Леонардо Падура

Злые ветры дуют в Великий пост

Посвящается Паломе, Пако Тайбо II и вновь, как всегда, тебе, Люсия

1989 год, весна

Он — Тот, кто знает сокровенное и явное…

Коран

~~~

Наступила пепельная среда, первый день Великого поста, и сухой, удушливый ветер, будто посланный прямиком из пустыни, чтобы напомнить о жертве Спасителя, с неотвратимостью всего вечного ворвался в город и разворошил всякие пакости и подлости. Строительный песок и застарелая вражда перемешались с затаенными обидами, страхами и мусором из переполненных контейнеров; закружились оставшиеся с зимы листья — иссохшие, источающие мертвый дух; а весенние птицы попрятались куда-то, словно предчувствуя землетрясение. День померк в облаке пыли, из-за которой болью отзывался каждый вдох.

Стоя на крыльце своего дома, Марио Конде созерцал результаты апокалипсического разгула стихии: безлюдные улицы, плотно закрытые двери, сгибаемые ветром деревья; их район казался вымершим, как после успешной и жестокой атаки врага. Конде вдруг подумалось, что за этими накрепко запертыми дверями, возможно, бушуют ураганы страстей не менее яростные, чем налетевшие на Гавану ветры. Как и следовало ожидать, где-то внутри у него тут же возникло и стало расти желание выпить, сопровождаемое чувством тоски, — и то и другое усугублялось порывами горячего ветра. Конде расстегнул рубашку и ступил на тротуар. Он подозревал, что полное отсутствие перспектив на грядущую ночь и потребность промочить горло могут быть карой со стороны какой-то сверхъестественной силы, способной свести всю его жизнь к неутолимой жажде и беспросветному одиночеству. Он повернулся лицом к ветру, навстречу жалящим кожу песчинкам, и мысленно признал, что наверняка можно увидеть некое проклятие в этом Армагеддоне, в этом ветре, налетающем каждую весну, дабы смертные не забывали о горестном пути Сына человеческого в далеком Иерусалиме.

Конде несколько раз вдохнул, пока не ощутил противную резь в груди от солидной порции песка и пыли, а когда решил, что отдал дань своему неуемному мазохизму, нырнул обратно под спасительный навес над крыльцом и снял рубашку. Во рту к тому времени совсем пересохло, а чувство беспросветного одиночества растеклось по всему телу, покинув тот единственный уголок, где оно таилось прежде. Теперь кровь несла его по жилам. «Ты просто долбанулся на воспоминаниях», — не раз повторял Конде его друг Тощий Карлос, однако Великий пост и одиночество располагали к воспоминаниям. Весенний ветер изводил Конде не меньше. Он поднимал черный песок и всякую дрянь со дна его памяти, взметая сухие листья сгинувших привязанностей, нагнетая едкие запахи былых согрешений, и эта мука преследовала его так же неотвязно, как жажда преследовала Того, кто сорок дней провел в пустыне.

Да пошел он, этот ветер, выругался Конде и мысленно одернул себя: хватит зацикливаться на своих печалях, ты ведь знаешь, как от них избавиться: бутылка рома и женщина (и пусть это будет самая настоящая шлюха, тем лучше) эффективно и быстро вылечивают тоску, то ли мистическую, то ли отвлекающую от чего-то другого.

Что до рома, подумал он, то этот вопрос решаем, и даже в рамках закона. Самое трудное — совместить выпивку и встречу с вероятной кандидаткой на роль утешительницы, с которой Конде познакомился три дня назад и теперь мучился, как похмельем, от смешанного чувства надежды и отчаяния. Все началось в воскресенье после обеда в доме Тощего (впрочем, он уже давно перестал быть тощим), когда Конде убедился, что Хосефина водится с дьяволом. Только при содействии этого душегуба, не иначе, мать его друга совратила их, заставив совершить великий грех чревоугодия. Невероятно, но факт: косидо по-мадридски — почти такое, каким оно должно быть, объявила она, сопровождая обоих в гостиную, где на столе уже стояли тарелки с наваристым бульоном, а посередине стола внушительно и многообещающе расположилось большое блюдо с кушаньем из мяса, овощей и гороха.

— Мать у меня была астурийкой, но всю жизнь готовила косидо по-мадридски. Это ведь вопрос вкуса, верно? Все дело в том, что, помимо засоленных свиных ножек, куриного мяса, сала, салями, кровяной колбасы, картошки, овощей и гороха в него еще надо класть зеленую фасоль и варить вместе с большой говяжьей сахарной костью. Вот как раз кость я и не смогла раздобыть. Но все равно вкусно, правда? — спросила Хосефина с хитрым и довольным видом, глядя, как сын и его друг с жадностью набросились на еду, признав после первой же ложки: да, просто объедение, несмотря на отсутствие тонкого вкусового нюанса из-за нехватки единственного ингредиента.

— Черт, вкуснотища-то какая! — вырвалось у одного.

— Послушай, оставь и другим! — возмутился второй.

— Эй, это был мой кусок! — запротестовал первый.

— Я сейчас лопну, — признался второй.

После плотного обеда у них начали слипаться глаза, обмякли плечи и нестерпимо захотелось спать, однако Тощий стал упрашивать Конде сесть перед телевизором и угоститься на десерт сегодняшним бейсбольным матчем. Команда Гаваны наконец-то достойно выступала в этом сезоне, и запах победы, сопровождающий каждую ее игру, неудержимо притягивал Карлоса, даже если трансляция велась только по радио. Он следил за ходом чемпионата с преданностью, присущей лишь таким же, как он, фанатичным болельщикам, хотя в последний раз Гавана становилась чемпионом в далеком 1976 году, когда жизнь казалась намного романтичнее, а все кубинцы, включая бейсболистов, были честнее и счастливее.

— Нет уж, к черту, пойду-ка я восвояси, — отказался Конде после долгого зевка, от которого чуть взбодрился. — А ты не особенно обольщайся, чтобы потом не сдохнуть от разочарования. Вот посмотришь, в финальной части эти пентюхи облажаются и просадят все важные матчи — вспомни, как было в прошлом году!

— Что мне всегда нравилось в тебе, так это твоя вера в светлое будущее и неизменный оптимизм, — произнес Тощий и добавил, ткнув в сторону Конде указательным пальцем: — Сволочь ты, вот ты кто! В этом году мы победим, увидишь!

— Ладно, только не говори потом, что я тебя не предупреждал… Вообще-то мне еще надо писать отчет по одному делу, я его уже несколько дней откладываю на завтра. Не забывай, что я зарабатываю себе на хлеб тяжким трудом…

— Да пошел ты! Какой еще труд в воскресенье?.. Вот это да, смотри, смотри, сегодня подают Валье и Дуке! Считай, победа у нас в кармане! — Тощий замолчал и бросил на Конде подозрительный взгляд: — По-моему, ты врешь. Наверняка собираешься чем-то другим заняться.

— Если бы, — вздохнул Конде, который терпеть не мог вынужденного воскресного безделья. Ему очень нравилась метафора, которую придумал его друг, писатель Мики Кара де Хева, когда говорил про кого-нибудь, что тот еще больший педик, чем вялый и потный воскресный вечер. — Если бы, — повторил он, взялся за ручки инвалидного кресла на колесах, которое его друг не покидал уже почти десять лет, и покатил к нему в комнату.

— Почему бы тебе не купить пузырь и не зайти попозже? — предложил Тощий Карлос.

— У меня нет ни сентаво.

— Возьми вон деньги на тумбочке.

— Мне завтра на службу спозаранок, — попытался возражать Конде, но его ближайшую судьбу уже определил палец друга, указующий на место, где лежат деньги. Очередной зевок сменила улыбка, и он понял, что сопротивляться бесполезно — не проще ли сдаться без боя? — Ладно, постараюсь прийти вечером, но не знаю. Еще неизвестно, удастся ли раздобыть ром, — сделал он последнюю попытку спасти загнанное в угол достоинство. — Качусь вниз по наклонной плоскости.

— Смотри только паленый не покупай, — напутствовал его Карлос.

Конде уже из коридора крикнул ему на прощание:

— «Ориенталес» чемпион! — и бегом бросился прочь, чтобы не слышать ругательств, отпущенных в его адрес.

Он вышел на полуденный зной и остановился — словно фигура с завязанными глазами и весами в руке. Я поступаю справедливо, решил Конде, поместив на одну чашу служебный долг, а на другую — неотложную потребность собственной плоти. Отчет или постель? Хотя он уже знал, что вердикт вынесен в пользу сиесты — по-мадридски, как и только что съеденное косидо, сказал он себе, сворачивая за угол и направляясь в сторону улицы Десятого октября. И, еще не увидев этой женщины, нутром почуял, что она близко.

Эксперимент почти всегда удавался, где бы Конде ни проводил его. Входя в автобус, магазин, офис, даже находясь в сумраке кинозала, он всегда убеждался в положительном результате: какой-то звериный инстинкт натасканной ищейки мгновенно и безошибочно направлял его взгляд на фигуру самой привлекательной женщины, словно поиск красоты являлся для него жизненной необходимостью. Вот и сейчас этот эстетический магнетизм, пробуждающий либидо Конде, не мог его подвести. Под ослепительным солнцем женщина светилась, будто потустороннее видение: волосы — рыжие, пылающие, вьющиеся и мягкие; ноги — как две коринфские колонны, увенчанные капителями великолепных бедер, едва прикрытых коротко обрезанными джинсами с бахромой по низу; лицо — раскрасневшееся от жары, наполовину скрытое круглыми темными очками; рот — крупный, с пухлыми губами, свидетельствующий о сладострастии и жизнелюбии. Такой рот удовлетворит любую прихоть, фантазию или каприз, какие только подскажет воображение. Черт, ну до чего хороша! — подумал Конде. Будто родилась из отблесков солнечных лучей, чтобы утолить самые жаркие, идущие из глубины веков желания. Уже давно Конде не испытывал эрекций прямо на улице, с годами он стал более вялым и слишком рассудочным, а тут вдруг почувствовал, как в желудке, прямо под протеиновым слоем косидо по-мадридски, что-то ожило и шедшие оттуда волны неожиданно преобразовались в упругую плотность ниже живота. Женщина стояла, прислонившись к заднему крылу автомобиля, и Конде, еще раз взглянув на ее ноги как у бегуньи на сверхмарафонские дистанции, понял, почему ей приспичило принимать солнечные ванны посреди безлюдной улицы: спущенное колесо и гидравлический домкрат, прислоненный к краю тротуара, объясняли причину отчаяния, отразившегося на лице незнакомки, когда та сняла очки и с тревожной грацией вытерла пот с лица. Даже и думать не смей, приказал сам себе Конде, превозмогая сонливость и застенчивость, но, когда поравнялся с женщиной, набрался храбрости и бросил:

— Помочь?

Ее улыбка могла оправдать любую жертву, включая отказ от сиесты. При виде этих губ Конде показалось, что солнце засияло еще ярче.

— Правда поможешь? — на секунду заколебалась незнакомка, но лишь на секунду. — Поехала заправиться, а получилось вот что, — пожаловалась она, показывая испачканными в смазке руками на проколотую насмерть резину.

— Гайки тугие? — спросил Конде, просто чтобы сказать что-то, и, старательно изображая мастера на все руки, неуклюже установил домкрат. Она присела рядом на корточки в знак солидарности и моральной поддержки. Конде видел, как по умопомрачительному изгибу ее шеи скатилась капелька пота и исчезла в ложбинке под влажной от испарины блузкой, сквозь которую проступали очертания двух прекрасных и ничем не стесненных маленьких грудей. Пахнет неотразимой и здоровой женщиной, известило Конде твердое образование у него между ног, чье существование он изо всех сил старался скрыть. Посмотрел бы кто на тебя сейчас со стороны, Марио Конде!

Конде в очередной раз получил возможность убедиться в справедливости вечных семидесяти баллов, которые он получал на школьных уроках труда. Он потратил полчаса на замену поврежденного колеса, но за это время открыл для себя, что гайки надо затягивать по часовой стрелке, а не наоборот, что девушку зовут Карина, что ей двадцать восемь лет, она работает инженером, рассталась с мужем, живет с матерью и полубзикнутым братом, музыкантом рок-группы «Мутанты» — «Мутанты»? — что баллонный ключ надо дожимать ногой и что завтра утром, очень рано, она уедет на своей машине в командировку в провинцию Матансас на предприятие, производящее удобрения, где пробудет до пятницы; и что да, молодой человек, она всю жизнь прожила вот здесь, в доме напротив, хотя Конде чуть ли не каждый день проходил мимо него по этой самой улице на протяжении двадцати последних лет; и что ей доводилось читать Сэлинджера и очень понравилось (написано чудесно, сказала Карина, и Конде захотелось поправить ее (написано грубо и потрясающе). А еще он узнал, что поменять колесо у машины — чуть ли не самое трудное дело на свете.

Карина поблагодарила его весело, искренне и даже более того: предложила прокатиться с ней до заправки, а потом она подбросит его до дома — ты же весь потный и грязный, вон и лицо испачкал, сказала она, и Конде почувствовал, как заколотилось сердце в ответ на приглашение этой возникшей из ниоткуда женщины, чьи смех и манера растягивать слова так сладко его завораживали.

Под вечер, отстояв очередь за бензином и выяснив, что это мама Карины привязала лист с освященной пальмовой ветви к зеркалу заднего обзора, поговорив о проколотых автомобильных шинах, о жаре, о ветрах, которые неизменно налетают во время Великого поста, и выпив по чашке кофе дома у Конде, они условились, что по приезде из Матансаса Карина сразу позвонит и вернет ему «Фрэнни и Зуи» — лучшее из того, что написал Сэлинджер, заявил Конде, не в силах сдержать восторга, вручая ей книжку, которую не давал в чужие руки с того дня, как сумел украсть ее из университетской библиотеки. В общем, за болтовней они лучше узнавали друг друга — и все вроде шло как по маслу.

Конде ни на секунду не спускал глаз с Карины. Он честно признал, что девушка не настолько красива, как думалось поначалу (по правде говоря, рот все же слишком велик; взгляд серьезных глаз кажется грустным, и вся часть ниже пояса, пожалуй, жидковата, критически отметил он про себя), однако ему понравилось умение Карины радоваться от души, но главное — поразила ее непостижимая способность без особых усилий и приемов возбуждать в нем мужскую энергию до экстремальной готовности, причем прямо посреди улицы, под палящим солнцем и на полный желудок.

Тут Карина согласилась выпить вторую чашку кофе и поделилась с Конде откровением, которым окончательно его сразила.

— Это отец пристрастил меня к кофе, — сказала она и посмотрела на Конде. — Он мог пить его целый день в неограниченном количестве.

— А еще чему ты у него научилась?

Карина улыбнулась и покачала головой, словно отгоняя нахлынувшие мысли и воспоминания:

— Он обучил меня всему, что сам умел, даже играть на саксофоне.

— На саксофоне?! — изумленно воскликнул Конде. — Ты играешь на саксофоне?

— Дую, как говорят джазмены, хотя до настоящих музыкантов мне, конечно, далеко. Отец очень любил джаз, играл вместе со многими известными исполнителями — Франком Эмилио, Качао, Фелипе Дульсайдесом, в общем — со старой гвардией…

Конде слушал вполуха, как Карина рассказывает о своем отце, о трио, квинтетах и септетах, в составе которых тот выступал, о джазовых экспромтах в «Гроте», «Лас-Вегасе» и «Копа-рум», а сам даже с открытыми глазами мог отчетливо вообразить мундштук саксофона у нее во рту, а между ног — танцующий изогнутый раструб. Он даже засомневался: неужели эта женщина существует на самом деле?

— А тебе нравится джаз?

— Нравится? Да я просто жить не могу без джаза! — воскликнул Конде и развел руками, желая показать необъятность своей любви к джазу.

Карина понимающе улыбнулась:

— Ладно, я пойду. Мне еще надо вещи собрать.

— Так ты мне позвонишь? — чуть не с мольбой в голосе спросил Конде.

— Конечно, как только вернусь.

Конде закурил и глубоко затянулся, набираясь храбрости перед решительным вопросом.

— А что значит «рассталась с мужем»? — выдал он с видом нерадивого ученика давно заготовленную фразу.

— Поищи в толковом словаре, — посоветовала Карина и опять с улыбкой покачала головой.

Потом взяла ключи от машины и направилась к двери. Конде вышел с ней на улицу.

— Большое спасибо за все, Марио, — сказала она и, помедлив мгновение, добавила: — Послушай, а ведь ты так ничего и не рассказал мне о себе, правда?

Конде бросил окурок на тротуар и улыбнулся, радуясь, что вот-вот встанет на твердую почву.

— Я полицейский, — объявил он и скрестил руки на груди, словно этот жест был важным дополнением к сделанному им признанию.

Карина недоверчиво посмотрела на него, легонько покусывая губы, потом сказала:

— Из Конной полиции Канады или из Скотланд-Ярда? Да, я так и знала, у тебя прямо на лбу написано, что ты обманщик. — Она оперлась на скрещенные руки Конде и поцеловала его в щеку. — Ну пока, полицейский!

Лейтенант полиции Марио Конде не перестал улыбаться и после того, как польский «фиат» скрылся за поворотом улицы. Возвращаясь домой, он выделывал радостные антраша, предчувствуя грядущее счастье.

Но как бы старательно ни отсчитывал Конде дни и часы, остающиеся до новой встречи с Кариной, сегодня была лишь пепельная среда. Между тем минувших трех дней ожидания хватило на то, чтобы представить себе все, включая супружество и детей, в дополнение к предшествующему этапу любовных сцен: в постелях, на пляжах, среди тропических цветов и на стриженых газонах британских парков, в отелях различных категорий, лунными и безлунными ночами, в предрассветные часы и в польских «фиатах». А потом она, все еще нагая, брала в рот мундштук сакса, опускала раструб между ног и выводила мягкую, теплую, роскошную мелодию. Конде не оставалось ничего иного, как только предаваться мечтам, ждать и мастурбировать, когда образ Карины с саксофоном в руках становился нестерпимо эротичным.

Самое время еще раз отвлечься в компании Тощего Карлоса и бутылки рома, решил Конде, снова надел рубашку, запер дверь и нырнул в уличную пыль и ветер, отметив про себя, что, несмотря на дни Великого поста, которые всегда выводили его из душевного равновесия и ввергали в уныние, сейчас он принадлежал к редкой породе полицейских, которые вот-вот будут счастливы.

— Рассказывай, какая муха тебя укусила!

Конде едва заметно улыбнулся, посмотрев на друга, и подумал: ну что я могу тебе рассказать? Каждый из почти трехсот фунтов этого неподвижного тела в инвалидной коляске вызывал острую боль в его сердце. Ему казалось жестоким делиться своими счастливыми ожиданиями с человеком, для которого все радости в жизни ограничены беседой под выпивку, обильной трапезой, достойной Пантагрюэля, и фанатичным увлечением бейсболом. С той поры как Тощий Карлос, который давно перестал быть тощим, получил пулю в Анголе и навсегда сделался калекой, Конде постоянно мучился нестерпимой жалостью к нему и угрызениями совести, словно был в чем-то виноват перед другом. Неужели я должен врать и ему тоже? Что бы такое придумать? — размышлял Конде и опять невесело улыбнулся, заодно вспомнив, как медленно шел мимо дома Карины и даже остановился, напрасно высматривая через выходящие на улицу окна ее силуэт в сумраке гостиной, но разглядел только множество комнатных растений — папоротники и декоративные маланги с красной и оранжевой сердцевиной. Как могло случиться, что он до сих пор ни разу не видел эту женщину, хотя таких обычно чуешь издалека? Конде допил свой ром и наконец ответил другу:

— Вообще-то я хотел тебе соврать.

— А тебе это надо?

— Знаешь, Тощий, я не такой, как ты думаешь. Не такой, как ты.

— Вот что, приятель, если опять собрался гнать свою байду, скажи сразу, — Тощий поднял руку, прося молчания, а второй поднес ко рту стакан с ромом, — чтоб я знал с самого начала. В любом случае помни одно: ты не самый лучший человек на свете, но ты мой лучший друг. Хоть и доканываешь меня своим враньем.

— Так вот слушай: я тут встретил одну женщину и, кажется… — начал было Конде и посмотрел Тощему Карлосу в глаза.

— Черт! — воскликнул тот и тоже улыбнулся. — Вот оно что! Вот, значит, в чем дело. И ты, похоже, неизлечим, так?

— Усохни, Тощий, посмотрел бы ты на нее! Не знаю, может, ты даже видел эту девушку, она тут за углом живет, в соседнем квартале, зовут Карина, работает инженером, рыжая такая и красоты неописуемой. Она у меня из головы не идет! — Конде потыкал пальцем себя в лоб.

— Это ж какая будет по счету… Угомонился бы ты! Ты что, с ней уже переспал?

— Если бы!.. — вздохнул Конде, сделав безутешное лицо.

Потом налил рома и принялся рассказывать о своей встрече с Кариной, не упуская ни одной подробности (не скрывая даже некоторых ее недостатков в том, что касается зада и бедер, потому что знал, как много значит хорошая задница в системе эстетических критериев Тощего), не утаив своих переживаний (в том числе упомянул и про сегодняшнее мальчишеское подглядывание в ее окна). Он всегда в конечном итоге выкладывал другу все без утайки, какой бы ни была история — смешной или страшной.

Конде увидел, что Тощий безуспешно пытается дотянуться рукой до бутылки, и подал ее другу. По уровню жидкости, который уже опустился ниже этикетки, он прикинул, что для продолжения беседы может понадобиться второй литр, а сыскать ром в Ла-Виборе в такой поздний час может оказаться задачей невыполнимой — пробегаешь попусту и только расстроишься. А жаль! До чего же хорошо беседовать о Карине, сидя в комнате Тощего среди дорогих сердцу старых вещей и выцветших афиш, оставшихся с тех добрых времен, когда весь мир для них вращался вокруг какой-нибудь соблазнительной попки, пары упругих грудей и, самое главное, того притягательного, завораживающего отверстия, при обсуждении которого они всегда пользовались такими понятиями, как плотность, глубина, волосяной покров и способы внедрения (нет-нет, ты только посмотри на ее походку; если она девушка, то я — вертолет, бывало, говорил Тощий), не уделяя особого внимания самой владелице вожделенных предметов.

— Ты, дурила, не меняешься, не знаешь ни хрена про эту женщину, а уже трешься вокруг нее, как похотливый пес. Пролетишь так же, как с Тамарой…

— Нашел с кем сравнивать…

— Да ладно! Знаешь, ты кто?.. А это точно, что она живет тут рядом? Послушай, а она тебе мозги не пудрит?

— Да нет же, старик, нет! Тощий, я должен заполучить эту женщину. Либо она станет моей, либо я себя убью, или умом тронусь, или стану педиком.

— Лучше педиком, чем жмуриком, — с улыбкой заметил Тощий.

— Нет, в самом деле, Тощий. У меня и так никакой жизни… Мне нужна именно такая женщина — пусть я ее почти не знаю, но она мне нужна!

Тощий с жалостью посмотрел на него, будто говоря: ты неисправим.

— Знаешь, меня не оставляет ощущение, что тебя опять заносит… До чего же тебе нравится наступать на старые грабли… К примеру, ударила моча в голову — подался служить в полицию, а теперь плачешься. Ну так пошли их всех к черту и уволься, балда! Только после не говори мне, что в глубине души тебе доставляло удовольствие портить жизнь всяким козлам и ублюдкам… Но снова терпеть твои причитания я не собираюсь. А та заморочка с Тамарой тебе на роду была написана: эта баба по жизни не для таких, как ты и я. Забудь о ней раз и навсегда и пометь в своей автобиографии, что ты по крайней мере избавился от этого зуда и сумел выкинуть ее из головы. И гори оно все синим пламенем! Давай-ка лучше выпьем. Кинь сюда ром.

Конде с тоской посмотрел на бутылку, понимая, что не хватит. Он надеялся услышать от Тощего совсем другие слова. В эту ночь, когда снаружи ветер взметал вороха всякой дряни, а в глубине души у Конде, в каком-то очень укромном уголочке, теплилась посеянная той женщиной надежда, он испытывал ощущение чистоты и свежести, сидя в комнате своего закадычного друга и разговаривая с ним о человеческом и божественном. А если Тощий помрет, что мне тогда делать? — подумал Конде, враз нарушив воцарившийся было внутри душевный покой, и решил продолжить алкогольное самоубийство — налил рома другу, плеснул в свой стакан и только тогда сообразил, что они еще ни словом не обмолвились о бейсболе и не слушали музыку. Поразмыслив, Конде выбрал музыку.

Он встал, выдвинул ящик с кассетами и, как всегда, немного растерялся при виде мешанины музыкальных вкусов Тощего: от битлов и мустангов до Жоана Мануэля Серрата и Глории Эстефан.

— Чего поставим?

— Битлов?

— «Чикаго»?

— «Формулу-пять»?

— «Лос Пасос»?

— «Криденс»?

— Заметано, криденсов… Только не талдычь опять, что Том Фогерти поет как негр, потому что я тебе уже сказал: он поет как бог! Так или нет?

И оба согласились — да, да! — в подтверждение глубочайшего совпадения их взглядов: этот чертов… действительно поет как бог.

Бутылка опустела, прежде чем закончилась долгая версия Proud Mary.[1] Тощий поставил свой стакан на пол и подкатил коляску вплотную к кровати, на которой сидел его друг-полицейский. Он положил пухлую руку на плечо Конде и сказал, глядя ему в глаза:

— Брат, я хочу, чтоб у тебя все наладилось. Хорошие люди заслуживают большего везения на этом свете.

Это верно, подумал Конде; он не знал человека лучше Тощего, и тому страшно не повезло в жизни. И чтобы справиться с нахлынувшей на него волной нестерпимой жалости к другу, он выдавил улыбку и сказал:

— А теперь ты сам байду гонишь, олух. Хороших людей на этом свете уже не осталось.

Конде встал с кровати, желая обнять друга, но не решился. Ему всю жизнь не хватало смелости на сотни и сотни разных поступков.

Никто и представить себе не может, что чувствует ночью полицейский. Никому не дано знать, какие призраки его навещают, какие лихорадки одолевают, в каком аду поджаривается он на медленном огне, а то и объятый жгучим пламенем. Бывает, только прикроет веками усталые глаза, как тут же начинается жестокое испытание — пробуждаются тени прошлого, которые навсегда засели в его памяти и приходят к нему ночь за ночью с неумолимостью маятника. Непростые решения, непростительные ошибки, применение силы и проявление слабости и даже сотворенное добро возвращаются неоплатными долгами перед совестью, израненной большими и маленькими подлостями, совершенными в мире подлецов. Иногда мне является Хосе де ла Каридад, чернокожий водитель грузовика; он просил, умолял не отправлять его в тюрьму, твердил, что не виноват; я вел допрос четыре дня подряд и был уверен, что это его рук дело, больше некому; негр катался по полу, плакал и повторял одно и то же, и я посадил его в предвариловку до суда, который признает его невиновным. Временами приходит маленькая девочка Эстрельита Риверо; я лишь на секунду не успел удержать ее от рокового шага навстречу пуле, которую из пистолета всадил ей меж бровей сержант Матео, стрелявший по ногам убегающего преступника. А еще возвращаются из прошлого и небытия Рафаэль и Тамара и, как двадцать лет назад, танцуют вальс, он — в костюме, она — в длинном белом платье, похожем на свадебное, хотя невестой стала чуть позже. Безрадостны ночи полицейского, не утешают даже воспоминания о последней близости с женщиной или ожидание новой, потому что все воспоминания и все ожидания — кои в свою очередь превратятся в воспоминания — испачканы мерзостью повседневного существования полицейского. С одной женщиной я познакомился, когда расследовал обстоятельства смерти ее мужа — мошенничество, обман, шантаж, злоупотребления и страх человека, казавшегося безупречным на высоте своего служебного положения. Другую буду помнить в связи с каким-нибудь убийством или изнасилованием, с чьей-то трагедией. Ночи полицейского текут мутной водицей с душком и выцветшими образами. Спать… Или хотя бы забыться. Я знаю один способ одолеть проклятые ночи — надо напиться до бесчувствия, что равносильно маленькой смерти каждый день и самой настоящей смерти по утрам, когда веселое солнышко становится пыткой для глаз. Ужас минувшего, страх перед грядущим — с такими муками дотягивает полицейский до наступления дня. Схватить, допросить, посадить, осудить, приговорить, обвинить, пресечь, поймать, заставить, подавить — эти глаголы спрягаются в его воспоминаниях, и в них — вся жизнь полицейского. Я мечтаю о том, чтобы мне снились иные, счастливые сны, чтобы созидать, обладать, отдавать, обретать, творить — писать! Но все это останется лишь бредовыми фантазиями, а пока только и делаешь, что разрушаешь. Вот почему одиночество полицейского есть самое жуткое из всех одиночеств: он существует в компании призраков, терзаемый своей и чужой болью, расплачиваясь за свои и чужие грехи… Хоть бы одна женщина убаюкала полицейского, сыграв ему колыбельную на саксофоне… Но тихо! Ночь наступила. Снаружи адский ветер опаляет землю.

~~~

Две таблетки дуралгина давили на желудок, как камень на душу. Конде запил их из огромной чашки черным кофе, после того как убедился, что остатки молока густой жижей застыли на дне бутылки. На его счастье, в стенном шкафу нашлись две чистые рубашки, так что ему даже выпала привилегия выбора; он отдал предпочтение белой в бежевую полоску с длинными рукавами и закатал их по локоть. Джинсы, провалявшиеся ночь под кроватью, могли продержаться еще недели две-три в дополнение к пятнадцати дням, минувшим с последней стирки. Конде сунул за брючный ремень пистолет, обратив внимание на то, что похудел; однако решил не беспокоиться по этому поводу — не голодает же и не болен раком, так какого черта? И вообще, если не считать изжоги, все было хорошо: кругов под глазами почти не заметно, намечающаяся лысина вроде бы не слишком его портит, печень ведет себя мужественно, головная боль потихоньку улетучивается; и уже наступил четверг, а значит, завтра пятница, подсчитал Конде на пальцах. Он ступил в солнце и ветер и даже попытался вымучить старую лирическую песенку:

Больше тысячи лет пройдет, много больше,

и не знаю, будет ли вечно со мною любовь,

однако там, как и здесь…

В восемь с четвертью Конде вошел в здание полицейского управления, перекинулся приветствиями с сослуживцами, с завистливым интересом прочитал вывешенный в вестибюле приказ о новом порядке ухода на пенсию, закурил пятую за утро сигарету и стал дожидаться лифта, чтобы отметиться у дежурного. Он лелеял милую сердцу надежду, что сегодня ему не поручат нового расследования, — так хотелось посвятить все свои умственные силы чему-то одному. За последние дни Конде в очередной раз перечитал пару любимых книг, неизменно пробуждавших в нем вдохновение, и вновь ощутил потребность творить. Он даже записал несколько вертевшихся в мозгу мыслей в старую школьную тетрадку в зеленую линейку с пожелтевшими страничками — так тренер бейсбольной команды посылает питчера, засидевшегося на скамейке запасных, размять руку перед решающей подачей. Несколько месяцев назад он случайно повстречал Тамару и пережил приступ ностальгии вместе с навсегда, как ему казалось, забытыми волнениями и обидами, и те вдруг проснулись, потревоженные внезапным столкновением с весомой частью его прошлого, с коей пора бы уж смириться, а затем вынести ей приговор — оправдать или осудить навеки. И теперь его не оставляла мысль о том, что из этого материала может получиться трогательная история о времени, когда все были очень молодыми, очень бедными и очень счастливыми: Тощий еще оставался Тощим, Дульсита не уехала из страны, Тамара — очень-очень красивая — не вышла замуж за Рафаэля, Андреса переполняла решимость податься в бейсболисты, Кролику конечно же предстояло заняться историей, а сам Конде больше всего мечтал стать писателем, и только писателем. Лежа на кровати напротив фотографии старика Хемингуэя, он подолгу всматривался в его глаза, пытаясь постигнуть тайну писательского взгляда, которым тот окидывал мир и видел то, что другим недоступно. Конде решил, что, если когда-нибудь изложит на бумаге летопись любви и ненависти, счастья и отчаяния, то озаглавит ее «Прошедшее совершенное».

Лифт остановился на третьем этаже, Конде вышел и повернул направо. Длинные коридоры блестели, отполированные перед началом рабочего дня опилками, смоченными керосином, а утреннее солнце, проникающее сквозь высокие окна в алюминиевых рамах, окрашивало коридор едва пробудившимися красками. Нет, в самом деле здесь было слишком чисто и светло для полицейского управления. Конде распахнул створку двойной стеклянной двери и очутился в помещении дежурной части, где, как обычно в этот ранний час, царила напряженная обстановка: оперативники сдавали отчеты о выездах на место происшествия, следователи громко возмущались по поводу какого-то судебного решения, их помощники взывали о помощи. И когда лейтенант Марио Конде, сжимая двумя пальцами зажженную сигарету и одними губами напевая навязчивый мотивчик известного болеро «Свою жизнь раздаю по кусочкам; чем еще может поделиться бедняк…», приблизился к столу дежурного по управлению, за которым в то утро сидел лейтенант Фабрисио, то среди общего гвалта едва смог расслышать его слова:

— Майор велел зайти. Даже не спрашивай, я все равно ни хрена не знаю, сегодня черт знает что творится. Тебе же шеф, как известно, лично дает поручения, не зря ты у него числишься в любимчиках.

Конде глянул на дежурного лейтенанта — тот, казалось, окончательно ошалел среди вороха бумаг, непрекращающихся телефонных звонков и постоянных разговоров — и вдруг почувствовал, как у него увлажнились ладони: уже во второй раз Фабрисио говорит что-то подобное. Нет, сказал себе Конде, я не собираюсь терпеть его подначки. Несколько месяцев назад майор Ранхель отстранил Фабрисио от расследования серии ограблений в гостиницах Гаваны и назначил вместо него Конде, который только что успешно завершил следствие по другому делу. Марио попытался отвертеться, но не вышло — Дед уперся намертво: «Тянуть с этим больше нельзя!» Пришлось извиняться перед Фабрисио, объяснять, что начальство, мол, так решило, деваться некуда. Через несколько дней после задержания воров Конде заговорил с лейтенантом о ходе расследования, но тот перебил его, заявив: «Рад за тебя, Конде, теперь, не иначе, получишь от майора горячий поцелуй и все такое прочее». Конде тогда с трудом проглотил оскорбление и постарался простить лейтенанту обиду. Но сейчас в нем проснулся скрытый в подсознании инстинкт — он ведь родился в отнюдь не тихом районе, там привыкли защищать свою честь кулаками, а если позволишь кому-то хоть на секунду усомниться в том, что ты настоящий мужчина, то навеки покроешь себя позором и презрением. Ну нет, в его возрасте негоже оставлять без ответа подобные выпады. Конде уже поднял палец, готовясь произнести речь, но сдержался и подождал, пока рядом не будет посторонних. Потом оперся обеими руками на стол дежурного, пригнул голову, чтобы лицо оказалось вровень с лицом Фабрисио, и процедил:

— Если у тебя зудит, так и скажи. Я тебе почешу — когда захочешь, где захочешь и сколько захочешь. Понял? — после чего выпрямился и пошел прочь, чувствуя спиной молнии, что посылали ему вслед глаза лейтенанта. И зачем, спрашивается, человеку нарываться на неприятности?

Вот гад, все утро испоганил, мрачно подытожил Конде. Дожидаться лифта уже не было желания и терпения, и он на одном дыхании взбежал по лестнице на седьмой этаж. Таблетки дуралгина возобновили свое брожение в желудке, и Конде стало ясно, что эта история с Фабрисио добром не кончится. Ну и черт с ним, сам напросился, мысленно махнул он рукой и вошел в приемную перед кабинетом майора Ранхеля.

Маручи подняла на него глаза и приветливо кивнула, не переставая трещать на пишущей машинке.

— Какие дела, красотка? — спросил Конде, подходя к столу секретарши.

— Он за тобой еще рано утром посылал, но тебя уже дома не было, — ответила девушка, указав головой на дверь в кабинет начальника. — Точно не знаю, но, кажется, дело серьезное.

Конде вздохнул и закурил; его передергивало, когда майор заговаривал о «серьезных делах», спущенных сверху. Так что, Конде, ты уж постарайся! Однако на этот раз шеф не заставит его работать вместо другого следователя, пусть хоть со службы гонит. Конде поправил пистолет, так и норовящий выскользнуть из-под ремня джинсов — особенно теперь, когда он отощал непонятно почему, — и закрыл рукой лист бумаги, с которого перепечатывала что-то секретарша Деда.

— Маручи, скажи, как ты ко мне относишься?

Девушка посмотрела на него с улыбкой:

— Хочешь подстраховаться, прежде чем сделать мне предложение?

Теперь и Конде улыбнулся собственной неуклюжести:

— Нет, просто я сам себя не переношу. — И костяшками пальцев постучал по дверной филенке из непрозрачного стекла.

— Давай, давай, заходи!

Майор Ранхель курил сигару, и по запаху Конде понял, что для Деда сегодня не самый лучший день: разило дешевой пересушенной бревой[2] из тех, что по шестьдесят сентаво за штуку, а значит, способной совершенно испортить настроение начальнику полицейского управления. Но, несмотря на дурной табак и зловонный дым, от которого хотелось поморщиться, Конде с невольным уважением окинул взглядом атлетическую фигуру своего начальника в полицейском мундире, оттеняющем загорелое лицо завзятого игрока в сквош и любителя плавания. Не теряет спортивной формы, черт!

— Мне сказали… — начал он было оправдываться, но майор жестом велел ему замолчать и указал на стул:

— Садись, садись! Ты ведь уже чуть ли не с неделю бездельничаешь? Ну так вот, хватит сачковать, бери Маноло и принимайся за работу.

Из окна кабинета не было видно, как ветер гоняет по улицам вихри из листьев и бумаг. Конде с тоской посмотрел на кусок голубого неба и понял, что спасения нет. Майор пыхтел, раскуривая затухающую сигару, и в каждой черточке его лица отражались страдания неудовлетворенного курильщика. Для Деда нынешнее утро тоже не удалось.

— Похоже, наступает конец света, или кто-то наслал на нас проклятие, или все в этой стране сошли с ума. Скажи мне, Конде, может, я чего-то не понимаю по старости или времена меняются, а меня не поставили в известность? Знаешь, я, наверное, вообще брошу курить, ведь невозможно, ты только посмотри, разве это говно можно назвать сигарой? Вот, гляди — неровная, морщинистая, хуже жопы моей бабушки! Можно подумать, ее свернули из банановых листьев. Наверное, и впрямь из банановых листьев! Сегодня же запишусь на прием к психотерапевту, улягусь на кушетку и скажу, чтобы отвадил меня от курения. Как нарочно, хотелось сегодня выкурить хорошую сигару — я не претендую на Rey del mundo, Gran corona или Davidoff… Хотя бы Montecristo… Маручи, принеси-ка нам кофейку!.. Хочется рот прополоскать после этой гадости… Так… Если это называется кофе, пусть явится Господь Бог и лично удостоверит… Ладно, перейдем к сути! Мне надо, чтобы ты с головой окунулся в эту историю и вел себя как следует, Конде, — никаких ворчаний, жалоб и прочего. О выпивке забудь! Дело должно быть раскрыто в кратчайшие сроки. Бери себе в помощь Маноло или кого хочешь, даю тебе карт-бланш, только пошевеливайся. То, что я сейчас скажу, пусть останется строго между нами, и слушай меня внимательно: дело очень непростое, что-то серьезное сейчас происходит, пока не могу сказать, что и где, да только я печенкой это чую и не хочу, чтобы мы в нужный момент витали в облаках, короче, чтобы нас не застали врасплох. А то, что дело серьезное и нехорошее, я не сомневаюсь, поскольку такого шевеления вокруг еще не видывал. Ветер дует с самого верха, надо думать, многие головы покатятся после нашего расследования. Не забывай об этом, ладно?.. Только меня сейчас ни о чем не спрашивай, ничего не знаю, понятно?.. Ну вот тебе все бумаги по этому делу, только сейчас читать не надо, сынок, сначала я расскажу. Школьная учительница доуниверситетской подготовительной школы, возраст двадцать четыре года, член Молодежной организации, не замужем — убита, задушена полотенцем, перед этим ее жестоко избили, сломали ребро и палец в двух местах, а также изнасиловали по меньшей мере двое мужчин. Из квартиры, судя по всему, не унесли ничего ценного — ни одежду, ни бытовую технику… В унитазе обнаружен окурок сигареты с марихуаной. Ну как тебе это нравится? Не дело, а бомба, и я, Антонио Ранхель Вальдес, желаю знать, что произошло с этой девушкой, поскольку служу в полиции уже тридцать лет не ради собственного удовольствия. И грязи тут должно быть намешано немало, раз ее убили при таких отягчающих обстоятельствах — пытки, марихуана и групповое изнасилование… Что за гадость эта сигара, черт возьми! Не иначе как наступил конец света, клянусь матерью! И помни, что я тебе сказал: веди себя хорошо: сорвешься — себе дороже будет…

Конде высоко ценил собственное обоняние и считал умение разбираться в запахах чуть ли не единственным своим достоинством, заслуживающим большого уважения. И сейчас чутье подсказывало ему: Дед прав, от этого дела дурно попахивает. Он окончательно убедился в этом, едва открыл дверь квартиры и обвел взглядом место преступления, где не хватало только жертвы и ее истязателей. На полу белел очерченный мелом силуэт убитой учительницы — в той позе, в какой она рассталась с жизнью: одна рука почти прижата к туловищу, другая будто тянется к голове, сведенные вместе ноги поджаты, словно в последнем тщетном усилии оградить от посягательства свое уже оскверненное чрево. Меловой контур находился посреди комнаты — между диваном и опрокинутым набок столиком.

Конде переступил порог и закрыл за собой дверь. Теперь он мог осмотреть всю комнату. Стену напротив выхода на балкон полностью занимала мебельная секция. В ней стояли цветной телевизор — конечно японский — и двухкассетный магнитофон. В одном окне осталась кассета, доигранная до конца на стороне «А». Конде нажал клавишу «стоп», вынул кассету и прочитал: Tina Turner, Private Dancer.[3] Больший интерес для него представили книги, которые выстроились в ряд над телевизором в самой длинной секции стенки: учебники химии, три тома сочинений Ленина в обложках тускло-красного цвета, «История Греции» и несколько романов, которые Конде никогда не решился бы перечитать во второй раз: «Донья Барбара» Ромуло Гальегоса, «Отец Горио» Бальзака, «Наше море» Бласко Ибаньеса, «Тревоги Шанти Андиа» Пио Барохи, «Сесилия Вальдес» Сирело Вильяверде, и лишь на самом краю стояла книга, которую он не прочь был бы похитить, — «Стихи» Пабло Неруды. Они так соответствовали настроению Конде в эту минуту. Он наугад раскрыл книгу и прочитал несколько строк:

Если хочешь, лиши меня хлеба,

лиши меня воздуха,

не лишай меня лишь твоего неповторимого смеха…[4]

Потом вернул книгу на место — дома у него стояло точно такое же издание. А хозяйка была не большой любительницей чтения, пришел к выводу Конде, вытирая испачканные в пыли пальцы.

Он подошел к двери-жалюзи, ведущей на балкон, открыл ее и впустил в комнату солнце и ветер. Тоненько тренькнул не замеченный им медный колокольчик. Рядом с меловым силуэтом стал различим еще один контур — небольшое, почти неприметное на мозаичном полу темное пятно. За что же тебя убили? — мысленно обратился Конде к жертве, представив девушку, распластанную в луже собственной крови, задушенную, изнасилованную, искалеченную побоями и пытками.

Он перешел в единственную спальню, где стояла застеленная кровать. На стене висел аккуратно наклеенный на картонную подложку плакат с изображением Барбары Стрейзанд, почти красивой в те годы, когда она снялась в фильме «Встреча двух сердец». На противоположной стене расположилось громадное зеркало. Конде тут же захотелось выяснить его назначение; он улегся на кровать и увидел свое отражение в полный рост. Вот это да! Потом открыл стенной шкаф и еще тверже уверился, что нюх его не обманывает, увидев необычные, нездешние шмотки: блузки, юбки, брюки, джемперы, туфли и пальто с ярлычками made in и названием какой-нибудь далекой страны.

Конде вернулся в гостиную и высунулся наружу через открытую балконную дверь. С четвертого этажа дома в Сантос-Суаресе открывалась обширная панорама, но с высоты город выглядел еще более обветшалым, грязным, чужим и враждебным. Тут и там над плоскими крышами торчали голубятни, поджаривались на солнцепеке бродячие псы. По бокам маленькой угловой комнатенки, будто чешуя, повырастали жалкие пристройки — теперь они служили жилищем для большой семьи. Он увидел баки с водой, открытые для пыли и дождя. Сваленный в кучи строительный мусор скопился в разных местах, образовав глухие закоулки. Конде невольно вздохнул, заметив почти прямо перед собой убогий огородик, разбитый в наполненных землей половинках жестяных бочонков из-под жира. Справа, километрах в двух, он узнал деревья, позади которых прятался дом Тощего, а за углом от него — дом Карины, и снова вспомнил, что сегодня уже четверг.

Конде вернулся в комнату и постарался сесть как можно дальше от мелового контура на полу. Потом раскрыл папку, полученную от Деда, и начал читать, сказав себе, что иногда служба в полиции — стоящее дело. Кем же в действительности была Лисетта Нуньес Дельгадо?

В декабре текущего, 1989 года Лисетте Нуньес Дельгадо исполнилось бы двадцать пять лет. Она родилась в Гаване в 1964-м, когда девятилетний Конде был типичным уличным пацаном, носил ортопедические ботинки и в мыслях не держал — как и на протяжении следующих пятнадцати лет, — что станет полицейским и ему придется расследовать убийство девочки, которую только что привезли из роддома в квартиру нового дома в районе Сантос-Суарес. Два года назад Лисетта окончила Гаванский педагогический институт по специальности учитель химии, и, вопреки принятой в то время практике распределять молодых специалистов в сельские школы или провинциальные городки, ее сразу направили работать в доуниверситетскую подготовительную школу в Ла-Виборе — ту самую, которую называли просто Пре[5] и где Конде учился с 1972 по 1975 год и подружился с Тощим Карлосом. То, что девушка работала там, могло стать причиной предвзятости в суждениях Конде: все, что имело отношение к Пре в Ла-Виборе, вызывало у него либо чувство ностальгической любви, либо безоговорочное отвержение — середины не было, как ни хотелось ему сохранить объективность. Отец Лисетты умер три года назад. Мать развелась с ним в 1970-м и теперь жила в Казино-Депортиво в доме своего второго мужа, высокопоставленного чиновника из Министерства образования (чье вмешательство, очевидно, и позволило Лисетте остаться в Гаване на период «общественной службы»). Мать работала в редакции официальной молодежной газеты «Хувентуд ребельде» и была довольно известна в определенных кругах благодаря очень взвешенному содержанию ее колонки на безопасные темы начиная от женской моды и кулинарных рецептов и кончая попытками убедить читателей в собственной нравственной и политической непогрешимости на примерах из личной жизни, выставить себя перед публикой в качестве идеологического эталона. Эта самореклама дополнялась регулярными выступлениями по телевидению с советами, как сделать прическу, наложить косметику и украсить домашний очаг — «ведь красота и счастье возможны», как она любила повторять. Однако Конде при виде этой женщины по имени Каридад Дельгадо испытывал примерно такое же счастье, как если бы его ударили ногой в живот. Он воспринимал ее как пустышку, полую ореховую скорлупу без ядра. Покойный отец Лисетты, в свою очередь, постоянно кочевал с одной руководящей должности на другую, возглавляя то стекольный завод, то производство бижутерии, потом мясокомбинат, затем кафе-мороженое «Коппелия» и, наконец, автобусную базу, где и заработал обширный инфаркт. Девочка в шестнадцать лет вступила в Союз молодых коммунистов Кубы и имела незапятнанную идеологическую биографию — ни одного выговора или даже мелкого порицания. Как это возможно, подивился Конде: за десять лет жизни ни разу не промахнуться, не совершить ни одной ошибки, просто не наступить кому-нибудь на ногу? Лисетта побывала в лидерах у пионеров, в федерациях учащихся средних школ и студентов университетов и наверняка принимала участие во всех программных мероприятиях тех организаций, хотя в отчете, который читал Конде, об этом не упоминалось. Ее жалованье составляло 198 песо — ведь формально девушка все еще находилась на «общественной службе», — из них двадцать уходило на квартплату, восемнадцать каждый месяц вычитали за холодильник, выделенный ей по решению собрания, и еще тридцать тратилось на двухразовое питание в школе и общественный транспорт до работы. Хватит ли 130 песо, чтобы позволить себе все эти фирменные прикиды? В квартире обнаружены свежие отпечатки пальцев пяти человек, не считая хозяйки, но ни один из них не значился в картотеке полиции. Только сосед с третьего этажа смог сообщить хоть что-то полезное: вечером 19 марта 1989 года, когда произошло убийство, из верхней квартиры слышались музыка и ритмичный топот ног танцующих. Вот и вся информация.

Фотография Лисетты, приложенная к отчету, была, очевидно, не самой последней, даже края пожелтели. Запечатленное на ней навсегда молодое лицо не поражало привлекательностью, хотя такой взгляд глубоко посаженных черных глаз под густыми бровями иногда называют загадочным. Жалко, что судьба не свела меня с тобой раньше… Конде стоял на балконе, опершись на перила, и наблюдал за неотвратимым восхождением солнца к зениту, за женщиной, что боролась с ветром, развешивая на крыше выстиранное белье, за мальчишкой в школьной форме, который взобрался по приставной деревянной лестнице к голубятне, открыл дверцу, и оттуда выпорхнула стайка дутышей, хлопая крыльями на свободе под яростными порывами сильного ветра, и унеслась вдаль. Затем его внимание на несколько минут приковала сценка, происходящая в окне на третьем этаже дома напротив, так что он пережил небольшое потрясение, став невольным свидетелем — подробностей чужой жизни, не предназначенных для посторонних глаз. Прямо перед окном, открытым свирепым ветрам, между мужчиной лет сорока и женщиной, наверное чуть помоложе, разгорелась жаркая перебранка, готовая вот-вот перерасти в боевые действия. И хотя голоса их уносил ветер, Конде понял, что с минуты на минуту в ход будут пущены кулаки и ногти, ведь два разгоряченных тела все ближе — миллиметр за миллиметром — сходились. Конде оцепенел, завороженный беззвучным крещендо этой драмы, зрелищем женских волос, развевающихся на ветру, точно знамя, озлобленного лица мужчины, багровеющего все больше. Опять этот проклятый ветер, подумал Конде, когда женщина протянула руку и, не переставая кричать, захлопнула оконную раму, лишив тайного зрителя возможности созерцать кульминацию действия. Конде не сомневался, что правота на стороне мужчины, а женщина, судя по всему, просто стерва; он уже включил воображение, чтобы представить себе трагический финал, и в тот же миг увидел, как внизу на улице из-за угла на сумасшедшей скорости выскакивает автомобиль и с визгом тормозит перед домом Лисетты Нуньес Дельгадо. Дверца распахнулась, и наружу вылез тощий, нескладный тип; Конде узнал в нем своего сослуживца сержанта Мануэля Паласиоса, с которым ему в очередной раз предстояло работать. Паласиос задрал голову и радостно ухмыльнулся, убедившись, что Конде, много чего повидавший на своем веку, теперь мог похвалиться и тем, что стал свидетелем гонки уровня «Формулы-1», устроенной на «Ладе-1600».

