение к атомному оружию, — в том числе и экипажи «Б-52», выполняющих боевое патрулирование, — всегда жёстко контролировался. Тесты, проверки на скрытое пристрастие к наркотикам и алкоголю, последствия перенесённых заболеваний (даже вполне безобидных, вроде заурядной простуды), наследственность, сексуальная ориентация, нервные расстройства и стрессы, и прочее, и прочее… Понятное дело, когда парни в военной форме часами летают, сидя своими поджарыми спортивными задницами на мегатоннах, которые запросто могут обернуться мегасмертями, любые неприятные случайности следует исключить (или хотя бы свести к безопасному минимуму). Страшно даже подумать, что произойдёт, если какой-нибудь кретин, вообразивший себя карающей десницей Господней…

И всё-таки такие мысли грели (да ещё как грели!). Сладко ощущать подвластную тебе всеразрушающую мощь, которая и не снилась всяким там великим завоевателям минувших веков. Ради одного этого стоит летать, а если ещё учесть и многие другие сопутствующие обстоятельства (хотя бы ту же солидную заработную плату или раннюю пенсию по выслуге лет и налётанным часам — а полёты на боевое патрулирование учитываются особо). В своём же психическом здоровье командир был уверен — в манию его тайное самолюбование не перейдёт. Так почему бы ни потешить своё капризное «Я» осознанием собственного величия (пусть даже кратковременного)?

В конце концов, понимание личной значимости всегда было для человека такой же важной категорией, как и пришедшие от лохматых первобытных предков прочие потребности вроде еды или сексуальной удовлетворённости. В этом старик Дейл прав[28] (командиру стратегического «Б-52» по роду деятельности не требовалось знание трудов Карнеги, но, в отличие от большинства своих коллег по лётному ремеслу, этот пилот читал и ещё кое-что кроме уставов, наставлений и инструкций — что совсем не мешало ему быть на хорошем счету).

Возможно, любовью к небу и желанием стать военным лётчиком командир в какой-то мере был обязан своему отцу. Тот во время Второй Мировой войны летал на «доунтлессах» и «хеллдайверах» над Тихим океаном, топил японские корабли, отправляя их команды на корм рыбам. Мальчишка заслушивался рассказами отца о пылающих авианосцах, о плотных завесах зенитного огня, о лётчиках-камикадзе, взрывавшихся вместе со своими самолётами на палубах американских кораблей. И ещё отец завидовал — и не скрывал этого — тем парням, которые вели «Б-29 Сверхкрепость» к Хиросиме. Знал бы папаша, сколько Хиросим кроется в стальных цилиндрах, которые таскает в небе над Европой его отпрыск! Но ветерану не повезло — выжив среди вихря снарядов зениток и смертельной паутины пулемётных трасс истребителей «зеро», он разбился всмятку в тривиальной автомобильной катастрофе, которую сам же и устроил. Любил старик скорость…

Мысли командира текли ровно и спокойно, фоном, не мешая привычной работе, в нужный момент прячась в тень и освобождая мозг для принятия решения. А момент этот уже приближался — крылатая сигара заправщика перестала перемещаться относительно бомбардировщика, расположившись впереди него и чуть выше. Оба самолёта летели с одинаковой скоростью шестьсот километров в час и по отношению друг к другу стали теперь неподвижны. Пора.

Хищное перемигивание сигнальных лампочек на пульте говорило посвященному многое. Командир действовал быстро, чётко и правильно, с высоким профессионализмом опытного человека, выполняющего привычную и нравящуюся ему работу. В своём экипаже командир также был уверен. Они налетали вместе сотни часов, и пилот знал — парни не подведут.

Летающая цистерна «КС-135» выплюнула шланг, который гибкой подрагивающей змеёй потянулся к телу «стратофорта». До разъёма пятьдесят метров… Тридцать пять… Двадцать… Десять… Контакт!

Шланг вошёл в приёмное гнездо и зафиксировался. Полдела сделано, теперь по этой кишке-пуповине насосы заправщика погонят в утробу «Б-52» топливо — пищу для прожорливых ртов реактивных моторов. Бортовые приборы бесстрастно зафиксировали дату и время: понедельник, 17 января 1966 года, 09.52.

Надсадного жужжания насосов авиатанкера слышно не было — его глушили расстояние, звукоизоляция обоих самолётов и урчание двигателей. Только пульсирование шланга, прогоняющего через себя галлоны керосина, да медленно ползущие стрелки указателей говорили о том, что заправка началась и идёт полным ходом. Нормально идёт…

Командиру бомбардировщика вспомнилось шутливое высказывание бортмеханика, весельчака и балагура: «Чем отличается заправка самолёта в воздухе от заправки автомобиля на бензоколонке? Да только тем, что лётчик, в отличие от водителя, не глушит мотор!»

На секунду командир оторвал взгляд от приборной доски и взглянул через панорамное остекление пилотской кабины в бездонную небесную синь, перетекающую там, внизу, в лазурь моря, очерченную дугой побережья Испании. И в это время в привычное глазу освещение пилотского отсека плеснуло багровым. А потом по ушам ударил звук.

На огромном косом крыле стратегического бомбардировщика «Б-52 Стратофортресс» вместо одного из двигателей вспух огненный шар. Самолёт вздрогнул, на панелях заметались стрелки приборов и замигали красным злые глазки лампочек тревожной сигнализации; и по плоскости хищными змеями поползли-потекли жадные пламенные языки. Огонь стремительно выплеснулся вверх, в мгновение ока превратив заправочный шланг в пылающую нить, и вцепился в «летающую цистерну» беспощадными жгучими клыками.

— Покинуть борт! — выкрикнул командир в переговорник ларингофона, одновременно откидывая предохранительную крышку с кнопки аварийного сброса боезапаса. «Господи боже мой, — искрой метнулось у него в сознании, — четыре водородные бомбы!».[29]

Кнопка вжалась под пальцем легко и до упора.

Несколькими секундами позже, падая вниз и сжав вытяжное кольцо парашюта, пилот патрульного бомбардировщика, выполнявшего стандартный вылет, предусмотренный стратегической доктриной Запада, увидел, как его самолёт взорвался и превратился в грандиозный и жуткий фейерверк. И среди стекающих струй огненного дождя один за другим распускались серовато-белые цветы парашютных куполов.[30]

Земля приближалась плавно и медленно, словно подставляя ласковые ладони своим озорным ребятишкам, слишком увлёкшимся опасными играми. Раскачиваясь на стропах, командир искал среди парашютов лётчиков другие, более крупные купола, несшие к земле другой, гораздо более тяжёлый и гораздо более опасный груз. Пилот увидел только два таких купола, и ему показалось, что все его внутренности мгновенно заледенели. Два, всего лишь два, а не четыре! А это значит, что два парашюта либо не раскрылись, либо лопнули стропы, либо купола сгорели — огня с неба падало предостаточно. И поэтому каждый следующий миг может стать последним мигом, и мягкий солнечный свет мгновенно может смениться другим, слепящим и беспощадным убийственным светом смертоносного рукотворного солнца.

Успокаивало одно — почувствовать человек ничего не успеет: он сгорит молниеносно, как вспыхнувший порошок магния, сгорит быстрее, чем нервные окончания успеют передать в мозг сигнал о боли. Слабое, но всё-таки утешение…

Именно потому командир не испытал ужаса, когда увидел выросший на земле багрово-чёрный гриб — настоящий взрыв органы чувств и сознание не отметили бы. Понимание пришло секундой позже — это взорвался рухнувший на берег заправщик (всего-то!). А вот ему, похоже, придётся купаться — ветер сносит парашют в сторону моря. Хотя следует признать, что водная купель всё-таки несколько приятнее купели огненной, тем более термоядерной. Вода в Средиземном море тёплая, погода прекрасная, акул здесь не водится, да и у берега наверняка крутятся десятки рыболовных судёнышек. Вот, кстати, и одна из таких посудин — чуть ли не под самыми его ногами. Если постараться, то можно сесть к ней прямо на палубу. Хотя нет, в море плюхнуться безопаснее — глупо вывихнуть ногу или сломать ребро после того, как ты благополучно выпрыгнул из взрывающегося бомбардировщика и пролетел по небу пять с лишним миль…

Капитан el barco de pesca[31] Франсиско Симо наблюдал весь впечатляющий спектакль из первого, так сказать, ряда. Он видел расплывшуюся в небе огнистую кляксу, расплескавшую во все стороны горящие брызги, словно карнавальная шутиха, и слышал рокот взрыва. Но, конечно, рыбак из маленького городка, скорее даже деревушки Паломарес и помыслить не мог, что за птичка такая подпалила себе пёрышки над их голубятней,[32] и что за червячка она несла в своём клювике.

Утро было обычнейшим, утро понедельника, который всегда и везде по праву считается днём тяжёлым. Франсиско пришлось затратить некоторые усилия, чтобы вернуть к реальности Гонсалеса, который явно мучился от последствий передозировки того, что он принял вчера на грудь в одной из bodegas[33]; а красавчику Мигелю даже пришлось слегка дать по шее, дабы согнать с его лица осоловело-мечтательное выражение, несомненно навеянное воспоминаниями о какой-нибудь очередной пылкой chica[34], с которой Мигель провёл воскресный вечер и последовавшую за этим вечером ночь.

А рыба — она, рыба, ждать не будет. На утреннем лове время дорого, надо успеть наполнить трюм живым трепещущим серебром, которое затем превратится в приятное для глаза посверкивание монет. Деньги первичны, а удовольствия вторичны: Франсиско давно усвоил эту нехитрую жизненную философию и строго ей следовал.

Однако сейчас он поневоле отвлёкся — ему не часто доводилось наблюдать воочию впечатляющее зрелище авиакатастрофы (если быть совсем уж точным, то никогда ещё не доводилось). Капитан Симо внимательно следил за опускающимися с небес куполами парашютов, особенно за теми, которые явно сносило в море. До берега около пяти миль, и лётчикам будет несколько затруднительно добраться туда вплавь.

Но первым — всего в какой-нибудь сотне метров от борта — приводнился не человек. Под огромным серым куполом висел металлический цилиндр длиной несколько метров и весом (на глаз) несколько тонн — парашют этот снижался гораздо быстрее других.

Капитан изумлённо проводил взглядом затонувший предмет, утянувший за собой в глубину без видимого сопротивления весь парашют, и по многолетней привычке ориентироваться в море запомнил место падения странного груза. Потом он развернул свою маленькую шхуну и направился туда, где снижались три других парашютных купола. Эти купола несли к поверхности моря людей — фигуры их уже ясно различались в прозрачном и чистом воздухе, — а потерпевших по всем человеческим и божьим законам положено спасать.

* * *

Из четырёх Н-бомб, аварийно сброшенных с борта горевшего «Б-52», до земли безопасно — на парашютах — долетели две. Погружение одной из них в пучину моря наблюдал капитан Симо, вторая шмякнулась на помидорные грядки, и просторный шёлк парашютного купола укутал громоздкий металлический цилиндр. Но две другие врезались в землю на огромной скорости, набранной за счёт ускорения свободного падения.

Инициирующие заряды обычного взрывчатого вещества — тротила, предназначенные для мгновенного сближения разделённых частей обогащённого урана-235 и оружейного плутония-239 в общую массу, превышающую критическую, сдетонировали от силы удара, взорвались, но… Атомного взрыва, чудовищная температура которого в свою очередь запустила бы неуправляемую реакцию термоядерного синтеза — водородный взрыв, не произошло. Сдвигающие заряды-детонаторы активировались-сработали не синхронно, и в результате ядерную взрывчатку разметало-распылило окрест вместо того, чтобы сжать её в дьявольский шар — в эмбрион ядерного пекла. Потом, правда, американцам пришлось вывезти из Испании полторы тысячи тонн заражённой почвы и злосчастных помидоров, но это уже мелочи по сравнению с тем, что могло случиться.

…Эскадра из восемнадцати кораблей под командованием контр-адмирала Уильяма Гэста, заместителя командующего ударными силами флота в Южной Европе, почти три месяца утюжила море у берегов Испании. Сто тридцать военных аквалангистов и новейшее оборудование для подводных работ — батискафы «Триест-II» и «Дип Джип» и специальные аппараты «Кабмарин», «Элвин» и «Алюминаут» — добросовестно и упорно процеживали воду и шарили по дну. На свет божий извлекли несколько сотен обломков весом от фунта до десяти тонн, но желанной бомбы — той самой, четвёртой, — среди них не было. И только когда военные наконец-то вняли настойчивым свидетельским показаниям капитана Симо, который точно запомнил место падения в море серого парашюта, фортуна им улыбнулась.

«Элвин» обнаружил опасную игрушку 15 марта 1966 года. Через восемьдесят минут после погружения, когда «Элвин», следуя изгибами крутого каньона, достиг глубины 777 метров, экипаж аппарата увидел в иллюминатор парашют водородной бомбы, накрывший собой зловещий трёхсполовинойметровый цилиндр диаметром в двадцать четыре дюйма.

Люди, увидевшие «Роберта» (такое кодовое название присвоили объекту поиска) глазами телекамер, молчали. Криков восторга не было, поскольку бомба покоилась в донном иле на склоне подводного ущелья, в опасной близости к краю недоступной расщелины. Если она туда соскользнёт…

Были многократные попытки «Элвина» и «Алюминаута» зацепить парашютные стропы тросами с корабля, и после каждой такой попытки упрямая бомба всё ближе пододвигалась к обрыву. Через трое суток эти потуги прекратили.

Потом пришёл четырёхдневный шторм, и корабли качались на волнах, ожидая у моря погоды.

Со второго захода «Элвин», промаявшись сутки, зацепил всё-таки блудное дитятко якорем. Спасательное судно «Хойст» начало подъём, но через какую-то сотню метров вверх по склону подводной горы нейлоновый трос перетёрся об острую лапу якоря и оборвался. «Роберт» закувыркался вниз по направлению к расщелине и глубоко зарылся в донный ил.

Новое свидание — после очередного шторма — состоялось уже на глубине в 870 метров. К счастью, к парашюту успели прикрепить маяк-ответчик, и «Алюминаут» относительно легко нашёл бомбу по его сигналам. И снова начались старания зацепить «Роберта» за сбрую.

Большинство из занятых в поисково-спасательной операции людей уже свыклись с мыслью, что они имеют дело с чудовищно опасной штукой, пребывающей в безопасном состоянии. Сыграли свою роль разъяснения специалистов, в один голос твердивших, что бомба абсолютно инертна, что взрыва произойти не может в принципе, и что все усилия предпринимаются только лишь для того, чтобы не оставлять на морском дне железяку с радиоактивной начинкой, каковая представляет собой угрозу для окружающей среды гораздо большую, нежели нефть с танкера «Торри Каньон», севшего на рифы Семь Камней и загадившего в результате многочисленные пляжи Франции и Англии.

И только очень немногие из посвящённых понимали, что везение, имевшее место в случае с двумя разрушившимися бомбами, может и не повториться.

Однако судьба хранила благосклонность. Бомба не рухнула в подводную пропасть и не напоролась там на ждущий каменный клык, контакта с которым было бы вполне достаточно для того, чтобы дремлющая в стальном цилиндре испепеляющая дьявольская Сила проснулась. В конце концов гирлянду «бомба-парашют-подводный аппарат» извлекли из тёмной глубины, и тогда люди (особенно те, которые знали) вздохнули с облегчением: можно ставить точку.

Утром 7 апреля пролежавшую на дне 79 суток 22 часа 23 минуты Н-бомбу вытащили и ещё через 1 час 29 минут обезвредили. Паломаресский инцидент завершился благополучно. Восемьдесят четыре миллиона долларов (стоимость самой дорогостоящей подводной спасательной операции XX века) — это не слишком высокая цена за невоплотившийся термоядерный кошмар.

А через два года и четыре дня, 21 января 1968, другой «Б-52 Стратофортресс» загорелся в воздухе над Гренландией, недалеко от Туле. Экипаж покинул самолёт, который ударился о лёд с большой скоростью и взорвался. Произошла детонация взрывчатого вещества в четырёх водородных бомбах, находившихся на борту: снова несинхронная детонация. Плутоний распылился на значительной площади ледяной поверхности, но поскольку помидоры в Гренландии не растут, а общественное мнение эскимосов можно не принимать в расчёт, то на сей раз глыбы радиоактивного льда с самого большого в мире острова не вывозили.

Детишки продолжали с упоением играть с огнём. Если самопал-поджига в мальчишеских руках способен в худшем случае оставить изобретателя без глаз, то игры с чудо-оружием, способным обратить в дымящиеся руины весь дом, населённый многими семьями, требуют неусыпного внимания взрослых. Но вся беда в том, что эти самые взрослые — пусть даже очень трепетно относящиеся к своим воспитательским функциям — иногда в суматохе иных дел могут отвлечься и прозевать критическую ситуацию…

* * *

Джеймс с такой силой опустил увесистый гранёный стакан на стойку, что Дэвид всерьёз забеспокоился за её сохранность. И за пальцы Джеймса — парень он крепкий, и стекло запросто может хрустнуть в его лапе. Вообще-то потемневшее от времени и от бесчисленного количества пролитого на неё за долгие годы существования бара спиртного деревянное (под старину, под легендарные времена покорения Дикого Запада) покрытие стойки видало виды: в неё бились и кулаками, и головами (бывало, что и рукоятками «магнумов»). И всё-таки…

Интересно, почему власти терпят заведение со столь сомнительной репутацией здесь, в Норфолке, совсем недалеко от пирсов, возле которых дремлют громады атомных субмарин и авианосцев Атлантического флота Соединённых Штатов Америки? Ведь тут случаются и драки (почти ежевечерне), и поножовщина, и даже перестрелки. А уж о том, чтобы прикупить травки или там порошка… По углам за полутёмными столиками скучают шлюхи, раскрашенные, как индейцы-сиу на тропе войны, и вертлявые женоподобные мальчики с подведёнными глазками и жеманными манерами — удовольствия на любой вкус. Сейчас ещё рановато, час проституток обоего пола придёт позже, но они уже все в полной боевой готовности, как истребители-перехватчики «Томкэт» во время воздушного патрулирования.

А может, потому и терпят, что людям в военной форме, по роду работы постоянно общающимся со всевозможными изощрёнными смертоубийственными приспособлениями и слишком хорошо представляющими себе всю хрупкость человеческой жизни, просто необходимо время от времени сбрасывать накопившееся нервное напряжение. Разрядка им требуется, причём разрядка на грани риска этой самой жизнью. А то как бы чего не вышло…

Вон, даже обыватели, тихо-мирно протирающие штаны в банках и офисах и надёжно защищённые от превратностей судьбы уютной скорлупой прекрасно организованной социальной системы (важно занять в этой системе соответствующее способностям место) сытого (пожалуй, чересчур сытого) общества всеобщего процветания и благоденствия, и те обожают кровавые боевики, фильмы ужасов и фильмы-катастрофы. Нервишки желают щекотки! Так что эту грязную забегаловку можно с полным правом отнести к категории лечебно-терапевтических учреждений…

— Я рассказал тебе чистую правду, Дэйв, — хриплый шёпот Джеймса вернул журналиста Дэвида Келли к действительности и оторвал от размышлений на социально-философские темы, — почему ты мне не веришь? Она была живая — стоило мне протянуть руку, и я мог бы до неё дотронуться… Но при этом…

— Ну с чего ты взял, дружище, что я тебе не верю? — Дэвид успокаивающе положил руку на плечо приятелю. — Просто твоя история настолько необычна, что…

— Fuck! — дернулся тот, сбрасывая руку Келли. — Если бы ты был там, в хранилище… Ну неужели ты — ты, с которым я знаюсь столько лет, — решил, что у меня вывих мозга?

Да, они знали друг друга давно — ещё со времён Ноева ковчега, как иногда шутили оба. Они вместе учились в школе в Пенсильвании, вместе её закончили, были студентами одного и того же университета. Играли в бейсбол в одной команде, танцевали на молодёжных вечеринках, вместе ухлёстывали за девчонками, причём предпочтение отдавалось паре подружек. Их пути разошлись уже потом — Келли с головой окунулся в журналистику, а Джеймс Эшвуд нежданно-негаданно отправился служить в военно-морской флот.

«Ну бакалавр, ну и что из этого? — объяснял Джеймс другу. — Ну не лежит у меня душа к размеренности и стереотипности: карьера, накопление сбережений, дом в кредит, машина в кредит, жена, дети, пересуды с соседями, корпоративные party с коллегами по фирме, отпуск на Великих озёрах, страховки, трепетная забота о здоровье, диета, борьба с избыточным весом, осторожное отношение к случайным связям из-за боязни заразиться СПИДом или из опасения быть обвинённым в сексуальных домогательствах, выборы мэра и телевизор по вечерам! Тьфу, тоска зелёная! Тебе охота рыться в грязном белье и гоняться за сенсациями для пускающих слюну любителей сплетен, а мне это не по нутру! И потом, война и военная служба — это удел настоящих парней!

Мы зажирели, забыли, как наши предки отстреливали краснокожих там, где теперь города и диснейленды; как наши деды драли задницу самураям; как наши отцы били морду красным везде, где те осмеливались высунуть нос… А мир этот — он ведь ничего не забывает. Он глядит на нас, на американцев, завистливо и неласково, и только и ждёт случая укусить. Так что я иду на флот, Дэйв».

Они продолжали дружить, и время от времени встречались, хотя встречи эти были редкими: Дэвид Келли мотался по стране и по всему миру, подгоняемый жаждой высоких гонораров и желанием прославиться, а Джеймс Эшвуд служил на ударном авианосце «Эйзенхауэр» и по полгода находился далеко от американских берегов. Дэйв не знал точно, чем именно занимается его приятель на корабле, — Джей рассказывал, но Келли не очень его понял. Что-то связанное с вооружением — бомбы, ракеты, прочие милые игрушки: их получение, хранение, консервация-расконсервация, подготовка к боевому использованию, меры безопасности. Друзья общались заочно — в век Интернета и мобильной связи это особой сложности не представляло — и старались по мере возможности видеться. Их почему-то тянуло друг к другу, хотя слово «дружба» не очень-то вязалось с прагматичными годами конца второго и начала третьего тысячелетия от Рождества Христова.

С началом военных действий — а «Эйзенхауэр» отправился в Персидский залив задолго до этого, едва в воздухе запахло порохом, и в речах политиков замелькали словосочетания «диктаторский режим» и «Шок и трепет», — общение это сделалось подцензурным. Поэтому Дэвид Келли с нетерпением ждал возможности встретиться с Джеймсом Эшвудом и поболтать с ним с глазу на глаз. Самому Келли, несмотря на все его старания, так и не удалось отправиться фронтовым корреспондентом на Ближний Восток, о чём он весьма сожалел: ведь именно на таких «горячих» материалах и делают и деньги, и карьеру.

И вот они встретились — в этом гадюшнике, куда и полиция-то не слишком любит захаживать. Полицейские ведь тоже люди, и тоже дорожат своей шкурой. Предчувствие не обмануло Дэвида — старый друг действительно принёс ему горячий материал, но материал этот оказался настолько горячим, что журналист рисковал сам обжечься, возьмись он за него. Минимум, что ему обеспечено, так это придирчивое обследование у психиатра, а максимум — обвинение в антипатриотизме со всеми вытекающими отсюда последствиями. Демократия демократией, но очень многие весьма серьёзные (и даже известные!) люди уже потеряли высокооплачиваемую работу и положение в обществе из-за своего высказанного вслух неодобрения позиции президента по иракскому вопросу.

— Плесни-ка мне ещё, приятель! — услышал Дэйв. Э, да старина Джей, кажется, решил надраться! Но надо отметить, что место для этого он выбрал далеко не самое удачное…

— Послушайте-ка, лейтенант Эшвуд, — преувеличенно серьёзно произнёс Дэвид, наблюдая, как Джеймс вливает в себя виски, — не кажется ли вам, что наш очень содержательный разговор целесообразнее продолжить где-нибудь в более уютной обстановке, а?

— Пошёл к чёрту в задницу! — огрызнулся Джеймс. — У меня есть желание напиться до полной потери мироощущения, и я этого непременно добьюсь. И мне плевать, составишь ли ты мне компанию в этом мероприятии или нет!

— Джей, — негромко сказал Келли, приблизив лицо к покрасневшей физиономии друга, — я вовсе не собираюсь тебя отговаривать от этого увлекательного занятия, более того, я с удовольствием поддержу тебя, но только в другом интерьере. Я даже выслушаю всю твою историю снова, от начала до конца, и запишу её на диктофон. Пойдём, я остановился в гостинице неподалёку, и в моём номере запросто хватит места нам обоим. Идём, а то на нас уже начинают обращать внимание. Тебе это нужно?

В помутневших глазах Эшвуда блеснула искорка понимания, он кивнул и сполз с высокой табуретки. Проделывая этот акробатический этюд, Джеймс пошатнулся и едва не грохнулся на пол — Келли еле успел поймать его за ремень брюк.

— Помощников и сочувствующих не требуется! — пресёк Дэвид поползновения двух неопределённого пола молодых людей, направившихся было к ним. — Транспорт у нас свой!

С этими словами журналист сунул правую руку за отворот куртки недвусмысленным движением, и парни молча отступили.

— Вот так-то лучше… — пробормотал Келли, эскортируя с трудом удерживающего равновесие приятеля прямиком к выходу. — Выпивки у меня, кажется, хватит на весь экипаж «Эйзенхауэра», у Джеймса отпуск до послезавтра, да и дел завтра никаких. Можно даже… Джей, а не прихватить ли нам пару во-о-он тех кисок? Вспомним былое? Тебе-то уж совсем не помешало бы!

Эшвуд с трудом сфокусировал взгляд на двух девицах в шортах с бахромой и в маечках-топиках на голое тело, разглядывающих обоих друзей блестящими от узкопрофессионального интереса (и от наркотиков) глазами и помотал головой.

— Нет, Дэйв… После того… После кого я видел… там… Мне почему-то… Я боюсь… женщин… Она следит… за мной…

* * *

Камчатку — хоть и лежит она на широте средней полосы России — трудно назвать местом с хорошей погодой. Тело полуострова, похожего на зазубренный наконечник исполинского гарпуна, вонзившегося в могучую спину Тихого океана, греет подземный жар, прорывающийся через широкие жерла вулканов и узкие скважины гейзеров, но холодным ветрам, набегающим с моря, он не помеха. Ветер течёт по улицам города, вползает во все щели, пробует на прочность стены домов и хрупкие стёкла окон. Даже здесь, в центре, — на Пятаке, как его иногда называют, — у озера, заслонённого кряжистыми плечами нависающих над Петропавловском сопок, ощущается дыхание ветра, заставляющее поплотнее закутаться и прикрыть лицо.

Молодая женщина в шубке и в белом шерстяном платке, спешащая к автобусной остановке, зябко вздрагивала. Уколы ветра заставляли её опускать голову и прятать нос в тёплую шерсть и в мех воротника. Вот тебе и Восьмое марта, праздник весны… Хорошо хоть снега нет, да ногам не холодно в сапогах! Вот если бы она, как последняя дура, вырядилась бы в туфельки… Это вам, девушка, не Севастополь!

Севастополь… А ведь они должны были поехать именно туда — Коля, как отличник, имел право выбора. И место на Черноморском флоте было, а лодки — так они везде лодки! Так нет, поступил по-своему, совсем не принимая в расчёт её, Юли, мнение… «Черное море — это не море, — заявил Николай молодой жене. — Там за борт плюнешь — плевок обязательно угодит на плешь кому-нибудь из разлёгшегося на пляжах высокого начальства. Это во времена Ушакова и Нахимова Черноморский флот был истинно боевым, встречавшим врага на южных границах России, а теперь… Мышеловка, которая захлопывается одним поворотом ключа в замке Босфора! Моряк должен дышать солёным ветром океана!». Да уж, чего-чего, а этого самого ветра здесь — дыши не хочу…

Тут, на краю земли, в богом забытых местах, в укромных бухтах таились китообразные тела подводных лодок, среди которых всё больше становилось настоящих крейсеров, оснащённых атомными реакторами. Ворота в океан распахнуты настежь, — никакими сетями не перекроешь, — поэтому и стал Тихоокеанский флот (на пару с Северным) одним из двух основных ударных флотов Советского Союза. И хищные железные чудища, вылупившиеся из отложенных Драконом по всем берегам огромной страны яиц, одно за другим уходили на долгие месяцы за горизонт. Куда — этого семьям знать было не положено. «В автономку», «на боевое дежурство» — вот и вся информация. Ни проводов, ни встреч — это появится потом, лет через тридцать, когда юные жёны молодых офицеров-подводников сделаются бабушками (если, конечно, раньше не станут вдовами). В «холодной войне», как и в любой другой, бывают потери…

И куда это запропастился этот треклятый автобус? Холод нахально лезет под одежду, пробирается к телу — этому наглецу пощёчину не влепишь… А потом ещё долго трястись в дребезжащей железной коробке… И куда? В пустую комнату в военном городке, с минимумом мебели и соседями, чьи интересы — в подавляющем большинстве — не простираются дальше сплетен и выпивки. И так день за днем, которые похожи друг на друга, словно капли воды, текущей из прохудившегося крана на кухне… И одиночество, одиночество, от которого хочется выть… И неизвестность: где он, что с ним, и когда распахнётся обшарпанная дверь, чтобы можно было броситься навстречу, обнять и прижаться щекой к его щеке… А ей всего-то двадцать два года, а за границей казармы кипит жизнь, где столько интересного и соблазнительного… Ну где же этот автобус!

А ведь можно было бы не стоять тут и не мёрзнуть, ожидая старенький «пазик», словно манны небесной. Можно было остаться там, где свет, и тепло, и музыка, и разгорячённые вином люди. И ведь ей предлагали остаться — да ещё как предлагали!

На праздничный вечер на судоремонтном заводе Юлю зазвала Клава, её, в общем-то, случайная подруга, с которой они познакомились в очереди в универмаге, когда там выкинули (такое случалось довольно редко) что-то дефицитное — женские сапоги, кажется. Клава расположила Юлю к себе своей неуёмной жизнерадостностью и бесхитростностью — качествами, которой самой Юлии не хватало. Они стали встречаться время от времени (времени у Юли хватало), хотя были очень разными людьми с разным уровнем интересов. Клавдия работала в заводской администрации, и всегда была в курсе всех новостей Петропавловска-Камчатского. Для Юли, задыхавшейся в душной неизвестности военного городка, подруга сделалась чем-то вроде бюро ТАСС камчатского масштаба. И ещё Клава была в свои неполные двадцать пять разбитной бабёнкой, что называется.

Выскочившая замуж в семнадцать, она развелась в восемнадцать, и с той поры вела свободный образ жизни, без лишних угрызений совести подкинув шестилетнюю дочку бабушке — своей матери, жившей в маленьком домике в Елизово, пригороде и аэропорте Петропавловска. «Эх, Юлька! — говаривала Клава. — Нам ли, камчатским бабам, да горе горевать? Мужиков тут — пруд пруди: хоть беленьких, хоть чёрнявых, хоть рыжих, хоть в мелкую крапинку! И моряки, и рыбаки, и старатели, и геологи, и любые-прочие, до баб охочие! А нас-то, красавиц свободных, — раз, два и обчёлся! Подолом помаши, да даться не спеши, а там из любого мордатого-женатого верёвки вей! Всё забудет и ручной будет, как пёсик на цепочке!». Юлии не слишком нравилось такое легкомыслие, но беззаботность Клавы, жившей сегодняшним днём, словно пичуга весной, невольно подкупала. Клавдию же, в свою очередь, привлекала в Юле цельность её натуры и внутренняя сила, не сразу бросающаяся в глаза.

«И чего ты будешь киснуть в четырёх стенах? — уговаривала Клава подругу. — Восьмое марта как-никак, нашей сестры праздник! Что, лучше в окошко на туман смотреть да подушку ночью грызть? Тоже мне, занятие… Успеешь ещё! Пойдём, у нас весело будет!». «Слушай, Клав, — отнекивалась Юля, — да как ты не понимаешь: я люблю своего мужа! Он там, в море, только-только ушёл, а я что, тут же буду здесь кому-то глазки строить? И потом, у нас в военном городке такие мегеры — чего не было, и то наплетут! Как я ему потом в глаза посмотрю?». «А я что, тебя на блуд подбиваю, что ли? — округлила глаза Клавдия. — Это, подруга, дело добровольное! А вот только сиднем сидеть тебе вовсе не по годам, так тебе и скажу! Бабий век короток — когда ещё покрасоваться, на людей посмотреть, да себя людям показать. А насчёт сплетен — плюнь и разотри, на каждый роток не накинешь платок! А что до Коли твоего ненаглядного — так он, коли любит тебя, так и верить должон, а не сплетням уши подставлять! Мегеры… А то я не знаю, какие они там у себя выкрутасы организуют! Пошли, брось дурью маяться!». И ведь уговорила…

На вечере действительно оказалось весело. Много музыки, света и людей — весёлых и жизнерадостных. И мужчины — почти все — не слишком злоупотребляли водкой, куда больше внимания уделяя присутствовавшим женщинам. Юлия ощущала на себе мужские взгляды, — такие разные по степени откровенности, — и ей становилось жарко и сладко от осознания своей привлекательности и своей женской силы. Её наперебой приглашали танцевать, говорили что-то приятное и угощали вином. Пила она более чем умеренно, стараясь не терять головы, хотя вся эта игра с огнём на грани рискованности ей нравилась.

Леонид — старший механик со стоявшего в заводе БМРТ — большого морозильного рыболовного траулера — произвёл на Юлию впечатление (чего уж там лукавить перед самой собой!). Старше её лет на двенадцать, высокий, сильный, уверенный в себе… И привыкший к успеху у женщин — его серо-стальные глаза и лицо с короткой светлой бородой, делавшей Леонида похожим на викинга (этакий морской волк из рассказов Джека Лондона), явно не оставляли их равнодушными. Юля и не заметила, когда и как они оказались в коридоре, в полутёмном закутке у торцевого окна трёхэтажного здания заводоуправления, в актовом зале которого и был устроен праздничный вечер.

Сопротивляться рукам Леонида было невероятно трудно, и всё-таки, когда одна из них властно легла на бедро Юлии, а другая расстегнула пару пуговиц на блузке, женщина нашла в себе силы вывернуться из его объятий, прервав поцелуй. «Нет, Лёня, нет… — прошептала она (а как хотелось покорно лечь в эти сильные руки!). — Я не могу… нельзя мне… идти надо, поздно уже…». «Да почему, Юля? — удивился Леонид. — Ночь длинная, пойдём ко мне — мы здесь рядом стоим». «Нет, нет, нет!» — повторила Юля, словно придавая себе этим немудрёным заклинанием сил, вырвалась и побежала вниз, на первый этаж, к гардеробу.

Потом она торопливо шла, бежала почти, к озеру и автобусной остановке подле него. Шубку Юлия просто накинула, но ветра поначалу даже не замечала, остужая бурлящую кровь. «Вот ведь глупость какая…» — смятенно думала она.

Леонида Юля вовсе не обвиняла — он действовал именно так, как привыкли действовать мужчины во все века. Одинокая молодая баба (то есть не одинокая в полном смысле слова, а соломенная вдова, но это сути дела не меняет), красивая, приехавшая из Ленинграда, с берегов Невы на край земли, в дурь армейского быта и тоскующая без мужика по несколько месяцев (да и видящая его урывками даже тогда, когда лодка стоит в базе), без серьёзного дела-занятия, без ребёнка — это ж полным придурком надо быть, чтобы пройти мимо!

Скорее она винила себя — в том, что пошла на поводу у этой барабоши Клавдии. Ей-то что, она птица вольная, вот и порхает… «Прости меня, Коля, — мысленно обратилась Юля к далёкому-далёкому мужу, находящемуся в стальной сигаре подводной лодки где-то там, среди свинцовых волн. — Прости, пожалуйста, а?». А впрочем, за что просить прощения? Ну прошлась по самой грани дозволенного, ну потешила самолюбие, но черту-то ведь не переступила! Сумела усмирить, удержать в узде бунтующую плоть. Ничего не было — значит, и прощения просить не за что! Да где же этот чёртов автобус…

Долгожданный свет фар наконец-то прорезал сгустившуюся тьму надвигавшейся ночи. Усевшись поудобнее на потёртом клеёнчатом сидении, Юля прислонилась к раме окна и задремала под тарахтение и подрагивание автобуса. Сон её был не глубок и не долог, и оборвался он внезапно, словно отрезанный ножом. Юля вздрогнула и огляделась по сторонам. Да нет, всё нормально: несколько пассажиров в железном чреве автобуса рассеянно смотрят в окна, за которыми мелькают редкие огоньки. Тогда почему же сердце её вдруг сдвоило удары, приостановилось, а потом судорожно заколотилось, словно накрытый ладонью мотылёк? Почему?

…8 марта 1968 года дизельная подводная лодка Тихоокеанского флота «К-129» (бортовой тактический номер «574»), вышедшая из пункта базирования на Камчатке 24 февраля на внеплановое боевое патрулирование в восточную часть Тихого океана и имевшая на борту три баллистические ракеты «Р-13» с подводным стартом и ядерными боеголовками большой мощности, а также две торпеды с ядерными зарядами, в поворотной точке маршрута не дала обусловленный боевым распоряжением короткий сигнал о проходе контрольного рубежа. Первым обратил на это внимание оперативный дежурный на центральном командном пункте ВМФ, который и объявил тревогу. Спустя некоторое время силами Камчатской флотилии подводных лодок, а в последующем и всего флота (с привлечением даже авиации другого флота — Северного) были организованы поисковые действия в обширном районе с центром в расчётной точке маршрута «К-129». Однако никаких результатов поиск не дал.

Подводная лодка исчезла бесследно.

* * *

Атомная подводная лодка ВМС США «Меч-рыба» была одной из трёх (со «Скатом» и «Морским драконом»), построенных вслед за «Наутилусом» — первой в мире подводной лодкой с атомным реактором в качестве энергетической установки. «Меч-рыба» относилась к классу торпедных, или атакующих, подлодок (Attack Submarines) — по классификации, принятой в американском военно-морском флоте. Лодки этого типа предназначались для атак торпедами боевых кораблей и транспортных судов (классика подводных лодок), но с появлением в составе ВМФ СССР подводных ракетоносцев (сначала дизельных, а потом и атомных) боевое назначение Attack Submarines было кардинально изменено. Теперь они прежде всего перенацеливались на слежение за советскими лодками с баллистическими ракетами на борту и на их немедленное (до запуска ракет) уничтожение в случае конфликта.

Атомные подводные лодки оказалась самыми эффективными противолодочными кораблями, далеко превосходя по своим боевым возможностям — прежде всего по продолжительности пребывания под водой, а также по скорости и маневренности — современные им дизель-электрические подлодки, составлявшие большую часть многочисленного подводного флота Советского Союза.

«Меч-рыба» села на хвост «К-129» ещё в Авачинском заливе и шла за ней неотступно, ведя скрытое слежение и удерживаясь в её так называемых кормовых теневых секторах (курсовой угол 150-180-210 градусов) на малошумных скоростях малых ходов.

…Старпому не очень нравилась принятая среди командиров лодок-охотников (и заслужившая молчаливое одобрение начальства) практика сближения с сопровождаемой целью на опасно близкую дистанцию (вплоть до подныривания под неё — с особым шиком!). Океан — это не прерии Дикого Запада, а ракеты — не патроны в шестизарядном кольте. Кроме того, лихой ковбой рискует в основном всего лишь своей собственной шкурой — пара шальных выстрелов вряд ли приведут к Третьей Мировой, а вот когда в стволах водородные пули…

Однако чиф благоразумно держал своё мнение при себе: деньги (и хорошие деньги!) и карьера — вещи тоже очень серьёзные и весьма значимые. Да и сейчас, когда русская субмарина, подвсплыв на перископную глубину, заряжает свои аккумуляторные батареи, она шумит так, что в радиусе ста миль глохнет вся рыба. Все посторонние звуки заглушаются грохотом работающих дизелей, так что практически исключено, что русские обнаружат в пассивном режиме прослушивания почти неслышной змеёй стелющуюся в глубине «Меч-рыбу».

…Удар стал полной неожиданностью для всех находившихся в центральном посту американской Attack Submarine — в отсеках скрежетало, трещало, лопалось. Чувствуя катящийся от желудка к горлу липкий спазматический ком, старпом почти физически ощутил трёхмильную пропасть под ногами. Им не надо трёх миль, обшивка лодки лопнет под чудовищным давлением воды гораздо раньше, едва будет пройдена предельная глубина погружения. Наверно, так и было на «Трешере» в шестьдесят третьем. Доигрались…

Появился дифферент на нос — что-то очень большое со скрежетом перемещалось по корпусу «Меч-рыбы» от рубки к носовой оконечности. Профессиональный моряк-подводник, старпом понял, что происходит: тяжёлое (без малого две тысячи тонн) тело смертельно раненой русской подлодки, разрубленное топорообразной рубкой Attack Submarine, соскальзывало с палубы «Меч-рыбы», неотвратимо падая в ждущие объятия холодной глубины.

— Продуть балласт! Аварийное всплытие! В отсеках: осмотреться и доложить! — командир «Меч-рыбы» тоже был хорошим подводником, и действовал он быстро и правильно. Разбираться (и докладывать в штаб) будем потом…

Когда командир и его старший помощник выбрались на верхнюю палубу, на которую лениво заплескивали невысокие волны, то первое, что они увидели — это смятое и искорёженное ограждение боевой рубки. На воде же не было видно ни единого обломка — ни следа от только что разыгравшейся здесь трагедии.

— Если бы в кабине сидел водитель, его пришлось бы выскребать оттуда чайными ложками, — нервно пошутил командир, осматривая повреждения. — И вообще, чиф, нам чертовски повезло: воткнись мы им в борт носом, да среагируй на такое невежливое обхождение наши дремлющие в торпедных аппаратах малютки, мы всем экипажем уже составили бы компанию этим парням…

Старпом не ответил — шутить ему почему-то совсем не хотелось. К солёному дыханию океана примешивался резкий запах солярки — кровь убитой ими субмарины широко растеклась по поверхности, выглаживая гребни волн.

— Это было непреднамеренное столкновение, — командир щёлкнул зажигалкой, — акустики прозевали резкое и неожиданное изменение курса цели. Дьявол их дёрнул… И ещё, коммандер Бакли, — добавил он официальным тоном, вглядываясь в тёмное лицо своего помощника, — это война! Самая настоящая война, что бы там не болтали политики в крахмальных воротничках! Уничтожен враг — у Советов стало на одну гадину с ядовитыми зубами меньше. Ты не был в Нью-Йорке в октябре шестьдесят второго, во время Карибского кризиса, нет? А я был! Мы сидели с Нэнси на кушетке, в тёмной квартире и смотрели в окно… Сидели обнявшись и ждали, что вот-вот за окном вырастет этот проклятый гриб, убивающий всё живое! Врагу своему не пожелаю… Так что, чиф…

— Точно такой же гриб мог бы вырасти здесь, кэптен Галлахер, — ответил тот, глядя на фосфоресцирующую воду, взбаламученную винтами «Меч-рыбы», — если бы их малютки обиделись на то, что мы столь бесцеремонно их потревожили. Наше счастье…

— Сэр, из штаба флота! — с этими словами вынырнувший из рубочного люка радист протянул командиру листок бумаги. Тот пробежал глазами колонки цифр с расшифровкой и снова повернулся к старпому.

— Быстро же они там… сообразили. Приготовится к погружению! Следуем в Йокосуку, для аварийно-косметического ремонта. Будем припудривать синяки, Бакли, и замазывать их тональным кремом… Да, ещё, — всему экипажу предписано сделать подписку о неразглашении: без этого ни одна живая душа с борта не сойдёт. Займись этим, Бакли. И внимательнее в отсеках — вдруг по дороге ещё где-нибудь проявятся последствия нашего поцелуя с русской красоткой…

* * *

— Знаешь, Джеф, мне ещё не доводилось встречать День Независимости в таких необычных условиях. Хорошо ещё, что наша с тобой работа начнётся только после того, как наш «Гломар» абсолютно точно займёт своё место над тем, что лежит там, на глубине в пять тысяч сто восемьдесят метров. Так что сегодня мы можем даже позволить себе немного выпить. Пошли ко мне — у меня есть пиво! — и коллега дружески хлопнул Джозефа по плечу.

Четвёртого июля 1974 года специально спроектированное и построенное судно, названное в честь Говарда Хьюза, миллиардера и авантюриста (именно он — его энергия и его деньги — и превратил этот поистине фантастический проект в реальность), прибыло в намеченный район в 750 милях северо-западнее Гавайских островов. Ещё несколько дней потребовалось для того, чтобы вывести «Эксплорер» в заданную точку, выверенную по спутниковой навигационной системе. И тогда комплекс невиданных по мощности, сложности и уникальности механизмов, скрытый от посторонних глаз обводами корпуса и надстройкой корабля, пришёл в движение. Финальный этап операции «Дженифер» начался.

С самого начала постройки «Хьюз Гломар Эксплорер» была запущена официальная — для печати и, естественно, для дезинформации потенциального противника — версия назначения судна: проведение подводных буровых работ на глубоководном материковом шельфе и подъём со дна морского тяжеловесных конкреций, содержащих полезные ископаемые. Внешний вид «Эксплорера» на тщательно отобранных для опубликования фотографиях этой версии вполне соответствовал, и дезинформация удалась. На самом же деле цель создания этого уникального плавучего инженерного сооружения была одна-единственная — вытащить из океанских глубин только одну «тяжеловесную конкрецию»: останки «К-129» вместе с её «полезными ископаемыми» (ракетами и торпедами с их ядерными боевыми частями). «Геологов» из Пентагона очень интересовали эти «полезные ископаемые»…

Глаза Джозефа (когда-то его звали Юзефом) Камински не отрывались от экрана монитора. В «комнате призраков» — в центральном посту управления всей операцией, куда вход был разрешён немногим, — висела напряжённая тишина, лишь тихо пощёлкивали реле в пультах, да мягко урчала система кондиционирования воздуха.

Створки дна заполненного водой «лунного бассейна» — двухсотфутовой прорези в центральной части «Хьюз Гломар» — медленно разошлись в стороны. Гигантская клешня — захват, управляемый гидроцилиндрами, — поползла вниз. Система обеспечивала непрерывную подачу трубных 60-футовых секций со стеллажа: как только предыдущая труба уходила в воду до определённого уровня, к ней пристыковывалась следующая. Нажатие кнопки — тормоз отпущен. И снова стальная колонна уходит вниз, а к месту сочленения уже подаётся очередное колено. И так каждые десять минут: «Эксплорер» тянул и тянул свою всё удлиняющуюся исполинскую руку с железными пальцами к тёмному океанскому дну, на котором покоился изуродованный расчленённый труп «К-129».

Прихлёбывая обжигающий кофе, Джеф взглянул на часы — с начала спуска прошло около четырёх часов. Всего-то… А ему показалось, что уже минула вечность. По расчётам, клешня-захват окажется над лодкой через сорок восемь часов — это если не случится чего-либо непредвиденного. Главные двигатели «Гломара» и пять его подруливающих устройств — три носовых и два кормовых, без малого девять тысяч жеребцов в пяти упряжках, — работают постоянно, удерживая судно в заданной точке. Допустимое смещение не должно превысить семи-девяти метров, иначе «рука» сомкнётся на пустом месте. Конечно, если налетит шторм, то судно попросту сдует с его строго определённой точки, но прогноз погоды на ближайшие дни благоприятен, и двигатели «Гломара» пока удерживают позицию «плавбуровой» — отклонение в пределах приемлемого. До следующей вахты можно спокойно поспать.

Через двое суток захват оказался прямо над разодранной пополам подводной лодкой. Наступил решающий момент.

Гигантские стальные пальцы, между которыми находилась носовая часть «К-129» с полуразрушенной боевой рубкой (а самая аппетитная начинка именно там и располагалась), подчиняясь командам операторов, начали сходиться. Подводные телекамеры транслировали изображение происходящего, но качество картинки оставляло желать лучшего — темно всё-таки на трёхмильной глубине, да ещё эти клубящиеся тучи ила и песка, поднятые со дна движением железной клешни.

Есть! Обломок субмарины зажат «рукой» и оторван от океанского ложа. Теперь пойдёт обратный процесс: выходящие из-под воды секции многокилометровой трубы будут отсоединяться и укладываться — одна за другой — на стеллажи. И так следующие двое суток, пока трофей не окажется в «лунном бассейне». И только тогда можно будет перевести дух.

Непредвиденное стряслось, когда подъём уже был наполовину завершён. То ли из-за неравномерности давления в системе гидравлики, то ли из-за смещения корпуса «Гломара» под воздействием ветра и волн, то ли ещё по какой неустановленной причине клешня дёрнулась вбок. Две с половиной тысячи метров полой стальной нити спружинили, и захват отклонился от своего строго горизонтального положения. Вроде бы не так уж и намного, но этого оказалось достаточно — изуродованный обломок подводной лодки чуть приподнял свою носовую часть…

Глаз телекамеры бесстрастно отобразил всё это на экранах «комнаты призраков»: из развороченного вздутия позади рубки субмарины — из ракетного ангара — вывалилось длинное заострённое серое туловище. Камински почувствовал, как по хребту скатилась горячая капля пота. Матка бозка Ченстоховска…

Ракета помедлила, словно размышляя, затем протиснулась между пальцами железной руки — зазоры между ними были достаточными, ведь не золотой же песок собирались черпать создатели этого исполинского механизма, — и устремилась вертикально вниз, к тёмному океанскому дну.

«Сколько времени нужно ракете, — лихорадочно соображал Джеф, — чтобы достичь дна? Её разгоняет ускорение свободного падения и тормозит более плотная, чем воздух, водная среда… В любом случае счёт идёт на минуты, не более того. А потом… Океанское дно там, где покоилась субмарина, мягкое — ил и песок. А если металлическая сигара с чудовищным содержимым — по закону подлости — возьмёт да и отыщет какой-нибудь торчащий из этого ила камень (единственный на сотни миль вокруг)? Что тогда? Ракета пролежала под водой больше шести лет, но это вовсе не значит, что её крупнокалиберная боеголовка бесповоротно „протухла“. Когда поднимали затонувшие во время Второй Мировой транспорты с боеприпасами, то бомбы и снаряды иногда имели обыкновение взрываться. Но то были обычные бомбы, а если грохнет эта…».

Воображение услужливо нарисовало Юзефу апокалиптическую картину: увенчанный султаном кипящей пены гигантский водяной столб, выпирающий в небеса и возносящий к тучам такую крошечную — по сравнению с огромной массой взбесившейся воды — скорлупку «Гломара». Если водородный заряд взорвётся, то пятикилометровая водная толща не станет серьёзной преградой для его всесокрушающей мощи. Наоборот, в воде ударная волна обретает ещё большую разрушительную силу, достаточную для того, чтобы проломить днище находящегося за много миль от эпицентра взрыва линкора или авианосца.

Ракета пропала из поля зрения телекамер через секунды, поэтому никто не видел, как в нескольких сотнях метрах от усеянного каменными обломками дна она вдруг замедлила своё падение, повернулась боком и продолжала опускаться уже неспешно. Опасную игрушку словно подхватила осторожная и сильная рука, бережно уложившая её на песчаную лужайку среди подводных камней. И этого тоже никто не видел.

Глава десятая. Длань хранящая, длань разящая

Здесь, внутри гигантского корабля (не корабля даже, а, скорее, плавучего рукотворного острова), всегда тихо. Метры и метры стали палуб и переборок отсекают корабельное нутро от внешнего мира. Когда находишься тут, то понимание того, что ты на корабле, пропадает напрочь. У корабля всегда чуть-чуть подрагивает палуба от дыхания работающих машин; с борта корабля видно море; корабль, наконец, покачивает — ведь океан не твердь земная. А здесь ничего этого нет: ни ощущения движения, ни морского пейзажа, ни качки. Тропический тайфун смог бы расшевелить стотысячетонную громаду ударного авианосца, но подобные ураганы в этих местах очень большая редкость. Два атомных сердца-реактора бьются бесшумно, а прочие звуки — свист паровых турбин, рокот турбозубчатых агрегатов, передающих стремительное вращение турбинных роторов на неспешные гребные валы, и бормотание вспомогательных механизмов — не выбираются за пределы машинных отделений.

Корабль может бежать со скоростью более тридцати узлов, — от Аденского залива до Персидского около суток полного хода, — но скорости этой не чувствуешь, как не чувствует человек быстроты бега его планеты сквозь чёрную пустоту космоса. Плавучий остров плотно заселён: на борту его свыше шести тысяч разумных существ, занятых самыми разными делами. Но все дела всех Носителей Разума, топчущих его палубы, подчинены одной-единственной цели, ради которой и создан этот технологический монстр: как можно более эффективному уничтожению себе подобных, считающихся врагами. И для этой цели здесь, в обширном хранилище (когда-то на куда более примитивных военных кораблях подобные отделения именовались крюйт-камерами), заботливо разложены по уютным гнёздам-стеллажам убийственные приспособления, изящно упакованные в смертоносно-красивые цилиндры с заострёнными или каплевидно-обтекаемыми змеиными головами.

По мере надобности эти опасные игрушки извлекаются наверх. Там их подвешивают к подрагивающим от нетерпения крылатым машинам, и те, обдав палубу жаром реактивных двигателей, уносятся в небо. Через считанные минуты машины-убийцы появятся над целью — над древним городом, столицей некогда могущественного арабского халифата, — и их когти вонзятся в его плоть, кроша в щебень и дворцы, и лачуги.

Город практически беззащитен — против этих птиц у него заклинаний нет. И оружия, которое могло бы подрезать им их скошенные крылья, тоже нет. Остаётся лишь посылать бессильные проклятья к равнодушному раскалённому небу…

Птицы прилетают по ночам. Нет, они совсем не боятся дневного света, просто людям, управляющим птицами, это время привычнее — ведь у них дома, в Стране-между-Океанами, в это время разгар рабочего дня. Убивать — это ведь такая же работа, как и любая другая (только платят больше), а для работы существуют специально отведённые рабочие часы (сверхурочные оплачиваются особо). И потом, ночью обитатели города возвращаются в свои жилища, а значит, рушащиеся стены похоронят их под собой. Ночная атака эффективнее.

Людям, управляющим птицами, нет никакого дела до прошлого этого некогда великого города. Они — в подавляющем большинстве своём — не читали и даже не слышали о Шехерезаде и Синдбаде-мореходе, о джиннах и сокровищах Али-бабы. Нет, о сокровищах кое-что слышали: сокровища — это то, что можно взвесить, оценить и унести с собой. И люди, управляющие железными зверями (теми, что ползут сейчас через пески), так и поступят — когда войдут в побеждённый город. Всё на свете имеет свою цену — особенно чёрная кровь земли. Хозяева птиц и ползучих железных зверей убеждены в этом.

Человек, несущий дежурство в хранилище боезапаса (один из многих людей, занятых этим делом), не видит ни взлёта самолётов с палубы авианосца, ни, тем более, рычащих танковых колонн, рвущихся к Багдаду. У него другая работа — следить за тем, чтобы доверенные его присмотру зубы дракона всегда были ухожены, почищены и готовы к оскалу. Температура и уровень влажности здесь контролируются автоматически, сдублированные системы сигнализации немедленно известят человека о выходе любого из отслеживаемых параметров за допустимые пределы, но принять решение о том или ином действии должен будет именно он. Поэтому нет смысла отвлекаться от этой важной задачи на созерцание впечатляющей картины взлёта и посадки боевых крылатых машин — этим занимаются другие.

У человека достаточно времени для размышлений — почти всю работу за него делает хитрая электроника, — но он не слишком приучен предаваться занятиям подобного рода. Полезны только те мысли, которые можно превратить в доллары, а остальные — это просто никчёмный мусор.

Лейтенант Джеймс Эшвуд посмотрел на дисплей, на котором монотонно, раз за разом, высвечивались колонки цифр, выдаваемых системой обегающего контроля. Всё в порядке — как всегда. Ещё не было случая, чтобы требовалось вмешательство оператора. Ему приходится действовать, когда сюда прибывают команды заряжания — они аккуратно выкатывают на тележках тяжкие туши бомб и ракет к подъёмникам. А он, лейтенант Эшвуд, обязан следить, чтобы никто из них не нарушал правил обращения с опасным грузом, и фиксировать в памяти компьютера, сколько боевых единиц оружия изъято из хранилища, и каких именно. Скучновато, конечно, но что поделаешь: он, Джеймс Эшвуд, добросовестно выполняет свои обязанности — как и тысячи других одетых в военную форму людей на борту огромного корабля.

Парням, которые сидят в кабинах «хорнетов» и «томкэтов», понятное дело, веселее. Задачу встречи управляемой ракеты класса «воздух-поверхность» с целью решает бортовой компьютер, однако команду на запуск даёт пилот. Приятно, наверно, ощущать себя повелителем такой мощи, перед которой спасуют все восточные ифриты вместе взятые. Об этом, собственно, и мечталось, когда Джеймс подписывал контракт: лететь, уклоняясь от зенитных ракет, прорываться, чтобы обрушить на голову врагов свободы и демократии огненный смерч. Не вышло… Ну что ж, каждому своё! Он, Джеймс Эшвуд, тоже в строю, и его вклад в общую победу тоже есть — пусть и не очень заметный. Этот зазнавшийся диктатор, осмелившийся противиться воле Первой Страны мира, своё получит! А в том, что развалившая дворец восточного деспота авиаракета сработала безотказно, есть несомненная заслуга оружейников авианосца (в том числе и лейтенанта Эшвуда).

Джеймс ещё раз взглянул на экран — всё нормально. Почему-то захотелось вдруг откинуться на спинку подвижного кресла и положить ноги на пульт, но Эшвуд удержался. В хранилище установлены камеры видеонаблюдения — можно запросто нарваться на неприятность. Особенно если сейчас на дежурстве в центральном этот высокомерный зануда из Иллинойса…

18.33., время нью-йоркское. По-местному половина третьего ночи, тёмной южной ночи, которую рвут над Багдадом вспышки разрывов. А там, дома, люди торопятся с работы домой, клянут автомобильные пробки, спеша скорее скрыться в раковины личной жизни. Уитни, наверно, уже дома. Или не дома, а где-нибудь ещё… И не одна, а с кем-то… Такая девчонка никогда не останется без должного мужского внимания… Славно они с ней оттянулись тогда, в его прошлый отпуск… Повторится ли такое ещё? Вот заявится он (пусть даже в ореоле героя победоносной войны) и услышит: «Знаешь, darling, ты слишком долго отсутствовал. Я не люблю терять время зря, ведь время — деньги!». А что до лаврового венка победителя, так многие в Штатах (и Уитни в том числе) почему-то не слишком одобряют эту войну, в отличие от войны девяносто второго года. Ну и чёрт с ней! Что он, пропадёт, что ли? На его век девчонок хватит — и не таких чересчур умных, как эта Уитни! Свободное время, деньги, мужественная внешность и имидж настоящего парня, американского солдата — что ещё нужно для покорения женского сердца? На борту авианосца девушки тоже есть (и немало), но вот только правила строго запрещают любые контакты (кроме чисто служебных) между военнослужащими разного пола. И соблюдаются эти правила неукоснительно.

И тут лейтенант Джеймс Эшвуд увидел женщину.

Это было невозможно, но, тем не менее, было именно так. Здесь, в святая святых, за несколькими бронированными дверями (для открытия такой двери мало предъявить магнитную карту с личным кодом, идентификация подтверждается ещё из центрального поста и контролируется визуально, и это понятно — ведь в хранилище находится не только обычные боезаряды, но и ядерные), в шаге от дежурного оператора склада боепитания в свободной позе стояла женщина.

Эшвуд готов был поклясться чем угодно, что её он никогда раньше не видел. На авианосце сотни и сотни женщин, несущих службу по контракту, но этуон среди них не встречал. Конечно, корабль так велик, что в некоторых его отсеках Джеймс никогда и не был, но бывают же иногда общие сборы экипажа (например, когда ждали прибытия на борт президента), а уж такую яркую особу лейтенант заприметил бы — непременно.

И выглядела незнакомка как-то странно. Вроде обычная униформа-комбинезон, но вот цвет… Отливает голубизной, или это отсвет ламп? И волосы: девушки здесь или носят короткую спортивную стрижку, или целомудренно прячут причёску под головной убор, строго следуя наставлениям по снижению степени стресса для мужской части населения плавучего острова. А эта — густые чёрные локоны до плеч, словно явилась на вечеринку соблазнять всех и каждого… И вообще, внешность у девочки — лечь и не встать без посторонней помощи! Идеальные черты лица; матовая, чуть золотистая, кожа; тёмные глазищи, в глубине которых перебегают искорки; фигурка (даже под одеждой заметно) такая, что… Но, чёрт побери, как она сюда попала?! Через палубы и переборки прошла, как в фантастическом фильме? И почему до сих пор внутренняя связь не взорвалась проклятьями по поводу столь вопиющего нарушения устава? Не видят они её, что ли?!

Гостья чуть наклонила голову на точёной шее и улыбнулась — Джеймса окатило волной жара. От такого видеоклипа точно удар хватит, особенно после трёхмесячного пребывания в этом плавучем монастыре…

— Ты сомневаешься в том, что я живая? — услышал Эшвуд. — Можешь протянуть руку и потрогать меня — я вовсе не привидение.

Голос женщины звучал мягко и приветливо, говорила она по-английски чисто и правильно, без малейшего акцента, даже вворачивала сленговые словечки, но вот оттенок речи… Так, наверно, могла бы говорить ожившая машина, невероятно совершенная и неотличимая (почти!) от человека, но — машина.

— Я не машина, — отозвалась женщина. — И беспокоиться тебе не стоит — я не причиню ни малейшего вреда ни тебе, ни кому бы то ни было ещё. Я пришла поговорить.

Джеймс почувствовал, как по его спине царапнуло колючим ознобом: губы женщины не шевелились. Он слышал её голос (вроде бы даже ушами), но вот слов она не произносила. Бред какой-то…

— Я… ты… вы… как вы здесь оказались?! — промямлил он.

— Это не имеет большого значения. Ты правильно догадался: я не с вашего корабля — и даже не из вашего Мира. Ты показался мне достаточно разумным — ещё тогда, в прошлый раз, когда ты был совсем другим (О чём это она?). Поэтому я и выбрала тебя. Слушай меня внимательно и постарайся понять правильно.

Женщина чуть пристальнее посмотрела на Эшвуда, улыбнулась ещё раз, и нараставшее беспокойство лейтенанта, грозящее вот-вот обернуться неконтролируемой паникой, улеглось и сникло.

— Мы Хранители. Наша миссия — так тебе будет понятнее — оберегать Жизнь от всего, что может подвергнуть её опасности. А вы, дети, заигрались с вашими опасными игрушками — так недолго не только палец порезать, но и весь дом спалить. Мы следим и стараемся вовремя отбирать у вас спички, но можем когда-нибудь и не уследить — уж больно вы шустрые. Заметь, пока я говорю только о неприятных случайностях, а не о сознательных ваших действиях. Пока.

— Послушайте, мисс… мэм… или как вас там… Я сейчас нажму кнопку, и через минуту здесь будут крепкие парни из внутренней охраны, и тебя…

— Как всё-таки трудно говорить с детьми, — вздохнула женщина. — Ты им толкуешь о мировых проблемах, а у них в голове каша из комиксов и шпионских фильмов. Можешь ли ты хоть чуть-чуть напрячь свой бесценный дар — твой собственный разум? Неужели до тебя не доходит, что уж если я сюда прошла незамеченной, то нажимать любые кнопки бесполезно — никто на это даже внимания не обратит. Сиди спокойно и слушай.

Джеймс подавленно замолчал, а женщина продолжала:

— В вашем Мире гордыня уже неоднократно губила великие народы и разрушала могущественные империи. Существует непреложные Законы, о которых вы, живущие в тенётах вами же сами придуманных законов, и понятия не имеете. Вы гордитесь своей силой — ты, например, искренне считаешь свою страну всегда и во всём правой, — и не привыкли принимать в расчёт мнение других, особенно когда это угрожает тому, что вы называете выгодой. Почему вам кажется, что вы вправе диктовать всем остальным, как им жить?

— Потому что мы несём свободу! Мы избавляем народы от диктаторов, приносящих им неисчислимые страдания! (Ого, я даже могу спорить с этим существом!).

— Красиво сказано. Но свободу не приносят насильно, на кончиках мечей. Вы несёте не свободу, а свой собственный образ жизни. А почему вы считаете, что созданная вами (точнее, подсказанная вам) модель идеальна? Почему все прочие Носители Разума вашего Мира должны носить джинсы, пить «Кока-колу» и молиться Золотому Тельцу, вашему Богу (который, кстати, ничуть не лучше — а может, и гораздо хуже, — древних Кровавых Богов)? А что до диктаторов, так вон там, в Африке, — женщина повела тонкой ладонью, — правит другой диктатор, который поедает своих врагов — в прямом смысле слова. Но вас это почему-то совершенно не волнует. Вы, Избалованные, лезете в драку только тогда, когда это выгодно вашему Богу, — и тогда, когда вы уверены в том, что победа вам обеспечена. Я могла бы привести тебе много примеров, но не буду этого делать — у меня не так много времени, — она посмотрела куда-то вверх и закончила:

— Так вот, у озорников отбирают чересчур опасные игрушки, — а Меч Демонов очень опасная игрушка, — но непослушных наказывают, если их шалости заходят слишком далеко.

— Ты… угрожаешь? — хрипло выдавил Джеймс.

— Нет, я объясняю, — покачала головой гостья. — И очень хочу, чтобы ты объяснил это другим. В твоей стране много разумных людей, но неразумных больше (особенно среди служителей вашего Бога). Только не надо думать, что нам так уж нравится наказывать — просто это приходится делать. Иногда. А чтобы у тебя не было сомнений в наших возможностях…

С этими словами (хотя слов как таковых и не произносилось) странная женщина повернулась и бесшумно скользнула-проплыла к шахте ближайшего грузового лифта.

У Джеймса что-то случилось со зрением. Он, не вставая со своего дежурного кресла, одновременно как бы находился рядом с этой инопланетянкой и видел всё чуть ли не её собственными глазами.

Женщина (и взгляд Эшвуда вместе с ней) легко миновала шахту, две тяжёлые двери, прошла между длинными рядами спящих ракет, а затем так же легко и просто — будто и не броня была перед ней, а всего лишь завеса тонкого тумана, — оказалась в дальнем отсеке, где хранились те самые-самые. И ни один сверхчувствительный датчик, ни одна система оповещения ровным счётом никак не среагировали на столь бесцеремонное вторжение. Существо — какая живая женщина способна на такое! — неспешно приблизилось к чёрному телу водородной бомбы, покоившейся здесь с того времени, как её загрузили (с принятием всех мыслимых мер предосторожности) в чрево авианосца, и положила свои совершенной красоты руки на холодный металл.

А дальше — дальше пошло такое, что Эшвуд почувствовал себя опасно близким к помешательству. Тонкие и хрупкие женские руки начали погружаться в воронёный металл, будто в воду. И Джеймс видел, как эти руки, ничуть не утратившие своей плоти и формы, осторожно продвигались внутри бомбы, пока не добрались до глобулы инициирующего атомного заряда. Ладони легли на шар, сжали его (не проникая на этот раз внутрь), и шар чуть уменьшился в размерах, словно его положили под сферический гидравлический пресс.

— Мы можем проделать это, — услышал лейтенант Эшвуд. — В нескольких местах одновременно. Ты ведь изучал устройство Меча Демонов и знаешь, что произойдёт. И поверь, всё будет выглядеть, как техническая неполадка — у вас их было предостаточно.

Джеймсу показалось, что мир переворачивается, и что палуба под ногами становится потолком. Головокружение длилось секунду-другую, не более, а когда оно прекратилось, женщина снова стояла перед ним, у пульта контроля — на расстоянии протянутой руки — и внимательно глядела ему прямо в глаза. На этот раз без улыбки.

— Ты всё понял? Тогда прощай — мне надо идти. И запомни: теперь я всегда буду неподалеку. На тот случай, если тебе захочется о чём-нибудь спросить. И вообще — на всякий случай…

Эшвуд моргнул — веки прикрылись всего-то на долю секунды — и тут же протёр глаза. Перед ним никого не было. Бред…

— Не бред. Явь. Реальность, — и ладони Джеймса вдруг коснулась появившаяся из пустоты тёплая женская ладонь — та самая, которая только что на его глазах копалась в потрохах ядерной бомбы. Но пахли тонкие пальцы вовсе не металлом и не смазкой, а неуловимо-нежным ароматом неведомых цветов…

Лейтенант Джеймс Эшвуд ощутил себя пловцом, вынырнувшим на поверхность моря на остатках воздуха в лёгких.

Часы показывали 18.36. Всё видение длилось около трёх минут.

* * *

Когда говорят, что Колумб в 1492 году открыл Америку, то это не совсем верно. До берегов собственно американского материка великий генуэзец добрался позже, во время своего третьего плавания в Новый Свет. А тогда, в первый раз, он открыл острова Гаити (мореплаватели назвали его Эспаньолой — Маленькой Испанией) и Кубу. Райский уголок, земля, утопающая в зелени, омываемая лазурными водами тёплого моря и согреваемая лучами тропического солнца; край вечного лета, словно специально созданный Всевышним для жизни, радости и любви… Но вышло так, что именно этот благословенный остров едва не стал тем роковым камешком, который чуть не сорвал лавину, способную увлечь в бездонную пропасть весь Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды.

Вокруг Кубы десятилетиями хищными пираньями кружили голландские и французские буканьеры; в запутанном клубке колониальных войн остров переходил из рук в руки — от испанцев к англичанам и обратно. Наконец, после испано-американской войны 1898 года и разгрома у Сантьяго эскадры адмирала Серверы, на Кубе прочно обосновались североамериканцы, превратившие её в загородную виллу (и по совместительству в публичный дом) для Дяди Сэма.

Такое положение вещей почему-то не очень нравилось самим кубинцам (смешанным потомкам кастильских конкистадоров, индейцев-караибов и вывезенных из Африки негров-рабов), и в первый день тысяча девятьсот пятьдесят девятого года горстка революционных романтиков-бородачей братьев Кастро прикладами винтовок выгнала с острова заведующего тропическим борделем Батисту и решила обустроить жизнь по-новому — по примеру первой в мире страны победившего социализма.

Результат получился достаточно кислый — Куба десятилетиями жила по карточкам, кубинки отдавались иностранным морякам прямо на золотистых пляжах за кусок мыла или за банку сгущёнки, а жители благодатного острова норовили при первом удобном случае добраться до Флориды чуть ли не вплавь, — но это проявилось несколько позже. А тогда, в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов прошлого века энтузиазм бил через край, и построение подлинного Рая на райской земле Кубы казалось делом близким и вполне осуществимым.

А события (в которые оказались вовлечёнными самые грозные и непримиримые силы планеты) между тем развивались таким образом, что Рай, населённый мужественными «барбудос» и прекрасными сеньоритами, вот-вот должен был превратиться в пылающий Ад — в атомный Ад.

* * *

— Общая стратегическая обстановка, — министр обороны откашлялся, — сложившаяся вокруг нашей страны, крайне неблагоприятна. Мы в кольце: американские ракеты средней дальности, размещённые в Европе и Турции, — особенно в Турции, — со временем подлёта, исчисляемым минутами, способны практически беспрепятственно достичь Ленинграда, Москвы и других крупных городов и промышленных центров в европейской части Советского Союза. Наша система ПВО достаточно эффективна против самолётов — «У-2» Пауэрса сбили первой ракетой, — но вот что касается ракет… Конечно, мы успеем нанести — и нанесём — ошеломляющий удар возмездия, но от страны к этому времени не останется ничего, кроме дымящихся радиоактивных руин. Мы живём под постоянным прицелом, и если стрелок нажмёт на спусковой крючок, то остановить выпущенные в нас пули мы не сумеем. Это объективный факт, горький, но факт, с которым нельзя не считаться.

Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв промолчал. Он обладал живым и богатым воображением — иногда это помогало ему, иногда мешало, — и благодаря этой своей особенности очень ярко представил себе, что произойдёт, если проклятые империалисты, насмерть напуганные обещанной им советским лидером «кузькиной матерью» (той самой, успешные испытания которой были проведены на Новой Земле), решат-таки ударить первыми. А что, ситуация-то для них удачная — СССР и ответить нечем: ракеты наземного базирования, укрытые в шахтах за Уралом, долетят до Нью-Йорка и Вашингтона к шапочному разбору, а ракетоносный подводный флот ещё в стадии создания. Бомбардировщики Туполева? Машины, конечно, хорошие, да вот только посбивают их прямо над Европой, не дав дотянуться до вражьих столиц. Можно через Северный полюс, но тогда придётся преодолевать аляскинский пояс ПВО, а потом ещё лететь через всю Канаду до того, как нажать кнопки бомбосбрасывателей. Что же делать?

Авантюризм и бесшабашность также были присущи Никите Сергеевичу (именно эти черты его натуры помогли ему одолеть в пятьдесят третьем всемогущего Берию, откровенно рвавшегося к наследию Сталина — к верховной власти в стране). И позже нестандартность принимаемых Первым секретарём решений неоднократно ставила в тупик его политических противников — до поры до времени (пока непредсказуемость Хрущёва им не надоела).

«Ну, погодите, мать вашу, — подумал он, — сыщем мы на вас управу!».

* * *

«Тьфу, ну и стоянка! Это ж надо — ни в ресторан вечером не выскочить, ни просто в город за парой пузырей сгонять! А уж о том, чтобы причалить к какой-нибудь местной дамочке да обрести на ночь уютную гавань в её койке, и говорить нечего. Монахи бы на такую стоянку обзавидовались… И это после шестимесячного рейса! И ладно бы в иностранном порту стояли с его правилами поведения советского моряка за границей, а то в родном Калининграде, где всё словно специально приспособлено для того, чтобы доставить моряку-рыбаку-китобою максимум нехитрых удовольствий и при этом максимально облегчить его карманы путём добровольного изъятия из них излишних денежных знаков».

Праведный гнев боцмана с «Долинска» был вполне понятен. С самого прихода теплохода в порт всё шло как-то наперекосяк. Сначала их отогнали на самый дальний причал, откуда топать до города — ноги сотрёшь по самое некуда; потом почему-то не разрешили вызвать из Ленинграда семьи (обычно в любом советском порту проблем с этим никогда не возникало, особенно после таких продолжительных рейсов). Замены тем, кто собирался в отпуска и отгулы, из отдела кадров пароходства тоже не прибыло — без всяких объяснений. А проверить на собственных пятках изнурительность дороги от судового трапа до ближайшего гостеприимного кабачка даже не пришлось — паспорта моряков экипажу на руки не выдали. А без этого нечего и надеяться преодолеть кордоны бдительных вохровцев на проходной. Можно, конечно, попробовать через забор (или через дыру в оном), но подобное рискованное предприятие чревато: изловят по дороге туда (или, паче чаяния, обратно — когда ты уже загружен бутылками), и пиши пропало! Вот тебе море, а вот тебе виза!

Но самое интересное началось потом. Под погрузку подали запломбированные вагоны, охраняемые крепкими ребятами в военной форме без знаков различия. Сама погрузка происходила исключительно по ночам (похоже, что отправителей таинственного груза нисколько не волновал простой судна), а днём прекращалась. Грузили тяжёлые (потому как стрелой-тяжеловесом) и длинные (более двадцати метров) крепко сколоченные ящики и ящики меньших размеров, но тоже очень добротные — уж в этом намётанный глаз боцмана ошибиться никак не мог. Он этих ящиков видел — и считать бесполезно. Грузили те же самые «псевдоармейцы» (не очень-то похожие на обычных солдат срочной службы), которые охраняли состав, и грузили бережно и осторожно, словно в ящиках было упаковано нечто донельзя хрупкое (хотя никаких знаков типа рюмки или надписей «Не кантовать!» на таре не имелось). Ни докеры, ни матросы к грузовым операциям не допускались — даже на лебёдках стояли военные, и управлялись они с этим делом вполне профессионально. Что в ящиках — никто из экипажа «Долинска» не знал.

Не было и ответа на вопрос, который обычно более всего волнует моряков перед рейсом: куда идём? Обычно о таких вещах узнают заранее, зачастую даже в конце предыдущего рейса, и заранее прикидывают, где, в каком порту можно просто расслабиться, а где потратить подкопленные валютные копейки на отоварку. А сейчас — ну полная неизвестность! И, похоже, неведением охвачен не только рядовой состав — во всяком случае, по растерянным глазам помполита можно было сделать вывод, что и он знает не больше матроса-уборщика. Чёрте-что и сбоку бантик…

Отходили тоже ночью, быстро и как-то воровато. Отходили «в никуда» — на выход из Балтики. И только в Северном море, когда Каттегат со Скагерраком остались позади, кое-что прояснилось.

Вечером весь свободный от вахт экипаж был собран в столовой команды, и капитан предоставил слово странному пассажиру, севшему на борт в Калининграде (в судовую роль он был записан как дублёр старшего помощника). Собственно говоря, пассажир пребывал на борту не в единственном числе, были и другие «дублёры», но начальствовал над всеми ими, похоже, именно этот.

— Товарищи! Свободолюбивый народ Кубы попросил нас о помощи. Американские империалисты, движимые звериной злобой к первому социалистическому государству в Западном полушарии, вынашивают планы вторжения на Остров Свободы. Им мало того урока, который преподали их наймитам наши кубинские братья на Плайя-Хирон! Они не успокоятся, пока не добьются своего — или пока не получат достойный отпор, такой, который раз и навсегда отобьёт у них охоту покушаться на завоевания кубинского народа! И мы, советские люди, выполним свой интернациональный долг, поможем братской Кубе отстоять свою свободу и независимость! Но свободу не защищают голыми руками, и поэтому мы везём на Кубу оружие, которое передадим в надёжные руки наших кубинских товарищей. Я надеюсь, — оратор обвёл цепким взглядом притихшую аудиторию, — что весь экипаж вашего теплохода полностью осознаёт ту огромную меру ответственности, которая возложена на каждого из вас!

Аплодисменты были, — а как же без них! — а после, в курилке, такая ошеломляющая новость сделалась предметом живейшего обсуждения. Однако обсуждения носили весьма осторожный характер (кто его знает, что за тип рядом с тобой смолит «беломорину») и сводились к тому, что янки, конечно, обнаглели, и что приструнить их надо непременно, и вообще — наше дело правое! А Куба — ну что ж, Куба лучше какой-нибудь там Анголы. Кубинки — девушки очень покладистые (в смысле ложатся охотно), да и ром там дешёвый и крепкий. Купить там, правда, нечего, зато на обратном пути непременно будет заход в Гибралтар или в Антверпен за вожделенными тряпками (отоварка — святое дело!). На худой конец, можно взять и чеками — в «Альбатросе» шмотки тоже ничего…

На этой оптимистической ноте неофициальная часть собрания завершилась, и моряки разошлись по каютам. Завтра рабочий день — в море выходных нет.

«Долинск» резал холодные — здесь и в августе не бывает жарко — волны Северного моря, направляясь в Центральную Атлантику.

* * *

14 октября 1962 года.

Летевший на огромной (свыше двадцати двух тысяч метров) высоте самолёт-шпион «У-2» свою работу сделал качественно. Сотни метров фотопленки поступили на дешифровку в лабораторию, и результаты оказались настолько ошеломляющими, что специалисты ЦРУ и Пентагона поначалу отказывались им верить. Но это быстро прошло…

16 октября 1962 года.

— Господин президент, данные аэрофотосъёмки неоспоримы: на Кубе находятся русские ракеты среднего радиуса действия, способные нести водородные боеголовки. Правда, на снимках не зафиксированы сами ракеты, однако, судя по тому, что мы обнаружили — подъездные пути, вспомогательное оборудование, стартовые площадки, — они там, господин президент. Вся инфраструктура присутствует — до такой степени не блефуют. Соединённые Штаты Америки перед лицом самой страшной угрозы своему существованию со времён провозглашения Декларации Независимости, господин президент.

22 октября 1962 года.

Президент США Джон Ф. Кеннеди обратился к американскому народу, сообщил ему в своей речи о наличии на Кубе советских атомных ракет, потребовал от СССР их немедленного вывода — угрожая в противном случае прибегнуть к силе — и объявил военную блокаду Кубы. Поскольку термин «блокада» автоматически переводил Соединённые Штаты и Советский Союз в состояние войны, Кеннеди назвал её «карантином».

Американский военно-морской флот вышел в море и приступил к выполнению приказа Верховного Главнокомандующего вооружёнными силами страны. Во избежание обострения конфликта советским судам, доставлявших вспомогательное снабжение для группировки войск на Кубе, было дано указание изменить курс; однако часть транспортов, не обращая внимания на предупреждения со стороны американских боевых кораблей, всё же прорвалась к острову. Орудийные башни американских крейсеров молчали — огонь открыт не был.

27 октября 1962 года, «чёрная суббота».

Действуя в соответствии с приказом Фиделя Кастро о том, что любой военный самолёт, вторгшийся в воздушное пространство Кубы, должен быть сбит, командующий ПВО группы советских войск на Кубе дал команду на открытие огня по очередному самолёту-шпиону «У-2». Цель была поражена первой ракетой. Пилот «У-2» Андерс погиб.

События нарастали катящимся снежным комом.

…Расчёты межконтинентальных баллистических ракет «Минитмэн» дежурили на своих постах по боевому расписанию, и сизый дым сигарет казался первым дымом занимавшегося мирового пожара…

…Тяжёлые тягачи, утробно рыча, выворачивали вековые деревья в сибирской тайге, волоча туши ракет к заранее выбранным пусковым позициям…

…Стратегические бомбардировщики отрывались от бетонных полос аэродромов, неся под крыльями мегатонные бомбы…

…Авианосцы разворачивались против ветра, лифты-подьёмники извлекали из ангаров на полётные палубы штурмовики «Виджилент» — носители термоядерного оружия, — и обслуживающие команды подкатывали их к паровым катапультам…

…Командующий группой советских войск на Кубе генерал Исса Плиев с кровожадностью истинного абрека ждал, когда же, наконец, можно будет взмахнуть ядерной шашкой: решение о применении тактического атомного оружия в случае вторжения американских войск на Кубу уже было принято …

…Прямой провод между Кремлём и Белым Домом раскалился от «горячей» информации, трансформированной в электрические импульсы…

…Подавляющее число обитателей Третьей планеты системы Жёлтой звезды ещё ни о чём не знало. В условленных местах в назначенный час встречались влюблённые, матери возились с детьми, люди торопились на работу, строились планы на будущее, мечты становились реальностью, писались стихи (всходила звезда Владимира Высоцкого) и музыка («Beatles» начинали своё восхождение к мировой славе), снимались кинокартины с Марчелло Мастрояни и Софи Лорен в главных ролях…

А между тем недрожащие пальцы уже легли на красные пусковые кнопки. Мир повис на тонком-претонком волоске.

* * *

— Шумы винтов трёх… четырёх эсминцев с правого борта, — доложил акустик. — Курсовой двадцать восемь. Нарастают — цели приближаются.

Командир «Б-59», крейсерской подводной лодки 69-й бригады Северного флота, преодолел соблазн всплыть на перископную глубину и осмотреться: американцы только этого и ждут. У них здесь целая армада: и крейсера, и эсминцы, и противолодочные фрегаты. Десятки и сотни глаз, усиленных окулярами биноклей, обшаривают горизонт и поверхность моря. И ладно бы одни только человеческие глаза, это всё-таки инструмент довольно несовершенный…

В тесных рубках гидроакустики запечатали уши блямбами наушников, отсекая все посторонние внешние шумы и концентрируясь только на шумах подводных. Гидролокаторы распустили щупальца импульсов, обшаривая толщу воды. Неприятное ощущение, когда эти импульсы нащупывают лодку — по корпусу словно молотком стучат. Ладони радаров непрерывно вращаются, и они способны засечь даже высунувшийся из воды кончик перископа, не говоря уже о рубке или о части корпуса лодки.

В воздухе висят противолодочные самолёты с магнитными обнаружителями, а вертолёты опустили в воду гидроакустические буи, перекрыв весь район чуткой тревожной сетью. Сунься только — мигом засекут! Конечно, штатники вряд ли тут же разрядят по обнаруженной субмарине реактивные бомбомёты или выпустят самонаводящиеся торпеды — не война всё-таки. Будут гонять до изнеможения, до полной разрядки аккумуляторных батарей, когда всплыть придётся волей-неволей. Хотя не исключено и применение оружия: кто его знает, что там, наверху, творится — связи-то с Главным штабом ВМФ нет…

Нет связи и с другими лодками бригады — где-то в этом же районе океана их ещё три: «Б-4» Кетова, «Б-36» Дубивко и «Б-130» Шумкова.[35] Задача у всех лодок одна — не допустить атаки советских торговых судов и (в случае развития конфликта) атаковать противника (то есть американские корабли) любыми имеющимися силами и средствами. Любыми — а на борту каждой подлодки находятся «изделия-400», то есть торпеды с АБЗО[36]. На «Б-59» такая игрушка всего одна, но и одной более чем достаточно, чтобы смести весь американский флот с поверхности моря одним движением — как хозяйка смахивает тряпкой крошки со стола.

К берегам Кубы должны были направиться атомные подводные крейсера (уж они бы поводили янки за нос), но почему-то (то ли в силу неготовности атомоходов, то ли из-за вечной российской безалаберности) в море вышли дизель-электрические подводные лодки типа «буки». Неплохие корабли, океанские, с большим радиусом действия, с серьёзным вооружением и с хорошими прочими тактико-техническими данными (не чета «морским волкам» Деница, которые в этих же местах обильно пускали кровь американцам в сорок втором), но для настоящей борьбы и прорыва плотной современной противолодочной обороны уже не годящиеся. Военный корабль зачастую устаревает, ещё стоя у достроечной стенки, а то и на стапеле.

Количество шумов боевых кораблей возросло, и они приближаются. Обнаружили? Вошли в контакт с лодкой? Офицеры, находившиеся в центральном посту «Б-59» хранили напряжённое молчание, но Савицкий кожей лица ощущал их взгляды. Сейчас всё зависит от него, от командира, от царя и бога этого маленького мирка, ограниченного сталью прочного корпуса. Но как же тяжелы две звезды на погонах…

Лодка вздрогнула — мигнули и затрепетали, словно в испуге, подволочные светильники. У поверхности, на незначительном углублении, разорвались глубинные бомбы. Что это значит? Пугают? Или просто ошибка в прицеливании? Что происходит там, наверху, в конце-то концов!? Быть может, там уже рвутся водородные бомбы, и весь мир уже корчится в атомном огне? Бледные лица людей в отсеке субмарины кажутся какими-то нереальными, словно это и не люди вовсе, а призраки…

Новая серия взрывов и победный рокот винтов над головой. Прошёл прямо над лодкой — эсминец типа… (да какая, к чёрту, разница, какого он типа, вражина — и всё тут!). Валентин ощутил, как внутри закипает обжигающее бешенство. В казаки-разбойники играем, да?

— Мы сейчас по ним шарахнем! Сами погибнем, их потопим всех, но флот не опозорим![37] — на скулах командира подводной лодки вздулись желваки. — Торпедист!

— Есть! — командир БЧ-3[38] отозвался мгновенно.

— Изделие «четыреста» к пуску изготовить!

— Есть!

«Мне показалось, — подумал капитан 2-го ранга, — или действительно была секундная задержка с ответом? Да нет, показалось… Экипаж верит мне: если командир сказал, значит, так и надо, так и должно быть!».

…Весы качаются. На одной их чаше — слово Носителя Разума, одетого в военно-морскую форму; на другой — голубой шар планеты, окутанной лёгким флёром облаков, сквозь который просвечивают контуры океанов и тёмные пятна континентов…

Остаётся только отдать команду (которая будет выполнена), — и хищное тело торпеды рванётся, вытолкнутое сжатым воздухом из тесной смирительной рубашки трубы торпедного аппарата, нырнёт, подчиняясь заложенной программе, на глубину в двести метров и там превратится в огненный шар. На поверхность этот шар, сжатый со всех сторон огромными массами воды, не выскочит, зато выбросит высоко вверх исполинских размеров водяной столб. Снаряды всех линейных кораблей всего мира, выпущенные в ходе всех войн двадцатого века, — взорвись они все в одной точке одновременно, — и то не дали бы такого гигантского всплеска. А эта торпеда даст, и вся эта свора наверху мгновенно превратится в мелкие щепки… Ну что, командир, люди ждут твоей команды…

Слово готово сорваться с уст капитана 2-го ранга Валентина Савицкого, командира подводной лодки «Б-59», выполняющей боевую задачу у берегов Кубы, но… почему-то так и не срывается, умирает — не родившись.

А на крашеной шаровой краской стальной переборке, прямо перед глазами командира проявляется вдруг невидимое для остальных прекрасное женское лицо, непохожее в своей пугающей красоте ни на что когда-либо виденное моряком раньше. Женщина внимательно смотрит подводнику прямо в глаза, и во взгляде её укоризна. Она молчит, не произносит ни слова, но всё и так ясно — без слов. Затем женщина поднимает правую руку и слегка поводит указательным пальцем из стороны в сторону — жест, понятный даже детям. А потом лицо женщины медленно тает, и вот уже на переборке нет ничего, кроме унылой серой краски.

Командир помотал головой, прогоняя галлюцинацию.

— В носовом торпедном!

— Есть!

— Пуск имитаторов из аппаратов номер два и номер четыре! Товсь!

— Есть!

— Пли!

«Пускай-ка эти умельцы наверху погоняются за ложными целями. Будем отрываться!».

…Считается, что в разрешении Карибского кризиса основная заслуга принадлежит политикам, а именно Никите Хрущёву и Джону Кеннеди. Это так, они нашли в себе достаточно благоразумия и здравого смысла, чтобы сделать шаг назад от края пропасти. Но при этом как-то упускают из виду, что командиры советских подводных лодок у берегов Кубы, зажатые и даже — в прямом смысле этого слова — атакованные американскими кораблями, не имеющие ровным счётом никакой информации о том, что же в действительности творится в мире, уже готовы были пустить в ход торпеды с ядерными боезарядами. Однако они этого не сделали. Их удержали — в самый последний момент.

* * *

«…и я не знаю, правильно ли я понял всё то, что она мне говорила — или хотела сказать? Мне очень не по себе, Дэйв, от понимания того, что мне открылось, и от ощущения пропасти, на самом краю которой я — точнее, все мы, — стоим…». Диктофон еле слышно щёлкнул: кончилась запись.

Дэвид Келли отрешённо посмотрел в окно, за которым привычным обрамлением раскинулась панорама Нью-Йорка. Дэйв любил этот город, воплотивший в себе квинтэссенцию того, что сделало Америку первой страной мира: напористость, энергию, целеустремлённость, умение работать и умение сделать из цента доллар — любым способом, общепринятым или не очень. Когда смотришь на щетинящийся небоскрёбами Манхэттен, то в голове не укладывается, что каких-то четыреста лет назад здесь был густой лес, под сенью которого индейцы с воинственными воплями снимали скальпы с голов своих врагов — как краснокожих, так и бледнолицых. Ведь надо же, купить такой кусок земли за сумму, на которую сейчас и машину-то толком не заправить… Тому парню, который провернул эту сделку, сам Сорос позавидует! Вот такие люди и сделали нынешнюю Америку и построили один из величайших городов мира на месте дикого леса.

Вот только после 11 сентября великолепие Нью-Йорка чуть-чуть пострадало: глаз более не находит величественных башен World Trade Center. Голливудская улыбка деловой столицы Америки потеряла пару красивых зубов… Ничего, стоматологи здесь отменные, надо будет — протез окажется ничуть не хуже оригинала. А с террористами — с ними разберёмся, найдутся у нас и крутые парни, и оружие, и деньги. Саддаму вон дали под зад коленом, несмотря на все его истерические угрозы превратить землю Ирака в пылающий ад для захватчиков, управимся и со всеми остальными. По очереди, — а можно и скопом, сил у нации хватит! И людей — хотя бы таких, как Джеймс Эшвуд. Хотя со стариной Джеем явно что-то не в порядке…

Плёнку, записанную в отеле Норфолка, Келли прослушал от начала до конца несколько раз. Джеймс тогда пришёл в себя на удивление быстро (обдуло ветерком в машине, да вообще он выпить всегда был не дурак), и речь его была связанной и чёткой — даже какой-то пугающе чёткой.

И всё-таки, если бы Дэвид Келли не знал бы Джеймса Эшвуда столько лет, он не придал бы ровным счётом никакого значения этому мистическому триллеру. Но Джеймс… С головой у парня всегда было всё в порядке, увлечения паранормальным за ним тоже никогда не замечалось — наоборот, он всегда отличался исключительно рациональным, типично американским образом мышления. И потом, Эшвуд истинный патриот — тут Дэвид готов был поклясться чем угодно. Никогда не закрались бы в голову лейтенанта Эшвуда сомнения в справедливости права Америки поступать именно так, как она привыкла поступать — и поступает. Нет, Джей услышал всё это явно от кого-то другого…

И сам антураж этой фантастической истории — не мог Джеймс его так детально придумать. Не его это стиль — старина Джей всегда был приверженцем куда более простых и привычных понятий и действий (кулаком в челюсть или семьдесят центов плюс доллар пятьдесят будет два двадцать). Чтение книг не относилось к числу его хобби (в отличие от, скажем, девушек или спорта), а уж Брэдбери или Толкиена он отродясь не брал в руки. Неужели всё-таки психоз? С человеком, месяцами сидящем в тёплой компании бомб, ракет и ядерных боеголовок, может случиться всё, что угодно — каким бы железным нервным здоровьём он не обладал. Значит, публиковать этот материал нельзя, поскольку тогда лейтенант Эшвуд или вылетит с флота, или — как минимум — будет переведён на менее ответственную (и, следовательно, ниже оплачиваемую) должность. А друзей подводить нельзя!

Дэвид Келли лгал сам себе. Опасение оказать медвежью услугу старому приятелю вовсе не являлось основной причиной его нежелания заниматься этой историей вплотную. И не отсутствие документальных или материальных подтверждений — мало ли что публикуется в погоне за сенсацией и в угоду зажравшемуся обывателю! Уфологи, например, в такой материал вцепятся всеми тридцатью двумя зубами: некий гуманоид с Хрена Центавра в облике секс-бомбы проникает неведомым способом в склад боевых ракет одного из лучших военных кораблей флота США и пытается соблазнить офицера ВМФ, угрожая при этом ядерным Апокалипсисом! Да что там уфологи — в Голливуде за такой сценарий (особенно если в титрах будет стоять «Основано на реальных событиях») отвалят жирный куш и слепят потрясающий эротический боевик со стрельбой из бластеров, мордобоем и обнажённой натурой на фоне водородной боеголовки!

Нет, стопроцентный американец Дэвид Келли не мог принять саму мысль о том, что его страна, его Америка, хоть в чём-то может быть не права. Такого не может быть, потому что не может быть никогда! И именно поэтому журналист Келли никому об этой странной истории ничего не расскажет. Можно, конечно, слегка её (историю) отретушировать и подать потребителю в более удобоваримом для его (потребителя) желудка, но Дэвиду почему-то казалось (и не казалось даже, а он был уверен в этом), что так не получится. Опасная правда может вылезти (да что там, непременно вылезет!) а кому это нужно? Ему, Келли, не нужно во всяком случае! А почему это он так прицепился к слову «правда»? Да потому, — врать самому себе занятие бессмысленное! — что он, Дэвид Келли, почему-то уверен, что всё, рассказанное Джеймсом Эшвудом, правда — от первого слова до последнего. И от этой уверенности ему, Дэвиду Келли, мягко говоря, как-то не по себе. Так что давайте-ка спрячем эту нехорошую штуку куда подальше… А Джей — Джей поймёт его. Тем более что сам Эшвуд не допускает и мысли хоть о малейшей неправильности в поведении Его Страны. Уж в этом-то старые приятели безоговорочно едины. Так что…

Плеск воды в ванной сменился тихим мурлыканьем. Лена (она любила, чтобы он звал её именно так, а вовсе не Хелен) всегда негромко напевает, когда вытирается полотенцем после душа. Дэвид представил, как она промокает махровой тканью грудь, живот и бёдра, и на душе у него потеплело — даже холодный страх перед Неведомым, выползший было при размышлениях о рассказанной Эшвудом истории, снова спрятался в свою тёмную нору. Вот уж с чем-чем, а с подружкой ему, Келли, повезло — несомненно.

В последнее время Дэвида всё чаще посещала мысль о женитьбе на Лене (причём она сама не делала абсолютно никаких телодвижений, чтобы подтолкнуть его к этому решению). И вообще Лена совсем не походила на прагматичных американок, интересующихся прежде всего не чувствами жениха, а состоянием его чековой книжки. Она была просто женщиной — во всех хороших смыслах этого слова (не говоря уже о том, что она выделывала в постели!).

Недаром американцы предпочитают в последнее время выбирать себе спутниц жизни из славянок (особенно среди русских) — к неописуемой ярости соотечественниц. Такой выбор удобен по всем статьям — ты получаешь хорошую жену, свободную от не слишком приятной для мужчины чрезмерной самостоятельности, воспитанной западным образом жизни, и пожизненный статус принца-благодетеля, вырвавшего бедную Золушку из кошмара постперестроечной России. Хотя нет, с Леной такой номер не пройдёт: она сделала себя сама — цепкости у неё на дюжину американок хватит.

Лена приехала в Штаты в девяностых, спасаясь от разгула демократии в своей собственной стране. Тогда из России бежали многие — большинство, правда, соблазнившись красивой сказкой о том, что мостовые в Нью-Йорке выстланы стодолларовыми купюрами, которые лишь стоит не полениться поднять. Но Лена к таковым не относилась.

Она работала baby-sitter'ом за жалкие гроши, харчи и кушетку в одной комнате с доверенным её заботам ребёнком. Плакала, но держала себя в железных тисках самодисциплины, упорно добиваясь поставленной цели. Выкраивала время для чтения книг по специальности (а она была программистом, и неплохим) и учила язык. Пережила предательство мужа, который, убоявшись трудностей, бросил её одну в чужой стране на произвол судьбы и вернулся в Россию. А Лена, за внешней мягкостью которой крылась стальная твёрдость, не согнулась и добилась своего: и green card[39], и высокооплачиваемой работы в весьма солидной компании. Так что принц ей если и нужен, то исключительно любящий, а вовсе не покупающий её принц.

Дэвид щёлкнул выключателем кофеварки — приятно делать приятное близкому человеку. Когда Лена выйдет из ванной в халатике, он встретит её дымящейся чашечкой кофе. И получит в награду улыбку (улыбка у неё — фотомодели повесятся от зависти на собственных волосах!) и поцелуй. И ещё к кофе хороши свежеподжаренные (а не разогретые в микроволновке) тосты. Сейчас мы этим займёмся…

Нарезая хлеб (Лена любила ломтики потолще, — боязнь испортить фигуру не относилась к её фобиям, — поэтому Дэйв пренебрёг нарезанным батоном), Келли зашипел от боли и чертыхнулся. С острыми предметами надо быть осторожным! Кончик ножа слегка чиркнул по указательному пальцу левой руки — выступила капелька крови. Дэйв сунул палец в рот и поискал глазами аптечку — залепить ранку пластырем. Но почему-то вдруг передумал: с Леной ему всегда хотелось выглядеть настоящим мужчиной, а что это за мужчина, которого беспокоит ничтожная царапина!

Лена открыла дверь ванной комнаты как раз в тот момент, когда Дэвид Келли, утапливая кусочек хлеба в прорези тостера, коснулся порезанным пальцем металлической окантовки приёмной щели прибора.

* * *

Поёживаясь от утреннего холодка, Джеймс быстро шагал (машину он оставил у ворот) к пирсу — опаздывать из увольнения на утреннее построение не положено. Несмотря на большое количество выпитого вчера и бессонную ночь, проведённую с честно отработавшей свой гонорар проституткой, лейтенант Эшвуд шёл твёрдо. Пошатнуться его заставил только внезапно зазвучавший в его сознании голос:

— Ну что, Джеймс Эшвуд? Что ты решил? Ты передашь моё послание Носителям Разума твоего Мира — так, чтобы они правильно поняли это послание? Твой приятель струсил — точнее, оказался слишком твердолобым. Это нехорошо…

Джеймс сжал кулаки и ускорил шаг.

— Я не слышу твоего ответа.

Эшвуд уже почти бежал, стараясь не смотреть по сторонам.

— Это и есть твой ответ?

— А иди-ка ты знаешь куда! — заорал Джеймс, вскинув лицо к серому утреннему небу, по которому спешили редкие рваные облака. — Чего ты ко мне привязалась, а? Fuck you ass hole… — Эшвуд грязно выругался. — Катись обратно в ту бездну, которая тебя выхаркнула! И не пугай меня, слышишь, ты, нелюдь? А наши проблемы — так мы сами с ними разберёмся, сами, понятно? Без всяких там строгих воспитательниц, — или как вас там, — которые будут нам указывать, когда нам бить морду нашим врагам, а когда читать им Евангелие! А будете чересчур настырными — так и вам врежем! Видали мы таких крутых хозяев всей улицы и переулка… А что до твоего послания — передам, обязательно передам: чтобы люди были настороже, чтобы вы не застали их врасплох, если ваши коммандос вздумают навестить нашу старушку Землю на своих дурацких летающих тарелках и качать тут права! Всё ясно, witch-bitch[40]? Тогда пока! Придёт блажь — залетай, поболтаем, по рюмке опрокинем. А может, и ещё кое-чем интересным займёмся — оснастка у тебя, помнится мне, что надо!

Голос промолчал, и лишь несколько минут спустя, когда приободрившийся лейтенант Эшвуд уже пересекал широкое открытое пространство между складскими помещениями, похожими друг на друга, словно братья-близнецы, в мозгу его еле слышно прошелестело: «Ты так ничего и не понял… Как жаль…».

Машина — обычный армейский джип — выскочила из-за угла приземистого здания совершенно внезапно. Джеймс Эшвуд только-только начал поворачивать голову на шум мотора, когда джип вдруг непредсказуемо-стремительно рванулся в его сторону и секундой позже буквально впечатал человека в бетонную стену пакгауза своим «кенгурятником»…

На следствии водитель клялся-божился, что перед ним появилась какая-то мэм в форме traffic police[41] (правда, почему-то странного голубого цвета) и повелительным жестом указала ему направление движения. Дисциплинированный шофёр послушно повернул руль, причём ему показалось даже, что рулевое колесо развернулось само, опережая усилие рук. Никого он перед радиатором не видел вплоть до того самого момента, когда автомобиль врезался в стенку склада, и на асфальт посыпались осколки разбитых фар.

Как показала медицинская экспертиза, водитель был трезв — абсолютно.

* * *

— Несчастный случай, — полицейский инспектор закрыл тонкую пластиковую папку. — Тостер оказался неисправен — точнее, это заводской брак. В вилке оказались перепутаны провода — питающий подсоединён вместо заземляющего.

— Может, он сам их присоединил неправильно? — предположил его помощник.

— Да нет, — покачал головой инспектор, — вилка запрессована. Чтобы пересоединить провод, её нужно специально резать. Монтаж изготовителя на клеммах самого нагревателя тоже не менялся.

— Тогда получается, — не отставал помощник, — что этот злополучный тостер работал в режиме электрического стула с самого дня покупки? Почему же этого никто не заметил раньше? Ведь не в первый же раз бедняга Дэйв включил этот аппарат-убийцу в свой недобрый час?

— А вот этого я сам никак в толк не возьму, — инспектор пожал плечами. — Вероятно, раньше мистер Келли просто не прикасался к металлу корпуса тостера, когда тот был включён. Правда, остаётся не очень понятным, как он вообще тогда работал и грел. А вот с обстоятельствами смерти этого парня всё более-менее ясно. Бедняге здорово не повезло: он дотронулся до находящегося под током корпуса прибора свежей ранкой на пальце. Эпителий кожи составляет большую часть электрического сопротивления человеческого тела, а тут это сопротивление отсутствовало. Поэтому-то удар током и привёл к летальному исходу. Если бы не эта мелочь, то Дэвид отделался бы лёгким испугом — величина напряжения бытовой электросети, как правило, не представляет серьёзной угрозы для жизни или здоровья человека. За исключением особых случаев: самоубийства или преднамеренного убийства.

— Тогда быть может… это она его?

— Брось, — фыркнул инспектор. — Заголовок «Русская террористка изощрённо убивает видного журналиста свободной страны с помощью тостера!» годится для жёлтой прессы, но никак не для заключения судебно-медицинской экспертизы. Кроме того, не тебе первому пришла в голову эта идиотская мысль — такая версия проверялась. Он сам порезал себе палец, нарезая хлеб, — на лезвии ножа следы его крови, а на рукоятке — отпечатки его же пальцев. И ещё одно обстоятельство: убивают мужей, рассчитывая получить наследство; любовников, не желающих признавать своих детей и норовящих смыться; но женихов — с этим я как-то не сталкивался.

— Женихов? — удивился помощник.

— Ну да. Дэвид Келли собирался вступить в брак с Еленой Козинцевой — в его бумагах найдено незаконченное письмо к отцу, где он прямо сообщает родителю об этом своём намерении. Сама невеста в больнице — у неё сильнейший нервный шок. Психиатрическая экспертиза этот факт подтвердила — это не симуляция. Представляю, что она испытала, когда её возлюбленный рухнул на пол прямо у неё на глазах…

— А плёнка в диктофоне? Может, наш журналист нарыл какой-нибудь суперматериал, компрометирующий какого-то очень крутого типа, и Келли убрали, — да так, что комар носа не подточит?

— Тебе вредно читать детективы на ночь. На плёнке любовные ахи и охи — многие парочки этим занимаются. Записывают саунд-трек своих сексуальных игрищ, а потом слушают в своё удовольствие. Или пишут прямо на видео…

— Несчастный случай, значит… Я бы на месте мисс Козинцевой, которой не удалось стать миссис Келли, нанял бы хорошего адвоката, да подал бы в суд на компанию-производитель тостера. Содрал бы с них компенсацию за физический и моральный ущерб миллионов этак в десять! Мне бы такой несчастный случай… — мечтательно произнёс помощник инспектора.

— Угу, и жену заодно поменял бы на новую, — ехидно прищурился его начальник, — избавившись от старой таким оригинальным и высокодоходным способом. Подцепил бы какую-нибудь эмигрантку из бывшего Восточного блока — она на тебя молилась бы до второго пришествия и приносила бы тебе в зубах ночные тапочки!

— Да ну тебя! Я же так, к слову…

— Вот и я к слову. Вот только, думаю, не будет Хелена затевать тяжбу — даже если какой-нибудь доброхот вроде тебя (естественно, за комиссионные) и подаст ей такую идею.

— Это ещё почему?

— Она русская, а они другие. Не все, конечно, но очень многие…

* * *

В это время в иных измерениях, в мирах эсков…

— Тебе не кажется, Эйви, — голос Селианы был строг, — что твои действия несколько не соответствуют нормам, принятым нами, эсками? Правилам, касающимся отношения Магов к Юным? Какого Хаоса ты устроила этот спектакль на военном корабле Страны-между-Океанами? Кто дал тебе право изображать из себя Карающего Посланца? А не пришла ли тебе в голову простая мысль: сумею ли я управиться с Мечом Демонов так, чтобы не прервать своё собственное воплощение? Успею ли я скользнуть в другое измерение и избежать испепеляющей мощи Меча? Это очень непростая задача даже для гораздо более опытного Мага, чем ты, Эйви. А если бы ты вызвала самую настоящую катастрофу, которая привела бы к гибели Третьей? Не забывай, ты появилась там, в хранилище боезарядов, во время войны!

— Мудрая, — почтительно ответила Эйви, опустив глаза, — я считала, что мои действия совпадают с намерениями Королевы — она ведь вовсе не испытывает чрезмерной приязни к этому Миру. Разве не так?

«Ого! Да она действительно способная девочка, если сумела проникнуть в тайные мысли Эн-Риэнанты! Не зря мы выдернули её тогда, семьдесят лет назад. И всё-таки…».

Селиана размышляла спокойно — она была уверена, что через её защиту Спасённой не пробиться. А само наличие защиты никаких обид (если понятия «обида» и «сверхсущество» вообще совместимы) никогда не вызывало — старшие прикрывают свои мысли от младших, и это естественно. Среди эсков-Магов существует определённый этикет общения.

— Намерения Звёздной Владычицы и Королевы Объединения становятся для всех её Магов руководством к действию тогда, — и только тогда! — когда эти намерения высказаны, а не подслушаны, — холодно изрекла Глава Синклита. — Это понятно?

— Да, Мудрая, понятно, — подтвердила Эйви с той же почтительностью.

— Вот и прекрасно. Далее: почему ты прервала воплощения этих людей? Обоих — и моряка, и журналиста? Ведь они были совершенно беззащитны перед тобой! Раньше — при спасении Лиэз, например, — за тобой такого не замечалось.

— Моряк не так понял всё то, что узнал, — объяснила Спасённая. — У меня возникло опасение, что полученная им информация, неверно доведённая до сведения других Носителей Разума на Третьей, скорее принесёт вред — вред всей этой Юной Расе, — чем пользу. С журналистом — то же самое. И поэтому…

«Совсем не поэтому. Просто ты слишком привыкла убивать, будучи жрицей Танит… И тебе нравится карать — я помню, как непринуждённо ты расправилась с обидевшими тётушку Тесс… Влияние на Первичную Матрицу воплощений в служителях Кровавых Богов изучено очень слабо. Но это влияние есть, и оно явно негативное. Впрочем, это вопрос особый…» — подумала Верховная Мудрая, а вслух спросила:

— Значит, ты сначала явилась перед ним, ошеломила, перевернула вверх дном все его представления об окружающем мире, сделала из него игрушку, а потом, когда эта игрушка оказалась не слишком понятливой, — или просто-напросто наскучила тебе, — взяла да и сломала её? У тебя даже не хватило терпения помочь этой несовершенной Сущности!

— Я виновата, Мудрая. Ты права, моё прошлое…

«Она что, и меня читает? — изумилась Глава Синклита. — Надо подкрепить защиту…».

— …веригами весит на мне. Наверно, мне лучше…

— Что будет лучше, — перебила её Селиана, — решит Синклит. Да, ещё одно: зачем тебе понадобилась вся эта кутерьма с отключением энергии чуть ли не на целом континенте? Вот уж этого я никак в толк не возьму!

— Это не она. Прости, что вмешиваюсь в вашу беседу, — из-за колонн, окаймлявших Зал Принятия Решений, появилась высокая фигура Главы фратрии Ночи. — Это сделал я.

— Грольф? Вот уж от кого-кого, а от тебя я такого никак не ожидала! Интересно…

— Это был всего лишь аргумент, — пояснил Маг, — в маленьком споре с Технодетьми. Я наглядно продемонстрировал им хрупкость и ненадёжность техногенной цивилизации. Надеюсь, ты не слишком на меня рассердишься за это, Селиана? Ведь никто из обитателей Третьей в результате не пострадал.

— Ладно, с тобой мы поговорим особо. Ты всё поняла, Эйви? Тогда иди и жди моего слова.