Чепуха, подумал он. Нельзя спустя годы испытывать прежнее ностальгическое чувство. Сейчас, в 1989 году, воспоминание о былой любви отзывалось чувством чуть сладковатым и даже приторным, безгрешным и безмятежным. Конде готовился к безжалостному взрыву эмоций, к сведению старых счетов, к востребованию невыплаченных долгов, обросших процентами, однако столь длительное ожидание отшлифовало все мучительные шероховатости воспоминаний — осталось лишь приглушенное ощущение собственной принадлежности к месту и времени, уже укрытым розоватой пеленой памяти, которая мудро и великодушно предпочитает воскрешать лишь те события и чувства, в которых нет обиды, ненависти и печали. Я спокоен, подытожил Конде, разглядывая квадратные колонны высоченного портала старой средней школы Ла-Виборы, переименованной потом в доуниверситетскую подготовительную, которая целых три года холила и лелеяла мечты и надежды ребят того забытого поколения, которое желало достичь в жизни очень многого, но мало чего добилось. Тень от древних махагуа, усыпанных красными и желтыми цветами, карабкалась по короткой лестнице, разреживая полуденные солнечные лучи и закрывая от солнца бюст Карлоса Мануэля де Сеспедеса.[6] Бюст тоже не был прежним. Классические бронзовые голова, шея и плечи безнадежно позеленели от многолетних дождей, и их заменили на ультрасовременное творение, втиснутое в высокий блок рыхлого бетона. Чепуха, мысленно повторил он, поскольку всей душой желал, чтобы жизнь оказалась чепухой и неправдой, репетицией, на которой еще можно внести изменения перед окончательной постановкой спектакля. Вот под этим порталом и по этим ступеням проходил, пробегал и скакал Тощий Карлос, когда он был действительно тощим и у него были здоровые ноги, и он смотрел на мир радостно, как смотрят лишь чистые душой люди. А его приятель Конде самозабвенно заглядывался на всех девчонок подряд, но ни одна из них так и не стала его невестой вопреки его горячим желаниям. Андрес страдал — как только он умел страдать — от любовных неудач; а всегда флегматичный Кролик собирался изменить мир, переделав историю, — и переломным пунктом могла бы стать победа арабов при Пуатье, Монтесумы над Кортесом или просто-напросто продолжение английской оккупации после взятия Гаваны в 1762 году… Здесь, между этими колоннами, в этих аудиториях, на этой лестнице и на этой площади (непонятно почему названной Красной, ведь она черная от копоти и моторного масла, как и все, что находится рядом с автобусной остановкой), закончилось детство; и пусть их обучили всего лишь нескольким математическим действиям и до тупости постоянным физическим законам, они стали взрослыми, впервые познав смысл предательства и подлости, наблюдая, как их сверстники начинают делиться на беззастенчивых карьеристов и отчаявшихся идеалистов; страстно влюбляясь и напиваясь допьяна, будь то с горя или с радости; и самое главное, в них родилась великая потребность в том, что за отсутствием лучшего определения называется дружбой. И это уже не чепуха. А значит, хотя бы ради той дружбы, стоит пережить это неожиданно спокойное ощущение ностальгической грусти, подытожил Конде, шагая между колоннами и слыша, как Маноло объясняет привратнику у входа, что им нужно попасть к директору.

Конде встретился глазами с привратником и на мгновение забыл, что он полицейский, почувствовав себя школьником, которого застукали во время прогула занятий. Старику было уже хорошо за шестьдесят, выглядел он опрятным, волосы аккуратно причесаны; пристальный взгляд очень ясных глаз будто говорил: этого типа я знаю! Не представься Маноло полицейским, привратник, вероятно, спросил бы Конде, не тот ли он шалопай, который каждый день в двенадцать с четвертью сбегал с уроков, используя спортивную площадку в качестве пути на волю.

На внутреннем дворе не было ни души, из аудиторий доносился приглушенный гул голосов. Конде явственно ощутил, что это место, куда он вернулся через пятнадцать лет, было уже не тем, что он когда-то оставил. То есть память, конечно, подсказывала: вот она, знакомая, ни на что не похожая смесь запаха меловой пыли и спиртового аромата маркеров, однако действительность упорно навязывала искаженное восприятие пространственных измерений. То, что Конде привык считать маленьким, теперь выглядело слишком большим, будто подросло за эти годы; а то, что ожидал увидеть громадным, казалось незначительным или вообще исчезло из поля зрения, а потому, возможно, существовало лишь в каком-то уголке его подсознания, легко поддающегося внушениям. Они прошли через канцелярию в приемную директора, и тут уж Конде никак не мог не вспомнить тот день, когда проследовал тем же путем, чтобы выслушать в свой адрес обвинения в том, что он написал идеалистические рассказы, пропагандирующие религиозные предрассудки. Сволочи! — едва не вырвалось у Конде, но тут из кабинета директора вышла девушка и спросила, что им угодно, и Конде сказал:

— Мы расследуем дело Лисетты Нуньес Дельгадо и хотим поговорить с директором.

— Уже не раз повторялось, что преподавание — это искусство, и о просвещении сказано много красивых слов, а написано еще больше. Однако, если говорить по правде, одно дело — философствовать насчет педагогического мастерства и совсем другое — учить детей годами, изо дня в день. Вы уж меня извините, конечно, но я даже кофе не могу вам предложить. И чаю тоже. Да вы садитесь, пожалуйста. Чтобы посвятить свою жизнь учительскому ремеслу, надо немножечко сойти с ума — вот об этом никто не говорит вслух. Знаете, что значит быть директором такой школы? И хорошо, что не знаете, потому что это и есть самый настоящий дурдом. Я не понимаю, что происходит, но чем дальше, тем меньше хочет молодежь учиться по-настоящему. Назвать вам цифру моего трудового стажа в системе образования? Двадцать шесть лет, товарищи, двадцать шесть! Начинал рядовым учителем, а теперь уж пятнадцать лет как директор и вижу, что с каждым годом становится все труднее. Если по правде, то что-то у нас не срабатывает должным образом, и нынешняя молодежь не такая, как раньше. Словно в мире вдруг все стало происходить слишком быстро. Да, приблизительно так. Говорят, это один из признаков постмодернистского общества. Это мы-то постмодернистское общество? С нашей жарой и переполненными автобусами? Если по правде, у меня еще ни один рабочий день не закончился без головной боли. Это хорошо, что они заботятся о своей прическе, одежде, обуви и в пятнадцать лет им безумно хочется, извините за грубое слово, совокупляться, забыв обо всем на свете, — ведь так и должно быть, согласны? Это логично… Но надо ведь хоть немного думать и об учебе. Мы каждый год исключаем несколько человек, на которых нашла блажь податься во фрики, потому что фрикам, в их понимании, не надо учиться, работать, они ничего не просят, только чтобы их оставили в покое, — нет, вы послушайте: чтобы их оставили в покое и не мешали творить мир и любовь! Старая песня шестидесятых годов, согласны?.. Но меня больше всего беспокоит вот что: остановите сейчас любого двенадцатиклассника, которому осталось три месяца до выпуска, и спросите, какую науку он будет изучать в университете, и он не ответит, а если ответит, то не сумеет объяснить, почему сделал такой выбор. Они все время будто плывут по течению и… Ладно, простите меня за разговоры о наболевшем, вам это неинтересно, вы ведь не из Министерства образования, к счастью, да?.. Вчера утром — да, вчера — к нам пришли и сообщили про нашу юную коллегу Лисетту. Если по правде, я не мог в это поверить. Очень сложно представить себе мертвой молоденькую девушку, которую видел каждый день здоровой, веселой и прочее. Ведь сложно, согласны? Да, она начала работать у нас с прошлого учебного года в десятом классе, и, если по правде, ни я, ни завкафедрой не имеем к ней — то есть не имели — никаких претензий. Она хорошо справлялась со всеми своими обязанностями. На мой взгляд, Лисетта обладала настоящим призванием к профессии учителя, чем могут похвастаться далеко не все наши молодые преподаватели. Она творчески относилась к своей работе и всегда придумывала новое, чтобы заинтересовать учеников, — и в поход с ними ходила, и дополнительные занятия проводила для повторения пройденного материала, и спортом занималась со своей группой, потому что сама очень хорошо играла в волейбол, и, если по правде, думаю, ребята ее любили. Я всю жизнь придерживался мнения, что необходимо сохранять дистанцию между преподавателем и учащимися, поскольку именно так воспитывается уважение, а не страхом или разницей в возрасте, — уважение к знаниям и грузу ответственности. Но я также считаю, что у всякого учителя есть собственные методы и подходы, и если Лисетта чувствовала себя комфортно рядом со своими учениками и достигала положительных академических результатов, то какой мне смысл возражать? В прошлом году все три ее класса в полном составе сдали экзамен по химии со средней оценкой девяносто баллов,[7] а это не каждому под силу. Тогда я сказал себе: раз есть такой результат, значит, хороши и средства его достижения. Звучит, конечно, как у Макиавелли, однако с его идеей не имеет ничего общего. Тем не менее однажды я позволил себе сделать Лисетте замечание относительно излишнего панибратства с учениками, и она ответила, что так ей проще, и больше я данную тему не затрагивал. Мне очень жаль, что так случилось, и вчера днем у нас многие ученики не явились на занятия, поскольку участвовали в панихиде и похоронах, но мы решили признать причину отсутствия уважительной… О ее личной жизни? Тут я затрудняюсь ответить, я не знал Лисетту достаточно близко. У нее был молодой человек, который заезжал за ней на мотоцикле, но это было в прошлом году. Впрочем, наша преподавательница Дагмар, стоя рядом со мной на отпевании, обмолвилась, что дня три назад видела его на том месте, где он обычно поджидал Лисетту. Послушайте, вот Дагмар действительно может рассказать вам о ней, она заведует кафедрой, где работала Лисетта, и, как мне кажется, была ее лучшей подругой здесь, в Пре, только сегодня она не пришла на работу, слишком расстроилась из-за этой истории. Ну и… Это правда, что одевалась она очень хорошо, но я так понимаю, ее отчим и мать часто ездят за границу, и логично предположить, что они навезли ей иностранных вещиц, согласны? Не забывайте, она была очень молоденькой, фактически принадлежала к тому же поколению, что и ее ученики… Очень жаль, такая красивая девушка…

Заколдованное царство очнулось по звонку; приглушенный гул голосов взорвался криками футбольных трибун, по коридорам затопали ноги подростков, устремившихся кто в кафетерий, кто на свидание со своими подружками, а кто в туалеты, чтобы тайком выкурить запретную сигарету. Пока Маноло выписывал кое-какие сведения из личного дела убитой учительницы и адрес Дагмар, Конде решил выйти во внутренний двор покурить и подышать воздухом воспоминаний. Шагая по коридорам, заполненным белым и горчичным цветами школьной формы, он злорадно улыбался: сейчас исполнится его заветная мечта — выкурить сигарету в самом запретном месте — посреди двора, на розе ветров, расположенной в самом центре Пре. Однако в последнее мгновение Конде заколебался: может, лучше остаться в здании? Он еще поразмыслил и понял, что предпочтительней всего подняться в мужской туалет верхнего этажа. Из его двери красноречиво валил табачный дым, наподобие сигнала индейцев сиу: в этом вигваме курят трубку мира. Конде вошел и, как и следовало ожидать, произвел суматоху среди подпольных курильщиков, которые все разом вдруг захотели писать и выстроились перед унитазами, побросав в них недокуренные сигареты. Конде поспешно поднял обе руки в знак того, что пришел с миром, и сказал:

— Спокойно, спокойно, я не учитель! И тоже хочу покурить. — Он с безмятежным видом поднес зажигалку к сигарете под недоверчивыми взглядами подростков. Чтобы возместить потери пострадавшим в результате его неожиданного появления, Конде пустил по кругу свою пачку, но только трое из присутствующих воспользовались предложением. Конде разглядывал ребят, словно пытаясь узнать в них самого себя и своих друзей, и вновь ему померещилось, что все переменилось, что по сравнению с этими парнями его сверстники выглядели слишком мелкими, голощекими и простодушными, а у этих уже взрослая щетина, накачанные мускулы и самоуверенные глаза. Наверное, прав директор: им сейчас только бы совокупляться, больше ничего не надо, они как раз созрели для этого. Но, с другой стороны, пятнадцать лет назад их, тогдашних учеников Пре, разве интересовало что-то иное? Нет, пожалуй, ведь недаром в этой самой уборной над первым рукомойником когда-то красовалась надпись, достаточно ясно выражающая неутолимую потребность шестнадцатилетнего подростка: Умирать — так трахаясь, хоть в жопу, но трахаясь — взывал в своей примитивно эротической философии тот лозунг, исчезнувший под слоями краски и новыми произведениями туалетных граффити — более интеллектуального содержания, решил Конде, прочитав: У Залупы есть идеология? И только спрятав в карман вернувшуюся к нему пачку, задал вопрос:

— Кто-нибудь из вас учился у Лисетты?

Лед недоверия, подтаявший было после раздачи дармовых сигарет, снова схватился намертво. Оставшиеся в туалете курильщики молча смотрели на Конде, а некоторые переглядывались между собой, как бы предупреждая: шухер, пацаны, фараон. Конде был готов к такой реакции.

— Да, я из полиции. Мне поручили найти убийцу вашей учительницы.

— Я, — односложно произнес худой, бледный подросток, один из немногих, что не выбросили свою сигарету, когда Конде вторгся в их туалетное братство. Он затянулся крошечным окурком и выступил вперед.

— Ты в этом году у нее учился?

— Нет, в прошлом.

— Она тебе нравилась? В смысле как учительница?

— А если я скажу нет, что тогда? — вызывающе спросил подросток, и Конде понял, что перед ним копия юного Тощего Карлоса — такой же не в меру скрытный и недоверчивый для своего возраста.

— Ничего. Сказано же, я работаю не в Министерстве образования. Мне необходимо выяснить, что с ней произошло, и любая мелочь может помочь делу.

Тощий протянул руку, прося сигарету у приятеля.

— Ну, вообще-то она была нормальная училка. Ладила с нами. Если у кого какие проблемы, всегда помогала.

— Говорят, она с учениками дружила?

— Да, не то что преподаватели постарше, которые не в тему.

— А чем она была в тему?

Тощий оглянулся на приятелей, будто ожидая от них помощи, но не дождался:

— Не знаю, на тусовки ходила и все такое. Что, вы сами не понимаете?

Конде сделал вид, что понимает:

— Тебя как зовут?

Тощий ухмыльнулся и покивал головой — мол, так я и знал:

— Хосе Луис Феррер.

— Спасибо, Хосе Луис, — сказал Конде и пожал ему руку. Потом обратился к остальным: — Мне нужна ваша помощь, ребята. Если вспомните или узнаете что-то полезное для следствия, скажите директору, а он мне позвонит. Раз Лисетта действительно была нормальной, значит, стоит сделать это ради нее. До встречи. — Он затушил сигарету в рукомойнике, на секунду остановил взгляд на идеологическом вопросе, начертанном на стене, и вышел в коридор.

Маноло и директор ждали его во дворе.

— Я тоже здесь учился, — объявил Конде, не глядя на директора.

— Неужели? Похоже, давненько сюда не наведывались?

Конде молча кивнул, медля с ответом:

— Да, много лет прошло… Вон в той аудитории я проучился два года. — Он показал на угловые окна второго этажа того же крыла, где находилась только что покинутая им уборная. — Не знаю, насколько мы отличались от нынешних лоботрясов, но нашего директора мы ненавидели.

— Директора тоже меняются, — заметил тот и сунул руки в карманы гуаяберы[8] с таким видом, будто опять собирается произнести речь, дабы вновь продемонстрировать слушателям свою озабоченность проблемами молодежи и владение сценическим пространством. Конде взглянул на него, словно прикидывая, на самом ли деле они меняются. Может, конечно, и такое случается, но…

— Хорошо, если так. Нашего уволили за мошенничество.

— Да, у нас все в курсе той истории.

— Но только все помалкивают, что в этом участвовали многие преподаватели, а уволили только директора и двух заведующих кафедрами, очевидно больше всех замешанных в том деле. Наверняка кто-то из тех учителей работает здесь и по сей день.

— Вы говорите об этом, чтобы я обратил на них внимание?

— Я говорю об этом, потому что так было в действительности. А еще потому, что тот директор уволил нашу любимую учительницу испанского — кстати, она вела себя с нами примерно так же, как Лисетта со своими учениками. Мы с ней были неразлейвода, и многие из нас научились у нее читать по-настоящему… Вы читали «Игру в классики»? Если послушать нашу учительницу, то лучше этой книги нет на всем свете, и я так думал много лет, потому что она умела убеждать. Но я вообще-то сомневаюсь, что теперешние ученики сильно изменились по сравнению с нами. Они точно так же собираются в уборных на перекур и наверняка бегают с уроков через спортплощадку.

Директор слабо улыбнулся и сделал шажок к центру двора:

— Вы тоже бегали с уроков?

— А вы спросите вашего цербера, привратника Хулиана, — вероятно, он меня до сих пор помнит.

Подошел притихший Маноло и встал рядом с лейтенантом, но мыслями он витал где-то очень далеко. Конде догадался, что его ступор объясняется близостью множества молоденьких девушек, ощущением аромата созревших для любви тел, из коих некоторые уже пожертвовали ради нее своей девственностью. Конде тоже на мгновение поддался соблазну, но тут же опомнился, почувствовав себя старым и ужасно далеким от этих расцветающих девчонок в коротких желтых юбчонках и от этой юной свежести, навсегда для него потерянной.

— Я вынужден извиниться, но у меня еще… — извинился директор школы.

— Не беспокойтесь, — впервые улыбнувшись, перебил его Конде. — Мы уже уходим. Остался только один, последний вопрос, ответить на который будет… сложно, как вы говорите. До вас доходили какие-нибудь разговоры относительно того, что кое-кто из учащихся вашей школы курит марихуану?

Улыбка директора, ожидавшего вопроса иной категории сложности, сменилась недоуменной гримасой. Он нахмурил брови. Но Конде в подтверждение своих слов кивнул: да-да, вы не ослышались, именно это я и спросил.

— Послушайте, какие у вас есть основания задавать мне подобный вопрос?

— Никаких, просто хочу знать, действительно ли эти ребята не такие, какими были мы.

Директор заговорил не сразу и, казалось, пребывал в растерянности, но Конде знал, что он лихорадочно подыскивает правильный ответ.

— Если по правде, то вряд ли кто-то из наших балуется марихуаной. Во всяком случае, я думаю, что вряд ли. То есть, конечно, все может быть — на вечеринке, во дворе, — может, фрики покуривают… Но я не думаю. Они, конечно, беспечные, легкомысленные, но не настолько испорченные, согласны?

— Согласен, — сказал Конде и протянул директору руку.

Полицейские зашагали к выходу, где кучка учащихся пыталась упросить цербера Хулиана выпустить их по той или иной неотложной надобности.

— Не надо рассказывать мне сказки, без письменного разрешения директора никто отсюда не выйдет, — непреклонно повторял тот дежурную фразу, которую использовал последние тридцать лет.

Не такие уж мы разные — все та же история, подумал Конде и, минуя привратника, отворившего для них с Маноло дверь, сказал, глядя ему в глаза:

— Хулиан, я тот самый Конде, что задами сбегал с уроков и отправлялся слушать очередной отрывок приключенческой радионовеллы про отважного Гуайтабо. — И, удовлетворенный встречей с прошлым, шагнул в настоящее, где порывы ветра обрывали с махагуа последние весенние цветы. Только сейчас ему бросилось в глаза, что срубили два ближайших к лестнице дерева, под которыми он в свое время закадрил пару девчонок. Ну до чего грустно!

— Простите, но я смогу только где-то около семи, — сказала она, и Конде подумал: все перед ним извиняются в последнее время, а этот женский голос звучит так же приятно и уверенно, как если бы убеждал телезрителей, что к лицу треугольной формы больше идет длинная стрижка — ниже уровня подбородка. — Я должна закончить статью, которую надо сдать завтра утром. Вам удобно в это время?

— Да-да, конечно. Годится. До свидания, — попрощался он, сверяясь с часами — еще не было и половины четвертого. Потом повесил трубку и двинулся к машине, когда Маноло уже запускал двигатель.

— Ну что? — поинтересовался сержант, высовывая голову в открытое окошко.

— В семь.

— Мать твою… — выругался тот и в сердцах стукнул по рулю обеими ладонями. Он уже сказал Конде, что вечером у него свидание с очередной подружкой, Адрианой, мулаткой с необыкновенно упругой попкой и парой буферов, которые, когда обнимаешь ее, упираются тебе в грудь, а красивая — слов нет. — Посмотри, до чего она меня довела, — добавил Маноло, разводя руками, чтобы Конде мог лучше рассмотреть его тело, истощенное в результате сексуальных перегрузок с новой партнершей.

— Так, поехали, подбросишь меня до дома, а потом заберешь в половине седьмого, — предложил лейтенант Марио Конде, решив про себя, что не собирается тащиться в автобусе до Казино-Депортиво только из-за того, что Маноло приспичило проверить на упругость задницу Адрианы.

Машина тронулась, спустилась с черного от копоти холма, где располагалась Красная площадь, и выехала на закопченную до черноты улицу Десятого октября.

— Позвони своей девице и скажи, что к девяти освободишься. Думаю, с Каридад беседа будет короткой, — сказал Конде, чтобы немного взбодрить пригорюнившегося напарника.

— A-а, какая разница! Почему бы нам сейчас не навестить эту самую Дагмар?

Конде заглянул в блокнот, где Маноло записал домашний адрес учительницы.

— Не хочу больше ничего предпринимать, пока не побеседую с матерью Лисетты. Позвони-ка ты, пожалуй, Дагмар и договорись встретиться с ней завтра. И еще сделай для меня вот какую штуку: съезди в управление и поговори с ребятами из отдела по борьбе с наркотиками, лучше всего с самим капитаном Сисероном. Получи у них всю информацию по марихуане в этом районе и пусть сделают анализ той, что нашли в унитазе в квартире Лисетты. В этой истории слишком много непонятного, но больше всего меня беспокоит именно травка в унитазе. Преступник должен быть абсолютным лохом, чтобы так наследить.

Маноло подождал, пока зажжется зеленый на перекрестке с проспектом Акоста, а когда движение возобновилось, сказал:

— И не взял ничего.

— Да, а недосчитайся мы пары вещей, могли бы подумать, что это ограбление.

— Послушай, Конде, ты действительно думаешь, что мы сегодня закончим пораньше?

Лейтенант улыбнулся:

— Ну чего прицепился хуже клеща голодного?

— Конде, ты бы не спрашивал, если бы видел Адриану!

— Кончай трепаться, Маноло, тебе все едино — сегодня Адриана, завтра ее сестра, ты просто зациклился на телках.

— Нет, старик, нет, с Адрианой все иначе. Прикинь, я на ней жениться хочу! Что, не веришь? Мамой клянусь!

Конде опять улыбнулся, потому что уже давно потерял счет такого рода клятвам Маноло. Оставалось удивляться, что его мать по-прежнему жива-здорова. Рассматривая улицу, Конде обратил внимание на огромную толпу на остановке, без надежды на успех осаждающую автобус. Эти люди хотели поскорее добраться домой и продолжить существование, которое очень редко можно назвать нормальным. Прослужив в полиции долгие годы, лейтенант привык видеть в окружающих потенциальных преступников. Ему нередко приходилось заглядывать в бурлящие нечистоты их личной жизни, разрывать тонны опасной заразы — ненависти, страха, зависти и недовольства. Никто из фигурантов его дел — так же, как и сам Конде, — не мог похвастаться счастливой судьбой; эта нескончаемая, изматывающая общая безысходность становилась для него слишком тяжелым бременем; желание бросить эту работу возникло уже давно и постепенно превращалась в осознанное решение. В конце-то концов, рассуждал он, сколько можно заниматься приведением в порядок чужих жизней, не пора ли заняться своей?

— Маноло, тебе в самом деле нравится служить в полиции? — спросил Конде неожиданно для себя.

— А что, по-моему, неплохо. Работа не пыльная.

— Ну и дурак. И я тоже дурак.

— А меня устраивает наш дурдом, — ответил Маноло и, не сбавляя скорости, переехал через трамвайные пути. — Так же, как директора Пре устраивает их дурдом.

— Кстати, что ты о нем думаешь?

— Не знаю, Конде, кажется, он мне не понравился, но это ничего не значит, просто не произвел хорошего впечатления.

— На меня тоже.

— Конде, значит, я договариваюсь с Адрианой на половину девятого, так?

— Да, да, отвяжись только. Послушай, вот через тебя прошло несчетное количество девушек, а среди них была хоть одна, чтобы играла на саксофоне?

Маноло даже сбавил скорость — посмотрел на своего начальника и неуверенно улыбнулся:

— Как — ртом?

— Не тормози, а то в зад врежутся, — сказал ему Конде, покачав головой, и тоже улыбнулся. Полная распущенность, подумал он и закурил, почувствовав себя лучше. Через два квартала его дом, а там целых три свободных часа, можно будет сидеть и писать — что угодно, лишь бы писать.

Поставь битлов! Пусть магнитофон твой и все прочее, только я желаю слушать этих чертовых битлов! Strawberry Fields[9] — лучшая песня в истории человечества, я отстаивал свой выбор яростно, страстно, и вообще, какого хрена ты меня позвал? Дульсита, сказал он. А сам такой худющий, откуда, скажите, силы берутся слова произносить, и кадык прыгает, будто что-то проглатывает. Ну и что дальше? То, что Дульсита уезжает. Она уезжает, сказал он мне, а до меня никак не доходит, куда, черт подери, она уезжает — домой, в школу, в Лома-дель-Бурро,[10] и тут вдруг понял, что я настоящий осел. Уезжает — это значит уезжает, сваливает, сматывается, несется во весь опор в одно только возможное место — Майами. Уезжает — это значит, что она никогда больше не вернется. Но как же так? Вчера позвонила мне, поздно уже, и сказала. Мы, как поссорились, так больше почти и не встречаемся, но иногда она мне звонит, иногда я ей — короче, остаемся друзьями, даже после того как я так подло поступил по отношению к ней, связавшись с Мариан. Позвонила мне и говорит: я уезжаю.

Комната стала желтой от закатного солнца. Грустно звучала Strawberry Fields, а мы молча смотрели друг на друга. О чем говорить-то? Из всех нас Дульсита была лучшей: защитница слабых и обездоленных — вот как мы называли ее ради прикола, но только она умела выслушать остальных, и только ее любили все остальные, потому что она умела любить. Дульсита была своя в доску — и на тебе, уезжает. Скорей всего, мы уже никогда не увидим ее и не скажем — черт побери, какая же она добрая, Дульсита; ни написать ей не сможем, ни по телефону поговорить и даже вспоминать почти перестанем, потому что она уезжает, а тот, кто уезжает, обречен на потерю всего, даже места в памяти друзей. Но почему она уезжает? Не знаю, отвечает он, я ее не спрашивал; да и какая разница, важно, что она уезжает. Он встал, отошел к окну, и я против света не видел его лица, когда он сказал: уезжает — вот ведь, а? — и я понял, что он сейчас заплачет, и было бы хорошо, если бы заплакал, потому что иначе даже воспоминания остались бы незавершенными. И тогда он сказал: сегодня вечером я пойду к ней. И я тоже, сказал я. Но мы так и не повидались с ней напоследок. Мать Дульситы сказала нам: она заболела, спит, но мы-то знали, что не заболела и не спит, все это неправда. Просто она уезжает, подумал я тогда, а после долгое время жил, так и не поняв почему: Дульсита, самая лучшая, самая хорошая, маленькая женщина, которая не раз демонстрировала свое мужество, мужество во всем. Мы побрели восвояси молча, будто в похоронной процессии, а когда пересекли улицу, помню, Тощий сказал: смотри, какая луна красивая.

Конде всегда считал, что ему нравится этот район — Казино-Депортиво был целиком и полностью построен в пятидесятые для той буржуазии, какая не дотягивала до собственных вилл с бассейнами, но могла позволить себе роскошь иметь дом с отдельной комнатой для каждого ребенка, с просторной верандой, гаражом и надежной машиной. Несмотря на прошедшие годы и отъезд в эмиграцию большинства обитателей Казино-Депортиво, облик этого мирка не слишком изменился — именно отдельного мирка, не похожего на другие гаванские районы, уточнил для себя Конде. Он сидел в машине, движущейся по Седьмой улице в сторону пересечения с проспектом Акосты, и думал, что здесь даже вечерние сумерки наступают неспешно, без резких скачков, и не чувствуются порывы ветра, и все городские неудобства и нечистоты будто изолированы от этой заповедной зоны, почти полностью населенной новоиспеченными руководящими работниками. Все те же свежевыкрашенные коттеджи с ухоженными палисадниками, только за решетчатыми воротами встроенных гаражей теперь стоят новенькие «Лады», «Москвичи» и польские «фиаты» с непроглядно темными стеклами. Редкие прохожие чувствуют себя в полной безопасности: в этом районе нет уличной преступности; все девушки красивые и почти такие же ухоженные, как дома и палисадники; никто не держит злых собак, а из-под канализационных решеток не несет дерьмом. Во время учебы в Пре Конде не раз приезжал сюда в гости на потрясающие вечеринки, на которых обязательно играла какая-нибудь рок-группа — «Гномы», «Кент» или «Сигнос» и танцевали только под рок, никакой латины или кубинского руэда-де-касино,[11] никаких потасовок под конец с битьем бутылок о головы, как было принято в скандальном и облупленном родном квартале Конде. Да уж, неплохо устроилась, сказал он, увидев двухэтажный особняк — и красивый к тому же, и свежевыкрашенный, и с ухоженным палисадником — жилище Каридад Дельгадо.

У матери Лисетты были очень светлые, почти белые волосы, и только у самых корней они предательски выдавали свой натуральный цвет — темно-каштановый, очевидно воспринимаемый их владелицей как слишком заурядный. Конде захотелось пощупать их пальцами; он где-то читал, что знаменитые белокурые локоны Мерилин Монро — результат многолетнего безжалостного обесцвечивания — после ее смерти превратились в пучок иссохшей соломы. Однако роскошные волосы Каридад Дельгадо выглядели вполне здоровыми. Чего нельзя было сказать о лице: несмотря на косметические рецепты, которыми она щедро одаривала всех кубинок и с упрямым фанатизмом пользовалась сама, ей, мягко говоря, не удавалось скрыть свои пятьдесят. От уголков глаз вниз поползли морщинки, кожа на шее стала безнадежно дряблой. Несомненно, в ней угадывалась бывшая красавица, хотя ростом она была гораздо ниже, чем казалась в телевизоре. В стремлении доказать миру и самой себе, что не все потеряно, что «красота и счастье возможны», она не носила бюстгальтера, и сейчас под тонким джемпером вызывающе торчали твердые круглые соски, похожие на две детские пустышки.

Маноло и Конде прошли в гостиную, и лейтенант, по своему обыкновению, взялся детально осматривать обстановку.

— Пожалуйста, присядьте на минутку, у меня там кофеварка включена, сейчас принесу вам кофе, наверное, уже готов.

Музыкальная система с двумя блестящими колонками, высокая вращающаяся подставка для аудиокассет и компакт-дисков, цветной телевизор и видеомагнитофон Sony, на потолке — светильник с вентилятором (такой же висит в просторной прихожей и, вероятно, во всех остальных комнатах), на стене два рисунка с автографом Сервандо Кабреры;[12] на обоих изображены обнаженные тела, вернее только средняя часть тел, сплетенных в любовной схватке; на первом любовники соединяются вполне традиционным способом, на втором — per angostan viam.[13] Плетеную мебель отличает строго рассчитанная простота, и она не имеет ничего общего с ширпотребом, который завозят в наши магазины из далекого Вьетнама. Все здесь нравилось Конде: свисающие сверху листья папоротника, изделия из керамики в разных стилях, а также маленький бар на колесиках, в котором он с завистью увидел едва начатую бутылку «Джонни Уокера» (с черной этикеткой!) и литровую бутылку никарагуанского рома «Флор де канья» (выдержанного). При такой жизни кто хочешь будет красивым и даже, наверное, счастливым, подумал он, глядя, как в комнату входит Каридад с подносом, на котором позвякивали три чашки.

— Вообще-то мне не стоит сейчас пить кофе, нервы расшатаны до предела, но привычка сильнее меня.

Она вручила мужчинам по чашке, уселась в одно из плетеных кресел и вполне спокойно принялась за кофе, при этом она подняла указательный палец, украшенный платиновым перстнем с черным кораллом. Сделав несколько глотков, Каридад вздохнула:

— Сегодня целый день писала статью для воскресного номера газеты. Знаете, эти еженедельные колонки просто порабощают — хочешь не хочешь, а писать надо.

— Конечно, — сочувственно поддакнул Конде.

— Ну что ж, я вас слушаю, — сказала она, отставляя чашку.

Маноло подался вперед и тоже вернул пустую чашку на поднос, после чего остался сидеть на краешке кресла, будто готовясь встать в любое мгновение.

— Сколько времени Лисетта живет одна? — начал он.

Конде, хоть и не мог видеть со своего места лица напарника, знал, что его зрачки, устремленные на Каридад, начинают сходиться к переносице, словно их притягивает спрятанный там магнит. Это был самый необычный случай непостоянного косоглазия, какой Конде когда-либо видел.

— С тех пор как окончила Пре. Она с раннего возраста была очень независимой и, кроме того, всегда получала стипендию, а квартира пустовала, после того как ее отец женился и переехал в Мирамар. Когда Лисетта поступила в университет, то решила жить там, в Сантос-Суаресе.

— И ее не тяготило одиночество?

— Я уже сказала вам…

— Сержант.

— …Что Лисетта была очень независимой и самостоятельной, сержант, и, ради бога, неужели так необходимо именно сейчас ворошить давно минувшее?

— Нет, конечно, простите. Лисетта в последнее время встречалась с каким-нибудь молодым человеком?

Каридад Дельгадо на мгновение задумалась и одновременно постаралась занять более удобную позицию — села так, чтобы видеть Маноло прямо перед собой.

— Кажется, да, хотя не могу сказать ничего определенного по этому поводу. Лисетта была сама себе хозяйка. Не знаю… Когда мы с ней недавно разговаривали, она упоминала какого-то взрослого мужчину.

— Взрослого?

— Помнится, она сказала именно так.

— Но ведь она встречалась с парнем, который ездил на мотоцикле, не так ли?

— Да, Пупи. Правда, они уже давно рассорились. Лисетта говорила, что они поругались, но, как и почему, не объяснила. Она вообще никогда ничего мне не объясняла.

— А что еще вам известно о Пупи?

— Ничего, знаю только, что мотоциклы ему нравятся больше, чем женщины. То есть, поймите меня правильно… Он целыми днями не слезал со своего мотоцикла.

— А где он живет, чем занимается?

— Живет в доме рядом с кинотеатром «Лос Анхелес», в том, где находится Банк де лос Колонос, только не знаю, в какой квартире, — ответила Каридад и, подумав, добавила: — Чем занимается? Думаю, ничем, мотоциклы, наверное, чинит, тем и живет.

— Какими были ваши отношения с дочерью?

Каридад жалобно посмотрела на лейтенанта, будто ища у него поддержки. Тот закурил и приготовился слушать. Прости, старушка.

— Знаете, сержант, не очень близкими, скажем так. — Каридад помолчала, разглядывая кисти рук, покрытые темными пятнышками. Она понимала, что у нее под ногами — зыбкая почва и ступать надо с величайшей осторожностью. — Я всю жизнь занималась ответственной работой, и мой муж — тоже; отец Лисетты, когда мы жили вместе, мало времени проводил дома, потом она училась, получала стипендию… Ну, не знаю, так получилось, что мы с дочерью постоянно были как-то врозь, хотя я всегда заботилась о ней, покупала ей вещи, привозила подарки из-за границы, старалась угодить. Растить детей — очень трудная профессия.

— Наверное, почти такая же трудная, как вести еженедельную газетную колонку, — заметил Конде. — Лисетта рассказывала вам о своих проблемах?

— Каких проблемах? — переспросила Каридад с таким выражением, будто услышала очевидную нелепость, и губы ее чуть растянулись в подобии улыбки. Она подняла ладонь на уровень груди и растопырила пальцы для более убедительного подсчета: — У Лисетты было все: жилье, образование, активная общественная жизнь, хорошие отметки, одежда, молодость…

Пальцев одной руки не хватило, чтобы пересчитать все материальные и духовные блага, какими пользовалась Лисетта, и две беспомощные слезинки потекли по увядающим щекам Каридад. Ее голос вдруг лишился силы и уверенности, и она замолчала. Не умеет плакать, отметил про себя Конде и ощутил жалость к этой женщине, которая на самом деле давным-давно потеряла единственную дочь. Лейтенант посмотрел на Маноло, показав взглядом, что сам продолжит допрос. Тот затушил сигарету в широкой пепельнице из цветного стекла и откинулся на спинку кресла.

— Каридад, разговор, конечно, не из приятных, но его не избежать, поймите. Мы должны разобраться в том, что произошло.

— Да-да, я понимаю, — сказала она, разглаживая кулачком морщины под глазами.

— А произошло нечто необычное. Вашу дочь убили не для того, чтобы ограбить, поскольку, как вы сами знаете, ничего из ценных вещей не пропало. Изнасилование тоже не рядовое, ее мучили, пытали. Но самое тревожное то, что в тот вечер в ее квартире звучала музыка, танцевали и курили марихуану.

Каридад широко раскрыла глаза, а затем медленно опустила веки. Одна рука, движимая каким-то глубинным инстинктом, поднялась к колыхающейся под джемпером груди, словно желая придержать ее. Женщина сникла и, казалось, сразу постарела лет на десять.

— Лисетта употребляла наркотики? — напрямую спросил Конде, используя возникшее у него преимущество.

— Нет-нет, как вы могли подумать такое! — возмутилась Каридад, немного приходя в себя после минутного замешательства. — Это невозможно! Да, она встречалась с разными молодыми людьми, бывала на вечеринках, выпивала иногда, но чтобы наркотики — нет! Кто вам сказал про нее такое? К вашему сведению, она с шестнадцати лет член Союза молодых коммунистов и всегда была образцовой студенткой. Ее даже делегировали в Москву и в пионеры приняли еще в начальной школе… Вам это известно?

— Да, Каридад, известно, но мы также знаем, что в ночь убийства у нее дома имела место попойка и там курили марихуану. А может, были и другие наркотики, таблетки… Вот почему нас интересует, кого пригласила Лисетта на свою вечеринку.

— Ради бога, — взмолилась Каридад, окончательно потеряв самообладание; из ее груди вырвался резкий рыдающий звук, лицо жалобно сморщилось, и даже роскошные и здоровые белокурые волосы стали похожи на сбившийся парик. Верно подметил поэт, подумал Конде, не изменяющий своим литературным пристрастиям: та дама с золотыми волосами вдруг в одиночестве осталась, «как астронавт в космической ночи».[14]

— Маноло, тебе нравится этот район?

Сержант на мгновение задумался:

— Да, неплохое местечко. Думаю, любому хотелось бы здесь жить, только…

— Только что?

— Да ничего! Конде, а ты можешь представить себе в таком месте голодранца вроде меня — без роду без племени, ни тачки, ни заначки? Оглянись — тут у каждого есть красивый дом и машина. Может, и назвали это место Казино-Депортиво потому, что здесь все соревнуются друг с другом. Воображаю местные разговоры! «Скажи, дорогая соседка, ты ведь заместительница министра, так сколько раз ты в этом году ездила за границу?» — «В этом? Шесть». — «А ты, как директор предприятия?» — «А я целых восемь, но почти ничего не привезла, только комплект покрышек для машины, кожаную шлейку для моего той-пуделя… а, и микроволновку — в ней чудесно готовится ростбиф…» — «А кто из наших мужей важнее — твой, руководящий работник, или мой, поскольку работает с иностранцами?..»

— Мне тоже этот район не очень нравится, — согласился Конде и сплюнул через открытое окошко машины.

Ржавый Кандито родился в Сантос-Суаресе, и хотя с того дня прошло уже тридцать восемь лет, он по-прежнему жил там же, в большом старинном особняке на улице Милагрос, построенном еще в начале века, а в пятидесятые превращенном в коммунальное жилье. Несколько лет назад условия изменились к лучшему. Умер ближайший сосед Кандито, и освободившаяся комната без лишних хлопот и хождения по инстанциям — «через отцовскую борзость», как после объяснил Кандито, — присоединилась к единственной комнате, в которой обитало их семейство. Благодаря высоченным потолкам отец Кандито смог соорудить антресоль, и получилась прямо-таки отдельная двухэтажная квартира с двумя спальнями в той части, что ближе к небесам, а внизу расположились гостиная, кухня и материализованная мечта жителя любой коммуналки — собственный санузел. Ныне родителей Ржавого Кандито уже не было в живых, жена развелась с ним и ушла, забрав с собой двух сыновей, старший брат досиживал шестой год из восьми, полученных за ограбление с отягчающими обстоятельствами. Просторное жилище оказалось в единоличном распоряжении Кандито, а тепло домашнего очага поддерживала мулаточка, тихоня лет двадцати с небольшим, она же помогала ему в работе — мастерить женские босоножки, которые пользовались постоянным спросом.

Конде познакомился с Ржавым Кандито, когда поступил в Пре, а тот в третий раз пошел в одиннадцатый класс, но в итоге так его и не осилил. Однажды их обоих не пустили на занятия из-за десятиминутного опоздания. Будущий лейтенант полиции угостил сигаретой темнокожего парня с волосами цвета меди, и так, совершенно непредсказуемо, началась дружба, которая длилась уже шестнадцать лет и приносила Конде немалую пользу начиная с той ночи, когда Кандито во время выезда учащихся Пре на сельскохозяйственные работы не позволил украсть у Конде съестные припасы. И теперь, если возникала потребность в информации или совете, Конде обращался к Ржавому, и тот не отказывал ему.

Кандито насторожился при появлении Конде. Лейтенант уже несколько месяцев не давал о себе знать и, хотя числился в друзьях, никогда не навещал его просто так, без дела. А следовательно, каждый такой визит полицейского мог означать для Ржавого неприятности.

— Конде, черт тебя подери! — сказал он и оглянулся в оба конца коридора, чтобы удостовериться, что никто не маячит поблизости. — Ты чего тут потерял?

Лейтенант с улыбкой протянул ему руку:

— Послушай, приятель, как тебе удается не стареть?

Кандито впустил его в комнату и указал на одно из железных кресел-качалок:

— Заливаю внутрь алкоголь для консервации, а снаружи Бог наградил меня дубленой кожей — не изнашивается. — И крикнул в глубь дома: — Куки, тащи сюда кофейник, его превосходительство[15] в гости пожаловал!

Кандито развел поднятые руки в стороны, словно просил тайм-аут у бейсбольного арбитра, и подошел к небольшому деревянному буфету, откуда извлек сосуд с микстурой для внутренней консервации — почти полную бутылку выдержанного рома, при виде которой у Конде вмиг поднялось настроение, испорченное созерцанием запретного бара на колесиках в доме Каридад Дельгадо. Кандито поставил на стол два стакана и налил в них ром. Отодвинув край матерчатой занавески, которая отделяла комнату от кухни, в образовавшуюся щель выглянула Куки. Она улыбалась.

— Как поживаешь, Конде?

— Вот сижу в ожидании кофе. Но вообще-то мне уже намного лучше, — добавил он, принимая от Кандито стакан с ромом.

Куки опять улыбнулась и беззвучно исчезла за вновь опустившейся занавеской.

— Похоже, эта девочка много значит для тебя.

— Да, ради таких вот идешь в огонь и в воду, лишь бы заработать несколько песо, — согласился Кандито и похлопал себя по карману.

— А заработаешь когда-нибудь себе неприятности.

— Все в рамках закона! А если случатся неприятности, ты ведь мне поможешь, друг, правда?

Конде улыбнулся и мысленно ответил «да, помогу». С тех пор как он работал следователем, ему удалось раскрыть не одно преступление при содействии Ржавого Кандито, и оба знали, что влияние Конде и есть та монета, которой он оплатит свой долг в случае надобности. А еще потому, что ты мой старинный друг, подумал Конде, с наслаждением отпивая из стакана большой глоток рома.

— А у вас тут тихо и спокойно.

— Еще бы, жильцы из первой комнаты переехали в новый дом — здесь теперь как в санатории! Ты только послушай, какая тишина!

— Повезло.

— А у тебя что нового? — поинтересовался Кандито, откидываясь на спинку кресла-качалки.

Конде сделал еще один добрый глоток рома и закурил. Собираясь на встречу с Кандито, он опять вознамерился предложить другу поработать на него в качестве осведомителя, но, как всегда, язык не поворачивался предложить такое, когда доходило до дела. Конде знал, что, несмотря на дружбу и любые меры предосторожности, включая и дежурный аргумент об одолжении старому приятелю, для такого типа, как Ржавый Кандито, родившегося и воспитанного в скандальной и безжалостной коммуналке, существует еще суровая уличная этика, в коей понятие мужской чести в первую очередь исключает возможность всякого сотрудничества с полицейским — с любым полицейским. Поэтому Конде решил начать издалека:

— Тебе не знаком такой пискунчик по прозвищу Пупи? Он живет в доме, где банк Колонос, на байке раскатывает.

Кандито оглянулся на кухонную занавеску:

— Вроде бы нет. Сам знаешь, что у нас вся жизнь поделена на две части — одна для начальства, другая для быдла. На байках и «Ладах» раскатывают сынки и дочки начальников. А я живу среди быдла.

— Это же всего в трех кварталах отсюда.

— Ну, может, я его видел когда, но и только. А эти три квартала, к твоему сведению, как раз и делят жизнь пополам — там они живут как в раю, а здесь я пашу, не разгибая спины, чтобы несколько сентаво заработать. Да чего я тебе объясняю, ты сам не вчера родился. А что он там натворил, этот парень?

— Пока ничего. Просто он имеет отношение к одной истории, которой я сейчас занимаюсь. Поганое, прямо скажем, дельце, с трупом. — Конде допил остатки рома из стакана. Кандито налил ему снова, и тогда Конде решил перейти к сути: — Ржавый, мне надо знать, есть ли наркотики в Пре, особенно марихуана, и кто ее туда поставляет.

— В какой Пре — в нашей?

Конде утвердительно кивнул, закуривая очередную сигарету.

— А завалили, говоришь, кого-то тоже там?

— Угу, учительницу.

— Да уж, дела… А что за отрава?

— Говорю же, марихуана. В ночь, когда убили учительницу, у нее дома выкурили по крайней мере один косяк.

— Это еще не значит, что наркота гуляет по Пре. Травку могли найти и где-то в другом месте.

— Ржавый, черт побери, кто из нас полицейский, ты или я?

— Погоди, погоди — ведь совсем не факт, что Пре имеет к этому отношение!

— Дело в том, что дом учительницы стоит недалеко отсюда, примерно в восьми кварталах, а Пупи был ее хахалем, только в последнее время у них, похоже, разладилось. Так вот, если травкой приторговывают здесь, у вас, она могла попасть и в Пре.

Кандито улыбнулся и жестом попросил у Конде сигарету; теперь у него были длинные острые ногти, которыми он пользовался, когда шил босоножки.

— Конде, Конде, тебе ли не знать, что приторговывают везде и всюду и не только травкой…

— О чем я и говорю! Но ты все же поспрашивай у своих, не пасется ли тут кто-нибудь из Пре — может, преподаватель, или ученик, или привратник — кто угодно. И выясни, не сидит ли на травке Пупи.

Кандито закурил сигарету и молча затянулся два раза. Потом улыбнулся и сказал, поглаживая усы и глядя Конде прямо в глаза:

— Значит, марихуана в Пре…

— Ты можешь в это поверить? Скажи мне, Кандито, разве в наше время такое было возможно?

— В Пре? Да ни в коем разе. Ну, были двое или трое оторванных, которые иногда зашмаливали косячок на тусовках с «Гномами» или «Кентом», а то закатывали колеса и заливали сверху ромом. Помнишь, как мы сами балдели на тех вечеринках? Но обходились без травки, а если кто баловался, то одной мастырки хватало на всю компанию. Обычно Белобрысый Эрнесто приносил, доставал где-то у себя в районе.

— Да пошел ты, неужели Эрнесто? — удивился Конде, вспомнив парнишку с кротким лицом и медлительной речью; одни считали его дураком, другие дураком в квадрате. — Ладно, это дело прошлое. Нам надо о сегодняшнем дне подумать. Так подкинешь мне наводку?

Кандито задумчиво рассматривал свои острые ногти. Ты не откажешь мне, думал Конде.

— Ну хорошо, посмотрю, что можно для тебя сделать. Только, сам понимаешь — по names,[16] как говорят агенты империализма.

Конде изобразил на лице милую улыбочку, намереваясь сделать следующий шаг:

— Ну, нет, брат, так не пойдет. Если дурь толкают кому-то из Пре, скандал будет что надо, да еще труп…

Кандито снова задумался. Конде все еще боялся услышать «нет» и был почти готов с пониманием отнестись к такому ответу.

— Я когда-нибудь погорю из-за тебя, так погорю, что меня уже ничто не спасет. А твоя помощь понадобится только для того, чтобы гнать муравьев у меня изо рта.

Конде перевел дух, отхлебнул рома и стал думать, как окончательно закрепить сделку.

— У меня к тебе еще одно дело. Я тут окучиваю одну телку… У тебя босоножки эти как, ничего получаются?

— Ну, это проще простого — только для тебя сварганю за полтинник. Или подарю, если ты сейчас на мели. Какой размер носит твоя цыпа?

Конде улыбнулся и обреченно покачал головой:

— Будь я проклят, если знаю, какого размера у нее лапка. — Конде пожал плечами и подумал, что в будущем, знакомясь с женщиной, прежде чем пялиться на задницу и на грудь, обязательно поинтересуется размером ее ноги. Разве угадаешь, когда может понадобиться подобная информация.

Самое первое любовное переживание Марио Конде было связано — как, наверное, у многих и многих — с детсадовской учительницей музыки, бледной девушкой с длинными пальцами, которая обдавала его своим дыханием, беря за руки и укладывая их на фортепьянные клавиши, а у него тем временем в каком-то трудноопределимом месте между коленками и животом нарастало чувство теплого нетерпения. Маленький Конде начал грезить воспитательницей во сне и наяву и однажды признался дедушке Руфино, что хочет стать большим и жениться на ней, на что старик ответил: я тоже хочу. Много лет спустя, незадолго до своей женитьбы, Конде узнал, что его бывшая воспитательница, которую он уже не увидел, вернувшись после летних каникул, опять объявилась в их районе — приехала на десять дней из Нью-Джерси навестить родственников. Он решил повидать женщину, которую, хоть и вспоминал очень редко, в действительности никогда не забывал. И не пожалел об этом решении, потому что ни годы, ни седина, ни располневшее тело не сумели развеять то романтическое очарование, каким обладала его учительница музыки, чьим прикосновениям наряду с неосознанной потребностью любить он обязан своей первой эрекцией.

Что-то похожее на ощущения, связанные с этой женщиной, — или, вернее, на предчувствие женщины у пятилетнего мальчишки, которого дед Руфино водил с собой на все петушиные бои в Гаване, — возродилось для Конде в образе Карины. И дело не в буквальной схожести, поскольку от учительницы музыки память сохранила разве что нежные руки да белую кожу; речь шла скорее о замирании сердца, о чувственности, которая, как некое чудо, вырастает из туманной пелены постепенно, но неотвратимо. Спасения не было; Конде влюбился в Карину, как в детстве в воспитательницу, и теперь, глядя из темноты на ее дом, мог вообразить, как она, сидя в проеме открытого окошка, выводит на саксофоне бередящую душу мелодию и порывы неуемного весеннего ветра взлохмачивают ей волосы. А он, усевшись на пол, гладит ее ноги, обводя каждый пальчик, каждую косточку и впадинку, чтобы своими ладонями почувствовать каждый шаг, сделанный этой женщиной по земле, прежде чем она вошла в его сердце и осталась в нем… Кстати, какой размер у этих ножек — пять или, может, четыре с половиной?

— Держу пари, ее убил этот Пупи. Приревновал и убил, а перед этим трахнул.

— Не говори ерунды, так уже давно никто не делает. Послушай меня, это натворил один из тех психопатов, которые сначала избивают свою жертву, потом насилуют и душат. Я сам видел в кино, в прошлую субботу по телику показывали.

— Господа, господа, вы тут все расписали так, словно эта девушка была не школьной учительницей, а, скажем, оперной певицей, причем знаменитой. И убили ее не в собственной квартире, а на сцене, в кульминационный момент «Мадам Баттерфляй», на глазах у многочисленной публики…

— А пошли вы все к черту! — не стерпев, сердито бросил Конде улыбающимся друзьям.

Хосефина тоже с улыбкой на лице все это время вертела головой, следя за перепалкой, и поглядывала на Конде, будто говоря: они тебя подначивают, сынок.

— Нашли над чем потешаться, — промолвила она, вставая. — Пойду сварю кофе. А вы продолжайте валять дурака.

Тощий Карлос, Кролик, Андрес и Конде остались сидеть за столом, на котором, словно следы ядерной катастрофы, громоздились пустые тарелки, блюда, кастрюли, стаканы и бутылки из-под рома — остатки ужина, поглощенного четырьмя измученными голодом и жаждой всадниками Апокалипсиса. Сегодня Хосефине пришло в голову пригласить на вечер Андреса, фактически ставшего ее лечащим врачом, когда месяца три назад пожилую женщину внезапно одолели какие-то новые недуги. Как обычно, она учла совершенно непредсказуемую возможность того, что заявится вечно умирающий от голода Конде. Однако вслед за ним возник еще и Кролик — принес Тощему книги, объяснил он, а сам преспокойно уселся за стол и подключился, как он выразился, к мероприятию первостепенной важности, приправленному ностальгическими воспоминаниями четырех бывших одноклассников о школе, хотя они уже и вышли на скоростную дорогу, прямиком ведущую к сорокалетию. Но Хосефина не дрогнула духом — она непобедима, подумал Конде, наблюдая, как женщина с минуту стояла, схватившись руками за голову, потом улыбнулась, осененная потоком кулинарных идей, — разумеется, она сумеет накормить этих голодных волков!

— Ахиако — рагу под острым соусом по-моряцки, — объявила Хосефина, водрузив на плиту кастрюлю размером с лохань, почти до половины наполненную водой, опустила в нее голову черны[17] с остекленевшими глазами, два кукурузных початка — молочных, почти белых, полфунта желтой маланги, столько же маланги белой, еще по полфунта ямса и тыквы, два зеленых банана и еще два перезрелых и совсем мягких, по фунту юки и сладкого картофеля; выжала сок из лимона, опустила фунт филе той же рыбы (Конде уж не помнил, когда пробовал ее в последний раз, и привык думать, что она находится на грани исчезновения) и, чуть поразмышляв, добавила фунт креветок. — Вместо них можно, конечно, использовать лангустов или раков, — невозмутимо заметила Хосефина, колдовавшая над кастрюлей и похожая на ведьму из «Макбета». Напоследок она вылила в густое варево треть чашки растительного масла, бросила туда же луковицу, два зубчика чеснока, большой стручок перца, чашку томатной пасты, три ложечки соли — нет, лучше четыре, на днях прочитала, что соль не так вредна для здоровья, как говорили до сих пор, — и пол-ложечки молотого перца, а потом, чтобы добавить последний штрих к блюду, воплощавшему собой смешение вкусов, запахов, цветов и консистенций, высыпала туда четверть чайной ложки душицы и такое же количество тмина, стряхнув их в кастрюлю почти брезгливым жестом.

Хосефина с улыбкой помешивала кипящее варево и приговаривала:

— Тут десять человек накормить хватит, но четверых вроде вас… Так готовил мой дед, настоящий галисийский моряк, и, по его словам, этот ахиако — адмирал всех ахиако и превосходит испанскую олью подриду, французский попурри, итальянский минестроне, чилийскую касуэлу и уж без всяких сомнений — славянский борщ, которому далеко до наших латиноамериканских супов. Секрет ахиако — в сочетании морепродуктов с овощами, однако обратите внимание на отсутствие одного компонента, который всегда присутствует в рыбных супах, — картофеля. И знаете, почему его здесь нет?

Четверо друзей, раскрыв от изумления рты, будто завороженные, наблюдали за ее магическими действиями и смогли только отрицательно покачать головами.

— Да потому, что у картофеля сердцевина грубовата, а у остальных овощей она поблагороднее.

— Хосе, откуда, черт побери, ты набралась всего этого? — спросил Конде, пребывая на грани эмоционального удара.

— Хоть сейчас забудь, что ты полицейский. Принеси-ка лучше тарелки.

Конде, Андрес и Кролик единодушно присудили приготовленному Хосефиной ахиако мировое первенство, однако Карлос, успевший проглотить три ложки, пока его друзья только принюхивались к валившему из тарелок густому пару, высказал критическое замечание: у матери, бывало, получалось и вкуснее.

Выпили кофе, помыли посуду, и Хосефина пошла смотреть по телевизору фильм с Педро Инфанте в серии «История кино», предпочтя старую гламурную картину спорам, разгоревшимся между приятелями после первого глотка из третьей за вечер бутылки рома.

— Послушай, Марио, — сказал Тощий, выпив очередную порцию, — ты в самом деле думаешь, что марихуана имеет какое-то отношение к Пре?

Конде зажег сигарету и повторил проделанное другом упражнение со стаканом рома:

— Если честно, не знаю, Тощий, но у меня есть такое предчувствие. Я еще не успел войти туда, как понял, что эти стены уже не такие, как прежде, тут иной мир и нет больше нашей старой, доброй Пре. Знаешь, возникает очень странное ощущение, когда возвращаешься в какое-то место, которое помнишь как свои пять пальцев, и вдруг осознаешь, что ты представлял его себе совершенно другим. Мне показалось, что мы с вами были попростодушнее, а эти то ли от рук отбились, то ли обнаглели. У нас были свои бзики — длинные волосы, балдежная музыка, но нам столько капали на мозги про нашу историческую миссию, что мы в это поверили и считали своим долгом выполнить ее, разве не так? Среди нас не было ни хиппи, ни нынешних фриков. Этот, — Конде указал на Кролика, — бредил историей и прочел больше книг, чем вся наша кафедра истории вместе взятая. А этот, — он кивнул в сторону Андреса, — втемяшил себе в голову, что станет врачом, и стал им, а еще захотел участвовать в национальном чемпионате и днями напролет тренировался с бейсбольным мячиком. А ты — ты ведь не пропускал ни одной юбки и тем не менее потом спокойно получал на экзаменах в среднем девяносто шесть баллов.

— Ну послушай, Конде, — Тощий замахал руками, будто тренер, пытающийся остановить бегущего игрока, оказавшегося в опасной близости к убийственному ауту, — ты, конечно, все правильно говоришь, но правда и то, что хиппи-то не было, поскольку их попросту вытравили… Ни одного не оставили.

— Нет, Конде, мы не слишком отличались от современной молодежи, — вступил в разговор Андрес и отрицательно помотал головой, когда Тощий протянул ему бутылку с ромом. — Да, наверное, мы были чуть более романтичными или менее прагматичными, или воспитывали нас построже, но, думаю, в конечном итоге жизнь проходит как мимо нас, так и мимо них. Мимо всех.

— Вы только послушайте, как завернул, — менее прагматичными! — засмеялся Кролик.

— Нет, Андрес, так тоже неправильно. Мимо, да не зря. Ты, к примеру, стал тем, кем хотел, а если тебе с бейсболом не обломилось, так просто не повезло, — возразил Тощий, который хорошо помнил тот день, когда из-за растяжения связок Андрес выбыл из лучшего в его жизни чемпионата.

Для друзей это было общее горе — травма Андреса перечеркнула их надежды иметь в гаванской команде «Индустриалес» своего человека, который будет сидеть на одной скамейке с Капиро и Маркетти.

— Да, легче считать, что не повезло. Может, и тебе тоже не повезло? Не надо себя обманывать, Карлос, тебя подставили, и теперь ты в жопе. И я, хоть, в отличие от тебя, могу ходить, тоже в жопе, потому что не смог стать классным бейсболистом, зато стал заурядным врачом в заурядной больнице, имею заурядную жену, которая работает в дерьмовом учреждении, где заполняют дерьмовые бумажки, чтобы ими подтирались в других дерьмовых учреждениях. И двое моих детей по примеру отца тоже хотят стать врачами, так как их мать вбила им в голову, что врач — это «кто-то». Так что, Тощий, и не пытайся пудрить мне мозги разговорами о том, что мы себя реализовали, и о прочей хрени; я всю жизнь делаю не то, что хочу, а то, что, как мне постоянно внушали, правильно или нужно делать. Вот и делал — учился, женился, был примерным сыном, стал хорошим отцом… Не сходил с ума, не ошибался, не лажался — но это не жизнь, пойми. И не думай, что я по пьяни околесицу несу. Посмотри на меня — я похож на пьяного?.. Вот и не пудри мне мозги, потому что вы сами заявили, что я сбрендил, когда влюбился в Кристину: мол, она на десять лет старше и десять раз была замужем, если не больше, и вела себя неподобающим образом, а значит, шлюха, и как я мог поступить так с Аделой, хорошей и порядочной девушкой, которая вдобавок училась в нашей школе… Уже не помните? А я помню и всякий раз, когда думаю об этом, ругаю себя за то, что не прыгнул тогда в автобус и не уехал к Кристине. Пусть хотя бы раз в жизни лоханулся по-крупному.

Конде, Тощий и Кролик молча смотрели на своего друга, будто впервые его видели. Безупречный, интеллигентный, уравновешенный, успешный, спокойный и уверенный в себе Андрес, которого они так хорошо знали, вдруг повернулся совершенно неизвестной им стороной.

— Очень красноречиво, — наконец прокомментировал Конде. — А мне казалось, что я из вас самый несчастный.

— Теперь ты на заметке, — добавил Тощий, словно пытаясь шуткой спасти образ прежнего Андреса, да и собственный тоже.

— Да, не все спокойно в датском королевстве, — подытожил Кролик и одним глотком допил свой ром. Пустой стакан громко стукнулся о стол во вновь повисшей тишине.

— Ладно, будем считать, что я выпил лишнего, — улыбнулся Андрес и подвинул свой стакан для новой порции рома. — И будем радоваться жизни, забывая, что живем по уши в дерьме, как поется в некоторых алкогольно откровенных песнях.

— Спиши слова! — предпринял Тощий очередную попытку свести разговор в безопасное шуточное русло.

Один только Конде горько улыбнулся:

— А я сегодня, уходя из Пре, вспомнил Дульситу. Помнишь, Тощий, тот день, когда она сказала тебе, что уезжает?

Карлос тоже протянул свой стакан, посмотрел на Конде и ответил тихо, почти шепотом:

— Не помню… Наливай давай, не жадничай!

— А вы никогда не задумывались, как сложились бы ваши судьбы, если бы Андрес не подвернул свое копыто в той игре и женился на Кристине, а ты, Конде, не подался бы в фараоны, а стал писателем, а ты, Карлос, закончил бы университет, получил специальность гражданского инженера и не попал в Анголу, а вдобавок еще женился бы на Дульсите? Вы не задумывались, что все в жизни можно совершить только один раз и то, что сделано, уже не переиначить? И не задумывались ли вы, что иногда лучше вообще не думать? И наверняка не задумывались, что сейчас уже хрен достанешь где-нибудь еще литр рома и что у Кристины в этом возрасте груди скорей всего уже обвисли. Не задумывались — и правильно делали… Ну что — осталось там хоть что-нибудь? Давай сюда… А кто задумается, пусть идет куда подальше!

~~~

— Не бойтесь, они не кусаются. Нет, сегодня с утра у меня нет занятий, — сказала Дагмар, испытывая одновременно гордость за столь преданно исполняющих свой долг собак и неловкость из-за их негостеприимного лая и оскаленных клыков. Несмотря на сильный ветер, она поджидала Конде в дверях дома, похожая на влюбленную девушку, которая обозревает горизонт в надежде увидеть корабль, несущий из дальних странствий ее жениха. Две злые уродливые собачонки лезли из кожи вон, желая показать свое рвение, но постепенно умерили пыл, тявкали все реже и начали помахивать хвостами по мере того, как их притворная свирепость улетучивалась. Дагмар проводила гостя в дом и указала на диван. Но, едва сев на него, Конде начал неудержимо проваливаться, будто в бездонную трясину. Он почувствовал себя униженным и беспомощным в этом огромном, хорошо продуваемом и защищенном от солнца доме в Ла-Виборе.

— Да, это правда, с первого дня поступления Лисетты на работу в школу между нами установились хорошие отношения, и, думаю, мы подружились. Во всяком случае, я считала себя ее подругой и очень переживала, когда…

Конде подождал, пока она, судорожно вздыхая, глотала подступившие слезы, и порадовался, что отправил Маноло к патологоанатому за протоколом вскрытия. Сержант обязательно воспользовался бы ее слабостью для внезапной атаки, если, конечно, оправился бы к этому времени от стресса, вызванного хозяйкиными шавками, — Маноло страшно боялся собак. Тут Конде вспомнил, что уже пятница. Наконец-то пятница, произнес он вслух этим утром, едва открыл глаза, и, к своему удивлению, обнаружил, что с ним чудесным образом все в порядке и голова совершенно не болит. Мучили только мысли.

Когда ему показалось, что ниже уже проваливаться некуда, он ощутил под собой шаткую опору из пружин, просевших под тяжестью тысячи человек, которые успели на нем посидеть. Конде нашел в себе силы улыбнуться. Дагмар ответила виноватой улыбкой, будто прося прощения за недружелюбный прием, и лицо у нее стало почти красивым. Учительнице было лет тридцать, но ее тело и лицо сохраняли подростковую угловатость и непропорциональность: большой рот и мелкие, будто еще растущие, зубы; густые брови, сходящиеся над переносицей; слишком длинные руки и ноги, тощие плечи и плохо развитая грудь.

— Что вы знаете о личной жизни Лисетты? С кем она встречалась, кто, как говорится, ухаживал за ней в последнее время?

— Боюсь, лейтенант, об этом я не слишком осведомлена. У меня муж, ребенок, так что с работы иду прямо домой, сами понимаете. А Лисетта была девушка, как бы это выразиться, беззаботная, современная, без женских хлопот вроде моих. Я знакома с одним ее молодым человеком, Пупи, но они поссорились. Правда, он продолжал видеться с Лисеттой, заезжал за ней в Пре на своем мотоцикле. Красивый мальчик, ничего не скажешь. Вот и все, что я знаю… Если подумать, сейчас я бы добавила, что она мне почти ничего не рассказывала об этом.

— А Лисетта встречалась со взрослым мужчиной лет примерно сорока?

Дагмар перестала улыбаться и сосредоточенно потерла длинными пальцами лоб, словно у нее заболела голова или возникла неожиданная мысль:

— Кто вам сказал такое?

— Каридад Дельгадо, мать Лисетты. То есть упомянула вскользь, но не сказала, кто он.

Дагмар опять заулыбалась и стала смотреть на дальнюю стену комнаты. Помимо непропорционального телосложения, отметил про себя Конде, женщина, похоже, обладает обостренным чувством ответственности.

— Нет, лейтенант, я ничего не знаю об этом мужчине. Лисетта никогда не говорила мне о нем. Скорее всего между ними не было ничего серьезного, если хотите знать мое мнение.

— Возможно, возможно… Еще я слышал, Дагмар, что у Лисетты сложились очень хорошие отношения с ее учениками.

— А вот это полностью соответствует действительности, — без колебаний подтвердила учительница. Ее, очевидно, обрадовал такой поворот беседы. — Она и в самом деле поддерживала хорошие отношения со всеми учениками без исключения. А те, по-моему, ее просто любили. Она ведь была такая молодая…

— Вы никогда не спрашивали Лисетту, почему ее не направили на периферию на период «общественной службы»?

— Нет, не спрашивала… Ну… я привыкла думать, что ее отчим… Не знаю, известно ли вам…

— Да, я в курсе. Когда в последний раз вы видели Пупи возле школы?

— В понедельник. За день до…

— Можете ли вы рассказать о Лисетте что-нибудь существенное, на ваш взгляд?

Дагмар снова улыбнулась и положила ногу на ногу:

— Даже не знаю, представьте себе… Лисетта была очень беспокойной, настоящее землетрясение — все вокруг переворачивала. Постоянно была чем-то занята, всегда готова сделать еще что-то. Честолюбивая — каждый день доказывала, что способна на гораздо большее, чем быть простой учительницей химии вроде меня. Но не принадлежала и к числу тех, что лезут вверх по чужим головам. Просто у нее энергия била через край. Не понимаю, как у кого-то рука поднялась на такую девушку. Ужас, дикость!

Один из тех психопатов, которые сначала избивают свою жертву, потом насилуют и душат. Может, Тощий прав? Или все было бы проще, если бы жертва была оперной певицей?

— В этом преступлении присутствует один очень важный аспект, Дагмар, и я хочу услышать от вас искренний и прямой ответ на мой вопрос. Подчеркиваю, вам нечего опасаться, все, что вы мне скажете, является строго конфиденциальной информацией. В ночь, когда убили Лисетту, у нее дома как будто что-то праздновали — звучала музыка, пили ром, курили марихуану… — загибал пальцы Конде и видел в глазах учительницы неподдельное удивление по поводу каждого нового пункта. — Вы не припомните, сама Лисетта курила марихуану? И что вам известно относительно того, имеет ли травка хождение в стенах Пре?

— Лейтенант, — начала Дагмар после раздумья, длившегося долгую минуту, и опять прикоснулась ко лбу своими пальцами фокусницы; но от улыбки не осталось и следа (нет, не красивая, решил Конде), — я понимаю, у вас есть серьезные основания для подобных вопросов. Но я отказываюсь верить, что Лисетта могла этим заниматься, для меня даже мысль такая неприемлема, и пусть другие говорят вам что угодно… Ведь неправда, что о покойниках отзываются только хорошо… А что касается марихуаны в Пре, что якобы мальчишки ее курят… Извините меня, но это совершенный абсурд.

— Извинение принято, — сказал Конде, начиная борьбу за освобождение из зыбучего диванного плена. Когда наконец ему удалось принять вертикальное положение, что когда-то стало важной вехой в эволюции человека, пришлось так же неловко запихивать обратно вылезший из-под ремня пистолет. Пожалуй, присутствие Маноло сейчас бы все же не помешало, подумал он и в качестве реабилитации сержанта произнес самым суровым тоном: — Однако я ожидал большего от нашей беседы и продолжаю думать, что вы не воспользовались возможностью помочь нам. Не забывайте, погиб человек, причем ваша подруга, и любая информация имеет значение, по крайней мере сейчас, на раннем этапе. Не обижайтесь на мои слова, но служебный долг обязывает меня заявить, что вы по непонятной причине рассказали не все, о чем могли бы, — во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Вот здесь номера моих телефонов, Дагмар. Если вспомните что-нибудь, позвоните. Буду очень признателен. И ничего не бойтесь.

Ноги у него были крепкие, будто каменные. Держа в руках петуха, дед располагался на широком крыльце галереи и едва заметным движением этих самых каменных ног отодвигал стульчик под собой назад так, что спинка упиралась в столб веранды из твердой древесины кагуайрана. Потом принимался гладить петуха, почесывал ему шею и грудь, расправлял перья на хвосте, стряхивал с лапок опилки и дул в клюв, наполняя петушиные легкие своим дыханием. При этом дед не выпускал изо рта зубочистку, которую все время перемещал туда-сюда, так что я боялся, как бы он не проглотил ее однажды. В кармане его рубашки лежали небольшие ножницы. После продолжительных ласк и уговоров — ну, ну, хороший петушок, смелый и сильный парень — петух успокаивался, дед доставал ножницы и принимался его стричь. Не знаю, как ему удавалось делать столько разных движений сразу двумя руками: он вертел петуха будто игрушечного, и тот позволял себя вертеть, а ножнички оголяли его все больше, перья падали на дедовы каменные ноги, петух становился совсем стройным, с красными ляжками и красным гребнем, со шпорами длинными и острыми, как иголки, — нет, как шпоры у стройного петуха. В этот час солнце обычно просачивалось сквозь ветви тамариндов и раскрашивало деда причудливым узором, отчего тот сам походил на огромного крапчатого петуха. Из расположенной неподалеку пекарни до дверей галереи доносился благородный аромат, вступая в противоборство с характерным запахом перьев и куриного помета, с парами масла для натирания петушиных мускулов и свежим ароматом опилок, покрывающих слоем арену, где проходили жестокие схватки. Этот либо убьет, либо погибнет, говорил мне дед с полным спокойствием, отпуская петуха пастись на травку и сажая меня к себе на твердые, как камни, колени. Судьба петуха представлялась ему совершенно естественной, а я не решался попросить, чтобы дед подарил мне его, потому что этот петух очень красивый и незачем его убивать, пусть он живет со мной. Посмотри, как он ловко разгребает лапками землю, посмотри, как клюет. У этого петуха хорошая кровь, у него есть яички, разве не видишь? Я не раз безуспешно высматривал петушиные яички и пришел к умозаключению, что у петухов нет мошонки в обычном представлении, а яички находятся где-то внутри, и они их выпускают в самый последний момент, когда взбираются на курицу, причем это происходит так быстро, что невозможно уловить взглядом. Я думал так на протяжении долгого времени, пока не понял, что мой дедушка Руфино — в душе поэт, а петушиные яички — всего лишь метафора или неожиданная и счастливая ассоциация, как сказал бы Лорка, который ничего не смыслил в бойцовских петухах, зато разбирался в быках и корриде (но там совсем другая история — у быков все хорошо видно). Дедушка Руфино до сих пор иногда снится мне вместе со своими петухами, и эти сновидения посылает сама смерть, так как все те чудесные птицы погибли в кровавых поединках, а за ними и дед распрощался с жизнью, оскудевшей на поэзию и петушиные бои после их запрета, а его ноги от старости потеряли прочность камня и способность с достаточной резвостью уносить деда, когда полицейские устраивали облавы на нелегальные арены для петушиных боев. Незадолго до смерти дед часто говорил мне: не дерись, если у тебя нет шансов на победу. А когда сам он стал обречен на поражение, перестал драться. Поэт, воспевавший бой. Что-то дед в последнее время не идет у меня из головы, непонятно почему. А впрочем, кажется, я уже давно это понял: видя дедушку Руфино с каменными ногами на табуретке, придвинутой вплотную к столбу из кагуайрана, я усваивал, сам того не ведая, что и у него и у меня на самом деле та же судьба, что и у породистых бойцовских петухов.

— Так, рассказывай.

Из окна своего кабинетика на третьем этаже здания полицейского управления лейтенант Марио Конде наблюдал, как ветер терзает крону одинокого лавра. Воробьи, населявшие прежде верхушку дерева, эмигрировали, и мелкие листья, казалось, из последних сил держались за ветки после трех дней жестокого ветра. «Не сдавайтесь!» — мысленно внушал им Конде, внутренне напрягаясь, будто его собственная жизнь зависела от стойкости этих листочков. Лейтенанта иногда зацикливало на подобных абсурдных параллелях, особенно если что-то очень мучительное терзало душу: чувство вины, угрызения совести, любовь. Или воспоминание.

Сержант Мануэль Паласиос сидел, нервно качая ногой, так что казалось, она у него вот-вот отвалится. Он подождал, пока лейтенант отвернется от окна:

— Что с тобой, Конде?

— Ничего, расслабься. Выкладывай.

Маноло раскрыл свою потрепанную записную книжку и пустился в рассуждения:

— Ясно лишь то, что ничего не ясно… Значит, так, патологоанатом говорит, что у девушки в крови очень высокая концентрация алкоголя. Выходит, с учетом физической конституции, в момент убийства она была сильно пьяна и, видимо, поэтому не слишком сопротивлялась, о чем свидетельствует также отсутствие характерных признаков борьбы, если не считать следов от побоев. В частности, под ногтями чисто — то есть не царапалась, когда на нее напали, — и нет синяков, остающихся на руках, когда жертва прикрывается ими от ударов. О марихуане нельзя сказать ничего определенного. Эксперты взяли образцы эпидермы с подушечек пальцев, однако химический анализ не выявил в них соответствующих отложений. Найти следы марихуаны в организме практически невозможно, особенно если это не заядлый курильщик. А теперь кое-что новое по существу: установлено, что половое сношение произошло дважды с разными мужчинами, причем без принуждения — отсутствуют типичные травмы влагалища, причиняемые насильниками… Век живи — век учись, правда? Получается, если по обоюдному согласию, то, используя твое же выражение, все произошло тип-топ, тихо и мирно. Так вот, обнаружена сперма мужчин с двумя разными группами крови — А, резус-фактор положительный, и О, которая, как ты знаешь, более редкая. Но самое главное, эксперт клянется матерью, что между первой пенетрацией — чего ты зыркаешь на меня, Конде, это он так говорит, — что между первой пенетрацией и второй разница по времени составляла четыре-пять часов, судя по состоянию сперматозоидов на период проведения вскрытия. Следовательно, первая — первая! — пенетрация имела место до наступления опьянения, учитывая, что алкоголь в крови был совсем свежий. Тебе это о чем-нибудь говорит? А еще здесь написано, хотя наверняка определить невозможно, как считает патологоанатом, но есть вероятность, что возраст того первого, с группой крови А, резус положительный, — от тридцати пяти до сорока пяти лет, о чем свидетельствует состояние его сперматозоидов. А второй, с группой крови О, тот совсем молодой, лет двадцати, — хотя у некоторых старичков сперма лучше, чем у молодых, детей запросто плодят. Ты только посмотри, сколько информации можно извлечь из одного дерьмового сперматозоида! А теперь удивляйся… Ну давай, удивляйся!.. Байкер Пупи, он же Педро Ордоньес Мартель, имеет кровь группы О… Ну почему ты не падаешь от удивления?

Конде и на самом деле не собирался падать от удивления — наоборот, он поудобнее уселся на стуле и поставил локти на стол. Взгляд его впился в лицо сержанта, словно требуя предельного внимания:

— Маноло, чего это у тебя глаза косят?

— Тебя это не колышет!

— Когда ты успел разузнать насчет Пупи?

— А ты не знал, что я быстрый, как стрела? Когда-нибудь мне присвоят звание самого исполнительного полицейского и наградят орденом. Короче, я закончил с патологоанатомом пораньше и, чтобы не ждать тебя попусту целый час, наведался в местный комитет и расспросил там про Пупи. В общем, как я понял, он наполовину люмпен — или люмпен с половиной. Занимается перепродажей мотоциклов. Родители у него вроде нормальные, поэтому отношения с сыном у них напряженные, но ему это по барабану. Слывет красавчиком и покорителем девичьих сердец. Не подумай, я не собирался встречаться с ним или еще там чего без твоего ведома, но тут что-то у меня внутри щелкнуло, сам знаешь, как это бывает: спит-спит, а потом щелкнет, и меня осенило: а ведь их семейный врач наверняка знает группу крови парня. Так оно, само собой разумеется, и оказалось. Группа 0, сказал мне врач и подтвердил, что Пупи исполнилось двадцать пять лет. Ну что скажешь, маркиз?

— Что я лично представлю тебя к этому ордену за находчивость. Только не путай мой титул, черт возьми, — беззлобно огрызнулся Конде и снова посмотрел в окно.

Был настоящий тропический полдень. Солнце нещадно жгло все, до чего могло дотянуться своими лучами, и тени получались короткими и тонкими. Как раз в это время из церкви на противоположной стороне улицы выходила монашка; сильный ветер тут же принялся рвать с нее одеяние. Никому не спастись от первородного греха. Две собаки на тротуаре, выполняя ритуал знакомства, попеременно обнюхивали друг у друга под хвостом, демонстрируя свои добрые намерения и желание подружиться.

— Итак, есть двое мужчин, один лет сорока или около того, второй гораздо моложе, и оба переспали с ней в тот вечер, но в разное время… Однако это не значит, что кто-то из них убил ее, верно?

— Почему же?

— Просто потому, что такое вполне можно допустить. Не забывай, в ту шальную ночь, ночь любви и смерти, состоялась еще вечеринка, на которой присутствовало несколько человек и… Надо побеседовать с Пупи. Если он знает того сорокалетнего мужчину… Послушай, сходи-ка, принеси кофейку!

— Думать будешь, начальник? — спросил Маноло издевательским тоном, но Конде предпочел не отвечать ему.

Он молча наблюдал, как хилый на вид сержант встал и вышел из инкубатора, как оба называли отведенную им на третьем этаже тесную комнатенку.

Конде вернулся к неизменно влекущему его окну. Он уже давно объявил своим любимым пейзажем этот кусок города, протянувшийся от ложных лавров, окружающих полицейское управление, до самого океана, который едва угадывался вдали. Вот старая церковь без башен и колоколен, несколько тихих домов, с чьих стен еще не успела облезть краска, многочисленные скверы, начальная школа, откуда, как и положено, доносятся детские голоса. В ярком солнечном свете контуры деталей размывались, краски сливались, создавая, по мнению Конде, художественно совершенную картину в духе импрессионизма. Ему и вправду хотелось подумать; Дед велел, чтобы он с головой окунулся в эту темную историю, а лейтенант лишь едва прикоснулся к ней кончиками пальцев. Ему становилось все труднее вновь и вновь говорить о смерти, наркотиках, алкоголе, изнасиловании, сперме и крови, когда он знал, что рыжеволосая женщина с саксофоном, возможно, будет ждать его уже сегодня вечером. Конде все еще не избавился от раздирающих душу мыслей о Тамаре. Об этой женщине он мечтал почти двадцать лет, думая о ней, мастурбировал с юности до зрелого возраста, до тридцати пяти лет. Но вот однажды, после ночи безумной любви, Конде вдруг понял, что попытка удержать эту женщину с самого начала была беспочвенной фантазией, тщетной юношеской мечтой — с того дня 1972 года, когда он влюбился в самую красивую в мире девушку… Однако интересно, в котором часу Карина вернется из Матансаса? И стоит ли обольщаться иллюзией новой любви?

Он в пятый раз вдавил палец в кнопку звонка, уже смирившись с тем, что дверь не откроется, несмотря на все его беззвучные мольбы и нервные постукивания ногой по полу: он хотел, чтобы Пупи вышел, хотел поговорить с Пупи, хотел, если такое реально и возможно, свалить все на Пупи и забыть об этом деле. Но дверь так и не открылась.

— И где его черти носят?

— Конде, а ты представь себе байкера на мотоцикле…

— Да плевать мне на мотоциклы. Поехали в гараж.

Они дождались лифта, и Маноло нажал кнопку с буквой «S», обозначающую цокольный этаж. Двери раздвинулись в просторном и пустом подвальном помещении. Только в сторонке стояли две вечные «американки» из несокрушимых выпусков пятидесятых годов.

— Где его черти носят? — повторил лейтенант, и Маноло на этот раз прикусил язык.

Они поднялись по пандусу к выезду на улицу Лакрет — недалеко от перекрестка с улицей Хуана Дельгадо. Стоя на тротуаре, Конде повернулся, чтобы еще раз осмотреть здание — самое высокое и современное в округе; потом зашагал к припаркованной «Ладе-1600», на которой они приехали из управления. Маноло прилаживал на место радиоантенну; он всегда убирал ее — на всякий случай, — если приходилось оставлять машину на улице. Конде открыл правую переднюю дверцу.

— Какие будут указания? — спросил Маноло, когда оба уселись, и завел мотор. Конде бросил взгляд на часы — еще не было и двух. У него возникло тягостное предчувствие, что им сегодня уже ничего не светит.

— Поверни здесь на Хуана Дельгадо и остановись на углу улицы Милагрос.

— Куда мы теперь?

— Мне надо повидаться с приятелем, — заговорил Конде уже после того, как проехали несколько кварталов и Маноло начал тормозить. — Жди меня здесь, я пойду один, — добавил он и вылез из машины, одновременно закуривая.

Конде шагал по улице Милагрос, и все не стихающий ветер, посланный сюда не иначе как из преисподней, опять швырял ему в лицо тучу пыли, которая терзала кожу булавочными уколами. Надо было поговорить с Кандито и расчистить от дел сегодняшний вечер, на который у него были свои планы. А еще он хотел кое-что узнать.

В этот идеальный для сиесты послеполуденный час коридор переделанного в коммуналку особняка пустовал, и Конде облегченно вздохнул, услышав приглушенный стук сапожного молотка, доносящийся с самодельной мансарды Ржавого Кандито. Трудится не покладая рук.

Куки спросила из-за двери «кто там», и Конде улыбнулся.

— Это я, Конде, — отозвался он вполголоса и стал дожидаться, когда девушка отопрет дверь.

Прошло три или четыре минуты, прежде чем дверь отворилась, и на пороге предстал сам Кандито. Он стоял, вытирая руки засаленной тряпкой, и Конде понял, что его появлению здесь не слишком рады.

— Входи, Конде.

Лейтенант так и сделал, внимательно посмотрев на старого товарища и пытаясь понять, что у того на сердце.

— Садись, — сказал Кандито, разливая в стаканы мутную жидкость из бутылки без этикетки.

— Самодельная? — спросил Конде.

— Напиток что надо, — ответил Кандито и выпил.

— Да, вполне, — согласился Конде, последовав его примеру.

— Скажешь тоже, «вполне»! Это, если хочешь знать, «Дон Фелипон», лучший напиток из всех, что только гонят в Гаване! Стоит пятнадцать песо, заказ по предварительной записи. Предложение ограничено. А ты торопишься, что ли?

— Я всегда тороплюсь, сам знаешь.

— А вот мне спешить нельзя. Я в этом деле всем рискую.

— Не гони, здесь у нас нет сицилийской мафии.

— Твоими бы устами да мед пить. Где травка, там и деньги, а где деньги, там люди, которые не хотят их терять. По улице таких полно ходит.

— Значит, все-таки есть травка?

— Есть, но откуда ее доставляют и куда сбывают, мне неизвестно.

— Ржавый, кончай мне мозги полоскать.

— Послушай, ты что думаешь, я сам Господь Бог?

— Так, еще что?

Кандито не спеша сделал глоток из стакана и задумчиво посмотрел на старого школьного товарища:

— А ты изменился. Смотри, Конде, на твоей работе и хороший человек может скурвиться.

— У тебя что, Ржавый, крыша поехала?

— Нет, это у тебя крыша потихоньку съезжает. Ты меня готов подставить, потому что тебе надо решить свои проблемы, а до меня тебе дела нет. Так что теперь сам их решай.

Конде посмотрел в покрасневшие глаза Кандито и почувствовал себя обезоруженным. Ему захотелось встать и уйти, но тут его осведомитель заговорил:

— Пупи настоящий волчара. Ничем не брезгует: угоняет мотоциклы, разбирает на запчасти и перепродает; торгует валютой, проворачивает какие-то дела с иностранцами. Живет — дай бог каждому. У него мотоцикл «кавасаки» — кубиков, думаю, триста пятьдесят, круче некуда. Ну что тебе еще надо?

Конде невольно отметил про себя различие между своими ногтями, чистыми и розовыми, и длинными черными ногтями на загрубелых пальцах Кандито.

— А травкой торгует?

— Вполне возможно.

— Тогда он наверняка занесен в картотеку.

— Ну это уж сам проверяй, ты же у нас полицейский.

Конде прикончил свой стакан, закурил и сказал, глядя в глаза Кандито:

— Что с тобой творится сегодня?

Тот попытался улыбнуться, но получилась лишь невеселая гримаса. Затем поставил на пол недопитый стакан и принялся чистить ноготь.

— А что, по-твоему, должно со мной твориться? Ну скажи, Конде, чего бы ты хотел, чтобы со мной творилось? Ты сам из наших, из уличных, не в пробирке родился и должен понимать, что так у нас не делается. А я делаю. И ведь мы с тобой не в игрушки играем. Так почему бы тебе не оставить меня в покое? Я просто варганю долбаные босоножки и не желаю ни с кем связываться. Пойми ты, совестно мне в такие дела мешаться. Знаешь, как у нас со стукачами поступают? Нет, погоди, так чего ты ждешь, чтобы со мной творилось? Чтобы я и дальше тебе людей закладывал и при этом жил не тужил?

Кандито взял с пола свой стакан и выпил до дна. Конде молча встал. Он прекрасно понимал, какие чувства обуревают друга, и не менее хорошо знал, что любые оправдания в свой адрес прозвучат сейчас с ноткой фальши. Да, Кандито — его осведомитель, а на уличном жаргоне — стукач, сука… Конде поднял глаза на друга, не раз защитившего его в прошлом, испытывая мерзкое чувство, будто совершил грязный поступок или скурвился, по выражению Кандито. Но ему нужно было знать это.

— Можешь считать меня негодяем, Кандито, и, наверное, ты будешь прав. Тебе виднее. Только я так же, как ты, занимаюсь своим делом. И доведу его до конца. Спасибо за выпивку. Передай от меня привет своей красотке. И не забудь про сандалии для моей новой подружки. — Он протянул руку и пожал мозолистую, испачканную в обувном клее ладонь, которую, не вставая с кресла-качалки, подал ему в ответ Ржавый Кандито.

Ветер остервенело гонял по мостовой всякую мерзость и нечисть, будто налетел исключительно ради этой забавы. Конде чуял в нем врага, изготовившегося для удара, однако все же решил принять вызов и попросил Маноло высадить его на том же углу возле кинотеатра. Он не сказал, что хочет просто пройтись по своему району в эту отнюдь не самую подходящую для прогулок погоду — неподходящую как для тела, так и для души, потому что тоска ожидания извела его не на шутку. Почти два года совместной работы и постоянного общения с лейтенантом научили сержанта Мануэля Паласиоса не задавать лишних вопросов, получая от начальника, казалось бы, странные указания. Он не раз убеждался, что недаром Конде пользуется в управлении славой местного сумасшедшего. Слишком уж редко встречается в обычном полицейском это сочетание упорства и пессимизма, неудовлетворенности действительностью и мощного интеллекта. В душе сержант восхищался Конде, как, наверное, больше никем на свете, и считал для себя великой удачей и счастьем быть его напарником.

— Пока, Конде, — попрощался он, потом прямо с обочины вырулил на середину улицы и развернулся в обратную сторону.

Конде глянул на часы — почти четыре. Вряд ли Карина позвонит ему раньше шести. Да и позвонит ли вообще? Ответа он не знал. Конде шагал, преодолевая сопротивление ветра, и даже не удосужился взглянуть на афишу, что лишь недавно появилась вновь у кинотеатра после ремонта, растянувшегося на десять лет. Утомленное тело просилось в постель, дабы принять горизонтальное положение, однако круговорот мыслей все равно не дал бы ему забыться сном и тем самым облегчить муки ожидания. Однако в любом случае прогулка по родному району доставляла Конде удовольствие — ведь именно в этих местах появились на свет его дед и бабушка, родители, дяди и тети, а этот асфальт уложен поверх старой дороги, по которой в город завозили лучшие фрукты из южной части острова. Так что для Конде эта прогулка была по сути паломничеством к себе самому — до временных пределов, проложенных воспоминаниями его предков. За годы, минувшие со дня рождения Конде, эта дорога изменилась больше, чем за предыдущие двести лет, с тех пор как первые переселенцы с Канарских островов основали пару деревенек неподалеку от этого места и начали торговлю овощами и фруктами, а позже тем же занялись и несколько десятков китайцев. Грунтовая дорога и вырастающие вдоль нее деревянные домишки под черепичными крышами постепенно приближали этот край света к бурлящей жизнью столице, и, как раз когда родился Марио Конде, этот район уже стал частью столицы, и здесь открылись бары, магазины, бильярдные, скобяные лавки, аптеки и современная автобусная станция, которая вполне эффективно помогала району участвовать в городской жизни. Ночи сразу сделались длиннее: на освещенных улицах появились люди — это было непритязательное, но беспечное веселье, о котором в памяти Конде остались лишь отрывочные, стершиеся от времени детские воспоминания. И теперь он шел домой, подставив ветру лицо, позволяя яростным порывам уносить прочь пустые минуты, а сердце вновь щемило от ощущения духовной связи с этой грязной и запущенной улицей, на которой уже не хватало многого из того, что еще хранила его память: лотка Альбино с жареными пирожками рядом со школой, где Конде проучился несколько лет; пекарни, ныне разрушенной, куда он каждый вечер ходил за вкуснейшим горячим хлебом; бара «Эль Кастильито» с музыкальным автоматом, где таились голоса известных исполнителей, и обязательно находился пьяный посетитель, желавший снова и снова слушать одну и ту же песню; гуараперии[18] Порфирио; здания профсоюза водителей автобусов; парикмахерской Чило и Педро, сгоревшей дотла во время единственного по-настоящему большого пожара в здешней истории; танцевального салона, превращенного в школу, где в один прекрасный день 1949 года чудесным образом встретились юноша и девушка, которые до того не ведали о существовании друг друга и которым суждено было спустя несколько лет стать моими родителями; и конечно же не было, к большому моему сожалению, арены для петушиных боев, места, где сосредотачивались все помыслы и мечты о славе дедушки Руфино Конде; сейчас там царят развалины, откуда исчезли клети для петухов, запах перьев, посыпанный опилками круг и даже доисторические тамаринды, на которые маленький Марио научился влезать под присмотром искушенного в таких подвигах деда. Да, исчезновение всех этих деталей навевало грусть, и потеря казалась невосполнимой, но и в теперешнем запустении это место все равно оставалось дорогим его сердцу, потому что здесь он вырос и получил первые уроки закона джунглей — джунглей двадцатого столетия, столь же примитивного по своей сути, как обычаи первобытного племени каменного века; познал непреложный кодекс чести, согласно которому мужчина должен быть мужчиной и не трубить об этом на каждом углу, а доказывать всякий раз, когда возникает необходимость. И поскольку Конде не раз приходилось защищать свою мужскую честь в прежней жизни, он был всегда готов бороться за нее снова и снова. Лицо лейтенанта Фабрисио, источающее неудержимую скуку, тотчас всплыло у него в памяти. Ты у меня за это поплатишься, мысленно пообещал Конде. Добравшись до дома, он постарался выбросить из головы досадные мысли о Фабрисио и переключиться на более приятные размышления о грядущем счастье и любви.

Было без четырех минут шесть, а она все не звонила. Бойцовская рыбка по имени Руфино быстро сделала стремительный круг в своем аквариуме и замерла над самым дном. Рыбьи и человеческие глаза встретились. Ну чего уставился, Руфино? Давай плыви, куда плыл. Рыба, словно послушавшись, возобновила свое бесцельное движение по кругу. Чтобы скоротать время, Конде решил отмерять его четвертями часа и уже отсчитал пять таких отрезков. Поначалу он хотел было читать, перерыл все полки в книжном шкафу, но поочередно отказывался от выбранных книг, хотя каждая из них еще сравнительно недавно показалась бы ему более или менее соблазнительной. По правде сказать, он успел возненавидеть романы Артуро Аранго, которые тот пек без счета, где герои вечно терпели фиаско и мечтали начать новую жизнь, поселившись в Мансанильо[19] и восстановив отношения с давно потерянной невестой. О рассказах Лопеса Сачи нечего было и говорить — пустопорожние, витиеватые и длинные, как пожизненная каторга. Конде дал себе клятву никогда больше не читать слащавых сочинений Сенеля Паса с их голубыми цветочками и голубыми рубашечками, правда, может, когда-нибудь он и напишет что-нибудь такое… Если угодно, Конде мог и тему подсказать: например, дружба между членом партии и педерастом. Мигель Мехидес — то же самое; и подумать только, что когда-то Конде зачитывался книгами этого невежды, подражающего Хемингуэю! Вот вам и современная литература, мысленно подытожил Конде и в конце концов выбрал роман, показавшийся ему лучшим из всего, что было прочитано за последнее время: «Лошадиная горячка».[20] Однако он не мог сосредоточиться, чтобы в полной мере насладиться этой прозой, и с трудом осилил две страницы. Тогда Конде взялся наводить порядок в комнате, напоминающей склад для хранения забытого и отложенного на потом, и дал себе слово посвятить ближайшее воскресное утро стирке накопившегося грязного белья — рубашек, носков, трусов и даже простыней. Стирать простыни он считал одним из самых ужасных занятий! А отмеряемые им четверти часа, тяжелые и плотные, продолжали капать. Ну же, телефон, черт тебя подери, чего ждешь, звони! Но тот молчал. Конде в пятый раз снял трубку, приложил к уху, убедился, что телефон работает, положил ее обратно, и тут его осенила идея, которая способна прийти в голову только человеку в состоянии крайней безысходности: сейчас он использует всю силу своего разума — ведь на что-то же он годится! Поставив телефон на стул, Конде устроил второй стул напротив и уселся на него как был, совершенно голый. Некоторое время он критически исследовал свою безжизненно повисшую мошонку, обнаружил на ней два седых волоска, после чего сосредоточился, устремил взгляд на телефон и стал мысленно внушать ему: сейчас ты позвонишь, вот сейчас ты позвонишь и я услышу голос женщины, это будет женский голос, который я хочу услышать, потому что ты сейчас позвонишь, вот сейчас… Черт тебя возьми! — подскочил Конде с безумно колотящимся сердцем, когда телефон и правда разразился длинным, оглушительным звонком, и в трубке и правда — о, спасительная правда! — раздался женский голос, который он жаждал услышать:

— Это Шерлок Холмс? Говорит дочь профессора Мориарти.

Внутреннее «я» Конде ликовало: он всегда был тщеславным и самонадеянным человеком, и если выпадал случай пощеголять своими способностями и победами, делал это без малейшего смущения. Вот и сейчас он стоял в дверях собственного дома, приветливо окликал каждого знакомого, проходившего мимо, и очень надеялся, что найдется множество свидетелей того, как за ним заедет Карина. А он будет как бы рассеянно наблюдать за ее приближением, потом не спеша подойдет к машине… Эй, вы только посмотрите, какую телку подцепил себе Конде! На тачке!.. Он хорошо знал, как высоко значится этот факт на шкале ценностей обитателей района, и хотел насладиться триумфом. Жалко, что неуемный ветер прогнал людишек, что с минуту назад кучковались на углу, и теперь они перебрались в какое-нибудь тихое местечко, где напьются до бессознательного состояния и передерутся; и жалко, что в продуктовый магазин напротив не завезли никакого дефицита, чтобы образовалась очередь, и сейчас он закрывается из-за отсутствия покупателей. На беду, вечер выдался слишком спокойным. Вдобавок Конде облачился в свой лучший наряд — вареные джинсы, добытые по блату через Хосефину, и новую клетчатую рубашку из упоительно мягкой ткани с завернутыми по локоть рукавами, которую он решил обновить по столь примечательному случаю. Кроме того, от него распространялся цветочный аромат одеколона «Клевер Правии», подаренного ему Тощим на последний день рождения. Конде был готов сам себя расцеловать.

Наконец он увидел, как Карина с двадцатиминутным опозданием проехала мимо по противоположной стороне улицы, развернулась на следующем перекрестке и подрулила к тротуару, где стоял Конде, а попутный ветер указывал им многообещающий курс в черное сердце города.

— Давно ждешь? — виновато спросила Карина и обожгла ему щеку поцелуем.

— Нет-нет. Для женщины даже трехчасовое опоздание считается нормальным.

— Ну что, ты уже успел раскрыть какое-нибудь преступление? — улыбнулась Карина, заводя мотор.

— Послушай, это не шутка, я в самом деле служу в полиции.

— Да знаю — в уголовной полиции, как Мегрэ.

— Ты опять за свое.

Карина резко рванула с места, и небольшая машинка подпрыгнула от неожиданности и помчалась на полной скорости по почти пустой улице. Конде мысленно вручил свою душу во власть Господа, что благословил пальмовый листок, подвешенный на зеркало заднего обзора, и невольно вспомнил Маноло.

— А все-таки, куда мы едем?

Одной рукой Карина вела машину, а другой то и дело поправляла непослушные рыжие пряди, падавшие на глаза. Ей дорогу-то видно вообще? Косметика на лице была наложена продуманно и старательно, а платье окончательно лишило Конде душевного равновесия: розовые цветы на зеленом фоне, просторное, хорошо продуманного покроя: внизу закрывает колени, а сверху вырез — сзади по всей спине и спереди до самого начала маленьких грудей. Карина посмотрела на него, прежде чем ответить, и Конде думал, что эта женщина перед ним — слишком женщина и ему предстоит влюбиться в нее безоговорочно и бесповоротно; по ощущению в глубине души он знает, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Тебе нравится Эмилиано Сальвадор?

— В смысле хотел бы я на нем жениться?

— А ты, оказывается, еще и остряк?

— Девушка, если хотите знать, я выступал в цирке в роли полицейского-клоуна. У меня был номер — допрос слона. Публика очень веселилась.

— Ладно, серьезно, если тебе нравится джаз, можем поехать в «Рио-клуб». Там сейчас играет группа Эмилиано Сальвадора. У них для меня всегда найдется свободный столик.

— Ради джаза готов на все, — согласился Конде и сказал себе, что да, пожалуй, самое время сейчас сыграть вольную импровизацию оркестру его жизни, который до сих пор подчинялся нотным строчкам, расписанным каким-то великим маэстро и почти не оставляющим пространства для вариаций.

Из машины город выглядел не столь грязным, более уютным и безопасным, хотя одновременно зарождалось сомнение в достоверности этого навеянного обстоятельствами впечатления. Не будь лохом, Конде, напомнил он себе, ты всегда обязан сомневаться. Но не мог не отдаться ощущению счастья, покоя и покорности, а еще подсознательной уверенности, что ему не суждено бесславно погибнуть в автокатастрофе и что ни Лисетта, ни Пупи, ни победа над Каридад Дельгадо, ни выпады Фабрисио, ни упреки Ржавого Кандито не имеют существенного значения для этого неудержимого движения к музыке, к ночи и — это он знал абсолютно точно — к любви.

— Тогда мне придется поверить, что ты полицейский. Полицейский из тех полицейских, что стреляют, сажают в тюрьму и штрафуют за неправильную парковку. Расскажи мне о себе, чтобы я могла тебе верить.

— Жил когда-то на свете мальчик, хотевший стать писателем. Жил тихо-мирно в доме не слишком спокойном и даже не слишком красивом, но который мальчик научился любить с малых лет, — недалеко отсюда, где, как любой нормальный мальчишка, он гонял по улице мяч, ловил ящериц и наблюдал, как его дедушка, которого тоже очень любил, готовит к поединкам бойцовских петухов. Однако не проходило и дня, чтобы он не мечтал стать писателем. Поначалу ему хотелось подражать Дюма — тому, настоящему, Дюма-отцу — и сочинить что-нибудь замечательное, вроде «Графа Монте-Кристо». Но позже он вконец рассорился с подлым Дюма из-за того, что тот написал продолжение истории Мерседес и Эдмона Дантеса, озаглавив его «Рука мертвеца», где низко мстит им за возвращенное счастье и разрушает все прекрасное, что создал в своей первой книге. Мальчик упорно продолжал искать и находить себе новые образцы для подражания; среди них были Эрнест Хемингуэй, Карсон Маккаллерс, Хулио Кортасар и Дж. Д. Сэлинджер, который пишет такие скупые и потрясающие истории, как рассказы про Эсме или братьев Гласс. Однако история нашего мальчика напоминает биографию любого романтического героя; жизнь подвергла его испытаниям — и не всегда испытания являлись в виде огнедышащего дракона, исчезнувшей чаши Грааля или поиска собственной личности, некоторые представились в кружевах лжи, другие прятались в глубине неизлечимой боли, некоторые принимали форму сада с расходящимися тропками, и ему приходилось выбирать неожиданный путь, который уводит его от красоты и воображения и швыряет в мир злодеев, одних только злодеев, среди которых он вынужден существовать, будучи уверенным, будто сам он — хороший и его миссия — помочь воцариться добру. Однако мальчик — который вообще-то уже давно не мальчик — все еще надеется, что однажды ему удастся вырваться из подстроенной судьбой западни и вернуться в тот самый изначальный сад, чтобы отыскать вожделенную тропку. А пока остаются позади хиреющая дружба, умирающая любовь, а также многие дни, месяцы и годы хождений по городским клоакам, как те, что описаны в «Парижских тайнах». Мальчик одинок и, чтобы не чувствовать себя слишком одиноким, в любую свободную минуту навещает друга. Тот обитает в сырой и холодной мансарде и не может покинуть ее даже ненадолго, потому что парализован — с тех пор как плохие парни подстрелили его на войне. Он был мальчику настоящим другом. Лучшим другом, настоящим кабальеро, победившим во многих сражениях за справедливость, а самого ранили подло, связав ему руки и заткнув рот кляпом. И теперь жизнь его сломана. Так вот, каждый вечер мальчик навещает своего друга и рассказывает ему обо всем, что с ним приключилось: о ежедневной войне со злом, о своих радостях и печалях… А однажды признается ему, что, кажется, повстречал свою Дульсинею — не из далекого Тобосо, а здешнюю, из Ла-Виборы, — и что у него вновь возникло желание писать. Более того, он уже описывает счастливые воспоминания детства и ночные терзания, и только потому, что эта принцесса, его Дульсинея, окутала его волшебным сиянием любви, способной вернуть ему мечту, сделать доступным самое сокровенное… А финал этой истории будет счастливым: мальчик, который уже далеко не мальчик, со своей Дульсинеей как-то вечером едет послушать музыку через весь вечерний город, озаренный огнями, переполненный улыбающимися и дружелюбными прохожими, которые приветствуют их, потому что бережно относятся к чужому счастью. Они танцуют весь вечер до того самого мгновения, когда часы пробьют двенадцать раз, он объясняется ей в любви, говорит, что она ему дороже, чем любая литература, и он видит ее во сне чаще, чем ужасы прошлого, а она отвечает, что тоже любит его. С тех пор они живут вместе долго и счастливо, у них много детей, а он пишет много книг… Это, конечно, в том случае, если не вмешается злой колдун и после двенадцатого удара часов Дульсинея не исчезнет насовсем, даже не потеряв хрустальной туфельки. И мальчик никогда не узнает ответа на вопрос: какой же все-таки у нее размер обуви? Вот так заканчивается эта странная история.

— Что в этом рассказе правда, а что вымысел?

— В нем все правда.

Она задала свой вопрос во время перерыва, взятого музыкантами, глядя ему прямо в глаза. Он наливает ром в оба стакана и добавляет ей лед и колу. Освещение в зале убавили; наступившая тишина вызывает чувство облегчения, с которым трудно освоиться. «Рио-клуб» забит до отказа, все столики заняты, лучи подсветки окрашивают в янтарный цвет облако табачного дыма, плавающее под потолком в безуспешных поисках выхода. Конде смотрит по сторонам на полуночников, слетевшихся сюда ради выпивки и джаза, который, кстати, казался ему слишком резким и шумным; а он любил классику в стиле Дюка Эллингтона или Луиса Армстронга, Эллы Фитцджеральд и Сары Воган. Придерживаясь в вопросах джаза строгого вкуса, Конде только недавно включил в число своих предпочтений (и то по восторженному настоянию Тощего) Чика Кореа с Алом Димеолой и еще пару вещей в исполнении Гонсало Рубалькавы-младшего. Однако Конде испытывал ощутимое удовольствие, находясь в этом волшебном месте с его притушенными и мерцающими огнями. Ему вообще нравится ночная жизнь, но только здесь, в «Рио-клубе», все еще можно почувствовать дух богемы, атмосферу убежища для посвященных, каковые уже выветрились из других ночных заведений Гаваны. Чем дальше, тем больше чернеет сердце столицы, не оставляя места для светлых тонов; это, как всякая неизлечимая болезнь, тревожит Конде и заставляет с тоской, перенятой у других, вспоминать детали прошлого, которые он уже не застал, — старые пляжные бары, где царил Чори со своими тамбуринами; портовые забегаловки, чьи клиенты — ныне оказавшиеся на грани вымирания — проводили там за ромом долгие часы и вместе с музыкальным автоматом проникновенно распевали болеро, которые исполняли Бенни, Вальехо и Висентико Вальдес, чьи голоса звучали из музыкальных автоматов; разгульная ночная жизнь кабаре, закрывавшихся с рассветом, когда выпивка уже не лезла посетителям в глотку, а головная боль становилась невыносимой. Нет уже той Гаваны с кабаре «Сан-Суси», кафе «Виста алегре», площадью Меркадо и китайскими ресторанчиками; нет того бесстыдного города, иногда даже пошлого и всегда печального, каким кажется с расстояния воспоминаний о непережитом; и нет безошибочно узнаваемых автографов Чори, оставленных им повсюду мелом и постепенно смываемых дождями и забвением. Конде благодарен «Рио-клубу» за эту решающую встречу с Кариной и жалеет только, что за роялем не сидит негр во фраке и не наигрывает бесконечные вариации мелодии «Пока проходят годы».

— Ты часто здесь бываешь?

Карина поправила волосы и осмотрелась вокруг:

— Иногда. И не столько из-за музыки, сколько потому, что надо себя куда-то девать. Я женщина ночная, если хочешь знать.

— И что это значит?

— То и значит — мне нравится жить ночью. А тебе нет? И вообще я по призванию музыкант, а не инженер. До сих пор не понимаю, почему я стала инженером и почти каждый вечер ложусь спать рано. Люблю ром, дым, джаз — и жить полной жизнью.

— И марихуану?

Она улыбнулась, но взгляда не отвела:

— Полицейскому на такие вопросы не отвечают. Почему ты спросил это?

— Просто марихуана у меня сейчас из головы не идет. Я веду одно дело об убийстве женщины, и там не обошлось без марихуаны.

— Если все, что ты рассказал мне, — правда, то это страшно.

— Меня это тоже пугает. Разве может после всего этого случиться счастливый конец? Мне кажется, мальчик того заслуживает.

Карина сделала маленький глоток из своего стакана и, поколебавшись, взяла сигарету из пачки Конде. Потом закурила, не вдыхая в себя дыма. Со стороны барной стойки доносилось ритмичное шуршание льда в шейкере, которым орудовала умелая рука. Конде вдохнул теплый запах женского тела и невольно провел рукой по лбу, словно вытирая несуществующий пот.

— А ты не слишком торопишься?

— Лечу сломя голову. Но не могу остановиться.

— Полицейский… — произнесла она и улыбнулась с таким видом, будто само существование полицейских кажется ей невероятным. — Почему ты стал полицейским?

— Потому что полицейские тоже нужны человечеству.

— И тебе нравится это занятие?

Входную дверь оставляют открытой на несколько секунд, и желтоватый свет уличных фонарей рассеивает полумрак клуба.

— Иногда нравится, иногда нет. Зависит от моих расчетов с собственной совестью.

— Ты уже установил, что я за личность?

— Если верить моему профессиональному чутью и твоим внешним данным, ты — женщина.

— И все?

— А что еще? — спросил он и отпил рома, глядя на Карину, потому что никогда не уставал рассматривать ее, затем медленно протянул руку через влажную поверхность стола и сжал ее пальцы.

— Марио, мне кажется, у тебя сложилось обо мне ошибочное мнение.

— Вот как? Тогда почему бы тебе не признаться чистосердечно, кто ты такая, чтобы я знал, с кем встречаюсь?

— Я не умею рассказывать не то что истории, но даже свою биографию. Просто я… да, я просто женщина. Скажи, а как у тебя возникло желание стать писателем?

— Не знаю, наверное, в один прекрасный день я понял, что на свете нет ничего чудесней, чем сочинять рассказы, которые люди читают, зная, что написал их ты. Вероятно, во мне заговорило честолюбие, как думаешь? А позже, когда до меня дошло, что писать — занятие не простое, а почти святое и даже мученическое, я почувствовал, что должен стать писателем для себя и ради себя, что это моя потребность — ну, может, еще ради одной женщины и ради одного-двух друзей.

— А что теперь?

— А теперь я и сам не знаю. И вообще, чем дальше, тем меньше я знаю и понимаю.

Тишина закончилась. Инструменты на маленькой сцене еще отдыхали, но из динамиков раздалась запись — гитара и электроорган сливаются в юном и еще дружном союзе. Конде не узнал ни голоса, ни мелодии, хотя она показалась ему знакомой.

— Кто это?

— Джордж Бенсон и Джек Макдафф. Или, точнее, наоборот, — сначала Джек Макдафф, поскольку он научил Бенсона всему, что тот сумел извлечь из гитары. Это самый первый и самый лучший диск Бенсона.

— Откуда ты знаешь про все это?

— Оттуда же, откуда ты знаешь про жизнь и чудеса септета братьев Гласс. Я люблю джаз.

Конде вдруг увидел на деревянном помосте танцующие пары. Да и как не потанцевать под такую чарующую музыку? Конде ощущает достаточную концентрацию рома у себя в крови, чтобы осмелиться и на это.

— Потанцуем? — предложил он, вставая.

Карина опять улыбнулась, тщательно навела порядок и гармонию на голове, потом встала и расправила очень широкие складки своего усыпанного цветами платья. Эта музыка, этот танец, этот первый поцелуй той ночи, будто предназначенной для поцелуев… Конде открыл для себя, что слюна Карины имеет вкус свежего манго, какой за долгое время не встречал ни у одной из женщин.

— Я уже не помню, когда со мной творилось такое, — признался он и опять поцеловал Карину.

— Странный ты. А знаешь, мне даже нравится, что ты такой — очень печальный. Производишь впечатление, будто живешь и просишь прощения за это. Не понимаю, как ты можешь служить в полиции?

— Я тоже не понимаю. У меня слишком мягкий нрав.

— Это мне тоже нравится, — в очередной раз улыбнулась Карина, и он погладил ее волосы, втайне пытаясь вообразить, какими окажутся на ощупь волосы совсем в другом месте, пока еще ему недоступном. Она легко провела кончиками ногтей по затылку Конде, отчего у него по спине пробежала дрожь. Они целовались.

— А все-таки, какой у тебя размер обуви?

— Пятый, а что?

— А то, что мне служебное положение не позволяет влюбляться в женщин, у которых нога меньше четвертого размера.

И снова поцеловал Карину и наконец почувствовал, как ее теплый язык медленно вторгся в суверенное пространство его рта. Конде решил предложить ему убежище — может, согласится принять местное гражданство на всю сегодняшнюю ночь.