«Спасённые прекрасно ориентируются в своём былом Мире, и решение использовать их именно там было правильным, — думала Селиана, провожая взглядом удаляющуюся стройную фигуру бывшей жрицы. — Просто мы не учли того, что доверять им можно далеко не всё — из-за цепкости прошлых воплощений. Хотя в прошлый раз — в истории с Амулетом — Эйви оказалась на высоте…».

Верховная Мудрая Селиана не знала одной незначительной, на первый взгляд, детали. Лейтенант-оружейник Джеймс Эшвуд с ударного авианосца «Эйзенхауэр» был когда-то центурионом Гаем Сервилием, приказавшим сжечь храм Танит в Кар-Хадташте, а журналист Дэвид Келли — вожаком разбойников, жаждавшим изнасиловать маленькую пленницу. А Эйви-Спасённая, — она же в прошлом женщина с именем ночной птицы, — знала об этом. И обоих этих людей, уже погибших две с лишним тысячи лет назад, смерть настигла снова — в их новых воплощениях.

Когда Эйви ушла, голубая эскиня повернулась к Грольфу.

— И какие новости ты принёс мне на этот раз, воин? Что там, на Третьей? Террористы дорвались до Меча Демонов? Галактиане полностью взяли под контроль весь технический прогресс на планете? Появился очередной мессия Серебряных Всеведущих? Ты изловил беглых Разрушителей? Или выявились новые отрицательные последствия Эксперимента Тллеа? А может быть, следы Разыскиваемых? Я слушаю.

— На Третьей? Там прорастает злое семя, но… Сель, я пришёл сегодня вовсе не для того, чтобы обсуждать судьбы Мироздания. Я просто захотел тебя увидеть, Инь-Ворожея, и не только увидеть. Никакой другой причины побеспокоить Главу Синклита Мудрых и правую руку Королевы Объединения Пяти Доменов у меня нет. И я…

Селиана, с лёгкой полуулыбкой слушавшая пылкую речь Янтарноголубого, подняла руку и накрыла ладонью губы Грольфа.

— Достаточно, Маг. Твоя причина признаётся более чем весомой…

Глава одиннадцатая. Злое семя

Настольная лампа отбрасывала широкий конус света, на границе которого, у стеллажей с книгами, подрагивала и дышала живая темнота. И на этой границе из тьмы проступили две зыбкие голубые тени, принявшие очертания двух человеческих фигур.

«Это ещё что такое? — подумал сидевший за письменным столом человек, приподняв брови. — Галлюцинация? Или… Вот уж не думал, что мне когда-нибудь придётся общаться с привидениями! Привидениями? А если это…»

— Кто вы такие? — спросил человек, и голос его был спокоен. — Впрочем, я, кажется, догадываюсь… Зачем вы пришли?

— Если ты догадываешься, — негромко, но очень отчётливо прозвучало в его сознании, — кто мы такие, ты догадаешься и о цели нашего визита.

— Вы пришли обвинять, так? — по-прежнему спокойно произнёс человек. — Но разве может кто-нибудь, пусть даже сам Господь Бог, обвинить меня в содеянном с моей помощью и при моём непосредственном участии строже, чем я сам? Но я не мог иначе! Слишком страшно было то, что родилось в Германии, и то, что это родившееся намеревалось принести всему миру! Фашизм надо было остановить — любой ценой!

Контуры призрачных фигур стали чётче, обрели плоть. На границе света и тьмы, в рабочем кабинете учёного в одном из домов города Принстона, штат Нью-Джерси стояли две женщины — две странные женщины. Они походили на обитательниц Третьей планеты, не отличаясь от них ни внешностью, ни одеждой, соответствующей модам середины двадцатого столетия, но что-то неуловимое говорило внимательному взгляду — они нездешние.

— Эту цену заплатили сожжённые Мечом Демонов дети Хиросимы. А ведь они были такими же точно детьми, как и те, которые сгорели в печах Аушвица и Маутхаузена.

— Не я сбросил эту проклятую бомбу! — человек вскинул голову, увенчанную ореолом непослушных седых волос. — Наоборот, мы, учёные, возражали! Я сам намерен обратиться с воззванием крупнейших ученых мира к правительствам всех стран, предупреждая об опасности применения водородной бомбы. И мы…

— Не все, далеко не все, — одна из женщин прервала его плавным движением руки. — Да и любые ваши возражения были — и будут — уже бесполезны: где и когда получивший новый меч воин прислушивался к словам выковавшего для него этот меч кузнеца, если творец клинка говорил не о непревзойдённых боевых качествах оружия, а об осторожности обращения с ним и, тем более, а каком-то там милосердии?

— Значит, вы пришли судить… — вздохнул человек, откидываясь на спинку кресла. — А может быть, и казнить?

— Нет, — бесстрастно изрёкла другая. Она не говорила в привычном смысле этого слова, однако голос её чётко воспринимался сознанием сидящего за письменным столом человека. — Мы пришли просить тебя.

— Просить? Вы — и просить? О чём?

— Что сделано, то сделано. Не будем сейчас тратить время на долгие рассуждения о неизбежности и необходимости случившегося. Нам хотелось бы, чтобы ты правильно распорядился тем, что ты знаешь ещё. А знаешь ты многое такое, перед которым сила Меча покажется просто ничтожной.

— Я много думал об этом… — медленно проговорил учёный. — Единая теория поля — власть над пространством, энергией и материей…

— Детям нельзя давать в руки острые предметы, — в голосе женщины (существа?) явственно прозвучала строгая нотка. — Разве в вашем Мире принято сажать инфантильных подростков за рычаги танков или за штурвалы боевых самолётов?

— Но тайна времени…

— Всему свой срок — для твоей Расы он ещё не пришёл. Оставьте пока путешествия в прошлое и будущее вашим наивным фантастам — пусть тешатся.

— Я должен… забыть всё это? А если я этого не сделаю, то вы…

— Мы легко можем уничтожить источник опасного — и не только для вас, людей, — Знания: в данном случае тебя. Однако по ряду причин такое нежелательно. Ты должен всё решить сам, а вовсе не по принуждению свыше. И самое главное: это в первую очередь нужно тебе самому.

— Мир со своей собственной совестью… — задумчиво произнёс человек.

— Пусть так, хотя это не совсем точно. Время для твоих откровений ещё не пришло — Юная Раса Носителей Разума твоего Мира к такому ещё не готова.

— А есть и другие миры? — в глазах учёного зажёгся пытливый огонёк.

— Вам там пока делать нечего — от такой высоты у вас может закружиться голова. Разберитесь сначала с тем, что творится в вашем родном доме, который вы так усердно захламляете. И займитесь собой — загляните в себя, в свои собственные души!

— Но я… Я не смогу уничтожить всё уже созданное мною! Да и наброски нового… За мной следят, меня контролируют: я, оказывается, жизненно важен для обороноспособности этой богатой и сильной страны!

— Твои основные наброски нового — не без нашей помощи — далеко ещё не обрели той законченности, при которой они станут понятны другим. И нет никакой необходимости жечь целую кипу бумаг — достаточно уничтожить ключевые выводы. Сложнейшая машина встанет, если из неё вытащить пару важнейших деталей. Что же касается твоей такой бдительной охраны, — тут вдруг учёному почудился лёгкий смешок, раздавшийся непонятно где, — то они ничего не заметят. А что заметят, то сочтут чудачеством эксцентричного высокоучёного мужа. Вокруг твоего имени создадут огромное количество мистификаций, которые будут будоражить умы годами и десятилетиями. На таком фоне зерно истины затеряется. Но, повторяем, всё это будет только в том случае, если ты решишь — сам.

— Значит, у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. И сейчас этот выбор — за тобой, человек.

Учёный с силой потёр пальцами виски. Две женщины-тени, возникшие на границе полумрака кабинета и света, рождённого настольной лампой, исчезли. Что это было? Бред какой-то… В старческий маразм он вроде бы ещё не впал, а заниматься подбором реального объяснения ирреальному — подобное занятие никогда не относилось к сфере его интересов. А если не бред? Уж очень услышанное (точнее, воспринятое) совпадает с его собственными мыслями, с теми мыслями, которые упорно не дают ему покоя…

«Идея космического порядка… — размышлял человек, положив на стол руки с чуткими музыкальными пальцами. — Бог Спинозы, являющий в себе гармонию всего Сущего… Космическое религиозное чувство… И Знание — знание всегда будет принадлежать всему человечеству, а не какой-то отдельной его части… Значит, Они существуют… А я — я действительно знаю непозволительно много, учитывая общий нравственный уровень развития людей. Контур теории уже сложились в моём сознании, ещё немного, и… А на основе такого Знания можно реализовать практически любое техническое устройство: и темпоральную супербомбу, и энергоразрядник непредставимой мощности, и даже вечный двигатель. И тогда очень может так случиться, что в результате не то что применения, а даже простого испытания экспериментального образчика какой-нибудь боевой машины времени — а такие испытания непременно состоятся, дай только волю жадным до любых военных новинок генералам! — не только Земля, но и вся Солнечная система мгновенно сколлапсирует до состояния, предшествующего первому мигу творения… Так о каком же ещё выборе здесь может идти речь!»

…После смерти учёного (он умер 18 апреля 1955 года в не столь уж и преклонном для такого мыслителя возрасте семидесяти шести лет) прах его был развеян вместе с пеплом сожжённых им самим неких заметок. Что именно было сожжено — этим вопросом почему-то никто особо не задавался. Да и вряд ли учёный смог бы уничтожить что-то действительно ценное — ну разве что дневниковые записи юности или любовные письма от Милевы Марич — под зорким оком соответствующих спецслужб: эти ребята свою зарплату отрабатывают добросовестно. Широкую публику куда больше интересовали подробности о загадочном РХ — Филадельфийском эксперименте, в котором учёный якобы принимал самое активное участие. Разве может история каких-то там личных бумажек сравниться с леденящими душу описаниями исчезновения неведомо куда и возвращения неизвестно откуда целого военного корабля вместе со всей его командой; явления, сопровождавшегося кошмарными побочными эффектами вроде самовозгорания людей и превращения человеческой плоти в сталь!

* * *

— Он сделал правильный выбор. И всё-таки теперь они будут танцевать на лезвии ножа, точнее, на лезвии Меча Демонов. Опасная пляска…

— Удержим — должны удержать. Хотя, признаться, меня тревожит одна несколько странная мысль…

— Какая?

— Я всегда любила театр — есть такой вид искусства у Юных. В нём присутствуют зачатки Магии Перевоплощения — недаром священнослужители, особенно вскормленные Серебряными, считают театр бесовским искушением. Так вот, есть одно театральное высказывание, что-то вроде: если на стене замка оставить заряженный самострел, то стрела неминуемо сорвётся с тетивы — когда-нибудь. Не хотелось бы…

* * *

На первый взгляд, во внешности Арчибальда Эссенса не было ничего особенного: одутловатое старческое лицо с морщинами и мелким узором кровеносных сосудов у крыльев носа, чуть отвисшие щёки, вялые бесцветные губы. Мистер Эссенс сохранил волосы, хотя почти наверняка красил их, скрывая седину. Но вот его глаза за стёклами очков… У всех без исключения окружающих, видевших взгляд этих глаз, складывалось впечатление, что люди, подобные господину Арчибальду Эссенсу, знают то, чего не знают другие; и поэтому для этой касты всё остальное — просто несущественные мелочи.

Доктор Люк Чойс, наткнувшись на эти водянистые глаза, поспешил отвести взгляд — у него вдруг появилось желание встать и вытянуться по стойке «смирно». Взглянув украдкой на своего шефа, профессора Джошуа Райта, Люк заметил, что тот, похоже, испытывает то же самое.

Все трое сидели за столом в кабинете Райта, одного из ведущих специалистов компании «Здоровье будущего» и руководителя сектора терапевтического клонирования. Двое дюжих молчаливых спутников мистера Эссенса, сопровождавших его во время ознакомительной экскурсии по лабораториям, остались за дверями кабинета, и все попытки симпатичной секретарши Райта обстрелять их глазками оказывались холостыми выстрелами — с таким же успехом она могла бы попытаться добиться ответного интереса у египетских сфинксов.

Мистер Арчибальд Эссенс молчал, и по его лицу невозможно было понять, доволен ли он результатами посещения лабораторных корпусов или же напротив, счёл, что персонал сектора просто швыряет на ветер отпускаемые средства. Молчание становилось тягостным, и Джошуа Райт, кашлянув, заговорил.

— Нами, мистер Эссенс, достигнуты серьёзные успехи. Терапевтическое клонирование — это будущее медицины. Из стволовых клеток можно выращивать любые органы, причём проблемы несовместимости не существует — ведь донором является сам пациент. Нужно только разработать и довести до соответствующего уровня технологию, и тогда…

— Не сомневаюсь, что вы много добились, профессор, — прервал его Эссенс, — однако нас, — он подчеркнул это слово, — интересует совсем другое. А именно — репродуктивное клонирование.

— Технически и в этом нет ничего сложного, — Райт пожал плечами, — хотя бы потому, что терапевтическое клонирование становится репродуктивным, если по прошествии двух недель рост эмбриона не прекращается, а…

— Вы знаете, мистер Райт, — шелестящим голосом произнёс Эссенс, — я знаком с общими принципами клонирования, поэтому не стоит тратить время на повторение азбучных истин. Нас, — повторил он, — интересует репродуктивное клонирование, от и до, причём в широких масштабах. Клонирование людей, а не овечек Долли или бычков Джефферсонов.

— Но… — руководитель сектора заметно стушевался. — А как же… Ведь подобные эксперименты… запрещены. Разве не так?

— Я готов ответить на любые вопросы по существу, — холодно сказал Эссенс, и глаза его сделались колючими, — но избавьте меня от нелепых, договорились?

Джошуа Райт обиженно замолчал, и тогда Эссенс положил на стол сцепленные пальцы рук и раздельно, словно объясняя детям простые и понятные взрослым вещи, изложил — по пунктам.

— Первое. Результатом вашей работы — практическим результатом! — должна стать доведённая до соответствующего уровня, — тонкие губы Арчибальда сложились в подобие усмешки, — технология клонирования людей в широких масштабах. Исходный материал будет поставляться бесперебойно — в мире полно женщин, готовых продать свои яйцеклетки.

Второе. Крайне важно, чтобы готовая продукция могла обладать заданными качествами — теми, которые мы, — он снова сделал ударение на местоимении, — сочтём нужными и полезными. Генная модификация — полагаю, ничего сверхъестественно трудного здесь не встретится.

Третье. Внутриутробное вынашивания клонов — использование женщин на конечной стадии — признано нецелесообразным. Поэтому нужно делать клонов in vitro — целиком.

— Вы имеете в виду, — подал голос Люк, — нечто подобное тому, чем занимались Томас Шаффер в Филадельфии и покойный Йосинори Кувабара в Токио?

— Именно так, — оценивающий взгляд Эссенса скользнул по доктору Чойсу, и Люку показалось, что этот жутковатый старичок подумал нечто вроде: «Хм, мальчик встревает в разговоры взрослых? Но говорит дело… Может быть, из этого мальчика будет толк…».

Джошуа хотел что-то сказать, но Эссенс остановил его лёгким движением руки.

— Догадываюсь, профессор, что вы хотите спросить. Такой грандиозный проект — это инициатива частного лица — или лиц — или же уровень заказчика несколько выше? Выше, уважаемый профессор, гораздо выше! Это не блажь богатого сумасброда, пожелавшего наклонировать себе гарем из топ-моделей, — он снова псевдоулыбнулся, хотя глаза его так и остались непроницаемо холодными. — Считайте, что это самое важное начинание после знаменитого Манхэттенского проекта. И значимость его в государственных масштабах такая же — если не выше. Я понятно говорю?

Райт и Чойс молча кивнули, и Эссенс продолжал.

— Финансирование будет неограниченное. Нам важен результат, а в средствах мы не стеснены. Возможно, работы будут проводиться не здесь, — он обвёл взглядом кабинет, — мы с почтением относимся к законам, — а где-нибудь в Австралии. На этой планете есть масса укромных уголков… И последнее: надеюсь, нет смысла акцентировать ваше внимание на том, что всё только что вами услышанное является строго конфиденциальной информацией. Вам никто не поверит, если вы попытаетесь, скажем, продать эту информацию какому-нибудь ушлому репортёру, а вот неприятности я вам гарантирую. — Эссенс внимательно посмотрел на обоих учёных и закончил. — Это проект государственной важности, и поэтому я не буду говорить «я не тороплю вас с ответом». Наоборот — я вас тороплю. Время не ждёт — я должен знать ваше решение не позднее завтрашнего дня. А теперь извините, господа, мне нужно идти — дела.

Несмотря на некоторую тучность, он легко, по-молодому, поднялся с кресла и пошёл к двери. Но у самых дверей вдруг обернулся и бросил:

— Соглашайтесь, джентльмены. У вас будет всё, что только можно пожелать, — и даже больше того. И потом, стоять у истоков великого начинания — разве не это заветная мечта любого настоящего учёного, а? — и с этими словами мистер Эссенс улыбнулся в третий раз. Хотя улыбкой это сокращение лицевых мышц можно было назвать лишь с очень большой натяжкой…

— Кто он вообще такой, этот тип? — неприязненно спросил Люк, наблюдая через оконное стекло, как их странный, мягко говоря, заказчик садится в машину. Один из его сопровождающих распахнул перед ним дверцу длиннотелого чёрного лимузина, второй в это время — очень напоминая движениями киборга из фантастического боевика — процеживал взглядом всё пространство между дверями главного корпуса компании «Здоровье будущего» и воротами. — Я знаю, что он бизнесмен, что он имеет отношение к финансовой базе нашей фирмы, но он вёл себя так, как будто выступал от лица правительства — по меньшей мере.

Профессор Джошуа Райт ответил не сразу. Он проводил глазами скользнувшую к воротам чёрную машину, чем-то напоминавшую ожившего сказочного дракона, подождал, пока створки сомкнулись за ней, и только потом коротко проронил:

— Он один из реальных правителей нашей планеты.

— Вы это серьёзно? — в голосе доктора Чойса удивление смешалось с тенью обиды — мол, что я вам, мальчишка, которого можно разыграть в День дураков?

— А вы, Люк, — Райт повернулся к собеседнику и внимательно посмотрел ему в глаза, — всерьёз думаете, что миром и его странами действительно управляют президенты, премьер-министры и всякие там короли? И что наша демократия — это действительно то, что люди привыкли понимать под этим словом?

— А вы верите детским сказкам о мировом заговоре? — вопросом на вопрос ответил Чойс, подстёгнутый ощущением незаслуженной обиды. — Вы, серьёзный человек, учёный с мировым именем!

— Не надо обижаться, — примирительно произнёс Джошуа, — я совсем не желал вас обидеть. Конечно, никакого мирового заговора пресловутых масонов — или кого-то в этом роде, — собирающихся по тёмным подвалам в нахлобученных на голову чёрных клобуках с прорезями для глаз, клянущихся на лезвии кинжала и под заунывные песнопения пьющих кровь из позолоченного черепа нерождённого младенца, в природе не существует. Все куда проще…

— Вы серьёзно? — повторил Люк, но уже без обиды.

— Вполне, — Райт кивнул. — Мир объединяется в единое целое, и все его части связаны между собой многочисленными нитями — прежде всего экономическими. А такая сложная структура просто не может не иметь единого управляющего и координирующего центра — это противоречит элементарной логике. И существуют люди, объединённые общностью интересов и общей целью. Какой именно целью — я могу только предполагать. Скорее всего, всё той же — абсолютной властью над миром. А реальной властью — настоящей властью — они и так уже обладают. Делом за малым…

— Извините, мистер Райт, но при всём моём уважении к вам… — начал было Чойс, однако Джошуа прервал его — мягко, не решительно.

— Вы очень зря не читаете ничего, кроме имеющего непосредственное отношение к вашей специализации. В истории человечества всё уже было, и всё имеет тенденцию повторяться — только на новом уровне и с новыми возможностями. Сто лет назад один-единственный человек по имени Парвус — не совсем один, конечно, — сыграл роковую роль в судьбе могущественной Российской империи. Чем всё кончилось — известно даже вам, — Райт насмешливо улыбнулся, — несмотря на отсутствие у вас интереса к нефункциональным знаниям. А наш милейший Арчибальд Эссенс — он из того же муравейника. И я подозреваю, что клоны, которых он намерен штамповать с нашей с вами помощью, будут использованы отнюдь не для защиты свободы и демократии.

— И вы… откажетесь от его предложения? — только и смог сказать изумлённый Люк.

— Нет, — покачал головой профессор, — я соглашусь.

— Но почему? Если вы уверены… или хотя бы подозреваете, что…

— А потому, дорогой мой, — Джошуа вздохнул, — что мне интересна эта работа. Эссенс хорошо разбирается в людях — он знал, чем меня можно взять. «Стоять у истоков великого начинания — разве не это заветная мечта любого настоящего учёного?» — это ведь его фраза. Творить новую расу — деяние, достойное Всевышнего! А вдруг эти «новые люди» будут совершеннее и счастливее нас? И мой труд, мои знания, опыт будут вложены в это великое дело! Так что я соглашусь, Люк.

«Чушь, — думал доктор Чойс, торопясь к своей припаркованной на служебной стоянке машине. — Даже в такие светлые головы, как у старика Джошуа, могут забредать совершенно бредовые мысли! Можно подумать, что у сильных мира сего нет других дел, как озадачиться штамповкой идеальных телохранителей и идеальных постельных прислужниц! И тех, и других у них и так в избытке. Так что не будем заморачиваться на заявлении старины Райта — специалист он, конечно, экстра-класса, но и своих тараканов, оказывается, не лишён».

А когда Люк сел за руль, последний неприятный осадок, оставшийся от разговора с руководителем сектора терапевтического клонирования, исчез бесследно. Доктор думал уже о куда более приятных вещах — о том, что его ждёт Мэрилин, и о том, что вечер обещает быть замечательным. А когда Чойс подумал о том, что будет ночью, его пробрал озноб от сладостного предвкушения.

* * *

Несколько лет спустя, в другой точке земного шара

Горячий и пыльный ветер не проникал за живую изгородь, обрамляющую территорию «Центра номер 2». Рукотворный рай возник в этом пустынном уголке, словно по мановению волшебной палочки. Здесь было всё: и огромный бассейн, который справедливее было бы назвать небольшим озером, и рощи зелёных деревьев — их пересаживали целиком, вместе с пластами почвы, на которой они когда-то проросли молодыми побегами, — и уютные дома-коттеджи, оборудованные по последнему слову бытовой техники.

Но главными зданиями Центра были всё-таки лабораторные корпуса, причём кроме двух-трёх надземных этажей они имели ещё и пять-шесть подземных — именно там, под землёй, в основном и священнодействовали люди в белых халатах. Там, в полной недосягаемости для любых видов визуального и инструментального наблюдения, творилось невиданное — воплощался в жизнь грандиозный проект, скрытый за безликим названием «Печать».

Меры для сохранения секретности были приняты строжайшие, не говоря уже о том, что живая изгородь обрамлялась металлическими сетчатым забором и широкой контрольной полосой, в любое время суток и в любую погоду насквозь просматриваемой не только глазами людей, но и куда более совершенными и чуткими сенсорами киберсистем. Отпуска не поощрялись (хотя формально и не были запрещены), а чтобы отбить у работавших здесь по долгосрочному контракту людей желание потребовать у начальства этот самый отпуск, был использован безотказный приём — отпускные дни, проведённые на территории Центра, оплачивались в тройном размере.

И это сработало — зачем куда-то ехать, если всё потребное для отдыха души и тела можно получить здесь же, не выходя за ограду, за которой на сотни километров до ближайшего человеческого жилья тянулась бесплодная пустыня? Подбор кадров был произведён тщательно — почти все работавшие в Центре не имели семей, а семьи тех немногих, у кого они всё-таки были, жили здесь же, на всём готовом и без малейших забот-хлопот. И росли их банковские счета, обрастая новыми нулями и обещая в будущем — уже в недалёком, как всерьёз верили почти все, — безбедную жизнь до конца дней.

Сама работа Центра, скрытого под невинной вывеской «Биологическая лаборатория по изучению редких и аномальных форм жизни» (и многие всерьёз считали, что здесь и в самом деле изучают экзотических тварей вроде загадочных чупакабрас[42]), была организована таким образом, что каждый из сотрудников владел информацией лишь по узкому диапазону задач, стоящих непосредственно перед ним. Руководители подразделений знали чуть больше, но всё — и то, конечно, далеко не всё — знал лишь узкий круг ведущих специалистов, к числу которых принадлежали профессор Джошуа Райт и его заместитель доктор Люк Чойс.

…Профессор Джошуа Райт стоял у широкого окна своего кабинета и отрешённо смотрел на зелёную лужайку под окнами. Райту было не по себе — те смутные подозрения, которые овладели им ещё тогда, когда Арчибальд Эссенс предложил им с Люком работать над проектом «расы будущего», теперь, по прошествии времени, обрели характер уверенности.

«Так вот, значит, как… — невесело думал Джошуа. — Так вот, значит, что мы должны получить в итоге… Старый осёл! Размечтался — примерил на себя нимб Творца! А на самом-то деле…».

Основания для столь мрачных дум у профессора Райта имелись. Он уже представлял себе, что за «новые люди» должны выйти из первых инкубаторов, смонтированных в самых нижних этажах лабораторных корпусов и прикрытых слоями бетона и брони. Намёк Эссенса на «генную модификацию» обернулся жуткой реальностью, не оставлявшей места каким-либо сомнениям.

Во-первых, у искусственных людей предполагалось приглушить базовый инстинкт самосохранения, дарованный природой для обеспечения выживаемости вида, и сделать их как можно более управляемыми и покорными. Одновременно повышалась физическая выносливость, быстрота реакции и обыкновенная мускульная сила — в ущерб мыслительным способностям и эмоциональной сфере. Такие монстры могли быть только слугами и солдатами — покорными слугами и идеальными солдатами — никакого другого будущего у «новых людей», «генетически модифицированных» именно таким образом, не было, да и попросту не могло быть.

А во-вторых — и это стало окончательным подтверждением — на столе Райта лежал доклад руководителя подразделения, занимавшегося репродуктивными функциями будущих клонов. И в этом докладе было напечатано — Райт сначала даже не поверил собственным глазам, — что подразделению удалось выполнить поставленную задачу: добиться того, чтобы клон внешне получался мужской особью, но не способной к воспроизводству себе подобных. Одновременно предельно — до полного исчезновения — угнетались все эмоции, относящиеся к этой важнейшей области человеческого бытия.

И вывод был прост и очевиден: ни о каких новых людях речь не шла. Из инкубаторов «Центра номер 2» — и, как не без обоснования подозревал Джошуа, других подобных центров, созданных господином Эссенсом и его соратниками, — должны были выйти узкоспециализированные биороботы, предназначенные для вполне конкретной цели.

«Наивный мечтатель… — с горечью подумал учёный. — Впрочем, всё это уже было: подобные тебе романтики от науки мечтали о неисчерпаемом источнике энергии, а в итоге получили ядерную бомбу. Ты просто повторил чужую ошибку — люди ведь никогда не учатся на чужих ошибках; они почему-то предпочитают делать свои собственные…».

Все мечты профессора Райта рассыпались в пыль. Не будет никакого терапевтического клонирования, способного помочь людям справиться с множеством болезней путём замены повреждённых органов выращенными на основе ДНК самого больного, как не будет и чудесных воскрешений-воссозданий безвременно умерших на радость безутешным родным и близким. А будет… А вот что будет, это человечество увидит всего через несколько лет. Если, конечно…

Джошуа отошёл от окна, сел за стол и ещё раз быстро перелистал доклад. Задумался, барабаня пальцами по гладкой крышке стола, потом решительно встал и направился к двери.

…Он засиделся за компьютером в своём холостяцком коттедже далеко за полночь. У Райта были диски, на которые он, на правах ведущего специалиста проекта, скачивал базовые данные, касающиеся тех или иных направлений в разработках — в том числе и те, которые оборачивались тупиками. И теперь профессор Джошуа Райт компилировал эти данные, создавая новый массив.

Он закончил работу около двух часов ночи, и некоторое время вызывал на экран те или иные информационные фрагменты, сравнивая их с существующими в реальности и лишний раз проверяя на внешнюю достоверность. Это отняло у Райта ещё около часа времени, однако теперь он был уверен в том, что всё сделано правильно.

Затем профессор набрал код доступа к серверу Центра — он знал этот код, такое знание полагалось Райту по статусу. Надпись «Access permitted»[43] появилась на дисплее с секундной задержкой, и профессор немного помедлил, вглядываясь в экран монитора компьютера, словно надеясь увидеть там что-то очень важное.

«Господь бог уничтожил первую женщину — ту, которая была до Евы, — поскольку счёл её неудачной моделью, — мысленно усмехнулся Джошуа. — Ну что ж, последуем примеру Создателя, не сомневаясь в мудрости Его…».

Он помедлил ещё мгновение и решительно нажал «Enter».

Профессор Джошуа Райт сделал свой выбор.

* * *

Доктор Люк Чойс пребывал в полной растерянности. Три дня назад необъяснимо, ничего никому не сказав, пропал профессор Райт, и никто не знал, куда он делся. Не направил же он свои стопы в пустыню, соскучившись по обществу койотов и гремучих змей! Да и выйти с территории Центра незамеченным не смог бы даже человек-невидимка — уж это-то было хорошо известно доктору Чойсу. «Но что могло случиться со стариком Джошуа, — думал Люк, ощущая неприятный холодок, — здесь, в самом безопасном месте на Земле, как любят говорить сотрудники „Биологической лаборатории по изучению редких и аномальных форм жизни“? Неужели… Да нет, такого не может быть…».

А на четвёртый день в Центр прибыл мистер Арчибальд Эссенс, и тут же вызвал к себе доктора Чойса. Люк не видел «заказчика», как они с Райтом называли Эссенса в приватных разговорах, с того самого дня, как согласились работать над проектом «Печать» и подписали контракт; и нельзя сказать, что Люк Чойс очень уж сожалел о том, что не видит «одного из правителей планеты» каждый день.

— Садитесь, мистер Чойс, — сказал ему Эссенс, не тратя времени на приветствие. Он совсем не изменился за прошедшие несколько лет, словно законсервировался.

Люк присел на краешек стула, ощущая себя не правой рукой одного из руководителей «проекта века», а провинившимся учеником, вызванным к суровому директору школы.

— Мистер Чойс, — по своему обыкновению, Эссенс сразу же перешёл к сути дела. — Профессор Джошуа Райт, к моему глубочайшему сожалению, — неуловимая пауза, — разорвал контракт, и поскольку вы…

«Не верю! — мысленно закричал Люк — Не верю! Вы его…»

— …в течение всего времени существования проекта были его заместителем, мы сочли возможным предложить вам теперь занять его место. Мы полагаем, что вы справитесь.

«А что всё-таки случилось со стариком Джошуа?» — чуть было не вырвалось у Люка, но тут он наткнулся на ледяной взгляд Эссенса, и всякое желание о чём-либо спрашивать у него тут же пропало. Да и о чём спрашивать? Всё и так ясно…

— Я-а… не уверен, что справлюсь… — пробормотал Люк, чувствуя себя соучастником преступления.

— Справитесь, — заверил его Эссенс. — Мы считаем — справитесь. А чтобы придать вам больше уверенности в своих силах, — он быстро черкнул что-то на листке бумаги, — ваш должностной оклад отныне будет вот таким — разумеется, со всеми надбавками.

Чойс судорожно сглотнул, увидев цифры, выстроившиеся в очень впечатляющий ряд.

«Живём один раз, — промелькнуло у него в голове, — а за такие деньги…».

— Ну как, — спросил Арчибальд Эссенс, внимательно следя за выражением лица Люка. — Вы согласны?

— Да, — хрипло выдавил тот и снова сглотнул.

— Вот и прекрасно, — подытожил мистер Эссенс. — Да, только одна мелочь, — произнёс он, глядя Чойсу прямо в глаза. — Мы очень надеемся, что вы нас не разочаруете, и… не будете повторять ошибок ваших старших, но… не слишком разумных коллег. Вы меня понимаете, доктор, то есть профессор Чойс?

«В конце концов, — подумал Люк, почти физически ощущая холод глаз „заказчика“, — у меня же просто нет выбора!» — и молча кивнул.

Новоиспечённый профессор Люк Чойс тоже сделал свой выбор.

* * *

«Серая пелена дождя кажется непроницаемой и вечной, существующей с самого Начала Времён. Столицу этой страны можно назвать столицей дождей и туманов, и это будет правдой. Огни гигантского аэровокзала Гатвик безнадёжно тонут в мелкой водяной взвеси, которую островитяне называют drizzle. Сырость ползёт, проникает в малейшие щели, и даже в закрытом и утеплённом помещении с микроклиматом пахнет болотом. А если ты привык к жаркому солнцу родных мест, то тебе тут неуютно вдвойне…

Но сейчас твоё место здесь — потому что именно отсюда, из этой страны вышли те, кто когда-то поставили на колени твой народ и всю твою расу. Мечи воинов не устояли перед градом картечи, дворцы повелителей полумира были разграблены, и ставшие рабами гордые всадники веками гнули спины на торжествующих победителей. Да, предки живущих в этой стране держали весь мир железной рукой, и твои предки склонились перед ними. А наследники былых властителей — те, которые живут сейчас в другой стране, ставшей ныне первой, — замахнулись на большее. Им мало просто покорить, отобрать и заставить работать — они хотят переделать всё и вся под себя, по своему образу и подобию, отнять душу народа и заменить её ярким рекламным видеоклипом…

Но переделать человека — такое под силу одному только богу, а Всевышний не терпит святотатства. Он даст нам силу, и наше знамя, знамя истинной веры, поведёт за собой миллионы и миллионы! И мы вернём себе всё принадлежавшее нам, и возродим наше былое величие! Тем более что у мнящих себя теперешними хозяевами мира есть очень уязвимое место — среди них всё покупается, и всё продаётся. А это значит, что мы сможем… Ведь деньги у нас есть — чёрная кровь земли нужна всем, и она дорого стоит…».

На смуглом лице человека, сидевшего за столом в маленькой комнатке одной из технических служб международного аэропорта, все эти мысли никак не отражались. Потомок кочевых племён, некогда вышедших из колыбели человечества, спокойно смотрел на нервно расхаживающего перед ним по тесной каморке другого человека, одетого в форму вспомогательного персонала.

«Он согласится — куда он денется! — думал тот, кто сидел, глядя на того, кто метался. — Они слишком любят деньги…»

Человек в униформе резко остановился, хрустнул пальцами и отрывисто спросил:

— Сколько?

— Семнадцать миллионов.

— Долларов? Или евро?

«Жадность пожирает тебя… Твой бог поедает тебя изнутри…».

— Фунтов стерлингов — ведь вы живёте в этой стране. Или в любой другой валюте по курсу. Сорок процентов получите авансом, остальное — после того, как самолёт долетит.

— А гарантии? Где гарантии, что вы меня просто-напросто не прихлопните потом, когда всё произойдёт?

«Боится… Они все хотят красиво жить, а вот красиво умирать они не умеют. Они уже никогда не станут истинными воинами, готовыми жертвовать собой…» — подумал смуглый человек, а вслух спокойно произнёс:

— Вы укажете счёт в любом банке мира, на который мы и осуществим трансферт. Защиту от несанкционированного доступа к счёту выбирайте сами — по вашему усмотрению. Естественно, кроме вас, эти деньги никто получить не сможет. Зачем же нам убивать вас, если деньги мы так и так потеряем? Можете также оставить в ячейке всю информацию о нашем договоре и о нас с тем, чтобы эти сведения стали достоянием спецслужб, если с вами что-нибудь случится. Если вам нужны ещё какие-то гарантии — пожалуйста, мы готовы предоставить вам любые. Мы играем честно — нас интересует только результат.

«Мы и не будем тебя убивать — ты всё равно погибнешь вместе со своей обречённой цивилизацией, когда мы победим…»

Сидевший за столом спокойно ждал, что скажет стоящий перед ним, — он знал, каким будет ответ. Он ждал с терпением, унаследованным от далёких предков, среди которых был и разбойник, больше двух тысяч лет назад погибший от укуса змеи при похищении грязной девчонки из селения на берегу Серединного Моря. Прошло несколько бесконечных секунд, пока техник лихорадочно обдумывал что-то, и наконец…

— Хорошо, я согласен. Мои условия…

* * *

— Что вам удалось выяснить, Джейк? — хозяин кабинета поднял глаза.

— Надо сказать, что этот яйцеголовый измыслил весьма хитроумный план, господин Эссенс.

Высокого роста человек, стоящий посередине, излучал почтение, присущее слугам. Но вместе с тем нечто неуловимое, сквозившее в его чертах и в мягко перетекающих движениях, во всей его поджарой, как у хищника, фигуре и в серых холодных глазах, говорило — этот человек далеко не слуга, и даже не заурядный телохранитель, пусть даже высокого класса. Если Арчибальда Эссенса можно было назвать мозгом, то Джейк Блад был боевым кулаком — крепким, надёжным и убийственным кулаком. Эссенс принимал решения — Блад претворял эти решения в жизнь с неотвратимостью ножа гильотины, падающего на шею осуждённого.

— А именно? — уточнил Эссенс, чуть шевельнув бровями.

— Профессор Райт, без сомнения, прекрасно понимал, что примитивное уничтожение части информации, касающейся проекта «Печать», не нанесёт непоправимого ущерба и даже не замедлит хоть сколько-нибудь существенно ход работ. Все материалы многократно дублировались, да и не один только Джошуа Райт представлял себе общий контур проекта в целом. Так что сотри наш свихнувшийся гуманист какой-то файл, пусть даже очень важный, утерянное было бы быстро восстановлено с минимальными потерями времени.

Арчибальд Эссенс кивнул. Он не прерывал Блада, но в его скрытых за стёклами очков водянистых глазах явственно мерцала искорка интереса.

— Наш учёный подготовил информационный пакет, которым намеревался заменить часть результатов. В ходе изысканий рассматривалось множество вариантов, большинство из которых оказывались малоперспективными или даже тупиковыми. И Джошуа Райт хотел умышленно завести всю нашу работу в один из таких тупиков. И надо отдать ему должное, фальшивый блок якобы экспериментальных данных он подготовил весьма умело.

— Талантливый человек, — без всякого выражения произнёс Эссенс. — Жаль, что так вышло — я имею в виду, что он не остался с нами.

— Да, мистер Эссенс, талантливый, — согласился Блад. — Если бы его замысел удался, то года через три-четыре мы получили бы первые пригодные для использования опытные образцы боевых и рабочих клонов, но… со скрытым дефектом. В результате они выходили бы из строя после краткого срока службы, что поставило бы угрозу саму возможность реализации наших стратегических планов. Джошуа Райт собирался заложить под проект «Печать» мину замедленного действия, которая должна была сработать через много лет и разрушить наше начинание. Уместна такая аналогия: при строительстве высокой башни один из кирпичиков на нижних ярусах укладывается чуть-чуть неровно, а после завершения постройки грандиозное сооружение рушится из-за возникшего перекоса. Нам пришлось бы возвращаться и начинать всё сначала — а это очень большая потеря времени…

— …которого у нас остаётся всё меньше и меньше, — процедил Эссенс.

— Да, мистер Эссенс, — снова подтвердил Джейк. — Слава богу, что мы заранее приняли соответствующие меры предосторожности. Точнее, благодарить надо не господа, а вашу проницательность и предусмотрительность, господин Эссенс.

Хозяин кабинета издал булькающий звук, назвать который смехом мог только тот, кто хорошо знал этого человека.

— Всё повторяется в этом мире, Джейк, — скрипуче произнёс он, оборвав смех. — В середине прошлого века один… гений всех времён и народов тоже выкинул нечто похожее. Если бы ваши коллеги того времени имели чуть больше сообразительности, то мы сейчас обладали бы такой мощью, перед которой не устоял бы никто и ничто. Но они, к сожалению, были обыкновенными служаками, тупо следовавшими инструкциям и предписаниям. И в результате тот яйцеголовый — вы знаете, о ком я говорю, — сумел уничтожить очень важные наработки. А жаль, очень жаль… Однако выводы мы сделали, а вы, Джейк, превосходно справились со своей задачей.

— Благодарю вас, мистер Эссенс.

— Не стоит. Я скуп на похвалы, но в данном случае вы эту похвалу заслужили. Эти ваши жадные до денег — и до тех радостей жизни, которые они приносят, — компьютерные умельцы создали великолепный виртуальный «забор». Бедный Джошуа думал, что его фальсификация действительно введена, а на самом-то деле… — и Эссенс снова забулькал.

— На самом деле, — тут же подхватил Блад, — ввод был блокирован до выяснения подробностей, хотя подтверждение на терминал профессора ушло. Мы постоянно следим за всеми работающими в Центрах «мозгами» и за всеми их действиями во избежание ненужных эксцессов. Слишком многое зависит от успеха или неуспеха проекта «Печать».

— Да, — медленно проговорил один из правителей Третьей планеты системы Жёлтой звезды, — многое. Очень многое… Благодарю вас, Блад. А что этот наш подвижник?

— Элиминирован — в полном соответствии со стандартом безопасности проекта. Он умер счастливым — будучи уверен, что остановил Зло и облагодетельствовал человечество. Совсем как его тёзка, распятый две тысячи лет назад, — и Джейк Блад позволил себе скупую улыбку.

* * *

Надежность и безопасность — это основные требования, предъявляемые к воздушному транспорту. Люди хотят спокойно долететь туда, куда им нужно, а не грохнуться с огромной высоты в океанские волны или на скалы. С началом террористической войны правила и нормы безопасности ужесточились, и предполётный досмотр сделался крайне придирчивым.

Но никто из пассажиров не роптал на долгое ожидание и кропотливые процедуры, включающие в себя даже снятие обуви и одежды — все хорошо помнили, что случилось в Америке в сентябре 2001-го и в России в августе 2004-го. А безупречная техническая надёжность всех систем авиалайнеров обеспечивалась своевременно производимыми профилактическими работами — такая практика стала общепринятой задолго до трагических событий начала XXI века. В ходе профилактик заменялись даже работоспособные элементы, узлы и блоки, если истекал срок их наработки на отказ. Все работы не отнимали много времени — порядок их проведения давным-давно отлажен, и высококлассные специалисты добросовестно отрабатывали свои солидные зарплаты.

…В пассажирском салоне «боинга» было пусто и тихо. Каждый занят своим делом, и никто не будет смотреть через плечо, что за винт откручивает коллега по ремонтной бригаде — каждый отвечает за свою работу.

Человек в чистом комбинезоне шёл между рядами кресел, поглядывая вверх и сверяясь время от времени с небольшой цветной схемой, которую он держал в руке. В другой руке он нёс объёмистую приоткрытую инструментальную сумку с торчащими из неё рулонами изоляции. Всё изнашивается, и изоляцию тоже надо менять — ведь в небе холодно.

Человек остановился, поставил сумку на пол и начал быстро и привычно снимать секции внутренней обшивки салона и аккуратно укладывать их на заваленные спинки кресел. Начав сверху, он постепенно добрался до уровня овальных бортовых окон, и когда обнажилось достаточное пространство, человек присел на корточки и придвинул к себе сумку.

Тот самый рулон он нашёл среди прочих безошибочно. Прикоснувшись к похожему на небольшой туго свёрнутый плед рулону, человек на долю секунды пожалел, что на руках у него нет резиновых перчаток. Конечно, синтетическая плёнка достаточно прочна, чтобы не порваться от неосторожного движения, но всё-таки… Если то, что там, внутри, попадёт на кожу…

Места хватило — размотавшийся рулон, почти неотличимый внешне от любого другого пакета изоляции, лёг ровно. Человек расправил ладонями чуть топорщившуюся поверхность, разгоняя складки, и потянулся за следующим рулоном — всего здесь ему надо было заменить шесть кусков постаревшей и пришедшей в негодность теплоизоляции.

Уложив последний, он окинул взглядом результаты своей работы и остался доволен — «мешок» ничем не выделялся на общем фоне. Дело сделано.

— Эй, как ты там? — окликнули его из соседнего салона. — Не копайся, скоро ланч!

— Заканчиваю! — бросил ремонтник через плечо, не оглядываясь. Руки его, ставившие очередную секцию внутренней обивки салона на место, не дрожали — ведь они выполняли так хорошо знакомую им работу.

* * *

— В течение всех последних десятилетий мы шаг за шагом, медленно, но неуклонно продвигались к нашей Цели — по основному варианту развития событий.

Двенадцать человек, собравшихся в небольшой комнате без окон, внимательно слушали тринадцатого. Где могла находиться эта комната? Да где угодно, в любом укромном уголке на любом из материков планеты, под землёй или даже на дне океана. Или наоборот, в одном из густонаселённых мегаполисов, только в таком районе, куда простому смертному, — пусть даже отягощённому солидным официальным статусом, — хода нет.

— Однако в последнее время обозначилась некая тенденция, весьма опасная, которая не может нами игнорироваться и требует корректировки плана наших действий, — Арчибальд Эссенс — а именно он был тем тринадцатым — сделал паузу. Его не торопили — собравшиеся здесь были единомышленниками и знали, о чём идёт речь.

— Сокращение населения цивилизованных стран, — продолжал докладчик, — совпадает с нашими интересами: меньшим числом людей легче управлять, а вероятность выброса чего-то нежелательного и непредсказуемого пропорционально снижается. Нашему обществу на этой планете и не нужно много людей — справедливость теории «золотого миллиарда» для всех нас сомнению не подлежит. Однако третий мир упорно не приемлет наши принципы, и главное…

— …они плодятся, как крысы на помойке! — раздражённо произнёс кто-то. Никто из присутствующих не счёл эту реплику нарушением регламента — встреча правителей Земли начала XXI века отнюдь не копировала чинные саммиты и прочие тусовки на высшем уровне: здесь вещи называли своими именами, без ненужной траты слов и времени.

— Именно так, — кивнул Эссенс. — Ладно бы, если рост численности населения стран третьего мира ограничивался бы только самими этими странами, но разноцветный поток подмывает устои нашей цивилизации. Они сочатся во все щели, и что самое парадоксальное — мы сами помогаем им в этом.

Человек по имени Арчибальд Эссенс ничуть не сгущал краски.

Белокожие жители Америки и Европы — сытые, здоровые, получившие прекрасное образование, — занимали свои престижные места в офисах банков и компаний, шелестели там клавишами компьютеров, осуществляя самый справедливый делёж всего того, что производилось, покупалось и продавалось во всём мире, и не мыслили себе иной работы. Если по каким-то причинам кто-то из них выбывал из гонки за престижем и становился безработным, он отнюдь не спешил податься в уборщики мусора или в мойщики стёкол, предпочитая жить на вполне приличное пособие и ждать, пока удача снова не повернётся к нему лицом.

А за станками, за рулями тяжёлых грузовиков и автобусов, на стройплощадках и на палубах кораблей, в кассах супермаркетов и в приёмных покоях больниц, за стойками баров и в рецепциях гостиниц белых сменяли смуглокожие люди — иммигранты из Индии и с Филиппин, из Латинской Америки и арабских стран. Они брались за любую работу — ведь здесь за неё платили так, как никому из них и не снилось у себя дома. И многие оседали здесь, доказывали свою полезность для дальнейшего процветания страны, ставшей им новым домом, и получали её гражданство. И они действительно были нужны — не всем же быть директорами корпораций и топ-менеджерами. И рождались в их семьях дети — много детей, становившихся гражданами по праву рождения. Дети росли, и смотрели на окружающую их роскошь с завистью и жадностью, и ждали своего часа.

«Новые варвары» не штурмовали твердыни белой цивилизации, не взламывали таранами неприступные стены, не забрасывали на зубцы башен крючья верёвочных лестниц. Их пригласили внутрь этих крепостей сами их обитатели — пригласили для того, чтобы варвары подметали двор, чистили котлы на кухне, ухаживали за скотом и прислуживали господам. А потом — потом случилось неизбежное: многочисленные пришельцы заявили о своих претензиях на место под солнцем.

Коренное белое население Америки и всех развитых стран Европы старело. Стариков становилось всё больше и больше, молодых — всё меньше и меньше. По закону всего живого и дышащего старики уходили, уходили рано или поздно, несмотря на все достижения медицины и на увеличение продолжительности срока жизни, и некому было их сменить — у господ было мало детей и ещё меньше внуков, не говоря уже о правнуках.

Всё это было хорошо известно людям, собравшимся здесь, в этой комнате. Знали они и о том, что в итоге изменение демографического состава населения планеты может привести — и, скорее всего, неизбежно приведёт, — и к смене социальных ориентиров, а это уже никак не устраивало правителей.

— Если в результате реализации проекта «Печать» — а у нас есть основания полагать, что он будет успешно реализован, — подчеркнул Эссенс, — мы получим работоспособные образчики слуг, проблема рабочей силы будет решена. Тогда мы сможем сосредоточить свои усилия на действиях по основному варианту.

— И ты считаешь, Арчибальд, что варвары на этом успокоятся? Ты забываешь об их экстремистском крыле — о тех, кто уповает не на медленное вытеснение белых, а на оружие, на масштабные террористические акты с применением самых разрушительных средств.

— А это нам на руку, — губы Эссенса исказила его знаменитая псевдоулыбка. — Пусть попробуют! Заявления на правительственном уровне о том, что ответом на террористический акт с использованием оружия массового поражения будет одновременный ядерный удар по всем мусульманским святыням, уже сделано. Руки у нас развязаны, а водородной бомбе как-то безразлично, сколько тысяч — или даже миллионов — людей окажется в эпицентре взрыва.

— Хм-м… Хирургический метод… А что, это мысль, — произнёс тот же голос. — Как показывает история, ответственность за начало войны возлагается не на того, кому эта война действительно была нужна, а на того, кто сделал первый выстрел. Вспомните праведный гнев, охвативший нацию после нападения японцев на Пёрл-Харбор или после 11 сентября, — на таком фоне любые наши ответные действия кажутся оправданными. Я даже считаю, что нашим спецслужбам не грех и чуть расслабиться — пусть прозевают, например, какой-нибудь балкер, гружённый тысячами тонн гексагена под видом цемента и направляющийся в один из наших портов. Пусть будет эффектный бу-у-ум — зато потом…

— Более того, — вмешался другой, — я считаю, что ситуацию надо подтолкнуть. А вдруг экстремисты так и не решатся? Вдруг инстинкт самосохранения, помноженный на здравый смысл, удержит их от такого опрометчивого поступка? Они же далеко не кретины, тем более что наверняка уже просчитали ситуацию и видят, что и так выигрывают демографическую войну! Зачем же им рисковать, провоцируя нас на нажатие ядерной кнопки?

— Соображения насчёт здравого смысла вождей варваров, — сухо уронил Арчибальд, — я считаю вполне обоснованными. Вспомните войну в Ираке — несмотря на громогласные обещания возмездия, «Аль-Кайда» так и не предприняла ничего существенного. Значит…

— …надо повторить сценарий, — по внешнему виду произнёсшего эти слова было не определить, кто он — бизнесмен, генерал или политик. Может быть, этот правитель был един во всех трёх лицах. — К «Оси Зла» причислено немало стран — остаётся выбрать очередную: например, Иран. Даже кролик, если его долго дразнить, может броситься на человека, а наши противники отнюдь не наделены библейской кротостью и смирением. В конце концов, они не выдержат. А смирятся — тоже неплохо. Вопрос стоит «или — или»: или мы подомнём под себя третий мир и тех, кто ещё грезит о своём собственном пути развития, или нам придётся выжигать густые толпы «новых варваров» атомным оружием. Только так.

— Уничтожать лишних людей так и так придётся, — добавил ещё кто-то. — Избыток населения планеты не соответствует нашим планам. Я считаю, что хирургическое вмешательство просто необходимо. И тогда ваша продукция проекта «Печать», Арчи, будет поистине бесценной — ведь нам понадобятся не только рабочие особи, но и солдаты.

Человек по имени Арчибальд Эссенс молча кивнул — он был полностью согласен с этим высказыванием коллеги-соратника.

* * *

— Самолёты этой авиакомпании выполняют регулярные трансатлантические рейсы. В новых условиях — наши враги многому научились — нашему человеку очень трудно попасть на борт под видом обычного пассажира и практически невозможно пронести туда что-то серьёзное — ни в багаже, ни, тем более, с собой. Значит, надо заложить это «что-то» заранее — во время планового ремонта.

— Задача выполнена? Вы в этом уверены? А если этот тип положил туда пустышку?

— Он всё сделал. Я не говорил ему, что помимо всей прочей начинки, там имеется ещё и пассивный ответчик-индикатор. «Мешок» на борту.

— А если он всё-таки сдал нас и сделал это для отвода глаз, с ведома соответствующих структур? И «мешок» на самом деле уже совершенно безобиден?

— Слишком сложно. Если бы это было действительно так, то нас бы уже арестовали, и средства массовой информации всего мира уже захлёбывались бы от пресс-конференций и от выступлений политиков и военных. Мы искали подходящего человека три года — мы не имели права ошибиться. Мы рассмотрели сотни кандидатур среди тех, кто имеет доступ в ремзоны аэропортов, тщательно изучили биографии, склонности и характеры этих людей. Мы не ошиблись — я уверен в этом.

— Хорошо. Будем считать, что подготовительный этап завершён. Дальнейшее?

— Конструкция «мешка» именно такая, которая была признана оптимальной: плоский пустотелый пластиковый пакет размером не более восьми квадратных футов и толщиной в полдюйма. Фунтовый заряд пластида — этого вполне достаточно, чтобы разнести обшивку, и даже более того. Управляющий микрокомпьютер. Датчик давления. Детонатор. Приёмник радиосигнала — он же активатор программы. И самое главное — маленькие убийцы. Их хватит для умерщвления населения целого города, важно…

— …чтобы взрыв произошёл на нужной высоте и в нужное время.

— Мы знаем бортовой номер лайнера. Смерть может спать сколь угодно долго — она проснётся, когда получит приказ. Мы отслеживаем расписание — нас интересует не просто город за океаном, но очень важный и густонаселённый город. И вот когда наш «заряженный смертью» самолёт вылетит в такой рейс…

— …то у побережья Соединённых Штатов его подлёта будет ждать неприметное судёнышко. Кодированный радиосигнал разбудит спящего джинна, и он исполнит нашу волю. Взрыв произойдёт, когда лайнер начнёт снижаться, но будет ещё достаточно высоко, чтобы «зонтик» распылённых боевых вирусов накрыл весь город. Город умрёт, и да будет на то воля Всевышнего!

— А параллельные операции?

— Атомные электростанции и ядерные арсеналы — детали знают те, кто отвечают за подготовку этих ударов. То же относится и к планируемым атакам на Россию и другие европейские страны. Мы выиграем эту войну, потому что противостоящий нам мир гниёт и умирает — его остаётся только добить!

* * *

…Где-то невероятно далеко и в то же время совсем рядом, на стыке многих измерений, окунувшихся в серое и неопределённое нечто, именуемое гиперпространством, подняла голову астральная тварь.

Дракон был изрядно потрепан — в лучшие дни он выглядел куда внушительнее. Однако агрессивности у него отнюдь не поубавилось — астральные твари вообще невероятно живучи.

«Кажется, в этом Мире мне снова найдётся местечко, — размышляла тварь, — и пища для меня тоже найдётся. А что до окраски — красная, коричневая, чёрная — какая разница? Можно выбрать и жёлто-золотистый цвет, тем более что новому астральному хозяину этого Мира по душе именно этот окрас. Думаю, мы найдем с ним общий язык — делить-то нам нечего».

Астральные чудовища, порождаемые злой волей или даже по недомыслию Носителей Разума, не испытывают чувства голода в обычном смысле этого слова. И всё-таки Дракон был голоден — он хотел крови и тех мук разумных существ, которыми сопровождается любое кровопролитие.

Хроночасть шестая. Эксперимент

Глава двенадцатая. Дочь преступницы

Когда смотришь на бегущую воду или наблюдаешь за танцем огненных языков, сознание успокаивается и подготавливается к восприятию — это азы любой медитативной практики. Такой подход одинаков для Разума, находящегося на любой ступени Восхождения — от Юного до Высшего. Маги-эски, коль скоро предстоит серьёзная волшба, точно так же не пренебрегают подготовкой, как и неофиты-ученики любой примитивно-наивной секты, только-только приступившие к Постижению.

Дриада Тллеа предпочитала создавать водяной бурун или огненный столб (вода ей нравилась больше) сама, и только потом уже сосредоточиваться. Разминочное чародейство способствует более точной настройке сознания на нужное. А для неё сейчас важны любые мелочи — слишком серьёзными оказались последствия. И ещё неизвестно, каков будет конечный результат — процесс, кажется, выходит из-под контроля. И ей необходимо попытаться выяснить причины: вмешалось ли какое-то постороннее возмущение, явилось ли виной всему недостаточное магическое умение начинавших Эксперимент, или же подобное деяние вообще не стоило и затевать ввиду его изначальной обречённости на неуспех. А может, выяснится и ещё что-то, пока неизвестное.

Нельзя сказать, что Дриаду сильно беспокоила реакция Звёздной Владычицы Эн-Риэнанты на случившееся, хотя гнев Королевы Объединения Пяти нельзя было совсем не принимать в расчёт.

О сопротивлении воле Голубой Амазонки не могло быть и речи — силы слишком не равны. Все листья с ветвей кроны[44] Тллеа облетят под таким ураганом, как обычные листья с обычного дерева. И не стоит уповать на то, что Валькирии не станут прибегать к силе: войну они ценят не меньше, чем любовь, и не слишком колеблются перед применением убийственных заклятий. А в бою Хранительницы Жизни немногим уступят знаменитым Алым Воителям, и, во всяком случае, не зелёным эскам меряться с ними силами в открытой колдовской схватке.

Придётся отступать, оставив на неопределённо долгий срок этот район Познаваемой Вселенной… С запретом Королевы — если он будет наложен — не поспоришь. И всё-таки, скорее всего, прямого столкновения удастся избежать. Маги Высших Рас, между которыми нет непримиримых противоречий, всегда смогут договориться.

Можно попытаться убедить Синклит (особенно Верховную Мудрую) в том, что все негативные последствия Эксперимента — не более чем непредсказуемая случайность, которым всегда есть место в Мироздании. Но убедить Селиану удастся только тогда, когда это на самом деле так. И поэтому Тллеа хотела прежде всего разобраться во всей этой неприятности сама. Хотя, честно-то говоря, делать это надо было раньше. Гораздо раньше…

Но вот если последствия превысили уровень опасного предела, то… Тогда будет самый настоящий конфликт, и необходимо быть готовой ко всему. Тем более что Дриада прекрасно понимала — одно дело, если самодеятельность проявлена, скажем, Опорой одной ветви, и совсем другое, когда тут замешана целая крона Зелёных Магов. А то, что такая волшба творилась совокупными усилиями нескольких сотен Дарителей, нечего и пытаться скрыть. Мудрые Пяти Доменов — не Ученики первых ступеней посвящения.

Стоп. Лишним мыслям сейчас не место. Ей, Тллеа, требуется полная отрешённость и предельная сосредоточенность. Что-то тут не так просто…

Беснующиеся струи, свитые в бурлящий водяной цветок, внезапно потемнели, словно на них упала тень мрачных грозовых туч. Или будто в чистую воду капнули — всего одну-две капли — яда. Чёрного Яда…

Что это такое? Ведь Магиня ещё не начинала плетение тончайшего заклинания, она только готовилась к нему… Не может быть!

* * *

Поле битвы после того, как побоище закончено, всегда являет собой мрачное и одновременно завораживающее зрелище. Обломки оружия и следы огня, пятна крови и безжизненные тела тех, кто совсем недавно дышал, надеялся и верил. Тела, раскромсанные клинками и проколотые пиками; или же (в других временнЫх отрезках и Мирах) обезображенные куда более совершенными приспособлениями, предназначенными для насильственного прерывания очередного воплощения Носителя Разума. И так ли уж важно, за что именно дрались сошедшиеся на смертном поле — смерть уравнивает всех в своём непререкаемом торжестве.

А если смотреть магическим взглядом, то можно заметить и кое-что ещё: следы боли и ярости, отчаянья и ликования, страха и ненависти, отпечатанные в пространстве и времени, и даже вскрик Души, вырванной сталью из своей физической оболочки и уходящей до срока в Тонкий Мир, в ожидание нового схождения в Круг Бытия. В ожидание, которое может оказаться очень и очень долгим (и неизвестно ещё, какой будет следующая инкарнация, — общие принципы её прогнозирования смутны и неопределённы, — и когда именно она состоится).

Пространство же, где отбушевало магическое сражение, трудно описать понятиями, привычными для Юных Рас. Иногда это реальный, во плоти, Мир, искорёженный чудовищными по мощи заклятьями, иногда просто область Познаваемой Вселенной, причудливо изменённая последствиями применения изощрённой боевой магии. Трупов — грубоматериальных — почти никогда не остаётся; боевое чародейство — штука слишком разрушительная. Растрёпанные эфирные дубли — эти да, эти находятся какое-то время вблизи, прежде чем окончательно распасться.

И, конечно, понять, что это именно поле недавней битвы, может только Маг-эск, существо, наделённое сверхспособностями. В донесениях скаутов Технолидеров, натыкавшихся время от времени на места боёв, подобные точки Мироздания именовались «локально-аномальными флуктуациями пространственно-временного континуума» и описывались многоэтажными формулами (что, впрочем, ни на йоту не приближало исследователей-Технократов к истинному пониманию сути явления).

Женщина — магическая Инь-Сущность — быстро скользила вдоль Границы Миров, видя окружающее во многих направлениях одновременно. Аура боли вела её безошибочно, и Магиня шла к тому месту, где концентрация недавних мук была наивысшей. Эскиня несколько раз легко — как игла сквозь тонкую ткань — проникала через Барьер в соседние Миры, возвращалась и двигалась дальше, с каждым мгновением становясь всё ближе и ближе к цели своего полёта. Звёзды сменялись ландшафтами, вместо бушующих морей проступали густые леса или кряжистые горные хребты, горячий песок пустынь уступал место ледяным равнинам, стонущим под порывами убийственно-холодных ветров.

Первого призрака она встретила среди чёрной пустоты космоса. Фантом был располосован, сохранившейся формы не имел и на вопросы не отвечал. Эфирный дубль умирал и безмолвствовал, но по отпечаткам Магиня скоро узнала всё её интересовавшее. Ещё один прыжок — и она на месте.

…Чёрные оплавленные скалы вдруг резко обрывались ничем — измерение было начисто срезано. В бездне клубились беловатые космы неструктурированной материи, сквозь которые проступали неясные силуэты, хаотично проявлявшиеся и вновь исчезавшие. Победителям явно пришлось постараться, прежде чем им удалось сломить сопротивление оборонявшихся, — размах пущенной в ход Силы поражал даже при беглой оценке. Эскиня уже знала, кто здесь бился и с кем, да это и неудивительно — ведь она сама приложила немало стараний для того, чтобы тут случилось то, что случилось…

Разрушенный Мир — что ж, название вполне соответствует действительности… Алые Воители не останавливаются на полпути, они своего добиваются и доводят дело до конца, коль скоро затронуто понятие их Долга… Сколько же здесь полегло Магов… Но по-другому было нельзя…

Эскиня опустилась на одинокий каменный клык и замерла, не обращая внимания на ползущие снизу пряди горячего дыма. Она могла бы остаться в состоянии парения, но ей не хотелось тратить дополнительные усилия (пусть даже незначительные) на ещё какое-то чародейство. Это совсем ни к чему, когда занимаешься магическим просмотром минувшего — очень тщательным просмотром…

Первыми обратили внимание на нечто неприятное, оказывающее всёвозрастающее влияние на развитие целой грозди Миров, Дарители Жизни — интуитивное чутьё у Зелёных Магов всегда было отменным. Они же первыми начали докапываться до сути явления — медленно и осторожно, не желая до срока поднимать тревогу, каковая вполне могла бы оказаться ложной.

Правда, изначально сделанные ими выводы были неверными: Садовники сочли, что всё дело в высокой концентрации стай Пожирателей Разума в этой части Познаваемой Вселенной. Набеги серых хищников действительно участились, а эски уже знали — такое непременно приводит к негативным последствиям, причём проявляющимся не сразу, а постепенно, по прошествии какого-то (иногда весьма значительного) времени.

Целая фаланга Истребителей Зла провела несколько больших облав, перебила при этом несколько тысяч тварей, но… Смотритель Акк, специально переместившийся в «тревожную точку», и несколько Дриад его леса, предельно точно отслеживая изменения, таковых не обнаружили. И дело было вовсе не во времени, прошедшем с момента принятия мер, — тенденция улучшения должна была наметиться. А этого не произошло, значит…

И тут ватага Звёздных Бродяг попадает в Засаду и погибает полностью. Почти полностью — единственный уцелевший Жёлтый Викинг сумел вырваться и принёс собратьям ошеломляющую новость: Чёрные! Причём в большом числе, и явно настроенные на прямое противоборство. Несущие Зло поступали так только тогда, когда им было что терять — например, уже достигнутое и усиливающееся влияние в определённой области Мироздания. Теперь всё встало на свои места.

Разрушенный Мир (тогда он не был ещё Разрушенным) открыли Алые, но Дарители Жизни в немалой степени этому поспособствовали. Они снабдили Воителей созданной усилиями многих зелёных эсков картой, чётко отображающей распределение отрицательного воздействия на Разумных в этом районе и позволяющей по нарастанию определить центр злой магии. А дальше — дальше слово было за магическим боевым искусством Ордена.

Адепты Разрушения — вопреки своей обычной повадке — бой приняли. Более того, первый штурм они даже отбили, нанеся алым эскам ощутимые потери. Разрушенный Мир, прикрытый многослойной магической защитой и обороняемый целой бригадой чёрных эсков — семью сотнями Магов, — оказался крепким орешком.

Уже потом, много позже, Мудрые Высших Рас выяснили, что же толкнуло Тёмных на столь нестандартное поведение: семена Зла дали всходы в десятках Юных Миров одновременно. Разрушители не могли бросить такое перспективное начатое, и поэтому дрались до последнего, выигрывая бесценное время для своих детей. С последствиями столь широкомасштабного Проникновения Голубым Хранителям из доменов местных Владычиц придётся бороться ещё очень долго, но всё это случится позднее…

Зелёная Мать, дочь Расы Магов-Дарителей, стояла на скале неподвижно, не замечая облизывавших её тело стонущих потоков пропитанного злом и болью воздуха. Она даже прикрыла глаза, чтобы лучше видеть, хотя в таком действии не было никакой необходимости — чарами управляет сознание, а не восприятие окружающего органами физического тела и не напряжение или расслабление той или иной группы мышц этого тела. Привычка, унаследованная эсками от своих далёких-далёких предков, которые были просто людьми…

Алых Магов отнюдь не смутил и не привёл в замешательство неуспех их первой атаки, предпринятой пятью когортами. Вселенские Воители превосходно умели сражаться, но они также прекрасно знали, что самый надёжный способ одержать победу — это взять числом. Две фаланги Алых сомкнулись вокруг Разрушенного (вернее, Разрушаемого) Мира, а сквозь Астрал спешили синтагмы и когорты ещё одной. Стражи звёздных дорог никогда не пренебрегали аксиомами искусства ведения войн.

Две волны боевой магии, две силы, воплотившиеся в сложную вязь заклинаний, переполненных испепеляющей мощью, схлестнулись, силясь превозмочь одна другую. Чёрные эски не дрогнули и не отступили, хотя это было бы для них наиболее правильным решением. И Чёрные Лезвия взметнулись навстречу Алым Клинкам, а недостаток бойцов Маги-Разрушители восполнили присущим им способом.

Разрушенный Мир был Миром обитаемым, и населявшая его Юная Раса Носителей Разума — птероподобные существа, обладающие сознанием, — ко времени обнаружения этого Мира Алыми уже стала Обращённой. Хозяеван наделили аборигенов азами владения магией и бросили Юных в бой, под смертоносное колдовство Воителей. «Пушечное мясо» — такой циничный термин ведом всем военачальникам всех Миров, где есть войны.

…Десятки и сотни тысяч птероидов не знали страха смерти — его, этот страх, зачастую жизненно необходимый и позволяющий выжить, избегнув бессмысленной гибели, стёрли из их неокрепших умов дьявольским чародейством во имя достижения дьявольской цели. Один птероид с его зачаточной магией — величина незначительная (искорка, не более того), но когда этих искр тысячи и тысячи, они могут создать буйное пламя.

Конечно, без магической поддержки самих Несущих Зло толпы птероидов были бы быстро истреблены, но Разрушители отнюдь не намеревались безрассудно израсходовать Обращённых. Чёрные Маги прикрывались живой плотью Юных, но берегли их воинство и не оставили его без защиты. Птероиды умели летать, — а с помощью магии и в открытом пространстве, — и расправиться единым махом с их прикрытыми защитным чародейством многочисленными отрядами оказалось совсем непросто даже Алым Воителям.

Перед внутренним взором Зелёной Матери плясали сполохи недавно бушевавшего здесь, в Разрушенном Мире, магического огня, и возникали искажённые мукой и яростью лица гибнущих Разумных — Магов и не-Магов. Вечное проклятье Мироздания — одни убивают других, ясно понимая при этом, что же именно они делают. Сколько же пройдёт эонов, прежде чем сюда снова можно будет придти Дарителям Жизни, дабы мёртвое вновь стало живым…

Разрушители вовсе не уповали на то, что неумелые и наспех собранные ополчения аборигенов смогут переломить ход битвы и принести Несущим Зло победу над лучшими бойцами Познаваемой Вселенной — Алыми (да ещё при таком крайне невыгодном для Чёрных соотношении численности собственно Магов — один к шести). Нет, отчаянная атака птероидов только отвлекла и рассеяла внимание воинов Ордена, и пока Воители выкашивали Цепными Молниями шеренги яростно рвущихся вперёд Обращённых, Адепты Разрушения точно нацеленными заклятьями вырывали из рядов противника Капитанов и Ведущих, а затем…

Магиня видела, как это произошло. Отборный батальон Чёрных рывком ушёл в гиперпространство, описал там петлю, вернулся в Привычный Мир и ударил в спину одной из фаланг. Выражение «захвачен врасплох» вряд ли применимо к алому эску в ранге Командора, но нечто похожее случилось.

Синтагма Воителей — личная синтагма Командора — была смята почти мгновенно. Нет, Алые, конечно же, успели ответить: водоворот белого огня — видимая составляющая Заклятья Абсолютного Оружия — смыл передних атакующих; но уже в следующее мгновение чёрные и алые эски перемешались в круговерти рукопашной (хотя сам этот термин далеко не точен, если речь идёт о магическом сражении).

Зелёная эскиня видела, хотя просмотр минувшего (пусть даже недавнего) требовал от неё почти предельного напряжения сил и магических способностей — слишком стремительно разворачивалось действие. Одни неясные образы тут же сменялись другими, и вычленить из череды видений самое важное было невероятно трудно. Магиня поняла, что предводитель Чёрных — Полковник, так, кажется, именуется ранг командира бригады у Разрушителей, — встретился с Командором Алых лицом к лицу. Хотя о каком там «лице» может идти речь…

Две могущественные магические Сущности, практически равные по своим силам и способностям, непримиримые, как непримиримы Свет и Мрак, столкнулись, и одна из них — или даже обе — должны были перестать быть. Иного исхода у таких столкновений не бывает.

Магине-Дарительнице, очень далёкой от тонкостей военного ремесла, трудно было понять детали поединка (как, какими способами противники стремились уничтожить друг друга, не говоря уже о принципах построения заклятий), но ей достаточно было ощущения боли, пронзившей всё её существо при просмотре, для оценки уровня противоборства. Зелёная эскиня содрогнулась, на миг представив себе, что может произойти, если хотя бы одна из таких сил будет направлена исключительно на разрушение — не встречая при этом противовеса. Поистине благословенен дарованный Высшим Вечно творящим Разумом Закон Равновесия…

Она так и не сумела узнать, кто же всё-таки взял верх — картина прошлого изменилась. Яркость отпечатков миновавшего (и их приоритетность при просмотре) напрямую зависит от их эмоциональной окраски и от того, какое количество сущностей оставляет эти следы в пространстве-времени. И как раз количество действующих лиц кровавого спектакля резко изменилось — третья фаланга Воителей вышла из Астрала прямо в Разрушаемом Мире и с ходу вступила в бой. С этой секунды Тёмные были обречены.

Дальнейшие видения сделались бессвязно-отрывочными. Понятно: в ход пошли (в первую очередь со стороны Адептов Разрушения) Предельные Заклинания, рвущие измерения и изменяющие саму структуру пространства и материи. Видно, очень уж важен был для Носителей Зла этот Очаг Проникновения, затронувший множество Миров, если они так отчаянно за него бились.

Не помогло. Детали ускользнули от пытливого взгляда Зелёной Магини, но в целом всё было ясно. Алые Воители взяли верх. Как всегда (или почти как всегда, бывали всё-таки исключения из этого общего правила…). Абсолютное Оружие превратило Разрушаемый Мир в Разрушенный, а его несчастные обитатели-птероиды погибли. Те самые щепки, которые так щедро летят, когда лесорубы валят леса…

Что же касается самих Чёрных Магов, то, похоже, немалому их числу удалось спастись бегством. Безумная жертвенность аборигенов и продуманный удар осаждённых по тылам осаждающих расстроили ряды Алых и ослабили охватившее Разрушаемый Мир железное кольцо. Командиры Адептов Зла не пропустили тот критический момент сражения, после которого оборонявшимся оставалось только лишь умирать, и вовремя начали отход.

Конечно, ещё неизвестно, скольким из чёрных эсков действительно удастся спастись — их будут преследовать, непременно будут. И преследуют — именно поэтому Алых нет сейчас здесь, в окрестностях Разрушенного Мира. Хотя нет, кое-кто из победителей остался на поле битвы — Зелёная Магиня слышит их шаги. И это тоже понятно — после любого боя победители подбирают своих раненых и добивают чужих (или берут в плен — в лучшем случае, когда степень ненависти не достигла предельной, и остаётся место милосердию или расчётливости). На милосердие уповать вряд ли приходится: этические воззрения Адептов Ордена на войну немногим отличаются от таковых какого-нибудь первобытного племени, воющего дубинами и стрелами. Целесообразность — это да, данной мотивации Магам не занимать, а вот что до снисхождения к побеждённым…

Но и понять алых эсков можно: враги у них — как правило — такие, что одаривать их милосердием не слишком-то разумно.

В принципе здесь, среди обломков некогда населённого Мира, ей больше нечего делать. Опасность ушла, больной зуб вырван, а останки Разрушенного Мира непригодны в настоящее время для деятельности Дарителей Жизни. Можно возвращаться к Магам своей кроны, к зелёным лугам и рощам, лелеять нежные ростки привитого Разума, прежде чем передать их под опеку Хранителей. Но что-то её удержало, а что именно — она не смогла ответить на этот вопрос даже спустя много-много лет…

* * *

Вздыбленные каменные монолиты, сошедшиеся под острым углом, образовывали некое подобие каменного шатра. Но стоит чуть сместиться в сторону, как шатёр исчезает, и вместо него остаётся лишь хаотичное нагромождение скал, засыпанных пеплом и щебнем. Вогнутое измерение, «вмятина» в знакомом облике Привычного Мира…

Сюда упал удар Тарана — заклинания, пущенного в ход прорывавшимися из окружения Чёрными Магами. Подобные заклятья — при соответствующем наполнении их Силой — способны смять и разорвать одно или несколько измерений, создать локальную точку изменённой мерности или даже проломить линейность, сотворив Ворота — лазейку в Барьере Миров.

Вмятину Зелёная Мать заметила, уже покидая Разрушенный Мир. Но вряд ли сам факт существования этого новообразования привлёк бы внимание Магини — таких «воронок» вокруг десятки, если не сотни. Интересно, конечно, но вообще-то ничего необычного — явление достаточно известное. Пройдёт день-другой, измерение выпрямится (оно даже не пробито), и от шатра останется только каменная крошка. Нет, эскиню остановил тонкий луч трепещущего сознания, бьющий (точнее, слабо-слабо сочащийся) из-под камней. Инь-Маг задержалась всего на долю секунды, а затем метнулась вниз.

Луч исчез, и Магине пришлось несколько раз переместиться, прежде чем она снова поймала его. Фокусы «вмятины» — похоже, Заклятье Тарана затронуло не только измерения Привычного Мира. В обычных условиях отсвет Разума виден отовсюду, а сейчас он похож на заслонённое со всех сторон пламя свечи. Почти со всех сторон заслонённое…

Зелёная эскиня не задавалась вопросом, что за существо находится под каменными плитами: Алый Воитель или птероид (а может быть, и вовсе случайный прохожий, на свою беду оказавшийся в опасной близости от сферы боя). Разберёмся! О возможной опасности она тоже не думала: блик сознания слишком слаб, чтобы таить в себе угрозу — даже если это…

Камень — несерьёзная преграда для магической Сущности. Эскиня прошла сквозь скалу так же легко, как перед этим сквозь воздух, оказалась внутри «шатра», и… В следующий миг она испытала сразу несколько противоположных желаний — ей захотелось одновременно: оказаться как можно дальше от этого проклятого места (желательно за несколько Миров), превратить каменный шатёр в тонкий прах вместе с его содержимым, любым подходящим заклинанием немедленно загасить чуть тлеющий разум распростёртого на камнях существа и… положить этому самому существу на лоб свою тонкую ладонь и каким угодно способом удержать в его изуродованной физической оболочке истекающую из неё жизнь. Но Магиня только отшатнулась и вжалась спиной в холодный камень, из которого уже ушёл жар разрушения.

Перед ней лежал Чёрный Маг — персонифицированное Зло, проклятье и ужас всех Носителей Разума во всей необъятной Познаваемой Вселенной.

С самых первых дней осознания себя разумным существом Дарительница знала о существовании Вселенского Зла, воплощённого в его Адептах — Чёрных Магах. Разрушители были Вечным Врагом, всегда и везде стремящимся к уничтожению того, что терпеливо насаждалось Дарителями: Жизни и Разума.

Знала она и о Бесконечной Войне, ведущейся всеми Магами-эсками против этого врага; о войне, в которой не могло быть победителей — по определению. Можно сколь угодно долго роптать на это обстоятельство — положение вещей не изменится. Меняются формы Противостояния, за победами следуют поражения, но суть остаётся всё той же. Вечный Враг олицетворял Разрушительное Начало, без которого Начало Созидательное просто не существует. Но как же трудно смириться с тем, что от века и поныне гибнут и гибнут Носители Разума…

Можно принять непреложный факт, но примириться с ним — особенно тем, для кого Посев Жизни является Высшим Смыслом существования, — исключено. Зелёные Маги предпринимали поистине титанические усилия, чтобы если не обойти, то хотя бы смягчить беспощадный закон Мироздания, оправдывающий само существование Носителей Зла, однако все их потуги оказались тщетными. Оставалось лишь — по мере возможности — оберегать ростки, не пытаясь при этом достичь недостижимого. И всё-таки не переводились среди Дарителей (да и не только среди них) безумцы, снова и снова ставящие себе целью добиться разрешения неразрешимого, зачастую почти бессознательно…

Но сейчас зелёной эскине было не до высоких философских категорий. Абстрактные рассуждения о Добре и Зле хороши в уютной тиши магических замков, вдали от жестокой реальности, от её крови и слёз. А здесь, на смертном поле, где ещё не истаяли призраки погибших, где всё кругом криком кричит, где оборвались нити воплощений тысяч и тысяч Носителей Разума, таким размышлениям не место. Перед тобой одна из этих проклятых Сущностей, неумолимо тянущих за собой через Миры и измерения неразрываемую цепь мук и страданий, — беспомощная и бессильная. Так что же ты медлишь, Зелёная Мать?

Магиня медленно протянула руку ладонью вниз над лицом лежавшего навзничь Разрушителя. Она ощущала в кончиках пальцев нараставшее жжение — сформировавшееся заклятье просилось наружу. Одно-единственное движение мысли — и всё. Хрупкое вместилище Злой Души распадётся, материя вернётся в Круговорот, чтобы обратиться былинкой или тёплым ветром. Одной каплей Зла станет меньше. Ну же!

Но вместо этого тёплая ладонь Дарительницы приблизилась к лицу чёрного эска и замерла, почти касаясь сожжённой кожи, из-под которой местами виднелись кости. Магиня остановила рвущееся из рук смертоносное заклинание и изменила его содержание. Из ладони эскини выплеснулся мягкий свет, не сжигающий, но согревающий. Волшебница удерживала уходящую жизнь — и удержала. Что ты делаешь?!

«Да, да, да! — мысленно закричала эскиня. — Не Смерть, но Жизнь! Доброта одолеет жестокость! Они обращают нас Чёрным Ядом, а почему мы не можем попытаться обратить их самих — нашей Магией Жизни? Быть может, именно это и положит конец Вечной Войне! Ради всех погибших в этой войне с Начала Времён!».

Но не одни лишь столь возвышенные помыслы теснились в голове Магини — перед самой собой лукавить нет смысла.

«Я не хочу, чтобы он уходил, — именно такая мысль родилась в её смятенном сознании. — Эта Янь-Сущность нужна мне — мне, и никому бы то ни было ещё!».

Логика Инь зачастую в корне отличается от дышащей холодной рассудительностью Янь-логики. Извивы тантрической магии полны Предельных Тайн, и никто и никогда не смог (и не сможет!) объяснить, почему женщины так самозабвенно любят подлецов и негодяев, причиняющих зло не только всем окружающим, но и самим любящим их. Именно поэтому Кодекс Алых Магов-Воителей запрещает Инь-Магам быть воинами Ордена — цена эмоциональной ошибки может оказаться слишком высокой. Эскини всех Высших Рас — при всём своём совершенстве — сохранили чересчур много черт, присущих самым обычным женщинам. Достаточно вспомнить священный для Звёздных Валькирий постулат: «Любовь всегда права!».

«Надо уходить, и как можно быстрее, — подумала Зелёная Магиня. — Алые вернутся, и тщательно прочешут поле боя. Они просто не заметили — пока не заметили — луч сознания, но при внимательном поиске… Унести…».

Ей самой, конечно, ничего особо страшного не грозит. В крайнем случае, будет высказано недоумение по поводу её бездействия, не более того. Хотя если она наткнётся на патруль Воителей со своей ношей, то тут уж нравоучениями не отделаешься. Развоплощать зелёную эскиню на месте Алые, положим, всё-таки не станут, но и объяснений выслушивать не будут.

Истребители Зла по-солдатски прямолинейны — для них чёрное есть чёрное, без всяких там оттенков и полутонов. Последствия могут быть, мягко говоря, не очень приятными. И не надо обольщаться насчёт бурной радости своих собственных собратьев по Расе по поводу её поступка — их ещё надо будет убедить в весомости причин, толкнувших Дарительницу Жизни на такое. Однако бросить этого Тёмного она уже не может…

Разрушитель шевельнулся. Жизни в нём осталось достаточно, чтобы перенести бросок через несколько Миров — если, конечно, переход Границ будет обеспечивать не он сам, а кто-то другой. Чёрный Маг если на что и способен сейчас, так это на привлечение внимания дрожащим огоньком Разума, не больше. А вот это нам совсем ни к чему…

Эскиня приняла решение. За её плечами развернулся просторный плащ зелёного цвета, взметнулся и окутал бессильное тело чёрного эска. Маскировка далека от совершенной, но если не будут разглядывать специально, то сойдёт. Лишь бы не пройти слишком близко от них…

Инь-Ворожея помедлила несколько мгновений, прикидывая направление (извилистый путь зачастую куда короче прямого) во избежание ненужных встреч с патрулями Алых, шаривших неподалёку, и сосредоточилась, вбирая Силу. И ещё парой мгновений позже изумрудная искорка наискось пересекла багрово-чёрное небо Разрушенного Мира и канула за Барьер Миров.

* * *

Тллеа сжала виски ладонями. Злая пульсирующая боль колола кончики пальцев, силясь вырваться наружу. Магине пришлось даже почерпнуть целебной силы у зелёных ростков своего личного Мира, чтобы утишить эту боль. И с пугающей ясностью выстраивалась в потрясённом сознании Дарительницы цепочка причинно-следственных связей, начатая безумным — да, безумным! — поступком её матери.

На что та надеялась? На то, что ей удастся свершить небывалое, повернуть вспять необратимое и, наперекор всему, преодолеть действие непреложных законов Мироздания? Что толкнуло мать на это? Гордыня, непререкаемая уверенность в своих силах или же просто… Просто любовь, почитаемая и проклинаемая Любовь, не считающаяся с объективными заставляющая Носителей Разума поступать нелогично? За любовь не судят, но вот за те последствия, которые она вызвала — очень даже карают. Но почему всё-таки мать ничего не сказала ей, своей единственной дочери?

Ведь если чёрное семя действительно способно дать всходы, то она, Тллеа, просто обязана была знать о том, что дремлет — или хотя бы может дремать — в потаённых глубинах её Сущности! Неужели мать напрочь исключала саму возможность проявления опасности? И в результате сделала дочь заложницей своей преступной страсти? А куда смотрели её собратья-эски? Уж они-то, многомудрые Маги-Дарители, должны были предвидеть — или хотя бы предполагать! Хотя по всем вселенским законам Душа самостоятельна и не подчиняется влиянию генетической наследственности физического тела при инкарнации… Но кто может знать доподлинно все Законы Тонкого Мира?

…Тллеа привыкла считать своим отцом Янтарного Викинга. Она помнила с раннего детства, чуть ли не с первых мгновений осознания окружающего, облик этого Янь-существа — высокого, светловолосого и голубоглазого Мага-Искателя, шедшего рядом с матерью по Дорогам Миров в течение без малого двадцати стандартных лет.

А потом — потом Звёздный Бродяга ушёл. Тллеа так и не узнала, кто был инициатором разрыва, поскольку мать ответила на вопрос дочери коротко, спокойно и равнодушно: «Наши Дороги Миров разошлись». И всё. Да и сама Тллеа не слишком-то интересовалась подробностями взаимоотношений матери и отца — ну какая разница, в конце концов, кто творил физическое тело? Важно, что за Душа инкарнирована в нём! Родственные связи почти никогда не имели особого значения для эсков — за редкими исключениями.

И в ней, Тллеа, нет темноты — иначе никогда не стала бы она Дриадой (и вообще Магиней), и не подчинялась бы ей целая крона Зелёных Магов-Дарителей! Смотрители лесов без всякого сожаления развоплотили бы ублюдка ещё в раннем детстве — а то и до рождения. Эски-Маги Высших Рас умеют быть жестокими — разумно жестокими! — и даже не считают это за жестокость.

* * *

Сон не приходил.

Эски не нуждаются в сне, но иногда этот рудимент человека необходим даже им — для успокоения сознания. Кроме того, лучший отдых для физического тела — естественный. Ведь ему, этому телу, в скором времени предназначено дать себе продолжение — так, как заведено испокон веку. Ребёнок уже живёт и просится в большой мир. Потерпи ещё немного, маленькая моя…

Сон не приходил: снова и снова, в который раз, перед внутренним взором Зелёной Матери вставали картины случившегося совсем недавно.

…Она называла его просто Найденный — ей даже не хотелось знать его настоящее имя. А может быть, она поступала так вполне сознательно — в жаркой надежде, что ей удастся его обратить: одолеть ненависть любовью и победить смерть жизнью.

Когда она впервые коснулась его, то испытала нечто похожее на лёгкое удивление: тело Найденного оказалось живым, горячим и упругим, а вовсе не мертвенно-холодным, каким оно вроде должно было быть по всем магическим канонам. И любовь его оказалась такой же, как у любого другого Янь-существа из тех, которых она знала раньше. Правда, до полного слияния Тонких Тел Магиня дело доводить не стала: какие-то отдельные штрихи тантрической магии Найденного вызвали у неё настороженность. Инь-Маг Высшей Расы всё-таки отличается от простой смертной женщины способностью сохранять даже в пике страсти спокойную рассудительность эскини.

…Они провели вместе месяц. Первые дни ни о какой физической любви не могло быть и речи — Дарительница самозабвенно врачевала искорёженного Найденного, восстанавливая его и одновременно омывая потоками Магии Жизни, уповая на Чудо Обращения. Она надеялась, что её тайное убежище в сердце лесов одного из Необитаемых Миров останется тайным на срок, достаточный для осуществления задуманного. А потом они вернутся — вместе — к собратьям Магини, и те примут их, увидев воочью результат. И ожидания вроде бы не обманули Зелёную Мать.

Больше всего она опасалась мига возвращения в себя, когда Найденный должен был вспомнить, кто он и кто есть спасшая и приютившая его. Как он поступит, осознав себя снова? Ведь ожидать можно было чего угодно — Вечное Зло есть Вечное Зло. Поэтому Дарительница Жизни ощутила переполнявшее её ликование, когда Найденный, выйдя за порог их маленькой хижины, постоял, оглядывая плотно сомкнувшиеся вокруг лесной поляны могучие древесные стволы и прислушиваясь к шороху листвы и голосам птиц, повернулся к ней (а она вся напряглась, ожидая его броска и сдерживая бешено бьющееся сердце) и… улыбнулся. Улыбнулся простой человеческой улыбкой — той самой, которой мириады мужчин улыбались женщинам до него, и будут улыбаться после него.

…Внешность Найденного не слишком отличалась от внешности любого эска — лишь в чертах его сухощавого лица присутствовала какая-то резкость, да тёмные глаза слишком часто становились бездонными и холодными. И тем не менее, Зелёная Магиня могла быть собой довольна: Найденный знал, кто он есть, но не предпринимал ни малейших попыток действовать в соответствии с Предначертанием своей проклятой Расы. Наоборот, глаза его сразу теплели, когда он смотрел на свою спасительницу; и было во взгляде его нечто гораздо большее, нежели просто благодарность.

Они любили друг друга жадно и ненасытно, словно предчувствуя — такое запретное счастье не может быть долгим. Эскиня гнала от себя подобные страхи, мысленно заклиная сама себя: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо…». В верхнем слое мыслей Найденного ничего тревожного не было, а о чём думал он на самом деле, она не знала — и не хотела знать, даже не пытаясь проникнуть глубже, словно боясь жестокого разочарования. Хотя злое Магиня наверняка бы почувствовала — у Зелёных Дарителей Жизни обострённое чутьё на Дыхание Смерти.

…Зачать ребёнка она решила уже через несколько дней, и решение это стало для самой Магини несколько неожиданным — слишком ответственные поступки не делают сгоряча. Но нет, горячности и необдуманности не было — эскиня очень внимательно прислушалась к себе. Найденный согласился с её предложением не сразу (а без его согласия ничего бы не получилось), однако ей удалось убедить его в оправданной целесообразности такого шага — а вдруг они станут прародителями Новой Расы? Соединение противоположностей зачастую даёт потрясающие результаты — уж кто-то, а Дарители хорошо это знали.

После этого они впервые дошли до полного слияния, и Зелёная Мать была оглушена водопадом обрушившихся на неё феерических ощущений. Они не покидали хижину в течение нескольких дней, не находя в себе сил и желания оторваться друг от друга и лишь изредка поддерживая себя несложной магией пищи и питья. Ни Дарительницу, ни Найденного не интересовало ничего вокруг — они были всецело заняты только друг другом.

А потом всё кончилось — их нашли. И произошло это гораздо раньше, чем рассчитывала Магиня. Ей хотелось придти к собратьям и предъявить достигнутое, но вышло по-другому: собратья пришли за ней — за ними — сами.

…Её разбудило неясное ощущение тревоги. Она выскользнула из объятий безмятежно спящего Найденного, бросила на него быстрый взгляд — нет, всё спокойно! — наспех сотворила поверх своего гибкого обнажённого тела лёгкую короткую рубашку и распахнула дверь хижины навстречу первым лучам утреннего солнца.

На поляне стояли зелёные эски. Много — несколько десятков, если не сотня; и под деревьями толпились другие, и их тоже было много. А перед самой увитой листвой хижиной — Магиня почувствовала, как сердце её валится в бездну, — пятеро Смотрителей во главе с Акком. Лесов в Познаваемой Вселенной всего девять, и если пять из девяти высших иерархов Расы Зелёных Магов-Дарителей прибыли на эту укромную полянку Необитаемого Мира, то причина этому очень и очень серьёзная. Смотрители знали, зачем они пришли сюда.

Найденный не сопротивлялся — да и мог ли он противостоять нескольким сотням Магов, среди которых любой из Смотрителей был гораздо сильнее его магически? Не мог он и бежать: не только поляну, но и весь Необитаемый Мир плотно перекрыла густая и частая Сеть, сплетённая из Заклятий Вяжущих Пут. На какой-то краткий миг у Зелёной Матери мелькнула дикая мысль, что Найденный попытается прикрыться ею и обменять свою жизнь на её жизнь, но Чёрный (она и забыла за эти наполненные блаженством и надеждой дни и ночи о цвете его магии) даже не шевельнулся.

Стражи Смотрителя Акка молча вывели Мага-Разрушителя на середину круга, образованного шеренгами молчаливо следивших за происходящим Дарителей, и отошли от пленника. Эскам нет никакой нужды держать пойманного за руки или вязать его верёвками, когда имеются куда более надёжные средства. Никто не помешал Зелёной Матери встать рядом с Найденным — ведь её тоже будут судить.

Пятёро Смотрителей лесов — трое эсков и две эскини — оперлись на свои резные деревянные посохи и застыли, напоминая в своей неподвижности деревья; изумруд их тяжёлых одежд походил на густую зелень листвы. Пятеро просматривали захваченную Сущность; и Инь-Ворожея уповала только лишь на то, что изменения есть, и что они не останутся незамеченными.

— Ты ошиблась, сестра (Я всё-таки ещё сестра… Или пока ещё сестра?). Тебе не удалось сделать то, на что ты надеялась. В сути своей Вечный Враг остался таким, каким он и был всегда! (Не верю! Ведь тогда он бы меня давно уже…). Хорошо, что мы не опоздали.

Голос Акка звучал ровно и сухо — эмоций в нём было не больше, чем воды в прокалённой солнцем пустыне. Акк возглавлял пятёрку верховных Зелёных Магов не только в силу своего возраста и уровня чародейных способностей, но ещё и потому, что это эскиня именно его леса осмелилась выкинуть такое.

— Воплощение Носителя Зла должно быть прервано, — сурово изрёк он. — Немедленно.

Роковые слова упали, и остальные четверо Смотрителей медленными и торжественными кивками выразили своё согласие с вердиктом.

«Я не хочу этого! — мысленно закричала Магиня, не успевая превратить мысли в слова. — Нет! Не-е-е-ет!».

Посохи поднялись, и с их наверший разом ударили пять зелёных лучей. Тело Найденного изогнулось дугой, насквозь пробитое в пяти местах. Зелень лучей стремительно оборачивалась зеленью молодых побегов — Чёрного казнили Возвращением-в-Круговорот, когда сама плоть Адепта Разрушения становилась частицей творения, из бесчисленного множества которых складывается Жизнь.

«Не-е-е-ет!».

Тёмный Маг не просил пощады — он прекрасно знал все Законы Вечной Войны и понимал, что это бессмысленно. Но он не пытался и сопротивляться — а это уже выглядело странным. Конечно, любое сопротивление было бы тут же задавлено многократно превосходящей магической мощью, но чёрные эски обычно не умирают покорно, без борьбы — пусть даже заведомо безнадёжной. И тем не менее, его родившееся было заклятье рассыпалось, даже не обретя начальных контуров — Найденный отказался от плетения заклинания. Сам.

«Вы ошиблись, Дарители Жизни, ставшие убийцами! — думала окаменевшая от горя эскиня, и мысли её были беспомощными и безнадёжными. — Я смогла бы его обратить и сделала бы это, не вмешайся вы так не вовремя! А значит, Вечная Война так и останется вечной…».

Казнь не свершилась мгновенно, и Зелёная Мать успела заметить на лице Найденного — на распадавшемся лице, уже почти утратившем ставшие за эти дни такими знакомыми черты, — улыбку, обращённую к ней. Прощальную улыбку, но вот только Магиня не до конца поняла, чего же было в этой улыбке больше: горечи, любви или гордой радости победителя, умиравшего с сознанием одержанной всё-таки победы? Эскиня опустила голову, давясь нелепыми для сверхсущества слезами. Ей очень хотелось верить, что больше всего в этой улыбке было именно любви…

Когда всё кончилось, Инь-Ворожея почувствовала, как мысли всех собравшихся возле укромной лесной хижины Магов обратились к ней — ощущение было такое, будто и в тело, и в сознание эскини-преступницы впились сотни раскалённых игл.

— Она виновна. Она не убила Чёрного, найдя его на поле боя.

— Она искренне надеялась на Обращение Разрушителя, и перед величием этой цели её вина меркнет.

— Она самонадеянно положилась только на себя, и это отягощает её вину.

— Ею двигала любовь, а на любви стоит всё Мироздание. Она невиновна.

Четыре голоса прозвучали, четыре Смотрителя изрекли своё мнение. Акк молчал — теперь судьба подсудимой зависела только от его слова. И старый эск сказал:

— Благие побуждения мостят дорогу в бездну Хаоса. Тем не менее, она не замышляла недоброго — вы сами это видите. (Ещё бы, моё сознание сейчас вывернуто наизнанку сотнями владеющих магией разумов, и на всеобщее обозрение выставлено даже то, что я испытала в объятьях моего Найденного…). Пусть живёт, ведь её поступок не привёл к необратимым последствиям. Но есть ещё одно: она намерена дать жизнь дочери Носителя Зла! Что мы будем делать с этим?

— Это дитя не должно придти в мир.

— Дитя не отвечает за родителей.

— Дитя Носителя Зла станет Носительницей Зла.

— Инкарнация Души не определяется цветом магии творящих физическое тело. Её дочь будет обычной Носительницей Разума, и то, кем она станет, будет зависеть от того, как её воспитают.

И снова решающее слово за Акком, но тут вдруг стоящая перед судьями Инь-Ворожея резким движением вскидывает голову:

— Вы поспешили убить его, не дав мне возможности довести начатое до конца. Убили так, на всякий случай, — как бы чего не вышло… Милосердные Маги, вы просто-напросто струсили! Если вы решите убить и её, — с этими словами зелёная эскиня положила ладони себе на живот, — то убейте заодно и меня! Убейте нас обеих, Дарители Жизни!

Боль от нацеленных на неё мыслей сородичей ослабла — ей явно удалось задеть их за Души. Да и вряд ли Милосердные Маги — было у Садовников и такое имя среди множества других, — хладнокровно уничтожившие Несущего Зло, намеревались так же бестрепетно расправиться и с оступившейся сестрой по Расе. Они просто всё тщательно взвешивали — со слишком уж необычным случаем пришлось иметь дело.

— Думай, что за мысли ты облекаешь в плоть слов, девчонка, потерявшая разумность от любви! — строго произнёс Акк. — Жизнь слишком хрупкий цветок, чтобы можно было пренебрегать грозящим ему холодом. Чёрные Маги есть Чёрные Маги — здесь не место и не время для философского диспута о Добре и Зле. Повторяю: ты останешься жить. А твоя будущая дочь…

Она увидит свет, но только в том случае, если в её Ленте Реинкарнаций нет ни малейшего чёрного следа. Если же хоть одно-единственное воплощение в Разрушителях, в Диких Тварях Астрала или в неких им подобных опасных существах было, то эта её инкарнация прервётся тут же, даже не начавшись ещё по-настоящему. Полагаю, что мы впятером справимся с просмотром Ленты за день, — закончил он, и четверо Смотрителей согласно кивнули.

…Эски-Маги работали не день, а целых три; и все эти три дня Зелёная Мать провела между отчаянным страхом и зыбкой надеждой. Обошлось — дочь Найденного (и её дочь) будет жить, Смотрители не нашли ничего запретного или угрожающего. Инь-Ворожее даже не грозит стать отверженной, ведь она оправдана, но вот имя Потерявшая-Разумность-от-Любви ей придётся носить до конца своего текущего воплощения. И ещё — за ней (и особенно за её дочерью) наверняка будут следить, и следить тщательно.

…Нет, надо заставить себя заснуть — ведь ей совсем уже скоро предстоит дать начало новой жизни, а значит, надо отдохнуть. Спи, Зелёная Мать…

* * *

Тллеа закончила чародейство на остатках воли. Бурлящий водяной цветок увял, уйдя в гранит скалы, и Дриада бессильно опустилась на влажные камни.

«Так вот почему мать бежала от собратьев чуть ли не на другой конец Мироздания и пересекла со Звёздным Викингом и с маленькой дочкой на руках несчётное множество Миров! — с пронзительной ясностью поняла Магиня. — Она убегала от своих — и от самой себя… Но почему, почему она мне ничего не сказала? Если бы я только знала обо всём этом до начала Эксперимента… Всё, всё могло бы быть по-другому!»

…Они меняли Миры, нигде не задерживаясь подолгу. Потерявшую Разумность такая бродячая жизнь вполне устраивала, — а о жёлтом эске и говорить нечего, — но вот про неё, Тллеа, такого нельзя было сказать. И мать это почувствовала.

В конце концов, они остановились здесь, в Мирах Звёздной Королевы Таэоны. Тогда ещё, впрочем, не было никакого Объединения Пяти, и даже доменом будущей королевы правила совсем другая Владычица, подыскивавшая достойную супругу для своего сына. И нашла — ну очень достойную супругу (став Звёздной Владычицей вместо свекрови, та просто-напросто выгнала принца-мужа и разделила ложе и трон с Алым Магом-беглецом).[45]

Но всё это было уже потом, а тогда Потерявшая пришла к Зелёным Магам местной кроны (как выяснилось впоследствии, Смотритель леса, в состав которого входила эта крона, не только сам не был на маленькой поляне Необитаемого Мира, но даже ничего не знал об этом — между лесами Садовников Жизни иногда складываются странные взаимоотношения) и показала им дочь.

Девочку посмотрели, обнаружили у неё очень незаурядные колдовские способности и стали учить владению магией в полном соответствии с традициями Высших Рас. Ничего необычного, вот только мать очень и очень внимательно наблюдала за успехами дочери, и даже сама проверяла творимые ею первые простые заклятья, проверяла придирчиво и как-то настороженно. Теперь-то Тллеа знала, чем это было вызвано…

О своём прошлом мать никогда особо не рассказывала, а сама Тллеа и не спрашивала — её это почему-то совсем не интересовало. Очень может быть, что Потерявшая-Разумность-от-Любви тайком наложила малозаметное заклятье-табу на воспоминания о том, откуда они пришли, и что случилось когда-то там, в Родных Мирах. Зачем? Мать оберегала дочь (и себя) от ненужного, по её мнению, любопытства Магов: мысли Ученицы открыты для Учителей, кто-то может заметить там кое-что, и потянется ниточка… И всё, от чего она убегала, начнётся сначала. А так мать никто ни о чём подробно не расспрашивал: ну ушла Инь-Ворожея из Расы Дарителей Жизни от своих сородичей за Янтарным Бродягой-по-Мирам — что тут такого странного? Любовь всегда права!

Тллеа повзрослела, прошла Посвящение и сделалась полноправной Зелёной Магиней. Первый серьёзный колдовской опыт она приобрела на Третьей планете системы Жёлтой звезды Привычного Мира Галактики. Зелёная эскиня опоздала принять участие в Великой Трансмутации, запущенной Дарителями Жизни в Мире Третьей задолго до её рождения, но за развитием и совершенствованием Разума в этом Мире она следила. И очень успешно — уже тогда проявились её немалые чародейные способности и умение работать с эгрегорами. Именно Тллеа помогала (конечно, не она одна, колдовали и другие) Посвящённым Большого Острова овладеть зачатками магии и нащупать Путь. И именно тогда у неё появились первые, ещё неясные мысли о создании Новой Расы Магов.

Тогда же к юной Магине впервые пришла любовь. Однако — как почти всегда и получается в таких случаях — первая любовь окончилась для Тллеа горьким разочарованием: Алый Маг-Воитель по имени Эндар, Ведущий одной из синтагм Истребителей Зла, прикрывавших Посев Жизни на Третьей планете от голодных стай Пожирателей Разума, предпочёл девушке её соплеменницу Шоэр, которая была старше и куда опытнее Тллеа в тантрической магии. Потом у Тллеа были и другие увлечения, обычные для многобрачных Магов, но они уже не задевали Души.

Тллеа вообще отличалась от большинства Магов-Дарителей. Присущие всем Магам-эскам черты — самодостаточность, целеустремлённость, умение владеть собой и подчинять эмоции разуму, способность выделять первостепенное — у молодой Магини развились почти до абсолюта. А кроме того, её натуре оказались свойственны жёсткость и властность — качества, не слишком совпадающие с мягкой зелёной магией Жизни. Теперь-то ей понятно, откуда это взялось…

Неудивительно, что уже в скором времени Тллеа стала Черенком листа, а затем и Опорой ветви — к природным и приобретённым талантам Инь-Мага примешивалось её развитое честолюбие.

Потом пришло время Королевы Таэоны, и Тллеа во второй раз увидела Эндара — правда, издали. Увидела — и удивилась ощущениям сердечной боли и обиды, возникшим у неё при встрече со своей первой любовью. А когда после гибели Звёздной Пары при разрушении планеты-убийцы она испытала чувство мстительной радости, то уже не удивилась, а почувствовала удовлетворение.

Потом ушла мать, и попросила дочь проводить её Матрицу в Тонкие Миры. Тллеа выполнила просьбу Потерявшей-Разумность-от-Любви, хотя эта просьба и показалась Опоре необычной. И ещё ей показалось, что мать хотела что-то сказать напоследок, но так и не сказала. Теперь-то она знает, что осталось невысказанным…

Последним толчком, как ни странно, оказалась очень банальная история. Тллеа была удачлива в своих любовных похождениях и не могла пожаловаться на недостаток внимания со стороны Янь-существ. Но вот её бурный роман с Капитаном Алого Ордена, командиром патрульной когорты Магов-Воителей, завершился чувствительным уколом по самолюбию Инь-Ворожеи.

Магиня увлеклась серьёзно (хоть и не так, как тогда, в самый первый раз) и предложила Алому брак, намекнув ему о своих властных амбициях. Но тот не воспринял всерьёз её острожные намёки, назвав их беспочвенными фантазиями, и вдобавок добавил, что скоро возвращается в Материнские Миры Алых, в объятья своей заждавшейся и горячо любимой жены. И более всего задело Тллеа не то, что ею пренебрегли как женщиной (это нормально, она сама сплошь и рядом пренебрегала надоевшими мужчинами, и раздражение отвергнутых доставляло ей удовольствие), а то, что её Мечту высмеяли.

В итоге Магиня сделала два важных вывода. Первый — она добьётся Власти хотя бы ради того, чтобы заставить всех Янь-Существ бегать вокруг неё, повизгивая от вожделения к ней, Властительнице; второй — не надо никого покорять, Новую Расу Магов для себя самой она создаст сама — одна! — и станет для этой Новой Расы и Властительницей, и Богиней.

Вот тогда-то, двести стандартных лет тому назад незаурядная зелёная эскиня по имени Тллеа[46] и приняла решение начать на хорошо уже знакомой ей Третьей планете Эксперимент. И силы для этого у неё были — она к этому времени стала Дриадой кроны, и ей подчинялись все Маги-Дарители, работавшие в Мирах Объединения Пяти Доменов. Если бы тогда она знала то, что знает сейчас…

Глава тринадцатая. Породившие тварь

Старик, охая, пытался встать на ноги, цепляясь за плащ и плечо юноши. Вся левая половина его лица была залита кровью — в голову попал камень из пращи. Хорошо ещё, что вскользь, иначе череп не выдержал бы, и служитель был бы уже мёртв. Впрочем, смерть не заставит себя долго ждать и упрашивать — за холмами всё явственней нарастает зловещий шум приближающейся резни.

— Иди… — слова с трудом пробивались сквозь хрипы и бульканье в горле, старик захлёбывался кровью, ещё один камень угодил ему меж лопаток. — Иди, и помни: нас нельзя победить! Нас будут убивать, гнать и проклинать, а мы снова и снова будем подниматься и возрождаться, пока не достигнем вершины. Вечный спор железа и золота… Победит Золото! Гордые воины будут небрежно швырять нам монеты, на которых запеклась кровь побеждённых, и мы, униженно кланяясь и бормоча слова благодарности, будем принимать это золото. А потом, некоторое время спустя, эти же гордецы будут приходить к нам и будут клянчить в долг. И мы дадим, и они вернут нам — но уже больше. И попросят снова, и мы снова дадим… И они сами не заметят, как мы купим их всех, всех — вместе с их конями, оружием и рыцарской честью… Хотя нет, время рыцарей ещё не пришло, оно придёт немного позже… Неважно… Важно, что мы победим — помни об этом! — старик пошатнулся, выпустил плечо спутника, силящегося поддержать тщедушное, но оказавшееся неожиданно тяжёлым старческое тело, и снова осел на песок.

— Первый Аркан карт Таро… — снова забормотал он, едва переведя дыхание — Там изображена Великая Триада: клинок, золотая монета и кубок — символы Власти, Богатства и Наслаждения. Эта троица — куда более могущественная, нежели Троица Распятого Бога, — вечно спорит между собой о том, кто же среди них главенствует… Сталь отбирает золото и захватывает наслаждения, а золото покупает и сталь, и удовольствия… Окольный путь вернее приведёт к цели… И гордые красавицы, кичащиеся своей неприступностью, покорно скинут одежды, обнажат свои прекрасные тела и возлягут на наши ложа, смиряясь пред блеском золота и пренебрегая серенадами менестрелей и совершаемыми в честь женщины подвигами… Мы будем… — старик поперхнулся и зашёлся кашлем, разбрасывая изо рта веер кровавых брызг, — …властвовать. Иди… Оставь меня… Моя смерть — или жизнь — ничего не значит и ничего не решает…

Юноша, не слушая бреда (служитель бормочет о каких-то там рыцарях, и произносит ещё что-то не более понятное — здорово же его шарахнуло камнем!), попытался поднять старика. Рыцари… Вот вылетят сейчас на гребень бархана всадники, и любому бреду конец…

Попытка удалась, и они двинулись дальше, увязая в горячем песке. Юноша сжал зубы, мотнул головой, стряхивая пот со лба, и перехватил старика поудобнее. Им вряд ли удастся уйти, но бороться надо до конца…

Чёрный дым плащом стелется над пустыней. Город зажёг огромный погребальный костёр самому себе.

— Это ничего, — вновь горячечно зашептал старик, — есть воистину бессмертные города. Город восстанет из пепла, а от тех, кто сейчас убивает беззащитных на его улицах и насилует заходящихся криком женщин среди пылающих домов, прямо на липких от пролитой крови площадях, не останется даже праха… И дети их внуков будут целовать кончики пальцев внуков наших детей, вымаливая… — голос служителя вновь пресёкся.

— Помолчи, — натужно выдавил юноша. — Береги силы, нам идти и идти…

— Нам — то есть мне — идти осталось уже недолго…

Старик замолчал и обмяк, и только его свистящее дыхание говорило о том, что жизнь ещё чуть теплится в хилом теле служителя. Юноша молчал тоже, упорно и сосредоточенно волоча на себе потерявшего сознание спутника.