~~~

В такое утро дребезжание звонка всегда воспринималось как пулеметная очередь, угрожающая расправиться с остатками многострадальной мягкой массы, которая еще плавает в стенках черепной коробки. История вечно повторялась в форме трагедии, и Конде с трудом протянул руку и нащупал где-то там вдали холодную телефонную трубку.

— Ну наконец-то, Конде, где тебя черти носят? Я тебе вчера до двух ночи названивал, а ты как сквозь землю провалился!

Конде осторожно выдохнул и понял, что просто умирает от головной боли. Он даже не пытался оправдываться и обещать себе, что это в последний — ну то есть в самый последний — раз.

— Что случилось, Маноло?

— Как что случилось? Или тебе Пупи больше не нужен? Он тебя со вчерашнего вечера в управлении дожидается! А может, ты хочешь, чтобы его подали тебе на завтрак?

— Который час?

— Двадцать минут восьмого.

— Подбери меня в восемь. И захвати на всякий случай лопату.

— Какую еще лопату?

— Которой будешь меня сгребать. — Конде опустил трубку.

Три таблетки дуралгина, душ, кофе, душ, еще кофе — и наконец первая разумная мысль: я люблю эту женщину. По мере того как колдовское снадобье из кофейного раствора дуралгина производило свое живительное действие, в памяти начали всплывать картинки прошедшей ночи. Конде с облегчением вспомнил, что Карина попросила его не торопить события, и он, слава богу, послушался. Вчерашняя романтическая пьянка неожиданно вывела его из строя, и к началу второй бутылки он уже наклюкался так, что не смог бы даже стянуть с себя штаны, — в этом Конде убедился перед рассветом, когда ненадолго очнулся в своей постели от жуткого сушняка, будто находился в пасти огнедышащего дракона, и обнаружил, что лежит одетый. А теперь, глянув на себя в зеркало, он порадовался еще и тому, что Карина не видит его красных глаз и темных кругов под ними, похожих на грязные потеки. Вдобавок, как ему показалось, растительность на голове поредела по сравнению с тем, что было вчера, а кроме того, печень, по внутреннему ощущению, словно бы опустилась до уровня коленей.

— Маноло, хоть раз в жизни езжай потихоньку, — с мольбой в голосе попросил Конде своего подчиненного, усевшись в машину, а после повернул зеркальце и принялся натирать себе лоб китайским бальзамом. — Рассказывай.

— Лучше ты расскажи, что с тобой приключилось — под поезд попал или приступ болотной лихорадки прихватил?

— Хуже — танцевал.

Тут сержант Мануэль Паласиос проникся пониманием и сочувствием к своему шефу и всю дорогу ехал не быстрее восьмидесяти километров в час, по пути вводя его в курс дела:

— Парень объявился около десяти вечера. Я уж собрался уходить и велел Греку и Креспо оставаться сторожить на углу, а тот как раз подруливает на своем мотоцикле. Ну мы сразу спустились в гараж, говорим, предъяви документы на мотоцикл, и он принимается вешать нам лапшу на уши. Тогда я решил: пусть посидит до утра, дозреет маленько. Думаю, он уже накрахмалился, как считаешь? Да, тебя просил зайти капитан Сисерон. Короче, по заключению экспертизы, марихуана из дома Лисетты, хоть и размокла, все равно крепче обычной, поэтому в лаборатории полагают, что травка не местная, скорее всего мексиканская или никарагуанская. А с месяц тому назад они взяли в Луйяно двух типов на сбыте сигарет с марихуаной вроде бы того же происхождения.

— А те откуда ее взяли?

— В этом-то и весь вопрос! Они якобы купили ее у кого-то в Эль-Ведадо, однако человека с указанными ими приметами засечь не удается. Видать, эти ребята кого-то прикрывают…

— Значит, марихуана не кубинская…

Конде поправил темные очки и закурил сигарету. Он опять становился человеком. Тому, кто придумал дуралгин, надо поставить памятник с такой примерно надписью: «От благодарных алкашей всего света»… Конде возложил бы к нему цветы.

— Полное имя?

— Педро Ордоньес Мартель.

— Возраст?

— Двадцать пять лет.

— Место работы?

— У меня нет места работы.

— Тогда чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Ремонтирую мотоциклы.

— Ах, мотоциклы… Так расскажи-ка лейтенанту про свой «кавасаки».

Конде отделился от дверного косяка, подошел к столу и остановился напротив Пупи, сидящего в потоке жаркого света от мощной лампы. Маноло посмотрел на шефа, потом на Пупи.

— В чем дело, язык отнялся? — спросил он, наклоняясь и заглядывая парню в глаза.

— Я его купил у одного моряка с торгового судна, — заговорил тот, обращаясь к Конде. — Он написал мне расписку, которую я вчера отдал вот ему. А моряк потом сбежал с судна и остался в Испании.

— Опять врешь, Педро.

— Послушайте, сержант, перестаньте обзывать меня лгуном. Это оскорбление.

— Ах вот оно что? А держать нас с лейтенантом за недоумков — это как называется?

— Я вас не оскорблял.

— Ну хорошо, предположим на минуту, что все так и было. Что скажешь, если мы обвиним тебя в незаконной торговле и спекуляции? Говорят, ты перепродаешь вещи из дипмагазина и наварил на этом большие деньги.

— Это еще надо доказать, я ведь не ворую, не занимаюсь контрабандой, не…

— А если мы сейчас же поедем и проведем обыск у тебя дома?

— Только из-за мотоцикла?

— И найдем там зелененькие купюры, несколько комнатных вентиляторов и так далее, что ты тогда запоешь: что они там родились?

Пупи бросил умоляющий взгляд на лейтенанта, будто просил о спасении, и тот подумал, что надо бы протянуть ему руку помощи. Внешность парня представляла собой запоздалую и неуместную копию Ангелов ада:[21] длинные, до плеч, волосы с пробором посередине, черная кожаная куртка, которая бросала вызов местным климатическим условиям, так же как высокие ботинки с двойными молниями и плотные джинсы для верховой езды со вставкой на седалище. Да, насмотрелся, видать, этот парень голливудских фильмов.

— Сержант, вы позволите мне задать Педро один вопрос?

— Конечно, лейтенант, — сказал Маноло и откинулся на спинку стула.

Конде выключил лампу, но остался стоять по другую сторону стола, дожидаясь, когда Пупи перестанет тереть воспаленные глаза.

— Вы увлекаетесь мотоциклами, если не ошибаюсь?

— Да, лейтенант, и, если по правде, мало кто знает этих тварей так, как знаю их я.

— Кстати, о ваших знаниях. Что вам известно о Лисетте Нуньес Дельгадо?

Глаза Пупи вдруг расширились в нескрываемом ужасе, смазливое лицо, хранившее до сих пор невозмутимое выражение, сморщилось в болезненной гримасе. Рот раскрылся в попытке произнести слова протеста, но он не издал ни звука, и только подбородок задрожал, будто в безвольной судороге подступающих рыданий.

— Ну так что вы мне ответите, Педро?

— Не понимаю, что вам от меня надо? Ничего мне о ней не известно, лейтенант, могу поклясться чем хотите, ничего не знаю…

— Погоди клясться, давай-ка лучше разберемся. Когда ты видел ее в последний раз?

— Не знаю, в понедельник или во вторник. Я заехал за ней в Пре после окончания занятий, потому что она хотела купить у меня кроссовки, такие, знаете, с широкой подошвой — приобретены мной законным путем, честное слово! Мы поехали ко мне домой, Лисетта их померила, они пришлись ей впору, потом поехали к ней домой за деньгами, а после я уехал.

— Сколько вы взяли с нее за кроссовки?

— Нисколько.

— Вы же сами сказали, что она их у вас купила.

Пупи алчными глазами смотрел, как Конде прикуривает сигарету.

— Хочешь курить?

— Буду вам благодарен.

Конде подал ему пачку и коробок спичек, подождал, пока Пупи закурит.

— Ну так что там было с кроссовками?

— Ничего особенного, лейтенант, вы же знаете, что мы с ней, ну, мы с ней встречались, а девушке, с которой у тебя что-то было, сами понимаете, немыслимо что-то продавать.

— Значит, ты ей кроссовки подарил, так? Или, может, отдал в обмен на что-то?

— То есть как в обмен?

— Между вами в тот день были половые сношения?

Пупи запнулся, готовый возмутиться, заявить о недопустимости вмешательства в чужую личную жизнь, но, видимо, передумал:

— Да.

— Для этого она и пригласила тебя к себе домой?

Пупи жадно втянул сигаретный дым, так что Конде расслышал легкое потрескивание сгорающего табака, и помотал головой, будто отрицая то, чего не мог отрицать, потом опять затянулся и только после этого заговорил:

— Послушайте, лейтенант, я не желаю расплачиваться за то, чего не совершал. Понятия не имею, кто убил Лисетту и в какую историю она ввязалась, и хотя то, что я сейчас скажу, прозвучит некрасиво, я все равно скажу это, потому что не хочу, чтобы из меня делали козла отпущения. Лисетта была девицей поведения весьма и весьма вольного, вот именно, вольного, а у меня с ней отношения были так, время провести, ничего серьезного, потому что я знал: Лисетта меня кинет в любой момент, как это было, когда она познакомилась с одним мексиканцем, жирным как свинья, Маурисио его, кажется, звали. Но в постели она была тигрица, вот в чем дело. Настоящая тигрица, и, если честно, мне нравилось заниматься с ней сексом, но и сучкой настоящей тоже была, потому-то и трахнулась со мной в тот день за эти кроссовки.

— Так, говоришь, это было в понедельник или во вторник?

— Кажется, в понедельник, потому что она в тот день пораньше закончила. Вы можете проверить.

— Лисетту убили во вторник. Ты с ней больше не встречался?

— Нет, клянусь матерью! Я не вру вам, лейтенант.

— А где Лисетта нашла себе мексиканского приятеля — Маурисио, так?

— Я точно не знаю, лейтенант, по-моему, они познакомились то ли в «Коппелии», то ли еще где-то. Мексиканец приехал на Кубу туристом, и Лисетта его подцепила. Но с тех пор уже прошло порядочно времени.

— А с кем она встречалась в последнее время?

— А кто ж его знает! Мы с ней почти не виделись, у меня теперь другая девчонка, такая куколка, что…

— Но у нее же был знакомый мужчина лет сорока с лишним, не так ли?

— Так это совсем другое дело, — впервые улыбнулся Пупи. — Это у Лисетты был очередной прикол. Говорю же: сучка!

— Педро, а кто он, тот мужчина, вы его знаете?

— Ну конечно, лейтенант, это директор Пре. А вы что, не знали?

— Зашел выпить кофе, — объявил Конде, и Толстый Контрерас улыбнулся со своего кресла, способного выдержать большую нагрузку.

— Эх, Конде, Конде! Кофе, значит? — произнес он, и, хоть это казалось невозможным, встал на ноги, подняв из кресла свою тушу, и протянул Конде радостно правую руку, явно вознамерившись раздавить ему пальцы.

Неужели трудно придумать себе менее издевательское развлечение? Лейтенант попробовал представить, что у него имеются некоторые мазохистские наклонности, и покорно позволил капитану Хесусу Контрерасу, начальнику отдела по борьбе с незаконным оборотом валюты, подвергнуть себя пытке.

— Черт, ну хватит, отпусти!

— Давненько ты не заглядывал ко мне, дружище.

— Но я очень по тебе скучал. Даже письма писал. Целых два. Не получил? Видать, правду говорят, что почта плохо работает.

— Кончай трепаться, Конде, чего тебе надо?

— Я же сказал, Толстый, кофе. А еще принес тебе подарок в красивой обертке. Вот видишь, не ты один у нас такой щедрый.

И тут Толстый засмеялся. Это было единственное в своем роде зрелище: и толстые складки на подбородке, и пузо, и мягкая грудь — все тело заколыхалось, словно бы плоть с покрывавшим ее слоем жира была весьма ненадежно прикреплена к костям, призванным ее держать, и могла в любой миг сползти, обнажив скелет.

— Послушай, Конде, я не получал подарков с того дня, как мне исполнилось семь лет. Если не считать всякого дерьма.

— Так у тебя есть кофе или нет?

Контрерас хотел было опять разразиться хохотом, но сдержался:

— Для друзей всегда есть. И даже еще не остыл. — Он скорее подкатился, чем подошел к письменному столу и извлек из ящика стакан с уже выпитым наполовину кофе. — Только все не пей, мне должностная квота больше не положена, если помнишь.

Конде сделал более чем щедрый глоток, и в настороженном взгляде Толстого появилось беспокойство. Капитан Контрерас пил лучший кофе во всем полицейском управлении, поскольку его снабжал лично майор Ранхель из собственных стратегических запасов. Перед тем как вернуть стакан, Конде сделал еще глоток.

— Стоп, стоп, с тебя хватит. Нет, ты посмотри… Ладно, выкладывай, что у тебя?

— Мотоцикл «кавасаки» на три с половиной сотни кубиков сомнительного происхождения, барахло из дипмагазина и почти наверняка спекуляция валютой. Короче, песня, а не дело. Герой сидит у меня в кабинете и созрел настолько, что едва с ветки не падает. Это мой тебе подарок с единственным условием — придержать парня, пока я с ним не закончу. Ты рад?

— Рад, — признался Контрерас и больше не стал сдерживаться, разразившись таким громоподобным хохотом, что Конде встревожился, как бы не пошли трещинами стены здания.

— Заходи, заходи давай! — прогремел голос, едва Конде положил руку на дверную ручку. Он меня нюхом чует, подумал лейтенант и распахнул дверь толчком в матовое стекло. Майор Антонио Ранхель сидел с отсутствующим видом в своем вращающемся кресле, слегка поворачиваясь то влево, то вправо; на лице его, вопреки ожиданиям Конде, застыла своего рода умиротворенность. Конде втянул носом тонкий аромат молодого, но хорошо просушенного табака. В пепельнице дымилась длинная сигара оливкового цвета.

— Что куришь?

— «Давидофф-5000», что же еще?

— Рад за тебя.

— А я за тебя. — Майор перестал вращать кресло туда-сюда, взял сигару и благоговейно сунул в рот, будто это была амброзия. — Как видишь, у меня хорошее настроение… Где тебя черти носят? Ты кто — полицейский или долбаный частный детектив? Почему не докладываешь о ходе расследования?

Конде с вымученной улыбкой сел напротив своего начальника. Ранхелю необходимо знать о каждом шаге в ведении каждого дела, сделанном каждым из его подчиненных, особенно подчиненным по имени Марио Конде. Он был уверен в деловых качествах лейтенанта не меньше, чем в своих собственных, но все же относился к нему с опаской. Он знал про все его странности, а потому старался держать на коротком поводке. Между тем Конде припомнил пару шуточек и решил опробовать на Ранхеле хотя бы одну из них:

— Майор, я хочу подать рапорт об увольнении.

Тот коротко взглянул на него и с невозмутимым видом пристроил сигару обратно в пепельницу.

— Только и всего-то, — сказал он, сладко зевая. — Ступай в отдел кадров и скажи, чтобы оформили, я подпишу. Наконец-то смогу работать спокойно, какое счастье для моей гипертонии!

Конде разочарованно ухмыльнулся:

— Да ну тебя, Дед, с тобой даже приколоться нельзя.

— Да, нельзя! — скорее прорычал, чем сказал Дед. Если бы Господь заговорил, его голос звучал бы именно так. — А ты слишком много себе позволяешь! Ей-богу, Конде, когда-нибудь ты мне расскажешь, какого черта тебя понесло служить в полицию!

— На подобные вопросы я буду отвечать только в присутствии моего адвоката.

— Да иди ты на хрен вместе со всей коллегией адвокатов и римским правом в придачу! Рассказывай о деле. Сегодня уже суббота.

Конде закурил и посмотрел на ясное небо через большое окно кабинета начальника управления. Похоже, из этого окна вообще никогда не увидишь облаков.

— Дело продвигается медленно.

— А я просил, чтобы оно продвигалось быстро.

— А продвигается медленно. Мы только что допросили одного из подозреваемых, некого Пупи, барыгу и бывшего любовника убитой. Пока нет оснований обвинять Пупи в этом преступлении, слишком много свидетелей подтверждают его алиби, однако от него мы узнали о двух важных обстоятельствах, по причине которых эту румбу теперь надо танцевать под другую музыку. Во-первых, учительница была, по его словам, сучкой, ложилась под мужиков быстрее, чем Малыш Билли выхватывал свои кольты. Во-вторых, она состояла в близких отношениях с директором Пре, что также переводит его в категорию подозреваемых. Однако есть еще одно обстоятельство, которое плохо стыкуется с двумя предыдущими. Патологоанатом утверждает, что последний половой акт произошел незадолго до убийства учительницы с молодым человеком лет примерно двадцати, имеющим группу крови О. У Пупи как раз именно эта редкая группа крови. Директору за сорок, и он мог быть тем мужчиной, который переспал с ней за пять-шесть часов до второго. Но если Пупи действительно не встречался с учительницей во вторник вечером, что похоже на правду, поскольку в это время он тусовался с другими байкерами в «Гавана-клубе» Санта-Марии, а значит, не он был ее последним партнером, то тогда кто? И если не Пупи ее убил, то кто? Директор тоже участвует в этой лотерее, но его кандидатура как-то не очень вписывается в позднюю вечеринку с танцами, пьянкой и курением марихуаны. Лично мне этот человек неприятен, но все же он явно не из тех, кто легко кидается во все тяжкие. С другой стороны, ее могли убить и после вечеринки. Как думаешь, Дед?

Майор встал со стула и запыхтел своей сигарой «Давидофф». Табак был чудесный, и вокруг Деда при каждой затяжке распространялся тонкий ароматный дым. Конде почему-то вспомнил церковное кадило.

— Принеси мне запись допроса Пупи, хочу послушать. Откуда у тебя такая уверенность, что не он убийца? Ты уже проверил его показания?

— Этим сейчас занимаются Креспо и Грек, но сам я уверен в его невиновности. Пупи назвал слишком много фамилий, чтобы информация оказалась ложной. А кроме того, мне интуиция подсказывает, что это не он.

— Стоп, стоп… У меня от ужаса волосы встают дыбом, когда начинает работать твоя интуиция. А чем тебе директор не понравился?

— Не знаю, может, просто тем, что он директор. Не знаю, он как будто родился для того, чтобы стать директором, и мне это не нравится.

— Ах вот оно что… Так, говоришь, девушка была не паинька? А в отчете…

— Это всего лишь отчет, Дед. Слышал поговорку «Бумага все стерпит»? А то, что скрыто за этой бумагой, иногда и вообразить себе невозможно. Карьеризм, подсидка, двуличие и бог знает что еще. Но по бумаге выходит, что она была образцом для подражания…

— Так, хватит, перестань проводить со мной урок кройки и шитья. Я все это знал уже в то время, когда ты свои сопли вытирать еще не научился… Послушай, Марио, я тебя не узнаю. Почему ты так медленно работаешь? Что с тобой происходит?

Конде тщательно затушил в пепельнице свою сигарету, прежде чем ответить:

— Не знаю, Дед, что-то меня смущает в этой истории, эта марихуана, взявшаяся неизвестно откуда, да и вообще я нынче чего-то никак не могу сосредоточиться.

Майор театрально воздел руки к небу и посмотрел в потолок, вероятно в ожидании содействия свыше.

— У нас на все рук не хватает, и у меня родила бабушка, так, что ли? Может, тебе и вправду подать в отставку? Значит, говоришь, все дело в том, что у тебя нет сил сосредоточиться?

— Да нет, Дед, я себя чувствую нормально.

— Судя по твоему лицу, хреново ты себя чувствуешь. Ох, Марио, не забывай, что я тебе говорил: веди себя прилично ради всего, что ты ценишь в жизни. Не вздумай в какое-нибудь дерьмо вляпаться, иначе мне придется тебя отстранить от дела.

— Дед, что все-таки происходит? Я что-то никак не врублюсь.

— Сам не знаю, говорю тебе, я только чую, что запахло паленым. В нашем ведомстве проводится широкая проверка, распоряжение спущено с самых верхов. Повторяю, мне неизвестно, что именно ищут и под кого копают, но не сомневаюсь, что дело серьезное и наверняка полетят головы, потому что копают глубоко. И больше ни о чем меня не спрашивай… А знаешь, вчера я получил от дочки письмо и посылочку. Похоже, у нее все-таки наладилась жизнь с тем австрийским экологом. Живут в Вене — я ведь тебе, кажется, рассказывал?

— Вот бы мне пожить в Вене! Я бы, наверное, стал руководить хором девочек. Молоденьких — годков так под двадцать… А в Вене есть полицейские?

— Дочка пишет, что ездила с мужем в Женеву на конференцию про китов и там они зашли… Куда бы ты думал? В фирменный магазин табачных изделий Цино Давидоффа. Говорит, чудное местечко. Она купила мне там в подарок портсигар с пятью гаванами… Ты не представляешь, как я скучаю по дочке, Марио. Не понимаю, чего ей приспичило ехать к черту на кулички.

— Ее позвала любовь, Дед, что тут поделаешь? Послушай, я, кстати, тоже влюбился, и если она мне скажет: поехали в Новый Орлеан, я с ней поеду.

— В Новый Орлеан? Влюбился? И что вы там будете делать?

— Ничего, будем слушать блюз, соул, джаз и все такое.

— Давай, Марио, поезжай, ты мне уже до чертиков надоел. Только сперва доведи до конца это дело. Даю тебе сорок восемь часов на то, чтобы ты сдал мне убийцу. Не уложишься — не получишь зарплату за этот месяц.

Конде встал, посмотрел на своего шефа и снова рискнул пошутить:

— Ну и пусть, не хлебом единым жив человек…

С этими словами он зашагал к двери.

— Сдохнешь с голоду!.. Постой-ка, ты слышал про Хоррина? Его госпитализировали после обморока в среду вечером. Говорят, редкий случай, что-то вроде предынфарктного состояния. Я вчера был у него, и он спрашивал про тебя. Лежит в клинике на Двадцать шестой улице… Знаешь, Марио, похоже, полицейским Хоррину больше не быть.

Конде с грустью подумал, что за десять лет совместной службы с капитаном Хоррином никогда не встречался с ним во внеслужебное время. Лейтенант много раз обещал Хоррину зайти к нему в гости, чтобы вместе посидеть вечерком за чашкой кофе, опрокинуть несколько стаканов рома, поговорить о том о сем, но так и не сдержал слова. А ведь они, пожалуй, были друзьями. У Конде защемило сердце от чувства неискупимой вины. Он сказал майору:

— Дед, почему все так погано? — И вышел, оставив своего начальника стоять в голубом облаке ароматного дыма от сигары «Давидофф-5000», гран-корона, 14,2 см, урожая Вуэльтабахо 1988 года, приобретенной в Женеве в фирменном магазине его величества Цино Давидоффа.

Знаете, есть люди, которым по жизни везет, то ли Бог им помогает, то ли дьявол. Меня же, наоборот, все время преследуют неудачи, и самое неприятное, никакие уроки не идут впрок, стоит мне иногда испытать судьбу — и вот пожалуйста, опять все насмарку. Ох, что будет, что будет? Если по правде, да. Хотел позвонить вам и все рассказать. Не решился. Страшно стало. Страшно, что вы заподозрите меня в преступлении, страшно, что узнает жена, страшно, что пойдет молва по Пре и меня перестанут уважать… Мне ничуть не стыдно открыто признаться: я боюсь. Однако к тому, что произошло, не имею никакого отношения. Да разве я смог бы совершить подобное? Она мне голову вскружила, я даже собирался рассказать все жене, но Лисетта не хотела формальностей, мол, слишком рано, она еще очень молода. Ох, беда, беда. Нет, два месяца, не больше. Мы сблизились на сельскохозяйственной практике, сами понимаете, там проще, раскованнее по сравнению со школой, и начиналось все будто играючи, у нее тогда еще был ухажер, тот молодой человек с мотоциклом. Я не верил, что это может иметь продолжение, думал: размечтался, старый черт, но потом мы вернулись в Гавану, и после одного собрания, которое закончилось часов в семь, я напросился к ней на чашку кофе, и с тех пор пошло-поехало. Но об этом никто не знал, я уверен. Неужели вы думаете, что у меня рука поднялась бы на такое? Для меня Лисетта стала частью самого лучшего, что было в моей жизни, пробудила во мне радость существования, бездумную смелость, желание бросить все, перекроить свою судьбу, потому что она и есть судьба… Из ревности? Какой ревности? Лисетта поссорилась с Пупи и поклялась мне, что порвала с ним. А когда такое говорит двадцатилетняя девушка мужчине сорока шести лет, ему не остается ничего другого, как поверить ей или убраться восвояси, заняться домашним хозяйством и разведением кур, согласны?.. В тот день я хотел поехать к ней пораньше, но у меня ведь не работа, а дурдом, закончишь разбираться с Хуаном, наступает очередь Педро, если нет партсобрания, вызовут в муниципалитет — короче, я вырвался из этого ада только в половине седьмого. У нее пробыл чуть больше часа — знаю, потому что вернулся домой к началу сериала, который запускают в восемь тридцать… Ну… конечно, занимались сексом, это логично, согласны?.. Да, группа А, резус положительный, — как вы узнали? Понятно, вы все знаете. Да-да, в тот вечер из дома никуда не отлучался, готовил доклад к следующему дню, потому и в Пре так задержался. Да, дома были жена и младший сын, старшему-то уже шестнадцать, гуляет со своей девчонкой ночи напролет. Да, супруга, конечно, подтвердит, только, прошу вас, это действительно необходимо? Неужели вы мне не верите? Понимаю, это ваша работа, но ведь и я человек, а не следственная версия… Хотите, чтобы вся моя жизнь рухнула? Да я готов чем угодно поклясться. Нет, никого у нее больше не было, это я точно знаю, просто ее изнасиловали. Как не насиловали? Не насиловали, но убили? Ну почему я должен обсуждать с вами все это, черт подери, — в наказание за то, что поверил в возможность любить, ожил рядом с ней?.. Я боюсь… Да, он хороший ученик — с ним что-то не так? Слава богу. Да, в секретариате вам дадут адрес… Что вы намерены предпринять?… А с моей женой?.. Не везет так не везет…

В больнице пахнет человеческими страданиями; воздух насыщен парами эфира, обезболивающих, антисептиков, спирта… Для Конде посещение больницы стало нелегким испытанием, на которое он никогда не согласился бы добровольно. Этот запах боли навек врезался ему в память после двух месяцев еженощного бдения у постели распластанного на ней ничком Тощего, когда тот действительно был как никогда тощим, и спина у него была искромсана, ноги омертвели, а глаза были похожи на тусклые стекляшки. За два месяца ему сделали две операции, за эти два месяца пришлось расстаться с последними надеждами, изменилась вся жизнь Тощего: инвалидная коляска и прогрессирующий паралич — словно огонек, бегущий по шнуру, огонек, который двигается все дальше, сжигая нервы, мышцы, пока не подберется к сердцу и не опалит его смертельной вспышкой. И вот опять Конде дышал этим же больничным запахом, шагая через безлюдный в этот вечерний час вестибюль к лифту. Дорогу им преградил охранник, и лейтенант без слов сунул ему чуть ли не под нос свое полицейское удостоверение.

В коридоре третьего этажа они не сразу сориентировались. Наконец сержант Мануэль Паласиос нашел на стене табличку-указатель. Палаты с номерами от 3 до 48 находились слева, и оба полицейских зашагали по коридору, отсчитывая четные числа на дверях.

Конде заглянул в приоткрытую дверь и увидел на приподнятом подголовнике больничной кровати небритое лицо капитана Хоррина. Рядом стояло непременное в такой ситуации кресло-качалка; сидящая в нем женщина лет пятидесяти с усталым лицом перестала чуть покачиваться и вопросительно посмотрела на Конде, потом поднялась и сделала несколько шагов к двери.

— Лейтенант Марио Конде и сержант Мануэль Паласиос, — произнес Конде, словно докладывая начальству о прибытии. — Сослуживцы капитана.

— Милагрос, меня зовут Милагрос, я жена…

— Как он? — спросил Маноло, тоже просунув голову в приоткрытую дверь.

— Получше. Ему дают успокоительное, чтобы спал. — Женщина взглянула на часы: — Сейчас разбужу его, все равно пора принимать лекарство.

Конде шагнул следом, желая остановить ее, но Милагрос уже подошла к мужу и склонилась над ним, нашептывая что-то и гладя ему лоб. Хоррин открыл глаза, смотревшие с отрешенным спокойствием, поморгал, и на лице его появилась тень улыбки.

— Конде, — узнал он лейтенанта и протянул ему руку. — Здорово, сержант, — увидел он подошедшего Маноло.

— Командир, как вы дошли до такой жизни? Теперь, боюсь, вас отдадут под суд за симуляцию, а наше управление закроют, — неловко пошутил Конде и подался вперед, чтобы лучше слышать ответ капитана Хоррина.

— Бывает, Конде. Иногда даже старые машины ломаются.

— Зато они такие надежные, что после ремонта опять как новые.

— Твоими бы устами да мед пить.

— Расскажите, как себя чувствуете?

— Так себе. Спать все время хочется. Чертовщина всякая снится… К твоему сведению, я только здесь впервые в жизни узнал, что такое сиеста.

— Это правда, — подтвердила жена и опять погладила рукой его по лбу. — Но теперь тебе надо больше отдыхать и заботиться о себе, я верно говорю, лейтенант?

— Конечно, — согласился Конде, чувствуя фальшь этого утверждения, потому что знал: Хоррину вовсе не хочется заботиться о себе, а желает он поскорее встать с больничной койки, вернуться в полицейское управление, на городские улицы, выискивать и отлавливать всяких подонков, воров, убийц, насильников, мошенников, поскольку только это и умеет делать, и делать хорошо. Все остальное для него — смерть, пусть растянутая на годы, но смерть.

— Как у тебя дела, Конде? Опять работаешь вместе с этим сумасшедшим?

— Куда ж деваться! Я бы с удовольствием взял вас в напарники, а его уложил на ваше место. Может, ему сделают какую операцию и он станет нормальным человеком.

— А я про тебя вспоминал. Чего раньше не заехал?

— Текучка заела. Да я и узнал-то вот только что. Мне Дед сказал.

— Чем сейчас занимаешься?

— Да так, ерунда. Обычная кража.

— Ему нельзя много разговаривать, — вмешалась жена, держа капитана за руку, на которой были видны следы лейкопластыря и отметины от иголки капельницы.

Побежденный Хоррин. Невероятно, подумал Конде.

— Не волнуйтесь, мы уже уходим. Командир, когда вас вышвырнут отсюда?

— Не знаю. Дня три-четыре еще проваляюсь. У меня там дело осталось незаконченное, хорошо бы…

— Об этом сейчас не беспокойтесь, с вашим делом наверняка уже работают. Знаете, мы к вам завтра заскочим. Мне может понадобиться ваш совет.

— Выздоравливайте, капитан, — сказал Маноло, подавая ему руку.

— Не пропадай, Конде.

— Ладно, а вы поправляйтесь. Нас, хороших парней, остается не много на этом свете, — добавил Конде, задержав руку капитана в своей руке. Он увидел знакомую никотиновую желтизну, окрасившую кончики пальцев и даже ногти, только не ощутил прежней силы в рукопожатии полицейского, и это огорчило лейтенанта. — Маэстро, я сегодня здорово пожалел, что мы с вами никогда не общались за пределами управления.

— В этом проявляется трагедия профессии полицейского, Конде. И с этим приходится мириться. Ты видел хоть одного счастливого полицейского? Как может быть счастливым человек, которого сторонятся окружающие, чураются иногда даже собственные дети, а к пятидесяти годам у него окончательно расшатываются нервы и он становится импотентом…

— Чего ты мелешь? — сердито одернула его жена, но тут же спохватилась: — Успокойся, пожалуйста.

— Да, трагедия… До встречи, командир. — Конде выпустил руку капитана и с тоской вдохнул больничный воздух, пропитанный запахом страданий и смерти.

— Поехали в зоопарк, — приказал Конде, садясь в машину, и Маноло не решился спросить: хочешь на мартышек посмотреть? — хотя его так и подмывало.

Он понимал, что лейтенанту сейчас не до шуток, и прикусил язык — до тех пор пока не минует туча. Запустив мотор, сержант вырулил на Двадцать шестую улицу и медленно проехал несколько кварталов между клиникой и зоопарком.

— Поставь машину где-нибудь в теньке.

Позади остались вольеры с утками, пеликанами, медведями, обезьянами, и наконец Маноло выбрал место для парковки под старым раскидистым тополем. Ветер с юга продолжал неистовствовать и подвывать в кронах деревьев.

— Хоррин умирает, — произнес Конде, прикуривая очередную сигарету от только что докуренной. Потом недоуменно посмотрел на свои пальцы, которые почему-то не желтели от никотина.

— И ты помрешь, если будешь столько курить.

— Заткнись.

— Как знаешь.

Конде посмотрел на кучку детишек, столпившихся справа от него возле клетки с тощими, состарившимися львами, которые едва шевелились, изнемогая под порывами раскаленного ветра. Воздух в зоопарке пропитался миазмами.

— Не знаю, что делать, Маноло. Мне кажется, ни Пупи, ни директор не причастны к тому, что произошло во вторник вечером.

— Послушай, Конде, можно, я скажу?

— Давай говори, для этого мы и торчим здесь.

— У директора хорошее алиби, и, похоже, он сможет его доказать. Во всяком случае, если сам не изменит свои показания или жена не откажется подтвердить его слова. Дальше. Предположим, не Пупи, а кто-то другой переспал с Лисеттой незадолго до убийства. Что у нас остается? Вечеринка, ром, музыка, марихуана. Вот где собака зарыта, так или нет?

— Наверняка, только где мы отыщем концы, чтобы распутать этот клубок? А если Пупи обманул нас? Вряд ли, конечно, он успел окучить столько народа, чтобы все подтвердили его алиби. Однако и кровь группы 0 встречается не так часто, чтобы она по случайному совпадению оказалась у последнего, кто занимался сексом с Лисеттой.

— Хочешь, я прижму его посильнее? Вдруг вспомнит что-нибудь новое?

Конде бросил окурок в окошко и прикрыл глаза. Перед ним возник образ женщины, танцующей в сумраке ночного клуба. Он мотнул головой, будто вытряхивая из сознания некстати посетившее его счастливое видение. Ему не хотелось, чтобы грязь служебных будней соприкасалась с надеждой на лучшее и чистое, появившейся у него в жизни.

— Пусть с ним некоторое время поработает Контрерас, а после и мы надавим, пока из него сок не потечет. А мы пока возьмем в оборот директора, разложим всю его историю по минутам. Покажем ему, как бывает страшно на самом деле.

— Послушай, Конде, а что ты думаешь по поводу этого мексиканского туриста, бывшего хахаля Лисетты? Маурисио, кажется?

— Да, Пупи его так называл… И марихуана тоже из Центральной Америки или из Мексики. Выходит, он мог ее доставить.

— Вот черт, Конде! — разволновался вдруг Маноло и даже стукнул ладонью по рулю. — А если мексиканец опять пожаловал?

Лейтенант согласно покивал головой. От Маноло, несомненно, есть толк.

— Да-да, это тоже возможно. Надо поспрашивать в иммиграционной службе — прямо сегодня. Но я все же попытаюсь найти ниточку, с которой надо начинать распутывать этот клубок. Не знаю почему, но я уверен, что отправной точкой должна стать марихуана. Ладно, заводи свою колымагу. Здесь мочой разит. И вообще, я со школы не переношу зоологию и зоопарки. Сейчас позвоним в управление иммиграционной службы, а после поедем к морю.

Море, как загадка смерти или жестокие капризы судьбы, всегда производило на душу Марио Конде завораживающее и притягательное воздействие. Эта необъятная, бездонная, непостижимая голубизна привлекала его одновременно болезненным и благотворным образом, словно роковая женщина, спасения от которой не ждешь и не желаешь. Были и до него такие, кто испытал на себе те же токи неотразимого соблазна и потому называли море женским именем — la mar. Ничто в жизни Марио не связывало его с морем, и родился он в бедняцком районе Гаваны, расположенном в черте города и страдающем от нехватки воды. Возможно, однако, что само зрелище волн на морском просторе пробуждало в нем инстинкты островного жителя, унаследованные от прапрадеда Теодоро Альтаррибы по прозвищу Граф, афериста, уроженца Канарских островов, который пересек океан в поисках другого острова — подальше от кредиторов и полиции. Вот и сейчас взор лейтенанта Конде был устремлен на четкую линию горизонта, словно пытался проникнуть дальше, за эту несуществующую границу, которая мнилась краем света и надежд. Сидя на камне среди прибрежных скал, он размышлял о странном совершенстве мира, разделенного на сферы обитания, чтобы сделать проявления жизни на земле разнообразными и законченными, а заодно разобщить людей и даже их разум. Было время, когда эти мысли и созерцание моря возбуждали у Конде желание отправиться в путь, облететь и познать заокеанские земли — Аляску с ее добытчиками подземных богатств, разъезжающими на санях, Австралию, Борнео, каким представлял его по приключенческим романам Эмилио Салгари, — однако уже много лет назад он смирился со своим оседлым существованием и судьбой человека, забывшего, что такое попутный ветер. В итоге Конде ограничился тем, что продолжал мечтать, понимая, что это всего лишь мечты. Он мечтал поселиться когда-нибудь возле моря в деревянном доме под черепичной крышей, где всегда пахнет солью. В этом доме он написал бы книгу — простую и трогательную историю дружбы и любви. А вечерами, после сиесты (тоже учтенной в мечтаниях Конде), ловил бы рыбу, забрасывая переметы прямо с длинной веранды, открытой морским бризам и береговым ветрам, или размышлял бы, как сейчас, о загадочной la mar, и морские волны омывали бы его босые ноги.

На этом каменистом, находящемся на отшибе берегу не сыщешь обычных любителей пляжного отдыха. А низкая температура воды, сильный ветер, более прохладный здесь, чем в городе, а также высокая волна и поздний час — солнце уже клонилось к линии горизонта — разогнали и местную публику. Колония фриков выглядела не столь многочисленной, как ожидал Конде. Две пары отважно занимались любовью в холодной воде, двигаясь в ускоренном ритме, а возле кустиков расположилась, мирно беседуя, кучка молодежи — все тощие, как бездомные собаки.

— Это кто, фрики? А, Конде? — спросил Маноло, когда лейтенант вышел из воды и вернулся к камню.

— Наверное. Для купания сегодня погода не самая лучшая, а вот пофилософствовать в самый раз.

— Не пудри мне мозги, Конде, какие из фриков, к черту, философы!

— Да, по-своему они философы, Маноло. Фрики не хотят изменить мир, но пытаются изменить жизнь и начинают с себя. Для них ничто, или почти ничто, не имеет значения, в этом их философия, и они стремятся следовать ей на практике. По мне, так это целая философская система.

— Рассказывай эти сказки самим фрикам. Постой, а фрики и хиппи — не одно и то же?

— Почти, только фрики относятся к постмодернистскому периоду.

Маноло передал Конде его ботинки и сел рядом с ним также лицом к морю.

— Конде, что ты надеялся найти здесь?

— Если честно, Маноло, сам не знаю. Может быть, понять, стоит ли накуриться марихуаны или нанюхаться кокаина, чтобы жизнь показалась легкой. Бывает, сижу вот так, смотрю на море — и вдруг понимаю, что живу неправильно и все вокруг страшный сон, который вот-вот должен кончиться, а глаза никак не разлепляются. Опять я чушь несу… Хотелось бы мне побеседовать с этими фриками, так ведь сам знаю, что ничего они мне не скажут.

— Попытка не пытка!

Конде посмотрел на ребят, тусующихся на берегу, потом на две неразлучные пары, продолжающие отмокать в море. Попытался высушить ступни и пошевелил пальцами, будто играл на трубе — или саксофоне. В итоге запихнул носки в карман и сунул в ботинки босые ноги.

— Ладно, пошли.

Они встали и зашагали, выбирая дорогу между камней, по направлению к кустам, где курили и разговаривали фрики. Там было четверо парней и две девушки, все очень юные, худые от недоедания, с отросшими нечесаными волосами. Однако в глазах у них Конде не заметил злобы или враждебности. Впрочем, как члены любой секты, юнцы держались отчужденно, очевидно веря в свое превосходство — или по меньшей мере полагая, что верят. Превосходство в чем и над кем? Еще один философский вопрос, подумал Конде и остановился в метре от компании.

— Огоньку не найдется?

Юнцы, поначалу делавшие вид, что не замечают незваных гостей, обернулись, и один, с самыми длинными волосами, протянул Конде коробок спичек. Конде из-за ветра сумел прикурить лишь с третьего раза и вернул спички владельцу.

— Кому сигарету? — предложил Конде, и длинноволосый насмешливо скривил губы:

— Ну что я вам говорил? — Он посмотрел на приятелей. — Все полицейские берут на понт одинаково.

Конде с любовью глянул на свою сигарету, будто она выделялась особым качеством, и опять затянулся.

— Не хотите, значит, сигарету? Ну ладно, спасибо за спичку. А почему вы решили, что мы полицейские?

Одна из девушек — с цыплячьей грудью и по-цыплячьи же длинными ногами — повернула лицо к Конде и коснулась пальцем своего носа:

— Носом почуяли. Мы научились полицейских по запаху различать. — И улыбнулась, довольная своим остроумием.

— Чего надо? — спросил длинноволосый, очевидно исполняющий обязанности вождя племени.

Конде улыбнулся и вдруг ощутил удивительное душевное спокойствие. Море, что ли, повлияло, или мне стало незачем притворяться?

— Поговорить, — сообщил он и сел на песок бок о бок с предводителем. — Вы ведь фрики, так?

Длинноволосый улыбнулся. Несомненно, он знал наперед все возможные вопросы незадачливой полицейской ищейки, на которые уже не раз отвечал другим представителям враждебного племени.

— У меня к вам предложение, сеньор полицейский. Поскольку у вас нет оснований арестовать нас, а нам не катит разводить с вами трындеж, мы ответим на три любых ваших вопроса, и после этого вы уходите. Согласны?

Внутри Конде шевельнулось такое же чувство принадлежности к своей группе. Как полицейский он привык задавать любые вопросы без всяких встречных условий, выкрикивать их, если сочтет нужным, и на каждый получать ответ — на то он и полицейский, и покамест его племя обладает силой, включая силу закона, дабы подчинять. Но он сдержался.

— Согласен, — сказал Конде.

— Да, мы фрики, — подтвердил длинноволосый. — Второй вопрос.

— Почему вы фрики?

— Нравится, вот почему. Каждый волен быть тем, кем хочет, — бейсболистом, космонавтом, фриком, полицейским. Нам нравится быть фриками и жить так, как пожелаем. Это не является преступлением, пока не доказано обратное, верно? Мы никому не мешаем и не хотим, чтобы нам мешали. Мы никого ни о чем не просим, ничего ни у кого не отнимаем и в свою очередь не желаем, чтобы от нас чего-то требовали. По-моему, это демократия в действии, как вы думаете? Последний вопрос.

Конде с завистью посмотрел на бутылку рома, торчащую из щели между камнями. Поборник пассивной демократии явно был способен одержать над ним чистую победу в третьем раунде — недаром он выступал в качестве спикера своего неизбранного парламента.

— Хочу, чтобы на него ответила вот она, — сказал Конде, указывая на безгрудого цыпленка; девушка улыбнулась, польщенная вниманием полицейского, возвышающим ее роль до уровня актеров первого плана. — Годится?

— Годится, — согласился длинноволосый, не отступаясь от принципов самопровозглашенной демократии.

— Чего вы ждете от жизни? — спросил Конде, щелчком посылая окурок в сторону моря. Тот, подхваченный ветром, описал высокую дугу и бумерангом вернулся обратно, упав поблизости между камней, словно подтверждая тезис о том, что отсюда не убежишь. Конде наблюдал, как девушка обдумывает свой ответ; если у нее хватит интеллекта, примется философствовать, решил он. Вероятно, скажет, что жизнь достается человеку не по его выбору, в предопределенных помимо его желания исторической эпохе и географическом месте, с навязанными ему родителями, родственниками и даже соседями. Человеческая жизнь есть недоразумение, и самое грустное, размышлял Конде за плоскогрудую девочку, что никто не в силах изменить свою жизнь. Однако можно постараться максимально изолировать ее, спасти от заразы семьи, общества, времени — вот поэтому они стали фриками.

— А почему обязательно надо чего-то ждать от жизни? — произнесла наконец девочка и посмотрела на главного фрика. — Мы ничего не ждем от жизни. — И ей самой показался таким умным этот ответ, что она, как победивший в соревнованиях спортсмен, провела открытой ладонью перед своими друзьями, и те, улыбаясь, по очереди хлопнули по ней в знак одобрения. — Надо просто жить, и все, — добавила девочка, останавливая взгляд на любознательном чужаке.

Конде поднял глаза на Маноло, стоящего прямо над ним, и протянул руку, чтобы тот помог ему подняться на ноги. Встав, еще раз посмотрел сверху вниз на юнцов. В этой стране слишком жарко, чтобы здесь зародилась философия, мысленно подытожил он, отряхивая руки от песка и соли.

— Все та же ложь, — сказал лейтенант и тотчас взглянул на море. — Вы молодцы, конечно, что пытаетесь жить по-своему, только ничего у вас не получится. А когда не получится, вам придется очень худо. Спасибо за огонек. — Он махнул на прощание рукой и легонько стукнул по спине Маноло. Шагая к машине, Конде на секунду ощутил озноб. Его всегда знобило, когда море и жизнь подбрасывали ему свои загадки.

Он тоже жил в Ла-Виборе, в старинном особняке с высоченными потолками и огромными решетчатыми окнами, которые начинались от пола, а заканчивались где-то наверху. Через раскрытую входную дверь был виден длинный коридор — темный и прохладный, идеальное место, чтобы прятаться там от полуденной жары; с противоположной стороны он обрывался в засаженном деревьями дворике. Конде пришлось переступить через порог, чтобы дотянуться до дверного молотка и стукнуть им пару раз. Он вернулся на крыльцо и стал ждать. Из первой комнаты появилась девочка лет десяти, вытянутая в струнку, будто балерина, которую оторвали от станка в разгар занятий, и молча посмотрела на пришельца.

— Хосе Луис дома? — спросил лейтенант, и девочка, не проронив ни слова, развернулась и удалилась в темную глубь коридора, как уходят со сцены балерины из кордебалета. Прошло три минуты, и когда Конде уже собрался опять постучать дверным молотком, в сумеречном чреве дома возникла тщедушная фигура Хосе Луиса. Лейтенант приготовил для встречи дружелюбную улыбку:

— Как дела, Хосе Луис? Ты меня помнишь? Мы познакомились в туалете Пре.

Подросток провел рукой по голой груди, на которой легко было пересчитать все ребра. Наверное, думал, стоит ли ему это помнить.

— Да, конечно. Что вы хотели?

Конде достал пачку сигарет и предложил одну Хосе Луису:

— Поговорить надо. У меня за долгие годы совсем не осталось друзей в Пре. Я подумал, может, ты мне поможешь.

— Чем же это?

Такой же недоверчивый, как кошка. Этот пацан знает, что ему нужно или по меньшей мере чего не нужно, отметил про себя Конде.

— Ты мне очень напоминаешь моего лучшего друга во время нашей учебы в Пре. Мы его звали Тощий Карлос, он был такой же худой, как ты, если не худее. Но теперь его Тощим уже не назовешь.

Хосе Луис шагнул на крыльцо:

— О чем вы хотели поговорить?

— Давай сядем вон там? — Конде показал на низкую каменную ограду перед входом в дом, отделяющую его от сада.

Хосе Луис молча повиновался, и лейтенант первым уселся на оградку.

— Буду с тобой откровенным и надеюсь на ответную откровенность, — начал Конде, не глядя на собеседника, чтобы тот пока помолчал. — Я беседовал о Лисетте со многими людьми. Ты и твои друзья отзывались о ней очень хорошо; другие утверждают, что она слегка с прибабахом. Не знаю, известно ли тебе, как и при каких обстоятельствах ее убили — ее задушили, когда она была пьяна, а перед этим избили и занимались с ней сексом. А еще в тот вечер у нее дома кто-то курил марихуану.

Только теперь лейтенант посмотрел в глаза подростку. Конде показалось, что его слова задели парня за живое.

— Так что вы хотите услышать от меня?

— Как на самом деле ты и твои товарищи относились к Лисетте?

Хосе Луис ухмыльнулся, бросил в сад наполовину докуренную сигарету и возобновил инвентаризацию собственных ребер:

— Как относились? Вы это хотите знать? Послушайте, мне семнадцать лет, но это не значит, что я только вчера родился. Вам, выходит, надо, чтобы я раскололся, выложил все, что думаю? Ищите дурака, извините за выражение. Мне остался год до окончания Пре и меньше всего сейчас нужны лишние проблемы. Поэтому повторяю: она была хорошей учительницей, много нам помогала и мы тоже относились к ней хорошо.

— Решил повесить мне лапшу на уши, так, Хосе Луис? Тогда не забывай вот о чем: я полицейский и очень не люблю, когда испытывают мое терпение. Ты мне, пожалуй, нравишься, только не старайся этим воспользоваться. Мое терпение не безгранично. Скажи, почему тогда, в туалете, ты ответил на мой вопрос?

Подросток принялся нервно подергивать одним коленом. Карлос Тощий, бывало, делал точно так же.

— Вы спросили, я ответил. И ничего особенного не сказал, любой повторил бы то же самое.

— Ты чего-то боишься? — Конде посмотрел мальчику в глаза.

— Просто руководствуюсь здравым смыслом. Говорю же, не вчера родился. Пожалуйста, не осложняйте мне жизнь.

— Почему-то в последнее время никому не хочется осложнять себе жизнь. А чего такой несмелый-то?

— А что толку быть смелым?

Конде покачал головой. Если он сам, по словам Кандито, стал циником, то как тогда определить позицию этого мальчишки?

— А я ведь всерьез надеялся, что ты мне поможешь. Наверное, купился на то, что ты очень похож на моего друга Тощего той поры, когда мы тоже учились в Пре. И с чего ты такой неразговорчивый?

Подросток помрачнел, еще быстрее затряс ногой и снова принялся тереть себе голую грудь в том месте, где на ней по-птичьи выпирала грудная кость:

— Да потому что жизнь заставляет. Хотите, расскажу вам одну историю? Так вот, когда я учился в шестом классе, у нас в школе была инспекция. Папа одного моего одноклассника пожаловался, что наш учитель бьет учеников, и они проверяли, правда ли это. Хотели, чтобы кто-нибудь еще подтвердил слова этого парня. Что правда, то правда: наш учитель был еще тот козел. Лупил нас ради собственного удовольствия. Идет, к примеру, по проходу между партами и, если видит, что кто-то положил ногу на сиденье передней парты, бьет по ней своим ботинком… Однако все молчали, потому что боялись. Я один оказался, по вашему выражению, разговорчивым. Да, говорю, дерется ногами, бьет по голове, таскает за уши, когда не отвечаем урок, швыряет тетрадки в лицо. Мне тоже швырял. Учителя, конечно, уволили, справедливость восторжествовала. Нам прислали нового, доброго — дальше некуда. Теперь нас никто не бил, не ругал… А в конце учебного года двоих в нашем классе провалили на экзаменах — парня, из-за которого заварилась эта каша, и меня. Как вам такая история?

Конде задумался о том, как бы сам поступил в подобной ситуации во время своей учебы в школе. Стал бы он откровенничать с незнакомым полицейским, доверять которому у него не было никаких оснований, как и надежды на справедливое решение проблемы? И вообще, таким ли путем надо добиваться справедливости? Конде опять достал сигареты и угостил тощего Хосе Луиса:

— Ладно, парень. Вот тебе мой телефон, домашний, позвони, если решишь рассказать что-нибудь. Это дело серьезнее, чем та история, когда кому-то заехали по голове или надрали уши… А в остальном, мне думается, это очень хорошо, что тебе страшно. Страх у тебя никто не отнимет. Желаю удачи на экзаменах, — добавил Конде, поднося зажженную спичку к сигарете Хосе Луиса, однако свою прикуривать не стал — у него во рту стоял противный вкус.

— Послушай, Хосе, мне нужна твоя помощь.

Как обычно, дверь дома была распахнута всем ветрам, свету и гостям, а Хосефина коротала субботний вечер у экрана телевизора. Ее зрительские вкусы были не менее широкими, чем музыкальные у ее сына, и принимали все, что предлагает программа телепередач: художественные фильмы, в том числе советские про войну и гонконгские про карате; сериалы, бесконечные сериалы — бразильские, мексиканские, кубинские; на любой выбор — про любовь, про рабов и рабовладельцев, о драматических судьбах и суровых социальных конфликтах; далее: музыка, новости, путешествия, мультики. Хосефина была готова вытерпеть даже кулинарные программы Нитцы Вильяполь ради удовольствия посидеть перед телевизором и внести редакторскую правку в рецепты специалистки, уличив ее в упущениях либо ненужных излишествах. Сегодня она смотрела повтор показанных в будни частей бразильского сериала, поэтому Конде осмелился подсесть рядышком и отвлечь ее. Вняв его призыву о помощи, женщина изрекла:

— Мой отец, бывало, говорил: если негр понадобился белому, то наверняка затем, чтобы подставить его. Ну, сынок, выкладывай, что тебя гложет?

Конде неуверенно улыбнулся, засомневавшись, стоит ли отрывать ее от телевизора:

— Знаешь, Хосе, у меня тут проблема одна…

— С твоей новой подружкой, что ли?

— Ну, ты даешь, старая, на ходу подметки режешь.

— Вы же сами орали об этом во все горло.

— Знаешь, она говорит, что всю свою жизнь прожила здесь, за углом, в семьдесят пятом доме. Но я прежде ни разу эту девушку не встречал, и Тощий тоже впервые о ней слышит. Наведи про нее справки, ладно? Разузнай, кто она, откуда — короче, все, что сможешь.

Хосефина опять стала раскачиваться в своем кресле и устремила взгляд на экран телевизора. У героини сериала жизнь никак не клеилась. Что ж, подумал Конде, такова цена, которую приходится платить за то, что тебя сделали персонажем сериала.

— Хосе, ты слышала, о чем я тебя попросил? — вновь заговорил Конде, напоминая ей о своем присутствии.

— Да, да, слышала… А если тебе не понравится то, что я узнаю про эту девушку? Послушай, Кондесито, позволь мне сказать тебе кое-что. Ты ведь для меня как сын, сам знаешь, и я, конечно, выполню твою просьбу, поспрашиваю про нее. Поработаю твоим полицейским агентом. Но могу сразу тебе сказать, что ты в ней ошибаешься.

— Не бери в голову. Просто помоги мне. Для меня это очень важно, правда!.. А что, Тощий уже проснулся?

— Кажется, слушает музыку через наушники. Он вот только что спрашивал, не звонил ли ты… Да, в духовке стоит кастрюля, там для тебя осталось немного риса.

— А ты и вправду для меня как мать родная! — обрадованно воскликнул Конде, поцеловал Хосефину в лоб и взъерошил ей волосы. — Только не забудь про свое агентурное задание!

Конде вошел в комнату друга с тарелкой в одной руке и куском хлеба в другой. Тощий сидел спиной к двери, устремив взгляд на банановую листву за окном, и тихонько подпевал музыке, звучащей в наушниках. Конде попытался узнать мелодию, но не сумел.

Он удобно расположился на кровати Тощего у него за спиной, отправил в рот ложку риса и только после этого пнул ногой по ближнему колесу инвалидного кресла:

— Эй, привет!

— Ты меня совсем забыл! — возмутился Тощий, сняв наушники и медленно разворачивая в сторону Конде кресло, к которому был приговорен пожизненно.

— Не злись, Тощий, я только один день пропустил. Вчера никак не получилось вырваться.

— Позвонил бы хоть. Вижу, что у тебя все идет путем, — вон какие круги под глазами. Ну как — ламбада?

— Пока только танцевали. А теперь смотри сюда! — Конде показал концом ложки на карман рубашки. — Вот она где у меня.

— Рад за тебя, — произнес Карлос без особого восторга, что не ускользнуло от внимания Конде. Очевидно, Тощий опасался, что эта связь лишит его компании друга по вечерам и воскресеньям. А Конде знал, что его друг прав, потому что по сути в их отношениях мало что изменилось: они остались ревнивыми, как не уверенные в себе подростки.

— Не заводись, Тощий, ничего страшного не случилось.

— Я действительно рад за тебя! Тебе нужна нормальная женщина, и дай-то бог, чтобы ты наконец встретил такую.

Конде поставил на пол чистую, будто вымытую, тарелку, а сам повалился на кровать Тощего и стал разглядывать старые афиши на стенах комнаты.

— Думаю, на этот раз срастется. Знаешь, я готов бежать за ней, как собачонка. Ты прав: меня уже не вылечить. Я даже не подозревал, что способен так влюбиться. Но ведь она такая красивая и умная!

— Ну это ты загнул. Красивая и вдобавок умная? Не ври!

— Клянусь твоей матерью! Пусть больше ни разу не оставит для меня ничего в кастрюле, если я вру!

— Тогда почему ты с ней не переспал, объясни на милость?

— Потому что она попросила обождать — слишком, мол, рано…

— Вот видишь, какая же она после этого умная? Сопротивляться страстным атакам такого красивого, выдающегося и сексуально озабоченного типа, как ты? Нет, никакая она не умная.

— Пошел ты к черту, Тощий. Послушай, мне все не дает покоя то, что нам тогда Андрес наговорил. Он, конечно, пьяный был, но прекрасно понимал, что говорит. А сегодня, вот буквально только что, со мной случилась такая вещь…

— Да? Что еще с тобой случилось? — спросил Тощий, сдвигая брови. Раньше, задавая вопрос подобным тоном, он бы принялся дергать ногой, подумал Конде, и рассказал другу о своем разговоре с Хосе Луисом. — Знаешь, что я скажу тебе? — сказал Карлос, сделав короткое порывистое движение вперед, сидя в своей коляске. — Если поставить себя на место того пацана, то его можно понять. Ты забываешь одну штуку: школа иногда бывает похожа на тюрьму и в ней плохо приходится тому, кто болтает лишнее. За длинный язык надо расплачиваться. Самое меньшее — слава стукача обеспечена на всю жизнь. Будь ты в его положении, тоже наверняка молчал бы. Однако фактически этот парень помог тебе, подтвердив своим молчанием: там не все чисто или даже совсем не чисто. Марихуана, шашни директора с той учительницей и бог знает что еще. И молчит он потому, что что-то знает или хотя бы о чем-то догадывается. И вовсе он не циник, Конде, — просто таков закон джунглей. Самое ужасное как раз в том, что существуют джунгли, а в них свой закон… Вот ты, например, все время предаешься воспоминаниям, а ведь, похоже, забыл про скандал под названием Waterpre? Ты ведь знал про то, что творится, но молчал, как и все остальные, и со спокойной совестью сдавал экзамены, заранее зная, какой билет вытянешь. А еще ты забыл, как разворовали половину краски, предназначенной для ремонта, и ее не хватило, чтобы покрасить стены классных комнат, — а ты и об этом знал, но смолчал. А помнишь, каким образом нам доставались переходящие знамена за лучшие результаты на уборке тростника? Просто на сахарном заводе сидел наш человек и приписывал нам чужие результаты. Нет, не помнишь? Какой же ты, на хрен, полицейский после этого? Послушай, приятель, нельзя же всю жизнь тосковать о прошлом! Тоска эта обманчива: ты вспоминаешь только то, что тебе хочется вспоминать, и порой это бывает очень даже полезно, но монета-то почти всегда фальшивая. Однако бог с тобой, похоже, тебя не переделать. Ты никогда не научишься жить настоящим. Пойми, жизнь не такая уж плохая штука, умей ценить то, что у тебя есть, не будь лохом… Послушай, я почти никогда не говорил с тобой об этом… Бывает, задумаюсь о том, что было в Анголе, как сидели, закопавшись в землю, не мылись неделями, жрали только рис с сардинами, спали мордой в пыль, от которой разило сушеной рыбой — у них в Анголе везде воняет сушеной рыбой, — и не понимаю, как мы выживали в таких условиях, но выживали же, как ни странно! Никто от этого не умер, зато мы начинали осознавать, что существует иная жизнь, как бы иная история, не имеющая ничего общего с происходящим вокруг. И поэтому проще было тронуться умом, чем умереть в этих земляных норах, не имея ни малейшего представления, сколько еще времени предстоит проторчать там, ни разу не увидев в лицо своего врага, но зная, что им может оказаться любой житель деревень, через которые мы проходили, — вот что хреново. А еще мы знали, что попали туда, чтобы умереть, поскольку шла война, и единственным выигрышным билетом в этой лотерее был тот, что означал жизнь, — все очень просто и ясно. Там лучше было вообще не вспоминать. Самыми стойкими оказывались те, кто забывал обо всем; нет воды — значит, не надо мыться, и по нескольку дней не умывались, не чистили зубы; могли жрать даже камни, если было чем раздробить; не ждали писем, никогда не говорили о том, погибнем мы или спасемся, просто делали все, чтобы выжить. У меня так не получалось, я там затосковал вроде тебя и все копался в собственной душе: какого хрена сижу в этом дерьме да как меня угораздило, пока не схлопотал пулю, и тогда меня вытащили оттуда. Вот так и достался мне выигрышный билетик… Черт, из-за тебя и я в воспоминания ударился. Понятно, мне не хочется ворошить прошлое, потому что я все потерял, но когда поневоле приходится, как сейчас, то прихожу к однозначным выводам: если Кролик действительно думает, что можно переписать историю, то он дурак; и правильно говорит Андрес: вот я сижу в полной заднице, но тем не менее хочу жить, пока живется, и ты это знаешь. А еще знаешь, что ты для меня — самый близкий друг и нужен мне, но я не такой гад, чтобы удерживать тебя рядом с собой в той же самой заднице. И знаешь также, что бессмысленно всю жизнь жаловаться на весь мир и искать виноватых, включая себя… Может, тот парень и ведет себя цинично, как ты говоришь, однако постарайся понять его. Короче, раскрой это дело, разберись с тем, что происходит в Пре; в общем, выполняй свою работу, хоть тебя с души воротит от всякого дерьма. А после трахни Карину, влюбись, если не можешь иначе, получай удовольствие, радуйся и балдей. А окажешься в заднице — прими удар и продолжай жить просто потому, что жить надо. Так или нет?

— Наверное, так.

— Заметано, значит, жду тебя в семь на ступеньках Пре. Только не приезжай на машине, ладно? — попросил Конде с нездоровым и хорошо продуманным намерением совершить ностальгическое путешествие в прошлое. К черту Тощего, подумал он; семнадцать лет прошло с того дня, когда он назначил последнее свидание в том месте, которое постоянно напоминало ему о себе в связи с событиями былыми и нынешними, влекло его как магнитом, которому он не мог и не хотел противиться. Марио Конде готовился с головой погрузиться в ностальгию.

Без четверти семь он уже стоял рядом с колоннадой у входа в школу и пытался читать сегодняшнюю газету при розоватом сиянии закатного солнца и желтом свете ламп, горевших под высокими сводами. Конде мог неделями обходиться без чтения газет, ограничиваясь беглым просмотром заголовков и не испытывая при этом ни малейших угрызений совести или сомнений, — просто жалко терять время на тщательно отмеренную информацию или слишком очевидные комментарии. Интересно, о чем написала Каридад Дельгадо на второй день после убийства дочери? Надо будет купить воскресный номер «Хувентуд ребельде». Ветер поутих и не мешал перелистывать газету, а делать все равно было нечего. На первой полосе сообщалось, что медленной, но верной поступью идет подготовка к сафре[22] и скоро, как всегда, мы добьемся новых великих результатов; советские космонавты продолжают свой полет, устанавливая рекорд длительности пребывания в космосе, далекие от тревожных вестей с международной страницы об ухудшении положения в их стране — где раньше всегда все было отлично, — о кровопролитной войне между армянами и азербайджанцами; развитие туризма на Кубе идет ускоренными темпами — какое точное и удобное выражение! — количество гостиничных номеров скоро увеличится в три раза; в свою очередь, трудящиеся пищевой промышленности и сферы обслуживания уже с полной отдачей включились в межмуниципальное соревнование за почетное право провести у себя в провинции торжественные мероприятия, посвященные своему профессиональному празднику 4 февраля; в этой связи они выдвигают новые трудовые инициативы, повышают качество обслуживания, активизируют усилия по искоренению недостатков — слово, означающее для Конде разновидность онтологической категории фатальности, чья поэтически красивая оболочка прикрывает самое обычное воровство. Так, а вот на Ближнем Востоке все по-прежнему — чем дальше, тем хуже, пока опять все не очутятся в дерьме и не разразится очередная война; в Соединенных Штатах растет насилие; новые похищения в Гватемале, новые убийства в Сальвадоре, все больше безработных в Аргентине и все больше бедняков в Бразилии. Как только меня угораздило приземлиться на этой чудесной планете? И какое значение имеет убийство одной учительницы среди такой прорвы смертей? Может, правы длинноволосый фрик и его племя?.. Так, отборочный этап чемпионата по бейсболу продвигается уверенными шагами — «темпами» звучало бы спортивнее — к финишной прямой, команда Гаваны лидирует; Пипин готовится побить собственный рекорд апноэ[23] — Конде давно собирался посмотреть в словаре значение этого слова, надеясь отыскать там синоним, который звучал бы не так кошмарно. Он сложил газету, убедившись, что все продвигается намеченными темпами, шагами и поступью, и стал наблюдать за тем, как окончательно падает темнота, тоже в строго положенное ей время — 18 часов 52 минуты, как по расписанию. Глядя на стремительный заход солнца, ему захотелось написать о бессодержательности существования — не о смерти, не о крахе или разочаровании, но именно о бессодержательности и пустоте. Человек один на один с пустотой. Почему бы и нет? Надо только найти подходящий персонаж. А сам он подошел бы на эту роль? Ну конечно, тем более что в последнее время испытывал слишком большую жалость к собственной персоне, что может привести к непоправимому результату, когда весь мрак поднимется на поверхность, вся пустота сосредоточится в одной человеческой душе… Да нет же, возразил себе Конде, я прекрасно себя чувствую, стою и жду женщину, с которой собираюсь переспать, а после мы вместе напьемся.

Только вот еще что: он все-таки оставался полицейским, хотя иногда и сам в это не верил и не переставал мыслить как полицейский. Да, сейчас он находился во владениях собственной ностальгии, но здесь многое также связано с Лисеттой Нуньес Дельгадо, и Конде подумал, что пустота и смерть порой бывают слишком схожими и что эта конкретная смерть на планете, где и так полно трупов, более или менее предсказуемых, грозила нарушить самое необходимое равновесие — равновесие жизни. Возможно, каких-то шесть дней назад на этой самой ступеньке сидела девушка неполных двадцати пяти лет, преисполненная желания жить, наслаждалась красками заката, далекая от чужих войн и проблем ныряльщика, который умел задерживать дыхание на рекордные сроки, она мечтала о том, как бы достать новые кроссовки, и очень скоро их заполучила. Теперь уж ничего не осталось от мечтаний и забот бывшей учительницы; разве что память о ней останется в этом здании, где обитают миллионы других воспоминаний, включая те, что не дают Конде покоя; разве что оставила после себя горечь неудавшейся любви и раскаяние у директора школы, который на миг почувствовал себя помолодевшим, или растерянность у отдельных учеников, рассчитывавших с помощью необычной учительницы без особых трудов сдать экзамен по химии. В 18.53 солнце окончательно закатилось за край земли, однако лучи его — в качестве воспоминания — еще долго будут окрашивать в малиновый цвет небосклон у горизонта.

И тут он видит ее. Карина шагает под цветущими махагуасами, и Конде чувствует, как жизнь его наполняется, как и его легкие, а вместе с ними и весь организм, все естество наполняется весенним воздухом и тропическими ароматами, забываются мысли о пустоте существования, о смерти, о закате и так далее; эта женщина может заменить собой все на свете, думает он и, перескакивая через две ступеньки, бежит по лестнице навстречу ей, навстречу ее поцелую, ее телу, которое приникает к нему, обещая самую близкую и самую главную встречу.

— Что ты думаешь по поводу ностальгии?

— Что ее придумали композиторы, сочиняющие болеро.

— А насчет апноэ?

— Что это противоестественно.

— А тебе говорили когда-нибудь, что ты самая красивая женщина в Ла-Виборе?

— До меня доходили такие слухи.

— И что есть один честный полицейский, который тебя преследует?

— Это я уже поняла по допросу, — отвечает Карина, и они снова целуются у всех на виду и с бесстыдством подростков, у которых играют гормоны.

— Тебе нравится, когда тебе говорят комплименты в парках?

— Мне уже очень давно никто не говорит комплиментов ни в парках, ни где-нибудь еще.

— Какой твой любимый парк в Ла-Виборе? Выбирай: в Кордобе, в Чивосе, любой из двух в Сан-Мариано, Пескао, в Сантос-Суаресе, в Монако, тот, что со львятами в Касино, в Акосте… Парки — главное достоинство этого района, они самые красивые в Гаване.

— Ты уверен?

— Еще бы! Так какой ты выбираешь?

Она медлит с ответом, глядя ему в глаза. Он тонет в ее бездонном взгляде, как и положено влюбленному полицейскому.

— Если ты ограничишься тем, что будешь говорить мне комплименты, то лучше пойдем в Монако. А если будешь распускать руки — то в Пескао.

— Пошли в Пескао. Я за себя не отвечаю.

— А почему бы тебе не пригласить меня к себе домой?

Вопрос застает его врасплох; во время их разговора по телефону Конде хотел, но не решился пригласить ее к себе. Еще раз подтверждается его подозрение, что эта женщина — слишком женщина, и нет смысла ходить вокруг нее кругами наподобие того, как сексуально озабоченный Тарзан подбирался по деревьям к своей Джейн.

— Я тебя не послушалась, — говорит Карина растерявшемуся от неожиданности Конде и улыбается. — Моя машина стоит тут, рядом. Так мы поедем к тебе или нет? У тебя получается вкусный кофе.

Дрожащими руками Конде запускает кофеварку. Предвкушение обладания этой женщиной приводит его в смятение, какое он не испытывал с той поры, когда еще только начинал приобщаться к тайнам любви. От волнения он принимается болтать о чем придется: о секретах приготовления кофе, которым научился у Хосефины — я тебя обязательно свожу познакомиться с ними, с ней и Тощим, моим лучшим другом; не понимаю, почему вы до сих пор не встречались, — и поглядывает на кофеварку: не полился ли кофе, — они живут за ближним углом от твоего дома; о своем пристрастии к китайской кухне — у нас в управлении работает Патрисия, китаянка, так ее отец, Себастьян Вонг, готовит супы — язык проглотишь; о сюжете рассказа, который хотел бы написать, об одиночестве и пустоте — он выливает первую порцию кофе в кувшинчик, куда уже насыпаны две ложечки сахара, и взбивает все в густую рыжую массу, — пока тебя ждал, мне вдруг захотелось написать что-то подобное, я уже несколько дней вновь испытываю желание писать, — и добавляет в кувшинчик остальной кофе, наблюдая, как на поверхности образуется желтая и конечно же горькая пена, потом разливает кофе в две большие чашки и объявляет, что приготовил кофе-эспрессо, садясь за стол напротив Карины, — каждый раз, когда во мне просыпается любовь, я верю, что опять смогу писать.

— Ты так быстро влюбляешься?

— Бывает, что и быстрее.

— Это любовь к литературе или к женщинам?

— Скорее страх одиночества. Просто панический ужас. Как тебе кофе?

Карина понимающе кивает и смотрит в ночную тьму за окном.

— Что нового известно о погибшей девушке?

— Пока не густо: умная была, честолюбивая, хотела многое от жизни получить, любовников меняла…

— То есть?

— То есть, как говаривали в старину, да и теперь иногда тоже так говорят, она была девицей довольно легкого поведения.

— Только потому, что имела нескольких любовников? Тогда это определение относится к большинству женщин. А может, ты из тех, кто считает, что жениться можно только на девственнице?

— Это тайная мечта всех кубинских мужчин. Но я не привередливый, мне достаточно, чтобы она была рыжей.

Карина никак не показывает, что приняла комплимент, и допивает свой кофе.

— А если эта рыжая — тоже довольно легкого поведения?

Конде улыбается и качает головой в знак того, что она его неправильно поняла.

— Я назвал ее так потому, что она могла отдаться за пару кроссовок, — говорит Конде и тут же мысленно клянет себя за длинный язык, он ведь сам хочет переспать с Кариной и подарить ей пару босоножек. — Ее непостоянство в любовных связях для меня как следователя имеет значение лишь с точки зрения возможных мотивов убийства. У мертвых нет личной жизни.

— Жуть какая! Человека могут убить за что угодно.

Конде улыбается и допивает свой кофе, потом с удовольствием закуривает, испытывая потребность ощутить привычное вкусовое сочетание.

— Так обычно и случается: убивают ни за что и чаще всего непреднамеренно, а во многих случаях просто по ошибке; никто в принципе не хочет становиться убийцей, однако многие поневоле переступают черту. Это как химическая реакция… А я зарабатываю себе на хлеб за счет чужой необузданности. Разве не грустно?

Карина молча соглашается, а потом берет на себя инициативу: протягивает руку над темным пластиком столешницы, опускает ладонь на плечо мужчины, который вроде бы наслаждается своей печалью, и принимается гладить его. Женщина, умеющая ласкать, думает он, — это не призрак, который в любой миг может исчезнуть…

— «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные…»

Конде произносит слова Библии, слова Соломона, а Карина, почувствовав себя прекрасной, как Иерусалим, забывает про кофе, встает со стула и, продолжая держать его за руку, приближает к его губам свои груди — «два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями», — чтобы он свободной рукой неуклюже расстегнул ей блузку и увидел перед собой не «двойни молодой серны», а две нежные и дерзкие груди с сосками, похожими на спелые сливы, которые пробуждаются от первого же прикосновения его языка, и он принимается сосать их, снова став младенцем, прежде чем отправиться в путь к истокам жизни и мира.

Конде сидит на стуле, держа за талию Карину, податливую и легкую в его руках, и входит в нее медленно и осторожно, будто боится сделать ей больно, опускает ее на фаллос, как священное знамя по флагштоку, которое нужно защищать от тьмы и непогоды. Неожиданно для него она издает сдавленный крик, выгибает спину, словно раненная в сердце серебряной пулей, а он только крепче обнимает ее, прижимает, чтобы почувствовать черный треугольник неизведанной сельвы, потом руки его соскальзывают со спины на ягодицы, проникают в разделяющую их жаркую расщелину, и нетерпеливые пальцы начинают ходить неспешно и безостановочно по скользкой дорожке от ануса к вульве и обратно, ощущая, как призыв ее набухающей плоти заставляет пенис еще сильнее напрягаться в ответ, исполнять свою миссию. И когда он позволяет пальцу скользнуть в ее анус, из ее груди вырывается новый крик, громче прежнего, а он в попытке заглушить этот крик пускает в ход язык, но она уже не в силах молчать, потрясенная этим тройным проникновением; в ней распахиваются все внутренние шлюзы, и подземные течения затаенных, глубинных желаний выплескиваются, устремляясь к ставшему возможным земному блаженству. И тут в открытое окно врывается порыв ветра и заключает обоих в свои объятия.

— Ты меня убиваешь, — еле слышно шепчет Конде.

— Я себя убиваю, — стонет Карина, обессиленно сникая, то ли от внезапной атаки ветра, то ли от невозможности вынести такой накал физического и душевного наслаждения.

Через несколько дней, раздумывая над тем, может ли и вправду полицейский вроде него стать счастливым и начать жить по-новому, лейтенант Марио Конде вдруг приблизится к постижению истинного смысла того, что с ними случилось, но сейчас он ни о чем не способен думать, потому что Карина плавно, будто паря в невесомости, становится перед ним на колени, как на исповеди, стаскивает трусы, повисшие у него на одном бедре, вытирает ими сперму, покрывающую пенис, и заглатывает тот с жадностью, словно накопившейся за много дней. Теперь наступает очередь Конде стонать и рычать — о, черт! Карина! — он ошеломлен красотой ее позы, красотой женщины, застывшей перед ним на коленях, хотя видит лишь голову с рыжими волосами, которые разлетаются в стороны по мере того, как голова с решительной убежденностью скользит вперед-назад. И фаллос его начинает расти до невообразимых, немыслимых размеров — и все пределы уже одолены. Конде ощущает, как превращается в могучего зверя, властителя всех своих чувств, он хочет сполна воспользоваться полученной властью — берет в обе руки ее голову и заставляет женщину сделать невозможное, открыть всю свою глубину, самое дно, и она — пленница и грешница — принимает в горло извержение его спермы, которая, как ему кажется, спускается вниз из самых потаенных уголков его мозга. Ты меня убиваешь. Я себя убиваю. Умирая, они сливаются в поцелуе.

Вчера я вдруг обнаружил на старом особняке фронтон, которого раньше не замечал, хотя тысячу раз проходил мимо этого, казалось, ничем не примечательного и грязного места на улице Десятого октября, совсем недалеко от угла, где прежде находилась арена для петушиных боев и где дедушка Руфино восемь раз рисковал всеми своими деньгами: в четырех случаях он обогатился и в стольких же проиграл. Но только вчера тревожный звоночек прозвучал у меня в мозгу, заставив поднять голову: и вот он, будто ждал нашей встречи невесть сколько времени, — в центре треугольника, выполненного в наивном классическом стиле, герб креольских идальго венчает здание, утратившее все следы благородства, изъеденное дождями и десятилетиями. Только дата — «1919» — непостижимым образом осталась неповрежденной под облупившимся карнизом и над побежденным гербом в виде двух рогов изобилия, извергающих тропические плоды — непременный ананас, гуанабаны, аноны, манго и чудной авокадо, который нельзя назвать ни фруктом, ни овощем; а на почетном месте, где обычно размещали изображение замка или лазуревые геральдические поля, угадывалась роскошная плантация сахарного тростника, чья щедрость наверняка и позволила когда-то построить этот богатый особняк… Мне нравится открывать для себя неожиданные архитектурные детали, расположенные на верхних — вторых и третьих — этажах гаванских особняков: незамысловатое барокко обшарпанных фронтонов, забытые имена домовладельцев, даты и слуховые окошки, оставшиеся наполовину без стекол, побитых ударами камней, мячей и стихий, — там, откуда, как мне всегда чудилось, до самых небес простирается свободное воздушное пространство. На той высоте, куда не простирается среда человеческого обитания, живет чистейшая душа города, а та, что внизу, заражена всякими гнусными и позорными историями. Вот уже два столетия Гавана — это живой город, который устанавливает свои законы и выбирает себе особые наряды и украшения, подчеркивающие ее своеобразие. Почему мне выпало жить в этом, именно в этом городе, несоразмерном и гордом? Я пытаюсь осмыслить свою судьбу, фатальную, не выбранную мною, и одновременно стараюсь постичь этот город, но Гавана ускользает от меня и продолжает заставать врасплох, подсовывая забытые всеми уголки, будто запечатленные на черно-белых фотоснимках, и то, что я, казалось, успел понять, начинает крошиться, как старый герб благородных идальго с его манго, ананасами и сахарным тростником. В итоге после стольких сближений и расхождений мои отношения с городом свелись к одноцветным картинкам, которые рисуют мои глаза, и красивая девушка превращается в печальную хинетеру,[24] разгневанный мужчина — в вероятного убийцу, наглый парнишка — в неизлечимого наркомана, а старик на углу — в вора, отправленного в богадельню. Со временем все чернеет, как этот город, где я хожу под облупленными фронтонами, мимо слежавшихся мусорных куч, стен с осыпавшейся штукатуркой, переполненных сточных канав, похожих на реки, текущие прямо из преисподней; под ветхими балконами, которые давно обрушились бы, если бы под них не подставили подпорки. Получается, мы с ним очень похожи — этот город, который меня выбрал, и я, избранный им: каждый день мы оба понемножку умираем преждевременной и долгой смертью от мелких ран, от нарастающих болей, от расползающихся опухолей… И как бы я ни противился, город крепко держит меня за шиворот, подчиняет себе своими последними тайнами. Поэтому я знаю, что недолог срок разрушающейся красоты герба и внешней умиротворенности города — они умирают, сейчас глаза мои смотрят на него с любовью, и он отваживается приоткрыть мне неожиданные радости своей благородной древности. Я тоже хочу видеть город твоими глазами, сказала она, услышав мой рассказ о последней находке, и я думаю, что да, это было бы красиво и зловеще — а возможно, убого и потрясающе — провести ее по моему городу, и в то же время я понимаю, что это невыполнимо, она никогда не сумеет смотреть моими глазами, слишком счастлива, и город ей не откроется. Миллер сравнивал Париж со шлюхой, но Гавана еще большая шлюха — предлагает себя только тем, кто платит ей болью и отчаянием, но и тогда не отдается полностью, и тогда не допускает к самой сердцевине своей сути.

— Самое убедительное подтверждение силы Иисуса Христа заключается в том, что Ему не нужна была дистанция, Он творил свои дела на глазах у всех, прямо тут, рядом. Власть окружает себя атрибутами — богатством, силой, финансовой ловкостью, — которые составляют суть ее величия и одновременно способствуют ее отдалению от народа. Голый властелин ни на что не способен, а вот голый и босой Иисус, сын человеческий, жил среди людей и дарил им безграничную радость своей вечной власти над ними…

Опять вечное, все то же вечное и дилемма власти, подумал Конде, который последний раз переступил порог церкви в памятный день своего первого причастия. Долгие месяцы он изучал катехизис в воскресной школе, готовясь к конфирмации, чтобы участвовать в ней с полным знанием дела: получить из рук священника крошечный кусочек пресного хлеба, содержащего в себе квинтэссенцию великого (вечного) таинства, после чего бессмертная душа и многострадальное тело Господа нашего Иисуса Христа (со всей Его властью) через посредничество рта и процесса пищеварения переместятся в бессмертную душу, дабы спасти ее от самого ужасного из проклятий; и это знание превращало юного Конде в существо безгранично ответственное. Однако в свои семь лет он, по его собственному убеждению, хорошо усвоил и многое другое: например, что по воскресеньям лучше всего гонять мяч с друзьями за домом, или забираться в сад Генаро и красть там манго, или катить на велике — по двое-трое на каждом — на речку Ла-Чорреру, чтобы удить там рыбу и купаться. Поэтому мать Конде, разодевшая его во все белое по поводу причастия, была вынуждена потом сдерживать свой гнев (как повелевало ей то же самое причастие), выслушивая безапелляционное заявление сына о том, что в церковь он больше не пойдет, а по воскресеньям будет носиться с приятелями.

Конде и вообразить не мог, что, вновь оказавшись в церкви впервые после почти тридцатилетнего перерыва, испытает мгновенное возрождение знакомых ощущений, вовсе не исчезнувших из памяти, но до сей поры будто погруженных в летаргию. Недвижный, словно в пещере, воздух, тени под куполами над головой, солнечные блики, смягченные оконными витражами, неяркий блеск главного алтаря — все, что сохранилось в детских воспоминаниях о маленькой, бедной церквушке в его районе, воплотилось сейчас в этом храме конгрегации пассионистов, выстроенном в помпезном креольском неоготическом стиле, с высоченными, украшенными золотом сводами. Все здесь было устремлено к небесам, отчего человек чувствовал себя маленьким. А многочисленные гиперреалистические статуи святых в человеческий рост со смиренными лицами, казалось, вот-вот заговорят. В церковь Конде вошел посреди мессы в поисках спасителя, чья помощь требовалась ему неотложно, — Ржавого Кандито.

Услышав от Куки, что Кандито отправился в церковь, Конде сперва удивился — что-то не замечалось прежде за Ржавым особой тяги к религии, — а потом обрадовался возможности поговорить с ним на нейтральной территории. Постояв какое-то время перед церковным фасадом с башенками, напоминающими экзотические европейские сосны, он все же решил заглянуть внутрь, чтобы дождаться Кандито там, а заодно поучаствовать в мессе. Вдыхая мягкий запах дешевого ладана, Конде пристроился на скамейке в последнем ряду переполненной церкви и дослушал до конца воскресную проповедь молодого священника с энергичными жестами и напористой речью, который вещал прихожанам о самых непостижимых вещах, а именно о тайне бесконечности и власти, и демонстрировал при этом немалое ораторское искусство:

— Почитание Иисуса Отцом нашим, кое означает и свершает веру в Бога-Отца, берет начало в его братском единении с народом. Создавая общность с людьми от самых низов, на их же уровне, Он не только спасал всех, кто услышал Слово Господне, но и проявлял себя как сын человеческий и Сын Божий. Отсюда ранимость Иисуса: его радость за простолюдинов, кои принимали богооткровение и скорбь об Иерусалиме, о власть имущих, которые отвергают его…

Тут священник воздел руки, и верующие, заполнившие храм, встали. Конде решил, что своим присутствием оскверняет обряд, которым сам же пренебрег, воспользовался всеобщим движением и воровато выскользнул на светлый простор площади с сигаретой во рту и дружным «аминь» в ушах, произнесенным ему вслед хором прихожан, в очередной раз осчастливленных рассказом о жертвах, принесенных Господом.

Через четверть часа из церкви потянулась вереница верующих. Их лица излучали такую внутреннюю благодать, что могли потягаться с сиянием солнца. Ржавый Кандито остановился на нижней ступеньке лестницы, закуривая сигарету, и поздоровался с проходящим мимо стариком негром, будто сошедшим с фотографии двадцатых годов: в соломенной шляпе и льняной гуаябере, надетой по случаю воскресенья. Конде дожидался Кандито, стоя посреди площади; от его внимания не ускользнуло, как тот нахмурил брови, заметив его.

— Не знал, что ты ходишь в церковь, — сказал Конде, подавая руку приятелю.

— По воскресеньям, и то не всегда, — признался Кандито и жестом предложил перейти на другую сторону улицы.

— Лично на меня церковь наводит тоску. Что ты здесь ищешь, Кандито?

Мулат грустно улыбнулся, будто Конде ляпнул несуразицу:

— То, чего не могу найти больше нигде…

— Ну да, вечное. Слушай, в последнее время я встречаю вокруг одних мистиков.

Кандито опять улыбнулся:

— Ну а теперь-то что тебе надо, Конде?

Они поднимались вверх по Виста-Алегре, и Конде промолчал, запыхавшись от ходьбы в гору. А еще он ждал, когда станут видны желтые стены школы, где он познакомился с Кандито и где преподавала Лисетта Нуньес.

— Вчера я понял, что эта долбаная Пре имеет какую-то власть над моей судьбой. Никак не могу от нее отделаться.

— Хорошее было время.

— По мне, так лучшее, Ржавый, только все не так просто. Это было время нашего перехода к взрослой жизни, верно? Почти все мои нынешние друзья учились со мной в Пре. Ты, например.

— Конде, извини за то, что я на тебя наехал в пятницу, но ты должен меня понять…

— Я тебя понимаю, понимаю. Не каждого и не обо всем можно просить. Но вон там, в одном из классов, совсем недавно преподавала девушка двадцати четырех лет, которую нашли мертвой, ее убили, и мне надо разыскать убийцу. Коротко и ясно. А надо мне это по ряду причин: во-первых, я полицейский; во-вторых, нельзя, чтобы убийца остался безнаказанным; в-третьих, она была учительницей в Пре… И еще потому, что я сейчас только об этом и думаю.

— А как насчет Пупи?

— Похоже, это не его рук дело, хотя мы продолжаем с ним работать. Он сообщил нам очень важную вещь — у директора Пре с той учительницей…

— Так, может, он и убил?

— Я как раз сейчас пойду с ним поговорить, но у него хорошее алиби.

— Ну и какие соображения?

— Если не директор, то единственная ниточка, которая может привести нас к убийце, — это марихуана.

Кандито опять закурил. Они поравнялись со спортивным городком Пре. С улицы было видно баскетбольную площадку, голые кольца без сеток, щиты, истершиеся под бесчисленными ударами мячей. Как обычно по воскресеньям, городок казался вымершим, грустным без шумных игр, соревнований, визга девчонок, болеющих за свою команду.

— А помнишь, кто здесь чаще всего забрасывал мяч в корзину?

— Маркос Киха, — не задумываясь ответил Конде.

— Прям! — с улыбкой возразил Кандито. — Это я научил Маркоса дриблингу. А в одной игре с лопухами из Ведадо я две штуки закинул с центрального круга.

— Спорить не буду…

— Послушай, Конде, — сказал Кандито, останавливаясь на углу, куда доносился резкий запах от близлежащей помойки, которой раньше здесь не было, — теперь все изменилось. В наше время травкой баловались только укурки, а теперь на любой тусовке каждый может зашмалить косяка. Потому и истории всякие случаются то и дело, что у всех крыша едет. То же самое с ромом — раньше ты либо выпиваешь, либо нет, а сейчас пьют все подряд и, поскольку девственность больше не блюдут, тут же начинают трахаться… Я вчера слышал кое-что и думаю, тебе это может пригодиться… Но помни, я головой рискую! Не знаю, правда или нет, но ходят слухи, в Казино-Депортиво живет один тип — где точно, не говорят, думаю, сам выяснишь, — который уже несколько дней толкает травку что надо. Неизвестно, откуда берет, но травка что надо. Типа зовут Ландо Русский… Ну вот, смотри, может, чего-то и вытянешь. Только, если опять захочешь повидать меня, заходи годика через два, ладно?

Конде взял Кандито за предплечье и потихоньку потянул за собой дальше по улице.

— А как же я в таком случае куплю у тебя босоножки пятого размера?

— Давай договоримся: ты забираешь босоножки и от того дня начинаешь отсчитывать два года до нашей следующей встречи!

— И что же, за все это время ни разу не пригласишь выпить с тобой?

— Пошел ты на хрен, Конде!

— Ну что ты там еще заварил, Конде? — спросил Дед, даже не сделав попытки приподняться из-за своего стола.

— Сейчас расскажу. Позвольте сначала поздороваться с товарищем. — Конде поднял и развел в стороны обе руки, словно просил тайм-аут у строгого судьи, требующего соблюдения формальностей, потом пожал руку капитану Сисерону, расположившемуся в одном из кресел, которые имелись в кабинете начальника управления. Оба, как обычно, улыбнулись, приветствуя друг друга, и Конде задал традиционный вопрос: — Все еще побаливает?

— Немного, — прозвучал такой же привычный ответ.

Три года назад капитана Асенсио Сисерона назначили начальником отдела по борьбе с наркотиками управления полиции Гаваны. Этот темнокожий мулат пользовался репутацией хорошего парня среди сослуживцев, на губах у него всегда играла улыбка. Каждый раз, встречаясь с ним, Конде вспоминал один злополучный бейсбольный матч. Они познакомились еще в университете и в 1977 году вместе играли в факультетской команде. Сисерон прославился в тот единственный день, когда ему выдали перчатку и он с большим энтузиазмом, но без особого умения отправился прикрывать вторую базу, после чего получил по голове мячом, пущенным в сокрушительном флае. На их факультете, где все были творцами и мыслителями, так что постоянно ощущалась нехватка опытных игроков, кандидаты в сборную на Карибские игры назначались решением руководства первичной парторганизации. Сисерон был обязан выполнить партийное поручение. К счастью, когда проклятый мяч угодил ему в голову, команда проигрывала со счетом ноль — двенадцать, и менеджер, уже не питающий никаких надежд, только крикнул, не вставая со скамьи: «Подъем, мулат, у нас начинает получаться!» С тех пор Конде не мог сдержать улыбки, здороваясь с Сисероном, и задавал ему один и тот же вопрос.

Лейтенант тоже сел в кресло и посмотрел на своего начальника.

— Есть кое-какие результаты, — сказал он.

— Надеюсь на это, потому что сегодня, именно в это воскресенье, я не собирался приходить на службу, а Сисерон вообще со вчерашнего дня в отпуске. Так что постарайся убедить нас, что результаты действительно есть.

— Сейчас сами поймете… Как поется в песне, начнем с простого, дальше — глубже… Мы сейчас проверяем алиби директора Пре, пока все подтверждается, однако есть вероятность инсценировки. По словам жены, он в тот вечер сидел дома и писал доклад, а она кино по телевизору смотрела. Доклад действительно существует, только директор мог запросто приготовить его загодя, а датировать восемнадцатым числом, вторником. Не вызывает сомнений только одно: это увлечение будет стоить ему семьи. Облажался мужик. Далее: из разговора с Пупи выяснилось, что несколько месяцев назад любовником Лисетты был мексиканец по имени Маурисио. Мы этим заинтересовались, поскольку найденная у нее дома марихуана — не кубинская. Так вот, сегодня от нас в Мексику должен улететь некий Маурисио Шварц, единственный Маурисио из всех мексиканских туристов, которые сейчас находятся на Кубе. Мы послали ребят сфотографировать его на опознание Пупи. Если это тот самый мексиканец, разумно предположить, что он успел навестить свою старую любовь… Скоро узнаем. А на закуску самое горячее: у меня есть имя и версия, которые могут стать настоящим динамитом. — Конде перевел взгляд на капитана Сисерона: — По заключению экспертизы, марихуана, найденная в квартире Лисетты Нуньес, высокого качества и, вероятно, завезена из Мексики или Никарагуа. Так или нет?