Они перевалили через очередной бархан, и идти вниз, под уклон, стало легче. Если им удастся оставить позади ещё хотя бы пару холмов, то тогда можно будет надеяться, что их не найдут. А там спустится несущая прохладу благословенная ночь, и они почти наверняка увидят следующий восход. Лишь бы отойти как можно дальше от умирающего города и оторваться от погони… Почему бы им не оказаться в числе уцелевших? Из города бежали многие, и мечей победителей не хватает, чтобы умертвить всех…

Следующий подъём давался гораздо труднее — ноги уходили в песок чуть ли не по колено, а песок при этом осыпался, стекал, норовя увлечь за собой вниз, к подошве холма. Шаги превращались в шажки, и сколько ещё таких отнимающих последние силы шажков надо сделать, чтобы добраться до вершины! Старик уже окончательно выбился из сил — его придётся нести. Будь юноша один, он давно мог бы считать себя спасшимся — молодые ноги крепки и быстры.

Но он не имеет права бросить служителя, хранящего в своей цепкой, — несмотря на долгую череду прожитых стариком лет, — памяти Суть Откровений Глашатаев, в коих изложены Предначертания Свыше, определившие цель и сам смысл существования народа Избранных на тысячелетия вперёд. И поэтому он не бросит старика — они или погибнут, или спасутся вместе. Да, служитель не один, их много, но жизнь каждого из них — каждого! — значит и решает очень многое. Хотя бы потому, что они знают то, что знают.

До вершины бархана осталось совсем немного…

— Мистер Хоррорс…

Мираж растаял.

Старик в удобном вращающемся кресле за огромным офисным столом из тёмного дерева поднял глаза. Лицо старика было непроницаемым — у всех без исключения окружающих складывалось впечатление, что люди, подобные человеку в мягком рабочем кресле знают то, чего не знают другие; и поэтому для этой касты всё остальное — просто несущественные мелочи.

Перед столом в почтительном ожидании стоял молодой человек в деловом костюме и в белой рубашке с галстуком, подобранным под цвет пиджака, обуви и носков.

Чистенький, аккуратный, идеально выбритый и причёсанный юноша, умеющий пользоваться мужским одеколоном, дезодорантом и освежителем для полости рта. Умный, великолепно образованный, невероятно исполнительный и дьявольски работоспособный, готовый выполнить все распоряжения босса — и вместе с тем знающий себе цену и не стесняющийся эту цену стребовать с кого угодно. Малозаметный, не бросающийся в глаза, ничем не выделяющийся и ни на йоту не отступающий от сложившегося имиджа менеджера среднего звена — но готовый вцепиться всеми своими ровными и ухоженными зубами в то, что ему по праву принадлежит.

Из сотен и тысяч таких вот типичных мальчиков в результате жёсткого отбора в финал вырвутся десятки и начнут пожирать друг друга, пока не останутся наиболее хищные и самые жизнеспособные единицы. А затем всё повторится сначала, но Цель станет ещё на один шажок ближе…

— Мистер Хоррорс, я даю подтверждение наших стратегических сделок в «Сити-Банк» и в «Чейз Манхэттен Банк»?

«Стратегические сделки… — подумал старик. — Хм, хорошее определение… Ты молодец, мой мальчик… Да, именно „стратегические сделки“ — сделки, которые взбаламутят рынок и заставят его двигаться туда, куда нужно мне…»

Всю стену напротив стола занимал огромный мультиэкран, отображавший в реальном времени биение финансово-экономического пульса Третьей планеты. Курсы акций ведущих компаний всего мира, цена золота (за тройскую унцию) и цена (за баррель) североморской нефтяной смеси марки «Брент». Котировки валют. Индексы Dow Jones, NASDAQ, Nikkei,Xetra Dax, Hang Seng и прочие демоны, подчиняющиеся рунической вязи цифр-символов и пентаграммам графиков. Каббалистика Золотого Бога …

На биржах мира — Капищах Золотого Бога — ежеминутно и ежесекундно совершаются тысячи обрядов-сделок, миллионы и миллиарды денежных единиц перетекают с одного банковского счёта на другой, чтобы после множества превращений стать осязаемыми вещами, которые могут быть использованы людьми. Магия Золотого Бога …

Множество трейдеров-спекулянтов спешат урвать хоть малую толику от щедрот этого Бога, пытаясь задобрить его обильными жертвоприношениями банковских депозитов (как правило, потуги тщетны — Золотой Бог равнодушно принимает жертвы, но совсем не торопится что-то дать взамен) и вызнать его настроение из бесконечных отчётов о состоянии экономики той или иной страны, из выступлений политиков и из текущих новостей (и даже из сводок погоды, влияющей на урожай кофе или пшеницы). Солидные аналитики с умным видом делают свои прогнозы (пользы от которых не больше, чем от гороскопов, составленных шарлатанами), и жаждущие легко разбогатеть верят им. Кому-то везёт — но не более того (шансов тут не больше, чем в казино).

Истинные Служители Золотого Бога не уповают на его милости. Нужно или знать наверняка, что будет и как (например, организовать какую-либо рукотворную катастрофу и заранее продать акции отраслей, по которым она ударит, а также вовремя перевести валюту пострадавшей страны в швейцарские франки), или заставить Золотого Бога поступать так, как надо его жрецам — именно так, а не иначе. И они знают, как это сделать.

Человек в кресле молчит, и человек у стола (стоящий чуть сбоку, чтобы не заслонять человеку в кресле экран — Магическое Зеркало Золотого Бога) молчит тоже, словно ждущий откровений оракула вопрошающий.

«Время пришло… — размышлял сидящий в кресле. — А всё ли я взвесил и просчитал? В девяносто втором мне (не одному мне, конечно, нам — совместными усилиями) удалось повалить английский фунт стерлингов — последний символ некогда великой британской империи. Традиции и привычки людей — ничто перед хорошо организованным и тщательно спланированным рыночным спросом и предложением. Стоило нам только выставить на Форексе[47] достаточное количество ордеров на продажу фунтов за доллары и немецкие марки — и лавина понеслась, хороня под собой безупречные деловые репутации, многолетние денежные накопления и судьбы.

Величие на поверку оказалось дутым, не подкреплённым никакими реалиями, ничем, кроме былой славы, к тому времени уже изрядно траченной молью. Но это ещё надо было увидеть и выбрать подходящий момент… Колосса не так просто сбить с ног, даже если они у него глиняные.

История повторяется — настал черёд доллара. И пусть всякие недалёкие экономические обозреватели что-то там бормочут о позитивных тенденциях и об оздоровлении американской экономики. „Вечнозелёный“ — это просто бумажка, блеф, за которым лишь вооружённый авторитет Америки и лакированная картинка американского образа жизни. Картинка не такая уж привлекательная для всех без исключения, а что касается авторитета…

Господин президент основательно подмочил его, сев в лужу со своей иракской освободительной авантюрой — там взрывают и стреляют, и конца этому пока не наблюдается. Вероятнее всего, многие государства — в первую очередь Россия — не допустят грандиозного обвала доллара (с золотовалютными резервами центробанков нам не тягаться — пока не тягаться), но присадить „символ стабильности“ очень даже можно (как можно потом сыграть на некотором росте курса доллара, который неизбежно последует за его падением). Заодно приведём в Белый дом нового хозяина, а то этот… Тоньше надо вести себя, тоньше: людям почему-то не нравится, когда у них перед носом размахивают кулаками…

Остаётся ещё малоприятная перспектива предстать перед слушаниями в Конгрессе по обвинению в антипатриотической деятельности, но юристы — если им хорошо заплатить — найдут где-нибудь в законодательстве штата Айдахо соответствующую поправку, датированную одна тысяча восемьсот минувшим годом, и всё. Кроме того, можно сослаться на объективные причины — на рост евро, на арабских террористов, на китайцев. Причину и следствие не так уж сложно поменять местами…

Патриотизм… Неблагодарность по отношению к стране, давшей тебе пристанище… Чушь! Если речь идёт об измеряемой в денежных единицах выгоде, то о так называемых „моральных категориях“ вообще говорить не стоит. А страна — какая нам разница, в какой стране мы обосновались: для Служителей Золотого Бога границ не существует. Для нас любая страна — это просто ступенька к Вершине. На какой-то ступеньке стоять удобнее, на какой-то менее удобно, но принципиальной разницы нет…

Оставим мудрствования, пора действовать. Начинаем. Время — деньги!»

— Да, подтверждайте конвертацию всей суммы, — распорядился старик, и юноша, вежливо наклонив голову, исчез за дверями.

А могущественный финансовый магнат прикрыл глаза, словно к чему-то внимательно прислушиваясь.

…Песок, песок, песок. Горячий сыпучий песок под ногами. Но до гребня бархана остаётся всё меньше отнимающих последние силы шагов…

* * *

Тллеа могла по праву гордиться своим магическим талантом — чародейство было подготовлено поистине титаническое, сравнимое с шедеврами Древних.

Магия Дарителей имеет коренные отличия от магии других Высших Рас: в ней не так много места для яростно-разрушительной стихии Огня, столь любимой Алыми; или для изменчивой Воды, которой отдают предпочтение Хранители Жизни; или для Воздуха — Заклинания Вольного Ветра суть основа колдовства Бродяг-по-Мирам. Стихия Зелёных Магов — Земля, и потому волшебство их неспешно, растянуто на тысячелетия, действует не сразу и не вдруг, медленно, но верно. Проклюнувшийся из семени росток не пробьёт навылет гранитную плиту за краткий миг, словно молния или тугая водяная струя. Стебелёк будет вершить свою работу исподволь, упорно и незаметно, но в конце концов проползёт сквозь трещину в каменной броне и раздвинет скалы зеленью листвы.

Посев Жизни и Привитие Разума — процессы далеко не скоротечные, и чар требуют соответствующих. И лучше всего у Садовников всегда получалось именно долгосрочное чародейство, конечные результаты которого проявляются много-много лет спустя. И чем тщательнее выполнена подготовка, тем лучше будут эти результаты, и тем меньше корректирующих усилий потребуется по ходу дела. Адепты Зла, обрушившие на Захваченную страну Третьей планеты системы Жёлтой звезды Поток Чёрной Волшбы, вынуждены были постоянно поддерживать высокую насыщенность этого потока Силой, что в итоге и навело Голубых Амазонок на след Вечного Врага.

Большинство же талантливо сотворённых системных заклятий Дарителей такой непрерывной подпитки не требует: заклятье изначально творится саморазогревающимся, а система, на которую оно наложено, становится способной к саморегуляциии самосовершенствованию. Конечно, возможны кое-какие отклонения в результате воздействия случайных факторов — поэтому-то Зелёные Маги и следят за своими творениями довольно продолжительное время перед тем, как передать их окончательно под опеку Звёздных Владычиц.

Дриада постаралась просчитать и принять во внимание всё возможное и скрупулёзно расставила акценты по всем узловым точкам Эксперимента.

Цель — искусственное создание новой Магической Расы. Расы, которую она, Тллеа, возглавит, одарит магией и поведёт за собой по Дорогам Миров. Расы, для которой она станет Богиней и непререкаемой Властительницей.

Допущение — Носители Разума на Третьей планете явно не готовы к такой Высшей Трансмутации, но Зелёная Колдунья не может ждать: для естественного дозревания этой Юной Расы потребуется слишком много времени (даже по меркам долгоживущих эсков). К тому же не факт, что обитатели Мира Третьей вообще выберут магический Путь Восхождения, а не скопируют, например, тех же галактиан-Технолидеров. Поэтому нужен Толчок Извне.

Ограничение — сил одной её кроны не хватит для одномоментного инициирующего воздействия на все перспективные эгрегоры аборигенов Мира Третьей. Поэтому придётся ограничиться только одной группой, выбранной по родоплеменному признаку.

А жаль — очень жаль! Соревнования не будет, и это плохо. Там, на Третьей, наиболее благодатная в климатическом отношении часть крупнейшего материка планеты заселена развивающимися народами, уже обладающими новорождёнными эгрегорами. Как выбрать среди них наиболее перспективный? Ведь любые предсказания Будущего всего лишь вероятностны. Вот если бы Большой Остров не исчез в волнах океана…

К сожалению, о полномасштабном Толчке не может быть и речи — для этого ей, Дриаде Тллеа, потребуются совместные усилия не сотен, а тысяч Зелёных Магов. Для этого нужно стать Смотрителем леса, а это невозможно — старая Рада (она принимала участие ещё в Посеве Разума на всё той же Третьей) и не помышляет об Уходе. Да и определение «старая» к этой Инь-Ворожее неприменимо — она до сих пор не утратила интереса к тантрическим забавам и сохраняет такой внешний облик, что Янь-создания шумно сглатывают слюну при одном лишь взгляде на многоопытную Магиню. Попытаться сместить Смотрителя силой — безумие: такие выходки среди Дарителей Жизни не проходят, и никто из Магов кроны Тллеа не пойдёт на это за своей Дриадой.

Необходимость ограничиться воздействием только на один народ тревожила, но зелёная эскиня успокоила себя: всего лишь несколько сузится круг отбора, и не более того. В любой Расе эсков настоящих Магов гораздо меньше, чем полу — и не-магов; магические способности — это Дар Свыше, талант, как и любой другой талант. Не бывает, чтобы какая-то раса Разумных полностью состояла бы из гениев — даже если эта раса и восприняла Магический Путь. Что ж, у неё, Тллеа, будет один-единственный народ-Ученик — зато многообещающий.

Однако из-за такой вынужденной выборочности воздействия вытекала необходимость обеспечения повышенной выживаемости Избранного народа — не подвергать же Мечту риску неизбежных случайностей. Кроме того, прочие обитатели Мира Третьей планеты наверняка почувствуют инаковость Избранных, что неизбежно вызовет негативную реакцию первых по отношению к последним. Попробуйте-ка подсадить черного муравья в муравейник рыжих и посмотрите, что из этого получится. Следовательно, Избранные должны быть защищены.

Принцип выбора — народ должен быть достаточно многочисленным, чтобы не раствориться бесследно среди окружающих его племён и создать свою собственную культуру, питающую эгрегор. Базовые эзотерические сведения… Ну, это можно и привнести — хотя бы в виде традиционных для Юных Рас Откровений Свыше.

Метод — типичный для почти всех Обитаемых Миров. Избранный народ должен добиться господствующего положения в Мире Третьей (скорее всего, мечом — как это обычно принято среди Юных). Создаётся мировое государство, и в любом случае Избранные должны занять в нём лидирующее положение. Мощный эгрегор Избранных — благодаря его привнесённой магией Дарителей специфике — впитывает в себя (целиком или частично) эгрегоры других народов, растёт за их счёт, подчиняет их себе. Создаётся единое общество, объединённое общей для всех системой ценностей и общей стержневой идеей — например, религиозной или какой-нибудь ещё, тут возможны варианты. И вот когда единый эгрегор будет настроен на общую волну, тогда-то и придет Время Пришествия. Придёт её час, Час Богини.

Расчётный срок — двести стандартных лет (около шести тысяч лет по счёту аборигенов). Это достаточный срок для полной активации заклинания (и для неё, для Тллеа, вполне приемлемый отрезок времени), особенно если учесть, что на последних этапах процесс будет ускоряться.

Риски — нет оснований предполагать, что может иметь место серьёзный сбой. Если, конечно, не вмешается кто-то ещё — те же Хранительницы Эн-Риэнанты с их повышенным чувством ответственности за свои Миры. Ведь Дриада всё-таки — в какой-то мере — идёт на нарушение некоторых законов Познаваемой Вселенной: нельзя подгонять естественное. Но ведь всё когда-то происходит впервые, и кто-то всегда будет первым, сделавшим первый шаг. А что до вмешательства… Результаты воздействия заклятий Магии Земли станут заметными тогда, когда достаточно эффективным будет только самое радикальное вмешательство — вроде разрушения всей планеты. Но до этого, надо думать, дело не дойдёт — не собирается же Зелёная Мать взрастить нечто похожее на Каменнолапых или на Пожирателей Разума.

Так кого же выбрать? Очень интересна страна вдоль берегов могучей реки, пронзившей пески пустыни и впадающей в Море-среди-Земель: у них уже есть свое государство, есть каста жрецов (унаследовавших, кстати, кое-что от Посвящённых Большого Острова). А ещё есть подходящее местечко на восход от берега Моря, в долине двух других крупных рек; и там тоже живут небезынтересные племена. Как жаль, что выбрать можно только один народ…

И ещё нужно убедить консервативных Магов своей же собственной кроны в том, что Эксперимент нужен — колдовать-то всем, а не одной только Тллеа с кучкой безоговорочно преданных ей сторонников. Садовники Жизни — не солдаты Алого Ордена Магов-Воителей, которым достаточно приказать. Зелёные эски так же неспешны в принятии решений, как медлительна сама их магия. Ничего, с этим Дриада как-нибудь справится — уж чего-чего, а умения убеждать Инь-Ворожее не занимать…

* * *

— Знаешь, на Аляске, у эскимосов, в ходу такой приём: на длинную жердь привязывается связка юколы, а сама жердь закрепляется на нартах с таким расчётом, чтобы вяленая рыба болталась в футе от носа вожака. Всё — дело сделано! И вожак, и вся упряжка бегут на вожделенный запах сломя голову и высунув языки, забывая об усталости и о режущем лапы насте. Каюру нет никакой необходимости прибегать к окрикам или к ремню — скорость ему обеспечена. Сиди да поплёвывай… — сидевший в домашнем кресле мужчина говорил, глядя в окно, словно разговаривая сам с собой, хотя в комнате он был не один.

— Так и мы, — продолжал он. — Мы всю жизнь бежим, не останавливаясь и не оглядываясь, за нашей приманкой: за карьерой, за успехом, за материальными атрибутами этого успеха. И за деньгами, которые для нас — всё в этой жизни! Мы стараемся зарабатывать как можно больше — и нам позволяют сделать это. Нам хорошо платят, но вот только сам образ нашей жизни таков, что чем больше ты зарабатываешь, тем больше ты обязан тратить. Тебе навязывают определённый набор ценностей, без которых ты не будешь считаться достойным членом общества. Покупай, покупай, покупай! — он раздражённо поморщился. — Зарабатывай больше — покупай больше, ещё больше!

Реклама зомбирует нас, она агрессивна: если ты не купил последнюю модель мобильного телефона, совмещённого с электробритвой и самоликвидатором (чтобы им не мог воспользоваться никто, кроме тебя), ты просто недоумок. А уж если ты не пользуешься самоновейшим дезодорантом, убивающим всю микрофлору в радиусе поражения авиабомбы среднего калибра, или не пьёшь супер «кока-колу», повышающую твой IQ до уровня гения, то ты дебил, которого нельзя даже пускать в компанию приличных людей. Рабы трудились из страха наказания, а мы — мы трудимся ради соблазнительно-яркой картинки. Точнее, из страха потерять доступ к этой картинке…

Мы запрограммированы, вот только программисты не очень-то любят проводить пресс-конференции и делиться с нами своими планами на будущее. А мы…

— И сколько ты сегодня выпил для того, чтобы на тебя снизошло это твоё очередное озарение?

Мужчина осёкся и взглянул на сидящую на мягком диване напротив него женщину, лениво поглядывающую на экран телевизора. На столике перед ней дымилась чашка вечернего кофе, которую он ей только что принёс.

— Я не пил. — Ему захотелось добавить что-нибудь злое, однако он сдержался. Всё равно это ни к чему не приведёт — разве что к очередному скандалу. Скандалу, которые повторяются за последнее время всё чаще и чаще — с завидной регулярностью.

На женщине был строгий деловой костюм (юбка достаточно короткая, чтобы продемонстрировать стройные ноги, но не достаточно, чтобы вызывать у мужчин эмоции, не относящиеся к сфере бизнеса), хотя она уже два часа как дома и давно могла бы переодеться во что-нибудь попроще. Так ведь нет, сидит, как на собрании акционеров… Иногда мужчине казалось, что официальная одежда стала для его жены второй кожей — настолько она не любила её снимать без крайней на то необходимости: например, когда надо было принять душ, или отправиться спать, или примерить очередную тряпку.

Женщина оторвалась от созерцания какого-то шоу, сулящего бешеные деньги в случае выигрыша, отодвинула кофе и перевела холодный взгляд на мужа.

— Знаешь, чем пытаться осчастливить человечество свежими идеями в области общественного устройства, ты бы лучше подумал, как заработать больше… — чувствовалось, что она чем-то донельзя раздражена и ищет только повод, чтобы сорвать на муже накопившуюся злость, — …тех жалких грошей, что тебе платят.

— Ну зачем ты так? Разве у нас мало денег?

— Денег не бывает много! — отрезала женщина. — Я, например, хотела бы провести отпуск на каком-нибудь роскошном лайнере в круизе по Карибам. И потом, — она тронула ухоженными пальцами лацкан жакета, — пора бы сменить вот это на что-то более стильное и более престижное. И обстановку, — она обвела глазами комнату, — тоже надо бы обновить…

«Мы купили новую мебель всего два года назад. Купили полностью — и на кухню, и в гостиную, и в спальню… Чего она хочет — менять интерьер так, как она меняет колготки?».

— …и машину. А то я чувствую себя за рулём моей колымаги, словно последняя нищенка, выпрашивающая подаяние на ступеньках церкви.

«Вот так, — с горечью подумал мужчина, — новый автомобиль, которому она радовалась как ребёнок, для неё уже колымага! А что дальше — ей захочется вертолёт, чтобы не торчать в пробках на дорогах в часы пик?»

— Послушай, — начал он как можно мягче, — не гневи ты бога. Живём так, что нам чуть ли не поголовно завидуют все наши соседи — большинству из них и не снились наши с тобой доходы…

— Вот именно «наши», — перебила женщина. — Что это за мужик, который не может сам прокормить женщину и рассчитывает не на свои, а на наши доходы!

— Ты умираешь с голоду?

— Оставь свои идиотские претензии на остроумие! Какая же я всё-таки была дура! Вокруг меня крутилось столько парней — и каких парней! Многие из них далеко пошли… А у тебя что было, то и осталось — аппарат между ног, и ничего больше! А это, милый мой, товар не эксклюзивный, скоропортящийся, со временем цена на него падает, тем более что на рынок выбрасывают всё новые и новые модели!

— Ты хоть думаешь, что ты говоришь?

— Я думаю, что говорю — и говорю то, что думаю! Ты был у меня первым мужчиной, — осчастливил девственницу! — я и потеряла голову. А женщине кроме постели нужно и ещё кое-что: деньги, положение в обществе. Ей нужно чувствовать себя не хуже других — а желательно лучше! Мировые проблемы его заботят… А то, что я вынуждена работать ради денег…

— Но ведь тебе нравится твоя работа, — попытался он прервать поток её красноречия, — ты вон даже дома не спешишь расстаться со своей униформой!

— Нравится! Тем более что зарабатываю я больше, чем ты: я, женщина!

— А может, именно поэтому ты и зарабатываешь больше? — съязвил он, чувствуя, что несмотря на все его усилия и старания, в нем тоже закипает волна раздражения.

— А ты что, извлекал любовников из моей постели, да? Вот и попридержи язык! А если уж начистоту, то женщину сам Господь Бог снабдил безотказным оружием против ограниченных типов, именуемых мужиками. Вы же ни о чём другом не думаете, глядя на нас, кроме как задрать нам юбку да завалить на первый попавшийся диван! Что, я не права? Поэтому-то нам просто грех не воспользоваться этим нашим преимуществом. Конечно, я не собираюсь торопливо стаскивать с себя трусы на каждом углу, словно дешёвая проститутка, — женщина чувствовала, что говорит лишнее, но остановиться уже не могла, её понесло, — но уж если мне светит очень реальная выгода, то я растопырю ноги не задумываясь, и с искренним удовольствием!

Чашка с недопитым кофе слетела со стола и жалобно звякнула об пол, разлетаясь на белые осколки. Мужчина вскочил, в бешенстве сжав кулаки. Женщина тоже пружинистым движением встала, в упор глядя прямо в глаза мужа своими сузившимися от злости глазами.

— Только попробуй… — по-змеиному прошипела она. — Мигом окажешься под судом по обвинению в домашнем насилии…

Мужчина сел, с трудом сдерживаясь и пересиливая себя. Некоторое время оба молчали: то ли гася в себе злость, то ли, наоборот, накапливая её. Потом женщина заговорила, и голос её был сух и спокоен, каким и положено быть голосу бизнес-леди.

— В общем, так: считай, что мы объяснились — правда, не в любви, а скорее наоборот. Я всё ещё испытываю к тебе некоторую привязанность, так скажем, но если ты через месяц не решишь вопрос с твоим продвижением, — а тебе его давно обещали, — то я подаю на развод. Слава богу, у меня хватило ума не заводить ребёнка, а с дележом имущества особых проблем не предвидится. И ночью ко мне не приставай, — ядовито добавила она, — прибереги свой пыл для какой-нибудь молоденькой дурочки, ничего не смыслящей в этой жизни. Кроме того, я просто-напросто устала, и у меня завтра снова тяжёлый день, наполненный делами.

«Или ты просто-напросто уже сыта — с твоей любимой работы ты явилась на полтора часа позже обычного, а твой сотовый почему-то был „выключен или вне зоны досягаемости“» — подумал мужчина, однако вслух ничего не сказал. Какой в этом смысл, если и так всё ясно?

Когда жена уже спала, он ещё долго стоял на балконе и курил, глядя на бесчисленные огни огромного города. «Как всё глупо… А ведь было время, когда нас называли красивой и счастливой парой… Неужели всего шесть лет прошло? А мне кажется, минула целая вечность… Деньги, конечно, хорошая штука, но нельзя же так сходить по ним с ума — иначе сам не заметишь, как перестанешь быть человеком… В гробу наличные ни к чему, и кредитные карты, насколько мне известно, в царстве божьем не в ходу… Как всё глупо…».

Потом он, подчиняясь какому-то неожиданному внутреннему импульсу, вдруг вскинул голову к чёрному ночному небу с редкими бледными звёздами и полувыдохнул-полупростонал:

— Будьте вы прокляты, вы, придумавшие такое!

* * *

«Так… Значит, моё чародейство вышло из-под контроля, точнее — оно приобрело самостоятельность. Почему? Как так получилось?»

Тллеа хладнокровно оценивала ситуацию — Зелёная Магиня, Дриада кроны Дарителей, хорошо умела это делать.

«Ну хорошо, конус заклятья захватил ещё один народ, — размышляла она, — но это не более чем незначительная ошибка исполнителя, скорее курьёз, нежели непоправимое. Вольные обрели инаковость, склонность к обособленности и приверженность к своему собственному образу жизни, несколько отличному от общих стандартов Мира Третьей — у них нет и никогда не было, например, государства. Они рассеялись чуть ли не по всему лику планеты, и они почитают магию — в той мере, в какой она им доступна. Но у них нет тяги к Власти — им вполне достаточно жить, не мешая другим, — но чтобы и им тоже не мешали… Некоторую к себе неприязнь со стороны прочих аборигенов они ощущают, однако гонениям не подвергаются: на них всего лишь посматривают чуть искоса.

Надо полагать, что такой интересной особенностью своей судьбы Вольный народ обязан Жёлтому Магу-Искателю, принимавшему участие в инициации Эксперимента — этот эск позеленел после брака с Опорой одной из моих ветвей. Мало того, что бывший Викинг допустил промах, зацепил тех, кого мы и не выбирали в качестве подопытных; мало того, что он исказил суть Программы, — основные её установки в случае с Вольными не активировались, — так он ещё, ко всему прочему, подарил Вольным кое-какие черты своей расы: Расы Бродяг-по-Мирам! Неотъемлемая особенность магии Дарителей Жизни — из-за её растянутости во времени отклонение на волос в самом начале может дать неожиданный эффект спустя тысячелетия… Однако история с Вольными скорее просто забавна и в общем-то безобидна, а вот что касается основной Задачи Эксперимента — вот тут далеко не всё так гладко и весело…».

Избранным не удалось добиться Власти мечом — наиболее яркая попытка, имевшая место семьдесят пять стандартных лет назад, провалилась. Более того, чуть позже рухнули под мечами соседей государства, созданные Избранными. Однако иммунитет, обретённый Избранными благодаря высочайшего класса чародейству, сделал своё дело. Потерявшие родину и рассеявшиеся по всему Миру Третьей, они не только не растворились без следа и памяти среди прочих племён (а со сколькими народами именно так и случилось!); не только сберегли свою культуру и свои Знания; но и сумели почти повсеместно выбиться в элиту!

Да, эта составляющая системы заклинаний удалась Дриаде на славу… Народ Эксперимента продолжал существовать, несмотря на вековую неприязнь к нему, доходившую порой до открытой ненависти. Неоднократные попытки обрушиться на Избранных с гонениями плачевно заканчивались для государств, сделавших подобную практику государственной политикой. Живучесть Избранных потрясала: если ящерица спасалась, оставив в зубах врага хвост, то народ Эксперимента успешно регенерировал, пожертвовав чуть ли не половиной туловища. Причём жертвовалось именно туловище, а отнюдь не голова; и потоки пролитой невинной крови лишь освежали ореол мученичества вокруг этой умной и изворотливой головы…

Мать Эксперимента могла гордиться и способностью эгрегора Избранных к самосовершенствованию — они самостоятельно нашли другой путь овладения Властью: медленный (как неспешна сама магия Дарителей), но верный. И они достаточно эффективно втягивали в себя самых энергичных представителей других племён Мира Третьей, подчиняя их общей цели, — тут тоже всё верно.

Но вот то, что культ Нового Бога Избранных (и иже с ними) очень уж походил с точки зрения нравственности на древние культы Кровавых Богов, не могло не беспокоить Дриаду. Более того, отмечались значительные искажения Первичных Матриц, инкарнированных в элите Эксперимента: Восхождение прерывалось, и даже иногда поворачивало вспять. Хрупкие цветы высоких помыслов и чувств безжалостно срывались и швырялись на алтарь новоявленного божества — а это уже серьёзно. Эволюционирующий эгрегор питался запретной пищей — такое в план Эксперимента никак не входило. Собственно говоря, именно этот нездоровый аппетит и привлёк внимание Хранительниц — они тотчас поняли, что в Мире Третьей планеты системы Жёлтой звезды что-то происходит.

Кроме того, выпестованный Зелёными Магами кроны Тллеа эгрегор стал чересчур самостоятельным: бесстрастная эскиня почувствовала нечто вроде сильнейшего раздражения при последнем просмотре его спектра. Порождение её магии вознамерилось обойтись без неё! Это означало, что мечта Тллеа о своей собственной Магической Расе рушилась! Это значило, что сотни лет и уйма сил растрачены впустую! Для властолюбивой эскини это было гораздо худшим, нежели любые последствия гнева Эн-Риэнанты…

«Но как же так вышло? Ведь никаких серьёзных ошибок я не допустила — не считать же казус с Вольными такой ошибкой…».

Дриада Тллеа обманывала сама себя. Она уже знала, в чём дело, знала с того момента, как вскрыла прошлое своёй матери, той, которую звали Потерявшей-Разумность-от-Любви.

Ей, дочери Зелёной Магини-Дарительницы и Чёрного Мага-Разрушителя, ни в коем случае нельзя было браться за столь масштабное чародейство — провал обеспечен. Тллеа не могла чётко вычленить все детали случившегося — на это не хватало её магических способностей (тем более что тут были замешаны Законы Тонкого Мира с наложившейся на них сильнейшей тантрической магией матери и Найденного), — но она безошибочно чувствовала: всё дело в ней самой.

«Так вот что значила та прощальная улыбка казнимого Носителя Зла, улыбка, которой моя самонадеянная мать приписывала любовную окраску! Чёрный жертвовал собой, он знал, чем кончится дело — пусть даже через сотни и тысячи лет после его гибели… Впрыска Чёрного Яда в Сущность Потерявшей-Разумность-от-Любви не было — такое Смотрители непременно заметили бы, — но какое-то неведомое доселе изменение получилось. И сейчас уже неважно, как именно это произошло…»

Куда важнее другое: она, Тллеа, изначально была обречена на неудачу. Нет, из-под её чар не вышел бы сонм астральных хищников, но срыв был неизбежен. Не стоит невезучему мастеру, способному сколотить табурет или поставить забор, браться за постройку дома: он забьёт (и неплохо) сотню гвоздей, но на сто первом обязательно тяпнет себя по пальцам. И хорошо, если только себя… Но ведь она же не знала! Не знала!!

Дриада взяла себя в руки: Инь-Маг Высшей Расы — не сопливая девчонка из Юного Мира, вдруг узнавшая, что её невинное любовное приключение закончилось неожиданной беременностью. Оставалось ещё одно, самое главное. Вызнать, верны ли худшие опасения или нет, гораздо проще совместными усилиями Магов хотя бы одной из девяти ветвей её кроны, но Тллеа хотелось всё сделать самой. Если она ошиблась, то незачем будоражить сородичей, а если худшее всё-таки случилось… Ну что ж, они и сами узнают об этом — и не только они одни. Мудрые Селианы наверняка тоже почувствуют присутствие чудовища …

Зелёная Дарительница не считала времени, ушедшего на плетение сложнейшего заклинания, как не считала и затраченной на него Силы. А Силы потребовалось очень много: Астрал — это не леса или пустыни любого из Миров Познаваемой Вселенной.

…Когда последние такты заклятья погасли, Тллеа чувствовала себя так, словно из неё не только выпили всю кровь, но одновременно и изъяли Душу, обратив Дриаду в подобие голема. Инь-Ворожея неподвижно смотрела прямо перед собой, но ничего не видела. Да, самое страшное случилось…

Эгрегор Золотого Бога (называть его эгрегором Избранного народа было уже неверно — мутация захватила целый ряд других эгрегоров Мира Третьей планеты) породил астральную Сущность, нечто вроде исполинской лярвы. Мыслеформы непрерывно творятся как эгрегорами, так и отдельными Носителями Разума, творятся миллионами и миллиардами — это естественно. Всё дело в том, что это за мыслеформы, насколько они самостоятельны и живучи, и на что именно ориентированы. Мириады лярв краткоживущи, они даже не успевают кому-то причинить вреда перед тем, как распасться.

Но иногда формируются — обычно порождаются сильными эгрегорами, спаянными религиозной или какой-либо иной идеей, — устойчивые образования, способные к обратной связи с породившими их. А самое неприятное — это когда такая астральная Сущность обладает псевдоразумом, да к тому же запускает щупальца в Тонкий Мир. И насколько зелёная эскиня по имени Тллеа сумела понять, в результате её деяния, вызванного недопустимой для Мага (да и не только для Мага) непомерной гордыней — даром Несущего Зло, — в иномерных окрестностях Третьей планеты системы Жёлтой звезды родился именно такой Монстр …

Укромный личный Мир — крохотная частичка Познаваемой Вселенной, любимое творение Дриады и место уединения, — был создан ею как райский уголок с великолепной погодой и предельно мирным ландшафтом: зелень лесов, морская синь и янтарь солнечного света, омывающего голубое небо. Но сейчас Тллеа показалось, что она находится в самом сердце мёртвой ледяной пустыни — такой космический холод продрал Магиню до самой сути её Первичной Матрицы.

Эскиня крепко обняла себя за плечи, силясь унять бьющую её дрожь. «Кончено… Ты преступница, Зелёная Мать… Ты больше не имеешь права называться Дарительницей Жизни… И теперь уже неважно, что суд Звёздной Королевы Пяти Доменов подтвердит твою вину; и что даже Конечная Смерть будет выглядеть не слишком суровой карой за такое преступление. Дриада (бывшая Дриада) по имени Тллеа сама вынесет себе приговор и сама же его исполнит…»

Познавшие Суть Круговорота Жизни Маги-эски свободны от пут животного инстинкта самосохранения, но и мера ответственности для Высших Рас совсем иная.

* * *

— Всевозможные историки, экономисты, социологи веками ломали себе головы, пытаясь нарисовать схемы — былые, существующие и даже грядущие — устройства общества и выяснить, по каким законам оно развивается. Выдумали всякие там «измы» и подгоняли результат под ответ…

А всё гораздо проще: когда наши далёкие предки были ещё дикарями, им поневоле приходилось делить всё на всех, поскольку иначе — обдели хоть одного! — племя пещерных охотников не выжило бы, ведь у каждого родовича была своя, строго определённая функция, которую он неукоснительно выполнял — если не хотел быть съеденным из-за собственной нерадивости. Эра Греющего-Всех-Костра, пресловутый коммунизм, идеализируя который утописты обильно пускали сопли и слюни.

Потом люди научились добывать излишек пищи, — не буду утомлять тебя хрестоматийными подробностями, — и впервые прозвучало магическое слово МОЁ. И тогда одни, выбившиеся наверх благодаря своим личным качествам, образовали элиту и начали заставлять прочих работать на себя — силой. Пришла эпоха меча, Эра Принуждения.

Мессир любил — когда позволяло время — побеседовать с хайерлингом[48] на философские темы, и на то были свои причины.

Во-первых, этот хайерлинг принадлежал к высшему слою хайерлингов, которые владели не только тактикой, но и стратегией. К тому же он не был тупым исполнителем, он умел думать и сопоставлять — а таким людям полезно знать конечную цель и верить в то, что её можно (и нужно!) достичь.

Во-вторых, мессир прозорливо предполагал, что борьба за власть — за абсолютную власть! — неминуемо продолжится и после того, как Цель будет достигнута; значит, надо заранее подбирать себе преданных сторонников. И сторонников этих надо бережно взращивать, посвящая их в кое-какие тайны и тем самым выделяя среди прочих.

И наконец, мессиру было приятно беседовать с человеком умным, но стоявшим ниже его по иерархической лестнице. Этот человек в конечном счёте согласится с доводами и выводами мессира, он не будет отстаивать свою точку зрения с пеной у рта — как наверняка сделал бы кто-то из равных мессиру по статусу. Можно почувствовать себя многомудрым и непогрешимым — а это ведь так приятно! И мессир развивал свою мысль:

— Время от времени снизу выбивались новые претенденты, умеющие махать мечом несколько лучше прежних первых. Свергались династии, рассыпались царства, варвары-завоеватели, попировав на костях и пепелищах, обращали в рабов былых господ. И всё начиналось сначала…

— Тогда, двадцать два века назад, мы проиграли, мессир, — заметил хайерлинг.

— Да, проиграли — потому что поспешили. В Эру Принуждения золото ценили, но не уважали. Считалось, что меч сильнее… А наш эгрегор — эгрегор Золотого Бога — тогда ещё не набрал того могущества, которым он обладает сейчас. И эти варварские Кровавые Боги — они забирали себе ту долю мыслеформ, кои по праву причитались нашему Богу. А если учесть ещё ненависть народов к кровавым культам, то становиться понятным — Карфаген не мог устоять перед Римом… — взгляд мессира сделался чуть отрешённым, словно он видел сквозь века то, что творилось когда-то на этой планете.

— Но мы извлекли уроки из нашего поражения, — продолжал он, — мы ушли в тень, не пытаясь противостоять мечу открыто. Веками и тысячелетиями мы исподволь копили и копили богатства, которые победители бездумно транжирили.

Мы незаметно опутывали мечи в мускулистых руках воинов такой тонкой — и вместе с тем такой невероятно прочной — золотой паутиной. Мы становились всё сильнее, и нам надоело, что запутавшиеся в долгах обнищавшие меченосцы отбирают у нас наше золото по законам Эры Принуждения. И тогда начались потрясения — Голландия, Англия, Франция…

Пришло время менять обветшавшие законы королей и рыцарей — близилась Эра Соблазнения, третья эпоха, продолжающаяся и поныне. Конечно, мы не бросили кнут — этот инструмент лишним не бывает, — тонкие губы мессира тронула усмешка, — но основной упор сделали на сладкий пряник.

Мы стали платить за труд (сколько — это уже другой вопрос) и предлагать за деньги массу таких приятных вещей, что люди и сами не заметили, как стали готовыми на всё, лишь бы заполучить эти деньги (как можно больше денег!) и превратить их во всевозможные удовольствия. А мы — на правах Основателей — сохранили за собой самое главное: мы распределяем. Мы решаем, кому и сколько дать от щедрот Золотого Бога.

А схему Карфагена — отец-город и его отпрыск-колония — мы модифицировали, сам по себе этот принцип оказался правильным.

Мы просто пошли дальше, и вместо одного города создали целую страну. Страну, населённую лучшим человеческим материалом, — ведь за океан, не убоявшись трудностей, устремились наиболее энергичные, — и свободную от закостенелых многовековых догм. Мы дали народу новорождённой страны новую религию и сделали всё от нас зависящее, чтобы эта страна стала Первой Страной этого Мира!

Мы изобрели законы, обезопасившие нас от посягательств на наше святое — на собственность — со сторону апологетов меча (или там пулемёта, неважно). Мы ввели в обиход универсальный и куда более совершенный инструмент, чем этот пресловутый меч. Карфаген выиграл у Рима Четвёртую Пуническую войну, войну, длившуюся гораздо дольше, чем все три первые войны вместе взятые!

Хайерлинг слушал внимательно и почтительно, и мессир почти физически ощущал, как жадно его слушатель впитывает его мысли, облечённые в слова.

— И теперь мальчики, подрастая, будут думать совсем о другом. Они не будут рваться в Неведомое, не будут строить корабли, чтобы уйти за горизонт, не будут тратить свою нервную энергию на Познание и Совершенствование (как научное, так и духовное). Их не будет манить Вечной Тайной блеск звёзд над головой. Они даже не будут пытаться стать великими завоевателями — зачем? Чего может достичь вождь, гоняющийся за призраком Власти-над-Миром? Слава, богатство, преклонение женщин и толпы, ощущение того, что все прочие Носители Разума подчинены тебе и покорно исполняют твою волю…

Все эти внешние атрибуты достижимы иным путём, гораздо менее тернистым и гораздо более эффективным!

Мальчики будут стремиться стать богатыми (причём любым способом, от распихивания себе подобных локтями до спокойного восхождения к Цели по их трупам), а девочки им в этом помогут, подчеркнув своим обожанием абсолютную правильность такого поведения и пренебрежительно отбросив анахронизмы типа чести, совести, верности и даже любви. И все тени героев былых времён станут именно тенями, отступив перед обликом истинного Героя Всех Времён и Народов!

«…ов… ов… ов…» — эхом отразилось от стен. Мессир уже не говорил — он вещал.

— Исподволь, без лязга боевой стали и рёва труб, без крови — совсем без неё не обойтись, вот только литься она будет не столь явно, хотя и не менее обильно, — без создания мечом великих империй, которые зачастую даже не переживают своих основателей, можно достичь такой Власти, которая и не снилась никаким величайшим императорам и фараонам минувших веков. Весь мир — весь этот Мир! — ляжет нам под ноги, покорно и даже радостно. Да, да — радостно!

Глаза мессира горели — этот старик сейчас казался хайерлингу нечеловеком.

— Посуди сам: ведь мы не прибегаем к насилию, мы не допускаем и малейшей тени его! Это как в той древней притче о ветре и солнце, поспоривших о том, кто из них быстрее разденет женщину. Вспомнил? Вот так и мы…

Мы не угрожаем, не заставляем, наоборот, — мы даём понять, как хорошо можно жить и наслаждаться жизнью, если у тебя есть в достаточном количестве то, что более всего будет цениться в спроектированном нами обществе — Деньги. А мы — мы будем Правителями, которые поколение за поколением, упорно и терпеливо пробирались ко всем ключевым рычагам грандиозного и совершенного механизма. И при этом — без всяких громогласно декларированных постулатов о превосходстве! Люди не любят власти над собой, она их раздражает и толкает на всякие неразумные деяния вроде мятежей и войн. А когда власть призрачна — с виду, — то с чем бороться? И надо ли? Ведь и так хорошо, тепло и уютно, бездумно и покойно… Не надо дёргаться, надо просто подчиняться правилам Великой Игры!

А власть… Интересная вещь, — мессир прищурился, наблюдая за выражением лица хайерлинга, — сколько разных Чингиз-ханов и Наполеонов рвалось к власти над миром, не зная, в общем-то, ответа на очень простой вопрос: а зачем им это, собственно говоря, надо? Некий древнегреческий философ спросил одного такого соискателя (Пирра, кажется): «И что ты будешь делать, завоевав всю Ойкумену?». Тот рассмеялся и с солдафонской прямотой ответил: «А вот тогда я буду пировать с друзьями, и наслаждаться искусством танцовщиц!» — «А кто мешает тебе заняться этим прямо сейчас?». Мудрый грек не получил ответа на свой второй вопрос…

— Но мы-то знаем ответ, мессир, — отозвался молчаливо внимавший хайерлинг.

— Да, мы — знаем. Этот Мир станет для нас всего лишь отправной точкой. Мы пойдём дальше — шаг за шагом, Мир за Миром. И в этом нам поможет то, что именно мы стали объектом Эксперимента, — да будет благословенны запустившие его! — именно мы избраны. Подчинив себе этот Мир, мы получим возможность использовать всю его совокупную ментальную энергию.

Но для этого нам необходимо настроить эгрегоры всех народов, населяющих эту планету, на одну волну — только тогда можно сфокусировать все ментальные вектора в одной нужной точке. Все — без всякого исключения! — обитатели этого Мира должны стать верноподданными Золотого Бога, готовыми умереть за него без размышлений, — не говоря уже о всяких там этических мелочах…

Для этого ещё очень многое предстоит сделать — кое-кто дерзает сопротивляться, — однако успех уже обозначился. Наш образ жизни, наш стереотип будет единственным и всеобщим! И вот тогда…

— Тогда, — воскликнул хайерлинг, утрачивая присущее ему хладнокровие военного, — мы сможем осуществить Великую Цель! Мы сможем трансмутировать и…

— …и стать эсками — более того, Магами! — торжествующе произнёс мессир. — Однако ещё не факт, что нам непременно следует идти по этому пути. Почему бы не совместить и магию, и технику?

— Эзотерические знания — Настоящие Знания — оружие страшное. Зачем сомневаться в мудрости тех, кто уже прошёл эту дорогу и подсказал её нам?

— Кто не сомневается, тот ошибается. В любом случае нам потребуется управлять мыслями множества людей — вне зависимости от того, на что мы будем уповать: на магию, на технику, на оба эти метода сразу. И нам теперь вовсе ни к чему призывать Наставников Свыше, дабы покорно исполнять Их Предначертания, — мессир скривился, — обойдёмся и без их мудрого руководства! Мы сами станем Магами — как только решим стать ими. А рычаг, с помощью которого мы сможем перевернуть весь этот Мир, у нас уже есть: посох Золотого Бога, вокруг которого всё и вертится!

— «Что движет людьми? Жажда больших денег!» — процитировал хайерлинг.

— Это так и есть — так оно и должно быть! — хотя для рекламного слогана чересчур прямолинейно. Зачем настораживать тех, кто всё ещё цепляется за некие идеалы? Не надо чересчур напористо расставлять акценты — работа по настройке эгрегоров требует от нас предельной осторожности.

— И всё-таки я полагаю, мессир, — осторожно возразил хайерлинг, — что нам не стоит отклоняться от Великой Цели: от самостоятельной реализации выборочной трансмутации «человек — эск» за счёт не нужных нам человекообразных особей.

— А мы и не будем этого делать, соратник. Уж очень соблазнительна перспектива стать богоравным существом… Я всего лишь имел в виду, что детали процесса могут быть несколько изменены, исходя из реальных достижений человечества на поприще науки и техники.

— Мессир, в Знаниях содержатся намёки, что использование эгрегоров для Конечной Трансмутации элиты без помощи Извне может иметь… м-м-м… неприятные, так скажем, последствия для лишних …

— Вероятнее всего, так оно и будет, — мессир кивнул, — согласно Закону Равновесия, есть такой. Очень многие Носители Разума (быть может, большинство из них) здесь, в этом Мире, просто-напросто умрут, но это не столь уж чрезмерная плата за качественный скачок. И плата неизбежная, ибо мы не хотим и не можем ждать, пока Они сочтут, что время пришло — пришло для всего человечества. Я сам желаю стать бессмертным, не говоря уже о моих детях и внуках!

И кстати, мораль, — вернее, полное отсутствие какой бы то ни было морали, — созданной нами общественной модели вполне приемлет подобное: я имею в виду готовность приносить что-то или даже кого-то в жертву. Властолюбие, жестокость, пренебрежение чужими интересами, презрительное отношение к другим, — ведь они всего-навсего твои соперники! — гибкость принципов, умение спокойно и правдоподобно лгать в глаза, и прочие качества, обычно полагаемые отрицательными, — всё это так же нужно для достижения успеха, как и острый и рациональный ум.

Вот эти-то качества, так или иначе присущие большинству из нас, Избранным из числа Избранных, нам и помогут. И мы принесём искупительную жертву Авраама! — сухая старческая ладонь мессира сжалась в кулак.

— А вы не боитесь, — вкрадчиво спросил хайерлинг, — Возмездия, мессир? Потерпят ли Они … такое?

— Риск есть, — спокойно подтвердил мессир. — Но рисковать мы все умеем — мы обрели это умение, делая Деньги. Наш Золотой Бог, по сравнению с которым все прочие боги не более чем идолы, — с нами! И да будет Novus ordo seclorum![49]

* * *

— Мы — я и Мудрые — никогда ещё не проводили столь кропотливого магического расследования, — неутомимая Магиня выглядела усталой, и неудивительно. — Затраты Силы сопоставимы — хотя они, конечно, гораздо меньше, — с теми, которые потребовались для отыскания Лабиринтов и корректировки содержания Потока Чёрной Волшбы, а времени потребовалось значительно больше. Зато теперь я могу предъявить тебе зримые результаты.

«Селиана всегда останется Верховной Мудрой, Главой Синклита, — подумала Эн-Риэнанта. — Даже если Хаос — не допусти Вечнотворящий Разум такого! — начнёт пожирать Познаваемую Вселенную, Наставница будет бесстрастно фиксировать все мельчайшие детали катастрофы и спокойно превратится в ничто с сознанием выполненного долга…».

— Главное, — продолжала между тем Селиана, — в Астрале Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды существует эгрегор-мутант. Он похож на паука, — по лицу голубой эскини скользнула тень брезгливости, — на очень цепкого и живучего паука, сумевшего опутать своей липкой паутиной всю планету. Этот эгрегор возник в результате тайного Эксперимента Зелёной Дарительницы Жизни, Дриады Тллеа, вознамерившейся совершить небывалое — причём исключительно в личных целях.

Она захотела создать новую магическую расу — ни больше, ни меньше! — для самой себя. Для этого Магиня наделила коллективное сознание некоего племени Мира Третьей специфическими особенностями, давшими этому народу определённые преимущества перед всеми прочими тамошними народами.

— Новые магические расы, — заметила Звёздная Владычица, — непрерывно возникают по всей Познаваемой Вселенной. Мы даже подбираем среди них неофитов.

— Эти расы возникают естественным путём, Королева, — уточнила Селиана, — когда приходит Срок. А наша чересчур самонадеянная Садовница презрела правила собственных сородичей, которые предписывают проявлять крайнюю осторожность при чародействе с эволюцией Разума. Если неудачную форму жизни можно просто смять, словно кусок глины, из которого не получилась прекрасная статуэтка, и начать всё сначала, то по отношению к Разуму подобный подход неприменим: что сделано, то сделано.

«Как жаль, Мудрая, что я не прислушалась к твоему совету и не поговорила с этой Тллеа сразу же после твоего предупреждения. Впрочем, было поздно уже тогда…».

— А хирургическое вмешательство? — Эн-Риэнанты посмотрела на свою ладонь, и меж её пальцев проскочила быстрая змейка голубого пламени.

— Я знаю, Энна, ты не слишком любишь этот Мир. Но это ещё не повод, — Селиана покачала головой, — заливать его голубым огнём при первом удобном случае или предлагать Алым опробовать на Третьей парочку новых боевых заклятий. Мы Хранители Жизни.

«Не стоит напоминать Королеве азбучные истины, Наставница».

— Иногда стоит, Королева, — возразила Глава Синклита. — За каждого Носителя Разума надо бороться. Тем более что ампутировать придётся непонятно что: речь идёт вовсе не об эгрегоре одного народа — ни к чему теперь преувеличивать его роль в случившемся. Мутация распространилась широко — заражены едва ли не все эгрегоры Мира Третьей планеты. А Избранные…

Нельзя уподобляться наивным аборигенам, видящим в народе Эксперимента корень всех зол. Если больной чихает и заражает других, это ещё не значит, что его пора волочить на костёр. Или поступать так, как поступил на той же Третьей один варварский царь, повелевший высечь море, разметавшее его флот. Перед тем, как действовать, необходимо понять. Народ Эксперимента ни в чём не виноват — не сами же они выбрали себе судьбу, — как не был виноват народ Захваченной страны в том, что Чёрные Разрушители именно его выбрали для Проникновения.

— Но насколько мне помнится, Мудрая, во время Большой войны ты согласилась с мнением Синклита, предрекавшего гибель народу Захваченной?

— Тогда я ошиблась, Королева. И мне очень не хочется снова повторять ту же ошибку.

— Однако с Миром Третьей надо что-то делать… — задумчиво произнесла дочь Таэоны. — И мы сделаем, клянусь Всепроникающим Светом!

— Да, Королева, — согласилась Селиана, — надо. Только сначала нам надо решить, что и как делать. Культ Золотого Необога — паукообразный эгрегор-мутант создал это божество — очень похож на древние кровавые культы; и число принесённых на его алтарь жертв — застреленных, зарезанных, отравленных, умерщвлённых как-то иначе в погоне за деньгами — не меньше, чем количество павших в той самой Большой войне, о которой ты упомянула, Энна. Быть может, даже больше…

И этот культ гораздо изощрённее: он обещает людям столько желанного, не требуя при этом непременных жертвоприношений открыто. Здесь уместно сравнение с методикой, использованной Носителями Зла: ведь они подделали своё Проникновение в Захваченную под осуществление вековечной мечты о всеобщем счастье. Есть и аналогии: в обоих случаях имеется фетиш. У Чёрных была заманчивая идея воплощённого рая; у самородка Зелёных — идея наживы и всесилия денег, которые позволяют добившемуся успеха получить всё, чего бы он только не пожелал. И Красному Дракону, и Золотому Богу нужны служители-жрецы, проводники воли божества…

— …и нужен не думающий народ, — вставила Эн-Риэнанта, — послушное пастырям стадо.

— Да, — кивнула Верховная Мудрая. — Но в отличие от Дракона, Золотой Бог, — хотя я назвала бы его Золотым Демоном, — предлагая всё и сразу, ориентируется не на нечто абстрактно-возвышенное, а на куда более доступное и понятное: вкусная еда, красивая одежда, хорошие жилища, любые удовольствия — от нормальных до извращённых. Пожалуйста, всё продается, и всё покупается — только плати! И это очень соблазняет…

— Между культами Кровавых и культом Золотого есть разница: первые охватывали, как правило, одну какую-то страну, — так было и на Третьей, и в других Мирах, — а культ «самородка», как ты выразилась, распространён почти по всему Миру Третьей. Когда страны, принявшие Кровавых Богов, рушились под мечами других народов, то на этом всё и кончалось. А вот что делать с Золотым Демоном… — на прекрасном лице Звёздной Королевы не отражалось никаких эмоций, но Селиана видела, что её былая Ученица напряжённо думает. — Ты права, Наставница, — мы не имеем права крушить один из наших подопечных Миров только из-за того, что сами прозевали авантюру талантливой Зелёной Магини. Виноваты мы, а вовсе не обитатели Третьей.

— Определение степени вины кого бы то ни было сейчас для нас далеко не главное. Мутация эгрегора зашла слишком далеко — он стал самодостаточным. Дитятко наплевало на свою самонадеянную мамочку… Жрецы «самородка» вынашивают далеко идущие планы и работают над их осуществлением упорно и целеустремлённо. Они хотят стать эсками.

— Самостоятельное инициирование Трансмутации? — изумилась Эн-Риэнанта. — Неужели они смогут?

— Пока они на такое ещё не способны — но это пока. Тллеа и в самом деле сотворила шедевр магии… Жаль, что такой талант растрачен без пользы.

— К личности Тллеа, — Королева поморщилась, — мы ещё вернёмся. Меня интересует Астральный Монстр — Демон. Злобный Бог, рождённый таким внешне безобидным паучком.

— Монстр… — казалось, Селиана размышляет. — Он существует.

— Хм… И это всё, что ты можешь мне сказать?

— А разве этого мало? Ты ведь хорошо знаешь, Энна, я привыкла всегда тщательно взвешивать свои слова. У меня ещё нет точных данных о размерах, активности, способностях и степени опасности этой астральной сущности. Мои Мудрые смотрят …

— И не только они, — добавила дочь Таэоны. — Все фратрии моего материнского домена послали в Астрал отряды своих Воительниц; и Ярл Гард, прервав свои любовные утехи с Торис, отправился туда же с тремя дружинами Янтарных Викингов.

Селиана бросила на Эн-Риэнанту изучающий взгляд, когда та прошлась насчёт Гарда и Торис, но не стала развивать эту тему, а вернулась к главному.

— На данный момент времени известно, что Монстр взаимодействует с породившим его эгрегором Третьей планеты, — они взаимоподпитываются, — и что эта громадная лярва контактирует с Тонким Миром.

— А разве такое вообще возможно?

— Возможно, Королева, хотя подобное явление встречается чрезвычайно редко. И ещё этот Монстр очень силён, и он непрерывно изменяется. Я бы расценила эту опасность как приоритетную по сравнению с потенциальной опасностью ситуации, сложившейся на самой Третьей планете системы Жёлтой звезды.

Звёздная Владычица несколько мгновений хранила молчание, обдумывая сказанное Селианой, затем медленно кивнула, соглашаясь, и добавила:

— И последнее — сама эта сумасбродная Дриада.

— Ты права, Энна. Это действительно уже последнее для нас по степени значимости. Дочь повторила ошибку своей матери — обе пытались сделать невозможное, полагая, что у них это получится. Только второй двигала любовь, а первой — жажда власти. Но обоих сгубило проклятье Несущего Зло — если выражаться витиеватым стилем Древних.

— Послушай, Мудрая, а как такое могло случиться? Я имею в виду, как это самое проклятье смогло реализоваться? В дитя Магов — если правильно подобрать время и место зачатия — может инкарнироваться совершенная Душа, но не имеющая никакого отношения к достоинствам и недостаткам Первичных Матриц физических родителей. Ведь они создают древнейшим способом всего лишь футляр, вместилище Души, биологическую оболочку, физическое тело — и не более того! Какая уж тут дурная наследственность? И Смотрители — не могли же они, в самом деле, оказаться слепыми котятами и не разглядеть следов Тьмы?

— А этих следов и не было, Королева. Тот, кого Потерявшая-Разумность-от-Любви называла Найденным, был на самом деле пережившим поединок с Командором Воителей Полковником Чёрных и очень сильным Магом. Может быть, он и в самом деле несколько подпал под Инь-Магию Дарительницы, — уж в этом-то зелёные эскини толк знают! — однако не настолько, чтобы изменить саму свою суть. Хищник никогда не станет вегетарианцем, как его не ласкай…

Разрушитель не причинил вреда своей спасительнице, — уже одно это можно расценивать как победу Жизни и Любви над Смертью, — но когда наша пара слилась в экстазе, Тёмное Начало проявилось. Как именно проявилось, я могу только предполагать — нам так и не удалось разобраться в деталях, несмотря на все наши усилия. Всё-таки здесь замешаны секреты Тонкого Мира… Вероятно, Душа, воплотившаяся в Тллеа, приобрела некоторые нежелательные черты — ту же пресловутую гордыню и властолюбие. Вот этот камешек и сорвал, в конце концов, лавину, и мы получили то, что сейчас имеем.

— Отправь за преступницей пару боевых семёрок Синклита, — коротко приказала Королева, подводя итог. — И ещё: зелёные эски будут работать над Третьей вместе с нами — кому как не им расхлёбывать замешанное ими же самими варево! Я не верю, что ни один из семисот с лишним Магов-Дарителей даже не подозревал о том, что делает, — без понимания всеми участниками волшбы сути творимых чар эффективность совокупных заклятий резко снижается. Вот пусть и искупают вину своей Дриады — и свою собственную. И пусть хоть кто-нибудь из этих гордецов, мнящих себя равными самому Вечнотворящему, только посмеет воспротивиться моей воле!

* * *

Посланные Синклитом три боевые семёрки Голубых Амазонок и шестеро узнавших о случившемся и отправившихся с ними Опор ветвей кроны Тллеа не нашли в Укромном Мире никого. Личный Мир Дриады был охвачен увяданием: с деревьев осыпались пожухшие листья вместе с ветками и пластами коры; озёра и быстрые ручьи высыхали, обнажая мёртвое каменистое дно; блекнущее небо подрагивало, словно плёнка миража, готовое вот-вот распасться. Всё это означало, что преступной Магини или уже нет среди живущих, или она очень и очень далеко отсюда.

Эн-Риэнанта не успокоилась, получив такое известие. Она организовала широкий магический поиск, связавшись с Владычицами доменов, граничащих с Объединением Пяти, и даже обратилась за помощью к Алым Воителям. И поиск увенчался успехом неожиданно быстро: беглянку нашли в общине Серебряных Магов-Всеведущих в одном из Смежных Миров. И так же быстро выяснилось, что бывшая Зелёная Мать и не собиралась прятаться. Игумен Познающих спокойно заявил явившимся к нему Голубым, Зелёным и Алым Магам:

— Среди братьев и сестёр моей общины нет никакой Тллеа. Да, недавно у нас здесь появилась новая сестра, признавшая Слияние с Вечнотворящим и испросившая разрешение присоединиться. Кроме того, она попросила наложить на неё как можно более надёжное заклятье Лишения Свободы Воли, — именно попросила! — что и было исполнено пятью Аббатами и самим Епископом нашего округа. Мы всегда рады принять в свои ряды искренне Осознавших Суетность. Правоту моих слов легко проверить.

Серебряный Игумен не лгал: преступная Дриада уже не была той, кого когда-то звали Тллеа. Заклятие Лишения Свободы Воли, принятое добровольно, непреодолимо. Даже захоти теперь новообращённая серебряная эскиня вернуться на Дороги Миров (а такое хоть и редко, но всё же случалось), она никогда не сможет этого сделать.

Изменился даже внешний физический облик Магини: прекрасная и вечно юная женщина, созданная для любви, превратилась в высохшую старуху. Она не узнала никого из пришедших за ней, и на её мёртвом лице живыми остались только горящие мрачным фанатичным огнём глаза. Адепты Слияния обрели очень ценную послушницу…

Придирчивое магическое сканирование (которому Серебряные отнюдь не противились) разума безымянной подтвердило: да, мятежная и властолюбивая Тллеа умерла. Забирать бывшую преступницу из общины не имело смысла: согласно предощущениям Познающих, близилось время очередной Волны Слияния. Волна прокатывалась примерно раз в четыреста-пятьсот стандартных лет, и подавляющему большинству Осознавших-и-Отринувших Суетное предстояло, как они говорили, «уйти на её гребне» — слиться с Вечнотворящим, вернуться в Его Лоно и так закончить для себя Круг Сансары.

А с ними неизбежно уйдёт и та, которую когда-то звали Тллеа. Она сама выбрала себе наказание, решив прервать свой собственный Круг Воплощений до его завершения и до назначенного срока. Физическая смерть сбрасывает Первичную Матрицу в ожидание следующей инкарнации по заслугам, Абсолютная Смерть обрывает Круг, а Слияние сокращает время его прохождения. Ну что ж, Вечнотворящий Разум обогатится — ведь понимание ошибки само по себе является очень важным Знанием.

Хроночасть седьмая. Тени памяти

Глава четырнадцатая. Загадочная находка

Серая лента шоссе монотонно струится под колёсами. Дороги во Франции, как и во всей Европе, прекрасные — на auto-route не встретишь ни ухаба, ни колдобинки, ни даже трещины в асфальтовом покрытии. Поэтому и скорость выжимать из машины не представляет никакой сложности. И мелькают по сторонам трассы аккуратные домики под черепичными крышами (Фландрия ли, Бельгия ли, — дома-коттеджи все на одно лицо) и буколические пейзажи с сочными лугами с пасущимися на них упитанными и дисциплинированными коровами: ни одной бурёнке и в голову не придёт взобраться по откосу к шоссе, перелезть через ограждение и задумчиво посмотреть в глаза водителю какого-нибудь «пежо» или «ситроена». На такой дороге главное — не заснуть за рулём от расслабляющего однообразия. Тем более что ещё очень рано, встречные машины почти не попадаются, так что концентрировать внимание не на чем. А если учесть, что ночь была бессонной, то становится понятным, почему зевота выворачивает скулы, да так, что хочется затормозить у ближайшего кармана, откинуть спинку мягкого кресла и подремать часок-другой.

Но надо спешить, «время — деньги» (чёрт бы побрал эту американскую пословицу!). Нет, правы антиглобалисты, всё зло — из-за океана! Поневоле вспоминаешь идиллические (или просто идеализируемые ныне?) времена Мопассана или Золя, когда для любого истинного француза главным было то, с какой женщиной он спит, а не то, насколько похудел или потолстел в данную минуту его банковский счёт.

Да, Аньез феноменальная женщина. Она способна умотать мужчину так, что вроде уже и думать об этом самом не хочется, но стоит только взглянуть на её ножки и всё аппетитное прочее, как… Если бы искусство любви приравнивалось к точным наукам, Аньез давно уже была бы профессором или даже академиком в области этой сладкой науки. Сплетница-консьержка, исправно вымогающая у Жерара деньги при каждом его визите в маленький городок на побережье Па-де-Кале, рассказывала трагическим полушёпотом (при этом оглядываясь, словно воображая себя секретным агентом), что оба бывших мужа знойной красотки оставили её (точнее, сбежали) именно из-за неуёмного темперамента Аньез. «Вы знаете, мсье Рану, — говорила консьержка, округляя при этом для многозначительности глаза, — я к вам очень хорошо отношусь (ещё бы, где ты найдёшь второго такого дурака, который терпеливо выслушивал бы твои идиотские истории, вызывающие приступы тошноты даже у завзятых любительниц мыльных опер), и поэтому хочу вас предостеречь. Эта Аньез ведьма! Мадам Марсо говорила мне, что…».

Конечно, Жерар не принимал всерьёз эти россказни. Он даже подумывал о том, не бросить ли ему семью и не перебраться ли к Аньез насовсем, однако по трезвом размышлении отбросил эту идею. Когда мужчине под пятьдесят, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Этой пылкой полуиспанке нет ещё и тридцати, а сколько осталось ему, Жерару? Десять-пятнадцать лет, а там женские прелести перестанут его волновать, и наступит время лишь вспоминать былое. И что тогда? Наблюдать, как Аньез мучается под натиском своих неугомонных гормонов, и смиряться с тем, что у него, Жерара, неумолимо начнут отрастать ветвистые и раскидистые рога? К тому же по прошествии ряда лет, когда умнеешь и избавляешься от глупости юношеского возраста, понимаешь, что отношения между мужчиной и женщиной — это не только секс (хотя без него окраска этих отношений совсем не та: бледнее она, гораздо бледнее).

И всё-таки семья — это семья. Уютная Анн-Мари, умеющая окружить заботой и теплом, и при этом оставаться незаметной, не мешать, когда Жерара обуревает очередная идея, и он забывает обо всём на свете, отдаваясь работе с таким же жаром, как и любовным утехам. Конечно, его жена далеко уже не та девчонка, которая молча и упорно сопротивлялась, когда он в самый первый раз настойчиво стаскивал с неё трусики… Как давно это было, а яркость воспоминания совсем не поблекла, словно прошло не тридцать лет, а пара дней. Анн-Мари начала увядать (хотя в постели она, надо отдать ей должное, ещё очень даже ничего).

Но главное не в этом, а в том, что за прожитые вместе годы жена сделалась для него привычной, необходимой и естественной составляющей окружающего мира, без которой само существование немыслимо. Анн-Мари умела не обращать внимания на взбрыки Жерара, граничащие с капризами, и даже смотрела сквозь пальцы на его любовные интрижки. И при этом она оставалась человеком, вызывающим уважение — несмотря на свой совсем не престижный статус домохозяйки. Анн-Мари установила для мужа рамки, переступать которые не рекомендуется, и Жерар знал это. И поэтому он не уйдёт к Аньез, а будет лишь изредка навещать её — пока ей это не надоест, и она не подыщет себе другого мужчину.

И дети… Оболтусы, конечно, но что поделаешь! Элизабет в свои двадцать шесть так ещё и не состоялась. С детских лет увлекалась искусством, холила и лелеяла свой скрытый талант (Жерар не без основания подозревал, что таланта не имелось вовсе или скрыт он был слишком уж глубоко), даже училась в художественной школе. Теперь у неё в Лилле свой небольшой магазинчик-салон (хорошо, что любящий папа помог деньгами), в котором выставляют на продажу свои творения непризнанные гении — такие же, как сама Элизабет.

Эти гении у Жерара уже в печёнках сидят: он давно бросил бесполезное занятие запоминать имена очередных приятелей дочери — слишком часто она меняет своих коллег по искусству и по постели. И околобогемные тусовки, которые Лизетта обожает устраивать в их загородном доме, — после таких вечеринок презервативы приходится выметать из всех углов. Как-то на подобном сборище одна из подружек Элизабет откровенно и нагло домогалась Жерара чуть ли не в присутствии Анн-Мари. Пришлось уделить этой девице должное внимание в гараже (хитроумная бестия заманила туда хозяина под предлогом того, что «с её машиной что-то не так»). Вот на капоте этой самой машины он её и… Хорошо ещё, что жена ничего не заметила (или заметила, но не подала виду?).

Жан-Пьеру двадцать один, но и он пока никто, ничто и звать никак. Заочно учится в Парижском университете философии и праву, даже иногда ездит в столицу сдавать какие-то экзамены. Как-то после очередного заезда сына в Париж папе пришлось отсыпать кругленькую сумму на аборт его несовершеннолетней подружке. Девчонке не исполнилось ещё и пятнадцати, и шуму было бы!

После этой истории Жерар на полном серьёзе посоветовал Жан-Пьеру или предохраняться тщательнее, или переключиться на занятие онанизмом, поскольку папа далее не намерен расхлёбывать последствия его любовных похождений. Неизвестно, внял сынуля отцовским увещеваниям или нет, но проблем по этой части (тьфу-тьфу-тьфу!) вроде больше не возникало. Зато теперь Жан-Пьер мог сутками пропадать в Интернете, общаясь с такими же фанатиками виртуальной реальности и регулярно ошарашивая папочку астрономическими суммами счетов за телефон.

Ах, молодость, молодость! Всё впереди, время и здоровье не в счёт (и того, и другого — навалом!), и о будущем задумываться всерьёз пока не хочется (хотя пора бы, давно пора!). Ничего, перебесятся и станут солидными и степенными семейными людьми — все проходят через беспорядочность юности.

Нет, ему, Жерару Рану, нечего зря гневить Господа — у него всё более-менее нормально (по стандартам общества, в котором он живёт). Любящая и заботливая жена; взрослые дети, которые уже могут сами о себе позаботиться (просто они привыкли, чуть что, полагаться на отца, но это пройдёт); устойчивый доход, обеспечиваемый нравящейся Жерару и к тому же высокооплачиваемой работой; роскошная квартира в Лилле и загородный дом (chalet[50], как его с оттенком гордости называют домочадцы — дизайнер поработал на совесть); хорошая и не слишком обременительная для семейного мужчины любовница.

Да и женщины вообще всё ещё посматривают на Жерара с вполне определённым интересом, и это приятно. Кстати, о женщинах: не забыть бы подарить что-нибудь Сюзан на день рождения. Сколько же ей исполняется? Ах да, она же ровесница Элизабет, значит, двадцать шесть. Жерар как-то задрал симпатичной секретарше Фонда Прево юбку прямо в своём кабинете (надо сказать, что она восприняла это с живейшим интересом), и с тех пор за полученное (и периодически получаемое снова) удовольствие ему приходилось платить, оказывая Сюзан определённые знаки внимания, не выходящие за рамки приличия (за этим необходимо было строго следить, ханжество — вещь страшная).

Мелькнул дорожный указатель. До города осталось с полчаса езды, но Жерар решил, что прямо в Лилль не поедет. Скоро будет ответвление дороги, и он свернёт. Каких-нибудь двадцать минут — и он окажется дома.

Жерар вынул сотовый телефон, нажал кнопку, вызывая из электронной памяти привычный номер, но потом передумал и спрятал мобильник. Нет, лучше уж он разбудит мадам Рану лично, поцелуем, и при этом положит на подушку жены букет цветов. Она вполне заслуживает такого — хотя бы за свою снисходительность к слабостям мужа.

Ага, вот и табличка «Sortie»…

* * *

Мсье Жерар Рану был человеком достаточно редкой и экзотической в наши дни профессии. Получив в своё время образование историка (со специализацией «История кельтских народов» — это было темой его дипломной работы, точнее, он работал над историей друидизма), Жерар в дальнейшем всецело посвятил себя археологии. Ему нравилось рыться в прахе древних могильников и дышать пылью архивов. Он много поездил по свету, принимая участие в международных археологических экспедициях на Тибете и в Мексике, в Египте и Месопотамии, в Европе и в Африке. Профессор Рану как-то неуютно чувствовал себя в современности с её вечной погоней за деньгами и суматошным ритмом жизни. Поэтому он успокаивался, погружаясь в седую старину настолько глубоко, что многие всерьёз считали его современным Паганелем, не видящим вокруг ровным счётом ничего, кроме своей науки.

Сам Жерар отнюдь не был склонен рассматривать себя неким чудаком, живым анахронизмом. Напротив, профессор археологии искренне полагал, что именно в истории можно отыскать ответы на самые волнующие вопросы сегодняшнего дня. Ведь люди, по сути своей, совсем не изменились с незапамятных времён, а всё происходящее в мире когда-то уже происходило (пусть даже в несколько ином антураже), так что результат известен заранее.

Обладая пытливым и живым умом, Рану интересовался и смежными с археологией областями, как то: историей религий, древними верованиями и преданиями, эзотерическими знаниями и историей человеческой культуры. Систематизируя материал, профессор анализировал его и приходил иногда к парадоксальным и неожиданным выводам, зачастую шокирующим в равной степени и его сторонников, и его научных оппонентов. «Любое явление подобно многогранному кристаллу — на него можно смотреть с разных точек зрения и видеть его по-разному» — это изречение Жерара Рану сделалось широко известным, и многие были с этим согласны. Но некоторые публикации профессора оказались попросту скандальными и вызвали бурю негодования среди ортодоксальных учёных мужей и яростные нападки на автора с обвинениями в шарлатанстве и в излишнем для «серьёзного учёного-материалиста» интересе к оккультизму и прочей подобной чертовщине.

Рану повезло, что его знания и граничащая с одержимостью увлечённость оказались востребованными. В прагматичном мире третьего тысячелетия от Рождества Христова спросом, как правило, пользовались более прикладные специальности, приносящие ощутимую и измеряемую в конкретных денежных единицах прибыль держателям акций и владельцам фирм и корпораций. Жерару повезло, что ещё не перевелись люди, искренне считавшие, что деньги — это далеко не всё, и готовые платить ему эти самые деньги (и очень неплохие, надо заметить) за то, что он копается в давным-давно минувшем. А ведь с узкопрактической позиции: разве увеличится сбор винограда в Шампани оттого, что некий Жерар Рану совершенно точно установит, что знание основ магии друидами древней Бретани помогло кельтам выстоять под натиском воинственных германских племён? Или выявленная им связь эзотерических систем майя и жителей Тибета окажет непосредственное воздействие на изменение котировок фунта стерлингов на Лондонской валютной бирже?

Но в том-то и состоит одно из важнейших достоинств человечества, что люди умеют забывать о сиюминутном и повседневном в своей неуёмной жажде познания нового. Если бы не эта черта расы людей, они, наверно, до сих пор кутались бы в звериные шкуры и грелись у дымных костров под каменными сводами пещер.

Жерар возвращался из Нормандии, где он руководил полевой практикой студентов и аспирантов (хотя что интересного можно откопать на юго-западе Франции, где всё перекопано сто лет назад — целью практики было просто привить будущим учёным навыки работы на месте и ознакомить их с методами и организацией этой работы). Командировка окончилась вчера, но Рану позвонил Марселю Прево, директору Фонда, спонсирующего археологические изыскания, и сумел выговорить себе день опоздания. Мсье Прево был непосредственным работодателем Рану и искренне влюблённым в историю человеком, однако придерживался весьма пуританских взглядов на брак, так что пришлось изворачиваться. Игра стоила свеч — Рану смог заехать к Аньез, и проведённая с ней ночь вполне вознаградила Жерара за угрызения совести, вызванные необходимостью врать шефу. Профессор собирался позвонить мсье Прево из дома и заехать к нему в офис после обеда с отчётом о выполненной работе.

Но отчёт был далеко не основной причиной запланированного визита к Марселю Прево (отчёт, в конце концов, можно отослать по электронной почте или факсом). Основная причина лежала во внутреннем кармане куртки Жерара, заботливо упакованная в замшевый футляр, в каких обычно ювелиры хранят изделия из драгоценных камней.

Находка оказалась совершенно неожиданной. Тем более неожиданной, что сделана она была там, где подобных находок в принципе не могло быть.

Под вечер, после окончания дневных работ, практиканты сидели у костра, разложенного у останков древнего капища друидов. Ныне оно выглядело всего лишь хаотичной грудой камней, и надо было обладать недюжинной фантазией, чтобы разглядеть в этих каменных обломках подобие знаменитого Стоунхенджа. Рассказывая о сгинувших племенах, Жерар мало-помалу увлёкся и заразил своей увлечённостью слушателей — хорошо владеющий предметом способен увлечь других. Парни и девушки слушали его заворожено, глядя на профессора блестящими от интереса глазами, в которых плясало пламя костра. А сам Рану их уже не видел. Перед ним представало нечто совершенно иное.

…Не было аккуратно возделанных полей, дорог и казавшихся игрушечными домиков. Вместо беспорядочного каменного мусора пламя выхватывало из темноты контуры величественного сооружения: кольцо из высоченных столбов из камня, соединённых друг с другом тяжёлыми прямоугольными плитами. И не было молодёжной студенческой компании, для которой самым важным представлялось разрешение её многочисленных любовных треугольников.

У костра — у огромного костра, пламя которого вздымалось вверх багровым парусом, — сидели люди в тёмных плащах с капюшонами, надвинутыми на их низко опущенные лица. Друиды.

А за их спинами, за границей освещённого огнём круга, в тени могучих деревьев (их давно повырубили ныне) толпились ещё люди — много людей. Поблескивало и позвякивало в темноте оружие, и резко пахло мокрыми звериными шкурами. Воины союза кланов ждали слова жрецов.

И звучал в ночи высокий и чистый женский голос, плетущий речитативом вязь неведомого заклинания, древнего, как сама земля…

Видение оборвалось, когда щеки Жерара вдруг коснулась тёплая струйка. Ощущение было такое, как будто прямо из травы, у самого края глубоко вросшего в землю камня, забил узконаправленный источник инфракрасного излучения, причём источник достаточной мощности, иначе кожа не почувствовала бы лучика тепла. Профессор Рану замолчал на полуслове, присел на корточки и повёл ладонью над травой. Есть, вот оно!

Осязаемый, упругий тёплый луч живым пальчиком упёрся снизу в ладонь Жерара, безошибочно указывая, где надо копать.

Копать оказалось неожиданно легко: плотная, густо пронизанная корнями трав земля подалась под нетерпеливыми пальцами, как песок. И когда студенты, озадаченные странным поведением мэтра, подошли к нему, Рану уже выпрямился, держа это в руке.

…Маленький овальный чёрно-белый камешек, блестящий, словно и не из-под земли извлечённый, на тонкой сверкающей цепочке…

Жерар почувствовал разочарование. Надо же, заурядная безделушка, утерянная кем-то совсем недавно. Наверно, какая-нибудь парочка решила заняться любовью в столь экзотическом месте, да в пылу страсти и обронила кулон.

— Чей? — спросил Рану, обращаясь к студентам, но ответом было только недоумённое молчание.

Профессор совсем уже было собрался выбросить находку, испытывая неприятное ощущение от резкого перехода от возвышенного и романтического к обыденному и приземлённому, но передумал и сунул бижутерию в карман. Пригодится для незатейливого подарка кому-нибудь, а если ещё присочинить соответствующую историю…

Однако уже ночью, лёжа без сна, Жерар поднялся, зажег свет и рассмотрел брелок гораздо более внимательно.

На первый взгляд, ничего особенного: камешек разделён на две половинки, чёрную и белую, на две разноцветные запятые, сложенные вместе. Древнейший символ Двуединой Вселенной, два противоположных начала Янь и Инь, мужское и женское. И это не удивительно: сейчас основами восточной философии интересуются многие, и щегольнуть в разговоре терминами «даосизм» или «реинкарнация» модно. Наверняка какой-нибудь дошлый делец, учитывая рыночный спрос, наладил производство подобных штуковин и продажу их по бросовой цене, какую не жалко заплатить за удачную красивую безделушку. И наладил совсем недавно — вон кулон какой новенький. Всё просто и логично.

Нет, не всё — что-то здесь не так.

Любой настоящий исследователь отличается тем, что ум его никогда не отдыхает полностью, продолжает биться над разгадкой очередной головоломки, пока не найдёт решение. Профессор Жерар Рану, учёный с мировой известностью и стареющий бабник, был настоящим исследователем.

Его осенило, когда он снова улёгся и пялился в потолок, тщетно пытаясь заснуть. Тёплый лучик, коснувшийся его щеки, когда он с упоением рассказывал внимательно слушающей аудитории о галлах и друидах! Откуда он взялся? Впечатление такое, что амулет (именно амулет, а не кулон или там брелок, сознание так обозначило таинственную находку) сам захотел, чтобы его нашли, сам подал о себе весть! Но это же попросту невозможно, и никак не укладывается в рамки общепринятых научных представлений! Не может же, в самом деле, кусочек обработанного камня обладать разумом или хотя бы отдалённым его подобием! Предполагать такое настолько же беспочвенно, как представить себе, что вот сейчас, в эту комнату в маленьком отеле провинциального французского городка, заявится собственной персоной герой сказки Шарля Перро, знаменитый Кот-в-Сапогах, присядет напротив, заложив лапу за лапу, поправит когтями усы и предложит профессору выпить бургундского на брудершафт!

Жерара прошиб холодный пот. Он чувствовал, что прав, прав в своей невероятной догадке! Хотя даже ему, человеку с непредвзятым отношением к паранормальным явлениям, признающему как факт существование Непознанного, такое давалось отнюдь не просто.

Ну хорошо, предположим. И что из этого? Никаких подтверждений того, что находка испускала какой-то призывный сигнал, у него нет, а коллеги давно уже косо посматривают на Рану, обвиняя его в несерьёзном отношении к науке. А сам амулет? Чем не материальный объект? Его-то ведь можно надлежащим образом исследовать в лаборатории!

Профессор снова достал свою находку и тщательно оглядел её, поднеся к настольной лампе. Интересно… Что же это за камень такой? Изделий древних мастеров Рану повидал предостаточно, и в камнях разбирался — профессия обязывала. А может, это и не камень вовсе, а какой-то сплав металлов или даже что-нибудь пластмассово-синтетическое? И как странно выглядит этот камень: кажется, что в нём нет глубины, взгляд уходит внутрь до бесконечности. Нет, находка определённо интересна! И цепочка — тонкая, но совсем не кажущаяся непрочной. Жерар осторожно потянул за неё: да, разорвать эту паутинку (металлическую? или тоже непонятно из чего?) отнюдь непросто. И ещё: амулет холодный, такой, каким и положено быть вещи — не светит и не греет! И где же тут, позвольте спросить, тот таинственный тёплый лучик? Уснул он, что ли?

Ощущая настоящий азарт, Рану порылся в сумке, нашёл бархатную коробочку (он всегда таскал с собой такие, это стало привычкой, — в ювелирную тару удобно укладывать мелкие, но ценные находки) и осторожно положил загадку на мягкую подушечку. Защёлкнул крышку, бережно опустил коробочку во внутренний карман куртки и застегнул «молнию» на кармане.

А потом, когда профессор археологии всё-таки заснул, ему приснился странный сон.

…Ночь, и звёздное небо над головой (давным-давно, тысячи и тысячи лет назад!), и какое-то древнее городище (вроде бы где-то в Азии, ну да, в Междуречье, — откуда ему это известно?), и река неподалёку (он чувствовал её влажное дыхание), и камень под ногами (холодный и жёсткий камень под подошвами). Он (да-да, именно он, Жерар Рану, только в каком-то ином обличии!) на вершине ступенчатой пирамиды… И падающая голубая звезда, наискось пересёкшая чёрное небо. Звезда упадёт не здесь, а далеко на западе, на берегу Великого океана, готового проглотить Великую страну… И там упадёт то, что лежит сейчас в кармане его куртки — в аккуратно застёгнутом на «молнию» кармане — Амулет…

А затем звёзды погасли, и профессор не сразу сообразил, что нет больше ни древнего города, ни пирамиды, и что вообще он уже не спит, а бодрствует и напряжённо вглядывается в темноту своей комнаты, словно силясь отыскать там ускользающее видение. Что это было? Неужели реинкарнационная память, та самая, о которой он столько слышал и читал, но в реальность которой особо не верил, несмотря на всю свою непредвзятость?

Жерар уже знал, к кому он обратится в первую очередь — к Марселю Прево. Этот человек не станет с ходу высмеивать Рану, а выслушает его предельно внимательно и посодействует на предмет технической экспертизы. Хорошо всё-таки, что на свете есть такие люди, как мсье Прево!

* * *

Цветы для Анн-Мари Жерар купил в маленьком магазинчике на бензозаправочной станции, находившейся прямо за поворотом дороги, недалеко от выезда с магистрального шоссе. Магазинчик торговал всякой мелкой всячиной, которая могла понадобиться спешащим по шоссе по своим неотложным и очень важным делам автомобилистам.

Пока рабочий в чистом комбинезоне заливал бензин в желудок его изголодавшегося «рено», сам владелец машины не спеша выбрал букет, расплатился и привычно пробежал глазами по ценникам. Старые добрые франки… Совсем уже скоро, после Нового года, в обиход войдут новые деньги — наличные евро. Жерар, как и большинство европейцев, чистосердечно недолюбливал доллар и приветствовал введение единой валюты, но каково будет той же мадам Рану и другим француженкам среднего и тем более старшего возраста? В силу простого человеческого консерватизма они долго ещё будут пересчитывать цены в евро на привычные франки и сетовать по поводу дороговизны.

Уже садясь за руль своего сытого авто, мсье Рану машинально отметил высветившиеся на встроенном в приборную панель электронном календаре зелёные цифры: Septembre,11, Mardi, 2001. 08.42. по европейскому времени.

Остаток пути до дома пролетел незаметно — chalet был совсем уже рядом. Кроме того, Жерар пытался найти ответ на животрепещущий вопрос (не относящийся, правда, к сфере научной деятельности профессора Рану): «А что будет, если Анн-Мари пожелает, чтобы вернувшийся после недельной отлучки муж немедленно приласкал соскучившуюся жену?». Хватит ли у него силёнок? Любвеобильная Аньез выжала его досуха, так что возникали серьёзные опасения по поводу возможности с честью исполнить супружеский долг. Так и не найдя однозначного решения этой весьма важной для многих мужчин проблемы, Рану затормозил и остановил машину у ворот своего загородного дома.

Сюрприза не получилось. Анн-Мари уже встала и завтракала на веранде в обществе Элизабет. Это что же такое стряслось, что дочь заявилась к мамочке ни свет, ни заря? Чего-чего, а поспать Лизетта всегда любила… Хотя нет, не похоже, что Элизабет приехала только что: её машины перед домом нет, загнана в гараж; да и одеты обе дамы очень по-домашнему, в халаты. Значит, появилась она здесь ещё вчера — если не раньше. Всё-таки вчера: позавчера Жерар звонил домой, и Анн-Мари пребывала в chalet в гордом одиночестве.

Тем не менее, цветам мадам Рану обрадовалась — совсем по-девчоночьи. Обняла и поцеловала мужа, прижавшись к нему всем телом, ещё сохранившим тепло постели, и обдав Жерара таким знакомым и приятным домашним запахом. Славно всё-таки, когда у тебя есть дом, где тебя ждут, и куда так хорошо возвращаться.

Элизабет же при появлении родителя особо бурной радости не проявила. По её припухшим от недавних и обильных слёз глазам и по общему надутому виду Жерар безошибочно определил, что дочь всецело захвачена процессом разрешения очередной проблемы как минимум вселенского масштаба, опять свалившейся на её хорошенькую, но такую взбалмошную головку.

Профессор Рану с аппетитом съел пару булочек, запив их большой чашкой ароматного горячего кофе, пока Анн-Мари сообщала супругу обычные малозначительные деревенские новости — содержание таких новостей ничуть не изменилось со времён Людовика XIV. Элизабет ничего не ела, сыпала сухое молоко в кофе, размешивала порошок маленькой ложечкой и наблюдала за тем, как растворяются белые крупинки. Или макала в чашку круассан, вынимала и молча следила за стекавшими по нему и падавшими обратно в чашку светло-коричневыми капельками.

Жерар не думал, конечно, что у дочери случилось что-то действительно серьёзное — он всё-таки неплохо её знал. Тем не менее, он почувствовал к ней жалость: ребёнок снова расшиб коленку и хнычет, надо погладить дитя по головке и дать вкусную конфетку или какую-нибудь игрушку, чтобы отвлечь от горьких переживаний, которые кажутся девочке невыносимыми. Да, игрушку!

Он встал из-за стола, подошёл к вешалке, запустил руку во внутренний карман куртки и извлёк оттуда заветную коробочку.

— Ты знаешь, Лизет, мне тут попала в руки одна занятная штучка. Ты у нас натура художественная, — Жерар постарался, чтобы в голосе его не прозвучало ни малейшей иронии, — так что посмотри. Мне интересно знать твоё мнение.

И с этими словами он протянул коробочку Элизабет.

Девушка приняла из рук отца футляр, откинула крышку, и лицо её каким-то волшебным образом переменилось: так меняется день, когда тёплый ветер быстро разгоняет затянувшие небо хмурые тучи, набрякшие дождём.

— Какая прелесть, папа! Какая прелесть… — тонкие пальцы мадемуазель Рану осторожно коснулись амулета. Она взяла украшение, положила его на ладонь и повернула к свету, чтобы рассмотреть получше. — Просто прелесть! Где ты взял это чудо? Я сейчас посмотрю, у меня там где-то есть один из последних каталогов художественных изделий…

Лизетта быстро поднялась и удалилась к себе, не выпуская из рук «игрушку» и не дождавшись ответа отца. От недавней скорби не осталось и следа.

— Бедная девочка! — вздохнула мадам Рану. — Ей снова так не повезло! Её никто не понимает, а она принимает всё так близко к сердцу… И этот Клод, он оказался таким мерзавцем! А ты умница, дорогой: Лизетта обрадовалась, как ребёнок!

— А кто такой Клод? — пропустив мимо ушей общие рассуждения Анн-Мари о несправедливости жизни по отношению к Элизабет, профессор привычно вычленил из сказанного женой информативную составляющую.

— Как? Ты не знаешь, кто такой Клод? Это же возлюбленный Лизетты, я так радовалась за неё, такая любовь! В наши дни нечасто встретишь…

— Возлюбленный? Который?

— Как это «который»! — возмутилась мадам Рану. — Ну нельзя же быть таким невнимательным и настолько равнодушным к жизни единственной дочери! Он художник, ты его видел, Лизетта от него без ума, а оказалось, что он женат, двое детей, и…

— Дорогая, — профессор Рану прекрасно знал по опыту, что если уж его супруга начнёт распространяться по поводу мужского коварства и женской беззащитности перед этим коварством, то это очень надолго, — чтобы запомнить всех возлюбленных Элизабет, человеческой памяти недостаточно, здесь требуются возможности хорошего компьютера. Что поделаешь, Лизет так влюбчива! Или пора классифицировать её избранников по отрядам и подвидам, как это делают зоологи…

— Сухарь! У тебя нет сердца! А если ты так шутишь, то шутка эта не из самых удачных твоих шуток! Лизетта искренне страдает, а тебе… Ты со своей наукой совсем не замечаешь жизненных проблем! Конечно, с высохшими черепами общаться легче! А когда наша бедняжка…

Но в это время назревавший семейный скандал прервался самым неожиданным образом — из комнаты Элизабет до слуха четы Рану донесся нечленораздельный вопль их дочери, сменившийся приглушёнными всхлипываниями, переходящими в полноценное рыдание.

Анн-Мари и Жерар кинулись на этот вопль, и когда они ворвались к дочери, то увидели её сидящей на полу в состоянии полной прострации. Лизетта уставилась круглыми от крайнего изумления и страха глазами в погасший экран стоящего в углу комнаты телевизора, а перед ней валялся амулет. И камень амулета ожил — он светился мягким голубоватым светом.

* * *

«Проклятые пробки! Если бы создатели первых автомобилей знали, чем всё это кончится, они наверняка не так рьяно стали бы трудиться над своим детищем!»

Эта мысль в который уже раз посетила профессора Рану, безнадёжно застрявшего в растянувшемся на несколько километров дорожном заторе. Жерар нервно барабанил пальцами по рулю и ждал, пока очередная пробка рассосётся — ничего другого ему не оставалась делать.

«Надо же, Лилль гораздо меньше Парижа, и машин меньше, а задержки зачастую случаются такие, что и в столице не снились! А старина Прево ждёт, уже звонил дважды. Ещё бы! После того, как я намекнул ему, что везу с собой нечто совершенно необычное, старик места себе не находит! Чёрт, уже третий час пополудни…».

Марсель Прево принадлежал к той породе людей, которая часто встречалась раньше, встречается теперь и, надо надеяться, будет встречаться в будущем. Посвятивший всю свою жизнь стяжательству и сколотивший себе солидное состояние игрой на фондовой и валютной биржах, мсье Прево на склоне лет задумался о вечном. Нет, он не сделался религиозным в привычном понимании этого слова — Марселя Прево заинтересовало то, что именовалось эзотерической системой мироощущения. Обладая практическим складом ума (без этого не сделаешь деньги), он отнюдь не стал оголтелым поклонником новомодных экстрасенсов и колдунов, ясно различая весьма значительную примесь самого заурядного шарлатанства и вымогательства в их среде.

Нет, Прево подошёл к проблеме серьёзно. Он придирчиво и кропотливо подбирал факты, которые могли хоть как-то быть обоснованы, и привлекал к этой работе серьёзных специалистов — таких, например, как профессор истории и археологии Жерар Рану. И за хорошую работу бывший биржевой спекулянт платил хорошие деньги — он считал это вполне естественным. Созданный им Фонд Прево финансировал не только изыскания историков, философов и психологов, но и солидные исследования в области человеческого сознания, предпринимаемые с использованием самых современных технических методов познания. Занимался Фонд и благотворительностью, но это уже так, а propos.

«На любой вопрос можно найти ответ!» — таково было любимое выражение Марселя Прево, и этот девиз красовался в офисе Фонда. Жерар не ошибся в своём выборе — бизнесмен Прево являлся именно тем человеком, к которому можно и нужно обращаться по поводу Непонятного, не рискуя с ходу нарваться на прохладный скептицизм или чего похуже.

От ошеломлённой Элизабет удалось добиться немногого, но и того, что она рассказала, для Жерара Рану оказалось более чем достаточно.

Сначала не произошло ничего особенного. Единственное, что отметила девушка — пока она держала амулет в руке, она ощущала удивительное спокойствие и умиротворённость, и все её беды показались ей ровным счётом ничего не значащими мелочами.

Придя к себе, Элизабет положила амулет на кушетку и принялась рыться в комнате в поисках каталога. Мадемуазель Рану всегда создавала и поддерживала в своей комнате художественный беспорядок, и найти среди этого хаоса нужную вещь никогда не было простой задачей.

А потом раздался тихий мелодичный звон, она обернулась и увидела валяющийся на полу (а не на кушетке!) амулет, испускавший голубоватое свечение и… оживший экран телевизора. Когда же до неё дошло, что она видит на этом непонятно как включившемся экране, Лизетта испустила тот самый вопль-визг, на который и примчались её родители.

— Папа, это было страшно! — всхлипывала она. — Нью-Йорк, понимаешь, Нью-Йорк… Американцы так любят показывать вид на Манхэттен именно в этом ракурсе. Стив говорил мне, что если смотреть от статуи Свободы… И эти, как их, небоскрёбы… Башни World Trade Center, понимаешь, да? Так вот, эти здания… А потом — самолёт! Он развернулся и врезался в башню! А потом она развалилась! Столько дыма и пыли! И люди — они бежали и кричали, и их лица…

— Девочка моя, — как можно мягче проговорил Жерар, пока Анн-Мари обнимала рыдающую Элизабет и нежно гладила её по плечам и растрёпанным волосам, — стоит ли плакать над очередным фантастическим триллером голливудских ремесленников от кинематографии? Если верить статистке подобных, с позволения сказать, произведений искусства, бедную нашу старушку Землю уже несчётное количество раз изничтожили всякие там зловредные пришельцы. Так стоит ли очередной подобный киноопус твоих слёз?

— Это было не кино, папа! — Жерар даже удивился той твёрдости, которая прозвучала в голосе дочери (и слёзы высохли мгновенно!). — Это была видеозапись! Я даже видела цифры в углу — дата и время! Сегодняшняя дата — 11 сентября, а время… Постойте-ка… Да, девять с минутами… Но это их, американское время, по-нашему это будет, — девушка посмотрела на большие старинные настенные часы, подарок какого-то из её многочисленных поклонников, — между тремя и четырьмя часами дня, а сейчас… И потом, я же не включала телевизор! Он сам! И выключился тоже сам…

Часы показывали 10 часов 17 минут.

— В Штатах сейчас ещё ночь… — голос Элизабет упал до шёпота. — Что же это такое было? А может быть, не было, а будет?

Успокоить окончательно впавшую в близкое к истерическому состояние Лизетту удалось не сразу. Наконец Жерар (пока Анн-Мари бегала за валерьянкой) довольно чувствительно хлопнул дочь пару раз по щекам и влил ей в рот полстакана мартеля из обнаруженной под кушеткой запылённой початой бутылки. После этого Элизабет вроде бы взяла себя в руки.

В общем, пока хлопотали над мадемуазель Рану, пока Жерар принял ванну и привёл себя в порядок, пока дозванивался в Фонд (как назло, все линии были заняты), прошло немало времени. До города Рану доехал быстро, но тут-то и пошли пробки, в которых он потерял больше часа.

Однако нет худа без добра — стояние в пробках подарило профессору время для размышлений, а пища для этих размышлений имелась. Рану сознавал, что при всей своей экзальтированности его дочь была достаточно здравомыслящей особой, не склонной к видениям и беспочвенным истерикам. Она и к отцовской увлечённости паранормальными явлениями и магией относилась насмешливо, пренебрежительно фыркая, стоило только в её присутствии кому-нибудь завести речь на эту тему. Более того, телевизор был отключен от сети — вилка с проводом валялась на полу. Что за чертовщина!

И амулет — он светился, когда Жерар вбежал в комнату Лизетты. Это профессор видел собственными глазами, и Элизабет говорила то же самое. А когда Рану поднял «загадку» с пола, камень снова был тёмен, тих и холоден. Вот и думай, что хочешь…

Радиоприёмник профессор Жерар Рану не включал — он не любил, когда что-то мешает его мыслям выстраиваться в логические цепочки.

До офиса Фонда он добрался около четырёх. Отыскав место и припарковавшись, Жерар запер машину и направился к стеклобетонному зданию, в котором находился офис.

Охранник у входа, знавший мсье Рану, улыбнулся ему, но как только Жерар миновал вращающиеся стеклянные двери, его поразила атмосфера встревоженности, царившая внутри — это при том, что просторный холл на первом этаже был пуст, ни единой живой души. И тут в его кармане запитюкал мобильник.

— Да.

— Жерар! — Господи, ну что там ещё у них стряслось, голос у Анн-Мари такой, словно она только что похоронила всех родственников, включая своего любимого пуделя Жако.

— Да, Анни, я слушаю.

— Ты уже знаешь? Ты смотрел новости? Ты где?

— Мари, я только-только добрался до офиса. Я не…

— Жерар, это ужас какой-то! Только что по телевизору… В Нью-Йорке случилось что-то кошмарное, то ли террористический акт, то ли начало мировой войны! Жерар, ты слышишь меня? Ведь это же… Элизабет…

— Анни, успокойся. Я постараюсь приехать как можно скорее. И ещё — это важно: если будешь с кем-нибудь общаться, не рассказывай о том, что Лизетта… Пожалуйста, держи себя в руках. Ты поняла меня?

— Да, Жерар, я поняла. Я только…

— Успокойся, дорогая, я скоро буду. Целую.

Профессор Рану спрятал телефон и задумался. Ничего себе…

Из размышления его вывел цокот каблучков.

Через холл торопливо шла, почти бежала Сюзан в чёрной юбке и белой блузке — в униформе сотрудников Фонда. Увидев профессора, она остановилась, но даже тени её обычной лукавой улыбки — такими улыбками они обменивались при встречах на людях вот уже почти два года, храня свою маленькую тайну, — не появилось на её кукольном личике.

— Мсье Рану!

— Сюзан, что случилось? Где все?

— В рекреационной, у телевизора. Ох, мсье Рану, там такое! — девушка прижала ухоженные ладони к раскрасневшимся щекам и чуть-чуть картинно закатила глаза. — Эти новости постоянно повторяют по Си-Эн-Эн и по другим каналам. Пойдёмте, мсье Рану, увидите сами.

Многочисленные изящные столики в большой рекреационной комнате, — скорее даже зале, чем комнате, — за ними сотрудники Фонда Прево пили кофе в перерывах и, случалось, справляли весёлые корпоративные вечеринки, сейчас пустовали. Несколько десятков человек сгрудились в углу, перед огромным, вмонтированным в стену телеэкраном. А на экране повторялись снова и снова одни и те же кадры, похожие на отрывки из созданного больной фантазией кинобоевика с обилием леденящих душу спецэффектов.

…Чёрный дым, вытекающий из горящей башни Всемирного Торгового Центра в Нью-Йорке… Медленно летящий на уровне средних этажей громадного небоскрёба самолёт… Вот он разворачивается, и… По серому телу второго здания словно полоснул исполинский клинок, из длинной резаной раны, пересёкшей почти всю толщу гигантского сооружения, выплёскивается пылающая кровь смертельно раненого титана… Потом башня плавно оседает вертикально вниз, стоймя, не отклоняясь в сторону, словно проваливаясь под землю… Клубы густой серой пыли растекаются по ущельям улиц… И люди: бегущие, кричащие, плачущие…

Жерар Рану обладал богатым воображением. Он умел по незначительным деталям мысленно воссоздать общую картину, и эта особенность его ума очень помогала ему в работе. И вот теперь, глядя на экран, он понял, что именно это и видела Элизабет несколько часов назад. Совпадало всё, вплоть до мелочей.

Вот это да…

— Мсье Рану… (кто это? — ах да, Сюзан…) — Мсье Рану, вас хочет видеть мсье Прево. Я вас провожу.

«Старик Марсель верен себе, — думал Жерар, следуя за Сюзан по коридорам Фонда. — Пусть вместо нью-йоркских небоскрёбов рухнет Эйфелева башня, пусть весь мир летит в тартарары, он будет заниматься делом. Психика господина Прево так устоялась и закалилась в жизненных передрягах, что его ничто не может вывести из равновесия…».

Перед кабинетом директора-учредителя секретарша повернулась к Жерару с уже знакомой улыбкой на хорошенькой мордашке.

— Мы увидимся сегодня? — заговорщицки прошептала она, обдавая профессора букетом косметических ароматов. — Я соску-у-чилась…

— Малышка, сегодня, похоже, будет не до того, — ответил Рану и добавил, заметив тень разочарования и недовольства, промелькнувшую на лице Сюзан, — но в ближайшее время мы непременно поужинаем вместе… у тебя или в каком-нибудь хорошем отеле. Ведь у тебя же послезавтра день рождения, и я хочу сделать тебе подарок, — с этими словами Жерар чмокнул Сюзан в холёную щёку и слегка прижал ладонью её упругое бедро.

«Эта чертовка тоже верна себе. Постель для неё — это, несомненно, самое главное. И я наверняка не единственный, кто пользуется её благосклонностью….» — подумал профессор Рану, проводив глазами удаляющуюся покачивающейся походкой секретаршу и взявшись за выполненную из фигурной литой бронзы ручку на входной двери кабинета господина Прево. Директор-учредитель Фонда не признавал современных материалов и любил интерьеры «под старину».

— А, Жерар, наконец-то, я вас уже заждался! — Марсель Прево, сухощавый и поджарый, в свои семьдесят с лишним выглядевший лет на пятнадцать моложе (ходили сплетни, что многие дамы не прочь были обратить на себя его внимание, да только старик Прево являл собой довольно любопытный и нечасто встречающийся образчик абсолютно верного мужа), встретил профессора приветственным жестом, сидя за огромным столом из темного резного дуба. — Прошу вас, дорогой профессор, присаживайтесь. Об этом, — Прево поднял лежавший на столе пульт и выключил бормотавший в углу телевизор, — мы с вами говорить не будем. Наши оасовцы в своё время вытворяли нечто подобное. Не в таких, конечно, масштабах, но суть-то та же… Ладно, оставим это. Итак, мсье Рану, с чем же вы ко мне пожаловали? Не скрою, я сгораю от любопытства и нетерпения! Я знаю вас как серьёзного учёного и как человека здравого и критичного ума, и поэтому уверен, что вы не стали бы придавать большого значения не стоящим внимания пустякам.

— Благодарю вас, мсье Прево. Прежде всего, прошу простить меня за опоздание — эти пробки сущее проклятие нашего времени! Иногда я завидую кельтам и скифам: они знали колесо, но не додумались до карбюратора.

— Оставьте, Жерар. Давайте к делу: что там у вас?

Профессор Рану давно уже заметил: с Марселем Прево приятно работать — поэтому их взаимовыгодное сотрудничество и продолжалось столько лет. Прево умел быстро ухватить суть излагаемого дела и так же быстро сделать выводы — в прошлом это не раз помогало Марселю в самых рискованных предприятиях. Правда, и сам Жерар Рану обладал завидной способностью коротко и ясно, не тратя лишних слов, изложить эту суть. Поэтому его рассказ о загадочной находке не занял много времени — тем более что о посетившем Элизабет видении мсье Рану умолчал.

— Занятно, занятно… — пробормотал директор-учредитель, побарабанив пальцами по крышке стола и царапнув Рану острым взглядом из-под кустистых седых бровей. — Дайте-ка взглянуть. Нет, определённо занятно… И что же?

— Прежде всего, мне хотелось бы определить, что это за материал. Мне, во всяком случае, он неизвестен, а вы, я надеюсь, не считаете меня полным профаном в этой области. Второе: хотя эта «загадка», назовём эту штуку так, и выглядит совершенно новенькой, надо бы попробовать определить её возраст. И последнее: при исследовании очень желательно применять исключительно неразрушающие методы анализа — ради безопасности.

— Даже так? — мсье Прево и глазом не моргнул. — Хорошо. Наша лаборатория оснащена самым современным оборудованием и укомплектована штатом прекрасных специалистов.

С этими словами он нажал кнопку селектора:

— Этьен?

— Да, господин директор.

— Зайдите-ка ко мне. Тут для вас есть весьма срочная работа.

— Слушаюсь, господин директор.

Марсель Прево выключил селектор, опёрся локтями о стол, уткнулся подбородком в переплетённые пальцы рук и посмотрел на Жерара.

— Вот так, господин профессор. У Этьена способные ребята. Думаю, что не позднее завтрашнего вечера у нас будет ответ. А может быть, и раньше. Знаете что, дорогой мой, езжайте-ка вы домой. Вы всё-таки проехали пол-Франции, а сегодня из-за этой пакости, — он показал глазами на телевизор, — женщины, да и не только женщины, излишне нервничают… У вас жена и дочь, побудьте с ними, успокойте. Как только будут новости, — на этот раз директор Фонда скосил глаза на лежащую на столе маленькую замшевую коробочку, — я вам позвоню. Впрочем, вы же знаете номер телефона лаборатории. Знаю, знаю я вас, не утерпите! Вас ведь не меньше меня интересует ответ на эту вашу «загадку»…

* * *

Обратная дорога отняла гораздо меньше времени, и профессор Рану, покинув офис Фонда в половине пятого, около семи уже был дома. Элизабет и Анн-Мари сидели в гостиной, уставившись в телеэкран, на котором повторялись всё те же кадры, перемежающиеся выступлениями обозревателей и политиков разного ранга. Жерару пришлось затратить некоторые усилия, чтобы оторвать женщин от этого становящегося почти гипнотическим зрелища.

Элизабет была относительно спокойна. Скорее всего, основная буря эмоций, связанная с заламыванием рук и потоками слёз, уже миновала. Что же касается супруги мсье Рану, то её взволновал не столько сам факт заокеанской трагедии, сколько то невероятное, что произошло в этой связи с её дочерью. Человек остаётся человеком, и глобальные катастрофы зачастую беспокоят его в гораздо меньшей степени, нежели мелкие житейские неурядицы, касающиеся лично его. Тем более что объектом небывалой по масштабам акции оказалась именно Америка — сытая, богатая, неуязвимая, кичащаяся своим превосходством и присвоившая себе право решать за других, диктующая другим свою волю и навязывающая этим самым другим свои ценности и свой образ жизни. Зависть есть зависть, от этого чувства освободиться очень трудно. Тем более трудно, если вызывающий эту зависть субъект своим поведением раздражает завидующих.

Конечно, французы более других европейцев (ещё со времён войны в Алжире) ощущали нарастающий конфликт между цивилизацией белых людей и тоскующим по величию халифата исламским миром. И конфликт этот основывался отнюдь не только на разнице в благосостоянии, нет — нефтяные шейхи одни из богатейших людей мира. Причина, по мнению профессора Рану, крылась в неприемлемости для потомков бедуинов (и не только для них) западного жизненного стандарта с его массовой культурой и приоритетом непрерывного потребления. Противостояние усиливалось хранящимися в памяти поколений многовековыми обидами и претензиями былых угнетённых к бывшим угнетателям.

Жерар не любил бывать в Париже по многим причинам, и одной из этих причин было значительное увеличение процента темнокожих парижан. Историк и учёный не исповедовал идеи расизма, но неадекватное поведение многих из негалльских жителей столицы, болезненно реагирующих на любое (по большей части мнимое) ущемление их прав, не добавляло шарма облику древней Лютеции. Не зря правительство Франции вынужденно пошло на определённые меры, связанные с ужесточением правил получения французского гражданства для иммигрантов и их потомков.

Да, опасность — и очень реальная опасность, как показали события в США, — существовала. Никто не мог гарантировать, что завтра что-то подобное не стрясётся и по эту сторону океана. И всё-таки большинство людей живёт сегодняшним днём, и сиюминутная проблема (тем более связанная с близкими людьми) всегда будет для них куда более важной.

Ужин прошёл почти так же, как всегда, по многолетней устоявшейся схеме, хотя разговор, естественно, шёл вокруг того, что случилось.