— Ну да, в целом правильно. Хотя травка и здорово размокла, ясно, что она не местного происхождения.

— А еще говорят, ты повязал двух типов, у которых нашли марихуану из Центральной Америки, верно?

— Да, но поставщика установить не удалось. То ли он успел скрыться, то ли те двое насочиняли.

— Зато у меня есть вполне реальный человек из плоти и крови — Орландо Сан Хуан, он же Ландо Русский. Говорят, продает отличную травку, и, держу пари, она та же самая, что и там была.

— Конде, а почему, собственно, ты так уверен в этом? — произнес майор Ранхель, вылезая наконец из кресла. По воскресеньям он являлся в полицейское управление не в форме, а в тонком джемпере, который обтягивал его торс, выставляя напоказ рельефные грудные мышцы заядлого пловца и любителя помахать теннисной ракеткой, полного решимости не сдаваться перед наступлением преклонного возраста.

— Есть данные из заслуживающих доверия источников.

— Ах, из заслуживающих?.. У тебя с собой личное дело этого Русского?

— Бот, пожалуйста.

— И тебе нужна помощь Сисерона?

— На то и существуют друзья, не так ли? — сказал Конде, глядя на капитана.

— Я помогу ему, майор, — согласился Сисерон и улыбнулся.

— Ладно, — подытожил Дед и махнул перед собой руками, будто отгонял назойливых голубей, — под лежачий камень вода не течет. Ищите этого Русского и посмотрите, что тут получится, вообще работайте не покладая рук. Но держите меня в курсе, докладывайте о каждом своем шаге, понятно? Потому что тучи вокруг нас сгущаются. И прежде всего вокруг тебя, Конде.

Район Казино-Депортиво буквально блестел под лучами воскресного солнца. Все было вычищено и покрашено. Жаль, что мне не нравится эта часть города, размышлял Конде, стоя перед домом Ландо Русского. Жилище Каридад Дельгадо находилось меньше чем в пяти кварталах отсюда, и лейтенанту невольно захотелось увидеть в этой близости какую-то связь. Каридад, Лисетта и Русский вместе под одним колпаком? Из дома вышел капитан Сисерон, и Конде снял свои темные очки:

— Ну как, есть что-нибудь?

— Послушай, Конде, Ландо Русский не просто мелкий ханыга. С таким послужным списком он не станет шнырять по улицам, сбывая сигареты жаждущим. Тот, кто ведет дело серьезно, не станет держать товар у себя дома, поэтому проводить обыски здесь — значит попусту терять время. Я прикажу объявить на него розыск с немедленным арестом, но если эта девица не врет и он действительно снял дом на побережье, ребята из Гуанабо отыщут его самое большее часа через два-три. Так что не переживай, я сильней твоего хочу зацапать этого типа. Вот у меня где эта марихуана! В лепешку расшибусь, а узнаю, кто ее поставляет и откуда. Сейчас же пошлю лейтенанта Фабрисио в Гуанабо, чтобы поработал с тамошними людьми.

— Фабрисио теперь при тебе? — удивился Конде, вспомнив свою последнюю встречу с лейтенантом.

— Да с месяц уже. Пока учится.

— Дай-то бог… Послушай, Сисерон, а эту марихуану не могли найти случайно, знаешь, сбросили второпях в море, а кто-то подобрал? — спросил Конде, закурив и привалившись задом к служебной машине капитана Сисерона.

— Могли, все могло быть, только тогда странно, что ее подобрали как раз те руки, которые хорошо знают, как ею распорядиться. А другая проблема в том, что травка не из Южной Америки, какую обычно переправляют поблизости от Кубы. Я не представляю, как она очутилась у нас, но если не случайно, то это канал и по нему могут доставить что угодно… Сейчас самое важное, чтобы во время ареста Ландо при нем оказался товар.

— Да, это самое важное, поскольку история с мексиканцем — след пустой. Мне только что сообщил Маноло по твоей рации. Он впервые на Кубе — это раз, и Пупи не опознал в нем любовника Лисетты. Теперь вся надежда на Ландо. Значит, дело ты забираешь себе, так?

Сисерон улыбнулся. Он всегда улыбался, а сейчас еще и положил руку Конде на плечо:

— Послушай, Марио, ну зачем тебе дарить мне такое дело?

— Я тебе уже сказал — для чего-то же существуют друзья!

— Пойми, ты никогда ничего не достигнешь, если все время будешь раздаривать свои дела.

— Даже собственного дома, чтобы заняться стиркой накопившейся кучи грязного белья?

— Я восхищен твоими духовными устремлениями.

— А я нет: стирать мне нравится не больше, чем получать пинком под зад. Ладно, если понадоблюсь, перехватишь меня на полпути от корыта к бельевой веревке, — сказал Конде и пожал протянутую руку товарища.

Сидя в машине по дороге домой, Конде поймал себя на том, что изменил свое мнение о Казино-Депортиво. Все-таки неплохое место, и недаром здесь селятся все кто хочешь: от замов министров до журналистов и даже наркодилеры — как говорится, свято место пусто не бывает.

Последние трусы повисли на веревке, прихваченные прищепкой, и Конде с удовлетворением окинул взглядом достойные высшей оценки результаты проделанной работы. Так я выбьюсь в передовые полицейские, подумал он, любуясь танцующим под порывами ветра бельем, только что выстиранным собственными руками, которые размякли от воды и ароматизированной смеси щелочи и жира: три простыни, три наволочки, четыре полотенца, подвергшиеся кипячению и полосканию, двое штанов, дюжина рубашек, полдюжины футболок, восемь пар носков и одиннадцать трусов — все содержимое его гардероба, которое выглядело теперь весьма живописно под полуденным солнцем. Конде не мог сдвинуться с места, стоял как завороженный и созерцал дело рук своих, испытывая глубокое желание присутствовать и при свершении чуда сушки — стерильной и скорой.

Вернувшись в дом, он увидел, что уже почти три часа дня. Где-то в самых недрах его живота угрожающе заурчало. Было бы несправедливо по отношению к Хосефине идти к ней сейчас и выпрашивать тарелку еды; Конде представил, как она сидит перед телевизором, просматривая один за другим все фильмы воскресной программы, зевая и время от времени задремывая, так как была ранней пташкой, начинающей свой день на рассвете. Тогда он решил совершить еще один подвиг и самостоятельно приготовить себе поздний завтрак. Как мне не хватает тебя, Карина, произнес он вслух, когда открыл холодильник, где в трагическом одиночестве лежали два яйца, возможно доисторического происхождения, и краюха хлеба, которая наверняка была современницей Сталинградской битвы. Оба яйца отправились на сковородку с отталкивающим запахом жира, скопившегося на ней после многих предшествовавших жарок, а два кусочка хлеба, с трудом отделенные от одеревеневшей краюхи, Конде поддел на вилку и поджарил на огне горелки. Соцреализм в действии, подумал он. Прием пищи проходил в мыслях о Карине, но даже предвкушение свидания, назначенного на сегодняшний вечер, не сумело изменить к лучшему вкус приготовленного им блюда. Конде догадывался, что, хотя вчерашняя смелая премьера их сексуальных отношений принесла неповторимые ощущения, открытия, находки и наметила многообещающие пути для новых чудесных достижений, предстоящая сегодня вторая встреча могла превзойти все его ожидания и побить рекорды в области секса — как реальные, так и воображаемые. Поглощая жирную, растекшуюся яичницу, Конде представлял себе, как он на том же самом стуле испытывает неземное наслаждение и подвергается умопомрачительному минету, а после, спустя два часа, на него, обессиленного, вновь набрасывается Карина и начинает победную атаку на его, казалось, сложившие оружие оборонительные рубежи. А ведь сегодня эта женщина вдобавок явится с саксофоном на изготовку!

— Не звони, возможно, мне придется отъехать. Я сама приду вечером, — сказала Карина.

— С саксофоном!

— А то!

Конде напевал, пока мыл тарелку, сковороду и чашки с остатками кофе, еще раз напомнившими ему о вчерашней встрече. Он где-то слышал, что женщина может петь во время мытья посуды, только если испытывает сильную сексуальную неудовлетворенность. Лукавый мачизм: обычный половой детерминизм, вынес свой вердикт Конде и продолжил напевать: Good morning, star shine, / I say hello…[25] Вытирая полотенцем руки, он с неудовольствием смотрел на мозаичный пол, покрытый древним, как порок зависти, слоем жира, пыли и прочей грязи; не пристало иметь такой пол в сказочном месте, избранном для любовных утех с участием саксофона. Такова цена любви, сказал себе Конде, неприязненно глядя на половую щетку и тряпку. Однако решение навести чистоту к приходу Карины было уже принято.

Время перевалило за половину пятого, когда он закончил уборку и окинул гордым взглядом свое посветлевшее жилище, больше двух лет лишенное заботы женских рук. Даже бойцовская рыба Руфино вкусила плодов этого внезапного приступа опрятности и теперь плавала в чистой, свежей воде. Только не раскатывай губы, Руфино, тебе ничего не светит, долбаный фрик… Довольный результатами, Конде подумал даже о целесообразности в ближайшем будущем покрасить стены и потолки, расставить в подходящих местах комнатные растения и даже приобрести подружку для страдающего от одиночества Руфино. Я просто хренею от любви, сказал себе Конде, взял телефонную трубку и набрал номер Тощего Карлоса.

— Слушай сюда, я сегодня выстирал все простыни, полотенца, рубашки, трусы и даже двое брюк и только что закончил уборку в доме.

— Ты просто хренеешь от любви, — поставил диагноз Тощий, и Конде улыбнулся. — Поставь градусник, у тебя, похоже, осложнение.

— А ты чем занимаешься?

— А чем, думаешь, я могу заниматься?

— Смотришь бейсбол?

— Первую партию выиграли, сейчас начнется вторая.

— С кем играем?

— С негритятами из Матансаса. Но самое лучшее начнется во вторник, встречаемся с долбаными «Ориенталес»… Кстати, Кролик обещал, если ничего не помешает, отвезти нас на своей машине на стадион. Как же я хочу на стадион, кто бы знал! Ты сегодня придешь или нет?

Конде окинул взглядом сияющую чистотой комнату и почувствовал, как в желудке зашевелилась яичница.

— У нас вечером встреча… Чем тебя кормила в обед Хосефина?

— Ты много потерял! Маринованной курицей с рисом — мертвого из могилы поднимет! Знаешь, сколько тарелок я сожрал?

— Ну две-то наверняка.

— Три с половиной!

— И ничего не оставил?

— Кажется, нет… Вообще-то старуха говорила, что вроде бы отложила для тебя немного.

— Ты слышишь?

— Что?

— У тебя дома в дверь позвонили. Скажи Хосе, чтобы открыла, это я пришел! — И бросил трубку.

Каридад Дельгадо

Любовь во время чумы

Я всегда выступала в защиту свободы любви с ее глубиной самореализации, радостью новизны, волнующей непредсказуемостью. Однако СПИД в очередной раз напоминает нам, обитателям общего дома под названием планета Земля, о горькой истине: любые события и явления — войны, ядерные испытания, эпидемии и в не меньшей степени любовь, — как бы далеко они ни происходили, не могут не касаться нас с вами. Потому что мир наш становится все теснее.

И хотя счастье всегда возможно, в эту эпоху смены веков тяжкое проклятие ложится на любовь, превращая ее в опасную и трудную дилемму. СПИД представляет для нас смертельную угрозу, и есть только один способ отвести ее от себя: осторожно выбирать партнера, заниматься безопасным сексом, не ограничиваться презервативами как средством защиты. Пусть мои читатели не воспринимают эти строки как неуместную попытку прочитать им лекцию на нравственные темы или пропагандировать пуританский образ жизни. Я ни в коем случае не выступаю за отмену свободного выбора в любви, за обуздание необъяснимой и неуемной страсти. Нет. И меньше всего хочу вмешиваться со своими советами в чужую личную жизнь. Однако опасность подстерегает всех нас, независимо от сексуальной ориентации.

Я также не пытаюсь прикинуться первооткрывательницей правды о том, что неразборчивость в половых связях стала главной причиной распространения по всему миру апокалипсического проклятия под названием СПИД. Вот почему, встречаясь по долгу моей работы со многими людьми, я всякий раз удивляюсь их неведению, и чаще это касается молодежи, относительно опасных последствий некоторых их поступков, ведь они воспринимают секс как своего рода карточную игру, в которой либо повезет, либо нет, или, выражая такой взгляд их же словами: «от чего-то же надо умирать»…

Конде сложил газету. До коих пор? — спросил он себя. Неразборчивая в половых связях дочь умерла за день до написания статьи, и причина ее смерти, еще менее романтичная и экзотическая, чем СПИД, а мать тем не менее сподобилась накропать эту галиматью о необходимости безопасного секса в конце столетия. Идиотка! В эту минуту Конде сожалел о том, что руки у него от рождения растут не из того места. На обязательных уроках труда в школе ему никогда не удавалось сложить из листа бумаги голубя или даже толком свернуть кулек, несмотря на помощь учительницы, в которую был влюблен. Но сейчас он приложил все старание и почти заботливо сантиметр за сантиметром разорвал газетную страницу, отделив от нее прочитанный текст. Потом поднялся, слегка наклонившись вперед, и привычным движением подтер вырванным клочком задницу. Затем бумагу бросил в корзину и спрыснул освежителем воздуха.

Марио Конде осмеливался мечтать о будущем только в состоянии влюбленности. Когда он зажигал огни надежд и ожиданий, это было верным показателем того, что он влюблен и счастлив, а грустные воспоминания и меланхолия, бывшие его неизменными спутниками на протяжении более чем пятнадцати лет постоянных неудач, будут вот-вот изгнаны с его территории. После того как ему пришлось бросить университет, отложить в долгий ящик свои литературные труды и похоронить себя в информационном отделе, где приходилось сортировать сведения о повседневных ужасах, происходивших в столице и по всей стране (личности преступников, modus operandi,[26] динамика роста преступности, данные полицейского учета), судьба взялась играть над ним злые шутки. Сначала Конде женился не на той женщине, затем с промежутком меньше чем в год умерли по очереди родители, а следом Тощий Карлос вернулся из Анголы с перебитым хребтом, чтобы остаток жизни не вылезать из инвалидной коляски и медленно загибаться, как подрубленное дерево. Счастье и радость жизни остались в прошлом, словно в западне, и с каждым годом все больше превращались в непостижимую утопию, и только благодатное дыхание любви, как в сказках про добрых волшебниц, могло снова сделать их реальными и осознанными. Но даже влюбившись в женщину с рыжими волосами и неутолимым сластолюбием, Марио Конде не забывал: неумолимо приближается тот миг, когда света в его жизни будет не больше, чем в лунную ночь. Все более призрачными становились надежды на то, что он начнет писать, а также чувствовать и вести себя как нормальный человек; сокращалась вероятность выигрыша в изменчивой лотерее счастья, потому что его жизнь будет неразрывно связана с судьбой Тощего Карлоса, после того как Хосефина навсегда отойдет в мир иной и Конде откажется — а он обязательно откажется — оставить друга в доме инвалидов, где царят печаль и воздержание. Страх этой развязки, которая наступит рано или поздно и застанет Конде психологически не подготовленным, чтобы принять ее, лишал его сна и мешал дышать. Одиночество тогда представлялось ему беспросветным и бесконечным туннелем, поскольку — об этом он тоже не забывал, как и о многом другом, — ни одна женщина не решится пройти вместе с ним через великое испытание, уготованное ему судьбой… Но судьбой ли?

Только влюбляясь, Марио Конде позволяет себе роскошь не думать несколько мгновений о своем не подлежащем обжалованию приговоре и ощущает желание писать, танцевать, заниматься сексом, открывая в себе клубок животных инстинктов, которые посылают его телу и сознанию счастливый импульс и возрождают былые мечты и забытые ожидания. По той же причине его не покидает надежда, что наступит тот неповторимый день в его эротической биографии и свершится заветное желание: мастурбировать, глядя на обнаженную женщину, играющую томную мелодию на сверкающем саксофоне.

— Разденься, пожалуйста, — просит он ее, и улыбка покорности и сладострастия играет на губах Карины, когда она стягивает с себя блузку и брюки. — Совсем разденься, — говорит Конде и, увидев ее голой, подавляет в себе одно за другим желания обнять ее, поцеловать, хотя бы коснуться, но раздевается сам, не сводя с нее глаз. Он удивляется отсутствию оттенков в красновато-темном цвете ее кожи; выделяются только пятна сосков и волосы на лобке, а также четкие очертания оснований рук, грудей и ног, плавно соединенных в единое целое. Чуть плосковатые бедра, словно созданные для материнства, выглядят более чем многообещающе. Все поражает его, когда он познает эту женщину.

Потом Конде раздевает и саксофон, который оказывается неожиданно тяжелым, и впервые чувствует пальцами гладкую, холодную поверхность инструмента, ставшего частью его эротических фантазий, тех, что здесь и сейчас превратятся в самую осязаемую действительность.

— Садись сюда. — Конде показывает ей на стул и вручает саксофон. — Сыграй что-нибудь красивое, — просит он и садится чуть в отдалении на другой стул.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Карина, поглаживая металлический мундштук.

— Съесть тебя, — отвечает он и требует: — Играй.

Карина медлит, продолжая тереть мундштук, и неуверенно улыбается. Наконец берет мундштук в рот, продувает, увлажняя его своей слюной, и та повисает между ним и губами серебряными нитями. Карина опускается на край стула, раздвигает ноги, помещает между ними длинный чубук саксофона и закрывает глаза. Золотистый раструб инструмента издает хрипловатый, сдержанно-пронзительный звук, и Марио Конде чувствует, как мелодия впивается ему в грудь, а оцепеневшая фигура Карины — глаза зажмурены, ноги распахнуты, открывая в самой глубине плоть цвета еще более темного, более красного, чем тело, груди подрагивают вместе с ритмом музыки и дыхания, — возбуждает в нем желание небывалое и нестерпимое. Он ощупывает глазами каждый бугорок и каждую впадинку женского тела, и пальцы обеих рук неспешно пробегают по всей длине члена, который начинает источать янтарные капли, облегчая это скольжение. Конде приближается вплотную к Карине и к музыке и лиловой головкой члена, будто раскаленной от напряжения, гладит ее по шее, по спине, по всем позвонкам по очереди, по лицу — глазам, щекам, лбу, — оставляя на ее коже влажную полосу, похожую на след раненого зверя. Она судорожно набирает полную грудь воздуха и перестает играть.

— Играй, — опять велит ей Конде, однако вместо приказа звучит лишь жалобный шепот, и Карина выбирает вместо холодного металла горячую плоть.

— Дай мне, — просит она и целует воспаленную головку треугольной формы в своем новом измерении, прежде чем переключиться на мелодию, которую извлекают не только губы, но весь ее рот… Они переходят в комнату и занимаются любовью на чистых простынях, пахнущих солнцем, мылом, всеми ветрами Великого поста; умирают, воскресают и снова умирают…

Конде завершает церемонию сотворения пены и разливает кофе по чашкам. Карина сидит в его футболке — одной из тех, что он постирал сегодня днем; футболка закрывает ей лишь самый верх бедер. На ногах у нее сандалии, изготовленные Ржавым Кандито. Конде с повязанным вокруг талии полотенцем подтаскивает стул и садится вплотную к Карине.

— Останешься на ночь?

Карина пробует кофе и поднимает глаза на Конде:

— Вряд ли, у меня завтра много работы. Мне лучше лечь спать в своей постели.

— Мне тоже лучше лечь спать в твоей постели, — уверяет Конде не без иронии.

— Марио, не торопи события. У нас ведь все только начинается.

Он закуривает сигарету и едва удерживается, чтобы не бросить спичку в раковину, но встает и находит металлическую пепельницу.

— Я начинаю тебя ревновать, — говорит он и пытается улыбнуться.

Карина просит у него сигарету и два раза затягивается. Конде чувствует, что в самом деле начинает ревновать.

— Ты прочитала книгу?

Карина утвердительно кивает и допивает свой кофе.

— Ты знаешь, она подействовала на меня угнетающе. А тебе она нравится, наверное, потому, что ты немного похож на этих братьев, придуманных Сэлинджером. Тебе нравится, чтобы жизнь была наполнена терзаниями.

— Мне не нравятся терзания. Сама жизнь такая, и я ее не выбирал. Я даже тебя не выбирал, ты просто встретилась мне на пути. Когда человеку переваливает за тридцать, наступает пора учиться смирению: что не сбылось, то не сбудется, и так у всех; если повезло с самого начала, будет везти и дальше, если нет — привыкай быть неудачником до конца. И я привыкаю. Но если жизнь вдруг преподносит подарок вроде тебя, поневоле обо всем забудешь. В том числе о рекомендациях Каридад Дельгадо.

Карина трет руками голые бедра и пытается натянуть на них край футболки.

— А что, если мы не сможем оставаться вместе?

Конде остолбенело смотрит на нее. Он недоумевает, как после такого обилия любви Карине может прийти в голову подобное. Но признается себе, что эта мысль подспудно теплится и в его сознании.

— И думать об этом не хочу. Не могу об этом думать, — говорит он. — Карина… я считаю, что предназначение мужчины реализуется в поиске, а не в находке, хотя все исторические открытия, казалось бы, венчают приложенные усилия — золотое руно, Америка, теория относительности… любовь. Предпочитаю быть искателем вечного, не похожим на Ясона или Колумба, которые, проделав долгий путь, достигли цели, а после умерли в нищете и забвении. Лучше уж странствовать в поисках несуществующего Эльдорадо. Пусть я никогда не открою тебя, Карина, никогда не найду, как Ясон нашел на дереве золотое руно, охраняемое драконом. Не позволяй мне завладеть тобой, Карина.

— Когда ты говоришь так, мне становится страшно, — произносит она и встает со стула. — Ты слишком много думаешь. — Карина подбирает с пола забытый саксофон и убирает в футляр. Край короткой футболки ползет вверх; Конде смотрит на крепкие ягодицы с красными пятнами от стула и думает: нет ничего плохого в том, что у нее маленькая попка. Зато она слишком женщина, больше, чем женщина, а значит, уже почти мифическая богиня, говорит он себе, и тут раздается телефонный звонок.

Конде смотрит на ночной столик, где стоят часы, — непонятно, кто может звонить так поздно.

— Да, — говорит он в трубку.

— Конде, это я, Сисерон. Дело осложняется.

— А что случилось, старик?

— Ландо Русский объявился в Бока-де-Харуко, на берегу лимана. Уже собирался помахать нам ручкой с катера, но мы успели его захомутать. Ты рад?

Конде перевел дух. У него посветлело на душе, как будто на горизонте появился лучик солнца, слабенький, но предвещающий скорый рассвет.

— Я в восторге! Когда ты передашь его мне? — Не дождавшись ответа с другого конца провода, лейтенант повторил вопрос с легкой досадой: — Сисерон, когда ты отдашь мне Русского?

— Завтра утром, годится?

— Отлично, только постарайся, чтобы он хоть немного поспал. — И положил трубку.

Вернувшись в гостиную, он застает улыбающуюся, одетую Карину, которая держит в руке футляр с саксофоном на манер чемодана, словно готовая отправиться в путь.

— Я ухожу, полицейский, — говорит она, и Конде хочется связать ее. Уходит, думает он, уходит от меня. Мне вечно придется искать встречи с ней.

~~~

— Вот, получай, Конде. — Капитан Сисерон выглядел не столько довольным, сколько сонным, указывая на мужчину по другую сторону полупрозрачного стекла, который в этот момент почесывал подбородок. Недаром к нему приклеилась такая кличка, внешне он действительно напоминал русского: светлые, почти белые, волосы мягкими волнами спадали с круглой, как шар, головы; лицо характерного красного цвета, какой возникает при регулярном злоупотреблении водкой. В курточке со стоячим воротничком сошел бы за Алешу Карамазова, подумал Конде, который вынужден был оттеснить Маноло от окошка, чтобы хорошенько рассмотреть своего самого перспективного подозреваемого. Лейтенант хотел бы проникнуть в усталые, налитые кровью глаза, проникнуть в глубину темного взгляда, увидеть скрытую там истину, пока его собственное зрение не потеряло четкость от напряжения.

— И что вам удалось из него вытянуть?

— Он признался в подготовке к нелегальному выезду, а вот насчет наркотиков молчит. Я жду новостей из лаборатории — результаты анализа крови, дактилоскопии и, что обещает стать главной сенсацией, исследования окурка, найденного во дворе пляжного домика, где Ландо обретался со своими дружками.

— Сколько их?

— В катере было четверо: Ландо, его подруга и еще двое, Освальдо Диас и Роберто Наварро. В субботу они организовали что-то вроде прощального приема с участием множества гостей. Трудно поверить, но об их отъезде знала чуть ли не каждая дворняга.

— А где женщина и те двое?

— Мы с ними тоже работаем. Они тебе нужны?

Конде во второй раз оттеснил Маноло от окошка с полупрозрачным стеклом. Теперь Ландо грыз ногти и сплевывал куда придется; движения у него были вялые, как у типичного любителя марихуаны и других дурманящих продуктов. Лисетта и Ландо? — спросил себя Конде и не знал, что ответить. Повернувшись, он увидел возле Сисерона знакомую фигуру. Лейтенант Фабрисио ухмыльнулся.

— Вот как надо ловить преступников, Конде, — произнес он, и Конде не понял, чего больше прозвучало в этих словах — искренней радости или издевки.

— У него просто не было шансов вырваться из твоей железной хватки, — ответил Конде, решив выбрать ироничный тон.

— От меня — нет, не вырваться, — подтвердил Фабрисио.

— Ладно, — вмешался Сисерон, — как поступим, Конде?

— Для начала отдай мне этого. У меня есть предчувствие…

— У тебя есть предчувствие? — переспросил Маноло с улыбкой, но под тяжелым взглядом лейтенанта поспешно отвернулся и стал смотреть в окошко на задержанного.

— Но сперва я хочу знать результаты экспертизы. Жди меня здесь, Ландо, — сказал Конде, ткнув пальцем в окошко. Тот, кому адресовались эти слова, уже закончил грызть ногти и сидел, уронив голову на сложенные на столе руки. Ты уже созрел, решил Конде и вышел в коридор, задев плечом Фабрисио, который не посторонился, чтобы уступить ему дорогу. Пора научить этого придурка хорошим манерам, решил про себя Конде.

Услышав звук открываемой двери, Ландо поднял голову — медленно и зло, и так же зло смотрели его карие глаза. Конде лишь мельком взглянул на него и молча прошел мимо к дальней стене. Маноло подошел к столу и небрежно бросил на него папку, полную бумаг. Лейтенант закурил и стал наблюдать за спектаклем в исполнении своего напарника. По старой дурной привычке Маноло присел на уголок стола, едва касаясь его тощей ягодицей, и принялся болтать ногой в воздухе. Одновременно он открыл папку и начал читать с подчеркнутым интересом, изредка поглядывая на Ландо, будто сверяя описание с сидящим перед ним оригиналом. Глаза Русского в свою очередь бегали от папки к лицу сержанта и обратно.

Хотя криминалистическая экспертиза подтвердила идентичность марихуаны Русского и Лисетты, в остальном предчувствие Конде не оправдалось. Заключение гласило, что кровь Орландо Сан Хуана относится к группе В, резус-фактор отрицательный, а папиллярные рисунки кожи не совпадают ни с одним из отпечатков, обнаруженных в квартире Лисетты. Таким образом, не сбылась мимолетная надежда Конде на то, что попытка нелегального выезда Ландо из страны обусловлена желанием убийцы скрыться от правосудия. Теперь лейтенанту оставалось цепляться за невеликую вероятность наличия какой-то связи между этим мужчиной и погибшей учительницей химии. Что общего между ними? Казино-Депортиво? Каридад Дельгадо? Директор школы? Конде мысленно формулировал вопросы, которые намеревался задать вслух. От этой беседы зависела ближайшая судьба расследования, и оба полицейских понимали весомость разыгрываемой ими карты.

Наконец Маноло закрыл папку, положил ее на стол чуть ли не в руки подозреваемого, а сам слез со своего насеста и переместился в кресло, стоявшее с противоположного края стола за пределами ослепительного потока света от мощной лампы для допросов.

— Так и есть, майор, — произнес он, не сводя глаз с Ландо, — это тот самый Орландо Сан Хуан Гренет. Задержан вчера вечером во время попытки покинуть страну на угнанном катере, а также по обвинению в хранении наркотиков и убийстве.

Сонливость с Ландо как рукой сняло.

— Что вы несете? Какое еще убийство? У вас что — с головой не в порядке?

Маноло изобразил на лице слащавую улыбочку:

— Вы можете говорить, только отвечая на заданный вопрос. А за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей понесете отдельное наказание. Это понятно?

— Но ведь…

— Молчать! — выкрикнул Маноло, вскакивая на ноги, так что даже Конде вздрогнул в своем углу.

Лейтенанта всегда удивляло, откуда у его напарника бралась сила для такого мощного натиска.

— Я вам уже докладывал, майор, что в доме в Гуанабо, который снимал задержанный, найден окурок сигареты с марихуаной, завезенной из Центральной Америки. И сразу два человека, арестованных за хранение этого наркотика, опознали Орландо Сан Хуана как своего поставщика. Так что дело очень серьезное. Но это еще не все. Марихуана того же происхождения обнаружена в квартире девушки, убитой неделю назад. Так что перед нами не только торговец наркотиками, но, возможно, еще и убийца.

Ландо открыл было рот, чтобы возразить, но прикусил язык и только изумленно качал головой, будто не верил своим ушам. Тогда Конде оттолкнулся плечами от стены, возле которой стоял до сих пор, бросил на пол докуренную сигарету и наступил на нее ногой. После этого шагнул ближе к столу и посмотрел на Ландо:

— Орландо, надеюсь, вы понимаете, что попали в непростое положение?

— Но я ничего не знаю ни о какой убитой девушке!

— Вы были знакомы с Лисеттой Нуньес Дельгадо?

— С Лисеттой? Нет-нет, я знаю одну Лисетту, но она давно уехала с Кубы. Прибрала к рукам какого-то итальянца и отправилась туда, где жизнь получше. Она теперь живет в Милане.

— Однако в деле Лисетты, о которой я вас спрашиваю, фигурирует сигарета с марихуаной, которой торговали именно вы.

— Послушайте, генерал, при всем моем уважении к вам, я не знаю ту женщину и не занимаюсь никакой торговлей, клянусь вам! Клянусь, что говорю правду?

— Нет, в этом нет необходимости, Орландо. Нам ничего не стоит проверить ваши слова. Достаточно провести очную ставку между вами и двумя торговцами, которых мы арестовали. Они вас опознают, потому что будут просто счастливы указать человека, продавшего им травку, ради того чтобы им скостили несколько лет срока. Ответьте мне на следующий вопрос: вы продавали марихуану кому-нибудь, кто как-то связан с подготовительной школой в Ла-Виборе?

— С Пре? Нет-нет, я к этому не имею никакого отношения!

— Тогда расскажите что-нибудь о Каридад Дельгадо.

— А кто она такая?

Конде нащупал в кармане пачку сигарет, достал и не спеша закурил. Ландо Русский явно не хотел признавать свою причастность к торговле наркотиками и еще меньше знакомство с Лисеттой. Однако Конде не сдавался, цепляясь за единственный реальный след:

— Орландо, вы не впервые попадаете в наше поле зрения, а нам не слишком нравится видеть одни и те же лица, понимаете? Нам не нравится, что наши усилия пропадают даром. Мы любим свою работу и хотим, чтобы она приносила результаты. Вы останетесь здесь, пока мы не узнаем все, даже день рождения вашего прапрадедушки, потому что вы нам сами расскажете. А сейчас либо говорите правду о ваших отношениях с Лисеттой Нуньес и о том, как попала к ней в дом ваша марихуана, либо мы продолжим эту беседу после полуночи, когда по всем телеканалам закончат показывать кинофильмы.

Ландо Русский опять почесал подбородок, не переставая горестно качать головой. Его глаза еще больше потемнели от печали и безысходности.

— Клянусь вам, генерал, я ничего не знаю, — сказал он и для убедительности сильнее помотал головой.

Конде все отдал бы сейчас, чтобы узнать, какие мысли роятся под белокурыми волосами мнимого русского, которые мотались туда-сюда вместе с непрерывными движениями головы.

— Пошли, Маноло. Увидимся позже, Орландо, и спасибо, что произвели меня в генералы.

Бола де Ниеве решился спеть «Жизнь в розовом цвете» на французском, и у него получалось не хуже, чем у Эдит Пиаф. Здорово, мысленно восхитился Конде и постарался сосредоточиться. Тесные комнатки для допросов вызывают у подозреваемых ощущение, будто они уже в тюрьме, что весьма способствует получению признательных показаний. По сути, это и есть своего рода преддверие тюрьмы и суда, где ощущение того, что ты накрепко заперт, способствует откровениям. Чувство беззащитности давит на душу тяжелым грузом. Когда покидаешь холодную и давящую атмосферу кабинета, кажется, что возвращаешься к жизни. Но если полицейский возникает рядом в повседневной действительности, это рушит какие-то основы: рождается страх, неуверенность, желание скрыть от окружающих такой контакт. Иногда происходит взрыв, тут-то и выскакивает на поверхность то, чего ты так долго добивался. Ла-рала-ра-ла, пел Бола де Ниеве. Конде решил еще раз встретиться с директором на его территории, в Пре. Во время допроса Ландо у него возникла неожиданная мысль, пока еще довольно туманная. Конде предложил Маноло завтра же съездить в школу и побеседовать с директором.

Как хорошо встречать утро понедельника — спокойное и доброе — вне стен управления полиции. Ветер объявил перемирие, и совсем летнее солнце бросало сверкающие блики на городские улицы. Конде нашел по радиоприемнику в автомобиле передачу о творчестве Болы де Ниеве и сосредоточил все внимание на звуках фортепьяно и голосе певца, который стал той песней, которую пел, «Ничего прекрасней»: «И… жасмины в волосах, и розы на щеках…» Лейтенанту припомнился неожиданный финал вчерашнего свидания с Кариной, ощущение беспомощности, когда у него не хватило слов, чтобы удержать ее. Одетая Карина прощалась с ним в дверях, а он бессильно стоял и был похож вовсе не на мифологического героя, а на капризного ребенка, готового затопать ногами от обиды. Ну почему она уходит? Эта женщина сперва отдается ему безраздельно, а затем непонятно почему устанавливает дистанцию, отдаляется. Конде с самого начала намеревался о многом спросить Карину, лучше узнать ее и понять, но между его собственными наболевшими душеизлияниями и вспышками страсти, пожирающими их обоих, едва оставалось время перевести дух, перезарядить обоймы и выпить кофе. Машина проехала совсем недалеко от клиники, где лежал Хоррин, и теперь поднималась по проспекту Санта-Каталина, обсаженному фламбойянами, а еще здесь роились воспоминания о веселых вечеринках, кинотеатрах и разного рода романтических открытиях — жизни в розовом цвете, все более далекой в памяти и во времени, времени, которое давно и безвозвратно утеряно, как и невинность. Бола де Ниеве пел Drume, negrito,[27] и Конде подумал: как это у него получается? Голос больше напоминал мелодичный шепот, он опускался в такой низкий диапазон, которого исполнители обычно избегают из-за пролегающей в нем опасной грани между пением и бесцветным шуршанием. Фламбойяны Санта-Каталины устояли под упрямым натиском ветра, и покрасневшие кроны готовы были бросить вызов любому живописцу. Жизнь за стенами полицейского управления иногда могла казаться нормальной — почти что жизнью в розовом цвете.

Маноло припарковал машину у торца школы, выключил радио, от души зевнул, отчего весь его костлявый каркас судорожно передернуло, потом спросил:

— Так в чем все-таки дело?

— Директор сказал нам не все, что знает.

— Никто никогда не скажет тебе все, что знает, Конде.

— Но это особый случай, Маноло. Все врут, будто сговорились, то ли себя выгораживают, то ли еще кого-то, а может, привыкли врать или им это нравится. Но директору определенно известно что-то важное, и нам необходимо заставить его выложить всю правду.

— Значит, думаешь, все-таки он?

— Не знаю, ничего не знаю. Нет, не думаю, вряд ли…

— Тогда кто же?

Конде посмотрел на монументальное здание школы и засомневался: не потому ли он решил встретиться с директором Пре, что, как преступник-рецидивист, захотел вернуться на место своих самых памятных злодеяний?

— В этой истории есть кто-то третий, Маноло, голову даю на отсечение. Первый, Пупи, хоть и по уши в дерьме, но вряд ли способен на убийство, он парень тертый и не стал бы поступать так с женщиной, все слабости которой были ему прекрасно известны. Кроме того, он всегда знал, как добиться от нее всего, чего хотел. У второго, директора, даже есть убедительный повод: он влюблен и мог приревновать ее. Но у него твердое алиби, практически невозможно допустить, чтобы он успел добраться до дома Лисетты в одиннадцать вечера, избить ее и прикончить. Предположим, есть третий мужчина. Он убил Лисетту и наверняка участвовал в состоявшейся там вечеринке. Я по-прежнему не исключаю, что это Ландо, хотя в квартире не обнаружено отпечатков его пальцев. Дело, как мне представляется, было так: гости разошлись, третий мужчина задержался в квартире, Лисетта чем-то не угодила ему или не захотела поделиться и он ее убил. Об изнасиловании или ограблении речь не идет, поскольку не случилось ни того, ни другого, и даже есть вероятность, что последним переспал с ней вовсе не ее убийца. Что ценного для него могла иметь Лисетта? Наркотики? Информацию?

— Информация! — подхватил Маноло. Глаза его азартно сверкнули.

— Допустим. Но какая информация? О наркотиках?

— Нет, не думаю, что о наркотиках. Паинькой она, конечно, не была, но вряд ли дошла до того, Что участвовала в делах Ландо. Она отлично понимала, где та граница, которую переступать никак нельзя.

— Но учти, что Каридад Дельгадо живет в трех кварталах от дома Ландо.

— Думаешь, они были знакомы?

— Если честно, не уверен. Но все же что могла знать Лисетта?

— Компромат?

— Тогда это должен быть убойный компромат, тебе не кажется?

Маноло согласно кивнул и глянул в сторону здания школы:

— И как сюда вписывается директор?

— Просто… или с трудом, не знаю. Но сдается мне, что ему известна личность того, третьего.

— Послушай, Конде, на днях показывали фильм Орсона Уэллса, так там была точно такая же ситуация…

— Ушам своим не верю, ты посмотрел фильм? Глядишь, наступит день, и ты мне скажешь, что прочитал книгу.

— Сегодня я могу угостить вас чаем, — объявил директор и приглашающим жестом указал на Диван во всю стену его кабинета.

— Нет, спасибо, — отказался Конде.

— Я тоже не буду, — поддержал его Маноло.

Директор как бы огорченно повел головой и, подкатив свое кресло на колесиках, расположился напротив полицейских с таким видом, будто готовился к долгому разговору. Конде подумал, что опять неудачно выбрал место.

— Ну как, уже разузнали что-нибудь?

Конде закурил и пожалел, что отказался от чая. Единственная чашка кофе, выпитая рано утром, оставила после себя тоскливую память в желудке, который оставался пустым и несчастным еще со вчерашнего вечера, когда Конде доел остатки курицы с рисом, чудом уцелевшие после обеда Тощего Карлоса. Голодный полицейский не может быть хорошим полицейским, подумал Конде, а вслух сказал:

— Расследование продолжается, и должен напомнить, что вы пока по-прежнему относитесь к категории подозреваемых. Несмотря на алиби, вы остаетесь одним из пяти человек, которые находились в доме Лисетты в день убийства и, кроме того, имели серьезные мотивы для совершения этого преступления.

Директор неловко дернулся в кресле, будто у него над ухом неожиданно зазвенел будильник, а потом испуганно посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что в кабинете нет посторонних.

— Но почему, лейтенант? Неужели вам недостаточно того, что сказала моя жена? — Голос его звучал жалобно, в нем слышалось едва сдерживаемое отчаяние, и Конде переменил свое мнение — с местом для беседы он все же не ошибся.

— Не стоит так волноваться, я ведь не сказал, что мы вам не верим. Мы вовсе не хотим разрушить ваш брак и семейный покой или же подорвать ваш авторитет здесь, в школе, после двадцати лет работы, уверяю вас… Двадцати лет или пятнадцати, не помню?

— Тогда чего же вы хотите? — воскликнул тот, пропуская мимо ушей последний вопрос Конде, и поднял вверх кисти руки, словно нашкодивший ученик в ожидании наказания.

— Кто еще, кроме Пупи и вас, вступал в половые отношения с Лисеттой?

— Я не знаю, она ведь…

— Ну вот что, пожалуйста, перестаньте лгать! Дело слишком серьезное, и у меня больше нет ни времени и ни терпения выслушивать неправду от вас или от кого-то еще. Сейчас я напомню вам кое-что. Лисетта спала с Пупи ради его подарков. Вы когда-нибудь заглядывали в ее шкаф? Наверняка да и, значит, видели, что в нем полно модной одежды, верно? А теперь я напомню, ради чего Лисетта спала с вами. Лисетта спала с вами, чтобы вы позволяли ей безнаказанно делать в школе все, что ей заблагорассудится. Надеюсь, вы не станете с этим спорить, так?

Директор раскрыл было рот, но смолчал. Видимо, как сам он заметил в прошлый раз, эти полицейские знают все. Но все ли?

— Посмотрите на эту фотографию. — Конде дал ему снимок Орландо Сан Хуана.

— Нет, я его не знаю. Хотите сказать, что он тоже был любовником Лисетты?

— Конечно, если по правде, то я не раз заводил разговор об этом с Лисеттой. Для меня было непостижимо, как такая девушка, молодая, красивая и к тому же, полагаю, убежденная сторонница нашей революции, да, убежденная, может вести подобный образ жизни, одновременно быть со мной и с любым другим, словно ей это совершенно безразлично… Вообще-то, конечно, у нее в голове была порядочная каша. Ну что я, почти старик, мог дать ей? Естественно: я мог обеспечить полную ее безнаказанность в профессиональном плане, если Пупи дарил ей джинсы какие-нибудь или духи, логично? Да, да, это ужасно и стыдно… Я наблюдал за ней и поражался, больше того, если хотите, завидовал ее дерзости. Откуда у нее было это чувство вседозволенности? Не знаю. А впрочем, знаю: так ее воспитали. Вечная занятость родителей, которые наряжали и баловали ребенка, стараясь возместить таким образом отсутствие должного внимания с их стороны. Она с детства привыкла к одиночеству, привыкла жить сама по себе. И вот получился монстр Франкенштейна. И ведь недаром говорят: век учись, неучем останешься; я работаю в школе двадцать шесть лет — а не пятнадцать или двадцать — и знаю, откуда берутся подобные баловни, ведь именно здесь, в школе, они и начинают расти. Сколько таких я повидал! Они всегда со всем соглашаются, всегда поддакивают, не спорят и на все готовы, а их в ответ хвалят: посмотрите, какой хороший мальчик, какая примерная девочка, но по большому счету всем плевать, делают они что-нибудь или нет и хорошо ли делают. И в итоге формируется личность ловкого приспособленца, который всегда и во всем «за», и, конечно, они не спорят, не возражают, не думают, не создают проблем… А мы же сами твердим: мол, подрастает хорошее поколение, надежное, преданное и все такое. Вот откуда взялась Лисетта, хотя сама она умела думать и понимала, чего хочет. А я, старый хрыч, даже полюбил ее… Но ведь это логично, логично, черт подери, раз эта девочка подарила мне чувство, какое я не испытывал никогда в жизни, вознесла до таких высот, куда мне больше никогда не подняться! Как же не полюбить ее после этого, поймите и вы тоже… Естественно, я все больше узнавал о ней того, что меня пугало, но я говорил себе: ладно, это все преходяще, надо просто жить с этим кусочком счастья, раз тебе обломилось. Да, у нее была связь с одним учеником — говорю с одним, поскольку про других просто не знаю. Нет, кто он, не знаю, но почти уверен, что из ее класса. Естественно, я не осмеливался спросить, да и, если по правде, какое право я имел вмешиваться в ее личную жизнь? Это открытие я сделал где-то с месяц тому назад, когда мне на глаза попался рюкзак у нее дома — такие сейчас в моде у школьников, — знаете, зеленые с пятнами, камуфляжной раскраски. Он стоял рядом с ее кроватью. Спрашиваю: что это, Лисетта? Ничего, говорит, ученик в классе забыл. Врет, конечно, как можно забыть свою сумку в классе, а если и так, зачем ее домой тащить, можно ведь в секретарской оставить, логично? Но я не стал допытываться, не хотел. И не мог. А в день убийства у нее в ванной висела на плечиках мокрая рубашка от школьной формы. Когда я уходил, она была еще там. Но не думаю, что кто-то из мальчишек мог обойтись с ней так по-зверски. Нет, не думаю. Да, они зачастую бывают легкомысленными, ленятся учиться, прибабахнутые, по их же выражению, однако на подобное не способны. И я тоже не совершил никакого преступления, никто не может судить меня за то, что я полюбил, как в молодости, — или, что еще печальнее, как в старости, и даже теперь готов отдать что угодно, если бы это помогло вернуть Лисетту. Вы полицейские, но и мужчины тоже, так неужели не поймете меня?

Из окна Конде окинул взглядом внутренний двор, где до сих пор сохранились как символы отжившего себя порядка нумерованные столбики — разметка для школьной линейки. В свое время на послеобеденных построениях он всегда старался затесаться в самую последнюю шеренгу, подальше от директора и его подпевал, тех, кто принимал самые суровые меры, если замечал у кого хотя бы намек на усики, баки или прическу длинней положенного. С расстояния минувших лет, когда давно остыли былые страсти, Конде все еще с горечью вспоминал те тупые репрессии, которым их подвергали только за то, что они хотели быть юными и жить так, как живут юные. Возможно, Тощий, твердо решивший избавить их от воспоминаний, скажет ему: плюнь, Конде, все давно об этом забыли. И Конде тоже сумел забыть многое, но только не эту бессмысленную травлю, ведь в те годы он больше всего на свете хотел отрастить длинные волосы — чтобы они закрывали уши, чтобы доходили до самого воротника рубашки, чтобы можно было щеголять ими на субботних вечеринках, ничем не уступая тем ребятам, которые бросили школу и могли беспрепятственно отращивать патлы любой длины… После поступления в университет, когда уже никто не отправлял его с уроков в парикмахерскую, повзрослевший Конде сам без всякого сожаления коротко постригся и носит эту прическу и поныне. Однако стоит ему вспомнить те школьные линейки, как его и сейчас пот прошибает.

— Маноло, мне нужен список всех учеников мужского пола в классах, где преподавала Лисетта, за последние два года, включая нынешний, с их оценками по химии. И чтоб без шума, понял? Особое внимание обрати на такое имя — Хосе Луис Феррер. Найди все его оценки, собери о нем все, что под руку попадется. Задание ясно?

— Не могли бы вы повторить все сначала? — попросил сержант, изображая тупицу.

— Иди ты к черту, Маноло, хватит испытывать мое терпение. Ты уже попаясничал сегодня утром перед Сисероном и Фабрисио, так что можешь расслабиться… А я пока заскочу на квартиру Лисетты, может, рубашка еще там, а мы ее просто не заметили. Когда закончишь здесь, заезжай за мной, ладно?

— Без проблем, Конде.

Лейтенант, не попрощавшись, покинул кабинет директора, который проводил его тоскливым, почти умоляющим взглядом, спустился во внутренний двор, уверенно зашагал по одному из длинных боковых переходов, в конце повернул направо, дошел до середины коридора, где выглянул на балкон и, наклонившись над каменной оградой, убедился, что все осталось по-старому. Потом он проделал то, что когда-то вытворял чуть ли не каждый день: перекинул ногу через перила, спрыгнул на расположенный снизу навес, а после спустился, как по лестнице, по перекладинам гимнастической стенки на школьную спортплощадку. Отсюда до улицы и свободы уже рукой подать. И Конде побежал, как будто от его быстроты сейчас зависела победа отважного Гуайтабо в смертельной схватке со злобным турком Анатолио или с наводящим ужас индейцем Супанки. Позади раздался свист.

Какой-то мальчишка тем же путем перелез через каменную балконную ограду, спустился по перекладинам стенки и теперь бежал, стараясь догнать Конде.

— Я увидел вас в окно и отпросился с урока в туалет, — с трудом проговорил Хосе Луис, пыхтя и кашляя, как заядлый курильщик, отчего цыплячья грудь заходила ходуном.

— Пошли вон туда, — предложил Конде, и оба зашагали по направлению к лаврам, которые росли на краю школьной территории. — Как дела? — спросил он, вытаскивая сигареты.

— Нормально, — ответил Хосе Луис, явно нервничая, и раза два на ходу обернулся в сторону школьного здания.

— Может, нам лучше вообще уйти отсюда?

— Да, посидим где-нибудь там, за углом, — ответил мальчишка после короткой заминки.

Это мы с Тощим, невольно подумал Конде, выбирая крыльцо продуктового магазина, на ступеньках которого они с другом, бывало, приходили в себя после урока физкультуры.

— Ну, что случилось?

Докуренная сигарета от щелчка Хосе Луиса описала дугу и упала на улицу. Он потер ладони, будто внезапно продрог:

— Да нет, ничего, лейтенант, просто я все думал, после того как вы меня пропесочили, что человек погиб и все такое… В общем, я прикинул и…

— Что?

— Ничего, лейтенант, просто… — повторил Хосе Луис и запнулся, посмотрев в ту сторону, откуда они пришли. — Просто тут такие дела творятся, о которых вы, наверное, не знаете. Хреновые, в общем, дела, и все тут повязаны круговой порукой — кому охота наживать неприятности. Поэтому вы ни от кого не услышите плохого слова о Лисетте.

— Я не понимаю тебя, Хосе Луис.

Юноша криво усмехнулся:

— Нравится вам напрягать меня, лейтенант. Это любому дураку понятно — недаром же у нее все в отличниках ходили. Она проводила занятия на повторение пройденного материала за два-три дня перед контрольной и в качестве упражнений давала экзаменационные задачки. Теперь понимаете? Ну, может, изменит чуть-чуть, переставит что-то, но по сути один к одному. Поэтому у нее и успеваемость была лучше не придумаешь, и сама она считалась отличным педагогом.

— Но ведь многие должны были знать об этом? Кто-нибудь обращался, скажем, к директору?

— Не знаю, лейтенант. Кажется, девчонка какая-то выступала на собрании молодежной организации, но я ведь не состою в ней… И я не слышал, чтобы где-то еще об этом говорили.

— Что еще ты знаешь про Лисетту?

— Понимаете, она вела себя не так, как другие преподаватели. Если у кого из ее класса день рождения, Лисетта могла прийти, или еще какая тусовка, танцевала с нами, с одним даже… вы понимаете, о чем я.

— Но она же намного старше вас?

— Да, разумеется. Но иногда она кое-что позволяла себе. И потом, она же учительница.

Конде посмотрел на здание школы, виднеющееся сквозь листву деревьев. Многие поколения учеников, получившие образование в этом заведении за пятьдесят лет его существования, лелеяли мечту переспать с какой-нибудь учительницей. Конде не был исключением и грезил учительницей литературы, которую почитал за самую настоящую кортасаровскую Магу.[28] Он посмотрел на Хосе Луиса. Не слишком ли много я от него требую? Но все же задал свой вопрос:

— А кто тот ученик, что спал с ней?

Хосе Луис резко повернул к нему растерянное лицо, будто получил от Конде разряд статического электричества, и опять принялся тереть руки и мелко трясти ногой:

— Вот чего не знаю, того не знаю, лейтенант.

Конде положил руку на его костлявую ногу, чтобы остановить трясучку:

— Ты это знаешь, Хосе Луис, и должен сказать мне.

— Не знаю, лейтенант, — стоял тот на своем, стараясь говорить твердым голосом, — я у нее в любимчиках не ходил.

— Послушай, — начал Конде, доставая из заднего кармана брюк потрепанный блокнот. — Давай сделаем вот как. Во-первых, даю тебе слово, что никто не узнает об этом нашем разговоре. Никто и никогда. Теперь вот что: запиши сюда фамилии всех ее любимчиков. Этим ты нам обоим одолжение сделаешь, иначе потом никогда себе не простишь, что не помог мне, если кто-то из них имел отношение к смерти Лисетты. Помоги мне, — произнес Конде как можно убедительнее, протягивая Хосе Луису блокнот и шариковую ручку.

Хосе Луис растерянно помотал головой, будто недоумевая: кой черт дернул меня смыться с урока?

Если на протяжении шести дней Бог много экспериментировал, создавая из ничего всякую всячину, включая небо и землю, растения и животных, реки и леса и даже человека, неудачника Адама, то его последнее творение, женщина, должно было быть наиболее продуманным и совершенным во всей вселенной — и примером тому Ева, которая быстро доказала, что много мудрее и сообразительнее Адама. Вот почему у женщин всегда и на все есть ответы и они всегда правы, а у меня только уверенность в одном и сомнение в другом: я влюблен, но эту женщину я так и не узнал. И вправду: кто ты, Карина?

Конде выглянул через балконную дверь, и перед ним вновь раскинулась рельефная панорама Сантос-Суареса. Его взгляд устремился к тому месту на горизонте, где находился дом Карины. Все, даже самые благородные помыслы Конде постепенно начинали подчиняться единственной и все больше захватывающей его потребности проникнуть в скрытую от него историю этой женщины, воспользовавшись лазейкой, на которую до сих пор он не посягал. Он убрал в задний карман брюк свой блокнот, потому что здесь, на четвертом этаже, опять ощущалось угнетающее горячее дыхание ветра, который все никак не хотел оставить в покое последние весенние цветы и вечные печали Марио Конде.

Под палящим полуденным солнцем плоские крыши напоминали красные перевалы пустынного высокогорья, где невозможно человеческое существование. Конде поискал глазами окно в доме напротив и этажом ниже, сделавшее его нечаянным свидетелем супружеской драмы. Оно было открыто, как в тот первый день, но сцена изменилась: женщина мирно строчила на швейной машинке, пользуясь светом, проникавшим снаружи, и слушала, что говорит ей мужчина, сидящий в кресле-качалке. Теперь оба разыгрывали скучную сцену семейной жизни, настолько избитую, что она включала даже одну чашку кофе на двоих, из которой они отпивали по очереди. Конец сериала, подумал Конде, закрыл балконную дверь и погасил свет в квартире. Он еще раз попытался вообразить на мгновение то, что случилось здесь шесть дней назад, и понял: это было по-настоящему ужасно. Как будто именно отсюда пошло бесчинствовать по городу жестокое ненастье. Стоя в полумраке над нарисованной мелом фигурой на мозаичном полу, Конде видел спину мужчины, который избивал женщину, а потом, не останавливаясь, вцепился ей в горло и сдавил его. Конде так явственно представил себе это, что ему оставалось только коснуться мужского плеча под белой рубашкой и увидеть обернувшееся лицо — одно из трех лиц, но все три были ему незнакомы, — после чего покончить с этой историей, ставшей уже слишком душераздирающей.

Он стал спускаться по лестнице, чтобы дождаться Маноло на улице, но задержался на третьем этаже и постучал в дверь квартиры, расположенной прямо под той, где прежде жила Лисетта. После второй попытки дверь чуть-чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянуло лицо, показавшееся Конде отдаленно знакомым: это был старик лет примерно восьмидесяти с редкими клочками седых волос, при этом уши у него были совсем как у слона, готового взлететь.

— Добрый день, — поздоровался Конде, доставая из кармана полицейское удостоверение. — Я насчет девушки сверху, — объяснил он сморщенному уху, выставленному стариком в щель, ухо утвердительно шевельнулось в знак того, что его владелец согласен открыть дверь.

— Садитесь, — пригласил хозяин, когда Конде вошел в квартиру, похожую и не похожую на ту, что он покинул минуту назад. Гостиная была обставлена мебелью красного дерева и плетеной мебелью, старинной и прочной, хорошо сочетающейся с застекленным буфетом и столом, занимавшим середину комнаты. Все выглядело совершенно новым, будто искусный столяр совсем недавно выточил и отлакировал каждый предмет.

— Красивая мебель, — похвалил Конде.

— Я ее сделал своими руками почти пятьдесят лет назад. И до сих пор содержу в полном порядке, — сообщил старик, не скрывая гордости. — Секрет в том, чтобы регулярно вытирать пыль с поверхности суконкой, смоченной разбавленным спиртом, и никогда не пользоваться нынешними новшествами, которые продают под видом полировочных средств.

— Хорошо уметь делать такие вещи, правда? Красивые и долговечные.

— Э? — проблеял старик, забыв сориентировать свои локаторы.

— Очень красивые вещи, — повторил Конде, повысив голос на несколько децибелов.

— Куда там, это не самые лучшие из моих изделий. Для семейства миллионеров Гомес Мена — не помните таких? — я изготовил библиотеку и столовую из самого настоящего африканского черного дерева. Вот это было дерево! Очень твердое, но настолько благородное, что поддается обработке. Бог знает, куда запропастилась та мебель, после того как уехали Гомесы.

— Кто-нибудь пользуется ею, не волнуйтесь.

— Да нет, дело не в этом. В моем возрасте уже ничто не волнует, кроме разве того, как бы пописать без проблем, можете себе представить? Не хватало мне еще о мебели беспокоиться.

Конде улыбнулся, увидел на столике пепельницу и решился достать сигарету:

— Вы ведь родом с Канарских островов, правильно?

Старик обнажил в улыбке зубы, сильно поредевшие за долгую жизнь:

— Да, из Ла-Пальмы, Исла-Бонита. Как вы узнали?

— Мой дед был сыном переселенцев с островов, а вы мне очень напоминаете его.

— Тогда получается, что мы с вами почти земляки. А о чем, собственно, вы хотели меня спросить?

— Понимаете, в тот день, когда там наверху все произошло, — неловко начал Конде, чувствуя, что у него язык не поворачивается произносить слово «убийство» так близко от места гибели жертвы, — до этого состоялась вечеринка, праздник, в общем. Пили, веселились. Вы не видели на лестнице кого-нибудь из гостей?

— Нет, только слышал шум наверху.

— А кто-нибудь еще, кроме вас, был в квартире?

— Моя жена. Ее нет сейчас, ходит где-то по всяким делам, но у нее со слухом еще хуже, чем у меня: если выключит аппарат, она, бедная, вообще ничего не слышит… Вот и в тот вечер выключила… А наши дети тут не живут. Они живут в Мадриде, двадцать лет уже…

— Но вам ведь доводилось видеть кого-то из тех, кто приходил к вашей соседке?

— Да, доводилось. Да к ней тут толпами ходили, если хотите знать. Особенно мальчишек много было. А вот женщин гораздо меньше.

— А мальчишки в школьной форме?

Старик улыбнулся, и Конде невольно улыбнулся в ответ — очень уж напомнила ему эта лукавая улыбка ту, что играла на губах у дедушки Руфино, когда он беседовал с женщинами, которые, как ему сообщили, были в разводе. Из-за этой улыбки у Конде на многие годы сложилась уверенность, что все разведенки — шлюхи.

— Да, и таких видел.

— А вы смогли бы узнать хоть одного, если понадобится?

Старик подумал и отрицательно покачал головой:

— Нет, наверное. В двадцатилетием возрасте все люди кажутся на одно лицо. В восемьдесят происходит то же самое. Но я скажу вам, земляк, то, что до этого никому не говорил, так как вы мне пришлись по душе. — Он замолчал, тяжело сглотнув, потом поднял перед собой руку с узловатыми пальцами, распухшими в суставах. — Нехорошая она была девушка, говорю вам. А я-то всякого повидал на своем веку, включая две войны. И неудивительно, что с ней такая беда приключилась. Как-то раз, во время одной из этих гулянок, они скакали так, будто с ума посходили; я думал, потолок нам со старухой на голову обрушится. Я не сую носа в чужую жизнь, спросите любого из соседей, если желаете, — спросите, спросите!.. Но и в свою жизнь лезть никому не позволяю. В тот день мне поневоле пришлось подняться и сказать, чтобы не топали так сильно. И знаете, что она мне ответила? Она сказала, что мне должно быть стыдно жаловаться, что мне вообще пора катиться отсюда к моим детям-контрреволюционерам, и что я отец гусанос,[29] и еще много всего обидного мне сказала, а она, мол, вольна делать у себя дома все, что захочет. Пьяная была, конечно, да и женский ум короток, а была бы мужчиной, я бы ее убил своими руками… Ну вот, сам себе на статью наболтал, да? А мне все равно, где мучиться, когда по малой нужде сходить не могу без страданий, — в тюрьме или в Центральном парке. Никудышная была девка, земляк, такая кого угодно способна из себя вывести. И еще скажу… Посмотрите на меня, старого пердуна, мне уж и говорить трудно и даже есть больно — в общем, даром копчу белый свет. Но я рад, что с ней такое случилось, говорю это без малейших угрызений совести, и пусть Бог меня за это накажет. Я рад, что уже несколько дней с нами рядом нет этой полоумной. А вы?

— Конде, Конде, Конде, — с детским ликованием запрыгал на месте Маноло при виде выходящего из дома лейтенанта. — Теперь он вот у нас где! — добавил он, показывая крепко сжатый кулак.

— Ну, что стряслось? — спросил Конде ровным голосом, стараясь не показывать своей радости.

На самом деле разговор со стариком подействовал на него угнетающе: как ужасно жить в постоянном страхе, думая о том, как тебе удастся справить нужду. Но ему понравилась клокочущая смесь ненависти и любви, которая все еще жила в этом человеке, хотя он и стоял одной ногой в могиле.

— Послушай, Конде, если то, что я обнаружил в списках учеников Пре, подтвердится, считай, дело в шляпе.

— Да о чем речь-то?

— Слушай! Я переписал поименно всех учеников Лисетты начиная с этого года, а после переключился на тех, что были у нее в прошлом году, — они сейчас учатся уже в выпускном классе. Там мне попался Хосе Луис, по химии у него девяносто семь баллов, а по всем остальным не меньше девяноста двух. Похоже, неплохо учится парень, а? И честно говоря, мне уже поднадоело выписывать фамилии и оценки, и смысла в таком занятии я не видел, пока не дошел до самой последней фамилии в последнем списке за прошлый год. Списки ведь составляются в алфавитном порядке, само собой…

Конде провел рукой по лицу. Придушить его или башку оторвать?

— Давай короче.

— Черт, не злись, Конде, удовольствие надо растягивать. Вот точно так же и со мной было: отмечаю фамилии, отмечаю, а когда в списке остался один-единственный ученик — бац! — и передо мной тот, кто может решить всю эту головоломку.

— Ласаро Сан Хуан Вальдес.

На лице сержанта отразились крайнее удивление и досада, будто его укусила собака; он поднял в воздух обе руки, в которых держал стопку бумаг, и с размаху швырнул ее на землю.

— Черт тебя подери, Конде, ты-то откуда знаешь?

— Птичка на ухо напела, когда я выходил из школы, — улыбнулся Конде и показал вырванный из блокнота листок, на котором значились три имени: Ласаро Сан Хуан Вальдес, Луис Густаво Родригес и Юри Сампер Олива. — Да, Сан Хуан! И Ландо Русский — тоже Сан Хуан. А сколько Сан Хуанов наберется в Гаване, а, Маноло?

— Черт побери, Конде. Ну да, так оно и должно быть, — прокряхтел Маноло, который согнулся пополам и торопливо собирал с земли списки, которые уже начал разносить ветер.

— Ладно, пошевеливайся, едем в управление. И дави на газ, если хочешь, сегодня я разрешаю, — сказал Конде, однако уже после пятого перекрестка взял назад свое разрешение.

— Послушай, Конде, я есть хочу!

— А я, по-твоему, деревянный?

— Ну можно я попозже в кабинет поднимусь? — взмолился Маноло при входе в управление.

— Ладно, иди поешь да скажи, чтоб и мне оставили хоть бутерброд какой-нибудь. Я поехал наверх.

Сержант Мануэль Паласиос свернул в коридор, который вел в столовую, а его начальник тем временем уже давил на кнопку вызова лифта. И хотя светящиеся цифры показывали, что кабинка спускается, Конде продолжал давить, пока дверцы не разъехались в стороны. В лифте он нажал на кнопку четвертого этажа. Уже в коридоре вспомнил, что в уборной не был с тех пор, как встал с постели почти шесть часов назад. Он зашел в уборную и с тревогой наблюдал, как в унитаз устремилась темная, вонючая струя, взбивая розоватую пену. Похоже, почки ни к черту, подумал Конде, торопливо стряхивая каплю. Может, из-за этого и вес теряю, и вспомнил старика столяра с его заботами по поводу мочеиспускания.

Он вышел в коридор и толкнул дверь отдела по борьбе с наркотиками. В большом помещении для оперативников никого не было, и у Конде мелькнула тревожная мысль, что капитан Сисерон, возможно, тоже отсутствует, но все же постучал в матовое стекло двери его кабинета.

— Войдите, — услышал он и повернул дверную ручку.

В одном из больших кресел, ближайшем к письменному столу, сидел лейтенант Фабрисио. При виде его первым желанием Конде было повернуться и уйти, однако он сдержал порыв — для отступления не имелось причин — и решил вести себя вежливо, как воспитанный человек. Только так, сказал он себе.

— Добрый вечер.

— В чем дело? — спросил Фабрисио.

— А где капитан?

— Не знаю, — ответил тот, откладывая на стол документы, которые читал, — думаю, обедает.

— Так не знаешь или думаешь? — переспросил Конде, безуспешно прилагая усилия, чтобы в голосе не прозвучала издевка или грубость.

— На что он тебе? — ответил Фабрисио вопросом на вопрос, растягивая слова.

— Просто скажи, где капитан, это срочно. Пожалуйста.

На лице Фабрисио появилась улыбка:

— А все-таки для чего он тебе понадобился? Если дело касается Ландо, то, к твоему сведению, им теперь занимаюсь я.

— А, поздравляю.

— Послушай, Конде, как тебе известно, мне не нравятся ни твоя ирония, ни твое самомнение, — произнес Фабрисио, вставая с кресла.

Конде мысленно напомнил себе, что надо сосчитать до десяти, но даже не начал. Свидетелей нет, так что сейчас самый подходящий случай помочь Фабрисио раз и навсегда решить проблему с его отношением к чужой иронии или самомнению. И пусть меня вышвырнут из управления, из полиции, из провинции и даже из страны!

— Слушай, — с нескрываемым вызовом произнес он, — я все никак не могу понять, какого хрена ты ко мне цепляешься? Может, я тебе нравлюсь? Или ты по другой причине возбухаешь?

Фабрисио сделал ответный выпад:

— Послушай, Конде, как бы тебе яйца не прищемили. Ты чего себе вообразил? Что и это твой отдел?

— Да, Фабрисио, это не мой отдел, но и не твой тоже, и вообще, катись ты к долбаной матери! — Конде шагнул вперед, и в то же мгновение дверь кабинета распахнулась. Конде обернулся и увидел остановившегося на пороге капитана Сисерона.

— Что тут происходит? — строгим голосом спросил он.

Конде чувствовал, как дрожат все мышцы его тела, и боялся расплакаться от ярости. Голову пронзила резкая боль, она возникла в затылке и быстро подобралась ко лбу. Он обратил на Фабрисио полный ненависти взгляд, не обещающий тому ничего хорошего.

— Мне надо поговорить с тобой, Сисерон, — произнес наконец Конде и взял капитана за плечо, предлагая выйти из кабинета.

— Что тут у вас произошло, Конде?

— Пошли в коридор, — попросил лейтенант. — Я не знаю, чего добивается этот сукин сын, но мое терпение кончилось. Когда-нибудь я этого педика пришибу, клянусь.

— Послушай, успокойся. Чего ты несешь? Совсем рехнулся?

Головная боль становилась невыносимой, но Конде через силу улыбнулся:

— Да все в порядке, Сисерон. Погоди-ка… — Он нащупал в кармане рубашки таблетку дуралгина, подошел к питьевому аппарату и проглотил ее, запив водой. Из другого кармана извлек баночку с китайским бальзамом и натер им себе лоб.

— Тебе плохо?

— Голова побаливает. Все, уже проходит. Послушай, у тебя есть новости по поводу Ландо Русского?

В коридоре Сисерон присел на подоконник и достал сигареты. Предложил одну Конде и, увидев, как у того трясутся руки, неодобрительно покачал головой:

— Ландо Русский уже запел. Мы устроили ему очную ставку с двумя арестованными из Луйяно, и те опознали его как человека, который продал им марихуану в Эль-Ведадо. Ландо Русский признал этот эпизод и назвал фамилии еще двух покупателей. Однако утверждает, что сам купил марихуану у какого-то сельского жителя из Эскамбрая. Думаю, врет, но мы в любом случае проверяем.

— Послушай, в деле убитой учительницы всплыло одно имя… Этот человек может оказаться родственником Ландо — Ласаро Сан Хуан, учащийся Пре.

Сисерон задумчиво посмотрел на свою сигарету:

— И ты хочешь поговорить с Ландо?

— Разумеется! — подтвердил Конде и снова принялся втирать в лоб китайский бальзам. Резкое тепло от темной мази проникло в кожу, и головная боль начинала отступать.

— Ну так нечего откладывать на потом. Пошли!

Сисерон открыл дверь маленькой комнаты для допросов и вызвал конвойных.

— Уведите арестованного, — приказал он и сел рядом с Конде лицом к двери, чтобы видеть, как выходит из кабинета Ландо Русский.

Лицо у того заметно побледнело, красноватый цвет, свидетельство разгульной жизни, улетучился, и его сменил серый оттенок страха. Он чувствовал, что петля сжимается, и неожиданные вопросы о его родстве с Ласаро Сан Хуаном помогли выбить опору у него из-под ног.

— Он созрел, Сисерон, — подытожил Конде и закурил сигарету, отложенную до конца допроса.

— Пусть посидит, подумает немного. Сейчас пойду его дальше раскручивать. А ты что будешь делать?

— Хочу сначала переговорить с Дедом. То, что Ласаро — племянник Ландо Русского, может произвести в Пре эффект разорвавшейся бомбы. Поэтому хочу еще раз напрямую услышать от майора, что он дает мне карт-бланш, чтобы я шел до конца — куда след приведет. На Ла-Вибору может пролиться дождь из дерьма. Не хочешь пойти вместе со мной к Деду?

— Пошли, хочу посмотреть, что из этого выйдет. Послушай, Конде, Ландо уж слишком упорно выгораживает кого-то. Видать, это кто-то с большими связями.

— Ты тоже думаешь, что существует мафия?

— А кто еще так думает?

— Один мой приятель…

Сисерон помедлил мгновение и сказал:

— Если мафией считать организованную группу людей, занятую преступным бизнесом, то да, думаю, существует.

— Креольская мафия и семейное производство марихуаны? Не болтай ерунды, Сисерон! И как ты их себе представляешь? Мулаты в белых гетрах, трескающие неаполитанские спагетти тут, на Кубе, в восемьдесят девятом году, когда у нас в дефиците даже томатный соус?

— Да, я болтаю ерунду, потому что на самом деле на кону большие деньги, а травку ту не выращивали в Эскамбрае, и ее не прибило течением к отмели. Ее доставили напрямую в руки тех, кто способен организовать сбыт. Так что мы имеем дело с реальным, хорошо организованным преступным сообществом, готов держать пари на что угодно.

Конде спешил и потому злился на нескончаемый лабиринт переходов и лестниц. Стоило открыть одну дверь, как сразу за ней оказывалась другая. Наконец осталось толкнуть последнюю, в приемную начальника, где за столом сидела Маручи и разговаривала по телефону.

— Красотка, мне срочно надо к вождю племени, — выпалил Конде с порога, подошел к столу и оперся на него сжатыми кулаками.

— Уехал с час тому назад, Марио.

Конде выдохнул и глянул на Сисерона. Потом пожевал верхнюю губу и спросил:

— А куда уехал этот человек, Маручи?

Девушка посмотрела на него круглыми глазами и перевела взгляд на Сисерона. Терпение Конде не выдержало испытания такой длительной паузой.

— Послушай, крошка… — повысил он голос, но девушка перебила его:

— Так ты, значит, ничего не знаешь?

Услышав этот вопрос, Конде выпрямился. Тревожные звоночки зазвенели наперебой:

— Что случилось?

— Там уже вывешено внизу, на доске объявлений… Умер капитан Хоррин. В одиннадцать утра. У него случился обширный инфаркт. Майор Ранхель сейчас в больнице.

Я играл во дворе. Не знаю, почему в тот день не пошел с дедушкой Руфино, и не гонял мячик за домом вместе с другими лоботрясами, и не устроил себе сиесту, как велела мне мама — смотри, какой ты худой, сокрушалась она, наверное, у тебя глисты. Я находился именно во дворе — как раз выковыривал из земли червяков, похожих на глистов, и бросал голым петухам, а те заглатывали их целиком сантиметр за сантиметром, когда старуха Америда прибежала домой, а дверь ее дома находилась в точности напротив нашего двора, вопя во все горло: «Убили Кеннеди, убили этого сукина сына!» В тот день я осознал, что существует смерть и, самое главное, невыносимая тайна смерти. И приходской священник не стал особенно спорить, когда я перестал ходить в церковь, отдав предпочтение футболу, — думаю, потому что я усомнился в его мистических толкованиях границ смерти: моей веры не хватало на то, чтобы принять существование вечного мира, поделенного на небеса для праведников, чистилище для тех, кто ни то ни се, преисподнюю для злодеев и лимб для невинных младенцев. Я не мог принять эту чисто умозрительную теорию, которую никто никогда не проверял на практике, хотя с моей стороны были честные попытки представить себе человеческую душу в виде прозрачного мешочка, наполненного легким газом красноватого цвета и подвешенного к ребрам рядом с сердцем, который в момент расставания с жизнью взмывает вверх наподобие выскользнувшего из рук воздушного шарика. Единственное, в чем я тогда убедился, — это в неотвратимости смерти, в ее повсеместном присутствии в реальности пустоты, которую она оставляет после себя, — было и нет ничего, и сама смерть есть ничто. Многие народы по всему миру испокон веков так или иначе тешат себя надеждами на воображаемую альтернативу пустоте после смерти, поскольку с момента сознательного восприятия людьми реальности своего существования одна только мысль о пребывании человека на земле, как о мимолетном состоянии между двумя «ничто», стала для них источником великой печали. Вот почему я не могу привыкнуть к смерти, она всегда застает меня врасплох и ввергает в уныние. Ведь это очередное напоминание о том, что и моя смерть приближается, так же как смерть моих близких, а значит, все, чем я грезил и жил, что любил или ненавидел, тоже обратится в ничто. Кем был, чем занимался, о чем думал дед моего прапрадеда, тот самый, от которого не осталось ни фамилии, ни следа? Кем станет, чем займется, о чем задумается мой предполагаемый праправнук конца двадцать первого столетия? Если, конечно, сподоблюсь зачать того, кто будет его прадедом. Страшно не знать своего прошлого, но иметь возможность влиять на будущее: этот праправнук будет жить, только когда я продолжу цепочку, как и мне выпало жить, потому что тот неведомый дед моего прапрадеда продолжил цепочку, протянувшуюся к нему от первой человекообразной обезьяны, ступившей ногами на землю. Мы с Гамлетом созерцаем один и тот же череп — не важно, звать ли его Йорик и был ли он шутом, или это Хоррин, капитан полиции, или Лисетта Нуньес, искательница приключений конца двадцатого века. Не важно.

— Ну, что будем делать, Конде? Угости хоть сигареткой, что ли.

Конде протянул Маноло пачку сигарет, наблюдая за толпой школьников, собравшихся в парке после уроков. Белые рубашки образовали бурлящее облако, опустившееся на землю, да так и застрявшее между скамейками и деревьями. Вот и те — точно такие же ребята, вспомнил Конде, они так же близки к торжеству смерти и одновременно далеки от него.

— Подождем, когда Дед выйдет оттуда, тогда и поговорим.

Из ритуального зала выплывал хорошо знакомый дух благовоний, от которого Конде с души воротило. Он зашел туда лишь на несколько минут, чтобы издали взглянуть на Хоррина, лежавшего в сером гробу среди цветов. Маноло подошел поближе и видел лицо покойного, но Конде так и остался на почтительном расстоянии — хватит с него гнетущего воспоминания о бледном и сонном Хоррине на больничной койке, чтобы добавить в копилку памяти еще и образ мертвого Хоррина. Слишком много трупов всего за несколько дней. К черту, мысленно произнес Конде, отказывая себе в праве выразить соболезнования родственникам умершего, и устремился к выходу, где, присев на ступеньку лестницы, выходящей в парк и на улицу, дышал свежим воздухом и созерцал картинку жизни. Ему хотелось убраться отсюда куда-нибудь подальше, чтобы не слышать и не вспоминать этот абсурдный и мелодраматический обряд, но он решил во что бы то ни стало дождаться майора.

— И когда только перестанет дуть этот долбаный ветер? Он мне уже всю душу вымотал, — пожаловался Конде, и в ту же минуту к обоим полицейским приблизился старик, спустившийся по ступенькам лестницы. В руке он держал чашку с кофе. Его нижняя челюсть мелко и непрерывно двигалась, словно старик никак не мог дожевать и проглотить что-то маленькое. Щеки раздувались и опадали в размеренном ритме, то выталкивая брызги слюны, то втягивая воздух, необходимый для поддержания организма в рабочем состоянии. На нем был серый пиджак, служивший ему много-много лет, и черные брюки с пятнами мочи в области гульфика.

— Не найдется сигаретки? — как бы между прочим произнес старик и уже протянул было руку.

Конде всегда предпочитал налить стакан рома пьянице, а не раздавать свои сигареты непонятно кому. Однако, подумав мгновение, он решил, что ему нравится достоинство, с каким старик произнес свою просьбу. Ногти на протянутой руке были чистые и розовые.

— Получите, дедушка.

— Спасибо, сынок. Венков-то сегодня сколько, а?

— Да, много, — согласился Конде, глядя, как старик закуривает. — А вы сюда каждый день приходите?

Тот поднял перед собой чашку с кофе.

— Разживаюсь кофе и этим перебиваюсь до самого вечера. А кто помер-то? Не иначе какой-то большой человек, не часто приносят столько цветов, — заметил он и добавил, понизив голос до уровня доверительного шепота: — Проблема в том, что у нас плохо поставлено снабжение цветами, поэтому и венки в дефиците. Я не раз видел, как провожают в последний путь вообще без венков — и все потому, что не успели выполнить заказ. Но мне до этого дела нет, куда там! Если помру, так пусть хоть коровьи лепешки вместо цветов кладут, мне без разницы. А этот, покойник-то, крупный начальник был, видать?

— Да нет, не очень, — честно признал Конде.

— Что ж, мне до этого нет дела, отжил свое бедолага — и ладно. Спасибо за сигарету, — опять будто мимоходом сказал старик и продолжил спускаться вниз по лестнице.

— Совсем у старика крыша поехала, — заметил вслед ему Маноло.

— Да нет, не совсем, — опять честно признал Конде и тут обратил внимание, что возле парка остановилась машина полицейского управления.

Он сразу вспомнил про свою головную боль, так и не побежденную до конца даже чудодейственным сочетанием двух таблеток дуралгина и нескольких слоев китайского бальзама. Из машины вышли четверо мужчин, двое из них были в форме. Через правую заднюю дверь появился Фабрисио в гражданской одежде, и Конде обрадовался этому, так как в ту же минуту подумал, что есть споры, которые мужчины испокон веков решали одним и тем же способом, вот и эта история должна обрести свое логическое завершение. Самое время выяснить отношения, подумал он.

— Погоди здесь, — бросил он напарнику и спустился по лестнице на улицу.

— Куда? — начал было Маноло, но запнулся, поняв, что задумал лейтенант. Отбросив недокуренную сигарету, он кинулся назад, в ритуальный зал.

Конде перешел через улочку, отделявшую его от парка, приблизился к группе мужчин, приехавших на автомобиле, и сказал, показывая пальцем на Фабрисио:

— Мы не закончили наш разговор днем. — И жестом предложил ему отойти в сторонку.

Фабрисио отделился от сослуживцев и последовал за Конде туда, где дорожка сворачивала к парку.

— Слушай, Фабрисио, что ты ко мне вечно цепляешься? Чего тебе надо? — спросил Конде, который только сейчас вспомнил, что в последний раз дрался много лет назад во время выезда школы на сельскохозяйственные работы, защищая от воров свои съестные припасы, и тогда ему здорово помог Ржавый Кандито. Конде до сих пор чувствовал себя в неоплатном долгу перед другом за то, что тем троим не удалось избить его в кровь.

— А ты, Конде, ты вообще за кого себя держишь, а? Считаешь себя лучше других, что ли?

— Да ни хрена я не считаю! А вот тебе чего надо? — повторил Конде и, не раздумывая больше, выбросил вперед руку, целясь кулаком в лицо Фабрисио. Ему хотелось бить его, изуродовать, стереть с лица земли, чтобы никогда уже не видеть и не слышать. Фабрисио попытался уклониться, и удар пришелся сбоку в шею, отчего он отступил шага на два, и следующий прямой левой попал ему в плечо. Фабрисио дал сдачи и угодил прямо в лицо обидчику. Конде ощутил давно забытое чувство, как будто у него внутри вспыхнуло жаркое пламя и опалило щеки — удары по лицу всегда пробуждали в нем дикого зверя; его руки превратились в две лопасти, посылавшие удар за ударом в центр краснеющего перед ним неясного пятна, пока посторонняя сила не оторвала его от земли, лишив опоры, — это майор Ранхель сумел схватил Конде сзади под мышки. Только теперь он заметил собравшихся вокруг школьников, которые криками подбадривали дерущихся:

— Дай ему в челюсть!

— Ни хрена себе оплеуха!

— Я за того, что в полосатой рубашке!

— Бей его! Бей!

И хриплый голос говорил ему на ухо с незнакомой интонацией:

— Я тебя прикончу! — Но тут же сменился почти что на шепот и добавил успокоительно: — Ну хватит уже, хватит…

— Слушай меня внимательно, Марио Конде, я сейчас не собираюсь обсуждать с тобой случившееся и от тебя не желаю слушать никаких объяснений. Глаза б мои на тебя не глядели, черт тебя побери! Знаю, что ты любил Хоррина, что ты психуешь, что ведешь трудное расследование, знаю даже, что Фабрисио сволочь хорошая, но того, что ты натворил, сам Господь Бог не простит; я, во всяком случае, не прощу, хоть ты для меня все равно что сын родной. Я те-бя не про-щу, понял? Дай спички, я свои, кажется, обронил, когда вас разнимал, двух идиотов. Вот, последняя сигара осталась, а завтра с утра еще похороны. Бедняга Хоррин, будь оно все проклято! Молчи, говорю тебе, дай прикурить спокойно. Забирай вот свои спички. Я же доступно объяснил, почему ты должен вести себя ниже травы и тише воды. Я предупреждал тебя, чтобы не было никаких фокусов. А в результате драка с сотрудником управления при всем честном народе и на глазах всего личного состава, собравшегося проститься с умершим товарищем! Как прикажешь это понимать? Идиотизм? Или полное отсутствие дисциплины? Скорей всего, и то и другое. Ладно, потом буду с тобой разговаривать на эту тему, но можешь уже сейчас готовить задницу. Я тебя предупредил. И хватит мазать свой безмозглый лоб, не разжалобишь… Какого хрена, ведь тебе, считай, четыре десятка скоро стукнет, а ведешь себя как пацан неразумный!.. Молчи, Конде, после поговорим об этом. Сейчас от тебя требуется качественное исполнение своих обязанностей. А ты умеешь работать хорошо. Отдохни сегодня и завтра утром, а после похорон пойдешь за этим школьником к нему домой. К тому времени у нас на руках уже будут показания крестьянина из Эскамбрая, о котором упомянул Орландо Сан Хуан. Парень завтра учится во вторую смену, так? Ну вот, приведешь его сюда, а ребята Сисерона пусть сделают обыск по месту жительства, может, отыщется травка — не исключено, там ее и держал Русский. Только не забывай, что это ученик Пре, поэтому берите его тихо-мирно, но сразу на короткий поводок, а после выжмите из него все, включая имя бабки-повитухи, которая приняла роды у его матери. Прежде всего необходимо установить наконец, имеет ли Ландо какое-то отношение к учительнице или наркотик к ней в дом принес ее ученик и насколько широко распространилась марихуана в Пре. Клянусь матерью, у меня ото всей этой истории, связанной с Пре, волосы дыбом встают… Я согласен с тобой, что раскрытие дела о марихуане приведет к раскрытию дела об убийстве. Вряд ли могло случиться так, что убийца и владелец марихуаны — не одно и то же лицо, особенно если учесть, что там не было ни изнасилования, ни кражи. Не верю я в такие случайности. Что, болит? Так тебе и надо. Жалко, что Фабрисио не дал тебе сдачи, как ты того заслуживаешь. Я бы и сам тебе добавил, прямо руки чешутся. Иди, давай работай быстро, потому что ты на верном пути, не будь я Антонио Ранхель. Вот помяни мое слово.

Депрессия тяжелым бременем давит ему на плечи и продолжает тянуть вниз, когда он падает на кровать и закрывает глаза в надежде почувствовать, как уходит головная боль. Депрессия — это ноющая боль в запястьях и коленях, в шее и лодыжках, словно натруженных какой-то нескончаемой работой. У него нет сил противиться депрессии, нет сил выкрикнуть грязное ругательство, послать весь мир далеко и надолго — нет сил забыть. Он хорошо знает, что нельзя одолеть депрессию, не лишив ее главного союзника — одиночества.

Покидая полицейское управление, Конде уже в полной мере ощущал это подавленное состояние. Он понимал, что нарушил кодекс чести офицера полиции, однако действовал по велению другого кодекса чести, до сих пор им неукоснительно соблюдаемого. По пути он зашел в бар — место, где обычно вылечиваются депрессии, но скоро понял, что пьянство в одиночку делу не поможет. Он чувствовал себя чужим среди остальных посетителей с их радостями и печалями, которые все глубже разделялись с собеседниками по мере потребления алкоголя. Ром — это рвотное для очистки души от сомнений и надежд, а не просто зелье, притупляющее память. Поэтому Конде заплатил, оставил недопитым стакан и пошел домой.

Продолжая искать спасения, он впервые набирает номер телефона, названного Кариной восемь дней тому назад после замены колеса у польского «фиата». Память подсказывает цифры, и в трубке отдаленно и глухо звучит сигнал вызова.

— Слушаю, — отвечает женский голос. Мать Карины?

— Пожалуйста, позовите Карину.

— Карины здесь нет сегодня. А вы кто?

Кто? — спрашивает себя Конде.

— Знакомый, — произносит он вслух. — А когда она будет?

— Э-э, нет, не могу вам сказать…

Конде молчит, думая, что дальше.

— Вы не могли бы записать номер телефона?

— Да, одну минуту… — Очевидно, ищет, чем и на чем. — Так, диктуйте.

— Сорок девяносто два тринадцать.

— Сорок девяносто два тринадцать, — повторяет голос.

— Правильно. Передайте ей, что Марио будет ждать ее звонка по этому телефону после восьми.

— Хорошо.

— Большое спасибо. — И кладет трубку.

Конде делает над собой усилие и поднимается на ноги. По дороге в ванную снимает на ходу одежду, оставляя ее где придется. Становится в душевую кабинку и, прежде чем подвергнуть себя пытке холодной водой, выглядывает в маленькое окошко. Снаружи вечереет. Ветер продолжает гнать волны пыли, мусора и грусти. Внутри образовался стоячий омут ненависти и печали. Когда-нибудь это прекратится?

Проходя мимо дома Карины, Конде убедился, что оранжевый польский «фиат» отсутствует. До восьми оставалось где-то около четверти часа, и ему стало ясно, что какое-то время придется поволноваться. Пренебрегая шпионской конспирацией, он заглянул с тротуара в ближайшее окно, но увидел лишь все те же папоротники и маланги, только теперь позолоченные светом лампы накаливания.

Дверь дома Тощего, как обычно, стояла нараспашку, Конде вошел и громко спросил с порога:

— В котором часу здесь накрывают на стол? — потом прошел прямиком на кухню, где Тощий и Хосефина встретили его в позах актеров театра-буфф, схватившись руками за голову и широко раскрыв глаза, как бы говоря: не может быть!

— Нет, не может быть, — произнес вслух Тощий голосом персонажа, которого изображал, и наконец улыбнулся: — Ты что, ясновидящий?

Конде приблизился к Хосефине, поцеловал ее в лоб и переспросил, всем своим видом подчеркивая, что ничего не подозревает:

— Почему ясновидящий?

— Милый, может, у тебя с обонянием плохо? — спросила Хосефина, и тогда Конде осторожно, будто через край бездны, заглянул в чугунок, стоящий на плите.

— Нет, не может быть, — тамаль! — воскликнул он и вдруг понял, что у него больше не болит голова и депрессию вполне можно лечить.

— Да, сынок, но это не обычный тамаль, а из кукурузной крупы, которая куда лучше муки. Я ее промыла от шелухи и добавила тыкву для сочности, а еще там есть свинина, курица и говяжьи ребра.

— Черт подери! А теперь посмотрите, что я принес! — И жестом фокусника извлек из пакета бутылку рома. — «Каней» трехлетней выдержки, прозрачный, как слеза!

— Ну раз так, думаю, можем посадить тебя за стол, — снизошел Тощий, кивая головой во все стороны, будто заручаясь согласием многочисленных гостей. — А это кто тебе засветил так?

Конде посмотрел на Хосефину и обнял ее за плечи:

— Ты не полицейский, а значит, не задавай лишних вопросов, верно, Хосе?

Женщина улыбнулась, взяла его рукой за подбородок и повернула к себе лицом:

— Кто это тебя так, Кондесито?

Конде поставил бутылку на стол:

— Никто, просто наступил на грабли. Сам виноват… — И с помощью короткой пантомимы попытался показать происхождение раны на скуле, рассеченной перстнем Фабрисио.

— Врешь же, сукин сын!

— Ну хватит, отстань, Тощий… Ром будем пить или нет? — спросил и посмотрел на часы. Уже почти восемь. Наверное, сейчас позвонит.

Завершающий повтор музыкальной заставки известил об окончании очередной грустной серии ежевечерней бразильской теленовеллы, но Конде все же сверился с часами — половина десятого — и устало уронил голову на подушку. Тем не менее он протянул руку с пустым стаканом, услышав, как Тощий наливает себе.

— Больше нет, — объявил тот суровым голосом, каким дикторы сообщают о печальных событиях. — А у тебя, видать, и вправду паршивый выдался день.

— А будет еще паршивее. Во-первых, предстоит разборка с Дедом, а во-вторых, встреча с тем парнем. А эта красотка все не звонит. Ну где ее черти носят, а?

— Кончай, ты уже достал меня своим нытьем, объявится, куда она денется…

— Это уже слишком, Тощий, слишком. Я сегодня это понял, когда Дед предложил мне подождать до завтра с допросом мальчишки, и я согласился! А надо было сегодня же найти его! Но мне хотелось увидеться с Кариной… Полная катастрофа!

Конде приподнялся, чтобы сцедить себе в рот последнюю каплю рома, оставшуюся на дне стакана. Как обычно, он горько сожалел, что не купил вторую бутылку — выпитых 750 граммов не хватило для восстановления нормального содержания алкоголя в двух проспиртованных организмах. Конде даже подумал, что вместо рома влил в себя полбутылки растерянности и отчаяния, а желание выпить как было, так и осталось, если не усилилось. Сколько еще ему надо заглотить, чтобы достичь верхнего края запруды и, перевалившись через нее, впасть в желанное бессознательное забытье, требующее этих бесконечных возлияний?

— Я хочу напиться, Тощий, — сказал Конде и уронил стакан на матрас. — То есть напиться как скотина, чтобы упасть на четыре конечности, напустить в штаны и больше не думать ни о чем и никогда в жизни. Никогда…

— Да, похоже, ты вполне дозрел, — согласился Тощий и допил свой ром. — А ром был хорош, правда? Один из немногих достойных напитков, оставшихся в мире. А ты знаешь, что это самый настоящий «Бакарди»?

— Представь себе, знаю: и что он лучший в мире, и что это единственный настоящий «Бакарди» из всех, что производятся, и прочее, и прочее… Только мне сейчас на все это наплевать. Я просто хочу рома. Или все равно чего, пусть будет алколайт, сухое вино, спиртовый раствор борной кислоты, настойка портулака, самогонка — что угодно, лишь бы в голову ударяло.

— Понятно. У тебя крыша едет. И лишь оттого, что женщина не пришла с работы. Вот что любовь делает с нормальным человеком. А ведь я тебя предупреждал, черт подери. Скажи, а если она тебя бросит…

— Заткнись, я и думать об этом не хочу… Просто сегодня я действительно не могу без нее. Слушай, одолжи мне денег на литровку для полного счастья. Хоть из-под земли достану, — пообещал Конде, вставая с кровати. Он взял пакет, с которым пришел, и положил в него пустую бутылку.

В общей комнате Хосефина смотрела по телевизору викторину «Напиши и прочитай». Участникам предстояло угадать историческую личность двадцатого века, латиноамериканца и, судя по дополнительным признакам, кубинца. Еще и артиста, как только что выяснилось.

— Наверняка это Пельо эль Афрокан,[30] — предположил Конде и подошел к Хосефине. — Удалось узнать что-нибудь, Хосе?

Женщина отрицательно покачала головой, не отрывая глаз от телевизора:

— Ох, милый, два дня уже не выхожу из дома. Ты только посмотри, кем оказалась эта историческая личность, — сказала она, указывая подбородком на экран. — Клоун Чорисо. По-моему, это просто неуважение ко всезнающим профессорам.

Перед уходом Конде опять поцеловал ее в лоб и обещал скоро вернуться — не с пустыми руками.

Он остановился на перекрестке и задумался. Слева два бара манили его огнями, справа находился дом Карины. Там же возле тротуара стоял грузовик, и Конде пригрезилось, что за ним может прятаться маленький польский «фиат». Он повернул направо, миновал дом Карины, по-прежнему запертый, и не увидел за грузовиком никакой другой машины. Возвращаясь к перекрестку, задержался напротив ее дома. Ему хотелось пройти через калитку, постучать, сказать: я полицейский, куда она делась, черт возьми? — и рука его уже взялась за прут металлической решетки, но остатки гордости и здравого смысла не дали осуществиться этому мальчишескому порыву. Конде зашагал дальше по улице в поисках рома и забытья.

— Она так и не позвонила, — с трудом выговорил Конде, собрав силы, потом поднес стакан ко рту и сделал глоток. Заканчивалась вторая бутылка, когда из гостиной донеслась мелодия национального гимна, завершающая телевизионную программу.

В двери комнаты возникла Хосефина и невольно перекрестилась: перед ней сидели двое мужчин в полубесчувственном состоянии, голые по пояс, каждый со своим стаканом в руке. Ее сын с расплывшимися потными телесами сонно клонился к подлокотнику инвалидной коляски. Конде сидел на полу, прислонясь спиной к кровати, и хрипел в приступе кашля. Рядом стояла пепельница, дымящаяся наподобие жерла вулкана, пустые бутылки лежали, как пара трупов, и доживала свой век третья.

— Погубят себя, — проворчала женщина, забрала недопитую бутылку и крадучись вышла. От подобных зрелищ у нее щемило сердце, потому что эти двое действительно убивали себя, медленно, но верно. Ничего, кроме любви и верности, уже не сохранилось от тех времен, когда Тощий и Конде в этой самой комнате днями напролет слушали включенную на полную громкость музыку, обсуждали девушек и бейсбол.

— А раз не позвонила, значит, пойду домой.

— Ты что, рехнулся? Вот так и собираешься идти?

— Ну не так, конечно, не задницей же… Ногами. — Конде приступил к мучительной процедуре принятия вертикального положения. После нескольких неудачных попыток ему удалось встать на ноги.

— Ты и правда пошел, что ли?

— Да, ухожу с концами. Пойду сдохну, как уличный пес в подворотне. Но ты знай: я тебя люблю. Ты мне друг, ты мне брат, и ты для меня навсегда Тощий.

Пошатываясь, он поставил стакан на прикроватную тумбочку, обнял обеими руками мокрую от пота голову Карлоса и сочно поцеловал в макушку. Пухлые руки Тощего легли на плечи Конде, и тот вдруг хрипло и надрывно всхлипнул.

— Не плачь, пошли их всех на хрен. Они твоих слез не стоят. Оторви яйца этому Фабрисио, ее убей, забудь о Хоррине и кончай реветь, скотина, иначе я сейчас тоже начну!

— Ну так плачь, потому что я не могу остановиться…

~~~

Ветер дул с юга, овевал колонну легковых автомобилей и автобусов, остановившихся на центральной дорожке кладбища, разнося запахи увядших цветов и бензина, память о смертях недавних и смертях давних. Катафалк продвинулся на несколько метров вперед, предоставляя скорбящим возможность применить на практике обретенный за многие годы опыт — выстроиться в очень дисциплинированную очередь, хотя здесь не было опасений, что ты уйдешь с пустыми руками, не приходилось и записываться. Просто люди приготовились следовать за гробом до вырытой для него могилы. Длинную вереницу возглавляла вдова Хоррина с двумя сыновьями, которых Конде тоже не знал, майор Ранхель и другие полицейские начальники в форменных мундирах со всеми регалиями и знаками отличия. Церемония оказалась слишком печальной для сегодняшнего весьма жалкого состояния Конде — у него болели голова, печень, сердце и душа, и, когда процессия, похожая на сонно извивающуюся змею, доползла до кладбищенской часовни, он сказал Маноло:

— Ты иди, а я потом догоню, — и отошел в сторонку.

Солнце резало глаза даже через темные очки, и Конде присел на бордюрный камень в тени плакучей ивы. В числе немногих полицейских он явился на похороны в гражданской одежде, без портупеи, и ему пришлось запихивать обратно за ремень выпавший из-под него пистолет. Единственным облегчением стала ничем не нарушаемая, если не считать шума в собственной голове, кладбищенская тишина. Ему не хотелось слушать заведомо предсказуемые прощальные речи над гробом капитана — был хорошим отцом, хорошим полицейским, хорошим товарищем… На кладбище приходят не для того, чтобы узнать о бывших качествах покойного, тем более если они известны. Конде закурил. Его внимание привлекли несколько женщин, принесших свежие цветы на чью-то могилу рядом с часовней и сметающих пыль с надгробной плиты. Они не просто наводили порядок, но делали это со значением, и Конде припомнились разговоры о том, что на кладбище есть могила Чудотворицы, к которой наведываются паломники просить помощи у ее сострадательной души по самым насущным проблемам, и они часто необъяснимым образом обретают желаемое. Он встал и направился к могиле. Рядом на лавочке сидели три женщины, еще две продолжали усердно наводить порядок; теперь они сметали нанесенные ветром листья, поправляли букеты цветов в глиняных вазах. Головы у всех были покрыты черными платками, отчего женщины становились похожи на неутомимых испанских крестьянок. Они громко обменивались более или менее достоверными слухами о предстоящем сокращении еженедельной нормы яиц и совершенно точной информацией о готовящемся повышении цен на них. Не спросив разрешения, Конде сел на ближайшую лавочку и стал разглядывать могилу, где были цветы, свечки, четки с черными бусинами; там же стояла размытая женская фотография в застекленной рамке.

— Скажите, это Чудотворица? — спросил Конде ближайшую к нему женщину.

— Да, сеньор.

— А вы постоянно ухаживаете за ее могилой?

— По очереди, примерно раз в месяц. Поддерживаем чистоту, объясняем, что и как, тем, кто приходит с просьбами.

— У меня есть просьба, — сказал Конде.

Возможно, внешность незнакомого мужчины не вызвала доверия у женщины, негритянки лет шестидесяти с толстыми мягкими руками, потому что она несколько мгновений молча смотрела на него.

— Чудотворица много раз доказывала свое могущество. Наступит день, когда восторжествует истина и Церковь признает ее святой, возлюбленной дочерью Господа. Хорошо, если, обращаясь к ней с просьбой, вы возложите на могилу какое-нибудь приношение — цветы, свечи, чтобы осветить ей путь, но вообще-то единственное необходимое условие — верить, искренне верить, и только тогда просить у нее помощи, а после прочитать молитву — «Отче наш» или «Аве Мария», — ту, что вам больше нравится. И просить надо от всего сердца, с большой верой. Понимаете?

Конде кивнул и вспомнил про Хоррина. Наверное, прощание уже началось. Дед прослужил с капитаном тридцать лет и обязательно скажет о его безупречной службе обществу, о семье, о жизни. Потом Конде посмотрел на могилу и стал вспоминать какую-нибудь молитву. Он действительно хотел обратиться с просьбой к Чудотворице и потому постарался собрать осколки отвергнутой им веры, но сумел вспомнить только начало «Отче наш», а дальше приплел строчки из «Латиноамериканского Отче наш» уругвайского поэта Бенедетти, популярного в его университетские годы, когда шло повальное увлечение латиноамериканской культурой и даже крикливые рок-группы переключились на не менее убогое и пародийное исполнение фольклора андских народов с использованием индейских свирелей, тамбуринов; все они дружно нацепили пончо, а некоторые вместо английского языка пели даже на кечуа и аймаре. Но сейчас вера ему была просто необходима. Какая вера? Я атеист, но у меня есть вера. Вера во что? Почти ни во что. Слишком большое чувство безысходности, чтобы осталось пространство для веры. Но ведь ты мне поможешь, правда, Чудотворица? У меня к тебе только одна просьба, но великая просьба, и поскольку ты умеешь совершать чудеса, ты мне поможешь, так как мне нужно чудо размером вот с это кладбище, чтобы обрести то, о чем я тебя попрошу, понимаешь?.. Надеюсь, ты меня понимаешь и слышишь: я хочу стать счастливым. Прошу слишком многого? Надеюсь, что нет, только не забывай обо мне, хорошо, Чудотворица?

— Большое спасибо, — сказал Конде негритянке, поднимаясь с лавочки.

Та не переставала наблюдать за ним и улыбнулась:

— Приходите, если понадобится, сеньор.

— Да, наверное, зайду еще, — пообещал он и на прощанье махнул рукой женщинам, которые от яичной темы перешли к куриному мясу и привычному отсутствию оного в продаже. Все тот же философский вопрос: яйцо или курица?

Конде вернулся на центральную дорожку кладбища и увидел, как справа приближаются те, кто присутствовал на погребении. Надев темные очки, он пошел к машине, испытывая желание сесть, и самому себе казался слабым и смешным, и понимал, что теряет силы. У меня будто кости размягчаются. До чего докатился! Дернул дверь, она оказалась заперта. Со стороны Маноло — тоже. На заднем сиденье увидел открученную антенну. Этот даже мертвым не доверяет, подумал Конде. И еще подумал: она совершит для меня чудо?

— Как все прошло?

Коллега по прозвищу Грек в полицейской форме ждал их под миндалевым деревом, посаженным возле въезда на автостоянку управления. Он приветствовал подошедшего Конде, небрежно кивнув, и доложил:

— Без проблем. Были у него дома в восемь утра, как велел Маноло, позвали мать, объяснили, что проводим рутинные следственные действия в связи с арестом Орландо Сан Хуана, потом разбудили парня, он еще спал. Ребята Сисерона провели обыск, но ничего не нашли.