— Так что, папа, это действительно можно считать началом третьей мировой войны? Президент Буш сказал…

— Эта война, Элизабет, началась давным-давно, когда крестоносцы впервые ступили на землю Палестины — или даже раньше, когда копыта боевых верблюдов воинства Аль-Тарика[51] подняли пыль над южным побережьем Иберии. Именно тогда столкнулись два мира, точнее, два миропонимания. А сейчас — сейчас это просто продолжение. «Природа не терпит пустоты» — надеюсь, ты помнишь ещё со школы этот постулат?

— Дорогой, ты не на кафедре и не выступаешь с докладом, — заметила Анн-Мари.

— Извини, я просто хотел выразиться попроще. Противовес необходим: если его нет, то любая структура — и государственно-нравственная в первую очередь — обречена на быстрый распад. Могущественнейшие империи — Римская, например, — рушились тогда, когда внешнего врага больше не было. После окончания холодной войны благополучно испустила дух «Империя Зла», красная угроза приказала долго жить, и противостояние Восток — Запад завершилось. И что прикажете делать дальше? Впрочем, и приказывать-то не надо: закон противовеса суть объективный закон, как и прочие законы природы — или, если угодно, Всевышнего. Так что если бы Аль-Кайды и Бен Ладена не существовало, их срочно потребовалось бы создать искусственно. Колумбийская наркомафия или транснациональная организованная преступность на роль Врага не тянут — идейная начинка не та, вернее, она вовсе отсутствует. А в данном случае всё на месте… Будет теперь какая-нибудь «Ось Зла», государства-изгои, угроза с Юга или что-нибудь в этом духе — ярлыки значения не имеют.

— Если бы ты знал, — Анн-Мари тяжело вздохнула, — как меня иногда раздражает твоя высоконаучная привычка рассуждать обобщёнными категориями! А чисто по-человечески? Ведь в любом из этих самолётов могла бы оказаться Лизетта! Или Жан-Пьер с приятелями гулял бы по Елисейским полям, а в это время в урне сработало бы взрывное устройство, засунутое туда арабом-мусорщиком! Тогда как?

— Не надо чересчур драматизировать, равно как и не стоит делать из меня эдакое бесчувственное чудовище, академического монстра не от мира сего, не замечающего ничего вокруг.

— Ну почему же «ничего»? Смазливые физиономии девиц и стройные ножки под короткими юбками ты очень даже замечаешь — я же не слепая! Но я…

— Анни, — миролюбиво ответил Жерар, — не вали в одну кучу креветки и сливовый джем: получится невкусно. Я человек и отец, а не просто житель этой планеты и гражданин одной из стран на её поверхности. И именно поэтому меня гораздо больше во всей этой сегодняшней истории волнует утренняя её часть — видение Элизабет и странный фокус с телевизором. Как ты думаешь, почему я попросил тебя не болтать — прости за резкость — об этом?

— Наверно, ты… Ты не хотел, что бы нас считали ненормальными?

— И это тоже, но главное в другом: все мировые спецслужбы сейчас стоят на ушах. Как ты думаешь, какие вопросы будут задавать в префектуре девушке, которая узнала за несколько часов до трагедии о том, что произойдёт — в деталях? В нашем прагматичном мире не так много места для ирреального, так что прямолинейные полицейские мозги сработают вполне определённым образом: а откуда ей всё это стало известно? А расскажите-ка нам поподробнее обо всех ваших друзьях-приятелях, мадемуазель Рану, — особенно о смуглокожих! И очень нужна вам обеим вся эта нервотрёпка, а?

— Жерар, дорогой… Я об этом даже и не подумала… Ужас…

— Ну всё, всё, успокойся. Ничего не случилось — так что нет и причин для волнения. Пусть это будет нашей тайной, а что за этой тайной стоит, я постараюсь разобраться — по мере моих сил и возможностей. И как только…

— Ты знаешь, отец, — голос Элизабет звучал сухо и непривычно; и никогда раньше не слышал профессор Рану таких интонаций в голосе своей взбалмошной дочери, — я, кажется, поняла. И мне не по себе от этого понимания… Я всегда посмеивалась, ты помнишь, стоило кому-нибудь хотя бы заикнуться о потустороннем или сверхъестественном. И точно так же я иронизировала по поводу любых твоих высказываний на эту тему, — если они, конечно, не были шуточными. Но ты, папа, никогда не шутил над этим… Так вот… Подожди, не перебивай меня, я сама собьюсь, — девушка хрустнула пальцами. — На самом-то деле ощущение присутствия чего-то непонятного, живущего везде, никогда меня не покидало — с тех пор, как я только-только начала осознавать себя… — Элизабет прерывисто вздохнула, словно сбрасывая с плеч тяжёлый, много лет носимый груз, и продолжила:

— Первый раз я увидела в детстве. Тогда я не придала этому особого значения: мало ли что может присниться романтической девочке, начитавшейся волшебных сказок и рыцарских романов! Точнее, я восприняла всё как должное, как подтверждение моих представлений об окружающем меня мире, в котором непременно должно найтись место чудесному. С детьми часто так случается… Это потом уже, позже, по мере взросления, попадая под страшное по своей силе воздействие общества с его стереотипами, мы перестаём летать во сне, а тогда… Но со мной мои детские сны осталось навсегда. Шли годы, а чуда всё не было и не было… Я много читала на эту тему, тщательно скрывая от других — и от тебя, папа, — своё тайное. Ты помнишь моё отношение ко всему этакому — я всегда посмеивалась… Так вот, я всего лишь защищалась от возможного скептически-иронического отношения, и маска здравомыслящей особы приросла к моему лицу и сделалась моей второй — или первой? — кожей. И все эти годы я ждала, ждала неизвестно чего…

— И что же ты… видела? — Вопрос получился естественным, без малейшей примеси наигранности или фальши, — впрочем, Жерар и был искренен.

— Что видела? О, об этом можно рассказывать бесконечно долго… Нечто прекрасное, невероятно далёкое, мир, населённый богами. Богами в одеждах цвета неба… И я среди них — такая же, как они… Сладко до боли, и просыпаться не хочется…

С годами я стала серьёзнее — жизнь заставила, — но своё я продолжала хранить в тайниках души. У меня был один… знакомый, фанатик восточных философских воззрений. Он научил меня чтению ленты реинкарнаций. Не скажу, что я вызнала столь уж многое из своего прошлого — большинство картин расплывчаты и неоднозначны, как изображение на экране плохо настроенного телевизора с плохой антенной. Хороший психиатр вообще списал бы всё это на игру больного воображения, посоветовал бы принимать транквилизаторы и поскорее выйти замуж, дабы стать добропорядочной матерью семейства. А я…

Несколько картин запомнились: лесная хижина, старик в тёмном плаще с капюшоном (у Жерара почему-то сжалось сердце от непонятной боли), и маленький ребёнок на звериной шкуре, и я — мать этого ребёнка, а старик говорит мне что-то очень важное — и страшное… А ребёнок смотрит на нас так, как будто он старше нас обоих на тысячи лет…

Огромный пышный зал, заполненный разодетыми в тяжеловесные наряды людьми… На возвышении — я, причём неясно, мужчина или женщина. Я вижу насквозь эти людей, наблюдаю копошение их мыслишек, сосредоточенных вокруг золота, интриг и низменных потребностей. И я не сомневаюсь в своём праве карать и миловать…

Какой-то средневековый город — европейский. Цветы в моих руках, запах моря, солнце над головой… А потом — толстый монах с поросячьими глазками, и ощущение мерзости того, что он хочет со мной сделать… Боль — я всаживаю нож в своё собственное горло и давлюсь-захлёбываюсь кровью…

Звёзды, звёзды, звёзды… Мириады звёзд, полыхающих ослепительным голубым блеском, — словно рука исполина высыпала на чёрный бархат бездонный ларец с драгоценностями… Фигура прекрасной в своём совершенстве женщины, летящая среди этих звёзд. И это существо — тоже я… — с этими словами Лизетта медленно поднесла ладони к лицу и провела ими по лбу и щекам, будто омывая пылающую кожу невидимой живительной влагой, и замолчала, подбирая фразу.

Жерар Рану смотрел на дочь, не отрываясь и боясь моргнуть, чтобы не упустить что-то чрезвычайно важное. Лицо Элизабет заострилось, приобрело хищные черты. В глубине глаз, глядящих внутрь себя, мерцал огонь; слова приобрели весомость и значимость, и тяжесть металла. Такой профессор не видел её никогда.

— Так вот, отец, когда я взяла в руки твой подарок, я вдруг поняла: вот оно! Мне непросто передать словами, что я почувствовала: то, что амулет живой, я осознала сразу, только говорить об этом я не намеревалась. Я разговаривала с ним, пока шла к себе, и потом, роясь в книгах… И камень слышал и слушал меня! — Элизабет взглянула отцу прямо в глаза, и Жерару стало не по себе от этого взгляда.

— Я не всё рассказала вам… Амулет не только услышал, он ещё и ответил мне. Да, да, ответил! Я услыхала, нет, восприняла где-то тут, — девушка коснулась ладонью своего лба, — голос … И в голосе этом присутствовали приязнь и искренняя радость: «Это ты, сестра, здравствуй! Как хорошо, что ты сумела ответить, и что мы нашли тебя! Подожди совсем немного, и мы придём за тобой. Тебе не место в этом Мире, он не твой. Он, этот Мир, слишком юн и слишком жесток — посмотри…». А потом включился телевизор, и… мне показали ближайшее будущее. Интересно, если бы я взяла и позвонила в Нью-Йорк, смогла бы я предотвратить? Но самое интересное, что я и не собиралась предотвращать — пусть всё идёт своим чередом. Жестоко? Но это закон, Закон Познаваемой Вселенной!

Анн-Мари то ли ойкнула, то ли всхлипнула, и тут же Лизетта стала прежней — только глаза блестели, да лицо было куда бледнее обычного.

Хрупкое и зыбкое Нечто, материализовавшееся в гостиной уютного загородного европейского дома начала двадцать первого столетия, таяло и распадалось. Профессор истории и археологии мсье Жерар Рану даже не удивился, когда он услышал звук, с которым оно рассыпалось. И только через несколько секунд он понял, что звук этот — мелодичная трель телефонного звонка.

— Жерар? — голос Марселя Прево подрагивал, и это означало, что произошло что-то совершенно непредставимое: например, сразу и вдруг растопилось ледяное покрывало Антарктиды или атмосфера Земли внезапно счистилась сама собой с планеты, как шкурка с перезревшего банана. — С подобным я ещё не сталкивался, да и вы, я полагаю, тоже. Впервые мой любимый девиз «На любой вопрос можно найти ответ!» оказался неверен — на вашу Загадку ответа нет. Эта ваша штучка вообще никак не реагирует ни на какие внешние воздействия — она просто игнорирует любые наши попытки распознать, что же оно такое есть. Вы слышите меня, дорогой мой профессор? Нам с вами надо встретиться, и чем скорее, тем лучше! Я приеду через час.

— Да, да, конечно, я жду вас, — не ответил, а скорее выдавил из себя Рану и добавил, уже повесив трубку и обращаясь к Элизабет. — Это Прево. Он скоро будет. Ты знаешь, Лизет, не надо ему говорить то, что ты мне только что рассказала. Не надо — во всяком случае, пока не надо.

Глава пятнадцатая. Дыхание неведомого

Морис Бувэ откинулся на высокую спинку стула и потёр указательным пальцем кончик длинного хрящеватого носа.

— Марсель, ты даже не представляешь себе, что всё это значит, и какой ты мне сделал подарок — одним лишь фактом твоего приезда ко мне с этим! Я всегда знал, что это произойдёт, знал! Выражаясь привычным для тебя языком былых лет, можно сказать примерно так: ты заключил самую удачную сделку в своей жизни, старина, — сделку с Вечностью! Пусть даже это звучит несколько высокопарно.

Профессор Рану никогда не мог однозначно определить профессию и род занятий сидевшего напротив них сухощавого человека неопределённых лет: где-то между пятидесятью и восьмидесятью годами. Мсье Бувэ был старинным приятелем Марселя Прево — если такие люди, как Прево, вообще могут иметь приятелей. В молодости они даже работали вместе, резвясь на пару в мутной водичке биржевых спекуляций. Потом их пути разошлись, но только лишь для того, чтобы вновь сойтись, сойтись с неумолимостью рока.

Господина Бувэ называли и экстрасенсом, и магом, и практикующим астрологом, и ясновидящим, и знахарем, и (естественно!) просто шарлатаном. И все эти определения были неверны, точнее, каждое из них (за исключением шарлатана) было верным только лишь отчасти. Морис избегал чересчур тесного общения с экзальтированными домохозяйками и психически неуравновешенными типами, хотя мог бы без особого труда жировать на тучной ниве всёвозрастающего общественного интереса к паранормальным явлениям. Нет, он помогал по мере сил, принося облегчение страждущим; но ориентировался исключительно на своё желание помочь нестандартным способом в нетипичной ситуации, совершенно не стремясь сделать из своих знаний и способностей нескудеющую кормушку и источник безбедного существования.

Отношение мсье Бувэ к материальным благам окружающего мира вообще было своеобразным, очень даже неординарным для той социальной среды, в которой он жил. Морис признавал, конечно, реалии товарно-денежных отношений, но избегал фетишизации благосостояния, в плену которой пребывало подавляющее большинство населения так называемых цивилизованных стран планеты по имени Земля в начале двадцать первого века от Рождества Христова. Он хорошо знал, что необходимое и достаточное количество денежных знаков, потребное для поддержания существования на приемлемом по общественным меркам уровне у него так или иначе появится (причём отнюдь не криминальным путём!), возможность размышлять сохранится, так зачем тогда тратить время и жизненную энергию на погоню за преходящим?

Его отношения с Марселем Прево вряд ли можно было назвать просто дружескими: люди, подобные господину директору Фонда, практически свободны от нефункциональных эмоций, не относящихся к сфере практической целесообразности. Сохранение и поддержание этих отношений всецело могло быть объяснено тем самым невероятным чутьём, коим наделён был г-н Прево: чутьём на нужных и полезных для его дела личностей. Мориса тоже вполне устраивал подобный статус кво: ведь он получал финансовую подпитку именно за ту деятельность, которой отдавался со всей своей сохранившейся с молодых лет кипучей энергией.

Три человека сидели за столом в небольшой своеобразно обставленной комнате. За окном летели низкие серые тучи — вестники не столь далёкой уже зимы, — и пламя камина отбрасывало причудливые тени на стены с развешенными на них деревянными масками языческих тотемных идолов. Огонь высвечивал потемневшие от времени корешки толстенных фолиантов, укрывшихся на книжных полках, и превращал в живой рубин налитое в высокие бокалы вино. А на середине стола расположилась чёрно-белая Загадка, расстелив блестящей змейкой тонкую цепочку из неведомого металла.

Морис Бувэ быстрым движением ещё раз перелистал лежавшую перед ним тонкую пачку листов бумаги, испещрённых отпечатанными на лазерном принтере цифрами и буквами, и отодвинул её в сторону. Профессор Рану хорошо — почти наизусть! — знал уже содержание этого документа: в строчках убористого текста в сжатой форме излагались результаты попыток понять, что же представляет собой амулет. И все выводы объединяло одно общее — присутствие в них отрицательной частицы «не».

Спектральный анализ… Радиоуглеродный… Химическое взаимодействие… Термическая обработка… Предполагаемый состав вещества… Ультразвуковое и лазерное сканирование… Прочностные характеристики… Реакция на рентгеновское и гамма-излучение… Не отмечено… Не выявлено… Не присутствует… Не фиксируется… Не… Не… Не… Этьен и его сотрудники проявили дьявольскую работоспособность, буквально облизав Загадку всеми мыслимыми методами со всех сторон всего за каких-то несколько часов — но только лишь для того, чтобы получить во всех графах это самое пресловутое «не»! Жерар хорошо понимал овладевший исследователями азарт: ну не может такого быть, чтобы изучаемый образчик хранил бы полное, абсолютное и презрительное молчание, напрочь игнорируя все изощрённейшие потуги познать его! И тем не менее, это было именно так.

Словно прочитав мысли Рану, мсье Прево произнёс, не обращаясь конкретно ни к кому из присутствующих:

— Эти бумаги, — мизинец господина директора слегка шевельнулся, указывая на отчёт лаборатории Фонда, — не передают эмоций. Я разговаривал с Этьеном: во время нашей беседы глаза у бедняги так и норовили эмигрировать куда-то в область макушки. Больше всего его почему-то потрясло, что после пребывания в нагретой смеси концентрированных кислот на поверхности Загадки не осталось ни малейшего следа, хотя мне показалось куда более занятным, что она поглощает весь спектр электромагнитных волн, именно поглощает, словно всасывает их. Ведь в этом случае летит к чёрту знаменитый закон сохранения энергии и вещества! Кстати, Рану, я всё-таки пренебрёг вашим предупреждением — в данном случае я счёл риск оправданным. Но любые попытки частичного разрушения — давлением, механически или как-то ещё — провалились. Я сильно подозреваю, что наша с вами Загадка уцелеет и останется невредимой, окажись она даже в эпицентре ядерного взрыва или в недрах звезды, то есть амулет неуничтожим — по крайней мере, известными человечеству способами. А такое, насколько я понимаю, возможно только в том случае, если Загадка имеет свой собственный внутренний или посторонний практически неисчерпаемый источник энергии, позволяющий ей противодействовать. И что же из этого следует, уважаемые мои господа Рану и Бувэ?

— А из этого следует, уважаемый господин Прево, весьма простой и очевидный вывод: штука эта не из нашего мира, да, да, не из нашего! — глаза Мориса сияли, и голос звенел. — Никакая современная технология не способна создать такое! А вот как она здесь оказалась, это уже другой вопрос…

Трое мужчин очень хорошо понимали друг друга и не боялись в своём кругу называть вещи своими именами. То, что произнёс вслух Морис Бувэ, человек с несколько непривычной для прагматичного общества репутацией чернокнижника, давно вертелось на языке и у профессора, и у самого Марселя Прево. Тем не менее, Рану счёл необходимым внести толику здорового скептицизма:

— Это как прикажете понимать, мсье Бувэ? Некий рассеянный зеленокожий водитель летающей тарелки потерял брелок от ключей зажигания, когда менял в нашем захолустье на космической обочине лопнувшее колесо своего межзвёздного джипа?

— Ну зачем же так примитивно, Жерар? — Бувэ улыбнулся. — Вы скажите ещё селенит или марсианин! Вы же не хуже меня знаете, что я имею в виду под понятием «другой мир» — мы же все здесь единомышленники.

— Иномерность? — полуутвердительно-полувопросительно вставил Прево.

— Конечно, Марсель. В математике давным-давно разработан аппарат, описывающий n-мерные пространства, а математика не та наука, которая имеет склонность оперировать сугубо отвлечёнными понятиями: рано или поздно все они облекались физическим смыслом. А что до техногенности — любые творения рук человеческих можно с полным правом назвать творением человеческого же разума, только лишь с использованием соответствующего посредника-инструмента. Но кто сказал, что наш путь развития и совершенствования единственный, и что этот самый посредник между мыслью и действием так уж необходим и всегда таковым и останется? К вершине можно подняться разными тропами, и совсем не обязательно с помощью верёвок и стальных крючьев. Например…

С этими слова Морис Бувэ слегка прикрыл глаза, и его собеседникам показалось, что само пространство комнаты обрело плоть и осязаемость, а языки огня в камине ожили и откликнулись на зов призывающего.

Стопка белых бумажных листов приподнялась над столом, переместилась и мягко опустилась снова, но уже на расстоянии двух ладоней от своего первоначального места.

— Вот так. Обычный телекинез… Я не люблю демонстрировать этот фокус, для меня вполне достаточно знать, что я могу это сделать. И это всего лишь жалкие крохи того, на что способно в действительности наше сознание — напрямую.

Морис вытер проступившие на лбу бисеринки пота и пригубил бокал.

— Мы с вами, уважаемые господа, хорошо знаем друг друга и знакомы достаточно давно. Мы серьёзные и солидные люди, ценимые нашим социумом — пусть даже за разные заслуги. И объединяет нас одно — мы принимаем факт возможности существования того непознанного, которое бессильна нащупать вся наша техника, совершенством которой мы так гордимся. Заметьте, пока бессильна! Охотно поясню свою мысль: мне доводилось бывать в Индии — да и вам, насколько мне известно, тоже.

И там, в Индии, я имел весьма интересную беседу с одним достаточно рационально мыслящим обитателем этой загадочной страны, всегда окутанной для европейцев флёром таинственности. Речь зашла о реинкарнациях, душе, корнях древних верований и прочем в том же духе. Мой визави вполне здраво — с общепринятой точки зрения — ответствовал, что ни в какую душу он не верит, поскольку просто-напросто не может пощупать её руками.

Тогда я спросил его, а верит ли он в радиоволны — ведь их тоже не попробуешь на зуб! Он нашёлся, сказав, что для него свидетельством существования радиоволн является факт фиксации их соответствующими техническими устройствами. Хорошо, настаивал я, но приборы-то эти появились всего лишь чуть более ста лет назад! Означает ли это, что радиоволн не существовало до изобретения самого примитивного детекторного радиоприёмника?

— И что же он вам ответил? — спросил Рану.

— К сожалению, ответа на этот вопрос я не получил, но по крайне мере, я заставил этого индивидуума призадуматься, — Бувэ усмехнулся и вновь глотнул вина, — а это уже само по себе немало. Резюмируя: если в своё время русский учёный Лебедев доказал материальность природы светового луча и измерил оказываемое им давление, то почему бы не допустить материальность человеческой мысли? Понятие «ментальное поле» ничуть не более фантасмагорично, нежели понятия «поле электромагнитное» или «гравитационное». Оно, это поле, может быть описано схожими уравнениями, и место в рамках создаваемой единой теории поля для него отыщется.

Мы до сих пор так и не разобрались, что же такое электрический ток, а уже берёмся представить себе процесс творческого мышления как набор слабых электрических импульсов. И все попытки создания пресловутого искусственного интеллекта проваливались по сию пору только лишь потому, что у нас нет чёткого и ясного ответа на вопрос — что же такое Разум? Механистический подход к этому предмету по меньшей мере наивен: современные микропроцессоры малогабаритны, что мешает собрать где-нибудь в огромном здании из несметного их количества электронный «супермозг», по количественным характеристикам далеко превосходящий мозг человеческий? Ан нет, не получается, не всё так просто…

— Морис, — прервал его мсье Прево, — я с искренним удовольствием слушал тебя и обязательно послушаю ещё, но сейчас, извини, меня гораздо больше волнует следующее: что же нам всё-таки делать с этим? Точнее, можем ли мы вообще что-либо сделать с Загадкой?

— Знаешь, Марсель, я полагаю, что её лучше всего просто оставить в покое — а то ещё обидится, и кто знает, что тогда произойдёт. — Бувэ произнёс это с полной серьёзностью, никого, впрочем, не удивившей. — Скорее всего, она сама себя проявит тем или иным способом. Если, — Морис Бувэ внимательно посмотрел на профессора, — …уже не проявила. А находиться сей предмет должен у того, кто его нашёл, точнее, кого амулет соизволил выбрать. Я думаю, — и не боюсь сказать вам об этом, — что мы имеем дело с магией, с истинной магией, не имеющей ни малейшего отношения к выкрутасам прохиндеев, которых расплодилось нынче больше, чем блох у бродячей собаки.

Я считаю, — нет, я уверен в этом, — что Загадка представляет собой материальное свидетельство существования невероятно могущественных Носителей Разума, обладающих непредставимыми для нас способностями и возможностями воздействия на Вселенную. И поэтому я попросил бы вас, господин директор, принять все меры для сохранения тайны. Я знаю, вы умеете обращаться с людьми, так пусть эти ваши исследователи держат язык за зубами — для их же собственного блага и спокойствия. Наши земные неприятности могут оказаться сущими пустяками по сравнению с тем, что может случиться, если это… — Бувэ посмотрел на амулет, — … сочтёт, что нам, детям, стало известно слишком многое раньше времени. Бумаги заберите — мне они без надобности, я узнал достаточно и немного поработаю своими методами. А вы, мсье профессор, — но тут адепт высшей магии Морис Бувэ запнулся и умолк, потому что…

…Загадка проснулась. Все трое смотрели на лежащий на столе амулет, не совсем доверяя собственным глазам. Вокруг чёрно-белого «камешка» разлилось мягкое свечение, оттеснившее отблеск пламени камина. Мерцающий ореол менял свой цвет с голубого на алый, затем на фиолетовый, и чередование оттенков повторялось снова и снова. От Загадки ощутимо веяло теплом, однако угрозы это тепло не несло — пока не несло.

* * *

Прошло несколько недель. За все эти дни не случилось ничего из ряда вон выходящего — во всяком случае, Рану этого не ощутил. Ну не считать же серьёзным событием размолвку с Сюзан — они столкнулись в маленьком укромном кафе на выезде из города, куда профессор зашёл выпить чашечку кофе с ликёром, урвав минутку для небольшого удовольствия. Тут-то он и увидел Сюзан, сидевшую за угловым столиком в обнимку с длинноволосым молодым парнем в кожано-металлическом одеянии рокера и страстно целовавшуюся с этим парнем. Заметив Жерара, секретарша вспыхнула и одёрнула несколько сдвинувшуюся под рукой раскованного молодого человека и без того короткую юбку, но не подала виду, что знакома с господином профессором. Правда, с тех пор они не разговаривали, встречаясь в кулуарах Фонда Прево.

Эту мелочь Жерар воспринял с должным стоицизмом: а чего он, собственно, хотел? Что темпераментная девица двадцати шести лет от роду будет терпеливо ждать, пока он, мсье Рану, в очередной раз выкроит для неё время и одарит её украденной из семьи, но, несомненно, неземной любовью? Правда, укол уязвлённого мужского самолюбия Жерар всё-таки ощутил: ведь не далее как вчера они провели с Сюзан блаженные пару часов у неё дома, в маленькой квартирке на третьем этаже типового многоквартирного жилого здания. Ну и что? А где гарантия того, что ночью в постели Сюзан Жерара не заменил этот самый байкер или кто-нибудь ещё? Или что предшествующую их свиданию ночь она коротала в гордом одиночестве, орошая подушку горькими слезами? Женщины ничуть не меньше мужчин стремятся разнообразить свою сексуальную жизнь, и порицать их за это нельзя. Что же касается верности, то далеко не от всякой законной супруги её можно требовать и ожидать, так чего же тогда спрашивать с полулюбовницы, не предъявляющей к партнёру ровным счётом никаких требований, за исключением качественного секса? Верность вообще продукт редкий и скоропортящийся, и даже применение чадры не даёт должной гарантии — если верить арабским сказкам.

Куда больше места в мыслях профессора Жерара Рану занимало происходящее с дочерью. Элизабет менялась на глазах, менялась не только внутренне, но даже внешне; и Жерар как-то поймал себя на том, что он начинает её бояться. И ещё Рану пришло в голову, что причиной перемен запросто может быть Загадка — амулет хранился в неизменной замшевой коробочке в шкафчике в гостиной, куда профессор положил его по возвращении от Мориса Бувэ. Конечно, с точки зрения здравого смысла все эти страхи и предположения не стоили выеденного яйца и выглядели абсолютно беспочвенными, но как раз пресловутый «здравый смысл» пасовал, коль скоро речь заходила об амулете-Загадке.

А Лизетта менялась — Жерар, видевший дочь на протяжении десятилетий, от несмышлёныша до взрослой женщины, не мог ошибиться. Менялся её голос, выражение глаз, походка, манера держать себя, настроение, даже черты лица — в них мало-помалу проступал властный холод. И когда профессор Рану впервые припомнил колючее слово «трансмутация»[52], он вдруг почувствовал, как по его позвоночнику прошёл озноб…

Как-то раз в chalet заехал один из многочисленных приятелей Лизет (надо сказать, что за последние дни общее количество этих приятелей резко пошло на убыль). Девушка встретила его у ворот и спокойно подставила щеку для поцелуя, но когда парень привычно и по-хозяйски шлёпнул её пониже спины, она вдруг подняла на него глаза (молодой человек был на голову выше Элизабет). Жерар не видел взгляда дочери, но хорошо различил и запомнил выражение лица незадачливого визитёра: на нём явственно проступил неподдельный испуг. Былой возлюбленный пробормотал что-то невнятное, торопливо сел в машину и поспешно уехал. Рану ещё подумал, что теперь прилагательное «бывший» смело можно применять ко всем без исключения знакомым Элизабет мужского пола. А Анн-Мари ровным счётом ничего не замечала — удивительное дело!

…Однажды вечером, после ужина, они втроём сидели перед телевизором (эта семейная традиция, слава Богу, изменениям не подверглась). Жерар обычно смотрел только новости, предоставляя жене и дочери затем наслаждаться очередным душещипательным сериалом (справедливости ради следует отметить, что Элизабет к сериалам в последнее время совершенно охладела и всего-навсего составляла матери компанию).

Шла обычная лента новостей, основное место в которой занимали поиски террориста номер один, операция американцев в Афганистане и нарастающая напряжённость в отношениях между Индией и Пакистаном. Политики и военные обеих стран полуострова Индостан не стеснялись в выражениях, чуть ли не открыто угрожая друг другу применением ядерного оружия.

«А ведь с них станется, — подумал Рану, — в этой точке земного шара человеческая жизнь совсем не имеет ценности ещё со времён Великих Моголов…». И тут вдруг прозвучал спокойный и холодный голос Элизабет:

— Беспокоиться нет нужды. Войны не будет («Она что, научилась читать мысли?!») — никакой: ни обычной, ни тем более атомной. Им не разрешат.

Жерар встретился глазами с дочерью и в который раз за эти недели поразился выражению спокойной мудрости, отражавшейся в них. И это она, его маленькая беззащитная девочка Лизетта!

А Элизабет невозмутимо продолжала — не меняя интонации, но уже совершенно о другом:

— Ты знаешь, папа, я хочу продать магазин. Вам с мамой деньги пригодятся.

— Продать? Зачем? И почему «нам с мамой»? А тебе самой?

— Я собираюсь уехать. Далеко. Поэтому магазин мне больше не нужен.

— Ну хорошо, коль скоро ты решила уехать, то деньги пригодятся тебе!

— Папа, ты не понимаешь, — Лизетта говорила так, как говорят взрослые с маленькими детьми, — мне деньги уже не понадобятся. А вот вам…

И при этом она так посмотрела на отца, что всё незаданные вопросы так и остались незаданными. В глазах Лизетты не было ничего пугающего, просто глядя в их бездонность, спрашивать почему-то не хотелось — ни о чём.

Нет, один вопрос всё-таки имел право требовать ответа. И Жерар спросил:

— Лизет… Элизабет («Вот чёрт, даже уменьшительно-ласкательные имена как-то не подходят к новому облику недавней девчонки!»)… Я давно хотел спросить тебя… Эта штука, амулет, она… он говорит с тобой? Можно ли как-то войти с ним в контакт?

Элизабет улыбнулась, и улыбка её была улыбкой умной матери, отвечающей глупому малышу.

— Можно, папа, но… Амулет Инь-Янь ответит вопрошающему, но далеко не каждому вопрошающему — разве что ведьме. Тебе повезло, что ты сумел добиться от него отклика — иначе бы ты его просто-напросто не нашёл. А что касается меня: да, мы общаемся. Но как и для чего — боюсь, я не смогу это объяснить. Именно не смогу объяснить, а вовсе не потому, что ты не сможешь этого понять. Ты уж прости меня, отец.

Исчерпывающее разъяснение, ничего не скажешь. Значит, нужна ведьма…

Кроме всего прочего, Жерар Рану много размышлял над тем, что услышал от Мориса Бувэ. Материальность мысли… Интересно… Но ведь тогда…

Профессор Рану был убеждённым материалистом — несмотря на своё признание очень многого из того, что этому самому материализму противоречило. А если постулат о материальности мысли окажется верным (а почему бы и нет, собственно говоря? Обратного-то ещё никто строго не доказал!), тогда автоматически подтверждается догма о бессмертии Души (ведь материя не исчезает!), подтверждается возможность цепи перевоплощений и ещё очень и очень многое из эзотерических положений. Проще говоря, перевернётся вся сложившаяся система мировоззрения; и переворот этот вполне сможет превзойти по своим далеко идущим последствиям результаты открытия и использования цепной ядерной реакции и свойств p-n-перехода в полупроводниках.

Дело за малым: надо всего лишь доказать эту смелую гипотезу, доказать так, чтобы пронять самого отъявленного скептика стройными шеренгами математических формул и осязаемыми результатами физических опытов. Более того, из этого самого доказательства требуется извлечь практическую пользу: без этого никак. А на веру никто ничего принимать не будет, за исключением разве что фанатиков или романтиков, — но оба этих типажа не слишком-то распространены в наше рационалистическое время.

Буквально через пару дней Жерар испытал лёгкое потрясение: агрессивный тон высказываний индийских и пакистанских политиков и военачальников резко переменился, от недавних залихватских ракетно-ядерных амбициозных заявлений не осталось и следа. Складывалось полное впечатление, что на экране появились совершенно другие люди, и слыхом не слыхавшие о воинственных призывах своих предшественников. Элизабет восприняла это спокойно — как должное. Ведьма… Ведьма?

И тут Рану осенило. «Вы знаете, мсье Рану, я хочу вас предостеречь. Эта Аньез ведьма! Мадам Марсо рассказывала…» — так, кажется, верещала эта старая грымза из маленького городка на побережье Па-де-Кале. Ну что ж, попытаемся. Нестандартный подход к решению проблемы зачастую приводит к абсолютно неожиданным результатам.

А кроме того, есть прекрасная возможность вознаградить своё уязвлённое этой паршивкой Сюзан мужское самолюбие. Решено!

* * *

— Удивительно! Истинные амулеты не могут существовать самостоятельно. С прекращением физического воплощения владельца амулет также развоплощается, утрачивая при этом не только свою материальную форму, но и энергоинформационную составляющую. Это же одна из магических аксиом!

— И тем не менее, в данном случае…

— …ошибка исключена. Это именно тот самый амулет. Вот только чей: Натэны или Коувилла?

— А вот тут мы подходим к самому интересному: объявившаяся в Мире Третьей находка не принадлежала ни Таэоне, ни Эндару. Отец и мать Эн-Риэнанты — две эти воплощённые Сущности — совпали; явление чрезвычайно редкое. Вероятность встречи предназначенных друг другу Инь и Янь исчезающе мала, и если они всё-таки находят друг друга… У всех без исключения Юных Рас существуют красивые легенды на эту тему, а легенды и предания суть отражения реалий Мироздания.

— И что из этого — я имею в виду конкретику?

— А конкретика такова: амулеты обоих прекратили существование, но одновременно они слились и самосоздался, возник новый единый артефакт. Единый, и наделённый способностью функционировать сам по себе. Эта новорождённая псевдосущность спала, — если такой антропоморфизм применим, — пока не попала под воздействие магии. Учёный-абориген оказался личностью незаурядной, он сумел пробудить амулет силой мысли, вызвав в своём сознании яркое видение минувшего — реальное. И талисман активировался и подал знак нашедшему его.

— И дальше?

— А дальше было ещё интереснее: амулет вошёл в контакт с Инь-существом Мира Третьей планеты — с биологической дочерью профессора. Сущность, инкарнированная в физическом теле этой женщины, неожиданно проявила свой магический аспект. Она подключилась к Мировому Зеркалу — с помощью амулета, конечно, — и получила информацию о ближайшем будущем. И реагировала она на эту информацию достаточно адекватно, скажем так. Я просмотрела цепь перерождений этой Первичной Матрицы, и результат ошеломил всех нас, Мудрых. Шесть магических воплощений, и последняя из магических реинкарнаций — Звёздная Валькирия, наша сестра. Поэтому напрашивается решение — я полагаю, ты не будешь против, Селиана, — изъять её из этого Юного Мира.

— Оправданно и принято, Помощница. Но остальные вовлечённые…

— Нейтрализация?

— Однозначно. Степень определите сами — не все же мне за вас решать.

— Среди них есть ещё один любопытный экземпляр. Я бы не прочь подобрать и его, интересная Сущность…

— Оставляю это на твоё усмотрение — ты же у нас любительница магического коллекционирования.

— А что касается самого артефакта?

— Его следует передать Королеве — он по праву принадлежит Эн-Риэнанте. И мне почему-то кажется, что он ей очень пригодится. Действуй, Помощница.

* * *

Мотор верного «рено» исправно урчал-мурлыкал, колёса-лапы привычно наматывали на себя километры великолепного шоссе. Но на этот раз Жерару казалось почему-то, что двигатель поскуливает и жалуется, а сам автомобиль не мчится, а натужно перемещается, подчинясь лишь подгоняющей его воле водителя. А самого водителя подстёгивало раздражение от полного непонимания всего происходящего.

Аньез его выставила, выставила окончательно и бесповоротно. И причина была вовсе не в банальной накладке, когда два любовника неожиданно встречаются нос к носу из-за того, что их общая подружка допустила досадную ошибку, перепутав даты и время свиданий. Всё получилось гораздо проще, непривычней и… страшней.

Жерар вполне допускал, — особенно после случая с Сюзан, — что и с Аньез может случиться нечто похожее. Поэтому он заранее позвонил ей и предупредил о своём визите. Аньез долго не подходила, а когда наконец сняла трубку, то говорила запыхавшись, словно только что пробежала пяток километров по сильно пересечённой местности, стараясь при этом уложиться в армейский норматив. Однако мсье Рану решил не акцентировать внимание на этом обстоятельстве: с некоторым удивлением он обнаружил, что для него куда важнее выяснить, сможет ли его любовница помочь ему разобраться с Загадкой, нежели установить факт её верности или неверности.

Профессор приехал в маленький городок на побережье Па-де-Кале под вечер и очень быстро оказался у дома своей приятельницы (слава Богу, автомобильными пробками здесь и не пахло). Жерар прихватил с собой букет цветов и бутылку хорошего вина — всё как обычно. И Аньез встретила его как обычно — сначала.

Дверь распахнулась сразу же после того, как Рану нажал кнопку звонка. На Аньез был тот самый облегчённого типа халатик, который Жерару так нравился, и который на него так безотказно действовал, — и женщина хорошо знала это обстоятельство. Она повисла у профессора Рану на шее, щекоча ему лицо растрепавшейся гривой густых волос цвета воронова крыла и шепча Жерару те самые лишённые смысловой нагрузки слова, которые любовницы обычно шепчут своим любовникам. И право же, не так уж и важна всегда существующая высокая вероятность того, что эти же самые слова вчера, позавчера или даже всего лишь час назад предназначались для ушей другого мужчины.

Аньез без лишних церемоний потянула Жерара к роскошной, громадной по площади кровати, занимавшей почти половину комнаты и явно приспособленной для нужд дружной шведской семьи, однако Рану мягко высвободился из её объятий.

— Дорогая, позволь мне хотя бы умыться с дороги — у нас с тобой впереди вся ночь.

Француженка-испанка-цыганка-мавританка (каких только кровей не намешалось в этом удивительном существе!) не возражала, и пока Жерар плескался в душе, быстренько сервировала низкий прикроватный столик, украсив его принесёнными любовником цветами и бутылкой выдержанного вина.

Когда профессор Рану вышел из ванной, взору его предстало радующее глаз любого истинного француза и настоящего мужчины зрелище: Аньез восседала на своей огромной постели в самой что ни на есть соблазнительной позе. Она слегка откинулась назад, опершись ладонями об одеяло и положив стройные ножки одну на другую таким образом, что и без того минимальная длина её халатика и вовсе сошла на нет, открывая пытливому взору великолепный вид, способный ввести в трепет кого угодно — хоть самого завзятого отшельника-анахорета. Две верхние пуговки расстегнулись (сами собой, конечно же), слегка обнажая линии смуглой груди — имеющий воображение домыслит невидимое самостоятельно. Женщина слегка наклонила голову — волосы волной рассыпались по обнажённым плечам — и чуть с хитринкой смотрела на Жерара своими невероятными чёрными глазищами. И Жерар в полной мере оценил её магию.

— Аньез, ты просто потрясающая женщина! Избито, но, увы, точнее не скажешь. «Да она же и в самом деле ведьма! — внезапно понял профессор. — Где были мои глаза раньше!». Ты знаешь, дорогая, а я тебе кое-что привёз — сейчас покажу.

— Интересно, что же это за «кое-что»… — проговорила-пропела Аньез, привставая с постели и потягиваясь всем своим великолепным телом, словно гибкая и сильная дикая кошка, охотящаяся в ночных зарослях на любого зазевавшегося. «Ведьма, как есть ведьма, — подумал Рану. — Веке этак в шестнадцатом-семнадцатом такую давным-давно спалили бы на поспешно сооружённом костре за одни только её глаза… А может быть, уже и сжигали — что там говорит по этому поводу теория реинкарнаций?».

— А вот взгляни, — ответил Жерар и протянул Аньез вынутую из кармана небрежно брошенной на спинку стула куртки — хозяйка этого дома обожала беспорядок — бархатистую замшевую коробочку, в которых обычно хранят небольшие ювелирные изделия. — Взгляни…

Женщина взяла футляр, повертела его, потом откинула крышку, и…

Пронзительный крик хлестнул по ушам Жерара. Крик этот тут же погас — потому что Аньез зажала себе рот ладонью, давя рвущийся наружу вопль. Женщина отскочила назад, опрокинув столик. Жалобно звякнул разбитый бокал, опрокинулась и упала на покрытый ковром пол ваза с цветами. Аньез смяла голой ступнёй (пушистые меховые тапочки слетели с её ног от быстроты движения-прыжка) букет, даже не обратив на это внимания. Бутылка с красным вином отлетела в угол, ударилась о платяной шкаф, треснула и накрыла комнату веером мелких брызг.

Аньез вжалась спиной в стену, зажимая рот уже обеими руками и безумными глазами глядя на упавший на ковёр чёрно-белый камешек на тонкой сверкающей цепочке. А сам амулет казался угольком, попавшим на ворс: Загадка светилась ярко-алым, и свет этот был угрожающим.

— Аньез, ты… — ошарашено пробормотал Рану.

— У-уходи, — простонала она. — Уходи, слышишь, немедленно уходи! И забери это … Я знаю… Предания, ещё от прабабушки… Это смерть… У-хо-о-о-ди-и-и!

— Дорогая, успокойся, что с тобой? Почему…

— Я ничего тебе не скажу! Я хочу жить, понимаешь? Жить! О господи…

Профессор Жерар Рану ничего не понимал. Ну да, конечно, Аньез склонна к безумствам в постели, но чтобы вот так, ни с того ни с сего, на пустом месте, закатить полнометражную истерику со всеми соответствующими эффектами…

А женщина не отрывала глаз от светящейся точки, и во взгляде её перемешались ярость и ужас. Она разительно переменилась: исчезла готовая к любви сытая и сильная дикая кошка. Нет, кошка осталась, но теперь это был хищник, попавший в западню и силящийся разжать сомкнувшиеся беспощадные челюсти охотничьего капкана. Глаза её горели, и Рану показалось даже, что она вот-вот зашипит от боли и бессилия. Лицо Аньез непрерывно изменялось, словно бегущая череда сменяющих друг друга фотографий: проступали суровые мужские черты, снова женские, но с оттенком врождённой жестокости, и опять злые мужские. И только глаза оставались всё теми же: чёрными, пронзительными, полыхающими скрытым внутренним огнём.

Жерар нагнулся, подобрал с пола Загадку (тёплая!), и продолжал стоять посередине комнаты, не зная, что же ему всё-таки делать.

Аньез, видя его состояние, неожиданно сменила тон — теперь её голос звучал умоляюще-жалобно:

— Жерар, уходи. Пожалуйста, я прошу тебя! Если ты хоть чуть-чуть меня любишь, уходи… Забудь этот дом и никогда больше сюда не возвращайся… Я ничего не могу тебе объяснить, одно моё неосторожное слово означает для меня немедленную гибель. Пожалей меня, ведь я тебя любила! Уходи, ну пожалуйста, уходи… И унеси с собой это проклятье моего рода…

Рану вдруг почувствовал, что с ним самим происходит что-то неладное. Желание, поднявшееся в нём, когда он вышел из ванной комнаты и увидел Аньез «во всеоружии», исчезло бесследно, а место его занял стремительно затоплявший всё существо профессора самый сильный из всех первобытных человеческих страхов — страх перед Неведомым.

Профессор вздохнул, взял куртку и вышел в прихожую. Аньез последовала за ним, избегая, однако, приближаться к Жерару. В прихожей он потянулся к подруге: ему хотелось всего лишь поцеловать насмерть перепуганную женщину, успокоить и сказать что-нибудь ласковое — он совсем не хотел её терять. Но она отшатнулась так стремительно, что ударилась плечом о дверной косяк. А на лице Аньез Рану заметил несколько красных капелек — следы брызг хорошего выдержанного вина из расколовшейся бутылки.

Дверь захлопнулась, и замок защёлкнулся со звуком, напоминавшим револьверный выстрел. Некоторое время из-за двери доносились приглушённые рыдания, а потом всё стихло: наверное, Аньез вернулась в комнату.

Жерар постоял ещё немного на лестнице, приводя мысли в порядок. Тут он заметил, что всё ещё держит Загадку в руке (коробочка так и осталась там, в комнате Аньез). Рану сунул амулет в карман, машинально отметив, что он снова сделался холодным, и пошёл по ступенькам вниз. Вот тебе и ведьма…

…И вот он гонит машину сквозь ночь, не понимая даже, почему он так поступает. Гораздо разумнее было бы переночевать в каком-нибудь придорожном мотеле, чем мчаться в темноте по шоссе. Дорога, конечно, хорошая, но ночью вообще-то полагается спать, а не разъезжать без крайней на то нужды. А тут ещё какой-то странный туман выползает из ложбин и стелет свои белёсые космы по асфальту…

Жерар достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Он обычно не курил, но сигареты при себе имел — для таких вот случаев. Голубоватый дым пополз по салону, свиваясь в причудливые кольца. Рану включил радиоприёмник, но тут же выключил его снова — булькающая музыка раздражала. Однако в возвратившейся тишине возникло ощущение затаившейся где-то рядом и потихоньку подбиравшейся опасности…

Жерар думал об Аньез. Жаль, что так получилось — ему будет не хватать этой женщины. «Надо же, сойти с ума от какой-то там безделушки…» — подумал Рану и тут же возразил сам себе: «Брось, ты же прекрасно знаешь, что это за безделушка, и на что она в принципе может быть способна…». И всё-таки интересно, что же имела в виду Аньез. «Проклятье моего рода» — сильно сказано!

И тут вдруг профессор почувствовал липкий холод, ползущий по спине, хотя в салоне автомобиля было тепло. Пожалуй, впервые он задумался о том, какие мрачные тайны могут быть скрыты в безднах человеческого сознания, и насколько опасными могут оказаться любые попытки приподнять хотя бы краешек занавеса, эти тайны окутывающего. Принцип забвения прошлых жизней спасителен для разумного существа; иначе может случиться так, что Носитель Разума не найдёт в себе сил, да просто и не захочет жить снова, если будет знать всё, что ему уже довелось изведать — в том числе и то Зло, которое он когда-то принёс в этот Мир…

Нет, наверно всё-таки лучше свернуть и поискать место для ночлега. Полночь — самое время забраться в постель (и лучше не в одиночестве). Ах, Аньез, Аньез… Какая могла бы быть фантастическая ночь!

Рану посмотрел вперёд, на самую границу очерченного светом фар конуса, отыскивая дорожный указатель. Где-то неподалёку, помнится, должен быть поворот, а за ним в паре километров от шоссе уютный маленький отель. Вот туда-то и следует…

Профессор археологии не успел довести свою мысль до логического завершения, потому что впереди, прямо на середине шоссе, появилась непонятно откуда взявшаяся женская фигура, одетая в нечто вроде плаща небесно-голубого цвета. Женщина неторопливо шла по дороге плывущей походкой, спиной к стремительно приближавшейся машине. Казалось, она полностью погружена в свои мысли и не видит ничего вокруг себя, в том числе и неотвратимо надвигающейся опасности.

Жерар выругался и вдавил клавишу клаксона. Женщина не спеша повернулась, и Рану увидел её лицо — очень красивое, и очень знакомое почему-то лицо. В нём было что-то от Аньез и от… Элизабет! Впрочем, времени для спокойного размышления не оставалось: автомобиль слишком быстро пожирал расстояние, разделявшее его и женщину на дороге. Чёртова кукла! Она что, не понимает, что буквально через пару секунд тяжёлая машина сомнёт её, раздавит и размажет все её прелести по асфальту в кровавую кашу! Или это просто обкурившаяся наркоманка, не различающая уже реальных предметов?

А женщина смотрела Жерару прямо в глаза, и во взгляде этом не было ни тени страха или встревоженности: ничего, кроме равнодушного спокойствия.

Между капотом автомашины и голубым плащом остались считанные метры. Рану отчаянно выругался ещё раз и резко крутанул руль.

Удар.

* * *

— Ну что ж, пусть будет так, как ты хочешь, Лиэз. Пусть он останется в живых — достаточно и амнезии. В конце концов, он заслужил: отвернул, не желая сбить женщину и рискуя при этом собой. Он же не знал, — да и знать не мог, — что эфирному дублю не причинит ни малейшего вреда его металлическая повозка. Но именно поэтому его поступок достоин настоящего Янь-существа. Да и эта инкарнация данной Сущности очень интересна с точки зрения совершенствования духа — не стоит прерывать её до срока…

— Спасибо, сестра.

* * *

— Этому малому чертовски повезло, — проговорил усталый толстый полицейский, провожая взглядом отъезжающий микроавтобус с синей надписью «Ambulance» на белом борту, — придись ось удара на ладонь левее, и из обломков автомашины пришлось бы извлекать всего лишь хорошо перемолотый фарш. Когда двигатель вдавливается в салон полностью, там уже не остаётся места для мягкого человеческого тела, — сержант Галиньи проработал в дорожной полиции свыше двадцати лет и за это время достаточно насмотрелся на искорёженные останки автотранспортных средств, щедро начинённые тем, во что превратились находившиеся в них люди. Зрелище это давно уже перестало вызывать у него приступы тошноты, но развило некоторую склонность к философствованию, постоянно подкрепляемую наглядными свидетельствами бренности и хрупкости человеческого бытия.

Однако он продолжал оставаться исправным служакой, всегда чётко выполнявшим свои обязанности. Поэтому он нахмурился, заметив, что его напарник, молодой парень, слишком увлёкся разговором с симпатичной телекорреспонденткой в синих джинсах и замшевой куртке вместо того, чтобы заниматься делом.

— Эй, Поль! — крикнул сержант. — Хватит болтать, замерь-ка лучше длину тормозного пути, пока еще остались следы. А то я не поленюсь сообщить Жанет, чем ты занимаешься в рабочее время!

Конечно, вряд ли Жак Галиньи привёл бы свою угрозу в исполнение, тем более что обвинить его коллегу в супружеской неверности в данной ситуации можно было лишь с очень большой натяжкой. Тем не менее, Поль поспешил распрощаться с привлекательной представительницей средств массовой информации (постаравшись, правда, улыбнуться напоследок как можно обворожительнее). Шутки шутками, но за работу платят деньги, и с этим обстоятельством нельзя не считаться.

— Да ладно тебе, старина, — проворчал он, щёлкая рулеткой, — дело-то ясное. Ночь, усталость, хотелось спать — вот и врезался в ограждение. Другие пострадавшие отсутствуют, подразумевать злой умысел вообще нет никаких оснований, сам бедолага, скорее всего, останется жив, так что…

— Не ворчи! — одёрнул его Галиньи. — Во всяком деле необходим порядок, а уж в нашем… Светает, посмотри ещё раз его автомашину, — сержант махнул рукой в сторону груды металлолома, оставшегося от красавца «рено», — вдруг там что-то завалялось.

Поль вздохнул, но спорить не стал. В конце концов, невелик труд. Техники уже свернули свои устрашающего вида приспособления, предназначенные для вырезания из изувеченных автомобильных корпусов чудом уцелевших водителей и пассажиров, так что никто никому мешать не будет. И стало достаточно светло, нет необходимости подсвечивать себе фонариком, скорчившись в три погибели среди рваного железа. Молодой полицейский присел на корточки возле бесформенной груды металла, стекла, резины и обрывков синтетической обивки, отогнул свисавшую металлическую полоску с острыми краями и заглянул внутрь, туда, где когда-то был уютный пассажирский салон, и откуда полчаса назад вытащили находившегося без сознания Жерара Рану.

— Глупости, — пробормотал Поль из чувства противоречия и для подтверждения живучей истины о непроходимой тупости непосредственного начальства, — что тут может заваляться… Только если бриллиантовое колье какой-нибудь кинозвезды или пистолет Джеймса Бонда…

И тут парень прикусил язык в прямом и переносном смысле, потому что от удивления дернулся и стукнулся головой так, что лязгнули зубы. Прямо перед его глазами тихонько раскачивался (это притом, что стояло полное безветрие) зацепившийся тонкой блестящей цепочкой за остатки приборной панели небольшой чёрно-белый кулон.

Полицейский попятился, выпрямился, потирая ушибленную голову, и повернулся к напарнику.

— Эй, сержант! Жак! Посмотри-ка, здесь действительно что-то есть!

Галиньи с неохотой оторвался от требующего полной сосредоточенности занятия — заполнения бланка протокола-отчёта — и подошёл к Полю.

— Что там у тебя?

— Посмотри.

Сержант нагнулся с видимым усилием (пятьдесят лет это не тридцать, и наличие солидного брюшка не располагает к занятиям подобными физическими упражнениями) и некоторое время внимательно рассматривал вспоротое чрево бывшего «рено». Когда же он выпрямился, то лицо его стало красным от натуги и злости.

— Знаешь что, Поль, шёл бы ты со своими шутками куда подальше! Что я тебе, мальчишка, корячиться тут, пока ты будешь давиться со смеху!

Сержант сердито вздёрнул подбородок и двинулся обратно к мигающей огнями полицейской машине, недовольно бурча себе под нос нечто невразумительное. Поль проводил старшего коллегу недоумевающим взглядом и снова заглянул в разбитую машину.

Внутри, на ошмётках приборной панели, ничего не было. Пусто. Не доверяя собственным глазам, полицейский протянул руку и ощупал пластмассовые обломки. Ничего. А было ли здесь что-нибудь вообще? Да нет, ему просто померещилось. Ну конечно… Неловко перед Жаком, он, похоже, в самом деле обиделся. Надо будет извиниться. Ничего, всем известно, что старик Галиньи, в сущности-то, добряк по натуре и не злопамятен. Ему, Полю, повезло, что у него такой напарник: и начальству не заложит по пустякам, и маленькую поблажку при случае даст… Другим ребятам хуже.

А всё из-за этих ночных дежурств. Платят гроши, а устаешь как собака! Вот и мерещится чёрте что… Ночь самим Господом предназначена совсем для других дел, а вовсе не для разъездов от одного места аварии к другому. И всё потому, что ещё не перевелись идиоты, которые мчатся куда-то по ночам, да ещё врезаются при этом друг в друга или в неподвижные препятствия!

Ничего, уже утро. Скоро смена, полчаса езды — и он дома. Позавтракать — и к Жанет под тёплый бочок. Сегодня у жены выходной, и она целый день будет дома. А потом сладко так поспать…

А сержант Жак Галиньи заполнял документы по дорожному происшествию. Дело это серьёзное, документ получается сразу в нескольких разноцветных копиях, сделаешь одну ошибку — испортишь не один лист, а много. Неэкономично — ведь бумага стоит денег! Серьёзный человек должен думать и о мелочах, на что совершенно не способна эта современная молодёжь вроде Поля. У них один ветер в голове, а жизнь — штука серьёзная! Надо зарабатывать деньги, заботиться о детях, которые хоть и выросли уже из коротких штанишек, но в голове-то пока пусто, хи-хи да ха-ха, и больше ничего. Вот появятся у них свои дети, тогда запоют по-другому…

Не переставая про себя ворчать, Жак привычно заполнял бумаги — сноровисто и без ошибок. Почерк у него был красивый, все буквы и цифры выглядели не написанными от руки, а напечатанными на принтере. Начальство всегда отмечало эту его способность и ставило сержанта Галиньи в пример другим. Ну, и премиями, конечно, не обходило. И правильно — компьютеры компьютерами, а бумага, тем более бумага официальная, она бумага и есть!

Дата… Время… Место… Погода… Марка автомобиля… Состояние дорожного покрытия… Обстоятельства аварии… Последствия… Ущерб… Номер санитарного фургона и номер машины техпомощи… Телефоны… Пострадавшие (один)… Наличие (отсутствие) документов… Пол… Возраст… Имя и фамилия… Примечания… Подписи…

Поль стоял у обочины, возле останков «рено» профессора Рану, зевал и курил сигарету за сигаретой — спать хотелось жутко. Проклятая стрелка на часах будто замерла, еле-еле движется, и до конца смены ещё… Скорее бы уж старик Галиньи закончил священнодействовать над бумагами: тогда можно будет заехать на бензоколонку и выпить по чашечке горячего крепкого кофе. А то совсем не жарко, да это и понятно — ведь скоро зима.

* * *

Несколько дней подряд весь Фонд Прево гудел потревоженным ульем, обсуждая случившееся в исследовательской лаборатории. В ту самую ночь, когда злополучный профессор Рану попал в аварию, в лаборатории произошёл взрыв и пожар. Компетентная комиссия, изучавшая обстоятельства загадочного происшествия, пришла к выводу, что причиной всему явилась шаровая молния. Странно, конечно: грозы не было (ну какая гроза в конце октября!), а молния была, но ведь всякое может быть. Природа шаровых молний изучена недостаточно (точнее, совсем не изучена), однако имеются заслуживающие доверия свидетельства появления таких молний во время ясной погоды.

Молния влетела в окно, оставив в стекле аккуратную круглую дыру, описала в помещении лаборатории причудливой формы криволинейную траекторию (её проследили по следам оплавления на стенах, столах и оборудовании) и врезалась в тяжёлый сейф в кабинете Этьена, прошив по дороге две запертые двери.

На бронированной дверце несгораемого шкафа молния проплавила такого же размера и такой же идеально правильной формы сквозное отверстие, как на оконном стекле и на дверях, а внутри стального ящика взорвалась, превратив в пепел всё содержимое сейфа.

Безвозвратно погиб целый ряд документов, в том числе всё, относящееся к так называемой «Загадке»: видеокассета, компакт-диск и распечатка полученных результатов. Попутно обнаружилось, что пострадало содержимое винчестеров нескольких компьютеров: к счастью, стиранию и повреждению подверглась только незначительная часть файлов, в основном так или иначе касающихся всё той же «Загадки».

Невольно напрашивалось предположение, что шаровая молния действовала едва ли не разумно (явный нонсенс!), или, по крайней мере, была оснащена неким подобием системы самонаведения. Но в отчёт комиссии эта смелая гипотеза почему-то не попала (потому наверно, что членам комиссии — серьёзным учёным с солидной репутацией — она показалась чересчур смелой).

Возникший пожар погас сам собой, и в целом лаборатория серьёзно не пострадала. Что же касается персонала, то буквально через неделю никто из них не мог даже припомнить, что они занимались какой-то там «Загадкой». Бывает — ведь господин Прево всегда считал хорошую зарплату достаточным основанием для того, чтобы его сотрудники не прохлаждались; и на недостаток загруженности в лаборатории никогда не могли пожаловаться. Где уж тут всё упомнить при таком объеме работ…

Что же касается самого господина директора, то он тоже никогда больше не упоминал о загадочной штуке, что как-то принёс к нему в кабинет профессор Жерар Рану. А самое интересное заключалось в том, что кое-что в памяти Марселя Прево всё-таки сохранилось. Мсье Прево ощутил мягкое, но настойчивое давление, словно кто-то невидимый осторожно, но неумолимо выжимал из его сознания лишнее. Старый хитрец поддался, однако его капитуляция во многом оказалась поддельной — не зря он в течение многих лет занимался медитативными практиками йогов. Господин директор сберёг знание о факте существования Загадки и почти всё с этим фактом связанное. Но знание это он хранил для себя, а ни в коем случае не для общего, так сказать, пользования. Прево знал о том, что случилось с Рану и другими людьми, прикоснувшимися к тайне «Загадки», и совсем не торопился афишировать свою осведомлённость в этом вопросе. Здоровый инстинкт самосохранения всегда был присущ этому человеку.

Для Марселя Прево вполне достаточным оказалось одно лишь осознание того, что он знал нечто, неизвестное никакому другому обитателю планеты по имени Земля.

Как там сказал Морис Бувэ: «ты заключил самую удачную сделку в своей жизни, старина, — сделку с Вечностью!»

* * *

В ту же ночь сгорел дом и самого Мориса Бувэ, экстрасенса и специалиста по паранормальным явлениям, только причиной пожара была не загадочная шаровая молния избирательного действия, а банальное замыкание электропроводки. Невзирая на обыденность подобного явления, пожар получился основательным — дом выгорел дотла. Останков хозяина среди обгорелых руин полиция не обнаружила, что дало пищу для множества слухов и кривотолков. Но слухи эти достаточно скоро завяли, и общественное мнение согласилось с весьма типичным для обывателей (несмотря на весь научно-технический прогресс) выводом: связь с нечистой силой до добра не доведёт.

Этому в известной мере способствовало сообщение клошара[53] местного значения, бродяги и пьяницы Жана (фамилии этого типа никто не знал). Он заявил, что видел, как горел дом Бувэ, более того, клятвенно утверждал, что из огня выметнулся вверх сияющий луч, скорее даже светящийся столб, внутри которого находилась человеческая фигура с поднятыми к небу руками. Впрочем, кто мог относиться серьёзно к россказням старого пьянчуги: ведь всем известно, что после двух бутылок дешёвого вина Жан вполне мог сказать, что вторую он распивал в компании с архангелами, поглаживая коленки святой Барбары и наблюдая при этом вознесение святого Августина.

Отцы и матери благополучных семейств терпели существование Жана, поскольку он был существом безобидным. А кроме того, человеку всегда нравится сравнивать себя с кем-то хуже себя и приходить при этом к утешительному выводу, что вот уж у него-то самого по сравнению с этим «кем-то» жизнь очень даже удалась.

* * *

После отъезда Рану Аньез очень долго не могла заснуть (пришлось даже выпить почти полный стакан анисовой водки), а утром проснулась в прескверном расположении духа.

Нет, её не слишком расстроил разрыв с профессором, хотя она и испытывала к нему достаточно искреннюю симпатию. Аньез была женщиной умной и давно поняла, что у их романа нет будущего — рано или поздно они расстанутся. Так уж лучше рано, пока она молода и красива, и пока мужчины сворачивают себе шеи, глядя на неё восхищёнными глазами.

Нет, истинной причиной её мерзкого настроения и отвратительного самочувствия была эта самая гадость, которую вчера принёс Жерар.

С детских лет Аньез жадно слушала передающиеся в её роду по женской линии жуткие предания об этом проклятом символе и об угрозе неотвратимой смерти, которую он с собой несёт. Ей даже снился иногда странный сон: какой-то северный город и она, Аньез, в облике цыганки, бегущая прочь от юноши с девушкой, гонимая леденящим ужасом. Конское ржание, крики, небо опрокидывается, тело мнут удары тяжёлых копыт. Боль — и мрак… Этот сон повторялся, он был почти реальным, хотя семейные предания не сохранили свидетельств гибели под конскими копытами кого-нибудь из прапрабабок Аньез (а среди них было немало цыганских и прочих ведьм), и во сне она не видела зловещего символа. Здесь было что-то другое, привнесённое в память Аньез откуда-то со стороны.

«Предводительницы наших Истинных Врагов носили такой знак», — эта непонятная фраза из другого странного и смутного сна, полного необъяснимых видений, запомнилась Аньез на всю жизнь. И действительно, стоило ей случайно встретить где-нибудь (в книге ли, на экране или в форме изделия) чёрно-белый символ Двух Начал, как у неё тут же возникало то гадливое чувство, какое обычно появляется при виде ядовитого и опасного насекомого.

Но когда она увидела принесённое Жераром, ею овладел самый настоящий ужас, от которого стынет кровь в жилах. Она тут же поняла и почувствовала, что это не копия, не повторенное изображение, а именно то самое Подлинное Проклятье. Не насекомое, а готовая ужалить змея! Этот ужас и заставил её чуть ли не силой вытолкать из своей квартиры профессора Рану: Аньез была готова на всё, лишь бы это оказалось от неё как можно дальше.

К магии вообще Аньез относилась достаточно серьёзно, — что совсем не удивительно при такой родословной, — хотя никогда не предполагала наличия у себя самой сколько-нибудь значительных колдовских способностей. Успеха у мужчин, как вполне разумно считала Аньез, она добивалась исключительно за счёт своих превосходных типично женских качеств: чтобы дурить мужикам головы, особого волшебства не требуется.

Аньез взглянула на себя в зеркало и осталась крайне недовольна тем, как она выглядит: тёмные круги под глазами, веки припухли, глаза блестят нездоровым лихорадочным блеском, и вместе с тем в них проступает какая-то обречённость. Чёрт бы побрал этого Жерара с его дурацким подарком!

Лучше всего не ходить бы сегодня на работу, а проваляться целый день в постели, наслаждаясь полным ничегонеделанием, но такое, к сожалению, невозможно. Эта похотливая скотина Мишель, владелец магазина, в котором Аньез работает кассиром, давно уже косится на неё. Особенно после того, как она резко пресекла его домогательства и даже пообещала пожаловаться на него его супруге, крутой и властной мадам, давно и прочно державшей муженька под каблуком. Так что если Аньез просто хотя бы чуть опоздает на работу, эта свинья Мишель не упустит возможности поквитаться с ней, и последствия могут быть очень неприятными — с работой в их маленьком городке туго.

А вызвать врача — и что она ему скажет? И самое главное, что она услышит в ответ от этой воплощённой ходячей добродетели? «Вам надо изменить образ жизни… пора остепениться… подумайте о завтрашнем дне… таблетки тут не помогут…». Интересно, как повёл бы себя этот примерный семьянин, вздумай она намекнуть ему, что якобы совсем не прочь разок-другой проверить, каков он в деле? Небось, запрыгал бы, старый козёл, бекая, мекая и постукивая копытцами! Все они на словах ангелы, только крылышек не хватает…

От таких мыслей настроение несколько улучшилось. Аньез умылась и ещё раз посмотрелась в зеркало. Ну что ж, придётся потратить чуть больше времени на макияж… На работу всё равно идти надо.

Через полчаса Аньез вышла на лестницу и закрыла за собой двери квартиры. Замок щёлкнул, как револьверный выстрел, и ей снова стало не по себе. Она помотала головой и решительно пошла по ступенькам вниз, к выходу на улицу.

Магазин встретил её привычными запахами и привычным шумом. Покупателей по утреннему времени было совсем немного. Аньез принимала наличные, отсчитывала сдачу, прокатывала через сканер кредитные карточки и болтала ни о чём с Женевьевой, кассиром на соседнем аппарате через проход от рабочего места Аньез. В перерыве они вместе пили прекрасный кофе и снова болтали. Заходил Мишель, буркнул что-то нечленораздельное, но Аньез не обратила на него особого внимания, хотя и вежливо улыбнулась. Ощущение неизбывного ужаса, поселившегося в её душе со вчерашнего вечера, исчезло совсем или притаилось где-то очень глубоко и не мешало.

После обеда покупателей стало больше, но это и к лучшему — время до конца рабочего дня пройдёт быстрее. Аньез делала привычную работу, руки её двигались почти автоматически, она выбивала чеки и звякала мелочью, привычно улыбаясь в ответ на привычные комплименты.

Двое темнокожих парней, влетевших с улицы в двери магазина, своих намерений скрывать не стали. Один из них, размахивая короткоствольным револьвером, побежал вдоль стеллажей с продуктами, выкрикивая истошно-угрожающе:

— Не дёргаться! Никому не дёргаться! Это налёт!

Видно было по всему, что мальчишки, — а парням вряд ли исполнилось даже по восемнадцати, — полные профаны и новички в этом деле, однако посетители магазина испуганно роняли на пол банки и коробки и жались к стенам.

Второй налётчик шмякнул на прилавок перед Аньез тёмный пластиковый пакет и взвизгнул, накручивая сам себя:

— А ну, сучка, гони монету! Живо! А не то я попорчу твою смазливую мордочку!

Аньез спокойно посмотрела в вытаращенные глаза парня и не спеша, не делая резких движений, выдвинула разделённый на отделения денежный ящик кассы. Персонал, имеющий дело с деньгами, специально обучают, как вести себя в подобных случаях, чтобы не спровоцировать грабителей на действия, опасные для жизни людей. Одновременно она носком левой ноги нажала кнопку тревожной сигнализации: без всякой, правда, уверенности, что сигнализация сработает — её ведь никогда раньше не приходилось использовать.

Потом она так же спокойно наблюдала, как грабитель лихорадочно, трясущимися руками, запихивает в пакет выручку, комкая купюры и просыпая мимо мелочь. Аньез осталась спокойной, когда налетчики бросились к выходу и прямо в дверях натолкнулись на подоспевших дюжих полицейских, вооружённых автоматами. Сигнализация всё-таки сработала…

Грабителей — вернее, одного из них, с пакетом, — скрутили быстро и умело. Но второй, с револьвером, успел один-единственный раз выпалить наудачу в торговый зал — просто так, от страха и взвинченности, — и был тут же прошит автоматной очередью мгновенно среагировавшего на применение бандитами огнестрельного оружия полицейского.

Одна-единственная пуля, выпущенная из короткоствольного револьвера, попала прямо в висок Аньез. Смерть наступила мгновенно.

…Вооружённый налёт среди бела дня на магазин, да ещё с человеческими жертвами, в маленьком сонном городке, в котором все друг друга знали, и где не происходило ничего заслуживающего внимания со времён Столетней войны, оказался настолько неожиданным событием, что полицейский комиссар департамента счёл своим долгом побывать на месте преступления лично.

Господин комиссар приехал ровно через двадцать две минуты после того, как всё кончилось. Магазин окружала взволнованная толпа, сдерживаемая цепочкой полицейских; а чуть в стороне санитары задвигали в белую машину с синей надписью «Ambulance» на борту носилки, покрытые белой простынёй.

Комиссар полиции сделал им знак подождать, подошёл к микроавтобусу и откинул простыню, укрывавшую лежавшее на носилках тело.

— Наповал, господин комиссар, — сказал врач «Скорой помощи». — Жаль, такая красивая женщина…

Комиссар несколько мгновений смотрел на спокойное лицо женщины на носилках — на нём застыли несколько капелек крови, похожих на капли хорошего выдержанного красного вина, — потом задёрнул простыню и махнул рукой санитарам: везите.

Истинные самосоздавшиеся Амулеты обладают псевдоразумом, и их критерии справедливости зачастую весьма отличаются от аналогичных критериев, принятых среди эсков-Магов Высших Рас. Обнаружение в ленте реинкарнаций женщины по имени Аньез воплощения в Чёрном Маге-Разрушителе, уничтоженном Голубыми Амазонками Звёздной Владычицы Таэоны в окрестностях системы Жёлтой звезды задолго до гибели Атлантиды, оказалось достаточным условием для активации беспощадного механизма Возмездия.

Конечно, если бы решение принимала, например, голубая эскиня Селиана или кто-то из её Помощниц, исход был бы другим. Ведь инкарнация Первичной Матрицы Несущего Зло в теле обычной женщины, не одержимой никаким другим бесом, кроме любовного, и не имевшей в свои двадцать девять лет ни детей, ни семьи, ни даже постоянного спутника жизни, уже можно считать искуплением того, что натворил в своё время Адепт Разрушения. И уж однозначно это воплощение было несомненным шагом вперёд по сравнению со служителем кровожадного ацтекского бога Уицилопочтли, собственноручно резавшего пленников на алтаре и растоптанного копытами испанских коней на пылающих улицах Теночтитлана; или по сравнению с захваченным неподалеку от Скарборо, в Англии, прямо у тела очередной жертвы детоубийцей-людоедом, насмерть забитым при этом дубинами толпы разъярённых крестьян середины семнадцатого века.

Но в подконтрольных Объединению Пяти Мирах бесчисленное множество Носителей Разума, и очень сложно обеспечить беспристрастную справедливость в каждом отдельно взятом случае…

* * *

…Белый потолок. Голубовато-белые стены. Белая простыня и белое одеяло. Где он? И вообще, кто он?

… Рука — его рука — на белой ткани одеяла. В вену воткнута игла, от неё тянется тонкая прозрачная трубочка-шланг. По трубке медленно капает-просачивается бесцветная жидкость. Капельница. Больница. Место, где проходят излечение (восстановление) больные (повреждённые) организмы.

…Мягкий свет за окном. Облака. Серое небо. Визуально наблюдаемая газообразная оболочка планеты. Цвет. Оттенки цвета.

… Глаза поворачиваются с трудом — словно там, где они прикреплены к голове, завелась ржавчина, мешающая им крутиться нормально. В голове пусто. Нет, не совсем пусто. Медленно возвращается память. Память? Ах да, память — способность разумного существа продолжительное время хранить полученную информацию и пользоваться ею.

… Ощущение тела. Конечности. Процесс возврата памяти — словно оседает плотный туман, и сквозь его белёсые тающие космы проступают кусты и деревья леса. Лес. Лес — это совокупность растительных организмов, занимающая некое ограниченное пространство. Туман оседает. Контуры становятся всё более различимыми — но не до конца. Под корнями деревьев остаются пятна темноты, чёрные ямы, куда взгляд не проникает. Там — Непонятное (забытое?). Не важно. Память обширна. Он помнит и знает очень многое.

… Лес? Лес… Запахи леса и пружинящая подстилка травы и мха под ногами. Он — он? Да, да, он! — быстро шагает через ночной лес, подгоняемый страхом: страхом прикосновения к Запретному. Не надо было говорить этой женщине, кто есть её ребёнок на самом деле … Но он не мог не сказать ей! И вот теперь он почти бежит по тёмному лесу, затылком чувствуя приближение расплаты. И не хватает воздуха, и ледяная рука тискает сердце. Сердце… Сердце… А мох, в который он почему-то вдруг уткнулся лицом, — мокрый…

Да нет же, это ложная память (или как там эта память называется?). При чём здесь какой-то старик-кудесник, живший тысячу восемьсот лет назад? Он — профессор Жерар Рану. Имя (кличка?). Персональный признак-код, выражаемый звуковыми или зримыми символами. Знак (ярлык?). Род деятельности. Специальность — сфера применения способностей, опыта и умения индивидуума, оказывающая то или иное влияние на окружающее и оцениваемая социумом по субъективной шкале ценностей.

Устал. Думать трудно. Больно. Здорово же его шарахнуло. Удар он помнит. От машины, наверно, остались одни только обломки. Ему, Жерару Рану, невероятно повезло — он остался жив, и, похоже (судя по ощущениям), руки-ноги и прочие детали на месте. Автомобиль — техногенное приспособление для физического перемещения материальных объектов в пространстве вдоль опорной плоскости при помощи колёс и двигателя, основанного на принципе получения энергии в результате химической реакции окисления углеводородного топлива.

Очертания больничной комнаты (палаты?) сделались чёткими. Он здесь не один. Кроме него в палате ещё один человек. Женщина. Её зовут Анн-Мари. Это его жена. Семья. Относительно произвольно образуемый симбиоз двух разнополых взаимодополняющих друг друга существ, предназначенный для оптимальной реализации репродуктивной, а также некоторых иных функций.

Вид у Анн-Мари предельно утомлённый. Наверно, она здесь уже давно. Глаза покраснели от слёз и бессонницы. На лице залегли синие с желтизной тени. Измучилась, бедняжка…

— Анни…

— Жерар, боже ты мой… Жерар, — глаза женщины стремительно заполняются слезами. Слёзы огромные, тяжеленные даже на вид… Как такие относительно тонкие реснички их удерживают? — Как ты, дорогой мой?

Жена. Мать его детей. Сын. Дочь. Элизабет … Женщина в голубом на ночном шоссе. Резкая пронзительная боль. Провал — он натолкнулся в процессе возвращения памяти на чёрную яму запрета и полетел в пустоту.

Когда окружающее прояснилось, и стены палаты перестали медленно вращаться вокруг больничной койки, на которой лежал профессор Рану, Анн-Мари сидела уже рядом с кроватью и держала руку Жерара в своих ладонях.

— Как ты себя чувствуешь? Ты пробыл в реанимации без сознания шесть дней… Я чуть с ума не сошла… Мне всё время казалось, что ты уже умер или вот-вот умрёшь… Доктора ничего не понимали… Полное прекращение активности головного мозга, какой-то научный термин… Не клиническая смерть, нет, как-то по-другому… А ты пришёл в себя… Ох, Жерар… Жан-Пьер, он так за тебя переживает! Он был здесь вчера и приедет сегодня…

— Анни… спасибо тебе… за всё…

— Жерар…

… мать его детей, мать его дочери Лизетты… Элизабет?!

— Мари… а Лизет… она…

— С ней всё хорошо, дорогой, всё хорошо. Она уехала… ах да, ты же не знаешь… в Австралию, нет, в эту, как там её, в Аргентину… Она обязательно напишет, девочка обещала… Не беспокойся, с Лизет всё в порядке…

Конечно, ну конечно же… Элизабет… Она уехала… Далеко, очень далеко, как она и собиралась… Девочка обязательно будет счастлива, по-другому и быть не может… Женщина в голубом …

А Анн-Мари даже не замечает разницы между Австралией и Аргентиной. Или Лизетта уехала в Южную Африку? Впрочем, это уже не имеет никакого значения… Лишь бы Элизабет была счастлива, — а она будет счастлива, потому что она вернулась домой…

И снова Чёрная Яма на пути медленно пробирающейся через оседающий туман Памяти… Неважно… Всё неважно… Что-то такое было, что-то очень существенное… Нет, не помню …

Пройдёт. Всё нормально. Он, Жерар Рану, просто в рубашке родился. Поваляется ещё пару недель в этой уютной клинике и вернётся к прежней, хорошо знакомой и нравящейся ему жизни. И хорошо, что в этой его жизни существует Анн-Мари. Первая женщина забывается, точнее, она просто превращается в некий символ. И точно так же превращаются в смутные тени все прочие женщины. И остаётся последняя женщина — жена. Альтернатива — только одиночество под вечер жизни.

Интересно, когда же всё-таки Лизетта соберётся написать беспокоящимся за дочь родителям? Конечно, коль скоро она встретила наконец-то настоящую любовь, то время у неё для эпистолярных трудов найдётся не так скоро, как хотелось бы… Однако хочется верить, что маленькая Лизет не превратилась по мере взросления в законченную эгоистку, и что она вспомнит о тех людях, которые подарили ей земное бытиё — пусть даже не спрашивая её собственного мнения по этому вопросу.

Преодолевая слабость, Жерар приподнял руку и осторожно коснулся ладонью мягких волос Анн-Мари, уже пробитых кое-где серебряными нитями. И тут профессор Рану услышал невероятно далёкий, но ясно различимый и такой знакомый голос: Папа, спасибо тебе за всё. Всё хорошо, папа… Я люблю вас…

Голос умолк, и уже через секунду профессор не смог бы сказать, действительно ли он что-то слышал или же ему просто почудилось…

* * *

Если бы простой человеческий взгляд — пусть даже оснащённый каким-то техническим приспособлением — смог зафиксировать эту картину, то разум человеческий был бы потрясён её фееричностью.

…Среди бесчисленных звёзд, на фоне бархата Первозданной Тьмы, в позе спокойного отдыха расположилось Инь-Существо. Женщина. Эскиня. Она полулежала на невидимой опоре, и небрежная грация сквозила в каждой чёрточке её облика. Именно так представляли себе небожителей теологические учения всех Юных Рас…

Королева Объединения Пяти любила отдыхать именно так: среди звёзд. Она скользила взглядом по искрам бесчисленных Миров, и понятие «отдых» не подразумевало полной бездеятельности её сознания.

Звёздная Королева медленно перебирала пальцами, пропуская через них тончайшую — но такую прочную — цепочку с висящим на ней магическим камнем. Чередовались свет и тень, голубой отблеск скользил то по белой с тёмной точкой половинке Инь, то по чёрной с белой точкой — Янь. Частица тех, кого она так упорно разыскивала вот уже триста лет — стандартных лет, — была теперь с ней. «Я слышу вас, — думала Эн-Риэнанта, касаясь кончиками пальцев чуть тёплой поверхности артефакта, — и я верну вас…». И амулет отвечал — отвечал суровым голосом Вселенского Воителя Эндара, Стража Звёздных Дорог, и более мягким, но строгим голосом Хранительницы Жизни Натэны.

«Мы подождём, дочь, — говорил Коувилл. — У тебя сотни Миров, и ты за них в ответе. И за этот Мир, Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды, качающийся на самом краю бездонной пропасти, ты тоже в ответе. Помни об этом! А мы — мы подождём…».

«Мы подождём, дочь, — говорила Таэона. — Ты найдёшь нас — обязательно. И ещё — ты найдёшь свою любовь, настоящую, такую, какую нашли мы. Я верю в это, Энна, — нет, не верю, — знаю. Теперь знаю…».

Эн-Риэнанта держала амулет Инь-Янь в руке — не пришло ещё её время надеть на шею заветный символ, ибо истинная любовь не коснулась пока её сердца. Но это время придёт — Энна верила матери.

На прекрасной шее Звёздной Владычицы красовался другой амулет, который она сотворила для себя постоянным напоминанием о Поиске. На голубоватой цепочке плавно вращался маленький шар, меченный несимметричными светлыми и тёмными пятнами и окутанный голубым ореолом. Приглядевшись, искушённый понял бы, что шарик этот являл собой точную миниатюрную копию Третьей планеты окраинной галактической системы Жёлтой звезды — именно такой она видна извне, из открытого пространства Привычного Мира Галактики.

Магиня затратила немало сил, зато теперь у неё был Вещун. Свечение вокруг амулета периодически прошивали быстрые разноцветные взблески — следы магических сущностей в эгрегоре планеты и в примыкающей к ней области Тонкого Мира. Золотистые, серебряные, зелёные, голубые… Эскиня ждала фиолетовой вспышки: ведь не только Коувилла называли Фиолетовым Магом — после тысяч и тысяч тантрических слияний Таэона приняла добрую толику алого, и оттенок её магии тоже изменился.

И она дождалась — яркая фиолетовая искра прошила Вещун. «Вы здесь, — прошептала Эн-Риэнанта, — вы воплощены — оба. Наконец-то… Время пришло».

Глава шестнадцатая. Кольцо времён

2004 год

«Ну и какого чёрта тебя понесло сюда? Ты ведь сбился со счёта, сколько раз здесь был! Такой денёк! Ребята давно уже на Вуоксе… Вечером они разобьют палатки, разожгут костёр, будут жарить шашлыки и пить вино, смеяться и танцевать… Стемнеет, от воды поползут пряди белого тумана, а в небе загорятся звёзды… И публика расползётся парочками по кустам — кто обниматься-целоваться, а кто и… А Светка точно не будет долго горевать о твоём отсутствии, и скучать она тоже не будет… Так стоило ли из-за идиотской размолвки упускать такую девчонку?»

Подобные не слишком весёлые мысли посещали голову молодого парня лет двадцати двух, поднимавшегося по каменной лестнице в Большой зал Центрального Военно-Морского музея. Парень был самым обычным: в джинсах, кроссовках, в лёгкой рубашке и с короткой стрижкой — таких парней в огромном Санкт-Петербурге тысячи и тысячи.

А ситуация действительно получилась на редкость дурацкая: они всей своей тёплой компанией собрались провести выходные на Карельском перешейке, на природе, со всеми прелестями, сопутствующими такому виду отдыха. И чёрт его дёрнул зацепить в разговоре с подружкой больную тему — ведь знал же он, очень хорошо знал её мнение по вопросу денег, карьеры и престижа! Слово за слово, и…

«Для меня парень, который зарабатывает меньше трёхсот баксов в месяц — это вообще не парень!» — резко бросила Светка, когда он пытался что-то вякать на тему о том, что деньги ещё не всё, и что работа должна нравиться, и что… Вот и нарвался! Конечно, не стоило принимать столь категоричное суждение на свой счёт — ведь они-то ещё студенты… Хотя многие старшекурсники заранее столбят себе места в престижных фирмах, где проходят практику и подрабатывают во время учёбы — о будущем надо беспокоиться заранее. Тут Светка, как ни крути, права: сам себе не поможешь — никто тебе не поможет! И всё-таки поднадоела ему, честно-то говоря, её оголтелость в отношении денег. Что ж теперь, кроме бабок и нет ничего на свете?

«На Свете точно нет…» — сложился в уме пошловатый каламбур, однако общего мрачного настроения не развеял.

Настроение чуть улучшилось, когда юноша вошёл в зал. Он давно приметил странную особенность своей натуры: здесь, в Военно-Морском музее он всегда почему-то ощущал себя как-то… — даже слово-то не подобрать. Он полюбил бывать в музее ещё со школьных лет, и каждый раз при посещении Большого зала им овладевало непонятное, но щемяще-приятное чувство. И ещё: его тянуло в дальний левый угол зала, посвящённый русско-японской войне: именно в этом месте ощущение было наиболее острым. Ни романтические модели фрегатов восемнадцатого века, ни стремительные формы боевых кораблей середины века двадцатого такой остроты не вызывали.

Молодой человек знал наизусть едва ли не всё о кораблях русско-японской: годы постройки, водоизмещение, вооружение, скорость хода — вплоть до фамилий командиров. Иногда даже корабли эти ему снились, причём не в виде моделей, а вживую — пенящими волны. Разные хобби бывают у людей…

Парень остановился перед моделью эскадренного броненосца «Бородино». Чёрный корабль плыл под стеклом, поблескивая лакированными бортами и щетинясь дулами башенных орудий. Юноша чуть прикрыл глаза — он знал, что силуэт корабля всё равно останется перед его внутренним взором.

«И сколько же всего снарядов в него попало? — думал он. — Сколько он вынес перед тем, как опрокинуться и унести на дно весь свой экипаж — за исключением одного матроса? Броненосец перевернулся под вечер, когда уже темнело…».

… Лица коснулся упругий ветер, напоённый йодистым дыханием моря. Тихо шлёпались о бортовую броню невысокие волны, и протяжно-истошно вопили чайки… Палящее тропическое солнце в синеве неба над головой… На баке, под сенью тяжеленных двенадцатидюймовых стволов башни главного калибра, замерла выстроенная «во фрунт» команда — белая стена матросских роб, окаймлённая золотом погон офицерских мундиров. Идеально выдраенная деревянная палуба, которой можно коснуться рукой в белой перчатке без малейшего риска испачкаться …

— Здравия желаем, ваше …гитество!

«„Орёл“ был точно таким же, словно брат-близнец… А в Цусимском бою у левого орудия носовой башни японский снаряд отшиб половину ствола… И был смертельно ранен командир…».

Молодой человек перевёл взгляд на кормовую оконечность броненосца и тут сквозь стекло саркофага, хранящего модель славного корабля, вдруг увидел девушку.

Она стояла перед стендом-витриной с выполненным из папье-маше рельефным макетом Порт-Артура и внимательно рассматривала старинные фотографии героев его обороны. В следующий миг ноги парня сами выполнили требуемый маневр: он обогнул стеклянный параллелепипед и направился прямиком к незнакомке. Он ещё даже не понял, что же заставило его так поступить — благоговейная музейная тишина мало напоминала шумную атмосферу дискотеки, где можно запросто подойти к приглянувшейся девчонке и потанцевать с ней или поболтать без тени стеснения, — он шёл и ни о чём не думал.

Девчонка как девчонка, каких тысячи и тысячи в Питере. Лет этак девятнадцати, в светлых брючках и топике; длинные каштановые волосы спадают на спину. На шее шнурок от футляра с сотовым телефоном, а между пояском и краем топика полоска смуглого тела в ладонь шириной — понятно, девушка одета по последней молодёжной моде «пупок и мобильник».

И ещё парень понял, что она красивая. Именно понял, а не разглядел — девушка-то стояла к нему вполоборота. Ведь как бывает: оценишь стройную фигурку, а приглядишься — мордочка-то и подкачала… Но в данном случае ошибки быть не могло — незнакомка красива, он знал это, потому что где-то уже видел её раньше …

«Интересно знать, и что эта Барби здесь делает? — такой была первая оформившаяся мысль. — Таким красоткам место на подиуме, где разгуливают топ-модели; или в офисе крутой фирмы (классная секретарша широкого профиля „на все руки и прочие части тела мастерица“); или, на крайняк, в навороченной тачке при самодовольном мачо с золотой цепью на толстой шее… Такие — если верить западным фильмам — вертят бёдрами на пляжах Майами и Коста-Дорада, транжиря деньги богатых любовников, по возрасту годящихся им в отцы, — а то и в деды. И уж во всяком случае, девушки с таким экстерьером равнодушно глядят на сверстников, если те не принадлежат к золотой молодёжи и не могут походя оставить в элитном ночном клубе пару тысяч баксов за вечер…

И всё-таки, чего ради она оказалась в пыли музея (да ещё столь специфического) в июльский выходной, когда на улице такая дивная погода? Ей что, заняться больше нечем? Не свидание же она назначила под знамёнами флота российского у моделей давным-давно погибших или пущенных на слом кораблей! А, она, наверно, переводчица, сопровождающая группу каких-нибудь чопорных англичан, интересующихся историей флота вообще и русского в частности… Но где же тогда её подопечные? Отошли все разом пописать?».

Вся эта мысленная обойма провернулась в голове молодого человека за те считанные секунды, пока он преодолевал разделявшие его и девушку метры. И ещё он понял, что красавица смотрит на немые отпечатки истории не просто так, а с настоящим неподдельным интересом и с какой-то затаённой грустью. И это внезапное открытие окончательно сбило парня с толку.

Девушка почувствовала его приближение (не услышала шаги, а — он отчётливо понял это! — именно почувствовала), оторвалась от фотографий столетней давности и повернулась. Она действительно оказалась красивой; и лицо её было именно таким, каким парень себе его и представлял; а потом молодой человек услышал …

На нас надвигается Тьма, Чёрная Тень из Неведомого. Всё то, что происходит сейчас в России, — это не просто то, о чём мы знаем из истории других стран. Это гораздо страшнее и кровавее — и необъяснимее… За всем происходящим стоит какая-то чудовищная сила. Я не могу понять и сказать, откуда я это знаю — я чувствую…

Бороться с этой Тьмой выше человеческих сил, мы можем только бежать. Где-то там, очень далеко, дальше, чем мы можем себе представить, есть способные противостоять Тени, но до них так вот запросто не докричишься. А мы — мы можем лишь спасаться бегством в зыбкой надежде уцелеть…

Юноша с трудом отлепил от нёба непослушный язык и вытолкнул всего три слова:

— Тебя зовут… Наташа?

— Тебя зовут… Андрей? — эхом отозвалась девушка.

…Они вышли на улицу, крепко-крепко держась за руки, словно боясь потерять друг друга снова.

Их встретил ослепительный летний день: бездонная голубизна неба с белыми пушинками редких облаков, взъерошенная лёгкой рябью синь водной глади Невы, зелень листвы, золотые брызги отскакивающих от оконных стёкол солнечных зайчиков, седина древнего камня стрелки Васильевского острова. И нигде — нигде! — не было ни единого чёрного пятна.

* * *

1996 год

Самое противное в длинном рейсе — долгие переходы: это когда судно занудливо наматывает мили на гребной винт, неспешно топая от одного порта до другого в течение трёх-четырёх недель. За всё это время ничего, как правило, не происходит: время на борту течёт себе тихой речкой в замшелых берегах распорядка дня «сон-еда-работа»; и сутки сменяются, похожие друг на друга, словно заклёпки в переборке. Тоскливости добавляется, если пересекаешь штормовые широты, где постоянно качает, и где толком ни поесть (потому как суп так и норовит выплеснуться из тарелки прямо в физиономию), ни поспать (если предварительно не расклинишься руками-ногами — иначе будешь всю ночь ползать по койке взад-вперёд вслед за валкими размахами своего плавучего жилища). И ещё хуже, когда настроение у тебя паршивое по каким-либо веским причинам.

Балкер[54] «Профессор Бехтерев» шёл из Австралии на Бразилию с грузом руды, засыпанной во все его пять объёмистых трюмов. По расчётам штурманов, от Аделаиды до Сантуса ходу двадцать четыре дня, а за кормой осталась только половина дороги. Теплоход ещё не добрался до траверза мыса Доброй Надежды, за которым до берегов Южной Америки простиралась Атлантика. А качать начало прямо после выхода из Аделаиды, в Большом Австралийском заливе, и завершения болтанки не предвиделось вплоть до порта назначения. Сороковые широты — они и есть те самые ревущие сороковые; моряки минувших эпох ничуть не преувеличивали их мерзкий нрав.

Виктор просыпался в половине восьмого (привычно, до будящего звонка из центрального поста), мылся-брился и спускался в кают-компанию. Там он так же привычно и без особого аппетита поедал завтрак (кофе или чай, яичница или бутерброд, иногда какая-нибудь каша), потом переодевался в робу и выходил на открытую палубу, на корму, где не так задувало. Используя оставшиеся до начала рабочего дня минуты, курил, глядя на катящиеся вровень с высоченным бортом серые — аккурат под цвет его настроения — глыбы волн, прошитые извилистыми нитями пены. Докурив и выкинув окурок, он вызывал лифт и съезжал в дышащие теплом и наполненные запахом машинного масла и дизельного топлива корабельные внутренности, встречавшие его деловитым урчанием работающих механизмов. В центральном посту собиралась к восьми утра вся машинная команда, и свершался ежедневный ритуал: сменялась вахта, а рабочая бригада получала ценные указания — кому чего разбирать-чинить-ремонтировать. Всё как всегда.

Проблем по работе у Виктора не было — дело своё он знал, — но основания для душевного дискомфорта имелись. Считая себя человек неглупым, Виктор прекрасно понимал, что он сам во всём виноват, но когда это и кому подобное понимание так уж здорово помогало?

В Австралии они расслабились, мягко говоря, не слабо. Вечер в баре неподалеку от порта закончился дракой, оставившей кое-кому из экипажа (в качестве австралийских сувениров) синяки и ссадины, — хорошо ещё, что близкого знакомства с местной полицией удалось избежать. И всё бы ничего, если бы Виктор, следуя некоторым особенностям широкой русской души, не решил продолжить праздник жизни уже на борту. В результате он на следующий день не вышел на работу, а на третий хоть и появился в машине, однако ползал там в сомнамбулическом состоянии.

Естественно, подобное поведение одного из офицеров не вызвало повышенного восторга у капитана, и тучи над головой грешника сгустились. Ситуация усугублялась тем, что Виктор уже пребывал в «чёрном списке» из-за того, что ещё на перелёте до Сингапура он начал интенсивно отмечать начало контракта и несколько злоупотребил халявным спиртным на борту авиалайнера. А теперь, после очередного прокола, ему наверняка светил очень серьёзный разбор полётов в офисе судоходной компании — с вполне прогнозируемыми последствиями. Так что основания для пессимизма наличествовали.

И кому какое дело до того, что Корнеев Виктор, сорока двух лет от роду, ещё в ранней юности сознательно — наперекор желанию родителей, кстати, — выбравший профессию моряка и проплававший после окончания мореходки и до настоящего времени двадцать лет на самых разных судах, вдруг понял, что внутри у него словно что-то сломалось. Ему стало неинтересно: если раньше, ступая на палубу очередного судна, он жадно вдыхал специфический корабельный запах, сотканный из множества оттенков, и волновался, чувствуя лёгкое подрагивание палубы под ногами, волновался, словно при первой встрече с новой женщиной, обещавшей незнакомые и неизведанные ранее ощущения, то в этот раз, когда сменный экипаж добрался наконец на катере до стоявшего на рейде Сингапура «Бехтерева», Виктор не почувствовал ничего, кроме раздражения. Значит, для него пришла пора уходить на берег…

Но это всё лирика, а суровая правда жизни такова, что уж если ты пришёл сюда работать, то работай, а не занимайся самокопаниями, от которых никому нет никакой пользы. Экипаж теплохода состоял из прагматиков, строго придерживавшихся незатейливой истины: а попробуй-ка где-нибудь ещё заработать такие деньги, которые тебе платят здесь! Вот отработаешь свои шесть месяцев, положишь в карман греющую душу приличную пачку «зелёных», вернёшься домой, а там — «хочешь — спать ложись, хочешь — песни пой!», как говорится.

И капитан, конечно, прав — на его месте сам Виктор наверняка поступил бы точно так же: не хватало ещё в довесок ко всем капитанским заботам грузить себе голову беспокойством о пьянках команды! Да, действия капитана по отношению к проштрафившемуся подчинённому оправданы, и строить из себя незаслуженно обиженного нечего. Однако имелось одно «но».

Отец-командир вызывал у Виктора чувство глухой неприязни вовсе не из-за своих карательных действий по отношению к нему, Виктору Корнееву. Дело в том, что капитан принадлежал к категории людей старой социалистической закваски, которых в изобилии штамповал конвейер по производству «человека нового типа», а подобных персонажей Виктор не переваривал органически. Кэп неплохо вписался в новые условия, оставив служение былым светлым идеалам, но прежних благоприобретённых привычек не бросил. И ярче всего это проявлялось в мухлёжке с питанием команды.

Вкусная еда в рейсе — это одно из немногих удовольствий, коих люди в море лишаться не должны. А когда четыре с лишним месяца питаешься одной бараниной с рисом, да при этом постоянно выслушиваешь жалобы прячущего хитрые глазки кока на дороговизну продуктов на берегу…

Вот только не надо тарахтеть as а prick in empty canister![55] Рассказывайте эти душещипательные истории кому другому, а не опытным морякам, видевшим на своём веку не один пароход, не одного капитана и не одного кока! На прошлом контракте, на контейнеровозе той же самой компании, кормёжка была на порядок лучше: на столах были и виноград, и мороженое, и даже креветки. У шипшандлеров в том же Сингапуре или в Индии всё можно купить, не выходя за пределы отпущенных на питание сумм — если, конечно, суммы эти не ужимать с вполне определённой целью, слегка прикрытой удобным словечком «экономия». Знаем мы, откуда ноги растут — в данном случае бараньи.

На пятом месяце рейса у людей многое может вызвать раздражение, а уж что касается еды… Тем более, что поделать с этой паскудной ситуацией ничего было нельзя, даже не рекомендовалось — во избежание нежелательных оргвыводов — громко распространяться на эту тему: служба внутренней информации начальства на судах с русскими экипажами (пусть даже под либерийским флагом) сохранилась нетленной с советских времён. И действовала эта информационная служба по принципу «на баке пукнул, на корме сказали: обкакался». А если к тому же у тебя у самого рыльце в пушку, то…

В последнее время Виктор избегал появляться в кают-компании, когда там ел капитан. Но на этот раз они обедали вместе, хотя и за разными столами, строго следуя субординации. Виктор дохлёбывал суп, удерживая норовящую спрыгнуть на палубу тарелку, когда услышал голос смаковавшего второе блюдо капитана:

— Эх, и хороша же баранинка! Удачно мы закупились в Австралии…

В глазах потемнело. Виктор осторожно разжал пальцы, стиснувшие вилку, — ни в чём не повинный столовый прибор жалобно звякнул о столешницу, — и опустил веки. И тут перед глазами моряка возникла странная картинка.

… Какая-то оживлённая городская улица, похожая на бразильскую (Виктору уже доводилось бывать в стране, где так много диких обезьян), много людей и много машин, резво снующих туда-сюда по проезжей части: в Бразилии правила уличного движения — понятие несколько эфемерное. И посередь всего этого живописного антуража по тротуару важно шествовал капитан в сопровождении кока и двух матросов, натужно волочащих объёмистые пакеты: продотряд, понятное дело. А потом …

Автомобиль вылетел неизвестно откуда. Наверно, водитель не справился с управлением, или в его моторизованной телеге образца тысяча лохматого года что-то отказало, но так или иначе, машина вылетела на тротуар и врезалась прямёхонько в строй продовольственной экспедиции.

Людей раскидало, словно тряпичных кукол. Кто-то закричал, народ засуетился, забегал, а виновница торжества застыла, уткнувшись покорёженным капотом в белую стенку дома, едва не въехав в витрину какой-то лавчонки.

Капитана подняли на ноги, осторожно поддерживая грузное тело с двух сторон. Похоже, он не очень сильно пострадал; вот только на левой стороне его лысоватой головы красовался и набухал солидный кровоподтёк…

В груди у Виктора вспух горячий ком, набряк и покатился вверх, к горлу. Корнеев резко встал, оставив нетронутой «баранинку» с чечевицей, и ушёл к себе в каюту. Там он долго лежал на спине, глядя в белый подволок, и спохватился только тогда, когда на часах было уже без пяти минут час. Пора в машину — обеденный перерыв кончился.

* * *

Заявление во Дворец Бракосочетания на Английской набережной Андрей и Наташа подали на следующий после их встречи день. Они сделали бы это сразу же по выходу из музея, будь у них при себе паспорта. Молодые люди ещё не успели представить друг друга своим родителям, и вовсе не потому, что по зачастую присущей молодости категоричности считали этот архаичный ритуал излишним. Нет, просто для них всё прочее меркло перед главным — перед самим фактом их неожиданной встречи; встречи, казавшейся невозможной. И они торопились сделать то, что не успели сделать сто лет назад.

Принимавшая заявления строгая дама хотела было напомнить несведущим девушке и парню, что во Дворце существует очередь, и что ждать придётся от двух до четырёх месяцев, а если они хотят удобное время, да ещё на выходных, то и того больше (хотя, конечно, это вопрос решаемый…), но почему-то вдруг осеклась, так и не начав свою длинную тираду. Посмотрев на Андрея с Наташей и ощутив на себе их взгляды (не то чтобы неприятные, но какие-то странные), служительница Гименея вдруг поняла, что этой паре непременно нужно пожениться, и чем скорей, тем лучше. Поэтому она, перелистав свою «книгу судеб», нашла нужную дату в начале осени и записала на неё молодых людей, скрыв непривычное для себя самой смятение за неуклюжими фразами: «Вы знаете, вам повезло… Как раз одно свободное окошко…»

А работница загса, ведавшая оформлением торжества и видевшая на своём веку тысячи и тысячи самых разных пар, поймала себя на том, что этой паре абсолютно безразлично всё, что она им рассказывает — все эти машины, услуги фотографа и прочее. Ей показалось даже, что эти её очередные клиенты пребывают где-то не здесь, и что между ними и ею невидимая стена. И когда жених с невестой ушли, она вздохнула с облегчением: пара была вежливая и очень симпатичная, но странная …

Выйдя из дворца, Андрей и Наташа повернули налево. Они уже знали, куда пойдут — их трепетная нить понимания друг друга настолько окрепла, что слова не требовались.

Идти было недалеко — не больше тысячи шагов. Они молчали, пока не дошли до того места, где когда-то стоял храм, и где теперь за оградой возвышалась небольшая часовня.

— Это здесь, — сказала Наташа.

— Да, это здесь, — подтвердил Андрей.

— Сюда приходила моя прапрабабушка, — объяснила Наташа, — а имя прапрадеда было выбито на памятной доске. Я мало что слышала, дедушка не любил об этом рассказывать. Говорил, что прадед, напившись, бормотал что-то бессвязное о каком-то проклятии и ругал свою мать. Зато я помню другое — пришедшее в память извне …

— А мой прадед работал в органах, — добавил Андрей. — Бабушка была маленькой, когда за ним пришли, но она запомнила слова, сказанные им домашним перед тем, как его увели: «Я виноват, но не в том, в чём меня обвинят. Меня накажут за другую вину…».

Светило солнце, сыпавшее с голубого неба тысячи янтарных зайчиков, купавшихся в Неве. И нигде — нигде! — не было ни единого чёрного пятна.

Хотя, если присмотреться очень внимательно…

* * *

Собственно говоря, этот порт и портом-то назвать было нельзя — так, портопункт. Метров на триста в море вытянулся хлипкий Т-образный причал, оборудованный ленточным транспортёром. У поперечной перекладины этого громадного «Т» едва хватило места для тридцатишеститысячетонной туши «Бехтерева», а по транспортёру на берег бесконечным потоком шла и шла руда из бездонных трюмов балкера, ссыпаемая в приёмные бункера грейферами его палубных кранов. Не порт, а недоразумение.

На берегу тоже ничего примечательного не наблюдалось — до города как такового отсюда километров тридцать. Кособокая будка с сонным охранником, поставленная тут просто ради приличия, а дальше начинался самый настоящий «шанхай» — скопление каких-то убогих жилых строений, сооружённых, похоже, из всего мало-мальски пригодного для строительных целей материала. И всё-таки это был берег, которого моряки не видели чуть ли не месяц. До города на такси можно добраться за каких-то полчаса, а там всё, что твоей душеньке угодно: и кабачки, и дискотека, и не слишком неприступные девушки — продукт латиноамериканского темперамента, помноженного на дикую местную нищету.

Правда, в здешних злачных местах можно и на неприятность нарваться — вроде кастета в лоб или ножа в бок, — но не заметно, чтобы это обстоятельство сильно влияло на энтузиазм матросов. Русским, конечно, далеко до моряков-филиппинцев — те вообще разделяют все порты захода на плохие и хорошие исключительно по уровню цен на интимные услуги аборигенок, — однако россияне ведь тоже люди-человеки со всеми присущими этим существам слабостями.

Виктор на берег не ходил вполне сознательно: зачем усугублять своё и без того шаткое положение? Случись что — всё, кранты, приговор окончательный и обжалованью не подлежит. Да и не так долго осталось до окончания контракта: выгрузимся здесь, в следующем бразильском порту (кажется, в Витории) возьмём сою на Штаты, а там на крыло — и домой! И в этот последний вечер — выгрузка заканчивалась, и на утро намечался отход, — он остался верен себе. Но к третьему механику на огонёк всё-таки заглянул — не сидеть же в четырёх стенах своей уже осточертевшей за пять месяцев рейса каюты. Выпили, но в меру — бутылку «бокарди» на троих, — поболтали и разошлись по койкам. Виктор защёлкнул за собой дверь каюты (на стоянке так всегда поступали по ставшей автоматической привычке) и лёг спать.

Первым чувством, посетившим его поутру, было чувство некоторого удивления: они по-прежнему стояли у причала, и на отход Корнеева никто не будил. Странно…

Спустившись в машинное отделение и взглянув на белые, неестественно напряжённые лица соплавателей, он сразу понял: что-то стряслось.

— В чём дело? Чего стоим? Погода нелётная? — бодро спросил Виктор.

— А ты что, ни хрена не знаешь? — вот ведь дивная привычка отвечать вопросом на вопрос!

— Я вообще-то тихо-мирно спал и никого не трогал, — пояснил Корнеев.

— Зато нас тронули, — очень ядовито ответили ему. — Да ещё как: на семнадцать тысяч баксов!

Тут-то всё и прояснилось: вчера вечером (точнее, уже ночью, когда разгрузка завершилась, и на борту закрыли трюма и ожидали портового чиновника для оформления документов) теплоход атаковали. История весьма типичная для бразильских вод, где бандитские шайки нападают на торговые суда и на ходу, и особенно на стоянках в не слишком охраняемых местах.

Часом позже, в курилке, второго штурмана, как непосредственного свидетеля ночного инцидента, слушали так, как, наверно, никогда не слушали ни одного пророка ни одной из существующих религий.

— А я слышу — шум! — вдохновенно повествовал помощник. — Ясен хрен, выскакиваю на палубу, а там — картина Репина «Не ждали»! Пятеро дюжих хлопчиков — то ли негры, то ли мулаты, — и все с вот такими мачете! Вахтенного матроса прижали к фальшборту — тот только рот открывает, но молча, как рыба об лёд. Меня увидели — и ко мне, вот он я, тут как тут, ешьте с маслом! Пушку в лоб — веди, мол, к капитану, а то башку продырявим…

— По-английски? — зачем-то спросил кто-то.

— По-китайски! — огрызнулся штурман. — Тебе бы ствол приставили, враз бы полиглотом заделался. Залезли в лифт, поехали. Заходим всей делегацией в капитанский офис, ну и… В общем, эти проворные ребятишки предельно доходчиво разъяснили мастеру: гони money, fuck you.

— А он?

— А что он? Начал было изображать из себя несгибаемого коммуниста, грудью вставшего на защиту расхищаемой социалистической собственности, — не дам ключа от сейфа, и всё тут! Пришлось выдать ему открытым текстом: ты чего, старый мудень, они же тебя пришьют и не чихнут, тут у них шкура человечья дешевле банановой кожуры! Ну и они от себя тоже веский аргумент добавили — рукояткой пистолета по репе. Подействовало… Выгребли из сейфа всю наличку — и ходу, ноги-ноги, несите мою задницу. Вот теперь стоим, ждём, пока полицейские власти прибудут: протокол, то да сё…

— Искать будут?

— Кого? — недоумённо уточнил рассказчик.

— Да пиратов этих…

— Счас! Уже по горячим следам так и побежали! Они же тут все одним миром мазаны: кроме Бразилии, такого бардака больше нигде нет, ни в одной южноамериканской стране. Ясен хрен, бандюки с властями повязаны — все в доле! Хорошо ещё, по каютам не пошли шерстить, торопились. С радиста обручальное кольцо сняли, он им под руку подвернулся, а так никого не…

Второй помощник неожиданно замолчал, и тут же всем стало ясно, почему: с ведущего на верхние жилые палубы внутреннего трапа спускался капитан, и взгляды всех собравшихся в курилке тут же сошлись на нём, как будто притянутые магнитом. Когда же капитан подошёл к ожидавшим его слов людям, Корнеев вздрогнул.

На левой стороне лысоватой капитанской головы красовался солидный набухший кровоподтёк — надо полагать, след того самого «веского аргумента» налётчиков. И выглядел этот кровоподтёк — несмотря на то, что был густо замазан йодом, — ну точь-в-точь как в том видении, что посетило Виктора двумя неделями раньше.

* * *

Море кипело. Вокруг содрогающегося под ударами корпуса обречённого корабля непрерывно вырастали и тут же опадали, рассыпались диковинные деревья: без ветвей, без листьев — одни только могучие стволы, сотканные из корчившейся от бешеной ярости шимозы белой пены. Шестьдесят четыре орудия шести броненосных крейсеров вице-адмирала Камимуры беглым огнём добивали русский эскадренный броненосец «Ослябя».

С начала сражения не прошло и получаса, а судьба «Осляби» была уже предрешена. Из-за нелепого маневрирования русской эскадры броненосец стал лёгкой мишенью для противника, и японские корабли, разворачиваясь, один за другим посылали «Ослябе» очередную порцию урчащей смерти, закованной в стальные цилиндрические оболочки. Чёрные дымные гривы частых попаданий рвали тело корабля, порождая огненные смерчи пожаров. Броня сопротивлялась фугасным снарядам, но от высокой температуры взрывов она плавилась и текла. Корабль плакал от боли и бессилия жгучими раскалёнными слезами…

«Ослябя» медленно оседал, зарываясь растерзанной носовой частью в волны. Появился крен на левый борт, неотвратимо увеличивающийся. Люди ощущали приближение конца, но, скованные долгом и воинской дисциплиной, оставались на своих местах.

Высоченный водяной столб взметнулся выше дымовых труб — тяжёлый снаряд ударил в середину левого борта на уровне ватерлинии. Крепёжные болты броневой плиты лопнули, плита отвалилась, и следующий снаряд легко проломил обшивку, вырвав громадный кусок железа. Броненосец покатился вправо, выпадая из общего строя эскадры и всё быстрее валясь на левый борт.

Из внутренних помещений наверх хлынул поток людей, на пятки которым уже наступал врывавшийся в корабельные недра поток воды. Люди катились по вставшей дыбом палубе, ломая руки и расшибая головы, и срывались в море.

— Дальше от борта! Чёрт возьми, вас затянет водоворотом! Дальше отплывайте! — кричал командир, почти повиснув на тентовой стойке мостика.

Его, погибавшего вместе со своим кораблём, хорошо было видно с воды, несмотря даже на густой дым, продолжавший истекать из трёх лёгших почти горизонтально огромных труб. И матросы, ненавидевшие своего командира за его граничащую с жестокостью жёсткость по отношению к нижним чинам и за маниакальную приверженность к внешнему лоску, всё ему простили…

Среди качавшихся на волнах человеческих голов продолжали падать снаряды, однако у прыгнувших за борт всё-таки были шансы спастись — к гибнущему титану уже спешили вёрткие русские миноносцы. Но две сотни человек машинной команды не смогли покинуть корабль. В машине, наглухо закупоренной бронёй, не было взрывов и пожаров, не было убитых и раненых, но когда броненосец опрокинулся, машинисты и механики так и остались там, под броневой палубой, — в одном на всех просторном железном гробу.

…Свет погас, палуба стала подволоком, в горячей душной тьме истошные крики людей смешались с грохотом и лязгом срывавшихся с креплений и падающих тяжестей. Темноту окрасило багровым — из распахнутых топок котлов сыпался непрогоревший уголь, превративший корабельное подземелье в жуткое подобие ада. А правая машина всё ещё продолжала работать, тупо шевеля своими железными суставами, дёргающимися под давлением оставшегося в магистралях пара. И стальные лапы шатунов рвали на части попадавших под них обезумевших людей, и разлетались брызгами осколки человечьих костей…

* * *

1997 год

О центре «Возрождение» узнала жена Виктора — Татьяна. Услышала случайно — многое в нашей жизни зависит от случайностей. Они решили посмотреть, что же это такое — просто так, ради интереса. Оказалось действительно интересно — и сам центр, и его руководитель Сергей Терехов. Да, паранормальное стало модным в России конца XX столетия, однако девяносто пять процентов новоявленных адептов этого «паранормального» не стоили того, чтобы тратить на них хотя бы полчаса времени. К счастью, Терехов входил в оставшиеся пять процентов. Он не окутывал свои занятия мистическим туманом многозначительной недоговорённости, а проще говоря — не вешал людям лапшу на уши за их же деньги. Сергей Терехов объяснял азы — примерно так, как детям объясняют значение букв для того, чтобы научить их читать. А уж дальше — сам решай, стоит тебе лезть в дебри или нет.

И на эту лекцию пойти явно стоило: приглашённый Тереховым профессор Долгих был личностью, причём личностью яркой. Он отнюдь не принадлежал к весьма многочисленному племени псевдомагов, доморощенных экстрасенсов и «докторов эзотерических наук», хотя и занимался тем, чему в не столь уж отдалённые времена «развитого социализма» тут же навесили бы ярлык «чертовщина». Этот человек вознамерился получить зафиксированные современными приборами данные о явлениях, относящихся к категории мистических, — и получил. Результаты проведённых им на основе эффекта Кирлиан исследований изменения биополя умерших от разных причин людей вызвали смешанную реакцию коллег учёного: с одной стороны, бред околонаучный, а с другой — ведь что-то в этом есть…

А то, о чём Долгих говорил сейчас, было интересно всем собравшимся в зале.

— Мыслеформы — это вещь очень опасная. А ожившие мыслеформы — и негативные в первую очередь, поскольку они более всех прочих способны к реальному действию, — опасны вдвойне. Причём чем большее количество ментальной энергии вложено в создание мыслеформы, тем выше её активность. Поясню на примере. Возьмём талантливо сделанный фильм: чем выше мастерство режиссёра, сценариста и актёров, чем выше качество работы, тем выше жизнеспособность порождённой этим произведением искусства мыслеформы. А если речь идёт о возможном событии, обычно влекущим за собой катастрофические последствия, то тогда резко возрастает вероятность повторения сюжета в реальной жизни.

Ко всему прочему, материализовавшаяся мыслеформа подпитывается человеческими эмоциями, и если такой фильм заставляет людей сопереживать, плакать или ужасаться — мыслеформа растёт и крепнет, и обретает самостоятельность. И в конце концов она начинает жить своей собственной жизнью и вмешивается в жизнь тех, кто так неосторожно её создал. Понимаете теперь, насколько могут быть страшны художественные творения — особенно кинофильмы, — повествующие о вероятном ужасном и аккумулирующие эмоциональную энергию множества людей? Наши предки подозревали — а некоторые даже наверняка знали — об этом. Вот хотя бы выражение «накликать беду» или поговорка «Не буди лихо, пока оно тихо!» — улавливаете глубинный смысл?

— Александр Ильич, вы имеете в виду воздействие искусства на людей — на молодых в первую очередь, — формирующее у них определённый поведенческий стереотип?

— Нет, вы меня не так поняли, — ответил Долгих. — То, о чем вы сейчас сказали — это епархия социопсихологии: подражание киношным героям и их поступкам, допустимость их этики — или, скажем, полного отсутствия этики. В какой-то мере моя работа с этим соприкасается, но не более того.

— Значит, фильм-катастрофа, — спросил кто-то из зала, — если следовать вашей логике, может стать причиной катастрофы реальной?

— Может, — подтвердил профессор. — Маловероятно, что будет вызвано землетрясение или цунами, но вот рукотворный катаклизм — взрыв какого-нибудь завода по производству боевых отравляющих веществ, например, — это вполне возможно. И тут ещё имеет значение количественная характеристика: чем больше обсасывается какая-либо разрушительная тема, тем большее число людей так или иначе на ней концентрируется. Более того, неприятные последствия может вызвать и мысль одного-единственного человека — если эта мысль сильная и попадающая в резонанс. Заметьте, адепты восточных духовных практик избегают медитации на негатив — они прекрасно знают, чем это может кончиться. Так что думайте, о чём вы думаете, простите за каламбур.

* * *

Монета тихо звякнула о другие такие же монеты, уже лежавшие внутри церковной кружки.

— Благослови тебя Господь, дочь моя… — привычно пробормотал священник, заученно осеняя крестным знаменьем молодую женщину в тёмном платке. Он хотел добавить от себя ещё что-нибудь приличествующее моменту, но осёкся: что-то во взгляде чёрных глаз на миловидном её лице смутило священника, и странным показалось ему выражение этих глаз. Уж не бесовское ли — чур, чур, меня! Но святой отец быстро забыл о странной женщине: люди — старики, женщины, дети — шли и шли; и падали в кружку медные и серебряные монеты, и шуршали ассигнации.

…Июльский день был ярким и солнечным, на набережной собралось великое множество народу, и плыл над Невой колокольный звон.

— Освящается храм в память моряков флота российского, положивших живот свой в далёких водах во славу андреевского флага и России…

Пел хор; и молчала толпа, в которой нарядные платья дам из благородных и мундиры блестящих флотских офицеров перемешались с одёжками простого люда; и всхлипывали метавшиеся над невской водой чайки…

Теперь она часто приходила сюда, в храм. Входила внутрь, зажигала свечу и долго стояла перед медной доской, на которой поимённо были указаны все матросы и офицеры, погибшие в Цусимском бою на броненосце «Ослябя». Женщина отыскивала в списке машинистов единственное дорогое ей имя, осторожно касалась пальцами выбитых в металле букв и что-то беззвучно шептала. А перед другими такими же досками, увенчанными именами других кораблей, стояли другие женщины, часто державшие за руки притихших детей. Женщина хотела бы приходить сюда чаще, но времени не хватало — у неё тоже рос сын, и его надо было кормить и одевать, и надо было платить за угол, и поэтому надо было работать.

Ей было очень тяжело одной. Она была ещё молода и привлекательна, и глаза мужчин часто останавливались на ней. Иногда, сдаваясь под натиском собственной бунтующей плоти (или просто ради денег, которых вечно не хватало — много ли заработаешь стиркой!), она уступала домогавшимся её, но дальше одной-двух коротких встреч дело не шло. Вероятно, она могла бы снова выйти замуж, но мужчины нутром чуяли постоянное присутствие тени того, кто сгинул в волнах Японского моря, и эта тень их отпугивала. Кому это интересно делить кров и ложе с женой, вечно думающей о мёртвом другом, да ещё растить при этом чужое дитя! А сама она и не пыталась пойти в своих отношениях с мужчинами на самый примитивный женский обман, в который они, несомненно, поверили бы. Наверно, это было неправильно, но тут она ничего не могла с собой поделать.

А сын… Её отношение к сыну было каким-то странным. Ей почему-то не нравилось, что он похож на неё, а не на погибшего мужа. Больше того, иногда она чувствовала нечто вроде вины за то, что не сумела родить тому, кого любила каждой своей жилочкой, сына, который стал бы повторением отца. И она снова и снова приходила в храм, и просила прощения за свой очередной краткий грех супружеской неверности перед погибшим мужем. Хотя какой же это грех: живым жить, а мёртвым — покоиться в мире…

Время шло, и пришла новая война, а потом всю огромную страну потрясла невиданная смута. Рушились привычные понятия, разваливался уклад, с которым свыклись, и человеческая жизнь обесценивалась точно так же, как бумажные деньги, годящиеся только на то, чтобы топить ими печь-буржуйку.

Новая власть кричала на всех углах о своей заботе о простом труженике, но женщине не стало от этого легче жить. Правда, из прежнего полуподвала её переселили в бывшую господскую квартиру, нарезанную на комнатки для двух десятков жильцов, но особой радости это ей не принесло. Там, в своём старом жилище, она была хозяйкой, и всё напоминало ей о том безвозвратно ушедшем времени, когда она любила и была любимой — пусть даже недолго. А здесь, на общей кухне, жильцы шипящими голосами под такое же гадючье шипение примусов выясняли, кто у кого крадёт спички, и кто не гасит за собой свет в отхожем месте. Хорошо ещё, что при любой власти люди имеют привычку пачкать бельё, но при этом предпочитают всё-таки ходить в чистом, а значит, хорошая прачка без работы не останется.

Сын вырос и устроился на судостроительный завод учеником слесаря, но работать не стал. Вместо этого он пошёл, как он объяснил матери, «по комсомольской линии» — что это за линия такая, она никак не могла уразуметь. Бог с ним, с сыном: верит, что жизнь наладится, и что всем станет очень даже хорошо — и пусть себе верит. Всё равно он мало-помалу удалялся от неё, и это она понимала.

Как-то раз осторожно и исподволь она завела с сыном разговор о женитьбе, о детях, втайне лелея безумную надежду на внука, который будет точной копией деда и утешением ей в не столь уже далёкой старости. И была буквально ошарашена резкой сыновней отповедью.

— Да ты что, мать? Какая жена? Не будет в новом обществе никаких жён и мужей! Понравятся мужик с бабой друг другу и лягут спать вместе без всяких там поповских выдумок. А любовь — так это вообще буржуазный предрассудок!

Вот оно как… А она и слов-то таких раньше не слыхивала…

Сын уходил, но храм — Храм по-прежнему оставался с ней.

* * *

1997 год

«Всё, продаю свою „малышку“ к чертям собачьим! — думал Виктор, барабаня пальцами по пластмассе рулевого колеса. — Число машин в городе растёт в геометрической прогрессии: они размножаются, словно бактерии в питательном бульоне! Ещё пара лет, и Питер задохнётся от автомобильных пробок, а у меня нет ни малейшего желания участвовать в этом выходящем из-под контроля процессе. И потом, я покупал машину для того, чтобы быть свободным: поехал, куда захотел и когда захотел. А какая тут, к чёрту, свобода, — та же толпа, только моторизованная!».

Впереди горел красный. Корнееву оставалось сделать левый поворот и нырнуть в проезд, ведущий к зданию НИИ, где работала Татьяна… Но по правилам надо дождаться зелёного, пропустить встречный поток машин и лишь затем поворачивать — если успеешь. Машин на встречной полосе хватает, да и за кормой уже пристроилась какая-то «ауди» цвета «металлик» — а ребята на таких тачках с правилами не очень-то считаются.

— Ты чё, чайник, заснул? — Ну вот, с приветом и искренним уважением: в открытое левое окно всунулась объёмистая физиономия, увенчанная короткой стрижкой. — Чего встал, блин, дорогу загораживаешь? Заворачивай, если собрался!

Водитель «ауди» не усидел — вышёл чинить разборки. Как это так, понимаешь: какая-то занюханная «таврия» — по сути, тот же «запорожец», — и смеет путаться под ногами! И у кого — у него!

В сложившейся ситуации Виктор не счёл разумным вступать в дискуссию. Он молча выжал сцепление и включил передачу. «Вообще-то мордатый прав, — подумал он, — свернуть самое время: на пешеходном переходе никого, а встречные машины стоят. Жди потом, пока они пройдут, — в аккурат до следующего „красного“. Не хрен-то и нарушение…».

И всё-таки, уже сворачивая в проезд, Корнеев ощутил закипавшее в нём раздражение: никак не мог он свыкнуться с оголтелым человеческим хамством, хотя и видел этого хамства за свою жизнь более чем достаточно.

«Новые хозяева жизни, ядрёна кочерыжка, — помешали ему, видите ли! Да этому мордатому просто хотелось лишний раз потешить самолюбие и заодно повыпендриваться перед своей фифой, — сумрачно размышлял Корнеев, пока его „малышка“ осторожно пробиралась по выбоинам в изношенном асфальте. Он успел заметить в зеркало заднего вида сидевшую в „ауди“ девицу со сделанным из косметики неживым личиком. Её ног Виктор, естественно, не разглядел, но резонно предположил, что у подружки мордатого они росли прямо от коренных зубов — плавали, знаем. — Чтоб у тебя колесо лопнуло…».

Последняя мысль получилась острой и злой — и тут Корнеева обожгло. В груди вспух горячий ком, лопнул и покатился вверх, к горлу. Какое знакомое ощущение: совсем как тогда, в кают-компании «Бехтерева»…

Он не успел ещё проехать пятидесяти метров, отделявших проходную НИИ от дороги, когда его настиг резкий визг тормозов, скрежет и звонкий шелест сыплющегося на асфальт стекла.

Та самая «ауди» беспомощно замерла поперёк улицы, засыпав мостовую вокруг мелким стеклянным крошевом. А в её правый искорёженный бок вцепился бампером грузовичок, и вцепился плотно. Отсюда не видно, что там и как, но уже можно сказать, что обеим дверцам — и задней, и передней, — наверняка хана. Вот мордатый, кажется, не пострадал: вылез и ожесточённо машет руками на почёсывающего в затылке водилу грузовичка. Эпитетов не слышно, но — судя по мимике и жестикуляции — они вряд ли могут быть рекомендованы в качестве образчика изящной словесности.

«Я же не хотел этого…» — несколько растерянно подумал Виктор.

«Нет, ты хотел. Хотел! Возможно, не именно ДТП, но чего-то в этом роде. Обида материализовалась…» — очень отчётливо прозвучало вдруг в его мозгу.

* * *

Облако белёсой пыли рассеивалось медленно и неохотно, а среди развалин того, что некогда было храмом, копошились серые люди. Глаза их были пусты, а припорошенные пылью лица безжизненны: они походили на мертвецов, чьей-то злой волей подъятых из могил для исполнения чёрного дела. И живые мертвецы, повинуясь, тупо шевелились среди руин, растаскивая обломки.

Белые росчерки охрипших от плача чаек затопила и смыла чёрная волна — несметное крылатое полчище ворон, слетевшихся со всех окрестных деревьев, затмило небо; и свет померк, отступая перед тьмой.

Женщина стояла и смотрела на казнь Храма, и в груди её ворочался зверь, и рвал ей тело изнутри своими острыми когтями, силясь выбраться наружу.

Автомобиль возник перед ней внезапно и бесшумно, точнее, женщина, оглохшая от непереносимого горя, не услышала шума мотора. Автомобиль походил на хищное чудище, поблескивающее лакированной чёрной шкурой, а на его заднем сидении сидел человек во френче и фуражке.

Женщина знала этого человека по его многочисленным портретам, хоругвями качавшимися над людскими толпами во время октябрьских демонстраций: это был большой начальник, правитель города и наместник самого великого вождя. Большой начальник равнодушно бросил взгляд на останки убитого Храма, а потом заметил одинокую женщину в чёрном неподалёку от своего автомобиля, и она явно заинтересовала его гораздо больше, нежели груда битого кирпича.

Красивый и крепкий самец, он любил женщин, и они любили его: редкая могла устоять перед его мужским обаянием, подкреплённым принадлежащей ему властью над огромным городом. Даже если большой начальник и думал в этот момент о своём предстоящем этим вечером свидании со знаменитой балериной, он не мог не отметить другую женщину, оказавшуюся в его поле зрения — ведь чем больше женщин, тем лучше! Но когда глаза их встретились, то уверенному в себе и не знавшему колебаний человеку в звероподобном автомобиле стало жутковато: от женщины повеяло смертным холодом, от которого нет спасения. И большой начальник тронул за плечо шофёра: мол, поехали!

Вернувшись домой, женщина легла: ни сидеть, ни тем более стоять сил у неё не осталось. Она лежала и смотрела в растрескавшуюся скверную побелку потолка, пока не пришёл сын.

Увидев мать лежащей, сын несколько обеспокоился. Не то чтобы это был приступ сыновней любви, просто мать была для него привычным жизненным атрибутом, позволявшим не беспокоиться самому о нудных житейских мелочах вроде приготовления еды или пришивания пуговиц.

— Ты чего, мать? Не заболела, часом?

— Они разрушили Храм… — глухо сказала женщина, по-прежнему глядя в потолок. — Они убили его…

— А-а… А я-то думал, случилось что. Да эти церкви все повзрывать надо — опиум для народа! Попы помогали буржуям пить рабочую кровь, а мы…

Женщина вскинулась так резко, что старая кровать жалобно застонала.

— Ты хоть думаешь, что ты говоришь, щенок? — голос её, обычно мягкий и ровный, сделался похожим на шипение разъярённой змеи. — Это же могила твоего отца, другой-то у него нет, и не было, разве что море синее… Ты тогда был ещё совсем несмышлёныш, и ты его не помнишь, но это же твой отец! Ты мне больше не сын — ступай, иди к своим товарищам-убийцам!

Сын попятился к двери, не зная, что сказать, и не находя нужных слов. А она снова легла и молча отвернулась лицом к стене.

…Ночью женщине приснился страшный сон: медные доски с именами погибших моряков русского флота в огне плавильной печи. От жара они таяли, буквы расплывались и становились неразборчивыми, и металл плакал от боли и бессилия жгучими раскалёнными слезами…

Она снова и снова приходила к тому месту, где раньше высился Храм, и долго стояла там, молча и неподвижно. Она как-то сразу постарела на много лет и растеряла все остатки своей былой красоты, превратившись вдруг из статной сорокасемилетней женщины в дряхлую старуху. Мужчины быстро утратили к ней всякий интерес, но её это не трогало: ночи теперь остались ей для молитв.

Кому молилась женщина? Господь милосерд, и разве можно просить Его о ниспослании кары небесной на головы людские? Но может, есть и другой Бог, куда более суровый и не взирающий равнодушно на неправедное разрушение святилищ? А если преступников в силах покарать только сам Сатана — ну что ж, тогда она будет молиться Сатане!

Сын теперь появлялся у неё очень редко и торопливо уходил снова. Они почти не разговаривали, и она знала лишь, что он живёт у какой-то женщины, работающей, как и он сам, «по партийной линии». Живёт во грехе и в блуде — мать не признавала современного понятия «расписались». Какие же это муж и жена без венчания? У женщины теперь не было сына, и Храма тоже не было…

А через два с лишним года радио и газеты взорвались истерикой по поводу происков «подлых врагов народа, трусливо убивших» большого начальника. И тогда в первый раз за всё время, прошедшее с того злого дня, когда женщина смотрела на умирающий Храм, на её губах появилась улыбка.

Она видела, как это было.

…Огромный пустой коридор и он, тот человек из чёрного автомобиля, уверенно шагавший по поскрипывающему под его крепкими ногами паркету. И другой человек, серый и безликий, вывернувшийся откуда-то сбоку и ставший за спиной большого начальника. А потом в руке у серого появился чёрный наган, коротко плюнул огнём, и из простреленного затылка человека во френче и фуражке разлетелись брызгами осколки человечьей кости…

* * *

2001 год

Виктор Иванович Корнеев стоял на палубе антикварного теплохода «Синильга», грузившего лес в маленьком финском порту Ловиса, и смолил папиросу — старому доброму «Беломору» он так и не изменял, несмотря на теперешнее обилие в магазинах и ларьках любых западных сигарет.

Дальние рейсы остались в прошлом: теперь Корнеев работал суперинтендантом в солидной судоходной компании и если и бывал на пароходах, то совсем в ином качестве и кратковременно — в командировках. Он вёл свою группу судов (одним из которых и была древняя «Синильга»), отвечал за их техническое состояние и снабжение, за своевременное прохождение очередных регистровых освидетельствований и оформление соответствующих документов, за ремонт, за оперативное разрешение то и дело возникавших с его подопечными судами форс-мажорных ситуаций. В общем, делал всё от него зависящее, чтобы суда его группы исправно ходили из порта в порт и возили грузы или ловили рыбу, принося судовладельцам желаемую прибыль.

Все дела на борту «Синильги» закончены, можно отправляться обратно в Питер. На машине час до границы и часа три после её пересечения — чистой езды не так много. Всё зависит от того, как долго они проторчат на КПП в Торфяном — там можно и зависнуть, — а при хорошем раскладе оказаться дома около полуночи вполне реально.

И где там Сашку черти давят? Уехал час назад по местным магазинам — его кошка, тварь избалованная, жрёт только «Вискас», и не изготовленный в Одессе на Малой Арнаутской, а исключительно настоящий, зарубежного разлива, — и пора бы ему уже вернуться. Животных Виктор любил, но его домашний питомец по кличке Капот, полосатый котяра с ангельским голоском и бандитской мордой, исправно поедал отечественное мясо и рыбьи головы и не претендовал на деликатесы из так называемых цивилизованных стран.

В кармане куртки заверещал сотовый телефон. Корнеев вынул трубку — на дисплее высветился его домашний номер. «Интересно, — подумал Виктор, нажимая кнопку, — что там такое? Вряд ли Татьяна стала бы звонить на трубку по международному тарифу только из-за того, что Капот-бестия расколотил очередную чашку или прищемил лапу. Мобильник служебный, и платит фирма, но список звонков иногда проверяют, и можно нарваться на выговор за перерасход лимита в личных целях».

— Да, Танюша.

— Витя, вы там уже знаете? — голос жены дрожал от волнения.

— Знаем что?

— В Америке какой-то грандиозный теракт, самолёты врезались в здания World Trade Center на Манхэттене! Тут по телевизору чуть ли не по всем программам крутят повторы. Ты когда вернёшься?

— Мы уже собираемся. Не волнуйся, через несколько часов буду дома.

…Очень поздно ночью (или очень рано утром — три часа пополуночи можно считать и так, и этак) они с Таней сидели перед телевизором, на экране которого шла и шла одна и та же видеозапись.

…Чёрный дым, вытекающий из горящей башни Всемирного Торгового Центра в Нью-Йорке… Медленно летящий на уровне средних этажей громадного небоскрёба самолёт… Вот он разворачивается, и… По серому телу второго здания словно полоснул исполинский клинок, из длинной резаной раны, пересёкшей почти всю толщу гигантского сооружения, выплёскивается пылающая кровь смертельно раненого титана… Потом башня плавно оседает вертикально вниз, стоймя, не отклоняясь в сторону, словно проваливаясь под землю… Клубы густой серой пыли растекаются по ущельям улиц… И люди: бегущие, кричащие, плачущие…

Когда в очередной раз появился кадр с изображением мечущихся в панике людей, Корнеев вдруг сказал жене:

— Знаешь, а ведь это, — и он показал глазами на телеэкран, по которому медленно и неотвратимо расползалось серое облако, похожее на неведомого монстра, глотающего одну за другой замершие посередине улицы автомашины, — я уже где-то видел. Только вот никак не могу вспомнить название фильма…

* * *

Лютой блокадной зимой старая женщина лежала под ворохом одежды в насквозь промороженной комнате в осаждённом городе. Тьма и стужа царили во всей пустой квартире, в которой к тому времени уже не осталось ни единой живой души. А темноту за крест-накрест заклеенными окнами окрасило багровым — на город сыпались бомбы из распахнувшегося настежь чёрного неба…

Женщина умирала и знала, что умирает. Но она не могла позволить себе уйти, пока не убедится в том, что возмездие свершилось полностью. Перед глазами её шла череда смутных видений — она видела тех серых людей, которые убили Храм. И люди эти умирали — один за другим — точнее, их тоже убивали.

Большинство из них слизнула кроваво-мутная волна, обрушившаяся на город вскоре после гибели большого начальника. Женщина видела, как пустые глаза живых мертвецов наполняются животным ужасом при виде чёрного нагана в руке исполнителя вынесенного «врагам народа» приговора; видела их скрюченные смертной судорогой уродливые тела на нарах лагерных бараков; видела, как их трупы засыпают комьями мёрзлой земли прямо в котлованах ударных строек. Последних из уцелевших проглотили волны Балтики вместе с тонувшими судами таллинского каравана и растерли в кровавую грязь гусеницы рвущихся к городу вражьих танков. И женщина внимательно следила, как умирает каждый из этих людей. Она не понимала, как она может видеть всё это, но знала — виденное ею истинно.

Проводив последнего, женщина тихо-тихо вздохнула: «Спасибо тебе, Господи, — кем бы ты ни был…». А потом она закрыла глаза, и на губах ей во второй — и теперь уже в последний — раз после смерти Храма появилась, да так и застыла, улыбка…

* * *

Ключевой мир собственного домена звёздной владычицы Эн-Риэнанты, наши дни

— Кто она?

— Шестьдесят стандартных лет назад она была в этом Мире верховной друидессой одного полудикого племени. И в том воплощении она пересеклась с воплощением Коувилла. Незаурядная Сущность и очень совершенная Первичная Матрица. Но очень неоднозначная. Я чуть-чуть опоздал в этот осаждённый город…

— Город… Неужели его жители заслужили всё обрушившееся на них только за то, что был взорван этот храм — всего лишь одно из сотен и тысяч разрушенных в Захваченной стране святилищ?

— Победители всегда рушат храмы прежних богов и воздвигают вместо них капища новой веры — в истории Юных Рас тому множество примеров. Всё дело в том, что это был за Храм: не только и не столько место религиозного поклонения, сколько виртуальный некрополь доблестно павших воинов. И вот этот некрополь потревожили… Но, конечно, основную роль сыграла Сущность, воплощённая в этой женщине. Она горячо и искренне воззвала к Слепым Силам — а их, как тебе хорошо известно, лучше не беспокоить. Они ведь могут и откликнуться — что и произошло.

— И воплощения всех, так или иначе причастных к гибели Храма…

— …были насильственно прерваны. И быстро: никто из них не пережил даже начала Великой войны. А заодно Слепые Силы обрушились и на сам город — для них ведь нет особой разницы между отдельной личностью и целым народом. На то они и Слепые…

— Да, Чёрные Разрушители наверняка оценили бы эту Инь-Сущность, воплотись она в следующий раз среди них. Надеюсь, её следующее воплощение будет не слишком скоро.

— А мне почему-то кажется, что она инкарниуется в самое ближайшее время. И именно здесь, в этом самом Мире.

* * *

2004 год

«Плохо видно… Результат моего неумения? Хотя я вроде бы всё сделал правильно… А может, всё это бред и чушь собачья? Не будем спешить с выводами — неизвестно ещё, что там увидит Татьяна…»

Он действительно всё сделал правильно — как учили. Избавился от ощущения тела — от кончиков пальцев ног до головы, — а затем старательно провёл сборку. Полёт получился очень реальным — даже голова закружилась — и вхождение в тёмный туннель-спираль тоже. Но вот когда дело дошло до кадров — после перехода за момент рождения, — то пошла полная тусклятина. А акцентироваться и помогать нельзя — исказишь подлинное содержание того, что видишь, подменишь действительное желаемым.

… Земля с высоты птичьего полёта. Зелёные густые рощицы, дуга морского берега и череда сизых волн, накатывающаяся на прореженные песчаными пляжами скалы. Остров — почему-то кажется, что это именно остров, хотя и большой. А время… Время — полторы тысячи лет назад как минимум, или даже ещё раньше. Третий-четвёртый век от Рождества Христова, так?

… Хижина (интерьер смутен), огонь в очаге (в костре?) посередине. Светловолосая женщина с лучистыми глазами и ощущение исходящего от неё тепла. Мужчина (лица не разглядеть), крепкий и уверенный в себе. А я — я на ворохе звериных шкур (мягкий и густой мех), и лет мне от силы пять-шесть, и я смотрю на мужчину и женщину (родители?) снизу вверх. Взгляда мужчины я не ощущаю, а вот устремлённый на меня взгляд женщины… Во взгляде женщины тревога… За меня? Обычное беспокойство матери? Нет, тут что-то другое …

… Ночной лес. Темные тела громадных деревьев, ветви которых переплетены где-то там, наверху, в сплошной свод. Багровое пламя большого костра и сосредоточенные лица людей, выхваченные из темноты отсветом пламени. Много людей. Высокая женская фигура, закутанная в длинное одеяние (плащ?). Цвета плаща не разобрать — женщина стоит на самой границе света и тьмы. Ощущение угрозы… Женщина что-то говорит, но смысл её речений тёмен …

… Топот ног — и ощущение боевого азарта. Пальцы правой руки крепко сжимают рукоять топора. А рядом — бегущие люди, горячее дыхание и запах пота, бряцанье оружия. Земля быстро мелькает под ногами, шорох травы, и кажется, что не бежишь, а летишь. Острый холодок — смесь ярости, страха и желания боя. Третий компонент этого коктейля — превалирующий. А впереди — плотная цепь воинов, одетых в железо. Это враги, и сейчас главное — добежать до них!

… Перемешано — какие-то вообще неразличимые картинки (звёзды в чёрной пустоте — а это ещё с какого бока припёка?). Голос… Опасность, большая опасность! Свист летящих копий — и удар. В грудь — слева. Земля встаёт на дыбы и рушится мне на лицо. Тьма …

Виктор открыл глаза. Таня сидела в кресле напротив, расслаблено опустив руки на подлокотники. Она ещё там, но ничего, скоро вернётся. Прерывать же медитацию внешним воздействием не рекомендуется — мало ли что…

— Ну, рассказывай, — попросил он, когда она наконец-то глубоко вздохнула, слегка качнула головой и тоже открыла глаза, — что ты видела?

Совпадений было мало, очень мало, но имевшие место быть поражали своей детальной точностью. Правда, похоже, в том времени они не встретились…

— Послушай, а эта женщина… — спросил Виктор, закончив свой рассказ.

— Какая? У костра?

— Нет, другая — моя мать. Это, часом, не ты была, а?

— Этого я не помню… Нет, вряд ли. Мы с тобой ориентировались на одновременные воплощения, совмещённые во времени или хотя бы минимально разнесённые по срокам. Я видела время более позднее. Средневековье, лет на триста-четыреста позже… Ты будешь смеяться — но я была мужчиной! Я даже чувствую, — она провела ладонью по левому плечу, — тяжесть этого дурацкого железа! Нет, от мод того времени трудно впасть в восторг. У меня был повтор: какое-то горящее поселение, храпящие кони, лязг, крики, запах крови и дыма. И снова та сцена, когда меня убили… Помнишь, я уже рассказывала?

Виктор помнил. У Татьяны была странная фобия — она терпеть не могла, когда в автобусе кто-то стоял позади неё. «У меня ощущение, что это тип за спиной сейчас ка-а-а-к шарахнет меня по темечку, и моя бедная головушка разлетится, как лопнувший арбуз! Бр-р!» — сказала она как-то. И самое интересное, что до причины этого страха удалось докопаться.

Оказывается, ей в обличии рыцаря (или что-то в этом роде) простых и диких времён раннего Средневековья, некий оппонент в споре на полосах заточенного железа взял да и развалил такой полосой — то бишь мечом — голову лихим ударом сзади. С железом тогда обращаться явно умели — не спас даже шлем. Но ещё интересней — фобию удалось излечить. Татьяна несколько раз прокручивала «видеозапись», и сумела всё-таки обернуться за миг до того, как на неё упал роковой удар, и отклониться. После этого она перестала обращать внимание на «типов за спиной».

— Так ты же «переиграла ситуацию». Сколько ж тебя ещё убивать-то можно?

— Прошлого не изменишь, свершившееся — свершилось. Физическую оболочку моего реинкарнационного предка укокошили, это факт. Я просто «сыграла желаемое», зато теперь чувствую себя спокойно. Я только убрала след, но и этого вполне достаточно. А ты, небось, — Татьяна ехидно прищурилась, — не прочь как можно реальнее переиграть ситуацию из юности твоего текущего воплощения, когда ты так и не понял прозрачных намёков оставшейся с тобой наедине девчонки, вёл себя как телёнок, и не произвёл ожидавшихся от тебя очень конкретных действий? Да ладно, ладно, чего уж там…

Виктор смолчал. Развивать эту тему бессмысленно — встретившись в зрелом возрасте, они с Танюшкой продолжали дико ревновать друг друга к прошлому, несмотря на прожитые вместе годы (язык мой — враг мой, понаболтали друг дружке всякого в приступе взаимной откровенности). Вместо этого он встал, скинул футболку и подошёл к зеркальному шкафу.

— Ты чего, Вить?

— Следы, говоришь, — пробормотал он, разглядывая себя в зеркале. — Они остаются не только в памяти, но и на физических оболочках — иногда. Всё взаимосвязано — помнишь?

— Ну и что?

— Иди сюда. Смотри…

На загорелой смугловатой коже груди Виктора, чуть выше левого соска, выделялся светлый ромбик, слегка вытянутый вдоль вертикальной оси. Такие штуки получаются, когда на пляже наклеивают на тело всевозможные нашлёпки — вплоть до вырезанных из бумаги букв. Но они-то забыли когда были на море, где можно вволю насладиться горячим солнцем!

— Это… Это то, о чём ты рассказывал, да? След от…

— Умгу. Наконечники римских метательных копий — пилумов — были гранёными, и в сечении получался почти правильный квадрат. Рана от такого наконечника выглядит именно так. Правда, мне сначала было не очень понятно, почему ромб — ромбовидную прорезь оставило бы копьё с плоским навершием. Но потом я вспомнил … Дротик вонзился мне в грудь сверху, описав в воздухе дугу, а затем под своим весом он чуть опустился, растянув рану.

Таня осторожно провела пальцами по светлому пятнышку — кожа как кожа.

И всё-таки… Совпадение? Или тело помнит?

— Помнит не тело, — Татьяна не удивилась, что муж отвечает ей на невысказанный вопрос: они очень часто думали об одном и том же почти синхронно, — помнит первичная матрица. Хорошая у неё память… А это, — Виктор ткнул пальцем в грудь, — отражение.

— Память… — задумчиво повторила Таня. — Кстати, а ты помнишь ту молодую пару?

— Которая заказывала у нас катер на свадьбу? — уточнил Виктор. Покинув стены своего разваливающегося НИИ, Татьяна теперь на пару с мужем работала в агентстве, занимавшемся организацией всевозможных праздников на воде. — У них ещё венчание в Никольском соборе?

— Да, этих ребят. Ты знаешь, когда я с ними разговаривала, у меня было ощущение, словно я смотрю в зеркало. Поверхность зеркала зыбкая, она колеблется, но это зеркало, и я вижу в этом зеркале… себя! Себя — в облике этой молоденькой девчонки! У неё была царапина на левой руке — и у меня зачесалось кисть в том же месте, на сгибе.

— Помню, — со странной интонацией произнёс Виктор, внимательно глядя на жену. — У меня было точно такое же чувство. Этот парень — я! Или точная моя копия — не внешняя, конечно…

— У них заказ в сентябре. Но я обязательно сделаю им хорошую погоду, хотя чистить небо осенью не так просто. Но для них я уж постараюсь…

— Ничуть не сомневаюсь, что у тебя всё получится, ведьма ты моя любимая! — Виктор улыбнулся и чмокнул Татьяну в нос. — А потом мы с тобой исполним нашу с тобой давнюю мечту — съездим в Мексику. Мне почему-то очень хочется увидеть пирамиды ацтеков… Я бы даже сказал, что мне хочется туда вернуться — хотя мы с тобой там никогда не были.

Последнее было верным лишь отчасти — сам-то Виктор однажды побывал в Мексике (давно, ещё до встречи с Татьяной). Правда, маленький портовый городок Лазаро Карденас, где они простояли под разгрузкой около двух недель, — это не Мехико, раскинувшийся на месте Теночтитлана, древней столицы рухнувшей под мечами испанских конкистадоров империи Анауака. Не было в этот захудалом пыльном городишке ни ступенчатых теокалли, ни капищ языческих богов — единственным намёком на прошлое был шоколад «Монтесума», продававшийся в местных лавочках. Зато была там молодая преподавательница из Мехико, приехавшая на побережье отдохнуть. Её звали Мария (хотя полное её имя было куда длиннее)…

Виктор не знал, что в далёкой стране за океаном растёт девочка по имени Мерседес[56] — дочь Марии. Янь очень часто пересекается с Инь мимолётно с тем, чтобы никогда больше не встретиться. Ничего не изменилось за пятнадцать тысяч лет, прошедших с того дня, как эск Эндар покинул один Юный Мир, в котором осталась спасённая им Лю.[57] Алый Маг-Воитель так и не увидел своего сына, рождённого Лю после их короткой, похожей на вскрик, любви.

* * *

Ключевой мир собственного домена звёздной владычицы Эн-Риэнанты, наши дни

— У меня ощущение, — сказала Селиана, пытливо глядя на появившуюся перед ней Магиню-Мудрую, — что ты хочешь мне что-то сообщить, Помощница.

— Ты права, Глава Синклита, — подтвердила та, почтительно склонив голову. — Есть новости: Разыскиваемые воплощены на Третьей планете системы Жёлтой звезды, и они встретились. Но…

— Что «но»? Договаривай!

— Их две пары — причём равнозначные. Мы, Маги Синклита, проверяли вшестером — разницы между этими двумя парами Предполагаемых практически нет.

— Да, Помощница, — медленно проговорила Верховная Мудрая, — вот это новость… Придётся разбираться самой — хотя бы для того, чтобы объяснить Эн-Риэнанте.

Отпустив Магиню Синклита и оставшись одна в Зале Принятия Решений, Селиана довольно долго размышляла — новость было неожиданной даже для неё, Верховной Мудрой.

«Могу себе представить, какой будет реакция Энны, — мысленно усмехнулась эскиня. — Во всяком случае, восторга такое сообщение у неё явно не вызовет. Тем более что объяснить подобный феномен затруднительно — можно только предполагать. Скорее всего, это опять какой-то фокус Тонкого Мира — нечто похожее на историю жрицы Танит, только на другом уровне».

Сосредоточившись, Селиана позвала и тут же услышала мыслеответ Эн-Риэнанты — похоже, Звёздная Королева ждала зова Главы Синклита.

— У тебя новости, Мудрая?

— Да, Королева.

— Хорошие или плохие?

— Важные, Королева.

Хроночасть восьмая. Галактиане

Глава семнадцатая. Следящие извне

Около ста земных лет назад…

— Можно считать, что одна из важнейших ступеней Плана выполнена. В Выбранной стране уже началась и развивается смута — по вполне естественной схеме. Нам остаётся только правильно использовать ситуацию, чтобы аборигены поверили и полностью приняли происходящее за желаемое, за то, к чему они стремились веками и тысячелетиями.

— Вы правы, поражение Выбранной страны в войне с Островной империей выглядит абсолютно закономерным. Хранители ничего не заподозрили. Но есть ещё один фактор.

— А именно?

— Скачкообразное техническое развитие Юной Расы этого Мира привлекло к нему повышенное внимание галактиан. Я считаю нецелесообразным, более того, вредным для Плана Проникновения расширение контактов Технодетей и аборигенов Третьей планеты. Если Третья окажется в сфере влияния Технолидеров, в сфере их экспансии и интересов, это может внести малопредсказуемые возмущения. Ценностные ориентиры туземцев могут измениться, и накопленная их эгрегорами ментальная энергия израсходуется совсем на другие цели, нежели предусмотрено Планом. Но беда в том, что мы по-прежнему — всё из-за тех же Звёздных Владычиц — не можем действовать в этом секторе Познаваемой Вселенной силовыми методами…

— Я понял. Твои опасения вполне резонны. Что же касается способа воздействия… Звездолёты, даже такие совершенные, как галактические крейсера Технодетей, иногда имеют обыкновение терпеть аварии по вполне естественным причинам. Открытый космос полон опасностей, не так ли?

— Я тоже понял.

Майор Мегадер и один из его Лейтенантов прервали контакт. Мысли чёрных эсков быстро превращались в дела, минуя никчёмную стадию слов.

* * *

Громадное тело крейсера Дальней Разведки висело в чёрной пустоте, среди пылающих холодным пламенем звёзд. Нет, корабль не был неподвижен, он стремительно нёсся, глотая пространство, но из-за отсутствия близкорасположенных ориентиров, за которые глаз мог бы зацепиться и отметить быстроту бега крейсера, казалось, что огромное техническое сооружение застыло и никуда не перемещается. Изменения в рисунке светил накапливались со временем, из чёрных глубин всплывали новые небесные тела; и только тогда становилось ясно, что звездолёт не замер, а мчится куда-то — к цели, ведомой лишь его создателям.

Крейсер вышел из гиперпространства на периферии Галактики, оставив позади добрую половину её звёздных скоплений. Интересы Технолидеров в основном сосредоточивались в центре Галактики, вблизи её ядра, там, где плотность энергии и обитаемых миров наиболее высока. Экспедиции на окраины снаряжались нечасто, да это и понятно — галактическая провинция малопримечательна, Разум там очень и очень редок, тем более такой Разум, которые сумел достичь чего-то значительного — по галактическим меркам. Иногда звёздные крейсера могущественнейшей цивилизации Галактики совершали в космическую глушь плановые рейды, выбрасывали эскадрильи скаутов, фиксировали происшедшие за годы и века изменения, освежали информацию, и… всё.

Но на этот раз ситуация была несколько иной. Именно на Окраине, там, где, как правило, никогда не случалось ничего достойного внимания, разведчики отметили бурный, взрывоподобный рост уровня технического развития гуманоидной расы. За какие-то сто местных лет аборигены одной ничем особо не примечательной планеты овладели паром и электричеством, вступили в эпоху воздухоплавания и радио и уже подбирались к секретам атомной энергии. Технические прогнозы предрекали (если подобный темп роста сохранится) скорый выход обитателей Третьей планеты системы Жёлтой звезды в космос. С подобным обстоятельством следовало считаться, и поэтому галактический крейсер и направлялся сейчас к Жёлтой звезде — к Орете Зет, как она именовалась в звёздных каталогах Лидеров.

Конечно, принимать решение о вхождении этого мира в галактический союз миров ещё преждевременно, но контролировать столь стремительно развивающуюся расу необходимо уже сейчас. Технолидеры всегда очень внимательно отслеживали взрослеющие техногенные цивилизации в пределах Галактики — это было правилом, и правилом непреложным. А уж если речь идёт о лавинообразном скачке уровня Знания, то подобное (весьма редкое, надо отметить) явление тем более не может игнорироваться.

Терэтис имел коды различия капитана сверхбольшого уровня заслуженно. Их принесли ему семьдесят два года полётов по всей Галактике — вдоль и поперёк — и терпеливое восхождение по служебной лестнице. В былые времена такое звание было добавлено в табель о рангах звёздного флота Технолидеров, когда в составе его появились дредноуты — корабли, специально предназначенные для боя, и только для боя. Был у капитана Терэтиса и боевой опыт, полученный в стычках с Разбойниками и особенно при подавлении мятежа Отрицателей — бессмысленного с точки зрения логики, но весьма кровавого мятежа.

Любой звездолёт Дальней Разведки галактиан — совершенное творение Разума — был конструкцией многофункциональной, с равным успехом применимой и для перемещения, и для исследования, и для созидания, и для разрушения. Корабли Технолидеров, сталкиваясь с Неведомым, либо познавали его, либо подавляли своей мощью опасную противостоящую мощь, либо — если встреченная опасность превышала определённый предел — отступали с тем, чтобы известить о загадочном новом (а если надо, то и вернуться с подкреплением). Масштаб решаемых задач определяется лишь энерговооруженностью данной конкретной технической единицы — таков один из общих принципов Дальней Разведки.

Но когда разразилась грандиозная галактическая война — внутри самой цивилизации галактиан, война между Сокрушающими и Созидающими[58], - то появилась необходимость создания именно боевых кораблей. Для этих звездолётов приоритетной — и единственной — задачей сделалось разрушение материальных объектов противника и боевая устойчивость к его ответным ударам. Война стара, как сама Вселенная, — она породила дредноуты (точнее, извергающие разрушение звёздные титаны — по имени первого корабля такого типа).[59]

После окончания Галактической Войны дредноуты стали ненужными — или почти ненужными. Какое-то количество их сохранилось в законсервированном состоянии — как памятники минувшего и… на всякий случай (и случай такой действительно представился, и не раз). А вместе со «звёздными титанами» сохранилось и звание капитана сверхбольшого ранга — как некий исторический рудимент и дань славным традициям прошлого.

Терэтису (тогда он был ещё капитаном среднего ранга) довелось быть на одном из «титанов» вторым помощником командира во время разгрома секты Отрицателей, которые считали Разум тяжкой болезнью жизни, подлежащей излечению только самым радикальным, хирургическим методом — уничтожением любых разумных существ в Галактике. Сектанты оказались опасным противником, и бои с ними зачастую были тяжёлыми.

В ходе этих боев капитан смог оценить поистине чудовищную мощь, таящуюся в корпусах дредноутов, — «титаны» превращали в метеоритные обломки планетарные и орбитальные базы мятежников с такой же лёгкостью, с какой кузнечный молот дробит хрупкое стекло. Несмотря на всю присущую офицерам Галактического Флота выдержку, капитан Терэтис содрогнулся, на миг представив себе, что же творилось много-много лет назад, когда чрево Галактики терзали сотни и тысячи таких техногенных монстров из противостоящих космических эскадр.

Нет, Дальняя Разведка — это куда интереснее! Новые миры, новые дороги, вечный зов Неведомого… Командуя крейсером, Терэтис ощущал себя на своём месте: «Расправивший крылья» — славный корабль, надёжный и быстрый, способный посетить любой уголок Галактики. Дредноут — это рыцарь в тяжёлом вооружении, чьё назначение и призвание — бой, и ничего кроме боя; крейсер — следопыт-охотник, пусть даже умеющий пользоваться своим коротким мечом и луком со стрелами. Но звание капитана сверхбольшого ранга оказалось полезным — оно позволяло Терэтису совмещать должности командира крейсера и начальника экспедиции, что добавляло независимости при принятии важных решений.

Приказ идти к Орете Зет капитан Терэтис принял с удовольствием. Учитывая важность предстоящего рейда на Окраину, подобное назначение можно было с полным основанием считать признанием заслуг и опыта галактического капитана. Первоначально предполагалось направить в рейс два крейсера, но в последний момент случилось непредвиденное: на «Рьяном-17» сошёл с ума центральный управляющий компьютер корабля и попытался выйти из повиновения — едва удалось его усмирить. Неприятный факт и опасный, но такое порой происходило, несмотря на все принимаемые Творителями Машин меры предосторожности.

Экспедицию намеревались задержать, но Терэтис сумел доказать первому адмиралу Зет-сектора, что справится и в одиночку. «Расправивший крылья» новейший корабль, прекрасно оснащённый и к тому же снабженный специальной аппаратурой ментальных контактов, что крайне полезно при встречах с разумными существами иных планет. Сто пятьдесят пять членов экипажа, тридцать шесть бортовых скаутов, энергоёмкость восемьсот сорок три тысячи единиц (обычно у типовых крейсеров пятьсот-шестьсот тысяч), что даёт возможность пересечь всю Галактику в гиперпрыжке из конца в конец.

Корабль полностью автономен и может действовать в отрыве от планетарных баз неопределённо долгое время — конечно, при отсутствии несамовосстановимых повреждений закритического уровня. Но это уже забота капитана не допустить подобных повреждений вверенного ему крейсера.

Понятно, что «Рьяный-семнадцатый» лишним не стал бы (два корабля всегда лучше одного), но… зачем с кем-то делиться славой? Настоящий офицер во все века честолюбив — а как же иначе? И даже предельно прагматичное общество галактиан-Технолидеров принимало это обстоятельство как данность.

* * *

Обычно — за редкими исключениями — Носители Разума руководствуются в своих поступках логикой, а именно: зачем и почему предпринимается то или иное деяние. Мотивы могут быть самыми разными, но они непременно объяснимы с точки зрения принятых этими разумными существами ценностей.

Первобытные кланы боролись за охотничьи угодья, где никто больше не смеет добывать пищу, — иначе род не выживет. Кочевые племена дрались насмерть за пастбища для скота, земледельцы сражались за плодородные земли. Цари затевали опустошительные походы для захвата рабов и для расширения своих владений. Мореходы пересекали океаны не только из-за вечной тяги Разумных к познанию Непознанного, но и для присоединения к метрополиям заморских территорий со всеми их возобновляемыми и не возобновляемыми ресурсами.

Беспощадность к себе подобным другим диктовалась не только необходимостью выживания своих, но и эгоистическим желанием жить лучше за чужой счёт — всё равно на всех не хватит. Причём понятие «лучше» менялось с течением времени, и интерьеры вилл нефтяных миллиардеров затмевали варварскую роскошь дворцов средневековых деспотов.

Совершенствуясь в течение многих тысячелетий, минувших со дня первого выхода древних галактиан в космос, цивилизация Технолидеров распространилась практически по всей Галактике и заняла главенствующее — в полном соответствии с самоназванием этой расы Разумных — положение среди подростковых цивилизаций (как гуманоидных, так и негуманоидных), идущих по техногенному пути развития.

На первых порах при встречах с другими имели место конфликтные ситуации и даже вооружённые стычки, но до серьёзных войн (если не считать войну между самими же Лидерами) дело не дошло. И объяснялось это отнюдь не чрезмерным миролюбием галактиан или их высокой этикой (нравственные императивы Технолидеров не очень отличались от общепринятых среди прочих Юных Рас), а кардинальным изменением системы ценностей общества галактиан.

Поистине неоценимое по значимости техническое открытие — изобретение генератор-аккумулятор-эмиттера (ГАЭ) — открыло галактианам практически неограниченный доступ к Мировой Энергии. Получение неисчерпаемого энергетического источника не только сделало Технолидеров именно Лидерами, настоящими хозяевами Галактики, но и перевернуло всё общественно-экономическое устройство их цивилизации.

Океан Мировой Энергии — одна из форм бытия всего Сущего — подобен обычному водяному океану в любом из обитаемых миров. Зачерпни из него ведром в любом месте — следа не останется, водная гладь сомкнётся. А вода, пройдя все стадии её использования и поддержав жизнь, вновь вернётся в океан. Всё зависит от ёмкости и удобства ведра (если ты умелец, так поставь насос и поливай свои грядки да радуйся урожаю). Вот так примерно и вышло, как только галактиане сумели создать ГАЭ.

Все прежние источники энергии обесценились. Зачем нужны планеты с их полезными ископаемыми, коль скоро всё можно получить в любом месте, используя новейшие методы синтеза, обеспеченные таким энергоисточником? Пресловутое жизненное пространство? Так в космосе более чем достаточно места не то что для миллиардов — для триллионов и триллионов Разумных! На межзвёздных каменных глыбах и на искусственных планетоидах любых размеров с установленными на них мощными ГАЭ условия обитаемости можно создать самые комфортные — живи да радуйся! Высочайшая техногенная цивилизация, пересыщенная совершеннейшими машинами, не нуждалась ни в наёмных работниках, ни тем более в рабах и слугах, — так зачем стремиться кого-то там покорять и завоёвывать?

Соперничество из-за власти? Монопольное владение ГАЭ обеспечило Технолидерам подавляющее военное превосходство над всеми прочими цивилизациями Галактики, уже вышедшим на межзвёздную арену, — все они, так или иначе, влились в общую унитарную структуру. До других звёздных островов-галактик (где существовали свои первые) и до параллельных миров Лидеры пока не добрались (Маги Высших Рас — прежде всего Звёздные Владычицы — ещё не пришли к единому мнению по вопросу готовности Юной технической Расы сделать подобный шаг). Опасность — как показал горький опыт — таилась скорее внутри самого сообщества галактиан. Ведь всегда и везде находились — и будут находиться — Носители Разума, которым тесны любые установленные рамки и не нравится существующий порядок, каким бы он ни был.

Технолидеры продолжали свои межзвёздные экспедиции и расширяли их сферу (остановившись, любое общество разумных существ неизбежно начинает деградировать), но изменились движущие стимулы. Обретение нового Знания — да, а захват и покорение — какой в этом смысл?

Но оставалась вероятность появления на галактических просторах нового соперника, который очень даже мог попробовать отобрать пальму первенства у галактиан, — а они к ней так привыкли за относительно безмятежные тысячелетия. Поэтому Технолидеры не спускали глаз со всех уже заявивших о себе Юных Рас и с тех, кто ещё только намеревался (пусть даже бессознательно) сделать это. Поэтому Лидеры отнюдь не спешили поделиться с подростками своими собственными достижениями — зачем?

Братья по разуму братьями, но пусть уж будут старшие и младшие братья — так спокойнее. Детишек можно выпустить из песочницы, пусть они побегают на зелёной лужайке, но — под присмотром! Вот подрастут, воспримут и правильно поймут установки старших, тогда и им найдётся место в общей системе.

Эски придерживались по отношению к галактианам точно такой же линии поведения и не стремились к прямым контактам с ними, хотя и не мешали. Единственное активное действие, которое предприняли Хранители — это сокрытие от чрезмерной любознательности Технолидеров Мира Памяти Шоэр и ещё одной планеты, обитатели которой делали свои собственные первые робкие шаги по магическому пути. Каждому — своё.

Гордящиеся своими техническими достижениями галактиане даже не подозревали, что рядом с ними (и в то же время бесконечно далеко) обитают иные разумные существа, домом которым служит не одна какая-то планета, звёздная система или даже галактика, но вся эта многомерная Вселенная со всеми её бесчисленными смежными измерениями и Мирами. И для этих сверхсуществ — эсков — Технолидеры были всего лишь Технодетьми.

* * *

Голубой шар Третьей планеты системы Ореты Зет занимал большую часть передней полусферы наблюдения корабля с гордым именем «Расправивший крылья». Звездолёт приближался к цели своего долгого пути через половину Галактики. Весь экипаж, занявший места по расписанию готовности, составлял сейчас единое целое с управляющими Машинами. Сканеры прощупывали окружающее пространство, незримая завеса силовой брони одела корпус, а эмиттеры готовы были в долю секунды метнуть в любом направлении поток испепеляющей энергии, способный разрушить крупный астероид. Крейсер может адекватно отреагировать на любую неожиданность — так, по крайней мере, считали его создатели.

Стандартная процедура разведывательных рейдов отработана тысячелетиями. Базовый корабль зависает на безопасном удалении от рассматриваемого объекта и выбрасывает рой скаутов — лучше потерять часть, нежели целое. Разведчики стаей гончих «обнюхивают» всё окрест, входят — в случае необходимости — в плотные слои атмосферы и непрерывно передают разнообразную информацию на борт корабля-матки. Могучий электронный мозг крейсера впитывает эти сведения, анализирует, сравнивает с уже имеющимися данными. Всё новое параллельно фиксируется в памяти центрального корабельного компьютера и в памяти компактной капсулы, способной самостоятельно перемещаться в гиперпространстве в соответствии с заранее заданной программой. Случись что с кораблём — и капсула автоматически метнётся прочь, унося с собой самое ценное. Добытое Знание не должно быть утеряно.

Терэтис, как и положено капитану в ответственейших ситуациях, находился в центральном посту. Командир «Расправившего крылья» лично отрегулировал соотношение плотной и полевой форм материи в конструкции наиболее ответственных узлов крейсера, исходя из допущения возможного активного противодействия Неведомого — лучше переоценить степень опасности, чем недооценить её. Ребёнок может по неосторожности и камнем ударить… Хотя, по последним данным, подходящих «камней» у этих детей вроде бы нет — пока ещё нет.

Своих подчинённых капитан сверхбольшого ранга слышал непрерывно — чувства живого существа обострялись и усиливались Машинами. Лейтенанты, командиры постов ГАЭ, и мичманы, пилоты скаутов, информировали капитана о своей полной готовности к любым действиям, предусмотренным Уставом Дальней Разведки — и к непредусмотренным таковым тоже. Со старпомом они налетали вместе один Бог Галактики ведает сколько и ощущают друг друга великолепно — чуть ли не до полного слияния личностей. Трудновато только с психоаналитиком-менталистом — но это, наверно, оттого, что она — женщина.

К женщинам Терэтис относился, мягко говоря, не слишком приязненно, и был далеко не одинок в этой своей пристрастности. Замкнутая каста офицеров звёздного флота крайне неохотно принимала женщин, несмотря даже на то, что в критических ситуациях они зачастую оказывались эффективнеемногих мужчин.

Капитан Терэтис полностью разделял установившееся мнение, что Дальняя Разведка и женщины — понятия несовместимые. Когда годами балансируешь на острой грани риска (а грань эту не затупило всё техническое могущество галактиан), то отвлекающие посторонние раздражители ни к чему. Командир «Расправившего крылья» возражал против включения оператора-женщины в состав экспедиции, однако лучшей кандидатуры для обслуживания экспериментальной аппаратуры не нашлось.

Терэтис подчинился прямому приказу, однако сохранил в глубине души стойкую уверенность, что галактианка добилась своего за счёт несколько иных своих способностей, нежели чисто профессиональных. Впрочем, достаточно было беглого взгляда на Келлу (так звали единственную женщину в экипаже крейсера), чтобы почувствовать все основания для такой уверенности — яркими женскими достоинствами природа явно не обделила эту дочь звёздной расы. Хотя специалистом Келла была очень хорошим, и этого Терэтис не мог не признавать.

Вот и сейчас, стоило капитану инициировать приказ на пост ментального поиска, как Келла тут же начала поэтапную активацию сложнейшей аппаратуры, управляемой гибким сознанием живого существа. Красиво работает девочка с этой технической новинкой, ничего не скажешь…

Так… Уровень аккумулированной энергии… Плотность её в окружающем крейсер пространстве… Флуктуации… Напряженность линейности (это на случай аварийного ухода в гипер)… Располагаемая энергия в импульсе залпа… Степень маневренности крейсера… Расположение и конфигурация ближних материальных объектов (кроме самой Третьей)… Поток излучения Ореты Зет…

Цепочки символов бежали по псевдоэкранам, материализованным перед глазами капитана прямо на фоне звёздного неба. Всё нормально. Пора запускать скауты.

— Двадцать второму, двадцать четвёртому, двадцать седьмому («Для этого пилота вылет будет всего вторым реальным» — автоматически отметил капитан, помнивший всё, что касалось его подчинённых), двадцать девятому… Тридцатому и одиннадцатому: задача — симметричный поиск с орбитальным снижением.

Никаких толчков не последовало, но командир видел — скауты ушли нормально. Шесть блестящих искр брызнули во тьму вечной ночи по направлению к голубому лику Третьей планеты.

— Крейсер — разведчикам: возврат через двадцать пять.

— Принято. — Шесть ответов пришли почти синхронно, и Терэтис позволил себе чуть расслабится, переключая внимание.

— Ментальный пост!

— Внимаю, командир.

«Красивый у неё всё-таки голос, хотя канал мысленной связи и не передаёт всех оттенков его звучания… Отставить, капитан, ты не в игре „Угадай, хочу ли я тебя?“»!

— Данные? — напомнил Терэтис.

Вообще-то в подобном напоминании Келла абсолютно не нуждалась. Случись что достойное внимания, вся информация об этом факте уже была бы выложена на экранах. Просто Терэтису отчего-то захотелось пощекотать своё самолюбие и лишний раз напомнить этой даме (а заодно и всем прочим), что на борту крейсера есть капитан, и что он не дремлет.

— Прямая параллельная ретрансляция менталоскопирования на центральный, капитан.

Можно подумать, что он вот так запросто сможет разобраться в этих хитроумных кривых причудливой формы! Вот же бестия…

— Аппроксимацию! — резко бросил старый галактический волк.

Мельтешение перед глазами сменилось куда более простым и понятным отображением градиента ментальной энергии по территориям Третьей планеты. А вот это уже интересно…

Само понятие «ментальное поле» появилось сравнительно недавно, как продолжение попыток встроить мыслительную деятельность в рамки общей теории поля в качестве частного случая. К единому общему выводу учёные Технолидеров так и не пришли (кое-кто — та же Келла, насколько было известно Терэтису, — пытался прицепить к процессу научных изысканий совершенную мистику), но результатом долгих споров и поисков явилась эта самая экспериментальная аппаратура, прошедшая испытания пока только в полигонных условиях. Причём эффективность работы «менталоискателя», как его окрестили, в огромной степени почему-то зависела от личности оператора. Объяснения этому странному факту не нашлось, и его просто приняли во внимание.

Насколько капитан мог судить по менталограмме, мыслили обитатели Голубой планеты очень даже интенсивно (как будто это и так непонятно, без всяких там дополнительных устройств — стоит только взглянуть на уже созданное аборигенами!). Но вот распределение ментальной активности…

Если верить приборам, максимальный всплеск отмечался над самым крупным из планетных материков, там, где располагалась одна из крупнейших стран этого мира. Причём дело не в количественной характеристике, а в качестве ментального поля. Пик на экране вырисовывался внушительный, но какой-то рваный и неустойчивый, словно горный кряж, сотрясаемый сильнейшими подземными толчками. Что бы это значило? Если аппаратура просто-напросто пишет чушь в силу своей недоделанности, то почему именно здесь, в этом месте?

— Командир…

«Это мне кажется, — мелькнуло в сознании Терэтиса, — или голос нашей красавицы действительно чуть дрогнул?»

— …в ментальном поле Большого континента планеты отмечено что-то нетипичное. Предполагаю, что мы имеем дело с наложением, то есть на мысли обитателей Третьей накладывается ментальное излучение от некоего постороннего, привнесённого источника. С подобным мы никогда раньше не встречались. Я…

Голос оператора на миг смолк, но тут же зазвучал снова — по-прежнему бесстрастно и холодно.

— Ментальные эманации данной страны определённо интересны, командир. Но на таком удалении слишком сильные помехи. Я бы не прочь познакомиться с этим феноменом поближе.

Старый звёздный навигатор, один из опытнейших ветеранов флота Дальней Разведки Технолидеров, капитан сверхбольшого ранга Терэтис почему-то не счёл сделанное в столь вальяжной форме — «Я бы не прочь познакомиться», а не «Прошу вашего разрешения» или «Мне кажется целесообразным» — заявление (да ещё сделанное женщиной!) дерзостью и нарушением всех уставов, норм и традиций. Вместо этого он помедлил несколько мгновений, словно собираясь с мыслями (хотя обычно решения принимал молниеносно), и отдал приказ:

— Всем скаутам: вернуться на борт. Немедленно. Маневровым постам: сближение с планетой до стационарной орбиты с последующим снижением в районе Большого континента. Не исключена возможность посадки на поверхность Третьей в случае положительной оценки предполагаемого результата такого действия. Энергоблокам: выдать оптимальные варианты расхода-пополнения энергии. Ментальный: непрерывный контроль над всеми составляющими мыслительного поля планеты.

— Принято, капитан.

Если бы Терэтис мог заглянуть в ментальный отсек непосредственно, его ошеломило бы увиденное там. Келла бессильно откинула голову на спинку повторяющего контур тела кресла, глаза её были закрыты, а по лицу растеклась холодная бледность. Галактианка умерла, но на полукруглом пульте перед ней продолжали бойко перемигиваться разноцветные огоньки, и уходили в центральный пост симулированные успокоительные сигналы: всё нормально, всё нормально, всё нормально… Нельзя всецело полагаться на приборы.

* * *

— В дополнение к потенциальной опасности визита Технолидеров к Жёлтой звезде появилась опасность непосредственная: им неожиданно удалось нащупать нечто для нас крайне нежелательное — они засекли отзвук Чёрного Потока. Кто мог ожидать такого от Технодетей! К счастью, мы были рядом и вмешались немедленно. Теперь форсированное воздействие уже просто необходимо.

— Но если вы открыто атакуете крейсер, Валькирии тут же…

— Полагаю, что к этой крайней мере прибегать не придётся. В продиктованном командиру корабля месте возможной посадки на поверхность планеты располагается сильная магнитная аномалия. Обычное природное возмущение, но если его чуть-чуть подтолкнуть…

* * *

Галактические крейсера Дальней Разведки очень редко садятся на планеты — только в исключительных случаях. Обычно же в этом нет никакой необходимости, коль скоро под рукой свора скаутов. Но в принципе капитан Терэтис был прав: ведь менталоискатель на скаут не перенесёшь. Все нужные меры предосторожности приняты, оценка степени возможной угрозы со стороны Третьей близка к минимальной. И Келла права — аппаратура пишет что-то явно загадочное, а какой разведчик в этом случае уйдёт ни с чем, даже не попытавшись получить ответ на вопрос?

Яркий блеск звёзд чуть померк — его приглушила дымка верхних слоёв атмосферы. Можно было бы сделать вокруг планеты несколько витков, снижая скорость постепенно, но Терэтис почему-то (снова почему-то!) решил, что надо спешить и погасил разбег за счёт дополнительного расхода энергии, в избытке запасённой аккумуляторами крейсера. Капитан не знал (и не мог знать!), что торопливо наброшенное на ментальный пост заклинание Чёрных гасло, а подпитывать заклятье Разрушители не рискнули: они заметили появившиеся на стыке измерений патруль Алых и боевую семёрку Хранительниц — пора было уходить.

«Расправивший крылья» шёл на посадку. Место было выбрано правильно: безлюдные леса в малообитаемой части страны, ментальное поле которой вызвало такой интерес у Келлы. Риск быть обнаруженным невелик, а если ещё к тому же принять соответствующие превентивные меры… В конце концов, так ли уж много времени нужно аппаратуре ментального контакта, чтобы при отсутствии помех и при заглушенных маршевых двигателях провести полное сканирование и подробно записать всю интереснейшую информацию? А уж расшифровывать её и разбираться будет не экипаж и не здесь. Их дело — добыть и доставить.

Крейсер шёл над планетой вместе с наступающим днём. Преобладающим цветом внизу сделался зелёный с редкими коричневыми пятнами гор и синими прожилками рек. «Поломаем мы им деревья…» — подумал галактианин.

— Конфигурация ментального поля несимметрична, — прозвучал доклад оператора. — Но если музыка звёзд становится неслышной, то изыскания целесообразно прекратить…

«Бред какой-то…» — мелькнуло в голове капитана.

— Ментальный пост!

— А мы, идущие, иногда спотыкаемся…

— Келла!

— Нерешённые задачи могут остаться нерешаемыми навек…

Терэтис активировал канал аварийной связи. Узкий энергетический пучок прошёл сквозь оболочку отсека ментального контроля, и капитан увидел всё.

— Первый, седьмой, пятый ГАЭ! — немедленно приказал он. — Семьдесят процентов на коррекцию траектории! Отрыв!

«Расправивший крылья» изменил курс, но продолжал снижаться по инерции, подчиняясь законам физики. Резко бросить всю располагаемую мощность на двигатели командир не мог — никакая техническая конструкция такого не выдержит. И в этот миг сознание капитана Терэтиса обожгло.

— ГАЭ-первый, неконтролируемый выброс энергии! — лейтенант-энергетик явно был близок к панике. — Процесс нарастает по экспоненте! Сбой в силовых полях управления безопасной аккумуляцией!

В последние отведённые ему доли мгновения бытия галактианин увидел, как лопнула силовая плёнка, смирявшая буйную ярость пленённой Мировой Энергии в материальном коконе ГАЭ номер один. Её, этой энергии, хватило бы, чтобы превратить в горячий пепел любой крупный город Третьей планеты, но — к счастью для её обитателей — выплеснулась она там, где крупных поселений не было…

Вместо одного из лучших крейсеров Технолидеров, красы и гордости флота Дальней Разведки в небе вспыхнул гигантский огненный шар.

…30 июня 1908 года в семь часов утра тайга на Среднесибирском плоскогорье, в верховьях реки Подкаменная Тунгуска, недалеко (по сибирским масштабам) от торговой фактории Вановара содрогнулась. На грешную землю снизошёл бог Агды — так считали эвенки. Сошествие бога было весьма грозным и впечатляющим: взрывная волна полностью сожгла лес и редкие хижины в радиусе от пяти до семи километров и вывалила деревья еще на 25–30 километров. За восемьсот вёрст от эпицентра кондуктор остановил поезд, подумав, что в паровозе что-то взорвалось, а загадочное оранжевое свечение было видно даже в Западной Европе. Воздушные волны, дважды обогнувшие земной шар, были отмечены практически всеми геофизическими обсерваториями, функционировавшими в 1908 году.

В Штабе Галактического Флота так и не узнали, почему капитан Терэтис принял нестандартное решение и даже о том, что случилось с «Расправившим крылья». Голубые Маги знали об этом, но информировать Технодетей о деталях вовсе не собирались — хотя бы потому, что обстоятельства гибели звездолёта показались им несколько странными.

Гиперкапсула успела отделиться от умиравшего в огне корабля, но цели своей она почему-то не достигла — что-то ей помешало. Бывает. Ведь даже брошенная в океан после кораблекрушения бутылка с посланием может утонуть. Или прибой разобьёт хрупкий сосуд о прибрежные скалы…

* * *

Благообразно седой человек, сидевший за огромным письменным столом, заложенным аккуратными стопками книг и журналов и увенчанным монитором компьютера, прямо-таки излучал уверенность, приобретённую за десятилетия споров со своими учёными коллегами на самые разные темы; диспутов, в которых эрудиция и логика зачастую пасуют перед апломбом общепризнанного авторитета. Хотя и с логикой, и с эрудицией у этого человека явно было всё в порядке — профессорское звание обязывает.

Его молодой (точнее, неопределённых лет) собеседник почтительно ждал, что скажет мэтр. Лицо молодого человека выглядело несколько странно: казалось, черты его подёрнуты тонкой плёнкой текучей воды и всё время неуловимо меняются. Впрочем, мало ли что может показаться. К тому же гость учёного был журналистом, а это, как известно, профессия очень нервная.

— Я очень внимательно прочитал всю подборку ваших материалов, — чуть вальяжно произнёс профессор, заинтересованно-доброжелательно оглядывая своего гостя. — Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня этаким брюзгой-скептиком или замшелым ортодоксом, неспособным взглянуть на вещи не предвзято…

— Что вы, — поспешил вставить его визави, — я вовсе так не думаю! Ваше мнение для меня чрезвычайно важно, поэтому-то я именно к вам и обратился.

— Моё мнение… — хмыкнул мэтр. — Извольте: все эти следы пришельцев — чистейшей воды натяжка! Мы подгоняем непонятное под наши привычные стереотипы. Вот, смотрите, некий исследователь обнаружил в песчаниках пустыни Гоби рифлёный отпечаток, чертовски похожий на рисунок, оставляемый подошвой ботинка астронавта. Но никому отчего-то и в голову не пришла очень простая мысль: а почему это вдруг сверхсовершенное существо, пересёкшее немерянные звёздные бездны, непременно должно быть обуто в ботинки?

Его собеседник почтительно молчал.

— Или пробитые пулями, — седовласый ловко выудил из стопки бумаг распечатку с фотографиями, — допустим, действительно пробитые пулями, а не прогрызенные каким-нибудь червём-костоедом, — черепа неандертальца и древнего бизона, коим от роду сто тысяч лет… Ну неужели в арсенале межзвёздных путешественников не нашлось ничего более эффективного, чем огнестрельное оружие? Дорогой мой, вы можете представить себе пресловутого гуманоида, вылезающего из летающей тарелки в модной обуви и помахивающего при этом кремнёвым мушкетоном?

Журналист по-прежнему хранил молчание — он слушал.

— Далее, — профессор снова зашелестел бумагами. — Вот: сооружение древних мегалитических построек также приписывают инопланетянам — у предков наших не было подъёмных кранов и гидравлических домкратов. А я задам простой вопрос: что, разве пришельцам нечем больше было заняться на неведомой планете, кроме как воздвигать храмы местным божествам? И потом, как показали последние изыскания, древние прекрасно обходились обыкновеннейшими рычагами и катками при перемещении тяжестей.

— Это вы о тех остроумных опытах, в которых кирпич передвигали за ниточку при помощи сооружения из спичек? — робко подал голос молодой человек.

— Именно! Далее, все эти леденящие душу рассказы похищенных чужепланетными летательными аппаратами о том, что с ними проделывали большеголовые зеленокожие исследователи. Какие-то шприцы, шланги, лабораторные столы и прочие бормашины… Ну чушь ведь! Уже сейчас в медицине широко применяются бесконтактные методы изучения организма и диагностики — УЗИ или даже старый добрый рентген! Так с какой стати, — мэтр внушительно покачал головой, — галактическим визитёрам потрошить местных жителей инструментарием, куда больше смахивающим на пыточный? Как там высказалась некая дама, якобы побывавшая на борту космического аппарата альенов: «Мне воткнули в пупок иглу, и я поняла, что это тест на беременность»! Изумительно, право…

— Значит, вы полностью отрицаете возможность существования Чужих, не говоря уже о контактах с ними? — попытался перехватить инициативу журналист.

— Я отрицаю примитивизацию явления. Цивилизация, способная к межзвёздным перелётам, неизбежно достигнет и высокого уровня прочих технологий — тут дробовикам и шприцам места не останется. Вряд ли существуют гуманоиды, владеющие атомной энергией, но использующие гужевой транспорт и охотящиеся при помощи лука и стрел. И кроме того, — голос профессора заметно построжел, — учёные опираются на строгие, научно доказанные факты, а в данном случае мы с вами не выходим за рамки допущений типа «вероятно», «может быть», «не исключено». Конечно, «Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам», но мало ли что может присниться! — и профессор посмотрел на журналиста по-прежнему доброжелательно, однако снисходительно.

— Но ведь, — не сдавался тот, — если принять за основу широко известный постулат о вечности и бесконечности Вселенной, то можно принять на веру и высокую вероятность существования иного Разума!

— На веру, — веско произнёс мэтр, — учёный ничего принимать не должен — оставьте это служителям многочисленных религиозных культов. Вот когда я подержу в руках кусок обшивки того самого «летающего блюдца», о которых столько твердят, вот тогда…

— А вам не кажется, — молодой человек позволил себе перебить учёного, — что мы просто привыкли считать себя венцом творения и пупом Мироздания — это так греет и так подкармливает наше чувство собственной значимости? И потом, научный прогресс всегда опирается на гипотезы, какими бы невероятными они не выглядели на первый взгляд.

— С этим я могу согласиться, — благодушно изрек хозяин. — Но гипотезы или строго подтверждаются, или без сожаления отбрасываются. Кстати, не хотите кофе? От нашего с вами диспута пересыхает в горле.

— Нет-нет, благодарю вас, — поспешно отказался журналист, — у меня, знаете, какая-то странная аллергия к этому напитку.

— Это в ваши-то годы? — удивился профессор. — Тогда я, с вашего позволения… — Он наполнил изящную маленькую чашечку дымящейся тёмной жидкостью из миниатюрного аппарата, стоявшего на невысокой тумбочке — в воздухе вкусно запахло свежезаваренным кофе высокого качества. Мэтр поднёс чашку к губам, с видимым наслаждением сделал пару глотков, поставил чашку перед собой и вернулся к прерванной беседе.

— Хорошо, давайте попробуем исходить из «может быть». Если допустить, что Чужие всё-таки существуют, и не только существуют, но и наблюдают за нами, то возникает множество вопросов. И самый главный, ключевой вопрос: а не могут ли Они быть для нас опасными, верно?

Журналист молча кивнул.

— Что ж, коль скоро мы с вами ступаем на зыбкую почву предположений, то прежде всего мне хотелось бы отметить следующее: как я уже говорил, я категорически против примитивизации. Хотя корни этой примитивизации объяснимы: мы наделяем незнакомое привычными нам чертами. Когда-то неопознанные летающие объекты отождествлялись со всевозможными огненными колесницами, с воздушными галерами — с вёслами! — с любыми транспортными средствами, уже известными человечеству. Инерция мышления…

А если говорить о вероятности существования иного, внеземного Разума вообще, то этот вопрос, на мой взгляд, на несколько порядков сложнее, чем кажется. Мы опять-таки исходим из ведомого нам — вот звезда, вот вращающиеся вокруг неё планеты, вот одна из этих планет, физические условия на которой позволяют существовать организмам, похожим на наши собственные.

Дальше — больше: а ну как эти где-то-там-риане изобрели паровую машину десять тысяч лет назад, а пять тысяч лет назад овладели атомной энергией и создали компьютер? Понятное дело, они взлетели в небо и ринулись искать собратьев по Разуму! Предположим, это действительно так. Но мы ровным счётом ничего не знаем о движущих ими мотивах, наделяя альенов чисто человеческими чертами характера. Мореплаватели Земли устремлялись к новым берегам в поисках золота, рабов и слоновой кости, а не только из чистой любознательности. Значит, инопланетники всенепременно постараются ограбить нашу старушку Землю, обчистить её обитателей до нитки и пустить по галактическому по миру! Более того, альенам позарез нужны невольники-земляне! Так ведь? — и профессор хитро прищурился.

— Но ведь это же та самая примитивизация, — нашёлся молодой человек, — о которой вы только что говорили! Если человечество за всю свою историю привыкло действовать по принципу «сильный покоряет слабого», то этот принцип автоматически переносится и на межзвёздные взаимоотношения.

— Нельзя не считаться с массовым сознанием, друг мой, — скорбно вздохнул учёный. — В злобность пришельцев свято уверовали ещё со времён Герберта Уэллса и его марсиан-вампиров. Но мы, повторяю, находимся в полнейшем неведении относительно того, какие же именно ценности являются приоритетными в обществе гипотетических альенов. А что, если мы им просто-напросто неинтересны? Вот вы, к примеру, знаете о существовании в Южной Америке или в Австралии первобытных племён, но значит ли это, что вас переполняет желание пообщаться с ними на короткой ноге или отобрать у них их нехитрый скарб — так необходимый для вашего благоустроенного жилища? Но это только вершина айсберга — я ведь говорил, заметьте, только о наиболее распространённой среди нас, землян, модели существования Чужих: звездолёты, головокружительный уровень развития техники и прочее в том же духе. Предположение, лежащее на поверхности…

— А у вас есть другое предположение? — встрепенулся журналист.

— Есть, и далеко не у меня одного. Вселенная, — профессор снова отхлебнул кофе, — устроена гораздо сложнее, чем принято считать, исходя из современного уровня знаний человечества. Я потратил немало времени на дотошное изучение материалов об НЛО — включая самые бредовые. Так вот, едва ли полтора-два процента этих феноменов может быть объяснено с техногенной точки зрения. Некий летательный аппарат, пресловутое блюдце, так скажем… Большинство других «свидетельств» интересны лишь психиатрам (хотя и здесь далеко не всё столь однозначно), но некоторые из них… — учёный внимательно посмотрел на подобравшегося журналиста. — Как бы вам изложить понагляднее…

А, вот: вы сидите в комнате многоэтажного дома (причём не подозревая даже о существовании в этом доме других комнат с другими квартирантами), сидите себе и спокойно пьёте пиво или занимаетесь чем-нибудь столь же приятным. И вдруг с потолка вам на голову сыпется пыль, или по обоям ползёт струйка воды. Это что за вторжение такое в ваш уютный мирок? А между тем, всё очень просто: жильцы наверху двигают мебель, занятые ремонтом, а другие оставили открытым кран на кухне, и вода просочилась к вам. Это если обитатели-соседи сами по себе, и не проявляют к вам лично особого интереса. Но могут быть и такие, которым захочется просверлить в стене дырку, чтобы понаблюдать, чем же вы будете заниматься с навестившей вас девушкой. Это я так, к слову, для вящей убедительности образа…

— Многомерность… — задумчиво произнёс журналист. По лицу его промелькнула быстрая тень, а черты чуть заострились.

— Вот-вот. Большинство аномальных явлений — из тех, каковые не являются плодом воспалённого воображения, — может быть отнесено к спонтанным. Это просто отзвуки происходящего в параллельных мирах. Но есть и целенаправленные, то есть сознательные, действия.

— Даже так?

— Даже так.

— Жутковато…

— Не всё так мрачно, дорогой мой. Я убеждён, что если бы Они хотели, то завоевали бы нас давным-давно — никакие ракеты с кассетными боеголовками и никакие стреляющие навскидку супермены с крутыми бицепсами нам бы не помогли. Меня более всего интригуют Их мораль, Их этические принципы. И это нужно прежде всего нам самим — для понимания нашего места в Мироздании. А то ведь можно и ошибок понаделать. Непоправимых ошибок, — эти слова были сказаны учёным со странной интонацией.

Некоторое время оба молчали. Один — увлечённый своими мыслями, другой — переваривая услышанное. Затем старший из собеседников заговорил снова.

— Резюмирую. Общая картина присутствия альенов в нашем мире — это если принять за аксиому само их существование — может быть разделена на следующие составляющие.

Первое — некая высокоразвитая техногенная цивилизация наблюдает нас с применением стандартных, если так можно выразиться, методов. Корабли-разведчики, патрулирующие в ближнем космосе и превосходно экранированные от визуального и инструментального обнаружения. Ничего сверхъестественного. Мы бурно развиваемся технически, и вероятнее всего, это обстоятельство и вызвало интерес альенов. Однако конечные цели пришельцев неясны, а всё непонятное может нести потенциальную угрозу.

И второе, но гораздо более существенное, нежели первое: мы являемся объектом слежения — и, надо полагать, являлись таковым с незапамятных времён, — для принципиально иных альенов, нежели пилоты UFO. Им, этим Иным, малоинтересны наши механические игрушки, их куда больше занимает духовная сфера землян. Полагаю даже, что они способны вмешиваться в её изменение и развитие — и делают это. А что касается целей иномерников, то для нас они ещё более непонятны.

— Это уже сродни деятельности Господа Бога и присных Его, — в эту фразу журналист явно добавил немалую толику иронии.

— А вам никогда не приходила в голову мысль, что религия — это не только (и даже не столько) результат страха человеческого перед могуществом стихий и Неведомым вообще, но и следы Истинного Знания? Конечно, форма искажена, — всё тот же принцип подгонки незнакомого под привычное, — но содержание передано верно. А само признание более чем высокой вероятности существования Высшего Разума — это не такая уж и ересь для учёного в наши дни. «Не подтверждено, но и не опровергнуто!» — такая формулировка всё-таки куда лучше огульного отрицания всего, что не может быть зафиксировано современным оборудованием. Ведь даже великий Эйнштейн вернулся к идее Бога.

— Неужто небесный Отец-Вседержатель с его безразмерной ответственностью за всё Мироздание найдет пару свободных минут для нашей крошечной планетки?

— Понимаю вашу иронию — вы специализируетесь именно на UFO, без всякой там мистики и эзотерики. Однако коль скоро вы упомянули всуе Имя Господне, то я позволю себе изложить коротко свою точку зрения по этому вопросу.

— Я весь внимание, — на это раз молодой человек был абсолютно серьёзен.

— Благодарю, — сухо сказал профессор. — Конечно, общемировая личность — точнее, Сверхличность, — не имеет возможности вникать во все мелочи. Я полагаю, что существуют некие передаточные звенья. Посредники, если так можно выразиться…

— Ангелы с архангелами? — снова не удержался журналист.

— Оставьте, право, — поморщился учёный. — В роли Присных Его выступают разумные существа — возможно, похожие на нас, но достигшие почти предельной, непредставимой ступени развития и совершенствования Сознания. Например, они способны влиять на основные понятийные компоненты Мироздания — на материю, пространство, энергию, время — напрямую, силой мысли. Ведь исходя из вами же упомянутого постулата о вечности и бесконечности Вселенной такое вполне допустимо, не так ли? Вот они-то и заботятся о душах наших грешных.

— Но это же… магия! — явно изумился журналист.

— Если хотите — да, магия, — усмехнулся профессор. — А почему бы и нет, собственно говоря? Конечно, не «крэкс-пэкс-фэкс» из детских сказок, а нечто куда более серьёзное… Вы представляете себе, на что способны подобные «ангелы», если… — в глазах мэтра зажёгся насмешливый огонёк, — … они и в самом деле существуют. И с ними лучше не ссориться — никому.

— Всё это очень занимательно, — похоже, журналист думал о чём-то другом и оставил последние слова учёного без особого внимания. — Вы существенно расширили мой кругозор, профессор, — о подобном я раньше как-то не задумывался… И всё-таки давайте вернёмся к нашим старым добрым «летающим тарелкам».

* * *

«Заурядное галактическое захолустье… Обычная звезда, десяток планет, пространство не несёт следов масштабной деятельности разумных — не считать же таковыми сотню-другую созданных для конкретных практических целей искусственных автоматических летательных аппаратов с примитивными двигателями, отработавшими своё уже в период запуска…

И всё-таки именно здесь пропал „Расправивший крылья“ — пропал бесследно. На последний сеанс связи Терэтис вышел, находясь на стандартной орбите, а вот что произошло дальше… Пояс астероидов? Да, это очень похоже на останки планеты, но планета эта, судя по всему, умерла тысячелетия назад, и её кончина никак не может быть связана с исчезновением крейсера. Туземцы? Они и сейчас вряд ли справятся с таким кораблём, а уж тогда и подавно не смогли бы — тем более так чисто. И всё же ни одно предположение, даже самое нелогичное, не должно отбрасываться с ходу: его следует либо опровергнуть, либо…».

Адмирал знал о результатах (точнее, о безрезультатности) спасательной экспедиции. Когда истекли все предусмотренные сроки допустимого молчания, к Орете Зет направили два крейсера поиска. Корабли прочесали все окрестности звёздной системы и тщательно «обнюхали» обитаемую Третью планету. Ничего. Повторный просмотр планеты уже тремя звездолётами Второй Экспедиции существенно осложнился тем обстоятельством, что на планете к тому времени разразилась охватившая почти всю её поверхность война, в ходе которой аборигены применили первые образцы очень серьёзного оружия, основанного на использовании внутриатомной энергии. Скауты-спасатели действовали с известной осторожностью — системы обнаружения, имевшиеся в распоряжении обитателей Третьей планеты, также весьма усовершенствовались.

К подготовке новой, Третьей Экспедиции (галактиане навещали Орету Зет и раньше, но счёт экспедиций начался тогда, когда эпизодические рейды стали именно экспедициями) приступили ещё до возвращения Второй, и готовили её очень основательно. Предполагалось установить постоянный ближний контроль над системой Ореты Зет. Причём необходимость этого проистекала не только и не даже не столько из неясности судьбы корабля капитана Терэтиса, нет.

Технолидеров тревожил сохранявшийся очень высокий градиент возрастания технической оснащённости цивилизации Третьей. Если такие темпы развития сохранятся, то уже в обозримом будущем здесь может возникнуть очаг напряжённости. По данным ментального сканирования, уровень социальной этики и принципы общественного устройства обитателей Третьей никоим образом не соответствовали общегалактическим стандартам. По сути, местные жители оставались пещерными дикарями, готовыми самозабвенно рвать друг друга зубами ради сиюминутной выгоды и примитивных ценностей. А дикарь с бластером на звёздной дороге — это уже опасно.

Секретные инструкции, полученные адмиралом прямо от Совета Правящих, минуя Штаб Флота, предусматривали меры, предназначенные для замедления или даже полного взятия под контроль научно-технического развития всей планеты. Правда, санкцию на их применение должен был дать непосредственно Совет — подобное деяние выходило за пределы компетенции Штаба, не говоря уже об уровне начальника экспедиции в звании третьего адмирала.

Четыре корабля Лидеров первым делом занялись созданием стационарной Базы экспедиции. Наилучшим местом для этого был признан пояс астероидов — там, среди тысяч естественных небесных тел, новообразование скрыть легче всего. Радиус действия скаутов позволял кораблям-разведчикам — а их в распоряжении третьего адмирала было свыше ста пятидесяти — без особых затруднений совершать челночные рейды между псевдоастероидом-Базой и Третьей планетой. И менталосканирование с применением куда более совершенной аппаратуры, чем та, что стояла когда-то на борту «Расправившего крылья», выполнять с такого расстояния можно с достаточной точностью.

* * *

Девять Сущностей выскользнули из Астрала благополучно. Они миновали дозоры Звёздных Валькирий незамеченными, что не было простым везением — их появления просто не ожидали. Контроль над всем пространством не может быть постоянным — самый бдительный часовой когда-нибудь да расслабится. В открытом космосе существа сблизились и начали мыслеобмен.

Девятка достигла цели. Теперь предстояло оценить, что может быть сделано и как. Существа сблизились для неслышимого для врагов общения и зашептались.

— Мы не можем воздействовать масштабно — нас слишком мало. В другом Мире, совсем ещё Юном, мы могли бы обустроить Гнездо и исподволь вползать в массовое сознание аборигенов, создав новую религию. Так мы поступали в прошлом, и неоднократно. Но здесь… Этот Мир уже вышел из младенческого возраста, хотя и не повзрослел ещё. Они подростки — это самое неустойчивое время. Как раз теперь их можно раскачать…

— Что конкретно можно предпринять? Если мы останемся открытыми, то Амазонки нас очень скоро найдут и перехватят. Мы ждём твоего слова, Лейтенант…

— Предлагайте. Девять разумов лучше одного…

— Можно опуститься на планету, войти в их Мир и смешаться с ними…

— Внутри интенсивного ментального поля трудно работать…

— База на естественном спутнике планеты?…

— Крайне ненадёжно. Я чувствую здесь следы Хранителей: это место слишком часто посещается ими…

— Корабли Технодетей! Они здесь надолго, и это шанс!..

Разрушители не знали, что пославший им Зов Пробуждения Полковник Эддарис уже необратимо мёртв, и что сама его Сущность сгорела, бесследно распалась в белом пламени Абсолютного Оружия. Они не знали, что Башня — главная цитадель Тёмных в этой Галактике — разрушена после ожесточённого штурма, в ходе которого победители не брали пленных; что уцелевшие Чёрные Маги из остатков седьмой бригады третьей дивизии Вселенской Армии Мрака отчаянно пытаются оторваться от неумолимо идущих по пятам беглецов синтагм Алых Магов-Воителей.

Основные силы чёрных эсков в этой Галактике были уже разгромлены, весы Вечной Войны на данном отрезке времени качнулись в пользу Хранительниц Жизни — перед тем, как неизбежно пойти в обратную сторону, восстанавливая Равновесие.

Линия фронта — если вообще можно говорить о какой-то «линии» в многомерном пространстве — откатилась в другие галактики и в смежные Миры, но за этой линией остались небольшие диверсионные отряды Тёмных, терпеливо ждущие своего часа и приказа действовать. Действовать — то есть терпеливо и тщательно выискивать во Вселенной любые негативные тенденции, заботливо пестовать их, и направлять энергию Носителей Разума не на созидание, а на разрушение.

Ничего этого появившиеся у Третьей планеты системы Жёлтой звезды девять Несущих Зло не знали — и не стремились узнать. Они просто выполняли свою Задачу, выполняли чётко и предельно добросовестно — любой властитель всех времён и народов хотел бы иметь таких воинов, для которых не существует ничего, кроме верности долгу. Солдатам Тьмы неважно, в чём суть этого Долга — важно, что он у них есть. Значит, его надо исполнять.

* * *

«Какой всё-таки красивый мир! Нет, есть разница между творениями природы и тем, что создаём мы с помощью Машин. Технический рационализм выхолащивает из наших душ понимание прекрасного…».

Скаут парил на небольшой высоте, но этого было достаточно, чтобы охватить взглядом и буйную зелень тропических лесов, и ослепительную синеву океана, окаймлённую у жёлтого песка берега кипящей белизной прибоя, и фиолетовый контур гор на горизонте, и бездонную голубизну неба с мягким пятнышками пушистых облаков.

— Ты только посмотри! — невольно вырвалось у командира.

Второй пилот, не отрываясь от управления кораблём, равнодушно скользнул глазами по окружающему пейзажу и меланхолично процедил:

— Слишком хорошая видимость. Нас наверняка заметят, а дополнительно тратить энергию на экранировку… Плотность энергополя низкая, и аккумуляция затягивается. На наших пяти единицах не разбежишься, нужно хотя бы…

— Слушай, кадет, ты можешь хоть ненадолго отвлечься от скучных цифр?

— Я знаю, леди мичман, что вашему полу органически присуще чувство прекрасного, но для меня предпочтительнее понятие целесообразности. Впрочем, философы считают, что эти две категории смыкаются в единое целое: красиво то, что функционально. Например, широкие бёдра женщины способствуют процессу деторождения, поэтому они красивы.

Первый пилот не стала развивать тему. Её хорошо учили (и не только в Академии Полётов, куда всё чаще и чаще попадали галактианки, но и среди своих — среди Признавших Необъективное). «Не спорь с прямолинейностью, — так говорила ей наставница. — Отойди с дороги мчащегося напролом единорога — он сам расшибёт себе голову о кряжистое дерево. Не переубеждай, а подскажи — владеющий разумом сам сделает выводы». Жаль, что подобных её наставнице — Владеющей Даром — ещё слишком мало. Но их время придёт — непременно придёт…

«Заметят… И что из этого? За те годы, которые Третья Экспедиция провела у Ореты Зет, обитатели Коварной Планеты (такое неофициальное имя дали ей пилоты после того, как все поиски „Расправившего крылья“ оказались безрезультатными) десятки — если не сотни — раз видели наши скауты, иногда даже фиксировали их на свои носители информации. Ну и что? От контакта — даже от самых настырных его попыток — мы неизменно уходили, материальных свидетельств нет, внятных объяснений нет. Да и как могут аборигены идентифицировать скаут в тот момент, когда он на девяносто пять процентов пребывает в маневренном состоянии — в форме поля? Только как мираж, шаровую молнию или иное естественное, но ещё не изученное атмосферное явление! Для них космический аппарат — это нечто внушительно-железное, с громом, гулом и пламенем проносящееся по небесам. Они видят только то, что хотят увидеть. Сознание Юных облекает непривычное в знакомые формы — дети наивно полагают, что галактические просторы можно преодолеть на конструкции, снабжённой какими-то там люками, дюзами, клапанами и рубильниками! Мы же пойдём на Контакт только тогда, когда сочтём это нужным и полезным — для нас самих. А до этого — пусть резвятся. В этом есть свой смысл: они исподволь подготавливают сами себя к тому, что произойдёт…».

Корабль-разведчик выполнял обычный патрульный полёт. Дистанционное сканирование с большого расстояния всеми возможными приборными способами — это само собой, однако прямое ближнее наблюдение — вплоть до визуального — ещё никто не отменял. И поэтому несколько десятков скаутов постоянно висели в атмосфере Третьей планеты и в ближнем космосе, сменяя друг друга. На Базе вся полученная информация суммировалась, причём внимание уделялось любым, даже самым малозначащим — на первый взгляд — деталям.

Технолидеры взялись за Коварную Планету всерьёз: их интересовали не только объёмы добычи углеводородного сырья, темпы промышленного роста и результаты президентских выборов в той или иной стране, но и расцветка галстуков мужчин, темы бесед женщин и излюбленные игрушки детей в тех же самых странах.

Такая дотошность объяснялась просто: комплексное изучение планеты «особого статуса» (а Коварная Планета этот статус получила) подразумевало (в случае «однозначно признанной целесообразности» такого шага) непосредственное Внедрение. Решения такого уровня важности принимались только Советом Правящих (статусных планет в Галактике не десятки тысяч, а гораздо меньше) и, конечно, одного из многих миллионов мичман-пилотов (первый офицерский чин Звёздного Флота) никто не собирался ставить в известность не только о дате начала Внедрения, но и о самом факте начала — разве что этот мичман сам должен был участвовать в этом Внедрении.

Однако эта леди мичман имела свои источники информации — она знала, например, о подготовке Десантников для Третьей и обо всех явных и тайных изъятиях с этой планеты её аборигенов, хотя сама их и не производила. Признавшие Необъективное мало-помалу превращались в очень серьёзную структуру…

…Ярко-зелёный цвет внизу поблёк и порыжел — у степей и полупустынь свой оттенок. Накопитель полон — скаут снял данные с обширного населённого района и выходил за его границы. На минимальной скорости перемещения — в состоянии слежения — большая часть объёма-массы корабля-разведчика имеет плотноматериальную форму: центральная стандарт-капсула и энергоблок ГАЭ обрастают корпусом и прочими «украшениями».

«Сейчас мы все эти излишества уберём, — подумала галактианка. — Но сначала…».

Чуткие пальцы командира легли на сенсорную панель. Пилот-Процессор настроен на физиологические параметры живых пилотов скаута — чужих приказов Машина выполнять не будет. Стандарт безопасности. Если в следующий рейс полетит другая пара пилотов, то сенсор-опознаватели перенастроят на борту корабля-матки.

— Внимаю, слушаюсь и повинуюсь, — прошелестело в сознании первого пилота, — Хозяйка.

«Интересно, какой любитель древних сказок наделил Машину такой витиеватой фразой? Или это она сама додумалась? Но приятно, ничего не скажешь. Вот если бы ещё Машины всегда так безоговорочно повиновались…».

Леди мичман прикрыла глаза. Под ладонью словно заворочался тёплый зверёк. Восприятие. Сейчас её мысли будут трансформироваться в чёткие код-импульсы команд. Сосредоточение. «Неужели я когда-нибудь смогу делать это напрямую…». Какая-то лёгкая тёмная тень на мгновение задёрнула сознание галактианки, но ощущение было настолько кратким, что она даже не сочла его реальным. Процесс пошёл.

Терабайты аудио-, видео — и ментальной информации спрессовывались, уменьшаясь до размеров материальной точки. Слабый укол — Посылка ушла. Ушла туда, к притаившейся среди ледяных и каменных глыб астероидного пояса Базе — сама База внешне выглядит как планетарный обломок. Стандарт безопасности.

— Отправка завершена, Хозяйка.

— Спасибо.

«Благодарить Машину не обязательно, но… желательно. Тем более такую Машину».

Леди мичман открыла глаза и посмотрела на склонившегося над пультом напарника.

— Ну что, коллега, пошли домой?

Второй пилот не ответил. «Странно, — удивилась она, — такой дисциплинированный мальчик! Кадет последнего цикла Академии. По возвращении на Базу его ждёт дорога домой с очередным рейсовым кораблём — после того, как Третья Экспедиция стала постоянной, челноки ходят от Ореты Зет к Ядру Галактики регулярно. Скоро в Галактическом Флоте будет одним мичманом больше».

— Кадет, медитировать будешь на борту крейсера, а сейчас… — с этими словами командир дотронулась до плеча второго пилота и осеклась.

Тело юноши было ледяным, словно только что вынутое из межзвёздной пустоты — холод ощущался даже через ткань полётного комбинезона. Но самое непонятное и страшное — второй пилот среагировал на прикосновение. Он медленно повернулся каким-то неживым движением и поднял голову. Лицо его казалось тёмной маской, а глаза, пустые и бездонные, остановились на лице командира, и из них хлынула Тьма…

Галактианка никогда не думала, что обретённые ею среди своих знания и умения (способности она имела сама) подвергнутся такой жестокой проверке. В первый миг чёрный поток смял её и завертел, тело стало таять, как воск в огне, а сознание начало увядать, словно цветок под стылым дыханием ветра. Дочь звёздной расы удержалась на самом краю — Признавшие Необъективное умели подбирать неофитов.

Мысленно сжавшись в тугой комок, первый пилот пыталась противостоять, но очень быстро поняла, что это уже выше её сил — злая мощь подавляла. И тогда она скорее инстинктивно, нежели следуя выученным практикам, отошла в сторону. Мрак скользнул по её телу и разуму холодной змеёй и… промахнулся. Сейчас он прыгнет снова, но кратчайший миг командир скаута выиграла.

Огнистый взблеск бластерного выстрела разорвал чёрную маску. Тело несчастного кадета — точнее, оболочка, захваченная неведомым существом, — бессильно завалилось набок. От головы остались рваные обугленные ошмётки. «Вот тебе и последний вылет перед возвращением…», — отрешённо подумала леди мичман, опуская оружие.

Скаут, снижаясь, дергался, будто подбитая птица. «Неужели эта тварь ударила и по Процессору? А с Терэтисом… случилось то же самое?». Пилот не удивилась своим очень рациональным мыслям по поводу Неведомого — ведь именно к такому её и готовили среди Признавших.

Перед глазами плавали разноцветные круги, тело почти не слушалось, но главное — сознание повиновалось. «Сейчас, сейчас…».

Корабль быстро падал. Превозмогая свалившуюся на плечи неподъёмную тяжесть, галактианка невозможным усилием вытянула ладонь и коснулась сенсорной панели. «Ну же… Ну! Подчиняйся!»

— Я повинуюсь только Хозяйке, — равнодушно отозвалась Машина.

«Что?! Рука… Но это же НЕ МОЯ рука!!!

Сухие тонкие пальцы, похожие на когти… Пергаментная кожа… И лицо коллеги перед тем, как его сжёг бластерный разряд… Ничего общего с обликом молодого галактианина! … тело стало таять, как воск в огне …Так вот оно что — трансформация биологической структуры… Ах ты, тварь… Вероятно, облик Они окончательно корректируют позже — в момент захвата Им не до этого…».

Твердь Коварной Планеты прыгнула навстречу разъярённым псом.

Глава восемнадцатая. Технократы галактики

«Какого демона плазмы она пригласила этого самовлюблённого хлыща! Я бы предпочёл этот последний вечер и эту последнюю перед отлётом ночь провести только с ней — вдвоём. И вот на тебе! Непредсказуемое создание… Словно сошедшая со страниц древних манускриптов и ожившая иллюстрация к постулату о непознаваемости женщины…».

Если честно, то в любое другое время, в любом другом месте и при любых других обстоятельствах Даэций с удовольствием уделил бы должное внимание Творителю Машин, тем более занимавшему такое высокое положение. С ним интересно. Его суждения были не то чтобы абсолютно новы, но закончены и доведены до полной — до почти полной — убедительности. И сама тема беседы — любой Технолидер готов беседовать о Машинах неопределённо долгое время, слишком уж важную роль играют они в жизни галактиан. Но сейчас почему-то Звёздного Навигатора куда больше волновал вопрос, никак не связанный с Искусственным Разумом:

«А было ли что-то между этим типом и моей подругой?».

Причём в понятие «что-то» вкладывался тот самый смысл, который имели в виду мужчины всех рас во все времена, размышляя о своей женщине и о другом мужчине. Древняя, как сама Вселенная, ревность…

Справедливости ради следует отметить, что уж чего-чего, а поводов для ревности Лилит всегда давала в избытке — чего стоило хотя бы её увлечение популярной среди галактиан виртуально-реальной игрой «Угадай, хочу ли я тебя?». Подруга Даэция вообще пользовалась повышенным вниманием множества мужчин, невзирая на их возраст и социальный статус, и умело и со вкусом наслаждалась этим вниманием. Нет, она отнюдь не одаривала своей благосклонностью всех подряд, но широчайшей возможностью выбора располагала и не пренебрегала этой возможностью.

Творители Машин составляли элиту Технолидеров. Именно они постоянно обновляли и совершенствовали тот универсальный инструмент, при помощи которого галактиане воздействовали на окружающий их мир и вообще могли существовать как разумная раса. Мало располагать энергией; мало уметь пользоваться синтезаторами, способными создать любой материальный объект или субстанцию, многократно ускоряя или вообще минуя естественные стадии тех или иных процессов; мало просто знать, чего же ты хочешь получить. Надо ещё обладать талантом, чтобы чётко сформулировать задачу Машине или даже соответствующим образом изменить существующую Машину (создать новую), если поставленная задача не по силам Машине прежней. Вот этим и занимались Творители.

Ни одно серьезное начинание могущественной галактической цивилизации (будь то сооружение гигантских планетоидов, постройка флота или изменение условий обитания в какой-нибудь звёздной системе) не обходилось — и не могло обойтись в принципе — без этих специалистов, поэтому-то они так высоко ценились социумом Технолидеров.

Этому ремеслу обучали, естественно, — как это делается с новыми поколениями во всех сообществах Носителей Разума, — но просто суммы полученных знаний недостаточно, чтобы заслужить статус «Творитель Машин». Научиться грамотно активировать-деактивировать ГАЭ или запускать синтезатор вещества при соответствующем уровне общего развития и подготовки не так сложно, но вот решить комплексную задачу — перерегулировать климат планеты или получить требуемое количество высококачественной белковой пищи нужных параметров — на такое не каждый способен. А с развитием Машин и обретением ими самодостаточности роль оператора неизмеримо возросла — Машины иногда выказывали норов.

Из элиты расы выделилась элита власти. Машины обеспечивали жизнь галактиан и одновременно её же регламентировали, поэтому Творители Машин, инженеры составляли большинство Правящих в Общегалактическом Совете. Их полушутя звали Кудесниками, хотя Технолидеры не очень-то жаловали шутки как таковые и не любили иррационального.

Тем не менее, прозвище прижилось, и сами Творители Машин им даже в какой-то степени гордились. Чувство гордости и ощущение высокой собственной значимости у Технократов принимало иногда гипертрофированные формы — многие из них всерьёз считали себя верхом совершенства и объектами вожделения для всех без исключения галактианок. Именно из-за этого Звёздный Навигатор Даэций отнюдь не пришёл в безудержный восторг от выходки Лилит, нежданно-негаданно пригласившей непонятного визитёра и даже не предупредившей об этом друга.

От Лилит с её своеобразной любовью к «свободе вообще» можно было ожидать чего угодно. Даэций допускал, что вот прямо сейчас его подруга может встать, погасить музыку, выгладить свой сферический дом, оставив в интерьере из всей мебели одно только ложе, и заявить с чуть ироничной улыбкой: «Оставь этот вечер мне, друг. Я намерена побыть с моим гостем наедине и обсудить с ним важные предметы. Обсуждение затянется до утра». Правда, за то время, что они вместе, Лилит не отдавала предпочтение другим мужчинам открыто, но ведь всё когда-нибудь случается в первый раз…

И тем не менее, беседа захватила Даэция — гость явно был личностью (и незаурядной!). Правящий умел убеждать — и не только выверенной аргументацией своих высказываний, но и манерой речи, обдуманными паузами и жестами, тембром голоса, всем своим внешним видом, наконец. Технократ, Истинный Хозяин Галактики… Да, демон плазмы его побери, таких действительно вожделеют женщины!

— Наше общество предельно совершенно, — тон Кудесника не допускал сомнений в правоте его слов. — Что вызывало в прошлом все конфликты, войны, мятежи? Прежде всего, элементарная нехватка ресурсов жизнеобеспечения — борьба за выживание, если совсем примитивно. Кто-то умудрялся захватить самый жирный кусок тощего пирога, но, в конце концов, зависть толкала обделённых на насильственный его передел. Социальные системы менялись, модернизировались, но суть оставалась всё той же, и мечта о всеобщем счастье так и оставалась несбыточной мечтой. Свободная энергия и Машины, взявшие на себя весь неблагодарный труд, решили вечную проблему.

— Значит, почтенный, проблем у нас не осталось вовсе? — спросил Даэций.

— Ну почему же? — Технократ снисходительно улыбнулся. — Препятствия на пути Разумных будут возникать снова и снова — этот путь бесконечен. Но от недостойной заботы о хлебе насущном, которая отнимала все силы у минувших поколений, мы избавились. Разум стал истинно свободным, а без этого нечего и думать о достижении вершин. Нам нет необходимости заставлять — принуждением, соблазном или ещё как-то — одних Носителей Разума трудиться для других. Рабов заменили Машины. И теперь, когда проблема Счастья решена…

«Неужели он искренне считает, — подумал Звёздный Навигатор, — что суть Счастья в избавлении от забот о пище и крове?»

— …мы можем взяться за осуществление другой вековечной мечты всех Разумных — мечты о Бессмертии!

— Неужели есть реальные пути достижения такой цели, почтенный? Ведь вряд ли можно ставить знак равенства между бессмертием и регенерацией биоструктур — пусть даже на молекулярном уровне.

— Нельзя, — легко согласился Правящий. — Я не буду говорить о подробностях — они не для всех, но…

«Как они любят подчёркивать свою исключительность!»

— …суть состоит в следующем: создаётся абсолютно точная копия любой личности. Не копия тела, отнюдь, но копия того, что называют внутренним миром или, если угодно, душой. — Кудесник поднял изящный бокал и посмотрел его на свет, словно различая в нём нечто недоступное пониманию простых смертных.

— Но ведь эта самая душа — понятие эфемерное, не так ли?

— В том смысле, который вкладывают в это понятие любители сказок и… — Технократ внезапно быстро посмотрел на хозяйку дома, словно уколол её взглядом, — …последователи всяких там древних сект — да, эфемерное. Но мы берём за основу абсолютно осязаемое: запись всех без исключения ощущений, переживаний, эмоций, мыслей разумного существа — не упуская самых незначительных и мимолётных! — за всю его жизнь, день за днём, миг за мигом. Новейшая аппаратура позволяет это сделать.

А потом запись переносится на новорождённое существо в тот момент, когда сознание его пробуждается, и когда оно начинает осознавать себя как личность. Носитель Разума начинает жить не с нуля, а с уже достигнутого уровня. Это и есть Бессмертие. Но запись должна вестись непрерывно в течение всей жизни, без малейших пропусков — иначе копия не будет точной. Уже определён круг детей, которых начнут записывать. Их пока немного, но это только начало.

— И ваши дети, почтенный, они… тоже? — Даэций соблюдал вежливость, несмотря на нарастающее в нём раздражение.

— У меня нет детей. Пока нет. Я ещё не выбрал себе подругу… — и снова быстрый взгляд на Лилит, но уже не колючий, а ласкающе-мягкий, — достойную дать жизнь будущему Бессмертному.

— Я не Творитель Машин, почтенный, — навигатор перехватил этот взгляд Правящего, однако сдержался, — но я понимаю, что для хранения такого большого объёма информации…

— …нужна Машина. Да, нужна. И очень совершенная Машина.

— Но ведь и самые совершенные Машины иногда выходят из строя, не так ли?

— А вот на это существуем мы, — в голосе Технократа явственно прозвучала нотка надменности. — К осуществлению «Проекта Бессмертие» привлечены лучшие из лучших.

— И почтенный тоже?

Голос хозяйки прозвучал неожиданно. До этого Лилит молча следила за интерьером, за звуковым и цветовым фоном и за столом и в беседу не вмешивалась. Она только переводила внимательный взгляд из-под полуприкрытых ресниц с гостя на друга, словно сравнивая их между собой. Взгляд, который действует на мужчин, словно шпоры на горячего скакуна…

«Неужели она верит, что избалованному женским вниманием Правящему и в самом деле нужно от неё нечто большее, чем просто ночь-другая? Она, Умница Лилит!»

Кудесник явно оценил значение вопроса. Он ещё раз обласкал галактианку глазами и церемонно кивнул.

— Да, почтенная.

«Ого! — едва не вырвалось у адмирала. — Подобная формула принята только при обращении к Правящим от всех прочих и при общении Правящих между собой! Очень многообещающе…»

Даэций пожалел, что находится не в своём кругу. Среди офицеров Галактического Флота сохранялось и поддерживалось множество традиций, вплоть до самых архаичных, корни которых терялись в глубине тысячелетий. И Кодекс офицерского корпуса, невзирая на весь прогресс, допускал даже дуэли на любом оружии — от голых рук до бластеров, — коль скоро было затронуто хрупкое понятие чести. А уж ради того, чтобы добиться любви или чтобы защитить свою любовь, Звёздные Навигаторы были способны на очень многое…

«Ты пытаешься завоевать мою подругу? Ладно, примем твои условия поединка…».

И тут Даэций заметил, что Лилит смотрит на него как-то по-особому; и в глазах её появился одобрительный блеск.

«А вдруг она… читает мои мысли? Почему бы и нет? Что я вообще знаю о Признавших Необъективное? Лилит до сих пор ограничивалась недомолвками и неясными намёками, стоило мне ненароком коснуться этой темы».

— А существует ли у вас уверенность, почтенный, — спросил он напрямик, — что все составляющие личности однозначно описываются нашими научными категориями? Как быть, например, с любовью и иными сильными чувствами? Ведь руководствуясь эмоциями, Носители Разума зачастую поступают нелогично!

Я верю, что можно зафиксировать всю событийную сторону бытия наделённого Разумом существа и даже все сопутствующие переживания, но будет ли такой блок информации Истинной Душой? Тот, кому вы подарите подробное описание кем-то прожитой жизни, прочтёт это описание с некоторым интересом, но отождествит ли он при этом действующее лицо повести с самим собой? Вы до конца уверены, что познали суть Разума?

— Разум — это свойство высокоорганизованной материи, проявляющееся во Вселенной по закону статистической случайности. И не более того! — отрезал Технократ. — А всё, что материально, то принципиально познаваемо и может быть повторено. Не будем касаться религиозных верований, это просто несерьёзно. Все они основаны только на страхе перед предстоящим небытиём и питают Разумных утешительными сказками о бессмертной душе и загробной жизни.

Даэций промолчал — с догмами не спорят: это бессмысленно. «Ну-ну» — подумал он.

— А что касается эмоций… — Правящий чуть поморщился. — Не стоит слишком переоценивать их роль в жизни нашего общества — рационального и совершенного общества. Наши типовые брачные союзы основываются не на чувствах, а не реалиях, на тех преимуществах, которые могут дать друг другу мужчина и женщина в результате такого союза. Прежде всего — статус, это для нашей цивилизации основополагающее. А чувства — они вторичны, и всецело подчинены целесообразности. Простой пример — женщины в своём выборе друга, как правило, руководствуются критериями успешности кандидата. Иногда, правда, оценивается потенциальная перспективность избранника — авансом, так сказать, — но если ожидания не оправдываются… Такой союз обречён, и он неминуемо распадётся. Для необъективного осталось мало места, а в недалёком будущем оно исчезнет совсем.

«Интересно, а знает ли Кудесник, что хозяйка этого дома и есть Признавшая это самое Необъективное? Непохоже… Он вёл бы себя по-другому… Или Правящий непоколебимо уверен в собственной неотразимости?» — подумал Даэций и задал следующий вопрос:

— Значит, все средние, — а их среди нас подавляющее большинство, — обречены на одиночество?

— Ну почему же? Сработает закон соответствия: средним достанутся средние, на долю неудачников останутся неудачницы, а вот самые ценные призы… — и Творитель Машин так посмотрел на Лилит, что навигатору захотелось просто-напросто сбить Технократа с ног без всякого соблюдения дуэльных правил — каким бы диким подобный поступок не выглядел.

— Не согласен, — резко бросил Даэций без традиционного «почтенный». — У меня нет доступа к статистике по всем нашим обитаемым планетам, однако я лично знаю многие пары, ничуть не соответствующие такой классификации. — Он чуть было не добавил «а мы с Лилит?», но вовремя прикусил язык — ведь его подруга молчала, и было бы слишком самонадеянно говорить за неё. — Мои коллеги по Дальней Разведке, они…

— Исключение лишь уточняет правило, — холодно перебил его Правящий, от внимания которого не ускользнуло пренебрежение формулой вежливости. — Странно, что вы упустили это из виду. Всё живущее — а тем более думающее — совершенствуется, отбрасывая ненужное в ходе эволюции. Так и мы. Нелепые эмоции отомрут, как мешающие и тормозящие наше дальнейшее развитие. И мы создадим новую расу — Расу Бессмертных!

— А зачем Бессмертным размножаться и плодить себе новых конкурентов? Вы хотите срастись с Машинами, зачем вам тогда нужны женщины? «Всё, Кудесник, если ты ещё раз вякнешь что-то об отмирающих эмоциях, о самых ценных призах и о неудачниках, я просто расшибу твою холёную физиономию. А там пусть хоть с флота выгоняют!».

И тут Лилит гибким движением встала из-за овального стола, за которым они сидели, — Даэций почувствовал липкий холод в груди («Ну вот, дождался…»), — и с чуть ироничной улыбкой сказала:

— Почтенный гость, я признательна тебе за сегодняшний вечер. Я узнала столько нового и крайне интересного! Но теперь нам с моим другом пора остаться вдвоём: ночь короче, чем того хотелось бы.

«Хм-м, она обратилась к Правящему на „ты“, — подумал навигатор, раздираемый „нелепыми эмоциями“: неостывшей яростью, ревностью и одновременно радостью. — Что это — желание подчеркнуть свою равность или свидетельство дружеских отношений: былых или возможных будущих?»

В лице Творителя Машин что-то неуловимо дрогнуло, — он явно рассчитывал на нечто большее! — а Лилит невозмутимо закончила традиционной формулой:

— Мы желаем тебе плавного переброса.

«Как она выделила голосом это самое „мы“. Спасибо, Лилит…»

Технократ умел проигрывать (а может, намерен был в скором времени взять реванш?). Он изящно поклонился и… исчез.

— Не может без спецэффектов, дьявол плазмы ему в бок… — сердито буркнул Даэций. — Наверняка у него на поясе блок-телепортатор — об этих новомодных штуках много говорят в последнее время. До ближайшего терминала рукой подать, и этот твой… гость уже там.

— Послушай, Звёздный Навигатор, ну когда же, наконец, ты поймёшь, что нас с тобой связывает не только типовой союз? Не сердись на меня — любой женщине нравится, когда за неё борются, и когда её добиваются. А то мне в последнее время кажется, что ты слишком привык ощущать меня своей безраздельной собственностью…

С этими словами Лилит положила Даэцию руки на плечи и притянула его к себе, одновременно гася музыку и меняя интерьер, а он вдруг сообразил, что за весь вечер она ни разу не назвала Кудесника по имени, и Даэций не узнал, как того зовут. Сам Правящий не представился — они почему-то считали, что их имена и так должна знать вся Галактика.

* * *

Прозвище «Демон Плазмы» второй адмирал (подтверждение его новых кодов различия пришло по гиперсвязи несколько дней назад) Даэций получил от коллег, бороздивших вместе с ним и под его началом галактические просторы, давно. И произошло это не только из-за любимой присказки адмирала, поминавшего фантастического обитателя звёздных недр (по преданиям, Демоны Плазмы жили внутри звёзд, там, где сверхвысокие температуры переводили вещество в это агрегатное состояние) к месту и не к месту, но главным образом из-за того, что капитан Даэций первым провёл крейсер «Пронзающий» (подходящее имя для такого дела!) прямо через сердце звезды.

Подобное предприятие казалось чистым безумием, хотя оно и было продиктовано насущной необходимостью (в отличие от авантюр экстремалов, высаживавшихся в одиночку или парами на дикие планеты без комплекта жизнеобеспечения и даже без портативного ГАЭ — на пари). Технолидеров очень интересовали процессы энергообмена, протекавшие в раскалённом чреве звезды, где плотность энергии куда выше, чем в любой другой точке Мироздания. И прямое проникновение признали наиболее эффективным способом изучения этих процессов.

Отчаянный рейд не кончился трагедией только благодаря Даэцию — тогда он был капитаном большого уровня, и Лилит не вошла ещё в его жизнь. ГАЭ корабля работали в закритическом режиме, захлёбываясь от переизбытка располагаемой энергии и норовя выйти из-под контроля; защита непрерывно истончалась, причём неравномерно, и её приходилось постоянно подпитывать и выравнивать; а центральный Процессор впал в некий ступор и неадекватно реагировал на поступающие команды (именно тогда командир крейсера впервые испытал чувство недоверия к Машине).

И всё-таки капитан «Пронзающего» сумел выиграть, собрав воедино волю всего экипажа и безошибочно управляя этим коллективным сознанием (позже он и сам не смог объяснить, как ему удалось это сделать). Тем не менее, они победили, и они вернулись, и капитан Даэций получил второе имя.

Адмирал знал, конечно, о своём прозвище и гордился им, словно знаком отличия: у всех известных Звёздных Навигаторов времён Великих Открытий и Галактической Войны имелись славные вторые имена. Находясь на переднем крае практического соприкосновения с Неведомым, пилоты Дальней Разведки с гораздо большим почтением относились к ирреальному, нежели Творители Машин, и уважали древние суеверия, оборачивающиеся порой истинами.

А суеверия жили и даже иногда наполнялись новым смыслом, потому что, во-первых, Неведомое приоткрывало всё новые свои ипостаси; а во-вторых, далеко не всегда могло быть дано объективное объяснение этого нового.

«Мы здесь уже около ста лет, — размышлял адмирал Даэций, разглядывая отражённые на обзорных псевдоэкранах звёзды, — по счёту времени обитателей Третьей. Мы узнали очень многое о системе Ореты Зет и о самой Коварной Планете. Мы полностью готовы к широкому Внедрению и даже начали частичное Внедрение, о чём я уже доложил. Но мы ни на шаг не приблизились к разгадке тайны исчезновения Терэтиса…»

Крейсер числился именно в категории «исчезнувших», а не «погибших». Традиция, но в ней есть свой смысл — пока факт гибели точно не установлен, остаётся надежда. Ведь с «Расправившим крылья» могло случиться нечто такое, чего доселе не случалось ни с одним из кораблей флота Дальней Разведки и Галактического Флота вообще, и это нечто совсем не обязательно должно было погубить крейсер.

«А вот со скаутом „базовый-78“ неясности нет — корабль-разведчик погиб. Да, погиб, но обстоятельства катастрофы загадочны. Скаут закончил программу патрульного рейда, передал собранную информацию и дал сигнал о возвращении. А потом — потом разведчик неожиданно стал терять высоту и в конце концов врезался в поверхность Третьей. В результате удара произошёл скачкообразный разряд бортового ГАЭ — взрыв. Вопрос: как такое могло произойти?

Конструкция скаутов очень надёжна, она совершенствовалась тысячелетиями. Эти кораблики специально предназначены для перемещения на высокой скорости по произвольным траекториям в непосредственной близости к объектам с большой массой материи. Ошибка экипажа, состоявшего из девчонки-мичмана и мальчишки-кадета? Возможно, но очень маловероятно — кто-кто, а Даэций знал, кем была эта девчонка. Кроме того, Пилот-Процессоры скаутов всегда программируются на оптимальную безопасность. Процессор… Неужели снова виновата Машина? Неисправность? Или…

Однако с подобным выводом спешить не стоит, — напомнил себе Даэций. — Технократы терпеть не могут, когда их любимицы подвергаются хоть малейшей критике, пусть даже обоснованной и полезной. А случаи неповиновения Машин — это вообще тема болезненная. Так что… Тем более, что доказательств нет».

Адмирал находился в командной рубке флагманского крейсера Третьей Экспедиции, слившегося с Базой и составлявшего с ней единое целое. Лучше было бы расположиться на планетоиде — его инфраструктура рациональнее, — однако Даэций предпочитал корабль, тем более что Начальник Экспедиции имел право выбора. В Уставе Флота сформулировано чётко: «Планетоид конструктивно не отличается от галактического крейсера. Разница только в соотношении масса покоя/энерговооружённость. У планетоида эта величина гораздо выше приемлемой для гиперпространственных перемещений, поэтому планетоиды относятся к классу стационарных объектов. С точки зрения функциональности при проведении продолжительных исследований планетных систем планетоиды и крейсера равнозначны».

Адмирал размышлял, приглушив (на всякий случай) внутренние сенсоры рубки и снизив до разрешённого минимума уровень контакта с Центральным Процессором. Гибель скаута и двоих Разумных — это плохо, хотя в Дальней Разведке всякое бывает. Но дело ещё и в том, кто именно погиб. Что он скажет Лилит? Не уберёг — а что, надо было не отпускать подопечную от себя ни на шаг, ни днём, ни ночью? Офицеры восприняли бы такой поступок командира эскадры как вполне соответствующий духу и традициям Флота — «Демон Плазмы завёл себе очередную подружку!», — а вот инженеры Базы, не столь склонные к эмоциям, могли бы кое-что заподозрить. Да и сама леди мичман прибыла сюда вовсе не для того, чтобы отсиживаться под крылышком у покровителя.

Было и ещё кое-что, над чем стоило подумать. Первое — камни, добытые на одном из астероидов во время разведки пояса малых планет системы Ореты Зет. Камней таких собрали немало, но только некоторые из них хранили странное. Исследования выявили присутствие информации, не поддающейся расшифровке.

Творители Машин из технической группы Третьей Экспедиции затратили немало усилий, но так и не выяснили, что же они откопали — в прямом и в переносном смысле — на обломке планеты, погибшей примерно десять-двенадцать тысяч местных лет назад. А то, что планета погибла, — точнее, была разрушена извне невероятно мощным потоком энергии, — было установлено достоверно. Это обстоятельство усиливало интерес к загадочным находкам, и адмирал оставил один такой камень себе — для Лилит. Даэций чувствовал — Признавшие Необъективное оценят осколок убитой планеты по достоинству.

И второе — тревожный доклад менталоскопистов. Аппаратура, смонтированная на Базе, десятилетиями сканировала ментальное поле Коварной Планеты почти в идеальных условиях и накопила гигантский объём данных.

Нет, Технолидеры не читали мысли аборигенов, — на такое наука галактиан не способна, — но они могли оценить интенсивность нарастания и убывания напряжённости поля, его векторные составляющие, соотношение негативного и позитивного спектров, сделать количественный и качественный анализ.

Технократы хотели знать, чего можно ожидать от обитателей Третьей планеты системы Ореты Зет в ближайшем будущем, и изучение её ментального поля давало необходимый материал для составления вероятностных прогнозов. Операторы уже привыкли к традиционной окраске ментального поля Коварной Планеты и достаточно точно отмечали все более-менее яркие изменения в его характере.

Поэтому наблюдатели немедленно зафиксировали новый параметр, некую засветку, появившуюся вскоре после гибели «семьдесят восьмого». Помеха была слабой, но устойчивой, и настороженность вызвал не столько сам факт её появления, сколько то, что связана она была с «болевыми точками» ментального поля, ассоциируемыми с наиболее разрушительными эмоциями разумных рас. Всплески подобных эмоций соответствовали войнам, социальным потрясениям и кризисным состояниям того, что принято называть общественной нравственностью. Ментальное поле Третьей изобиловало такими «нарывами» и раньше, но новый вектор словно специально ориентировался именно на них.

Да, пищи для размышлений было вполне достаточно.

…Адмирал Даэций ещё не знал, что восемь скаутов из числа вверенных ему сил уже не управляются пилотами-галактианами. Несущие Зло, развоплотив оригиналы, создали точные копии — для собственной Цели. А без применения не технических методов отделить зёрна от плевел в данном случае очень и очень затруднительно — практически невозможно.

Обломки девятого атакованного корабля-разведчика, имевшего индекс «базовый-78», разметало по пустыне в южной части Северо-Западного континента Коварной Планеты. Маг-Разрушитель никак не ожидал встретить в пилотской кабине скаута Технодетей полумагиню и допустил небрежность, ставшую его роковой ошибкой.

Второй адмирал, командир эскадры и Начальник Третьей Экспедиции в системе Орета Зет Даэций по прозвищу «Демон Плазмы» не знал многого, но то, что в святая святых, в командной рубке его флагманского крейсера есть ещё кто-то, кроме него самого, он вдруг уловил каким-то необъективным сверхчутьём, развившимся у него давно и обострившимся за долгие годы полётов по всей Галактике на крейсерах флота Дальней Разведки.

* * *

— Ошибка исключена. В магическом спектре Мира Третьей проявились Чёрные Нити. Вечный Враг снова здесь — доля разрушительного начала в ауре планеты и в эгрегорах ряда населяющих её народов превышает стандартную.

— Они молчали свыше двух лет — с тех пор, как мы разгромили Лабиринты…

— Да, Королева.

— И что теперь, Селиана? Снова попытка Проникновения?

— Пока сказать трудно. Несомненно одно: Разрушители снова — в который уже раз! — изменили форму своего проявления. Они надели маски.

— Чьи? Магов из других Высших Рас?

— Такое затруднительно — даже для Носителей Зла. Окраску магии практически невозможно подделать.

— Диких Тварей Астрала?

— Эти неспособны поддерживать свою активность в Привычном Мире сколько-нибудь продолжительное время. Маскироваться под них бессмысленно — подделка сразу бросится в глаза.

— Тогда кто — или что — служит им прототипом? Технолидеры?

— Да, Королева.

* * *

Они лежали рядом, едва касаясь друг друга кончиками пальцев рук.

Удовлетворённая усталость от взаимного наслаждения уходила, как вода в песок; уходила, чтобы вернуться новой волной обоюдного желания.

Плотная и мягкая тьма обнимала их тела, тьма, пропитанная запахом моря и наполненная шорохом листвы. Причём эта тьма позволяла им видеть друг друга, а не только осязать. «Ко всем прочему, у Лилит незаурядный талант дизайнера-программиста жилища… Талант на грани магии…» — подумалось Даэцию.

— А это и есть магия, — отозвалась вдруг галактианка, — только простенькая. Ничего, мы, Признавшие, добьёмся и гораздо большего — обязательно добьёмся!

«Значит, она и в самом деле умеет читать мысли?»

— Да. Умею. Всё дело в подходе к сути вещей. Мысль действительно материальна, только её надо не измерять, а воспринимать. Затея Кудесников с их «машинным бессмертием» противоестественна, но именно поэтому нам нужны подробности.

— Так ты пригласила гостя для того, чтобы…

— А ты всерьёз подумал, — Лилит приподнялась на локте и повернулась к другу; и Даэций разглядел (почувствовал?) в темноте мерцание её глаз, — что моя основная цель — подразнить тебя? Я всего лишь применила древнейшее женское оружие, чтобы развязать Технократу язык. Он и попался — распустил хвост и распушил перья, очаровывая такую симпатичную, но такую глупенькую самочку…

— Лилит, — навигатор коснулся ладонью её щеки, прикрытой прядями волос, — скажи мне, Умница, а зачем я тебе нужен?

— Я люблю тебя, Демон Плазмы, — просто ответила она и прижалась к нему всем своим гибким и горячим телом. Даэций обнял галактианку, однако та приостановила его порыв.

— Подожди… У нас почти вся ночь впереди… Есть ещё одно обстоятельство, и очень важное. Я не рассказывала тебе подробностей о себе и о нас, Признавших Необъективное, и уклонялась от ответов на твои вопросы. Но сейчас… Тебя ждёт Неведомое, и я хочу, чтобы ты знал, с кем же ты делишь ложе.

— Неведомое всегда меня ждало, подождёт и ещё одну ночь, для него это мелочи. Кто ты, Лилит? — спросил галактианин, вглядываясь в лицо подруги. — Может быть, Звёздная Женщина? Об этих существах ходит множество легенд, а кое-кто даже утверждает, что видел Их и…

— Ты слышал о Богинях и о встречах с Ними? А может быть, ты и сам встречался со Звёздными Женщинами, — Лилит вскинулась, и непонятно было, шутит она или нет, — и не только встречался, но и отведал их любви? Признавайся, галактический повеса!

— О моей верности тоже ходят легенды, — в тон ей ответил Даэций. — А вот что будешь делать ты, если я возьму да и оставлю тебе «шпиона», и он будет исправно сообщать мне всё о твоём легкомысленном поведении?

«Шпионы» — микроскопические электронные устройства, способные годами работать без подзарядки и передавать Хозяину в любую точку Галактики по гиперпространственному каналу всю требующуюся информацию об объекте слежения, — вообще-то предназначались не для выявления факта супружеской неверности, а для несколько иных задач. Тем не менее, прецеденты имелись; но Лилит, продолжая начатую игру, насмешливо фыркнула:

— «Шпиона»? Мне? Да я найду, заблокирую и спалю его раньше, чем ты доберёшься до терминала! Ты бы ещё додумался надеть на меня пояс верности!

— Это ещё что такое? Я не очень-то силён в истории интимных Машин.

— О-о-о! Это непревзойдённый шедевр сошедшего с ума от ревности Инженера ещё догалактических времён: некий носимый прибор, напрочь блокирующий любые попытки сексуального контакта и заодно поражающий чувствительным энергетическим разрядом вожделеющего. Специально для таких ревнивцев, как ты: не зная кода, снять невозможно, а в результате активации пояса женщина остаётся в состоянии нервного раздражения, а герой её короткого романа — в состоянии временного полового паралича и полного шока.

— Хорошая штука, — с деланной задумчивостью произнёс Даэций. — И где такие дают?

— Послушай, Звёздный Навигатор, я хоть и ношу второе имя «Умница», но я никак не пойму: ну откуда в вас, мужчинах, такая непрошибаемая уверенность в собственной первостепенности? Неужели вы всерьёз считаете себя становым хребтом расы, а нас, женщин, — довеском и ценным призом? А вы — вы настолько незаменимы, что без вас и Галактика перестанет вращаться?

— Моё отношение к женщине тебе известно, Лилит.

— Известно, и если бы оно меня не устраивало, мы не были бы вместе. Я говорю о мужчинах вообще и о галактианах в частности.

— Тебя интересуют мужчины вообще? Меня одного тебе недостаточно?

— Не дурачься, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. И даже в любви вы почему-то свято уверены в своей главенствующей роли. А ведь на самом-то деле именно женщина решает, раздвинуть ей колени или нет; и перед кем; и стоит ли это делать вообще. О физическом насилии я не говорю — эта дикость стала достоянием прошлого. Да теперь мы и сами можем за себя постоять…

«А вот это верно. Не завидую тому, кто попытается тебя изнасиловать, не зная о том, что ты умеешь…».

— Не беспокойся, никто и не посмеет. Мысль сильнее бластера. А ты — ты нужен мне, и нужен не как всего лишь друг. Вселенские проблемы волнуют не только мужчин. В нашем «предельно совершенном» обществе назревает серьёзный конфликт.

— Вторая Галактическая Война?

— Кто знает… Не хотелось бы, конечно, чтобы дело дошло до гражданской войны. Но это зависит не только и не столько от нас, сколько от Правящих.

— От кого это от вас?

— От Признавших Необъективное.

— Вы противопоставляете себя Правящим? — удивился Даэций. — Во имя чего?

— Не мы — они противопоставляют себя нам. Всем нам, а не только Признавшим. Ты сам слышал, о чём говорил Кудесник — и с каким жаром! Они — элита расы, а все остальные делятся на неудачников и не совсем неудачников!

— Лилит, так было, и так будет всегда. Разумные вечно стремятся первенствовать среди себе подобных — просто изменились критерии претендентов на первенство. Среди дикарей выделялся наиболее мускулистый и ловчее других умеющий орудовать дубиной, а среди дикарок — самая привлекательная и способная лучше всех своих соплеменниц извлечь максимум преимуществ из этой своей привлекательности. Потом пришло время умения думать. Технократы талантливее, они проворнее всех остальных управляются с нашей дубиной — с энергией. Почему ты считаешь это несправедливым? Ведь каста Кудесников незамкнута — кто мешает тебе, например, стать одной из Правящих? Всё зависит только от тебя самой, разве не так?

— Вероятно, ты в чём-то прав, — согласилась галактианка, откидываясь на спину. — Но нельзя постоянно подчёркивать свою избранность, это раздражает остальных. Особенно если среди них найдётся кто-то, кто сможет противопоставить дубине лук со стрелами…

— Не понял…

— Кудесники пытаются надеть на нас шоры и заковать в цепи своих догм всё наше «предельно совершенное» общество. Они напрочь отметают всё, что не укладывается в их схему «Разум — Машина — Вселенная». А кто сказал, что такая схема идеальна? Почему не может быть иного — и гораздо более совершенного — пути?

— И Признавшие Необъективное…

— Да, мой звёздный бродяга. Когда-то, несколько тысяч лет назад, была такая группа — не люблю слово «секта» — Наследники. Они нащупали иной Путь. Сведений о них не сохранилось — почти не сохранилось. После того, как наше общество окончательно стало таким, какое оно сейчас, Технократы постарались скрыть и уничтожить любые упоминания о Наследниках. И неудивительно — Кудесники поняли, что Идущие-по-Иному-Пути могут занять их место и оттеснить Творителей Машин на вторые роли. А кто и когда отдавал завоёванное добровольно? Так что столкновение, скорее всего, неизбежно.

— А разве обязательно доводить до столкновения? Неужели нельзя идти по обоим Путям одновременно, не мешая при этом друг другу?

— Не получится — хотя мы-то как раз не против. Но законы Вселенной не изменить — менее совершенное неизбежно вытесняется более совершенным, а первое при этом обязательно сопротивляется. История развития Носителей Разума — это моя специализация, и я хорошо знаю историю. Так что придётся делать выбор, Демон Плазмы, — с кем ты пойдёшь. Остаться в стороне не удастся.

Лилит снова приподнялась и внимательно посмотрела в лицо Даэцию; и глаза её светились каким-то внутренним огнём.

— Я люблю тебя, Демон Плазмы, — повторила галактианка, — и не хочу тебя потерять. Тем более, что ты способен принять Иной Путь — я знаю это.

— Кто ты, Лилит?

В повторенном вопросе не осталось и тени шутливости, и Умница тут же это заметила.

— Я не Звёздная Женщина, — вздохнула она. — Хотя легенды говорят чистую правду — Они действительно существуют. Я Владеющая Даром, и я занимаю высокое положение в иерархии Признавших Необъективное — примерно как первый адмирал и командующий Сектором, если сравнить с привычными тебе рангами Галактического Флота. Я не призываю тебя немедленно развернуть эмиттеры твоих крейсеров против Правящих — первыми мы войны не начнём. Но я хочу, чтобы ты был со мной — ты мой и ты наш. И ты мне дорог, Даэ…

С некоторым удивлением Даэций понял, что откровения Лилит отнюдь не потрясли его. Он давно ждал чего-то в этом роде, более того, сам ощущал в себе некую отличность от большинства своих коллег. И они тоже чувствовали это — прозвище «Демон Плазмы» несло в себе дополнительный и вполне определённый смысл. Умница не ошиблась в выборе друга.

— Что я должен сделать, Ли? — произнёс он и снова удивился той лёгкости, с которой он принял правду Владеющей Даром.

«Я тоже люблю тебя, Умница Лилит, но твоя любовная магия тут вовсе не причём. Я действительно ваш …».

— Я и не пыталась зачаровать тебя — истинные чувства не внушаются. А что касается дела… Самое главное дело ты уже сделал — ты встал рядом со мной. Я не думаю, что наше противостояние с Технократами примет острые формы в скором времени, но готовыми надо быть ко всему. Экспедиция к Орете Зет продлится не один год…

— В Дальней Разведке тоже существует понятие отпуск.

— Да я не об этом! Твоих отпусков я буду ждать с нетерпением — хотя бы для того, чтобы ты выбросил из головы дурацкие мысли о каких-то «шпионах». Экспедиция будет работать постоянно, и состав её будет меняться. Там, у Ореты, может встретиться что-то полезное для нас, и мы должны знать об этом раньше Кудесников. Время от времени — я позабочусь об этом — к тебе будут прибывать мои посланницы, и ты будешь помогать им.

— Посланницы?

— Женщин среди Признавших большинство. Мы вообще к магии способнее мужчин — читайте древние трактаты. Так вот, ты будешь обеспечивать моим доступ туда, куда им потребуется, — в допустимых пределах, конечно, чтобы не вызывать подозрений. Но пусть твоё участие не принимает слишком уж дружеских форм — оторву и голову, и ещё кое-что, если ты вздумаешь уделять моим девушкам чересчур много внимания!

— Подумай лучше о себе, Владеющая Даром, — отпарировал Звёздный Навигатор. — Как ты представляешь себе мою реакцию, коль скоро я узнаю, что ты принимаешь гостей из Правящих и выуживаешь из них их секреты любыми доступными женщине способами?

Лилит тихо засмеялась, и смех её был смехом счастливой. Она опять откинулась на спину — на этот раз потянув к себе Даэция…

А потом они снова лежали рядом, обнявшись и уходя в освежающий сон. Умница как будто задремала, но галактианин ещё не спал.

Какая-то важная мысль упрямо вертелась в его умиротворённом сознании, неясная, но причинявшая смутное беспокойство. «Слияние с Машинами, коим доверено будет хранить детальнейшее описание личности — и не одной, а великого множества личностей… Есть тут что-то… неправильное. И даже — опасное… А не захотят ли вдруг Машины… Надо было сказать об этом Лилит…». Но законченности мысль эта так и не обрела, потому что ладонь подруги прошлась по телу адмирала Даэция ласкающим прикосновением, вновь требуя к себе внимания и стирая всё постороннее.

Разве можно думать о каких-то мелочах вроде вселенских проблем, когда рядом с тобой в ночи величайшее чудо Вселенной — любящая женщина?

* * *

Галактианин не стал делать резких движений — что он, юнга, что ли, чтобы сразу хвататься за бластер при первых признаках опасности, действительной или мнимой? Адмирал спокойно проверил показания сенсоров — спят, демон плазмы их сожри! — и только потом медленно повернул голову в том направлении, откуда исходило ощущение присутствия чуждого.

В двух шагах от него, в удобном кресле (Даэций мог поклясться, что пару минут назад никакого кресла здесь не было, и процесса материализации тоже не было — контрольные сенсоры его не отметили) сидел человек, очень похожий внешне на аборигенов Коварной Планеты, только одетый в стандартную униформу флота Дальней Разведки с кодовыми признаками капитана малого уровня. Открытое волевое лицо с правильными чертами и доброжелательный взгляд, но вот полётный комбинезон… Странно: его серый цвет имеет золотистый отлив, да ещё этот оттенок изредка прошивают ярко-голубые искорки. Или это просто визуальная цветовая иллюзия?

— Великолепно, адмирал. Я в вас ничуть не ошибся: вы реагируете на моё появление абсолютно адекватно, — произнёс незнакомец на общегалактическом без малейшего акцента.

— Ну и что всё это значит? — холодно спросил Даэций.

То, что перед ним ряженый, видно было невооружённым глазом. Адмирал знал в лицо всех капитанов малого уровня эскадры (их по штату на четырёх крейсерах, на двух сотнях скаутов и среди персонала Базы семнадцать), а этот выглядел совершенно незнакомым. Плюс эти странности с одеждой и с нетипичными для галактиан чертами лица.

Единственное более-менее разумное объяснение — глупый розыгрыш. Какой-то шутник (скорее всего, из готовящихся к Внедрению Десантников) воспользовался биосинтезатором, подогнал свою внешность под внешность обитателя Коварной Планеты и изображает тут ответный визит вежливости местных Носителей Разума на корабль галактиан.

Однако у шуток есть свои пределы, а суровость Начальника к нарушителям Устава Флота очень хорошо известна всему личному составу Экспедиции. И место для шутки выбрано далеко не самое удобное — без специального код-допуска через охранное поле командной рубки крейсера, находящегося в состоянии «полной готовности к неожиданному», не пройти: просто-напросто сгоришь.

Адмирал почувствовал мягкое прикосновение к своему сознанию чужой воли — очень и очень сильной воли. Лилит не зря посвящала друга в Основы Знаний Признавших Необъективное (а способности имелись у него самого), и теперь это пригодилось. Неужели… Даэций поймал себя на том, что вряд ли назвал бы возникшее у него чувство чувством тревоги или ощущением опасности — скорее это была надежда. Неужели… Неужели?!

— Совершенно верно, адмирал, — спокойно подтвердил «ряженый». — Не буду тратить время на комплименты по поводу вашей собранности и готовности воспринять — времени у нас, — незнакомец подчеркнул это слово, — меньше, чем хотелось бы. Я знаю и могу вам рассказать, что произошло с вашим кораблём-разведчиком — «базовый-78», правильно? — и… — неуловимо-краткая пауза, — …с вашим крейсером три года, простите, около ста местных лет тому назад.

— Рассказывайте, — коротко бросил Демон Плазмы, задавив естественный вопрос «Да кто вы такой?!» — кажется, он уже знал ответ…

Рассказ не отнял много времени, поскольку Пришелец (он представился, но адмиралу отчего-то удобнее было называть его именно так) не столько рассказывал, сколько показывал — и качество ярких видений, возникавших прямо в сознании галактианина, на порядок превосходило качество привычного изображения на псевдоэкранах. За очень короткий срок Даэций узнал многое, и не только о гибели кораблей, но и об эсках вообще.

Он узнал о древних вселенских расах Высших, прошедших головокружительный путь развития и так же превосходящих Технолидеров по своим возможностям и уровню знаний, как сами галактиане превосходили пещерных дикарей, только-только научившихся добывать огонь.

Он узнал о Разрушителях и Хранителях, о вечном противостоянии, битве, полем которой была вся Вселенная, — нет добра без зла, света без тьмы, тепла без холода, жизни без смерти. А перед ним сидел воин одной из двух сражающихся армий, воин, выполняющий свой долг.

Адмирал узнал и поверил — сразу, — поскольку внутренне давно был готов к подобному откровению. В картине Мироздания появилось важнейшее недостающее звено. «Жаль, что здесь нет Лилит, — подумал Даэций, — как бы она обрадовалась…».

— Конечно, я не совсем уверен в детальной абсолютной достоверности явленного вам, — закончил свой рассказ Пришелец, — особенно это касается обстоятельств гибели крейсера…

— …«Расправивший крылья», — подсказал галактианин.

— Да, его. Мы прибегли к магической реконструкции событий, а в случае с крейсером мы не сразу… гм… спохватились, так скажем. Следы затёрло. А вот что касается совсем недавней катастрофы скаута, свидетелями которой мы почти были — тут да, соответствие реальности девяносто девять и восемь десятых процента. Кто была эта девушка? Она из ваших?

— Да. Почему вы не помогли ей в бою или хотя бы не спасли её?

— Вопрос некорректный, адмирал. Мы далеко не всесильны — всесильных существ нет вообще. Есть и иные обстоятельства, рассказывать о которых слишком долго. Мы не могли вмешаться. Все другие формулировки, как-то: «не сумели», «не успели», «не захотели» и так далее, в данном случае неупотребимы.

— Хорошо, примем это как данность. А какого демона плазмы вам от меня-то нужно?

Пришелец посмотрел на бесчисленные звёзды, усеявшие чёрное небо, — проницаемость корабельной оболочки позволяла видеть окружающее, — и указал на медленно и величаво плывущее по обзорному псевдоэкрану укрупнённое аппаратурой изображение голубого шара Третьей планеты.

— Мои воины сейчас там, возле Третьей, и здесь, рядом. У нас достаточно сил, чтобы сжечь весь ваш флот вместе с захватчиками, но мы ни в коем случае не будем этого делать — разве устраивают пожар в доме для того, чтобы вывести клопов?

— Спасибо, вы меня очень успокоили, — криво усмехнулся Даэций. — И что мы будем делать с клопами? Кстати, об этих посланцах Мирового Зла — они собираются использовать мои корабли для проникновения на наши планеты в центре Галактики?

— Не думаю — для этого их слишком мало. Их цель вполне определённа и ограничена — она, — Пришелец кивнул в сторону голубого шара, и глаза его хищно сузились. — Мы с ними давно решаем этот вопрос…

Они проникли сюда около ста местных лет назад, и последствия были страшными — Разрушители поворачивали развитие Носителей Разума Третьей так, как считали нужным. За многими потрясениями недавнего прошлого этой планеты стоят именно они, и сами эти потрясения — результат их воздействия. Ментальное поле Третьей планеты жестоко изуродовано, не говоря уже о десятках миллионов людей, погибших в войнах и мятежах. Мы разгромили основные силы чёрных эсков в этой галактике, но битва ещё не выиграна, и судьба этой планеты ещё не решена — далеко не решена… А за свои домашние миры не беспокойтесь — их опекают, и весьма тщательно.

— Ваши? Или эти, как их, Галактический Спецназ?

— Скорее Вселенский, — улыбнулся Пришелец. — Вот чему имеющемуся у вас, Юных, я искренне и по-хорошему завидую, так это вашему чувству юмора, которое мы, эски, почти полностью утратили. Да, и Алые Воители наблюдают за вашими Мирами в ядре Галактики. Вы ребята серьёзные и многое умеете, поэтому и за вами самими глаз да глаз нужен.

Однако состязаться в остроумии будем позже, а сейчас есть куда более важные дела. Эти ваши трансформированные скауты с экипажами-зомби, бортовые индексы… Да, вот эти, — подтвердил эск, следя за появившейся на контрольном псевдоэкране колонкой символов. Один за другим восемь из них, подчиняясь командам адмирала, получавшего мысленную информацию от Мага, изменили свой цвет с нейтрального на тревожный.

— Так… — подытожил галактианин. — Два корабля на трассе Коварная Планета — База, четыре на орбитальном патрулировании… нет, уже три, четвёртый скаут начал снижение и входит в атмосферу… Ещё два выполняют сканирующие полёты непосредственно над планетой, у её поверхности. «Сто пятый»… «Сто пятый» в астероидном поясе, какого демона плазмы он всё ещё там? Его время по графику уже истекло! И последний, бортовой индекс «базовый-91»: этот в ангаре Базы. Перестой.

— Вот за этим-то вы мне и нужны, адмирал, — Высший пружинисто поднялся. — Мы ощущали присутствие Чёрных, — прежде всего по отзвукам их заклятий, — но не смогли сразу установить их местонахождение с достаточной точностью. Великолепная маскировка и прекрасная подделка, отдадим им должное… Мы знали, что все девять скаутов были атакованы одновременно, но их тогда было в полёте чуть ли не сотня! Что же, жечь их все подряд?

Пришлось тщательно отслеживать те, которые проявляли повышенную активность по отношению к Третьей планете, и это потребовало времени. Мы определили индексы, но корабли-разведчики очень плотно вплетены в структуру всей вашей Экспедиции, связаны с крейсерами, с Базой и с другими скаутами многочисленными каналами обмена. Это опасно — Разрушители, почуяв запах жареного, начнут метаться и перебрасываться. Могут быть лишние и ненужные жертвы. Это как если вам нужно захватить врага, укрывшегося в толпе мирных жителей, — он ведь запросто способен перебить десяток-другой непричастных. Поэтому этих, — Пришелец задержал взгляд на экране с выделенными световыми символами, — надо аккуратно отсечь. И это сделаете вы, адмирал. Хорошо, что именно вы с вашими особенностями оказались здесь — вы понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, — кивнул Даэций. — Начинать?

— Подождите, — остановил его Хранитель. — Один из этих скаутов здесь, на Базе… Вы ведь можете вызвать к себе экипаж — скажем, для доклада или зачем-нибудь ещё?

— Сюда?

— Сюда.

Приказы в Дальней Разведке исполняются без промедления, и Несущие Зло наверняка знали об этом — ведь они очень хорошо вошли в роль. Прошло совсем немного времени с того момента, как пальцы адмирала пробежались по сенсорной панели главного Процессора флагманского крейсера, и призрачная стена рубки дрогнула, пропуская две фигуры в форме Галактического Флота Технолидеров. Адмирал впился глазами в знакомые лица прибывших по его вызову, пытаясь распознать присутствие магии, и кажется, это ему удалось…

Всё случившееся потом заняло всего пару очень долгих мгновений.

Взгляды вошедших и Мага-Пришельца встретились.

Даэция отбросило в сторону сильнейшим толчком, воздух в командной рубке взвыл, распоротый потоком чёрного пламени, разбившегося обо что-то золотистое и не имеющее определённой формы. Оба пилота рухнули, точнее, осели, распадаясь на кучи праха, удерживаемого только тканью комбинезонов.

Вместо них возник тёмный силуэт, плюющийся иглами тьмы и лишь отдалённо напоминавший очертаниями гуманоида. Галактианин видел, как Пришелец отшатнулся, и как буквально на волос от лица эска просвистело светившееся багровым чёрное лезвие.

В драку Демон Плазмы отнюдь не рвался, прекрасно понимая, что здесь, в битве такого уровня ему делать нечего. И тем не менее, он напрягся и попытался дотянуться своим обратившимся в остриё сознанием до сердцевины мерзкой тёмной кляксы.

Его снова отбросило, причём так, что перед глазами замелькали искры и поплыли разноцветные круги. Даэция обдало жаром, он упал, но продолжал видеть всё происходящее — до мельчайших деталей. Он видел…

…как чёрные иглы ломались о золотистый панцирь; как в руке Пришельца возник длинный голубой клинок, сотканный из чистой энергии; и как клинок этот, переломив у самого эфеса чёрный меч, развалил надвое тёмное пятно, тут же распавшееся на мгновенно и бесследно тающие клочья тьмы. Много лет спустя Технолидер Даэций по прозвищу Демон Плазмы (носивший к тому времени уже совсем другое имя) понял, что тогда, в рубке галактического крейсера Дальней Разведки в астероидном поясе системы звезды Орета Зет, он впервые сумел разглядеть видимые составляющие многомерного магического поединка эсков — сверхвысокоразвитых существ, с лёгкостью управляющих вселенской энергией напрямую, усилием совершенного сознания, и мгновенно придающих материи любые требуемые формы…

— Всё, адмирал. Кончено, — прозвучал спокойный голос Мага.

Он протянул Даэцию руку, помогая ему подняться. Рука у эска оказалась живой и крепкой — какой и положено быть руке настоящего воина.

— Вы их… убили? — прохрипел галактианин.

— Не «их» — «его». Здесь был только один Разрушитель. А это, — Пришелец показал на упавшие комбинезоны с мёртвой плотью, — камуфляж. Не мог же он разгуливать среди вас в своём истинном обличии. Сильная бестия — похоже, именно он и командовал взводом, — эск на миг замолчал, словно к чему-то прислушиваясь. — Да, это он. Был он. Сильный враг… — повторил Пришелец и вдруг добавил. — Спасибо за помощь в бою, Демон Плазмы.

«Значит, у меня всё-таки что-то получилось!»

Даэций почувствовал, как в глубине его души нарастает тёплая волна ликования и какой-то чуть ли не детской радости: «Получилось! Получилось!! Получи-и-и-лось!!!», но эск предостерегающе поднял руку.

— Радоваться мы с вами будем позже. Несущих Зло осталось ещё семеро. Действуйте, адмирал.

… Дальнейшее было куда проще. Даэций быстро и сноровисто отключил «подсадных уток» от единой системы «эскадра-База». Он видел — разрешающая способность магии куда выше возможностей технических средств наблюдения, — как вокруг «фальшивых» скаутов из ниоткуда стремительно и бесшумно возникли кольца голубого огня, тут же прилипшие к корпусам кораблей. Он видел, как внутри пылающих скаутов словно билось судорожно и яростно чёрно-багровое нечто, рвалось, силясь превозмочь обрушившуюся на корабли атакующую мощь, и — уступало превосходящей силе.

Адмирал не смог разобрать деталей разворачивающейся перед ним схватки — слишком уж непривычными для Технолидеров средствами и способами она велась, — однако он видел, как один за другим четыре корабля-разведчика сгорели и рассеялись в чёрной межзвёздной пустоте атомарным пеплом. Удар Хранителей был точен и неотразим.

Но три скаута — те, что находились в атмосфере у самой поверхности Третьей планеты, — остались внешне невредимыми. Охватившее их голубое пламя жадно облизало борта, проворно втянулось внутрь, играючи прошив силовую броню, и… угасло, отступило разочарованно — по крайней мере, Даэций смутно ощутил именно разочарование могущественных Носителей Разума, стоявших за всем этим впечатляющим действом.

— Сбежали, — ответил эск-Маг на безмолвный вопрос галактианина. — Почувствовали отключение и сбежали. Плохо. Они выбрали единственный путь для бегства, которым ещё можно было воспользоваться, — выпрыгнули прямо на планету. Теперь они затаятся там, среди миллиардов аборигенов. Ничего, найдём, — пусть только попробуют пустить в ход хоть слабенькое заклинание. А будут сидеть тихо — всё равно отыщем, отыщем рано или поздно! Хотя лучше, конечно, рано, чем поздно — среди людей будет меньше жертв. Гораздо меньше.

— А… мои разведывательные корабли? Эти три, уцелевшие… Что с ними?

Вместо ответа Пришелец что-то сделал, и Технолидер увидел отбитые скауты изнутри. В кабинах кораблей лежали полуистлевшие останки пилотов, Пилот-Процессоры тоже были мертвы.

— Вот так это выглядит, — бесстрастно сказал Маг. — На самом деле ваши экипажи погибли ещё тогда, в момент атаки Разрушителей. Потом их просто использовали. Сейчас заклятье погасло, и результат перед вами. Я думаю, что вы сможете придумать для доклада Штабу какую-нибудь заковыристую версию гибели кораблей и экипажей. О настоящей причине ваше руководство не стоит информировать. А сами скауты — их можно использовать и дальше. Приведите в порядок и летайте.

«Для Штаба Флота я, конечно, что-нибудь да придумаю — докладами о таинственных катастрофах „при столкновении с Неведомым“ занята чуть ли не половина ёмкости памяти Центрального Процессора Дальней Разведки. А вот летать на этих кораблях в будущем вряд ли кто-то согласится даже под дулом бластера… Звёздные Навигаторы суеверны, и никакие Машины не смогут эти суеверия развеять до конца. Я и сам ни за что не полетел бы на таком корабле…».

— А почему они не захватили какой-нибудь из крейсеров или даже прямо нашу Базу? — Даэций внутренне содрогнулся, на один-единственный миг представив себя зомби.

— От такой атаки слишком сильный фон, — пояснил эск, — и гораздо выше вероятность тут же быть засечёнными. Разрушители оценили степень риска — захвати они ваш флагман, например, или Базу, мы не остановились бы перед уничтожением всей вашей Экспедиции.

«Да, нашим Технократам можно поучиться у этих Высших таким понятиям, как „рациональность“ или „целесообразность“», — подумал Демон Плазмы.

— Хотя вас, адмирал, — именно вас — мы даже в этом случае постарались бы всё-таки выдернуть…

«И на том спасибо, Пришелец…»

* * *

— Старые добрые «летающие тарелки», говорите… Ну что ж, вернёмся к этой теме. Моё мнение таково: да, за этим феноменом — по крайней мере, за частью этого явления, — могут стоять технически совершенные альены. Но! — профессор поднял указательный палец. — Их существование не доказано, и все рассуждения по этому поводу являются в той или иной мере спекулятивными.

— В том числе и наша с вами беседа? — несколько недоумённо спросил журналист.

— Конечно. И должен вас разочаровать: никакого Контакта с ними — во всяком случае, в обозримом будущем, — не будет. Даже если альены существуют и сидят где-то тут, рядом.

— Почему вы в этом так уверены?

— Ладно, потратим ещё некоторое время на наши с вами спекулятивные, — учёный подчеркнул это слово, одновременно бросив на журналиста цепкий взгляд, — рассуждения. Потому что они здесь достаточно давно, и если бы они хотели, то Контакт уже состоялся бы.

— И возможность враждебных действий с их стороны вы тоже, насколько я понял, исключаете?

— Со стороны этих — да, исключаю. Ну разве что напорется на нас некая разбойничья шайка или хищники вроде приснопамятных уэллсовских марсиан… Однако вероятность такого события исчезающе мала, хотя она и существует.

— А как же тогда вы можете объяснить похищения людей?

— Ну, во-первых, реальных похищений ничтожно мало; а во-вторых, они объясняются отнюдь не враждебностью альенов.

— А тогда чем же? — настаивал журналист.

— Они забирают тех, кто могут быть для них полезными — этакая своеобразная «утечка мозгов», точнее, «высасывание мозгов».

— Но ведь пропадают не только гениальные мыслители или учёные, но и простые люди — причём в основном именно они, а вовсе не выдающиеся личности!

— Затрудняюсь ответить на этот вопрос. Вероятно, существует некий неведомый нам критерий отбора. Ну, например, они забирают своих. Или, — профессор кольнул журналиста быстрым взглядом, — …занимаются подменой, но иногда вместо оригинала не успевают подсунуть надлежащим образом подготовленный дубликат. Однако по похищениям очень трудно делать какие-либо обоснованные заключения из-за отсутствия достаточного объёма сколько-нибудь достоверных данных. Слишком много страшилок и слишком мало фактов — если факты как таковые вообще имеются.

— Тогда позвольте ещё один вопрос, последний. В средствах массовой информации появились сведения о том, что некие государственные структуры сознательно утаивают имеющиеся у них неопровержимые данные об альенах. Если это действительно так, то какой в этом смысл? Невольно напрашивается такая аналогия: допустим, американский абориген увидел каравеллу европейцев и ничего не сказал об этом соплеменникам. Разве это изменило ход истории?

— А вот об этом я думал! — оживился профессор. — Вероятнее всего, — если такое сокрытие действительно имеет место, — срабатывает инстинкт самосохранения у людей (у дальновидных и умных людей), облечённых властью. Зачем будоражить общественное мнение, ведь проблем на Земле и без того хватает? И самое главное: а ну как общественное устройство альенов разительно отличается от нашей социальной модели — причём в лучшую сторону? И что тогда?

Если всплывёт, что пришельцы действительно рядом, значительные ресурсы очень многих стран будут брошены на установление с ними контакта в надежде приобрести что-то весьма ценное. А вдруг результатом такого контакта будет вовсе не обогащение человечества новым Знанием, а сильнейший социальный взрыв? Ну и кому всё это надо, позвольте вас спросить? Вот вы привели аналогию с индейцами и белыми — так ведь одной из многих причин гибели древних цивилизаций Мексики и Перу было столкновений нового со старым, столкновение более совершенного общественного строя с менее совершенным. Так для чего же торопить события и копать себе яму своими собственными руками?

Внимательно и напряжённо слушавший мэтра молодой человек посмотрел на часы — очевидно, время его поджимало.

— Я искренне признателен вам за то, что вы уделили мне столько вашего драгоценного времени и внимания…

— Ну что вы, зачем же так высокопарно! — добродушно улыбнулся хозяин дома.

— Нет-нет, мне действительно неловко. Ваши суждения и выводы очень помогут мне в моей работе, и я благодарю вас за вашу помощь. А теперь позвольте откланяться.

— Не смею вас задерживать. Хотя… Вы ведь хотели задать мне ещё один вопрос — о гибели планеты Фаэтон, верно?

— А… Как вы догадались? — ошарашено выдохнул журналист. — Я и в самом деле…

— Ну, это совсем просто, — улыбка мэтра сделалась ещё лучезарнее. — За время нашей с вами беседы вы неоднократно смотрели вот на эту брошюру, — профессор поднял со стола тонкую книжицу с броским названием «Тайна гибели пятой планеты». — Судя по всему, вас эта тема волнует чрезвычайно!

— Да, — подтвердил молодой человек и сглотнул. Лицо его дёрнулось, обретая некую асимметричность.

— Должен вас разочаровать, — мэтр участливо посмотрел прямо в глаза собеседнику; от его обаятельной улыбки не осталось и следа. — Я ничего не думаю по этому поводу.

— К-как? — растерянно пробормотал журналист.

— А вот так. Мифы — это не моя стихия, а опусы писателей-фантастов — тем более. Но самое главное — современная наука скептически относится к гипотезе существования Фаэтона. При взрыве планеты её обломки разлетелись бы во все стороны по произвольным траекториям, а не выстроились бы гуськом, образуя астероидный пояс. Гораздо более вероятно, что этот пояс образовался вследствие других причин, в результате воздействия гравитационных полей Солнца и планет Солнечной системы — прежде всего Юпитера — на бродячий космический мусор в течение многих миллионов лет.

Так что никакого юноши в блистающей колеснице, разбитой молниями Зевса, не было, — на лице профессора снова заиграла улыбка. — Вот теперь, пожалуй, всё. Заходите или звоните, я всегда к вашим услугам — мне ведь тоже было крайне интересно! У вас серьёзный подход к вопросу, молодой человек, и это весьма похвально. — Учёный встал одновременно с журналистом, и они чуть церемонно обменялись дружеским рукопожатием.

— Спасибо, и до свидания!

— Всего вам доброго!

Гость вежливо поклонился. При этом по его лицу пробежала быстрая волнообразная судорога, однако хозяин не обратил на это ни малейшего внимания.

…Молодой человек гнал машину по пустому — благо в выходной автомобилей мало — шоссе. Человек раскладывал мысли по полочкам — есть здесь, на Коварной Планете, такое идиоматическое выражение.

«Потрясающе! Каков абориген — чётко, сжато и аргументировано изложил отношение человечества к проблеме пришельцев! Их попросту нет, поскольку нет прямых доказательств их существования! Или они могут быть, — если судить по доказательствам косвенным, — но люди им неинтересны. Если альены и представляют опасность для обитателей Земли, то лишь гипотетическую. Класс!

Что там ещё? Сверхсущества-иномерники, они же духовные педагоги… Ну, это уже из области ненаучной фантастики или даже мифов — так, отголоски религиозных верований; у нас тоже кое-кто увлекается этой чушью… О причинах гибели пятой планеты у туземцев сведений нет — и неудивительно, они в то время жили ещё в бронзовом веке, и то лишь самые продвинутые племена. Нет, не жаль, что я потерял столько времени — эта потеря вполне оправданная.

Однако надо поспешить — у меня ещё целая куча очень важных дел. Завернуть на станцию техобслуживания и отрегулировать карбюратор, а то двигатель задыхается, как астматик. И когда я только научусь разбираться в варварской технике этого полудикого мира! Стыдно для Носителя Разума моего уровня… Потом забраться в капсулу биосинтезатора — обновить ставший уже неустойчивым типичный облик местного жителя. Иначе сегодня ночью эта моя новая местная знакомая запросто может кое-что заподозрить…

И самое главное — очередной сеанс гиперсвязи. На нашей — как это он там выразился — „превосходно экранированной от любого визуального и инструментального обнаружения“ Базе декодируют мой доклад и прочитают его с очень большим интересом…»

…Благообразно седой человек наблюдал сквозь тонированные стёкла своего коттеджа за удалявшейся машиной, пока та не скрылась за поворотом дороги.

«Они с гордостью называют себя Технолидерами Галактики… Да, они действительно многого достигли — с технической точки зрения. Но вот что касается совершенства Разума и его возможности напрямую воздействовать на Вселенную… Галактианину ведь и в голову не придёт, что изменить внешность можно и без помощи всяких хитроумных аппаратов. Если земляне — дети, то эти — эти подростки. Самоуверенные и способные, но — подростки, за которыми тоже надо следить…

Кажется, я сказал ему всё, что надо было сказать. Земляне не считают инопланетян реальностью — значит, не стоит разубеждать их в этом, и уж тем более не стоит предпринимать каких-то резких силовых телодвижений по отношению к бедным глупым туземцам. Это — главное! И ещё — намёк на „ангелов с архангелами“… Мысль о том, что существует ещё и некая третья сила, возможности которой неизвестны, заставит Технократов лишний раз подумать перед тем, как что-либо сделать… А о том, как погибла Пятая планета системы Жёлтой звезды, вам, Технодети, — большинству из вас — знать пока не надо».

В стене кабинета образовался овал, затянутый светящейся дымкой. Донёсся шорох листьев, и повеяло тонким ароматом неведомых цветов. Человек шагнул к стене, очертания его фигуры дрогнули, заколебались, словно туман под порывом ветра, и вместо пожилого учёного мужа в строгом костюме появилась стройная темноволосая женщина в струящемся голубом одеянии.

«А вот у меня дел на сегодня нет — пора побывать дома и пару дней отдохнуть. К тому же само Время можно немного растянуть. Вряд ли я понадоблюсь здесь в ближайшие десять минут — даже если случится нечто экстраординарное…».

* * *

Транспортный корабль уходил в гиперпрыжок.

«Вот и всё, — думал галактианин по имени Даэций, второй адмирал Дальней Разведки и Начальник Экспедиции в системе Ореты Зет. — Прощай, Коварная Планета. Скоро я буду дома, и там меня встретит Лилит. И дети… Как всегда, Лилит всё решила сама. Я ей не раз говорил о своём желании иметь наших с ней детей — ведь мы уже не просто типовая пара, но и соратники, однако она только отшучивалась. И тут вдруг во время моего последнего отпуска взяла и преподнесла сюрприз — сообщила о беременности перед самым моим возвращением к Орете Зет.

А какое море было на Второй планете Аоры Сигма… Мы туда обязательно вернёмся вдвоём с Лилит. Нет, уже вчетвером — вместе с детьми! Я их ещё не видел — присланное по гиперсвязи изображение всего лишь изображение. А девочка — ну просто копия Умницы! И я подарю Лилит кусочек убитой планеты — именно убитой. Планету убили Высшие, и не Разрушающие, а Хранящие.[60] Пришелец не стал вдаваться в подробности — мол, длинная это история, — сказал только, что Пятая превратилась во вселенскую угрозу, и что они вынуждены были так поступить.

Но всё равно — Владеющая Даром обрадуется такому подарку. И ещё — она очень обрадуется тому, что теперь у нас есть друзья. Так что всё только начинается. Как там говорил Пришелец во время нашей последней встречи перед моим отлётом?».

Власть вообще вещь обоюдоострая, особенно если речь идёт о власти над Мирозданием, власти, близкой к Абсолютной. Стремиться надо не к власти, а к гармонии. А в вашем случае — в вашем подходе к природе вещей и явлений — изначально заложена ошибка. Посредников между Разумом и Мирозданием быть не должно! Вы же фанатики техники, и вам хорошо известна аксиома: чем сложнее устройство, тем оно менее надёжно. Любая техногенная структура в этой области Вселенной (и ваша в том числе) хрупка и уязвима. Вы же сами это видели…

«Да, демонстрация была впечатляющей… Он просто взял и погасил часть одной из богатейших стран Третьей — убрал подачу энергии на целые сутки… Интересно, аборигены придумали какое-то более-менее разумное объяснение случившемуся?».

И есть ещё один аспект, таящий в себе не меньшую — а может быть, и большую, — опасность: любой слуга стремится выйти из повиновения сознательно. Чем совершеннее ваши устройства, тем выше вероятность того, что они сделаются полностью самодостаточными. И тогда вы станете им просто-напросто не нужны. А ненужное отбрасывается — так, кажется, говорят ваши Технократы?

И тем не менее, они намерены передать Машине свои собственные точные ментальные копии — и не только ментальные, а вообще полные! Представляете, к чему это может привести? Псевдоразум — попытки его создания уже были, и мы знаем, чем эти попытки закончились, — не терпит Разума Истинного…

«Именно эту самую мысль я и не додумал той ночью, когда вмешалась захотевшая любви Ли. Впрочем, я не в обиде на неё за такое вмешательство…».

А вам, Признавшим Необъективное, мы поможем. Конечно, мы не будем всё делать за вас, однако на нашу поддержку вы можете рассчитывать. Но мы ни в коем случае не призываем вас разрушить дотла всю вашу цивилизацию, которая сумела столь многого достичь. Зачем что-то разрушать, когда магия, техномагия и техника вполне могут сосуществовать мирно? Тем более что высочайшая технология от магии неотличима.

Так что выбор — выбор Носителей Разума — за вами. Есть расы-дети, расы-подростки и расы-взрослые. А вы — вы взрослеющая раса. Так взрослейте!

Звёзды погасли. Там, за бортом, — гиперпространство.

А с Третьей планетой системы Жёлтой звезды мы разберёмся сами — вам лучше не вмешиваться. Тут такой клубок — вас только не хватает! К тому же здесь неподалёку завелось одно премилое создание, абсолютно неуязвимое для вашего оружия, но весьма опасное для любых Носителей Разума.

А самое главное — люди, обитатели этой планеты. Они сами — и никто, кроме них! — смогут решить свою судьбу. Они спотыкаются, падают, но снова поднимаются, и снова идут. И выбор Пути только за ними самими. Мы, Высшие, способны гасить и вновь зажигать звёзды, но при всём нашем могуществе мы можем лишь подсказать и направить, и предостеречь от ошибок — исподволь. Вот только Юные Расы всегда и везде делают свои собственные ошибки вместо того, чтобы учиться на ошибках других… И тем не менее — это их право.

Так что не стоит навязывать им ваши жизненные ценности — люди придут к ним самостоятельно. Или не придут — будущее вероятностно. Но вы, Признавшие Необъективное, не мешайте, у вас есть дела и у себя дома. А что касается ваших Технократов, то мы постараемся снизить их интерес к этой планете…

«А найдётся ли мне официальное дело дома? У Лилит такое дело есть — она историк древности Центра по Сохранению Минувшего, а я? Хотя… Меня знают в Штабе Флота, попрошусь туда или в Академию — теперь мне и Внутренние Сектора далековато… Вакансия должна найтись — настоящие галактические бродяги не очень-то любят греться у домашних очагов. А если нет — ну что ж, выйду в отставку! В конце концов, усталость заслуженного адмирала и то, что его подруга родила двойню (кстати, редкий случай!) — это достаточно веские личные причины для отставки по собственному желанию…».

* * *

Зал жужжал, как натруженный за день пчелиный улей — международный конгресс уфологов подходил к концу. Уставшие от докладов и дебатов участники уже с нетерпением ожидали завершения работы и предвкушали фуршет, плавно переходящий…

— Слово для заключительного доклада, — объявил председатель, кое-как восстановив в зале чинную тишину, — предоставляется…

На трибуну поднялся благообразно седой человек. Двигался он по-молодому шустро, и его появление было встречено аплодисментами — этого учёного с мировым именем здесь хорошо знали.

Докладчик солидно откашлялся, оглядел зал и… встретился глазами с сидевшем в первом ряду молодым человеком со значком представителя прессы. Журналиста мэтр узнал сразу, несмотря на то, что тот выглядел теперь совсем иначе, нежели при их первой встрече. «Скорректировал облик, — мысленно усмехнулся профессор, — а вот менять ауру вы пока не умеете…»

«Слава Богу, заканчиваем. Где эта ярая сторонница гипотезы о сексуальных контактах с гуманоидами? Понятно, почему эта теория так её интересует — с её-то бёдрами и прочими прелестями… Надо будет предложить ей обсудить эту тему поближе к ночи — в приватной беседе. У меня в номере, например… Но главное — не зевать! Перевод академического гранта на исследования подтверждён, а эти типы из оргкомитета — ребята хваткие. Ничего, я и сам не лыком шит. А инопланетяне не обидятся…» — думал председатель, рассеянно глядя в зал.

«Странно, он совсем не постарел — скорее даже наоборот. А ведь прошло одиннадцать местных лет… Воздействие какого-то неизвестного фактора?» — думал галактианин, глядя на «профессора».

«Знания и мудрость — понятия разные. Это ещё предстоит понять и обитателям Третьей планеты системы Жёлтой звезды — людям, и вам, Технодети» — думала эскиня, глядя на «журналиста».

…А в это время на другом конце Земли вихрастый светловолосый мальчишка смотрел в тёмное небо, и голубые искорки звёзд отражались в его глазах. «Интересно, а там, на звёздах, тоже живут люди? Такие, как мы? Я обязательно это узнаю, когда вырасту…» — думал он.

Хроночасть девятая. Хранители

Глава девятнадцатая. Битва эгрегоров

Земля, каменный век.

В небе родился звук. В нём вроде бы и не было ничего особо угрожающего, просто он был странен.

Охотник лесного племени, неслышной тенью скользивший сквозь зелёный лабиринт ветвей и причудливо изогнутых древесных стволов, тут же поймал звук своими чуткими ушами, способными различить мягкую поступь хищника по тайной тропе. Человек прижался к дереву, силясь сделаться невидимым, и судорожно сжал рукоять каменного топора. Он не знал, что несёт с собой этот звук, зато твёрдо усвоил с самых первых своих шагов по враждебной людям земле: любое Непонятное скорее всего есть Опасное.

Неясная тень стремительно промелькнула над кронами, но человек не побежал, превозмогая падающий на него дикий страх — ведь звери бросаются на убегающих. Охотник только тихо присел на пятки у корней могучего лесного великана и вжался в мягкий мох, проводив цепким взглядом пронёсшееся над его головой. Потом он выждал некоторое время — всё было тихо, — а затем, крадучись и озираясь по сторонам, двинулся назад — к кострам стойбища. Охота подождёт: люди лесного племени привыкли голодать по много дней кряду. Сейчас для разведчика самое главное — это рассказать: и людям, и вождю, и, конечно же, шаману, беседующему с духами зверей, птиц и умерших предков…

Тридцать шесть тысяч лет назад скауты Технолидеров были ещё не очень совершенны: в частности, они не имели акустической экранировки и потому шумели. Это уже много позже, после Галактической Войны, были разработаны улучшенные модели. Впрочем, Технократов и тогда, и потом, тысячелетия спустя, не слишком заботила реакция дикарей на их летательные аппараты — ведь галактиан прежде всего интересовали куда более развитые Разумные. А что касается совсем уж примитивных рас — ну родится ещё одна религия, подумаешь, эка важность…

* * *

Земля, XIV век

Лежать на сыром каменном полу холодно. И холодно вдвойне, когда ты знаешь: завтра утром, как только взойдёт солнце, за тобой придут тупоголовые стражники, и холод каменных плит вскоре сменится жаром костра, которому предадут твоё истерзанное пытками тело.

«Господи, — беззвучно шептал измученный человек, лежавший на полу тесной камеры, — вразуми Ты меня в мой последний час, и дай ответы на все мучающие меня вопросы, и тогда я умру с успокоенной душой, и бестрепетно предстану пред светлым ликом Твоим! Гос-по-о-ди-и-и!

Господи, просвети мою мятущуюся душу, душу раба Твоего… А почему „раба“, Господи? Ты всесилен и всемогущ, так зачем тебе рабы? Зачем такому, как Ты, взирать на копошащихся у ног Твоих „ничтожных червяков“, коли Ты сотворил нас по своему образу и подобию? Или подобие это ограничивается только лишь телом и никак не касается духа нашего? И зачем Тебе нужно, чтобы эти жалкие черви непрерывно воздавали тебе хвалу? Какая Тебе в том радость? Неужели Творцу непременно нужно постоянно унижать детей своих? Какой же ты тогда всеблагий? Ответь мне, Господи! Ответь!

Молчишь, Господи?

Я грешен пред тобой, Господи, грешен неверием в Твою непогрешимость. И ещё я грешен тем, что я любил. Ответь мне, Господи, а почему любовь земная есть тяжкий грех? Самое прекрасное из всего, что только есть на земле, что возвышает, что есть основа самой нашей жизни — и вдруг грех? Почему так, Господи? Вот говорят: „невинная и непорочная дева“ — а что, стоит этой деве вкусить любви, как она тут же становится порочной и виноватой? Перед кем виноватой, Господи? Перед Тобой? И за что виноватой, Господи, — за то, что она приняла и подарила Любовь? А как же тогда „Господь наш есть любовь“? Или это неправда?

А быть может, любовь есть грех потому лишь, что отвлекает рабов Твоих от неустанных молитв — кои Тебе так нужны — во славу Твою? Но если люди отринут этот грех, то род людской иссякнет, и кто тогда станет воздавать хвалу Тебе, Господи? Ответь мне, Господи! Ответь!

Молчишь, Господи?

Господи, прими меня во вратах Твоих… Мне всё равно, Ад там или Рай — каждому воздастся по делам его… Но отчего Ты, Господи, требуешь от нас, людей, посвятить всю жизнь нашу подготовке к смерти и думать только о том, как нам ступить на порог Твой, за которым Ты поделишь нас на праведников и на грешников? Неужели всё наше бренное бытиё, в котором есть и радость, и счастье, всего-навсего морок, обман и цепь мук неизбывных, а истинное счастье возможно только там, за порогом Твоим? Почему ты требуешь от нас думать именно так, а не иначе? Или этого требуешь вовсе не Ты, но лживые слуги Твои, исказившие волю Твою? Ответь мне, Господи! Ответь!

Молчишь, Господи?»

Бледный свет раннего утра осторожно проползает между прутьев решётки, но его слишком мало, чтобы разогнать мокрую темноту камеры. Скоро взойдёт солнце…

Залязгали засовы, и тяжёлая дверь каменного мешка со скрежещущим визгом отворилась. Пляшущий отблеск пламени коптящих факелов пробежал по стенам и окрасил багровым латы вошедших в темницу стражников — словно забрызгал их свежей кровью.

Узника рывком подняли с пола и поставили на ноги. Двое дюжих солдат держали его под руки — идти сам проклятый еретик уже не мог, ноги его были бесповоротно изувечены «испанскими сапогами». Ничего, дотащим, тут не так далеко, обойдёмся даже без телеги! Да и весу в узнике — как в тощей курице…

Когда они добрались до площади, приговорённый был уже почти без сознания. Его привёл в чувство коснувшийся его лица солнечный луч, прыгнувший из-за зубчатой стены и отразившийся от влажных черепичных крыш.

Несмотря на ранний час, площадь заполняла толпа, замершая в ожидании зрелища. На середине площади возвышался обложенный дровами и хворостом деревянный столб. Цепь солдат с алебардами оттеснила толпу, давая процессии дорогу к месту казни.

Осуждённого втащили на поленницу, задрали ему руки вверх, едва не выворачивая их из плеч, и приковали кисти к столбу. Вторая цепь опоясала тело, третья замкнулась вокруг ног. Оковы легли неплотно, оставив немного свободы движениям — должны же истинные христиане в полной мере насладиться муками богохульника и вероотступника, когда он начнёт дёргаться и корчиться в очистительном огне! Палач заботливо поправил рассыпавшиеся вязанки хвороста — непорядок…

Слов приговора, которые бормотал тучный монах, приговорённый не слушал и не слышал — он знал, что среди них нет ни слова правды. Разве что «сомнение в вере»: вот это, пожалуй, верно…

Прикованный к столбу человек посмотрел в тусклое небо. Он не хотел умирать, вся плоть его вопила от страха и от ожидания неотвратимой жгучей боли, которая очень скоро вцепится в неё вместе с языками пламени. Человек смотрел в небо, бессознательно и исступлённо взывая о помощи, отчётливо сознавая при этом, что спасения нет, и быть не может…

Запахло дымом, и обречённый на лютую смерть понял, что ему остаётся лишь уповать на крепость духа своего, дабы достойно принять мученическую кончину. Но как же это трудно…

И боль пришла — первые проворные огненные змейки, извивавшиеся меж поленьев, коснулись ног человека у столба. И человек закричал…

И толпа ответила хриплым рёвом. Раззявленные слюнявые рты, грязные патлы и такие же грязные мыслишки… Животные, собравшиеся поглазеть, как будут жечь такого же, как и они сами, жечь только за то, что он осмелился чуть приподняться над общим стадом, возвыситься духом и показать им же самим, что они люди, и что они могут быть людьми. И те, с алебардами, — они такие же животные, только они натасканы выполнять приказы других животных, более хитрых, чем все остальные: эти животные в нелепых железных одеждах стоят и смотрят оловянными глазами, в которых не светится ни капли Разума, на то, как на костре умирает человек.

Огонь вырвался на свободу и жадно обнял тело человека. Боль рвала горящую плоть; лопалась и сворачивалась в тёмные обугленные лохмотья кожа; пузырилась, вскипая в буйном пламени, кровь. И человек закричал в последний раз, уже прощаясь и прося прощения за всё то, что он не успел или не сумел сделать для людей …

В рвущийся вверх костёр, в котором скрылась ещё дергающаяся на цепях тёмная фигура, внезапно беззвучно ударил сноп золотистого света. Пламя испуганно сникло, и рдеющие угли полетели во все стороны, накрыв широким веером стадо на площади. И шарахнулись толпы в проулки,[61] давя друг друга в животном ужасе, спотыкаясь, падая и закрывая свои ещё не научившиеся думать головы руками, пока ещё не умеющими создавать прекрасное. Янтарного цвета вихрь закрутился воронкой, взметнулся вверх и исчез, а на площади остался вывернутый столб с обрывками цепей на нём да груда непрогоревших угольев. И не понять было, что там, в этой дымящейся куче — одни дрова или останки сожжённого человека тоже…

«Я уже умер или ещё нет?» — успел подумать человек перед тем, как вокруг него всё завертелось. А потом сознание ушло.

* * *

Междумирье, наши дни

— Собратья мои! Время близится, и скоро каждому из нас — каждому! — предстоит дать ответ и самому себе, и Вечнотворящему: а всё ли я сделал для того, чтобы на данном отрезке Круга Бытия обогатить Его, привнести в Его вечнорождающее лоно как можно больше ценнейшего Знания, которое послужит Его дальнейшему бесконечному совершенствованию? Ибо Путь Первичных Матриц — Душ — конечен, а Путь Абсолюта окончания не имеет…

Существа в длинных плащах цвета платины молчат. Накинутые на головы капюшоны скрывают склонённые лица, делая сидящих на вычурных креслах чёрного дерева эсков-Магов похожими на отлитые из тусклого металла статуи. Кресла с высокими спинками располагаются полукругом, а посередине зала с теряющимся во тьме сводом возвышается невысокий каменный постамент.

На постаменте прорисовывается неясная фигура человекоподобного создания в таком же плаще, но с обнажённой головой. Ткань капюшона откинута на спину, длинные седые волосы спадают на плечи, обе руки воздеты кверху так, что из-под широких рукавов видны тонкие сухие запястья. Подрагивает на стенах и на полу призрачный отблеск робкого пламени немногочисленных свечей, едва способных отогнать хоть на пару шагов заполняющую зал Первородную Тьму. Губы Мага неподвижны, но это не мешает остальным Сущностям отчётливо воспринимать всё им предназначенное.

Девять Аббатов, настоятели девяти приходов, внимают мыслеречениям десятого эска — Епископа, Высокого Иерарха, возглавляющего округ, охватывающий Галактику и соседние звёздные острова, Иные Реальности и Параллельные Миры, коим несть числа. И ещё в этот же самый миг где-то невообразимо далеко, в восьми других местах этой области Познаваемой Вселенной другие восемь Епископов обращаются к Аббатам своих округов, дабы выслушать их ответы и донести их до Высшего Иерарха — Кардинала, главы одной из девяти вселенских епархий Сообщества Серебряных Восходящих Магов-Всеведущих, Адептов Слияния, Отринувших Суетное, и прочая, и прочая… По перечню носимых ими имён Познающие давно оставили позади все остальные Высшие Расы эсков, однако перечень этот непрерывно продолжал пополняться.

Девять же Кардиналов, собрав воедино всё, что накопила Раса Серебряных за время, истекшее с момента прохождения Гребня последней Волны Слияния, встретятся, сольют свои Разумы в одно целое и будут терпеливо ждать — ждать благословения и Знака от Вечнотворящего Высшего Сознания, от Истинного Бога, от единственного Бога всей Познаваемой Вселенной и всего Мироздания. И когда дан будет Знак, тогда и родится новая Волна. А сейчас Епископы собирают камни для Кардиналов…

Каменные стены Укрытия дышат вязким холодом, но для Магов это не имеет никакого значения. Им не требуется ни тепло, ни свет, ни пища, ни питьё — стоит ли обращать внимание на все эти мелочи, когда речь идёт о Вечности.

— Собратья мои! Нам предстоит уйти — девятнадцати из каждых двадцати: уйти, раствориться, исполнить Предначертанное, свершить Назначенное, ради чего мы и принимаем Суетность — на время — и влачим облечённое плотью бытие. И перед величием нашей Цели меркнет всё Сущее, созданное искрой Воли Его…

Епископ говорит, и Аббаты слушают — потом настанет их черёд говорить, а внимать будет он. Внимать каждому из них по отдельности — ритуал священен… То, что имеет сообщить каждый из Аббатов своему Высокому Иерарху, предназначено только Епископу, и никому другому. И поэтому когда подойдёт черёд Исповеди одного из девяти, остальные удалятся, останутся вне. У любого из Аббатов нет ничего неважного для Высокого Иерарха, и нет никакого разделения на первостепенное и на малозначительное. Все равны пред ликом Вечнотворящего и перед зеркалом Вечности…

Время не властно над Собранием — точнее, не всевластно. Серебряные не приручили Таинственных, но умеют в известных пределах контролировать бег Времени, растягивая мгновения, словно тетиву тугого лука. И поэтому они знают: каждый из Аббатов успеет сказать всё, что он хочет сказать. Восходящие Маги-Многознающие — как никакая другая Высшая Магическая Раса — достигли очень многого на Пути Познания; и существует даже предание, согласно которому периодически повторяющиеся Волны — это не более чем защитная реакция Вечного и Бессмертного, дабы творения Его Разума никогда не сравнялись бы с самим Создателем в овладении Конечным Знанием.

…Аббат не знал, — да и не желал знать, — кто из его братьев уже исповедовался, а кому это ещё только предстоит. Для него самого у Епископа времени будет вдоволь — и это знание истинно.

— А теперь я слушаю вас… — голос Высокого Иерарха вошёл в сознание каждого из девяти, и Епископ медленно опустил свои воздетые вверх руки.

Имён у Серебряных нет — этой мелочью эски-Всеведущие пренебрегают. Они просто-напросто знают, кто именно из собратьев по Расе перед ними, и этого им вполне достаточно. И Аббат безошибочно понял, когда Епископ обратился к нему, к Аббату прихода, вплетённого в Галактику, в сферу Объединения Пяти Доменов, в их Миры — в том числе и в один маленький Мир, Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды, окраинной системы на галактической обочине Привычного Мира.

Декорация переменилась. Исчез зал Укрытия — Аббат и Епископ сидели теперь друг напротив друга за деревянным, потемневшим от времени столом в маленькой келье, мгновенно сотворённой где-то в Междумирье.

— Я слушаю тебя, — оставшись наедине, Епископ перешёл с мысли на речь, как всегда было принято у Серебряных в подобных случаях. — Начни с большого и перейди к малому.

Эта традиционная ритуальная фраза подразумевала форму изложения — Аббат сначала сообщал об общих для многих Миров тенденциях и явлениях, а затем постепенно переходил к отдельным событиям в конкретных Реальностях, о которых необходимо было упомянуть. И очень быстро он понял, что Высокий Иерарх недоволен. И не удивительно — похвастаться-то Аббату и в самом деле особенно нечем. Исповедь охватывала временнОй промежуток около ста стандартных лет — именно столько прошло с момента последнего Собрания, — и за всё это время с точки зрения Адептов Слияния в Мирах его прихода не случилось ничего примечательного. Каждый Аббат встречался, конечно, со своим Епископом и помимо рамок Собраний, однако полноценная Исповедь предоставлялась только на таких встречах всех иерархов округа.

И вот сейчас эта Исповедь выглядела не слишком впечатляющей — у Аббата не было ничего (или почти ничего), что он мог бы поставить себе в заслугу. А когда Аббат начал монотонно перечислять типичные религиозные течения своих подопечных Миров, Епископ прервал его рассказ нетерпеливым жестом.

— Любая религия, — скрипуче произнёс он, — или рождается коллективным сознанием Юной Расы, или подсказывается. Для нас наиболее важны именно подсказки, отражающие нашу основную — и единственную! — цель: Слияние с Вечнотворящим Разумом и Его дальнейшее — бесконечное! — совершенствование именно за счёт возврата в лоно Его Первичных Матриц. Это — и только это! — имеет смысл во всём Круговороте Душ. Всё остальное, чем заняты наши… э-э-э… коллеги из иных Рас Магов, — суета, и ничего более! Жизнь — ничто, Посмертие — всё. Религии бесчисленных Миров, опирающиеся на этот постулат, принесли нам наиболее богатый урожай.

— Нам? — осмелился подать голос Аббат.

— Не нам, но Вечнотворящему, — мы лишь слуги и орудия Его. Странно, если Аббат не осознаёт столь очевидной вещи!

— Мои смиренные извинения, Епископ. По небрежности разума своего я облёк мысль мою в несколько неподобающую форму…

— Следи за собой, Аббат. Типичные религии есть типичные религии — это всего лишь почва для наших семян. И именно в этом и состоит твой первейший долг! Почему я должен тебе напоминать? Сеять надо, сеять!

— Но как же быть с Даром Вечнотворящего, — осторожно задал вопрос настоятель прихода, почтительно склонив голову в ответ на замечание Высокого Иерарха, — со свободой воли любого Носителя Разума во всей Познаваемой Вселенной? Не будет ли это расценено Всевидящим Оком Цитадели Алых Магов-Воителей как Вмешательство?

— Наша магия, — наставительно изрёк возглавляющий округ, — Высочайшая Магия — тем и отличается от Высшей, что оперирует исключительно с эгрегорами. Все эти молнии, громы, огненные смерчи — детская забава. По-военному туповатый разум солдафонов Ордена вряд ли способен правильно ориентироваться в столь тонких материях, как ментальные категории. Творения же Высочайшего чародейства — нашего чародейства — неотличимы от подлинников. А свобода Воли… Мы ведь не навязываем, мы — направляем!

— Позволю себе объяснить ещё одну трудность, — вкрадчиво добавил Аббат, — не меньшую, а даже, пожалуй, большую: дело в том, что в моём секторе слишком сильно влияние Голубых Хранительниц Пяти Доменов. Королева Эн-Риэнанта…

— Эти вселенские блудницы, — с глазу на глаз Епископ не стеснялся в выражениях, — возомнили о себе невесть что!

— Но в данном случае мы бессильны, ваша святость…

— Мы никогда не бываем бессильны! Капля точит камень и превращает скалы в песок! Надо всего лишь правильно и вовремя капнуть — запомни это!

Аббат хорошо знал о ненависти (да, да, о самой настоящей ненависти!) Иерархов вообще — и Епископа в частности — к Звёздным Владычицам. Инь-Магия, магия жизни, шла слишком уж вразрез с основополагающим постулатом серебряных эсков о никчёмности телесного бытия. Тяжеловато внедрять в сознание Носителей Разума подобный императив, если рядом расцветает пышным цветом дурманящий соблазн. И какой — м-м-м!

Настоятель тут же молниеносно растоптал запретную мысль — с Епископом шутки не проходят, и если он, Вечнотворящий упаси, дознается… Ещё очень свежо в памяти то, что Высокий Иерарх сделал с предшественником Аббата. Тот, бедолага, не устоял перед чарами Главы одной из фратрий материнского домена Звёздной Королевы (кажется, эту Инь-тварь звали Кавэллой), и всего одна ночь пылкой любви очень дорого ему стоила. То ли Епископ сам прознал об этом весьма печальном факте (Епископы, не говоря уже о Кардиналах, воистину всеведущи), то ли кто-то ему услужливо сообщил — это уже не так важно. Согрешивший брат понёс заслуженную кару — быть ему теперь пару воплощений дешёвой шлюхой в грязном борделе одного из Юных варварских Миров, в котором отношение к женщине очень далеко от рыцарского. Другой вопрос, как удалось Епископу (хоть и помог ему в этом благом начинании Высший Иерарх, Кардинал, несомненно помог) вмешаться в принцип кармического воздаяния — ведь считается, что тайна эта принадлежит к числу Предельных? Хотя, конечно, это вопрос риторический…

— Где ты? — резкий голос Епископа оторвал Аббата от размышлений на скользкую тему. — Ты рассеял внимание!

— Я здесь, ваша святость! — настоятель поспешно отсёк посторонние мысли.

— Не отклоняйся, — строго сказал Высокий Иерарх, — я ещё не всё от тебя услышал. Хотя уже сейчас я могу сказать, что ожидал от тебя большего. Не тяжела ли тебе сутана Аббата? Может быть, тебе как раз впору будет ряса Игумена, а то и клобук послушника, а?

— Я всецело в деснице вашей, ибо смирение моё не ведает границ, и я…

— Давай оставим театральные эффекты, — небрежно бросил Епископ, чуть шевельнув ладонью, — мы одни, и публика нас отнюдь не лицезреет. Неужели ты действительно не имеешь сообщить мне ничего, что может быть расценено как хотя бы удовлетворительное? Печально, если так!

— Ваша святость, — заторопился Аббат, не на шутку обеспокоенный словами Высокого Иерарха, — внедрённые религии есть! Здесь, и ещё здесь… и вот тут вот… — повинуясь его заклинанию, каменная стена кельи обернулась Зеркалом, отображавшим всю местную Гроздь Миров. Серебристая дымка на видении окутывала те участки, где отражения основополагающей идеи Адептов Слияния всё-таки привились. — И аборигены там верят в Конец Света, Епископ!

— Это хорошо, что они верят… — задумчиво протянул возглавляющий, и непонятно было, доволен ли он этим обстоятельством или нет. — Однако времени до Слияния остаётся не так уж много, и вряд ли этот пресловутый Конец Света будет у них иметь место — разве что помочь… Нет, безнадёжно — эти Валькирии… — настоятелю на миг почудилось, что его святость готов выругаться похлеще любого в дым пьяного солдата-наёмника из Юной Расы. — Да и помогать уйти — это значит нарушать Равновесие. Было уже когда-то нечто подобное, незадолго до прошлой Волны Слияния… Впрочем, ты, наверное, не знаешь.

Но Аббат, несмотря на свою молодость — двести сорок лет не возраст для Серебряного Мага, — знал о секте Оголтелых и о том, чем эта секта кончила.[62] Нет, это не вариант. К тому же подавляющее большинство Восходящих были искренни в своей устремленности и не принимали извращений; и настоятель также придерживался ортодоксального толкования Цели Отринувших Суетное — как единственно верного толкования Задачи Адептов Слияния.

Время Исповеди истекало, и тогда Аббат решился выложить то последнее, что у него осталось.

— Есть ещё один Мир, ваша святость. Вот здесь…

— В Привычном Мире, на окраине Галактики?

— Да, Епископ. Небольшая планета, населённая идущей по техногенному пути Расой Носителей Разума. И Раса эта раздираема противоречиями: сейчас там образовался, в отсутствие привлекательной для всех идеи, вакуум веры.

— Так… Но ведь, насколько мне известно, наши Мессии привнесли туда хорошо отработанную версию нашей Задачи, верно?

— Это так, но в настоящее время там столкнулся целый клубок эгрегоров, и многие из них взаимоисключают друг друга. Это настоящая Битва Эгрегоров! Подробности…

— …можешь опустить. Что может быть сделано на этой планете?

— Дело в том, что уже упоминавшаяся особа, голубая эскиня Эн-Риэнанта, не питает к Третьей планете системы Жёлтой звезды тёплых чувств. Это достоверно установлено — мною, ваша святость.

— Ты прочитал не только мысли, но и эмоции Звёздной Владычицы? Или, быть может, ты забрался в постель к какой-нибудь знатной Хранительнице — или даже, чем Хаос не шутит, к самой Королеве Объединения Пяти — и выведал это, предаваясь с ней тантрическим утехам? Не холодей, это я так шучу…

Маги-эски — а Серебряные тем более! — шутят крайне редко. Аббат знал это, и шутка Епископа, даже такая обоюдоострая, ободрила Адепта Слияния — если уж Высокий Иерарх соизволил пошутить, значит, он мгновенно понял и по достоинству оценил услышанное.

— Я продолжу, с вашего позволения, — на лице Аббата на мгновение появилось подобие улыбки. — Вполне может получиться так, что дело дойдёт до жёсткого воздействия Голубых Магов на Третью — поводы есть. А если не дойдёт, если Королева не примет такого решения сама, то почему бы ей и не подсказать? И время, и даже форму такого воздействия? Почему бы не обсудить со Звёздной Владычицей возможность передачи Мира Третьей нам с тем, чтобы мы включили этот Мир в сферу грядущего Слияния — целиком? И это уже не Вмешательство: ведь Эн-Риэнанта полновластная властительница Пяти Доменов, это её собственный дом, в котором она вправе делать всё, что ей угодно — естественно, в неких рамках. Один Мир — это не так много, но всё-таки гораздо лучше, нежели ничего. А случись что-нибудь… гхм… непредвиденно-нежелательное, то и отвечать перед Алым Орденом будет та же Эн-Риэнанта, и никто другой. Одернуть этих зарвавшихся распутниц — благое дело, не так ли?

— Я едва не ошибся в тебе, и слава Вечнотворящему Разуму, не допустившему такое. Нет, сутана Аббата на тебе сидит прекрасно. Один Мир — это очень много! — Епископ заметно оживился. — Целый Мир! Мы кропотливо собираем по всей Познаваемой Вселенной крохи и капли, не пренебрегая ни единой пригодной для Слияния Сущностью, вроде той сумасбродной Дриады из Расы Зелёных Дарителей, а здесь речь идёт о целом Мире! Детали… Впрочем, не надо, я вижу — твой разум открыт мне… О, даже так… Оказывается, наша Королева тебе кое-чем обязана, ты ведь бескорыстно помог ей с Посланником… Ни у Жёлтых, ни даже у этой, как её там, Селианы Мудрой, подобное чародейство самостоятельно просто не получилось бы… Прекрасно, прекрасно… Мне будет что сообщить его высокосвятости Кардиналу.

* * *

Привычный мир галактики, больше двух стандартных лет назад — год 1937

— Хм-м… — жёлтый эск осторожно провёл пальцами по выщербленному лезвию меча. — Эта Тварь, — он покосился на лежавшее у его ног внушительное нечто, собранное из острых костяных игл, — смогла грызть абсолютный металл! Вот эта магия!

— А, ничего удивительного, — отозвался второй Викинг, — весь спектр доступной Диким Тварям Астрала магии неведом даже Серебряным. Обитатели гиперпространства умеют гораздо больше, чем мы, эски, привыкли считать, и если бы они могли использовать свои чары целеустремлённо, нам пришлось бы очень несладко. И каждый раз, отправляясь на охоту, я думаю — а вдруг именно сегодня я наткнусь на стаю каких-нибудь иглозубов или клешнепилов, которые наконец-то надумали объединить свои усилия и напомнить всем Носителям Разума, кто хозяин на Дорогах Миров!

— Думаю, этого никогда не случится, — возразил первый Искатель, сосредоточенно творя чары. По искорёженному лезвию одна за другой пробегали волны золотистого света, и оружие охотника постепенно обретало свой первозданный вид. — Дикие Твари — они дикие и есть. Даже Пожирателям Разума так и не удалось этого сделать.

— А они пытались? — усмехнулся его товарищ. — Во всяком случае, если на Миры Пяти Доменов когда-нибудь обрушится нечто похожее на случившееся две с половиной тысячи лет назад Великое Вторжение Детей Хаоса в Миры Алых[63], мы с тобой будем первыми, кто об этом узнает. Лично меня это несколько утешает.

— Слабое утешение… — пробормотал первый эск. Он внимательно осмотрел свой восстановленный меч, вложил его в ножны и присёл на корточки возле туши — если её можно было так назвать — добытой ими Твари.

Как она выглядела на самом деле — и выглядела ли вообще в привычном смысле этого слова — Викинги не знали. Эски придали ей облик, исходя из собственных ощущений — заклятья Твари, таившейся между измерений и бросившейся на Звёздных Бродяг непонятно откуда, кололи, словно острые иглы. Чем она питалась — кровью, плотью, сознанием жертвы или чем-то ещё — также осталось неизвестным, но что Тварь была хищной, сомнений не вызывало: иначе она не напала бы на охотников сама. Схватка была молниеносной — один из Викингов принял атакующую Сущность на меч, а второй в это время пустил в ход безотказно действующее на обитателей Астрала заклятье, оборвавшее то подобие жизни, которым жило это хищное создание.

Выйдя из гиперпространства в Привычный Мир, Искатели опустились на бродячую каменную глыбу, летевшую меж звёзд. Астероид был мёртв и холоден, и эски поставили защитный магический кокон, отгородившись от ледяной пустоты открытого космоса. Магам не требовался долгий отдых, однако Гард — а именно его меч попробовало на зуб астральное существо — хотел сделать настоящее чучело, которое можно взять с собой без опасения, что оно быстро распадётся. А кому подарить такой сувенир — эскинь много, хотя Гард хотел бы преподнести этот подарок одной-единственной. Вот только именно этой Магине он не нужен — совсем не нужен…

Тем временем спутник Ярла — а им был ни кто иной, как Грольф, сумевший выкроить немного времени для астральной охоты — любимого занятия Звёздных Викингов, — развёл костёр. Гореть на безжизненном астероиде нечему — камень и лёд не лучшая замена дровам, — но что за привал без древнего символа? А магия и в пустоте сможет разжечь пламя.

Жёлтым эскам пришлось повозиться, прежде чем им удалось придать своему трофею устойчивую материальную форму — мёртвая Тварь так и норовила бесследно растаять. Когда наконец-то их труды увенчались успехом, оба Искателя облегчённо вздохнули — теперь-то уж добыча никуда не денется. Грольф извлёк из пустоты увесистый мешок с провизией, Гард сотворил бочонок с вином. Привал так привал — в конце концов, после удачной охоты можно позволить себе немного расслабиться. Прямая подпитка энергией — это когда второпях, а вот если с чувством, с толком, с расстановкой…

Однако эски оставались эсками, и разговор пошёл не об охоте и не о тантрических забавах — Грольф видел, что Гард напряжённо о чём-то думает, и ждал, пока тот заговорит сам. Они ели и пили — Грольф ждал. И дождался.

— Ты говорил, что там, на Третьей, Армии Противопоставленных и Захваченной страны, — сказал Ярл, глядя в огонь костра, — вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Синклит считает, что Захваченная обречена, но может быть, стоит всё же попытаться? Поток Чёрной Волшбы изменён, а значит, есть надежда на Исцеление. За Жизнь следует бороться до конца…

— С чего это ты вдруг, Гард, решил сделаться большим Хранителем Жизни, чем сами Голубые Маги? В Лабиринтах оборвался Круг Воплощений Принца, а ведь он был твоим лучшим другом!

— Вот именно поэтому, Грольф. Та-Эр навсегда умер ради того, чтобы жила Третья планета — в том числе и народ Захваченной. Ты ведь лучше меня знаешь, что это за народ и насколько он ценен. Разве можно безоглядно и во всём соглашаться с Селианой, будь она даже трижды Мудрой? Или ты, воин, настолько очарован ею? Не путай любовь с долгом, эск!

— Да брось ты, Ярл, — недовольно буркнул Янтарноголубой Маг, — при чём здесь тантрическое искусство Инь-Ворожеи… Просто я не совсем понимаю, что мы можем сделать — это же не Диких Тварей гонять по Дорогам Миров!

— Всё очень просто — нужен Мессия.

— Мессия? — искренне изумился Глава фратрии Ночи. — А при чём здесь мы, Викинги Вселенной? Испокон веку этим занимались Маги-Всеведущие, а не Искатели! Мы охотники, разведчики, бойцы, наконец, но никак не специалисты по инициации мессианства — жёлтая магия на такое не ориентирована. Что ты задумал, Гард?

— Для Пробуждения этого народа, — медленно произнёс Ярл, — не годятся привычные и многократно опробованные схемы. Здесь не примут ни проповедника новой религии, в который уже раз обещающего истинный рай для утомлённых душ; ни учёного-подвижника, создавшего эликсир счастья; ни очередного вождя-спасителя, радеющего за дело народное. Теперь не примут — слишком много накопилось усталости. Тут нужен…

— Поэт?

— Да. Но поэт особого плана, способный затронуть нутряное.

— Возрождающая магия? — эти двое эсков хорошо понимали друг друга.

— Точнее, магия таланта, слова и личности — то есть той Сущности, которая будет инкарнирована в поэте-аборигене.

— Эк ты замахнулся! — Грольф приложился к бочонку и сделал добрый глоток. — Здесь бессилен не только я, всего-навсего бывший Атаман ватаги Звёздных Бродяг…

— Теперь уже Глава фратрии Магов-Хранителей.

— …но и ты с твоим уровнем знаний и магического умения Ярла Янтарных Викингов! Ты берёшься не за своё дело, Гард. Зачем?

Звёздный Викинг ответил не сразу. Он не спеша сотворил фантом-копию Третьей планеты и некоторое время следил за медленно вращающимся в чёрной пустоте голубым шаром.

— Всё дело в том, — сказал он наконец, — что у меня есть на примете одна интересная Сущность, подходящая для этой цели: Маг Вепрь, Тан той самой дружины, что прикрывала прорыв Принца в битве при Лабиринтах. Семнадцать воплощений, из них три магических — Воитель, Бродяга, жрец древнего мистического культа, — причём три инкарнации в Мире Третьей: первобытный охотник, тысяча двести лет назад, вышеупомянутый жрец, сто пятьдесят лет назад, и обвинённый в чёрной магии еретик-бунтарь, приговорённый к аутодафе около двадцати лет назад.

— Подожди, это не его ты тогда вытащил прямо из костра, прогуливаясь неподалёку?

— Его. Умереть мы ему не дали — Кавэлла помогла, у них с Та-Эром тогда отношения были получше, чем они стали чуть позже. Глубинную память Спасённого удалось пробудить, физическое тело реконструировали, девять лет обучения — и в моём полку стало на одного хорошего Мага-бойца больше.

— Обычная схема для Приёмышей-Спасённых, — кивнул Грольф.

— Да, именно так — поначалу. Всего через пять лет после Посвящения Вепрь уже был Атаманом и вёл ватагу, а год назад я с лёгким сердцем даровал ему статус Тана и доверил одну из лучших своих дружин. Доверил, хотя у меня хватает хороших Атаманов для того, чтобы занять место Тана, доблестно павшего в схватке с астральным ящером. Поверь, я очень разборчив в Магах и ни за что не содействовал бы столь стремительному росту выскочки, не стоящего и пары боевых заклятий!

— Ну, хорошо, пусть Вепрь достойный и славный Викинг, но я всё-таки не понимаю…

— Самое главное, — прервал Грольфа Гард, — он сам хочет вернуться в тот Мир, откуда его спасли. Вернуться совсем в ином качестве, дабы помочь этому Миру! Я проверил — и не в одиночку — эта Сущность способна на многое. Во всяком случае, на гораздо большее, чем просто пройти Путь Странника-по-Мирам — пусть даже Путь этот достоин любого по нему идущего. В Душе этого Спасённого сплавились воедино следы всех его былых воплощений, и её магическая склонность многогранна: прежде всего она нацелена на творение духовных жемчужин. Такими Душами обладают великие поэты, художники и гениальные мыслители, очищающие Носителей Разума от грязи.

— Но ведь там, в новой ипостаси, он проживёт совсем недолго — полтора-два года по нашему счёту. А потом Вепрь — или какое там у него будет имя — умрёт; Душа его уйдёт в Тонкий Мир; и одному лишь Вечнотворящему ведомо, когда и где она снова сойдёт в своё очередное воплощение. И он…

— …согласен. Он знает, на что идёт; знает, что его ждёт; знает, что мы не сможем выдернуть его ещё раз — есть определённые ненарушимые законы.

— И всё-таки он…

— И всё-таки он не только согласен, но и настаивает, даже торопит меня. — Ярл залпом осушил чашу с вином.

— Теперь я понимаю… — задумчиво проговорил Грольф. Он снова потянулся было к бочонку, но передумал. — Но остаётся неясным ещё одно: как? Как именно ты собираешься осуществить это своё намерение? Обычная методика инкарнации Мессии предусматривает подмену воплощаемой Души заранее подготовленной другой — лично я, например, на такое высочайшее чародейство не способен. Да и ты, думаю, тоже. Это ведь тебе не десяток Миров пройти насквозь и не Дикую Тварь сокрушить магическим мечом!

— Нам помогут, — коротко уронил Гард.

— Помогут? — недоверчиво переспросил Грольф. — И кто же? Твоя Торис? Судя по тебе, она очень сильная Инь-Ворожея, но вот сможет ли Голубая Амазонка, пусть даже Глава фратрии Ливня…

— Она тоже, хотя гораздо в большей степени я рассчитываю на Селиану. На твою Селиану — не изображай смущение, тебе это не идёт. Кроме того, есть ещё Аббат, настоятель местного прихода Серебряных Магов. Не будешь же ты спорить с тем очевидным фактом, что Познающим сам Вечнотворящий велел заниматься подобными деяниями — ты ведь сам только что об этом упомянул!

— Этот мальчишка? Да он Аббат-то без стандартного года день!

— Этот мальчишка не так прост — я смотрел.

— Но зачем ему это? Ты же знаешь, Серебряные предельно расчётливы. Вот если бы речь шла о каком-нибудь пророке новой веры, тогда понятно, но магический поэт…

— Зачем? — Ярл усмехнулся. — Красный Дракон, подмявший под себя Захваченную страну, изрядно обглодал взлелеянный Серебряными эгрегор Святой Веры, который они так бережно пестовали долгие годы. Это не очень нравится Всеведущим, и любой драконоборец будет для них союзником. Хотя, возможно, у Адептов Слияния есть и ещё какие-то свои, малопонятные для меня соображения. Как бы то ни было, моё предложение содействовать явлению в Захваченной стране Мессии-Поэта, предназначенного пробудить спящих, Аббат принял с воодушевлением. Причём бескорыстно!

— Бескорыстно? Странно… Это на них совсем не похоже.

— Зачем терзать сознание, — пожал плечами Гард, — пытаясь разгадать скрытый смысл поступков Магов из Расы Серебряных? Это мало кому удавалось… По-моему, достаточно того, что Аббат готов нам помочь. На всякий случай мы проследим, чтобы он не внёс в инкарнацию Посланника никаких нежелательных искажений. Уж с этим-то мы вчетвером — я, ты, Торис и Селиана — как-нибудь справимся! А Королеве Эн-Риэнанте понравится наша забота об одном из её подопечных Миров — тем более, если речь идёт о Третьей планете системы Жёлтой звезды.

Расставшись с Ярлом и перемещаясь к себе, в Ключевой Мир, Глава фратрии Ночи продолжал размышлять. И вдруг он понял, зачем Гард затеял всё это, столь нетипичное и для голубых, и для жёлтых эсков предприятие. Нет, конечно, Звёздным Странником двигали и высокие мотивы, но была и ещё одна причина, едва ли не самая главная. «Королеве понравится…» — эта фраза объясняла очень многое, а именно: Бродяга-по-Мирам, Янтарный Викинг, Маг-эск по имени Гард продолжал любить ледяную красавицу, Звёздную Королеву Объединения Пяти Доменов Голубых Магов-Хранителей Жизни и надеялся, что она всё-таки это наконец-то поймёт. Во все века и лета именно Истинная Любовь толкала Янь-Существ на самые что ни на есть невероятные выходки; и у Грольфа не было ни малейшего сомнения в том, что будь в этом хоть какой-то смысл, Гард отправился бы в Мир Третьей и сам — без всякой надежды на возвращение, — лишь бы Она заметила и оценила…

Двадцать пятого января тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Мирах Пяти Доменов ушёл Янтарный Маг Вепрь, а на Третьей планете, в Захваченной стране родился Поэт.

* * *

…Зал живой, он просто затаился и ждёт, что ты скажешь ему сегодня. И зал живой не потому, что он наполнен сотнями живых людей — он живой сам по себе, как единое понимающее тебя существо, с которым ты будешь говорить.

Доски сцены чуть скрипят под ногой, и слышны шорохи в зале — ты идёшь на этот звук, словно на зовущий тебя голос. Холодит руку металл микрофонной стойки, как будто ладонь касается рукояти меча — какое давным-давно забытое тобой ощущение… Твоё оружие здесь не меч, но магия: твоя собственная магия. Ведь твой враг — он тоже здесь, неподалёку, он расползся где-то в полутьме за спинами людей в зале, он затаился и ждёт, и он тоже смотрит на тебя, и смотрит очень внимательно.

Не думай об этом: ты певец, а не драконоборец — и пусть Дракон думает точно так же. Он ещё слишком силён, и ему не страшны копья наивно-отчаянных донкихотов — он их глотает не жуя. А тебя — тебя он не опасается, ты ему просто-напросто непонятен. Кажется, ты слышишь мысли Зверя, что камнями ворочаются в его бронированной башке: «И что это за явление такое? Какой-то хулиган со своими приблатнёнными песенками под бряк двух-трёх простеньких аккордов на семиструнной гитаре — и такое всенародное признание! Почему? И что это за народ такой, который слушает это? Непонятно…».

И слава Богу, что непонятно! Если бы Дракон только мог догадаться, да что там, просто заподозрить, кто же ты есть на самом деле, что ты куда опаснее сотен диссидентов, ты не прожил бы после этого и часа — с тобой что-нибудь непременно случилось бы, причём тут же! Но Дракон всего лишь не понимает тебя, а непонятное всегда страшит — даже чудовищ.

И ты бросаешь пальцы на струны, и привычный поток магии омывает тебя, и зал единым вздохом отвечает на твой рвущийся из сердца крик.

…Тебе очень трудно, потому что каждый раз, уходя со сцены после очередного выступления, ты оставляешь в зале часть своей собственной жизни. И чем яростнее ты поёшь, стремясь достучаться до спящих Душ, тем дороже ты платишь за это, тем быстрее сокращается и без того недлинный отмеренный тебе срок твоего пребывания здесь, в этом Мире.

Ты знал об этом ещё там, и ты заранее был на это согласен, потому что другого пути нет. Дарованная тебе магия имеет цвет солнечного луча, и она обжигает — когда ты бросаешь во тьму этот луч и заставляешь мрак попятиться, ты неотвратимо сгораешь сам, и даже сама плоть твоя неумолимо истаивает, оплывая воском отгорающей свечи. Но другого пути нет, и ты согласен платить эту очень высокую цену.

Твоя магия даёт тебе власть над теми, кто слушает тебя, точнее, не власть даже, но единственную возможность заставить их правильно понять тебя, услышать именно то, что ты хочешь им сказать. Ты делаешь то, за чем ты и пришёл сюда, в этот Мир: ты исполняешь Предначертанное, ты будишь.

Ты напоминаешь людям очень простую, в сущности, истину: ты говоришь им, что они — люди. Ты говоришь им, что есть жизнь, отличающаяся от той, которой их хочет принудить жить Дракон, что есть вечные ценности, что есть дружба, отвага, любовь и верность своему слову, что есть добро. Ты говоришь, что эта жизнь и есть настоящая, и что не надо бояться жить этой жизнью, и что надо называть вещи своими именами, а не наклеивать на них выдуманные ярлыки.

И тебя слушают, пусть даже не понимая до конца, что же ты делаешь, и как тебе это удаётся. И этого достаточно, потому что Дракон, как и любой другой Зверь, может править только сонными. Но при этом ты никого ведь не призываешь хвататься за мечи с тем, чтобы выпустить кишки Дракону или отрубить ему его уродливую кровожадную голову, и поэтому Зверь немного успокаивается.

Твоего секрета, заключающегося в том, что так петь можешь только ты, не знают те, кто пытаются тебе подражать, исполняя твои песни «под тебя». И вроде бы всё то же самое — та же гитара, те же слова, и даже голос похожей хриплости, — но чего-то не хватает. А не хватает той самой магии, которая есть у тебя, и которой нет у них. Не могут соперничать с тобой и другие поэты-барды, талантливые, но лишённые твоего колдовского дара.

…Твоя магия не покидает тебя ни на миг, где бы ты ни был. Именно благодаря ей рождаются всё новые и новые баллады — в самом неподходящем для стихосложения месте и в самое неудобное для этого время. Настигшие тебя мысли и образы, наполненные смыслом и красотой, облекаются плотью слов и ложатся на любую попавшуюся под руку бумагу уже в законченном виде, почти без исправлений, словно стремительно выросшие цветы. Поначалу ты просто плыл в звенящем потоке магии солнечного цвета, не умея ещё толком управлять ею, но потом ты вырос, и магия стала повиноваться тебе, и тогда творения твои обрели истинность и соразмерность драгоценных камней.

Ты творишь, творишь непрерывно, потому что просто не можешь иначе — и ещё потому, что время твоё кратко, и ты должен спешить, чтобы успеть. Тебе неведом точный час твоего ухода, но ты знаешь наверняка, что до увенчанной сединами старости тебе не дожить, потому что ты пришёл сюда не за этим.

…Ты раздосадован тем, что тебя принимают за границами твоей страны совсем не так, как дома, что нет того привычного тебе чувства единения с теми, кто слушает тебя. Но что делать, ведь там всё совсем другое — и язык, и люди! А самое главное — ты нужен именно здесь, в России, в той стране, где властвует Дракон. И поэтому не надо отвлекаться.

…Ты просыпаешься среди ночи, не понимая даже, где ты находишься, и пытаясь вспомнить, что было вчера, и чем кончился вечер. Кровь судорожно толкает виски изнутри, голова кружится, твоё тело кажется тебе чужим, и нестерпимо хочется пить — алкоголь выжигает внутренности.

Но мозг работает, и вдруг сознание заполняется чётко и ясно произносимыми неведомым голосом рифмованными строчками, которые удивительно точно выстраиваются в ряд. И ты вскакиваешь, пересиливая дрожь в ногах, и лихорадочно ищешь хоть какой-нибудь клочок бумаги — лишь бы записать, пока явившееся тебе не протекло сквозь дырявое сито памяти. Ты разрушаешь сам себя, расплачиваясь за яркость озарений ускоренным распадом твоей физической оболочки. Но по-другому ты не можешь.

…Тебя любят женщины, хотя обращаешься ты в своих балладах почти всегда к мужчинам (может быть, именно поэтому и любят?). Тебя нельзя назвать красавцем, но женщины не обращают на это никакого внимания, они летят и летят на твой свет, не в силах ему противиться. И ты принимаешь их, потому что они нужны тебе, и нужны не просто как осязаемое подтверждение твоей популярности.

Ты жадно пьёшь Инь-магию твоих женщин, которую они покорно и радостно отдают тебе, и магия эта дарит тебе лишний день жизни. Ты способен любить — и многих, путая при этом имена сменяющихся возле тебя женщин, — но ты не создан быть примерным семьянином и почтенным отцом семейства, потому что ты пришёл сюда не за этим. И этого так и не смогла понять та твоя женщина, что была с тобой рядом дольше других, и всё старалась приручить тебя, следуя извечной женской привычке.

…Ты пришёл очень вовремя, ты совпал со своей эпохой. Такое случается нечасто — так что тебе повезло. Точнее, пославшие тебя правильно подобрали соответствующую времени личность.

Твоё время — это время осмысления. Народ твоей страны, выдирая ноги из кроваво-липкой трясины своего совсем недавнего прошлого, переводя дух, трезвея и приходя в себя, оглядывается на то, что у него за спиной, — и на то, что подле него, — и ужасается. Пришло время думать, и время помочь тем, кто разучился или вовсе не умел этого делать.

Дракон тоже почуял ветерок перемен, и он прибегнул к косметике, желая хоть как-то приукрасить свой жуткий облик. Он даже позволил отдать на растерзание народу образы Великого Вождя и кое-кого из его верных слуг, но от этого не перестал быть Драконом. Он по-прежнему зорко следит за своими странами и тут же пускает в ход зубы, когти и огонь — стоит хоть кому-то проявить малейшее неповиновение его, Дракона, воле. И всё-таки железная хватка Зверя ослабевает…

Поколением раньше ты бесследно сгинул бы в драконьих темницах, а поколением позже придёт время иных песен. Но ты успел вовремя и делаешь то, что должен делать — ты помогаешь проснуться. Истерзанный эгрегор огромного и многострадального народа принимает каплю твоего исцеляющего от духовной слепоты снадобья, и на душе становится чуть-чуть светлее, когда ты доходчиво объясняешь людям, что единственная особенность, отличающая человека от животного — это умение мыслить.

…Зал живой, он ждёт твоего Слова, Поэт, — говори. Пой.

Звук струны упал в людские души,

Потревожив сонное нутро,

Благолепье чинное нарушив,

До костей скелетных распоров…

Посланник ушёл двадцать пятого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года, исполнив Предначертанное и разбудив всех, кого он смог разбудить; и их было немало. Дракон тяжко хворал, и срок его истекал — из-за спины Дракона уже высовывалось морда совсем другого Зверя. Наступали другие времена…

* * *

«Город был огромен. Расстояния в нём измерялись не только по горизонтали — протяжённостью залитых асфальтом и бетоном улиц и дорог, — но и по вертикали: вверх росли бесчисленные этажи зданий, походящих на пчелиные соты; внизу расползалась обширная сеть подземных путей, ходов и коммуникаций, словно прорытых сонмищем исполинских червей.

Попытка передвигаться по Городу пешком выглядела по меньшей мере нелепой: слишком много времени (а время Город ценил, очень ценил!) понадобилось бы, чтобы переместиться внутри Города от одной сколько-нибудь значимой точки до другой. Изначально дарованный Природой любому из населявших Город Существ способ передвижения сохранился как забавный анахронизм, не более: для того, например, чтобы дойти от стола, за которым принимали белковую пищу, необходимую для поддержания нормального функционирования биологического организма, до ложа, где полагалось отдыхать, спать или заниматься воспроизводством себе подобных. И поэтому Существа перемещались по Городу с помощью Машин.

Город заполняли Машины. Машин в Городе было великое множество; и разнообразие их поражало воображение; и с каждым годом Машины всё усложнялись и становились всё совершеннее. Призванные служить Существам, Машины мало-помалу занимали всё более важное место; и уже зачастую трудно было понять, кто же кому служит на самом деле. Во всяком случае, жизнь Существ без Машин казалась абсолютно немыслимой; и любая неполадка в системе Машин ставила обитателей Города перед лицом самой настоящей катастрофы. Машины производили свет и тепло, они кормили и одевали, они строили и учили, они давали Существам возможность общаться между собой, но они же жёстко регламентировали жизнь Города — настолько жёстко, что любой шаг за рамки выглядел вопиющим нарушением Порядка.

Город любил упорядоченность. Город старался распланировать жизнь всех населяющих его Существ, и притом так, чтобы любое из этих Существ было бы искренне довольно выпавшей на его долю участью. Город предлагал своим обитателям схемы жизни, и жители Города выбирали одну из этих схем, примеряли её на себя и изо всех сил стремились реализовать выбранную схему. Отклонения не поощрялись, Город выжимал занозы из своего совершенного организма и безжалостно выкидывал их на помойку. И Машины помогали ему в этом: Машины контролировали всё и вся, они однозначно идентифицировали всех без исключения Существ по их многообразным биологическим параметрам, они записывали все подробности об их поступках и хранили эти сведения в своей машинной памяти.

И те, кто имел доступ к этой информации, могли использовать её по своему собственному усмотрению — но обязательно к вящей славе Города. Маленькие Машины, которые обитатели Города носили при себе, позволяли Существам общаться между собой в любое время, где бы они ни находились, а домашние компьютеры делали ненужной древнюю привычку доверять записи бумаге. Как это всё удобно — особенно если учесть, что до содержимого любого компьютера доберётся умеющий, а коммуникаторы дают возможность контролировать общение обитателей Города между собой из единого Центра, который знает всё: и кто с кем говорил, и когда, и о чём. И где находится в данный момент Существо, хранящее при себе умную коробочку, и чем именно это Существо в настоящее время занимается. Оставалось только научиться контролировать мысли, и Город упорно работал над решением этой Задачи — ведь после этого любые поводы для беспокойства просто исчезнут…

Город диктовал образ жизни Существам. Давным-давно в этом же Мире один владыка решил, что народу не надо ничего, кроме хлеба и зрелищ. Властвующие в Городе усовершенствовали эту идею, усложнив и видоизменив её согласно веяниям времени. Лучшее состояние для большинства, прозорливо решили они, — это состояние сытно накормленного рабочего скота, искренне удовлетворённого своей жизнью и ни в коем случае даже и не помышляющего о каком-либо изменении существующего порядка вещей.

Зачем? У скота есть тёплый и уютный хлев, оборудованный по последнему слову техники, полезная и вкусная еда, возможность совокупляться и производить себе подобных, чтобы они повторяли образ жизни родителей. Они счастливы! Они не задаются глупыми вопросами: „Как?“, „Почему?“, „Зачем?“ — ведь ответы на эти нелепые вопросы ни в коем случае не улучшат их существования, не сделают корм сытнее и стойло удобнее.

Эти колючие вопросы всего-навсего порождают смутное беспокойство и угрожают размеренности бытия обитателей Города. Эти вопросы опасны, их следует избегать, затаптывать, гасить, словно искры, способные вызвать пожар. А лучше всего сделать так, чтобы подобных вопросов даже не возникало: жители Города не должны слишком много думать (ещё лучше, чтобы они не думали вообще — но это уже не так просто).

Город создал свою культуру (вернее, то, что он считал культурой). И эта культура целеустремлённо служила одной-единственной цели — создавать и поддерживать у обитателей Города полную и абсолютную иллюзию того, что они беспредельно счастливы; что жить можно и нужно именно так, как они живут (и никоим разом как-то иначе); что вековая мечта о воплощённом рае на земле достигнута. Жвачка, которой через мягкие соски Информационных Сетей кормили обитающих в Городе Существ, приготавливалась из простейших ингредиентов, настоянных на терпких специях инстинктов, низведённых до уровня животных рефлексов.

Тебе страшно? Посмотри на экране, как летят в разные стороны выбитые пулями мозги, и как вываливаются на чистенький пол кишки из распоротого живота. А потом пойди на кухню, съешь полезный низкокалорийный сэндвич, запей его витаминизированным соком и воздай хвалу Городу, где тебе такое не грозит!

Ты мучаешься от сексуальной неудовлетворённости (точнее, от того, что ты не любишь и не любим)? Посмотри в мельчайших деталях, как трутся друг о друга слизистые оболочки половых органов мужчины и женщины, как семенная жидкость изливается совсем не туда, куда ей предназначено Природой, и выкинь из головы идиотские размышления о какой-то там любви!

Ты завидуешь соседу, купившему новый кухонный комбайн (или не соседу, а некоей полуабстрактной личности, у которой есть то, чего нет у тебя)? Утешься красочной рекламой, предлагающей и навязывающей товар на любой вкус, выбери себе что-нибудь, купи и возрадуйся!

У тебя мало Денег? Ты только взгляни, сколько существует великолепных способов раздобыть эти самые благословенные Деньги! Сколько потрясающих лотерей, разных шоу, в которых именно ты непременно станешь обладателем заветной кучи Денег!

Не повезло? Не огорчайся! Купи, купи, купи банку пива или упаковку жевательной резинки, и под крышкой или под обёрткой ты обязательно отыщешь предназначенный только тебе приз: роскошный автомобиль или, на худой конец, электрическую зубную щётку с дистанционным управлением.

Тебе грустно? Посмейся от души (смех за кадром подскажет тебе, когда можно и нужно смеяться) над пошлой шуткой, которую шуткой может назвать только законченный кретин, или послушай написанную для дебилов бессмысленную песенку. Стань таким кретином и тогда (и только тогда!) ты поймёшь, насколько же ты всё-таки счастлив!

Обитатели Города считали, что они свободны, и очень многие из них думали так вполне искренне. Ведь в Городе нет царя или князя, и в Стране нет короля, а есть избираемый Правитель, власть которого ограничена Сводом Законов и коллегиальным управляющим органом, имеющим право поправлять и даже отменять ошибочные решения Правителя. И Правителем Страны может быть избран любой — несомненно, самый-самый достойный! И любой из обитателей Города свободен: он может, когда ему вздумается (ну или почти) при помощи летающей, плавающей или ездящей Машины перебраться в другой Город или даже в другую Страну этого Мира и точно так же жить там в своё удовольствие.

Правда, для всего этого нужны Деньги. А что же вы хотите? Это только в сказках чудеса творятся при помощи волшебной палочки, а у нас надо зарабатывать Деньги на все эти чудеса! Но работать тебя из-под палки никто не заставляет, не хочешь — лежи на диване (если, конечно, у тебя есть Деньги, чтобы заплатить за этот диван и за комнату, где он стоит). Свободным от Денег быть нельзя, наоборот, именно Деньги и приносят тебе Истинную Свободу: глубокая вера в этот постулат стала Религией для Существ, населявших Город.

У Города были Враги: прежде всего те, которые не принимали принятый в Городе образ жизни и не разделяли уверенности в Абсолютном Совершенстве этого самого образа жизни. Враги эти существовали и вне, и внутри Города, но Город был достаточно богат, чтобы купить Оружие и Солдат для своей защиты и для сокрушения Врагов — где бы, в каком уголке Мира они не прятались, скаля зубы и истекая ядовитой слюной на сытое благополучие Города. Более того, Враги — само существование Врагов — нужны были Городу: всегда можно было списать на них любые проблемы, возникающие время от времени даже в совершенном организме Города. Наличие Врага сплачивало населяющих Город Существ; они понимали, что от зарящихся на богатства Города Врагов нужно и дОлжно обороняться — любыми способами — и не жалеть для этого Денег.

Город служил обиталищем Богу — самому могущественному из всех Богов, когда-либо удостаивавших своим вниманием Мир, в котором существовал Город. Бог был вездесущ и всепроникающ, и имел множество воплощённых ипостасей — от денежных купюр и кредитных карточек до золотых слитков в запертых на непробиваемые двери хранилищах банков и ценных бумаг-акций всесильных корпораций. Бог требовал жертв, и ещё он требовал почитания и поклонения — без этого Бог просто не мог жить. Бог питался ментальной энергией Существ, рос и распухал, и становился всё более могущественным. И Бог знал — придёт время, когда не один этот Город, и даже не одна Страна, но весь этот Мир окажется под его безраздельной и вечной Властью. И тогда…

В Городе жили — среди прочих Существ — Особые Существа, полагавшие себя Хозяевами всего, однако на самом деле они были всего лишь Жрецами, а по сути — Рабами Бога. У Особых было много Денег и много Власти, но они не могли ни на секунду расслабиться и перестать прислушиваться к речениям Бога — иначе они тут же перестали бы быть Особыми и скатились бы ниже. Не так уж и на много ступеней ниже, но для вкусивших Власти такое было подобно смерти; и поэтому они старались, очень старались, непрерывно делая Деньги, ещё и ещё Деньги, как можно больше Денег. И были среди Особых облечённые доверием Бога Могущественные, призванные исполнять Его Предначертания.

Могущественные следили за Городом и готовы были вмешаться, если что-то выйдет за пределы Программы. Программа родилась во мраке древности, и уже нельзя было сказать точно, как именно она появилось, и кто же был её автором: Боги или сами люди. Или и те, и другие — вместе…

Однако — к великому счастью — Могущественные не были Всемогущими, а значит, ещё оставалась Надежда-на-Лучшее …».

Уильям медленно закрыл книгу и внезапно ощутил ледяную струйку страха, скользнувшую по его позвоночнику холодной иглой. «Ведь это же… Это же мы — наша жизнь и наш город! Какая там к чёрту фантастика!».

И эта внезапная мысль, блеснувшая ослепляюще-ярко, вдруг показалась Биллу смертельно опасной, как будто он коснулся чего-то запретного, того, что ему знать совсем не положено.

Он торопливо перевернул книгу и посмотрел на её обложку. «Город». Год издания: 1983. Автор: Айноу Олл. Это имя ничего ему не говорило, да и на имя оно не очень-то походило. Литературный псевдоним, наверное. Странный псевдоним, очень странный…[64] Литературный критик Уильям Донован такого псевдонима никогда раньше не слышал — уж в чём-чём, а в своей-то памяти профессионала-литератора Донован был уверен на все сто. Он знал не только всех известных авторов и издателей, но даже творцов комиксов и разного рода макулатуры, щедро высыпаемой на прилавки для удовлетворения любых — даже самих диких — запросов массового читателя.

Немного подумав, Уильям сел за рабочий стол, включил компьютер и зашёл в Интернет. Он бродил в Сети битых два часа, перебирая различные поисковые системы и сайты, пока, наконец, не натолкнулся на скудную информацию об этом типе — кем бы тот ни был на самом деле.

Фредерик Чарльз Ньюмен. Малоизвестный автор-фантаст начала восьмидесятых годов прошлого столетия. Бесследно исчез вскоре после выхода в свет своей антиутопии «Город», изданной под псевдонимом А. Олл. Текст произведения: нет данных.

…Холодная иголка, покалывавшая позвонки, превратилась в когтистую лапу из льда, беспощадно рвущую спину. Господи, Боже мой…

Донован вскочил, веером рассыпав по полу аккуратно сложенные на столе бумаги, — даже не обратив на это вопиющее для прирождённого любителя порядка обстоятельство никакого внимания, — и кинулся на улицу, не выключив компьютер и даже не захлопнув дверь своей квартиры. Книгу Билл так и не выпустил из рук, наоборот, он сжал томик так сильно, что побелели костяшки пальцев.

В голове у критика царил полный сумбур, сквозь который судорожно пробивалась мысль: «Надо добежать до букинистического магазина, где я три часа назад сделал эту покупку, — это тут, рядом, — и узнать, как она у них оказалось…». Донован не отдавал себе отчёта в том, а зачем ему это, собственно говоря, понадобилось — он просто убегал от всё нарастающего внутри него тёмного ужаса перед чем-то таким, первобытного ужаса, мало-помалу затапливающего его целиком, от макушки до пят.

Уильям опоздал. Когда он миновал два квартала и завернул за угол, то первое, что бросилось ему в глаза — это огромный столб дыма, перемешанный с языками пламени, яро рвущийся вверх над развороченным зданием книжного супермаркета. Тротуар и мостовая были усыпаны крошевом мелкобитого стекла, толпились люди, оттесняемые цепью полицейских, истошно выли сирены санитарных и пожарных машин, суетились слетевшиеся на запах жареного (в прямом смысле слова) журналисты — в общем, типичная картина того обычного бедлама, который неизбежно сопровождает любое мало-мальски значимое событие в большом городе.

Донован повернулся, поневоле цепляя краем уха обрывки бестолковых фраз: «Людей выбрасывало со второго этажа… Замыкание проводки… Взрыв бытового газа… Да нет, говорю же вам, это террористы!.. Какой ужас!», и медленно побрёл обратно, ощущая сквозь пелену окончательно овладевшего им страха сосущую и звенящую пустоту — предвестницу небытия. Страх — такой нелепый при ярком солнечном свете страх — давил и прижимал его к земле, но он переставлял ноги автоматически, потому что стоять было бы ещё хуже.

Биллу стало немного легче, когда он добрёл до подъезда своего дома, но когда он шагнул с залитой летним солнцем улицы в прохладу и полумрак, его швырнуло и буквально припечатало к шершавой бетонной стене.

На второй снизу ступеньке ведущей наверх лестницы стояла Чёрная Тень. Не человек в чёрном, а именно тень, лишь отдалённо повторяющая своим силуэтом контуры человеческого тела. И Билл был более чем уверен, что Тень явилась по его, Уильяма Донована, душу; и что загляни сейчас в подъезд какой-нибудь случайный прохожий, он не увидит на ступенях ровным счётом ничего.

Во рту пересохло, критик попытался сглотнуть — и не смог. Книга выпала из его разжавшихся вдруг пальцев, перекувырнулась несколько раз, словно упавший на ребро спичечный коробок, и замерла на плитках пола, бессильно и даже как-то жалобно всплеснув ладошками страниц.

Рыжий сноп гудящего огня ударил в потолок. Книга мгновенно и бесследно исчезла в вихре пламени, а когда Уильям открыл свои инстинктивно зажмуренные при вспышке глаза, он увидел, как Тень беззвучно сделала шаг и другой по направлению к нему, Доновану.

Бетонная стена дома под его лопатками источала холод могильной плиты, но Биллу она почему-то показалась раскалённой. Он судорожно попытался отодвинуться, — ясно сознавая при этом полную бессмысленность этой своей попытки, ведь жить ему оставалось какие-то доли мгновения, не более, — однако у него ничего не вышло. И тут жуткую Чёрную Тень перед его лицом, Тень, уже поглотившую всё сущее, заслонившую собой весь живой, тёплый, дышащий мир и готовую последним глотком пожрать и его, Уильяма Донована, резко и беспощадно пересёк сияющий луч голубого света — словно взмах меча.

Щёку обдало порывом рождённого взмахом призрачного лезвия ветра; Тень конвульсивно дёрнулась и исчезла. Пропала: от неё не осталось ничего, как не осталось и следа — ни на полу, ни на потолке подъезда, — от бешеного огненного смерча, уничтожившего книгу.

Ноги человека, невольно оказавшегося на пути страшной Силы и чудом уцелевшего, сделались ватными. Он медленно сполз по стене на холодный пол, ещё не осознавая до конца, как же ему всё-таки повезло…

* * *

— На этот раз, Воительница, — на суровом лице эска явственно просматривалось восхищение, — ты сработала просто с блеском! Я уже не говорю про финал — это было изящно. Один-единственный стремительный удар — и нам теперь остаётся изловить уже не троих Несущих Зло, а всего двоих. Ты вспомнила всё, что умела когда-то, и стала настоящей Звёздной Валькирией, Эйви. Пора, пора тебе стать Вождём клана — ранг Предводительницы боевой семёрки ты явно переросла. И я непременно выскажу это моё мнение Старшей твоего крыла.

Чёрно-белый пейзаж естественного спутника Третьей планеты — серая пыль, контуры скал и бесчисленные разнокалиберные воронки от вонзившихся в тело Луны небесных камней — рассекала невидимая стена магической защиты. Под её пологом, необнаружимая никакими приборами обитателей Третьей, таилась временная база боевых семёрок Магов-Хранителей, опекавших этот Мир. Строго говоря, базы как таковой — ангаров, построек и тому подобных сооружений, типичных для техногенных цивилизаций, — здесь не было. Был просто укромный уголок, используемый голубыми эсками для кратких передышек между рейдами на Третью — большего владеющим магией и не требовалось. И рядом, в небе висел голубой диск Земли — не нужно творить фантом-копию, когда под рукой оригинал.

— Вы переоцениваете мои заслуги, досточтимый Глава фратрии Ночи, — почтительно ответила стоявшая рядом с ним эскиня в серебристо-голубом боевом облачении Звёздных Амазонок. Лицо Магини было совершенно бесстрастным, однако в ауре её посверкивали ещё не угасшие яркие искры — следы недавней смертельно опасной схватки. — Мне по мере сил помогала Лиэз — она ведь хорошо знает нынешнюю ситуацию на Третьей. А я всего лишь постаралась как можно лучше исполнить возложенную на меня задачу, причём избежать при этом ненужной крови — я очень хорошо запомнила сказанные мне Верховной Мудрой суровые слова.

— Можешь называть меня просто Грольф, — заметил Янтарноголубой Маг, — оставь титулование для всяких там официальных церемоний… Но как тебе удалось выследить Разрушителя?

— Я всё-таки долго была жрицей богини Танит, — Эйви чуть пожала плечами. — Они ведь все похожи: Кровавые Боги, Золотой Демон и Тёмное Порождение Хаоса — Не Имеющее Имени Божество Вечного Разрушения. А подобное тянется к подобному — таков всеобщий закон. В клубке сцепившихся над Миром Третьей планеты эгрегоров неизбежно должны сложиться два противостоящих полюса, и тогда все задействованные в Битве силы примут ту или иную сторону — оттенки не имеют принципиального значения. Эгрегор Золотого Демона — сильнейший из всех имеющихся там, а он, в конечном счете, нацелен именно на разрушение: на разрушение той тончайшей духовной структуры, которая и делает Юного Носителя Разума по-настоящему Разумным. Поэтому я вполне логично предположила, что беглецы — затерявшиеся в Мире Третьей чёрные эски — потянутся в первую очередь к нему…

— Логично.

— …а не к какому-нибудь другому разрушительному эгрегору. Их там хватает, но силёнки у них у всех разные, и по большей части не слишком значительные. А вот Золотой Демон…

— Понятно, — кивнул Грольф. — И дальше?

— Дальше я начала вычленять наиболее перспективные районы — страны, где влияние эгрегора Золотого Демона наиболее сильно. А потом мне повезло.

— Повезло?

— Я бы назвала это именно везением. Дело в том, что иногда в этом Мире — как, впрочем, и везде в Познаваемой Вселенной — воплощаются интересные Души, очень интересные… Пророки не пророки, но незаурядные Сущности, прошедшие долгий Путь Совершенствования и способные заглянуть в суть и правильно оценить то или иное явление — даже явление всеохватывающее. Они-то и могут догадаться, что такое есть Золотой Демон на самом деле, и не только догадаться, но и рассказать об этом другим обитателям Третьей — рассказать предельно понятно. Естественно, Демон защищается: он беспощадно устраняет вся, — и всех! — что (или кто) так или иначе причиняет ему ущерб.

— Но ведь бессознательные догадки давно посещают Разумных этого Мира, — возразил Глава фратрии, — достаточно хотя бы вспомнить сказания о растлевающей силе злата.

— Эти бессознательные догадки Демону опасны, но не чересчур. А вот когда складываются стройные умозаключения, выдвинутые некоей конкретной личностью, — пусть даже высказанные в своеобразной форме, — вот тогда Тварь реагирует незамедлительно.

— И Чёрные…

— Да, Глава фратрии…

— Грольф. Я же просил тебя.

— Хорошо… Грольф. Чёрные эски понадобились Золотому Демону как незаменимые устранители помех самому существованию этого эгрегора. Он и сам, конечно, своими методами может избавиться от нежелательных, но у Разрушителей это получается гораздо эффективнее.

— Киллеры… — проронил Маг. — Так, кажется, зовут наёмных убийц в Мире Третьей?

— Несущие Зло не наёмники — скорее, они вошли в симбиоз с эгрегором Демона. Задача-то у них общая… Так вот, я стала разыскивать следы подобных откровений и следы людей, их делавших. Мне помогло то, что я с самого начала смогла сузить временнЫе рамки — Чёрные-то оказались здесь совсем недавно, после того, как вы…

— Ты. Говори мне «ты».

— …разгромили, то есть ты разгромил, их «партизанский отряд», атаковавший и захвативший корабли Технолидеров. Я сконцентрировалась на событиях настоящего и ближайшего прошлого, пусть даже берущих корни из прошлого несколько более отдалённого.

— Это уже не везение, Эйви, а умение!

— Везение состояло в том, — бесстрастно ответила эскиня, — что я достаточно быстро натолкнулась на эту книгу и отследила человека, в чьи руки она попала. К сожалению, при разрушении книжного магазина жертв избежать не удалось: я не успела вмешаться. Мне требовалось какое-то время для достоверной идентификации объекта — ведь Тёмный легко мог принять облик любого обитателя Мира Третьей. Не могла же я карать неповинных…

— А ты очень изменилась — и за такой короткий срок. — Янтарноголубой Маг положил свои тяжёлые руки на плечи Спасённой. — Ты стала настоящим Хранителем Жизни, а не просто Амазонкой. Один шаг до Звёздной Владычицы…

— Мне приятна твоя похвала, Грольф, — ответила Магиня, хотя голос бывшей жрицы Танит звучал по-прежнему равнодушно. — Но означает ли это, — она чуть повела глазами на лежавшие на её плечах руки Главы фратрии Ночи, — что ты приглашаешь меня разделить с тобой ложе любви, о доблестный воин?

— Ну что ты, Эйви! — пришедший из ниоткуда хорошо знакомый обоим женский голос полнила ирония. — Просто наш славный Грольф считает, что благодарность, подкреплённая эротическим жестом, доходчивее для Инь-Мага. Что поделаешь, привычка у него такая…

— Селиана?!

— Не обессудь, Грольф, — Глава Синклита материализовалась рядом с ними, — если я помешала тебе должным образом выказать обуревающее тебя восхищение магическими талантами Эйви и… её женскими достоинствами. У меня к тебе дело, Глава фратрии Ночи, а тебя, Инь-Ворожея, я не задерживаю. Ты заслужила хороший отдых, и я надеюсь, что ты с пользой распорядишься появившимся у тебя свободным временем.

Эйви поклонилась и исчезла, легко и быстро скользнув за Барьер Миров. Грольф так и не понял, осталась ли Спасённая довольна внезапным появлением Верховной Мудрой или же, наоборот, была раздосадована.

«А девочка научилась скрывать мысли, — подумал он. — Конечно, Селиана — захоти она вдруг такого — прочла бы их без труда, но, по-моему, Мудрой сейчас не до того. И что же это за дело у неё ко мне, хотелось бы знать?».

— Узнаешь, любознательный — тут же отозвалась Селиана. — Пойдём-ка…

…Лунный ландшафт пропал, завертелся калейдоскоп Миров, и вскоре эски оказались в сотворённом Главой Синклита Уединении — крохотном уголке Междумирья. Маги старших уровней частенько творят подобные скрытые миниатюрные псевдомирки для встреч с глазу на глаз. На сей раз мысль Верховной Мудрой воплотилась в небольшой уютный домик с занавешенными окнами, огромным роскошным ложем посередине полутёмной комнаты и потрескивавшим в углу камином.

— Итак, эск, — проговорила-пропела Голубая Магиня-Хранительница, опускаясь на ложе (Грольф, недоумевая, так и остался стоять, озираясь по сторонам), — дел у меня к тебе несколько. Все они достаточно важные, но прежде всего…

Мудрая вдруг резко поднялась с ложа змеино-гибким движением, встряхнув золотисто-огненной копной волос, и как-то сразу оказалась рядом с растерянным Янтарноголубым Магом: лицо в лицо, глаза в глаза.

— Прежде всего, давай-ка уточним кое-что. Если ты и впредь будешь оказывать повышенное внимание девчонкам вроде Эйви — всем подряд, — то о моей благосклонности можешь забыть. Навсегда. Это ясно?

«Селиана, вершительница судеб Миров… — мелькнуло в сознании Грольфа. — Ты ли это?».

— Я, — без промедления ответила Глава Синклита, — даже не сомневайся. В малом кроется огромное, а большое уязвимо малым — слышал такой постулат? Так вот, повторяю ещё раз — хотя вроде у тебя и со слухом, и со всеми прочими физическими органами всё в порядке, — если ты хочешь, чтобы то, что есть между нами, продолжалось и впредь, попридержи свой Янь-темперамент в отношении любых других особ женского пола, которые будут иметь неосторожность попасться тебе на глаза в данной области Познаваемой Вселенной. Впрочем, и за пределами этой области тоже… Я умею видеть очень далеко, ты же знаешь!

— Но ведь мы эски, и мы…

— Знаешь что, эск, — отрезала голубая эскиня, — я никогда не любила слепо и бездумно следовать нормам и общепринятым традициям. Я не намерена ограничивать твою свободу и твоё право выбора — ты у нас птица вольная, ведь твоя бывшая жена отпустила тебя, — но только делить тебя я не собираюсь ни с кем! Хочешь жить так, как живёт большинство Магов — да Вечнотворящего ради, но это уже без меня. А хочешь оставаться со мной — будь добр смирить свой пыл на стороне. Не беспокойся, я очень даже в состоянии укатать тебя так, что тебе и смотреть ни на какое другое Инь-существо не захочется!

— Ты предлагаешь мне брак?!

— Да, — спокойно произнесла Селиана, — я хочу, чтобы мы стали мужем и женой. А у тебя что, имеются какие-то возражения?

— Сель, — Грольф уже полностью овладел собой, — ну какие у меня могут быть возражения? Да лучше тебя нет женщины во всем Мироздании, просто я никак не ожидал, что ты… Ведь есть же разница между Верховной Мудрой и Главой одной из тридцати пяти фратрий Объединения!

— Королева Таэона взяла в мужья беглого алого эска, выхватила его из-под самого носа наседавшей погони и не дрогнула даже тогда, когда Орден угрожал ей войной.[65] А ранг Капитана у Алых примерно соответствует Вождю клана у нас, так что мой выбор «знатнее» на два уровня. А вообще-то всё это чушь, ибо есть древнейшее и мудрейшее изречение: «Любовь всегда права!». Вот только с церемонией нашего бракосочетания придётся несколько обождать: я поклялась самой себе, что сначала выдам замуж дочь моей лучшей подруги, погибшей там, в небе Третьей планеты, — той самой планеты, которую ты теперь столь тщательно опекаешь.

— Неужели Королеву Эн-Риэнанту?

— Да. Она для меня была и осталась Энной — это её детское имя. И эта несносная девчонка, разменявшая уже пятую сотню лет, ну никак не может влюбиться по-настоящему! Или Хаос сожрал всех настоящих Янь-созданий в Мирах Объединения Пяти Доменов?

— А я? — оживился бывший Викинг, беря реванш за своё недавнее смятение.

— Тебя, Янтарный Бродяга, я не отдам даже Звёздной Королеве — ты мне самой ещё пригодишься. Однако шутки шутками, но самоклятвы не нарушаются. Так что… И тем не менее, моё требование остаётся в силе — вот только попробуй ухватить за подол какую-нибудь очередную Эйви!

…Потом, неопределённо позже, когда они лежали обнявшись на убаюкивающем насытившуюся друг другом пару ложе, Грольф приподнялся на локте свободной руки (другая покоилась на обнажённых плечах Селианы), заглянул в загадочно мерцавшие в мягкой полутьме глаза своей возлюбленной и спросил:

— Сель, а что прикажешь делать мне, если ты вдруг вздумаешь предаться тантрическим забавам вне супружеской постели — с кем-то другим? Как мне быть с моей ревностью, а? Или ты полагаешь, что наше соглашение будет односторонним, моя Магиня?

— Я очень-очень постараюсь не дать тебе ни малейшего повода для этого самого глупого чувства, оставленного нам нашими далёкими предками-людьми, мой Маг…

С этими словами сильнейшая Магиня Объединения Пяти Доменов, способная превратить в пыль и сотворить заново целый Мир одной мыслью, притянула Грольфа к себе и затопила его колдовской волной своих рыжевато-золотистых волос.

Глава двадцатая. Охота на демона

— Ну что ж, давайте взглянем на этот наш зверинец …

Произнося эту фразу, Звёздная Королева Эн-Риэнанта ещё раз скользнула быстрым взглядом по всем присутствующим.

Маги различных Высших Рас собираются вместе в какой-то одной точке Познаваемой Вселенной в одно и то же время крайне редко. Такое случается только тогда, когда их интересы и последствия их деяний слишком уж тесно переплетаются — похоже, здесь и сейчас сложилась именно такая ситуация.

Грольф, Глава фратрии Ночи из её собственного, материнского домена. Когда-то система Желтой звезды опекалась фратрией Птицы, но потом, после того, как Селиана перешла к Мудрым, а затем и возглавила Синклит, эта фратрия стала фратрией Синклита — едва ли не самой важной структурной единицы всего Объединения, а ответственность за Миры Птицы перешла к Ночи. И Грольф сам несколько раз бывал на Третьей — он даже лично прикончил там некоего Пророка Разрушителей, когда Противопоставленные тянулись к Мечу Демонов, а потом и Тёмного Лейтенанта на борту крейсера галактиан.

Эйви-Найдёныш. Она теперь Вождь клана Спасённых — почти все они прошли через Мир Третьей — из всё той же фратрии Ночи. Всё верно, ведь об этой планете — той, где Эйви раньше убивала Разумных, а теперь спасает их, — и пойдёт речь.

Друид Зелёных Чародеев Крухх. Этот теперь ведёт ту крону Дарителей, которая под чутким руководством приснопамятной Тллеа так напакостила. У Садовников если Инь-Маг — то это Дриада, а Янь-создание — Друид. Эски прочих Рас таким тонкостям значения не придают — не уточняют половую принадлежность носителя того или иного магического ранга: та же Эйви, например, Вождь, а не Вождица. Крухх явно не слишком доволен тем, что его, как мальчишку-Ученика, заставляют постоянно отчитываться о работе над Третьей, но сделать ничего не может — Звёздная Королева есть Звёздная Королева! За содеянное сородичами надо отвечать сполна, и это справедливо.

Светловолосая Хэсти — зелёные эскини почему-то чаще всего предпочитают облик синеокой или зеленоглазой блондинки — Опора ветви; её Маги заняты кропотливым плетением Смирительной Сети для Золотого Демона — дай им Вечнотворящий успеха. С Хэсти проще, чем с Круххом — гордыня не так одолевает Дарительницу, как её Друида. Непосредственный исполнитель, Хэсти гораздо лучше Крухха понимает, что же всё-таки натворила Тллеа.

Астер, Капитан Ордена Алых. Когда командир когорты Магов-Воителей, соблюдая этикет межрасового общения эсков, попросил разрешения присутствовать, Эн-Риэнанта тут же насторожилась. Эта просьба могла означать только одно: Всевидящее Око Цитадели отметило Третью планету системы Жёлтой звезды. А это уже серьёзно — очень серьёзно.

Тан Янтарных Искателей Тэльф. Вообще-то мог бы придти и сам Гард, но он, видите ли, не счёл нужным! Королева погасила лёгкую тень раздражения, мимолётно удивившись сама себе: что это с ней такое? Желтых Викингов интересуют в основном смежные с Миром Третьей Миры, на которые влияют — или могут влиять — эгрегоры этой планеты, но и сама Третья им далеко не безразлична — Звёздная Королева хорошо помнит историю Поэта-Посланника.

Аббат Серебряных. Смотрится, как загробный призрак, витающий среди ярких цветов жизни. Кажется, Королева знает, зачем и почему явился сюда этот призрак: есть, есть у Адептов Слияния очень большой интерес к Третьей, и вовсе не из-за того, что их Мессии оставили там свои осязаемые следы.

И конечно, Селиана — как же без неё? Правда, в самый последний момент Мудрая сообщила, что сама прибыть никак не сможет — в конце концов, на крохотном Мире Третьей, на одном из мириадов подобных ему Миров Объединения, не луч Воли Вечнотворящего клином сошёлся. Наверняка Главу Синклита отвлекло что-то весьма важное; на Консилиум она прислала свою фантомную копию — очень достоверную и вполне дееспособную.

«Да, случай действительно редкий, — мысленно подытожила Эн-Риэнанта, — собраны все цвета магического спектра. Не хватает только Носителя Зла и Техномага. Впрочем, особое мнение этих субъектов по вопросу о судьбе планеты в расчёт можно не принимать — оно нам хорошо известно. И опосредованно они тоже здесь: двое Черных Магов скрываются где-то на самой Третьей, а эскадра галактиан по-прежнему находится в системе Жёлтой звезды. Итого девять — если считать дубль-копию Верховной Мудрой — Магов пяти цветов. Любимое число Хранителей — семь, но девять тоже неплохо».

Звёздная Владычица размышляла спокойно, не прикрываясь, — Селиана даже в фантомном облике наложила на мысли Королевы такой защитный фон, что пробиться под него не сможет и Серебряный Аббат со всей своей хитрой магией.

Интерьер — если подобное понятие здесь применимо — подчёркнуто строг: ничего отвлекающего или расслабляющего. Эн-Риэнанта не стала устраивать Консилиум под своим излюбленным пологом шатра, сотканного из звёздного неба: лишний раз напоминать собравшимся, кто в этой точке Познаваемой Вселенной хозяйка, не требуется — это и так никем не оспаривается. Магов окружал кажущийся хаос прямых линий, то терявших, то вновь обретавших чёткость, направленность и однозначность. Определения «пол», «потолок», «стены» смазаны — эски как будто находились внутри не имеющего конечных пропорций многомерного кристалла, собранного из бесчисленного множества рождённых Всепроникающим Светом резких граней. Да, Кристалл — как символ Упорядоченности и Мудрости, владеющей Знанием…

— Смотрите, Маги.

Пальцы Владычицы коснулись амулета — не Инь-Янь, наследства Таэоны и Коувилла, принесённого Королеве из Мира Третьей, а другого: голубого шара-Вещуна, сотворённого самой Эн-Риэнантой как миниатюрный слепок этой планеты. Повинуясь непреклонной воле Хранительницы Жизни и её могущественной магии, маленькая сфера чуть дрогнула, потеплела и отозвалась мягким светом и тихим звучанием. Окружающее пространство поплыло, утрачивая очертания граней кристалла и оборачиваясь зыбкой неопределённостью. Перед Магами Консилиума возник голубоватый шар Третьей, медленно вращающийся в облепившей его со всех сторон бесформенной субстанции.

И туман тот был живым: за его завесой что-то перемещалось, набухало, вспучивалось; появлялись и тут же исчезали какие-то смутные силуэты. Постепенно контуры теней становились чётче — Эн-Риэнанта, одна из двух сильнейших Магинь Объединения Пяти, уверенно вела своим чародейством магическую картину того, что творилось вокруг Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Не «вокруг» в обычном пространственном смысле, конечно, — видение явило Консилиуму астральную панораму близлежащих слоёв той многомерной структуры, центром которой был хрупкий шар, задёрнутый тонкой голубой кисеёй планетарной атмосферы.

И полезли Звери.

Вокруг проводника с током возникает магнитное поле — это закон физики. Точно так же вокруг любого действующего Разума возникает поле ментальное. Сознание непрерывно творит, зачастую даже неосознанно; и чем больше Разумов сконцентрировано на чём-то одном, общем для всех них предмете или явлении, тем значительнее результат их совместной деятельности. Так появляются мыслеформы: у Юных Рас они по большей части стихийны, и только эски могут сделать рождённое их сознанием полностью управляемым. А эгрегор — конечно, очень и очень упрощённо — это коллективная устойчивая мыслеформа, создаваемая любым сообществом Носителей Разума: от семьи до племени, от клуба любителей зимней рыбалки до спаянного религиозной или общенациональной идеей многочисленного народа. И именно мощные эгрегоры в первую очередь склонны к самостоятельности, к существованию независимо от воли их создавших и к обратному воздействию на породивших их Разумных.

Звери обретали видимый облик.

Псевдопространство кишело миллионами созданий фантасмагорического вида — двух одинаковых среди них не было. Королева не стала доводить образ каждого эгрегора до законченности — любой из Магов Консилиума в состоянии домыслить сам. Эн-Риэнанта набросала лишь основные штрихи, отображавшие суть определённой мыслеформы. На мелюзгу Владычица вообще не обращала внимания — кому интересно, как выглядит эгрегор альпинистов или поклонников модной певицы, пусть сам дорисует. Не за этим собрались.

Звери двигались. Нет, они не давили и не топтали один другого — в многомерности места хватает всем. Они перетекали, проходя сквозь друг друга и даже не замечая друг друга. Но уж если возникал интерес, особенно взаимный — вот тут звери встречались быстро и безошибочно. И очень часто встречи эти завершались жестокими драками, после которых один из эгрегоров ещё долго латал прорехи в своём тонкоматериальном теле, а то и вовсе переставал быть. Стычки между эгрегорами дело обычное: ведь мыслеформы фанатиков двух футбольных команд непременно постараются при встрече навесить друг дружке оплеух — как отражение того, что в реальности творят эти самые фанаты. Но истинные битвы ведут гиганты, и битвы эти страшны.

Звери дрались между собой — и слишком часто насмерть. Они рвали друг друга; и победитель пожирал побеждённого, разрастаясь за его счёт.

То, что в псевдопространстве планеты мира нет, было ясно даже при беглом взгляде на сотворённое Хранительницей видение. Мелкие чёрные лярвы злобы, зависти, жадности визжат, кусаются и будут кусаться, постоянно рождаясь и подыхая, — в этом нет ничего необычного. А вот Монстры…

Столкновения титанов отражались на Третьей планете в виде войн, попутно вызывая природные катаклизмы, новые болезни и изменения климата этого Мира. И наоборот, вражда народов — или даже относительно небольших групп людей — приводила к обострению неприятия эгрегорами друг друга. Всё взаимосвязано, а причины и следствия постоянно меняются местами…

Копошащаяся куча Зверей поспешно и пугливо раздалась в стороны, и высунулась уродливая морда, за которой тянулась громадная туша. Вот он, Дракон…

Порождение Чёрной Волшбы, дитя Разрушителей, Красный Дракон ещё жил и ещё на многое был способен. Силы у него уже не те, что вначале, два-три стандартных года назад, когти притупились и зубы поредели, но агрессивности не убавилось. Дракон потерял почти всё захваченное им когда-то, но упорно не разжимал зубов, цепляясь за страну, которую он привык считать своим логовом. И ещё он наплодил дракончиков, резвившихся и шипевших в разных уголках Мира Третьей планеты, — но это уже было зверьё калибром помельче. И всё-таки чудовище продолжало существовать и порой издавало утробный вой-рык, напоминая о себе — ещё достаточно много обитателей Третьей продолжало верить в эту жуткую химеру и продолжало подкармливать этой своей верой отощавшего Дракона.

Дракон исчез, а вместо него появился многоногий Серебристый Спрут, распустивший многочисленные, длинные, гибкие и цепкие щупальца; и взгляд его огромных круглых глаз был вдумчив и внимателен.

«Ваше творение, Аббат, древнейшее из привнесённых вами в этот Мир, — подумала дочь Таэоны. — Таких Спрутов здесь несколько, но суть у них у всех одна: почти все ведущие религии Третьей основываются на бренности и никчёмности земного бытия и заманчивости загробной жизни. Дракон — было дело — пообкусал Спруту щупальца, зато теперь Красный избегает объятий Серебристого: времена настали другие. А Спрут — спруты — тут же оживились: людям нужно во что-то верить, и притом верить искренне…»

Звери сменяли один другого: хищные и миролюбивые, доброжелательные и злобные, крупные и помельче, всех цветов и форм. Скользкая зубастая Змея терроризма и поднявший колючки Ёж антиглобалистов, облачённый в ржавые скрипучие доспехи Рыцарь-Призрак имперских амбиций и неуёмной тяги к власти — это астральное создание правило здесь в течение веков и тысячелетий, да и сейчас, пожалуй, кое на что ещё способно; лениво жующая что-то Овца потребительства, рвущиеся куда-то Синие Птицы исканий и творчества и поблёскивающие злыми глазками Крысы стяжательства и преступности. И прочие, и прочие, и прочие…

Иногда в окраске Зверей проявлялись следы магии той или иной Высшей Расы, и несколько раз прошили «зверинец» быстрые чёрные нити — следы присутствия Тёмных Магов там, на Третьей. И сновал между многоликими Зверями изумрудно-золотой Паук с чёрным отливом, неутомимо выплетая свою клейкую бесконечную паутину, и дрожала над всем несметным скопищем золотистая дымка — аура Демона. Однако сам Монстр упорно не желал явиться, он сопротивлялся, и это тревожило Звёздную Королеву: значит, этот самый опасный Зверь становится всё сильнее и сильнее, коль скоро он уже может противиться могучей магии Хранителей.

Видение стало блекнуть — явленного достаточно для того, чтобы оценить.

— Я слушаю вас, Маги, — сказала Эн-Риэнанта, погасив видение. — Желавший видеть — видел, а теперь пришло время слов.

— Мы не видели Демона, зато я видела нашу Сеть. Мы свяжем его, Королева! — Хэсти несколько наивна, но она свято верит в конечное торжество Жизни, и это хорошо. А зелёная паутинка Заклинания Сети — Королева её тоже видела — ну что ж, может быть, она как-то подействует на Монстра. Жаль только, что заклятья Садовников так медлительны.

— Концентрация разрушительных тенденций в этом Мире явно повышена. — Крухх осторожен, и это понятно: в Эксперименте Тллеа он принимал самое активное участие. И ему сейчас стыдно — в той мере, в какой стыд присущ эскам. — Мне пока затруднительно окончательно сформулировать моё мнение, Звёздная Владычица.

«Ну ещё бы! — Королева ощутила нечто очень похожее на злость. — Ты вообще сейчас предпочёл бы оказаться за тридевять Миров отсюда! Нет, милый, сиди и смотри на дело своих заклятий! И думай, как и что ещё можно исправить!»

Серебряный Маг молчал, словно для него не было здесь более важного дела, чем внимательное изучение переплетения граней Кристалла, вновь ставших видимыми.

— Чёрных эсков мы выловим, — уверенно произнесла Спасённая. — Они стали хитрее и меняют свои предпочтения, не задерживаются возле одного какого-то эгрегора, но мы их всё равно выловим — так или иначе. — Эйви не разбрасывается, она поставила себе конкретную задачу и будет её выполнять.

— На Третьей идёт Битва Эгрегоров, это ясно. Определено обычное для всех Разумных Рас противостояние Добра и Зла, и я не вижу оснований для жёсткого вмешательства. — Грольф мыслит широкими категориями, не вдаваясь в подробности — Глава фратрии всё-таки. Однако вот о Монстре он ни слова не сказал.

«Что-то с ним странное творится… Не обратил ни малейшего внимания на Магиню-Дарительницу, — а она явно этого добивается! — Эйви за всё время Консилиума и взглядом не удостоил… Интересно, и очень на него не похоже…»

Мелкие мысли не мешали и не отвлекали Эн-Риэнанту от главного: они появлялись просто автоматически, как свойство сознания истинной Инь-Ворожеи, остающейся таковой всегда и везде — хоть под Лавиной Хаоса.

— С позволения Королевы Пяти Доменов, нам хотелось бы поохотиться в Астрале Третьей планеты. Нет, я не намерен загарпунить Красного Дракона или там… — быстрый взгляд на продолжавшего хранить отрешённое молчание Аббата, — …другую какую крупную дичь, но вот хищных лярв мы постреляем с превеликим удовольствием. Их там немеряно развелось, Владычица, и аппетит у них отменный. — Тан Янтарных предлагает внести свой посильный вклад, который по плечу Викингам.

— Не буду скрывать, Королева, моё появление здесь напрямую связано с полученным мною приказом. И приказ этот я получил потому, что Алые Маги обеспокоены. В этой Битве Эгрегоров есть один участник, — я несколько удивлён, что Глава фратрии Ночи обошёл этот очевидный факт молчанием, — который куда опаснее всех вместе взятых лярв, порождённых обитателями Третьей за века. Если его активность и способности зафиксировало наше Око…

«Значит, я была права — они заметили Монстра…»

— …то мы имеем дело с потенциальной опасностью высокого уровня. И мы, стражи Дорог Миров, не преминём вмешаться, если эта опасность приобретёт реальные черты.

«Солдат Алого Ордена всегда солдат — для него полутонов и оттенков не существует. А вмешательство у Магов-Воителей всегда самое радикальное — тому тьма примеров. Но какого Хаоса молчит Всеведущий? Я ведь умышленно — явив Спрутов — дала ему понять, что Голубые Хранители не питают никаких иллюзий относительно степени влияния Познающих на Третью планету…»

— Доблестный Капитан, — на подобных Консилиумах по традиции последнее слово всегда оставалось за Звёздными Владычицами, и поэтому дубль-копия Селианы заговорила перед тем, как настанет черёд самой Королевы, — в первую очередь ответственность за всё происходящее в наших Мирах лежит на нас, и ни на ком другом. Вот если мы обратимся к вам за помощью — тогда пожалуйста, действуйте!

— Бывают ситуации, досточтимая Мудрая, когда мы вправе сами решать, пора нам вмешиваться или же нет, и ты это прекрасно знаешь. Сколько раз бывало, когда твои сёстры из других доменов Хранительниц запаздывали, не будучи способны достоверно оценить степень возникшей угрозы или движимые ложными эмоциями? У нас, Истребителей Зла, куда больше опыта в таких делах. Хотя мнение Звёздной Владычицы и будет принято во внимание — мы чтим законы эсков, — Капитан Алых слегка поклонился Эн-Риэнанте, — но если Монстр потянется к соседним Мирам и к сцепленным Реальностям (что он, похоже, и намеревается сделать), а вы так ничего и не предпримете, Орден вмешается. Именно поэтому моя когорта теперь будет постоянно находиться здесь, поблизости, с вполне чёткой и ясной боевой задачей.

Эн-Риэнанта не питала чересчур тёплых чувств к Третьей, но ей сделалось не по себе, когда она на миг представила, что будет с этим злополучным Миром, если Алые Маги-Воители начнут выполнять свою боевую задачу. Сто шестьдесят девять лучших магических воинов Познаваемой Вселенной — более чем достаточно, чтобы сотворить всё, что угодно чуть ли не во всей области Миров Объединения Пяти. Нет, этого она не допустит: хотя бы потому, что там, в этом самом Мире, пребывают Первичные Матрицы Натэны и Эндара, и очень на то похоже — воплощённые в обитателях этого злополучного Мира.

И тут наконец-то подал свой голос Адепт Слияния; и голос этот был шелестящим, словно древний пергамент или высохшая змеиная кожа.

— Соотношение Добра и Зла в том или ином Мире, — вкрадчиво произнёс серебряный эск, — взвешивается на точнейших Весах Вечнотворящего, и результат этого взвешивания непререкаем. Я не собираюсь таить ни от Королевы Валькирий, ни от её Мудрой, ни от всего Консилиума, что мы, Серебряные, давно занимаемся этим Миром и достигли там многого. На силки всяких там охотников наши, с позволения сказать, спруты и внимания не обратят, — Аббат тускло посмотрел на Тана Тэльфа, — ловите себе мелких лярв, Странники. Но речь не об этом. Если Чаши Весов над Миром Третьей качнутся в сторону Тьмы, нам хотелось бы, чтобы Мир этот отдали нам, Магам-Всеведущим. Грядёт Великая Волна Слияния — девятая, что повторяется каждые четыре тысячи стандартных лет, — так пусть же Неудавшийся Мир уйдет на её Гребне! А солдаты Алого Ордена постреляют по другим мишеням — Познаваемая Вселенная необъятна, как необъятен Разум, сотворивший её такой, какая она есть.

Грольф и Селиана-фантом почти одновременно хотели что-то возразить, но Королева подняла руку.

— Достаточно, — властно сказала она. — Я выслушала вас. И я говорю вам: так просто Мир Третьей планеты Жёлтой звезды я, Звёздная Владычица и Королева Объединения Пяти Доменов, не отдам никому: ни вам, Алые, ни вам, Серебряные. Я не всесильна, и если случится Непоправимое, тогда мы будем говорить о том, какой смертью умирать этому Миру. Но не раньше! Всё — Слово сказано.

Первым ушёл Друид — с видимым облегчением, наверняка проклиная про себя тот час, когда он поддался на уговоры и обещания Тллеа. Воитель тоже не стал задерживаться: порученное ему он выполнил — Королева извещена о позиции Алого Ордена, — и ему здесь делать нечего. Пока нечего. Аббат вроде бы не намеревался удовольствоваться своим более чем скромным успехом, однако, натолкнувшись на ледяной взгляд Эн-Риэнанты, счёл за лучшее не настаивать на продолжении визита и откланялся. Получивший разрешение на астральную облаву Тэльф и торопившаяся на Третью Эйви — у Вождя клана там своя охота — удалились без дополнительных напутствий, а вот уже начинавшую перемещаться Зелёную Магиню Королева остановила.

— Мне нужны подробности о вашем заклинании Сети-для-Демона, Хэсти. Не в сей же миг, но как можно скорее. И ещё одно… — тщательно укрытая и предназначенная только Дарительнице, но отнюдь не Янтарноголубому Магу мысль Звёздной Владычицы змейкой скользнула в сознание Опоры ветви. Хэсти сначала не поняла, а поняв, слегка улыбнулась и кивнула в ответ на мыслефразу Королевы, содержащую следующее:

— Оставь Главу Ночи в покое. Переключи свое благосклонное внимание на Астера. Пусть Воитель лишний раз убедится в том, что в Познаваемой Вселенной есть и другая магия, кроме его боевой, и существует занятие не менее захватывающее, чем непрерывная драка.

Пока Эн-Риэнанта беседовала с Хэсти, Грольф тоже покинул Кристалл Консилиума, и тогда дочь Таэоны повернулась к призрачной Селиане-копии.

— Что будем делать, Наставница?

* * *

Девушка сидела в маленькой живой беседке, образованной плотно переплетёнными между собой гибкими и тонкими ветвями невысокого дерева с густой и пышной листвой. У ног девушки в прогретой солнцем траве журчал ручеёк, и она следила, как юркие радужные рыбки взлетают на миг над прозрачной водой и с тихим плеском падают обратно, поднимая крошечные брызги.

Внешний облик девушки ещё не обрёл той совершенной законченности, что присуща всем эскиням. Трансмутация ещё не завершилась, и Наставники только-только приступили к пробуждению Глубинной Памяти той, которая совсем недавно — чуть больше двух лет назад по счёту обитателей Третьей — жила на этой планете, носила имя Элизабет и ничем внешне не выделялась среди многих миллионов молодых женщин этого Мира. Лиэз — так её звали теперь — пока ещё оставалась похожей на угловатую и худощавую девочку-подростка с чёлкой блеклых тёмно-русых волос и с привычкой носить потёртые джинсы. Но время Превращения придёт — теперь уже непременно.

Различив еле слышное шуршание песка под лёгкой поступью, девушка подняла голову, и лицо её омылось радостной улыбкой.

— Эйви!

— Здравствуй, сестрёнка! Ну, как ты тут?

— Всё хорошо, Эйви. А ты… Что с тобой? Я могу чем-нибудь помочь?

Несмотря на то, что Лиэз делала лишь первые робкие шаги по тропе Ученицы, она уже кое-что знала и умела: память воплощений, глубинная память сама по себе что-то значит. Пусть Лиэз не могла ещё встать в ряды боевых семёрок клана Спасённых, но подсказать и помочь — могла (что она и сделала, когда Эйви выслеживала Чёрного Мага-Разрушителя, прилепившегося к эгрегору Золотого Демона). И Спасённая тут же уловила тень тревоги в ауре старшей сестры.

— Что-то случилось? — обеспокоено спросила Ученица.

— Случилось, Лиэз, — вздохнула Эйви, утрачивая свою привычную бесстрастность. — Собирался Консилиум Магов: решается судьба Мира Третьей — нашего с тобой Мира, сестра. Этот проклятый Демон набрался сил, и на него уже обратили внимание.

— Кто?

— Те, кому назначено расправляться с подобным зверьём… Но вся беда в том, что Демон неотделим от Мира Третьей — он его неотъемлемая часть, и я не знаю, можно ли убить Демона, не причинив при этом смертельного вреда всему этому Миру. А вершители судеб Миров — те, кто считают себя таковыми, — рассуждают просто: Демон тут же умрёт, как только погибнет породивший его Мир. Значит, надо пожертвовать малым, чтобы спасти большее — Монстр уже точит зубы на соседние Реальности.

— Но это же целый Мир, Эйви! — Лиэз прижала к груди сжатые кулачки. — Там живут и радуются жизни миллиарды людей, которые даже не подозревают о том, что им грозит! Как же можно…

— Здесь, Лиэз, совсем другие мерки Добра и Зла. Даже я к этим меркам ещё не совсем привыкла, а уж ты, сестрёнка…

— Но неужели ничего нельзя сделать? — голос Лиэз дрогнул, а в глазах набрякли слёзы. — Хранители, они ведь такие могучие, что им какая-то астральная тварь, пусть даже очень сильная и хитроумная?

— Любое могущество имеет свой предел, сестрёнка, — на лицо бывшей жрицы Танит набежала тень горечи, — тебе ещё предстоит это узнать.

— Пусть так, — упрямо насупилась недавняя землянка, — но почему вы, эски, забываете о том, что Юные Расы кое-что могут и сами? Не ты ли рассказывала мне о Великом Законе Свободы Воли, дарованном всем без исключения Разумным? Я совсем недавно пришла из нашего с тобой Мира, и я ещё очень хорошо помню, что за Носители Разума там обитают: они могут создавать настоящие жемчужины духа! Да, в этом Мире — как, наверное, и везде — очень много злого и отвратительного, но сколько там прекрасного и настоящего, свободного от чар этого гнусного Золотого Демона!

Лиэз порывисто встала и сделалась даже как-то выше ростом. Исчезла её полудетская неоформленность, и Эйви в первый раз увидела в младшей сестрёнке будущую истинную Звёздную Валькирию-Хранительницу, до конца уверенную в том, что Жизнь — это святое.

«Свобода Воли… Свобода выбора… — чётко повторило сознание эскини. — Подожди-ка, сестрёнка, да ты же у меня просто умница! Как я могла забыть о неожиданно бурной реакции чуть ли не всех стран Мира Третьей на нападение Страны-между-Океанами на Страну-в-Песках? Кто мог этого ожидать? Золотой Демон, уютно расположившийся в самой сильной державе Третьей планеты и настойчиво навязывавший всем своё, уже считал себя полновластным хозяином всего этого Мира, и тут вдруг такое!

А ведь это и есть та самая осознанная свобода выбора, отрицающая навязанное… И с чего это я вдруг решила, что олицетворением Носителей Разума на Третьей является мудрый, но вялый древний народ Сонной страны, покорно ожидающий свершения Предначертаний Рока и не делающий ни малейших попыток их изменить? Там ведь есть и другие народы… Лиэз, спасибо тебе: я передам твои слова и Грольфу, и Мудрой, и самой Королеве. Погоди, Монстр, не всё ещё решено! Мы ещё с тобой поборемся — все вместе!».

— Ты даже не представляешь, Лиэз, как ты мне помогла, — лицо Эйви просветлело, — не зря мне так хотелось тебя навестить! А теперь мне пора — времени остаётся всё меньше.

Прощаясь, бывшая жрица храма Танит в Кар-Хадташте коснулась тёмно-русых прядей волос Спасённой и заторопилась — Вождя клана ждали там, на Третьей планете системы Жёлтой звезды.

* * *

Верховная Мудрая ответила не сразу. Во плоти Глава Синклита пребывала где-то очень далеко, в одном из многочисленных смежных Миров Объединения, и ей явно не хотелось обсуждать с Королевой столь важную тему — вопрос жизни и смерти целого Мира — через свою копию. Да, эфирные дубли почти неотличимы от оригиналов, но именно почти — разбросы всё-таки бывают.

Эн-Риэнанта переделала антураж — Кристалл померк, сменившись жемчужной сферой, сквозь которую свободно лился звёздный свет, — и выкупалась в потоках вселенской Силы, сбрасывая усталость и восполняя затраченную энергию. Тем временем фантом Наставницы тоже изменился — совсем чуть-чуть, но дочь Таэоны поняла: Селиана вернулась.

— Досадно, что я не могла прибыть на Консилиум лично, — посетовала Глава Синклита, с небрежным изяществом расположившись в чёрной пустоте, ограниченной прозрачным магическим коконом, и объяснила, предупреждая вопрос Эн-Риэнанты. — В Одиннадцатой Реальности, на стыке двух доменов Объединения, творится нехорошее: что-то — или кто-то — неумолимо сворачивает там одно измерение. В который уже раз мы первыми сталкиваемся с никогда не встречавшимся ранее Неведомым, и сейчас Маги-Мудрые разбираются в деталях случившегося.

— Ты знаешь, — усмехнулась Эн-Риэнанта, — иногда мне кажется, что моя Верховная Мудрая наделена удивительной способностью приносить дурные вести: ведь это именно ты тогда известила Первую Королеву о ставшем роковым для Таэоны и Коувилла проявлении Беспризорного Разума на Пятой — о Каменнолапых.

— Может быть, это действительно так. Ладно, о болезни Одиннадцатой Реальности и об умирании там измерения мы с тобой ещё поговорим, — и подробно, так как это важно, — а сейчас давай вернёмся к Миру Третьей. Ты спросила, что мы будем делать?

— Да, Селиана. Поверь, я бы не придавала такого большого значения этому Миру, пусть даже Обитаемому, если бы… Впрочем, ты сама всё знаешь.

— Знаю. Прежде всего оценим расклад всех сил, так или иначе имеющих касательство к Миру Третьей. Ты поступила совершенно правильно, Энна, явив на Консилиуме только общую картину тамошнего «зверинца» в настоящем времени и не вдаваясь в подробности времени прошедшего, — умелый Маг разберётся сам. И правильно, что ты не стала особо акцентировать внимание на интересах сторон — об этом лучше беседовать в узком кругу. Вот мы с тобой вдвоём кое-что и уточним. Изучать внимательно типичные эгрегоры вряд ли стоит, а вот основных «метисов», в коих есть добрая толика привнесённого извне…

…Вереница видений шла с такой скоростью, что сливалась в сплошную пёструю ленту, но Звёздным Владычицам уровня Селианы и Эн-Риэнанты это не доставляло ни малейшего неудобства. Лучшие Магини Объединения Пяти Доменов привыкли колдовать в паре, и их ментальная настроенность друг на друга была почти абсолютной.

— В целом всё ясно, Наставница, — сказала Звёздная Королева, гася заклинание. — Кое-какие мелочи, вероятно, выпали за сферу заклятья, но в основном… Итак, эгрегоры двух Драконов, появившиеся в Астрале Третьей планеты в результате Проникновения Чёрных. Разгромив Разрушителей в Лабиринтах, мы остановили Проникновение и лишили этих Зверей подпитки, а твоя перенастройка Потока Чёрной Волшбы привела, во-первых, к тому, что Красный Дракон поссорился с Коричневым; а во-вторых, и сам Красный существенно ослаб — ему пришлось перейти на подножный корм. Он стал высасывать соки из эгрегора народа Захваченной, который тем временем мало-помалу приходил в себя, избавляясь от дурмана. Пищи становилось всё меньше, и Дракон захирел. Он ещё силился тянуть лапы в гнёзда соседей, пытаясь урвать хоть шмат мяса то тут, то там, однако размах был уже далеко не тот.

— Чем и воспользовался Демон, — добавила Селиана.

— Верно. Это было примерно так.

…Громадный Зверь возлежал в позе, которая ему казалась горделивой, возложив когтистую лапу на горные хребты к востоку от Захваченной страны, сложив перепончатые крылья и стараясь придать своим выцветшим глазам как можно более грозное выражение. А всё его исполинское туловище чудовищным ворсом покрывали полчища золотых червей. Деловитые паразиты грызли и грызли тело Красного Дракона, раздвигая броневые чешуйки и пробираясь к потрохам. А Дракон словно и не замечал поедавших его ненасытных врагов, как не видел и бесчисленных дыр, изрешетивших его крылья. Летать он уже не мог, однако, похоже, даже не догадывался об этом…

— Бывшие Обращённые, — пояснила Эн-Риэнанта, — особенно во втором поколении — очень быстро мутировали и восприняли ценности Демона. Это было несложно — ведь Дракон по-прежнему властвовал, и все сокровища Захваченной принадлежали только ему, точнее, его служителям. Вот они сами его и сожрали.

— Есть ещё одна интересная деталь, Королева. Когда Дракон был на взлёте, эгрегор Избранных — чутьё у Паука, как и все другие его способности, отменное — тут же попытался оседлать Зверя. Ещё бы, такая возможность реализовать Программу и добиться первенства в Мире Третьей — ведь Дракон нацеливался именно на это! Однако характер Красного очень испортился после влитого нами противоядия, и он сделался чересчур нетерпимым.

…Красный Дракон, зализывавший боевые шрамы Большой войны, вдруг заметил бойко сновавшего у него под самым носом изумрудно-золотистого Паука с чёрным отливом — такого хрупкого по сравнению с гигантским крылатым ящером. Дракон зарычал и со всего размаху опустил свою тяжеленную лапу на Паука. Но не тут-то было — почуявший опасность паучок с изумительным проворством отскочил в сторону, успев молниеносно куснуть при этом своего огромного врага между растопыренных кривых когтей…

— Яд Паука сродни Яду Демона и лишь немногим слабее Чёрного Яда Разрушителей, — заметила Верховная Мудрая. — Будь Дракон здоров, он, конечно, и внимания не обратил бы на отраву, но мои чары уже действовали. И пошло-поехало…

Королева Эн-Риэнанта сделала лёгкое движение рукой. Перед ней возник невысокий круглый столик, и эскиня положила на его середину свой Вещун — амулет-копию Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Возле глобулы амулета появилась женская фигурка в голубом, простершая над крошечной сферой свои охраняющие ладони. Затем один за другим появились чёрный латник, серебряный священник и колдунья, одетая в зелёное. Из-за спины чёрного воина взмыл дракон, из-под сутаны монаха поползли спруты, а колдунья хлестнула амулет бичом — и по шарику, шустро перебирая лапками, побежал паучок.

— Так будет нагляднее, — произнесла Королева, творя заклятье.

— Не хватает фигур, — подсказала Селиана, наблюдая за волшбой.

— Кое-кто пока вне игры, — возразила Эн-Риэнанта. — Хотя… — На краю столика встал алый рыцарь с длинным мечом, а возле фигурки хранительницы — охотник в кафтане цвета осенней листвы, с копьём в руках. Вокруг голубой глобулы, прижимаясь к ней, появились совсем уже крохотные фигурки людей, а над самой поверхностью амулета заклубился золотой дымок, из которого соткалась фигурка демона, вцепившегося в сферу зубами и всеми конечностями. — Да, ещё эти, — и над моделью завис поблескивающий металлом космический кораблик. — Вот теперь…

Фигурки ожили, ещё раз повторяя всё, что уже случилось в Мире Третьей планеты и вокруг неё. Два спрута сцепились у глобулы, выкручивая друг другу щупальца и выдирая клочья туловищ — над Серединным морем, колыбелью народов, столкнулись крест и полумесяц, и верх брал то один из них, то другой. А между яростно хлещущих щупальцев сновал паучок, ловко уходя от ударов и плетя свою золотую паутинку — демон подрастал и набирался сил.

Потом воин в чёрных доспехах метнул дымную полосу, и всю сферу начала затягивать тёмная пелена, подсвеченная кроваво-красным. Дракон вытеснял спрутов, беспощадно обрывая им извивающиеся щупальца — особенно досталось меченому крестом Зверю. Из багровеющего тумана выполз второй дракон, обнюхал первого и приветственно выгнул длинную шею. Но тут из рук хранительницы полетели голубые молнии, чёрный рыцарь заметался, пытаясь спрятаться и становясь всё меньше и меньше. Драконы вдруг бросились друг на друга, кусаясь, царапаясь и заливая всё вокруг кровью, пока один из них не рухнул вниз.

Чёрный дым поредел, а затем сделавшаяся совсем маленькой чёрная фигурка метнула аркан, зацепивший своей петлёй кораблик. Взмах голубого клинка рассёк петлю, захватчик обернулся чёрной каплей, и капля упала на глобулу, растекаясь по её поверхности тонкой плёнкой. И вскоре из-под щупальцев спрута с полумесяцем, отбивавшегося от когтей нашедшего себе опору на западе демона, побежали быстрые чёрные змейки. Одна из них перескочила океан и укусила любимую страну демона. Тот дёрнулся и снёс спруту с полумесяцем одно из щупальцев. Паучку столь радикальная мера не очень понравилась, он отбежал в сторонку и притих, выжидая. Тем временем оправившийся от нанесённых драконом тяжких ран серебристый спрут с крестом оживился и взялся за ослабшего крылатого ящера, изгоняя его из захваченных им некогда владений. Мешкать было некогда: демон алчно поглядывал на вотчину дракона, торопясь заполнить собой освободившееся пространство. Демону уже тесно становилось в этом Мире, и алый рыцарь тревожно поднял голову.

И всё то время, пока длился спектакль, клубились над сферой амулета жившие своей самостоятельной жизнью туманные облачка эгрегоров племён и народов, населявших Мир Третьей планеты. Все они непрерывно меняли цвет, форму и размеры, то соединяясь нитями дружеских связей, то прокалывая друг друга иглами войн и завоевательных походов.

— Не будем большим преувеличением считать, что Разрушителей, — рассуждала Эн-Риэнанта, поглядывая на свою модель, — мы отбили — в игре стало на одну фигуру меньше. Последнюю парочку, полагаю, добьём — у Эйви это неплохо получается. Конечно, могут явиться новые, но вероятность этого невелика. Западный Спрут Серебряных не так опасен — это он раньше нёс веру язычникам огнём и мечом, а теперь стал куда респектабельнее и даже нашёл определённый компромисс с Золотым Демоном. Зато другое дитя Адептов Слияния, опирающееся на многочисленные эгрегоры восточных племён Мира Третьей, — мизинец Королевы указал на спрута с полумесяцем, — по отношению к Демону непримиримо.

Отправная точка для Монстра — для Дракона таковой изначально была Захваченная страна — это Страна-между-Океанами. Там Демон подмял под себя всё и вся, и недавняя война была в первую очередь результатом полной несовместимости эгрегора Монстра и восточного эгрегора Серебряных. В картине этого противостояния есть один интересный штрих: кто-то из уцелевших Чёрных прицепился к творению Всеведущих — видишь тёмное пятно на теле спрута с полумесяцем? — и внёс туда своё авторское дополнение: терроризм. Эти чёрные змейки кормятся фанатичной верой приверженцев полумесяца — а их на Третьей очень много — и используют ментальную энергию этого эгрегора во зло, прикрываясь при этом — как всегда и везде — возвышенными понятиями. Западный Спрут весьма озабочен восстановлением своего былого влияния на умы и души: он по-прежнему имеет вес, но не столь значительный, и ему не до войн за веру. Красный Дракон полумёртв, но можно сказать и полужив: есть ещё готовые кормить его собой. И наконец, главное: Монстр, Золотой Демон, творение умельцев-Избранных, в свою очередь вскормленных запретной магией Дарителей.

— Да, этот эгрегор сейчас самый сильный, — согласилась Селиана. — Он превосходит любой другой, не ориентирован на национальные особенности того или иного народа — наоборот, он их нивелирует, — и претендует на роль единовластного владыки всего Мира Третьей. Правда, с идейной начинкой у Монстра туговато — вряд ли идея главенствования Избранных пришлась бы по вкусу большинству обитателей этой планеты, — но Демон не слишком этим огорчён: он просто подменяет идею безыдейностью.

— И он уже стал очень самостоятельным, и намерен выйти из-под контроля эгрегора Избранных — подобно тому, как сам этот эгрегор вышел из-под контроля Садовников Жизни. Паук обеспокоен, но сможет ли он что-нибудь сделать — не знаю. Вот такой расклад, — подытожила Королева.

— А смогла ли что-нибудь сделать Хэсти? Я имею в виду Сеть.

— Кое-что у неё получилось. Сеть несколько ограничила свободу Демона, во всяком случае, в Галактику он не полезет. Да и что ему там делать? Пищи для Монстра в сфере влияния Технократов нет — у них принципиально другая экономическая система. Ты можешь себе представить галактианина с кредитной карточкой или с пачкой банкнот? Вот и я не могу. Но никаких изменений в суть Демона, насколько я сумела понять, Сеть не внесла: то ли она для этого и не предназначалась, то ли у Хэсти не хватило сил, то ли прошло слишком мало времени с момента начала воздействия — это же неспешная Зелёная Магия!

— Значит, он будет просачиваться в соседние Реальности. — По тому, как это было сказано, стало ясно: Селиана не предполагает — она уверена, что именно так и будет.

— Этим займётся Грольф — я уже распорядилась. Валькирии его крыльев перекроют Барьер Миров для пресечения поползновений Монстра, а если не хватит сил одной фратрии Ночи, я брошу туда весь домен, мало будет — возьму в соседних доменах, поставлю на ноги всё Объединение, но своего добьюсь!

— У Демона есть одна особенность, — напомнила Глава Синклита Мудрых, — точнее, две. Во-первых, — я тебе об этом уже говорила — Монстр тянет свои лапы — или что у него там — в Тонкий Мир. Именно на это обратили внимание в Цитадели Алого Ордена.

— Об Астере, — губы Эн-Риэнанты тронула лёгкая улыбка, — позаботится наша милая Хэсти. Я не думаю, конечно, что она очарует его настолько, что Маг-Воитель позабудет обо всём во Вселенной, но служебного рвения у Капитана заметно поубавится. А Отринувшие Суету вмешиваться не будут — они будут ждать. По-моему, Аббат меня очень хорошо понял.

Со столика исчезли фигурки алого воина и священника в серебристой сутане, зелёная колдунья поправила окутывавшую демона тонкую сеть и тоже пропала, а чёрного рыцаря уже не было на сцене.

— Кто остался? Мы, — Звёздная Королева показала на фигурку в голубом одеянии, — и Янтарные, которые с нами. Не так всё скверно, Селиана. А что там за вторая особенность у этого Монстра?

— Мои Мудрые открыли это совсем недавно, и я ещё не успела тебе сказать. У Монстра есть разум, точнее, псевдоразум, почти неотличимый от истинного Разума.

— Вот это известие… Ты и впрямь носительница дурных вестей, Наставница. Погоди, но ведь псевдоразумом обладают очень многие самодостаточные лярвы, что тут такого особо страшного?

— Степень развития, — пояснила Верховная Мудрая. — Демон обладает качественно новыми свойствами, и если он ещё научится применять магию… Это разумный, а не псевдоразумный противник, Энна, самостоятельно выбирающий себе и врага, и цель. Я уже не говорю о том Зле, которое он ежесекундно — и вполне сознательно — творит там, откуда он выполз — на Третьей.

— Значит, остаётся только одно: убить Монстра. Вопрос: как это сделать?

— Демон триедин: он и в Привычном Мире, и в Астрале, и — частично — в Тонком Мире. Ты не хуже меня знаешь принцип магического боя: убить такого врага можно только уничтожив все три его ипостаси. А Тонкий Мир — это Тонкий Мир, наши мечи и наши заклинания там бессильны.

— Значит, Монстр неуязвим? — недоверчиво спросила Эн-Риэнанта.

— В обычном смысле слова — да, неуязвим. Мы не умеем биться в Тонком Мире, более того, мы даже не представляем себе толком суть действующих в его пространстве законов — воплощённые сущности попадают туда лишь после смерти. Можно, конечно, вырвать из-под Демона опору …

— То есть уничтожить породившее Монстра? Так? Уничтожить половину населения Третьей, истово почитающую Золотого Бога, — а ещё лучше сжечь всю планету, чтобы уж наверняка, — и Монстр умрёт от голода? Ведь именно этого хотят наши коллеги из числа Алых и Серебряных, и каждый предлагает свой излюбленный способ казни! Но такой подход для нас, Хранителей Жизни, — как ты сама прекрасно понимаешь, — неприемлем. Но что-то делать надо, причём быстро! Иначе Монстр вырастет до таких размеров, что обретёт возможность влиять на другие Миры: вцепится в ещё какую-нибудь Юную Расу, и…

— До этого не дойдёт, — покачала головой Мудрая. — Я знаю Алых Магов — поверь, они сейчас очень внимательно наблюдают за Демоном, и как только сочтут, что он отрастил клыки, они ударят тут же, не дожидаясь, пока Монстр обретёт ещё один источник пищи и соответственно усилится.

— И ударят они по Третьей планете…

— Вне всякого сомнения — ведь это самый привычный и многократно опробованный ими способ. Ударят, и нас не спросят! И не стоит чересчур уповать на чары Хэсти — она сможет удерживать Астера только до поры до времени, пока остаётся место надеждам. Кроме того, один Капитан — это ещё далеко не весь Орден. И самое главное: оттягивание неминуемого не есть решение вопроса. Так что ты рановато сняла со стола алую фигурку…

— Кто может нам помочь? Всеведущие?

— Адепты Слияния заняты подготовкой очередной Волны, — пожала плечами Глава Синклита, — по их расчётам, она вот-вот начнётся. Да и когда Всеведущие так уж охотно помогали нам? Тем более сейчас, после твоего заявления на Консилиуме… Сам по себе Демон их нисколько не интересует, а принимать участие в его уничтожении им ни с какой стороны не выгодно: уж тогда-то точно Мир Третьей они никогда не получат! Фигурку монаха ты убрала правильно — Серебряные будут ждать, ждать бесстрастно и терпеливо, как они умеют это делать.

— А Викинги? Янтарные Бродяги Вселенной?

— Так ведь Тэльф и пошёл на охоту за вторичными лярвами, рождёнными Монстром. Допускаю, что большой облавой Странники-по-Мирам смогут нанести серьёзный ущерб и астральной составляющей самого Демона, но вот только как это отзовётся на Мире Третьей? Последствия могут быть страшными — вплоть до термоядерной войны и до гибели всей планеты по каким-нибудь естественным причинам. А Монстра всё равно нельзя истребить по частям.

— Я не об этом, Селиана, — Эн-Риэнанта сделала нетерпеливый жест. — А не могли бы Янтарные, скажем, рассечь связи Демона с Тонким Миром и прижечь отростки, которыми Монстр туда проник? Если уж у кого-нибудь такое и получится, то только у Охотников, а не у нас и даже не у Воителей. Тогда мы одолеем эту проклятую Тварь: в Привычном Мире она скована Сетью Хэсти, в Астрале её распотрошат Амазонки Грольфа и Викинги Ярла Гарда. Остаётся Обитель Непроявленных Душ, и если жёлтые эски сумеют пройти Зыбкую Грань, разделяющую Мир Живых и Мир Мёртвых…

— Я ничего не слышала об их рейдах в Тонкий Мир… — Селиана задумалась. — Но это совсем не значит, что таких вылазок Искатели никогда не предпринимали — Янтарные Маги иногда бывают такими скрытными… А ведь это мысль! Но вот только…

— Что «только»? Договаривай, Мудрая.

— С Ярлом Гардом говорить нужно именно тебе — и только тебе, Энна. Надеюсь, ты понимаешь, почему?

— Да, Наставница… Ты права, и я сделаю это, — тихо сказала Королева, глядя на маленькую фигурку в жёлтом, замершую с копьём в руке у крошечной сферы амулета-копии. — И не только потому, что это нужно для спасения Третьей планеты — это нужно мне самой…

Селиана так изучающе-пристально посмотрела на свою воспитанницу, словно видела её впервые, и выражение глаз Главы Синклита изменилось: в них появилась редкая для эсков настоящая теплота. Мудрая немного помолчала, а потом вдруг заговорила о том, о чём Звёздная Королева и не задумывалась.

— И ещё одно, последнее: а почему ты сбрасываешь со счетов людей?

— Кого? — удивилась Эн-Риэнанта.

— Людей, — спокойно повторила Селиана, — обитателей Третьей планеты. Носителей Разума — Юную Расу этого раздираемого противоречиями и конфликтами Мира. Неужели ты думаешь, что они ни на что больше не способны, кроме как быть самыми маленькими фишками на твоём столе? В конце концов, именно они создали такую жизнеспособную тварь, как Монстр — это ли не чудо, пусть даже чудо злобное? А народ страны, той, что называлась Захваченной? Они почти избавились от чар Дракона, и они противятся натиску Демона — и не они одни!

Мы, Маги из Высших, избалованные своим могуществом, иногда допускаем ошибку, принимая Юных за несмышлёнышей — если вообще не считая их некими насекомыми, пусть даже разумными. А они, Энна, способны на Поступки: вспомни хотя бы непредусмотренную победу народа той же Захваченной страны в Большой войне — победу, одержанную наперекор всему! Иногда им надо помочь — на то мы и Хранители Жизни, — но главное они могут — и должны! — сделать сами. Подумай об этом, дочь Таэоны.

— Ты права, Мудрая, — медленно проговорила Звёздная Королева, — почти наверняка права. Но вот только времени у нас и… — Эн-Риэнанта бросила взгляд на цепочку крохотных человеческих фигурок возле затянутой подрагивающими облачками бесчисленных эгрегоров модели Мира Третьей планеты, — …у них остаётся всё меньше и меньше…

* * *

Есть интересный физический закон: система, к которой приложено неограниченное число сил любой величины, будет двигаться в направлении равнодействующей силы.

Сколь угодно могущественные Сущности Извне могут прилагать любые усилия, дабы сдвинуть такой маленький — по вселенским меркам — Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды в нужном Им направлении. Однако все их старания взаимокомпенсируются, и в итоге человечество пойдёт туда, куда его подтолкнёт Его Собственный Выбор. Проще говоря, воз покатится оттого, что маленький муравей поднатужится-поднапружится, и… А Лебедь, Рак да Щука так и останутся при своём интересе. Всё дело в той капле, которая переполняет бочку, и в соломинке, ломающей спину верблюду.

А Свободу Воли у Носителей Разума НИКТО не в состоянии отобрать — ни Маг, ни Демон, ни даже сам Вечнотворящий.

Таков ЗАКОН, который не обойти — именно об этом напомнила Звёздной Королеве Эн-Риэнанте Селиана Мудрая, Голубая Магиня-Хранительница.

Но если по неспособности или из-за лености душевной Юная Раса не примет своего собственного решения, то за неё всё решат другие…

* * *

Мягкий тёплый ветер, стекавший с вершин невысоких зелёных холмов, подковой обнявших живописную голубую бухту, гладил кроны деревьев и ерошил гребни волн, с тихим шелестом набегавших на жёлтый песок пологого берега. Эн-Риэнанта умышленно не стала назначать Гарду встречу в открытом космосе или в Ключевом Мире — эскине почему-то казалось, что ей легче будет говорить с ним на тверди какого-нибудь Мира — реального, а не созданного магией на краткий срок или этой же магией изменённого. Жёлтые эски — дети природы, эту истину маленькая Энна узнала давным-давно, сотни стандартных лет назад.

— Я так и не сказала тебе спасибо за Поэта-Посланника, Янтарный Ярл, — с улыбкой сказала она, когда плотная фигура Гарда появилась из-за деревьев, подступавших к воде почти вплотную. Его перемещения Эн-Риэнанта не заметила, значит, Викинг оказался здесь заранее и уже ждал её. — Он очень помог в Мире Третьей Пробуждению народа той страны, которую мы привыкли называть Захваченной.

— Мне приятна твоя благодарность, хозяйка Пяти Доменов, — Маг-Искатель учтиво поклонился, — но… Ты позвала меня только за этим?

«И как это Янь-существа умудряются оставаться мальчишками даже после нескольких сотен прожитых стандартных лет? — подумала Звёздная Королева. — Могучий Маг-воин, не уступающий по уровню колдовского искусства никому из Глав моих фратрий; вождь, слову которого повинуются семь с лишним сотен Странников-по-Мирам его полка, идущего по Дорогам Миров не только в области Объединения Пяти, но и в других Реальностях, подконтрольных Владычицам независимых доменов Хранителей; отважный охотник на Бестелесных, не теряющийся при встречах с опаснейшими астральными Сущностями и не раз стоявший на грани бытия и небытия; лучший друг моего очень разборчивого в друзьях брата, погибшего в бою с чёрными эсками; тот, кто был почти мужем Королевы Валькирий и почти Соправителем — и какой юный набор плохо скрываемых эмоций! Любая мало-мальски сведущая Инь-Ворожея легко различит в его ауре и радость — ведь я сама его позвала! — и застарелую обиду, и следы уязвлённого Янь-самолюбия, не исчезнувшие бесследно за столько лет, и… и то чувство, что всегда и везде, во все времена и во всех Мирах соединяло мужчин и женщин… Но самое интересное — мне почему-то тепло оттого, что у Гарда есть весь этот набор эмоций…».

— Нет, Викинг Познаваемой Вселенной, — ответила Голубая Магиня, мгновенно погасив своё мимолётное смятение и привычно закрывая мысли, — я позвала тебя не только за этим. — Нам — мне — нужна твоя помощь.

— И что же именно нужно от Жёлтого Бродяги Звёздной Королеве? — Вопрос был задан бесстрастно, бесцветным и вялым тоном, однако Эн-Риэнанта ясно видела, что Янтарный Ярл готов без всякой магии, одними голыми руками остановить Лавину Хаоса, если это понадобится: не Королеве, а всего-навсего той, которую когда-то звали детским именем Энна, и которую он целовал когда-то. И ей снова стало тепло. «Хаос и Древние, что это со мной?»

— Мне нужно покончить с Монстром, Ярл. — Королева решила не тратить время на околичности, да к тому же ей почему-то стало труднее прятать свои мысли. Гард может кое-что заметить — только этого ещё не хватает! — Если кто и сможет расправиться с этой Тварью безболезненно, — думаю, понятно, что я имею в виду? — так это вы, Янтарные Охотники. Мир Третьей должен жить — за это умер Принц, твой друг и мой брат, и ради этого, кстати, твой Тан Вепрь ушёл туда Мессией.

— Меня не надо убеждать, Королева, — голос Гарда звучал по-прежнему равнодушно, но в глазах его промелькнула быстрая искорка. — Что такое есть Золотой Демон, я уже знаю: мы были там, в гиперпространстве, ещё до того, как собрался Консилиум, и видели его. Двое Жёлтых Магов погибли — захлебнулись в потоках Абсолютного Зла, которое изрыгает Демон, — и ещё трое едва избежали той же участи. Так что по вопросу «Умереть Монстру или продолжать жить своей убийственной для всех Носителей Разума жизнью?» двух мнений быть не может.

— Но этот Монстр невероятно силён — он подпитывается не одним только уникальным эгрегором своего народа-прародителя, вскормленного магией Тллеа, но и эгрегорами многих других народов Третьей, признавших Золотого Бога.

— Не в этом дело, Королева. Любой силе можно противопоставить равную или даже превосходящую силу. Брошу против Демона три-четыре дружины, не хватит — призову весь мой полк, попрошу помощи, наконец, — хотя бы у Алых. В Астрале-то мы с ним так или иначе справимся, а вот… — и Гард внимательно посмотрел прямо в глаза Эн-Риэнанте. — Да ты ведь и сама всё уже знаешь, не так ли?

— Знаю, Гард, — Хранительница не отвела глаз. — Знаю — поэтому я и позвала тебя. Вы когда-нибудь бывали в Тонком Мире? Вы, Янтарные, знаете хоть что-то о Грани Между?

— Нет, Эн-Риэнанта, не бывали. Туда, за Грань Между, живым не пройти — и мы не исключение. Викинги никогда не проникали в Тонкий Мир — во всяком случае, ни мне, ни Конунгу Сварду, моему отцу, ни о чём таком не известно. А что касается Грани Между… — Гард помедлил, словно что-то припоминая. — Да, о ней мы кое-что знаем, и знание это щедро оплачено жизнями многих чересчур любознательных Магов-Искателей.

Грань зыбка, она не определена чётко, в отличие от Барьера Миров. Грань Между постоянно перемещается, и соотношение пространств Тонкого Мира и Миров Живых всё время меняется, хотя и не очень существенно. Но этого достаточно для того, чтобы сделать приближение к Грани смертельно опасным для любой Сущности. Причем не имеет никакого значения, в каком облике — в телесном или в бестелесном — эта Сущность пребывает. Стоит только перейти Грань Между — и тут же инкарнированная Первичная Матрица прерывает своё воплощение, Душа возвращается в непроявленное состояние, а физическое и все прочие тела мгновенно распадаются. Никакие известные нам заклятья за Гранью не действуют — наша магия, будучи свойством нашего Разума, там умирает тоже.

— Но ведь Демон сумел как-то забраться туда частью самого себя и не прекратил при этом существовать…

— Этот шедевр Тллеа и её очень способных детишек — мыслеформа. Устойчивая, самодостаточная, но — мыслеформа! Объём чистой мысли, громадная лярва, псевдоживое существо, а не живое. И потом, он всё-таки влез в Тонкий Мир очень незначительной — по сравнению с прочими — своей составляющей. Может быть, в силу каких-то особенностей Монстра ему это и не вредит. Мы слишком мало знаем об этой Твари, а на дотошное её изучение у нас просто нет времени — надо действовать.

— И ты знаешь, как действовать?

— Знаю. Отростков, связывающих астральную часть Демона с Тонким Миром, много, но они не очень прочные и режутся… — Ярл хищно усмехнулся, — …легко. Я пробовал.

«Значит, — поняла Эн-Риэнанта, — он уже не только посмотрел на Монстра вблизи, но и попробовал мечом его шкуру… И он был рядом с Гранью Между, прекрасно зная, чем ему это грозит… Неужели Гард знал, что я попрошу его мне помочь? Или он сам намеревался предложить мне свою помощь?»

Предупреждая возможные вопросы Королевы, Янтарный Маг коротко и ясно изложил свой план боя, и Эн-Риэнанте после первых же слов Гарда стало понятно, что план этот — далеко не импровизация, а результат подготовки. Ярл намеревался атаковать Монстра вне зависимости от того, попросили бы его об этом или нет. Викинг собирался возложить на себя часть Долга Магов-Хранителей Жизни, и кажется, Звёздная Владычица догадывалась, что заставляет Гарда так поступать…

— Если соблюдать известную осторожность, — теперь жёлтый эск говорил увлечённо, от его напускного равнодушия не осталось и следа, — то к Грани можно подойти достаточно близко и находиться возле неё достаточно долго. Главное — не быть там в одиночку, если Грань Между поплывёт. Слаженная группа Магов вполне может успеть вытащить накрытого Гранью товарища, если не замешкается — времени очень мало, краткие доли мига.

— А если замешкается?

— Тогда попавший под Грань погибнет, — просто ответил Ярл. — Его Душа отправится в Тонкий Мир кратчайшим путём — прямиком. Это как в религиозных мифах Юных Рас — «живым вознёсся на небо».

— А нельзя ли держаться от этой зыбкой Грани подальше? Ты же говорил, что размах её перемещений не так велик — так держите дистанцию, Охотники!

— Нет, Королева, — покачал головой Искатель, — нельзя. Нити-связи Монстра, те самые отростки, нужно резать как можно ближе к Грани — иначе они сохраняют жизнеспособность, если это свойство Демона можно так назвать, достаточно долго для того, чтобы Монстр успел выплюнуть новый отросток-нить и восстановить связь со своим оставшимся в Тонком Мире кусочком. А если срезать отросток под корень, его тонкомировой обрубок исчезает очень быстро — почти мгновенно. Похожий процесс имеет место при отсечении от тела Лавины Хаоса отдельных её частей — они ведь тоже распадаются без подпитки, хотя и гораздо медленнее.

— А откуда тебе известно, — Эн-Риэнанта чуть прищурилась, — как именно ведёт себя псевдоплоть Монстра в Тонком Мире при этой твоей хирургической операции, Ярл? Ты же говорил, что вам, жёлтым эскам, не под силу заглянуть за Грань Между?

— Твоя проницательность равна твоей красоте, Звёздная Владычица, — от тебя ничего не скроешь, — и Гард усмехнулся снова, но уже не хищно, а как-то по-доброму. — У меня есть помощник, которому удалось это сделать. Он уже однажды по доброте душевной помог нам с инкарнацией Поэта-Посланника, а где один раз — там и второй, верно? Понимаешь, о ком я говорю?

— Аббат? — искренне изумилась голубая эскиня. — И как же тебе это удалось? Ведь в развоплощении Монстра Всеведущие никак не заинтересованы, скорее наоборот — это идёт вразрез с их далеко идущими планами. Вспомни, что нёс этот святоша на Консилиуме — тебе ведь это известно!

— Я его уговорил.

— Уговорил? — недоверчиво переспросила Магиня.

— Ну, не совсем уговорил, — уточнил Янтарный Маг, — скорее припугнул.

— Чем же это можно напугать стоящего на пороге Волны Слияния Мага-эска из Расы Серебряных? Что может быть страшнее Конечной Смерти?

— Ну, во-первых, — пояснил Викинг, — и ты сама об этом знаешь, — не все до единого Познающие уходят с Волной: в противном случае эта магическая Раса прекратила бы своё существование многие тысячи лет назад. Некоторые из Всеведущих остаются, чтобы начать всё сначала и не утратить бесследно накопленные ими знания, — а иначе какие же они Всеведущие? И все они — все, Королева! — надеются, что ждать следующей Волны выпадет именно ему. Парадокс, но это так: Серебряные Маги с фанатичной радостью возвращаются в Лоно Вечнотворящего, однако с ещё большей радостью откладывают этот знаменательный акт на возможно более продолжительный срок. Сейчас ты спросишь, откуда мне известна эта интимная подробность из жизни Отринувших Суетное? Отвечу, потому что это связано с моим «во-вторых».

А во-вторых, у меня есть сестра Эрита. Она очень хорошая Инь-Ворожея, Королева. Так вот, после успеха с Мессией у нас был праздник, и мы пригласили Аббата Серебряных — а почему бы и нет? Надо же было воздать ему должное — ведь без его помощи у нас вряд ли всё получилось бы так гладко! И на празднике Аббат несколько расслабился, и моя сестра очень умело этим воспользовалась — ей же это было просто интересно! В общем, теперь нашему доброму настоятелю есть из чего выбирать — или благословенное возвращение к Вечнотворящему, или… Как там вознаградил его предшественника Епископ? Вот-вот, именно так! И поверь, Аббат сделал правильный выбор.

А интересные сведения о нравах Познающих у меня тоже от Эриты — она посмотрела Аббата, пока он нежился в дарованном ему моей сестрой водопаде тантрического наслаждения и основательно подрастерял свою так свойственную Серебряным спесивую пренебрежительность по отношению ко всем и ко всему. Видишь, и Всеведущие ошибаются, и сейчас это нам очень даже пригодилось! — Ярл широко улыбнулся, и в глазах его заплясали озорные чёртики.

Эн-Риэнанта тоже улыбнулась, зримо представив себе тощего Аббата в объятиях Янтарной Викингессы (особенно после того, как, когда Инь-чары красавицы Эриты пошли на убыль), но тут же посерьёзнела снова.

— Хорошо, допустим. Но хватит ли одних твоих Викингов? Не взять ли тебе сразу в помощь Янтарным Магам моих Амазонок и Воителей Астера?

— Нет, Королева, — между бровями Гарда пролегла жёсткая складка. — Алые отличные воины, и твои бойцы тоже хороши, но здесь нужны охотники-следопыты. Это ведь как по тонкому канату идти над бездонной пропастью — такие навыки за короткий срок не приобретаются. Пусть уж лучше Грольф займётся атакой на астральную составляющую Монстра вместе с Капитаном Ордена — а то что же это получается, целая когорта Алых Магов-Воителей заявилась в твои Миры не воевать, а флиртовать с местными эскинями? Это пожалуйста, но только потом — после того, как прикончим Демона. А на Грани Между мы всё сделаем сами.

Он нагнулся, подобрал гладкий камешек и запустил его в море — совсем как мальчишка какой-нибудь Юной Расы в любом из бесчисленных Миров Познаваемой Вселенной.

«А ведь он всё уже решил, а шутками он просто пытается скрыть от меня владеющее им беспокойство, — думала Звёздная Королева, следя за прыгающим по воде камешком. — И Гард прекрасно знает, что всё не так легко и просто, как он мне тут расписывает. Но от своего решения Викинг не отступится… И дело вовсе не в том, что Янтарный Ярл не хочет подвергать неоправданному риску Магов других Рас. Он просто не желает ни с кем делиться славой победителя с тем, чтобы только он один имел бы право положить голову Монстра — интересно, как выглядела бы эта материализованная голова? — к моим ногам. Хаос побери, но благослови Высший Разум эту вечную Янь-оголтелость…».

И внезапно Эн-Риэнанте стало по-настоящему страшно — а она и не думала, что может испытывать страх. Она ясно увидела крохотную фигурку в одежде цвета осенней листвы, медленно и осторожно ступающую по тоненькой нити, натянутой над пропастью, на дне которой из клубящегося живого серого тумана проступали ждущие каменные клыки. И страшно могучей Голубой Магине стало не за себя, не за Хранительниц и даже не за все свои подопечные Миры с мириадами обитающих там Носителей Разума. Звёздной Королеве стало страшно вот за эту вот крошечную фигурку над бездной…

Однако Маг Высшей Расы остаётся сверхсуществом, и голос Эн-Риэнанты прозвучал бесстрастно и холодно:

— Ты уверен, Ярл, что сможешь это сделать?

— Да, Королева, — спокойно ответил Гард. — Если не уверен, то любое дело лучше и не начинать. Жаль, что нет Та-Эра — как бы Принц порадовался такому приключению!

— Это уже не «приключение» — это гораздо серьёзнее, Ярл. И ещё одно… — и тут вдруг Голубая Магиня-Хранительница произнесла то, чего никак от себя не ожидала. — Вернись назад. Живым. В Тонкий Мир не опаздывают, но и торопиться туда ни к чему.

— Если такова воля Звёздной Владычицы и Королевы…

— Перестань, Гард! — эскиня едва удержалась, чтобы совсем по-человечески не топнуть ногой. — Это не воля Королевы Объединения Пяти Доменов — это всего лишь моё желание.

Янтарный Ярл внимательно посмотрел на Эн-Риэнанту и медленно кивнул. Он понял смысл сказанного.

— Я постараюсь вернуться, Эн.

— Не «постарайся», а вернись! Я прошу тебя. Очень прошу…

Бродяга-по-Мирам протянул ладонь и осторожно коснулся щеки Инь-Ворожеи.

— Я вернусь — обещаю.

С этими словами он провёл кончиками пальцев по лицу Хранительницы и …растаял. Ушёл. Янтарного Мага-Искателя ждала его Дорога Миров и притаившийся где-то на обочине этой Дороги Монстр — Золотой Демон.

А могущественная Звёздная Владычица, встретившая четыреста сорок стандартных лет, внезапно почувствовала себя юной девчонкой, впервые в Круге Бытия осознавшей разницу между Инь и Янь и ощутившей неодолимое взаимотяготение Двух Начал.

Хроночасть десятая. Больной мир

Глава двадцать первая. Эски и люди

Узёл вокруг Третьей планеты системы Жёлтой звезды стягивался.

Здесь, в Привычном Мире, на окраине Галактики сошлись интересы могущественных вселенских сил. А на самой планете, населённой вошедшей в переходный возраст Юной Расой Носителей Разума, под внешним благополучием многого достигшей техногенной цивилизации зрели свои болячки — подростки редко становятся взрослыми безболезненно.

Новое руководство Экспедиции галактиан у Ореты Зет приняло решение о расширении работ по изменению энергобаланса и восстановлению атмосферы Четвёртой планеты этой системы с целью создания там постоянного форпоста цивилизации Технолидеров. Полёты скаутов над поверхностью Третьей планеты решено было ограничить до минимума. Совет Правящих почему-то счёл это целесообразным, не догадываясь, что на мнение Технократов исподволь повлияли те, о существовании которых подавляющее большинство галактиан и не подозревало.

Серебряный Аббат, огорошенный резкой отповедью Звёздной Королевы Эн-Риэнанты, лихорадочно думал, что можно сделать в сложившейся ситуации. После того, как Епископ проявил интерес к Третьей планете — и, вероятно, уже сообщил об этом Кардиналу, — провал замысла Адептов Слияния в отношении этого Мира был бы чреват для Аббата очень неприятными последствиями.

Крепнущий и расползающийся астральный Монстр — Золотой Демон — встревожился. Что-то подсказывало Твари, что его тонкоматериальной особой всерьёз заинтересовались — причём те обитатели Познаваемой Вселенной, близкого контакта с которыми он предпочёл бы избежать.

Одного из двух ещё остававшихся в Мире Третьей чёрных эсков после долгого поиска окружили боевые семёрки клана Спасённых — Несущему Зло не помогли никакие хитрые уловки вроде быстрой смены эгрегоров, с которыми Тёмный входил в симбиоз. Оценив безнадёжность ситуации и поняв невозможность бегства, Маг-Разрушитель хладнокровно саморазрушился, распылился по всему Северному полушарию Третьей планеты. По расчётам Хранителей, заражению Чёрным Ядом подверглись — в разной степени — тысячи и тысячи людей. Утешало то, что действие Яда было сильно ослаблено неприцельностью его применения — опасность возникновения цепи инкарнационных мутаций практически отсутствовала. Тем не менее, заражённые превратились на весь период своего текущего воплощения в Носителей Разрушительного Начала. По меркам Магов-эсков два-три стандартных года — это немного, а по меркам аборигенов Третьей семьдесят-восемьдесят лет — средняя продолжительность жизни поколения — это срок, за который очень многое может случится.

Эгрегор великого народа той страны, что долго называлась Захваченной, изменялся. В тайной глубине его поднималось, росло и крепло какое-то новое Будущее, не являвшееся ни повторением своего Прошлого, ни копией чужого Настоящего.

Узёл стягивался всё туже. Похоже, его уже нельзя было развязать — только разрубить.

В это время…

…мадам Рану в своём chalet под Лиллем, сопереживая перипетиям разворачивающейся перед ней на телеэкране бесконечной мыльной оперы, вдруг поймала себя на неожиданной мысли: «А почему это Элизабет так долго нам с Жераром ничего не пишет?». Но всего лишь одной секундой позже Анн-Мари уже и не помнила, что такая странная мысль её вообще посещала…

…Андрей и Наташа стояли на палубе пассажирского теплохода, идущего по Ладоге. Они прислушивались к тому, что звучало в их душах, силясь понять, что это значит…

…профессор Люк Чойс досадливо поморщился — желеобразное нечто, заполнявшее прозрачную ёмкость инкубатора, никак нельзя было назвать удачным образцом клона…

…светловолосый мальчишка, высунув от усердия кончик языка, корпел над моделью космической ракеты, прикидывая, как далеко она полетит, если начинить её адской смесью пороха, спичечных головок и содержимого распотрошённого праздничного фейерверка…

…галактианин Даэций внимательно слушал Лилит, подробно объяснявшей отставному адмиралу, что и как он должен говорить — Лилит собиралась ввести его в круг Признавших Необъективное…

…зелёная эскиня Хэсти тихо смеялась, гибкой лианой обвившись вокруг Алого Мага-Воителя Астера и взъерошивая своими мягкими пальцами его жёсткие волосы. «А не такой уж он увалень, этот воин, и знает толк не только в разрушающих заклятьях, — думала она при этом, не пряча мыслей. — Однако мне пора — дело не ждёт»…

…Голубые Валькирии фратрии Ночи уходили в гиперпространство. Оставив Третью планету на попечение Эйви, Грольф перебрасывал свои основные силы против Демона…

…в Ключевом Мире Объединения Пяти Доменов Селиана встретилась с Эн-Риэнантой — у Хранителей Жизни накопилось много дел, и все они были важными.

* * *

— Удалось выяснить, что происходит в Одиннадцатой Реальности?

— Астральные термиты. Они почти съели одно измерение, что, естественно, вызвало катастрофические последствия для этого смежного Мира. Вот ведь пакость… Сейчас там все силы двух соседних доменов — выводок оказался очень многочисленным.

— Расползаются?

— Да. Их уже заметили в нескольких Мирах, сцепленных с этой Реальностью.

— Направь туда дополнительные отряды — от всех доменов Объединения Пяти. Если потребуется, попросим помощи у Алых Магов-Воителей — хватит Капитану Астеру нежиться в объятиях Хэсти, пусть займётся делом!

Эн-Риэнанта произнесла окончание своей тирады с некоторой излишней горячностью, и Селиана улыбнулась — совсем чуть-чуть. Верховная Мудрая прекрасно видела и понимала, что творится в душе её воспитанницы с тех пор, как Ярл Гард пошёл на Золотого Демона. И поэтому Глава Синклита бесстрастно продолжила разговор.

— Да, помощи просить придётся. Помимо численности, эти грызуны очень ловко маскируются, меняют формы своих воплощений и даже впадают в подобие спячки при первых признаках опасности — тогда их приходится буквально выцарапывать из каждой щели гиперпространства. А это, как ты сама прекрасно понимаешь, требует времени и ещё раз времени.

— Собственная магия этих… насекомых?

— Не слишком впечатляющая. Термиты не очень опасны для воплощённых сущностей — не они служат им пищей. Поэтому серьёзных потерь нет, так, незначительные ранения. Конечно, если угодить прямо в середину роя этих созданий… Жаль, что нет Викингов — они наловчились отстреливать таких Тварей, — но у Янтарных Магов сейчас другая задача, куда более важная, и другой противник.

Королева ничего не ответила. Она только молча опустила ресницы, и Селиана не стала вдаваться в ненужные подробности затронутой темы.

— Хорошо ещё, что Одиннадцатый Мир необитаемый, — сказала она, — не говоря уже о Носителях Разума. Пустых Миров всегда гораздо больше, чем населённых. Именно поэтому, кстати, мы и заметили выводок относительно поздно — за всем не уследишь!

— А надо бы… — обронила Эн-Риэнанта, явно думая о чём-то другом. — Здесь нам не обойтись без Дарителей — нужно связаться с Круххом или прямо со Смотрительницей Радой. Зелёные Маги сведущи в архитектуре — ведь утраченное измерение в этой злополучной Реальности придётся восстанавливать. Что там у нас ещё?

— Ещё? Прочие новости не относятся к разряду особо важных — таких, которые стоят внимания Звёздной Владычицы и Королевы Объединения Пяти Доменов. Но ведь тебя, Энна, интересует Третья планета системы Жёлтой звезды?

— Да, — дочь Таэоны не отвела глаза под испытующим взглядом Верховной Мудрой, — меня очень интересует Третья, Селиана. И ты прекрасно знаешь, почему. Я не спрашиваю тебя о Гарде — если там что-то произойдёт, я узнаю об этом раньше самого Вечнотворящего и Его Предтеч! Гард молчит — значит, так надо. Он жив — и этого мне достаточно. И этот проклятый Демон — он тоже жив. Пока, надеюсь… Так что у нас с Третьей? Я слушаю тебя.

— Грольф бросил в Астрал всех лучших бойцов фратрии Ночи, и сам пребывает там почти безвылазно, поручив опеку собственно планеты клану Спасённых. Демон не так прост — его астральная составляющая подобна ртути. Она разлетается на капли под ударом, но не разрушается. Мельчайшие части его тела просачиваются в другие измерения и продолжают жить своей причудливой псевдожизнью. Полагаю, суть этого явления в том, что Демон соткан из множества мыслей и эмоций огромного количества людей, и поэтому даже малая частичка чудовища жизнеспособна. Их можно выжигать поодиночке, но процесс этот весьма кропотливый. И опасный — Демон ядовит, и он огрызается. У Грольфа есть потери.

— Нужна ли Янтарноголубому помощь?

— Туда уже посланы дополнительно четыре крыла фратрии Ливня, однако говорить о каком-то переломе рано. Более того, тяжело ранена сама Торис. Она решила посостязаться с Жёлтыми Искателями в искусстве астральной охоты и в лихости. Глупая девчонка! В результате Глава Ливня сейчас у Целителей — ей здорово досталось, когда нашу отважную охотницу окатило заклятьем Демона.

— Воплощение не прервётся? — Королева беспокоилась о сестре искренне: в особых случаях эски чётко разделяют приоритеты, и личное неизбежно отступает на второй план.

— Нет. Но поболеть Инь-Ворожее придётся.

— Пусть её Валькириями пока командует Грольф, — распорядилась Звёздная Королева. — Да, из моего материнского домена никого в Одиннадцатую Реальность не посылать — Монстр куда опаснее безмозглых термитов. Пусть лучше перекроют все Границы Миров в области существования Демона и ловят капли. А с Астером я свяжусь сама — пять-шесть его синтагм будут там сейчас очень кстати. В конце концов, Воители появились в пределах Объединения именно из-за проявления Вселенского Зла, воплотившегося в Демоне. А что у нас творится в Привычном Мире и на самой планете?

* * *

«Господи, как хорошо! В Гамбурге сейчас серость и сырость, а тут солнце, да такое, что его свет проникает даже сквозь опущенные веки — убрать эту тёплую засветку можно, только плотно зажмурив глаза…»

Гюнтер расслабленно возлежал на удобном шезлонге. Солидное шуршание огромных пальмовых листьев, сливавшееся с негромким рокотом прибоя, действовало умиротворяюще. Тёплый ветерок ласкал и нежил уже набиравшее неизбежный жирок упорядоченной жизни тело сорокадвухлетнего инженера фирмы «Блом и Фосс», вкушавшего заслуженный отдых. Компания хорошо оплачивала ценных работников, и Гюнтер мог позволить себе перенестись из европейской зимы в вечное тропическое лето.

«Восточных владык обмахивали большими такими метёлками из страусовых перьев… Наверно, если такой штукой погладить живот, ощущение будет точно таким же, как от этого бриза… А ещё у султанов были гаремы… Хотя по этой части у меня всё в порядке…».

Эта последняя мысль, появившаяся среди медлительно-ленивых прочих, заставила Гюнтера приоткрыть глаза и посмотреть на расположившуюся рядом с ним Дорис. Девушка лежала на спине, подставив лицо и всё тело потокам солнечных лучей. Кожа Дорис обрела за проведённые здесь дни ровный смугло-золотистый цвет, лишь на бёдрах перечёркнутый узкой красной полоской ткани — обделённые солнцем северянки любят загорать top-less.

«Какой дизайн! — подумал Гюнтер, скользя взглядом по стройному телу подруги от талии до тёмных сосков. — Словно воспоминание о потерянном рае, где обитали лишь Адам и Ева… Как славно, что можно хоть ненадолго выключится из жёсткого ритма, где всё подчинено целесообразности, где каждый день расписан по минутам, и где каждый шаг строго регламентирован определёнными рамками общества… Странно, я никогда раньше не обращал внимания на то, какие у Дори волосы — блондинка, и всё! А вот когда в них запутывается солнечный свет…»

Чувствуя, что Дорис начинает вызывать у него вполне адекватную мужскую реакцию (словно они только что познакомились), Гюнтер хотел уже было предложить ей подняться на полчасика в номер — благо отель в двух шагах, — но не успел. Что-то отвлекло его внимание, а что — он сразу и не понял. Особого беспокойства Гюнтер не ощутил, просто на пляже явно происходило нечто не совсем обычное. Приподнявшись на локтях, мужчина оглядел берег — да нет, вроде всё как всегда. Странно… И тут он заметил, что море ушло.

Да, море отступило, и на сотни метров обнажилось песчаное дно, усеянное мелкими камнями. В образовавшихся лужицах плескалась рыба, и шустрые местные мальчишки уже собирали крабов и выковыривали из ила причудливой формы ракушки — туристы с большим удовольствием покупают местные сувениры. А потом инженер заметил, что горизонт вдруг почему-то зашевелился.

Горизонт — это воображаемая линия, которой полагается быть неподвижной. Эту истину образованные представители человечества к началу двадцать первого века усвоили давно и прочно. Но сейчас, в нарушение всех физических законов, горизонт приближался — и быстро — к берегу, на котором муравьями засуетились ещё ничего не понимавшие люди. И пару минут спустя турист из Германии Гюнтер Ланц, проводивший со своей girl-friend Дорис Леманн десятидневный отпуск на экзотическом острове Пхукет, осознал: на них идёт волна.

«В океане цунами незаметно. Длина волны гораздо больше её высоты, и на лайнере даже не обратят внимания на эхо подводного землетрясения — корабль плавно поднимет и так же мягко опустит, и даже коктейль не выплеснется из высокого стакана с пластмассовой трубочкой и с пришпиленной на край бокала долькой лимона. Но вот при подходе к берегу с уменьшением глубины волна вырастает, и тогда не заметить её будет уже сложно…».

Более чем неуместные в данной ситуации отвлечённые размышления о природе и свойствах цунами быстро уступили место самому настоящему первобытному страху перед слепой силой стихии. Гордящийся своей кажущейся властью над природой человек технической эры не замечает этого атавистического чувства, оставленного ему в наследство его лохматыми пещерными предками, но древний ужас живёт и ждёт только подходящего момента, чтобы напомнить о себе.

— Дори! Смотри!

Тревожные нотки в голосе Гюнтера вывели Дорис из состояния блаженной полудрёмы. Она всё поняла с первого взгляда, вскинулась, едва не опрокинув шезлонг, схватила первое, что попалось под руку — лёгкую маечку, — и судорожно прижала эту тоненькую тряпочку к груди, как будто этот клочок ткани представлял для неё величайшую ценность. Или мог спасти, словно языческий оберег…

Закричали люди. Большинство из них кинулось прочь от возвращающегося моря, но некоторые бежали параллельно береговой кромке — лишь бы бежать. Гюнтер, держа Дорис за руку, бросился к игрушечному зданию отеля. Аналитическим умом инженера-конструктора он понимал, что это несерьёзное строение будет сметено, как карточный домик — волна хоть и не достигала исполинских размеров многосотметровых водяных стен из голливудских фильмов-катастроф, однако её высота тоже впечатляла. Но Гюнтеру казалось самым важным не остаться без денег и документов — куда же они без них? Оглянувшись назад, чтобы прикинуть оставшееся в их распоряжении время, он увидел, как увенчанное бурлящим белым гребнем водяное чудище лезет на берег, глотая мечущихся людей — они исчезали в утробе монстра быстро и бесследно. И ещё инженер заметил появившуюся на вершине волны рыбачью лодку: утлая посудина какое-то время держалась среди кипящей пены, а затем соскользнула вниз, и гребень накрыл её.

В отель они не попали — сообразили, что выбраться оттуда уже не смогут. Волна с рёвом рухнула на пляж, и нарядные бунгало одно за другим беззвучно, словно в немом кино, разваливались под её натиском. А Гюнтер с Дорис бежали, задыхаясь и не обращая внимания на других бегущих, надеясь спастись от надвигающегося океана.

Волна настигла их среди узких улочек посёлка. Чудовище растеклось и стало уже не таким высоким, но своей злой силы не утратило. Вода сделалась бурой от взбаламученной грязи, она тащила за собой деревянные обломки и мусор, в который превратились хижины с устроенными в них барами и ресторанчиками. Мутный поток неумолимо и тупо вдавливался между ещё сопротивлявшихся его напору уцелевших домов, выковыривая из закутков всё, что попадалось. И среди плывущего хлама то и дело мелькали головы людей с распахнутыми в отчаянном крике ртами.

Гюнтера сбило с ног, а в следующую секунду он выпустил руку Дорис. Вероятно, девушка зацепилась за что-то под водой, и рывок был слишком сильным. Гюнтер ещё успел заметить её обезумевшие глаза и растрепавшиеся волосы, светлые волосы, забрызганные тёмной грязью, волосы, истинный цвет которых Ланц пытался определить минут двадцать назад — миллион лет назад… Он потерял Дорис из виду, а затем его ударило по голове чем-то тяжёлым, и мир разлетелся на мириады сверкающих осколков…

* * *

— Денис, как там у нас с закромами Родины? Ситуация под контролем?

Сидевший на деревянном табурете Денис с некоторым усилием, потребовавшимся ему для сохранения координации движений, нагнулся, запустил правую руку в нутро стоявшей между столом и окном объёмистой сумки и сделал успокоительный жест свободной левой ладонью: мол, всё в порядке.

— Шеф, боезапаса хватит для ведения энергичных действий в течение трёх, ну, двух суток минимум, — бодро доложил он. — Если, конечно, не подвалит ещё кто-нибудь…

Характерный перезвон, возникающий от соприкосновения потревоженных ищущей дланью стеклянных ёмкостей, подтвердил слова разведчика: порох в пороховницах имелся в достатке.

— Если кто и заявится, халявы не будет! Пусть рассчитывают на собственное зелье, или за руль — и до Лодейного Поля, в лабаз, пока глаза на дороге фиксируются. У нас тут не благотворительный фонд анонимных алкоголиков имени Спившихся Талантов, а нормальная корпоративная тусовка на природе, — веско возразил докладчику генеральный директор.

— Шеф суров, но справедлив! Поэтому предлагаю, — с этими словами Денис вытянул из сумки очередную единицу «боезапаса», — выпить за его здоровье! За чуткое руководство слов сыпать не будем — это и так всем известно! Заряжай! Игорь, за тебя!

Коллектив встретил выдвинутое предложение с воодушевлением. За шефа выпить стоило, и вовсе не в качестве подхалимажа — пятеро пировавших в деревянной избе молодых мужчин работали вместе не первый год и составляли дружную команду. А Игорь был капитаном этой команды, и капитаном достойным. Он умело лавировал среди подводных камней, в изобилии встречавшихся в бурных водах российского бизнеса, и выводил фирму из крутых передряг без серьёзных потерь и повреждений. Бездельников генеральный не терпел (работавшие в фирме женщины получали солидные зарплаты вовсе не за красивые глаза или за длинные ноги), но результаты ценил, и на заработки его сотрудники не жаловались.

Строго говоря, корпоративной тусовкой такое времяпровождение назвать можно было только с большой натяжкой. Собрались узким кругом избранных, загрузили в джип-вездеход потребный запас еды (и главное — питья!) и отправились в лес оттянуться в сугубо мужской компании — от жён-любовниц-подружек тоже иногда надо отдохнуть денёк-другой. Все эти парни во времена горбачёвской перестройки были ещё пацанами, нашедшими своё место под солнцем уже в новой России.

Они успели побывать на лучших курортах мира и на палубах роскошных круизных лайнеров, когда с удивлением обнаружили, что здесь, рядом, в нескольких часах езды от северной столицы, сохранились дивные уголки природы, почти не изменившиеся со времён Петра Первого (а то и Ивана Грозного). Это открытие ошеломило, и с той поры они предпочитали берег Свири побережью Анталии или Таиланда. Глянцевые рекламные буклеты надоедают, и загадочной русской душе хочется чего-нибудь родного-этакого, отличающегося от стандартного, а типовые отели (что в Испании, что в Египте, что на Цейлоне) — так они все на одно лицо.

И очень кстати пришлось, что у Андрея, коммерческого директора их транспортной компании, имелась бабуля, владевшая в присвирских лесах «избушкой на курьих ножках». И оная бабка ни в какую не желала покидать милое сердцу жилище. «Я помру здесь, а в город к тебе не поеду! — решительно заявила она внуку, увещевавшему её перебраться от диких мест в лоно цивилизации. — Потому как город ваш — лешачье логово: вы там друг дружку едите поедом. Лучше уж я с натуральными лешими дружбу на старости лет сведу…» (и наверно таки свела, поскольку на здоровье не жаловалась).

На бабкино счастье, Андрей оказался внуком заботливым, не забывшим старуху-отшельницу, что вынянчила его при вечно занятых родителях и заменила мальчишке и отца, и мать. Он заезжал к бабуле время от времени (иногда с очередной пассией) и подбрасывал старушке деньжат и натурального продукта. Бабка блуда не одобряла и называла неуёмного внучка шарлыганом («Четвёртый десяток разменял, а нормальной женой обзавестись не можешь!»), но всегда принимала его с нескрываемой радостью — с кем бы он ни приехал. И как-то Андрей привёз сюда Игоря.

С этого всё и началось. Избушку подлатали, привели в божеский вид (не слишком перегружая интерьер евростандартом, но снабдив минимумом необходимых удобств), и она стала местом постоянного отдыха соратников по бизнесу. Анну Никитичну (так звали бабушку Андрея) полушутя-полусерьёзно произвели в ранг директора-смотрителя, и фирма даже (уже вполне серьёзно) платила ей жалованье. Денежное довольствие не было чистой благотворительностью: в свои восемьдесят семь Никитична оставалась бойкой и шустрой старушкой, справлявшейся по хозяйству и не стеснявшейся вызвонить внука по сотовому, если для этого хозяйства требовалось что-нибудь доставить или сделать.

Лесная избушка приобрела некоторую известность, и некие хмыри даже наезжали на Никитичну, настырно уговаривая её продать дом, — для улаживания конфликтной ситуации Игорю пришлось задействовать кое-какие свои не слишком афишируемые связи. Первое время супруга Игоря подозревала своего благоверного в склонности к разврату среди ёлок, но нагрянув пару раз с внезапными проверками и не обнаружив ничего предосудительного, успокоилась: мужики просто пили в глуши, снимая накопившийся за месяцы и годы стресс.

Стол не поражал вычурностью, свойственной дорогим ресторанам, зато радовал глаз обилием простой и незатейливой еды: огурцы, картошка, купленная у егеря лесная дичь, приготовленная той же Никитичной с помощью приезжавшей из Подпорожья поварихи по вызову, солёные грибы, пироги с черникой и земляникой (тоже творенье Никитичны), рыба, выловленная в Свири самими участниками застолья и зажаренная по старинной методе с приправами из местных трав. И спиртное: никаких тебе «Хеннесси» или «Реми Марти» — исключительно русская водка, запиваемая клюквенным морсом.

Разговоры, поддерживаемые уже заплетающимися языками, не касались цен на дизельное топливо или порядков на таможне — эти темы всем обрыдли на работе. Говорили о том о сём — обо всём и ни о чём. И на этот раз заговорили вдруг о вещах глобальных — поводом послужило невероятное везение технического директора Виктора, передумавшего в прошлом году ехать на Шри-Ланку в аккурат перед декабрьским бедствием.

— Вить, ты в рубашке родился! — доказывал Денис, безуспешно пытаясь подцепить вилкой вёрткий грибок. — А то лежал бы под обломками в грязи, как муха в кетчупе! Вон, по Европе какой траур был — одних немцев там тысячи две осталось!

— Это кому какая судьба — кому от киллера, кому от триппера, — философски заметил Андрей. — Как там Воланд говорил насчёт случайного кирпича? Не падает просто так?

— Тебе-то точно второе куда опаснее! — беззлобно съязвил Денис, плюнувший на этикет и изловивший упорный гриб пальцами. — И на могиле твоей напишут…

— Слушайте, мужики, — прервал их заместитель генерального Сергей, до того момента молчаливо созерцавший в окне медленно тонущие в сгущавшейся тьме деревья, уже чуть тронутые желтизной наступавшей осени, — а ведь неспроста всё это. Смотрите: и ураганы, и прошлогодние потопы во всей Европе. И климат меняется — планету бросает то в жар, то в холод. А ещё цунами это… Сто тыщ народу — как корова языком! А вы посмотрите, что сейчас в Новом Орлеане творится — в богатейшей стране мира!

— Ты бы ещё сюда пневмонию-атипичку прицепил для полноты апокалипти… апокалипси… апопокал…

— «Об попу кал», — расшифровал лексические потуги Дениса Андрей, — это ты очень точно подметил, Демосфен ты наш нетрезвый.

— Можно п-думать, ты у нас прозрачен, аки стёклышко… Выпьем за это, а?

— Непременно. Только вот сначала мы нашу Народную Мудрость спросим — а что она обо всём этом думает?

— Это о чём это обо всём? — поднял брови «дежурный по боезапасу». — Н-не п-нял…

— О разгуле стихий, о чём же ещё, — терпеливо разъяснил Андрей, — не о вероятности же летального исхода при заражении венерическим заболеванием. Бабу-у-уля! Бабуль!

Прозвище «Народная Мудрость» приклеилось к Никитичне как-то незаметно, и надо сказать, старушка, сохранившая редкую ясность ума и логику суждений, носила его вполне заслуженно, иногда поражая достаточно образованных и неглупых по жизни молодых людей совершенно неожиданными заключениями и выводами.

— Чего вам, сынки? Грибочков али ещё чего надо?

— Нет, Анна Никитична, — покачал головой Сергей, — вопрос у нас другой. Вот вы нам скажите: почему это Землю нашу трясёт невпопад, а? Что вы об этом думаете?

— А тут и думать нечего! Гневается Господь на вас, серчает, вот эхо-то гнева его и доносится.

— Это как это так? — недоумённо переспросил Денис. — Н-не п-нял…

— А ты поднапрягись умом, авось и уразумеешь. В старинных-то книгах всё сказано-прописано. Слишком уж вы, детки, денежку любите — не к добру это, не к добру. Ну, вы спросили — я ответствовала. Думайте, сынки, думайте. И гулеваньте — ум от злата отдыхать должен, так-то! А спать надумаете — так постели вам готовы.

Сказав это, Никитична как-то остро взглянула на молодых людей и неслышно исчезла в своей «хозяйской» комнатке — словно её тут и не было.

* * *

Голубой шар, беззвучно возникший из чёрной пустоты над изломанными скалами мёртвой планеты, настолько удалённой от солнца этой системы, что оно казалось точкой чуть-чуть крупнее других звёзд, лопнул и расплескался горстью сверкающих капель. Капли прянули вниз маленьким водопадом, оборачиваясь семью миниатюрными сферами, внутри каждой из которых была заключена крошечная фигурка, очень похожая на человеческую. Сферы падали на поверхность дикой планеты, меняли форму, но не исчезали, непрерывно и бережно окутывая существ внутри них непроницаемым пологом магической защиты, отсекавшим враждебный жизни открытый космос.

«Место странное… — размышляла Предводительница боевой семёрки. — Скалы то ли оплавлены, то ли обгрызены… Грызть их тут некому — какие там формы жизни в насквозь промороженном космическим холодом мире, где даже газы перешли уже не то что в жидкое, а в твёрдое состояние. И плавить — разве что извне, внутреннего огня эта мёртвая планета лишена. Но перевести дух здесь можно…».

Эски только что вышли из тяжёлого боя. Демон — его астральная составляющая — оказался невероятно силён. Расправиться с ним одним лихим ударом не представлялось возможным, и Глава фратрии сменял боевые семёрки, давая отдохнуть своим вымотавшимся бойцам и не оставляя в покое врага.

Монстр огрызался. Как выяснилось уже в ходе боя, он владел достаточно сильной и своеобразной магией и даже обладал разумом (или, во всяком случае, очень близким его подобием). И поначалу Твари удалось нанести чувствительные потери Магам-Хранителям, никак не ожидавшим от безмозглой лярвы такой прыти. Изрыгаемый Тварью яд действовал на многих уровнях реальности одновременно и сочился сквозь материально-энергетическую и ментальную защиту. Четыре боевые семёрки, первыми взявшие след Демона и вошедшие с ним в соприкосновение, откатились из гиперпространства в трёхмерность, унося не только раненых, но и убитых.

А когда Тварь всё-таки взяли в кольцо (вернее, в сферу — хотя оба эти геометрические определения в Астрале одинаково бессмысленны), и голубые молнии начали рвать её псевдоплоть, выяснилось — Демон делится, подобно исполинских размеров амёбе или жидкому металлу. Части астрального тела Твари расплескивались, как вода под ударом молота. Мало того, эти брызги плоти Монстра просачивались в смежные измерения. Магам пришлось сменить тактику: первая волна расчленяла очередную часть астральной туши, а второй эшелон выжигал вёрткие злые капли Абсолютным Оружием, стирая следы Демона с лика Познаваемой Вселенной начисто. Потери эсков резко снизились, но без них всё-таки не обходилось — война есть война (и неважно, магическая она или нет).

— Все здесь? — позвала Предводительница. Эски сохраняли звуковую речь — рудимент далёкого прошлого и наследство предков — для ритуалов и неспешных бесед в спокойной обстановке. В бою такой способ общения неприемлем: мысль — это и средство связи, и оружие. — Энья, я тебя не слышу!

— Энья пострадала, — сообщил Тор, единственный в составе этой семёрки Янь-Маг. — Ей попало — повреждения на уровне материальной оболочки. Тонкие тела не задеты.

— Не беспокойся, я справлюсь… — отозвалась Энья, но её прерывистый мыслеголос явно свидетельствовал обратное.

— Тор и Хенэа, — коротко бросила Звёздная Валькирия, — помогите сестре!

— Принято, Предводительница.

«Вот теперь можно не беспокоится…».

— Отдыхаем. Весь наш клан выведен в третью линию.

— Принято, Предводительница.

— Эсси… — Так, это юная Леда: только она одна имеет привычку обращаться к Предводительнице по имени в самый неподходящий момент. — Что такое эта Тварь?

«Глупая девчонка… Впрочем, молодость — это единственный недостаток, который с годами непременно проходит, и это верно даже для почти бессмертных эсков».

Эскиня по имени Эсси, Предводительница боевой семёрки из фратрии Ночи прикрыла эту мысль — зачем обижать сестру. Да и вопрос не столь уж глуп — врага надо знать.

— Мыслеформа, — ответила Эсси. — Невероятных размеров лярва с очень необычными способностями. Рождена коллективным сознанием Юной Расы Носителей Разума Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Это в Привычном Мире — окраина Галактики в сфере ответственности нашего домена.

— Разве Юные в состоянии порождать такое? Она же самостоятельна, живуча и умеет пользоваться магией! Лярвы разрушаются простейшим заклятьем, а эта… — Энья тоже интересуется, значит, оснований для беспокойства за её здоровье и в самом деле нет.

— Это не простая лярва, — пояснила Предводительница. — История её происхождения туманна — я же не Синклит Мудрых. Предположительно на Третью была привнесена магия извне, а затем взращенный этой магией эгрегор мутировал и, в свою очередь, породил это чудище — Золотого Демона. А теперь этот Монстр сам управляет породившими его — змея пожирает свой собственный хвост.

Тварь — это не просто квинтэссенция зависти, жадности и злобы, это новая сущность со своей собственной целью и способами её достижения. Она опасна любым Носителям Разума, что попадутся на её пути, но в первую очередь она пожирает своих родителей — там, на Третьей. Причём пожирает так искусно, что они ничего не замечают. На уровне подростковой расы это выглядит как обычная борьба за мировое господство и за установление на планете единой общей системы, подчинённой эквиваленту принятых среди Юных Рас ценностей — деньгам.

— Значит, если сжечь эту злополучную планету, Демон просто-напросто сдохнет? — сделала вывод Хенэа. — Так, Предводительница?

— С высокой степенью вероятности — да, — подтвердила Эсси. — Они — обитатели Третьей и Тварь — взаимоподпитываются. И этот симбиоз страшен… Но разрушать планету мы не будем: Хранители Жизни никогда не пойдут на такое без крайней необходимости. И во всяком случае, не я буду принимать подобное решение, и даже не Глава фратрии — не наш уровень. Наоборот, мы сделаем всё, чтобы спасти этот несчастный Мир вместе с его населением — если, конечно, не будет перейдён предел Допустимого Зла. Вы не удивляетесь, почему до сих пор на астральную ипостась Золотого Демона не предпринята массированная атака — ведь общие контуры цели нами определены достаточно точно?

— Отдача… Эхо крика боли астрального чудовища…

— Вот именно, Тор. Тварь корчится под нашими ударами, — в гиперпространстве, которое связано с множеством Миров, — и её судороги отзываются в этих Реальностях. И сильнее всего — там, откуда выполз Демон: на Третьей планете системы Жёлтой звезды. А если попытаться уничтожить Тварь одномоментно, то последствия её предсмертной агонии непредсказуемы. Мудрые полагают, что в экстремальном варианте Мир Третьей может даже погибнуть — по каким-нибудь вроде бы естественным причинам. И поэтому мы будем действовать настойчиво, но осторожно. И будем терять своих — чтобы выжили те, на Третьей. На этом всё — отдыхать. Скоро придёт Зов, и мы опять уйдём в Астрал.

— Принято, Предводительница.

* * *

«…сегодня вновь отмечена серия очень мощных вспышек на Солнце, вызывающих магнитные бури. По сообщениям синоптиков…»

— Да заткните вы глотку этому дурацкому радио! — простонал мучавшийся с похмелья Денис. — Ну хоть бы что-нибудь душевное с утра сказали — и так тошно…

* * *

— В Привычном Мире распространение Золотого Демона приостановлено. Воины Астера без труда уничтожили несколько неуклюжих материализованных проявлений этой Сущности. Похоже, эта астральная Тварь здесь себя неуютно чувствует. Да и Сеть делает своё дело. Хэсти талантливая Магиня — умудряется совмещать несколько занятий сразу: плетёт всё новые ячейки Сети, не даёт соскучиться бравому Капитану Алых и внимательно следит за процессом эволюции эгрегоров на Третьей планете. Было бы совсем неплохо, если именно она станет Дриадой вместо Крухха, когда он… надумает удалиться на покой, так скажем.

— Зелёные эски решат этот вопрос сами — это их внутреннее дело.

— Конечно, — согласилась Глава Синклита. — Но к слову Королевы Эн-Риэнанты они прислушаются. И это слово должно быть сказано.

— Почему ты так считаешь?

— Я встречалась с Хэсти — она настойчиво просила об этой встрече. В Мире Третьей прорастает Истинная Магия, и Хэсти считает, что эти ростки надо поддержать — должны появиться новые люди, готовые понять и принять эту магию.

— Опять новые люди? — Звёздная Владычица нахмурилась. — Ей что, не дают покоя сомнительные лавры Тллеа?

— Нет, Энна. Маги-Дарители её ветви тщательно просмотрели ситуацию. Равновесие не нарушается — просыпающаяся магия этого Мира плоть от плоти его собственная. Ищущие Ответы делают только первые правильные шаги, разгребая ворох мусора, и понимают, на что способна мысль. Некоторые из них даже попытались заявить о себе — с трагическим, правда, результатом. Тем не менее, они уже кое-что умеют — на ощупь, — значит, им надо помочь. И Хэсти хочет заняться детьми — детьми любых племён Третьей, не отдавая предпочтения какому-то одному народу. Выборочный дар и новые способности — именно так когда-то начинались мы сами. Серебряные Маги, например, считают, что к появлению первых эсков причастны Древние — так что история повторяется.

Кроме того, там, на Третьей, иногда — всё чаще — воплощаются очень своеобразные Сущности. Был тут интересный случай пару лет назад — мои Мудрые до сих пор ломают над ним головы. Некое местное Инь-существо сумело докричаться до Слепых Сил, и эти Дети Хаоса ответили[66]. А само по себе проявление магического начала Мироздания на Третьей планете вполне естественно — там назревает кризис технического пути развития, усиленный обострением Противостояния. Этот Мир медленно, но верно соскальзывает к войне — и очень может быть, в ход пойдёт Меч Демонов. Во всяком случае, вероятностные предсказания этого отнюдь не исключают. И может быть, новые люди смогут помочь удержать этот Мир на краю пропасти. Это лишний шанс, Королева.

* * *

Казалось, шарик был живым. Он прыгал по поверхности стола, останавливался, менял направление движения, замирал, поворачивался — и всё это с неуловимой грацией, присущей только живому созданию. А если шариком всё-таки управляли, то, надо признать, делалось это очень умело. Правда, непонятно, как это можно управлять обыкновенным шариком для пинг-понга…

За столом на кухне, служившей одновременно и гостиной небольшого одноэтажного дома (таких в этом провинциальном захолустье большинство, цивилизация с её элитными строениями улучшенной планировки сюда ещё не добралась), сидели три человека.

Во внешности хозяина дома не было ничего особо примечательного. Ему можно было с равной долей вероятности дать и тридцать пять, и пятьдесят пять лет. Его непослушные светлые волосы лежали так, как им хотелось, напрочь игнорируя вмешательство расчёски, а лицо было лицом человека, ведущего здоровый образ жизни и не злоупотребляющего теми соблазнительно-приятными излишествами, которые могут быть предложены современным обществом тотального потребления платёжеспособному индивидууму. И одет он был так, как одевается человек, равнодушный к веяниям моды и к существующим условностям — в рубашку с короткими рукавами и в выцветшие джинсы. Судя по всему, визит гостей был для него важным событием, но многолетняя привычка хозяина дома ставить во главу угла удобство и утилитарность всё равно взяла верх, и он не стал облачаться во что-то солидное, более соответствующее протоколу официально-деловых встреч.

Самым интересным в облике этого человека было именно его лицо — открытое, с чистыми и ясными глазами, как будто хозяин дома никогда и не встречался с мелкими и крупными гадостями огромного и сложного мира начала двадцать первого века от Рождества Христова. И улыбка — так могут улыбаться только дети, верящие в волшебные сказки и не набившие ещё на своём коротком жизненном пути болезненных шишек и ссадин. Соседи называли его Чудаком; и это имя-прозвище как нельзя лучше подходило владельцу домика на окраине, за которой кончался асфальт и начинался лес.

Двое других людей разительно отличались от хозяина дома — они выглядели столь же неуместными в скромным интерьере кухни, как неуместными выглядят роскошная машина на раскисшей грунтовой дороге в деревне или бриллиантовое колье на девчонке-подростке в застиранной футболке.

Внешний вид одного из гостей свидетельствовал о его принадлежности к той касте, которая причисляет себя к хозяевам жизни. И этим свидетельством был вовсе не дорогой костюм, сидевший на Большом Боссе с непринуждённым изяществом, словно вторая кожа, а неуловимые штрихи его облика, буквально кричавшие: «Господин — это я!». Нет, наглость отнюдь не сквозила в чертах Большого Босса — приёмы на высшем уровне и великосветские рауты придали его натуре необходимый внешний лоск, — однако одного взгляда на его холёное жёсткое лицо с холодными глазами стального цвета было достаточно, чтобы вспомнить строчку из досье знаменитого предпринимателя Генри Моргана: «Умён, жесток, беспринципен». Все движения Большого Босса, сидевшего прямо напротив Чудака, были мягкими и неторопливыми, и этим он напоминал хищника, выжидающего удобного момента для броска.

Второй гость — а он действительно казался вторым на фоне Большого Босса, однако вторым, который со временем надеется стать первым, — сидел чуть сбоку от шефа, как и положено референту. Встречу эту организовал именно он, и он же надеялся извлечь из этой встречи максимум для себя выгоды. Помощник Большого Босса старался, очень старался, но без излишней угодливости — Второй Человек знал себе цену и был готов стребовать эту цену с кого угодно и любыми способами. Одет он был также строго по-деловому — костюм, ослепительно белая рубашка, галстук, — но с соблюдением всех мелочей, подчёркивающих неукоснительное следование неписаной табели о рангах. Например, материал пиджака или запонки Второго Человека ни в коем случае не должны были быть дороже, чем у Большого Босса, и в то же время цена этих атрибутов статуса не должна была быть ниже некоего установленного для Вторых Людей уровня.

В общем, компания эта была очень странная: ну что может быть общего у воротил большого бизнеса с анахоретом с внешностью свободного художника из заштатного городка, скорее даже посёлка?

А шарик всё продолжал свой танец, выделывая замысловатые пируэты на столе и над ним.

— Ну и что вы этим хотите сказать? — Большой Босс нарушил наконец затянувшееся молчание, с известным интересом продолжая наблюдать за маленькой белой сферой. — Пока я не вижу ничего, что выходило бы за рамки ловкого фокуса. Не уверен, что это стоит хотя бы того бензина, который мы сожгли по пути сюда, не говоря уже о потери времени.

Чудак улыбнулся, а шарик мягко опустился на пластик крышки стола и замер, чуть покачиваясь.

— Дело в том, — произнёс он с улыбкой, — что я умею творить чудеса, то есть делать то, что считается лежащим вне пределов человеческих возможностей. Шарик — это так, гимнастика мысли, а мои способности гораздо шире.

Если Большой Босс и был удивлён, то никак этого не выказал. Второй Человек явно намеревался что-то вставить, но передумал — молчать зачастую гораздо полезнее.

— Конечно, я рискую быть принятым за шарлатана или, хуже того, за сумасшедшего, — невозмутимо продолжал хозяин дома, — но мне хотелось бы, коль скоро вы ко мне всё-таки приехали, быть выслушанным до конца. Вы об этом не пожалеете…

С этими словами Чудак поднялся, подошёл к электрическому щитку в дальнем углу кухни, открыл дверцу и щёлкнул выключателем — урчавший холодильник поперхнулся и затих. После этого Чудак закрыл щиток и перевёл взгляд на разлапистую трёхламповую люстру, висевшую над столом. И под его взглядом все лампы — одна за другой — послушно загорелись, а потом так же послушно погасли.

— А чтобы уменьшить ваши сомнения, я сделаю так. — Он дотянулся до одного из плафонов, вывернул лампу и положил стеклянный пузырь на стол. — Смотрите.

Нить накала засветилась, стала ярче, и вот уже лежавшая на столе лампочка горела, как ни в чём не бывало — как и положено подключенному к сети электротехническому изделию.

— Жалко пластик — расплавится, — сказал Чудак и выключил горевшую непонятно как лампу. — Я не буду демонстрировать вам телекинез и кое-что ещё, могу только сказать, что я готов предъявить свои способности любой экспертизе — лишь бы ко мне отнеслись серьёзно и непредвзято. У меня уже есть негативный, скажем так, опыт общения с общепризнанными научными авторитетами… А пока — не пора ли нам перекусить? Изысков не обещаю, но…

На столе медленно возникли, сгустились из ничего, обрели форму и плоть три тарелки, на каждой из которых аппетитно дымилось по куриной ножке с поджаристой корочкой в обрамлении риса и свежих овощей. Процесс материализации занял около минуты, в конце которой Чудак поморщился и вытер со лба капельки пота.

— Это всё-таки не так просто, — сказал он извиняющимся тоном, — но, как видите, вполне возможно. Ешьте, это вкусно, и неотличимо от настоящего. Впрочем, это и есть настоящее, только полученное иным способом, без помощи плиты или микроволновки.

Гости приняли приглашение к трапезе с известной осторожностью, но уже через пару минут попробовавший непонятно откуда появившееся блюдо Большой Босс посмотрел на Чудака гораздо более внимательно. Этот человек умел делать выводы и принимать решения — иначе он вряд ли стал бы Большим Боссом.

— Предположим, что вы действительно можете творить чудеса, — веско произнёс он, — хотя, естественно, требуется тщательнейшая проверка. Но остаётся ещё целый ряд вопросов: границы ваших возможностей, сферы их применения и так далее. И два самых главных вопроса: как вы это делаете и зачем вам мы? Опускаю вопрос о нашей выгоде — это само собой разумеется.

— Как делаю? Как бы вам объяснить покороче и попонятнее, я ведь понимаю, что ваше время дорого стоит… Я очень много занимался пограничными областями человеческих знаний, теми, которые лежат на стыке науки и мистики. Это отняло у меня лет шестьдесят, — при слове «шестьдесят» оба гостя недоумённо воззрились на Чудака, но он этого словно не заметил, — не меньше, но мне удалось много достичь. Полагаю, что у меня есть и природный дар — талант, сродни таланту художника или мыслителя.

Я старался выделить рациональное зерно из вороха мусора, — заметно было, что Чудак постепенно воодушевляется, — и, кажется, мне это удалось. Прежде всего надо было понять — правильно понять! — суть окружающего нас мира и принципы взаимодействия его категорий: материи, пространства, энергии, времени, и, конечно, мысли — разума, причём не только человеческого. Не буду утомлять вас подробностями философских воззрений, скажу только, что мысль и в самом деле материальна, более того, она способна инициировать — в прямом смысле слова — любые процессы: химические, физические и иные-прочие.

— Вы сказали «шестьдесят лет», — не выдержал референт, — так сколько же вам…

— Я очень хорошо помню времена англо-бурской войны, — ответил Чудак, и лицо его вновь осветилось всё той же простодушно-детской улыбкой. — Дело в том, что вся эта… — он провёл ладонью своей левой руки по кисти правой, — …биоорганика может регенерировать, если её хорошенько попросить, точнее, заставить. Это уже к вопросу о выгоде — как вам перспектива весьма продолжительной молодости, а? Бессмертия не обещаю — вряд ли это у меня получится, но лет сто пятьдесят — да ещё каких лет! — реально. А как я это делаю…

Возьмём процесс создания человеком чего угодно. Сначала замысел рождается у него вот тут, — Чудак коснулся собственного лба своими тонкими и чуткими, как у музыканта, пальцами, — а уже потом при помощи орудий труда становится осязаемой вещью, чем-то таким, что можно потрогать, и чем можно воспользоваться. Иногда требуется ещё некое промежуточное звено — набросок, чертёж, модель, — а под осязаемой вещью я подразумеваю не только предметы, но и продукты интеллекта: скажем, научную теорию или произведение искусства. А инструмент — это необходимый на данном этапе развития человеческого разума посредник между мыслью и результатом творчества. Вы бизнесмены, и прекрасно знаете, что посредников лучше не иметь, правда? Ведь это гораздо выгоднее!

Когда мы с вами что-то обдумываем, — продолжал хозяин дома, — то нашим сознанием рождается мыслеформа — мысленная модель того, что мы хотели бы видеть в реальности. Но наши мыслеформы — твари хиленькие, и самостоятельно они существовать не могут — за редким исключением. Их ещё нужно воплотить в жизни — кстати, эта лексическая форма очень точно отображает суть процесса творения. Вот я и подумал: а если… Над этим я работал много лет, используя методики совершенствования сознания, описанные в древних трактатах самых разных народов. И мне повезло — у меня оказались соответствующие способности, их только надо было пробудить и развить. Вот так — в общих чертах, конечно же…

— Для любого производственного процесса, — эмоций в голосе Большого Босса было не больше, чем у телефонного автоответчика, словно речь шла всего лишь о запуске новой поточной линии; и непонятно было, верит он Чудаку или нет, — кроме идеи-концепции и оборудования, нужны сырьё и энергия. С этим как?

— Профессионала видно сразу… — усмехнулся Чудак. — Да, вы совершенно правы: эти составляющие необходимы. Сырьё — это окружающая нас материя, существующая в разнообразных формах. Формы эти изменяются под воздействием объективных законов Мироздания, без вмешательства человеческого разума — стихийно.

Но стихиями можно научиться управлять — научился же человек плыть под парусами не строго по воле ветра, а именно туда, куда ему, человеку, нужно. А энергия — она везде. Что происходит в двигателе вашего автомобиля? Химическая энергия топлива превращается в тепловую при реакции окисления кислородом углеводородных соединений; механическая энергия, полученная в результате теплового расширения газообразной материи, через трансмиссию поступает на колёса — вы едете. А энергия, совершив работу и переместив вашу машину, никуда не исчезает: она просто меняет форму своего существования и рассеивается.

Это как с водяной мельницей: вода стекла вниз, и теперь её надо зачерпнуть, подать наверх, и она будет работать снова. Вот я и черпаю из этого океана вселенской энергии — когда угодно и сколько угодно. И океан этот поистине неисчерпаем — всё зависит только от моих сил, от того, насколько тяжёлое ведро с водой я смогу поднять. Этой энергией я наполняю творимые мною мыслеформы, и они облекаются плотью.

Правда, надо ещё чётко представлять себе, что именно ты хочешь сотворить, какими заранее заданными свойствами будет обладать сотворённый тобой объект или явление — очень чётко представлять. Точно скопировать что-нибудь малознакомое не так-то просто — поэтому-то я и предупредил, что побаловать вас деликатесами мне будет несколько затруднительно… Впрочем, эта проблема неразрешимой не является: просто в каждой области должен будет работать специалист, знающий суть и свойства вещей, которые он будет творить, вот и всё.

— А разрушать вы тоже можете?

На это раз Чудак посмотрел на Большого Босса уже без улыбки.

— Я знал, что вы зададите мне этот вопрос. Разрушение, или разупорядочивание, — это то же творение, только со знаком минус. Да, я могу и это. — Стоявшая на столе тарелка начала таять, и через несколько секунд исчезла совсем. — А можно и эффектнее…

Огненный столб в метр высотой, без следа испаривший тарелку перед Вторым Человеком, заставил того невольно отпрянуть — жар вспышки был очень ощутимым.

— Можно разрушить и не только мною созданные предметы, просто мне не очень хочется выбивать стёкла — вставляй потом снова — или ломать ни в чём не повинные деревья… Вам, помнится, хотелось узнать о пределах моих сил — в первую очередь, вероятно, разрушительных? Вашу машину, — Чудак бросил взгляд в окно, за которым был виден джип, припаркованный перед домом, — я могу превратить в металлолом или даже, попотев, и вовсе развоплотить, а вот возьмись я за многоэтажный дом или попытайся зажечь-погасить свет в целом городе… Тут и надорваться недолго — для масштабных процессов творения-разрушения нужны совместные усилия. Вот здесь-то мы и подходим к вашему вопросу: «А зачем мне вы?».

Я уверен, что имеющиеся у меня способности не уникальны, наверняка есть и другие люди, способные творить чудеса, — только они сами об этом ещё не знают. И наверняка есть гораздо более талантливые, чем я. Научить играть на каком-то музыкальном инструменте можно почти любого, но подлинный талант — в любой сфере человеческой деятельности — это явление редкое. А таких людей надо искать, и мне одному с этим не справиться. Нужна организация, финансирование, наконец… А вы — вы в любом случае внакладе не останетесь. Мировая слава отцов человека нового типа — разве этого мало? Да вас запросто могут причислить к лику святых — ещё при жизни!

— А разве вы сами не умеете делать деньги — в прямом смысле этого слова? — Второй Человек снова нарушил обет молчания. Вероятно, впечатлений он получил достаточно, а может, просто брал на себя ответственность за глупые вопросы, на которые сам Большой Босс права не имеет — это прерогатива его помощника.

— А зачем мне деньги? Это искусственный инструмент, условность, атрибут нашей экономической системы. Всё мне потребное я могу получить и так. И потом, если речь идёт о банкнотах, то могут возникнуть определённые трудности с неотличимостью от оригиналов — номера серий, степени защиты и так далее. Я ведь не представляю себе во всех деталях процесс печатания бумажных купюр, поэтому могу и ошибиться.

— Допустим, я вам верю, верю в эту изложенную вами околонаучную теорию, — медленно процедил Большой Босс, сделав ударение на «допустим». — А вам-то что от всей этой затеи с поиском людей, наделённых колдовскими способностями? Насколько я сумел понять, вы самый счастливый человек на Земле — ведь практически любое ваше желание может быть реализовано. Это ли не счастье — разве не так? Вы уникальны, так зачем же вам выращивать себе конкурентов?

— Не знаю, поймёте ли вы меня… Не всё в нашей жизни меряется мерками деловых взаимоотношений, поверьте. Я просто хочу, чтобы люди стали счастливее, чем сейчас. Вы только представьте себе, сколько самых болезненных проблем человечества может быть решено, если люди — пусть даже часть из них — смогут стать такими, как я! Энергетический кризис, социальное неравенство, конфликты из-за нехватки ресурсов — перечислять можно долго. Я с вами откровенен — других целей у меня не было, и нет.

— Скажите, а мы, — снова встрял Второй Человек, — мы сможем… это, как бы сказать, колдовать? После соответствующего обучения? Я имею в виду нас двоих…

Чудак некоторое время внимательно смотрел на гостей — им показалось даже, что они попали под очень мощную рентгеновскую установку.

— Вы — нет, — произнёс он наконец сурово, но с оттенком жалости. — Поздно. Работать надо с детьми, которые ещё не задавлены стереотипами общества и сохранили свежесть восприятия. Только среди них можно будет отыскать настоящие жемчужины.

— Золотой век человечества… — задумчиво сказал Большой Босс, и непонятно было, серьёзно он это говорит или иронизирует. — И вы верите во всё это? Верите, что люди, истребляющие друг друга и вырывающие друг у друга кусок из глотки, станут ангелами, а не сожгут сами себя с помощью пробуждённой с вашей помощью возможности творить чудеса — в том числе и разрушительные?

— Верю, — твёрдо сказал Чудак. — У тех, кто настолько примитивен, просто-напросто ничего не получится. Существует достаточно совершенный механизм самозащиты, — сейчас не важно, объективный он или субъективный, — который охраняет Вселенную от подобных шалостей глупых детей.

— Хорошо, — неожиданно произнёс Большой Босс и встал из-за стола. Он умел чётко вычленять информативную составляющую из общего потока сведений — без этого человеку его уровня никак. — Вы меня заинтересовали. Полагаю, что в ближайшее время мы с вами встретимся снова — для подробного обсуждения деталей. Берегите себя, хотя, — добавил он со странной интонацией, — ваша магия, наверно, дарует вам неуязвимость от несчастных случаев?

— Ну что вы, — ответил ему Чудак, обезоруживающе улыбаясь своей замечательной детской улыбкой, — я не сверхсущество, я обычный человек. Ну разве что умею творить чудеса…

Гости направились к двери, но хозяин дома остановил их.

— Подождите! Одну минуточку… Возьмите это.

На столе, рядом с так и лежавшими там белым шариком и вывинченной из люстры лампой, возник дивный цветок — великолепная роза с нежными лепестками.

— Подарите жене. Роза настоящая, — и тонкий аромат подтвердил слова Чудака. — Она, конечно, завянет со временем, как и любой цветок, но довезти её вы довезёте. Вашей жене понравится… До свиданья!

— Прощайте! — сказал Большой Босс и шагнул за порог.

* * *

— И как вам моя находка? Кажется, мы не зря потратили время? — спросил сидевший за рулём Второй Человек, когда джип выбрался с просёлка и резво побежал по асфальту шоссе.

Шеф на заднем сидении молчал. Референт поднял глаза, взглянул в зеркальце, и его хорошее настроение как ветром сдуло. Глаза Большого Босса напоминали глаза разозлённой ящерицы, а Второй Человек хорошо знал, что может случиться, когда его шеф так смотрит.

— Сто лет молодости… Даровая энергия и хлеб с маслом для всех… Только вот кто будет решать, кому дать, а кому и не дать такую благодать? Ты же слышал, что сказал этот социалист-утопист — мы с тобой на волшебников не тянем! Зачем нам новый мир, в котором мы уже не сможем быть первыми? И он думает, что я за свои же деньги сам буду рыть себе яму? А вот … ему в …! — грязно выругался Большой Босс, разом позабыв все свои бережно взлелеянные утончённые манеры, и резким движением швырнул в темноту за приоткрытым окном машины лежавший рядом с ним на сидении цветок, подаренный человеком, который умел творить чудеса.

* * *

Маленький сонный городок был потрясён — такого здесь никогда не случалось. Ночью в его же собственном доме застрелили Чудака. Действовали, судя по всему, профессионалы — каждая из двенадцати ран на теле жертвы была смертельной. О высоком профессионализме киллеров свидетельствовал и тот факт, что никаких следов следствие не обнаружило. И ещё, похоже, ночные убийцы боялись Чудака: как только хозяин — труп лежал на пороге — открыл дверь, они сразу же буквально изрешетили его — чтобы наверняка. А это было уже и вовсе непонятно — Чудак по праву слыл самым безобидным человеком во всей округе, и никто не мог сказать о нём худого слова.

Врагов у покойного не было, наоборот, его все любили — особенно дети. Родители не возражали, когда их чада часами пропадали в доме на окраине посёлка — им почему-то было даже как-то спокойнее за своих отпрысков. Правда, потом ребятишки иногда рассказывали какие-то сказки о фокусах, которые им показывал хозяин дома, но пусть уж лучше дети сочиняют сказки, чем смотрят телевизор или занимаются чем-нибудь сомнительным.

Возможных мотивов этого очень странного убийства установить также не удалось. Опрос жителей городка не дал ровным счётом ничего, никаких зацепок — вот разве что упоминание о навороченном джипе, стоявшем у дома Чудака за пару дней до убийства. Такие машины появлялись в захолустье крайне редко, и любопытные мальчишки обратили внимание на этого пришельца из другого мира.

Молодой и энергичный инспектор, расследовавший преступление и горящий желанием отличиться и заявить о себе как о подающем большие надежды криминалисте, затратил уйму времени и сил на розыск джипа. Ему удалось найти эту машину, и даже выяснить, кому она принадлежит. Но когда инспектор, преисполненный энтузиазма, доложил о результатах своему непосредственному начальству, то вместо похвалы получил ушат холодной воды.

Начальник внимательно перелистал кропотливо собранное досье, и брови его чуть дрогнули, когда он наткнулся на фамилию владельца автомобиля. Помедлив, умудрённый зубр уголовного розыска выдвинул ящик письменного стола и спрятал туда принесённую инспектором папку. Потом начальник поднял глаза и посмотрел на инспектора, стоявшего перед ним с видом охотничьей собаки, взявшей след и рвущейся с поводка.

— Я считаю, — произнёс он бесцветным голосом, — что дело следует закрыть. Почему, спросите вы? Отвечу. Подрастёте — поймёте, молодой человек.

* * *

— Я всё-таки не совсем понимаю, — Второй Человек нервным движением поправил идеально завязанный галстук, — почему вы прибегли к столь радикальным мерам. Я полагал, что на невероятных способностях этого большого ребёнка можно было заработать хорошие деньги. Дэвид Копперфильд и прочие ему в подмётки…

— Заработать деньги?! Да ты хоть понимаешь, с чем мы столкнулись? Что будет с нашим упорядоченным цивилизованным обществом, если каждый обладающий талантом, как выразился этот верящий в сказки мечтатель, сможет творить — в буквальном смысле слова — всё, что ему вздумается?! Ты представляешь себе экономические и социальные последствия этого явления, получи оно хотя бы некоторое распространение? Нет? Значит, так… — Большой Босс бросил цепкий взгляд на циферблат огромных старинных часов на стене. — Через полчаса ты подготовишь мне детальный доклад на эту тему. И если ты не сможешь этого сделать — или если твои соображения и выводы не покажутся мне достаточно обоснованными и убедительными, — то подыскивай себе новую работу: мне — нам — твои услуги больше не понадобятся.

Глава двадцать вторая. Накануне

Второй Человек возвращался домой в смятённых чувствах. Он даже едва не попал в аварию, машинально пытаясь проехать перекрёсток на красный свет — невозможная вещь для такого исполнительного аккуратиста. И подходя к дому, он не обратил никакого внимания на надрывный лай собаки из-за забора соседнего коттеджа, что было ещё более странным. Дело в том, что Второй Человек с детства боялся собак — до нелогичного леденящего ужаса. Он даже обращался по поводу этой своей фобии к психоаналитикам, но вразумительного ответа так и не получил. Откуда было знать этим специалистам, что в Нидерландах шестнадцатого века Второго Человека — то есть служку, притащившего к отцу-инквизитору молоденькую девчонку по имени Марта, — загрызла жуткая псина, выскочившая непонятно откуда…

Ужинать он не стал, и его жена сразу поняла — случилось что-то серьёзное. На её острожные вопросы супруг отвечал раздражённо, а то и вовсе отмалчивался, и тогда она решила сменить тему — хотя бы для того, чтобы отвлечь его от мрачных дум.

— Ты знаешь, дорогой, наша малышка меня сегодня просто потрясла, — сказала она, присев на диван рядом с мужем, тупо уставившимся в экран телевизора.

— А что такое? — Расчёт оказался верен: Второй Человек-отец был искренне привязан к своей маленькой дочке, просто за делами у него никогда не хватало для неё времени.

— А вот посмотри, — с этими словами жена протянула ему пластмассовую фигурку Барби. — Девочка умудрилась сломать куклу — и откуда такая сила в её крохотных пальчиках!

— Ну и что? — Вторым Человеком вновь овладело раздражение. — Купи другую! У тебя что, денег нет на детские игрушки? Кажется, я зарабатываю достаточно для того, чтобы…

— Не в этом дело, — мягко остановила его женщина. — При этом наша кроха порезала себе палец — и глубоко, до кости. Нет, нет, не беспокойся, — тут же добавила она, заметив тень испуга в глазах мужа, — ничего страшного не случилось. Я тоже была в ужасе, хотела даже вызвать «скорую», а когда прибежала к нашей маленькой с ватой, йодом и пластырем, то…

— То что?

— Кровь уже не шла — девочка сидела на ковре и сосредоточенно смотрела на ранку. А через час ранка и вовсе затянулась — просто чудо какое-то!

— Дети-индиго… — пробормотал Второй Человек, вставая с дивана. — Честно говоря, я думал, что всё это россказни досужих писак… Хотя после некоторых событий я склонен им верить… Пойдём-ка!

Супруги прошли в детскую, где их трёхлетняя дочь увлечённо строила на полу какое-то причудливое сооружение из кубиков.

— Ну, маленькая хозяйка, — ласково сказал Второй Человек, опускаясь перед ребёнком на корточки, — что тут у нас?

— Замок, — очень серьёзно ответила девочка, — в котором будет жить волшебник.

— Волшебник? А вот мама говорит, что ты у нас тоже волшебница! Покажи-ка мне свой пальчик — не болит? — Он осторожно коснулся послушно протянутой к нему маленькой детской ладошки.

У основания указательного пальца правой руки на нежной розоватой кожице виднелся еле заметный тонкий белый шрам — если не знать, что он здесь должен быть, его и вовсе было не разглядеть.

— Не болит, — всё так же серьёзно произнесла девочка — совсем по-взрослому. — Мама зря плакала.

«Какие у неё глаза… — подумал Второй Человек, всматриваясь в личико дочери. — У неё же взгляд взрослой — и мудрой! — женщины. Как там говорил этот бедняга — только среди детей можно найти настоящие жемчужины… Вот так так…».

…Он не знал, что глазами этого ребёнка на него смотрит сейчас та, что некогда была верховной друидессой племени кельтов, обитавших в северной Англии в период римского владычества. Воистину во многом знании много печали…

И тут заверещал сотовый телефон.

— Да, — ответил Второй Человек, поднявшись и взяв трубку. — Я вас слушаю.

Примерно с минуту он внимательно слушал, а потом спокойно произнёс.

— Да нет, ничего менять не надо. Я согласен с вашим решением — завтра я оформлю увольнение. Вы были абсолютно правы, — и нажал отбой.

— Что ты… — начала было жена, но Второй Человек обнял её за плечи и улыбнулся (а она и забыла уже, что он может так улыбаться!).

— Ничего. Всё нормально. Просто мы теперь всё время будем вместе.

— Но как же мы будем жить? — растеряно спросила она.

— А как мы жили до того, как я начал работать в корпорации? Так и будем!

— Но…

— Никаких «но»! — решительно перебил её супруг. — Мне надоело уходить, когда наша дочь ещё спит, и возвращаться, когда она уже спит. Или тебе очень нравится спать одной, когда я постоянно в разъездах по делам фирмы?

«Не надо быть первым или вторым человеком, — думал он, глядя на ребёнка, — надо быть просто Человеком. Может быть, растить вот таких детей, как моя дочь, — это и есть самое главное. Наверное, Чудак всё-таки был прав… А что до последствий — у меня хватило ума не лезть в наиболее грязные секреты нашей корпорации, да и кое-какие меры безопасности — в виде информации, которая станет доступной, если со мной или с моими близкими что-нибудь случится, — я принял заранее. Босс умён — он не будет рисковать без крайней нужды…».

…Душа Второго Человека сделала шаг по длинной дороге, ведущей вверх. Всего один шаг — но очень важный. А вот зачем снова пришла в этот Мир Женщина-Без-Возраста — это уже другой вопрос.

* * *

— Опасно, — покачала головой Эн-Риэнанта, — очень опасно. Новое и старое слишком часто бывают непримиримы — ты сама, Мудрая, прекрасно это знаешь.

— Опасно, — согласилась Селиана. — Но Хэсти, в отличие от Тллеа, думает не о себе — она думает о людях. Значит, вероятность выброса нежелательного находится в допустимых пределах. И чем больше будет у неё сил, тем меньше будет эта вероятность. Вот поэтому мне и хотелось бы, чтобы она стала Дриадой. Хэсти подошла к вопросу очень основательно — помимо «новых людей», она озаботилась подготовкой резервного варианта.

— Что за вариант?

— Дарительница обратила внимание на обитателей океана на Третьей планете. Если человечество уничтожит само себя — а этого исключать нельзя, — эстафету примут морские жители. И обо всём этом она подробно мне рассказала — никакой самодеятельности здесь и в помине нет.

— Да, в широте мышления нашей Хэсти не откажешь, — задумчиво проговорила Эн-Риэнанта. — Хорошо, я подумаю. Но твои Мудрые — и ты сама, Селиана! — должны неусыпно наблюдать за волшбой Зелёной Матери. Хватит с нас… экспериментов.

* * *

Морская волна с шипением раскатилась по берегу и отхлынула, оставив на влажном песке небольшого бурого краба. Краб чуть подождал, потом растопырил клешни и резво побежал, время от времени останавливаясь и осматриваясь. Наткнувшись на выброшенную прибоем крохотную рыбку, он приподнялся на ножках, алчно поводя глазами-бусинами, и вцепился в добычу. Однако трапеза оказалась весьма скудной — споро с ней покончив, краб пополз дальше и… уткнулся в босую человеческую ногу.

Светловолосая женщина в лёгкой зеленоватой накидке, стоявшая с закрытыми глазами у самой кромки прибоя, досадливо поморщилась, ощутив шершавое прикосновение к своей ступне. Когда подготавливается тончайшее чародейство, любая мешающая мелочь может вызвать раздражение. «Сбил, — подумала она. — Как некстати! И я сама тоже хороша — забыла об элементарной защите! Здесь ведь хватает всякой живности, и далеко не вся она такая же безобидная…»

Краб, внезапно подброшенный неведомой силой, взлетел высоко вверх, бестолково шевеля всеми конечностями, описал в воздухе пологую дугу и шлепнулся в воду шагах в пятидесяти от берега. Женщина — эскиня — открыла глаза.

— Послушай, тебе что, нечем больше заняться? — сердито сказала она.

Ответом был лёгкий смешок, раздавшийся непонятно где — вокруг, насколько хватало глаз, не было ни единой живой души, только высокие пальмы покачивали своими широкими листьями, казавшимися глянцевыми в потоках льющегося с неба яркого солнечного света.

— А если бы я лезла тебе под руку, когда ты собрался швыряться Цепными Молниями, что тогда? — спросила эскиня пустоту. — Тебе бы это понравилось?

— А если бы это был не краб, а морская змея или ядовитая медуза? — ответил мужской голос. — Здесь такие водятся! К тому же мне не нравится, что по твоим ножкам бегают всякие малосимпатичные существа этого Мира, — насмешливо добавил незримый некто, — как я потом буду прикасаться к ним губами? Тебе что, трудно было повесить защитную вуаль?

— Не лезь не в своё дело! — отрезала Инь-Ворожея, поправив прядь волос, упавшую ей на лицо под порывом ветра. — То, чем я занимаюсь, должно очень естественно и незаметно вписаться в местный фон, поэтому любые дополнительные заклятья нежелательны. Да что я тебе объясняю, как Ученику-первогодку! Сказано тебе не мешай — значит, не мешай!

Зелёная эскиня по имени Хэсти чуть-чуть лукавила — какой Магине понравиться, когда её уличают (пусть даже друг-приятель) в магической небрежности? С другой стороны, ей было приятно, что Капитан Алых Воителей беспокоится за неё — Инь-Ворожея явственно видела это за его шутливым тоном.

— Не сердись, — примирительно произнёс Астер, по-прежнему оставаясь невидимым, — точнее, его здесь и не было, он наблюдал за подругой издалека. — Просто я…

«…просто для меня это важнее. Свору тех уродов, которых выплюнул Золотой Демон в Привычный Мир, мы перебили без труда, а если появятся новые — Ведущие моих синтагм знают, что с ними делать», — легко прочитала Хэсти невысказанную вслух мысль сурового воина Ордена.

— Не беспокойся, Алый, — улыбнулась эскиня. — Реальной опасности тут нет. Хочешь наблюдать — наблюдай, но только, пожалуйста, не вмешивайся. Это всё очень серьёзно, Астер, — очень. И я не одна — на соседних островах Черенки моей ветви замыкают на себя волшбу своих листьев, а я буду строить конус заклятья, сплетая его из их чар. Так что…

— Договорились, — тут же отозвался алый эск и послушно умолк, а Зелёная Магиня-Дарительница снова закрыла глаза.

…Дельфины, резвившиеся в тёплых водах Мексиканского залива и Карибского моря — десятки, сотни дельфинов — насторожились. Их что-то обеспокоило — хотя нет, назвать это смутное чувство беспокойством было бы не совсем верно. Умные морские звери услышали Зов — тихий, неясный, но влекущий и требующий плыть, плыть, плыть, напрягая мышцы, к небольшому острову, окольцованному белой пеной прибоя. И они устремились на этот Зов живыми торпедами, заскользили под водой быстрыми тенями. Дети Моря взлетали над волнами, грациозно выгибая свои сильные тела, и падали обратно, поднимая сверкающие брызги. Дельфины не боялись — они чувствовали, что неведомый Зов не несёт в себе угрозы.

Шуршащая пена омывала ступни Зелёной Матери, но Хэсти этого не замечала. Эскиня уже отрешилась от всего окружавшего её — от солёного дыхания океана, от палящего зноя тропического солнца, от ощущения тверди под ногами. Мир Третьей планеты стал для неё фоном, холстом, на который она аккуратно накладывала мазок за мазком. И из этих мазков должна была сложиться картина — картина Пробуждения Разума.

…Ты протягиваешь вперёд руки — ладонями вниз, — и с твоих пальцев струится мягкий и тёплый зелёный свет, свет, окрашенный цветом Жизни. Изумрудная дымка растекается, струится над волнами, ложится на воду тончайшей плёнкой. И плёнку эту то и дело пробивают навылет выпрыгивающие из воды тёмные силуэты — Дети Моря услышали твой Зов и пришли.

…Ты тянешь, тянешь на себя тугие колдовские нити, которые разматывают неподалёку от тебя восемь десятков таких же, как ты могущественных Сущностей. Ты плетёшь из этих нитей ткань, чародейную шаль — под ней начнёт прорастать осознающий себя Разум. Он, этот Разум, прорастёт не сразу и не вдруг — зелёная магия неспешна, — но это случится. Творится Великая Волшба…

…Ты сделала своё дело, Зелёная Мать, твои силы живыми каплями истекли в этот Мир. Трансмутация запущена, и всего через несколько поколений — ничтожнейший отрезок Всемогущего Времени — звери станут разумными существами. Они поймут, что многое могут сделать, и будут это делать. Дремлющий Разум проснётся и начнёт долгий-долгий Путь Восхождения. Ты свершила Предназначенное, Зелёная Мать, Дарительница Жизни, оплодотворяющая Сущее, и теперь можешь уйти с лёгким сердцем…

Уйти? Нет! Уходить нельзя, это только начало! Детей Моря надо осторожно и бережно вести дальше, помогая им в их первых робких шагах. У них нет рук, значит, им надо дать то, что поможет обитателям глубин обойтись без инструментов — магию. Хотя бы телекинез — для начала. И у них, у Детей Моря, нет тех тысячелетий, которые были у людей этого Мира — Злое Семя вызревает и очень скоро здесь может распуститься ядовитый чёрный цветок, внешне похожий на тот, который рождает вынутый из ножен Меч Демонов. А Детям Моря надо пережить огненную бурю… Нет, уходить нельзя. К тому же… Тот, кто наблюдает за тобой и беспокоится за тебя — ему будет плохо, если ты уйдёшь. Нет, уходить нельзя.

Хэсти внезапно почувствовала, что ей не хватает сил. Ладони стали вдруг тяжёлыми, словно придавленные сверху каменной плитой. Да, этого она и опасалась. Одна ветвь — это слишком мало. Если бы она могла соединить силы всей кроны! Но Друид Крухх не стал её слушать… Нет, он не запретил Опоре попробовать — ведь Синклит Мудрых Пяти Доменов не возражал, — но и не помог. Крухх слишком хорошо запомнил, чем закончился Эксперимент Тллеа, и не захотел брать на себя ответственность. Эски не лишены всех без исключения слабостей, которыми когда-то были наделены их предки-люди…

Магиня стиснула зубы. Ещё чуть-чуть! Толчок к Трансмутации вроде получился, но ей хотелось большего: добавить в абрис рождающегося у дельфинов Разума магические штрихи — хотя бы тонкие. А дальше — дальше будет уже легче.

Эскиня чувствовала, что балансирует на опасной грани. Самым разумным было бы немедленно прервать волшбу — лучшее враг хорошего — и удовольствоваться достигнутым. «Ещё чуть-чуть, — подумала она, — чуть-чуть — и остановлюсь».

Боль обрушилась на неё смерчем, водопадом, горной лавиной. Инь-Ворожея беззвучно закричала, борясь с этой болью и ощущая, как рвутся от неподъёмной тяжести все связи её Тонких Тел. Она оплывала, таяла восковой свечкой, брошенной в огонь. «Конец, — сверкнуло в её сознании. — Прости меня, Алый…».

Сильные руки подхватили распадающееся тело Зелёной Матери, горячий поток Силы омыл её, и Хэсти увидела сквозь колышущуюся дымку накатывающегося на неё полного забвения встревоженные глаза Астера.

— Держись, любимая, — мысленно шептал Капитан, когда их окутал магический кокон, и они слепящей молнией взмыли в небо. Если бы кто-нибудь из обитателей Третьей планеты увидел эту молнию, он очень бы удивился: как это так — молния ударила не с неба в землю, а наоборот? И почему молния такого странного цвета — алого?

— Держись, любимая, — шептал Алый, когда они прошили Барьер Миров и нырнули в серое нечто гиперпространства.

— Держись, любимая, — прошептал он, когда сверкающий калейдоскоп перехода через Миры оборвался, и Хэсти почувствовала, что лежит на тёплых и мягких звериных шкурах. Кожи её лица коснулось тепло пламени костра, ноздрей — запах жарившегося на огне мяса. «Алые Маги любят придавать своим стоянкам внешний вид лагерей воинов-варваров или замков средневековых рыцарей… Ну совсем как дети, — умиротворённо подумала Зелёная Магиня и мысленно улыбнулась, уходя в спасительный освежающий сон. — Ничего, я ещё вернусь на Третью и всё доделаю — ждите меня, Дети Моря…».

…А сотни дельфинов резвились в тёплых водах Центральной Атлантики, с изумлением прислушиваясь к появившимся у них новым ощущениям — сама способность анализировать эти ощущения была для дельфинов чем-то новым и совершенно неожиданным.

* * *

— Насчёт Противостояния в Мире Третьей — тебе не кажется, что здесь замешан кто-то из Высших Рас? — и Королева пытливо посмотрела на Главу Синклита.

— Там ещё прячется Чёрный, — ответила та, — последний. Влиять, конечно, может, но не настолько. Других же Разрушителей поблизости не замечено. Алые разгромили Башню, и с тех пор в Галактике тихо — пока тихо. Грольф уничтожил Разрушителей-диверсантов, проникших на корабли галактиан, а сами Технодети, судя по сообщениям наших Наблюдателей, настоящее Внедрение на Третью планету откладывают. У них в ближайшее время дело может дойти до серьёзного внутреннего конфликта между Признавшими Необъективное и Технократами-Правящими, так что магическое влияние эмиссаров-эсков на мнения членов Совета осталось незамеченным — галактианам кажется, что это они сами приняли очень логичное решение. А кому ещё может быть дело до этой крохотной планетки?

— Мне кажется, — с расстановкой проговорила Эн-Риэнанта, — что мы с тобой рановато успокоились в отношении Серебряных.

— Познающие? — удивилась Селиана.

— Да, моя мудрая Наставница. Я тут кое-что заметила — следы волшбы, характерной для Всеведущих. Отринувшие Суетное ждут Волну — ты помнишь, о чём нас просил Аббат на Консилиуме? Им нужен Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды для включения его в своё Великое Слияние! Тебе не хуже меня известна неразборчивость серебряных эсков в средствах достижения поставленной цели, а настырности и терпения у Адептов Конечного Знания поболее, чем у кого бы то ни было.

Они активизировали свой старинный эгрегор на Третьей и вдохнули в него новые силы — заметь, Противостояние имеет и религиозную окраску! Вероятно, Серебряных Магов вполне устраивает сценарий гибели этого Юного Мира в термоядерной войне. Бестелесных, оставшихся после такой бойни, тоже ведь можно включить в Волну — причём не спрашивая на это ничьего соизволения! Ведь судьба пустого Мира уже не беспокоит Хранителей — как правило, — и Серебряные прекрасно об этом знают.

— Как ты догадалась?

Вместо ответа Звёздная Королева шевельнула бровью. Вещун на её шее издал тихий звон, от него потекла голубая дымка, уплотнилась и образовала между парившими в пустоте эскинями светящуюся прозрачную полусферу.

— Я очень тщательно слежу за этим Миром, Селиана, — у меня с ним слишком много связано. Или ты считаешь, — усмехнулась эскиня, — что я всегда и во всём полагаюсь только на Главу Синклита Мудрых и разучилась плести даже простенькие заклинания сама? Мы с тобой, Наставница, — сказала Эн-Риэнанта, наблюдая, как творение её магии обретает плоть, — оценили расстановку сил вокруг Мира Третьей планеты. А я не пожалела времени и посмотрела повнимательнее, что же происходит в самом этом Мире — внутри. А потом сопоставила внутренние и внешние вектора сил и интересов. И выявились некоторые связи.

«Значит, Энна запомнила мои слова о людях этого Мира и о степени их влияния на собственную судьбу» — подумала Верховная Мудрая и ничуть не удивилась, услышав ответ Эн-Риэнанты — Звёздная Королева и Глава Синклита читали мысли друг друга так же легко, как слышали звуковую речь, даже если эти мысли и не принимали форму мыслеразговора.

— Да, я запомнила твои слова. А ситуация на планете следующая, — и внутри голубой полусферы начали возникать причудливые фигурки — дочь Таэоны любила такую форму наглядной магии.

Первой появилась многорукая тварь, сидящая на задних лапах. Кожа чудища отливала золотым блеском, маленькие красные глазки были хитрыми и одновременно жестокими, а зубы могли вызвать острый приступ зависти у любого дракона.

— Его логово — Страна-между-Океанами, — прокомментировала появление демона Эн-Риэнанта, — которую теперь можно уже назвать Первой Страной этого Мира. Абсолютным владыкой планеты демон пока не стал, однако упорно к этому стремится.

— Ты посмотри на его зубки, — заметила Селиана, рассматривая золотистую фигурку, — такое ощущение, что демон унаследовал кое-какие черты дракона, которому сам и свернул голову.

— Не без этого, — согласилась Королева и продолжила. — Основной противник демона — на востоке. — Внутри призрачной сферы возник дымчатый силуэт джинна. — И обрати внимание на его цвет — серебристый! Это они, Селиана, наши поклонники Слияния! И ход событий на Третьей это подтверждает — там обостряются конфликты на религиозной почве.

— Что я могу сказать, — признала Магиня-Мудрая, — вмешательство традиционное и вполне допустимое по всем Законам Познаваемой Вселенной. Религиозные верования — дело тонкое. Серебряные всегда действуют чрезвычайно осторожно… Мне иногда даже кажется, что они единственные из всех Высших, кто абсолютно не подвержен эмоциям — никаким! Хотя это, конечно, не совсем так.

— Так это или нет, — Королева слегка пожала плечами, — сейчас это уже не суть важно. Маги-Всеведущие действовали в рамках своего Предназначения, и формальных поводов для карательных мер по отношению к ним нет ни у нас, ни у Алых Воителей.

Тем временем на сцене появились новые персонажи — правда, явно уступавшие по размерам джинну и особенно демону. Среди них Эн-Риэнанта выделила деловитую умную обезьяну, устроившуюся в юго-восточной части самого большого материка Третьей планеты, и воина в кольчуге и шлеме, с мечом в руке.

— Значит ли эта форма, — задала вопрос Глава Синклита, показывая на воина, — что в стране, которые мы привыкли называть Захваченной, — а этот воитель похоже, обосновался именно там, — проявляется тяга к старинной власти меча?

— Этот образ изменчив, — объяснила Звёздная Владычица, — и выглядит по-разному. В прошлый раз, например, когда я творила эту модель, он предстал в виде старца с посохом, облачённого в длинную темную хламиду, а потом вдруг принял вид толстого купца. Эта страна на перепутье, к тому же её тянут в разные стороны. Особенно усердствует золотой демон — для него это самый лакомый кусочек Мира Третьей, и потому он старается изо всех сил. Одно время мне даже казалось, что купец — это окончательно и бесповоротно, но нет — воин время от времени проявляется. А старец — это тоже дело чар серебряных эсков: церковь в Захваченной набирает силу и влияние.

Остальные участники игры не столь значимы, — продолжала она, — даже змея и крыса. Все они, так или иначе, примыкают к двум главным соперникам, причём кое-кто умудряется служить обоим сразу. В открытом бою джинн явно уступает демону — тот вооружён до зубов, — зато джинн усиленно плодится и рассеивает свои детей по многим странам этого Мира. Так он вполне сможет через пару стандартных лет вытеснить демона естественным путём, и демон, похоже, это понимает. К тому же джинн наловчился пользоваться самым сильным оружием этого Мира — не говоря о Мече Демонов — деньгами. У него их немало набралось…

Словно в ответ на её слова, серебристая фигурка подняла голову, хитро прищурилась, и пересыпала из ладони в ладонь горсть золотых монет.

— Видишь? — снова усмехнулась Эн-Риэнанта. — Сообразительный… Вот поэтому-то демон, коль скоро он начнёт проигрывать по всем статьям, и может пустить в ход Меч Демонов. У джинна такого Меча пока нет, однако он очень не прочь им обзавестись.

— Картина более-менее ясная, — подытожила Селиана, — хотя в ней много неизвестных. Самое главное — намерения демона. Он как-то подозрительно притих, хотя я не думаю, что его жрецы отказались от своей идеи сравняться с нами, эсками.

— Очень многое зависит от народа Захваченной страны, — задумчиво сказала Звёздная Королева, — очень многое. Он может качнуть весы в любую сторону, а может и просто лечь пылью под ноги победителя — хоть демона, хоть джинна, хоть ещё кого-нибудь. Ситуация на Третьей многослойная, и будущее этого Мира многовариантно и туманно. И ты совершенно права, Мудрая, — всё сейчас в огромной степени зависит от самих обитателей Третьей планеты: от человечества. Бывают периоды, когда Юная Раса почти полностью держит свою судьбу в собственных руках — хотя Хранители Жизни никогда не останутся всего лишь сторонними наблюдателями.

* * *

Мессир был крайне раздражён. Саммит правителей оставил у него пренеприятный осадок, и неудивительно — Цель ещё только на горизонте (обычное место расположения всех мечтаний, слишком часто оборачивающихся несбыточными химерами), а среди соратников вовсю уже идёт грызня: делят грядущую власть, хотя она сейчас не более чем шкура неубитого дикого зверя, служащего символом одной непредсказуемой страны на востоке.

Да, мессир был не в духе, а в таких случаях на него прекрасно действовали беседы с его преданным — так, по крайней мере, считал он сам, — хайерлингом, который многим был обязан мессиру в прошлом, и на которого последний очень рассчитывал в будущем.

Через три минуты после того, как мессир услышал по коммуникатору короткое «Есть!» от своего помощника, хайерлинг уже стоял перед ним — как всегда спокойный, собранный и готовый ко всему: хоть к рейду в дебри какой-нибудь дикой страны, хоть к спецоперации в самом центре Европы. Настроение мессира тут же начало заметно улучшаться, а когда они перешли к обсуждению ситуации на планете, оно окончательно пришло в норму. Мессир видел в этом хайерлинге в какой-то мере отражение самого себя — только куда более молодое и очень энергичное отражение, — но прежде всего — незаменимого помощника, прекрасно понимающего цели и задачи и разделяющего убеждения мессира.

— Процесс развивается в желаемом направлении. Один из самых лакомых кусочков — Россия — успешно втягивается в структуру нашей модели, — бодро доложил хайерлинг.

— У неофитов всегда так много рвения… — процедил мессир, брезгливо-иронично дёрнув уголком губ. — Они так торопятся получить всё и сразу…

— Да, мессир. Кроме того, они зачастую ещё не обладают приобретённым негативным опытом и видят только положительные стороны всего происходящего, — заметил хайерлинг, — особенно по сравнению с тем, что у них было в недавнем прошлом. Правда, чисто инстинктивно они иногда шарахаются, но в целом…

— Не только инстинктивно. Второй президент России, в отличие от первого, хитёр, скрытен и малопредсказуем — типичный выкормыш спецслужб! С первым было проще… А этот укрепляет армию — ведь русское ядерное оружие, несмотря на все предпринимавшиеся попытки, так и не удалось поставить под международный — то есть под наш — контроль. И внутри страны он…

— …начинает вновь уповать на меч?

— Да, тенденция налицо. Многие финансовые воротилы, уже вкусившие реальной власти, которую дают деньги, почувствовали эту тенденцию на собственной шкуре. Кроме того, он модифицирует на свой манер нашу такую удобную демократическую модель, внося в неё самодельные жёсткие элементы. Конечно, вряд ли дело дойдёт до публичных казней с конфискацией имущества — времена незабвенного дядюшки Джо или этого, как его там, царя Петра Грозного…

— Ивана Грозного, мессир, — осторожно поправил его хайерлинг.

— А, не принципиально, — пренебрежительно скривился тот. — Те времена ушли! Люди купились на сладкое слово «свобода» — причём купились в самом прямом смысле слова. Да и изъять собственность у выбранных к жертвоприношению «кровопийц народа» в условиях нынешней совершенной экономической системы не так-то просто. Никто ведь не хранит теперь золото мёртвым грузом по сундукам на радость мамелюкам с ятаганами, то есть головорезам из правительственных силовых структур, которые могут придти и выгрести закрома подчистую.

Деньги работают — они перетекают со счёта на счёт, повинуясь лёгкому щелчку компьютерной мышки; и никто — кроме недоумков — уже не таскает чемоданы с банкнотами через границы. Да и сами границы при глобализации экономики стали прозрачными — для денег в первую очередь. Так что махать мечом бесполезно — богатырский удар упадёт в пустоту. Хотя, конечно, меч никак не желает признать своё поражение в битве с золотом. Рим продолжает сопротивляться натиску Карфагена.

— Скорее не Рим, мессир, а новые варвары…

— Не такие они и новые — очень даже старые. Впрочем, к этому важному вопросу мы вернёмся чуть позже, а сейчас давайте по порядку. Хотя минутку… Будете что-нибудь?

Хайерлинг сдержанно кивнул, и мессир произнёс в пустоту:

— Стэрди, как обычно — и мне, и моему гостю.

— Сию минуту, — отозвался мелодичный женский голос.

Часть стены бесшумно распахнулась, и молодая женщина в униформе с внешностью фотомодели и глазами профессионального убийцы поставила на стол перед собеседниками две чашечки с дымящимся ароматным кофе, небольшую бутылочку с минеральной водой и два высоких стакана, один из которых был пуст, а второй — предназначенный хайерлингу — до половины наполнен янтарной жидкостью.

— Ставка на юнцов? — спросил мессир, пригубив кофе.

— Работает, мессир, — ответил хайерлинг, провожая взглядом секретаршу-любовницу-телохранительницу (ему было хорошо известно, что эта бесстрастная красотка опасна, как кобра, и исполняет при мессире очень многие обязанности), пока стена за её спиной снова не сомкнулась. — За двадцать лет выросло новое поколение, ценностные ориентиры которого нас вполне устраивают. Они фетишизируют деньги и смеются над теми, кто что-то бормочет о былом величии и об утраченных идеалах. Дети не играют в космонавтов — им куда ближе имидж криминального авторитета. Это поколение наше — оно приняло наш образ жизни. Реклама, шоу-бизнес, обострение эгоизма в отношениях между людьми, приоритет успеха в жизни, связываемый в первую очередь с богатством, — в общем, всё по нашему образу и подобию. Мы выиграли «холодную войну» при помощи нашего секретного оружия, — денег — и теперь при помощи апробированной зомбирующей машины мы вырастили из детей побеждённых новообращённых, свято верящих в Нашего Бога.

— Не слишком ли радужной видится вам сложившаяся ситуация? Переоценка степени нашего успеха может дорого стоить!

— Я осторожен в оценках, мессир, поверьте. Мы предельно внимательно отслеживаем любые… э-э-э… отклонения, скажем так, и избегаем беспочвенного оптимизма. Кое-что нас ещё не вполне устраивает — но ведь и внутри уже подчинённой нам части этого мира имеют место некоторые нежелательные настроения, разве не так?

— Антиглобалисты — это не слишком серьёзно. Они похожи на пугало, но достаточно умная птица всё равно будет продолжать клевать всё, что ей придётся по вкусу!

— Не только, мессир. Варвары…

— Позже, я сказал! Давайте сначала закончим наш обзор, а варвары — это тема особая.

— Да, мессир. Как я уже сказал, эту страну — не полностью, конечно, но почти, — уже можно считать нашей. Они как дикие обезьяны, — хайерлинг криво усмехнулся, — смотрят на других обезьян, жующих бананы в благоустроенных клетках, и истекают слюной от желания получить такой же банан. Они не будут забивать себе головы ненужными сомнениями — тот факт, что Россия втянута в нашу орбиту, подтверждается и отношением к ней наших врагов, которые… Простите, я снова…

— Понимаю обуревающие вас чувства, — мессир тоже попытался изобразить на своём пергаментном лице снисходительную улыбку, — вам не терпится поговорить о врагах. Успеем, поверьте. Что с распространением «белой смерти» в этой стране?

— Потрясающе! — хайерлинг поднял свой бокал и сделал глоток. — Стопроцентное повторение успеха, ранее уже достигнутого нами в нашем секторе мира. Я не перестаю восхищаться гениальностью вашего замысла — искусственный отбор, уничтожение излишка наименее ценного населения без всякого сопротивления со стороны уничтожаемых, достижение глобального контроля над духовной сферой и, плюс ко всему, фантастические прибыли! Да, это самое эффективное химическое оружие!

— И практически неподдающееся уничтожению! — мессир поднял указательный палец. — Любые попытки государств обуздать стихию «белой смерти» обречены на провал — что мы и наблюдаем. Наркотики известны человечеству с незапамятных времён, но только мы сумели создать систему и заставить её служить нашей Цели. Однако есть ещё одна стихия, которую пока не удаётся смирить даже нам… И здесь кроется потенциальная опасность, с которой мы не можем не считаться.

— Да, всё достигнутое нами на поприще борьбы с индивидуальной половой любовью, связанной с огромным и крайне нерациональным расходом нужной нам ментальной энергии на эмоции, нельзя считать решающим успехом. Да, институт пресловутого законного брака подвергся коррозии — молодежи нравится удовлетворять свои сексуальные потребности, при этом не возлагая на себя какой-то определённой ответственности по отношению друг к другу. Свобода! Простота и доступность интимных отношений срывает флёр таинственности с этого самого древнего сакрального акта, и это хорошо — ведь развенчанное божество теряет силу! Не стоит акцентироваться на мелочах — не один партнёр (партнёрша), так другой, третий, пятый, десятый… В конце концов, какая разница? Не отвлекайтесь от главного — от служения богу, нашему Богу, Золотому Богу! К сожалению, далеко не всегда эротическая стихия поддаётся рационалистическому контролю, и это достаточно печально. Но ведь ещё никому и никогда не удавалось…

— Неуспехи других, — назидательно изрёк мессир, — это ещё не повод расписываться в собственном бессилии!

— Да, мессир, конечно, — поспешил согласиться хайерлинг. — Кое-чего мы добились в распространении однополой любви — её уже считают неотъемлемым правом свободной личности, и даже считают возможными однополые браки — несмотря на всю абсурдность совмещения слов «однополый» и «брак». А что? Чисто физиологическое удовольствие друг от друга «супруги» получают — а чего ещё этим примитивным надо! Явление признано, однако не настолько, чтобы всерьёз потеснить сексуальных ортодоксов. Однополые браки смогут конкурировать с традиционными, если клонирование людей станет реальностью. Вот тогда…

— Клонирование — проект «Печать», — как вам хорошо известно, является предметом нашего самого пристального внимания. Удобная штука — ведь нам понадобится какое-то количество человекоподобных созданий второго сорта для… разных целей, — веско произнёс мессир и добавил. — Потом, когда Цель будет достигнута. Впрочем, об этом вы осведомлены.

«Сказать ему, — размышлял он, — что сокращение население любыми терапевтическими методами, включая снижение престижности материнства, входит в задачу? Что „золотого миллиарда“ будет вполне достаточно для реализации Программы, и потому от излишков населения надо избавляться во избежание ненужных эксцессов? Не стоит — этот человек умён, многое знает, и ещё о многом догадывается… Например, о том, что бэби-бум среди арабов и азиатов поставил нас перед лицом серьёзнейшей проблемы, которую, похоже, придётся решать уже хирургически…».

— Итак, резюмируйте, — мессир прервал свои размышления и отодвинул в сторону пустую чашку.

— Былые враги повержены, — с готовностью начал хайерлинг, поставив на стол опустевший бокал. — Экономические рычаги управления всем миром в наших руках. Наша структурная общественная модель, туманно и очень целомудренно названная «странами с рыночной экономикой» или «цивилизованным миром», — зачем пугать людей зловещими «измами»! — стала самой распространённой и наиболее привлекательной для большинства населения планеты. Реальной-то альтернативы не просматривается…

— Для большинства, — уточнил мессир, — но не для всех!

— Да, мессир, далеко не для всех, — кивнул хайерлинг. — И я бы поостерёгся делать опрометчивые заявления о достижении полного контроля над мыслями и чувствами людей, несмотря на явный прогресс в коммерциализации литературы и искусства и разработку определённого рациона скармливаемой людям так называемой пищи духовной. А без такого контроля тотальная перенастройка эгрегоров на единственную нужную нам волну невозможна.

— Контролировать духовное — это задача поистине титаническая, куда более сложная, нежели любая другая. Такова двойственность: тончайшая материя духа призвана быть инструментом для осуществления Трансмутации, но именно такой инструмент очень трудно удержать в руке — он всё время так и норовит выскользнуть. Навязывание стереотипов и примитивизация «потребителей культуры» отработано, но всё это иногда похоже на ловлю ртути, имеющую способность проскальзывать меж пальцев. Обязательно найдётся чересчур самостоятельная капелька, норовящая покатиться по своей дорожке!

— Пусть себе катится, мессир, — хайерлинг позволил себе улыбнуться. — Широкую читающую, слушающую и внимающую аудиторию получает только та продукция, которая устраивает нас, мессир. А самостоятельно найти что-то отличное от общего стандарта — процесс трудоёмкий: слишком много информации, разобраться в которой не так-то просто. Времени на всё не хватает — какая удобная формула!

— Однако Ищущие Ответы не успокаиваются, — задумчиво произнёс мессир, — как их ни прикармливай. И наконец, Противостояние. Очередное Противостояние… Или всё-таки последнее?

— Последним, — голос хайерлинга приобрёл металлический оттенок, — оно очень даже может стать. Восток упорно не приемлет нашу систему ценностей и наш образ жизни — этому эгрегору всё наше глубоко чуждо. Терроризм — это ведь только вершина айсберга, а корни противоречий кроются гораздо глубже. И у них есть своя цель…

— Попытка воссоздания всемирного халифата в новых условиях — это анахронизм!

— Согласен. И тем не менее, у змеи есть зубы, и она уже их показала.

— Первая страна обладает подавляющим военным превосходством над бесчисленными ордами потомков погонщиков верблюдов! При современном оружии численность войск противника отнюдь не является решающим фактором.

— У варваров имеются свои преимущества. Прежде всего — вера, которой нет у нас. Из наших послушных налогоплательщиков получаются плохие солдаты, привыкшие воевать с комфортом и не стремящиеся к славе доблестно павших на поле боя.

— Эта фанатичная вера, как вы помните, не помогла Саддаму.

— Это так, — согласился хайерлинг, — но посмотрите, что там творится сейчас? Тупик! Война в горячих песках может стать бесконечной! И они интуитивно чувствуют и отторгают всё привнесённое нами — мишенью атак избраны даже безобидные «Макдональдсы» и порнокинотеатры. А для современного оружия инфраструктура созданной нами системы очень уязвима — война меняет своё лицо.

— Попытка переориентировать варваров на другого главного противника?

— Небезуспешна — это доказали события августа и сентября две тысячи четвёртого года. Пусть они выплёскивают свою разрушительную энергию в России, свято веря, что всё дело в клочке гористой земли.

— Положим, их вожди достаточно умны, чтобы поверить в эту чушь. В свою очередь, они могут попытаться перехитрить нас и усыпить нашу бдительность, просто имитировав усиление активности в подсказываемом им направлении. Ведь и взрывы двух пассажирских самолётов, и кровавый набег на школу — при всём эмоциональном эффекте этих актов — никчёмны с военной точки зрения. Так войны не выигрывают!

— Вы правы, мессир, — как всегда. Наш враг аморфен, и в этом тоже его преимущество — куда прикажете швырять водородные боеголовки? А перед ним такой широкий выбор целей для удара — одна мишень заманчивее другой! И по последним данным, «Аль-Кайда» уже располагает атомными зарядами, а людей, готовых умереть с восторгом, у них и так в избытке. А что если варвары готовят массированный удар с применением самых опасных средств? Вот это и будет началом Третьей Мировой — реальным началом, которое до сих пор только репетировалось. Вспомните «великого кормчего»: «Пусть погибнут девять человек из десяти, зато остальные, сокрушив империалистического дракона, будут жить счастливо!».

— Вы не дословно процитировали Мао, но смысл передан верно. Обострение налицо, а что касается портативных атомных бомб, закреплённых на поясах шахидов, то вероятность такого сценария существует. Атомное взрывное устройство — а с принципом его действия знаком каждый школьник — собрать несложно, были бы комплектующие. И тех, кто готов хладнокровно расстреливать детей и согласен стать живой бомбой, со счетов никак нельзя сбрасывать. Но вот я о чём подумал: в наличии здравого ума нашим врагам не откажешь — неужели они всерьёз считают, что термоядерную войну можно выиграть?

— Человечество столько пугали «ядерной зимой», — хайерлинг пожал плечами, — и прочими ужасами, связанными с атомным оружием, что оно уже перестало бояться — привыкло. В Хиросиме-то люди живут, как ни в чём не бывало! Вот и появляется мысль — а так ли страшен этот чёрт? Авось и пронесёт…

— Тогда вот что — а нельзя ли использовать нынешнее обострение ситуации в наших интересах? Пусть непримиримые и сомневающиеся перестреляют друг друга — это будет хорошим подспорьем для «белой смерти»!

— Боюсь, что если в воздух поднимутся межконтинентальные ракеты, то отсидеться в сторонке — в условиях ядерного конфликта — не удастся. Этот Мир тесноват, мессир. Однако вы снова правы — над этим вариантом следует поразмыслить…

«Сказать ему, что нам может быть даже на руку грандиозный теракт? — снова задумался мессир. — Что если война начнётся тогда, когда мы будем к ней готовы, — в том числе и выстроим достаточное количество тайных убежищ, подобных этому, и перенесём в них всё самое ценное, — то в этом случае мы сможем одним махом решить все наши проблемы? Нет, не стоит — он всё-таки хайерлинг, хотя и ценнейший, а я — я мессир. Всему своё время».

Отпустив хайерлинга, мессир — мистер Арчибальд Эссенс — размышлял ещё некоторое время, сконцентрировав внимание на своём перстне — такая концентрация, как давно заметил мессир, очень помогала процессу мышления. На перстне была выгравирована гексаграмма — Знак Демона, как полушутя называл её Эссенс. Он и не подозревал, насколько он близок к истине.

А хайерлинг — Джейк Блад, — пружинистой походкой пройдя по длинному коридору, остановился перед стальными дверями, замыкавшими шахту лифта. В ожидании прибытия кабины, которая должна была поднять его на поверхность, он скосил глаза на свой перстень и хищно усмехнулся.

«Старик, конечно, дьявольски умён, — подумал Блад, — но вот насчёт меня он искренне заблуждается, полагая, что вечная вторая роль — это предел моих мечтаний. Впрочем, пока наши с ним интересы совпадают, а там — там будет видно. Всему своё время».

На перстне Джейка была выгравирована пентаграмма — Знак Дракона.

* * *

Голубая полусфера — магическая сцена, отображавшая расстановку сил и события, происходящие на Третьей планете системы Жёлтой звезды, — растаяла лёгкой дымкой, и Эн-Риэнанта посмотрела на Селиану.

— А теперь вернёмся к нашему Поиску. Так что же такое важное ты хотела сообщить? Вы ведь нашли кое-что, — точнее, кое-кого, — не так ли?

— Похоже, Энна, ты сама прекрасно осведомлена обо всём.

— Не скрою, кое о чём я уже знаю — не зря я творила себе Вещун, — Королева коснулась пальцами маленького голубого шарика амулета. — Например, о том, что Разыскиваемые сейчас воплощены в Мире Третьей, — я видела след. Однако мне хотелось бы услышать твоё слово, Селиана Мудрая.

— Да, мы нашли Предполагаемых, — подтвердила Глава Синклита. — Но их две пары — как минимум.

— Даже так? — лицо дочери Таэоны оставалось бесстрастным, однако аура дрогнула.

— Да, Королева. Две пары: одна совсем юная, другая в зрелом возрасте. Предупреждая твой вопрос — Ленты Перевоплощений я смотрела у обеих этих пар. И выяснилась небывалое — их реинкарнации скручены и переплетены. Картины Истинной Памяти у них иногда просто дублируют друг друга. Какая из этих пар первична, а какая вторична — точно не определить.

— Как такое могло случиться?

— Помнишь историю Эйви-Найдёныша? Мы забрали жрицу Танит, будучи уверены, что имеем дело с воплощённой Таэоной. А оказалось — отражение. Законы Тонкого Мира, Королева. Никто не знает их доподлинно!

— А если забрать обе эти пары, — предложила Эн-Риэнанта, — и разобраться спокойно уже здесь, в Ключевом Мире? Что может быть проще? Селиана, мы ищем Первую Королеву и Соправителя Коувилла уже триста пятьдесят лет! Мы несколько раз находили их, и вновь теряли! И теперь, когда они нашли друг друга и поняли — или хотя бы начинают понимать, — кто же они такие есть на самом деле… Я не хочу повторения этой истории, становящейся почти бесконечной! — ледяная броня привычной бесстрастности сверхсущества, ведавшего судьбами множества Миров, хрустнула и пошла трещинами. — Не хочу опять потерять их, ты понимаешь? Я хочу, чтобы мои родители были на моей свадьбе в воплощённом состоянии, Хаос побери эту коварную планету! — и пальцы голубой эскини яростно стиснули амулет.

Могущественная Звёздная Королева сейчас ничем не напоминала сверхсущество Высшей Магической Расы, и Селиана то единственно правильное, что и надо было сделать, — успокаивающе-материнским жестом погладила свою былую воспитанницу по голове.

— Не горячись, моя маленькая Энна, — мягко сказала она. — Я очень хорошо понимаю тебя, девочка: Гард молчит, находясь у самой Грани Между, один на один с самой страшной астральной Тварью из всех, что выползали на Дороги Миров за последние несколько веков, а тут ещё нудная старая тётка Селиана упорно не хочет выполнить одно из твоих самых заветных желаний, ссылаясь на какие-то там Законы Мироздания! Но это действительно так, Королева, — неоправданное изъятие Сущностей такого Уровня Восхождения, как Натэна и Эндар, из Юного Мира, куда они попали по Закону Кармического Воздаяния, чревато тяжелейшими последствиями для этого Мира — вплоть до его гибели. Ты Хранительница Жизни, Эн-Риэнанта, — надо ли тебе напоминать об этом? Мы можем забрать и любую из этих пар, и даже обе, — и пусть тогда весь Синклит займётся их разделением! — но только если они чем-то проявят себя. Тогда это будет означать, что оборот Колеса Сансары в Мире Третьей планеты системы Жёлтой звезды для них закончен.

Звёздная Владычица и Королева Объединения Пяти Доменов ничего не ответила. Она подняла лицо к чёрному небу, и несколько мгновений всматривалась в серебристый узор созвездий. Повинуясь её чарам, на фоне бархатной тьмы появился укрупнившийся голубой шар — Эн-Риэнанта сотворила фантомную копию Третьей. Шар вращался медленно и совсем рядом — казалось, до него можно дотронуться рукой. Обе Магини некоторое время молча наблюдали за неспешным вращением голубого шара, а потом Энна тихо сказала:

— Но ведь если там, — она показала глазами на светящуюся фантом-копию, — случится катастрофа, они погибнут. Они прервут своё очередное воплощение, и всё начнётся сначала.

— Обещаю тебе, дочь Таэоны, — так же негромко ответила Селиана, — я сделаю всё, что в моих силах. Голубые Маги-Хранители не всемогущи, но кое-что нам всё-таки подвластно!

* * *

Несколько лет спустя, год 20…

…Потрёпанный Демон растёкся в гиперпространстве, стараясь держаться как можно ближе к Грани Между. Такая близость была далеко небезопасной для Твари, однако другого выхода у Монстра не оставалось — стоило ему хоть чуть-чуть отдалиться от зыбкого предела, разделяющего живых и ушедших, как настырные охотники тут же — и очень ловко — отсекали ему те щупальца, которые Демон запустил в Тонкий Мир. А Монстр прекрасно понимал, что будет, когда лопнет последнее щупальце — ведь в Астрале, не говоря уже о Привычном Мире, шансов у Твари уже не было, несмотря на всю её невероятную живучесть. И ещё — Демон был голоден, хотя астральные Твари не испытывают голода в обычном смысле этого слова. Монстр хотел Душ Носителей Разума — без этой пищи чудовище просто не могло существовать.

…Профессор Чойс облегчённо вздохнул. «Теперь мне есть что показать господину Эссенсу, — думал он, наблюдая через толстое бронированное стекло, как трое солдат-клонов решетят из пулемётов мишени. — А то он прозрачно намекнул мне в прошлый раз — мол, не саботирую ли я проект? — и напомнил о судьбе незабвенного Джошуа Райта…».

…Мудрые Селианы насторожились: слишком многое указывало на то, что в Мире Третьей предельно обострилось глобальное Противостояние, чреватое Третьей Мировой войной. Войной, которая могла оказаться куда более страшной по своему характеру и последствиям, чем все предыдущее войны этого Мира, вместе взятые. Однако Голубые Маги не придали особого значения экспериментам по созданию големов — в такие игры играют многие взрослеющие Юной Расы. Основная цель этих экспериментов осталась непонятой Звёздными Владычицами — последний из проникших на Третью планету чёрных эсков понял её раньше и приложил все силы, чтобы отвести глаза Эйви и её Валькириям.

…В результате успешно проведённой операции подразделения российского спецназа была перехвачена и уничтожена прекрасно подготовленная и великолепно экипированная группа террористов, рвавшихся к ядерной бомбе, которую они намеревались привести в действие немедленно. Правда, так и не удалось установить точно, кто именно стоял за этой группой — были основания полагать, что не только «враги свободного мира».

Ни командир спецназовцев, ни его бойцы не знали, конечно, что пока шла перестрелка, над полем боя голубые молнии разорвали в клочья Разрушителя, опекавшего террористов, — Амазонки клана Спасённых вышли на него по следу применённой им магии. Но даже они не знали, что Чёрный Маг пошёл на откровенное самоубийство, до конца отвлекая внимание Хранителей от проекта «Печать», вошедшего в завершающую стадию.

…Средствами ПВО Германии был сбит боевой самолёт без опознавательных знаков. Анализ курса уничтоженной воздушной цели показал, что вероятным объектом атаки была выбрана одна из атомных электростанций в Европе. Но ни радары слежения, ни спутники на околоземных орбитах, ни даже эски не обратили внимания на самый обычный рейсовый «боинг», пересекавший Атлантику. На авиалайнер со спящей на его борту смертью…

Эпилог

Откровение четвёртое

Ждущие

На широте Петербурга зимой вообще темнеет быстро — а уж в декабре, под Новый Год, и подавно. Огромный город надевает вечернее платье цвета ночи, усыпанное голубыми алмазами искрящихся снежинок. Заботы уходят в тень — пусть не навсегда, пусть всего лишь на одну ночь, но уходят. Завтра всё начнётся сначала, опять завертится хоровод повседневности, втягивающий в себя мириады Разумных этого Мира, но сегодня зовёт Несбывшееся. Немногим дано вырваться из объятий обыденности, но в эту ночь шанс есть у всех.

В этот вечер тоже хватает хлопот, но окраска у этих хлопот иная. Готовится снедь, запасается веселящее питьё, украшаются жилища. Приоткрываются сердца, и находится в них место для мечты: всё будет хорошо, лучше, чем оно есть. Человек живёт надеждой, и пока надежда остаётся, всегда найдётся место Чуду.

В этот вечер не хочется думать ни о чём плохом: обиды, раздражение, злость, зависть, жадность, непомерный эгоизм засыпают. А любовь — любовь, как и доброта, остаётся с людьми, и её тихий шёпот в эту ночь слышнее, чем когда бы то ни было. И ещё, шурша невидимыми крыльями, прилетает Мечта — для каждого своя. Можно помечтать о чём-то обычном: о здоровье, например, или о прибавке к жалованию, а можно — о ручной домашней луне, которая свернётся на коврике по-кошачьи, и будет мурлыкать, жмуря серебристые глаза.

— Давай не будем никого звать в гости, и сами никуда не пойдём, а?

— Конечно. Мы встретим Новый год вдвоём…

Маленькие лампочки-свечи стоящей на подоконнике рождественской треугольной пирамидки отражаются в оконных стёклах, образуя языческий триптих; и алые капли живого огня купаются в рубиновом вине, омывающем хрусталь бокалов. Голубой запах звёзд гонит прочь горький вкус дыма от руин воздушных замков.

— Мы потом, после полуночи, позвоним друзьям, поздравим их и скажем: «Слушайте песню Вечности и не сожалейте об Ушедшем…»

— Но первый миг рождающегося года мы подарим друг другу…

Самая большая роскошь — это когда ты можешь позволить себе не думать обо всём том, что вроде бы составляет смысл твоего бытия. Кажущийся смысл… Ты бежишь, не останавливаясь и не оглядываясь, в погоне за призрачным, и даже не замечаешь, как капли минут сливаются в водопады лет, а потом ахаешь изумлённо: «Как быстро проходят годы!». А ты не успел сделать чего-то самого главного …

Кажется, всё как у людей: дом, достаток, престиж, выросли дети, и рано ещё думать о неизбежном закате земного бытия — так почему вдруг иногда что-то покалывает где-то там, внутри тебя, и не даёт покоя, и даже вызывает не слишком хорошее чувство невольной зависти к другим: «А вдруг кто-то из них успел узнать и даже сделать это самое главное?». И ты злишься, и стараешься не думать о таком, но мысли, словно невидимые комары в ночной темноте, жужжат и даже кусают. Не поддавайся им, не надо — в ночь Чуда им нет места…

Белый снег сочными хлопьями сыпется из тёмной утробы ночи, словно из подарочного мешка Деда Мороза; белый цвет мало-помалу оттесняет чёрный; и не хочется верить, что в это самое время где-то в нашем огромном — и таком крохотном — Мире один человек способен причинить Зло другому в погоне за тем самым призрачным, что якобы составляет смысл нашей жизни…

— У нас есть дом, и еда, и тепло… Чего тебе ещё не хватает?

— У нас есть мы — я у тебя, а ты у меня. Что тебе ещё нужно?

— Мы-то с тобой знаем, чего нам не хватает…

— Знаем… А вдруг мы ошибаемся?

— Нельзя так думать в Ночь Чуда …

Телефон молчит: кто хотел позвонить, уже сделал это — ещё днём. Сейчас все усаживаются за накрытые столы, откупоривают бутылки, чтобы проститься с годом уходящим.

— Давай тоже скажем ему: «До свиданья!»…

— Давай скажем ему: «Прощай!».

Гибкая и проворная минутная стрелка настенных часов, подрагивая от нетерпения, догоняет неспешную толстушку часовую. Уходящий год истаивает.

— Рубиновое вино… Жаль, что мы с тобой не помним вкус того вина …

— Нельзя ни о чём жалеть в эту ночь — можно спугнуть Чудо…

— Смотри, кто-то пустил ракету!

— Она похожа на падающую звезду. Ты помнишь?

— Помню…

Первый удар курантов упал в тишину, и они перешли на мыслеречь.

— Открывай шампанское! Нужно успеть открыть, и наполнить бокалы, и выпить, и загадать желание! — И надо успеть поцеловаться. А желание мы уже загадали… — Нет, так нельзя! Заклинание требуется освежить… — Тебе видней, ведьма.

Они всё успели. А потом они подошли к тёмному окну и подняли глаза к небу — прозрачное стекло не помеха взгляду. А для мысли вообще нет преград.

Небо было чёрным.

Великая Изначальная Тьма раскинула свои необъятные крылья на всю Познаваемую Вселенную. Бесчисленные бриллианты звёзд сияли ровным блеском, пробивающимся даже через мутную дымку атмосферы Третьей Планеты системы Жёлтой Звезды, как будто одна из Звёздных Владычиц горделиво выставила напоказ все свои драгоценности, демонстрируя власть, силу и богатство — свою, своего избранника-супруга и своего домена.

Двое стояли у окна, стояли рядом, крепко обнявшись. Белый-белый снег одел землю и деревья, и жёлтые глаза домов глядели в сгустившуюся черноту новогодней ночи. Рождался очередной год…

Двое смотрели в чёрное небо, проколотое голубыми искорками звёзд. И странное дело: оттуда, из-за неба, из его Первородной Тьмы, из невероятно далёкого далека на них тоже смотрели — двое чувствовали это. Взгляд, исполненный Мудрости и Силы, неспешно скользил сквозь Миры и измерения, отыскивая нечто очень важное для себя — и для тех, кого этот взгляд искал.

КОНЕЦ.

Нет, не конец — надежда остаётся…

Примечания

1

Овидд, или оваты, — первая ступень в иерархии друидов, бейрды (барды) — вторая ступень. Высшие друиды — интеллектуальная элита — носили белую одежду, а глава ордена — Bard ynys Pryadian — владел скипетром и дубовым венком, символами власти. В цветовой гамме друидов, древнейшего магического сообщества Мира Третьей планеты, наследников мудрецов Погибшего Острова, сочетались цвета Дарителейи Хранителей Жизни — зелёный и голубой, и белый цвет — цвет свободной мудрости. Символами низших ступеней посвящения служили серп и рог изобилия, высших — яйцо змеи и ветвь омелы.

2

Noche Triste (исп.) — Ночь Печали. Так конкистадоры назвали ночь отступления из Теночтитлана, ночь, во время которой погибло свыше восьмисот испанцев, и пропала вся захваченная ими добыча.

3

Крона — одна из структурных единиц иерархии Зелёных Дарителей Жизни. Подробнее об иерархиях эсков-Магов в романе «Тропой неведомых Миров».

4

«Собачья вахта» или просто «собака» — вахта с полуночи до четырёх часов утра на военно-морском (и просто морском) сленге.

5

Широко известны ставшие афоризмами выражения С.О.Макарова: «В море — дома! „и“ Помни войну!», но ему же принадлежит и следующее: «…военный человек должен свыкнуться с мыслью о смерти, и эта мысль должна казаться ему даже заманчивой…». Достойный противник для самураев Страны Восходящего Солнца!

6

Марсофлот — бравый военный моряк эпохи парусного флота. К концу XIX века в России это название приобрело иронический оттенок.

7

Карафуто-Мацу — Остров Красной Рыбы — японское название острова Сахалин.

8

Эон — большой промежуток времени; эра, эпоха.

9

Fleet-chief-in-command — главнокомандующий флотом (англ.).

10

Эски оперируют привычным для них летоисчислением — стандартными годами. Соотношение с земным временем — примерно один к тридцати.

11

Роман «В тени неведомых Миров».

12

Даже названия правящих партий скалькированы: РСДРП — российская социал-демократическая рабочая партия, NSDAP — национал-социалистическая германская рабочая партия.

13

Chatos — «курносые», moskas — «мошки» (исп.) — прозвища советских истребителей «И-16» и «И-15» в республиканской Испании.

14

«Морской лев» — кодовое название немецкого плана вторжения в Англию.

15

В 1938 г. О. Ган и Ф. Штрассман открыли новое явление — деление атомного ядра урана. Значение открытия было понято сразу — в Германии без промедления начались работы по освоению нового эффекта.

16

Этот документ, как и многие другие из архива Гейзенберга, не ставшего отцом атомной бомбы, не сохранился.

17

Captain — капитан 1-го ранга в британском и американском ВМФ, commander — капитан 2-го ранга.

18

Сан-Франциско (амер. сленг).

19

Английская аббревиатура VDP — Very Distinguished Persons — очень весомые персоны.

20

Commodore (англ.) — промежуточное звание между капитаном 1-го ранга и контр-адмиралом.

21

Об этом в романе «Колесо Сансары».

22

Во время Второй мировой войны подводники потопили три линкора: немцы английские «Ройял Оук» и «Бархэм», американцы японский «Конго».

23

Числительные «пять» и «шесть» (японск.)

24

Japs — японцы (амер. сленг). Русский вариант — «япошки».

25

Сентиментальный командир самолёта Роберт Льюис назвал так самолёт в честь своей матери. Осталось неизвестным, насколько старушка была благодарна сыну за такую честь.

26

Роман «Колесо Сансары».

27

«Это письмо последнее, после которого я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США, — писал Г.Флёров Сталину в апреле 1942 года. — Результаты будут настолько огромны, что будет не до того, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу. Необходимо не теряя времени приступать к созданию урановой бомбы».

28

Американский психоаналитик Д.Карнеги считал осознание собственной значимости — седьмой принцип — столь же важным для человека, как и остальные шесть психофизиологических принципов (здоровье, ощущение безопасности, продолжение рода и т. д.).

29

Точных данных о калибре упавших на Паломарес Н-бомб нет. Падкая на сенсации пресса приводила цифру в 25 мегатонн (каждая из четырёх), но более близкой к истине кажется информация о бомбах В28с тротиловым эквивалентом по одной мегатонне. Впрочем, и этого было бы более чем достаточно, чтобы обратить тысячи квадратных километров мирного уголка Испании в раскалённую до адской температуры преисподнюю.

30

Спастись удалось далеко не всем: семь членов экипажей сгорели в небе.

31

Рыболовного судна (исп.).

32

От paloma — голубка (исп.).

33

Винный погребок (исп.).

34

Девочка, девушка (исп.).

35

Кроме того, в смертельном танце на лезвиях локаторных ножей с атомными кинжалами в зубах участвовали ещё две лодки типа «Б» («Фокстрот» — по классификации НАТО). «Б-75» капитана 2-го ранга Натненкова с двумя ядерными торпедами ещё в начале октября 1962 года оказалась у берегов США, а «Б-88» капитана 2-го ранга Киреева в разгар Карибского кризиса выцеливала американские корабли близ Пёрл-Харбора, имея на борту одну атомную торпеду. «Добро» на использование ядерных торпед было получено, и они были подготовлены к боевому применению.

36

«Изделие-400» — условное наименование торпеды с атомным зарядом. АБЗО — атомное боевое зарядное отделение.

37

Подлинные слова, произнесённые В.Савицким в тот роковой день.

38

БЧ-3 — минно-торпедная боевая часть на боевых кораблях.

39

Вид на жительство в США.

40

Witch (англ.) — ведьма, чародейка, колдунья; bitch (англ.) — сука.

41

Traffic police (англ.) — дорожная полиция.

42

Chupacabras — «сосущие коз» (исп.). Таинственные существа, высасывающие по ночам всю кровь из коз и других мелких домашних животных. Сообщений о нападениях чупакабрас в странах Латинской Америки было особенно много в конце XX и в начале XXI века.

43

Access permitted — доступ разрешён (англ.)

44

Лист, ветвь, крона, лес — структурные составляющие сообщества Зелёных Магов-Дарителей Жизни (о магических иерархиях эсков — в романе «В тени неведомых Миров»).

45

Роман «В тени неведомых Миров»

46

Время и транслитерации исказили это имя до Лилит из древних легенд человечества.

47

FOREX — международный валютный рынок.

48

Hireling — наймит, подручный (англ.).

49

Novus ordo seclorum (лат.) — «Новый Мировой Порядок», или «новый порядок на века» — надпись на однодолларовой банкноте.

50

Chalet (франц.) — сельский домик в швейцарских Альпах.

51

Арабский завоеватель, вторгшийся в 711 году на территорию Испании.

52

Эзотерический термин, обозначающий занимающий весьма непродолжительный отрезок времени процесс изменения физической оболочки при качественном изменении воплощённой в ней Сущности (осознании себя). Трансмутация имеет место при превращении человека в эска; в качестве примера массовой трансмутации можно рассматривать превращение неандертальца в кроманьонца.

53

Клошар — французский вариант бомжа по призванию.

54

Балкер — судно, перевозящее насыпные и навалочные грузы (зерно, уголь и т. п.).

55

Желающие могут посмотреть перевод этого вкусного выражения в англо-русском словаре. Только следует обратить внимание, что «укол» — это лишь одно из значений слова «prick».

56

Героиня романа «Крик из будущего»

57

Роман «В тени неведомых Миров»

58

Об этой войне — в романе «Страж звёздных дорог».

59

Этимология названия нового класса боевых кораблей аналогична земной, поэтому сохранён термин «дредноуты», как более понятный.

60

Роман «Горький привкус власти».

61

Владимир Высоцкий. «Памятник». 1973 год

62

Роман «В тени неведомых Миров»

63

Роман «В тени неведомых Миров»

64

I know all (англ.) — Я знаю всё.

65

Роман «В тени неведомых Миров».

66

Роман «Колесо Сансары».

Content

Контровский Владимир Ильич Криптоистория Третьей планеты

Контровский Владимир Ильич Криптоистория Третьей планеты

Хроночасть первая. Волны времени

Пролог Откровение третье Ищущие

Глава первая. Кровавые боги

Глава вторая. Искупление

Хроночасть вторая. Вторжение

Глава третья. Война по сценарию

Глава четвёртая. Обречённая империя

Хроночасть третья. Противостояние

Глава пятая. Чёрный поток

Глава шестая. Большая война

Хроночасть четвёртая. Адское пламя

Глава седьмая. Меч демонов

Глава восьмая. Клинок жаждет крови

Хроночасть пятая. На краю бездны

Глава девятая. Игры с огнём

Глава десятая. Длань хранящая, длань разящая

Глава одиннадцатая. Злое семя

Хроночасть шестая. Эксперимент

Глава двенадцатая. Дочь преступницы

Глава тринадцатая. Породившие тварь

Хроночасть седьмая. Тени памяти

Глава четырнадцатая. Загадочная находка

Глава пятнадцатая. Дыхание неведомого

Глава шестнадцатая. Кольцо времён

Хроночасть восьмая. Галактиане

Глава семнадцатая. Следящие извне

Глава восемнадцатая. Технократы галактики

Хроночасть девятая. Хранители

Глава девятнадцатая. Битва эгрегоров

Глава двадцатая. Охота на демона

Хроночасть десятая. Больной мир

Глава двадцать первая. Эски и люди

Глава двадцать вторая. Накануне

Эпилог Откровение четвёртое Ждущие

Примечания