— А парень как тебе показался?

— Довольно борзый, начал права качать, но думаю, только для виду пыжился.

— Вы ему еще что-нибудь сказали?

— Нет, ничего. Креспо сторожит его там, у тебя в закутке. Мы все приготовили, как велено.

— Поехали наверх, Маноло, — приказал Конде, и все трое вошли в здание управления, обычно очень оживленное, но в этот ранний час практически безлюдное. Лифт будто специально поджидал их с раскрытыми дверями. Чудеса начались? — спросил себя Конде и нажал кнопку нужного этажа.

Уже в коридоре сержант Мануэль Паласиос набрал полные легкие воздуха, как ныряльщик, готовящийся к прыжку с вышки:

— Приступим?

— Давай! — сказал Конде и пропустил его вперед.

Маноло открыл дверь маленького кабинетика, где сидели Ласаро Сан Хуан и Креспо с плешивой головой. При виде сержанта Креспо встал и почти по-военному отсалютовал ему.

— Ведите задержанного, — велел ему Маноло.

Конде ждал их в коридоре. Руки молодого человека были скованы спереди наручниками.

— Снимите наручники, — приказал Конде, а сам внимательно вгляделся в лицо Ласаро Сан Хуана. Хотя он был совсем не похож на Ландо Русского, в их чертах проступало что-то родственное: та же потерянность во взгляде и жесткая прямая линия тонких, почти невидимых губ. Парень казался старше своих недавно исполнившихся восемнадцати. Хорошее, вполне взрослое телосложение, развитая мускулатура. Угреватое лицо выдавало молодость, но несколько красных прыщиков не могли уменьшить его мужскую привлекательность. Волосы аккуратно расчесаны на прямой пробор. Он отнюдь не казался испуганным. Что ж, Лисетта с одинаковым аппетитом потребляла и свежее и залежалое, зато таким образом вкушала дважды. Этот юноша, очевидно, был ее любимым лакомством, подумал Конде. Им и подавилась.

Нестройной цепочкой они проследовали по коридору и вошли в лифт. Кто-то нажал кнопку следующего этажа, и они очутились в таком же коридоре, только двери по сторонам были из стекла с алюминием. Пройдя через две из них, открыли третью, деревянную, за которой находилось крошечное темное помещение. Сбоку на стене висела занавеска. Маноло указал молодому человеку на единственный стул, и тот сел. Только после этого Креспо включил свет.

— Ласаро Сан Хуан Вальдес? — вопросительно произнес Маноло, и парень утвердительно кивнул. — Учащийся одиннадцатого класса подготовительной школы Ла-Виборы, так?

— Да.

— Отлично, ты знаешь, почему находишься здесь?

Ласаро огляделся по сторонам, словно знакомясь с местом, где находился:

— Мне сказали, что в школе ведется расследование.

— Знаешь или догадываешься, какое расследование?

— Наверное, смерти учительницы Лисетты. Я был тогда в курилке, когда вот этот товарищ вошел и спрашивал о ней. — Он указал взглядом на Конде.

— Верно, — сказал Маноло. — Учительница Лисетта была убита во вторник восемнадцатого, ближе к полуночи. Задушена полотенцем. Перед этим имело место половое сношение, а кроме того, ее жестоко избили. Еще раньше в ее квартире распивали спиртные напитки и даже курили марихуану. Что тебе известно обо всем этом?

Парень опять посмотрел на Конде, который шевельнулся, закуривая сигарету.

— Ничего, откуда мне что-то может быть известно?

— Ты уверен? Звони Греку, — велел Маноло Креспо.

Полицейский взял телефонную трубку и невнятно сказал что-то. Положил трубку. Тем временем Маноло увлекся чтением маленького блокнотика и перелистывал его, забыв о присутствующих. Конде молча курил с рассеянным видом, будто происходящее его не касается и он заранее знает, чем все закончится. Сидя посреди комнатушки, Ласаро Сан Хуан переводил взгляд с одного на другого, словно ожидал, какую оценку ему выставят за сданный экзамен. В глазах его все отчетливее прорастала неуверенность, как сорная трава на хорошо удобренной почве.

В деревянную дверь стукнули два раза, и в проеме нарисовалась костлявая фигура Грека. Вокруг меня сплошные тощие, и сам скоро буду тощим, подумал Конде. Грек принес с собой лист бумаги. Он отдал его Конде и молча вышел. Лейтенант подержал листок перед собой и кивнул, многозначительно взглянув на Маноло. Глаза Ласаро Сан Хуана перебегали с одного лица на другое. Выставлять ему оценку никто не торопился.

— Ну что ж, Ласаро, с этой минуты разговор пойдет серьезный. Восемнадцатого числа ты находился дома у учительницы Лисетты — там найдены отпечатки твоих пальцев. Весьма вероятно, что именно ты переспал с ней в тот вечер: у тебя кровь группы О, и сперма, обнаруженная при вскрытии у нее во влагалище, тоже принадлежит человеку с такой группой крови. — Маноло подошел к занавеске на стене слева от Ласаро и отдернул ее. За ней открылось полупрозрачное стекло, за которым, как в многократном зеркальном отражении, в самом конце можно было видеть уменьшенную картинку такой же комнатки, отличающейся только еще более скудной обстановкой, отсутствием действия и меньшим числом персонажей. — Вот сидит твой двоюродный брат Орландо Сан Хуан, обвиняемый в незаконном хранении и обороте наркотиков, в попытке нелегального выезда из страны и угоне государственного плавсредства. Он сознался во всех этих преступлениях, а также рассказал, что во вторник восемнадцатого марта после семи вечера ты заходил к нему домой, где пробыл некоторое время. Установлено также, что марихуана, которую незаконно хранил твой брат, и та, что найдена в туалете квартиры Лисетты, идентичны. Как видишь, Ласаро, ты влип в историю с убийством и наркотиками как следует. Даже если вздумаешь отказаться от дачи признательных показаний, таких улик любому суду будет предостаточно. И это еще не все! Тот товарищ, что принес нам заключение экспертизы, после сразу же отправился за твоими дружками из Пре: Луисом Густаво Родригесом и Юри Сампером, которые в беседе с нами, без всякого сомнения, многое подтвердят. Как видишь, все действительно очень серьезно. Ну что, будешь говорить?

Конде наблюдал, как происходит перемена: будто волна поднялась у Ласаро изнутри и просочилась сквозь кожу, после чего он сник, мышцы словно бы сдулись, опала грудная клетка. Куда-то исчез ровный пробор посредине, и волосы стали похожи на сбившийся парик. Прыщи на лице потемнели, и оно больше не казалось ни красивым, ни мужественным, ни даже молодым. Профессиональная интуиция подсказала Конде, что близится эпилог этой истории. Зачем этому юноше понадобилось убивать школьную учительницу? И вообще, как восемнадцатилетний молодой человек мог решиться на подобное зверское преступление? Почему тяга человека к веселью и развлечениям может положить начало его разложению, которое уже ничем и никогда не остановить, даже после ожидающих Ласаро Сан Хуана десяти-пятнадцати лет тюремных лишений и суровых испытаний в окружении таких же убийц, воров, насильников и мошенников, которые будут состязаться между собой за право воспользоваться темной сердцевиной его красоты и молодости и рано или поздно слопают его со всеми потрохами себе на радость? Этого Ласаро, в отличие от библейского Лазаря, не спасет никакое чудо.

— Значит, так — я не убивал и не спал с ней в тот вечер, клянусь матерью! Луис и Юри вам это подтвердят, вот увидите. Остальное, значит, правда, вечеринка была, Лисетта сама ее устроила. Подошла ко мне в школе на переменке и говорит: послушай, Лапчик, — это она меня так звала, понимаете? — заскакивай ко мне сегодня вечерком, у меня ром есть. Я с ней, это самое, несколько месяцев уже, с декабря то есть, сплю с ней — она меня с уроков отпускает, а я чего, не мужик, что ли? Но в школе об этом никто не мог знать, я только Луису и Юри рассказал, и они поклялись, что никому не проболтаются, и свое слово держат, я уверен. Тогда я, значит, и их позвал, пошли, мол, выпьем, оторвемся, и черт меня попутал заскочить домой к Ландо и спереть у него пару косяков — из тех, что он сам курит, и я знал, что они у него в пачке из-под «Мальборо», в твердой, значит, а пачка в кармане куртки в его комнате. Один раз он при мне достал из нее сигарету и ушел, а я украл несколько штук, а потом еще — раза два-три. И больше ничего, встретился с ребятами у дома Лисетты примерно в половине девятого, поднялись к ней, выпили, послушали музыку, потанцевали, а потом, значит, зашмалил я косячок и пустил по кругу — и всё, но она не захотела, говорит, лучше рома еще выпью, дала Юри денег и послала в «Ниагару», и он купил еще два пузыря, вот и все. Короче, Лисетта уже здорово набралась, а нам троим жрать захотелось, потому что мы не ели ничего, у нее в доме никогда еды не бывает, и мы ушли часов в одиннадцать, доползли вместе до автобусной остановки и разъехались, ребята на пятнадцатом, а я на сто семьдесят четвертом, он ближе всех останавливается к моему дому, и на этом всё, всё. А назавтра мы узнали про убийство, перепугались насмерть и решили, что лучше, значит, никому не говорить, что мы у нее были, иначе нас сразу заподозрят, вот как вы. Все так и было, клянусь матерью. Я не убивал ее и не спал с ней в тот день. Вы спросите у Юри и Луиса, мы все время вместе были, они подтвердят…

Слишком много загадок сразу, сказал себе Конде. Он хотел поразмыслить над запутанным убийством Лисетты, но ему не давала сосредоточиться другая загадка — неожиданное исчезновение Карины. Куда она могла запропаститься вчера вечером? После допроса Ласаро Конде опять попытался до нее дозвониться, и тот же вчерашний женский голос ответил: нет, Карина вчера не приходила, но звонила по телефону, и я передала ей вашу просьбу. Разве она вам не перезвонила? Эта новость попутным ветром раздула паруса сомнений и подозрений и погнала их на полной скорости в свободное плавание по морю, заполненному колючими водорослями недоверия. Конде знал только, что предприятие, на котором работает Карина, находится в Эль-Ведадо, но романтическое настроение помешало ему проявить профессиональный интерес и уточнить адрес. Да и не было в этом необходимости, поскольку живет-то она совсем рядом, за углом от дома Тощего. А расспрашивать женщину, отвечающую ему по телефону — мать Карины? — Конде не решился. Случилось что-то непоправимое, как вечером во вторник 18 марта, подумал он. Облокотясь на оконную раму в своем кабинетике, Конде смотрел на зеленую листву лавров, стойко переносящих зной и ненастье. Ему хотелось поторопить время, чтобы вернуться домой, сесть у телефона и ждать ее звонка. А когда Карина позвонит, все сразу прояснится, убеждал он себя. Я вчера дежурила и забыла предупредить тебя. Или: на комбинате запарка, пришлось поработать сверхурочно, не смогла до тебя дозвониться — ты же знаешь, какая у нас плохая связь, любовь моя. Однако Конде понимал, что сам себя обманывает. Чуда захотелось? Одного только чуда весеннего, как сказал бы старик Мачадо, который тоже нашел свою любовь, которая в итоге ускользнула от него.[31]

Конде обернулся на звук открываемой двери. Маноло с новой стопкой бумаг в руке упал в кресло, изображая крайнюю усталость, на которую имеет право победитель забега. Он смеялся:

— Жалко его, конечно, но ему крышка.

— Крышка, говоришь? — переспросил Конде, чтобы дать время мыслям направиться в нужное русло. — А что говорится в заключении экспертизы?

— Сперма принадлежит Ласаро. Однозначно.

— А Юри и Луис?

— Как ты и предполагал, они первыми сели в автобус, а Ласаро остался на остановке. По их словам, они всегда вместе ездили до Ла-Виборы, выходили и пешком добирались до проспекта Акосты, но в тот вечер Ласаро сказал им, чтобы ехали без него, а он дождется сто семьдесят четвертого, мол, не хочет лишнего топать.

— А белая рубашка?

— Да, рубашка его, и он забрал ее в тот вечер. Лисетта иногда стирала его вещи. Бедняга Ласаро, так удобно устроился — и вот…

— Да, бедняга, он еще не знает, что его ждет. А про вечеринку что они рассказали?

— Ласаро много чего напридумывал, все было совсем иначе. По их словам, когда Лисетта напилась, она стала поносить Ласаро, который хотел, чтобы она раздобыла ему ответы на экзаменационные задачи по физике и математике. Она сказала, что больше вообще не даст ему никаких ответов для экзаменов, потому что он потом прикидывается крутым, делится со всеми полученными ответами, и когда-нибудь он ее подставит, и будто бы он говорил, как ей передали, что она нужна ему только для этого, да еще чтобы трахаться. Потом она вытолкала всех троих из квартиры. По словам Луиса, Ласаро на самом-то деле продавал ответы на экзаменационные вопросы, но Лисетта ничего не знала. Хорош парень, а? Да, когда она их выгоняла, Ласаро попытался как-то сгладить ситуацию, но она уперлась: уходите, мол, все трое, и чуть не силой выпихнула его, когда Юри и Луис уже на лестнице стояли. У обоих версии совершенно совпадают во всех деталях. Так вот, когда стало известно о смерти учительницы, эти двое отправились к Ласаро, поговорили с ним и решили, что лучше никому не говорить, что в тот вечер они были у нее. Им показалось, что так будет лучше всего — меньше проблем, но, по словам Юри, первым идею о том, что надо молчать, выдвинул Ласаро.

Конде закурил, мельком взглянул на переданное ему сержантом заключение экспертизы, подготовленное центральной лабораторией, отложил бумаги в сторону и вернулся к окну, уставясь на одинокую молекулу, затерянную где-то за горизонтом. Потом сказал:

— Значит, Ласаро не уехал на автобусе. Он вернулся, и Лисетта открыла ему, потому что своего ключа у него не было. Он убедил ее в своей невиновности, и они занялись сексом на диване в гостиной. Мир да любовь, я почти слышу романтическую музыку, которая для них играла. Но почему он убил ее? — задал он вопрос и потерял из виду молекулу, когда перед его глазами возник Ласаро, который, нагнувшись, смотрит на Лисетту, он сдавливает ей горло полотенцем, туже, еще туже, пока руки с крепкими, как у гребца, мускулами не теряют силу, а на загадочном и красивом лице девушки навсегда застывает бессмысленная гримаса боли и растерянности. Почему он убил ее?

Голубой дымок пахнет весной — свежо и пронзительно. Изо рта в легкие, из легких в мозг проникает эфемерно-воздушный дымок, и брезжит в глазах рассвет нового дня, раскрывается в каждом предмете глянцевым блеском доселе неведомых граней, благодаря мировосприятию особому и бесхитростному. Мир, весь мир становится шире и ближе, он нестерпимо сверкает, а дымок вьется, превращается в дыхание, впитывается всеми клеточками организма, каждым обнаженным и до предела чувствительным нервом. Ну до чего жизнь хороша, как красив человек с большими ладонями, сильными руками, огромным членом. Спасибо дымку.

Среди открытий, которые совершил Христофор Колумб, даже не подозревая об этом, есть и марихуана. Лица индейцев «с головешками во рту» были слишком счастливыми для обычных курильщиков, наживающих себе эмфизему. Сухая трава, темно-бурые листья, голубой дымок способствовали тому, что индейцы приняли безутешно печального Колумба за розового бога из какой-то забытой легенды, затерявшейся в мифологической памяти индейцев. Потяжный глюк, чумовая травка. И слишком опасная, ведь в конце концов выяснилось, что Колумб вовсе не бог и даже не один из духов, почитаемых индейцами.

Но курить ее — одно удовольствие, ты паришь над пеной дней и часов, зная, что нам была дана полная власть: власть творить и власть верить, власть существовать и находиться там, где никто не может существовать и находиться, и пока воображение порхает — голубое, как дымок, и легко дышать, и весело смотреть и слышать, — это дар свыше.

Бедняга Ласаро: индеец, приговоренный к сожжению на костре, лишенный голубого дымка и глянцевого блеска, обреченный вечно гореть в первом поясе седьмого круга ада вместе с другими насильниками над ближними.

Войдя в приемную начальника, он подивился улыбке, которой встретила его Маручи. Секретарша Ранхеля остановила Конде быстрым жестом — мол, подожди там, не двигайся! — встала из-за стола и на цыпочках приблизилась к лейтенанту.

— Что с тобой, детка? — недоуменно спросил тот.

— Говори тише, — велела Маручи, показывая обеими руками, чтобы он убавил громкость, и прошептала: — Он там сидит с Сисероном и толстяком Контрерасом. Велел мне принести им кофе. И знаешь, о ком они говорили, когда я вошла с чашками?

— О каком-нибудь трупе.

— О тебе, милый!

— Значит, о трупе.

— Не придуривайся. Майор говорил Контрерасу и Сисерону, что благодаря тебе каждый из них напал на важный след. Что ты дал им возможность проявить себя. Понимаешь?

Конде попытался улыбнуться и не смог.

— Отлично, — кивнул он.

— Да, тебя не проймешь, — заговорила Маручи нормальным голосом.

— Иди скажи ему, что я тут.

Секретарша начальника вернулась за стол и нажала кнопку. Металлический голос произнес:

— Да?

И Маручи объявила:

— Майор, пришел лейтенант Конде.

— Скажи, пусть войдет, — приказал металлический голос.

— Маручи, спасибо за хорошую новость, — сказал Конде и ласково коснулся ее волос. И опять он удивился ее искренней, сердечной улыбке. Может, я и вправду нравлюсь этой красотке? Он подошел к стеклянной двери и стукнул костяшками пальцев.

— Давай заходи, не разыгрывай комедию! — раздался голос майора, и Конде открыл дверь.

Дед в мундире со всеми регалиями сидел за столом, словно готовясь объявить очередной траур — по мне, сокрушенно подумал лейтенант. Напротив него расположились два участника траурной церемонии — капитаны Контрерас и Сисерон.

— Хорошая у вас компания подобралась, — сказал Конде, стараясь разрядить напряжение, и увидел, как улыбнулся толстяк Контрерас и попытался разом вытолкнуть из кресла свое огромное тело, отчего у него надулись вены на шее.

— Как дела, Конде? — И протянул ему руку.

Черт тебя подери, мысленно ответил лейтенант и отдал на растерзание свою беззащитную ладонь. Контрерас улыбнулся еще шире, когда изо всей мочи сжал руку Конде.

— Хватит уж, капитан.

— Ладно, рассаживайтесь, — приказал начальник. — Так, Конде, что у тебя с расследованием?

Конде сел на диван справа от майора. Приступая к докладу, он коснулся пальцами большого конверта, который положил рядом с собой.

— Здесь все изложено. Аудиозаписи допросов прилагаются, если захотите послушать. Завтра передаем дело в прокуратуру.

— Хорошо, теперь расскажи нам, как и что.

— Как мы и предполагали, убийца — Ласаро Сан Хуан. Вместе с двумя дружками он участвовал в пьянке, они пили ром, курили марихуану, потом между ним и учительницей возникла ссора, когда Ласаро попросил достать ему копии экзаменационных билетов с ответами по физике и математике. Дело в том, что он продавал другим школьникам ответы на экзаменационные задачи по пять песо за штуку. Неплохой навар, поскольку в некоторых билетах было до десяти заданий, и у Ласаро уже сложилась постоянная, проверенная клиентура.

— Не иронизируй, — одернул его майор.

— Я нисколько не иронизирую.

— Нет, иронизируешь.

— Дед, клянусь тебе, нет!

— Я тебе уже велел оставить свои клятвы при себе.

— Тогда не клянусь.

— Так я услышу от тебя доклад или нет?

— Услышишь, — вздохнул Конде, но теперь пауза возникла из-за того, что он решил закурить. — Продолжаю. Лисетта выставила всех троих за дверь, похоже, разошлась спьяну, но Ласаро вернулся после того, как дружки уехали домой на автобусе. Лисетта его впустила, они помирились, занялись сексом, а после он выкурил еще одну сигарету с марихуаной, принесенную с собой. Они ее выкурили вдвоем, просто Ласаро давал Лисетте затянуться, поэтому у нее на пальцах не осталось следов наркотика. И тогда он опять принялся просить у нее экзаменационные билеты с ответами. Во вкус вошел. Лисетта снова разозлилась, хотела выгнать его, и Ласаро ударил ее по лицу, а после, говорит, уже не мог остановиться, повалил, начал бить и пришел в себя, когда уже задушил. Говорит, не помнит, как это произошло. Такое бывает иногда, а он ведь выкурил две сигареты с марихуаной… Теперь плачет. Не сразу, но заплакал. Даже жалко мальчишку. Признание делал, не глядя на нас. Попросил разрешить ему встать у окна, так и проговорил, все время глядя на улицу. Теперь у него впереди много неприятностей. Здесь все изложено, — повторил Конде и вновь постучал по конверту, и этот стук прозвучал в тишине как грохот сигнального барабана.

— Целый роман, а? — произнес Дед, вставая. — Одних действующих лиц не счесть: ученик и учительница Пре, тут же директор, перекупщик мотоциклов, мелкий барыга… А сюжет-то, сюжет: секс, насилие, наркотики, преступления, алкоголь, мошенничество, спекуляция валютой, сексуальные услуги за хорошее вознаграждение… — перечислял майор, а потом добавил вдруг изменившимся голосом: — Блевать хочется. Завтра же разошлю твой отчет по всем инстанциям, Конде, по всем…

Ранхель вернулся на свое место к плохонькой сигаре, которую мусолил сегодня. Это было невзрачное изделие бурого цвета, оставляющее черный пепел и распространяющее едкий, кислый дым. Майор пыхнул ею два раза, будто принимал горькое, но необходимое лекарство, и продолжил:

— Тут вот Контрерас и Сисерон докладывали мне о своих расследованиях в связи с твоим делом. Так называемого Пупи будто прорвало, говорит и говорит, бей его — не остановишь. Через него мы вышли на трех сотрудников иностранных посольств, двух работников «Кубальсе», трех из «ИНТУРа», двух таксистов и еще не знаю скольких сутенеров.

— Для начала восемь, — уточнил Сисерон и улыбнулся.

— Дело о марихуане стало бикфордовым шнуром, который продолжает гореть, а какую бомбу он взорвет, нам еще предстоит увидеть. Этот крестьянин из Эскамбрая оказался в центре преступной схемы, похожей на сценарий для кинофильма: ему поставляли наркотики, которые он сбывал как собственные мелким перекупщикам вроде Ландо. Мы уже задержали еще троих. Теперь нам предстоит встретиться с поставщиком марихуаны из Тринидада, и пойдем дальше — надо знать, откуда поступает наркотик, как проникает на Кубу, — пока бомба не взорвется. В этот раз я не куплюсь на байки о сброшенной травке, прибитой к берегу волной. Пока бомба не взорвется…

— И польется дождь из дерьма, — добавил Конде тихим голосом.

— Что ты сказал? — переспросил майор.

— Ничего, Дед.

— Что ты там бормочешь себе под нос?

— Говорю, дождь польется из дерьма. И не только на Пре в Ла-Виборе.

— Да, дождь из дерьма, — согласился майор, безуспешно высасывая дым из почерневшей сигары. — И от меня уже начинает вонять, — добавил он с гримасой отвращения, потрясая в воздухе отвратительной сигарой. Потом встал из-за стола, подошел к окну и словно бы с ненавистью выбросил ее на улицу. То есть, конечно, с ненавистью. Воспользовавшись моментом, когда майор повернулся спиной, Сисерон посмотрел на Конде и улыбнулся, показав победную «V» двумя пальцами правой руки.

Майор вернулся за стол, но не сел, а оперся на него кулаками. Конде приготовился слушать речь.

— Мне нелегко говорить это, Конде, но вынужден тебя поздравить. Ты развязал этот узел, разгреб эту кучу дерьма, а также раскрыл убийство учительницы.

Все, что касается спекуляции валютой и покупок товаров в дипмагазинах, будет еще расследоваться, в эти дела много кто впутан. С марихуаной из Центральной Америки — совсем другая история, очень серьезная, и масштаб ее сейчас трудно предсказать, потому что подобную махинацию запросто не провернешь. Вот со всем этим я тебя поздравляю, но завтра, после того как сдашь мне отчет, отправишься домой, устроишься поудобнее в пижаме и прочее — и не смей являться сюда, пока не получишь вызов на дисциплинарную комиссию.

— Но, Ранхель… — попытался вмешаться Контрерас, но Дед оборвал его:

— Контрерас, ты свое мнение сможешь высказать членам дисциплинарной комиссии. Для меня оно — пустой звук. Конде проделал хорошую работу, и я отмечу это в его личном деле. Кроме того, ему за это деньги платят. Но он здорово вляпался. И тут спорить не о чем. Можете идти все трое. Конде, завтра в девять, — добавил он напоследок, медленно опустился в кресло, нажал белую кнопку интеркома и попросил: — Маручи, принеси мне стакан воды и таблетку аспирина.

Конде, Контрерас и Сисерон вышли в приемную, а лейтенант, понизив голос, сказал секретарше:

— Дай ему дуралгин. Он просто не стал просить в моем присутствии, — и вышел вслед за капитанами.

— Маноло, хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Я счастлив, когда ты просишь меня об одолжении.

— Поэтому и прошу, что хочу доставить тебе удовольствие: напиши вместо меня отчет и отнеси его завтра Деду. Мне тут уже невмоготу. — И Конде развел руками, как бы обозначая пространство, которое его угнетало. Сегодня этот закуток больше, чем когда-либо, казался ему тесным подогретым инкубатором, в котором его черепная коробка неизбежно должна расколоться, как скорлупка яйца. Конде не покидало ощущение, что у него впереди какой-то грандиозный финал, и мучила неприятная мысль о предстоящем разбирательстве на дисциплинарной комиссии, о котором предупредил его майор Ранхель. Он чувствовал себя словно подвешенным в воздухе, беспомощно дергался, но не мог повлиять на развитие событий. Конде собрал со стола последние бумажки и сунул в папку.

— Послушай, Конде, может, не так страшен черт, а?

— Нет, не так, — ответил он, просто чтобы не молчать, и отдал папку своему подчиненному.

— Да не переживай ты так! Будто не знаешь, что ничего тебе не грозит. Мне Сисерон сам это сказал. Все вокруг только и твердят о том, какую пылищу мы подняли этим расследованием, — ведь благодаря нам еще долго будет рыбка ловиться, большая и маленькая… А про Фабрисио все здесь знают, что работать он не умеет и сволочь порядочная. Да и майор тебя в обиду не даст, ты же понимаешь, — приговаривал Маноло, стараясь подбодрить явно павшего духом Конде.

Несмотря на всю свою непохожесть, за месяцы совместной работы они привыкли друг к другу, научились дополнять друг друга. Сержант Мануэль Паласиос с трудом мог себе представить, что с завтрашнего дня перестанет работать с лейтенантом Марио Конде, будет подчиняться приказам другого начальника. Он был кровно заинтересован в том, чтобы Конде не прекращал борьбы…

— Не беспокойся за отчет, я все сделаю, только убери ты эту мину со своего лица.

Конде улыбнулся, взялся обеими руками за подбородок и сделал ими движение, будто снимал маску, которая не желала отлипать.

— Не заводись, Маноло, дело не только в Фабрисио. Просто все идет наперекосяк. Мне тридцать пять, а я уже выдохся и до сих пор не знаю, чем должен заниматься и чем, черт возьми, хочу заниматься. Стараюсь все делать правильно и постоянно сажусь в лужу. Так мне на роду написано — один бабалао[32] предсказал. У меня как у слизняка: впереди все белое и чистое, а сзади тянется грязный след. Видишь, как просто. Да, вот возьми, это тебе. — Конде вынул из кармана рубашки сложенный пополам бумажный листок и протянул Маноло.

— Что это?

— Моя эпическо-героическая поэма, посвященная марихуане. Включи ее в отчет.

— Да, теперь я вижу, что ты точно перегрелся.

Конде захотелось подойти к окну и еще раз — последний? — обозреть панораму, которую так полюбил, однако он решил, что сейчас не самый подходящий миг для прощания с этим кусочком города и жизни. Он крепко пожал руку сержанту:

— До встречи, Маноло.

— Давай подброшу до дома?

— Нет, не надо, в последнее время мне стали нравиться переполненные автобусы.

Конде не был расположен сейчас размышлять о климате или погоде, но когда он спустился в главный вестибюль полицейского управления, солнце так яростно светило сквозь высокие окна, что его это тронуло, и он поспешил надеть темные очки в знак отчужденности и траурного настроения. Ветер Великого поста стих, может быть, насовсем в этом году, и роскошный мартовский день встретил его безоблачным весенним небом, прямо как на открытках для туристов, сбежавших из холодных стран. И правда, идеальный день, чтобы провести его вдвоем у моря, возле деревянного дома под черепичной крышей, о котором в свое время мечтал Конде. Утро он посвящал бы творчеству — естественно, он написал бы историю простую и трогательную о дружбе и любви, — а потом, забросив в море дорожки с хорошей наживкой, ждал бы, когда удача принесет ему на крючок крупную рыбину для ужина. Неподалеку, на каменной глыбе, протянувшейся к воде наподобие огромной руки, сидит женщина с золотистой от щедрого солнца кожей и читает только что написанные им страницы. Они займутся любовью в душе, когда стемнеет, и запах жарящейся на плите рыбы пропитает этот неотвязный сон. А поздно вечером, пока он читает роман Хемингуэя или безукоризненно сделанный рассказ Сэлинджера, она сыграет на своем саксофоне, чтобы привнести грустную нотку в это неизмеримое количество счастья.

А вот и польский «фиат» прижался к бордюру, похожий на маленького динозавра, и Конде видит, что все четыре покрышки пребывают в благополучии и хорошо накачаны. Дверь дома по-прежнему закрыта. Конде направляется к ней через узкий палисадник мимо марпасификов и кротонов, лишившихся листьев за несколько ветреных дней. Железный дверной молоток в виде языка, свисающего из пасти льва с близорукими глазами, издает глухой звук, который пугливо бежит в глубь дома. Конде снимает темные очки и поправляет револьвер за ремнем джинсов. Он всеми силами желает, чтобы у нее нашлось объяснение того, что происходит. Любое объяснение — и он примет его, не задавая вопросов. Он уже давно понял — и научился исходить из этого в повседневной жизни, — что чрезмерная гордыня приносит слишком много вреда. Лучше поверить, простить, даже попытаться забыть, чтобы обеспечить себе минимально необходимое пространство для существования. Почему он не проигнорировал наглые выходки Фабрисио? Возможно, это немного унизительно, однако ко всему привыкаешь.

Дверь открывает Карина и не выказывает особого удивления. Она даже пытается улыбнуться и распахивает дверь шире, но Конде не решается переступить порог. На ней уже знакомые ему шорты и мужская рубашка с короткими рукавами. Ворот рубашки расстегнут, так что хорошо видно начало ложбинки между грудями. Еще мокрые после недавнего мытья волосы, темные и мягкие, рассыпались по плечам. Эта женщина слишком сильно нравится ему.

— Проходи, я ждала тебя, — говорит она и делает шаг в сторону, пропуская его внутрь. Потом она закрывает дверь и указывает на одно из деревянных кресел с плетеными спинками.

— Ты одна дома?

— Да, только что приехала. Как продвигается твое расследование?

— Пожалуй, хорошо. Мне удалось установить, что юноша восемнадцати лет курил марихуану и убил девушку двадцати четырех лет, которая тоже баловалась травкой и имела нескольких любовников.

— Ужасно, правда?

— Ты не поверишь, но бывали случаи и пострашнее. А что с тобой вчера случилось? — спрашивает он наконец и смотрит ей в глаза. Дежурила. Работала сверхурочно. Попала в больницу. Меня по ошибке забрали в полицию. Любое объяснение, ради бога!

— Ничего, — отвечает. — Просто мне позвонили.

Конде пытается понять: позвонили… Нет, не понимает.

— Не понимаю. Мы с тобой договорились…

— Мне позвонил муж, — перебивает она, и Конде повторяет про себя, что не понимает. Слово «муж» звучит для него совершенно бессмысленно и не имеет никакого отношения к их разговору. Какой муж? У Карины есть муж?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что сегодня вечером возвращается мой муж. Он врач, уехал в командировку в Никарагуа. С ним досрочно прекратили контракт, и он возвращается раньше, чем планировалось. Вот что я хочу тебе сказать, Марио. Это он позвонил мне вчера утром.

Конде машинально лезет в карман рубашки за сигаретами, но передумывает. На самом деле ему не хочется курить.

— Этого не может быть, Карина!

— Марио, только не осложняй еще больше мое положение. Я не знаю, почему ввязалась в эту авантюру с тобой. Чувствовала себя одинокой, ты мне понравился, мне хотелось секса, пойми, просто из всех мужчин я сделала самый плохой выбор.

— По-твоему, я самый плохой?

— Ты влюбился, Марио, — сказала она, заправляя волосы за уши, и в своих шортах и мужской рубашке стала похожа на миловидного мальчишку. В нее невозможно не влюбиться.

— И что дальше?

— А дальше я возвращаюсь в свой дом к своему мужу, Марио, поступить иначе я не могу и не хочу. Я не жалею, что узнала тебя, мне было очень хорошо, но больше это продолжаться не может.

Конде отказывается понимать очевидное. Карина шлюха? Не может быть, он не мог так ошибиться. Ясно одно: Карина не для него. Он остается без своей Дульсинеи, потому что ее нет в природе. Писательский вымысел.

— Понятно, — произносит он наконец, и желание закурить напоминает о себе с новой силой. Обгоревшую спичку он бросает в горшок с растущей в нем малангой с красной сердцевиной.

— Я понимаю, каково тебе сейчас, Марио, но все произошло случайно. Мы не должны были встречаться с тобой.

— Ну да, мы должны были встретиться, но в другом месте, в другое время и в другой жизни, так? Только знай, я полюбил бы тебя в любой жизни. Позвони мне когда-нибудь… — говорит Конде и встает. У него нет ни сил, ни подходящих доводов, чтобы бороться с неизбежностью, он знает, что проиграл. Пора бы уж привыкнуть проигрывать, напоминает он себе.

— Не думай обо мне плохо, Марио, — говорит Карина и тоже встает.

— Тебе не все равно, что я думаю?

— Не все равно. Наверное, ты прав, нам надо было встретиться в другой жизни.

— Досадная ошибка. Не переживай, если кто и ошибся, то, как обычно, я, — говорит Конде и открывает дверь.

Солнце прячется за старинным зданием бывшей школы ордена маристов, и Конде чувствует, что сейчас заплачет. В последнее время ему слишком часто хочется плакать. Он смотрит на Карину и спрашивает себя: почему? Он берет ее за плечи, гладит тяжелые, влажные волосы, а губы нежно прикасаются к ее губам.

— Дай мне знать, когда понадобится поменять колесо у машины. Я спец по этому делу.

И выходит в сад. Он уверен, что Карина сейчас окликнет его, скажет, что пусть все катится к черту, она остается с ним, потому что обожает грустных полицейских и всегда будет играть для него на саксофоне, стоит ему произнести play it again;[33] что им двоим на роду написано жить ночной жизнью — во власти любви и похоти. Конде спиной чувствует, как она вот-вот бросится за ним, раскинув руки под аккомпанемент нежной музыки, но с каждым шагом, приближающим его к улице, все глубже вонзается нож, убивая последнюю надежду. На тротуар он ступает уже одиноким человеком. Вот черт! — думает он. — Даже музыки и той нет.

Тощий Карлос качал головой. Он отказывался в такое поверить.

— Ну ты даешь! Я уже тысячу лет не был на стадионе, а ты не желаешь поехать со мной! Ты хоть помнишь, когда мы ходили туда в последний раз? Да, да, в день рождения Кролика, когда ему стукнуло шестнадцать и он отпраздновал его вместе с нами на стадионе, выкурив шестнадцать сигарет. А потом его вырвало в автобусе, и блевотина выплеснулась из него, как вулканическая лава… Короче, скандал… — Тощий улыбнулся.

Конде улыбнулся в ответ и посмотрел на выцветшие от времени афиши, которые видел почти каждый день на протяжении многих лет своей жизни. Эти старые плакаты свидетельствовали о кризисе, когда Тощий восстал против битлов и обратился в религию Мика Джаггера и «Роллинг стоунз», потом одумался и вернулся на путь истинный в лоно «Резиновой души» и «Эбби-роуд», чтобы продолжить неразрешимый спор с Конде о том, кто гениальнее — Леннон или Маккартни. Тощий был в команде Маккартни, а Конде состоял в рядах поклонников покойного Леннона: одних «Земляничных полян» было достаточно, чтобы доказать превосходство самого поэтичного из битлов.

— У меня никакого желания нет, поверь. Единственное, чего мне хочется сейчас, — повалиться на кровать, накрыть подушкой голову и проснуться лет эдак через десять.

— Косить под Рипа Ван Винкля[34] на такой жаре? Совсем отощаешь и ничего не добьешься. И ради этого махнешь рукой на десять чемпионатов, сотни бутылок рома и даже какую-нибудь женщину, которая играет на виолончели? Слушай, а ты можешь поклясться, что саксофон лучше виолончели? Но самое хреновое — я буду жутко скучать, пока ты не проснешься.

— Утешил, называется.

— И не думал тебя утешать, наоборот, собираюсь плюнуть в твою гнусную рожу, если ты не выкинешь из головы эту дурь. Пошли поедим, а то уже скоро Кролик с Андресом заявятся. Как здорово, что мы едем на стадион только вчетвером, по-моему, это дело чисто мужское, а?

И опять Конде почувствовал, что у него пропало всякое желание спорить. Он позволил завлечь себя под сень дружбы — может быть, единственное безопасное убежище, предназначенное ему на войне, в которой, если дальше так пойдет, очень скоро окажутся разбиты все его оборонительные сооружения.

— Сегодня у меня не было вдохновения, — предупредила Хосефина, когда они сели за стол. — И никаких продуктов, кроме курицы. Так что выбора тоже нет. Зато я вспомнила, что моя двоюродная сестра Эстефания, которая училась во Франции, дала мне рецепт жареного цыпленка а-ля Вильруа, и я подумала: дай-ка посмотрю, как получится.

— А-ля что? Как это делается, Хосе?

— Очень просто, потому и приготовила. Разделала курицу, выдавила на нее один кислый апельсин с двумя дольками чеснока, оставила мариноваться. Да, курица должна быть большой. Потом поджарила до золотистой корочки в половине фунта сливочного масла с двумя луковицами, порезанными кружочками. В рецепте сказано: одна луковица, но я положила две и вспомнила анекдот про поросят, которые собираются в ресторан, — знаете его, да? Поджарила, значит, до золотистой корочки, добавила чашку сухого вина, посолила, поперчила, оставила остывать. Когда курица остыла, отделила кости. Тут начинается самое главное — ты же знаешь, что французы все готовят под соусом, так? В него входят сливочное масло, молоко, соль, перец и мука, все перемешивается, ставится на огонь, и получается густая, жирная масса, но в ней не должно быть ни единого комочка, обрати внимание. Туда также добавляется сухое вино и лимонный сок. Половина этой массы выкладывается в глубокое блюдо, а второй половиной обмазывается курица и выдерживается, пока этот слой не подсохнет. После чего кусочки курицы вываливаются в сухарях, и готово: я только что поджарила их в растопленном жире. Рассчитано на шесть голодных французов, но с такими обжорами, как вы двое, боюсь, мне самой ничего не останется.

Аромат обещал неземное блаженство. Стоило Конде отведать соуса, жизнь сразу показалась ему вполне сносной; он ощутил на языке необычный, дразнящий вкус, и это породило в нем иллюзию, будто что-то внутри вдруг начало обновляться.

— В котором часу ребята заедут за нами? — спросил он Тощего, принимаясь за вторую порцию курицы, уже с гарниром из отварного риса, двух размятых зеленых бананов и весеннего салата «Радуга», куда вошли листья латука, помидоры и морковь, приправленные майонезом домашнего приготовления.

— Не знаю, где-нибудь в начале восьмого. Наверное, скоро нагрянут.

— Сейчас бы белого вина, — мечтательно сказала Хосефина и на минуту отложила вилку и нож. — Послушай, Кондесито, ты для меня как сын, сам знаешь, поэтому вот что скажу тебе: я знала про Карину, знала, что она замужем и все такое. Я сразу все про нее разузнала здесь, в районе, но подумала, что не имею права вмешиваться. Наверное, мне следовало сказать тебе.

Конде покончил с едой и налил себе воды.

— Я рад, что ты не сказала мне, Хосе. Хочешь правду? Хотя все так закончилось, стоило испытать это разочарование ради тех трех дней, проведенных с ней.

— Ну и ладно, — сказала женщина и снова взяла в руки нож и вилку. — А курица не так уж и плоха получилась, правда?

Знакомая панорама стадиона пробуждала воспоминания. Цветовой контраст зеленого травяного покрытия, блестевшего под голубым сиянием прожекторов, и коричневатой бермудской травки, подстриженной перед началом матча, является исключительным достоянием бейсбольных полей. Сегодня Андресу удалось раздобыть билеты в ложу, и теперь он первым вышагивал по переходу, разыскивая ее. Следом за ним Кролик расчищал дорогу для инвалидной коляски. Ее катил Конде с ловкостью, приобретенной за последние десять лет. «Посторонитесь, кабальерос», — повторял Кролик, а сам все посматривал на питчера гаванской команды, разминающегося перед игрой рядом со скамейкой игроков с левого края. На электронном табло уже высветились составы команд, а напряженное гудение голосов, водопадом стекающее с трибун, давало предвкушение интересного зрелища: команды востока страны и Гаваны готовились в очередной раз сойтись в историческом споре за пальму первенства, начало которому было, вероятно, положено более четырехсот лет назад, в тот день, когда столица колонии была перенесена из Сантьяго в Гавану.

По протекции одного из пациентов Андреса, сотрудника INDER,[35] им досталась такая ложа, что лучше и не пожелаешь: прямо на краю игровой площадки, между хоум-базой и пятачком третьей базы. Конде сидел рядом с Тощим и обводил взглядом зелено-коричневое поле, переполненные трибуны, игроков двух команд в бело-голубой и черно-красной форме. Он вспомнил, как Андрес когда-то хотел посвятить свою судьбу этим символическим пространствам, в которых перемещение одного небольшого мяча было сравнимо с течением самой жизни, непредсказуемым, но необходимым для продолжения игры. Ему всегда нравилось необъятное одиночество центрального аутфилда, азартное чувство ответственности за то, чтобы ощутить в своей перчатке твердость шара, радостное удивление перед собственной способностью инстинктивно бросаться именно в ту сторону и как раз в то мгновение, куда и когда отскакивал от биты белый мяч, едва начав свой капризный полет. Все эти запахи, цвета, ощущения и умения означали для Конде историческую принадлежность к месту и времени, которую можно легко воссоздать: для этого достаточно видеть и вдыхать с наслаждением неповторимый воздух, насквозь пропитавший его жизненный опыт, его мировосприятие, и не менее близкий ему, чем арены петушиных боев. Земля, пот, слюна, кожа, дерево, сладкий зеленый запах растоптанной травы и вкус крови во рту представляли для него ощущения, пережитые и прочно усвоенные памятью и органами чувств. Конде облегченно вздохнул: хоть что-то принадлежало ему, грубоватое и любимое.

— Подумать только, что я мог бы сейчас находиться там, а? — сказал Андрес, чьей игре не раз аплодировали три его друга на стадионах Гаваны. Было время, он считался лучшим игроком школы, и участие в игре на этом огромном поле превратилось для Андреса из недосягаемого удела избранных в реальную мечту, пока однажды он не убедился, что его возможности не позволяют достичь поставленной цели.

— Давненько я сюда не захаживал, — заметил Тощий и потер ладонями подлокотники своей инвалидной коляски.

— Андрес, — сказал Кролик, — если бы ты заново родился, кем бы стал?

Андрес улыбнулся. Когда он смеялся, его лицо бороздили преждевременные морщины.

— Думаю, что пелотеро.

— А ты, Карлос?

Тощий посмотрел на Кролика, потом на Конде.

— Не знаю. Ты-то — понятно, историком, а я — не знаю… Музыкантом, наверное, только где-нибудь в кабаре, где исполняют мамбо и все такое.

— А ты, Конде, стал бы опять полицейским?

Конде обвел взглядом трех своих друзей. В этот вечер они были счастливы, как все тридцать тысяч расположившихся на трибунах болельщиков, засвистевших при появлении на поле арбитров.

— Я бы не стал ни полицейским, ни пелотеро, ни историком, ни писателем, а подался бы в бейсбольные судьи, — сказал Конде и вдруг вскочил на ноги и заорал благим матом в сторону поля: — Судью на мыло!

Лунное сияние преломлялось через оконные стекла и рисовало на постели причудливые формы, которые неестественно преображались, если смотреть на них под другим углом. То были фигуры одиночества. Подушка походила на свернувшуюся клубком и ставшую почти круглой собаку с разрезанной шеей. Сползшая на пол простыня напоминала фату, сброшенную рукой несчастной невесты. Конде включил свет, и колдовство исчезло: простыня потеряла свой трагический смысл, подушка снова стала обычной, пошлой, безутешной подушкой. В аквариуме бойцовская рыба Руфино очнулась от ночного оцепенения и шевельнула голубыми плавниками, будто расправляя крылья перед полетом; только лететь ей было некуда, разве что по нескончаемому кругу вдоль стеклянных стенок его тюрьмы.

— Руфино, я обязательно добуду тебе подружку, только ты должен любить ее, как я, — сказал ему Конде и постучал ногтем по прозрачному стеклу; рыба немедленно приняла воинственную позу.

Конде вернулся на кухню и посмотрел на кофеварку — кофе еще не был готов. Опершись ладонями на столик, стал смотреть в окно на ясную ночь с полной луной, спокойной и сонной после многих дней жестокого ненастья. Вдалеке виднелась покрытая английской черепицей крыша замка, построенного на единственном в округе холме. Кое-где эта черепица была уложена руками его деда Руфино Конде больше шестидесяти лет тому назад. Уже нет бойцовских петухов, но устоял замок с красной черепицей. Запах кофе известил, что процесс пошел. Конде было лень размешивать в чашке сахар, он просто бросил пять чайных ложек сахара в кофеварку и немного поболтал ее. Подождав, пока капель превратится в глухое покашливание, погасил огонь. Налил кофе в большую чашку — почти до краев — и поставил на стол. Потом взял рубашку, небрежно брошенную на спинку стула, и достал из кармана сигареты. На столе лежала тетрадь, в которую он записывал, как в дневник, то, что его занимало в последние дни: смерть, марихуана, одиночество, воспоминания. Теперь этот труд казался ему глупым и ненужным, но Конде не удержался, захотел перечитать свои откровения без будущего. Двумя вечерами раньше на этом самом стуле его посетило счастливое видение, навеянное музыкой в исполнении Карины. Сейчас этот стул пустовал так же, как его лишенная вдохновения душа, хрупкое хранилище надежд. Конде пугала легкость, с какой могли сомкнуться небо и земля, чтобы раздавить человека, которому некуда деться от уготованной ему печальной участи. Он стал пить кофе маленькими глотками, думая о том, как проснется и встанет утром. Никому не дано знать, каково по ночам полицейскому, подумал Конде, заранее испытывая нежелание вновь начинать то, что не содержит даже видимости новизны. Как всегда, пожалел, что в доме нет ни капли алкоголя, однако тут же напомнил себе извечную истину, порицающую пьянство в одиночестве — пить, как и заниматься любовью, нужно в хорошей компании, провозгласил он, хотя не пренебрегал онанизмом. Но только не выпивка в одиночку, нет.

Конде затушил сигарету о дно чашки и вернулся в комнату. Вытащил пистолет и положил на комод, брюки тотчас стали сползать, и Конде сдернул их ногами. Открыл окно и погасил свет. Не читалось. Почти не жилось. С силой зажмурил глаза и попробовал убедить себя, что сейчас лучше всего спать, спать без всяких сновидений. Он заснул быстрее, чем ожидал, словно погрузился в бездонную лагуну, и видел сон, будто живет возле моря в деревянном доме под черепичной крышей и любит рыжеволосую женщину с маленькой грудью и позолоченной солнцем кожей. Море всегда снилось ему как бы против света, сверкающее и ласковое. Они жарили в доме красную блестящую рыбину, пахнущую морем, и занимались любовью в душе, который вдруг исчез, оставив их на песке, они снова любили друг друга, а потом оба уснули и увидели во сне, что счастье возможно. Сон был долгий, беззвучный и отчетливый, а после Конде спокойно открыл глаза, и солнце опять заглянуло к нему в окно.

Мантилья, 1992 г.

Примечания

1

«Гордая Мэри» (англ.).

2

Брева — короткая и толстая сигара.

3

Тина Тёрнер, «Наемный танцор» (англ.).

4

Перевод Маргариты Алигер.

5

От исп. preuniversitario (доуниверситетская); на Кубе учеба там (10–12-й классы) является заключительным этапом среднего образования.

6

Карлос Мануэль де Сеспедес (1819–1874) — один из руководителей Десятилетней войны (1868–1878 гг.) Кубы против испанских колонизаторов.

7

На Кубе действует 100-балльная система оценки знаний учащихся.

8

Гуаябера — легкая мужская рубашка с накладными карманами.

9

«Земляничные поля» (англ.).

10

Лома-дель-Бурро — одно из самых высоких мест в Гаване, откуда открывается великолепная панорама города.

11

Руэда-де-касино (или просто руэда) — народный кубинский танец в стиле сальсы; танцуют его несколько пар, руководимые одним человеком — лидером, при этом происходит обмен партнерами.

12

Сервандо Кабрера Морено (1923–1989) — кубинский художник.

13

Через узкий проход (лат.).

14

Слова из поэмы никарагуанского поэта Эрнесто Карденаля (р. 1925) «Молитва о Мерилин Монро».

15

Намек на фамилию Конде (Conde), что по-испански означает «граф».

16

Без имен (англ.).

17

Черна — рыба, обитающая в Карибском море.

18

Гуараперия — питейное заведение, где производится и продается гуарапо — алкогольный напиток из сахарного тростника.

19

Мансанильо — небольшой город на Кубе в провинции Гранма.

20

«Лошадиная горячка» — первый роман Леонардо Падуры (1988).

21

Ангелы ада — старейшая и крупнейшая в мире группировка байкеров, имеющая свои чаптеры (филиалы) по всему миру; «Ангелы ада» — фильм режиссера Говарда Хьюза.

22

Сафра — сезон уборки и переработки сахарного тростника.

23

Апноэ — здесь: подводное плавание на задержке дыхания.

24

Хинетера — гаванская проститутка, обслуживающая иностранцев.

25

Доброе утро, сияние звезд, / я говорю привет… (англ.)

26

Здесь: способы совершения преступления (лат.).

27

«Спи, негритенок» (англ.).

28

Мага — героиня романа Хулио Кортасара «Игра в классики».

29

Гусанос (от исп. gusano — червяк) — кубинские контрреволюционеры.

30

Пельо эль Афрокан (наст. имя и фамилия Педро Искиердо; 1933–2000) — кубинский музыкант и певец.

31

Имеется в виду ранняя смерть юной жены испанского поэта Антонио Мачадо (1875–1939).

32

Бабалао — жрец йорубийского божества Ифы.

33

Сыграй это еще раз (англ.).

34

Рип Ван Винкль — герой одноименной новеллы американского писателя Вашингтона Ирвинга, ленивый житель деревушки близ Нью-Йорка, проспавший 20 лет в горах и спустившийся оттуда, когда все его знакомые умерли.

35

INDER (Instituto Nacional de Deportes, Educación Física у Recreación) — Национальный институт спорта, физического воспитания и активного отдыха (исп.).

Content

Леонардо Падура
Злые ветры дуют в Великий пост

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания