Дэвид Дикинсон

Покушение на шедевр

Моим родителям — Тому и Элизабет

Пролог

Зима 1896

По широкому полю медленно брел старик. Струйки мелкого дождя секли его лысину. Он переступил порог небольшой церкви и прошел к своему привычному месту хорошо знакомой дорогой — недаром он вот уже сорок пять лет работал звонарем церкви Святого Петра. Проскользнув за потертую красную занавеску, он снял с крючка на стене веревку. На колоколе, висевшем высоко над его головой, до сих пор можно было прочесть выбитые мастером слова: «Меня сделал Томас Уилсон в 1714 году». Старик принялся звонить; руки размеренно взлетали вверх, как волны в бурном море. Звон был похоронный, и хоронить предстояло того, кто был бы хозяином поместья, живи он здесь перед тем, как Бог призвал его к себе. Чарлз Эдвард Уиндем Фицморис Декурси уже находился в церкви; его гроб стоял под высеченными на стене именами других Декурси, ушедших в мир иной раньше него. Было десять пятнадцать утра, а поминальную службу назначили на одиннадцать.

В двух с половиной сотнях ярдов отсюда, за покрытыми утренней дымкой полями, возвышалась громада Декурси-Холла — выстроенный еще при короле Якове, он противостоял стихиям без малого двести семьдесят лет. В большом зале собралась компания скорбящих родственников; пора было отправляться в церковь. Алису Декурси, вдову покойного, тревожили думы о будущем. Эдмунда Декурси, старшего сына, — думы о размере наследства. Джулия и Сара, его младшие сестры, с тревогой размышляли о том, смогут ли они переехать в Лондон, чтобы жить там круглый год. Никто из них не видел усопшего, мужа и отца, на протяжении последних четырнадцати лет.

— Как ты считаешь, Эдмунд, пора идти? — Мать робко тронула сына за локоть. — Нехорошо нам опаздывать.

Было уже половина одиннадцатого.

— Ничего, мама, время еще есть.

В 1882-м Чарлз Декурси оставил свои угодья и семью, поселившись с другой женщиной на юге Франции. Там он, по слухам, сделался отцом еще двоих отпрысков, и там же, как подозревали родные, истратил на свою любовницу львиную долю фамильного состояния. Теперь эта любовница заявила о своем намерении посетить усадьбу в сие печальное утро, дабы проводить усопшего в последний путь, правда, никому не было известно, привезет ли она с собой детей.

— Что сказал Смитсон — эта женщина сначала зайдет в дом или отправится прямо в церковь? — в сотый раз спросила Алиса Декурси. Всякий раз, думая о предстоящей встрече, если таковой суждено было состояться, Алиса невольно вздрагивала. Смитсон был адвокатом из Фейкенема, который полтора десятка лет играл малоприятную роль посредника между двумя семействами. Родные покойного знали, что завещание станет предметом горячих споров: из Нориджа и даже из самого Лондона приедут юристы, чтобы тщательно изучить право владельца распорядиться своим имуществом в соответствии с пожеланиями, выраженными им в пыльных кабинетах Норфолка. С тех пор как обитатели Декурси-Холла услышали о кончине главы семьи, все их разговоры вертелись вокруг одного и того же: появится ли француженка в особняке или сразу пойдет в церковь?

— Ты же знаешь, мама, что Смитсон ничего не говорил на этот счет, — ответил Эдмунд как можно мягче. — Но мне кажется, что она и ее спутники просто не успеют зайти сюда до начала службы. По-моему, нам пора двигаться.

Было уже без двадцати одиннадцать. И члены первой семьи Декурси отправились по своим родовым угодьям на последние проводы человека, с которым расстались уже давным-давно. Каждый на свой лад, они готовились к встрече с другой семьей, которой прежде никогда не видели, — возможно, там будут их единокровные братья или сестры. Девушки ожидали встречи с душевным трепетом; щеки их раскраснелись не только от ветра, который свистел в кронах деревьев. Алиса сомневалась, что выдержит это испытание. Двадцатипятилетний Эдмунд, сознавая легшую на его плечи новую ответственность, волновался за мать, что вообще-то было ему несвойственно.

На севере, где отсыревшие коровы в поисках укрытия забились под скрюченные деревья, поместье упиралось в Северное море. Целые поколения Декурси увеличивали количество зеленых насаждений в этих местах, чтобы защититься от бурь, налетавших с суровой прибрежной полосы. На юге же их владения простирались на много миль в направлении Нориджа.

Иногда колокол звонил очень громко, словно находился в двух шагах от идущих, а иногда его звон относило ветром к западу.

На пороге церкви их встретил забрызганный грязью священник — сутана в крошечных дырочках, башмаки прохудились. В течение последних лет выплаты от хозяев усадьбы Декурси поступали крайне нерегулярно.

— Доброе утро, миссис Декурси, Эдмунд, Джулия, Сара. — Священник неуверенно улыбнулся, кинув беглый взгляд на длинную аллею, ведущую к Декурси-Холлу. Было без десяти одиннадцать.

Под предводительством Эдмунда члены его семейства заняли свои обычные места в переднем ряду; его мать сгорбилась у самой стены, точно хотела спрятаться от чужих глаз. Колокол все еще звонил. Негромко звучал орган — исполняли фугу Баха. Женщины опустились на колени, чтобы помолиться. Скамьи позади них понемногу заполнялись слугами и соседями.

На полу, слева от Эдмунда, лежало медное надгробие; двое его предков взирали оттуда на потолок и лучшую жизнь. «Здесь покоится Ричард Декурси, да хранит Господь его душу. Здесь покоится леди Элизабет, бывшая супругой Ричарда Декурси, да снизойдет на нее милость Господня. Писано в году 1380-м от Рождества Господа нашего». Серьезные и непроницаемые, печальные и смиренные, лики усопших застыли в задумчивой неизменности. Было уже без пяти.

У противоположного ряда преклонил колена в молитве мистер Смитсон, адвокат из Фейкенема. Около него озирал мемориальные доски на стенах юноша в щегольском костюме. Когда колокольный звон прекратился, стало слышно, как у самой кафедры громко разбиваются об пол увесистые водяные капли. Прежний ритм был сохранен: капли падали на камень с таким же интервалом, с каким только что ударял в колокол престарелый Томас Уилсон. Эдмунд заметил на стене за алтарем зеленоватое пятно — это плесень вела медленное, но неуклонное наступление на храм Божий.

Украдкой он бросил взгляд через плечо. Теперь были заняты все скамьи, за исключением той, что находилась прямо напротив его собственной. Орган зазвучал крещендо. Священник возился у алтаря; с его ботинок натекли на пол маленькие лужицы.

Без двух минут одиннадцать. Эдмунд почувствовал, что в церкви появились новоприбывшие. Не надо было даже оглядываться: судя по гулу за его спиной, народ явно оживился. Потом стукнула дверь: кто-то из пришедших уверенной рукой закрыл ее за собой. Джулия и Сара хотели было обернуться, но Эдмунд решительно подтолкнул их локтями. Алиса Декурси еще ближе придвинулась к стене и опять преклонила колена в заупокойной молитве.

На скамью напротив них уселась миловидная женщина лет сорока в компании десятилетнего мальчика и девочки, которой можно было дать на вид лет семь-восемь. Внутренне содрогнувшись, Эдмунд отметил, что мальчик выглядит примерно так же, как выглядел в этом возрасте он сам. Все трое смотрели прямо перед собой.

Священник откашлялся. Потом, решительно устремив взор на дальние ряды, начал службу.

— Аз есмь воскресение и жизнь. — Голос священника звучал хрипло, словно его обладатель был сильно простужен. — Верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек.

Француженка на своем ряду с непривычки никак не могла отыскать нужное место в англиканском молитвеннике. Щегольски одетый юноша, сидящий рядом с адвокатом Смитсоном, наклонился вперед и подал ей свой, открытый на соответствующей странице. Она слегка улыбнулась ему в знак благодарности.

Воспоминания Эдмунда об отце не отличались ясностью. Иногда он с грустью признавался себе, что не может восстановить в памяти его черты. Тогда он шел взглянуть на портрет в Большой галерее Декурси-Холла, стены которой украшали изображения девяти представителей их рода — сам он был в этой непрерывной череде десятым. Порой ему смутно припоминалось, как отец учил его играть в крикет в огороженном садике сбоку от главного особняка. Кажется, отец часто уезжал то в Лондон, то в Норидж, якобы по делам. Эдмунд хорошо помнил шумные ссоры, которыми нередко сопровождались его возвращения; после них мать тихо плакала в дальнем углу гостиной. Должно быть, эти его новые брат с сестрой помнили старшего Декурси гораздо лучше, но Эдмунд не мог проникнуть в их мысли. Он спрашивал себя: может, и этого мальчика учили играть в крикет в каком-нибудь жарком французском саду, а слуги-французы выносили усталым игрокам стаканы с прохладным лимонадом?

— Мы ничего не принесли в мир, — священник окончательно осип, — ясно, что ничего не можем и вынести из него. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!

Эдмунд с горечью подумал, что его отец, вопреки утверждению Иова, принес в этот мир довольно много. Но вот оставил ли он что-нибудь после себя? Эдмунд печально наблюдал за каплями, мерно падающими с потолка. Он вспомнил, как управляющий имением качал головой, перелистывая бухгалтерские книги. Что там осталось? В каком количестве? И как это будет поделено?

Священника сменил Роджер Вилтон, ближайший сосед Декурси. Это был высокий, сутулый человек — говорили, что он ни разу в жизни не уезжал из дому дальше Нориджа. Он читал свой отрывок высоким, брюзгливым голосом, точно сам не верил тому, что сказано в Библии.

— Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших. Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут.

Еще одно надгробие на полу будто перекликалось с этими словами из Послания святого Павла Коринфянам. На нем был изображен Томас Декурси в полном боевом облачении и с очень длинным мечом — хоть сейчас в битву. Эдмунду вспомнились подробные описания древних доспехов — все эти латные воротники и наручники, набедренники и оплечья, наколенники и налокотники…

Живешь ли, Томас? Да. Но где? У Бога в небесах.

Ты умер ли? Да, умер. Здесь мой прах.

Я жил, готовясь к смерти, а потом

Я умер, чтобы вечно жить с Христом.

На кафедру снова вышел священник. Слова произносимой им молитвы прерывались душераздирающим кашлем; он умолял, чтобы грехи усопшего были прощены и он удостоился Божьей благодати и покровительства.

По крайней мере, три живых свидетельства отцовских грехов сидят сейчас в трех шагах от него, подумал Эдмунд. Он украдкой взглянул на вторую семью покойника. Лицо женщины было бесстрастно; дети, в подражание матери, тоже решительно смотрели перед собой. Джулия и Сара устроились у самой загородки таким образом, чтобы можно было коситься вбок незаметно для окружающих. Их мать, Алиса, по-прежнему съежившись, сидела у стены.

Молитвы произносились под аккомпанемент падающих с потолка капель — этот звук тоже напоминал о гибели и разрушении, словно не только тело покойного, но и все его земные владения потихоньку начинали загнивать и распадаться.

Священник не стал читать проповедь — он не придумал, что сказать в таких обстоятельствах.

Наконец, в двадцать минут двенадцатого, обряд прощания завершился.

— Благодать Господа Бога нашего Иисуса Христа, и любовь Божия, и милость Святого Духа да пребудут с вами во веки веков. Аминь.

Не успело затихнуть эхо последнего слова, как франтовато одетый юноша, сидевший рядом с адвокатом Смитсоном, откинул щеколду, распахнул дверцу, отделявшую их скамью от центрального прохода, и вывел французскую семью из церкви с максимальной скоростью, какую только позволяли приличия. Джулия с Сарой лишь мельком увидели своих единокровных брата с сестрой, с которыми даже не были знакомы. Пока паства соображала, в чем дело, французов и след простыл.

Снова послышался колокольный звон. Смитсон коротко переговорил с Эдмундом и его матерью у ворот церкви: они задержались там, глядя на просторные поля, которые раньше принадлежали им, но теперь могли быть у них отняты.

— В особняк они заходить не намерены, — сказал он, пытаясь приободрить вдову. — Решили сразу вернуться в гостиницу.

Смитсон сделал паузу. Он понимал, что слушать завещание в присутствии любовницы и незаконных детей покойного — тяжкое испытание, и опасался, что Алиса Декурси может его не выдержать.

— Молодого человека, который увел их, зовут Маккенна, Ричард Маккенна. Он из банка Финча. Там Маккенна ознакомит их с деталями завещания, прежде чем они отправятся обратно во Францию.

Интересно, подумал Эдмунд, сколько времени занимает дорога с юга Франции в отдаленный уголок Норфолка? И все это ради посещения службы, которая длилась не больше получаса… Возможно, они пустились в это долгое путешествие и пришли сюда, в церковь Святого Петра, не побоявшись ветра и дождя, вовсе не из-за благочестия, а из-за неопределенности своего финансового будущего, которую должно разрешить завещание старшего Декурси. Еле заметная на длинной аллее, ведущей к основной дороге, карета с французами удалялась на хорошей скорости, словно те, кто в ней ехал, стремились сбежать отсюда как можно быстрее.

— Я думал, — извиняющимся тоном продолжал Смитсон, — что перед оглашением последней воли покойного вам захочется отдохнуть. Мистер Маккенна и я готовы явиться к вам нынче в три часа дня. Как вы полагаете, в библиотеке нам будет удобно?

— Конечно, — заверил его Эдмунд и повел мать через поля обратно в Декурси-Холл. Собравшиеся стали понемногу расходиться. Священник уже в который раз задал себе вопрос, хватит ли у него денег на новые ботинки. Звон огромного колокола разносился по сельским просторам — возможно, его было слышно даже на берегу моря. Сегодня после обеда все наконец выяснится. Сегодня они узнают, какое будущее их ждет.

— «Я, Чарлз Эдвард Уиндем Фицморис Декурси, прежде обитавший в Декурси-Холле в графстве Норфолк, а ныне проживающий по адресу: замок де Фонкод, Грасс, Приморские Альпы, Франция, сим упраздняю, отменяю и аннулирую все предыдущие распоряжения на случай моей смерти».

Мистер Смитсон, адвокат из Фейкенема, надел очки. Библиотека находилась на втором этаже Декурси-Холла; высокие дубовые шкафы с книгами занимали все стены до самого потолка. Многие из этих книг были приобретены прежними Декурси в Риме и Женеве, Неаполе и Венеции, куда они ездили в туристических целях — вряд ли кто-нибудь из них провел в Европе целых пятнадцать лет, как автор завещания. Посреди комнаты стоял гигантский стол красного дерева. Смитсон со своим партнером из банка сидели во главе стола, родственники — по обе его стороны. Снаружи до сих пор лило. Ветер ломился в окна, и даже пылающий камин не спасал от холода.

При слове «замок» Джулия вздрогнула. Ей представился гигантский дворец, набитый гобеленами и хранящий память о множестве волнительных любовных историй с похищениями. Эдмунд подумал о том, в какую сумму обходится содержание замка, пусть и небольшого.

В завещании было еще немало вводных формальностей. Смитсон постарался прочесть их как можно быстрее. Затем сделал паузу. Ричард Маккенна разглядывал одну из книг — кажется, первое издание словаря доктора Джонсона.[1] Оно было покрыто таким толстым слоем пыли, будто за все сто сорок лет, минувших со дня его выхода в свет, никто ни разу не поинтересовался значением хотя бы одного слова.

— «Теперь я перехожу к своим последним распоряжениям. — Смитсон кинул взгляд на семью покойного. Алиса была бледна, лица девушек выражали любопытство, лицо Эдмунда — опасение. — Декурси-Холл вместе с мебелью, картинами, украшениями и всем остальным, что в нем находится, я завещаю моему сыну Эдмунду Джорджу Уиндему Декурси».

Девушки вздохнули с облегчением. Всю жизнь они провели здесь. Теперь им ничто не грозит. Прежде чем продолжать чтение, Смитсон откашлялся; он выглядел слегка смущенным.

— «Свои земельные угодья, фермы, леса, лошадей, скот, овец и прочих домашних животных, — далее следовало подробное описание всей усадьбы, — я оставляю во владение мадам Иветте де Кастельно из Грасса и передаю право безраздельного пользования всем вышепоименованным достоянием ей и ее детям, Франсуа и Мари-Клер».

Чарлз Декурси совершил немыслимый поступок. Он нарушил одно из древнейших правил, которыми руководствовались представители английского дворянства при составлении завещания, — а именно разбил свое имущество на две части. Желая угодить обеим семьям, он отделил дом от земель, которые обеспечивали его существование. Похоже, никто из женщин так и не понял, что это значит. Наверное, их загипнотизировал сухой, официальный язык документа, посредством которого мертвые навязывают живым свою последнюю волю.

Но Эдмунд понял все. Он еще не в силах был оценить страшные последствия происшедшего в полной мере, однако понимал, что они означают катастрофу как для него самого, так и для его матери и сестер.

— «Подписано в присутствии свидетелей, Альбера Клемана, нотариуса из Грасса, и Жан-Жака Рива, банкира из Ниццы, двадцатого октября 1895 года».

Смитсон вытер лоб. Потом виновато покашлял. Женщины сидели неподвижно, словно оцепенев. Эдмунд уперся взглядом в стоящие напротив тома в кожаных переплетах, прикидывая, сколько они могут стоить.

— Боюсь, что я должен довести до вашего сведения еще кое-что, — произнес Смитсон, покосившись на своего компаньона. — Мистер Маккенна представляет интересы банка Финча, ведущего финансовые дела семьи. К сожалению, вам необходимо его выслушать.

Господи Боже, подумала Алиса Декурси, неужели их ждут еще и другие неприятности? Какой ужасный день! Одного присутствия этой женщины и ее детей на похоронах и то было довольно. А оторвать дом от окружающих его угодий — это, подозревала она, может означать нечто гораздо худшее.

Ричард Маккенна вынул из портфеля какие-то документы и положил их на стол. Потом заговорил очень мягко и вежливо:

— Финансовая ситуация неблагоприятна. Позвольте мне начать с дома. Под закладную на Декурси Холл, в котором мы сейчас находимся, получены два займа, срок погашения которых уже миновал. Вместе они составляют сорок тысяч фунтов. В настоящее время проценты по этим займам достигают примерно полутора тысяч в год. — Цифры падали в комнату, точно капли дождя во время утренней службы в церкви: холодные, тяжелые, неотвратимые. — Земельные владения также заложены, — продолжал Маккенна. Эдмунду почудились в его голосе интонации врача, сообщающего своему пациенту о том, что его болезнь неизлечима. Пожалуй, это соответствовало действительности. Норфолк поразил финансовый рак, долговая чума, порожденная непосильными обязательствами, взятыми на себя усопшим хозяином. — Под закладную на них взято шестьдесят тысяч фунтов. Проценты, которые причитаются с этой суммы банку Финча, составляют две тысячи двести пятьдесят фунтов ежегодно. — Маккенна остановился. Затем последовал главный удар. — Арендные выплаты по владениям семьи в последнее время снижаются. Я вынужден констатировать, что собственность находится уже не в таком хорошем состоянии, как в былые времена. — Его взгляд скользнул по трещинам на потолке, по разбитым оконным стеклам, по залысинам на ковре. — На данный момент общий доход исчисляется лишь четырьмя тысячами фунтов в год — этого едва хватает, чтобы погашать проценты.

Он оглядел оставшихся в живых членов семейства Декурси. Алиса, побледнев еще сильнее, уставилась в пол. Джулия с Сарой в ужасе глядели на выросшего перед ними вестника несчастья.

— Я полностью отдаю себе отчет в том, что это может оказаться для вас потрясением. — Мурлыканье Маккенны было таким же ровным, как прежде, словно он совершал этот меланхолический ритуал уже в девятый или десятый раз. Впрочем, так оно и было. — Да, настоящим потрясением. Однако наш банк уже многократно сталкивался с подобными проблемами и умеет их решать. Мы согласны продлить вам кредит на какой-либо разумный срок, но нам вместе необходимо составить план спасения, который поможет вам выпутаться из этого временного финансового тупика.

Эдмунд проводил мать и сестер к двери. Затем они с Маккенной перешли в Большую галерею, которая находилась в другом крыле особняка. Их шаги гулко отдавались под сводами огромного помещения длиной в сто сорок футов. Узкие высокие окна смотрели на запущенный сад, где сорняки и колючие кусты вели неуклонное наступление на лужайки, а непривитые розы росли на клумбах как хотели.

— С вами я предпочел бы говорить более откровенно, чем с вашей матерью и сестрами, — сказал Маккенна. — В ближайшие три месяца решительные действия предпринимать не обязательно. Затем я посоветовал бы вам отправить мать и сестер за границу. Там жизнь дешевле. Вы удивитесь, если узнаете, сколько наших соотечественников ведут скромное и относительно благополучное существование на юге Франции.

— Вряд ли моя мать обрадуется переезду на юг Франции, — печально признался Эдмунд.

— Прошу прощения, — сказал банкир. — Вовсе не обязательно ехать именно туда. В Средиземноморье множество других мест, где они могут жить скромно и благополучно.

— Но как вернуть их обратно? Откуда взять деньги?

— Можно улучшить управление поместьем, — сказал Маккенна. Опыт научил его, что надежда — самый драгоценный товар в подобных ситуациях. — Назначим нового управляющего. Старый, похоже, не справляется с делами. Годика через три-четыре цены на аренду вырастут как минимум вдвое.

— Я не могу так долго держать их за границей. Это разобьет матери сердце. — Эдмунд остановился у окна. Последний дневной свет угасал; по лугам, спускающимся к озеру, трусила маленькая стайка дворняжек. — Я должен раздобыть денег. Но у меня нет профессии. Что мне делать, мистер Маккенна? Пожалуйста, подскажите.

Маккенна посмотрел на длинный ряд фамильных портретов, занимающий часть стены, — они принадлежали кисти Лоренса и Рейнолдса, Хоп-Хоппераи Гейнсборо. Дальше, в сгустившихся сумерках, висели почти неразличимые пейзажи ранних итальянцев.

— Картины, — вдруг сказал он. — Как это я раньше не подумал! Вы можете продать некоторые из них. Или найти с их помощью дорогу в мир искусства. В Лондоне у нас есть ценный клиент, который, возможно, согласится взять на себя ваше обучение. Благодаря ему вы узнаете, какие шедевры находятся во владении представителей древних английских родов.

Эдмунд ощутил первый слабый прилив надежды.

— Но разве можно заработать на картинах и других подобных вещах? — спросил он. — Ведь не станут же люди платить сотни фунтов за какие-то старые произведения искусства?

Ричард Маккенна рассмеялся.

— Рынок искусства меняется, молодой человек, — он меняется каждый день, каждый месяц и каждый год. Европейские картины начинают скупать богатые американцы. Таких богачей еще не видел свет — их капиталы превосходят всякое воображение. Если эта тенденция сохранится, трех-четырех картин из тех, что висят в этом зале, может хватить на то, чтобы погасить все долги и снова вернуть Декурси-Холл в ваши руки.

Часть первая

Рафаэль

1

Осень 1899 года

Уильям Аларик Пайпер явился в художественную галерею на лондонской Олд-Бонд-стрит в прекрасном настроении. Каждое утро он совершал обход своих владений, проверяя, все ли картины висят прямо и не осталось ли на полу грязи от вчерашних посетителей. Пайпер был упитанным коротышкой лет тридцати с небольшим. Как всегда, одет он был безупречно — свежий цветок в петлице, начищенные туфли сияют. Открытие Галереи Декурси и Пайпера — ибо так именовалось их детище — было самым смелым шагом, предпринятым фирмой «Декурси и Пайпер, торговля произведениями искусства» в ее наступлении на лондонский рынок.

В главном зале, при самом эффектном освещении, какое только смогли организовать столичные оформители, красовались шедевры Тициана и Тинторетто, а на противоположной стене — Беллини и Джорджоне. В комнате поменьше, по соседству, обитали менее влиятельные боги венецианского пантеона — Бассано и Карпаччо, Бордоне и Виварини. «Венецианская живопись» претендовала на звание самой громкой выставки года. Картины, взятые напрокат в Париже и знатных домах Англии, должны были ослепить и очаровать жителей Лондона своей великолепной цветовой гаммой и загадочной прелестью. Нынче, напомнил себе Пайпер, со дня открытия выставки исполняется ровно месяц.

Добравшись до своего кабинета, Уильям Аларик Пайпер достал толстую сигару и принялся просматривать корреспонденцию. Его кабинет был битком набит бумагами, поскольку Уильям Аларик Пайпер свято верил, что информация — это ключ к успеху. Он поставил себе скромную цель: выяснить местонахождение всех сколько-нибудь ценных картин в Британии. Затем он планировал переключиться на Италию и Францию. В строгом алфавитном порядке, по графствам, здесь хранились данные о коллекциях из Петуорта, Небуорта и Чатсуорта, из Ноула, Кингстон-Лейси и Кедлстон-Холла. Отдельные пункты в списках были помечены звездочками. По их количеству посвященные могли судить, насколько тяжело финансовое положение владельцев этих произведений. Одна звездочка означала: ситуация трудная, можно уговорить продать. Две: практически неплатежеспособен, отчаянно нужны деньги. А три звездочки свидетельствовали о том, что финансовый Армагеддон уже на пороге и может быть предотвращен лишь благодаря немедленной продаже доли фамильного наследства. Все эти полезные сведения добывал компаньон Пайпера, Эдмунд Декурси. После смерти отца Декурси трудился в фирме сначала на правах ученика, а потом младшего партнера — его задачей было внимательно следить за переменчивым благосостоянием английских аристократов, чтобы фирма «Декурси и Пайпер» могла сделать предложение в самый подходящий момент.

В этом хранилище знаний была лишь одна вещь, которая явно не вписывалась в остальной интерьер. На стене напротив стола Пайпера висела гигантская карта Соединенных Штатов Америки, покрытая сетью разноцветных железных дорог. На ней были изображены они все — «Балтимор — Огайо» и «Сентрал Пасифик», «Юнион Пасифик» и «Атчисон, Топика и Санта-Фе». Случайные гости могли подумать, что Пайпер очень любит путешествовать поездом и мечтает когда-нибудь изъездить американский материк вдоль и поперек. Однако это было бы ошибкой. Пайпер терпеть не мог поездов. Его любимым средством передвижения был трансатлантический лайнер, позволяющий бороздить океанские просторы в обстановке невообразимой роскоши.

Висящая на стене карта была для Пайпера символом американских денег, неисчислимых американских богатств, созданных железными дорогами. Вандербильт и Морган, Стэнфорд и Хантингтон ежедневно получали от эксплуатации этих дорог такие суммы, каких сам он не заработал бы и за всю жизнь. Однако Пайпер намеревался покорить американский рынок искусства. Новоиспеченные миллионеры с их огромными дворцами в Нью-Йорке и немыслимыми замками в Ньюпорте, с их яхтами и вульгарной мебелью понемногу начинали скупать европейскую живопись, по большей части невысокого качества. В конце концов, как порой жадно напоминал себе Пайпер, у них еще есть где развешивать картины — места на стенах хватает. Когда-нибудь они поймут, в чем состоит прелесть старых мастеров. Пайпер мечтал о головокружительных ценах на старинные шедевры, о выгоде, которую они принесут ему, и о фальшивом, второсортном бессмертии для их новых обладателей. Он уже в деталях представлял себе, как проникнет в самое сердце американского капитала — на Пятую авеню в Нью-Йорке.

Когда он вскрыл очередное письмо, на его лице мелькнула улыбка, которую вполне можно было назвать волчьей. Агент из Нью-Йорка прислал извещение о том, что в ближайшее время Лондон посетит некий Уильям Маккракен — владелец всех железных дорог, уходящих на север, юг и запад от Бостона. Он уже забронировал себе номер в отеле «Пикадилли». Пайпер тоже решил наведаться в этот отель. Пожалуй, лучше всего пожить там денек-другой рядом с Маккракеном: тогда он сможет как бы случайно познакомиться с миллионером и распахнуть перед ним чудесный мир европейской живописи. Сначала он устроит ему экскурсию по Национальной галерее. Затем пригласит к себе на выставку. И только потом, когда придет время — ибо Пайпер давно заметил, что многие его коллеги чересчур торопятся и это мешает им заключать выгодные сделки, — он начнет соблазнять железнодорожного короля, дожидаясь, пока тот созреет для покупки. Самое главное, напомнил он себе, — это поближе сойтись с Маккракеном. У них будет дружба на всю жизнь. В конце концов деньги Маккракена — это ведь тоже на всю жизнь. К тому же сам Маккракен, в отличие от многих других плутократов, еще довольно-таки молод. Какую коллекцию Уильям Аларик Пайпер сможет для него собрать! И какие впечатляющие капиталы тихо перекочуют с маккракеновских счетов в банках Уолл-стрит на личный счет Уильяма Аларика Пайпера!

В нескольких милях к западу от Галереи Декурси и Пайпера, в Челси, проходил военный смотр.

— Вольно! — скомандовал старшина, высокий человек с курчавыми русыми волосами и голубыми глазами.

— Смирно! — Войска щелкнули каблуками — неподвижный взгляд устремлен вперед, кулаки крепко прижаты к бедрам.

— На пле-чо! — выкрикнул старшина. Две укороченные ручки от метел медленно поползли вверх и заняли правильное положение.

— Налево шагом марш! — Маленький взвод бодро зашагал к окну.

— Взвод, стой! — Старшина споткнулся о стул и едва не упал.

— Кру-гом! — Рядовые неуклюже повернулись лицом туда, откуда только что пришли.

— Налево шагом марш! Нале-во! Напра-во! Нале-во! — Взвод быстро приближался к двойным дверям гостиной. Старшина, на мгновение задумавшийся о чем-то постороннем, мысленно призвал себя к порядку.

— Взвод, стой! — Команда прозвучала как раз вовремя. Еще один шаг — и рядовые врезались бы в тяжелую деревянную дверь.

— Взвод, вольно! — Один из солдат замешкался. — Эй ты, растяпа! Да-да, ты! Что я сказал? Я сказал, вольно! Если не будешь выполнять команды, на месяц посажу тебя на хлеб и воду! А ну, вольно!

Каблук стукнул о пол. Руки спрятались за спину. Лицо сразу погрустнело: в перспективе месяц просидеть на одном хлебе с водой было, конечно, мало приятного.

— Взвод, разойдись!

Два маленьких человечка повернулись и прыгнули к отцу на руки. Лорд Фрэнсис Пауэрскорт поднял своих детей, шестилетнего Томаса и пятилетнюю Оливию, крепко обнял их и рассмеялся.

— Ты чуть не угодила в переплет. — Он взъерошил Оливии волосы. — Целый месяц на хлебе с водой — думаю, тебе это вряд ли понравилось бы!

— Неужели ты правда сделал бы это, папа? — спросила девочка, глядя прямо в глаза Пауэрскорту.

— Не знаю, не знаю, — ответил тот. — Никогда ведь не угадаешь, на что способен настоящий старшина!

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт служил в Индии, в британской разведке. После этого он стал одним из лучших сыщиков Англии — его частенько приглашали расследовать загадочные убийства и преступления, совершенные как на его родине, так и за рубежом. Месяц тому назад он с детьми отправился в Дом ветеранов, чтобы навестить своего бывшего старшину, который стал челсийским пенсионером[2] и коротал вечера в роскошном бархатном кресле. На плацу старшина Коллинз был сущей грозой солдат — уж кто-кто, а Пауэрскорт прекрасно это помнил, — однако с Томасом и Оливией он обошелся как нельзя более ласково. Он показал им большой зал, где в 1852 году было выставлено для торжественного прощания тело герцога Веллингтона — тогда ветераны круглые сутки несли караул у гроба великого воина. Затем они вместе заглянули в маленькую комнатку старшины с кроватью, которая складывалась и убиралась в стену. Дети пришли в восторг и немедленно потребовали у отца, чтобы он объяснил, почему их кровати дома не устроены так же. Потом старшина уселся с ними на зеленой лужайке над Темзой и принялся рассказывать об удивительных индусах с огромными бородами, о биваках высоко в горах и об ужасном холоде в Крыму, где он потерял палец на ноге.

— Да благословит их Господь, сэр, — сказал старшина Коллинз Пауэрскорту, когда они уходили. — Побудешь чуток с ними рядом, и сам словно молодеешь. Своих-то внучат у меня нет, так что спасибо вам большое — порадовали старика!

— Считайте их своими почетными детьми, старшина, — ответил Пауэрскорт. — И можете не сомневаться: мы еще вернемся!

— Полагаю, вам захочется взглянуть на картины, — довольно грустно сказал в тот же день Джеймс Хэммонд-Берк, обращаясь к Эдмунду Декурси. Хэммонд-Берки жили в обветшавшем елизаветинском доме под названием Траскотт-парк, в Уорикшире — графстве, где по милости Божьей водились благородные олени и текли живописные речушки. Внутреннее убранство особняка Божья милость обошла стороной. Его хозяева бедствовали уже не одно десятилетие кряду, и их дом находился в плачевном состоянии.

Эдмунд проник сюда с помощью обычной уловки. У него было стандартное письмо, в котором говорилось, что он трудится над четырехтомным каталогом всех произведений искусства, хранящихся в Великобритании; этот каталог якобы предполагалось опубликовать в течение ближайших десяти лет. В качестве спонсоров предприятия выступал ряд фирм, и первое место в нем занимала фирма «Декурси и Пайпер» на лондонской Олд-Бонд-стрит. Декурси объяснял адресатам письма, что им крупно повезло: теперь любой, кому вздумается пополнить свою коллекцию, может обратиться к Декурси и Пайперу, а там их немедленно снабдят информацией о том, где проще всего приобрести, скажем, очередного Карпаччо или Караваджо. Если же, паче чаяния, кто-то пожелает что-нибудь продать — Декурси всегда с обворожительной улыбкой подчеркивал маловероятность этого события, — что ж, фирма «Декурси и Пайпер» попробует помочь клиенту и в этом случае, хотя, разумеется, с большой неохотой.

По странному стечению обстоятельств многие дома, которые посещал Декурси, настоятельно требовали ремонта. Дырявые крыши, неисправная канализация, допотопные кухни — все взывало о переменах, на которые у хозяев решительно не хватало средств.

Почти все картины Хэммонд-Берков висели в столовой и в большом зале.

— Мне кажется, было бы лучше, если бы вы на некоторое время оставили меня одного, — сказал Декурси хозяину. — Мне нужно сделать кое-какие записи.

Он помахал устрашающе огромным черным блокнотом. Куда бы ни попал Декурси, он обязательно составлял подробные описания всех картин и скульптур, находящихся в доме. Это было его прикрытием. Если бы в том возникла нужда, он запросто составил бы первый том обещанного каталога. Истинной же целью его визитов были поиски тех произведений искусства, которые пользовались на рынке особенно высоким спросом.

Он уселся за маленький письменный столик и приступил к работе. Мало кто из тех, с кем он сводил знакомство, не претендовал на обладание шедеврами Тициана и Ван Дейка. Ну конечно, вот они — висят над гигантским камином. Декурси тщательно осмотрел их и покачал головой. «Обычная история», — пробормотал он себе под нос. На нынешнем этапе своей новой карьеры Декурси уже весьма неплохо разбирался в картинах старых мастеров. Как-то он похвастался Уильяму Аларику Пайперу, что сможет распознать фальшивого Тициана за пятьдесят шагов. Не обошлось без этих подделок и в Траскотт-парке. На протяжении многих лет жители континента облапошивали приезжавших к ним английских туристов. Хитрые венецианцы и не менее хитрые римляне мгновенно выясняли, кто из старых мастеров пользуется у их гостей самой большой популярностью. Неделя-другая — и невесть откуда взявшиеся копии и фальшивки с торжеством доставлялись на широкие просторы Гемпшира и Суррея.

«1. Изабелла, супруга испанского императора Карла Пятого, — писал он. — 2. Распятие Христа». Затем Декурси добавил слово «тициан» с маленькой буквы — теперь он не забудет, что в действительности картины не принадлежат кисти этого мастера. Следующие четыре страницы блокнота и номера с третьего по сорок первый заняли портреты прежних владельцев усадьбы: со стен на него смотрело множество ныне покойных Хэммонд-Берков, среди которых попадались просто Хэммонды, а иногда и просто Берки. Здесь были Томасы и Сары, Генри и Уильямы, Алисы и Констанции. Все они казались вполне довольными своей участью — только одна пожилая дама, запечатленная на холсте неведомой рукой, видно, была недовольна портретистом и хмурилась так, словно хотела, чтобы он поскорее убрался из ее дома. Художники были разные — несколько подлинных Неллеров, два-три сомнительных Гейнсборо.

Но одна картина, висевшая слева от камина в столовой, привлекла его внимание. Она была внесена в список под номером семьдесят пять.

«Святое семейство с агнцем», гласила табличка на раме. Рафаэлло Санти, он же Рафаэль. Декурси пристально вгляделся в холст. В его верхнем левом углу был изображен обычный для картин эпохи Ренессанса город на берегу озера, плод фантазии художника; к нему брели по пыльной дороге две фигурки. В нижнем левом углу сидел верхом на агнце младенец Христос. Его придерживала Богоматерь в сине-красном одеянии. Над ней стоял опирающийся на посох старец — он с обожанием смотрел на трогательную компанию внизу. Вся сцена была проникнута пасторальным духом. Богоматерь, подумал Декурси, вовсе не похожа не тех флорентийских красоток, которых можно увидеть в Уффици или в палаццо Питти.

Эта выглядела так, словно вспахивать поля и доить коров было для нее привычным делом. Однако Рафаэль! Неужели это и впрямь Рафаэль? Декурси отступил назад, чтобы рассмотреть картину с большего расстояния. Потом достал маленькую лупу и принялся разглядывать, как наложены краски. Поразмыслил о композиции «Святого семейства с агнцем». Затем перевел взгляд в окно — там, у быстрой речки неподалеку от дома, мирно паслись олени.

Когда Эдмунд Декурси закончил очередную запись в черном блокноте, у него в голове навязчиво вертелись две мысли. Первая: Рафаэль ценится на рынке чрезвычайно высоко. По какой-то не очень понятной причине так было всегда. Мурильо и Лоренс то выходили из моды, то снова становились модными, но за Рафаэля, а также за Леонардо и Микеланджело всегда давали сумасшедшие деньги. Меньше чем двадцать лет назад правительство выкупило у герцога Мальборо рафаэлевскую «Мадонну Ансидеи», заплатив за нее семьдесят тысяч фунтов; картину выставили в Национальной галерее. Вторая мысль заключалась в том, что согласно изобретенной им шкале относительной бедности этот дом был помечен тремя звездочками. Мягко говоря, Хэммонд-Берки были практически разорены.

Он вернулся к хозяину усадьбы. Хэммонд-Берк сидел за маленьким столиком в гостиной, примыкающей к большому залу. Снаружи виднелись заросшие сорняком дорожки, нестриженые лужайки и разбитые окна, в которых так и не сменили стекол. Декурси помнил о мокрых пятнах на стенах в столовой. Хэммонд-Берк уныло смотрел на груду бумаг перед собой. Хотя Декурси видел написанный на них текст вверх ногами, он разобрал несколько слов и понял, что это счета — скорее всего, неоплаченные, и, возможно, с последним предупреждением.

— У вас поистине великолепная коллекция, — начал он с льстивой улыбкой. — Пожалуй, одна из лучших, какие я знаю.

Эта новость явно не слишком обрадовала хозяина. Он по-прежнему сидел, мрачно уставившись в свои бумаги.

— Не угодно ли вам, — жизнерадостно продолжал Декурси, — чем-нибудь пополнить свое собрание? Два Гейнсборо — всегда неплохое приобретение, а уж о четырех и говорить не приходится!

Джеймс Хэммонд-Берк засмеялся. Он хохотал и хохотал, пока в его смехе не зазвучали истерические нотки. Потом сгреб со стола горсть счетов и подбросил вверх, так что они разлетелись во все стороны.

— Пополнить собрание, говорите? — Его лицо отчаянно покраснело. — Пополнить? Хорошо. Просто замечательно! — Он умолк и потер щеку ладонью. — Это отличная шутка — пожалуй, одна из лучших, какие я слышал за последний год!

Он оборвал сам себя, будто испугавшись, что сказал чересчур много. На его лицо снова вернулось привычное выражение меланхолического страдания. Декурси ждал. Момент был решающий. Когда-то они с Уильямом Алариком Пайпером проигрывали различные сценарии, по которым могли развиваться подобные беседы. Пайпер умел прикидываться обнищавшим, но раздражительным герцогом или гордым и высокомерным сквайром, который не замедлил бы обрушить свой гнев на человека, сделавшего ему неудачное предложение. В конце концов, как бы неблагоприятно ни складывалась житейская ситуация, англичане терпеть не могут расставаться со своим имуществом. Декурси думал, что сделка с герцогом Мальборо изменит положение к лучшему: если уж один из самых знатных аристократов не счел зазорным продать ценнейший шедевр из своей коллекции, чтобы расплатиться с кредиторами, то рыбка помельче наверняка последует его примеру. Однако во время репетиций персонаж Пайпера не раз вышвыривал Декурси из своего воображаемого дома за наглость и невоспитанность.

Иногда Декурси не торопился произносить слово «продажа». Лишь выдержав после своего первого визита диктуемый светскими приличиями срок в десять дней, он отправлял владельцу письмо с уведомлением о том, что фирма «Декурси и Пайпер» готова подчиниться его желанию, буде таковое возникнет, и помочь избавиться от какого-либо предмета из своей коллекции, хотя и пойдет на это с крайней неохотой. В других случаях он сразу брал быка за рога. Если нехватка средств была очевидна, а фамильная гордость, по впечатлению Декурси, не играла большой роли, он предпочитал переходить к сути дела немедленно.

— Что ж, — наконец произнес Декурси, поняв, что чашки чая ему здесь не предложат, — я могу сказать о вашей прекрасной коллекции еще только одно. — Он замолчал. Хэммонд-Берк поднял на него страдальческий взгляд. Где-то вдалеке часы пробили четыре. — Если — я отдаю себе полный отчет в том, насколько это маловероятно, — если вы вдруг пожелаете с чем-нибудь расстаться, за вашего Рафаэля могут дать хорошую цену. Очень хорошую.

Реакция Хэммонд-Берка была совершенно неожиданной для Декурси. Обычно владельцы отвечали, что это весьма интересное предложение, но у них нет намерения что-либо продавать. Только по прошествии некоторого времени на Олд-Бонд-стрит приходили грустные письма, в которых спрашивалось, не желает ли фирма сделать то или иное приобретение. И даже тогда авторы этих писем редко упоминали о деньгах.

Хэммонд-Берк посмотрел на него.

— Сколько? — спросил он. Декурси опешил. — Сколько стоит мой Рафаэль?

Манеры Декурси стали еще более изысканными.

— Это трудно определить сразу, — ответил он, быстро перебирая в памяти возможных покупателей и пытаясь вспомнить, не посетит ли Лондон в ближайшем будущем какой-нибудь американский миллионер. Он слышал, что такое вполне вероятно, — кажется, через месяц-другой в Англию собирался прибыть среди прочих сам Дж. Пирпойнт Морган, чьи аппетиты в отношении живописи не уступали тем, которые он проявлял при накоплении своих капиталов. — Мне нужно проконсультироваться с коллегами. — Никогда не забывай использовать множественное число, подумал он про себя; банкиры, юристы, советники — все это гораздо солиднее, чем короткий обмен мнениями в маленьком кабинете Уильяма Аларика Пайпера на Олд-Бонд-стрит. — Впрочем, даже сейчас, без всякой консультации, я сказал бы, что вы можете получить за эту картину тридцать тысяч фунтов, а то и больше. — По соображениям Декурси, торг с будущим покупателем картины следовало начинать как минимум с семидесяти пяти тысяч. В конце концов, после сделки правительства с герцогом Мальборо цены заметно выросли.

Лицо Хэммонд-Берка слегка просветлело. Он наклонился, чтобы собрать упавшие счета.

— Я буду вам признателен, если вы разузнаете поточнее, сколько она стоит. И немедленно сообщите мне.

Когда Эдмунд Декурси зашагал прочь из усадьбы по длинной главной аллее, Джеймс Хэммонд-Берк проводил его взглядом. Затем он медленно вернулся обратно в столовую и подошел к висящему на стене Рафаэлю. Он оставался там, погруженный в созерцание Святого семейства, еще несколько часов, пока не начало смеркаться.

2

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт только что устроился в своем любимом кресле у камина в доме на лондонской Маркем-сквер, который служил обиталищем ему и его семье. Был ранний вечер. У ног хозяина спала черная кошка. Что-то уперлось ему в поясницу. Он повернулся и извлек из-под подушек крохотную русскую куколку, ярко раскрашенную в красный и синий цвета. Пауэрскорт поглядел на нее с нежностью. Должно быть, Оливия потеряла, подумал он и развернул газету.

В коридоре за дверью зазвучали шаги, и в комнату неторопливо вошла леди Люси Пауэрскорт. Даже на восьмом году супружества при ее появлении у Пауэрскорта сразу теплело в груди. В руках у нее было письмо.

— Это от кузины, — с улыбкой пояснила она мужу.

Подумав о родственниках жены, Пауэрскорт ощутил прилив легкой досады. Их было невероятное количество. Его уже познакомили примерно с полутора сотнями, и осталось еще штук двадцать — тридцать. По теории вероятности, среди них вполне мог встретиться премьер-министр или архиепископ Кентерберийский, а если повезет, то и капитан сборной Англии по крикету.

У леди Люси вырвалось невольное восклицание.

— О Боже! — негромко сказала она. — Какой ужас. Его убили.

— Кого убили, Люси? — В душе Пауэрскорта мгновенно проснулся профессиональный интерес. В прошлом он частенько шутил, что в один прекрасный день кто-нибудь из их обширной родни окажется замешан в ужасном преступлении и ему, Пауэрскорту, поручат его расследовать. Похоже, эта выдумка становилась реальностью.

К леди Люси уже вернулось обычное спокойствие. Она села в соседнее кресло.

— Кристофера, — ответила она. — Кристофера Монтегю. Ты его знал.

Пауэрскорт напряг мозги. Иногда он жалел, что не составил подробной картотеки всех своих родственников с фотографиями. Это намного облегчило бы ему жизнь! Монтегю, Кристофер Монтегю — встречал ли он когда-нибудь человека с таким именем? На память ничего не приходило.

— Ах, Фрэнсис, — грустно вздохнула леди Люси, — ты безнадежен. Вы же познакомились у Сары на свадьбе.

У которой из Сар? — в отчаянии подумал Пауэрскорт. Их было по меньшей мере четыре, если не пять. И тут на него снизошло просветление — словно туман вдруг расступился перед мысленным оком. Он вспомнил ту свадьбу и хрупкого человека лет тридцати с бокалом шампанского в руке. Невысокий, в безупречном сером костюме. С аккуратными усиками. Кажется, этот Кристофер Монтегю еще распространялся тогда о прелестях итальянской провинции…

— Такой довольно молодой парень, небольшого роста? — неуверенно произнес Пауэрскорт. Он смутно подозревал, что под это описание подошло бы не меньше десятка родственников леди Люси.

— Да, — печально подтвердила леди Люси. — Это он и есть.

— И как же он умер? — спросил Пауэрскорт, довольный тем, что проблему идентификации наконец удалось решить.

— Его задушили гарротой. Так пишет его сестра. Гаррота — это что-то вроде веревки или проволоки, которой стягивают тебе горло, пока ты не задохнешься, правильно?

Пауэрскорт почувствовал смущение из-за того, что благодаря близкому знакомству жены с его мрачной профессией ей известно значение подобных слов.

— Да, Люси, ты права. Где это случилось?

Леди Люси вытерла глаза.

— Они с сестрой жили на Боуфорт-стрит в Челси. Кристофер не был женат. Но у него была маленькая квартирка на Бромптон-сквер, где он работал. Там его и убили. — Леди Люси с грустью посмотрела на мужа. — Ты ведь не откажешься расследовать это убийство, Фрэнсис? Родные наверняка попросят тебя об этом.

— Конечно, не откажусь. Но чем этот Кристофер Монтегю зарабатывал себе на хлеб? У него был свой капитал?

— По-моему, кое-какие средства у него имелись, — ответила леди Люси. — Но ему вполне хватало и гонораров.

— Он что, писал в газеты? Значит, репортер?

— Кажется, от случая к случаю он писал для «Морнинг пост». Но всегда только о выставках и тому подобных вещах. Видишь ли, Кристофер совсем недавно стал приобретать известность как искусствовед.

Пауэрскорт удивился: какие же события в жизни искусствоведа могли повлечь за собой такую жестокую насильственную смерть? Ему казалось, что искусствоведы проводят свои дни в музеях и библиотеках, занятые размышлениями о сияющих вершинах кватроченто или аллегорических полотнах Пуссена. Потом он вспомнил, как Саломее поднесли на блюде голову Иоанна Крестителя, о Юдифи и Олоферне, об ужасных муках грешников на картинах Хиеронимуса Босха. Пожалуй, смерть и искусство не так уж и далеки друг от друга. Впрочем, причиной гибели Кристофера Монтегю могли стать и перипетии его личной судьбы…

— Фрэнсис, Фрэнсис, очнись. — Леди Люси вывела его из забытья. — Есть кое-что еще. — Она вынула из конверта ключ. — Сестра Кристофера прислала мне ключ от его квартиры. Я подумала, может, ты захочешь пойти и сам все осмотреть.

— Конечно, Люси, — отозвался Пауэрскорт. — Но тело ведь вряд ли еще там?

— Не знаю. Его нашли только сегодня утром.

Пауэрскорт взял ключ от дома номер двадцать девять на Бромптон-сквер и вышел под начинающее темнеть лондонское небо. Он пробрался сквозь толпу у станции подземки «Саут-Кенсингтон».

Поодаль, на пересечении Кромвелл-роуд и Бромптон-роуд, во всем своем католическом великолепии высилась Бромптонская молельня.[3] Нужное ему место находилось рядом с основной дорогой — это был уютный скверик в окружении георгианских особняков.

Дом номер двадцать девять стоял в дальнем левом углу сквера; квартира Монтегю была на втором этаже. На крыльце дежурил полицейский. Быстро выяснив у Пауэрскорта, кто он такой и зачем сюда явился, констебль впустил его внутрь. Попутно он сообщил, что расследование дела поручено инспектору Максуэллу.

— Добрый вечер, сэр, — осторожно приветствовал Пауэрскорта инспектор. — Могу я поинтересоваться, кто вы и что вам здесь нужно? — Инспектор стоял в кухне и разглядывал пару чистых бокалов на сушильной доске. Это был высокий, тонкий как карандаш юноша с копной черных курчавых волос.

— Моя фамилия Пауэрскорт. Я занимаюсь расследованием преступлений. Семья попросила меня заняться смертью Монтегю. Он приходится мне дальним родственником.

Инспектор Максуэлл пожал ему руку.

— Комиссар не раз говорил о вас, милорд. Рад, что вы с нами.

В прошлом Пауэрскорту неоднократно приходилось работать бок о бок с комиссаром столичной полиции.[4] Он всегда старался поддерживать с лондонскими органами охраны порядка самые лучшие отношения.

— Основные факты таковы, милорд. — Максуэлл заглянул в блокнот. — Тело обнаружили примерно в одиннадцать утра — его нашла миссис Кэри, женщина, которая приходит убирать квартиру. Врачи утверждают, что Монтегю был убит вчера вечером — точное время установить не удалось. Они считают, что орудием убийства послужила струна от фортепиано или веревка, на которую вешают картины, — словом, что-то очень простое, принесенное убийцей в кармане. С минуты на минуту сюда должен приехать еще один врач, а потом тело уберут. Не угодно ли вам пока взглянуть на него, милорд? Зрелище не из приятных, — продолжал он, — но вы, наверное, видели на своем веку немало мертвецов.

Когда Пауэрскорт открывал дверь, ведущую в кабинет Монтегю, на душе у него было неспокойно. Что и говорить, трупов на своем жизненном пути он повидал достаточно, и на войне, и в мирное время, однако перспектива обнаружить очередную жертву в тихом лондонском скверике неподалеку от своего дома отнюдь его не прельщала.

В комнате, порог которой переступил Пауэрскорт, был высокий потолок и большие окна — должно быть, прежде, когда этот дом еще не поделили на три квартиры, она служила гостиной. Вдоль стен тянулись книжные полки. Мертвый искусствовед сидел за столом, сгорбившись и уронив голову на грудь. Видимо, убийца нанес удар, когда Кристофер Монтегю работал. Сделав над собой усилие, Пауэрскорт осмотрел роковые отметины на шее трупа — это были огромные иссиня-черные рубцы, оставшиеся от веревки или проволоки, которой воспользовался убийца. Похоже, смерть наступила довольно быстро, подумал Пауэрскорт. Он заметил на ножке стула грязный след, — скорее всего, убийца уперся в стул ботинком, чтобы ему было удобней душить свою жертву.

Но самым странным в гостиной дома номер двадцать девять на Бромптон-сквер было то, что случилось с имуществом покойного. На полках не хватало множества книг — оставшиеся после них пустоты зияли, как дыры на месте только что вырванных зубов. Ни на столешнице, ни под ней не было ни одного листка бумаги. Пауэрскорт аккуратно открыл все ящики по порядку — стол был двухтумбовый, — но и там ничего не оказалось.

Пауэрскорт опустился на колени и осмотрел пол: он надеялся на то, что какой-нибудь клочок бумаги мог упасть и отлететь в дальний угол, но не нашел ничего, кроме пыли. Он проверил единственную спальню. В шкафах все еще висели со вкусом подобранные костюмы и сорочки Монтегю, но ни книг, ни документов нигде не обнаружилось. Пауэрскорт сноровисто обшарил все карманы. Кто-то явно побывал здесь до него: во всех карманах абсолютно пусто. Пауэрскорту не верилось, что на свете может быть человек, который ни разу не забыл у себя в пиджаке ни одной мелочи. В его собственных карманах вечно болтались какие-то старые квитанции, билетные корешки, мелкие денежные купюры. Здесь же не было ровным счетом ничего.

Он вернулся на кухню.

— Полагаю, инспектор, — сказал он, — вы и ваши люди не выносили из гостиной никаких вещей?

— Разумеется, нет, милорд! — Инспектор Максуэлл мгновенно встал на защиту профессионализма своих подчиненных. — Мы там ничего не трогали. Да и миссис Кэри, уборщица, оставила все в том виде, в каком нашла. Тоже ничего не тронула. Вы, наверное, заметили: кто-то унес часть книг. И на столе пусто. Миссис Кэри говорит, он все время что-то строчил — так она выражается. Как вы считаете, убийца унес записи Монтегю с собой?

— Возможно, — откликнулся Пауэрскорт. — Но зачем ему это понадобилось? Скажите на милость, кому нужны статьи по искусству? Монтегю ведь не был ни шпионом, ни дипломатом и вряд ли хранил у себя наброски секретного международного договора.

— Меня беспокоят эти бокалы, — сказал Максуэлл. — Если верить миссис Кэри, Монтегю практически никогда не принимал гостей. Он жил в другом месте, а здесь только работал. Но вот вам, пожалуйста, — два бокала, которыми, по-видимому, пользовались уже после вчерашнего визита миссис Кэри. Она говорит, что Монтегю ни разу в жизни ничего за собой не вымыл. Однако бокалы чистые! И из них пили два человека.

— Один из которых может оказаться убийцей, верно? — заметил Пауэрскорт. — И если это так, значит, Монтегю сам открыл ему дверь. Выходит, он знал преступника.

— Вы читаете мои мысли, милорд. Впрочем, от всех этих догадок пока мало проку. В конце концов, жертвы чаще всего знают своих убийц.

Пауэрскорт еще раз посмотрел на бокалы. Мог ли Монтегю вымыть их до своей гибели? Судя по словам миссис Кэри, это сомнительно. А может, убийца сам вымыл их после того, как покончил с Монтегю? Но разве он не стремился поскорее уйти отсюда? Хотя у него могла быть особая причина для того, чтобы помыть эти бокалы…

— Вы не будете возражать, если я в последний раз загляну в гостиную? — сказал Пауэрскорт. — А если что-нибудь узнаю от родственников, обязательно сообщу вам.

Усевшись в большое кресло-качалку, Пауэрскорт задумался о жизни и смерти Кристофера Монтегю, едва начавшего приобретать известность искусствоведа. Почему пропали его книги? Почему его стол и карманы были так старательно очищены от содержимого? И почему унесли не все книги, а только некоторые? И что за история с этими бокалами?

Шагая обратно на Маркем-сквер, он гадал, не кроется ли ключ к тайне гибели Кристофера Монтегю в его личной жизни. Может быть, книги Монтегю забрали, чтобы унизить мертвого, лишить его самого драгоценного из того, что он имел, оставить в некотором смысле нагим перед Создателем. Пожалуй, подумал Пауэрскорт, сейчас разумно только одно: найти всех, с кем общался покойный в последнее время, и попытаться выведать у них, не произошло ли какой-нибудь тайной ссоры, результатом которой могла стать эта внезапная и ужасная смерть на Бромптон-сквер.

Уильям Аларик Пайпер и Эдмунд Декурси сидели в маленьком кабинете Пайпера, куда можно было войти прямо из залов их галереи на Олд-Бонд-стрит.

— Кажется, я нашел Рафаэля, Уильям, — заявил Декурси.

— Рафаэля? Да ну! — В глазах Уильяма Аларика Пайпера вспыхнул алчный огонек. В его мозгу пронеслась вереница цифр — суммы, уплаченные за картины Рафаэля на протяжении последней сотни лет. Он потер руки в радостном предвкушении. — И где же он? Настоящий? А владелец — успел разориться или еще нет?

— Рафаэль висит в полуразвалившейся елизаветинской усадьбе в Уорикшире, — ответил Декурси, улыбаясь жадному нетерпению своего компаньона. Если речь шла о вещи стоимостью более чем в десять тысяч фунтов, Пайпер всегда вел себя одинаково. — Я как следует его рассмотрел, — продолжал Декурси. — Готов побиться об заклад, что он подлинный, но это должен подтвердить эксперт. А в целом там обычный набор подделок под старых мастеров — парочка Ван Дейков, которым не может быть больше пятидесяти лет, весьма сомнительный Фрагонар, жалкая имитация Караваджо… А что касается владельца — его дом держится только на честном слове. Вдобавок я впервые встретил человека, который так откликнулся бы на предложение что-нибудь продать.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Пайпер. Он быстро листал одну из лежащих на столе брошюр, проверяя цены на Рафаэля.

— Как правило, Уильям, если ты заводишь с ними разговор о том, что когда-нибудь в отдаленном будущем у тебя может возникнуть желание приобрести у них какую-либо картину, они первым делом говорят тебе, что их пра-пра-пра-пра-прадедушка Джеймс купил эту вещь в Риме или где-то еще в Италии больше двух веков тому назад. Потом они сообщают, сколько за нее было заплачено. Потом тебе приходится выслушивать весь этот вздор насчет того, как долго она хранилась в семье, как тяжело им было бы с ней расстаться, как важно передать ее вместе с домом, прочим имуществом и положением в обществе своим детям и внукам… Один аристократ, который на деле так ничего и не продал, чуть не зарыдал, представив себе, как его фамильного Тициана снимают со стены. Но этот малый — его фамилия Хэммонд-Берк — сразу спросил у меня, сколько она стоит. Точно это не картина, а лошадь.

— На Тициане особенно не разживешься, — печально заметил Пайпер. Он питал слабость к этому художнику. — Слишком уж был плодовит. Глупый старик дотянул чуть ли не до сотни лет, сам знаешь. Нет бы помереть молодым, как Джорджоне, который висит у нас на почетном месте! Тогда и цены на него были бы другие…

— Короче говоря, Уильям, — сказал Декурси, который уже привык к манере Пайпера смотреть на художественное наследие Запада с точки зрения науки о спросе и предложении, — дом Джеймса Хэммонд-Берка рассыпается на глазах. По моей оценке, на ремонт понадобится не меньше двадцати тысяч фунтов.

Умение Декурси определять суммы, необходимые для приведения в порядок старинных особняков, опиралось на его собственный житейский опыт: содержание Декурси-Холла в Норфолке обходилось ему очень недешево. Расчетом связанных с этим ежегодных затрат занимался опытный специалист из строительной фирмы в Норидже. В одном только Норфолке было достаточно аристократических развалин, чтобы обеспечить процветание целого ряда подобных фирм.

— На всякий случай я навел справки и в поселке поблизости. Все считают, что Хэммонд-Берки практически разорены.

— Так-так, Эдмунд. — Пайпер уже планировал предстоящую кампанию. — Мы отправим этому Хэммонд-Берку письмо. Попросим его привезти картину в Лондон, чтобы наши эксперты могли на нее посмотреть? Или сами туда отправимся?

Уильям Аларик Пайпер предпочитал заманивать своих жертв в Лондон. Как правило, это были люди, непривычные к столице. Пайпер демонстрировал им картины, вывешенные в галерее на Олд-Бонд-стрит. Потом говорил, что не может принять окончательного решения, не посоветовавшись с экспертами. Рассуждая о подлинности Рафаэля или Рубенса из провинциальной коллекции, он старался вложить в голос побольше сомнения. Затем гости возвращались к своим заплесневелым пенатам, питая еще меньше надежд, чем перед визитом в метрополис. Однако Пайпер не позволял им с головой погружаться в отчаяние. «Посмотрим, — говорил он, провожая их из своего кабинета. — Такие картины очень часто оказываются всего лишь ничего не стоящими копиями оригинала. Или подделками. Но дайте нам немного времени. Специалисты должны внимательно изучить ваше полотно. Иногда они работают целый месяц и только потом сообщают, к каким выводам пришли. Когда мы получим ответ, я сразу же свяжусь с вами. Желаю вам всего наилучшего, сэр».

— Я уверен, что Хэммонд-Берк приедет в Лондон. Совершенно уверен, — сказал Декурси.

— Когда ты с ним встречался — три дня назад, говоришь?

Декурси кивнул. Он понимал, что его компаньон сделает все, чтобы не упустить плывущую к ним в сети крупную рыбу, — ведь эта рыба могла принести их галерее прибыль в добрых пятьдесят тысяч фунтов.

— Пусть еще чуть-чуть подождет, Эдмунд. Пусть помучается денька три-четыре. А потом этот мистер Хэммонд-Берк, или Берк-Хэммонд, или как его там зовут, получит от нас письмо.

Декурси видел множество таких писем. Это были шедевры в своем роде. Галерея искренне сожалеет, что владелец решился на продажу своего Рафаэля. Галерея твердо убеждена в том, что полотна старых мастеров должны оставаться в родовых поместьях, дабы напоминать их обитателям о славном прошлом и служить маяком для грядущих поколений. Однако галерея всегда помогает тем, кто проявляет желание расстаться со своими картинами: это ее принцип. Галерея делает все возможное для того, чтобы подыскать для них достойных покупателей, которые будут заботиться об этих произведениях искусства и лелеять их не хуже прежних владельцев. Если мистер Хэммонд-Берк доставит картину в Лондон, галерея за свой счет проведет ее экспертизу, пригласив для этого ведущих специалистов страны. При необходимости могут быть вызваны даже специалисты из Парижа или Берлина. Галерея считает, что определение подлинности картины должно быть проведено со всей возможной тщательностью. Напоследок Пайпер назначит дату, которая будет близка ко дню получения письма. Нельзя позволять им терять надежду, утверждал Пайпер. А затраты на предстоящий ремонт пускай подсчитывают в поезде. Если клиент приехал сюда, можно считать, что он уже на крючке. И удочку крепко держит в руках Уильям Аларик Пайпер.

А это значит, что у рыбки очень мало шансов уйти невредимой.

3

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт шел по Пикадилли. Движение на одной из самых фешенебельных лондонских улиц было таким плотным, что пешеходы двигались быстрее экипажей. Мысли Пауэрскорта были далеко отсюда. Большую часть последних четырех дней он провел на Бромптон-сквер и в ее окрестностях. Пожалуй, теперь ему была знакома там каждая травинка. Он побеседовал с соседями покойного Кристофера Монтегю. Ни один из них не видел ничего необычного. Инспектор Максуэлл и его подчиненные опросили мусорщиков и выяснили, что никто из жителей не выбрасывал книг. Связки книг вообще не попадались никому на глаза. Пауэрскорт с полицейскими обошли всю площадь в поисках информации, которой там не было. Или соседи о чем-то умалчивали? Складывалось впечатление, что убийца — человек-невидимка. Вчера инспектор Максуэлл сообщил, что полиция отыскала двоих людей, видевших Монтегю в день его смерти. Часов в пять вечера он разговаривал на углу Олд-Бонд-стрит и Гроувенор-стрит с неким Эдмундом Декурси. А мистер Родерик Джонсон из Национальной галереи видел, как он покинул музей, — тогда было уже почти шесть. Но о том, над чем Монтегю работал перед своей кончиной, не было никаких сведений.

Пауэрскорт наведался в редакции всех крупных столичных газет и выяснил, что Кристофер Монтегю не писал статьи ни для одной из них. Газетчики выразили сожаление по поводу его смерти, но ее причина была для них такой же загадкой, как и для следствия. Сначала Пауэрскорт возлагал большие надежды на сестру Монтегю. Уж кому, как не ей, должны быть известны тайны личной жизни покойного, которые могли привести к его гибели! Но она ничего не знала. Братья, грустно сказала она Пауэрскорту, не имеют привычки раскрывать душу перед своими сестрами. Это заявление показалось Пауэрскорту сомнительным, однако потом он вспомнил о своих собственных сестрах и спросил себя: а стал бы он откровенничать хоть с одной из трех? Даже в день обручения с Люси он сделал все возможное для того, чтобы не обмолвиться об этом в присутствии сестер. Впрочем, сестра Монтегю все же сообщила ему два полезных факта: во-первых, ближайшим другом Кристофера был преподаватель истории из Эмманьюэл-колледжа в Оксфорде по имени Томас Дженкинс, и, во-вторых, его исследования поощрял сам председатель Королевской академии, сэр Фредерик Ламберт.

В прошлом году Пауэрскорт побывал на выставке работ Ламберта. Председатель Королевской академии специализировался на огромных полотнах, в основу которых были положены исторические, религиозные и мифологические сюжеты. Рассказывали, что он ездит в те страны, где якобы произошли изображаемые им события, дабы проникнуться местным колоритом. Пауэрскорту его творения показались ужасными, но, отправляясь к председателю с визитом, он был твердо намерен держать свое мнение при себе.

Кабинет Ламберта находился на втором этаже Берлингтон-Хауса.[5] Его стены были скромно декорированы несколькими работами самого председателя. Сэр Фредерик Ламберт оказался настоящим великаном с огромными усами и багровым лицом. Пауэрскорт вспомнил слова Люси о том, что он долго и упорно старался снискать благоволение сильных мира сего и даже преподносил свои работы в дар принцу Уэльскому с супругой. Однако, мелькнуло у Пауэрскорта в голове, вряд ли эти высокие особы знают, кто такие Агамемнон и Архимед, излюбленные персонажи Ламберта. На одном из его полотен Архимед был изображен сидящим в гигантской ванне — он изобретал орудия, с помощью которых можно было бы отбить атаку окруживших Сиракузы военных кораблей. Теперь эта несуразная картина украшала парадную лестницу Мальборо-Хауса, лондонского обиталища царственной четы.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились принять меня так скоро, сэр Фредерик, — сказал Пауэрскорт, чувствуя легкое головокружение — виной тому была висящая на противоположной стене батальная сцена с участием героев гомеровской «Илиады».

— Выпейте-ка лучше шампанского, Пауэрскорт, — гостеприимно приветствовал его хозяин. — Слава Богу, пока его еще можно достать по приемлемой цене.

Пауэрскорт поинтересовался, неужели их будущее в этом отношении действительно находится под угрозой. Сэр Фредерик рассмеялся.

— По этому поводу я могу рассказать вам замечательную историю. Мне поведал ее французский посол — вчера мы с ним вместе ужинали у леди Гроувенор. Вы знакомы с Гроувенорами, Пауэрскорт?

Пауэрскорт с облегчением сообщил председателю, что, подобно большинству представителей лондонского высшего общества, Гроувеноры приходятся дальней родней его жене.

— Это все американцы, — продолжал Ламберт, прихлебывая из своего бокала. — Американские миллионеры, которые владеют всеми банками, железными дорогами и пароходными компаниями. Один из них, малый по фамилии Граубман, приехал в Париж и начал скупать скульптуры, картины и гобелены, чтобы увезти их с собой в Уэстчестер, или где он там живет. Говорят, он даже обратился к французскому правительству с предложением уступить ему Лувр. Ну так вот, как-то на приеме один торговец-француз угостил его отличным шампанским. Граубман спросил, где его производят. Торговец достает карту и показывает. «Ага, — говорит Граубман, — местечко-то совсем крохотное. Его можно было бы запихать целиком в самый дальний уголок Нью-Гемпшира!» Американский посол сказал, что Граубману принадлежит довольно-таки порядочный кусок этого самого Нью-Гемпшира. Так он решил отхватить еще кусок — на шампанском. Купить земли, где его делают, и взвинтить цены. По словам посла, он вынул записную книжку и принялся что-то подсчитывать. Спросил у торговца, сколько бутылок шампанского продают ежегодно. Потом — сколько за него выручают. «Послушайте, — говорит он торговцу. — В моей стране цены диктует собственник. Если ты владеешь всей сталью, можешь брать за нее столько, сколько тебе вздумается. Почему бы не провернуть то же самое и с вашим шампанским? Я уверен, что после того, как мы скупим все виноградники, его производство будет обходиться нам дешевле, чем сейчас. Зачем, например, в нем столько пузырьков? По моим расчетам, — тут он уже строчил как сумасшедший, — это будет приносить нам по нескольку миллионов в год, а то и больше».

Пауэрскорт улыбнулся.

— И что же его остановило, сэр Фредерик? — спросил он.

Ламберт прикончил свое шампанское и налил еще.

— Нас спасли цифры, Пауэрскорт. Этот американец уже собрался было заказывать экстренный поезд, чтобы ехать со своими помощниками прямиком к виноделам, но тут собеседник предупредил его, что им придется вести переговоры с шестнадцатью тысячами разных владельцев. Поначалу это его вроде бы не смутило. Он вспомнил о куче мелких производителей стали, которых проглотил с потрохами на своем пути к славе и богатству. Но потом, по словам посла, он вдруг помрачнел. «Шестнадцать тысяч французских крестьян, — будто бы сказал он. — И у некоторых, должно быть, по одной-единственной виноградной лозе. Я скупил больше трехсот производителей стали по всей Америке. Но шестнадцать тысяч — это слишком много. Да еще французов! Имейте в виду, я все равно считаю, что это возможно. Когда-нибудь, в один прекрасный день, найдется человек, которому это окажется по плечу. Конечно, ему не обойтись без настоящей американской смекалки и деловой хватки. Комплексное управление — вот что здесь нужно. Контроль над всей цепочкой, от сбора винограда до розлива продукта по бутылкам, доставки их на места продажи. Да что говорить — тут есть где развернуться!» — Сэр Фредерик от души рассмеялся над своей собственной историей. — Ну а теперь к делу, Пауэрскорт. Вы написали мне, что хотите поговорить об этом бедняге, Кристофере Монтегю. Какой печальный конец для парня, подававшего такие надежды!

Пауэрскорт решил, что лесть — самое удобное средство для того, чтобы завязать доверительную беседу.

— Сэр Фредерик, — начал он, — вы находитесь на самой вершине лондонского мира искусства. Такая выгодная позиция в сочетании с вашим богатейшим опытом, должно быть, позволяют вам лучше любого другого британца знать, что происходит в этом мире. — Он постарался изобразить на лице подкупающую улыбку. — Близкие Кристофера Монтегю попросили меня расследовать это убийство. На данном этапе у меня нет абсолютно никакого представления о том, что могло послужить причиной его гибели. Я не знаю, где кроется разгадка — в обстоятельствах его личной жизни или профессиональной деятельности. Никто лучше вас не сможет объяснить мне, чем именно он занимался на своем поприще.

Сэр Фредерик устремил долгий взгляд на одну из своих картин. Гектора, привязанного к колеснице, тащили вдоль стен Трои. За ним, в пыли, тянулся кровавый красно-коричневый след.

— Я видел молодого Монтегю на открытии Венецианской выставки в Галерее Декурси и Пайпера. Тогда он, похоже, отлично себя чувствовал. Спросил у меня, где удобней всего остановиться во Флоренции. Скоро должна была выйти в свет его книга. Она посвящена художникам Северной Италии и продолжает его труд об истоках Возрождения.

— Не знаете ли вы случайно, над чем он работал перед смертью? — спросил Пауэрскорт. — Этого мне не смогла сказать даже его сестра.

— Боюсь, что не знаю ответа на ваш вопрос, — покачал головой сэр Фредерик.

— Он был талантливым ученым? Что вы думаете о его работе? — спросил Пауэрскорт.

Прежде чем ответить, сэр Фредерик помедлил.

— В нашей профессии не принято хвалить молодежь, — наконец ответил он. — Обычно старики считают, что юнцы стремятся разрушить их репутацию, взять над ними верх, как молодые олени, нападающие на вожака стада. Но Кристофер Монтегю был хорош. Очень хорош, поверьте. Думаю, у него были шансы сделаться самым прославленным искусствоведом своего поколения. Мир искусства понемногу расширяется. Все больше и больше людей хотят знать о нем. А Монтегю писал книги не только для специалистов, но и для образованной публики вообще.

— Но ведь не могло же это стать причиной его смерти! — сказал Пауэрскорт. — Разве кого-нибудь когда-нибудь убивали за то, что он мог стать первым ученым своей эпохи?

Сэр Фредерик снова откликнулся не сразу. Он пристально посмотрел в лицо Пауэрскорту.

— Да, — ответил он спустя полминуты, — пожалуй, вы правы. Так оно кажется на первый взгляд. Наверное, лондонский мир искусства лучше всего представлять себе как шедевр высокого Ренессанса. Вас завораживают драматичность сюжета, великолепная палитра, блестящая проработка отдельных персонажей и композиции. Но редкий зритель задумывается о том, сколько времени потрачено художником на создание этой иллюзии, — а ведь на это уходят целые месяцы, если не годы.

Сэр Фредерик извлек с полки за своей спиной маленький томик. Перелистав его страницы, он нашел место, которое искал.

— Вот что писал Дюрер своему другу Якобу Геллеру об одной из своих картин. «И когда я приеду к тебе — через год, или два, или три, — картину надо будет снять со стены и проверить, высохла ли она. Если да, то я покрою ее новым слоем особого лака, который никто, кроме меня, готовить не умеет, и это добавит ей еще сотню лет жизни. Но не позволяй никому делать это за меня. У всех остальных художников лак желтый, и он загубит картину. А если вещь, над которой я трудился больше года, будет испорчена, я очень огорчусь». — Сэр Фредерик снял очки. — Видите, какая забота, какое внимание — и все ради того, чтобы поддержать иллюзию! Когда-то Тициан вернулся из Венеции в Феррару — а в те годы это было серьезное путешествие, — чтобы поправить последний слой лака на своем полотне «Вакх и Ариадна», которое теперь висит в нашей Национальной галерее. Деятели мира искусства — реставраторы, торговцы, хранители музеев — любят казаться такими же безупречными, как эти произведения. Прекрасные манеры, костюм с иголочки — короче говоря, иллюзия совершенства. Они словно надеются, что отблеск славы великих творцов ляжет и на них. Однако внутри все по-другому. Под внешним великолепием, под яркими красками и лаком скрывается совсем иной мир. Давным-давно, когда художники еще сами смешивали краски, а не покупали их в магазине, они старались изо всех сил и порой изобретали краску, которой еще никто никогда не пользовался. Но результат мог оказаться плачевным. Воздух, пыль, вся окружающая атмосфера портили картину, и лет через тридцать — сорок от нее оставался один только голый холст. Изображение исчезало, как улыбка чеширского кота. Поэтому вам, новичку в мире искусства, я настоятельно советую не забывать слов Горация: caveat emptor, что означает «берегись, покупатель». Здесь все не такое, каким кажется.

— Неужели то, о чем вы говорили, может привести к гибели человека? — спросил Пауэрскорт.

Сэр Фредерик поднялся со стула и подошел к окну. Двор освещали жидкие лучи октябрьского солнца.

— Я уже старик, Пауэрскорт. За последние три года я не написал ни одной картины. Врачи говорят, что мне недолго осталось жить. Скоро меня унесет, как уносит течением мусор по нашей Темзе, и выкинет где-нибудь далеко, на неведомом берегу. Поэтому я могу говорить свободно. Я слишком много знаю о мире искусства. Уверяю вас: больше всего он похож на восточный базар или на торговое предприятие какого-нибудь нещепетильного воротилы из лондонского Сити. Мне просто стыдно рассказывать вам обо всех темных делах, которые там творятся. Но я хочу дать вам одно обещание. — Сэр Фредерик повернулся и посмотрел на Пауэрскорта сверху вниз, как благосклонный дядюшка, дающий непрошеный совет нерадивому племяннику. — Я искренне надеюсь, что мир искусства в том виде, в каком он существует у нас в городе, не имеет отношения к смерти Кристофера Монтегю. Надеюсь, что ее вызвали другие причины. Но если в ходе своего расследования вы встретитесь с чем-нибудь подозрительным, касающимся его профессиональной деятельности, непременно возвращайтесь ко мне, и я помогу вам. Я не пожалею для этого ни времени, ни сил, потому что мне очень нравился Кристофер Монтегю.

4

Уильям Аларик Пайпер шел на встречу с Гладстоном. Он доехал на поезде до железнодорожного моста Барнс и отправился дальше по берегу реки. На нем были длинный плащ и надвинутая на глаза шляпа. Он настороженно озирался кругом, точно боялся, что за ним следят.

Гладстон отвечал за секретность. Разумеется, по-настоящему его звали иначе. Все важнейшие агенты Декурси и Пайпера действовали под вымышленными именами. Осторожность лишней не бывает, повторял Пайпер в пору организации своей системы. Одно слово о том, с кем ты встречаешься, одна случайная сплетня могут расстроить сделку. А это приведет к потере барыша, с чем Пайпер отнюдь не намерен был мириться.

Имена бывших премьер-министров носили только те, кто занимался установлением подлинности картин. Некоторые из этих усопших государственных деятелей путешествовали после смерти гораздо активнее, чем при жизни. Ливерпул добрался до самой Флоренции, Дизраэли вновь демонстрировал чудеса дипломатического искусства в Берлине, а Пиль не продвинулся дальше Парижа. Но слово этих людей — предпочтительно в письменной форме, а не в устной — порой добавляло к стоимости шедевра десятки тысяч фунтов. Если они говорили, что отданный им на экспертизу Веласкес — подделка, полотно можно было выбрасывать. Но если они объявляли его подлинным, банкиры Уильяма Аларика Пайпера торжествовали. Самое главное заключалось в том, что между экспертом и фирмой, которая занималась перепродажей картин, не было никакой видимой связи. Если бы стало известно, что торговцы платят эксперту, его заключения потеряли бы всякую ценность. Незаинтересованность, высокий статус истинного ученого, стремление к научной объективности — все это служило золотыми фишками в игорных залах мира искусства. Вот почему Пайпер дал своим помощникам вымышленные имена, вот почему он сегодня вечером оглядывался вокруг, направляясь знакомой дорогой в Мортлейк-Хаус. Гладстон был специалистом по Возрождению.

Гладстон жил в прекрасном георгианском доме на Мортлейк-Хай-стрит; окна его огромной гостиной со стороны, противоположной фасаду, выходили прямо на реку. Всего несколько лет тому назад, до встречи с Пайпером, его постоянным обиталищем был крохотный домишко в Холлоуэе. Теперь многое изменилось. Слуга, маленький человек, старающийся не проронить лишнего слова, провел Пайпера в кабинет. Шторы здесь были плотно задернуты. На мольберте у окна стоял ярко освещенный Рафаэль Хэммонд-Берка. Сам Хэммонд-Берк, выглядевший в Лондоне еще мрачней, чем в своем Уорикшире, привез его в столицу на прошлой неделе. Спустя два-три дня один из носильщиков Пайпера тайно доставил картину в Мортлейк-Хаус.

— Ну, Джонстон, — ибо таково было настоящее имя Гладстона, — что вы об этом скажете?

Джонстон улыбнулся.

— Через минуту вы услышите мое мнение. А может, и нет. Все зависит от условий.

— Что значит «от условий»? — устало отозвался Пайпер, отлично понимая, что сейчас снова начнется торговля. Все эти специалисты одинаковы — к такому выводу он пришел уже давным-давно. Среди них нет ни одного, которого нельзя было бы купить. Вопрос только в цене.

Внешность Джонстона полностью противоречила расхожему мнению публики о том, как должен выглядеть искусствовед или музейный работник. Он был на шесть дюймов выше Пайпера и по крайней мере на фут шире в плечах. Пайпер частенько думал, что с Джонстона удобно было бы писать одного из тех мускулистых христиан — посох в одной руке, Библия в другой, — которые решительно шагают куда-то на фоне пейзажей, навеянных «Путешествием пилигрима»,[6] и пользуются такой огромной популярностью у не слишком разборчивых потребителей живописи. Или Голиафа до его схватки с Давидом.

— Давайте обсудим условия позже, — сказал Пайпер, не сводя взгляда со «Святого семейства с агнцем» и в который раз поражаясь тому, сколько невинности в глазах взирающего на мать младенца Христа. — Судя по вашим предварительным замечаниям, это подлинник?

— Да, — ответил Джонстон, внезапно сообразив, что этим он может ослабить свою позицию. — Это, несомненно, Рафаэль, — возможно, он написал картину во Флоренции, прежде чем вернуться в Рим. Она упоминается у Вазари и у некоторых других историков. Сами знаете — ничто так не убеждает публику в подлинности картины, как ее почтенное прошлое.

— Так что там насчет условий? — спросил Пайпер с улыбкой. Никогда не ссорься с этими людьми — таков был принцип, которым он руководствовался с самого начала своей деятельности. Никогда не обижай их, ни в коем случае не груби. Не соглашаться — пожалуйста, но грубость обойдется тебе по меньшей мере в пять процентов от общей цены сделки.

— Согласно нашему уговору, — быстро сказал Джонстон, — в обмен на ваши ежегодные выплаты я должен выносить заключение по всем итальянским картинам стоимостью менее десяти тысяч фунтов. Эта, я уверен, стоит гораздо дороже.

— Есть еще путешествия, Джонстон, не забывайте о них, — напомнил Пайпер, пуская в ход один из мелких козырей. Фирма «Декурси и Пайпер» оплачивала регулярные экскурсии Джонстона во Францию и Италию.

— Что вы скажете о двадцати процентах от цены картины? — пошел в атаку Джонстон. — Я имею в виду не ту цену, которую вы за нее заплатите. Я говорю о продажной цене. — Он обещал жене начать торг с этой цифры, но в душе сомневался в успехе.

Пайпер взял лежащую на столе шляпу. Потом он медленно двинулся к двери гостиной.

— Это абсолютно невозможно. Я крайне сожалею о том, что вынужден прервать свой визит и распрощаться с вами. Но вы выдвигаете нереальные требования. Завтра утром я попрошу банк прекратить ежегодные выплаты в ваш адрес.

Пайпер был уже на пороге, но отчего-то не спешил уходить.

Джонстон вспомнил отрепетированный накануне урок.

— Если вы это сделаете, — сказал он, — я объявлю, что ваша картина — подделка. А я — один из ведущих специалистов по Рафаэлю и его школе во всей Европе.

— Если вы действительно объявите, что этот Рафаэль — подделка, мой дорогой Джонстон, — откликнулся Пайпер, по-прежнему не покидая комнаты, — ваша карьера на этом закончится. — Уильям Аларик Пайпер снова устремил взгляд на Рафаэля. — На свете всегда найдутся эксперты, которые установят его подлинность, — грустно сказал он, надеясь, что эти препирательства не осквернят девственной чистоты картины. — Кроме того, — продолжал он, взявшись за ручку двери, — я буду вынужден написать попечителям вашего музея и сообщить им, что один из их самых ценных работников ежегодно получал деньги от торговца произведениями искусства, удостоверяя взамен подлинность его картин. Боюсь, что они немедленно распрощаются с вами. А найти другое подобное место будет нелегко. — Он открыл дверь и сделал шаг в коридор, аккуратно надевая на голову шляпу. — Желаю вам приятного вечера, Джонстон. Мне искренне жаль, что наше сотрудничество, до сей поры столь плодотворное, завершается таким плачевным образом.

— Стойте! Подождите! — Джонстон был повержен. Его жена не предвидела того, что он может потерять не только ежегодные выплаты, но и свое положение в обществе. Он знал, что никогда не посмеет явиться к ней с такими новостями. — Пожалуйста, вернитесь!

Пайпер с неохотой подчинился. Он закрыл дверь, но шляпы не снял.

— Да? — сказал он.

— Я уверен, что мы можем прийти к какому-нибудь другому соглашению относительно Рафаэля, — осторожно сказал Джонстон, надеясь, что пайперовская курица снесла еще не все золотые яички.

Пайпер понял, что пора называть свою цену. Теперь он мог унизить Джонстона в его собственной гостиной. Какой бы соблазнительной ни казалась эта перспектива, он знал, что такое развитие событий плохо отразится на бизнесе. Джонстона следовало поставить на место как можно мягче. Впереди наверняка будут и другие Рафаэли. Впрочем, заветной мечтой Пайпера всегда оставался Леонардо — и если, паче чаяния, его мечта сбудется, снабдить столь чудесную находку официальной печатью одобрения сможет только Джонстон.

— Я полностью согласен с тем, что ваши ежегодные выплаты покрывают лишь картины стоимостью менее десяти тысяч фунтов, — великодушно сказал Пайпер, все еще не торопясь снимать шляпу. Отправляясь сюда, он освежил детали прежнего договора с Джонстоном с помощью своей записной книжки. Никаких официальных документов на этот счет у него не было. Даже переписки с банкирами и юристами, которая могла бы придать их отношениям законную форму, они не вели: это значило бы подвергать себя слишком большому риску. — Так что вы могли бы предложить? — спросил Пайпер, снимая наконец шляпу и бережно кладя ее на стол.

— Может быть, — Джонстон говорил неуверенно, чуть ли не с запинкой, — будет удобнее, если вы сами назовете цифру, от которой мы могли бы оттолкнуться?

Пайпер выдержал паузу. Подойдя к окну, он слегка отодвинул штору и выглянул наружу. Ветер крепчал. Потемневшая река мирно катила свои воды к морю. Пяти процентов, пожалуй, маловато. Может, семь с половиной? Нет — это чересчур большое унижение для Джонстона и отсутствующей здесь миссис Джонстон. Десять? Что и говорить, приличный куш — возможно, целых десять тысяч в карман Джонстона. А если пятнадцать? Он вздрогнул, подумав о том, какую огромную сумму может недополучить фирма «Декурси и Пайпер».

— Что вы скажете, Джонстон… — Он помедлил, снова взглянув на Рафаэля. Джонстона замутило при мысли о том, что ему сейчас придется перенести. — Что вы скажете о двенадцати с половиной процентах от продажной цены? Думаю, это вполне справедливое вознаграждение.

У Джонстона словно камень с души упал. Всего несколько минут назад крах его карьеры казался неминуемым.

— Прекрасно, — ответил он. — И я непременно порекомендую руководству музея предложить вам за эту картину самую достойную цену.

Уильям Аларик Пайпер хлопнул его по спине. Затем мужчины обменялись рукопожатием.

— Великолепно, просто великолепно, — сказал Пайпер. Он знал, что теперь ему предстоит долгая битва за максимальный барыш, построенная на предложениях и контрпредложениях. Он может сказать музею Джонстона, что богатый клиент из Америки предложил ему за картину семьдесят пять тысяч фунтов или около того. Потом он скажет богатому американцу, что музей готов заплатить восемьдесят тысяч. Эта игра будет продолжаться столько, на сколько у него хватит смелости.

Джонстон подумал, что он, наверное, сможет приобрести симпатичную виллу где-нибудь в тосканских холмах. Это позволит держать в узде миссис Джонстон.

Направляясь обратно к железнодорожной станции в надвинутой на глаза шляпе, Пайпер улыбался про себя. Гладстон, он же Джонстон, был главным хранителем отдела искусства Италии и Возрождения Лондонской Национальной галереи. И его услуги — Пайпер невольно усмехнулся — обошлись фирме довольно дешево. При необходимости Пайпер не пожалел бы и двадцати пяти процентов от продажной стоимости картины. Теперь, когда заключение о подлинности Рафаэля было, можно сказать, у него в кармане, он мог сделать Хэммонд-Берку окончательное предложение о покупке. Тридцать тысяч? Тридцать пять? Сорок? Сев в поезд, он поудобнее устроился в уголке отделения и погрузился в мечты о пропавших Леонардо.

— Я обдумал то, о чем вы мне писали, лорд Пауэрскорт. — Томас Дженкинс из оксфордского Эмманьюэл-колледжа пил чай в гостиной Пауэрскортов на Маркем-сквер. Пауэрскорт предлагал встретиться с ним в Оксфорде, однако Дженкинс собирался в Лондон по делам: у него просили консультации по каким-то старинным документам из Британского музея. — Должен признаться, я не располагаю сведениями о том, над чем именно Кристофер работал накануне смерти. Свою книгу он закончил. Это я знаю точно. Сегодня утром я говорил с издателями. В последний раз я виделся с Кристофером недели три-четыре тому назад. Кстати, — продолжал он, сунув руку в портфель, — я захватил с собой его фотографию. Вспомнил, что сыщики всегда интересуются такими вещами.

— Весьма вам благодарен, — сказал Пауэрскорт. На фотографии были запечатлены двое молодых людей во дворе оксфордского колледжа. В левом из них Пауэрскорт узнал Томаса Дженкинса. Справа стоял Монтегю, заметно более юный и цветущий, чем на той свадьбе, где Пауэрскорт увидел его впервые. Светловолосый и невысокий, хрупкого сложения, он уже тогда носил короткие, аккуратно подстриженные усики. Глядя на сидящего напротив Дженкинса, Пауэрскорт подумал, что он-то как раз вовсе не изменился: те же вьющиеся русые волосы, то же робкое выражение лица, что и тогда, перед объективом фотоаппарата. Такой же хрупкий, как его друг, Дженкинс имел облик типичного оксфордского преподавателя. Зато Монтегю, казалось, скорее подошло бы более светское окружение, чем идеально подстриженная лужайка и увитые плющом стены университетского колледжа.

— Давно вас снимали? — поинтересовался Пауэрскорт, опустив фотографию на стол перед собой.

— Кажется, несколько лет назад, — ответил Дженкинс. — Кристофер приезжал в Оксфорд на званый вечер.

— Позвольте мне пробежаться по биографии Кристофера Монтегю, называя лишь голые факты, которые мне известны, — сказал Пауэрскорт. — Потом вы заполните пробелы, нарастите на эти кости немного мяса, если сможете. Итак: родился в Лондоне в тысяча восемьсот семидесятом. Отец, преуспевающий адвокат, ныне покойный, оставил ему скромный доход. Образование — Вестминстер-Скул[7] и оксфордский Нью-Колледж, где он познакомился с вами. По специальности — историк, получил степень бакалавра с отличием. Несколько лет преподавал во Флоренции, где научился бегло говорить по-итальянски. Четыре года назад написал свою первую книгу об истоках Возрождения. Она хорошо продавалась, сейчас вышла вторым изданием. Новая книга, посвященная искусству Северной Италии, должна скоро появиться в магазинах. Не увлекался азартными играми. Жил по средствам. Занимал вместе с сестрой дом на Боуфорт-стрит. Работал в маленькой, снятой в аренду квартирке на Бромптон-сквер. Там его и убили. Не женат. На мой взгляд, вполне безупречное существование. Зачем кому-то понадобилось его убивать?

Дженкинс покачал головой.

— Я не перестаю задавать себе этот вопрос с тех самых пор, как услышал о его гибели, лорд Пауэрскорт. И у меня, так же как и у вас, нет на него вразумительного ответа. В последний раз я видел Кристофера почти за три недели до убийства. Он собирался приехать в Оксфорд примерно на неделю.

— А как насчет его личной жизни? Простите, что задаю этот вопрос: такая уж у меня профессия. Ответ на него может помочь нам найти убийцу.

Дженкинс снова покачал головой.

— Кристофер Монтегю был самым нормальным человеком из всех, кого я знал, — сказал он. — Случалось, что он влюблялся, но до женитьбы дело не доходило. Он говорил, что работа над книгами отнимает у него слишком много времени и ему некогда крутить романы. Но я знаю, что он хотел жениться и завести детей. Он их очень любил. Ему нравилось с ними играть. Иногда он целыми часами возился со своими маленькими племянниками — они живут в Шотландии, и Кристофер регулярно их навещал.

Пауэрскорт попытался вспомнить, не состоит ли он сам в родстве с этими племянниками, — может, они тоже входят в гигантский клан его жены, представители которого рассеяны по всем уголкам Великобритании? Надо будет спросить у Люси.

— Вы сказали, что он влюблялся, и не однажды. Не осталось ли у его бывших пассий каких-нибудь шрамов, сердечных ран — вдруг это имеет отношение к его смерти?

На сей раз Томас Дженкинс улыбнулся.

— Думаю, шрамы могли остаться разве что у самого Кристофера, а не наоборот. Как-то он познакомился во Флоренции с одной девушкой, американкой. По-моему, они с Кристофером очень понравились друг другу. Но родители живо увезли ее на родину. Я думаю, они искали человека с титулом или набитой мошной и их не устраивал относительно бедный англичанин, пишущий книги об умерших итальянских художниках. Вторая история приключилась года три-четыре назад. Изабелла — так звали девушку. Она была очень красива. По-моему, они познакомились в Лондоне, на танцах. Эта Изабелла его прямо-таки околдовала, загипнотизировала. Мне всегда казалось, что она ведьма — слишком уж многие сходили по ней с ума. Потом она бросила Кристофера ради какого-то отчаянного молодого человека. Кристофер был для нее скучноват. Может, она считала его недостаточно бесшабашным. Некоторым девицам нравится, когда юноша ходит по краю, — вы не согласны со мной, лорд Пауэрскорт?

— Уверен, что вы правы, мистер Дженкинс, — дипломатично ответил Пауэрскорт. — Чем больше я о нем узнаю, тем более невинной кажется мне его жизнь, — грустно продолжал он. Ему редко приходилось начинать расследование, имея в своем распоряжении так мало путеводных нитей. — И все же мне очень хочется выяснить, чем он занимался в последнее время. Его сестра сказала, что он работал очень напряженно, очень быстро. Но она абсолютно не представляет себе, о чем именно он писал. Кроме того, кто-то унес его книги и все рабочие материалы. Может, благодаря своим книгам он и нажил себе врагов в профессиональной сфере? Вызвал ревность у какого-нибудь коллеги? Или погубил чью-нибудь репутацию?

— Нет-нет, — возразил Дженкинс. — Он всегда был очень внимателен к людям, старался никого не задевать. Он мог считать свои гипотезы более правдоподобными, чем чужие, однако никогда не нападал на других с уничтожающей критикой.

— Как вы полагаете, над чем он работал перед смертью? Что это было — книга? А может, статья для газеты или журнала?

Дженкинс ответил, что не имеет ни малейшего представления о том, над чем трудился перед смертью его друг.

— Что ж, не стану вас больше задерживать, — сказал Пауэрскорт. — Только один, последний вопрос. Он посещал какие-нибудь лондонские клубы? Просто чтобы отдохнуть, поболтать с друзьями?

— Кристофер был человеком не того склада, — покачал головой Дженкинс. — Кажется, он состоял в «Атенеуме»,[8] но ходил туда редко. Он говорил, что его любимое место в столице — читальня Лондонской библиотеки на Сент-Джеймс-сквер.

Пауэрскорт почувствовал, что окончательно зашел в тупик. Провожая Дженкинса, он спросил, можно ли будет в случае чего снова к нему обратиться.

— Конечно, — последовал ответ. — Я мог бы показать вам излюбленный уголок Кристофера в Оксфорде. Но это не поможет вам узнать, почему его убили.

5

Рафаэлево «Святое семейство» направлялось домой. Не во Флоренцию и не в Рим, а в английский загородный особняк, чьи стены оно украшало в течение двух последних сотен лет. Обернутое в бесчисленные слои мягкой ткани и толстой бумаги, надежно перевязанное прочной бечевкой, оно покоилось между двумя провожатыми в отделении первого класса поезда, следующего из Лондона в Уорик.

Слева от картины мрачно глядел на сменяющиеся за окном сельские пейзажи Уильям Аларик Пайпер; ему хотелось, чтобы поезд шел как можно быстрее. Справа сидел Эдмунд Декурси — на коленях у него лежала огромная кипа бумаг, и он что-то искал в ней.

— Ага! — наконец сказал он. — Смотри, Уильям: два этих документа могут нам пригодиться.

Пайпер взял бумаги. Одна из них была составлена строительной компанией из Стратфорда, другая — фирмой, расположенной в самом Уорике. Это были предварительные подсчеты стоимости ремонтно-восстановительных работ в усадьбе Хэммонд-Берков.

— Как ты умудрился их раздобыть, черт возьми? — спросил Пайпер, быстро просматривая столбики вычислений. Его взгляд остановился на итоговой цифре, помещенной в самом низу третьей страницы расчета, который выполнила стратфордская компания.

— Это было совсем не сложно, — сказал Декурси. — Я позаимствовал у наших юристов почтовый бланк и написал строителям, что представляю дальнего родственника Хэммонд-Берков по имени Джейсон Хэммонд, ныне проживающего в Вустере, штат Массачусетс. Этот Джейсон уже старик, но сколотил себе крупный капитал. В письме говорилось, что он хочет оставить своему кузену сумму, которой хватило бы на восстановление родового гнезда, но не знает, сколько на это нужно. Состояние интерьера я описал по памяти, сославшись на другого представителя клана Хэммонд-Берков, якобы недавно там побывавшего. А объем и стоимость работ по починке крыш, конюшен и тому подобного оценили сами строители. Я попросил их заглянуть в усадьбу, но так, чтобы никто этого не заметил, поскольку мистер Джейсон по неизвестной юристам причине держит свои намерения в секрете.

— В одной конторе насчитали пятнадцать тысяч фунтов, в другой — двадцать, — сказал Пайпер. — Давай предположим, Эдмунд, что у тебя есть старый особняк, который нуждается в ремонте.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня действительно есть такой особняк, — заметил Декурси.

— Так ты поверил бы этим расчетам? — быстро спросил Пайпер.

— Нет, не поверил бы, — кисло отозвался Декурси. — Недавно я проверял, как обстоят дела у нескольких семей из Восточной Англии, которые затеяли ремонт своих домов, скопив достаточно денег — по крайней мере, так им казалось. В среднем окончательный счет превышал предварительную оценку более чем на пятьдесят процентов. А в одном случае цифра почти удвоилась.

— Так я и думал. — В голосе Пайпера звучало удовлетворение. — Теперь давай предположим, что ты и есть тот самый мистер Хэммонд-Берк, с которым мы встретимся, — Пайпер посмотрел на часы, — минут этак через пятьдесят. Ты хочешь отремонтировать свой дом. Вежливый торговец из Лондона предлагает тебе за твоего Рафаэля, скажем, двадцать пять тысяч фунтов. Согласишься ты или нет?

— Мы не знаем, обращался ли Хэммонд-Берк к другим торговцам и просил ли их оценить картину. — Декурси поглядел на перевязанный бечевкой сверток.

— Да нет же, знаем, — возразил Пайпер. — За последние несколько дней я выплатил кучу денег младшему персоналу фирм-конкурентов. Никто не интересовался ценами на Рафаэля. Разве что хозяин ездил в Париж, в чем я сомневаюсь. Наверное, это тоже стоило проверить.

— Возвращаясь к твоему первому вопросу, Уильям, — сказал Декурси, — я думаю, Хэммонд-Берк должен вполне ясно представлять себе, во сколько ему обойдется ремонт.

— Но он не знает, что это известно и нам, так?

— Ну и что? — откликнулся Декурси. — На его месте я в любом случае крепко подумал бы, прежде чем соглашаться на двадцать пять тысяч. Он может истратить их все, а ремонта не кончить. Представляешь — крышу снимут, а на то, чтобы положить новую, денег уже не останется!

— Так сколько бы ты предложил?

Декурси посмотрел в окно. Зеленые поля Уорикшира сменились длинными рядами пригородных коттеджей.

— Я предложил бы тридцать или тридцать пять тысяч — а может быть, даже и больше, для верности. Вот если бы намекнуть ему, что недостающие деньги можно будет раздобыть за счет продажи других картин…

— А у него еще есть картины, которые чего-то стоят? — поинтересовался Пайпер.

— Нет. Все остальное по сравнению с Рафаэлем уже сущая мелочь.

Пайпер глубоко задумался.

— Послушай, Эдмунд. А что, если мы найдем где-нибудь у него в доме другую картину? Такую, за которую можно будет выручить десятки тысяч?

Декурси рассмеялся. Он похлопал по стоящему рядом подлиннику Рафаэля.

— Ты хочешь сказать, что этому Хэммонд-Берку можно присвоить, фигурально говоря, четвертую звездочку?

— Именно так, Эдмунд. Хотя… сначала поговорим с ним, а потом решим. Не надо торопить события. Гляди-ка, приехали! Ради всего святого, поосторожнее с Рафаэлем. Не хватало еще уронить его. Тем более сейчас, когда на горизонте забрезжила четвертая звездочка!

Пауэрскорт и леди Люси рука об руку шагали по Пэлл-Мэлл на званый обед, который устраивала у себя на Сент-Джеймс-сквер его сестра. Последняя сплетня, распространившаяся в их семейном кругу, привела леди Люси в большое возбуждение.

— Это правда, что Уильям и Мэри Берки только что купили виллу под Антибом? Огромную виллу?

Мэри Берк была второй из трех сестер Пауэрскорта, вышедшей замуж за преуспевающего финансиста по имени Уильям Берк.

— Думаю, что правда, Люси, хотя у меня нет точных сведений относительно размеров этого приобретения.

— Ах, Фрэнсис, ты мало интересуешься своей семьей! Как ты думаешь, мы сможем поехать туда погостить?

— Уверен, что да. Но сомневаюсь, что тамошнее общество придется мне по вкусу. Я не имею ничего против разбогатевших бакалейщиков и людей, сколотивших миллионы на биржевых спекуляциях, просто они вряд ли будут для меня приятной компанией.

Они повернули за угол, к Сент-Джеймс-сквер.

— Когда ты состаришься, Фрэнсис, из тебя выйдет ужасный сноб, — пошутила леди Люси. — Мне придется возить тебя в кресле-каталке по Променад-дез-Англэ[9] и следить, чтобы с твоих коленей не сползал плед, а ты будешь брюзжать, что на Ривьере полно выскочек, а в Канне — нуворишей.

Пауэрскорт рассмеялся и сжал локоть жены.

— Я жду этого с нетерпением, честное слово.

Дом леди Розалинды Пембридж стоял на правой стороне Сент-Джеймс-сквер. Их уже отделяло от него лишь несколько шагов, но вдруг Пауэрскорт остановился как вкопанный.

— Люси! Ты не обидишься, если я приду чуть позже? Я должен кое-что сделать.

В устремленном на мужа взгляде леди Люси читалось возмущение, смешанное с нежностью.

— Надеюсь, ты не задержишься надолго? — с беспокойством спросила она. В ее памяти были еще свежи рассказы о том, как несколько лет тому назад Фрэнсис сбежал через кухню с торжественного ужина в Министерстве иностранных дел. Она отлично помнила, как он исчез из Ламбетского дворца, где устраивал прием архиепископ Кентерберийский, — тогда ей пришлось вести светскую беседу с супругой архиепископа, покуда Пауэрскорт не появился снова спустя несколько часов, когда прием давно уже кончился. Дела, загадочно объяснил он. Она в отчаянии огляделась вокруг. Может, Фрэнсис заметил здесь, на Сент-Джеймс-сквер, какого-нибудь старого армейского приятеля? Вдруг его ближайший товарищ Джонни Фицджеральд, недавно уехавший на отдых в Испанию, вернулся и теперь прячется вон за теми деревьями?

Когда ее муж зашагал на противоположную сторону площади, ее осенило. Вон он, ответ, — на углу! Библиотека! Может быть, Фрэнсису пора возвращать какие-то книги? Но он ведь не взял их с собой. Потом она вспомнила, как он рассказывал ей о встрече с близким другом покойного Кристофера Монтегю, Томасом Дженкинсом. Тот передал ему слова Монтегю о том, что его излюбленный уголок в Лондоне — читальня библиотеки на Сент-Джеймс-сквер.

Леди Люси провели в просторную гостиную на втором этаже. Розалинда, леди Пембридж, приветствовала ее с бьющей через край энергией.

— Люси, дорогая, я страшно рада тебя видеть! Как ваши детки? — Не успела леди Люси открыть рот, чтобы ответить, как в разговор вмешались, почти одновременно, две другие сестры ее мужа.

— А где Фрэнсис? — спросили Мэри Берк и Элеонора, самая младшая из сестер, вышедшая замуж за капитана флота родом откуда-то с запада.

— Фрэнсис? Он обещал догнать меня буквально через минуту, — сказала леди Люси, которая прекрасно знала: сестер Пауэрскорта хлебом не корми, дай только на него пожаловаться.

— Он опять исчез. Нет, вы подумайте! — выпалила Розалинда.

— Мне казалось, он уже вышел из детского возраста, — заметила Мэри, глядя на леди Люси так, словно после семи лет жизни в браке та могла бы обучить мужа лучшим манерам.

— Какой эгоизм! Это вполне в духе Фрэнсиса — взять и расстроить замечательный семейный обед, — сказала Элеонора.

— У него, должно быть, новое дело, — сказал Уильям Берк, который гораздо лучше сестер понимал, насколько трудной бывает порой работа Пауэрскорта. — Правильно, Люси?

— Да, — ответила леди Люси, благодарно улыбаясь Уильяму. — У него действительно новое дело. И пока он блуждает в кромешной тьме.

— Обед ждать не может, — повелительно заявила Розалинда. — Суп еще подождал бы, но не телятина. Как ты думаешь, Люси, Фрэнсис поспеет к супу?

— Уверена, что поспеет, — отважно заявила Люси. Однако в душе ее грызли сомнения.

Тем временем ее муж приблизился к стойке, которая окружала половину вестибюля Лондонской библиотеки. На стенах висели портреты Карлейля и Диккенса, ее основателей, а в больших деревянных шкафах хранились бесчисленные карточки с запечатленными на них сведениями о содержимом внутренних залов. Пауэрскорт спросил дежурного, нельзя ли ему поговорить с заведующим. Он уверил юношу, что он, лорд Фрэнсис Пауэрскорт, пользуется услугами библиотеки уже много лет. А с заведующим ему нужно обсудить один вопрос весьма деликатного свойства. Дежурный ответил, что Майкл Сток, заведующий, выйдет к нему через несколько минут. Пауэрскорт с тревогой глянул на часы: стол, должно быть, уже накрыли.

— Что я могу для вас сделать, лорд Пауэрскорт? — Сток оказался худощавым мужчиной средних лет с озабоченным выражением лица и в очень сильных очках. Время от времени он пощипывал свои небольшие усики.

— Я занимаюсь расследованием преступлений, мистер Сток, — начал Пауэрскорт. — В настоящее время я расследую обстоятельства смерти молодого человека по имени Кристофер Монтегю — он часто бывал в вашей библиотеке. Так вот, его убили. Наверное, вы читали об этом в газетах. Один его друг сказал мне, что он называл ваш читальный зал на втором этаже своим любимым местом в Лондоне.

— Я страшно расстроился, когда прочел о его смерти, — сказал Сток. — Мы послали на похороны венок от библиотеки. Мистера Монтегю очень любили все наши служащие.

— Причина моего визита состоит в следующем, — продолжал Пауэрскорт, украдкой бросив взгляд на часы. Черт! Должно быть, они уже приступили к обеду. — Не могли бы вы выяснить, какие книги он недавно брал у вас на руки? После убийства некоторые книги и все бумаги Кристофера пропали из его квартиры. Если бы я знал, над чем он работал перед смертью, мне было бы легче найти преступника. В настоящее время, — добавил он с виноватой улыбкой, — я, можно сказать, брожу во мраке.

— Надеюсь, — с ударением сказал Сток, — что среди книг, пропавших из квартиры Монтегю, не было наших. Срок пользования литературой составляет один месяц.

Пауэрскорт подумал, что в Лондонской библиотеке вряд ли предусмотрена система штрафов для пользователей, которые умерли, не успев вернуть книги.

— Вообще-то у нас не принято раскрывать, какие книги выданы на руки отдельным клиентам. — Пауэрскорту вдруг стало любопытно, не хранятся ли в подвалах библиотеки груды эротических изданий. — Однако, — поспешно добавил Сток, сообразив, что его предыдущие замечания не слишком уместны, — я уверен, что в этом случае можно сделать исключение. Если вы дадите мне несколько минут, я наверняка сумею вам помочь.

Сток торопливо вышел. Пауэрскорту было слышно, как он раздает указания своим подчиненным.

На противоположной стороне площади слуги уже собирали тарелки из-под супа.

— С одним блюдом покончено, — сказала Розалинда Пембридж, — осталось еще три. Ну что, Люси, ты по-прежнему считаешь, что Фрэнсис вот-вот появится?

— Фу, как нехорошо, — хором воскликнули две другие сестры.

Леди Люси не собиралась добавлять к упрекам, сыплющимся на голову ее мужа, еще и свои собственные. Она будет защищать его, как бы трудно ей ни пришлось.

— Думаю, нам надо продолжать, — заявила она. — Так, как будто его и не должно быть здесь.

— В том-то и дело, — живо подхватила Элеонор. — Его ведь и вправду здесь нет. Может, его похитили какие-нибудь злодеи?

— Не говори глупостей, — вмешался Уильям Берк. — Мы на Сент-Джеймс-сквер, а не в Шордитче.

Сток вернулся к себе в кабинет с пачкой заказных квитанций в руке.

— Ну вот, лорд Пауэрскорт. Я кое-что нашел. Думаю, Гарсон тоже может оказаться вам полезным. — Гарсоном звали того юношу, к которому Пауэрскорт с самого начала обратился в вестибюле.

— «Жизнь Джованни Беллини», автор — немец. «Жизнь Джорджоне». Тоже немец. Обе книги переводные. «Жизнь Тициана» — эта написана итальянцем. Вазари, «О технике». А еще два тома он попросил нас заказать у одного надежного итальянского посредника в Лондоне. Эти книги он взял незадолго до своей кончины.

— Простите, что задаю вам еще один вопрос — вы и так сделали для меня уже очень много, — сказал Пауэрскорт. — Но не могли бы вы сообщить мне точные даты получения книг?

Пауэрскорт достал из кармана блокнот. Оказалось, что все книги взяты на следующий день после открытия выставки работ старых итальянских мастеров в Галерее Декурси и Пайпера. Он поинтересовался насчет томов, заказанных у итальянца. Монтегю выписал их в тот же день?

— Да, сэр, — подтвердил молодой библиотекарь, Гарсон. — Так оно и было.

— И как они называются? — жадно спросил Пауэрскорт.

— Если грубо перевести их названия, сэр, это будет что-то вроде «Как самому изготавливать картины старых мастеров» и «Искусство подделывания картин», — ответил Гарсон. — Обе они появились в Риме в восемнадцатом веке как руководства для тех, кто изготавливал подделки под старых мастеров для заезжих английских туристов.

— Что вы говорите! — удивился Пауэрскорт, довольный тем, что в окутывающей его тьме наконец-то забрезжил тонкий лучик света. — А что еще вы могли бы мне рассказать, мистер Гарсон? Конечно, вы и так очень мне помогли. — Он снова незаметно бросил взгляд на часы. О Боже! Наверное, они уже перешли к пудингу.

— Только одно, милорд. — Гарсону явно было не по себе. — Во время своих посещений библиотеки мистер Монтегю часто общался со мной. Я помогал ему отыскивать нужную литературу, ну и так далее. В то утро, когда он забирал эти книги, — Гарсон слегка содрогнулся, — мистер Монтегю сказал, что собирается стать одним из основателей нового журнала. Спрашивал меня, не хочет ли библиотека на него подписаться.

— А он не назвал имени своего партнера, Гарсон? — Пауэрскорт чувствовал, как у него сосет под ложечкой. Интересно, оставит ему Розалинда хоть что-нибудь съедобное?

— Нет, милорд. Боюсь, что тут мне нечего вам подсказать.

Поблагодарив библиотекарей, Пауэрскорт пересек Сент-Джеймс-сквер в обратном направлении. Была уже чуть ли не половина третьего.

— Как мило, что ты наконец удостоил нас своим посещением, — сурово сказала Розалинда, глядя на него через стол. — Ты опоздал всего лишь на два часа!

— Очень жаль, но нам уже пора идти, — сказала Мэри.

— Подумать только, что когда-то, давным-давно, ты читал нам нотации о том, как важно быть пунктуальными и иметь хорошие манеры! — сказала Элеонора. — Постоянно твердил, что надо всюду успевать вовремя и прилично себя вести.

Леди Люси почувствовала, что ее муж вот-вот вспыхнет. Фрэнсис крайне редко терял терпение — последний раз он вышел из себя четыре года назад. Она ласково похлопала его по колену. Пауэрскорт и впрямь чуть было не закричал на сестер: в конце концов, он был занят поисками убийцы, который мог в любую секунду нанести новый удар, а они обвиняли его в недостатке пунктуальности. Там, за пределами их дома и обнесенной оградой площади, находился полный опасностей мир, где одни люди накидывали на шею другим струны от фортепиано или крепкие бечевки и стягивали их до тех пор, пока жертва не переставала дышать. Пожалуй, это никак не назовешь хорошими манерами! Кто-то должен был делать грязную работу ради того, чтобы общество могло наслаждаться безопасностью и спокойно исполнять свои ритуалы.

Но он подавил в себе желание огрызнуться. Вместо этого он лишь виновато улыбнулся родственникам.

— Простите, что опоздал, — сказал он. — Мне нужно было непременно зайти в Лондонскую библиотеку напротив. Можете дать мне паек для провинившихся, если таковой у вас предусмотрен. Кусочек хлеба с сыром? Или пирожок с пикулями?

Эдмунду Декурси давно хотелось написать руководство по продаже предметов искусства, основанное исключительно на талантах Уильяма Аларика Пайпера. В своей области Пайпер был истинным гением. Для каждой жертвы у него имелись свои интонации и своя манера поведения. Он умел уговаривать. Умел подкупать. Умел запугивать. Умел вдохновлять. Умел льстить. Он умел превозносить достоинства картины, которую продавал, и изображать презрение в отношении картины, которую продавали ему. И частенько это была одна и та же картина.

Сейчас Декурси и Пайпер находились в одной из столовых Траскотт-парка в обществе Джеймса Хэммонд-Берка. Гости сидели на софе слева от камина; на Пайпере был темно-синий костюм и сверкающие черные туфли. Хэммонд-Берк устроился напротив них в кресле, из-под продранной обивки которого торчал пучок конского волоса. По обе стороны от гигантского зеркала висели портреты предыдущих Хэммонд-Берков. В левой части зеркала зияла длинная трещина. Рафаэль, все еще в оберточной бумаге, занимал почетное место между Декурси и Пайпером.

— Мистер Хэммонд-Берк, — начал Пайпер тихим, вкрадчивым тоном, — позвольте сказать вам, какое это было удовольствие — нет, какая честь — провести в обществе вашего Рафаэля тот краткий отрезок времени, в течение которого он был вверен нашему попечению! Какие линии! А палитра! Какая красота и невинность! То, что этому шедевру удалось сохраниться до наших дней, поистине можно счесть благословением Божьим.

Хэммонд-Берк открыл рот, собираясь заговорить. Но Пайпер опередил его:

— Разумеется, мы привезли ваше сокровище обратно. Только вы можете вынести окончательное решение, от которого будет зависеть его судьба. Картина была осмотрена лучшими лондонскими экспертами. Конечно, ни у вас, ни у нас нет и тени сомнения в том, что это подлинный Рафаэль, но мне нет нужды напоминать вам, что в наше время всякое случается. Всегда может найтись шарлатан, который вопреки очевидности, вопреки тому, что говорят наши глаза, что подсказывает нам сердце, коли на то пошло, вдруг примется отрицать, что «Святое семейство» действительно принадлежит кисти Рафаэля. Эксперты подтвердили то, что мы знали и так: ваша картина подлинная. А это означает, хоть и оскорбительно в присутствии такой святыни заводить разговор о деньгах, — Уильям Аларик Пайпер сделал паузу, бросив почтительный взгляд на шедевр в оберточной бумаге, — так вот, это означает, что картина будет оценена согласно ее истинной стоимости.

Пайпер снова умолк. Хэммонд-Берк не преминул этим воспользоваться.

— Сколько? — спросил он. Это был, вспомнилось Декурси, в точности тот же самый вопрос, какой он уже слышал от Хэммонд-Берка во время своего предыдущего визита. Для такого мастера своего дела, как Пайпер, момент был наивыгоднейший. Декурси подумал, что высокопарная риторика сейчас едва ли может сослужить его компаньону хорошую службу. Хэммонд-Берк был не из тех, кого мог задеть за живое красноречивый оратор, будь то Демосфен, Цицерон или Уильям Аларик Пайпер. Но на ходу сменить одну роль на другую — это ведь не так просто.

Однако Пайпер не замешкался ни на секунду. Его ответ был таким же прямым и грубым, как заданный ему вопрос.

— Сорок пять тысяч фунтов, — сказал он. Потом пошарил у себя в нагрудном кармане, достал оттуда чек и протянул хозяину.

Хэммонд-Берк взглянул на него. Наверное, такой суммы на чеке он не видел еще ни разу в жизни. Выдать Джеймсу Хэммонд-Берку, значилось там, ровным счетом сорок пять тысяч фунтов. Интересно, подумал Декурси, может быть, у его спутника заготовлено несколько чеков на разные суммы, и поменьше, и побольше? Откуда он тогда знает, что вынет правильный? Было бы, мягко говоря, неудобно, если бы выписанная Пайпером сумма оказалась тысяч на десять меньше той, которую он только что назвал вслух.

— Благодарю вас, — произнес Джеймс Хэммонд-Берк, не в силах отвести глаз от проставленной на бумаге магической цифры. — Но у меня есть к вам несколько вопросов, мистер Пайпер. — У него был такой вид, словно он готовился потребовать больше денег. — Это ваше окончательное предложение?

Пайпер наклонился вперед с заговорщическим видом.

— Мистер Хэммонд-Берк, — сказал он, — поверьте мне на слово. Я беззаветно люблю живопись. В ней я черпаю вдохновение, в ней заключена моя жизнь. — Ну же, переходи к делу, мысленно поторопил компаньона Декурси. — Нашим нерушимым правилом всегда было предлагать обладателям подобных шедевров самую высокую цену. Еще в поезде на пути сюда Эдмунд называл менее значительную сумму. Гораздо менее значительную, мистер Хэммонд-Берк.

Пайпер подождал, пока мысль о менее значительной сумме не угнездится в самых потаенных глубинах сознания Хэммонд-Берка. Затем опять откинулся на спинку софы.

— Но я переубедил его. Я не отступлю от своих слов. Ни пенни больше — но, само собой разумеется, и ни пенни меньше.

Декурси пристально наблюдал за лицом Хэммонд-Берка. Алчность и беспокойство отражались на нем в равной пропорции.

— Сколько вы возьмете за нее при продаже? — спросил он.

Декурси, откинувшись назад, смотрел, как развивается действие. У него было лучшее место в партере. Какой Пайпер появится на сцене сейчас?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил его компаньон. Декурси знал, что это ложь. У Пайпера был на примете по крайней мере один американский миллионер, владелец Бостонской железнодорожной компании Уильям Маккракен. А может, и еще кто-нибудь.

— Пока я ничего не могу сказать на этот счет, — продолжал Пайпер, грустно качая головой. — Все зависит от рынка, от того, кто и в какой момент пожелает ее купить. Хотя это, безусловно, достойно сожаления, но, мистер Хэммонд-Берк, признаюсь вам, что прекрасные творения рук человеческих, подобные вашему Рафаэлю, точно так же зависят от прихотей и капризов рынка, как и любой другой товар, вроде пшеницы или картофеля. Возможно, нам удастся получить за него пятьдесят тысяч фунтов. Я буду приятно удивлен, если мой прогноз сбудется.

Тут ты не соврал, старый мошенник, — ты и впрямь будешь здорово удивлен, подумал Декурси. Ведь ты уже рассчитываешь получить за содержимое этого перевязанного бечевкой пакета семьдесят пять, а то и все восемьдесят тысяч.

— Впрочем, картина вполне может быть продана и за сорок тысяч, и за тридцать пять, и даже за тридцать, хотя это уже весьма низкая цена. Иногда на поиски подходящего покупателя уходят целые годы. От всей души советую вам, мистер Хэммонд-Берк, взять сорок пять тысяч сейчас.

Хэммонд-Берк уставился в пол. Мы можем потерять все, мелькнуло в голове у Декурси — в ближайшие несколько секунд добыча способна ускользнуть из сетей, так тщательно расставленных его компаньоном.

Но Уильям Аларик Пайпер тоже почувствовал грозящую им опасность.

— Мы готовы предложить вам еще кое-что, мистер Хэммонд-Берк, — снова заговорил он. — Разумеется, в том случае, если вы решите продать Рафаэля. Мы с удовольствием отправим к вам одного из наших специалистов, с тем чтобы составить подробную опись ваших картин. Возможно, среди них таятся и другие шедевры. Такое на моей памяти часто случалось. Работа неизвестного английского художника может оказаться подлинником Гейнсборо, а в каком-нибудь загадочном венецианце вдруг узнают самого Джорджоне. Наш специалист осмотрит дом и внимательно изучит все, что в нем найдется. Результаты его труда будут запечатлены на бумаге с вашим фамильным гербом, перевязаны ленточкой и вручены лично вам. Конечно, Гейнсборо и Джорджоне стоят дешевле Рафаэля, но и за них порой удается получить тысяч десять — пятнадцать.

Пайпер остановился, чтобы оценить эффект, произведенный его словами. Хэммонд-Берк посмотрел на чек, который держал в руке.

— Очень хорошо, джентльмены, — сказал он. — Вы меня убедили. Я принимаю ваше предложение.

6

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт и Джонни Фицджеральд, недавно вернувшийся из Испании, играли в шахматы за маленьким столиком у окна на Маркем-сквер. В комнату падали лучи солнца, оставляя лицо сидящей на диване леди Люси в глубокой тени. Пауэрскорт и Фицджеральд вместе служили в Индии, и между ними установилась особая близость людей, в бою не раз спасавших друг другу жизнь.

Никто не обвинил бы Джонни Фицджеральда в том, что он осторожный игрок. Он разворачивал свои шахматные войска с огромной энергией, неутомимо добиваясь преимущества. «L’audace, — время от времени бормотал он себе под нос, точно пылкий француз, командующий кавалерийской ротой, — toujours l’audace»,[10] — и бросал в битву все новые силы.

Пауэрскорт был более осмотрителен, более терпелив. Он заставлял передовые отряды Фицджеральда блуждать в лабиринтах пешек, где их то и дело атаковали верховые налетчики. Он всегда с особой тщательностью охранял своего короля. В наступление он переходил лишь после продолжительной осады, дождавшись, пока батальоны Фицджеральда изнурят себя напрасными попытками сокрушить неприступные стены его крепости.

Но в этот раз безрассудству, похоже, суждено было восторжествовать над осторожностью. Воины Фицджеральда, регулярно подкрепляющие свои силы изрядными порциями «Шато де Бокастель», неудержимо рвались вперед. Под началом главнокомандующего оставались королева, две ладьи, конь и одинокий, но грозный слон. Были у него и две пешки, по одной на каждом краю доски. Джонни никогда не жалел пешек и, нападая, щедро жертвовал их противнику. Пауэрскорт успел потерять королеву. На поле боя остались две его ладьи, конь и пятеро пехотинцев. Он всегда очень берег свои пешки. На правом фланге поля развивалась свирепая атака, которая угрожала гибелью королю Пауэрскорта.

— Когда я в последний раз выигрывал у тебя в шахматы, Фрэнсис? — сказал Фицджеральд, уже предвкушая разграбление павшей цитадели — этот праздник, венчающий победу.

— По-моему, лет пять назад, Джонни, — откликнулся Пауэрскорт, сосредоточенно глядя на своего коня. — Но имей в виду, я просто так не сдамся. Буду сопротивляться, покуда у меня еще есть хоть одна пешка.

— Шах, — сказал Фицджеральд, двигая свою королеву на три горизонтали вперед. Фигуры были сделаны в Индии, и королева выглядела особенно устрашающе — как часто говорил Пауэрскорт, она напоминала рвущуюся в битву Боудикку.[11]

Пауэрскорт спрятал короля за двумя пешками. Теперь его монарх, имеющий все основания опасаться за свою жизнь, находился примерно на средней линии доски, с правой стороны. Фицджеральд бросил вперед коня, готовясь нанести последний удар. Леди Люси подошла посмотреть на развязку сражения и встала позади мужа, опустив руку ему на плечо. Пауэрскорт передвинул одну из своих ладей на две клетки влево.

— По-моему, тебе пора сдаваться, Фрэнсис, — снисходительно заметил Джонни. — Лучше не доводить дело до кровавого конца. Пожалей своих солдат, и давай обойдемся без мясорубки.

— Нет уж, спасибо, — с улыбкой откликнулся Пауэрскорт и сделал ход конем. Конь был защищен ладьей. — Шах, — сказал он. Это было совершенно неожиданно. Может быть, это просто жест отчаяния — стремление выиграть время? Или Пауэрскорт и впрямь выхватил победу из пасти поражения?

Внезапный выпад Пауэрскорта застал Фицджеральда врасплох, как гром среди ясного неба. Это была вилка. Его королю угрожали шахом, и он должен был бежать. Другой вариант состоял в том, чтобы съесть напавшего на него коня какой-нибудь фигурой Фицджеральда. Но ни одна из них не могла этого сделать. А на другом зубце вилки оказалась его гордая королева в блестящем боевом облачении, причем нахального коня защищала ладья Пауэрскорта. Если бы какая-нибудь другая фигура отважилась поразить его после гибели королевы, ее саму разнесла бы в клочки ладья.

Джонни Фицджеральд рассмеялся.

— Черт меня побери, — воскликнул он, — только я решил, что загнал тебя в угол, как ты вывернулся! Прямо какой-то шахматный Гудини![12]

Он мог бы еще побороться. Но ему было ясно, что очень скоро Пауэрскорт превратит одну из своих пешек в новую королеву. Это всего лишь вопрос времени. Один-единственный ход — и положение на доске изменилось кардинальным образом.

— Моим воинам грозят плен и тюрьма, но я избавлю их от этого унижения, — сказал он, принимая благородную позу оскорбленного Брута. — Сдаюсь.

Противники обменялись рукопожатием. Леди Люси похлопала обоих по спине.

— Отличная игра, — сказала она. — Думаю, ты должен был победить, Джонни. Но старый хитрый Фрэнсис в конце концов тебя одолел!

Раздался стук в дверь — это лакей принес письмо, на котором стремительным почерком было написано: «Челси, Маркем-сквер, 25, лорду Фрэнсису Пауэрскорту».

«От председателя Королевской академии», — стояло в заголовке печатного бланка. Пауэрскорт прочел послание вслух.

— «Уважаемый Пауэрскорт, я обещал дать вам знать, если услышу что-нибудь, касающееся гибели несчастного Кристофера Монтегю. Сегодня до моих ушей дошел один слух. Я не могу утверждать, что он соответствует действительности, и обойду вопрос о том, насколько этично распространять подобные сплетни, но моя совесть не даст мне покоя, если я вам об этом не сообщу: говорят, что перед смертью у Кристофера Монтегю был роман с замужней женщиной, проживающей в Лондоне. Ее супруг якобы не из покладистых. Имени его я не знаю. Хочется верить, что при расследовании преступлений не так уж часто приходится копаться в чужом белье. Ваш Фредерик Ламберт».

Пауэрскорт протянул письмо Джонни Фицджеральду, который уже знал о загадочной смерти Кристофера Монтегю не меньше своего друга.

— Это может оказаться очень важным, — заметил Пауэрскорт. — Нам ведь еще почти ничего не известно об убитом. Из того, что мне рассказали в Лондонской библиотеке, можно сделать вывод, что перед своей гибелью он писал статью о подделках. Но какого рода были эти подделки? Возможно, он собирался объявить, что все картины Национальной галереи, авторство которых приписывается старым флорентийским мастерам, на самом деле копии или специально изготовленные фальшивки. Возможно, его мишенью должен был стать хранитель какого-нибудь музея… Эти люди искусства похожи на историков. Их хлебом не корми, дай только потрепать друг другу нервы.

— Или поубивать друг друга, — жизнерадостно добавил Фицджеральд. Он заливал горечь поражения на шахматном поле новыми порциями «Шато де Бокастель».

— Не знаю, не знаю, — протянул Пауэрскорт. — Удавить соперника — такого скорее можно ожидать от разъяренного мужа, чем от искусствоведа.

— Вот что, Фрэнсис, — сказал Фицджеральд. — Давай-ка подключим к этому расследованию мою тетушку. У нее картин тьма-тьмущая.

— Это не та ли тетушка, что собирает старые экземпляры «Иллюстрейтед Лондон ньюс»?[13] — с улыбкой спросил Пауэрскорт. Он помнил, как ехал в Венецию на поиски лорда Эдварда Грешема, не имея с собой фотографии подозреваемого. Фицджеральд нашел друга за несколько секунд до отправления поезда и сунул ему в руки номер «Иллюстрейтед Лондон ньюс» со снимком Грешема. С тех пор минуло семь лет, а Пауэрскорт еще не забыл его слов: «Моя тетушка хранит все журналы до единого. Набила ими целые комнаты. Она говорит, в будущем они приобретут огромную ценность. Сумасшедшая — что с нее возьмешь. Винтиков не хватает…»

— Она самая, тетя Уинифред, — отозвался Фицджеральд. Он покачал головой, размышляя о странностях своей родственницы. — И картины свалены у нее на чердаке, — продолжал он. — Одному Богу известно, почему она не хочет вешать их на стены, как все нормальные люди. Говорит, так они будут целее: грабители, мол, их не заметят.

Леди Люси улыбнулась.

— Она ведь уже совсем старенькая, верно, Джонни?

— По-моему, ей около ста трех лет, — подтвердил Фицджеральд. — Впрочем, нет — пожалуй, все-таки поменьше. Но она, несомненно, очень стара. — Он прикончил остатки вина в своем бокале и устремил взгляд в сумерки, сгустившиеся на Маркем-сквер. — Тут есть одна небольшая трудность, — продолжал он. — Мы не знаем, что за народ все эти дельцы от искусства и их эксперты. Да, сэр Фредерик из Королевской академии согласился помочь. Но если бы это были военные, или светские личности, или даже воротилы из Сити, мы знали бы, с какого рода людьми имеем дело. А тут нет. Ты не согласен со мной, Фрэнсис?

— Согласен, — ответил Пауэрскорт. — Но я не понимаю, какой нам прок от статрехлетней тетки. Разве что у нее есть телепатические способности или что-нибудь в этом духе…

Фицджеральд опять воззрился на шахматную доску — там лежал на боку его поверженный король, а рядом с ним, в пыли ристалища, валялись его великолепная могольская корона и скипетр.

— Что настоящее? А что фальшивое? Как отличить подлинное от поддельного? Готовы ли эти торговцы шедеврами назвать одно другим — или наоборот, если ты понимаешь, о чем я? Сами-то они подлинные — или тоже поддельные? В коллекции моей тетки есть один заведомо, на сто процентов подлинный Тициан. А еще у нее есть Леонардо, про которого все говорят, что это кто угодно, только не он. Возьму-ка я этого фальшивого Леонардо и прогуляюсь по художественным галереям — посмотрю, сколько можно за него выручить. Наверняка узнаю много интересного…

— Отлично, Джонни, просто великолепно.

— А каким будет твой следующий шаг, Фрэнсис? — спросила леди Люси, с опасением глядя на супруга.

— Я еду в Оксфорд, Люси. Помнишь того юношу, который сюда приезжал, Томаса Дженкинса? По-моему, он наврал мне с три короба. Я отправляюсь в город сказочных шпилей и проигранных тяжб, чтобы узнать правду о покойном Кристофере Монтегю.

Уильям Аларик Пайпер ждал своего нового американского друга Уильяма Маккракена у Галереи Декурси и Пайпера на Олд-Бонд-стрит. Он снова взглянул на часы. Оставалось еще десять минут. Но американцы иногда приходят раньше назначенного часа. Пайпер возобновил свои ухаживания за бостонским железнодорожным королем. Он добился знакомства с помощью простой уловки: как-то утром уселся рядом с ним завтракать в отеле «Пикадилли». Этот маневр удалось осуществить благодаря персоналу отеля, заранее получившему свою мзду. От первой беседы было уже рукой подать до уик-энда в шикарном загородном особняке под Ледерхедом. Особняк принадлежал банкиру Пайпера, и, поскольку плата за картины из Галереи Декурси и Пайпера, висящие в доме лорда Анстрадера, еще не была внесена, получить подобное приглашение ничего не стоило, а для соблазнения богатых американских клиентов трудно было придумать что-нибудь более эффективное.

Он повел Маккракена в Национальную галерею. Их тепло приветствовали старшие сотрудники музея, предложившие закрыть для остальных посетителей любые залы, какие только вздумается осмотреть Маккракену и Пайперу.

— Ну что вы! — Пайпер одарил музейных работников, уже имевших возможность убедиться в его щедрости, благосклонной улыбкой. — Не станем же мы отлучать простых лондонцев от принадлежащего им культурного наследия! Так вот, мистер Маккракен, — продолжал он, поднимаясь бок о бок со своим новым другом по ступеням Национальной галереи, — могу сказать вам, что вы обладаете весьма тонким вкусом. Как вам известно, ваши соотечественники сейчас принялись усердно скупать европейские картины. — Он помедлил перед входом в зал старых итальянских мастеров. — Но они покупают не то, что нужно, мистер Маккракен. Они покупают посредственные работы представителей барбизонской школы,[14] художников вроде Розы Бонер и Констана Труайона, — это французская деревня, перенесенная на холст. Разве может стадо ленивых коров, жующих свою жвачку, сравниться с шедеврами Леонардо и Рафаэля? Что такое кучка деревенских девушек с корзинками, полными этой странной французской снеди, по сравнению с пейзажем Рубенса или Гейнсборо? Искусство предназначено для того, чтобы возвышать, выводить за рамки обыденного, заставлять нас обращать свой взгляд на величие человека и его свершений, а не разглядывать грязь у себя под ногами.

Уильям Маккракен грустно кивнул. Всего год назад он отдал изрядную сумму за своего Труайона. Картина напоминала ему о равнинах Айовы, где находилась его родная ферма — он жил там до того, как занялся железными дорогами. Пожалуй, стоит ее продать. Или спрятать где-нибудь на чердаке.

Пайпер подвел его к выполненному в темных тонах «Распятию» Тинторетто — на нем были изображены страдающий Христос в окружении двух разбойников и плачущая женщина у его ног.

— Почему, черт возьми, она такая темная? — спросил Маккракен, вглядываясь в картину. — Если этот малый, Тинторетто, хотел вызвать у нас сочувствие к тому, что происходит, почему он нарисовал ее так, что на ней почти ни черта не видно? А то, что видно, только расстраивает. Не думаю, что миссис Маккракен захочет иметь в доме вещь, которая нагоняет такую тоску.

Зато висящая на боковой стене коллекция венецианских портретов сразу пришлась Маккракену по душе.

— А эти хороши, — сказал он Пайперу. — Этот красный малый, граф как-его-там, здорово похож на моего банкира из Конкорда в Массачусетсе. А вон тот, как бишь его — дож Лоренцо? Сразу видать, бизнесмен что надо — такому палец в рот не клади. Что скажете насчет полумиллиона долларов за всех четырех? Здесь ведь, наверное, оптом дешевле?

Маккракен привык покупать огромные партии рельсов с большой скидкой. Ему казалось, что подобный принцип должен распространяться и на картины.

Пайпер объяснил, что экспонаты, выставленные в Национальной галерее, не продаются. Затем повел Маккракена к здешнему Рафаэлю, «Мадонне Ансидеи». Основную часть картины обрамляла серая арка. За ней купалась в мягких солнечных лучах итальянская равнина. В центре, на деревянном троне, упирающемся спинкой в потолок арки, сидела Мадонна в красном платье и синей пелерине. Правой рукой она баюкала младенца Христа, а левую, с вытянутым пальцем, положила на раскрытое Писание. Слева от трона находился Иоанн Креститель в коричневой тунике и красном плаще (Пайпер подумал, что он одет несколько лучше обычного), взирающий на Мадонну снизу вверх. А справа сосредоточенно изучал Писание святой Николай из Бари — в руке посох, просторный плащ скреплен на груди богатой брошью.

— Вы только посмотрите, — прошептал Пайпер. — Какие цвета! А композиция! А эта арка — какое прекрасное обрамление! — Похоже, Маккракен проникся достоинствами картины. — И, кроме всего прочего, — шептал Пайпер, — посмотрите, как грациозно, как прелестно и безмятежно лицо самой Мадонны! И подумайте еще вот о чем, мистер Маккракен, — продолжал он. — «Мадонна Ансидеи» — одна из самых дорогих в мире картин. Меньше двадцати лет назад Национальная галерея заплатила за нее семьдесят тысяч фунтов. Ровным счетом семьдесят тысяч!

— А за сотню они ее сейчас не уступят? Наличными, а не какими-нибудь там ценными бумагами? — спросил Маккракен без особой надежды в голосе. Пайпер уверил его, что Рафаэль не продается. Он грустно поведал американцу, что даже наличные не смогут заставить Национальную галерею расстаться с этим шедевром — такую популярность он снискал в народе. Но в душе делец ликовал. Если Маккракен еще и не окончательно попался на крючок, то, по крайней мере, проглотил щедрую порцию наживки. Оставалось только осторожно вытащить рыбу на берег.

И вот теперь он снова увидел американца — в ярком клетчатом костюме, накинутом поверх него плаще и начищенных до блеска коричневых туфлях, Маккракен приближался к парадному входу в Галерею Декурси и Пайпера.

— Как мило с вашей стороны посетить нашу скромную галерею, мистер Маккракен! — по своему обыкновению, Пайпер вновь принялся рассыпаться в любезностях.

— Вам спасибо, что пригласили, — ответил Маккракен, отдавая плащ швейцару в холле.

Пайпер сказал, что хотел бы продемонстрировать своему новому другу еще действующую Венецианскую выставку. Сегодня утром галерея закрыта для публики. А потом, объяснил Пайпер, взяв Маккракена под локоть и направляясь с ним к итальянцам, потом он покажет ему кое-что выдающееся, спрятанное в зале на верхнем этаже, куда обычным посетителям доступа нет. Ни одна из картин, вывешенных в галерее, не продается; у каждой из них есть хозяин.

Поначалу все шло хорошо. Уильям Маккракен с большим интересом отнесся к портретам.

— Сдается мне, мистер Пайпер, — сказал он, разглядывая «Мужской портрет», приписываемый Тициану, — что за много лет человеческая природа не так уж и изменилась. Да, сэр! Этот мужчина здорово похож на одного малого, с которым судьба свела меня года три-четыре тому назад. Негодяй хотел прикрыть мою железную дорогу. И чуть было не добился своего!

Но потом разразилась беда. Они повернули за угол и остановились перед любимой картиной Пайпера на этой выставке — «Спящей Венерой» Джорджоне. На заднем плане был идиллический итальянский ландшафт — посередине равнина, вдали горы. Справа, на склоне холма, приютилась живописная деревенька. В центре картины, на шелковом покрывале и темно-красной подушке, лежала женщина. Она была абсолютно нагой. Томная и чувственная, спящая Венера словно спустилась с небес только ради того, чтобы вздремнуть после обеда в мирной сельской местности.

Пайпер уже собирался произнести очередную хвалебную речь. Потом он благодарил Бога, что не стал делать это сразу, дабы не мешать гостю проникнуться всей прелестью зрелища, представшего перед его глазами.

Уильям Маккракен заметно покраснел. Потом отвернулся от картины и вышел в соседний зал.

— Мистер Пайпер, — сказал он. — Я глубоко возмущен. Да будет вам известно, что я занимаю пост главного церковного старосты Третьей пресвитерианской церкви на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс. Да, сэр. Мне трудно описать, какой была бы реакция других старост, узнай они, что я привез домой такую картину. Ни один прихожанин Третьей пресвитерианской не одобрил бы этого — ни в коем случае! А миссис Маккракен и наши девочки были бы возмущены до глубины души! Господь наш создал женщину не для того, чтобы она валялась посреди поля в чем мать родила.

Внутренне Уильям Аларик Пайпер был поражен лицемерием этих американских миллионеров. Он ни секунды не сомневался в том, что они ежедневно нарушают по крайней мере три из Десяти заповедей. Не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего твоего, ни вола его, ни осла его, ни железной дороги его, ни сталеплавильного завода и банков его — ничего, что есть у ближнего твоего. Ему хотелось сказать Маккракену, что художник, написавший «Спящую Венеру», написал еще и некоторые из самых прекрасных на свете образов Богоматери. Но он смолчал. Он знал, что ему остается лишь склонить голову перед фальшивыми богами Третьей пресвитерианской на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс.

— Извините меня, мистер Маккракен, пожалуйста, извините. Честное слово, я вовсе не хотел оскорбить ваши религиозные чувства или чувства ваших родных и друзей из Конкорда. Мне следовало предупредить вас заранее, что художники Ренессанса порой изображали людей обнаженными. Ваши обычаи отличаются от наших. Ваша точка зрения на то, что приемлемо, а что нет, также отличается от нашей. И мы должны уважать чужие воззрения. Пожалуйста, извините меня.

Маккракен улыбнулся.

— Не стоит извиняться, дружище. Придется нам смириться с тем, что мы разные. Может, когда-нибудь времена изменятся и мои земляки позаимствуют у европейцев их систему ценностей. Поживем — увидим. Ну да ладно — вы ведь, кажется, хотели показать мне что-то на верхнем этаже.

— Да-да, конечно. — Пайпер почувствовал облегчение. По дороге в закрытый для обычной публики зал под самой крышей к нему вернулся его извечный оптимизм. Вынув из кармана огромную связку ключей, делец отпер дверь. За ней царила почти полная темнота. Темно-красные бархатные шторы, плотно задернутые, практически не пропускали лучей утреннего солнца с Олд-Бонд-стрит. Пайпер включил свет. В дальнем конце зала было что-то вроде алтаря — там, на большом мольберте, задрапированном бархатом, покоилось «Святое семейство» Хэммонд-Берка. Нежная игра освещения подчеркивала достоинства рафаэлевского шедевра, изначально предназначенного для того, чтобы украшать стены итальянской церкви, а теперь выставленного на верхнем этаже лондонского музея, дабы пленять американских магнатов, страдающих избытком долларов.

— Разве она не прекрасна? Разве не божественна? — прошептал Пайпер, искренне надеясь, что старосты Третьей пресвитерианской не стараются любой ценой следовать той из Божьих заповедей, которая предписывает не сотворить себе кумира и не изображать ни того, что на небе вверху, ни того, что на земле внизу. Мадонна глядела на младенца взором, полным самой обыкновенной материнской любви. Овцы задумчиво созерцали нечто, оставшееся за пределами картины. Агнец Божий, принявший на себя грехи мира, помилуй нас. Воды озера позади Святого семейства были спокойны, деревья на берегу отбрасывали на них длинные тени. Страшная ночь в Гефсиманском саду, Голгофа, гвозди распятия — все это было далеко в будущем. Пайпер ждал, что скажет Маккракен.

— Мистер Пайпер, — начал тот, — вы обещали показать мне кое-что выдающееся. И, видит Бог, вы не соврали. Она продается?

Пайпер медленно покачал головой. Он знал, что может содрать с миллионера кругленькую сумму прямо здесь же, не сходя с места. Но ему нужно было как следует помучить Маккракена. Миллионер должен был не спать ночами, думая о том, как овладеть этой картиной, как добиться того, чтобы перевезти это европейское чудо к себе за океан. Да, Маккракену придется нелегко. Но, однажды поддавшись соблазну и заразившись бациллой коллекционерства, он непременно вернется за новыми приобретениями.

— Я вынужден уступить ее другому, — грустно сказал Пайпер. — Поверьте мне, мистер Маккракен, если бы у меня была хоть какая-нибудь возможность отдать ее вам, я обязательно сделал бы это, особенно после того, как невольно обидел вас внизу.

— Восемьдесят тысяч фунтов, мистер Пайпер. Вот мое предложение. Восемьдесят тысяч. Наличными, а не ценными бумагами. Вы говорили, что Рафаэль из Национальной галереи пошел за семьдесят. Ни у кого не повернется язык сказать, что Уильям Маккракен предложил вам плохую цену.

— Поверьте, мне крайне неприятно вас разочаровывать, — ответил Пайпер, ломая руки. — Но все, что я могу обещать, — это поговорить с другой стороной, а затем связаться с вами.

— Вы можете сделать это сегодня? — Пайпер покачал головой. — А завтра? — Пайпер по-прежнему качал головой. — Ну хотя бы дня через два-три? — Но Уильям Аларик Пайпер оставался неумолим. Чем дольше Маккракен будет ждать, тем сильнее разгорится его желание обладать Рафаэлем и тем выше окажется вероятность грядущих продаж.

— Я выйду с вами на связь, как только смогу. Сейчас мне трудно сказать, когда именно это может произойти. Однако я постараюсь действовать как можно скорее.

Пайпер повернул выключатель и первым отправился вниз по лестнице. Свет в зале погас не сразу. Черты Мадонны еще долго виднелись в полумраке. Потом ее лицо и нимб вокруг головы окончательно исчезли из виду. Рафаэлево «Святое семейство» осталось ждать во тьме других паломников, готовых заплатить дань его неземной красоте.

7

Томас Дженкинс из Эмманьюэл-колледжа ждал Пауэрскорта на Оксфордском вокзале.

— Надеюсь, у вас крепкие ботинки, лорд Пауэрскорт, — весело сказал он. — Мы отправляемся на прогулку.

Пауэрскорт помнил, что Дженкинс обещал отвести его туда, где больше всего любил бывать Кристофер Монтегю. Он с опаской подумал, что его ждет полномасштабная экскурсия по самым древним колледжам или посещение обширного сада при какой-нибудь почтенной заплесневелой библиотеке.

Но Дженкинс повел его прочь из города. Они миновали железнодорожный мост, и перед ними открылся широкий простор. Эффектным жестом Дженкинс указал направо — туда, где высились городские здания.

— Вон они, стены иерихонские! А перед нами — Порт-Медоу, один из стариннейших уголков Оксфорда.

Фанфар Пауэрскорт не услышал. Зато увидел гигантское зеленое пастбище, по которому бродили коровы и дикие лошади. Слева, ярдах в двухстах от них, вилась между деревьями живописная речка.

— Это и есть самое любимое место Кристофера в Оксфорде, лорд Пауэрскорт, — сказал Дженкинс, указывая на Порт-Медоу. — Мы частенько гуляли здесь вдоль реки, а потом шли перекусить в старую гостиницу неподалеку — она называется «Форель».

— Давайте и сейчас поступим так же, — предложил Пауэрскорт. — Но почему тут до сих пор ничего не построили? — Любознательность на мгновение заставила его позабыть о нуждах расследования. К ним приблизился табунчик диких лошадей. Животные внимательно рассмотрели новоприбывших и потрусили обратно в луга.

— С десятого века почетные граждане Оксфорда имеют право пасти здесь свой скот, — гордо ответил Дженкинс. — И они пользуются этим правом по сию пору. Оно зафиксировано в «Книге судного дня».[15] А еще говорят, что в бронзовом веке местные жители хоронили здесь своих мертвецов.

Дженкинс и Пауэрскорт перешли реку по древнему мостику. Вдоль берега в ожидании своих владельцев выстроились небольшие парусные яхты.

— Через несколько месяцев, — продолжал Дженкинс, — когда всерьез начнется зима, почти все эти луга окажутся под водой. Тут образуется что-то вроде огромного болота.

— Мистер Дженкинс, — сказал Пауэрскорт, проворно отступая в сторону, чтобы освободить дорогу группе из трех велосипедистов, — у меня сложилось впечатление, что во время нашего недавнего разговора в Лондоне вы не были со мной полностью откровенны. — Он сурово посмотрел на своего спутника. Дженкинс чуть покраснел и потупился.

— О чем это вы, лорд Пауэрскорт? Что конкретно вы имеете в виду?

Пауэрскорт слегка улыбнулся, услышав вопрос, сформулированный с такой академической дотошностью. Они уже вышли из-под деревьев. Хотя был уже конец октября, солнце припекало не по-осеннему.

— Конечно, может оказаться, что вы попросту не знаете ответов на мои вопросы. Но я в этом сомневаюсь. Так вот, «конкретно» меня интересуют два обстоятельства. Первое: собирался ли Кристофер Монтегю основать новый журнал, посвященный изящным искусствам? И второе: был ли у него роман с замужней женщиной, живущей в Лондоне? Я хотел бы, мистер Дженкинс… — Пауэрскорт остановился, чтобы завязать распустившийся шнурок. — Я хотел бы попросить вас обдумать ваши ответы. Мы поговорим об этом подробнее, когда доберемся до «Форели».

И Пауэрскорт бодро зашагал по тропинке, обогнав лениво ползущий по реке катер. Впереди показались развалины монастыря — красный кирпич увитых плющом стен прекрасно гармонировал с окружающим ландшафтом.

— Аббатство Годстоу, построено в двенадцатом веке, — недовольным тоном сообщил Дженкинс. — Здесь завершали свое образование девушки из благородных семейств. Сюда отправили возлюбленную Генриха Второго, и она умерла загадочной смертью. Вы же любите расследовать преступления, вот и возьмитесь.

Пауэрскорт рассмеялся.

— Незачем лезть так далеко в прошлое — мне вполне хватает и сегодняшних преступлений.

Он оглянулся на Порт-Медоу. Река змеей извивалась под плакучими ивами. Вдали четко вырисовывались в небе башенки Оксфорда. Над стенами иерихонскими возвышалась колокольня немыслимой красоты. Пауэрскорту стало ясно, почему это местечко обладает такой притягательностью.

У пива был фруктовый привкус. Дженкинс и Пауэрскорт сидели в саду «Форели», у самой воды. Интересно, подумал Пауэрскорт, одобрил бы этот напиток Джонни Фицджеральд? Впрочем, он не так хорошо разбирался в сортах пива, как в винах.

— Итак, к делу, мистер Дженкинс, — начал Пауэрскорт. — Я честно предупредил вас. Вы сказали мне, что не имеете ни малейшего понятия о том, над чем он работал перед гибелью. По-моему, он писал статью о подделках. Она была предназначена для нового журнала, который он собирался издавать. Уж наверное, вы кое-что об этом знали?

Томас Дженкинс как следует отхлебнул из стакана.

— Ну… — сказал он и умолк. Пауэрскорт посмотрел в карие глаза Дженкинса, и ему почудилось, что его собеседник что-то скрывает. — Кристофер вечно толковал о каких-то новых журналах. Но из этого никогда ничего не выходило.

— А с кем он собирался их выпускать? Компаньон всегда был один и тот же?

— Вообще-то да, — подтвердил Дженкинс. — Это был один и тот же человек по фамилии Локхарт, Джейсон Локхарт. Он младший партнер Кларка, стоящего во главе фирмы, которая занимается торговлей произведениями искусства. У них жестокая конкуренция с фирмой Капальди и этими новичками, как их… Декурси и Пайпером.

Пауэрскорт записал имена. После возвращения в Лондон, подумал он, надо будет написать председателю Королевской академии. Гостиничный сад был полон, все столики заняты — посетители любовались водоворотами в мельничной запруде перед мостом.

— Ну а статья о подделках? — снова заговорил Пауэрскорт. — О ней вам что-нибудь известно?

— Кажется, он что-то такое упоминал, — отозвался Дженкинс, делая очередной щедрый глоток. Его стакан был уже почти пуст. — Но я не думал, что стоит вам об этом рассказывать. Тут то же самое, что и с журналом. У Кристофера в голове всегда было полно замыслов. Я не хотел вводить вас в заблуждение, лорд Пауэрскорт. Мало ли о чем Кристофер болтает. — Он запнулся. — Вернее, болтал.

— А как насчет замужней женщины? — спросил Пауэрскорт, повышая голос, чтобы перекричать гомон. — Вы и о ней умолчали, потому что не хотели вводить меня в заблуждение?

Дженкинс пожал плечами.

— Мне показалось, что не надо будить спящую собаку.

— Как ее имя, уважаемый? Скажите мне, как ее зовут?

Томас Дженкинс беспомощно посмотрел на Пауэрскорта.

— Вы мне не поверите, лорд Пауэрскорт. Пожалуйста, не сердитесь на меня. Но я не знаю.

Пауэрскорту захотелось грохнуть кулаком по столу, однако он сдержался.

— Что вы имеете в виду — что не знаете ее фамилии или ее имени?

Дженкинс выглядел совсем убитым.

— Фамилии, — ответил он. — Я никогда с ней не встречался.

— Но хоть как ее зовут, вы знаете?

— Розалинда, — прошептал Дженкинс.

— И где она живет?

— В Челси. — Пауэрскорту пришлось наклониться, чтобы расслышать название района. Господи помилуй, подумал он. В Челси — значит, совсем недалеко от его собственного дома. Может, ее дом стоит на другой стороне Маркем-сквер…

— Вы знаете, чем занимается ее муж? Дети у нее есть? Имеет она какое-нибудь отношение к миру искусства?

Томас Дженкинс поднялся со стула.

— Ответ на все эти вопросы один: не знаю, не знаю, не знаю. А теперь простите меня, но я должен вернуться к себе в колледж. Я сделал все что мог. Но больше ни на какие вопросы отвечать не намерен.

В вестибюле клуба «Боуфорт» на Пэлл-Мэлл было полно американцев. Эдмунд Декурси быстро прошел сквозь толпу — судя по акценту, здесь собрались уроженцы Нью-Йорка, Бостона, Чикаго и Среднего Запада. Но Декурси направлялся не в столовую и не в курительную с ее большими окнами и еще более впечатляющими сигарами трансатлантических гостей. Ему нужно было попасть вниз, в полуподвальное помещение.

«Боуфорт» раньше своих конкурентов понял, что на американцах можно делать деньги. Его владельцы имели связи со всеми фешенебельными клубами во всех крупных городах Америки. Финансисты, импортеры, газетчики, туристы — все они приходили в «Боуфорт», а потом, вернувшись в Штаты, рассказывали, что обстановка в этом клубе почти такая же, как на родине. Здесь готовили американские блюда, подавали американское виски и угощали кубинскими сигарами. И самое главное — здесь можно было побеседовать с другими американцами. В «Боуфорте» вас не заставляли вдаваться в тонкости английской иронии и есть отвратительную туземную снедь. Не надо было вести разговоры о крикете. «Боуфорт» и вправду был кусочком дома вдали от дома, ломтиком яблочного пирога в чуждом духу американцев мире Лондона. Многих из них приводила сюда жгучая тоска по родным стенам.

Была в «Боуфорте» и американская пресса — «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Чикаго сан таймс», «Харперс энд Куин», «Вэнити фэр», «Американ». Здесь хранились номера этих газет и журналов за весь последний год. Порой американцы приезжали в Лондон после целых месяцев пребывания в еще более чуждых мирах Франции и Италии, Египта и российского Санкт-Петербурга, и им хотелось поскорее узнать о том, что произошло дома за время их отсутствия.

Добравшись до полуподвала, Эдмунд Декурси уселся за маленький столик перед грудой самых модных американских журналов. На их страницах публиковались объявления о продаже немыслимо дорогих особняков и драгоценностей, стоивших не меньше пятидесяти тысяч долларов. Они представляли богатую Америку — ее усадьбы и яхты, ее достояние и капиталы — на зависть всему остальному миру.

Эдмунд Декурси искал фотографии двух очень богатых семей — и не только мужа или супружеской четы, а супругов вместе с детьми. Во-первых, его интересовала семья Маккракенов, глава которой до сих пор находился в Лондоне и вел переговоры с его собственной фирмой, «Декурси и Пайпер». Во-вторых — семья человека, который собирался прибыть в Лондон через две недели. Нью-йоркские разведчики Пайпера донесли ему, что в британскую столицу едет с визитом некий Льюис Блэк из Филадельфии. Хотя мистер Блэк и обитал в городе братской любви,[16] он слыл самым беспощадным стальным магнатом во всей Америке. Его личное состояние — разведчики Пайпера сравнили данные, полученные из трех разных источников, — превышало сто миллионов долларов. А еще более вдохновляло то, что мистер Блэк интересовался искусством. Никто не знал, какой именно его разновидностью, но человек с такими деньгами должен был что-нибудь коллекционировать.

Декурси прочел статью о балах в высшем обществе Нью-Йорка. Потом о благотворительных обедах в Бостоне. Потом о лукулловых именинных пиршествах в Чикаго и великолепных представлениях в «Метрополитен-опера». Он просмотрел фотографии американских плутократов на их яхтах, на свадьбах их детей и на торжественных мессах, устроенных в память их почивших родителей.

Ему пришлось пролистать «Американ» за целых четыре месяца, но он наконец нашел то, что искал, — сделанную в столовой шикарного особняка фотографию, на которой были изображены мистер и миссис Уильям Маккракен из Конкорда, штат Массачусетс, и их дочери в возрасте восьми и десяти лет, а также их маленькая домашняя собачка. Декурси на цыпочках подошел к двери: он должен был убедиться, что за ним никто не подглядывает. Затем он вынул из кармана маленькие ножницы и аккуратно вырезал из журнала нужную страницу. У него был с собой красный блокнот чуть большего формата, чем «Американ», и Декурси спрятал туда фотографию — ее даже не понадобилось складывать.

Два часа спустя он уже готов был отказаться от дальнейших поисков. Время от времени в полуподвал заглядывали американцы, чтобы изучить недавнее положение дел на финансовом рынке по «Нью-Йорк таймс» или результаты футбольных матчей по «Бостон глоуб». Они жизнерадостно приветствовали его и желали ему успеха, а он все рылся в лежащей на столе груде журналов. Но затем его усилия были щедро вознаграждены. Он обнаружил большую фотографию четы Блэк и их дочерей-близняшек: семья снялась перед своим новым домом на Пятой авеню. Девочкам на вид можно было дать лет по шесть. На миссис Блэк была шляпка, состоящая в основном из экзотических перьев. Перья, подумал Эдмунд Декурси. Шляпки с необычными перьями на английских классических портретах. Кто из английских мастеров писал в свое время такие шляпки? Лоренс, Хоппнер, Ромни, Гейнсборо, Рейнолдс. Какая удача! Ножницы вновь вынырнули из кармана. И мистер Льюис Блэк со своими родными отправился вслед за мистером Уильямом Маккракеном с семьей, уже хранящимися в специальном альбоме Эдмунда Декурси.

Сидя за письменным столом, Пауэрскорт строчил как сумасшедший. Позади него почтительно ждал Джексон, лакей, побывавший со своим хозяином в Индии. Пауэрскорт решил, что лучше будет отправить Джейсону Локхарту из фирмы «Кларк» письмо, а не идти туда самому. Он опасался, что на своем рабочем месте Джейсон не будет достаточно откровенен; к тому же, по причинам, которые он не мог ясно сформулировать, Пауэрскорт пока не хотел появляться в разреженной атмосфере Олд-Бонд-стрит собственной персоной.

«Я расследую обстоятельства гибели Кристофера Монтегю, — писал он, — и Вы, вероятно, в силах помочь мне. — Он не стал упоминать ни о новых журналах, ни о фальсификаторах и подделках, ни о дамах сердца из Челси. — Если Вы сообщите моему слуге, какое время Вас устраивает, я буду рад увидеться с Вами на Маркем-сквер, 25. Жду с нетерпением».

Джексон обещал, что не вернется без ответа. Зайдя в столовую, Пауэрскорт наткнулся на озабоченную леди Люси.

— Фрэнсис, — сказала она, — погляди на эти стулья. Когда мы их покупали? Тебе не кажется, что они уже слегка расшатались? — Леди Люси сильно надавила на сиденье одного из стульев. Он чуть-чуть пошатнулся — пожалуй, это и впрямь означало, что очень грузный человек, усевшись на него, может внезапно очутиться на полу.

Пауэрскорт давно привык к этой постоянной борьбе за совершенствование домашнего быта. Иногда он приходил домой и обнаруживал, что вся мебель в гостиной переставлена. Иногда шторы, которые раньше полностью всех устраивали, внезапно перекочевывали из его кабинета в пустующую спальню. А однажды целый платяной шкаф вдруг переехал из его спальни в кладовую, находящуюся в нескольких метрах дальше по коридору.

— Мне просто не нравился этот шкаф, Фрэнсис, — сказала в тот раз леди Люси. — Он был такой безобразный. — В душе Пауэрскорт уже побаивался, а не окажется ли он сам жертвой одного из подобных мероприятий — вдруг его тоже отправят куда-нибудь в угольную яму или на чердак конюшни, чтобы не портил эстетического впечатления от прочего домашнего интерьера. Порой он отшучивался, говоря, что кухне и впрямь самое место в чулане, а дети должны спать в передней: тогда они скорее будут попадать по утрам в школу. В ответ его обзывали ленивым обывателем, не верящим в идеал домашней гармонии. И напрасно Пауэрскорт пытался доказать жене, что совершенство — это всего лишь мечта, что-то вроде платоновской идеи, маяк на далеком холме, греза, которой никогда не стать явью, и потому все ее усилия обречены на неудачу.

— Ты городишь чепуху, Фрэнсис, — с усмешкой отвечала ему леди Люси. — Я просто-напросто стараюсь сделать наш дом как можно уютней. Ты ведь не хочешь, чтобы наши дети выросли в безобразной обстановке?

Вот и теперь, когда был поднят вопрос о стульях, Пауэрскорт решил, что наилучшим решением будет мгновенная капитуляция.

— Пожалуй, ты права, Люси. Лучше поменять их, от греха подальше.

Леди Люси не привыкла к таким быстрым победам. Чаще всего Пауэрскорт возражал, что эта мебель прослужит еще лет пять-шесть, или, как это свойственно мужчинам, бормотал какие-то бессвязные, угрожающие пророчества о грядущем разорении. Она внимательно вгляделась в лицо мужа. Может, он, по своему обыкновению, опять ее дразнит?

— Ты серьезно? — недоверчиво спросила она.

— Абсолютно, — уверил ее муж. Леди Люси решила дознаться, в чем причина такой странной покладистости. Если ей повезет, это поможет планировать будущие кампании.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Фрэнсис? — Леди Люси вдруг испугалась, что ее муж заболел.

— Со мной все в полном порядке, любовь моя, — сказал Пауэрскорт, легонько целуя жену в щеку. — Просто я тороплюсь. Мне срочно надо в Королевскую академию. И еще мне нужен твой совет.

Леди Люси опустилась на один из сомнительных стульев. Пауэрскорт заметил, что она сделала это без малейших колебаний. Похоже, мебели в столовой вовсе не нужен ремонт… Но он отнюдь не собирался затевать долгое разбирательство по этому поводу и усилием воли изгнал из головы всякие мысли о домашних проблемах.

— Нам требуется найти кое-кого в Челси, — начал он. Услышав слово «нам», леди Люси радостно встрепенулась. Не «мне», а «нам» — множественное число!

— Кого именно, Фрэнсис? — с улыбкой поинтересовалась она.

— Я знаю только ее имя, — сказал Пауэрскорт. — Розалинда. У нее был роман с погибшим Кристофером Монтегю. Муж, говорят, не очень покладист. И живет она в Челси, эта Розалинда. Вот и все.

— Я спрошу у сестры Монтегю, — ответила леди Люси, обрадованная тем, что ее гигантский родовой клан, как называл его Пауэрскорт, может наконец оказаться полезным.

— Попробуй, — с сомнением откликнулся Пауэрскорт, — но у меня уже был разговор с ней, хотя конкретных вопросов об этой связи я не задавал. Она сказала, что брат не посвящал ее в подробности своей личной жизни.

— Ясно. Щекотливая ситуация, правда? Не можешь же ты развесить по всему Челси объявления с просьбой о том, чтобы Розалинда, у которой был роман с Кристофером Монтегю, зашла к тебе на Маркем-сквер выпить чашечку чая.

Пауэрскорт рассмеялся.

— Я думал о почте, — заметил он. — Люди в подобных случаях часто обмениваются письмами — договариваются о следующем свидании, жалуются, что им скучно друг без друга, ну и так далее. А если ты забываешь убрать такое письмо с глаз подальше, рискуешь нарваться на неприятности.

Леди Люси с подозрением поглядела на мужа.

— Выходит, ты специалист по этой части, а, Фрэнсис?

— Нет, конечно. Честное слово, — снова засмеялся Пауэрскорт. — Но мне доводилось сталкиваться с такими вещами во время расследования. Один парень, как я слышал, даже отправлял свои послания с почтовым голубем. Изобретательности влюбленных нет предела.

— Томас — большой друг нашего почтальона, — сказала леди Люси. — Иногда, по субботам, он берет Томаса с собой на утренний обход площади. Я сама видела, как Томас опускал письма в почтовые ящики. Он это обожает.

— Что ж, возможно, почтальон пригодится. Но нам нужен хотя бы конверт, подписанный Монтегю. Его убийцы не оставили в квартире ни единого клочка бумаги. У нас до сих пор нет образца его почерка. — Пауэрскорт глянул на часы. — Боже мой, Люси, я опоздаю! Как ты думаешь, когда я вернусь, у нас уже будут новые стулья?

Леди Люси усмехнулась.

— Иди-иди, обыватель! — сказала она. И нежно поцеловала его на прощание.

Объявление, вывешенное у входа в Галерею Декурси и Пайпера, гласило, что сегодня она откроется для посетителей только в одиннадцать часов утра. Пока что все двери были заперты. Эдмунд Декурси и Уильям Аларик Пайпер находились в полуподвале. Ведущая туда дверь тоже была заперта.

— Осталось только два, — сказал Пайпер, слегка запыхавшись. Он положил маленькую тряпочку на гвоздик, торчащий в основании рамы. Затем потянул, еле-еле. Гвоздик не тронулся с места. Пайпер попробовал снова, на сей раз чуть посильнее. Но гвоздь сидел крепко.

— Черт бы побрал эти гвозди! — сказал Пайпер. Он боялся тянуть как следует из опасения повредить картину или раму. Вдобавок и он, и Декурси прекрасно знали, что весьма скоро им придется совершить обратную операцию.

Он сделал очередную попытку. Очень неохотно гвоздик все-таки согласился расстаться с рамой. У Декурси уже был наготове листок бумаги. На нем значилось: нижний ряд, первый справа. Декурси с благоговением опустил гвоздик на бумагу, потом завернул его и положил в коробку. Он укладывал туда гвозди в том же порядке, в каком их вынимали из дерева.

— Есть! — сказал Пайпер. Последний гвоздик был выдернут. Декурси очень аккуратно отделил холст от рамы. Затем скатал его в рулон и обернул двумя кусками полотна, специально вырезанными для этой цели. Другой такой же сверток уже лежал на полу. Совсем недавно эти картины висели наверху, в залах галереи, где проходила Венецианская выставка. Потом обе были проданы и сняты с экспозиции.

— Сколько у него времени? — спросил Декурси.

— Думаю, не больше трех недель. Но он ведь работает очень быстро, так что этого должно хватить, — отозвался Пайпер, вытирая руки и пряча коробочку с гвоздями в настенный сейф. — Я сказал новым владельцам, что картины нуждаются в чистке и это займет некоторое время. Как по-твоему, за три недели он управится?

— Пожалуй, — ответил Декурси. — Правда, отдыхать ему будет некогда. Заодно с картинами я отправляю туда эти фотографии. — Он показал компаньону журнальные страницы, выкраденные из клуба «Боуфорт».

— «Семья Уильяма П. Маккракена». — Пайпер пристально вгляделся в фотографию: он хотел удостовериться, что Уильям Маккракен и его семейство сняты не на фоне Третьей пресвитерианской церкви на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс. Здание за их спинами действительно не было церковью. Он вздохнул с облегчением. — А это мистер Льюис Б. Блэк, стальной король, — продолжал он, переводя взор на другую предполагаемую жертву. — И миссис Блэк! Да еще и две мисс Блэк! Я понимаю, почему ты так разволновался из-за перьев, Эдмунд. Это будет великолепно!

Декурси завернул фотографии вместе с картинами. Сегодня, ближе к вечеру, весь груз должен был покинуть Лондон и отправиться к месту назначения, известному только Декурси и Пайперу. Семьям Блэков и Маккракенов предстояло путешествовать в компании «Портрета мужчины» Тициана и «Портрета знатного венецианца», написанного Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, более известным под именем Джорджоне.

8

Лорд Пауэрскорт не мог отвести недоверчивого взгляда от картин, украшающих стены кабинета сэра Фредерика Ламберта. Со времени его прошлого визита их все успели заменить на другие. В голову Пауэрскорта закралась шальная мысль: а вдруг леди Люси заключила с председателем тайный контракт и теперь регулярно наведывается сюда с Маркем-сквер, чтобы обновить внутреннее убранство его помещений? Гектор, которого волокли вдоль стен Трои, куда-то исчез. Его место заняла еще более огромная картина. Слуги стаскивали на середину площади перед гигантским дворцом разные вещи и складывали их на костер. Кто-то нес туда кровать колоссальных размеров. За колонной на втором этаже стояла и смотрела вниз обезумевшая от горя царица. Придворный что-то нашептывал ей на ухо. В левом нижнем углу был изображен великан в одной лишь набедренной повязке; его темная кожа лоснилась от масла. Он направлялся к сложенному в центре костру с пылающим факелом. Дидона, бывшая возлюбленная Энея и действующая повелительница Карфагена, готовилась предать себя огню.

— Каждый месяц меняем, Пауэрскорт, — сообщил сэр Фредерик, заметив, с каким любопытством Пауэрскорт озирает стены. — Все картины разом. Надоедает на них смотреть, даже если ты сам их писал. Точнее сказать, особенно если ты их писал.

— Очень эффектная работа, сэр Фредерик, — вежливо произнес Пауэрскорт.

Сэр Фредерик выглядел совсем больным. Его огромное тело будто усохло. Костюм сидел на нем так, словно был на несколько размеров больше, чем нужно. Великолепные усы были по-прежнему безупречно подстрижены, но обвисли. Он глянул на письмо Пауэрскорта, лежащее на столе.

— Давайте начнем с тех дельцов, о которых вы спрашиваете, лорд Пауэрскорт. — Он сделал паузу и покосился на костер на противоположной стене, точно подумав о своих собственных, более мирных похоронах. — В первую очередь вы должны понять вот что: все эти предприниматели находятся в состоянии вечного конфликта и противоборства друг с другом. Фирмы Кларка и Капальди существуют давно. «Декурси и Пайпер» — компания новая. По моим сведениям, Декурси без устали разъезжает по большим загородным усадьбам в поисках аристократов, которые стоят на грани разорения, но могут спастись, продав картины старых мастеров из своей коллекции. — Сэр Фредерик грустно покачал головой. — У Капальди есть сотрудник, чья главная обязанность состоит в том, чтобы просматривать некрологи во всех крупных газетах: таким образом они находят потенциальных клиентов среди получателей наследства.

— А что вы скажете о людях, которые работают в таких местах? — спросил Пауэрскорт. — Какие они, по-вашему?

— Хотел бы я сказать, что все они страстные почитатели искусства, — вздохнул сэр Фредерик. — На самом верху, конечно, есть настоящие знатоки. Но большинство — обычные торговцы, хоть это и не всегда разглядишь за шикарными костюмами и сорочками из дорогих магазинов. Среди них множество чьих-нибудь младших сыновей, которым не удалось попасть в армию, — можете себе представить? Они умеют убеждать. Они прекрасно одеваются. Они быстро осваивают профессиональный жаргон. Один из самых талантливых работников Капальди раньше продавал аристократам системы центрального отопления. Но зачастую носильщики, которые доставляют картины по месту назначения, знают о них больше, чем продавцы.

— Ну а какую роль во всем этом играют американцы? — спросил Пауэрскорт, удивленный цинизмом столь высокопоставленного лица, как председатель Королевской академии. Наверное, подумал он, подобные взгляды приходят с опытом.

— Американцы, дорогой мой Пауэрскорт, могут стать причиной самого крупного — на моей памяти — переворота в мире искусства. — Отчаянный приступ кашля помешал сэру Фредерику договорить. Щеки у него побагровели. Ему явно приходилось очень туго, и Пауэрскорт невольно подумал, что он, наверное, долго не протянет. Увидев на его лице участие, сэр Фредерик отмахнулся. — Извините, Пауэрскорт. Что поделаешь — болезнь. Так вот, об американцах. Они приезжают сюда с огромными деньгами. Я подозреваю, что мы стоим на пороге самого большого бума в торговле произведениями искусства за всю ее историю. Новый Свет приходит, чтобы забрать у Старого его художественное наследие. Перед дельцами открываются гигантские возможности.

Кровь отлила от щек сэра Фредерика. Теперь он стал бледным как мел; глаза закрыли тяжелые веки.

— Еще два последних вопроса, а потом я уйду, — сказал Пауэрскорт. — Журнал, который Кристофер Монтегю собирался издавать вместе с Джейсоном Локхартом из фирмы Кларка. В чем состояло его назначение?

Сэра Фредерика разобрал смех. Можно было подумать, что у него очередной приступ кашля.

— Война, говоря словами Клаузевица, — это лишь продолжение политики иными средствами. Журнал должен был послужить той же цели: опорочить конкурентов, поставить под сомнение подлинность их картин и надежность их экспертиз. Я совершенно уверен, что две другие фирмы очень скоро наладили бы выпуск своих собственных журналов. На радость печатникам — но вот искусство вряд ли что-нибудь от этого выиграло бы.

— Мой последний вопрос касается личной жизни Кристофера Монтегю, сэр Фредерик, — сказал Пауэрскорт. — Теперь я знаю, как звали его любовницу — Розалинда. Но ее фамилия осталась мне неизвестна. Не найдется ли у вас случайно какого-нибудь письма, написанного Монтегю? Или просто его подписи? Образец его почерка мог бы очень мне пригодиться.

Сэр Фредерик внимательно посмотрел на Пауэрскорта. Казалось, он хочет спросить, для чего именно может пригодиться образец почерка убитого. Однако он смолчал и принялся рыться в ящиках своего необъятного стола.

— Ага, нашел. — Он достал конверт, адресованный ему самому. — Вот рука Монтегю. Наверное, вы захотите забрать его с собой?

Внезапно Пауэрскорт почувствовал, что сэр Фредерик наверняка знает полное имя таинственной Розалинды. Но что-то — возможно, соображения чести или личной привязанности — мешало ему назвать его.

— Сэр Фредерик, — произнес Пауэрскорт, — вы можете счесть меня излишне самоуверенным, но я все-таки скажу, что выяснить имя этой несчастной леди — дело нескольких дней, не больше. Я понимаю: честь и обыкновенная порядочность не позволяют вам выдавать секреты своих коллег. И уважаю вас за это. — Пауэрскорт пытался отрезать Ламберту пути к отступлению. — Но речь идет об убийстве. Удушение гарротой — дело рук профессионального убийцы, нанятого неизвестным лицом или лицами. И этот убийца может снова нанести удар. Если вы по какой-то случайности знаете фамилию этой Розалинды, я прошу вас назвать ее мне. Я знаю, что раскрытие тайны, вероятно, повлечет за собой неприятные последствия для этой леди, но сейчас есть вещи поважнее, чем размышления о правилах хорошего тона и светских условностях. Мы можем спасти жизнь, и не одну.

Пауэрскорт остановился. Потом вдруг добавил:

— Мне нет нужды говорить вам, сэр Фредерик, что в отношении названного вами имени будет соблюдена полная конфиденциальность.

Сэр Фредерик Ламберт обратил печальный взор на дворец Дидоны, который вот-вот должно было поглотить пламя. Он не смотрел Пауэрскорту в глаза, но по-прежнему не сводил взгляда со своей работы, словно размышлял, как ее улучшить.

— Миссис Розалинда Бакли, — наконец очень тихо промолвил он. Пауэрскорту пришлось напрячься, чтобы расслышать адрес. — Челси, Флад-стрит, номер шестьдесят четыре.

Уильям Аларик Пайпер ждал американского миллионера Уильяма Маккракена у себя в кабинете на Олд-Бонд-стрит. Сегодня он надел шелковую сорочку кремового цвета и темно-синий костюм в полоску; в петлице красовалась маленькая розочка. Черные туфли были начищены до зеркального блеска. С тех пор как Маккракен предложил ему за рафаэлевскую Мадонну восемьдесят тысяч, прошло уже восемь дней. Тогда Пайпер сказал Маккракену, что у него есть другой покупатель и миллионеру придется подождать, пока он наведет справки.

И каким же мучительным было это ожидание! Американец становился все более и более нетерпеливым. Поначалу письма из отеля «Пикадилли», где он поселился, приходили всего лишь дважды в день. Затем они посыпались градом — по четыре, пять, шесть, даже по семь за одни сутки. Пайпер упорно не отвечал. Маккракен стал являться в его галерею лично. Но мистера Пайпера все время не оказывалось на месте. Мистер Пайпер был на совещании в другом конце города. Или за городом. Или в Национальной галерее.

Впрочем, три дня тому назад Уильям Аларик Пайпер действительно посетил Национальную галерею. Администрация музея была весьма польщена тем, что фирма «Декурси и Пайпер» рассматривает ее в качестве первого претендента на покупку рафаэлевского «Святого семейства». К сожалению, они не могут предложить за эту картину более семидесяти тысяч фунтов. Мистер Пайпер должен понять: очень многие хотят воспользоваться общественным кошельком, а его содержимое не безгранично. Директор музея не упомянул о приближающихся выборах. Политики всегда неохотно соглашались на приобретение дорогостоящих картин накануне похода граждан в избирательные участки. Кандидаты на высокие государственные посты боялись обвинений в расточительстве, в том, что они тратят деньги налогоплательщиков на иностранные безделушки, на изображения каких-то полуголых барышень. Интересно, размышлял директор, догадаются ли когда-нибудь дельцы от искусства, что соблазнять Национальную галерею классическими шедеврами лучше всего сразу после выборов? Ведь обо всех покупках, совершенных в этот период, к следующим выборам давно уже забудут.

Наконец Пайпер решил сжалиться над Маккракеном. Он знал, что американец крепко сидит на крючке. Раз Маккракен проникся этой всепобеждающей страстью, раз он стремится купить Рафаэля во что бы то ни стало — значит, в будущем они с компаньоном смогут продать ему и еще что-нибудь. Платежеспособность Маккракена не вызывала у Пайпера сомнений. Допустим, американец станет приобретать по две-три подобных картины в год — это выйдет около четверти миллиона. А за десять лет — два с половиной миллиона фунтов! А за двадцать — целых пять миллионов! Конечно, сначала эти картины придется откуда-то взять, но прибыль в два с половиной миллиона фунтов за двадцать лет, причем с одного-единственного клиента, — для ушей Пайпера это была просто небесная музыка. Вдобавок у Маккракена могут быть друзья. Богатые друзья, в которых при лицезрении картин, развешанных по стенам в его доме, непременно проснутся ревность и дух соперничества. Маккракен же вполне способен сделать в особой пристройке к своей огромной усадьбе маленькую картинную галерею!

Теперь Уильям Аларик Пайпер стоял перед выбором. Он помнил, что Маккракен предложил ему восемьдесят тысяч наличными, а не в ценных бумагах. Американские акции всегда вызывали у Пайпера подозрения. Наличные куда надежней.

Он был уверен: ради того, чтобы назвать «Святое семейство» своим, Маккракен не пожалеет ста тысяч, а то и всех ста двадцати. Можно сказать, что второй клиент поднял цену. Заманчиво, весьма заманчиво…

Раздался стук в дверь. Уильям Маккракен, в голубом клетчатом костюме, сердечно пожал Пайперу руку.

— Ну и ну, мистер Пайпер, — сказал он. — По-моему, добиться свидания с вами сложней, чем с президентом Соединенных Штатов!

— Вы часто видитесь с президентом, мистер Маккракен? — с улыбкой спросил Пайпер.

— Иногда приходится, если мои конкуренты начинают вести себя неблагоразумно, — ответил Маккракен, доставая гигантскую сигару. — А еще я обычно встречаюсь с ним за полгода до выборов, чтобы узнать, хватает ли средств в его избирательном фонде. Но что насчет Рафаэля, мистер Пайпер? Скажу вам откровенно, из-за этой картины я проворочался без сна дольше, чем три года назад, когда покупал железную дорогу «Бостон — Хартфорд». А ведь тогда я запросто мог разориться!

— Рафаэль ваш, мистер Маккракен. Другой клиент уступил — мне удалось его уговорить, хоть и не без труда. Пришлось пообещать ему взамен кое-что весьма привлекательное. А еще я был вынужден согласиться на небольшое увеличение продажной цены, которое вряд ли обеспокоит такого серьезного коллекционера, как вы. За восемьдесят пять тысяч фунтов наличными, мистер Маккракен, вы сможете назвать одну из самых прекрасных картин в мире своей. Должен признаться, я вам завидую. Если бы я знал, что могу любоваться этим Рафаэлем каждый день до конца моей жизни — в лучах утреннего солнца, в полдневную жару и в вечерние сумерки, — я был бы на седьмом небе от счастья.

Уильям Маккракен схватил Пайпера за руку и энергично потряс ее.

— Благодарю вас от всего сердца, мистер Пайпер, — сказал он. — Это надо отметить. Не хотите ли распить со мной бутылочку шампанского?

Пайпер сослался на неотложные дела. Впрочем, он согласился отобедать с Маккракеном нынче вечером в клубе «Боуфорт».

— Кстати, о будущем, — заметил Пайпер. — Я не могу ничего обещать, мистер Маккракен. Но, думаю, вскоре у меня появится кое-что, способное вас заинтересовать. Возможно, эта вещь мне не достанется, но она поистине божественна.

— Я крайне заинтересован во всех будущих предложениях, мистер Пайпер.

Уильям Аларик Пайпер откинулся на спинку стула.

— Теперь, когда вы вступили в ряды крупных коллекционеров, мистер Маккракен, позвольте дать вам один маленький совет. Как вы знаете, между миром бизнеса и миром искусства трудно провести параллель. Однако всякий выдающийся бизнесмен, всякий крупный промышленник непременно обзаводится сбалансированным инвестиционным портфелем — он вкладывает средства не только в железные дороги, но и в сталь, не только в сталь, но и в разработку месторождений, не только в разработку месторождений, но и в банки, недвижимость и так далее. Если цены в одной области падают, они поднимаются в другой. Точно так же поступают и крупные коллекционеры — они держат в своем портфеле множество шедевров, принадлежащих кисти разных великих мастеров. Не только Рафаэля, но и какого-нибудь знаменитого венецианца вроде Джованни Беллини, а еще… ну, например, Гейнсборо, Гольбейна, Ван Дейка, парочку хороших Рембрандтов.

Пайпер не упомянул о том, что у него в подвале хранятся два Рембрандта, которых соотечественники Маккракена отказались покупать, поскольку они, на их вкус, были чересчур темными.

— А что может достаться вам в ближайшее время? — спросил Маккракен.

— Гейнсборо, мистер Маккракен. Подлинный Гейнсборо наивысшего качества.

Маккракен нахмурился от напряжения: он с трудом запоминал имена художников.

— Гейнсборо — это который рисовал аристократов в их загородных парках? На фоне разной недвижимости?

— Точно, мистер Маккракен, — улыбнулся Пайпер. — Вы абсолютно правы. — Что ж, добавил он про себя, сегодня вечером я обязательно выпью с тобой бокальчик шампанского. Гейнсборо того стоит.

Леди Люси перехватила мужа в передней особняка на Маркем-сквер, когда он вешал на крючок плащ.

— Фрэнсис, — прошептала она, — к тебе пришел тот молодой человек из музея. Ждет наверху.

— Как он тебе понравился, Люси? — с улыбкой спросил Пауэрскорт. — И почему шепотом? — Он был уже у основания лестницы. Леди Люси положила ладонь ему на руку.

— Я кое-что выяснила о Кристофере Монтегю, Фрэнсис.

— Что именно? — спросил ее муж, чьи мысли были поглощены Джейсоном Локхартом из Галереи Кларка, который, судя по словам леди Люси, мирно дожидался его в верхней гостиной.

— Вот что. — Шепот леди Люси стал еле слышным. — Примерно за полгода до смерти Кристофера кто-то оставил ему в наследство уйму денег.

— Да ну? — откликнулся Пауэрскорт, пытаясь оценить перспективы, которые открывались перед ним благодаря этой новости. — Откуда ты знаешь?

— Наткнулась на свою троюродную сестру, когда выходила из магазина на Слоун-сквер. Я покупала там одежду для детей. Сара — ты должен помнить Сару, Фрэнсис, вы с ней встречались на свадьбе у Джонатана пару лет назад, — так вот, Сара сказала, что это давно уже ни для кого не тайна.

Джейсон Локхарт из Галереи Кларка сидел на диване, явно слегка нервничая. Он выглядел лет на тридцать пять; на нем были синий костюм с белой рубашкой и скромный галстук.

— Лорд Пауэрскорт, — сказал он, — я пришел сразу же, как только получил вашу записку. Пожалуйста, передайте вашей супруге мои извинения за то, что побеспокоил ее в ваше отсутствие. Чем я могу вам помочь?

— Насколько мне известно, вы собирались издавать журнал, — сказал Пауэрскорт. Его заинтересовал голос Локхарта — он походил на голоса большинства обитателей Олд-Бонд-стрит, но с гласными было что-то не то. — Вместе с Кристофером Монтегю. Не расскажете мне об этом?

— Мы думали назвать его «Рембрандт», — ответил Локхарт. — Журнал для знатоков искусства.

— А что насчет статьи Кристофера, мистер Локхарт? Вы ее читали?

— Нет, — ответил Джейсон Локхарт, — но я знал, в чем ее суть. — Пауэрскорт ждал. — Статья должна была носить название «Подделки под венецианских мастеров». Непосредственным поводом для ее написания послужила выставка, открывшаяся недавно в Галерее Декурси и Пайпера. Там демонстрируются тридцать две картины, якобы кисти Тициана. Кристофер считал, что подлинников среди них всего два, от силы три. Пятнадцать Джорджоне — и только четыре их них настоящие. Двенадцать Беллини — и лишь одно полотно действительно написано этим мастером.

Мастер, подумал Пауэрскорт, возвращаясь к голосу Локхарта. Немножко необычно его гость произносит это слово. Не так ли говорят на севере Англии? Где-нибудь в Йоркшире?

— Простите, — с улыбкой сказал Пауэрскорт, — простите меня за глупый вопрос. Но откуда в галерее вроде вашей или той, хозяевами которой являются Декурси и Пайпер, знают, подлинник перед ними или нет?

Джейсон Локхарт усмехнулся.

— В этом-то все и дело, лорд Пауэрскорт. Галерея находит столько работ Тициана или Джорджоне, сколько сможет. Договаривается с владельцами о том, чтобы показать их на выставке, а затем вернуть обратно или продать. Что касается авторства, то в этом отношении галерея всегда соглашается с владельцем. Если герцог Тьюксбери говорит, что его Тициан подлинный, галерея верит ему на слово. В каталоге всегда печатают мелким шрифтом, что галерея не занимается установлением авторства картин. Таким образом мы снимаем с себя ответственность.

Пауэрскорт пришел к выводу, что первоначальное произношение его гостя определенно йоркширское, хотя столица уже наложила на него свой неизгладимый отпечаток.

— Понятно, — сказал он. — Значит, статья Кристофера Монтегю должна была стать настоящей бомбой. Она отравила бы жизнь всем — владельцам, музеям, дельцам, покупателям, которые не знали бы, что приобрели — подлинную вещь или фальшивку.

— Совершенно верно, — сказал Локхарт. — Трудно придумать что-нибудь другое, от чего разом пострадало бы так много людей.

— Получается, что больше всех пострадали бы Декурси и Пайпер, — сказал Пауэрскорт. — Ведь их выставка была бы непоправимо опорочена.

— Сначала, пожалуй, да, — подтвердил Локхарт. — Им пришлось бы несладко. Однако очень скоро все узнали бы, что остальные галереи ведут себя точно таким же образом.

— А как же ваша работа в другой галерее? — спросил Пауэрскорт, пытаясь собрать мысли воедино. — Разве вашим хозяевам понравилось бы, что вы замешаны в таком предприятии?

— Они все знали заранее, — ответил Локхарт. — По-моему, они решили, что Декурси и Пайпер попросту не вынесут такого удара и их можно будет навсегда исключить из числа конкурентов. На Олд-Бонд-стрит все средства хороши, поверьте мне, лорд Пауэрскорт.

Пауэрскорт вспомнил об итальянских книгах, которые Кристофер Монтегю взял в Лондонской библиотеке и заказал еще где-то.

— А что в этой статье говорилось о фальшивых Тицианах, мистер Локхарт? Что их приобретали во время туров по Европе и покупателей обманывали нечистые на руку продавцы?

Локхарт посмотрел на картину с изображением гималайских предгорий, висящую на стене гостиной. Она была куплена хозяином перед отъездом из Индии, и Пауэрскорту показалось, что его гость сейчас объявит ее подделкой.

— Кристофер считал, что происхождение большинства фальшивок и вправду таково, — ответил Локхарт. — Но есть и еще кое-что. Кристофер собирался заявить, что по меньшей мере три, а то и четыре поддельные картины с выставки написаны совсем недавно. Это стало бы сенсацией.

— А что вы скажете об американцах — о тех богачах, которые за последнее время скупили столько шедевров и все еще продолжают этим заниматься? Выходит, их всех тоже надувают? И они тратят свои тысячи на ничего не стоящее барахло?

— Не знаю, лорд Пауэрскорт. Это одному Богу известно.

Когда Пауэрскорт провожал Джейсона Локхарта к выходу, он вдруг с необыкновенной отчетливостью понял, что наибольшую выгоду из всей этой истории должен был извлечь не кто иной, как сам Кристофер Монтегю. Его вторая книга готовилась к публикации. В его статье подвергалась сомнению подлинность большинства венецианских шедевров в Европе. К кому оставалось бежать несчастному покупателю, если он хотел удостовериться, что его Веронезе настоящий? Что его Тинторетто — не фальшивка? Что его Джорджоне — это действительно Джорджоне? На свете существовал только один специалист, способный оказать такую помощь, и звали его Кристофер Монтегю. Любопытно, подумал Пауэрскорт, какую цену покойный собирался назначить за свои услуги по определению авторства картин. Десять процентов? Пятнадцать? Или все двадцать пять? Возможно, полгода назад на него и впрямь свалилось неплохое наследство, но вскоре он наверняка стал бы еще богаче. Гораздо богаче. Есть ли в лондонском мире искусства другой человек, претендующий на звание Главного Эксперта? И разве не предпочел бы такой человек видеть Кристофера Монтегю мертвым?

Часть вторая

Гейнсборо

9

Крысы. С ними надо что-то делать. В последнее время они совсем обнаглели и уже не давали себе труда прятаться за стенными панелями и под дырявыми досками, которыми был выстелен пол. Скоро они просто усядутся в ряд и будут требовать корма или начнут грызть картины. Орландо Блейн прошелся по Большой галерее из конца в конец, надеясь отпугнуть нахальных зверьков звуком своих шагов.

Остановившись у одного из пяти широких окон, Орландо устремил наружу печальный взгляд. Был ненастный осенний день. Хаос продолжал вести на сад свое безжалостное наступление. Розы полностью одичали и угрожали задушить прочие цветы, которые раньше мирно росли рядом с ними на ухоженных клумбах. Фонтан посреди сада давно высох. Пухлый каменный Эрос в его центре покрылся зеленью с неприятным металлическим оттенком. Слева еще виднелся краешек озера — его темные, неприветливые воды тоже не радовали глаз. Летними вечерами Орландо разрешали гулять по его берегу под надзором стража, который брел за ним шагах в двадцати.

Орландо Блейн был пленником. До сих пор он точно не знал, где находится. Порой до него словно бы доносился запах моря. Вокруг огромного дома, в котором теперь обитали только он сам да его тюремщики, простирались тысячи акров пустынных земель, а длинную аллею, ведущую к ближайшей дороге, закрывала баррикада из густых деревьев. Охранников было четверо, и они по очереди следили за ним круглые сутки. Алкоголь для него был под запретом — ему давали только слабое или разведенное пиво, поскольку крепкие напитки сыграли свою роль в его падении. Его обязанность состояла в том, чтобы писать на заказ, ибо Орландо Блейн был очень талантливым художником. В более благоприятные времена и с менее сомнительным прошлым он наверняка сделал бы блестящую карьеру в Лондоне или Париже.

Он посмотрел через всю галерею на свое сегодняшнее задание. На подрамнике начинала обретать форму картина — картина, поразительно похожая на работы Гейнсборо.

Орландо снова взглянул на мрачные облака, несущиеся по бурному небу. Ему вспомнилась Имоджин, любовь всей его жизни, которая находилась теперь за сотни миль отсюда. Но нет — он не станет думать об Имоджин! Его мысли, как будто бы по своей собственной воле, вернулись к французской Ривьере, на пять месяцев назад. Он снова увидел завораживающее вращение рулеточного колеса, услышал тихий стук падающего в лунку шарика. Снова услышал сдержанный голос крупье — rien ne va plus, ставок больше нет, — и увидел, как замерли игроки, дожидаясь, пока маленький шарик в очередной раз упадет в лунку. Он вспомнил пять дней триумфа за игорным столом. Даже теперь он слегка вздрагивал при воспоминании о шестом дне, когда все пошло прахом и его мир изменился навсегда.

Цвета. Возможно, благодаря своей профессии он так живо их помнил. Темно-серый, почти черный цвет моря часа в три или четыре утра, когда он возвращался в свою дешевую квартирку на берегу — от нее до казино было мили полторы. Первые слабые проблески желтизны на горизонте, где вставало солнце, провозглашая начало нового дня, светло-голубую воду, которая окрашивалась лазурью к моменту его пробуждения, нежно-розовые тона заката в тот час, когда он вновь отправлялся к игорным столам. Ярко-красный цвет, на который он ставил так много. Блестящий, полированный черный, который в конце концов лишил его состояния.

Орландо вспоминал рулеточные термины, произносимые мягким, но властным голосом крупье. Pair означало, что выпало четное число, impair — нечетное. Passe значило, что выигрышный номер находится между девятнадцатью и тридцатью шестью, impasse — что он между нулем и восемнадцатью. Rouge — красное, noir — черное; le rouge et le noir, красное и черное, занимали все его мысли, пока он сидел у рулеточного колеса. Ноль — проигрыш в пользу казино; единственный фактор, дающий владельцам заведения преимущество перед игроками, явившимися, чтобы сорвать банк.

Он играл по своей собственной системе. Придя в казино впервые, Орландо только наблюдал. Очень толстый француз выиграл уйму денег. Стройный блондин, англичанин, сильно проигрался. Изысканно одетый итальянец выиграл совсем чуть-чуть. В течение трех вечеров Орландо наблюдал за одним столом. Время от времени ставил по маленькой, чтобы не обижать казино. Результаты каждого розыгрыша он аккуратно вносил в красный блокнот. Он заметил, как один из администраторов что-то тихонько прошептал другому — вот человек, который изобретает свою систему. Служащие казино обожали людей, играющих по системе. Они встречали их с распростертыми объятиями и угощали марочным шампанским, когда те превращались в завсегдатаев. Клиентам с надежными рекомендациями открывали щедрый кредит. Ибо в казино знали, что все системы обречены на неудачу. Даже при одном нуле, как в Европе (в Америке их было два, а в салунах Среднего Запада, где собирались самые безрассудные игроки, можно было увидеть и целых три — Орландо об этом слышал), преимущество неизменно оставалось на стороне казино.

Орландо Блейн приехал в Монте-Карло в поисках финансового спасения, в расчете сколотить себе капитал. У него не было своих денег — только долги. Он был отчаянно, безнадежно влюблен в Имоджин Джеффрис, единственную дочь богатого лондонского юриста. Она снилась ему целыми днями, когда он отсыпался в задней комнате своей auberge,[17] окна которой выходили на железнодорожные пути и пустынную местность вдали от моря. Имоджин была высокая и смуглая, с дразнящими серо-голубыми глазами. Ее плавные движения были полны грации, от которой у него захватывало дух, и она крепко обняла и поцеловала его, когда прощалась с ним на вокзале, перед поездом, отправляющимся на юг Франции. Отец Имоджин очень гордился своим состоянием — его размерами, перспективами и способностью обеспечить целые поколения еще не рожденных Джеффрис на долгие годы — и потому категорически отказался выдать дочь за человека, у которого нет ни гроша за душой. Многие девушки, думал Орландо, попытались бы отговорить своего возлюбленного от решения поставить судьбу их совместного будущего в зависимость от прихоти маленького колеса в одном из игорных домов Монте-Карло. Но Имоджин эта идея привела в восхищение. Риск был для нее словно наркотик.

— Возвращайся богатым, милый, — сказала она ему. — Тогда я буду сжимать тебя в объятиях всю ночь напролет. Ты только вернись настоящим богачом.

Изучая свои записи в красном блокноте, Орландо пришел к интересному заключению. Похоже, что на столе, за которым он наблюдал, вероятность выпадения красного чуть-чуть превышала вероятность выпадения черного. Многие игроки, вспомнил он, пользуются так называемой системой «мартингейл», прославленной сэром Фрэнсисом Клаверингом, героем теккереевского «Пенденниса», — он потерял огромные суммы из-за слепой веры в эффективность этой системы. Согласно ей, надо было дождаться, пока на рулетке выпадет пять черных чисел кряду. Потом, на шестом розыгрыше, делалась ставка на красное. Если выигрышный номер снова оказывался черным, эта ставка удваивалась. И так далее, по какому бы из гигантского количества сценариев ни развивались дальнейшие события. Но Орландо знал, что в самой сердцевине системы «мартингейл» кроется ошибка. Ее приверженцы полагали, что после пяти черных выигрышных номеров подряд вероятность выпадения красного при следующем вращении колеса увеличивается. Но они ошибались. Эта вероятность всегда была одинаковой. Колесо не помнило, куда шарик упал в прошлый раз. И при каждом розыгрыше вероятности выпадения красного и черного оставались равными — пятьдесят на пятьдесят. Он решил делать умеренные ставки на красное — в конце концов, это был любимый цвет Имоджин. Больше ничего. Никаких попыток поймать птицу удачи, ставя на единственный номер с вероятностью выигрыша один против тридцати шести. Никаких комбинаций номеров — всех этих pair, impair, passe. Только красное. Mesdames et mesieurs, je vous en prie. Faites vos jeux.[18]

Орландо помнил, как он нервничал в тот первый вечер, когда начал играть всерьез. Минимальная ставка равнялась тысяче франков — это составляло чуть меньше десяти английских фунтов. Орландо располагал одной тысячей фунтов стартового капитала, снятой с банковского счета Имоджин. Вначале он делал минимальные ставки — при выигрыше доставалось столько же, сколько он ставил, то есть на тысячу франков можно было выиграть еще тысячу. Он захватил с собой блокнот. Иногда, наблюдая за происходящим в зале, он быстро зарисовывал лица окружающих его людей — крупье и других игроков. Всего он поставил на красное восемнадцать раз. Если бы закон равного распределения вероятностей соблюдался в точности, он бы девять раз выиграл и девять проиграл. Но в этот первый вечер получилось не так. Он выиграл двенадцать раз и проиграл шесть. Когда он получал свой выигрыш, крупье улыбались ему. Такие мелкие потери не могли огорчить держателей казино в Монте-Карло. Это пробное испытание принесло Орландо шестьдесят фунтов.

В два следующих вечера он очень медленно поднимал ставки. На третий день он уже был в плюсе на пять тысяч фунтов. Но такая сумма, грустно сказал он себе, ни за что не удовлетворит отца Имоджин. Ему нужно по меньшей мере двадцать пять тысяч. А еще лучше тридцать. Ну а сорок — это было бы идеально.

В четвертый и пятый дни казино увеличило размер максимально допустимой ставки до ста тысяч франков, то есть примерно до тысячи английских фунтов. Система Орландо по-прежнему оправдывала себя. Каждый вечер за спиной у Орландо стоял маленький, чисто выбритый француз с черными глазами. Он наблюдал не за игрой, а за набросками, которые Орландо делал в блокноте.

— Прошу прощения, мсье, — однажды сказал этот француз. — Ваши рисунки — сегодня они в стиле Тулуз-Лотрека и так хороши, что вполне могли бы сойти за его работы. Позвольте вас спросить, мсье: вы можете с такой же легкостью имитировать и других художников?

Орландо Блейн чуть не пропустил его вопрос мимо ушей. Он подсчитывал свой выигрыш.

— Завтра вечером, мсье, — тихо ответил он, — я буду рисовать в стиле Дега.

Теперь у него было уже на восемнадцать тысяч фунтов больше первоначальной суммы. Довольно ли этого? Хватит ли восемнадцати тысяч на то, чтобы жениться на его обожаемой Имоджин? Не пора ли расплатиться по счету, покинуть свою убогую auberge, отправиться на вокзал и сесть в поезд, идущий в Лондон? Орландо этого не сделал. Правда, он все-таки выписался из auberge. Снял номер в самом шикарном отеле Монте-Карло и приготовился к последней, апокалиптической триумфальной ночи.

В то утро двери казино закрылись в четыре часа. Пять минут спустя управляющий устроил у себя в кабинете экстренное совещание.

— Так больше продолжаться не может, — сказал он. — Нам грозят серьезные финансовые проблемы. Этот англичанин выигрывает слишком много. А другие игроки? Они ставят на красное вслед за ним — и тоже выигрывают. Что, черт возьми, происходит?

Старший крупье покачал головой.

— Я не знаю, сэр, — ответил он. — Англичанин не жульничает. Он не использует никаких уловок. Просто красное все время выпадает и выпадает.

— Где этот проклятый профессор? — сердито спросил управляющий. Казино пригласило к сотрудничеству специалиста по теории вероятностей, профессора математики из университета в Ницце.

— В последний раз, когда я его видел, он ходил по игровым залам, — сказал начальник службы безопасности. — Вернее, не ходил, а лежал на полу: проверял, правильно ли установлен стол. Но стол, очевидно, установлен строго горизонтально.

— Что-что? — закричал управляющий. — Мы тут рискуем потерять все, а этот болван ползает по полу! Он что, пьян?

— Нет, я не пьян, — сказал профессор математики. Профессору было уже за пятьдесят — это был лысеющий мужчина в толстых очках и с озабоченным видом. В свободное от работы время он увлеченно собирал данные о погоде. Он верил, что если заниматься этим достаточно долго, то обязательно наступит день, когда он сможет почти с полной достоверностью — что, по его личной оценке, соответствовало вероятности в девяносто три процента — предсказать, какая погода будет завтра. Его наблюдения продолжались уже тридцать лет. Раньше собранные им записи хранились у него дома, в задней комнате, а потом перекочевали в огромный сарай в саду.

— Мы столкнулись с чрезвычайно любопытным явлением, — начал профессор, озирая служащих казино с таким видом, словно читал лекцию группе особенно тупых первокурсников. — Числа в принципе не должны выпадать в подобной последовательности. Но они выпадают! Для человека, изучающего теорию вероятностей, это весьма показательный случай. Он может попасть в учебники и стать классическим!

— Плевать мне на ваши учебники, профессор, — сердито огрызнулся управляющий. — Это тянется уже пять дней. Что будет дальше — прекратится это наконец или нет?

Профессор математики заглянул в блокнот, куда он записывал выпавшие номера. Три последние страницы блокнота были заполнены вычислениями, сделанными мелким неразборчивым почерком.

— Я на семьдесят пять процентов уверен, что завтра красное перестанет выпадать так часто. Но этого может и не произойти. Если рассуждать логически, это может тянуться до бесконечности, но я не думаю, что так будет. — Он улыбнулся служащим казино.

Управляющий расстроенно посмотрел на профессора математики. Он уже успел привыкнуть к вероятностям. Ему очень хотелось, чтобы этот чудак из университета Ниццы хоть раз оказался уверен в чем-нибудь на все сто процентов. Но пока максимальной цифрой было девяносто восемь.

— Так что нам делать? — спросил управляющий. — Не закрывать же казино! Эти игроки — очень суеверный народ, особенно когда выигрывают. Если мы поменяем друг с другом столы, которые сейчас находятся в разных залах, какова, по-вашему, будет вероятность того, что англичанин продолжит игру?

Профессор откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Трое остальных участников совещания ждали, пока он закончит мысленные вычисления.

— Опираясь на исследования профессора Кунцбуля из Вены и профессора Спинетти из Рима — они, каждый в своем городе, изучали психологию игроков, попавших в тюрьму за неуплату долгов, — я сказал бы, что эта вероятность заключена в пределах от двадцати пяти до тридцати процентов. Вы правы, игроки действительно весьма склонны к суевериям. Поменяйте стол, поменяйте хоть что-нибудь — и они решат, что удача от них ушла. И бросят играть.

— Совсем? И не сделают больше ни одной ставки? — грустно спросил управляющий.

— Ни одной, — твердо ответил профессор.

— А что еще вы можете посоветовать, профессор? — Управляющий казино был уверен, что у пожилого ученого найдется какое-нибудь разумное предложение. В конце концов, не зря же ему платят за консультации пять тысяч в год!

— К сожалению, пока ничего. Случай следует своей собственной логике, какой бы иррациональной она ни казалась непосвященному. Логика случая говорит, что поведение стола должно вновь стать нормальным.

— Есть еще один вопрос, — сказал крупье. — Я очень внимательно наблюдал за этим молодым человеком. По-моему, он поставил себе цель выиграть определенную сумму и сейчас вплотную приблизился к ней. Конечно, он может продолжить игру и после того, как достигнет своей цели, и все спустить. Когда игрокам везет, они начинают думать, что так будет всегда. Не увеличить ли нам размер минимальной ставки? Я считаю, что это самый надежный способ вернуть потерянные деньги — или я не прав, профессор?

— Думаю, что вы правы с вероятностью семьдесят восемь процентов, — ответил профессор. — При условии, что он вообще придет. Мне трудно оценить вероятность этого события, хотя я считаю, что она превышает шестьдесят три процента.

— Он придет, — твердо сказал управляющий. — Я это нутром чую. Придет с вероятностью девяносто девять процентов. И когда он придет, господа, размер максимальной ставки за этим столом будет вдвое больше прежнего. Впрочем, нет, не вдвое. Пусть он будет равен двумстам пятидесяти тысячам франков — это две тысячи пятьсот фунтов. Больших ставок еще не было в нашем казино, а возможно, и во всей Франции. Что ж, приходи, англичанин, — мы готовы. Mesdames et mesieurs, je vous en prie. Faites vos jeux.

В отеле Орландо почистили одежду. Идя в казино — было уже начало двенадцатого, — он подумал, не отпугнет ли это его удачу. На море стоял полный штиль, в воде отражался полумесяц. Экипажи везли игроков к столам. Орландо обменял в кассе все свои деньги. Сначала он хотел рискнуть только половиной капитала, но потом решил, что его система рассчитана на долгую игру. Он тихо проскользнул на свое обычное место за столом, слева от крупье. Вокруг сидели другие игроки — двоих он уже знал в лицо. В последние два вечера они сопровождали Орландо, копируя его ставки, но в меньшем размере. Одна была маленькой старушкой с седыми волосами — про себя Орландо звал ее Бабусей. Второй приходил одетым в военную форму. У него была длинная физиономия с глубоким шрамом через всю щеку и черная нашлепка на левом глазу — Пират, да и только. По другую сторону стола занял место осанистый пожилой господин в сопровождении симпатичной девушки. Орландо подозревал, что казино нанимает таких красавиц, чтобы те завязывали знакомство с посетителями мужского пола и подбивали их ставить побольше денег за карточными столами и рулеткой. Она стала Дедушкиной Подружкой. Последним из играющих был человек средних лет и весьма официального вида — он все время поглядывал на часы, словно надеялся, что стрелки подскажут ему, куда упадет шарик. Этого Орландо прозвал Банкиром. Вчерашний француз, любитель живописи, снова появился у него за спиной и прошептал ему на ухо:

— Добрый вечер, друг мой. Я гляжу, вы не забыли захватить с собой блокнот. Значит, сегодня будет Дега — помните, вы обещали?

Прямо напротив места Орландо, за огромным зеркалом во всю стену, сидели управляющий казино и профессор математики. С их стороны зеркало было прозрачным, и они прекрасно видели, что происходит в зале.

— Ну, — сказал управляющий профессору, — вы уверены?

— Думаю, что дело пойдет так, как надо, — ответил тот. — Но мы не можем рассчитывать на быстрый результат.

Управляющего встревожило отсутствие в ответе процентов. Он сомневался, что поступил правильно, подняв ставки до такого немыслимо высокого уровня. Глубоко затянувшись сигарой, он устроился поудобнее и стал ждать.

В течение двадцати минут Орландо не делал ставок. Он наблюдал за игрой. Пират раскурил вонючую сигару; дым от нее пластами поднимался к потолку. Раскрыв блокнот, Орландо несколькими штрихами нарисовал портрет Дедушкиной Подружки. Она превратилась в балерину Дега, на которой мало что было надето. Случайно подняв взгляд к потолку, Орландо замер в удивлении. Раньше он никогда не смотрел вверх. Оттуда благосклонно взирали на игроков три обнаженные женщины — возможно, это были три грации. Все они курили сигары.

Банкир делал маленькие ставки, в основном на нечетные числа. Кучка фишек перед ним быстро уменьшалась. Без семи минут двенадцать Орландо начал действовать. Он поставил на красное свою самую крупную фишку, ярко-розового цвета. Она стоила две с половиной тысячи фунтов. Бабуся и Пират последовали его примеру. Крупье раскрутил колесо и пустил шарик. Rien ne va plus — ставок больше нет. Колесо замедлило вращение, и шарик на несколько мучительных секунд застыл в равновесии между черным «33» и красным «16». Орландо задержал дыхание. Пират, заметил он, закрыл свой единственный здоровый глаз. Бабуся сжимала в руке крестик, висевший у нее на шее.

— Seize, — бесстрастно произнес крупье. — Rouge.[19]

Теперь капитал Орландо составлял чуть больше двадцати тысяч фунтов — это был минимум, который он считал необходимым для женитьбы на Имоджин. Черт побери, они могут вскоре остаться без денег! Он решил не бросать игры.

— Merde! — сказал управляющий в тайной комнатке. — Merde![20]

— Не расстраивайтесь, — посоветовал ему профессор. — Ночь еще только начинается.

Снаружи послышался далекий рокот — это отошел последний поезд на Ниццу. Луна закатилась за горизонт, и море потемнело; несколько яхт, принадлежащих местным богачам, ритмично покачивались у причала.

Орландо был невозмутим. Четыре раза подряд после своего выигрыша он ставил на красное. Все время выпадало черное. Бабуся смотрела на него с грустью, точно думала, что его волшебные силы иссякли. Пират прекратил делать ставки после трех проигрышей. Вокруг стола собралась толпа — все хотели посмотреть, как обаятельный англичанин спускает целое состояние.

— По-моему, у него осталось еще около десяти тысяч фунтов, — сказал управляющий профессору. — Как он поведет себя дальше?

— Он будет продолжать, — ответил профессор, которому в общем нравился Орландо. — Я уверен в этом на восемьдесят пять процентов. Боюсь, он не прекратит играть даже после того, как у него кончатся все деньги.

Большие часы в главном зале казино пробили час. Три раза подряд noir торжествовало над rouge. У Орландо осталось всего две с половиной тысячи. Он не понимал, что происходит. Похоже, тенденция к выпадению красного сменилась тенденцией к выпадению зловещего черного.

Он поставил на красное свою последнюю фишку.

— Faites vos jeux, — сказал крупье, готовясь раскрутить колесо. Бабуся вдруг решила снова ввязаться в сражение, но теперь уже не на стороне Орландо. Она выбрала черное. — Rien ne va plus, — сказал крупье. Шарик постепенно замедлил бег и с громким стуком упал в лунку.

— Vingt-quatre. Noir,[21] — раздался голос судьбы.

— Мои поздравления, профессор, — сказал управляющий, хлопнув математика по спине. — Не угодно ли шампанского? Или коньяку?

— Нет, благодарю вас, — ответил профессор. — Откроете ли вы кредит этому молодому человеку? От всей души надеюсь, что нет.

— Нам нужно на что-то существовать, профессор, — жизнерадостно промолвил управляющий. — Я велел отпустить ему в кредит еще десять тысяч английских фунтов. Не больше.

Орландо ждал. Он открыл блокнот и превратил Пирата в эль-грековского персонажа с заклеенным глазом. Потом сделал еще один эскиз Дедушкиной Подружки в стиле Дега. Затем он неторопливо пробрался сквозь толпу к кассе. Люди расступались перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем, выводящим свой народ из Египта. Это большой человек, шептали они друг другу. Он потерял все. Это профессиональный игрок. Он приехал из Америки, чтобы сорвать банк. Но он еще отыграется. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так держался за столом. Поразительное мужество.

Кассир выдал ему десять тысяч фунтов без всякого промедления. Управляющий просил передать, что он восхищен, мсье. Bonne chance, monsieur.[22]

Когда Орландо вернулся, на лбу у крупье выступила легкая испарина. Он вытерся белым платком. В зале было сильно накурено. Толпа вокруг стола увеличилась. Три грации с сигарами смотрели на происходящее с потолка. На их лицах можно было прочесть, что все это они уже видели. Управляющий и профессор, не вставая со стульев, подались вперед. Дым мешал им наблюдать за игрой.

Rouge, сказал Орландо. Noir, сказал крупье. Rouge, сказал Орландо. Noir, сказал крупье. Еще пять тысяч фунтов отправились на счет казино. Эта невероятная серия из черных чисел должна была когда-нибудь кончиться. Она опровергала теорию вероятности.

Rouge, сказал Орландо.

Noir, сказал крупье, когда шарик успокоился в лунке.

Минус семь с половиной тысяч фунтов. Одна последняя ставка могла вернуть ему удачу. Rouge, сказал Орландо. Шарик заскакал вокруг колеса. Пират гипнотизировал его взглядом. «Courage»,[23] — пробормотал француз за спиной Орландо. Старушка напротив перекрестила пальцы. Она поставила свои последние фишки на красное вместе с англичанином.

Шарик замедлял бег.

— Какой цвет, профессор? — прошептал управляющий. Профессор бросил взгляд на страницы, испещренные уравнениями.

— Черный, — печально ответил он.

Когда шарик уже почти остановился над колесом, словно раздумывая, куда ему упасть, по толпе прокатился ропот. Англичанин разорен. Ему конец. Сможет ли он расплатиться? В последний момент у шарика был выбор между черной двойкой и красным числом «25». Орландо бросил взгляд на свою единственную фишку, лежащую на столе. Дедушкина Подружка положила обе руки на плечи спутнику и вытянула шею, чтобы лучше видеть.

Последний стук. Шарик упал в лунку.

— Deux, — сказал крупье. — Noir.[24]

Орландо просидел у стола еще полчаса. Он с горечью отметил, что после его поражения красное выпало четыре раза подряд. Он вспоминал об Имоджин, об их радужных мечтах, которые похоронило рулеточное колесо. Что он теперь скажет кассиру? Наверное, его отправят в тюрьму, и он будет гнить там заживо, как граф Монте-Кристо в недрах замка Иф. А как поведать обо всем Имоджин? Впрочем, он знал, что она не рассердится — только огорчится из-за того, что их план потерпел крах.

В четверть третьего он вышел из-за стола. Француз, его новый знакомый, двинулся следом за ним. Маленькая старушка обняла его на прощание. «Бедный мальчик, — сказала она, — бедный мальчик». Пират отдал ему честь. «Какая смелость! — сказал он. — Какое мужество!» Крупье пожал ему руку. «Au revoir, monsieur.[25] Надеюсь, мы будем иметь удовольствие встретиться с вами снова».

Новый друг Орландо завел его в тихий уголок неподалеку от входа. На стене рядом с ними вели оживленный спор три греческих философа.

— Мистер Блейн, — сказал француз, — меня зовут Арно, Раймон Арно. Прежде чем перейти к делу, позвольте задать вам один вопрос. Умеете ли вы писать красками так же хорошо, как рисовать карандашом?

Орландо удивленно посмотрел на него. Писать? Красками? О чем это он, черт возьми?

— Конечно, — ответил он. — Я пишу красками лучше, чем рисую. Я учился в Королевской академии, а потом в Риме. Но что с того? Теперь это не имеет значения. Я должен казино десять тысяч фунтов. И у меня нет этих денег.

Раймон Арно обнял его за плечи.

— Мистер Блейн, я и мои друзья — мы искали такого человека, как вы. Мы оплатим ваш долг. Те, кто здесь не расплачивается, плохо кончают. Во Франции к таким людям относятся более снисходительно. Но здесь, в Монте-Карло, держатели казино считают, что игроков, залезших в долги, необходимо карать в назидание другим. Иначе их заведения погибнут под грудой неоплаченных долговых обязательств.

Орландо не верил своим ушам. Этот загадочный француз предлагает ему избавление!

— Что я должен буду сделать взамен? — спросил он.

— Вы будете писать, — ответил француз. — Вы отправитесь, куда я скажу, и будете работать для нас в мире живописи. Когда заработаете достаточно, чтобы погасить долг, мы вас отпустим!

Раймон Арно умолчал о том, что он сотрудничает с фирмой, торгующей произведениями искусства, и что эта фирма находится в Лондоне, на Олд-Бонд-стрит. Не сказал он и о том, что они искали такого человека, как Орландо Блейн, на протяжении целых полутора лет.

Орландо очнулся от долгой задумчивости. Мимо дома, в сторону озера, пролетела стайка скворцов. Он снова пересек Большую галерею и приблизился к мольберту с подражанием Гейнсборо. Потом, раскрыв лежащую рядом папку, посмотрел на иллюстрацию из американского журнала. Только дети — так ему велели. Родители не должны быть похожи, это было бы слишком невероятным совпадением. Только дети, причем и тут сходством не надо злоупотреблять. Он взял кисть и принялся за работу.

Орландо совершенно не представлял себе, кто отдает ему приказания. Он подозревал, что они исходят из Лондона. Все, что от него требовалось, — это работать в Большой галерее изо дня в день. По вечерам он играл в карты со своими тюремщиками.

Они играли на спички.

10

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт никак не мог справиться с письмом. Он мрачно окинул взглядом то, что ему до сих пор удалось из себя выжать.

«1 ноября 1899 г.

Челси,

Флад-стрит, 64,

миссис Розалинде Бакли.

Уважаемая миссис Бакли!»

Пауэрскорт сочинял письмо возлюбленной покойного Кристофера Монтегю, искусствоведа, незадолго до смерти унаследовавшего весьма внушительную сумму. Он посмотрел на деревья за окном.

«Пожалуйста, извините меня за вторжение в Вашу личную жизнь, — начал он. — Родственники попросили меня расследовать смерть недавно погибшего искусствоведа Кристофера Монтегю. Мне намекнули, что Вы с ним дружили. Я был бы Вам очень признателен, если бы Вы согласились уделить мне немного времени для короткого разговора о Кристофере. Естественно, наш разговор будет строго конфиденциальным. Я с удовольствием зайду к Вам на Флад-стрит в любой час, который Вы сочтете удобным. Если же дела приведут Вас в окрестности Маркем-сквер, мы с женой будем счастливы принять Вас у себя.

Искренне Ваш, Пауэрскорт».

Он еще раз перечитал письмо. Не слишком ли холоден его тон? Кажется, примерно так выражаются адвокаты, когда хотят сообщить клиенту плохие вести. Может быть, стоило сказать больше, чем у него получилось? Упомянуть о том, что возможны новые преступления? Нет, решил он, лучше оставить все как есть.

Но одно обстоятельство беспокоило его сильнее других. Разведка леди Люси донесла, что мистер Бакли — юрист, компаньон известной фирмы «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл». И что этот самый мистер Бакли по меньшей мере на двадцать лет старше своей жены. И что его, мистера Хораса Алоизиуса Бакли, не видели на работе уже больше трех недель. Его ни разу не видели там после того дня, когда погиб Кристофер Монтегю.

Джонни Фицджеральд решил получить от прогулки на Олд-Бонд-стрит максимум удовольствия. Под мышкой у него был зажат большой сверток. Он с любопытством вглядывался в окна галерей, рассматривал картины с надписью «Продается», читал объявления о скором открытии новых выставок, сулящие посетителям бездну наслаждения.

Он вошел в приемную фирмы «Кларк и сыновья» и словно очутился в вестибюле одного из лондонских клубов: все стены здесь были увешаны портретами предыдущих Кларков, надменных, респектабельных господ в строгих темных костюмах.

— Доброе утро, — жизнерадостно поздоровался Джонни с юношей, сидевшим за стойкой.

— Доброе утро, сэр, — ответил тот. — Чем могу быть вам полезен?

— Тут у меня Леонардо, — сообщил Фицджеральд. — Он принадлежит моей тетке. Она подумывает его продать. Вы не могли бы поглядеть на него и сказать, сколько он стоит?

Услышав имя Леонардо, юноша встрепенулся. Он работал в фирме всего недели две-три, но и за это недолгое время успел понять, что картины Леонардо ценятся выше любых других. Его будут помнить как человека, благодаря которому Кларк заполучил шедевр гениального да Винчи. Он прославится — и за этим наверняка последуют предложения о более выгодной работе.

— Конечно, сэр. Очень мудро с вашей стороны принести его к нам. — Юноша нажал кнопку звонка на своем столе. — Если вам угодно будет пройти со мной, сэр, один из наших специалистов поговорит с вами и оценит картину.

Фицджеральда препроводили в маленькую комнату этажом выше — ее окна выходили на зады Олд-Бонд-стрит. Здесь стоял мольберт и несколько отнюдь не новых стульев. На маленьком журнальном столике уныло поник увядший букет.

— Через минуту к вам подойдет мистер Прендергаст, сэр. — Юноша слегка поклонился и отправился обратно в приемную, по дороге размышляя о том, что он расскажет сегодня вечером своим друзьям. «Просто взял да и вошел с улицы, а под мышкой у него самый что ни на есть настоящий Леонардо. Можете себе представить?»

Интересно, в каком возрасте становятся экспертами-искусствоведами, подумал Джонни Фицджеральд. Ответ не заставил себя ждать: в комнату вошел второй юноша, назвался Джеймсом Прендергастом и тепло пожал Фицджеральду руку. На вид Фицджеральд дал бы ему чуть меньше тридцати.

— Доброе утро, сэр. Не возражаете, если мы посмотрим вашу вещь?

Фицджеральд развернул картину и поставил ее на мольберт.

— Моя фамилия Фицджеральд — лорд Фицджеральд из ирландских пэров, если уж быть точным, — сказал он. — Вот, пожалуйста: «Благовещение» Леонардо.

Большинство итальянских благовещений происходило средь бела дня. Однако Леонардо выбрал для этого события раннее утро. Яркий солнечный луч падал через окно на лицо Девы Марии. Ее зеленое платье ниспадало на пол изящными складками. Прямо перед окном, опершись на столик, стоял ангел Божий, одетый в нечто светло-голубое. При внимательном рассмотрении в комнате можно было обнаружить скромную узкую кровать и подставку с тазиком для умывания. Сцена была окутана ореолом загадочности; Дева глядела немного испуганно, словно не могла поверить, что все это ей не грезится.

— Посмотрите на складки, лорд Фицджеральд, — благоговейно произнес Прендергаст. — Как великолепно изображены тени, не правда ли? — Он помедлил, соображая, какую можно будет назначить цену, если перед ним действительно подлинник. А ведь похоже на то! Когда он задавал следующий вопрос, в его голосе прозвучала алчная нотка. — Позвольте спросить, давно ли картина у вас, сэр? Как она была приобретена?

— Вообще-то она не моя, — ответил Джонни. — Полотно принадлежит моей тетке. Какой-то дальний родственник купил в Милане, когда путешествовал по Европе много-много лет назад. У тетки дома столько этого добра, что и сказать страшно!

При упоминании о других сокровищах, которые также могут достаться их фирме, лицо молодого человека просветлело. Он не был специалистом по Леонардо — честно говоря, он едва ли отличил бы Корреджо от Караваджо, — но ему было известно, что Леонардо жил в Милане. В этом он был практически уверен. Или в Милане жил не да Винчи, а Тициан?

— Великолепное произведение, сэр. Не могли бы вы пройти со мной к одному из наших ведущих специалистов — его кабинет на третьем этаже? Он будет счастлив увидеть вашу картину.

Чем выше по лестнице, тем старше они становятся, подумал Джонни, поднимаясь вслед за Прендергастом на третий этаж. Это неправильно — ведь взбираться по ступенькам легче всего как раз молодым. Может, сверху открывается лучший вид на окрестности?

— Мистер Роберт Мартин — лорд Фицджеральд. А это Леонардо сэра Фицджеральда, — представил их Прендергаст. Джонни был польщен тем, что к его «Благовещению» здесь относятся, как к живому человеку. Роберт Мартин оказался невысоким господином лет сорока с небольшим. У него было респектабельное брюшко и очень сильные очки на носу.

— Искренне рад познакомиться с вами, лорд Фицджеральд, — сказал он. — Так, значит, вот он, ваш Леонардо! — Джонни отметил тот же благоговейный тон. Похоже, в присутствии шедевров старых мастеров весь персонал фирмы «Кларк и сыновья» ведет себя так, словно находится в церкви. Мартин вынул увеличительное стекло и внимательно осмотрел картину. — Краски наложены практически так же, как на «Мадонне на скалах», хранящейся в Национальной галерее, а она, несомненно, принадлежит кисти Леонардо. И еще, взгляните на нижний левый угол. Там все прописано крайне слабо, как будто художник не довел свою работу до конца.

— И что это означает? — громко осведомился Джонни, решив, что не станет понижать голос до шепота вслед за торговцами.

— Видите ли, милорд, — ответил Мартин, — это повышает вероятность того, что ее написал именно Леонардо. Он знаменит тем, что никогда не заканчивал свои работы. Наверное, ему становилось скучно. Или в голову приходила какая-нибудь новая идея. В этом смысле Леонардо не знает себе равных — удивительно плодовитый мозг, скажу я вам! — В устах Мартина это прозвучало так, точно он каждый вторник ужинает с Леонардо в своем клубе на Пэлл-Мэлл. — Однако, лорд Фицджеральд, боюсь, мы еще не перестали испытывать ваше терпение. Наш управляющий тоже хотел бы увидеть эту картину. Сами понимаете — не каждый день мы удостаиваемся чести лицезреть такие шедевры, верно, Прендергаст? — Он кивнул в сторону своего более молодого коллеги. — Не возражаете, если мы поднимемся еще на один этаж, в кабинет нашего управляющего? Мистер Кларк — мистер Джеримайя Кларк — уже четвертый в своем роду, занимающий этот пост. Мы гордимся такой стабильностью в нашем переменчивом мире.

Если возраст сотрудников действительно соответствует номеру этажа, мистеру Джеримайе Кларку должно быть за шестьдесят, подумал Джонни. Но ошибся. Джеримайе Кларку было далеко за семьдесят — бодрый старик с ярко-красными щеками и целой копной седых волос.

— Так-так, — сказал он, вглядевшись в картину, — это поистине поразительно! — Он отошел в дальний конец своего огромного кабинета и посмотрел на холст издалека. Затем переместился поближе и окинул его взором со среднего расстояния. Потом подобрался к нему на какие-нибудь полметра и минуты две пристально изучал ангела. Мартин и Прендергаст торжественно замерли по обе стороны картины, словно только что принесли ее к церкви и выставили там на всеобщее обозрение.

— Поразительно, — снова повторил Кларк. — И каково же ваше мнение, мистер Мартин?

Мартин заговорил почти шепотом:

— Мне кажется, сэр, у нас есть серьезные основания полагать, что это и вправду еще неизвестный широкой публике Леонардо. Но мне необходимо свериться с документами. Думаю, не мешало бы привлечь к делу экспертов.

— Мы могли бы сделать вам предложение прямо сейчас, если вы готовы его рассмотреть. — Джеримайя Кларк повидал на своем веку множество людей, которые приходили в его фирму с ценными произведениями искусства, отчаянно нуждаясь в наличных. Однако Джонни Фицджеральд был готов к такому повороту событий.

— Что же вы можете сейчас предложить? — сказал он с улыбкой. — Я уверен, что после того, как мир убедится в подлинности картины, она будет стоить намного дороже.

— Пожалуй, мы могли бы сойтись на четырех, а то и на пяти тысячах фунтов. Наличными, — произнес Кларк. Джонни предупредили, что, если его картину признают подлинной, торги на ее продаже начнутся примерно со ста тысяч фунтов, и американские миллионеры на этом не остановятся. Во всем мире уцелело так мало работ Леонардо, что теперь они практически бесценны.

Кларк заметил, что названные им суммы не произвели на гостя особого впечатления.

— Однако, лорд Фицджеральд, — промурлыкал он, — мы настоятельно советуем вам не спешить. Впрочем, было бы очень полезно оставить картину у нас на недельку или чуть больше, чтобы наши эксперты могли как следует ее осмотреть.

— Нет, — ответил Джонни Фицджеральд. Трое торговцев обменялись изумленными взглядами. Такого не случалось еще ни разу за всю стосемидесятилетнюю историю фирмы. Клиент отказывается предоставить свою картину для экспертизы! Да это просто немыслимо!

— Но почему? — резко спросил Мартин.

— Я отнюдь не против того, чтобы эксперты поглядели на нее и разобрались, что к чему, — сказал Фицджеральд. — Но я должен забрать картину с собой. Когда вы договоритесь с экспертами, дайте мне знать, и я принесу ее обратно. И буду приносить столько раз, сколько понадобится.

— Но почему же? Вы нам не доверяете? — спросил Джеримайя Кларк.

— Все дело в моей тете, — пояснил Джонни. — Картина ведь принадлежит ей, понимаете ли. Пять лет назад она решила продать своего Ван Дейка. Отнесла его к одному из ваших конкурентов, тут, неподалеку, — тогда она была гораздо легче на подъем, чем нынче. В галерее сказали, что ее полотно ничего не стоит, и отослали его назад. А тремя годами позже ее Ван Дейк был продан за огромные деньги. Видите ли: галерея вернула ей вовсе не оригинал, а копию. А оригинал остался у них, и через некоторое время они его продали. Слава Богу, моя тетушка читает все газеты и журналы подряд, иначе она так и не узнала бы, что произошло.

Кларк и его коллеги сочувственно зацокали языками.

— Какие негодяи! Так обмануть клиента! Это непростительно!

Однако вид у них был при этом слегка пристыженный. Джонни взял картину, снова завернул ее в толстую оберточную бумагу и вежливо распрощался со всеми.

— Так, значит, сообщите мне, когда ваши эксперты захотят ее осмотреть, — весело сказал он, направляясь к двери. — Я сам принесу ее вам, обещаю. Буду ждать от вас весточки, джентльмены. А пока желаю всего наилучшего!

Очутившись на улице, Джонни Фицджеральд громко рассмеялся — уж больно смешные физиономии были у сотрудников фирмы, когда они его провожали. Затем он окинул взглядом дома, стоящие вдоль Олд-Бонд-стрит, и задержался на вывеске, которая гласила: «Декурси и Пайпер, торговля произведениями искусства».

— Доброе утро, — жизнерадостно приветствовал Фицджеральд молодого человека за стойкой.

— Доброе утро, сэр, — откликнулся тот. — Чем могу быть вам полезен?

— Тут у меня Леонардо, — принялся объяснять Фицджеральд. — Он принадлежит моей тетке…

— Как ты думаешь, Люси, что она наденет? — спросил лорд Фрэнсис Пауэрскорт у своей жены.

— Удивительно слышать такой вопрос от мужчины, — ответила леди Люси.

— То есть она вряд ли придет в черном, правда? — продолжал Пауэрскорт. — А с другой стороны, ей будет не так уж уютно в розовом или в чем-нибудь вроде того, разве я не прав?

Леди Люси рассмеялась.

— Я уверена, что ты все угадаешь, если как следует подумаешь, Фрэнсис. Даже ты. Могу смело побиться с тобой об заклад, что она будет в сером. Скорее всего, в темно-сером. Печаль, но не то чтобы явный траур. Возможно, черная шляпка.

Миссис Розалинда Бакли необычайно быстро откликнулась на предложение Пауэрскорта посетить его на Маркем-сквер. Ее ждали уже через пять минут. Хозяин поинтересовался у леди Люси, не получится ли беседа более откровенной в присутствии другой женщины. Леди Люси некоторое время обдумывала этот вопрос.

— Может быть, женщине она рассказала бы о своей личной жизни больше, чем мужчине, если бы говорила с ней наедине. Да, наверняка. Но говорить одновременно с мужчиной и женщиной ей будет трудно. Думаю, в такой ситуации она не захочет откровенничать. Лучше побеседуй с ней сам, Фрэнсис. Желаю удачи!

Когда миссис Розалинду Бакли провели в столовую на втором этаже, Пауэрскорт увидел, что она и впрямь выбрала для визита темно-серое платье. У этой высокой, стройной женщины — должно быть, она на дюйм-другой выше покойного Кристофера Монтегю, подумал Пауэрскорт, — были курчавые русые волосы, полные губы и большие, очень грустные карие глаза. Она выглядела примерно лет на тридцать — точнее сказать было трудно. Пауэрскорт решил, что в нее легко влюбиться любому мужчине независимо от его возраста.

— Миссис Бакли, — произнес он, поднявшись с кресла и при этом уронив на пол «Таймс», — как любезно с вашей стороны, что вы пришли. Садитесь, пожалуйста. — Он показал ей на кресло напротив своего собственного. Она начала снимать перчатки. Перчатки, заметил Пауэрскорт, были черные.

— Лорд Пауэрскорт, — сказала она, тщетно пытаясь выдавить из себя улыбку, — это самое малое, что я могу сделать ради погибшего мистера Монтегю. Прошу вас, задавайте любые вопросы, какие сочтете нужными. Я постараюсь вытерпеть все.

Боже мой, мелькнуло в голове у Пауэрскорта, надеюсь, она не собирается расплакаться прямо сейчас? Плачущие женщины всегда выбивали его из равновесия.

— Пожалуй, я начну с самого простого вопроса, миссис Бакли, — сказал он. — Сколько времени продолжалась ваша дружба с мистером Монтегю?

Оба они понимали, что означает слово «дружба».

— Около полутора лет, — ответила она.

— Правда? Так долго? — спросил Пауэрскорт. — А как вы познакомились, не расскажете?

— Мы встретились на предварительном просмотре выставки испанских картин на Олд-Бонд-стрит. Я пришла туда с одной из своих сестер. Кристофер, то есть мистер Монтегю, был просто заворожен этими картинами.

— Вы знали о статье, над которой он работал перед смертью? — спросил Пауэрскорт.

— Да, знала, — с гордостью ответила миссис Бакли. — У меня был ключ к его квартире на Бромптон-сквер. По вечерам, после наступления темноты, я часто навещала там Кристофера.

Пауэрскорт живо представил себе, как она, стараясь держаться подальше от света фонарей, спешит мимо Бромптонской молельни к укромному убежищу своего любовника.

— Помните ли вы, о чем там говорилось? — спросил Пауэрскорт. — Извините, если мои вопросы причиняют вам боль.

Миссис Бакли пристально поглядела на Пауэрскорта.

— Я не помню доказательств, — начала она. — Там было много ужасно ученых ссылок на труды итальянских и немецких профессоров. Но суть сводилась к тому, что большинство картин из Галереи Декурси и Пайпера, с выставки, посвященной венецианской живописи, не являются подлинными. Некоторые из них представляют собой старинные копии, а некоторые — недавние подделки.

Пауэрскорт читал первую книгу Кристофера Монтегю об истоках Возрождения. Вдруг его осенила блестящая догадка — ибо рассуждения Монтегю об итальянских картинах яснее ясного говорили о том, что автор влюблен в Италию, в ее искусство, свет, природу, города, в ее национальную кухню и даже в ее вина.

— Вам наверняка известно, что примерно за полгода до гибели мистер Монтегю унаследовал очень крупную сумму денег, — спокойно произнес он. — А знаете ли вы, как он собирался ее использовать?

Наступила долгая пауза. Пауэрскорт заметил, что руки миссис Розалинды Бакли крепко стиснули подлокотники кресла, в котором она сидела. В тишине слышалось отчетливое тиканье часов, доставшихся леди Люси от деда. Вдалеке раздался плач — похоже, кто-то из детей свалился с лестницы.

— Знаю, — обронила она. И вновь замолчала. Пауэрскорт ждал. Плач вдали постепенно сошел на нет: видимо, ушибленного ребенка отнесли в детскую на верхнем этаже. А Пауэрскорт все еще ждал. Потом его терпение кончилось.

— Позвольте мне помочь вам, миссис Бакли, — заговорил он, глядя прямо в ее большие карие глаза. — Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибусь. Я думаю, мистер Монтегю собирался купить дом или виллу в Италии. Возможно, он уже купил ее. Где-нибудь в Тоскане — это, наверное, были его любимые края. Он замечательно писал о Тоскане и особенно о Флоренции. Может быть, где-нибудь между Флоренцией и Сиеной?

Наступила очередная долгая пауза. Похоже было, что Розалинда Бакли вот-вот заплачет.

— Вы абсолютно правы, лорд Пауэрскорт, — грустно призналась она. — Два месяца тому назад Кристофер, то есть мистер Монтегю, купил виллу в холмах, неподалеку от Фьезоле. Он собирался писать там свои книги.

Пауэрскорт почувствовал, что задавать вопросы становится все сложнее.

— И вы хотели поселиться там вместе с ним, миссис Бакли? — мягко спросил он. — В тех холмах, откуда открывается такой прекрасный вид на соседние горы?

На сей раз паузы не последовало.

— Да, — с вызовом сказала она. — Конечно, я этого хотела.

Пауэрскорт подумал, что они были бы там очень счастливы — Монтегю, наверное, писал бы свои статьи где-нибудь в тени под деревом, а миссис Бакли возилась бы на солнце в саду, ухаживая за цветами. Но теперь начиналась самая непростая часть беседы.

— Боюсь, что мне все-таки придется поговорить с вами о муже, миссис Бакли, — сказал он. — Это не займет много времени.

Розалинда Бакли понурила голову. Пауэрскорт не понял, что это — стыд или приглашение продолжать.

— Мистер Бакли знал о вашей дружбе с мистером Монтегю?

Миссис Бакли по-прежнему не поднимала головы, разглядывая узор на ковре Пауэрскорта.

— Знал, — сказала она.

— Давно ли он узнал о ней?

— С месяц назад или чуть больше.

Стало быть, примерно за неделю до смерти Монтегю, сообразил Пауэрскорт. Всего лишь за неделю. Но этого хватило бы, чтобы составить план.

— Вам известно, как он раскрыл ваш секрет? — мягко спросил он.

— По-моему, он нашел на моем столе письмо от Кристофера, — печально сказала она, наконец подняв глаза на Пауэрскорта. — Он не имел права читать его.

— Разумеется. — Пауэрскорт поспешил выразить сочувствие. — Могу я спросить, какова была его реакция? — произнес он самым вкрадчивым тоном, на какой только был способен.

Розалинда Бакли ответила ему еще тише. Пауэрскорту пришлось податься вперед, чтобы разобрать слова.

— Он сказал, что высечет нас обоих, — прошептала она. — Хотя мой муж и юрист, в ярости он бывает страшен. — Розалинда Бакли содрогнулась. — Он сказал, что поведение Кристофера недостойно джентльмена.

Интересно, подумал Пауэрскорт, стоит ли задавать следующий вопрос? Но кажется, выбора не было.

— Вы знаете, где находился ваш муж, когда был убит Кристофер Монтегю? — спросил он.

— Мне очень хотелось бы помочь вам выяснить это, лорд Пауэрскорт, — ответила она, — но я не могу. Видите ли, с того самого дня, как мой муж узнал о нашей с Кристофером дружбе, он не приходил домой. С тех пор я его вообще больше не видела.

Когда она ушла, Пауэрскорт растянулся на диване. Черт побери, сказал он себе, совсем из головы вылетело. Я ведь забыл спросить ее о завещании Кристофера Монтегю! Унаследовала ли она все его деньги? А дом в тосканских холмах? Потом он задумался о ее словах в конце разговора, когда он спросил, где был ее муж во время убийства. «Мне очень хотелось бы помочь вам выяснить это», — сказала она. Чем продиктован такой ответ — простой вежливостью? Или она имела в виду, что хочет обвинить своего мужа в смерти Монтегю и избавиться от него раз и навсегда?

«Мне очень хотелось бы помочь вам выяснить это».

11

Орландо Блейн взял две картины, стоящие у стены в Большой галерее, и перенес их к окну, поближе к свету. Одной из них был «Портрет знатного венецианца» Джорджо да Кастельфранко, известного всему миру под именем Джорджоне. Другой — «Портрет знатного венецианца», выполненный Орландо Блейном в манере Джорджо да Кастельфранко, известного всему миру под именем Джорджоне. За окошком в левом верхнем углу композиции маячили смутные очертания дворца венецианского дожа, а справа от него — острога. В самой комнате, за конторкой, стоял человек в темной одежде. На конторке лежала книга, похожая на бухгалтерскую. В правой руке человека, покоящейся на книге, был зажат голубой мешочек, по всей видимости, с деньгами. Венецианец смотрел в сторону, на художника, точно Джорджоне — или Орландо Блейн — задолжал ему немалую сумму и не успел погасить долг вовремя.

Две картины были совершенно неотличимы, за одним исключением. Орландо легонько прижал большой палец к поверхности оригинала, стоящего слева. Краска на ней была твердой — за четыреста лет она успела как следует высохнуть. Потом он проделал то же самое с правой картиной. Здесь краска была мягкая. Процесс высыхания следовало ускорить. Завтра он сунет фальшивого Джорджоне в специально оборудованную на конюшне печь.

Затем он нанесет на картину слой клея, а когда клей высохнет — слой лака. После этого два портрета должны стать абсолютно идентичными. Орландо пользовался только теми красками, какие существовали во времена Джорджоне. Он проверял это по разным книгам, имеющимся в библиотеке, от труда Вазари «О технике» до работы Чарлза Истлейка «Методы и материалы, применявшиеся великими живописцами и их учениками», и был уверен, что никто из так называемых экспертов не сможет отличить подделку от оригинала. Через три дня его тюремщики снизу заберут подделку и доставят ее по месту назначения — куда именно, он не знал.

Оригинал останется в Большой галерее еще на неделю-другую, чтобы исключить риск случайной замены новой картины на старую. Затем он тоже покинет тюрьму Орландо и отправится Бог весть куда. Плененный художник подозревал, хоть и не знал наверняка, что оригинал уже продан, однако невезучий покупатель в конце концов увезет домой не Джорджоне, а Орландо. Дальнейшая судьба оригинала также была покрыта мраком.

— Давайте рассмотрим все возможности, — сказал Пауэрскорт. — Выходит, что смерть Кристофера Монтегю была выгодна многим — на мой взгляд, даже чересчур многим. — Джонни Фицджеральд и леди Люси сидели на диване, Пауэрскорт — в кресле у камина. Над Маркем-сквер сгущались сумерки.

— Правильно, — весело подтвердил Фицджеральд. — Предлагаю начать с самого очевидного кандидата — Хораса Алоизиуса Бакли, юриста из фирмы «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл», рогатого мужа Розалинды. Снедаемый ревностью, он решается на убийство Кристофера, своего более молодого соперника. Наверное, этот Хорас Алоизиус был очень горд, когда вел к алтарю прекрасную невесту: ведь ему, человеку в возрасте, удалось заполучить одну из самых привлекательных девушек в Лондоне! И вдруг она его предала. Подумайте, как обидно! А сплетни? А смешки у него за спиной? Должно быть, он сгорал со стыда, когда люди начинали шептаться о том, как она его обманула. И он похищает ключ из туалетного столика жены — может, он даже заставил ее признаться, где она его хранит, — потом отправляется с удавкой на Бромптон-сквер, и Монтегю каюк. Как вам такая версия?

Леди Люси нахмурилась. Она прожила со своим мужем долгие годы и много раз слышала, как они с Джонни Фицджеральдом обсуждают убийства и убийц, однако так и не смогла привыкнуть к слишком уж, на ее вкус, легкомысленной манере, в которой велись эти разговоры.

— Но зачем ему было забирать книги, Джонни? — спросила она. — Какой в этом смысл?

— Сейчас объясню, — откликнулся Джонни. — Все книги были посвящены искусству. Искусство — вот благодаря чему молодые люди познакомились. И влюбились друг в дружку. Искусство погубило счастливый брачный союз — если, конечно, он был счастливым. Вот Алоизиус и решил уничтожить часть искусства, и статью заодно, вместе с самим Монтегю. Может, эти книги до сих пор лежат на каком-нибудь складе в фирме «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл». А может, он выбросил их в Темзу или попросту на помойку. Кстати, не забывайте, что последний раз его видели на службе именно в тот день, когда был убит Кристофер Монтегю.

Леди Люси встала, чтобы задернуть шторы. Пауэрскорт залюбовался ее грациозными движениями. Потом она вернулась на диван, и он улыбнулся ей. Иногда леди Люси читала его мысли. На ее щеках появился легкий румянец.

— Может, ты и прав, — заметил Пауэрскорт, — но мне что-то не верится. Уж больно правдоподобно. Как насчет такой версии? — Он скользнул взглядом по индийским шахматам на столике у окна — фигуры выстроились стройными рядами, готовые в любой момент начать новую битву. — Кристофер Монтегю вот-вот должен был стать очень известным человеком в мире искусства. Две книги — вторая еще не поступила в продажу, но уже написана, — посвященные живописи Северной Италии. Статья с доказательством того, что большинство картин, выставленных в Галерее Декурси и Пайпера, являются копиями или подделками. К кому же теперь обращаться людям, которые приобрели картины старых итальянских мастеров, но не уверены в их подлинности? Ясное дело, к Кристоферу Монтегю. Да он сделал бы себе целое состояние на одних только экспертизах — возможно, получал бы какой-то процент от продажной цены каждой картины, переходящей из рук в руки! Вы только подумайте — ведь это гарантированный доход на всю жизнь! А если богатые американцы действительно примутся скупать старых мастеров напропалую, цены на них еще и подскочат. Десять процентов с пятидесяти тысяч фунтов — это, согласитесь, неплохой куш.

Пауэрскорт остановился и посмотрел на бокал Фицджеральда. Против обыкновения, он был пуст.

— Так вот что меня интересует, друзья мои: кто занимал это положение прежде? Кого Кристофер Монтегю собирался потеснить, подсидеть? Кто из-за него мог лишиться если не пропитания как такового, то по крайней мере надежд на большое богатство? Ревность, личная и профессиональная, плюс алчность — это поистине гремучая смесь.

Леди Люси снова взглянула на мужа.

— Так, значит, Фрэнсис, — сказала она, — согласно твоей теории, где-то в Лондоне живет специалист-искусствовед, который боялся, что Кристофер Монтегю низвергнет его с пьедестала, и потому отважился на убийство?

— Именно. И это объясняет, почему исчезла статья и почему были унесены книги. Убийца не хотел оставлять в квартире ничего такого, что позволило бы кому-то еще закончить статью и тем самым погубить его.

Джонни Фицджеральд достал из серванта непочатую бутылку кларета.

— Меня не убеждает твоя теория, Фрэнсис, — сказал он, борясь с пробкой. — Давай попробуем сочинить другую, тоже имеющую отношение к миру искусства. — Пробка выскочила из горлышка, и он расплылся в улыбке. — Вспомним о той выставке… ну, о которой он писал. Допустим, ты ее организатор. Допустим, ты планировал продать целую кучу прелестных венецианских картин. И вдруг ты случайно — слухами ведь земля полнится — узнаешь, что некто собирается объявить их ничего не стоящими подделками. Из-за этого ты можешь потерять уйму денег. Кажется, они считали, что у них одних только Тицианов штук двадцать, верно? А настоящих-то было всего три? Семнадцать Тицианов — это бешеные деньги. И все они могли сгореть. Так что хозяевам выставки ничего не оставалось, кроме как взять кусок веревки, на которую вешают картины — лучше удавки и не придумаешь, — отправиться на Бромптон-сквер и придушить нахала. А для надежности они уничтожили статью и избавились от компрометирующих книг.

— Неплохо, Джонни, совсем неплохо, — сказал Пауэрскорт. Фицджеральд, довольный этой похвалой, в очередной раз взялся за бутылку. — Однако есть и еще одна возможность, которую мы не должны сбрасывать со счетов, — продолжал Пауэрскорт. — Единственная проблема состоит в том, что здесь ключевую роль играет завещание Монтегю, а мы не знаем, что там написано. Суть вот в чем. Давайте подумаем о Кристофере Монтегю. Он купил себе виллу под Флоренцией. Часть его капитала еще не истрачена, а будущее сулит дополнительные барыши в виде гонораров за экспертизы. Но кто-то не может ждать так долго. Предположим, залез в долги и ему срочно нужны деньги. И этот кто-то должен унаследовать все, чем владеет Кристофер Монтегю, включая его итальянскую усадьбу. Возможно, наследник Монтегю и его убийца — одно и то же лицо!

— Ну что, вы наконец закончили? — спросила леди Люси. — По-моему, все ваши гипотезы вполне правдоподобны, и я нахожусь в еще большем недоумении, чем в начале нашего разговора.

— Уверен, что мы легко отыщем еще парочку потенциальных убийц, — жизнерадостно сказал Джонни. — Может, хватит пока четырех?

Пауэрскорт рассеянно подошел к шахматному столику. Взяв из заднего ряда фигур могольского короля, он аккуратно поставил его в самый центр доски.

— В своем мире, — грустно сказал он, — Кристофер Монтегю собирался стать королем. — Пауэрскорт внимательно посмотрел на доску. — Возможно, итальянская вилла была его замком — ладьей. Благородные люди — офицеры — обращались бы к нему, чтобы проверить подлинность своих картин. Искусствоведы и торговцы, точно кони, скакали бы в самых неожиданных направлениях по черным и белым клеткам его жизни. Возможно, Розалинда Бакли была его королевой. Сомкнутые ряды пешек — это книги и статьи, которые Кристоферу Монтегю еще суждено было написать. — Пауэрскорт поднял коня и задумчиво повертел его в пальцах. — Да-да, конечно, — он почти шептал, и мысли его были далеко. —

…Давайте сядем наземь и припомним Предания о смерти королей.

Тот был низложен, тот убит в бою,

Тот призраками жертв своих замучен,

Тот был отравлен собственной женой,

А тот во сне зарезан…

Пауэрскорт снова взял короля и бережно вернул его на свое место в заднем ряду.

— Всех убили.[26]

Уильям Аларик Пайпер в изумлении взирал на фасад Траскотт-парка, фамильного гнезда Хэммонд-Берков. Рабочие были повсюду — они ремонтировали окна, снимали с крыши разбитую черепицу, — а садовники начали долгий процесс приведения в порядок территории усадьбы.

— Прямо сердце радуется, когда видишь все это, — весело сказал он своему спутнику. — Благотворное влияние старых мастеров проникло в Уорикшир, в самое сердце центральных графств!

— Да уж, — откликнулся Родерик Джонстон, главный хранитель Национальной галереи, в чьем ведении находились произведения эпохи Ренессанса. В глубине души Джонстон радовался еще более благотворному влиянию причитающейся ему доли от продажной цены рафаэлевского «Святого семейства», приобретенного у владельца Траскотт-парка за сорок пять тысяч фунтов — эта сумма, весьма внушительная сама по себе, не шла ни в какое сравнение с восьмьюдесятью пятью тысячами, а ведь именно столько пришлось отдать за картину ее новому обладателю, мистеру Уильяму Маккракену, американскому железнодорожному магнату и главному старосте Третьей пресвитерианской церкви на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс. Двенадцать с половиной процентов от восьмидесяти пяти тысяч — он производил эти вычисления по меньшей мере в сотый раз — составляли десять тысяч шестьсот двадцать пять. Фунтов, разумеется. Родерик Джонстон сможет купить себе новый дом. Теперь у него будет другое обиталище, достаточно большое для того, чтобы укрыться там от вечных приставаний назойливой жены.

— Пойдемте, — сказал Пайпер, выбираясь из экипажа. — Надо найти хозяина.

Джонстон поплелся к дому, таща увесистую поклажу, — там были заметны несколько тяжелых металлических тубусов.

По всей видимости, Джеймс Хэммонд-Берк тоже успел испытать на себе благотворное влияние старых мастеров. Он тепло приветствовал гостей в холле. На лице у него играла улыбка. Он усадил их пить чай в гостиной, и между ними завязалась беседа, изредка прерываемая криками рабочих снаружи.

— Доброе утро, мистер Хэммонд-Берк, — елейным тоном начал Уильям Аларик Пайпер. — Позвольте представить вам мистера Родерика Джонстона, того самого специалиста по произведениям искусства, о котором мы говорили. Мистер Хэммонд-Берк — мистер Джонстон.

Пайпер расплылся в улыбке, с покровительственным видом озирая комнату.

— Я гляжу, работа уже началась, — сказал он. — Мне крайне приятно сознавать, что ваш прекрасный Рафаэль, мистер Хэммонд-Берк, помог так облагородить ваше имение.

Хотя Джеймс Хэммонд-Берк, безусловно, повеселел со дня их предыдущей встречи, деньги по-прежнему оставались для него объектом живейшего интереса.

— Вы говорили, что мистер Джонстон займется составлением описи моих картин, — сказал он. — Как по-вашему, велики ли шансы найти у меня еще какие-нибудь произведения старых мастеров?

Пайпер посерьезнел.

— Поиски прекрасного — упоительное занятие, — сказал он, — но спешка здесь ни к чему. — Пусть не питает чересчур больших надежд, подумал он про себя. Мы еще даже не начали. — Первым делом мистер Джонстон изучит картины, которые висят на виду. Потом осмотрит дом, чтобы проверить, нет ли каких-нибудь забытых полотен в комнатах слуг или на чердаке. После этого мистер Джонстон приступит к работе над описью. Ее составление потребует некоторого времени. Вижу, вы уже разыскали кое-какие документы, касающиеся приобретения полотен.

Снаружи раздался громкий треск, эхом прокатившийся по комнате, и Пайпер слегка подскочил на сиденье. Видимо, сверху рухнул сразу целый огромный кусок каменной кладки. За окнами поднялась пыль.

— О Боже, — сказал Пайпер. — Конечно, платой за реставрацию усадьбы будут временные неудобства, но когда-нибудь они останутся в прошлом. Вам все ясно, мистер Хэммонд-Берк? Мой экипаж ждет, и я хотел бы вверить вас надежному попечению моего друга мистера Джонстона. Можете быть спокойны — лучшего специалиста вам не найти!

Пока экипаж катил обратно к станции, Пайпер снова подумал о системе звездочек, изобретенной его компаньоном Эдмундом Декурси. Эти пометки говорили посвященным, насколько остры финансовые проблемы, стоящие перед владельцами картин. Одна звездочка означала: серьезные неприятности, можно склонить к продаже. Две — стоит на грани банкротства, отчаянно нужны деньги. Три звездочки значили, что финансовый Армагеддон почти неминуем и может быть предотвращен лишь с помощью своевременной продажи доли фамильного наследства. Четырьмя же звездочками помечались дома, куда можно было внедрить картины старых мастеров новейшего производства, дабы снабдить их почтенной родословной в целях охмурения неосторожных покупателей. Создать для картины легенду — так Пайпер называл это про себя. Сейчас в багаже Джонстона находились весьма убедительный Гейнсборо и разобранная на части рама восемнадцатого века. Джонстон должен был оставить этого Гейнсборо на чердаке на те несколько дней, которые понадобятся ему для осмотра основной коллекции, украшающей стены дома. Затем он сделает свое открытие. Кроме всего прочего, у Джонстона имелись с собой несколько документов, написанных на бумаге восемнадцатого века чернилами восемнадцатого века. В них подтверждались факты заказа и получения портрета мистера и миссис Джеймс Берк из Траскотт-парка, Уорикшир, и двух их детей. Письма были отправлены из Бата и подписаны лично Томасом Гейнсборо, живописцем и членом Королевской академии.

Четыре звездочки в списке Пайпера означали, что владельцу не следует сообщать об истинном происхождении картины, обнаруженной у него в доме. Пайпер был уверен, что Хэммонд-Берк — особенно если ему покажут заранее подготовленные документы — даже не подумает усомниться в подлинности своего новообретенного шедевра. В запасе оставался еще один вариант, который обозначали пятью звездочками: предполагаемый владелец получал крупную сумму денег и брал на себя обязательство убедить потенциального покупателя в том, что картина хранилась в его семье на протяжении многих лет. Но Уильям Аларик Пайпер не хотел прибегать к этому варианту. Разве мало денег он уже заплатил? Во-первых, само производство картины кое-чего стоило. Во-вторых, потребовались дополнительные затраты на подготовку доказательств ее подлинности. В-третьих, существовали расходы на содержание галереи — не говоря уж о том, сколько времени, сил и умственного труда уходило у него на создание этих новых шедевров старых мастеров…

Усевшись в поезд на Стратфордском вокзале, он опять вспомнил об Уильяме Маккракене. Пайпер уже намекнул, что ему может достаться очередной лакомый кусочек. Как обрадуется Маккракен, как благодарен он будет своему новому другу, когда этот кусочек поднесут к самому его носу!

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт снова отправился в Берлингтон-Хаус. Сэр Фредерик Ламберт, председатель Королевской академии, выглядел немного лучше, чем в прошлый раз, хотя под глазами у него по-прежнему темнели мешки. Пауэрскорт заметил, что полотно, на котором Ламберт собственноручно изобразил Дидону, готовящуюся взойти на костер, исчезло со стены. Видимо, пламя уже пожрало царицу. Теперь ее место заняла другая картина, довольно печальная: Ариадна в окружении своих служанок на берегу Наксоса. На всех были следы бурно проведенной ночи — листья и прутики, прицепившиеся к их скудному одеянию, пятна вина, а может, крови, цвет которых менялся от багряного до густо-черного. Среди деревьев прятался Дионис с виноградной гроздью в волосах; он похотливо ухмылялся, глядя на новообращенных. На холме позади него рыл землю копытом одинокий бык — должно быть, напоминание о Минотавре, оставленном Ариадной на Крите. Еще выше по склону мирно паслось стадо овец. Прикрыв глаза окровавленной рукой, Ариадна грустно смотрела вдаль. А по темно-синим волнам Эгейского моря летел в Афины корабль с черными парусами: возлюбленный Ариадны, Тесей, покинул ее, оставив на острове.

— Сэр Фредерик, — сказал Пауэрскорт, — я много думал об умершем Кристофере Монтегю.

Сэр Фредерик склонил голову, точно они оба присутствовали на поминальной службе.

— Насколько губительной оказалась бы его статья для фирмы Декурси и Пайпера? Она могла разорить их?

— Ну… — протянул сэр Фредерик, и его тело сотряс приступ кашля. — Простите. Статья вызвала бы большой шум. Пожалуй, они могли бы и разориться — тут все зависит от финансового состояния фирмы, ее резервов и прочего. Во всяком случае, покупателей они потеряли бы немало. Впрочем, такой удар можно и перенести…

— А как насчет репутации самого Монтегю? — продолжал Пауэрскорт. — Стал бы он главным авторитетом в том, что касается венецианской живописи, — я имею в виду определение ее подлинности?

Новый приступ кашля помешал Ламберту ответить сразу. Он вынул из ящика стола чистый носовой платок и вытер губы. Пауэрскорт заметил, что после этого на платке появились пятнышки крови. Неужели земной срок председателя Королевской академии подходит к концу?

— Да. Он, безусловно, стал бы ведущим специалистом в этой сфере.

— И сколько же он мог бы брать за свои услуги по выявлению подделок, сэр Фредерик? Пожалуй, его экспертиза могла бы увеличить стоимость картины не на один десяток тысяч? И еще один очень важный вопрос, — Пауэрскорт пытался сделать их разговор как можно более коротким, — чье место Монтегю занял бы в результате всей этой истории?

Сэр Фредерик грустно посмотрел на него. Он снова закашлялся, на сей раз уже не так мучительно, и в его руке, точно по волшебству, появился очередной платок. Интересно, подумал Пауэрскорт, сколько платков ему приходится приносить с собой ежедневно? Дюжину? Две?

— Когда я стал председателем этой организации, лорд Пауэрскорт, я попытался установить строгий порядок проверки картин на подлинность. Я хотел вывести эти дела из-под покрова алчности и тайны, под которым они пребывали так долго. Но у меня ничего не получилось. Никто из заинтересованных лиц не пошел мне навстречу.

Сэр Фредерик устремил печальный взгляд на изображение покинутой Ариадны. Древние герои не признавали никаких правил поведения — они смело шагали по просторам античного мира.

— Главную проблему, Пауэрскорт, представляют те, кого можно назвать «кротами». Допустим, вы специалист по итальянской живописи, работающий в Лувре. Люди обращаются к вам, чтобы проверить подлинность своих картин. Вы признанный авторитет по этим вопросам. Что ж, пока все хорошо. А теперь ответьте, что будет, если специалист находится на содержании у продавца картины? Тогда вы больше не можете считаться бесстрастным судьей. Вы заинтересованы в том, чтобы картина была куплена, поскольку вам обещан процент от ее продажной стоимости. Итак, вы уже не посторонний — у вас своя выгода, хотя об этом никто не знает. Да оно и понятно — ведь если бы покупатель знал, что продавец вам платит, ваша экспертиза потеряла бы всякую ценность! Самый большой процент, о котором я слышал — правда, это только слухи, — составлял четверть от окончательной цены картины. Может показаться — слишком много, но не забывайте: на долю продавца остаются целых три четверти. Я уверен, что это повлекло за собой общий рост цен на рынке произведений искусства.

Сэр Фредерик снова сделал паузу. Пауэрскорт понимал, что гордому старику вряд ли придутся по вкусу открытые проявления жалости.

— Должно быть, в Англии немало людей, которые потеряли бы деньги, останься Монтегю в живых. Он стал бы главным специалистом по итальянской живописи в нашей стране. В результате кое-кто понес бы убытки. Говорят, в Национальной галерее есть парочка практикующих специалистов по этой части. А еще можно поехать в Германию. По какой-то загадочной причине, лорд Пауэрскорт, люди считают последним словом именно немецкую экспертизу — там якобы никогда не ошибаются. Если б они только знали…

По его изможденному лицу скользнула тень улыбки.

— В Берлине живет один профессор — он уже в летах, — начал сэр Фредерик. Со времени своего первого визита Пауэрскорт помнил, как любит старик рассказывать всякие истории. — Жена у него померла… Так вот, когда речь заходит о том, что подлинно, а что нет, мнение профессора считается не подлежащим критике, как папская булла. И одна из берлинских фирм, занимающихся торговлей произведениями искусства — самая крупная и известная, заметьте, — содержит в своем штате двух очень обаятельных девушек, у которых есть лишь одна обязанность. Эти девицы не способны не то что составить каталог — они и писать-то не умеют и даже говорят с трудом. Но иногда либо той, либо другой вручают аккуратно составленное свидетельство о подлинности картины, где не хватает только подписи, и отправляют девицу к профессору. Бог знает, что там происходит, но это всегда срабатывает. Если блондинка терпит неудачу, тогда брюнетка добивается своего. Вместе они представляют собой нечто вроде Сциллы и Харибды прусского мира искусства. Такой уж народ торговцы, и немецкие ничем не отличаются от наших — ради своей выгоды они готовы на все.

Старик улыбнулся, видимо представив себе неотразимых фрейлейн с Унтер-ден-Линден. Любопытно, подумал Пауэрскорт, практикуется ли здесь, в Лондоне, что-нибудь подобное?

— Однако, сэр Фредерик, мы оба знаем, что эта статья так и не появилась в печати. Выставка работает по-прежнему. Картины, возможно, до сих пор продаются. Выходит, кто-то получил от гибели Кристофера Монтегю то, что хотел?

— Конечно, вы правы, лорд Пауэрскорт. Думаю, эти соображения принесут вам большую пользу при расследовании.

— И еще один вопрос, самый последний. Мы с вами обсуждали американцев, которые сгрудились здесь, как овцы на вашей картине, чтобы стать легкой добычей для жадных и нечистоплотных дельцов. Как вы считаете, их нужно предупредить о том, что они скупают фальшивки?

Сэр Фредерик Ламберт в очередной раз зашелся в кашле.

— Проклятые врачи, — пробормотал он. — Обещали, что новое лекарство поможет справиться с этими приступами… Ни черта оно не действует. Простите. — Откуда-то вынырнул свежий платок. Прежде чем он снова исчез из виду, Пауэрскорт успел заметить, что крови на нем больше, чем на предыдущем. — Я писал своему коллеге в Нью-Йорке, лорд Пауэрскорт, — предупреждал об опасностях, грозящих его соотечественникам. Но он почему-то не счел нужным ответить. Не знаю, имеет ли смысл предупреждать их по другим каналам — деловым или политическим… Вам эти области наверняка знакомы лучше, чем мне.

Внезапно сэр Фредерик показался Пауэрскорту совсем бледным и слабым. Ему бы сейчас домой, в постель, невольно подумал он.

— Пожалуйста, выслушайте меня, лорд Пауэрскорт, и поверьте на слово. Я знаю, что болен. И прошу извинить меня за этот кашель. Но я не против того, чтобы вы приходили сюда и задавали вопросы. Мне не меньше вашего хочется передать убийцу Кристофера Монтегю в руки правосудия. Даже на смертном одре я не откажусь говорить с вами по этому поводу. Приходите и спрашивайте, когда вам будет угодно.

В сотне с лишним миль к северо-западу от Берлингтон-Хауса главный хранитель живописи Возрождения в Национальной галерее решил, что время настало. Шел четвертый час пополудни. Родерик Джонстон провел уже три дня в доме (и в обществе) Джеймса Хэммонд-Берка, владельца уорикширского Траскотт-парка. Вчера он закончил перепись картин, составляющих ядро коллекции. Позавчерашний день ушел у него на осмотр дворовых построек и чердаков — он до вечера лазил через пыльные люки на еще более пыльные стропила в поисках заброшенных картин. Теперь все они лежали на верхнем этаже, в его комнате с окнами на реку и олений заповедник. Сверху доносились крики рабочих, ремонтирующих крышу Траскотт-парка.

Будь мистер Джеймс Хэммонд-Берк человеком поприятнее, Джонстон, пожалуй, задержался бы здесь еще на денек-другой. Но хозяин оказался плохим собеседником. Он только и умел, что жаловаться на высокую стоимость ремонтных работ да подсчитывать возможные доходы от продажи картин, которые Джонстон пытался отыскать в недрах усадьбы.

Родерик Джонстон поставил одну картину на стул эпохи Регентства, где на нее падал предвечерний свет. Изображение на холсте казалось мутным из-за тонкого слоя пыли, осевшей на картину в течение последних дней, пока она лежала на самом пыльном чердаке, какой только Джонстону удалось найти. Но если присмотреться, там можно было увидеть мужчину и женщину с двумя дочерьми — вся эта компания сидела на скамье, где-то в сельской местности, а у их ног лежала собака. Вокруг простирались ровные ухоженные поля. Налево убегала длинная аллея, окаймленная деревьями, — одним концом она уходила за горизонт, а другим упиралась в большой дом, по-видимому принадлежащий изображенному на полотне семейству. Джонстон отлично знал эту картину. Он сам привез ее сюда в одном из тубусов.

Быстрым шагом хранитель спустился по лестнице, миновал гостиную с ее фальшивыми Ван Дейками и главную столовую с Неллерами. Он слегка запыхался, когда наконец обнаружил Джеймса Хэммонд-Берка — хозяин усадьбы уныло стоял у одного из новых окон в маленькой столовой, примыкающей к кухне.

— Рама кривая, — сказал он, и его темные глаза гневно сверкнули. — Вот мерзавцы — нет чтобы сделать все как положено! Разве я не прав? — Он обвиняюще уставился на Джонстона, словно тот был бригадиром рабочих. — Скоро вся эта дрянь снова вывалится к чертовой матери. Думаете, я опять буду им платить? Черта с два! — Он остановился, будто наконец осознав, кто такой Джонстон.

— Чего вам надо? — грубо спросил он. — Закончили свою дурацкую опись или как ее там?

Джонстон помнил совет Уильяма Аларика Пайпера — не говорить о своей находке сразу. Тянуть, сколько получится. Как следует подогреть его нетерпение — и только потом сообщить, что это может оказаться Гейнсборо. А может и не оказаться. Ожидание разжигает алчность.

— Думаю, вам лучше пройти со мной, мистер Хэммонд-Берк, — твердо произнес Джонстон. — Я хочу вам кое-что показать.

— Что? — спросил Хэммонд-Берк. — Какого черта? Нашли что-нибудь стоящее?

— Думаю, вам стоит посмотреть самому, мистер Хэммонд-Берк, — ответил Джонстон и повел сердито бормочущего владельца через весь дом обратно в свою комнату на верхнем этаже. — Вот! — воскликнул он, став на пороге и эффектным жестом указывая на стул с картиной.

Джеймс Хэммонд-Берк пересек комнату и воззрился на полотно.

— Что это такое, по-вашему? Где вы ее нашли?

Родерик Джонстон взял со стола специальную кисточку и принялся очень аккуратно сметать пыль с поверхности холста. Картина очищалась легко — да это и неудивительно, подумал Джонстон, если учесть, что она провела на чердаке всего несколько дней.

— Я нашел ее на чердаке, — ответил он. — Похоже, она пролежала там не один год. Возможно — всего лишь возможно, — что это Гейнсборо. — Он уже успел очистить от пыли добрую половину холста. Теперь четыре фигуры и аллея за ними были видны ясно. — Конечно, я должен буду забрать ее с собой. Кроме того, мне надо взглянуть вот на эту стопку писем, которую я обнаружил рядом с полотном. — Джонстон кивнул на несколько лежащих на стуле документов, написанных по большей части чернилами восемнадцатого века на соответствующей бумаге. — Надеюсь, они смогут нам кое-что подсказать. А пока утверждать что-либо определенное еще слишком рано.

— Значит, Гейнсборо, — сказал Хэммонд-Берк, задумчиво ероша черную шевелюру. — Гейнсборо, провалиться мне на этом месте… И сколько он может стоить?

12

Пауэрскорт нашел своего зятя Уильяма Берка в его кабинете — он сидел там среди рассыпанной по ковру бумаги, точно в заснеженном поле. Кудрявый племянник встретил дядю с восторгом.

— Добрый вечер, дядя Фрэнсис. Вы пришли навестить папу? — с невинным видом спросил девятилетний Эдвард Берк. Пауэрскорт взглянул на детские каракули, которыми были испещрены валявшиеся на полу листки. Похоже, все они представляли собой различные версии и варианты таблицы умножения на семь. Не все цифры были такими, как помнилось Пауэрскорту. Разве восемь, умноженное на семь, дает шестьдесят три? И неужели семью девять действительно равняется ста семидесяти четырем?

Он весело улыбнулся племяннику.

— Добрый вечер, Эдвард, — сказал он. — Я вижу, ты помогаешь отцу изучать арифметику. Очень мило с твоей стороны.

Из кресла у камина, где сидел отец Эдварда, донесся громкий стон. Эдвард Берк поднял с пола свой лучший карандаш.

— Наверное, вам нужно поговорить о делах, — сказал он со светской любезностью, которая плохо вязалась с его возрастом, но свидетельствовала о том, что в будущем мальчик далеко пойдет. — Я могу быть свободен, папа?

Пауэрскорт понял, что его визит стал для младшего Берка истинным подарком судьбы, избавлением от мук, которые несли с собой таблицы и арифметические вычисления.

— Да, Эдвард, ступай, — устало сказал его отец, опускаясь на колени. Он собрал разбросанные листки и сердито швырнул их в камин.

— Честное слово, Фрэнсис. — Уильям Берк был женат на второй сестре Пауэрскорта, Мэри, и постепенно наращивал свое влияние в лондонском Сити. От ежедневных арифметических операций с огромными цифрами полностью зависело его благосостояние. — Это безнадежно. Совершенно безнадежно. Таблица умножения на семь для Эдварда — все равно что для меня санскрит. Что из него получится? В его возрасте я знал все эти дурацкие таблицы вплоть до двенадцати в квадрате. Не такие уж они трудные, правда?

— Я уверен, что рано или поздно все утрясется, — дипломатично заявил Пауэрскорт.

— Мне бы твою уверенность, — откликнулся встревоженный отец. — Даже когда ему объясняешь, что можно попросту прибавлять по семерке, и то ничего не выходит. Трижды семь — это всего лишь семь плюс семь плюс семь. И так далее. Пустая трата времени.

Пауэрскорт подумал, что и его, пожалуй, сбило бы с толку предложение посчитать, сколько будет семь плюс семь плюс семь. Лучше сменить тему, решил он.

— Уильям, мне нужен твой совет. Это касается американских миллионеров.

Берк явно приободрился и раскурил большую сигару, чтобы стереть из памяти неудачи сына в арифметике.

— Валяй, Фрэнсис, — ответил он. В том, что касалось финансов, Берк чувствовал себя как рыба в воде.

— Я расследую причины смерти одного искусствоведа по имени Кристофер Монтегю, — начал Пауэрскорт, зная, что его зять столь же осмотрителен, сколь и богат. — Он писал статью о выставке художников-венецианцев, которая недавно открылась в Лондоне. В ней сообщалось, что большинство картин на этой выставке — подделки, как старинные, так и недавние. Примерно процентов девяносто. — Пауэрскорту показалось, что Берку будет приятно услышать такую оценку в цифрах.

— Бог ты мой, — сказал Берк. — Это не та ли выставка, что в Галерее Декурси и Пайпера на Олд-Бонд-стрит? На днях Мэри меня туда затащила. Откровенно говоря, в восторг я не пришел. Тоска зеленая — все эти Благовещения с радостными Девами, непорочные Мадонны с младенцами, скорбные Спасители на кресте. А на заднем плане непременно какое-нибудь несчастное итальянское захолустье, где наверняка полным-полно слепней и москитов. Ну и при чем тут американцы?

— Американцы, как ты прекрасно знаешь, Уильям, — сказал Пауэрскорт, — сейчас как раз начинают скупать такую продукцию. Статья Монтегю так и не появилась в печати. Никому не известно, что большинство картин — фальшивки. Как по-твоему, кто-то должен предупредить наших заокеанских гостей?

Берк подобрал последний листок бумаги, валявшийся рядом со стулом. Четырежды семь, было написано на нем детской рукой, равно сорока семи. Семью семь — семидесяти семи. Он снова затянулся сигарой.

— Очень благородно с твоей стороны, Фрэнсис. Однако если только англо-американские отношения в настоящий момент не находятся на грани вооруженного конфликта, мой ответ — нет.

— Но почему? — спросил Пауэрскорт.

— Если все жители Лондона и Нью-Йорка примутся оповещать тех, кто обитает по ту сторону океана, о подделках и товарах сомнительного качества, телеграфные линии будут хронически перегружены.

Вид у Пауэрскорта был озадаченный.

— Ну хорошо, позволь мне объяснить. — Уильям Берк подался вперед и устремил взгляд в камин. Там обращались в золу последние остатки умственных усилий его сына. — Подумай о двух огромных биржах, Лондонской и Нью-Йоркской, — снова заговорил он. — Каждая их них постоянно старается заинтересовать другую своими новейшими товарами. Это похоже на игру в теннис с той разницей, что мячики, ударяясь о землю, могут взрываться. Мы пытаемся заинтересовать их каким-нибудь сомнительным вложением в Латинской Америке, которое едва ли окупится. Они в ответ шлют нам предложения о покупке акций «Род-Айленд стил», которые почти наверняка не принесут никаких дивидендов. Мы отвечаем совсем уж нахальным предложением финансировать горнодобывающую компанию в отдаленной части Борнео, которую большинство учредителей не способно даже найти на карте. Они пытаются всучить нам подмоченные акции американских железных дорог. Ни в одно из этих предприятий разумный человек не рискнул бы вкладывать свои сбережения, но дела все равно идут.

— Подмоченные акции? — спросил Пауэрскорт. — Как вам, черт возьми, удается их намочить?

— Вот тебе прекрасный пример, с которым я столкнулся только вчера. Сейчас ты поймешь, как все устроено. Это великолепная иллюстрация того, что делают богатые люди, чтобы стать еще богаче. Допустим, ты покупаешь нью-йоркскую Центральную железную дорогу за десять миллионов долларов. Тебе удается пресечь воровство, которое процветало при предыдущем хозяине. Ты модернизируешь предприятие — меняешь паровозы на новые, более быстрые, и тому подобное. Потом, также за десять миллионов, ты покупаешь Гудзонскую железную дорогу, которая дополняет нью-йоркскую Центральную в том, что касается грузоперевозок и пассажирских маршрутов. А теперь слушай внимательно, Фрэнсис: дальше следует мастерский ход. Ты образуешь новую компанию путем слияния двух старых. Называешь ее «Железные дороги Нью-Йорка и Гудзона» и выбрасываешь ее акции на Нью-Йоркскую фондовую биржу. Ты объявляешь, что эта новая компания стоит пятьдесят миллионов. Но на две старые ты потратил всего двадцать. Итак, ты вознаграждаешь себя пакетом акций стоимостью в тридцать миллионов долларов. Заботишься о том, чтобы предприятие приносило высокие дивиденды, — что ж, ради этого можно постараться, если учесть, какая доля в нем принадлежит тебе. Потом сидишь и считаешь деньги. Вот что называется подмоченными акциями, Фрэнсис. Эти миллионеры занимаются подобными вещами много лет, чем бы они ни владели — углем, сталью, железными дорогами, банками. И у них хватает наглости предлагать свои акции не только в Нью-Йорке, но и здесь, у нас.

Пауэрскорт улыбнулся.

— Если я правильно тебя понял, Уильям, ты считаешь, что между сомнительными акциями и поддельными картинами нет большой разницы?

— Совершенно верно, — ответил Уильям Берк. — В Сити сомнительные сделки прикрываются всякими красивыми словами: открытый рынок, свободные потоки капитала и товаров через международные границы, право частных лиц и компаний на свободный выбор. Я уверен, что в мире искусства происходит то же самое. В каталоге этой Венецианской выставки тоже имеется изрядная порция словесного мусора — изящная манера письма, сфумато, что бы это ни значило — похоже на название ящичка, в котором держат сигары, — тончайшая цветовая гамма и так далее. Что это за цветовая гамма, черт меня побери? По-моему, все это просто бессмысленная болтовня.

— Спасибо тебе большое, Уильям. Я последую твоему совету и не стану говорить американцам о подделках. А теперь, если ты меня извинишь, я отправлюсь домой и поразмышляю над тем, как научить Томаса считать в уме.

Орландо Блейн очень внимательно рассматривал вырезанную из американского журнала фотографию мистера и миссис Льюис Блэк. Он не имел ни малейшего понятия о том, кто такой мистер Блэк. Он знал одно: ему нужно изобразить Блэков, одного или обоих, в стиле знаменитого английского портретиста. Орландо хотелось бы знать, какого цвета было платье у миссис Блэк — оно весьма заманчиво облегало ее стройную фигуру. На голове у нее была маленькая шляпка, почти целиком состоящая из перьев. Орландо понравилась эта шляпка, и особенно перья. В прошлом такие головные уборы носили многие женщины.

Он медленно прошелся по Большой галерее. В окна стучал дождь. Орландо заметил, что штукатурка под одним подоконником вот-вот отвалится. Он легонько пнул это место ногой. Поднялось белое облачко, и на пол посыпались кусочки штукатурки, серые и грязно-белые. Может, они пригодятся крысам для вечернего чаепития.

Гейнсборо? — подумал он про себя. Нет, одного Гейнсборо он уже только что отправил. Сэр Томас Лоренс? Орландо всегда чувствовал своего рода духовную близость с Лоренсом: этот чудак заработал в своей жизни несколько состояний и не смог сохранить ни одного. Хоппнер, немного опередивший их по времени? Зоффани, которому, судя по имени, надо было бы родиться греческим философом и вечно спорить с Сократом на афинской площади? Нет, решил он; ни тот, ни другой, ни третий. Сэр Джошуа Рейнолдс — вот кто ему нужен. Он торжественнее, чем Гейнсборо, и именно он вернул в английскую живопись итальянскую технику письма. Мистер и миссис Блэк… Парный портрет или одиночный? Когда Рейнолдс находился на вершине славы, одиночные портреты ценились дешевле. Любопытно, мелькнуло у него в голове, сейчас тоже так? Да нет, вряд ли.

Орландо обернулся и посмотрел на висящую поблизости цитату. Ими были увешаны все стены Большой галереи — Блейн выписывал их из трудов по истории искусства и книг о старых мастерах. Эта была одной из самых любимых:

«В основании пирамиды были сложены маски, накладные бороды, маскарадные костюмы и т. п.; выше разместились книги латинских и итальянских поэтов, в том числе „Моргайте“ Пульчи, Боккаччо и Петрарка, драгоценные пергамента и манускрипты с миниатюрами; еще выше лежали украшения и туалетные принадлежности женщин, духи, зеркала, вуали, парики; следующий слой составляли лютни, арфы, доски для шахмат и триктрака, игральные карты; наконец, обе верхних ступени состояли из картин, в основном изображений красавиц…»[27]

Это были слова из книги Якоба Буркхардта «Культура Италии в эпоху Возрождения», опубликованной лет сорок назад, — ее первое издание занимало почетное место на книжных полках Орландо. Здесь в точности описывался порядок, в котором вещи были размещены на костре во время Великого аутодафе, устроенного доминиканским монахом Савонаролой во Флоренции в 1497 году, — несомненно, он лично руководил этой процедурой. Когда Орландо перечитывал этот отрывок, его всегда охватывала гордость за свою профессию. Выше всего остального — над книгами, над масками, над аксессуарами, служащими для подчеркивания женской прелести, над музыкальными инструментами — монахи положили картины, в основном с изображениями красавиц. Орландо мог сделать миссис Льюис Блэк настоящей красавицей, достойной любого костра.

Он подумал о своей собственной красавице, ввергнутой в иное пламя — пламя брака с нелюбимым человеком. Орландо вдруг вспомнил ту ночь, когда он влюбился в Имоджин, через три недели после их знакомства. Вернувшись к высокому окну, он устремил взор на заброшенный сад, где лил дождь, и целиком отдался воспоминаниям. Это произошло на балу, устроенном в одном из самых романтичных домов Англии. Небольшой по размерам и окруженный рвом, он мог похвастаться тремя убежищами, где в годы правления Елизаветы прятались гонимые государством иезуиты. Имоджин страшно заинтересовалась этими убежищами. Она забралась в одно из них и потребовала, чтобы Орландо закрыл потайную дверь по крайней мере на десять минут: ей хотелось понять, каково было несчастным иезуитам.

Тогда только началось лето, припомнил Орландо. С двух сторон дома, вдоль рва, был сооружен навес; они с Имоджин протанцевали под ним чуть ли не всю ночь. Потом они поужинали омарами, запивая их розовым шампанским, и земляникой; они сидели на самом краю рва, и их ноги почти касались зеленоватой воды. Орландо помнил, что несколько капель земляники упали на манжету его сорочки. Высохнув, они стали похожи на кровь.

Когда забрезжил рассвет, Орландо и Имоджин были уже так страстно влюблены друг в друга, что остальные танцующие расступились, освобождая им место. Они словно находились в центре заколдованного круга — круга любви, такой яркой, что она слепила глаза их соседям по деревянной танцплощадке. Орландо помнил охвативший его экстаз: благоговение перед красотой и грацией девушки, которую он держал в объятиях, было таким сильным, что он будто вырвался за пределы собственного тела. Орландо снова посмотрел на цитату из книги Буркхардта. Наверное, пламя их любви было чересчур ярким. Наверное, они сгорели в нем, как все те свидетельства человеческой суетности — в костре Савонаролы.

Когда музыка перестала играть, они пошли прогуляться под мягкими утренними лучами. Птицы уже давно проснулись и радостно приветствовали начало нового дня. В полях блестела роса. Он признался Имоджин в любви под огромным платаном, которому была не одна сотня лет. Возможно, в прошлом это дерево давало приют и другим влюбленным.

В последующие дни — почему его воспоминания всегда полны яркого солнечного света, подивился Орландо, неужели раньше никогда не шел дождь? — они встречались и гуляли по Гайд-парку, смотрели на лоснящиеся бока лошадей на Роттен-Роу,[28] а потом шли мимо статуи принца Альберта, чтобы полюбоваться другим кругом — Круглым прудом в Кенсингтон-Гарденс. Однажды он повез Имоджин в Виндзор и катал ее в лодке по Темзе. На ней была шляпка с широкими полями для защиты от солнца, и она удобно устроилась на подушках в кормовой части лодки — лицо в тени, рука лениво касается воды, глаза устремлены на ее спутника. Они поднимались вверх по течению, и городской шум постепенно затихал вдали. Могучий замок, серый и грозный даже на солнечном свету, словно бы усыхал в размерах. Слышалось только пение птиц да тихий плеск весел, которыми взмахивал Орландо.

— Сравню ли с летним днем твои черты? — прошептал Орландо. —

Но ты милей, умеренней и краше.

Ломает буря майские цветы,

И так недолговечно лето наше!

Имоджин рассмеялась.

— В эту игру можно играть вдвоем, — сказала она. — Монахини очень хорошо знали шекспировские сонеты. Во всяком случае, большинство из них.

Любовь — не кукла жалкая в руках

У времени, стирающего розы

На пламенных устах и на щеках,

И не страшны ей времени угрозы.[29]

Они причалили к берегу и привязали лодку под двумя плакучими ивами — вода здесь, в тени, была темной и прохладной. Потом отправились на короткую прогулку среди пустынных лугов.

Рука Имоджин была обвита вокруг талии Орландо. Вдруг девушка остановилась и посмотрела прямо в его синие глаза.

— Мы с тобой тоже не жалкие куклы, правда? — спросила она. — И нам не страшны угрозы времени?

Когда он вернулся из Монте-Карло, Имоджин встретила его на перроне. Он признался ей в проигрыше, в том, что у него нет капитала, который мог бы обеспечить их будущее, а она, по своему обыкновению, ответила ему лишь беззаботным смехом.

— Это судьба, — сказала она. Орландо не раз подозревал, что в обреченной любви кроется для Имоджин какая-то странная притягательность. — Теперь судьба готовит для меня другое будущее, — добавила она, прижавшись к нему в потоке спешащих мимо людей. Она пригласила его выпить чаю в большом отеле у вокзала. Там, среди пальм в горшках и подносов с сандвичами, под приглушенную музыку оркестра, она и сообщила ему ужасное известие.

— Через три недели, в церкви Сент-Джеймс на Пикадилли, состоится моя свадьба. Я не люблю его и никогда не полюблю. Я не стану рожать ему детей. Но отец настаивает. — Она замолчала, потому что официант принес чай и улыбнулся им. Несмотря на страшные новости, они по-прежнему находились в круге любви. — Я не откажусь от тебя, Орландо, — с вызовом сказала она. — Никогда. Что бы ни случилось.

После этого он и начал пить снова, вспомнил Орландо. Когда Имоджин была рядом, он не испытывал потребности в алкоголе. Его пьянило само ее общество. Люди, пленником которых он стал в Монте-Карло, поселили его в маленькую квартирку близ вокзала Виктория: им нужно было решить, куда он поедет дальше. Орландо плохо помнил это время. Ему запомнилось, что накануне свадьбы он ударился в очередной марафонский запой — трехдневный, кажется. Сначала вино, потом бренди, затем арманьяк. Арманьяк поможет забыть, решил он. Орландо помнил, как в ночь перед венчанием Имоджин он пришел на Пикадилли с полупустой бутылкой арманьяка в кармане и заснул на ступенях лестницы перед церковью Сент-Джеймс. Полицейский прогнал его оттуда. Орландо помнил, как его вырвало у ограды Грин-парка и как потом он, шатаясь, вернулся в свое убогое обиталище. Через два дня его новые хозяева явились за ним — он все еще был пьян — и привезли сюда.

С самого начала заключения в этой загородной усадьбе он умолял своих тюремщиков позволить ему написать Имоджин. Он мог бы отправить письмо в дом ее отца с просьбой переслать его по новому адресу. Неделями они ему отказывали. А потом, три дня назад, главный тюремщик — Орландо знал его как старшину, — огромный, похожий на пирата человек с окладистой русой бородой, принес ему добрую весть.

— Мои хозяева, — он всегда называл их «мои хозяева», не иначе, — разрешают вам написать этой леди. Они вами довольны. И еще, на выходных вам можно будет получить выпивку. Но только в пятницу или в субботу, ясно? А после — ни-ни.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт возвращался на поезде в Оксфорд. Послание, вызвавшее его туда, было загадочным. Его просили встретиться со старшим инспектором Уилсоном в двенадцать часов дня по указанному адресу — Банбери-роуд, дом номер такой-то. И все. Интересно, подумал Пауэрскорт, уж не тот ли это Уилсон, с которым он познакомился, когда расследовал смерть в результате пожара в Блэкуотер-Хаусе? Он улыбнулся, вспомнив молодого следователя по делам о пожарах Джозефа Харди, сыгравшего под конец этой истории столь выдающуюся роль в спасении леди Люси из брайтонской гостиницы.

Потом его мысли переключились на мошенника, подделывающего картины. Раньше он всерьез о нем не задумывался. Когда поезд отходил от платформы Дидкот, к Пауэрскорту присоединилась леди преклонных лет, которая отвергла все предложения о помощи и наконец угнездилась в уголке вагона. Затем она достала книгу — Пауэрскорт разглядел, что это «Изгнание с островов», — и принялась за нее, время от времени бормоча себе под нос, точно читала вслух. Персонажи Конрада весьма далеки от Дидкота и даже от космополитического Оксфорда, подумал Пауэрскорт и снова стал размышлять о художнике-фальсификаторе. Устремив невидящий взор в окно, на бегущие мимо поля и перелески, он вдруг понял, что легче — гораздо легче — найти пресловутую иголку в стоге сена. Где этот художник — в Лондоне? Или он живет где-нибудь в Европе и наезжает в Лондон лишь изредка, чтобы сбыть свою незаконную продукцию? Может, он прибился к какой-нибудь крупной галерее и увеличивает ее обширную коллекцию старых мастеров, фабрикуя поддельные шедевры и снабжая их поддельными же документами? Или состоит на службе у торговцев произведениями искусства, работая на заказ? Трудится ли он исключительно ради денег, чтобы стать таким же богачом, как его клиенты? Или это современный художник-неудачник, который штампует фальшивки, мстя рынку, равнодушному к его таланту? Кем бы он ни был и где бы ни жил, сообразил Пауэрскорт уже перед самым прибытием поезда на Оксфордский вокзал, он должен был где-то учиться. Возможно, в Королевской академии — конечно, если этот мошенник, так сказать, отечественного производства. Что ж, немедленно по возвращении в Лондон надо будет написать сэру Фредерику.

Когда Пауэрскорт подошел к нужному дому на Банбери-роуд, его встретили двое дежурных полисменов. Здание было недавней постройки — добротный коттедж из красного кирпича с симпатичным садиком позади.

— Доброе утро, лорд Пауэрскорт. Спасибо, что приехали. Вы совершенно не изменились, милорд.

Старший инспектор Уилсон слегка пополнел — живота у него стало больше, а вот волос значительно меньше. Но его честное озабоченное лицо осталось прежним.

— Старший инспектор, — сказал Пауэрскорт, — я очень рад видеть вас снова. Надеюсь, вы в добром здравии?

Уилсон повел Пауэрскорта в дом.

— Я-то да, милорд, но об обитателе дома номер пятьдесят пять по Банбери-роуд этого не скажешь. Убит молодой человек по фамилии Дженкинс, Томас Дженкинс, — он преподавал в Эмманьюэл-колледже. Задушили удавкой. Тот же способ, каким воспользовался убийца Монтегю, лондонского искусствоведа. Я прочел об этом деле в газетах. Связался с инспектором Максуэллом, и он сообщил мне, что его расследуете вы, милорд.

Пауэрскорт побледнел. Дженкинс — тот самый Дженкинс, что был ближайшим другом погибшего Кристофера Монтегю, Дженкинс, который водил его обедать в гостиницу «Форель» близ Порт-Медоу и отказался отвечать на его вопросы!

— Его убили здесь, в доме? — спросил Пауэрскорт.

— Да, здесь. Позвольте мне сначала объяснить, что к чему, милорд. — Старший инспектор Уилсон двинулся по длинному коридору. — Дом этот принадлежит колледжу. Тут живут трое его молодых преподавателей. Обедают и ужинают они в Эмманьюэле, на месте работы, а дома только завтракают. Вот эта комната, — Уилсон открыл одну из дверей слева, — была спальней Дженкинса.

Комната оказалась довольно большой и чисто прибранной; ее окна выходили на Банбери-роуд. Пауэрскорт подумал, что сюда, скорее всего, наведывается прислуга из колледжа.

— Эта комнатка, — продолжал Уилсон, — оборудована под кухню, где джентльмены могут сами приготовить себе чай с тостами.

На сушилке стояли две чистые чашки.

— Слуга из колледжа помнит, как мыл эти чашки, инспектор? — Пауэрскорт вернулся мыслями в квартиру Кристофера Монтегю на Бромптон-сквер, где были обнаружены чистые бокалы из-под вина.

— Слуга, милорд, абсолютно уверен, что не мыл этих чашек. А еще он говорит, что мистер Дженкинс ни разу в жизни не вымыл за собой посуду. Он просто оставлял ее на кухне.

Надо же, какой чистоплотный убийца, подумал Пауэрскорт; даже совершив преступление, он не забывает вымыть бокалы или чашки. Может, ему нужно было что-то скрыть?

— А эта комната, — Уилсон распахнул очередную дверь, ведущую в просторную комнату с лепным потолком, за окнами которой зеленел сад, — служила ему гостиной и кабинетом одновременно.

Здесь были большой стол у окна, книжные полки во всю стену, кожаный диван и пара коричневых кресел. Пауэрскорт обратил внимание на то, что книжные полки, в отличие от полок в квартире Монтегю, по-прежнему плотно набиты книгами.

— Томаса Дженкинса нашли здесь, за столом, — продолжал свой рассказ старший инспектор. — Он, как всегда, сидел на своем крутящемся стуле. Как я уже сказал, его задушили. На шее у него остались багровые и черные отметины. Врачи считают, что он был убит вчера между четырьмя и семью часами пополудни.

— Кто его обнаружил? В комнате было что-нибудь необычное? — спросил Пауэрскорт.

— Обнаружил его слуга из колледжа часов этак в девять вечера. Он пришел узнать, почему мистер Дженкинс пропустил ужин. Решил, что преподаватель болен, вот и заглянул к нему. А тот уже холодный, как камень.

Пауэрскорт приблизился к окну и выглянул в сад. Две белки карабкались на дерево. Скамейка в углу сада пустовала. Он потянул за оконную раму — та подалась легко, словно ее часто открывали.

— Есть какие-нибудь следы проникновения убийцы в дом, старший инспектор? — спросил Пауэрскорт. — Или его впустил кто-то из коллег Дженкинса? А может, он забрался внутрь через это окно?

— Обоих других джентльменов сейчас нет, милорд, — устало ответил старший инспектор Уилсон. — Они вообще уехали из Оксфорда — один в Лондоне, второй в Германии, изучает там средневековые рукописи. Так мне сказали в колледже.

— Что ж, дай ему Бог удачи, — пробормотал Пауэрскорт, вглядываясь в траву под окном. Там не было никаких следов, но их запросто мог смыть дождь.

— Меня смущает орудие убийства — удавка, — сказал Уилсон. — Раньше я с этим никогда не сталкивался. Во всяком случае, в наших краях.

Пауэрскорт рассказал Уилсону про статью о поддельных картинах, над которой работал Кристофер Монтегю, о книгах, пропавших с его полок и о романе молодого искусствоведа с миссис Розалиндой Бакли.

— Слуга ничего не говорил о бумагах убитого, инспектор? — спросил Пауэрскорт. Он заглянул под крышку стола и выдвинул все ящики. Как и на Бромптон-сквер, они были абсолютно пусты. — Дженкинс не имел обыкновения носить свои бумаги отсюда в колледж и обратно? — поинтересовался Пауэрскорт.

— Я спрашивал об этом слугу, — ответил Уилсон. — Он говорит, что мистер Дженкинс никогда не забирал свои бумаги из этого стола. По крайней мере, на его памяти. Иногда он прихватывал с собой в колледж листок-другой, но всегда с ними же и возвращался.

— На то, чтобы забрать бумаги из стола Кристофера Монтегю, была причина — вернее, целая уйма причин. Но зачем очищать стол Дженкинса? Он ведь был историком, не так ли, старший инспектор?

— Вы правы, милорд. Специалистом по эпохе Тюдоров, как мне объяснили. Я оттуда помню только парочку Генрихов да Елизавету.

— Не понимаю, — сказал Пауэрскорт, — как детальное знание религиозных проблем времен Реформации может сделать человека мишенью для убийцы?

— Убийств было два, лорд Пауэрскорт. А убийца, возможно, один. Вы ведь считаете, что они связаны? — спросил Уилсон, более сконфуженный, чем когда бы то ни было.

— Да, считаю, — подтвердил Пауэрскорт. — Я просто уверен, что они связаны, хотя черт меня побери, если знаю как. Могу я сделать предположение, старший инспектор?

— Конечно, милорд. Ваши предположения всегда бывают исключительно полезны.

— По-моему, стоит выяснить, не бывал ли в последние дни в Оксфорде один человек. Это юрист, исчезнувший со своего рабочего места в Лондоне, некий Хорас Алоизиус Бакли из фирмы «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл»; он муж любовницы Монтегю, миссис Розалинды Бакли. Можете заодно навести справки и о его жене. Кажется, они с Дженкинсом дружили.

Инспектор записал имя в маленький коричневый блокнот. Пауэрскорт отодвинул стол от стены и осмотрел его сзади. Кроме оксфордской пыли, там ничего не было.

— Лорд Пауэрскорт. — Уилсон спрятал блокнот обратно во внутренний карман форменной куртки. — Чуть не забыл. Вы спрашивали, не нашел ли слуга из колледжа чего-нибудь необычного. Вот что он обнаружил под стулом.

Он взял галстук, аккуратно лежавший на одной из книжных полок Томаса Дженкинса, и протянул его Пауэрскорту.

— Слуга утверждает, что этот галстук не из гардероба Дженкинса, — сказал старший инспектор. — Похоже, убийца оставил его здесь по ошибке.

С чего бы это человеку снимать галстук перед тем, как совершить убийство, мелькнуло в голове у Пауэрскорта. Или после. Какой в этом смысл?

— Я знаю, где носят такие галстуки, — сказал он. — Это галстук не из Оксфорда. Он из Кембриджа — точнее, из кембриджского Тринити-колледжа.

Интересно, подумал он, следя взглядом за акробатическими трюками, которые выполняли в оксфордском саду две отважные белки, где получил образование мистер Хорас Алоизиус Бакли?

13

— Ну вот, Эдмунд, — сказал Уильям Аларик Пайпер, — пора нам планировать очередную выставку. Как тебе известно, через полгода наши венецианцы отправляются в Нью-Йорк. А что дальше?

Пайпер проверил, хорошо ли держится роза у него в петлице. Сегодня он облачился в шелковую сорочку кремового цвета, светло-коричневый костюм и такие же туфли. Эдмунд Декурси в консервативной твидовой паре листал лежащие перед ним блокноты с записями о поездках по стране, которые он совершал в поисках пользующихся спросом произведений искусства.

— Как насчет портретов — английских портретов? — сказал он. — Материала в этом жанре сколько угодно.

— Отлично, — потирая руки, отозвался Пайпер, — но только не английских портретов. Правильно будет «английского портрета». — Перед его мысленным взором уже мелькали объявления в прессе, он уже представлял себе, каким соблазном станут для американцев десятки, а может, и сотни изображений английских дворян и аристократов на стенах его галереи — великолепные Рейнолдсы, блистательные Гейнсборо, десятки Ромни и Лоренсов.

— Как ты думаешь, Эдмунд, сколько тебе удастся раздобыть? — спросил он.

Декурси снова перелистал блокноты, время от времени делая выписки.

— Думаю, почти сотню, — ответил он наконец. — А может, и больше.

— И сколько из них будут подлинными? — поинтересовался Пайпер.

— Около четверти? — предположил Декурси.

— Что ж, неплохо, — ухмыльнулся Пайпер. — Во всяком случае, настоящих венецианцев у нас столько не наберется. Приступай к делу, Эдмунд. Вези шедевры в Галерею Декурси и Пайпера. Мы устроим грандиозное зрелище. Ну и цены, — усмехнулся он, — цены тоже будут впечатляющие, что на подлинники, что на фальшивки.

В дверь постучали.

— Мистер Пайпер, — сказал слуга, — к вам мистер Маккракен.

С тех пор как мистер Уильям Маккракен, железнодорожный магнат из Массачусетса, вступил в обладание своим вожделенным Рафаэлем, минуло две недели. Знай Уильям Аларик Пайпер, что случилось со «Святым семейством» после того, как оно попало в руки американца, его сердце преисполнилось бы радости. Более благоразумные люди заперли бы картину в гостиничный сейф — в конце концов, она обошлась ее нынешнему владельцу в восемьдесят пять тысяч фунтов. Но не таков был Уильям Маккракен. Он купил мольберт нужного размера и поставил ее в центре своего номера в отеле «Пикадилли». Ложась спать, он брал картину с собой — точнее говоря, устанавливал ее в изножье кровати, чтобы взгляд при утреннем пробуждении сразу же падал на это сокровище. Однажды он даже передвинул Рафаэля к порогу ванной, чтобы любоваться им оттуда.

Когда Пайпер повел его наверх, в особый зал, расположенный над основной галереей, Уильям Маккракен сгорал от нетерпения — так хотелось ему увидеть новую находку своих друзей.

— Вы обещали показать ее мне еще в конце прошлой недели, мистер Пайпер. Мы, американцы, очень уж любопытный народ. Я прямо извелся, так охота взглянуть на нее поскорее. Вы говорили, это Гейнсборо.

— Ну-ну, мистер Маккракен, — тон Пайпера был ласковым, словно делец обращался к чересчур нервному ребенку, — она вас уже ждет. — Пайпер не стал сообщать миллионеру, что вчера он поехал в Траскотт-парк и вручил Джеймсу Хэммонд-Берку восемь тысяч фунтов в уплату за его Гейнсборо. «В вашем доме могут отыскаться и другие шедевры, мистер Хэммонд-Берк, — заявил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительнее. — Подождем, пока наш специалист закончит работу над каталогом».

И на этот раз маленький зал был тщательно подготовлен к приему гостя. Но теперь окна здесь были открыты. Картина покоилась на мольберте, закрытая шторками. Пайпер включил освещение, затем потянул за шнурок, и шторки раздвинулись.

На скамейке посередине огромного парка сидели мистер и миссис Оливер Берк, владельцы старинной усадьбы в Уорикшире. Рядом с ними стояли двое их детей, у их ног лежала собака. Было начало осени — листья на деревьях только-только начали менять цвет.

— Боже, спаси и благослови! — воскликнул Уильям Маккракен, не сводя с детей изумленного взгляда. — Это настоящее чудо, чтоб мне провалиться!

Уильям Аларик Пайпер смолчал. Пожалуй, подумал он, то, что эти дети прибыли в Лондон на страницах американского журнала и превратились в новый шедевр старого мастера благодаря таланту Орландо Блейна, и впрямь можно назвать чудом.

— Мистер Пайпер, сэр, — промолвил Маккракен, снимая шляпу, — позвольте мне кое-что вам сказать. Я просто потрясен! Эти девочки выглядят почти так же, как мои собственные дорогие дети там, в Америке. У моей Дейзи карие глазки, а у этой девчушки голубые, и волосы у Дороти малость потемнее, чем у этой второй, но во всем остальном их прямо-таки не отличить!

Маккракен отошел в дальний конец комнаты, чтобы взглянуть на картину с другой точки.

— Она должна быть моей, мистер Пайпер, — вырвалось у него. — Должна! Подумать только, что скажет Мейзи — это миссис Маккракен, — когда ее увидит! А что скажут девочки! Я уже вижу, мистер Пайпер, как она висит на стене в гостиной — там, в Конкорде, в Массачусетсе. Пока у нас над камином болтается какая-то вульгарная мазня с Моисеем, который выводит из Египта детей Израиля, — это жена повесила. Ну а теперь пускай Моисей отведет их куда-нибудь подальше. Лучшего места для этого Гейнсборо и не придумаешь. Представьте, как удивятся соседи и старосты Третьей пресвитерианской, когда я позову их на нее полюбоваться! Знаете, если я привезу эту картину к себе из-за Атлантики, никто не скажет, что я зря ездил в Европу!

Уильям Аларик Пайпер тихонько кашлянул.

— Мистер Маккракен, — грустно промолвил он, — тут есть одно препятствие.

— Препятствие? Какое препятствие? — сердито отозвался Маккракен, вставая перед картиной, точно готовый схватиться с любым, кто вздумает отнять ее у него. — Разве вы не говорили, что эта картина продается?

Пайпер кивнул.

— Продавалась, мистер Маккракен. Когда я рассказывал вам об этом Гейнсборо, его обещали продать. Но потом все изменилось. Хозяин передумал.

Маккракен положил руку на раму.

— Вы не можете так со мной поступить, мистер Пайпер. Особенно теперь, когда позволили мне ее увидеть. Пожалуйста, не надо!

— Боюсь, это случается чаще, чем вы могли бы подумать, мистер Маккракен, — огорченно сказал Пайпер. — Владелец хочет продать свое достояние. Он настроен вполне решительно. Картину снимают, чтобы отправить в город. На стене остается пустое место. Я уверен, что вы, человек столь неравнодушный к прекрасному, можете понять, какие чувства это вызывает. Через день-другой владельца охватывает тоска. Затем она усугубляется, мистер Маккракен. Спустя неделю или две зияющая пустота на стене фамильной гостиной начинает восприниматься как напоминание о тяжкой утрате — такой, например, как смерть члена семьи. И наконец хозяин картины не выдерживает. Он заявляет, что вернет ее обратно любой ценой! — Уильям Аларик Пайпер повертел в пальцах розу, украшавшую его петлицу, точно собирался бросить ее на крышку гроба, который вот-вот должны были опустить в землю. — Понимаете, мистер Маккракен?

— Конечно, понимаю, мистер Пайпер. Я чувствовал то же самое несколько лет назад, когда покупал одну из моих бостонских железных дорог и сделка чуть не сорвалась в последний момент. Но я разобрался с этой проблемой — да, сэр! Мы, американцы, привыкли добиваться всего, чего хотим. Что я должен предпринять, чтобы купить эту картину?

Пайпер пожал плечами. Невозможно, говорил его жест.

— Давайте переведем это на язык долларов, мистер Пайпер. Сколько хозяин Гейнсборо рассчитывал за него получить?

— Боюсь, дело тут не в деньгах, — сказал Пайпер. — Картина дорога ему как память. У прекрасных вещей есть своя, волшебная власть. Владельцы привыкают к ним, как к наркотику, и разлука с ними становится для них немыслимой.

Уильям Маккракен подумал о Рафаэле, который дожидался его в номере 347 отеля «Пикадилли», и о своем благоговении перед ним.

— Это я понимаю, — кивнул он. — Но я не намерен отказываться. Какую цену назначил владелец, когда выставлял ее на продажу?

Пайпер решил, что пора немного поддаться этому натиску.

— Сначала он запросил двенадцать тысяч, — сказал он. — Пожалуй, дороговато для Гейнсборо, но эта картина никогда не утратит своей ценности.

— Удвойте цифру, — решительно сказал Маккракен. Пайпер вдруг понял, почему этот человек стал такой влиятельной фигурой в железнодорожном бизнесе. — Просто удвойте. А теперь, пожалуйста, мистер Пайпер: не могли бы вы раздобыть для меня ответ в течение ближайших двадцати четырех часов? Если понадобятся деньги на дополнительные расходы, можете на меня рассчитывать. Слишком уж долго мне пришлось ждать Рафаэля. Еще одного такого испытания я не перенесу.

Уильям Аларик Пайпер задернул шторки перед картиной.

— Предоставьте это мне, мистер Маккракен. Я постараюсь сделать все, что смогу. Но надежды на благополучный исход невелики.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт смотрел на карту Южной Африки и грустно качал головой. Он собственноручно пометил на этой карте три городка, три железнодорожных пункта — Ледисмит, Мафекинг и Кимберли, — подвергшихся осаде британских войск, которые отправились за тридевять земель усмирять мятежных буров. Величайшей империи, какую только видел мир, бросили вызов две крошечные республики, затерянные в бескрайних просторах Южной Африки. Но вскоре его размышления о военной стратегии были грубо прерваны: в комнату ворвался Джонни Фицджеральд.

— Какие новости с Олд-Бонд-стрит, Джонни? — спросил Пауэрскорт, с треском захлопнув атлас.

— Я рад, что в действительности мне не нужно ничего продавать, Фрэнсис. Это очень странный мир. Я побывал во всех трех местах — у Кларка, Капальди и Декурси с Пайпером, — и везде мою картину осматривали приглашенные туда эксперты. Но на самом деле это был один и тот же эксперт! Причем, обрати внимание, он ни разу не проговорился о том, что уже видел моего Леонардо.

— Ты считаешь, ему трижды заплатили за одну и ту же экспертизу? Он сказал, что это Леонардо? — спросил Пауэрскорт.

— Уверен, что ему заплатили во всех трех фирмах. Дважды он сказал, что это ненастоящий Леонардо. Оба раза он очень долго разглядывал картину. Так что на втором и третьем сеансах я притворялся, что меня сморил сон.

— И что же открылось тебе в сновидениях, Джонни?

— Ну, — сказал Джонни, по привычке приближаясь к серванту, — эта работа вызывает страшную жажду, Фрэнсис. Пожалуй, я пригублю твоего белого, «Бон», если ты не против.

Пауэрскорт всегда поражался тому, как быстро его друг справляется с этим сложным делом — найти штопор, откупорить бутылку, наполнить бокал. В этот раз вся процедура отняла у него не больше десяти секунд.

— Так вот, — Фицджеральд снова устроился в кресле, теперь уже с бокалом вина в руке, — думаю, я извлек из своей экскурсии кое-какую пользу. Во-первых, фамилия эксперта — Джонстон, это я запомнил точно. Здоровенный малый, похож на профессионального боксера. Как его зовут, не разобрал. У Кларка я успел расслышать обрывок разговора сотрудников, после того как Джонстон ушел, а я еще не проснулся. Они пожалели, что Монтегю нет в живых, словно считали его более надежным специалистом, чем Джонстон.

— А во-вторых? — спросил Пауэрскорт, думая о том, не место ли Джонстона собирался занять Монтегю. Может быть, этот Джонстон рисковал потерять так много, что решился на убийство?

— Во-вторых, вот что. Когда я был у Декурси и Пайпера, у меня сложилось впечатление, что Джонстон отлично их знает, как будто постоянно с ними работает. Пайпер спросил, не кажется ли ему, что картина написана кем-то из учеников Леонардо. Тогда за нее можно было бы назначить неплохую цену. Конечно, не такую, как за самого Леонардо, но тем не менее.

Долгие часы бдения и сна на Олд-Бонд-стрит явно помогли Джонни Фицджеральду как следует освоиться в этом странном новом мире.

— Тут они ушли в другой конец комнаты, Фрэнсис, словно не хотели, чтобы их подслушали, поэтому я не все понял из их разговора. Было много слов о процентах, о стандартных условиях. Пайпер с большим азартом толковал что-то насчет американца по фамилии Блэк, который скоро приезжает в Лондон. По-моему, он решил, что мою картину можно продать ему за немалые деньги, — если не ошибаюсь, речь шла о тысячах фунтов.

Джонни Фицджеральд уставился в бокал.

— И еще одно, Фрэнсис, хоть я и не уверен, что это так уж важно. Когда я в последний раз был у Декурси и Пайпера, туда внесли какой-то огромный короб. Там могли бы поместиться три или четыре больших картины. И на нем стоял обратный адрес — то ли Кальви, то ли Гальви, что-то в этом духе.

Раздался стук в дверь, и лакей вручил Пауэрскорту письмо от старшего инспектора Уилсона. В нем содержались важные новости. Мало того что миссис Розалинду Бакли действительно видели в Оксфорде незадолго до убийства Томаса Дженкинса, — там видели и ее пропавшего мужа Хораса Алоизиуса Бакли, причем непосредственно в день убийства.

— Что ты об этом думаешь, Джонни? — спросил Пауэрскорт, протягивая письмо другу.

— На первый взгляд все яснее ясного, — ответил Джонни. — Конечно, это впечатление может оказаться обманчивым. Но если бы ты был азартным игроком, Фрэнсис, ты и сам наверняка сказал бы, что наш Хорас Алоизиус — первый фаворит на скачках в честь усопших Монтегю и Дженкинса. Почти невозможно поставить на него и не выиграть. Да ты посуди сам! Он обнаруживает, что Монтегю балуется с его женой. Каюк Монтегю. Потом — например, воспользовавшись услугами частных детективов — он узнает, что она крутит еще и с этим самым Дженкинсом. Каюк Дженкинсу! Пожалуй, я поставил бы на Хораса Алоизиуса в соотношении три к одному. А ты что скажешь, Фрэнсис?

Пауэрскорт уставился в пол.

— Я не рискнул бы держать пари, Джонни, по каким угодно ставкам. Слишком уж все очевидно. Слишком правдоподобно. Пока мне сдается, что Хорас Алоизиус ровно ни в чем не виноват. Возможно, он неуравновешен. Измучен тяжелой работой. Способен на опрометчивые поступки. Но убивать? Сомнительно. Очень сомнительно…

На верхней террасе заброшенного парка Орландо Блейна стояли две лисицы. Они замерли и долго не шевелились, так что Орландо чуть было не решил, что это статуи. Потом, очень медленно и с полным презрением ко всему окружающему, они потрусили к дому и остановились под самыми окнами Большой галереи. Может, крысы отправили им депешу, подумал Орландо. Тайное послание на зверином языке, переданное под землей прямо в лисью нору. Валяйте сюда! Здесь никого нет! Поживы хватит на всех!

Орландо посмотрел на мольберт. Там дожидался прикосновения его кисти большой пустой холст. В пятницу Орландо тщательно загрунтовал его. Голова у художника еще трещала после бурно проведенного уик-энда: в воскресенье, в три часа утра, его отнесли в постель мертвецки пьяным. Проснувшись, он первым делом испугался, что прокутил все деньги. Но потом тихонько застонал, вспомнив, что проиграл своим тюремщикам в карты всего лишь содержимое трех спичечных коробков.

Его ждал сэр Джошуа Рейнолдс. Ждала его и жена американского миллионера Льюиса Блэка, красавица в шляпке с перьями. Орландо попробовал сделать в блокноте эскиз этой шляпки и заметил, что рука у него слегка дрожит. Черт возьми, выругался он про себя. Если эта дрожь не пройдет, много я сегодня не наработаю. Он взглянул на цитату, висящую на стене рядом с пустым холстом. Это было высказывание великого итальянского историка Вазари о его друге Микеланджело:

«Он также копировал рисунки старых мастеров с такой точностью, что его копии нельзя было отличить от оригиналов, поскольку он окуривал бумагу дымом для придания ей оттенка, свидетельствующего о возрасте. Ему часто удавалось оставлять себе оригиналы и возвращать вместо них копии».

Орландо улыбнулся. Затем трижды быстро прошелся по Большой галерее туда и обратно. Проверил руку — дрожь была еле заметна. Тогда он снова взялся за блокнот, и на его странице стали медленно появляться очертания изысканной шляпки, состоящей почти целиком из перьев.

Контора «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл» занимала первый и второй этажи старинного дома, находящегося в двух шагах от Стрэнда. Вот что значит законопослушная страна, подумал Пауэрскорт, наблюдая, как мимо, нагруженные кипами папок и бумаг, снуют озабоченные клерки — среди них были старые и молодые, бородатые и чисто выбритые, стройные и сутулые… Сколько под этой крышей пересекается человеческих судеб, продолжал размышлять он: кто-то составляет завещание или брачный контракт, отцы пытаются лишить наследства непослушных сыновей, рождаются на свет новые деловые союзы, уходят на покой фирмы, отжившие свой век, — и все это увязано в кипы бечевкой юриста.

Он спросил, где можно найти старшего из компаньонов. Беспокойный молодой человек — наверное, только что из университета — провел его в кабинет к мистеру Джорджу Бригстоку. Мистер Бригсток выглядел именно так, как, по мнению Пауэрскорта, и должен выглядеть семейный адвокат. Это был мужчина лет пятидесяти в старомодном костюме, с залысинами в седеющих волосах.

— Доброе утро, лорд Пауэрскорт. Чем мы можем быть вам полезны? — спросил Бригсток.

Видимо, он решил, что Пауэрскорт хочет составить завещание. Большое имение, куча наследников — все это обеспечило бы его юристов работой года на полтора.

— Простите, — с улыбкой сказал Пауэрскорт, — но я не нуждаюсь в юридических услугах. Я пришел, чтобы поговорить о вашем старшем партнере, мистере Хорасе Алоизиусе Бакли. Я занимаюсь расследованием преступлений, мистер Бригсток, и… — Пауэрскорт сделал паузу, чтобы дать собеседнику осмыслить сказанное, — и теперь в моем ведении находятся два дела об убийствах. У меня есть причины полагать, что мистер Бакли мог бы оказать мне помощь.

При упоминании об убийствах мистер Джордж Бригсток даже не вздрогнул.

— В данный момент мистера Бакли нет в городе, — сказал он. — Я уверен, что он скоро вернется.

— Но в этом-то и состоит трудность, мистер Бригсток. — Пауэрскорт подался вперед. — Вы говорите, что уверены в его скором возвращении. Но когда именно он появится, вы не знаете, правда? Возможно, он войдет в эту комнату буквально через минуту, а может быть, не войдет и через три месяца. Разве не так?

Бригсток не ответил.

— Мистер Бригсток, мне крайне необходимо побеседовать с мистером Бакли. У меня есть основания думать, что в ближайшее время полиция выпишет ордер на его арест.

— В чем его собираются обвинить? — спросил законник.

— В убийстве, — сказал Пауэрскорт. — По ходу расследования я часто бываю вынужден сотрудничать с полицией. Скоро я отправлюсь в Оксфорд на встречу со старшим инспектором, ведущим дело о втором убийстве, жертвой которого стал молодой человек по имени Томас Дженкинс. Косвенные улики против вашего компаньона весьма серьезны. Впрочем, прямых доказательств его вины пока нет. Но чем дольше он отсутствует, тем подозрительнее становятся полицейские. Если мистеру Бакли нечего скрывать, говорят они себе, почему бы ему тогда не объявиться? Итак, мистер Бригсток, нет ли у вас каких-либо соображений насчет того, где он может быть? Мистер Бакли давно не был дома в связи со сложными семейными обстоятельствами. В день убийства его видели в Оксфорде. Он мог быть там и в тот час, когда совершилось преступление. Но где он теперь?

— Не знаю, — грустно ответил Бригсток. — Разрешите задать вам один вопрос, лорд Пауэрскорт. Вы считаете, что эти ужасные убийства на его совести?

Наверное, бедняге уже мерещится тень скандала, который обрушится на фирму «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл», если его старшего компаньона арестуют по обвинению в убийстве, мелькнуло в голове у Пауэрскорта. Если простой солдат или моряк пристукнет кого-нибудь спьяну, в припадке ярости, сообщения об этом занимают в газетах всего несколько строк. Но если в роли убийцы оказывается врач или юрист, а еще того лучше — епископ, газетчики с азартом принимаются рассуждать на эту тему, да и читателям не терпится узнать о случившемся побольше. Фирма может растерять клиентов, а то и вовсе пойти на дно — тогда из-за одного дня газетной шумихи погибнет труд целой жизни.

— Нет, я не верю в его виновность, — недолго думая откликнулся Пауэрскорт. — Сам не знаю почему, но факт остается фактом. Послушайте, мистер Бригсток: если у людей наступает в жизни черная полоса, они иногда находят себе убежище — какое-нибудь местечко, знакомое им с детства, где можно посидеть и во всем разобраться или подождать, пока время залечит раны. Было ли такое место у мистера Бакли?

Джордж Бригсток покачал головой.

— Во всяком случае, я о нем не знаю, — ответил он.

Пауэрскорт не отставал.

— Неужели у него нет какого-нибудь маленького домика в сельских краях? Своего собственного? Или братьев и сестер, к которым он мог бы поехать?

— У него только один брат, и он живет в Австралии — в Мельбурне, если я ничего не путаю.

— Мистеру Бакли пришлось очень нелегко, я уверен, — сказал Пауэрскорт, уже начиная опасаться, что зря тратит время. — Было ли у него хобби, любимое занятие, которому он всегда мечтал предаться? Я слышал о людях, которые хотели поохотиться с каждой собачьей сворой в Англии или побывать на всех станциях британских железных дорог. Была ли подобная мечта у мистера Бакли?

— Не думаю, — отозвался Бригсток. Он уперся взглядом в лежащие на столе папки. — Впрочем, сейчас, когда вы заговорили об этом, я вспомнил одну вещь. Он упоминал о ней всего раз или два за последние пятнадцать лет. Но я не вижу, как это могло бы помочь вам, мистер Пауэрскорт.

— Ну-ну, выкладывайте, — нетерпеливо попросил Пауэрскорт.

— По-моему, вам не будет от этого никакого проку. Но он говорил, что когда-нибудь, когда у него появится свободное время, он обязательно посетит вечерние службы во всех соборах Англии.

— Что? Во всех? — удивился Пауэрскорт.

— Во всех, — подтвердил Бригсток, — от Кентербери до Рипона, от Эксетера до Дарема.

— Боже, помилуй мою душу, — сказал Пауэрскорт. — Пожалуй, это не худшее, что может прийти человеку на ум. И еще один вопрос напоследок, мистер Бригсток. У вас в конторе случайно не найдется фотографии мистера Бакли?

Юноша, который привел Пауэрскорта в кабинет, был отправлен с поручением в подвал и вернулся оттуда с маленькой запыленной фотографией. На ней хмурился в объектив Хорас Алоизиус Бакли во фланелевых брюках и белом свитере, с крикетной битой в руке.

— Этот снимок был сделан на крикетном матче адвокатов несколько лет тому назад, — пояснил Джордж Бригсток. — Судья тогда еще вывел его из игры — сомнительное было решение… Боюсь, что обычно Бакли выглядит по-другому. У него великолепная коллекция традиционных костюмов.

Каким бы чудаком ты ни был, размышлял Пауэрскорт, изучая человека на фотографии — седина, небольшие усики, сердитый взгляд, — ты не пойдешь на вечернюю службу в спортивной форме. Некоторые любят толпу в пабах, думал он. Может быть, Хорас Алоизиус Бакли теперь в толпе верующих — успокаивает свой мятежный дух, каждый вечер внимая церковному хору, наблюдая за неторопливым шествием по главному нефу, участвуя в сборе пожертвований и повторяя за священником слова псалмов. Тогда понятно, почему он очутился в Оксфорде: ведь и в Крайстчерче есть собор. Но куда, черт возьми, он мог направиться потом? В Глостер? В Херефорд? В Личфилд? Найти его будет не легче, чем этого проклятого художника, думал он, покидая помещение фирмы «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл» в сопровождении все того же нервного молодого человека. Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром.

Сэр Фредерик Ламберт из Королевской академии стал очень бледным, почти серым. Его тело по-прежнему сотрясали приступы кашля, и запачканные кровью платки отправлялись с губ куда-то в недра огромного стола. Брошенная Ариадна на острове до сих пор смотрела, как Тесея уносят вдаль черные паруса. Увидев на стене ту же самую картину, Пауэрскорт почувствовал легкое разочарование. Он поймал себя на том, что ему стали нравиться мифологические сцены. Интересно, подумал он, было ли принято служить вечерни на Наксосе, острове Ариадны, — крестьяне в длинных рубахах, сам Дионис в переднем ряду, патриарх с огромной бородой ведет за собой молящихся.

— Джонстон, — начал Пауэрскорт, — специалист по картинам. Определяет их авторство. Что это за человек, сэр Фредерик?

— Если это тот Джонстон, о котором я думаю, — ответил сэр Фредерик, — то он работает главным хранителем в отделе искусства Возрождения, в Национальной галерее. Говорят, у него очень честолюбивая жена.

— И что, это выгодно? — спросил Пауэрскорт. — Я имею в виду не жену, а работу в Национальной галерее.

Сэр Фредерик рассмеялся.

— Нигде в мире искусства нет хороших жалований, лорд Пауэрскорт. Люди или живут на проценты со своего капитала, или подрабатывают на стороне.

— Значит, у Джонстона могли быть причины хотеть, чтобы Кристофер Монтегю убрался с дороги?

— Да, могли. У Монтегю были шансы сделаться первым авторитетом, к которому все обращались бы за консультациями.

На сэра Фредерика напал жесточайший приступ кашля. Поднявшись с кресла, он схватил несколько платков и, скрючившись почти вдвое, заковылял в сторону. Пауэрскорт ждал.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел бы рассказать вам, Пауэрскорт, — снова заговорил его собеседник, вернувшись наконец за стол. — Я слышал об этом буквально на днях. За неделю-другую до гибели Монтегю в среде аукционистов и торговцев предметами искусства пошли слухи, что многие картины с нынешней выставки будут разоблачены в его статье как подделки. Никто не знает, откуда берут начало эти слухи, но они получили широкое распространение.

Перед мысленным взором Пауэрскорта проплыла целая вереница подозреваемых. Хорас Алоизиус Бакли, преклонивший колена во время вечерней службы. Он вспомнил слова инспектора Максвелла о том, что человек по фамилии Джонстон из Национальной галереи был последним, кто видел Кристофера Монтегю живым. Ему представился Родерик Джонстон с его медвежьей статью, играющий куском веревки, на которой вешают картины. Кто-нибудь из фирмы Кларка, или Капальди, или Декурси и Пайпера, внимательно вглядывающийся в одну из живописных сцен — например, ту, где изображены Каин с Авелем или Давид с Голиафом. Но о ком бы он ни думал, перед его глазами продолжали стоять ужасные черные отметины на шее Кристофера Монтегю.

Часть третья

Рейнольдс

14

Миссис Имоджин Фоукс сидела в малой столовой своего просторного дома в Дорсете. По террасе за высокими окнами гулял ветер, унося прочь палые листья. Дальше начинались лужайки с посыпанными гравием дорожками; они тянулись ярдов на полтораста, до небольшого пруда с островком посередине. В левой руке Имоджин держала стопку писем. Верхнее было от матери — как хорошо она знала ее почерк! Наверно, очередная порция рассуждений о том, что значит быть достойной женой. Следующее прислала сестра, и оно едва ли сильно отличалось от предыдущего. Третье — от кузины из Америки; четвертое было подписано незнакомым почерком, скорее всего, мужским. Когда она вскрыла его, к ней на колени выпали два письма. У Имоджин захватило дух. Потом ее сердце забилось очень быстро. Оглянувшись и убедившись, что за ней никто не подсматривает, она поспешила в сад, крепко сжимая письма в руке.

Первое было формальным извещением, в котором говорилось, что ответ на второе послание, буде она пожелает составить таковой, можно отправить по вышеуказанному адресу. Тогда его передадут в нужные руки. Второе написал ее бывший возлюбленный Орландо Блейн.

«Моя дорогая Имоджин, — бежали кудрявые строчки, — я не могу сказать тебе о своих чувствах, потому что это письмо прочтут другие. Я не могу сообщить, где нахожусь. Я не могу написать, чем занят. Но я здоров и мечтаю увидеть тебя. Те, кто живут со мной, говорят, что, возможно, разрешат тебе приехать и остановиться здесь или поблизости. Надеюсь, ты согласишься. Больше мне писать не позволяют. Помни сонеты. Орландо».

Письмо повергло Имоджин в смятение. Она снова перечла его. Все было очень таинственно, очень романтично. Сонеты. Она помнила прогулку по Темзе в окрестностях Виндзора: Орландо на веслах, в его синих глазах играют отраженные от воды блики. Он был невыразимо прекрасен. В двенадцать лет она решила, что сможет полюбить только мужчину с синими глазами, и пока не нарушила данного себе обещания. Сонеты, шекспировские сонеты, которые они шепотом читали друг другу под ветвями плакучей ивы на берегу, и прохладная вода, в которую она опустила руку…

Любовь — не кукла жалкая в руках

У времени, стирающего розы

На пламенных устах и на щеках,

И не страшны ей времени угрозы.

Похоже, что Орландо держат в плену, сказала она себе. Он не может написать, где он и чем занимается. Но зачем кому-то похищать Орландо и запирать его в высокой мрачной башне? Она вспомнила о человеке, заплатившем за него долг в казино. Может быть, он и посадил Орландо под замок? Имоджин внимательно вгляделась в письмо, надеясь обнаружить какие-нибудь признаки, которые позволили бы догадаться, откуда оно отправлено. Но у нее ничего не получилось. Тогда она побрела к пруду, крепко сжимая письма, чтобы их не унесло ветром. Она слегка дрожала, и не только от холода.

Мы оба пленники, думала она. Орландо заперт в каком-то неведомом месте, а моя тюрьма — брак с человеком, за которого меня заставили выйти родители. Что ж, она покорилась судьбе. Ходила на званые ужины к сельским жителям — добродушным сквайрам и их пышущим здоровьем женушкам, слушала бесконечные разговоры об охоте и угрозе повышения налогов в том случае, если к власти придут либералы. Сама принимала гостей мужа, сидя за столом как в полусне: мысли ее витали где-то далеко. Она знала, большинство соседей думает, что Гренвилл Фоукс женился на полоумной, прельстившись ее красотой, и теперь вынужден мириться с ее причудами, странной рассеянностью, отсутствием интереса к местным делам. А еще, говорили они, эта чудачка читает стихи, порой даже на иностранных языках вроде французского. Разве здесь, в охотничьем краю, что-нибудь может служить более веским свидетельством сумасшествия или хотя бы явной ненормальности! Но в одном Имоджин оставалась абсолютно твердой с первой брачной ночи. Она неизменно запирала дверь своей спальни.

Поверхность пруда была покрыта рябью; у самого берега качались на воде две уточки. Имоджин принялась сочинять ответ на письмо Орландо. Надо, чтобы он звучал как можно суше, решила она. Миссис Имоджин Фоукс благодарит мистера Питерса за приглашение нанести визит мистеру Орландо Блейну и с удовольствием им воспользуется.

Старший инспектор Уилсон мерил шагами комнату покойного Томаса Дженкинса на Банбери-роуд. Он показался Пауэрскорту весьма озабоченным.

— Мы не слишком далеко продвинулись, милорд, — сказал он, — разве что нашли несколько человек, которые видели Бакли в Оксфорде в день убийства. Опросили всю округу — всех, кто живет не дальше сотни ярдов отсюда, — но безрезультатно. В день, когда убили несчастного Дженкинса, никто не видел ничего подозрительного. Никаких чужаков, и вообще ничего необычного.

Пауэрскорт протянул инспектору фотографию Хораса Алоизиуса Бакли в спортивной форме. Потом рассказал ему о своем разговоре с партнером Бакли и о тайной страсти пропавшего к вечерней службе в соборах.

— Хотел объехать все соборы Англии, говорите? — Старший инспектор Уилсон отреагировал на это сообщение так же, как сам Пауэрскорт. — Сколько же их всего, черт побери?

— Я пытался сосчитать их, когда ехал сюда в поезде, — ответил Пауэрскорт. Он снова мысленно представил себе карту железных дорог Англии. — Собор Святого Павла и Саутуоркский в Лондоне — с этими больших трудностей не будет. Теперь дальше: Рочестер, Кентербери, Чичестер, Уинчестер, Солсбери, Эксетер, Глостер, Вустер, Херефорд, Ковентри, Питерборо, Или, Норидж, Линкольн, Йоркминстер — там тоже, можно сказать, собор, поскольку имеется архиепископ, — Рипон, Дарем, Карлайл, Крайстчерч здесь в Оксфорде. Это уже двадцать один, и какие-нибудь я наверняка забыл. Есть ли собор в Бери-Сент-Эдмондсе? А в Манчестере? В Бирмингеме? Как-то нечестно, что на западе Англии их целых три рядом — в Вустере, Глостере и Херефорде, — а вот на севере почти нет. Может быть, севернее залива Уош обитают люди с большей склонностью к язычеству?

Старший инспектор Уилсон потер лоб ладонью.

— Вечерни вечернями, — вздохнул он, — но скажу вам откровенно, милорд, что мое начальство требует оформить ордер на арест Бакли. Все дело в галстуке, милорд. Миссис Бакли сказала, что тот кембриджский галстук, который мы нашли на полу в комнате Дженкинса, принадлежит ее мужу. Там есть маленькое темное пятнышко у нижнего края — по нему она его и признала.

— Но вы не можете арестовать человека из-за какого-то несчастного галстука, инспектор. Такие галстуки есть у сотен людей, и на некоторых из них обязательно найдутся темные пятнышки, — сказал Пауэрскорт.

— Я понимаю это не хуже вас, милорд, — ответил старший инспектор Уилсон. Наверное, подумал Пауэрскорт, у него часто бывают проблемы с начальством. Уилсону никогда не стать профессором в родном городе, но, если он считает, что прав, переубедить его нелегко. — Мои начальники говорят, — продолжал старший инспектор, и Пауэрскорту почудилась в его голосе нотка сарказма, — что самое главное здесь — мотив. Этот Бакли обнаруживает, что его жена крутит с первым трупом, Монтегю. — При мысли о том, что можно крутить с трупом, Пауэрскорт слегка содрогнулся. — Тогда он его убивает. Потом выясняет, что она ездила в Оксфорд встречаться с Дженкинсом. Может, она и с ним крутила. И Бакли убивает его тоже. Надо признать, что мотив выглядит вполне убедительно.

— Но вы ведь в это не верите, не правда ли, старший инспектор? — спросил Пауэрскорт.

— И да и нет, если вы понимаете, о чем я, милорд. Нет ровным счетом никаких улик, никаких свидетелей — ничего. Похоже, оксфордский убийца — человек-невидимка. Но и в это трудно поверить, не так ли, милорд?

Пауэрскорт помедлил, прежде чем ответить. По дереву в саду гонялись одна за другой три белки. Издалека, со стороны футбольного поля при колледже, доносились приглушенные крики болельщиков.

— Все дело в удавке, — наконец сказал он. — Слишком уж это не по-английски! Если верить газетам, так поступают бандиты на Сардинии, Корсике или Сицилии — они душат гарротой своих врагов, да и друзей заодно. Но я не могу представить себе, чтобы это сделал мистер Бакли.

— Боюсь, мне не удастся долго их сдерживать, — довольно жалким голосом отозвался Уилсон. — А если я заикнусь насчет этих вечерних служб, меня попросту высмеют.

Маленькие кусочки штукатурки падали с потолка Большой галереи, рассыпаясь в крошево на полу. Орландо Блейн мрачно посмотрел на это очередное свидетельство разрушения дома — пыль угрожала испортить его картины. С крысами, подумал он, еще можно как-то справиться. С гниющими стенами тоже. Но эти крошечные бомбочки, градом сыплющиеся с потолка в дальнем конце огромной комнаты, угрожали самому его существованию. Нужно сделать здесь что-нибудь вроде защитного экрана, решил он, беспомощно глядя на первый набросок своего нового шедевра — портрета жены американского миллионера, миссис Льюис Блэк, кисти сэра Джошуа Рейнолдса. Он нанес на холст контуры будущего изображения два дня тому назад.

Орландо скользнул взглядом по другой цитате, пришпиленной к стене его тюрьмы. Во время штурма Бастилии 14 июля 1789 года, в начале Французской революции, были освобождены семеро узников. Четверо из них угодили в заключение за подделки.

Работа над Рейнолдсом продвигалась хорошо; это были, так сказать, посмертные роды, роль повитухи в которых играл томик собственных сочинений художника. Орландо изобразил миссис Блэк сидящей на фоне выдуманного пейзажа. За ней простирался восхитительный, нежно-розовый с багрянцем закат, и последние лучи солнца освещали ее волосы и шляпку. Орландо был удовлетворен тем, как страусовые перья на шляпке поблескивают над золотыми локонами. Теперь ему следовало довести до совершенства широкий подол кремового платья, ниспадающий до земли. И еще перчатки на коленях женщины — что-то с ними было не то.

Потом он вспомнил об Имоджин. Он отослал ей письмо уже несколько дней назад, а от нее до сих пор не было ни строчки. Вдруг Орландо потянулся за своим альбомом для зарисовок и заполнил целую страницу не шляпками, не перчатками и не закатами, а цифрами. С той злополучной ночи в Монте-Карло Орландо старался не думать о деньгах. Но теперь он попробовал подсчитать, сколько заработал для своих тюремщиков. Отсюда ушли на волю четыре картины — два Тициана, Джованни Беллини и Джорджоне. Орландо подозревал, что они проданы легковерным американцам, которые повесили их у себя дома или в частных музеях, вдали от глаз специалистов. Каждая из них могла стоить от пяти до тридцати тысяч. Плюс один фальшивый Фрагонар — наверное, около пяти тысяч. Плюс фальшивый Гейнсборо — скажем, от семи до десяти. И вдобавок фальшивый сэр Джошуа Рейнолдс, близящийся к завершению и, скорее всего, предназначенный для очередного американского миллионера, — минимум пять тысяч фунтов. Как ни крути, думал Орландо, а он уже с лихвой скомпенсировал те десять тысяч, что тогда проиграл.

Он перевел взгляд на горизонт за мокнущим под дождем парком. Что это за место? Когда приедет Имоджин, сказал он себе, пора будет всерьез подумать о побеге.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт лежал на ковре в своей гостиной и разглядывал большую карту Англии. Он позаимствовал из детской красный карандаш и провел линии, соединяющие те города, где есть соборы, друг с другом и с Лондоном. Теперь карта, исчерченная красными линиями вдоль и поперек, стала похожа на схематическое изображение кровеносной системы. Ну вот, подумал он, если бы я хотел побывать на вечерне во всех соборах, как бы я поступил? На каждый собор уходит по одному дню. Хорас Алоизиус Бакли был в Оксфорде в четверг, пять дней назад. Разумно было бы поехать оттуда дальше, в Херефорд, Вустер и Глостер. Это займет время до воскресенья. Если допустить, что последний пункт — Глостер (а Пауэрскорт прекрасно понимал, что все его допущения до единого могут оказаться ложными), то в понедельник можно посетить вечернюю службу в Бристоле, а во вторник — в Уэльсе. А вдруг в эту самую минуту Хорас Алоизиус Бакли любуется великолепной резьбой на фасаде Уэльского собора, готовя себя к очередной порции вечерних молитв? Оттуда он, пожалуй, вернулся бы в Лондон. Норидж выглядел заманчиво. То же самое можно было сказать и о Или, и о Питерсборо. Пауэрскорт понимал, что бессмысленно метаться от собора к собору в погоне за блуждающим паломником. Надо устроить засаду где-нибудь посреди маршрута и ждать там дня три-четыре. Линкольн, решил он, мрачно уставившись на этот кружочек на карте. Вот где лучше всего дожидаться Бакли.

— Что ты делаешь, Фрэнсис? — Леди Люси незаметно для него вошла в кабинет и теперь стояла рядом. Она знала, что порой ее муж бывает способен на эксцентричные поступки, но это выглядело немного чересчур даже для Фрэнсиса.

— Планирую поездку, Люси. Хочу устроить перехват, — пояснил Пауэрскорт, вставая на ноги и виновато улыбаясь жене.

— А мне можно поехать с тобой? — спросила практичная леди Люси.

— Конечно, — ответил Пауэрскорт, — но, боюсь, это будет скучновато. Если только ты не любительница вечерних служб.

— Я очень люблю вечерние службы. Но у меня есть для тебя важные новости. Я говорила с родственниками.

Пауэрскорт мысленно застонал. Рассказ об этом мог занять недели и месяцы, если не годы. Основной состав родственников его жены — все эти братья, сестры, дяди, тети и их многочисленное потомство — обеспечил бы аншлаг на вечерне в любом соборе Британии. А если добавить к ним людей с периферии фамильной диаспоры леди Люси, двоюродных и троюродных вкупе с их отпрысками, в главном нефе и яблоку было бы негде упасть.

— Нечего корчить такую мину, Фрэнсис, — в свою очередь, улыбнулась леди Люси. — Я пытаюсь помочь тебе в расследовании.

— Прими мою благодарность, Люси, — сказал Пауэрскорт, ободренный мыслью, что ему не придется лично встречаться со всеми членами клана. — И что ты обнаружила?

— Ну, — ответила леди Люси, опускаясь в кресло у камина, — я подумала, а не поспрашивать ли мне насчет этих торговцев произведениями искусства. Кларки — старинная фирма, у них нет никаких семейных тайн. Правда, один давний владелец сбежал с соседской женой.

— Да что ты? — удивился Пауэрскорт. — И далеко ему удалось уйти?

— Боюсь, что только до Дувра. Там сыновья нагнали его и убедили вернуться. Он уже собирался сесть на пакетбот, идущий в Кале.

— Должно быть, они нашли очень убедительные аргументы — я имею в виду сыновей, — сказал Пауэрскорт, испытующе глядя в глаза леди Люси.

— В тот день аргументами были не слова, а пистолеты. Говорят, отец так и не простил сыновей до конца жизни. Впрочем, это не важно. Теперь Капальди — они родом из Италии. На вид убежденные католики, водят дружбу со всей этой компанией из Бромптонской молельни.

Перед мысленным взором Пауэрскорта вдруг встала комната Кристофера Монтегю на Бромптон-сквер — пустые книжные полки, пустые шкафы, труп хозяина с ужасными ранами на шее — всего в какой-нибудь сотне ярдов от католического храма.

Леди Люси помедлила.

— Значит, остаются Декурси и Пайпер, — сказал Пауэрскорт, готовясь услышать какое-нибудь шокирующее откровение. — У кого из этих двоих более интересное прошлое?

— У Декурси, Фрэнсис. У Эдмунда Декурси.

Внезапно Пауэрскорт вспомнил, как Люси рассказала ему одну историю — это было, когда он расследовал смерть принца Эдди, герцога Кларенсского и Авондейлского. В той сказке фигурировали влюбленный юноша, его мать и — его мертвая жена у подножия лестницы, ведущей в ее сад.

— Ты наверняка знаешь, Фрэнсис, что в роду Декурси три ветви.

Пауэрскорт этого не знал, но энергично кивнул в знак подтверждения.

— Одни живут в Кумбрии, — продолжала леди Люси. — Огромное поместье, куча денег, занимаются только охотой да рыбалкой… в общем, с ними все понятно. Потом есть ноттингемширские Декурси, сделавшие бешеные деньги на угле. А теперь самое любопытное, Фрэнсис: Эдмунд Декурси говорит, что он из ноттингемширских Декурси. Но это не так. Он совсем из другой ветви рода.

Пауэрскорт представил себе род Декурси в виде железнодорожной схемы, расползшейся по всей Англии, — красные линии, соединяющие Кумбрию с Ноттингемширом. Возможно, с пересадкой в Йорке.

— Так откуда же он? — спросил Пауэрскорт. — И почему лжет о своем происхождении?

— Почему он лжет, я могу только догадываться, — ответила леди Люси, пытаясь, по примеру своего мужа, строго придерживаться фактов. — Но родом он из Норфолка. Норфолкские Декурси столетия жили в огромном доме поблизости от моря, недалеко от Кроумера. Но сейчас они разорены. Отец Эдмунда Декурси, Чарлз Уиндем Декурси, сбежал на юг Франции с какой-то тамошней жительницей. Он бросил в Норфолке троих детей — старшего, Эдмунда, и двух его сестер. Потом этот Чарлз Декурси прижил еще двоих с француженкой. Когда он умер, обнаружилось, что он промотал большую часть семейных капиталов. То, что осталось, поделили между английской ветвью, включая мать Эдмунда, и французской семьей. Но остались там сущие крохи. Большой дом закрыт. Теперь в нем никто не живет. Эдмунд же занялся искусством.

У леди Люси было грустное лицо: ведь за этим сухим отчетом о разделенной надвое семье крылось столько душевных терзаний.

— А где сейчас его мать и сестры?

— Они за границей. Жизнь там гораздо дешевле.

Пауэрскорт задал вопрос, который напрашивался сразу.

— Но зачем Эдмунду лгать о своей семье? Разве зазорно жить за границей? Люди то и дело ездят на юг Франции или в Италию. И потом, может ли его мать вольготно чувствовать себя во Франции, где она постоянно рискует наткнуться на любовницу своего мужа в булочной, парикмахерской или еще где-нибудь?

— На юге Франции вообще-то довольно просторно, — заметила леди Люси. — Думаю, парикмахерских там на всех хватит.

— В Норфолке у этой семьи наверняка было много картин, — сказал Пауэрскорт. — Эдмунд мог войти в мир искусства, чтобы сбыть их за хорошую цену. Получив таким образом достаточно денег, он сможет вернуть семью обратно домой.

— Но это еще не объясняет его лжи, — заметила леди Люси.

— Или, — продолжал Пауэрскорт, быстро перебирая в уме факты, накопившиеся за время расследования гибели Кристофера Монтегю, — предположим обратное. В норфолкском доме нет картин. Декурси нанимает художника для изготовления фальшивок. Может, это вообще член его семьи — вдруг одна из сестер не понаслышке знакома с кистями и краской? Или какая-нибудь разочарованная местная знаменитость, которой позарез нужны деньги. Каждый раз, пересекая Ла-Манш, чтобы увидеться с семьей, Декурси привозит обратно партию подделок — прячет их на дне чемодана, среди принадлежностей для рыбной ловли, да мало ли где еще. Кто-нибудь знает, куда именно уехали мать и сестры Декурси?

Леди Люси помедлила, прежде чем ответить. Ей смутно помнилось что-то необычное.

— Корсика, — наконец сказала она. — Северная Корсика. По-моему, местечко называется Кальви.

— Кальви? — отозвался Пауэрскорт и вдруг вспомнил, как Джонни Фицджеральд рассказывал ему о большом коробе с картинами, принесенном в Галерею Декурси и Пайпера. Какими были его точные слова? «На нем стоял обратный адрес — то ли Кальви, то ли Гальви, что-то в этом духе».

Он поднял валявшийся на полу атлас и принялся лихорадочно листать его. Ирландия — не то. Шотландия — не то. Франция — вот оно! Под ее южным побережьем была Корсика — ее северная оконечность, как палец, указывала на итальянскую Ривьеру. А у залива на этой северной оконечности находился городок Кальви.

Он показал карту леди Люси и улыбнулся ей.

— Мы отправляемся в путешествие, — сказал он. — Что ты знаешь о Корсике, Люси?

Леди Люси задумалась.

— Горы, — сказала она, — огромные горы. Дикие берега, по-моему. И еще, — при мысли о поездке на этот гранитный остров она слегка содрогнулась, — междоусобные войны, бандиты, кровная месть, убийцы.

15

«Помещение снято, — гласила телеграфная депеша. — Угол Пятой авеню и Пятьдесят шестой улицы. Места хватит на большую выставку».

Уильям Аларик Пайпер с восторгом потер руки. Наконец-то его агенту в Нью-Йорке удалось подыскать для них пристанище, и теперь оно будет превращено в картинную галерею. Венецианцы, которые сейчас демонстрировались на верхних этажах неблагодарным и чересчур, на взгляд Пайпера, прижимистым лондонцам, отправятся на другой берег Атлантики. Что ж, подумал он, ведь Америка была открыта как раз примерно в эпоху Тициана, если не в эпоху Джорджоне. Возможно, во время своих путешествий они даже встречались с Америго Веспуччи. А теперь всех их ждет плутократическое воссоединение на Пятой авеню. Он стал читать дальше.

«Еще один миллионер выехал. Прибывает завтра. Отель „Пикадилли“. Зовут Корнелиус П. Скотман. Сделал деньги на дешевых универмагах. Одинокий. Религии не любит. Не предлагать распятий, Мадонн, Благовещений, картин в темных тонах, Рембрандта, Караваджо. Только женщин, лучше раздетых. Мое почтение. Кемпински».

С последним миллионером у Уильяма Аларика Пайпера возникли трудности. Он пригласил Льюиса Блэка на обычную ознакомительную экскурсию по Национальной галерее, потом на уикэнд в шикарный загородный дом и под конец — на круг почета по своей собственной выставке. Очень может быть, с горечью думал Пайпер, что Уильям Маккракен слишком уж прислушивается к мнению старост Третьей пресвитерианской на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс. Может быть, его жена слишком категорична в оценке уместности или неуместности картин. Но он по крайней мере хоть что-то говорит! В отличие от него, Льюис Блэк почти не раскрывал рта. В Национальной галерее — а они провели там битых три часа — он произнес ровно два слова перед картиной Тернера. «Неплохой закат», — обронил он.

В Галерее Декурси и Пайпера миллионер топтался перед разными картинами, что-то мурлыча себе под нос. Казалось, он вот-вот что-нибудь скажет — но нет. Для человека с таким темпераментом, как у Пайпера — живым, переменчивым, — это было сущей мукой. Ему хотелось поднять мистера Блэка, который отнюдь не был великаном, и хорошенько встряхнуть его. После двух-трех часов, проведенных в компании этого молчуна, Пайпер чувствовал себя вымотавшимся до предела, эмоционально опустошенным. Он даже боялся, что это нанесет вред его здоровью. Надо бы сходить к врачу, думал он. Пускай пропишет какие-нибудь пилюли.

О том, почему Блэк так упорно молчит, Уильям Аларик Пайпер мог только догадываться. Вероятно, слова для американца были сродни деньгам — чем меньше говоришь, тем богаче становишься. Лет через десять — пятнадцать можно превратиться в настоящего миллионера по этой части: у тебя накопится целый кладезь невысказанных мыслей. А может, Блэк жил среди людей, которые постоянно ждали от него принятия каких-то решений. Закройте эту фабрику. Вложите капитал в эти акции. Купите эту усадьбу в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Молчание босса наверняка причиняло его подчиненным не меньше страданий, чем Пайперу. Не дай Бог, чтобы Корнелиус Скотман оказался столь же сдержанным на язык!

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт чувствовал себя пигмеем, карликом, лилипутом. Его окружали другие пигмеи, карлики и лилипуты — прихожане, собравшиеся перед западным фасадом Линкольнского кафедрального собора, смахивающего на гигантский бастион, внутри которого хранятся атрибуты Господней славы. В поисках неуловимого Хораса Алоизиуса Бакли Пауэрскорт добрался до Линкольна уже два дня назад, но грандиозность древнего здания по-прежнему подавляла его. По сравнению с ним Стонхендж кажется плодом усилий детишек, оставленных в саду с кучкой кирпичей, подумал он. Может, Бог сам сделал его на небесах, а потом сбросил этот огромный домище на унылый линкольнширский холм. Самые последние части собора, напомнил он себе, датируются 1265 годом — с тех пор минуло уже больше шести столетий.

По утрам Пауэрскорт торчал на вокзале, разглядывая пассажиров, прибывавших из Лондона, Или и Питерборо. В кармане у него лежало изображение хмурого Хораса Алоизиуса Бакли в спортивных штанах, белом свитере и с битой в руке. Но наяву никакого Бакли не наблюдалось. Затем Пауэрскорт вместе с портретом сбежавшего адвоката поднимался из нижнего района города на Крутой холм, вполне соответствующий своему названию. Он носил мистера Бакли по всему собору с его великолепным внутренним убранством и фризами, на которых были запечатлены сцена изгнания из рая Адама и Евы, маленькие каменные люди с маленькими каменными животными, покидающие Ноев ковчег в маленькой каменной лодке, адовы муки — чудовищный зев самого Ада, под завязку набитый душами крохотных нагих грешников, Похоть в виде мужчины и женщины, срамные части которых глодали змеи.

Он бродил с ним по светлому просторному нефу, между каменными арками, уходящими куда-то в поднебесье. Он показывал портрету Хораса Алоизиуса Бакли Линкольнского бесенка, застывшего каменным изваянием на одной из колонн, — настоящего черта с рогами, когтями и в перьях, больше уже не способного вредить человечеству.

Пауэрскорт навсегда запомнил то мгновение, когда он нашел подлинного Хораса Алоизиуса Бакли. Где-то снаружи — возможно, в каком-нибудь домике по соседству с собором — репетировал хор. «И нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира[30]». Голоса поющих взмыли вверх, а за ними вслед устремились по октавам звуки струн — вот они уже догнали и поддержали их, а потом и опередили, увлекая за собой все выше и выше. Аллилуйя, аллилуйя, ал-ли-лу-йя. Это слово эхом отдавалось в мозгу Пауэрскорта на протяжении всей его первой беседы с лондонским законником, мужем прекрасной и загадочной Розалинды Бакли, бывшей любовницы покойного Кристофера Монтегю.

Бакли сидел на каменной скамье перед Хором ангелов — вестников Бога, несущих миру его правосудие. Одет он был вовсе не в спортивную форму, а в невыразительный костюм светло-голубого цвета, темную сорочку и ничем не примечательный галстук. Носки у ботинок были порядком сбиты, как будто он прошагал в них не один десяток миль.

— Вы мистер Хорас Бакли? — спросил Пауэрскорт самым мягким тоном, на какой только был способен.

Бакли в ужасе воззрился на него вытаращенными глазами, машинально схватившись за цепочку карманных часов, точно она могла защитить его от беды.

— Д-да, — запнувшись, выговорил он, — но кто вы такой, черт возьми?

У Пауэрскорта возникло впечатление, что он мог бы назваться архангелом Гавриилом или Моисеем, только что спустившимся с горы, и ему бы поверили.

— Меня зовут Пауэрскорт, — мягко ответил он. — Я расследую причины гибели Кристофера Монтегю, искусствоведа, и Томаса Дженкинса, преподавателя из оксфордского Эмманьюэл-колледжа.

Казалось, Бакли побледнел еще сильнее. Его пальцы, сжимающие цепочку, конвульсивно задвигались, как у монахини, перебирающей четки.

— Понятно, — наконец вымолвил он с видом человека, которого настигло его собственное прошлое. — Понятно.

— Наверное, нам лучше поговорить не здесь, — сказал Пауэрскорт, с опаской косясь на окружившие их со всех сторон изображения глашатаев Божьей воли. — Пойдемте со мной.

Он отвел Бакли по поперечному, северо-восточному нефу в боковой придел. Сюда проникал слабый солнечный свет, и на полу лежали едва заметные тени. Аллилуйя, снова прозвучало в голове у Пауэрскорта, ал-ли-лу-йя. Вдруг он сообразил, что рассчитал перемещения Бакли с точностью до наоборот. Юрист не мог приехать сюда с юга. Должно быть, он возвращается с севера — возможно, из Дарема, места упокоения Беды Достопочтенного.[31] Или из Карлайла, хотя Пауэрскорт помнил по своей железнодорожной карте, что добраться оттуда до Линкольна довольно сложно.

— Во скольких соборах вы уже побывали? На вечерней службе, я имею в виду?

Бакли поглядел на него в смятении. Как этот человек узнал, чем он занят?

— Кажется, в восемнадцати, — помедлив, ответил он механически, как сомнамбула. — На обратном пути надо еще заехать в Или и Питерборо.

— Я должен расспросить вас о смерти Кристофера Монтегю, мистер Бакли, — сказал Пауэрскорт, кинув взгляд на стену — в этот момент они как раз проходили мимо изваяния Человека, страдающего Зубной Болью. Бедняга, подумал Пауэрскорт, сколько этому горемыке пришлось мучиться? Семь веков зубной боли. Боже святый!

Бакли судорожно поправил галстук. Потом одернул пиджак. Видимо, он вспомнил о своей профессии юриста.

— Да, конечно, — твердо сказал Хорас Алоизиус Бакли. — Это был кошмар. Он выглядел таким несчастным — сидит в кресле, а на шее эти жуткие багровые пятна.

— Боже, спаси мою душу, мистер Бакли! Неужто вы видели его после смерти? В той квартире на Бромптон-сквер? — изумленно спросил Пауэрскорт.

— Позвольте мне объяснить, — сказал Бакли, украдкой озираясь по сторонам. Но их слышали только холодные камни, из которых был сложен придел Линкольнского собора. — Я уже некоторое время знал о дружбе Розалинды с этим Монтегю. Она очень изобретательна, знаете ли. Рассказывала мне о встречах с какими-то подругами в нашем районе, хотя я подозреваю, что на самом деле она все время встречалась с Монтегю.

Перед мысленным взором Пауэрскорта вдруг возникла Диана с луком — тело, едва прикрытое бледно-розовой туникой, одна грудь обнажена, за спиной колчан, полный стрел, — проклинающая Актеона, который превратился в оленя и был растерзан собственными псами. Не Тициан ли написал эту сцену? Надо справиться у председателя Королевской академии.

— Она постоянно сбегала из дома по вечерам, в самое неподходящее время, — продолжал Бакли. — Я за ней следил. Она все время отправлялась в одно и то же место, в ту самую квартиру на Бромптон-сквер. Как-то раз я увидел и его: он спустился, чтобы ее проводить. На пороге они обнялись. Я стоял всего футах в двадцати от них, прятался за деревом. Это было ужасно.

Бакли умолк. Пауэрскорт ждал. Он решил не торопить адвоката. Бакли остановился прямо под головой льва — довольно свирепого, надо отметить.

— Простите меня, Пауэрскорт, за то, что обременяю вас рассказами о своих семейных невзгодах, — снова заговорил Бакли. Его пальцы по-прежнему чертили замысловатые фигуры вокруг часовой цепочки. — Если женишься поздно, попадаешь в странное положение. Не думаю, что я был когда-нибудь особенно привлекателен для женщин. Годы проходят, и ты начинаешь думать, что можешь кончить свои дни холостяком — возможно, без горестей, но и без того утешения, которое дарят человеку жена и дети.

Внезапно Пауэрскорт подумал о Люси, неслышно подошедшей к нему, когда он лежал на полу с картой, о Томасе, носящемся по дому, об Оливии, уютно устроившейся на диване рядом с мамой. Ал-ли-лу-йя.

— И тут я встретил Розалинду, — продолжал Бакли, — и совершенно потерял голову. Когда она согласилась стать моей женой, я не мог в это поверить. Попросил ее три раза сказать «да» в ответ на мое предложение руки и сердца. — Он снова помедлил и уставился на древние камни у себя под ногами. — Я знал, где она держит ключи от квартиры Монтегю. И сделал дубликаты. За четыре дня до его смерти я пришел поговорить с ним. Я предложил ему двадцать тысяч фунтов — в обмен он должен был уехать из Англии, поселиться за границей и никогда больше не видеться с Розалиндой.

— И что он ответил? — спросил Пауэрскорт. На него вдруг накатил страх. Если полиции станет известно то, что сейчас рассказал ему Бакли, юриста обязательно арестуют. У них просто не будет выбора. Он уже видел Бакли на месте обвиняемого: напротив сидят враждебно настроенные присяжные, угрюмый судья теребит свою черную шапочку, а Бакли — свою часовую цепочку.

— Он был очень вежлив. И попросил четыре дня, чтобы как следует подумать. Без сомнения, он рассказал обо всем Розалинде. В тот вечер я шел к нему для окончательного разговора. Но когда я пришел туда, он был уже мертв.

— Вы заметили у него в квартире что-нибудь необычное? — спросил Пауэрскорт.

— Часть его книг исчезла, — сказал Бакли. — Стол был пуст. Я не удержался. Понимаете, там внутри могли лежать письма… от Розалинды. Но ящики оказались совершенно пустыми. Должно быть, все это было часов около восьми.

Где-то над их головами громко зазвонил колокол. Он звонил и звонил не переставая. Наверное, здесь, на унылых равнинах графства Линкольншир, его слышно миль за десять, подумал Пауэрскорт. Он взглянул на часы.

— Мистер Бакли, — тихо сказал он. — Я нахожу вашу историю весьма интересной. Однако будет очень жаль, если мы оба, приехав в такую даль, пропустим вечерню. — И он первым пошел мимо деревянной Девы с Младенцем в главный неф собора. Они с Бакли заняли места в задней части клироса Сент Хью. Впереди, выпрямившись, сидели прихожане — линкольнцы, старые и малоумные, подумал Пауэрскорт.

Клирос был овальной формы, сиденья для певчих — из темно-коричневого дерева. На спинках у некоторых были выведены названия местных приходов, закрепленных за соответствующим духовным лицом из соборного клира. За регентом их числилось целых восемь. Сидящие ангелы, вырезанные на столиках для певчих, играли на переносном органе, арфах, флейтах, барабанах. «И нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира».

Под сводами собора эхом отдавались шаги певчих и духовенства, идущих по главному нефу к высокому алтарю. Дойдя до алтаря, члены процессии разворачивались и занимали свои места. На старших певчих были черные мантии с синей окантовкой. На прочих — голубые, с белыми стихарями поверх них. Перед настоятелем шел жезлоносец.

— И беззаконник, если обращается от беззакония своего, какое делал, — густой бас настоятеля наводил на мысль о том, что его обладатель регулярно смазывает горло отличным портвейном, — и творит суд и правду, — к жизни возвратит душу свою.[32]

Прихожане преклонили колена в молитве. Пауэрскорт слышал, как Бакли шепчет вслед за настоятелем слова Писания. Должно быть, он знает всю службу наизусть, подумал Пауэрскорт; ведь он побывал уже на восемнадцати вечернях, по одной в день.

Верующие поднялись на ноги. Настала очередь хора; певчие с серьезными лицами выводили свои партии, поглядывая на нотные записи перед собой и на священника, выполняющего роль дирижера.

— Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моём.[33]

Высокие голоса поднимались под своды огромного здания. На заднем плане маячил гигантский орган. Священники и грешники, епископы и регенты, похороненные под каменным полом, внимали хвалебным песнопениям вместе со всей остальной паствой.

— Низложил сильных с престолов, и вознес смиренных…[34]

Бакли закрыл глаза. Интересно, подумал Пауэрскорт, что произойдет с этими мальчиками, когда у них поменяется голос? Станут ли они прекрасными тенорами и альтами, чтобы продолжать петь и во взрослые годы? Или эти великолепные дисканты просто исчезнут, сменившись самыми обычными, ничем не примечательными взрослыми голосами? Пожалуй, это было бы несправедливо.

Последовали новые молитвы. Затем, в соответствии с порядком ведения службы, определенным Книгой общей молитвы, настала очередь псалма, положенного на музыку — о чем уведомил верующих сочный голос настоятеля — прежним руководителем соборного хора Уильямом Бердом.

Именно в этот момент Пауэрскорт заметил еще одну процессию. На сей раз это была не вереница мужчин и мальчиков в мантиях и стихарях, а люди в иной форме — темно-синих мундирах полиции Линкольншира. Они пытались двигаться тихо, чтобы не мешать службе, но их шаги были тяжкими, как у особого отряда, явившегося арестовать преступника глухой ночью. Трое остались у дверей западного крыла. Пауэрскорт узнал лысину старшего инспектора Уилсона; на лице у него застыло хищное выражение, как у горгулий, украшающих наружные стены собора. Еще с десяток полицейских рассредоточились по другим входам.

Пауэрскорт хотел было предупредить Бакли, который все еще жадно вслушивался в последние ноты затихающего гимна — руки его наконец перестали теребить цепочку от часов и успокоились, словно под умиротворяющим влиянием музыки. Но он не стал этого делать.

— Ты, Господи, светильник мой; избавь нас Своей великой милостью от страхов и угроз ночных. — Настоятель перешел к заключительным строкам молитвы. Певчие еще стояли, Бакли не поднялся с колен; Пауэрскорт вглядывался сквозь ряды верующих в полумрак, пытаясь разобрать, где находятся полицейские. Страхи и угрозы ночные, несомненно, явились сюда за Хорасом Алоизиусом Бакли, и их наверняка хватит больше чем на сорок дней и сорок ночей. Может, и на всю жизнь. А может, петля избавит его от страхов и угроз раз и навсегда.

Голубые мантии с белыми стихарями стали покидать клирос Сент Хью. Линкольнцы, старые и малоумные, медленно потянулись прочь, вполголоса обсуждая на ходу местные новости. Пауэрскорт придержал Бакли за плечо.

— Подождите, — шепнул он. — Вокруг полно полицейских. Боюсь, они пришли за вами.

Пальцы Бакли снова отчаянно затеребили цепочку.

— Не думаю, что они арестуют вас прямо в соборе, — сказал Пауэрскорт своему спутнику. — Знаете, есть такое право убежища. — Впрочем, промелькнуло у него в голове, их терпение скоро иссякнет. Взгляд Бакли заметался по сторонам. — О чем еще вы хотели бы мне рассказать? — спросил Пауэрскорт. Интересно, подумал он, как они отыскали Бакли? Неужто Линкольнский бесенок соскочил со стены и побежал прямиком в кабинет старшего инспектора Уилсона в Оксфордском полицейском управлении? Или эту роль вестника судьбы сыграл какой-нибудь ангел, до сих пор притворявшийся каменным? — Что привело вас в Оксфорд в тот день, когда убили Томаса Дженкинса?

— Пауэрскорт… — Бакли вдруг обрел спокойствие. — Прошу вас, поверьте мне. Я не убивал Кристофера. И этого самого, как его… Дженкинса, тоже. Я приехал в Оксфорд, чтобы посетить вечернюю службу в Крайстчерче. Перед этим я пил чай со своим крестным сыном — он учится в Кибл-колледже. То, что я оказался там именно в день убийства, — чистое совпадение.

— Если они все-таки вас арестуют, вам понадобится адвокат? — спросил Пауэрскорт. Он увидел, что двое полицейских подошли к северному концу клироса и дожидаются их там. Почетный караул, готовый препроводить Хораса Алоизиуса Бакли из храма Господня в камеру линкольнского полицейского участка.

— Я сам адвокат, — с кислой улыбкой ответил Бакли. — Позвольте задать вам один вопрос. Вы считаете меня виновным?

Пауэрскорт замешкался с ответом. Полицейские нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Снова зазвонил колокол.

— Нет, мистер Бакли, — наконец сказал он. — Я вас виновным не считаю.

Один из полицейских довольно громко кашлянул, словно предлагая им покинуть священное убежище. Хорас Алоизиус Бакли встал со своего места. Пауэрскорт прошел к двери вместе с ним. Бакли держится неплохо, подумал он: адвокат шагал навстречу суровому испытанию с высоко поднятой головой.

Старший инспектор Уилсон дожидался их у дверей западного крыла — там, где они снова превратились в пигмеев перед гигантским зданием.

— Хорас Алоизиус Бакли, — официальным тоном заявил он, — я арестую вас по подозрению в убийстве Кристофера Монтегю и Томаса Дженкинса. Предупреждаю: все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Бакли усадили в стоящий неподалеку экипаж, и его колеса застучали по мостовой. Церковный хор снова принялся репетировать — здесь, вне толстых стен собора, его было слышно лучше. По-видимому, певчие вернулись на репетицию сразу после вечерней службы. На сей раз слова псалма показались Пауэрскорту угнетающими.

— Я знаю, Искупитель мой жив, — прекрасные высокие голоса поднимались все выше и выше, паря над башнями и статуями величавого Линкольнского собора, — и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою.[35]

16

Вернувшись на Маркем-сквер, Пауэрскорт услышал знакомый голос. Его сопровождали тяжелые шаги в коридоре второго этажа.

— Наверное, маленькая Оливия прячется в этой комнате. — Послышался звук передвигаемых стульев. — Нет, я ошибся, — продолжал голос. Снова шаги. Теперь голос доносился из гостиной, а Пауэрскорт был уже на середине лестницы. — Может быть, в этой? — спросил голос. — Боюсь, что так я долго не смогу ее найти: придется искать по меньшей мере до полуночи.

Раздался еле слышный писк, судя по которому Оливия Элеонор Гамильтон Пауэрскорт, ныне пяти лет от роду, действительно могла находиться в той комнате. Прятки были ее любимой игрой. Однажды Пауэрскорту пришлось битых полдня искать ее в их загородной усадьбе в Нортгемптоншире: Оливия так ловко спряталась в ветвях дерева, что с земли ее было практически не видно. Что ж, это у нее, должно быть, наследственное: ведь он сам уже много лет играет в прятки с убийцами.

— Наверное, она за этим стулом, потому что там очень удобно прятаться. Нет — опять ошибся! — Джонни Фицджеральд ухмыльнулся Пауэрскорту и приложил палец к губам, прося тишины. — Ага, вот стоит огромный-преогромный сундук. Может, она залезла внутрь? Ну-ка, попробую снять крышку. Ой-ой-ой, какая тяжелая! — Джонни Фицджеральд кряхтел и пыхтел, как будто в одиночку тащил по Кингз-роуд карету, запряженную четверкой. — Нет, опять ошибся! Она пропала. Я никогда ее не найду. — Теперь в голосе Джонни звучала грусть. — Ага! — вдруг радостно воскликнул он. — Я знаю, где она может быть. Она под этим маленьким столиком, накрытым большой скатертью, которая достает до самого пола. Вот я сейчас нагнусь, подниму скатерть, и там будет Оливия. Попробуем! Она просто должна там быть… но ее нет!

Его удивленный возглас вызвал еще один сдавленный писк со стороны окон. Пауэрскорт сделал своему другу знак. Сначала он показал на двойные двери, разделявшие гостиную пополам. Они были распахнуты, но не до конца. За одной створкой как раз мог бы поместиться маленький человечек. Потом Пауэрскорт указал на окно.

— Ах, какой я глупый, — сказал Джонни Фицджеральд, которому никогда не надоедало играть с детьми Пауэрскорта. — Ну уж теперь-то я точно знаю, где она! Как это я раньше не догадался? Она прячется вон за теми дверьми. — Он пересек комнату, нарочно топая погромче. — Ну все, Оливия, — весело объявил он. — Твое время истекло. Сейчас я тебя поймаю. Я знаю, что ты здесь.

И Джонни эффектным жестом повернул створку на петлях.

— Боже мой, — сказал он, — ее и здесь нет. Придется мне сдаться. — В это время Пауэрскорт уже на цыпочках подкрался к шторам. Он сделал Джонни еще один знак, показав сначала на себя, а потом на пустое место за креслом-качалкой в углу.

Фицджеральд подмигнул другу.

— Как можно быть таким бестолковым? — громко произнес он. — Я наконец догадался, где она! Совершенно точно. Она вон там, спряталась за занавесками. Сейчас я их пощупаю, и мы узнаем, есть там кто-нибудь или нет. Итак, я иду!

С этими словами Фицджеральд сам спрятался за креслом-качалкой. Пауэрскорт стал ощупывать шторы. Ему под руку попалась макушка. Он точно знал, в каком месте надо щекотать дочь. Правда, у него были сомнения насчет того, не слишком ли толстый материал подобрала Люси для новой драпировки. Раздалось безудержное хихиканье, и из-за штор выскочила маленькая девочка с такими же светлыми волосами, как у матери.

— Папа! — закричала она. — Папа! — и бросилась к нему в объятия. — Я думала, ты Джонни Фицджеральд! Он был здесь минуту назад. Ты что, заколдовал его, и он исчез?

— Бу-у! — закричал Фицджеральд, выскакивая из своего укрытия. — Бу-у!

Все трое расхохотались. Спустя минуту-другую Оливия отправилась вниз попить чего-нибудь холодненького. Она сказала, что за занавесками было очень жарко и чуть-чуть страшно.

— Мне часто хочется, — сказал ее отец, опускаясь в кресло у камина, — чтобы находить убийц было так же просто, как Оливию, когда она играет в прятки.

Он рассказал Джонни о своей поездке в Линкольн и об аресте Хораса Алоизиуса Бакли. Потом он сообщил ему, что по сведениям, добытым Люси, мать и сестры Декурси живут на Корсике.

— Ты туда собираешься, Фрэнсис? Я имею в виду, на Корсику.

— Думаю, да, — ответил Пауэрскорт. — Люси пришла в большое волнение. Она раздобыла где-то книжку с леденящими кровь историями о войнах между кланами, которые длятся сотни лет, о том, как люди убивают друг дружку из-за пустяков вроде спора о том, кому принадлежит оливковое дерево… Представляешь?

— У Декурси и Пайпера один грузчик родом с Корсики, — сказал Джонни Фицджеральд. — Смуглый такой, маленький, но силен, как горный козел. Надо же — вдруг получается, что все дороги ведут в Корсику! По-моему, я должен поехать с тобой, Фрэнсис. Там может оказаться очень опасно. Но послушай, что мне удалось выяснить насчет нашего общего друга Джонстона — того, что работает в Национальной галерее.

Натаниэл Родерик Джонстон, главный хранитель отдела искусства Италии и Возрождения Лондонской Национальной галереи, который тайком подрабатывает у торговцев с Олд-Бонд-стрит, определяя авторство старинных картин. Тот самый человек, который вполне мог потерять выгодные заказы, если бы Кристофер Монтегю не погиб. Человек, подозреваемый в убийствах, последний, кто видел Монтегю живым.

— Однажды я проследил за ним до самого дома, Фрэнсис, просто чтобы посмотреть, как он живет. И вот что странно. Тем вечером я долго ждал, пока он выйдет из Национальной галереи. И как ты думаешь, кто появился на ступенях лестницы вместе с ним, практически рука об руку, чуть ли в обнимку?

Пауэрскорт посмотрел на друга.

— Пайпер? — улыбнувшись, сказал он. — Уильям Аларик Пайпер?

— Великолепно, Фрэнсис! Ты совершенно прав. И как ты угадал? Так вот, я шел следом за нашим Родериком до самого его дома в Барнсе, а может, в Мортлейке. Я не очень хорошо понимаю, где кончается один район и начинается другой. Ну и как же по-твоему, в каком доме живет наш друг? В маленьком коттедже у реки?

Лет пять тому назад Пауэрскорту довелось побывать в Барнсе, в гостях у французского посла. Там были сплошь огромные современные дома, и парадные ворота у многих из них охраняли львы весьма надменного вида.

— Нет, Джонни, вряд ли в маленьком коттедже, — ответил он. — Скорее, в большом современном особняке. Львы у ворот — я прав?

— В большом — да. В современном — нет. Львов тоже нет, — отозвался Фицджеральд, алчно роясь в шкафчике, где у Пауэрскорта хранилось спиртное. — Что у нас имеется, Фрэнсис? «Сент-Обен»? Отлично. Ты позволишь?

Фицджеральд вернулся в кресло в компании бокала с белым бургундским.

— Его дом стоит прямо на реке, — продолжал он. — Середина восемнадцатого века, по моему впечатлению. Парадные двери у самой воды — в то время ведь Темза была основным путем сообщения. Такой особняк должен был влететь ему в кругленькую сумму. С одного жалованья ее не накопишь. Теперь дальше, Фрэнсис. Мистер и миссис Джонстон переехали туда из маленького домика где-то на севере Лондона всего несколько лет назад. Но есть и еще кое-что.

— Откуда ты набрал столько информации, Джонни? — спросил Пауэрскорт.

Джонни Фицджеральд одобрительно поглядел на свой бокал.

— Выпивка помогла, Фрэнсис. Пиво, конечно, — не вино. В тамошних пабах. У реки их тьма-тьмущая. А внутри — матросы с речных судов, чиновники из Сити, владельцы местных магазинчиков. Иногда и адвокаты попадаются. На днях миссис Родерик сказала торговцу рыбой, что у них недавно прибавилось деньжат: якобы родственник наследство оставил. И вот что она сказала. — Фицджеральд небрежно плеснул в бокал еще вина. — «Мы всегда будем благодарны мистеру Рафаэлю за то, что он о нас позаботился. Теперь мы, наверное, сможем купить дом в Котсуолде, а то и в Италии».

— Мистер Рафаэль, — задумчиво сказал Пауэрскорт. — Это мне нравится. Да-да, очень нравится. Ты не знаешь, Джонни, мистер Рафаэль случайно не посещал в последнее время нашу столицу?

— Посещал, — сказал Фицджеральд. — Пока я проводил расследование, мне пришлось ужас сколько выпить. Когда я таскал повсюду тетушкиного Леонардо, у меня появились новые друзья — кое-кто из грузчиков, работающих в картинных галереях. Иногда, по пятницам, мы с ними выпиваем вместе: они любят как следует хлебнуть под конец трудовой недели. «Святое семейство» нашего друга мистера Рафаэля недавно продали одному американскому миллионеру за восемьдесят пять тысяч фунтов. Грузчики не знают, какую часть этих денег заплатили за установление авторства картины, но, по их словам, обычно она составляет от двенадцати с половиной до пятнадцати процентов. А порой и больше.

У Пауэрскорта был задумчивый вид человека, погруженного в вычисления. Он надеялся, что справится со своей задачкой лучше, чем сын Уильяма Берка — со своими школьными примерами.

— Ты смог бы убить кого-нибудь, чтобы получить такой куш, Джонни? Минимум — около десяти с половиной тысяч фунтов, а максимум, возможно, двенадцать тысяч семьсот пятьдесят?

Джонни Фицджеральд уставился в свой бокал.

— Представим, что мы имеем дело с виноградником, Фрэнсис, — наконец сказал он. — Может, ты и не станешь убивать за партию великолепного белого бургундского урожая одного года. Но если убийство гарантирует тебе пожизненные поставки этого замечательного напитка, или, как в случае с картинами, проценты с продаж, — из года в год, и так до самой смерти… — Фицджеральд в очередной раз допил вино и налил себе еще. — Тогда ты, пожалуй, можешь взять да и убить. Особенно если у тебя честолюбивая жена, которая любит козырять в магазинах громкими именами.

Видимость была ограничена примерно сотней ярдов. На воды, отделяющие порт Кальви на северо-западном берегу острова Корсика от материковой Франции, пал туман. Пауэрскорт и леди Люси стояли на палубе парохода, вглядываясь во мглу. Пауэрскорт думал о самом знаменитом сыне Корсики, родившемся не в Кальви, а южнее, в Аяччо. Должно быть, Наполеон проплывал здесь по пути в Египет — катастрофическая экспедиция, закончившаяся тем, что будущий император бросил свою армию в сени пирамид и спешно вернулся во Францию, опасаясь потерять власть. Скорее всего, Наполеон видел силуэт своего родного острова слева по курсу, когда совершал побег с Эльбы — впереди у него были сто славных дней, которые завершились страшным разгромом на полях у Ватерлоо и новым морским путешествием на еще более далекий остров Святой Елены.

Туман начал постепенно рассеиваться, а жиденькое солнце — вылезать из своего укрытия, освещая им дорогу. По правому борту виднелись едва различимые очертания длинного мыса — это был Кап-Корс, самая северная оконечность острова. Потом, когда солнце наконец пробилось сквозь облака, Пауэрскорт впервые увидел остров во всей красе.

— Боже мой, Люси, он прекрасен! Гляди, какое побережье!

Перед ними тянулась изгибающаяся цепочка мирных пляжей; на песок лениво набегали маленькие пенистые волны. Пляжи чередовались со скалистыми бухточками, где море билось о скалы — даже отсюда, с корабля, были отчетливо видны веера брызг.

— Посмотри на горы, Фрэнсис! Нет, ты только посмотри! — Леди Люси слегка вздрогнула. — Они гораздо больше, чем в Уэльсе или Шотландии.

Прямо по курсу, на краю длинной полукруглой бухты, окаймленной соснами, лежал порт Кальви — его громадная крепость несла караул над маленьким городком. А дальше — за пляжами, за скалистыми мысами, над которыми взлетали брызги в лучах предвечернего солнца, за всем остальным — высились горы. Огромные зазубренные пики выстроились за равниной; их голые каменные бока поднимались к самому небу. Они господствовали над всем островом. Мы были здесь задолго до появления людей, словно говорили они; прежде греков, прежде римлян, прежде сарацин, пизанцев, генуэзцев, французов. И будем еще долго после того, как все вы уйдете. На скалистых склонах виднелась россыпь крохотных поселков — с их высоких звонниц можно было смотреть, не надвигается ли с моря неприятель.

Они поужинали козленком с жареным картофелем и запили его ядреным местным вином. Пауэрскорт подумал, что Джонни Фицджеральд нашел бы его «любопытным» — слово, которым он часто определял примитивные, далекие от утонченности напитки. Пока они бродили по улицам Кальви, поднялся ветер; слышно было, как огромные волны с шумом обрушиваются на песчаный городской пляж. А над бухтой, там, где кончался песок, чернели утесы.

— У тебя есть план на завтра, Фрэнсис? — спросила леди Люси, шагая по скромной набережной, вдоль которой стояли на приколе рыбацкие лодки. Их хозяева, видимо, уже перебрались в ближайшие кафе, чтобы скоротать вечер за картами и вином.

— Утром я хочу повидаться с шефом местной полиции. Комиссар лондонской полиции дал мне рекомендательное письмо. У здешнего начальника полиции чрезвычайно внушительное имя. Его зовут Антонио Империали. Что ты скажешь по этому поводу?

— Думаешь, он потомок самого императора? — спросила леди Люси, поплотнее закутываясь в шаль, чтобы уберечься от порывов холодного ветра.

— Возможно, — откликнулся Пауэрскорт, наблюдая за рыбацким суденышком, только что отчалившим от берега. На его палубе суетились моряки зловещего вида. — По-моему, корсиканцам очень неплохо жилось во времена наполеоновской империи. Они воевали везде, от Аустерлица до Москвы, если не ошибаюсь. Семнадцать из них стали генералами великой армии. Не удивлюсь, если именно тогда некоторые из местных жителей получили фамилию Империали.

Капитан Империали оказался смуглым, похожим на пирата человеком с сальными усами и крайне самодовольным видом. Он внимательно прочел рекомендацию Пауэрскорта.

— Как дела у моих коллег в Лондоне? — спросил он. — Кажется, они еще не поймали Джека Потрошителя?

Пауэрскорт был немало удивлен тем, что слава уайтчепельского убийцы достигла берегов Корсики и на годы пережила те кровавые события. Если книга леди Люси правдива, подумал он, убийство всегда было для корсиканцев самым обычным делом. Может, они решили, что и на улицах Ист-Энда разыгралась вендетта. Весьма скоро ему предстояло пожалеть о своей откровенности с капитаном Империали.

— Я ищу семью англичан, которая живет в этих краях, — сказал он. — Вообще-то их фамилия Декурси, но они могут жить здесь под вымышленными именами. У меня есть причины полагать, что они обосновались в окрестностях Кальви. Ни в каких убийствах мы их не подозреваем. А еще я хочу найти изготовителя поддельных картин: он может работать где-то поблизости, возможно, в том же самом доме, не знаю. Если этот человек действительно здесь, он должен переправлять обратно в Англию довольно много законченных полотен.

Капитан Империали улыбнулся заговорщицкой улыбкой. Пауэрскорт заметил, что его зубы в ужасном состоянии. Во рту у него зияли провалы, как в горной гряде за полицейским участком.

— Вы пришли за информацией туда, куда надо, лорд Пауэрскорт, — сказал он. — Я изучаю эти бумаги. — Он помахал на кучу неразобранных документов на соседнем столе. Снаружи гордо уселась на подоконник полицейская чайка. — Так-так… — Капитан Империали начал рыться в документах. — Мои коллеги из Франции — когда они приезжают, они всегда говорят нам о картотеках, о порядке, о рутинной полицейской работе. Но мы, корсиканцы, не любим картотек, рутины, порядка полицейской работы. Если честно, не могу утверждать, что мои земляки любят саму полицейскую работу. Ага! Вот то, что вам нужно.

Он извлек из хаоса на столе большой лист бумаги.

— Когда к нам приезжают иностранцы, они должны зарегистрироваться у представителей власти. По-моему, я несколько раз видел эту семью в Кальви. Мать и две дочери — одна очень красивая, наверное, она вам понравится, лорд Пауэрскорт. Их фамилия и правда Декурси. Они живут в большом доме под названием «Ла Джоконда», на дальнем конце главной площади в Ареньо — том Ареньо, что на холме, а не том, что на пляже. Да, — капитан Империали откинулся на спинку стула и снова пыхнул сигарой, — я думаю, этой молодой леди я бы наверняка приглянулся. Большинство иностранок не могут устоять перед чарами капитана Империали!

Его лицо перечеркнула волчья ухмылка. Интересно, подумал Пауэрскорт, уж не были ли его предки пиратами, которые совершали грабительские налеты на французские берега и тащили к себе на корабли вопящих девушек?

— Я чрезвычайно вам благодарен, капитан, — сказал Пауэрскорт, пытаясь оставаться вежливым. — А как насчет художника? Или картин, которые отправляются отсюда в Англию?

— У меня нет сведений об изготовителях фальшивых картин, которые работали бы в Балани, в нашей части Корсики, — сказал капитан. — У нас, — его развеселило собственное остроумие, — у нас нет регистрационной анкеты для мошенников, видите ли! Регистрационная анкета для изготовителей фальшивых картин — я уверен, что полицейские из Франции это оценили бы!

Пауэрскорт тоже посмеялся над шуткой капитана. Пожалуй, пора идти, подумал он. Ах да, еще картины. Знает ли капитан что-нибудь о картинах? Оказалось, что да.

— Картины, которые отправляют из Кальви? — переспросил Империали, снова продемонстрировав дырки на месте утраченных зубов. — Отсюда все время отправляют картины. Эта английская семья — они уже не один раз отправляли в Лондон старые полотна. Но что из этого? Лондонцам тоже надо что-то вешать на стены у себя дома. Жалко, что ни один великий художник не изобразил сцен из жизни Джека Потрошителя. Они были бы очень популярны здесь, на Корсике.

Два дня спустя Пауэрскорт и леди Люси ехали в запряженной лошадьми повозке по главной магистрали между Кальви и Иль-Руссом. Поворот на нужную им проселочную дорогу должен был обнаружиться где-то на полпути. Декурси в их дом на холме была послана открытка с уведомлением, что лорд и леди Пауэрскорт, визитеры из Лондона, хотели бы посоветоваться с миссис Декурси о том, какие проблемы подстерегают здесь экспатриантов. Их кучер, смуглый коротышка, который не улыбался и не разговаривал, был полностью поглощен тем, чтобы миновать колдобины на дороге.

Днем раньше Пауэрскорт в компании леди Люси совершил паломничество на длинный, узкий скалистый мыс, разрезающий воды Средиземного моря в нескольких милях к югу от Кальви. Почва здесь была неровная, волны разбивались о камни со всех сторон, отважные чайки метались над утесами.

— Это место, Люси, называется Ла-Ревеллата, — сказал Пауэрскорт. — Представь себе, что ты британский моряк и живешь около ста лет назад. Британия находится в состоянии войны с революционной Францией. Корсика — исключительно важный стратегический пункт в Средиземноморье. Тот, кто владеет ею, держит под своим контролем морские сообщения: он контролирует не только передвижения военных судов, но и транспортировку всего того, что производится в здешних краях. Оливкового масла, древесины на экспорт. Поэтому британцы хотят захватить этот скалистый аванпост. Хотят взять Кальви под свой контроль. — Пауэрскорт сделал паузу и обвел рукой серую морскую гладь, простирающуюся до самого горизонта. — Ты капитан английского корабля, Люси. Твой адмирал велит тебе высадиться на этом берегу. И взять с собой несколько орудий, имеющихся на борту. Где ты попыталась бы это сделать?

— Не думаю, что из меня вышел бы хороший моряк, Фрэнсис, — сказала леди Люси. — У нас в роду все страдали морской болезнью. Вот почему мои родственники шли служить только в сухопутные войска.

— Представь, что ты хороший моряк, Люси. Где ты причалишь?

— Тут есть только одно место, где можно вылезти на берег без риска вдребезги разбиться о скалы, — рассудительно ответила леди Люси, показывая на крошечную бухточку в сотне ярдов от них. — Вон там. На том песчаном лоскутке.

— Прекрасно, Люси, — отозвался Пауэрскорт, увлекая ее к бухточке. — Допустим, что днем, а может, и в ночной темноте, когда корсиканцы спят, ты высаживаешь на берег своих людей вместе с орудиями. Они затаскивают пушки вон на тот обрывистый склон. Подумай, сколько времени это должно занять: матросы тянут пушки на веревках, ругаются, когда теряют опору, а ведь иные орудия так тяжелы, что их и с места-то трудно сдвинуть. Но ты наконец выбираешься на вершину. Потом волочешь пушки вдоль по берегу вон на тот холм, откуда уже просматривается Кальви. — Пауэрскорт указал на возвышение, с которого была видна городская цитадель. — Пойдем, Люси, — позвал он, стоя на крошечном пляже, где волны докатывались до его ботинок, — мы тоже должны туда подняться. Возможно, тогда было темно. — Пауэрскорт слегка запыхался, торопливо шагая вверх по тропинке туда, откуда они только что спустились, и ведя за собой леди Люси, которую он крепко держал за теплую, мягкую руку. — Возможно, был отдан приказ разместить пушки на высоте до рассвета. Где-то в той стороне, — он махнул на далекую флотилию гор, невозмутимо взирающих на остров сверху вниз, — ты видишь слабые проблески зеленого и голубого. Когда встает солнце, батарея уже на месте и пушки направлены на ничего не подозревающих жителей Кальви, которые вскоре собьются в кучу за стенами своей крепости. Ты делаешь два выстрела, чтобы оповестить флот в заливе, — он указал на пустынное море, — о том, что ты достигла своей цели. Матросы сооружают вышку, чтобы сигнальщик мог посылать сообщения адмиралу. Потом ты начинаешь обстрел.

— Сколько он продолжался? — спросила леди Люси, вдруг решив посидеть на удобном гранитном обломке. Тяжелая работа — таскать на холм все эти пушки.

Пауэрскорт, улегшись на землю, следил взглядом за чайками, которые кружили в облаках над ними.

— Почти месяц. Обстреливая крошечный городок, англичане истратили одиннадцать тысяч ружейных зарядов и три тысячи ядер. Но не это самое главное. — Он встал и помог подняться леди Люси. — Ты, как я сказал, командуешь отрядом. Однажды ты снова берешься за свою обычную работу — например, проверяешь, правильно ли стоят пушки и не покосились ли у них лафеты, из-за чего может сбиться прицел. И происходит страшный несчастный случай: взрыв, в результате которого все лицо у тебя, капитана, оказывается изрезано каменными осколками. С одного из кораблей вызывают судового врача — человека, больше привыкшего отпиливать людям конечности в пылу битвы, чем лечить израненные лица. Многие сомневаются в том, что тебе удастся вернуть зрение. Ты можешь ослепнуть на всю жизнь, превратиться в незрячее, абсолютно беспомощное создание — тогда ты будешь обречена прозябать на скудную пенсию в какой-нибудь забытой Богом деревушке или просить подаяния на улицах Портсмута.

— Так что же произошло? — Перспектива прожить весь остаток жизни в облике слепого капитана явно встревожила леди Люси.

— Он потерял только правый глаз, — улыбаясь, ответил Пауэрскорт.

— А кто был этот капитан, Фрэнсис?

— Мне всегда казалось символичным, что он едва не ослеп именно здесь, на родине его главного врага, — сказал Пауэрскорт. — Там, внизу, — он махнул рукой куда-то на юг, — появился на свет Наполеон. А здесь чуть не потерял зрение не кто иной, как Горацио Нельсон — человек, который остановил его у мыса Трафальгар и не позволил прорваться в Англию.

17

Дорога из Кальви в Иль-Русс бежала параллельно береговой линии. Иногда перед Пауэрскортом и леди Люси мельком открывался полукруглый залив Кальви с его соснами, а иногда они видели только унылую местность, по которой там и сям были разбросаны камни и бродили немногочисленные овцы; кое-где росли оливковые деревья, причудливо искривленные под натиском корсиканского ветра. Когда они спустились с холма, впереди показался еще один чудесный пляж — около полумили песка с крепостью на одном конце и кучкой диких утесов на другом. Кучер указал хлыстом вверх, на холмы и горы.

— Там, наверху, Ареньо, — сказал он, смахнув со щеки муху.

На самом гребне холма расположилось горное селение Ареньо — оно было почти идеально круглой формы и в слабых предвечерних лучах солнца казалось изящным украшением. Только с близкого расстояния можно было заметить искрошившуюся каменную кладку, дырявые крыши, зияющие окна — все эти свидетельства бедности простых корсиканцев. Околица Ареньо находилась примерно посередине склона. Они ненадолго остановились, чтобы пропустить овечье стадо, — пастух поглядел на них сердито, словно они вторглись в чужие владения. Для уверенности Пауэрскорт похлопал себя по карману. Леди Люси очень крепко сжимала в руках сумочку.

— Как ты считаешь, Фрэнсис, что нам сказать Декурси? Не можем же мы сразу поинтересоваться: а не думают ли они, что их сын убил Кристофера Монтегю? — Леди Люси пришлось повысить голос, чтобы его не заглушил скрип колес их повозки, которую лошади с трудом тащили вверх по склону.

— Мы написали им, что у нас есть друзья, которые хотят здесь поселиться. Можем упомянуть и о выставке венецианцев — мол, не их ли сын ее устраивал? Кроме того, — сумрачно добавил Пауэрскорт, — среди твоих родственников в Англии наверняка найдутся знакомые этого семейства.

— Даже здесь, в корсиканских горах, — ответила леди Люси, — ты умудряешься попрекать меня моими родственниками. Разве я виновата, что их так много?

— Разумеется, нет, — честно признал Пауэрскорт. — Смотри-ка! Похоже, мы приехали.

Повозка остановилась перед очень симпатичным домиком на краю главной площади Ареньо. За исключением нескольких шелудивых псов и четверки костлявых стариков, сплетничающих в убогом кафе, здесь никого не было видно. Треснутый колокол на церковной колокольне попытался пробить три часа.

У «Ла Джоконды», построенной в прекрасном стиле французской архитектуры восемнадцатого века, было четыре этажа. Это здание отлично смотрелось бы на материке — скажем, на окраине какого-нибудь провинциального городка или на вершине холма, в окружении тысяч акров плодородных угодий. Но Пауэрскорту было непонятно, зачем тратить уйму денег на то, чтобы возвести такой особняк и поддерживать его в приличном состоянии здесь, на острове из песка и гранита. Прихрамывающий слуга провел их в гостиную на втором этаже, откуда можно было полюбоваться великолепной панорамой побережья и далекой синевы Средиземного моря.

Миссис Алиса Декурси ожидала их в компании двух своих дочерей, Джулии и Сары. Интересно, подумала леди Люси, давно ли они в последний раз принимали в этой чудесной комнате гостей из Англии? Девушки были одеты безупречно, но в стиле, который в Лондоне вышел из моды три года назад.

— Добрый вечер, лорд Пауэрскорт и леди Пауэрскорт, рады приветствовать вас в Ареньо. Позвольте представить вам моих дочерей, Джулию и Сару. — Миссис Декурси держалась точно так же, как если бы они находились в их родном доме в Норфолке. — Не угодно ли чаю? — продолжала она, бросив красноречивый взгляд на слугу, который сразу же заковылял к лестнице. Вскоре они услышали его неровные спотыкающиеся шаги на ступенях, ведущих на первый этаж.

— Очень любезно с вашей стороны согласиться принять нас, незваных гостей, — галантно сказал Пауэрскорт, отмечая про себя, как скудна обстановка в комнате: два-три диванчика да несколько столиков.

— Вам нравится жить на Корсике, миссис Декурси? — спросила леди Люси. — Кажется, мы писали вам, что у нас есть друзья, которые подумывают сюда переехать.

Алиса Декурси улыбнулась.

— Спору нет, здесь все очень дешево, — сказала она. — Гораздо дешевле, чем на юге Франции.

Девушек явно шокировала откровенность матери. Нельзя же делать такие заявления всего через каких-нибудь пять минут после знакомства!

Они и понятия не имели о том, какие усилия прилагала мать, пытаясь сэкономить на всем — на еде, одежде для себя, мебели для дома, дорожных расходах. Они не могли знать, сколько времени уходит у нее каждый день на размышления о деньгах — точнее, об их отсутствии. Только на девушек она тратилась охотно. После ухода гостей она призналась дочерям, что думала о нехватке денег утром, думала о нехватке денег днем, думала о нехватке денег в тот самый момент, когда гости появились в комнате. И это замечание, сказала она, вырвалось у нее нечаянно. Ей очень жаль, что она ненароком смутила их.

Леди Люси мгновенно заметила, как щеки девушек залились румянцем, как они стыдливо отвели глаза в сторону.

— Ах, миссис Декурси, — весело сказала она, — спасибо вам большое за такие ценные сведения! Нашим друзьям — тем, о которых мы вам писали, — и вправду чрезвычайно досаждают денежные проблемы. Они потеряли все свои капиталы из-за неразумных вложений. А теперь ждут наследства, но богатый дядюшка отнюдь не торопится умирать.

— Но ведь здесь есть и другие преимущества, — вмешался Пауэрскорт, решив тоже поучаствовать в спасательной операции. — Такая красивая природа!

Алиса Декурси улыбнулась им обоим.

— Думаю, моим девочкам природа нравится больше, чем мне. Они часами бродят по горам и побережью. А я… боюсь, что постепенно горы начинают меня угнетать. Они как будто наблюдают за тобой, судят тебя, и так круглые сутки. Честно говоря, я соскучилась по равнинам. Когда мы вернемся в Восточную Англию, я снова вздохну свободно.

— А что насчет общества — есть тут кто-нибудь в округе? — спросила леди Люси, чувствуя себя как провинциалка, впервые приехавшая в окрестности Лондона и наводящая справки о местных жителях. — Вы хорошо ладите с коренным населением?

Девушки невесело рассмеялись. Пауэрскорт заметил за окном двух огромных птиц, то ли коршунов, то ли канюков, описывающих круги над домом. Они пролетели мимо трижды — крылья их при этом едва шевелились, — а потом исчезли из виду. Наверное, отправились инспектировать долину, подумал Пауэрскорт.

— Джулия, Сара, — сказала мать, — лучше говорите вслух.

— Ну, — призналась Джулия, — мы почти не знакомы ни с кем из корсиканцев, если не считать слуг и продавцов в магазинах Кальви и Иль-Русса. Тут совсем не осталось дворянства — одни бедняки. Практически все население Корсики живет очень бедно. Мне кажется, они не слишком жалуют иностранцев.

— Здесь неподалеку есть несколько англичан, — добавила Сара, — но они или очень старые, или очень странные. Один приехал сюда с целью облазить все горы на острове. Я не спорю, план смелый, но говорить с этим человеком особенно не о чем — разве что слушать его похвальбу о победе над очередной горой и жалобы на высокие цены, которые назначают за свою помощь местные проводники.

Хромой слуга явился с чайным подносом. Миссис Декурси стала ухаживать за гостями.

— По-моему, за все три года, что мы здесь живем, мы побывали только на двух балах и трех вечеринках, — горько сказала Джулия. — Иногда в городе бывают танцы в честь захода в порт какого-нибудь французского корабля, вот и все. Однажды мы встречали Новый год в доме, где все блюда были с каштанами — каштановый хлеб, каштановое пюре, каштановый шербет. Это было ужасно.

Леди Люси решила, что пора оставить тему социальной изоляции девушек, сидящих в доме на склоне холма, вокруг которого кружат коршуны. Может, выше в горах водятся орлы. Или грифы.

— Скажите, миссис Декурси, — весело начала она, — Эдмунд Декурси, один из владельцев художественной галереи Декурси и Пайпера в Лондоне, случаем, не ваш родственник?

Алиса Декурси вдруг оживилась: мысли о нехватке денег были вытеснены мыслью о сыне.

— Эдмунд — мой сын, — гордо сказала она. — Как идут дела у галереи? Она процветает?

— Только что там с огромным успехом прошла выставка венецианских художников, миссис Декурси, — сказал Пауэрскорт, которого внезапно осенила новая идея. — Кажется, идут разговоры об открытии филиала фирмы в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке? — хором воскликнули обе девицы. Похоже, их заточение вскоре могло смениться блестящей чередой званых вечеров на Пятой авеню и ложей в «Метрополитен-опера».

— Ну, — сказал Пауэрскорт, улыбаясь такой горячности, — по-моему, он еще не открылся.

Но это ничуть не охладило энтузиазма девушек. Леди Люси видела, что они с головой погрузились в мечты о побеге.

— Эдмунду удается выкраивать время, чтобы навещать вас здесь, на острове? — самым невинным тоном поинтересовался Пауэрскорт.

— У него очень много работы, понимаете ли, мистер Пауэрскорт, — сказала миссис Декурси, подливая леди Люси еще чаю, — но он навещал нас два раза. В первый свой приезд он провел с нами четыре дня с половиной, а во второй переночевал только трижды, а потом был вынужден вернуться в Англию. — Пауэрскорт представил себе, как часто они, наверное, обсуждали все подробности этих визитов после отбытия Эдмунда и как эти обсуждения, должно быть, скрашивали их здешнее одиночество.

— А мы помогаем ему в делах, — заявила Сара. — Собираем для него старые картины и старые рамы, а потом отсылаем их в Лондон.

Старые картины и старые рамы, подумал Пауэрскорт. Нужны ли они мошенникам, чтобы писать новые картины на манер старых?

— Но скажите мне, леди Пауэрскорт, — спросила Джулия, — вы сами были на этой выставке? Видели Эдмунда? Может, он был с какой-нибудь дамой?

— И как насчет его большого друга Джорджа Каррингтона? — добавила Сара. — Того, который собирался жениться на Эмили Морган? Свадьба уже состоялась?

— А второй друг, который всегда так нравился маме? — подхватила Джулия. — Роберт Паккард — он-то женился или нет?

— А еще, — Сару тоже увлекло потоком, — наша собственная дорогая подружка Харриет Уорд. Вышла она замуж за своего офицера?

— За Филипа Масси, — пояснила Джулия, слегка покраснев. — Вы о нем что-нибудь знаете?

— Дорогие мои, — оборвала их леди Люси, позвякивая ложечкой по чашке в целях восстановления тишины, — прошу вас, минуточку. Позвольте мне ответить на ваши вопросы, насколько это в моих силах. Я действительно видела вашего брата на Венецианской выставке, но он разговаривал с каким-то великаном ростом больше шести футов, который был похож на профессионального борца. — Родерик Джонстон, подумал Пауэрскорт; служитель Национальной галереи, владелец большого дома на реке в Мортлейке, недавно получивший немалый куш от щедрот мистера Рафаэля. Интересно, какая рама была у той картины? — А что до остального, — продолжала леди Люси, — то я могу удовлетворить ваше любопытство лишь в одном отношении. Джордж Каррингтон и впрямь женился на Эмили Морган — кажется, в прошлом году. Да-да, теперь я припоминаю: подружкой невесты была дочь одной из моих троюродных сестер. Но обо всем прочем я ничего не знаю. Однако если вы дадите мне список ваших вопросов, я постараюсь разузнать все, что смогу, и напишу вам из Лондона. Не думаю, что от вашего брата в таких вещах много проку. Обычно мужчины мало что в этом понимают. — Она двусмысленно улыбнулась мужу, который грустно кивнул в знак согласия.

— Можно нам пойти составить список, мама? — спросила Джулия. Сестры уже готовы были покинуть комнату.

— Конечно, — кивнула миссис Декурси. — Как мило со стороны леди Пауэрскорт взять на себя такие хлопоты!

Пауэрскорт подошел к окну. Внизу, в неопрятном дворе, валялись старые телеги, обломки мебели, старые диваны с торчащими пружинами, блестевшими на солнце. Он поднял глаза.

— Вид отсюда великолепный, миссис Декурси. Горы и море — идеальное романтическое сочетание. И это вас утомляет?

Алиса Декурси вздрогнула.

— Можете назвать меня неромантичной, если вам угодно, лорд Пауэрскорт, но я очень быстро от этого устаю. И теперь это меня не радует. Впрочем, девочкам нравится.

— А есть ли у вас какие-нибудь планы, — Пауэрскорт повернулся лицом к хозяйке, — простите, если это звучит невежливо, но есть ли у вас планы по поводу возвращения в Англию?

— Я уверена, что девушки могут приехать и пожить у нас в течение сезона, если захотят, — сказала леди Люси, хорошо сознавая, что в молодых людях, способных служить Саре и Джулии сопровождающими, недостатка не будет.

— Вы оба очень добры, — ответила Алиса Декурси. — Я расскажу вам про наши планы, но попрошу вас больше никому о них не говорить.

В обычной ситуации такое замечание было бы вернейшим средством добиться самого широкого распространения новости в течение ближайшей недели, подумал Пауэрскорт. Однако они с леди Люси привыкли держать слово.

— Эдмунд всегда говорил, — в голосе Алисы Декурси звучала нотка гордости, — что заберет нас обратно, как только галерея принесет ему достаточно денег для того, чтобы отремонтировать наш дом в Норфолке и обеспечить нам комфортную жизнь. Он считал, что осталось подождать еще два года. Но на последней неделе от него пришло письмо с сообщением, что дела у них идут лучше, чем он рассчитывал. — Она помедлила. До них донесся удаляющийся стук копыт — похоже, кто-то спускался с холма в повозке, запряженной парой лошадей. — Возможно, мы будем дома к Рождеству, — сказала она. Леди Люси видела, как на глаза ее навернулись слезы счастья. — Но, пожалуйста, не говорите ничего девочкам. Я хочу, чтобы это стало для них сюрпризом.

Когда они спускались по лестнице особняка восемнадцатого века в Ареньо, Пауэрскорт задумался о том, каких расходов может потребовать ремонт дома на норфолкском побережье — дома, простоявшего пустым три-четыре года. Наверное, и вся усадьба нуждается в обновлении. Сколько на это нужно — тридцать тысяч? Сорок? Он вспомнил о восьмидесяти пяти тысячах, вырученных за Рафаэля. Допустим, это была подделка. Допустим, что Декурси и Пайпер, владельцы внешне респектабельной фирмы на Олд-Бонд-стрит, специализирующейся на торговле произведениями искусства, продали еще целый ряд подделок. Допустим, что на долю Декурси приходится половина прибыли. Пожалуй, ему действительно должно хватить денег на возвращение семьи! А если бы ныне покойный Кристофер Монтегю сумел доказать, что некоторые из проданных ими картин отнюдь не являются подлинными? Лучше уж убрать его с дороги…

Его раздумья были прерваны у парадной двери.

— Очнись, Фрэнсис, — окликнула его леди Люси. — Наша повозка куда-то подевалась. Пропала, и все.

— Ну надо же, — сочувственно сказала миссис Декурси. — С местными кучерами такое случается. Они забывают, что должны ждать, или вспоминают, что им надо быть где-то еще. Один из наших недавно сбежал, потому что вспомнил о своем обещании отправиться на охоту с двоюродным братом, а тот живет на другом конце острова.

— Черт возьми, — обронил Пауэрскорт, отправляясь к началу коротенькой подъездной аллеи: он хотел посмотреть, не присоединился ли их возница к компании пьянчужек в кафе на так называемой главной площади. Но нет, его там не было. — Сколько времени уйдет на то, чтобы спуститься с холма пешком? — спросил он у девушек.

— Идти по холму вниз гораздо приятнее, чем вверх, — сказала Сара, протягивая леди Люси приготовленное ими письмо в лучший мир. — Нам удавалось спуститься за полчаса или чуть больше. А внизу, в Альгайоле, вы наверняка успеете сесть на поезд, который отвезет вас обратно в Кальви. Кажется, до его отправления осталось часа полтора.

Они двинулись вниз по склону: их провожал звон с колокольни, стоящей на краю главной площади Ареньо. Впереди, скрытые изгибами дороги и лишь иногда показывающиеся на глаза, лежали светлые пески пляжа Ареньо. Справа, за долиной, сплошь заросшей кустарником, виднелась колокольня соседнего поселка Корбары, меланхолично взирающая на красные скалы Иль-Русса. Кальви находился вне поля зрения. За их спинами сторожили остров горы, на которые уже легла глубокая тень.

— Мне это не нравится, — сказал Пауэрскорт, слегка оскальзываясь на крутом повороте. — С чего этот малый вдруг взял и уехал? Бог свидетель, мы ему хорошо заплатили.

— Ты дал ему денег сразу за весь день, Фрэнсис? — практично поинтересовалась леди Люси.

— Ну да, — признался Пауэрскорт. — Я думал, так будет вежливей.

— Тогда не удивляйся, — сказала леди Люси. — Наверное, он поехал пропивать их в каком-нибудь кафе с друзьями.

Пауэрскорт что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. Леди Люси уловила только слово «дикари», повторенное несколько раз.

Они одолели примерно треть пути, стараясь по возможности держаться в тени, и тут началось. Откуда-то сверху, с холма, прогремел выстрел. В первый миг Пауэрскорт подумал, что это, должно быть, охотники, пустившиеся в погоню за диким кабаном или дикими козами, которые иногда спускаются сюда с гор. Потом раздался второй выстрел. Пауэрскорт толкнул леди Люси на землю у обочины дороги. Пуля рикошетировала от утеса перед ними и унеслась вниз, в долину. Она пролетела всего в каких-нибудь двух-трех футах от них.

— О, Господи, Люси, дело становится опасным. Похоже, эти люди целятся в нас!

— Может, побежим? Они, случайно, не спутали нас с дикими кабанами?

— Сейчас побежим, — сказал Пауэрскорт, вынимая что-то из кармана. — Только старайся держаться правой стороны дороги. Тогда скалы будут мешать им как следует прицелиться. Стартуем, когда я выстрелю, ясно?

Пауэрскорт ловко вскарабкался по скалам и выглянул из-за валуна. Потом выстрелил в направлении вершины холма, и они бегом ринулись вниз по склону. Дорога все время петляла. Где-то зигзагов было больше, где-то приходилось ярдов сто пробегать в гору, прежде чем дорога снова начинала свой спуск к морю. Пауэрскорт лихорадочно перебирал в памяти все, что они сделали после прибытия на Корсику. Из-за чего их жизнь оказалась под угрозой? И зачем он потащил с собой леди Люси? Почему было не взять вместо нее Джонни Фицджеральда? Джонни стрелял гораздо лучше, чем он. Какие из его слов навлекли на них такую опасность? Леди Люси уже немного запыхалась. Они сделали передышку как раз перед открытым участком пути. Там не было скал, которые могли бы послужить им прикрытием. На протяжении нескольких сотен ярдов дорогу охраняло лишь одно древнее оливковое дерево. Пауэрскорт подобрал крепкую палку, валявшуюся на обочине. Потом снял куртку и аккуратно нацепил ее на конец этого импровизированного шеста. Высунул ее вперед на той высоте, на которой находился бы он сам, если бы по-прежнему бежал пригнувшись. Подождал секунд пять — и где-то справа прогремел очередной выстрел. Пуля проделала дырку точно на уровне левого плеча.

— Ого, — сказал Пауэрскорт. — Боюсь, этот участок нам придется проползти. Ты сможешь ползти по этой грязной дороге, Люси?

Леди Люси улыбнулась в ответ.

— Когда Томас и Оливия были маленькие и мы ползали наперегонки, я всегда их побеждала, — сказала она. — По-моему, и тебя победила однажды, когда мы соревновались на полу в гостиной.

Пауэрскорт вспомнил игру в прятки несколько дней назад и сдавленный смех Оливии за шторами.

— Ладно, Люси. Я выстрелю в их сторону. А потом — старт.

Пауэрскорт снова выстрелил в холмы. Затем пополз, стараясь двигаться как можно быстрее. Через несколько секунд он услыхал еще один выстрел, раздавшийся не далее чем в десяти шагах от него. Посмотрев назад, он увидел, как леди Люси убирает обратно в сумочку второй его пистолет. Потом она тоже поползла на четвереньках, не жалея рук, в которые впивались острые камни.

Ответных выстрелов с холмов не было. Вскоре леди Люси и Пауэрскорт воссоединились под купой деревьев.

— Господи, Люси, — сказал Пауэрскорт, — я и не знал, что мой второй пистолет у тебя. И не знал, что ты умеешь стрелять. С тобой все в порядке?

— Со мной все замечательно, — ответила леди Люси. — Насчет остального я расскажу тебе потом со всеми подробностями. А пока нам еще надо выбраться отсюда. Может быть, бросим дорогу и побежим прямиком по открытому месту?

— Я думал об этом, — сказал ее муж, — но там совсем негде спрятаться. Нас будет видно на много миль вокруг, как подсадных уток. Думаю, нам нужно бежать изо всех сил. В движущуюся мишень всегда труднее попасть. Стоит нам остановиться хоть на секунду, и пиши пропало. Ты выдержишь долгий бег, Люси, — несколько сот ярдов? Не слишком для этого устала? Боже мой, как я жалею, что притащил тебя сюда!

— Со мной все хорошо, Фрэнсис, я не пропустила бы этого ни за что на свете. Впрочем, я не хотела бы умереть на Корсике, если ты не против.

Пауэрскорт взял жену за руку. На ее левом запястье — там, где она поранилась о скалу, — были капельки крови. Почему-то это особенно взбесило Пауэрскорта.

Они пустились бежать рысью, которая превратилась в галоп, а тот, в свою очередь, обратно в рысь. По этой каменистой равнине трудно было мчаться на максимальной скорости. Пауэрскорт пытался сообразить, что из сказанного ими в доме Декурси могло привести к этому объявлению войны. Нет, решил он, пожалуй, они вели себя достаточно осторожно. И даже если их стали в чем-то подозревать, трудно было поверить, что семейство Декурси организовало нападение со стрельбой за такое короткое время. Погоди-ка минутку, остановил он себя; они ведь знали, что мы приедем. Знали по крайней мере за день до нашего визита благодаря посланному предупреждению. Но почему-то он все же не мог поверить, что Алиса Декурси или ее дочери наняли парочку корсиканских бандитов. А возница? Сейчас Пауэрскорт находился в тени нескольких очень больших валунов; коршуны, возможно почувствовав вероятность поживы, зловеще кружили у него над головой. Леди Люси была бледна, но не сбавляла ходу. Жестом Пауэрскорт велел ей остановиться. Перед ними лежал самый длинный открытый участок пути, который еще предстояло одолеть. Справа от них стояли два-три полуразрушенных сельских домика — стекла из их окон давным-давно исчезли, трухлявая дверь болталась на одной петле.

Словно в знак приветствия, от скал впереди, до которых было ярдов двадцать, с визгом отлетели несколько пуль. Пауэрскорт понимал, что убийцы, должно быть, рассчитывают покончить с ними на этом открытом пространстве. Но он не собирался покорно идти на заклание. Трюк с курткой, пожалуй, едва ли сработает во второй раз. Не проделать ли то же самое со шляпкой Люси? Он попытался вспомнить, что говорили насчет засад на пересеченной местности армейские инструкторы в Индии.

— Как ты, Люси? До сих пор ты держалась великолепно. Конец уже близко, но запомни главное: что бы мы ни делали, нам нельзя оставаться на месте. Я хочу, чтобы ты побежала вон к тем деревьям в конце открытого участка. Беги зигзагами. По возможности меняй скорость. Пока ты будешь бежать, я попробую подстрелить хотя бы одного из этих людей. Если они хотят как следует прицелиться, то должны выйти из укрытия. Когда доберешься до деревьев, сделаешь то же самое для меня. Попробуй угостить пулей кого-нибудь из этих мерзавцев. Но не стреляй из одного места, как можно чаще перемещайся туда-сюда.

Пауэрскорт не сказал, что шансы попасть в человека, вооруженного винтовкой, из пистолета на расстоянии в несколько сот ярдов крайне невелики. Он легонько поцеловал леди Люси в щеку.

— Беги, дорогая, беги! Мчись изо всех сил!

Леди Люси дважды глубоко вдохнула и кинулась прочь из-под укрытия. Пауэрскорт, забравшись на дерево до середины, искал взглядом спрятавшихся стрелков. Леди Люси точно вернулась в детство, когда они вместе с дедом охотились на оленей в ее родной Шотландии. Только теперь оленем была она. Пробежав три четверти пути, она резко сбавила ход. Выстрелов все не было. Последний рывок — и беглянка исчезла в сени деревьев. Она тяжело дышала. А выстрелов по-прежнему не было слышно.

Пауэрскорт спустился с дерева. Может, женщина им не нужна. Может, против нее они ничего не имеют. Может, им нужен мужчина. Он несколько раз глубоко вдохнул, и к нему вернулось слабое воспоминание о запахе манильской сигары капитана Антонио Империали. Какая-то подспудная мысль не давала ему покоя. Но сейчас было не время предаваться размышлениям. Леди Люси нашла на обочине перевернутую телегу. Она быстро забралась на нее — с этой точки сквозь редкие деревья хорошо просматривался склон горы за спиной Фрэнсиса.

Пауэрскорт побежал в среднем темпе. Леди Люси выглядывала из-за своего импровизированного укрепления. Что дед говорил ей насчет стрельбы из пистолетов? Она увидела, как из-за кучки деревьев на склоне холма, примерно в двух сотнях ярдов от ее наблюдательного поста, выскользнула какая-то тень. Пауэрскорт вдруг прибавил ходу. Теперь он бежал очень быстро. Человек на горе вскинул к плечу винтовку. Не дав ему толком прицелиться, леди Люси выстрелила. Ей показалось, что пуля угодила в листву справа от него. Человек нырнул вниз. Пауэрскорт уже преодолел три четверти открытого отрезка. Человек поднялся снова в нескольких ярдах от предыдущего места. Должно быть, он переполз туда на четвереньках. Леди Люси выстрелила опять. Она не заметила, куда попала пуля: почти в тот же момент муж стащил ее с телеги и увлек с собой за деревья.

— Они думают, что мы будем отдыхать. Беги, дорогая, нам нельзя терять время!

Но силы у них иссякали. Леди Люси то и дело спотыкалась. Пауэрскорт несколько раз на мгновение останавливался, хватаясь за бок. Колики, огорченно пояснил он леди Люси. Его не покидали мысли о шефе полиции. Пауэрскорт сказал ему, что ищет семью Декурси. Потом он сказал, что ищет художника, подделывающего картины. Кажется, из его слов можно было сделать вывод, что художник и семья Декурси как-то связаны между собой. Не в этом ли надо искать причину нападения? Не организовал ли его сам полицейский? Может ли он быть в заговоре с художником? Или он рассказал об их разговоре кому-то еще? Например, он мог телеграфировать в Лондон брату Эдмунду, в чьи обязанности входит охрана художника и его секретов. Чем же вызвано это покушение на убийство в холмах близ Ареньо, на фоне невероятной синевы корсиканского моря, омывающего здешний пляж? Возможно, кто-то убил Кристофера Монтегю в его квартире неподалеку от Бромптонской молельни потому, что искусствовед готов был заявить во всеуслышанье о существовании художника — изготовителя фальшивок. Пауэрскорт и леди Люси чуть не стали очередными жертвами злоумышленников. Никто, ни один человек — в этом Пауэрскорт был совершенно уверен — не стал бы тщательно расследовать гибель двух чужаков на острове. Несчастный случай на охоте. Весьма прискорбно. Должно быть, стрелка ослепило солнце. Мы очень сожалеем. И вскоре все было бы забыто. Возможно, женщины из семьи Декурси даже принесли бы цветы на их могилы.

Леди Люси мысленно молилась о детях. Затем впереди забрезжил луч надежды. В нескольких сотнях ярдов от них, за кучкой благословенных деревьев, были железнодорожная ветка, пляж и, левее, маленький городок Альгайола со станцией, где останавливались поезда. Под защитой деревьев Пауэрскорт спланировал последний этап операции.

— Действуем так же, как раньше, — сказал он. — Ты идешь первой и прячешься вон в тех зарослях бамбука за железной дорогой. Сначала я прикрываю тебя, потом наоборот.

У леди Люси словно открылось второе дыхание. Она стрелой метнулась за железнодорожный путь и зигзагами добежала до бамбука. Со стороны горного склона не раздалось ни единого выстрела. Издалека донесся гудок. Уж не приближается ли оттуда спасение? Пауэрскорт сделал несколько глубоких вдохов. Он видел, как леди Люси забралась на что-то для лучшего обзора. Снова послышался гудок. Ярдах в трехстах от Пауэрскорта показался корсиканский поезд — он мелькнул в просвете между пригорками и снова пропал из поля зрения. Пауэрскорт кинулся бежать. Леди Люси увидела человека с винтовкой: он выглянул из заброшенного домика на холме. Она тщательно прицелилась. Человек исчез. Пауэрскорт был примерно в пятидесяти ярдах от железной дороги. Леди Люси заметила отблеск предзакатного солнца на винтовке, высунувшейся с другой стороны домика. Поезд уже появился в конце пляжа — мирно пыхтя, он подходил к своей следующей остановке.

Раздался крик Пауэрскорта. Его ботинок застрял под одной из шпал на железнодорожной линии. Пауэрскорт беспомощно махал леди Люси. Между ним и поездом оставалось уже несколько сот ярдов — тонны и тонны рокового металла неумолимо приближались к Пауэрскорту. Леди Люси опрометью кинулась к нему из бамбуковых зарослей, успев сделать один отчаянный выстрел в сторону домика на холме. Она добежала до мужа в считанные секунды. Насмерть перепуганный машинист, до отказа выжав тормоз, растерянно глядел, как близится неотвратимая катастрофа. Леди Люси нагнулась и быстро сняла с Пауэрскорта ботинок. Краешком глаза она видела, что машинист зажмурился. Он молился вслух.

— Прыгай, Фрэнсис, прыгай! — Пауэрскорт нырнул в сторону перед самым паровозом. Леди Люси отскочила назад, в противоположную сторону. С горы выстрелили в очередной раз. Пуля пролетела над поездом и с негромким «плюх» канула в безмятежные воды Альгайольского залива. Проехав еще ярдов пятьдесят, поезд остановился. Леди Люси обогнула его спереди и стиснула Фрэнсиса в объятиях.

— Спасибо, Люси, — сказал он. — Ты спасла мне жизнь. Опять, — и крепко прижал ее к себе.

Меньше чем через минуту они уже сидели в поезде. Пауэрскорт сходил поблагодарить машиниста, все еще дрожавшего над рычагами управления. Леди Люси устроилась на твердом деревянном сиденье в углу, который был дальше всего от гор. Пауэрскорт плюхнулся рядом с ней. Он посмотрел на загубленную одежду леди Люси — платье порвано, на колене дырка. Кровь на ее левом запястье подсохла, и теперь там темнело продолговатое пятно. На щеке была царапина, полученная, когда она бросилась спасать мужа из бамбуковой рощицы. Пауэрскорт до сих пор сжимал в руке свой левый ботинок, который чудесным образом уцелел под колесами поезда, следующего из Бастии в Кальви. Его собственный костюм, выглядевший столь безупречным всего какой-нибудь час назад в гостиной миссис Декурси, практически превратился в тряпки. Посередине правой брючины зияла дыра, по ноге струйкой текла кровь: он рассадил колено, ударившись о гранитную скалу. Левая ладонь потемнела, ушибленная после прыжка из-под поезда.

Они улыбнулись друг другу. Пауэрскорт подумал, как прекрасна Люси сейчас, когда в ее голубых глазах играет свет, отраженный от поверхности моря.

— Да, то было предзнаменование, Фрэнсис. — Она улыбнулась ему. Пауэрскорт неловко поерзал на жестком деревянном сиденье. — Вчера я видела его в одном магазинчике в Кальви и забыла тебе рассказать.

— Что за предзнаменование, Люси? — спросил Пауэрскорт, хмурясь на свое окровавленное колено.

— Знаешь, каков девиз Кальви?

— Боюсь признаться, Люси, но это как-то ускользнуло от моего внимания.

Леди Люси помедлила, припоминая.

— Semper Fidelis, Фрэнсис. Верность навсегда.

Верность навсегда, Semper Fidelis, — последние слова письма, отправленного Пауэрскорту юношей, наложившим на себя руки в Сандрингем-Вудс в ту пору, когда Пауэрскорт расследовал странную смерть принца Эдди, старшего сына принца Уэльского. Верность навсегда, Semper Fidelis, — слова, которые сам Пауэрскорт использовал, чтобы подчеркнуть свою верность памяти убитого, когда добивался правды. Верность навсегда, Semper Fidelis, — слова, которые говорили друг другу Фрэнсис и Люси на палубе огромного лайнера, отправляясь в свое свадебное путешествие в Америку.

Пауэрскорт улыбнулся. Он взял испачканную кровью руку леди Люси и крепко сжал ее в своей.

— Верность навсегда, Люси. Semper Fidelis.

На глазах у леди Люси выступили слезы.

— Semper Fidelis, Фрэнсис. Верность навсегда.

18

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт и леди Люси сидели в уголке гостиничного бара. Пауэрскорт наблюдал за входом, держа правую руку в непосредственной близости от кармана. Они переоделись во все чистое после волнительной встречи с местной сантехникой. Ванная находилась в нескольких футах дальше по коридору — огромный резервуар, облицованный темным деревом, по стенам тянутся ржавые трубы. Если открыть горячий кран, сначала слышался отдаленный рокот, будто раскаты грома в горах. Потом этот рокот сменялся отчаянным дребезгом. Трубы начинали дрожать, затем танцевать в каком-то странном корсиканском ритме, ударяясь о стены и друг об дружку. Это зрелище сопровождалось выбросом пара, до того обильного, что нельзя было разглядеть другой конец комнаты. Но вода была горячей, металлическая симфония постепенно стихала, и усталые руки и ноги посетителя наполнялись блаженным теплом.

— Я понятия не имел о том, что ты так здорово стреляешь, Люси, — сказал Пауэрскорт, неторопливо прихлебывая из бокала местное белое вино.

— Меня научил дедушка, — ответила леди Люси, вспоминая давно минувший день в холмах близ усадьбы ее деда. — Это было в Шотландии. Все прочие члены семьи отправились на рыбалку, а мы остались в доме вдвоем.

«Я научил стрелять всех своих внуков, — вдруг сказал мой дед после завтрака. — Давай и тебя научу». И он повел меня в холмы, взяв с собой что-то вроде старинной доски для упражнений лучников и пару пистолетов. Я должна была тренироваться, пока не попаду в центр доски. «Если ты когда-нибудь окажешься в Индии, — сказал дедушка, — выйдешь за полковника, или вице-короля, или кого-нибудь в этом духе, умение хорошо стрелять может понадобиться тебе в самый неожиданный момент».

— Ты что, действительно собиралась выйти замуж за вице-короля, Люси? Вечера с танцами и ужином в вице-королевском домике в Симле и тому подобное? — спросил Пауэрскорт самым серьезным тоном, на какой только был способен.

— Не думаю, что в ту пору мои мысли занимал вице-король Индии, Фрэнсис. Скорее уж это был бравый молодой капитан из «Блэк уотч».[36]

— А дедушка остался доволен твоими успехами? — спросил Пауэрскорт, тихонько потирая ушибленное колено.

— Да, он был доволен, — весело ответила леди Люси. — Сказал, что не хотел бы очутиться в шкуре тигра или мятежника, которые попытались бы застать меня врасплох.

Внезапно раздались торопливые шаги: кто-то приближался к их столику.

— Лорд Пауэрскорт, леди Пауэрскорт, — капитан Империали смерил леди Люси внимательным взглядом. — Я только что услышал ужасные новости о том, что случилось сегодня вечером. Все это было ужасной ошибкой. Я пришел извиниться за поведение корсиканцев, моих соотечественников.

Капитан взял стул от соседнего столика и уместил на нем свой внушительный корпус.

— В каком смысле ошибкой? — спросил Пауэрскорт. Ничего себе ошибка: выстрелы, преследующие их на всем пути с горы, люди с винтовками, поджидающие беглецов на открытых участках дороги. Он чувствовал, что Империали знает больше, чем говорит. Может быть, он сам организовал эту охоту?

— В поселке Сан-Антонино есть традиция, — сказал Империали, улыбаясь леди Люси. — Возможно, у нас на Корсике слишком много традиций. Эта называется «Побег Предателя». Больше ста пятидесяти лет назад, леди Пауэрскорт, в Балани шла война между французами и генуэзцами. Кальви всегда оставался верен Генуе. Но в горах, а именно в Сан-Антонино, один юноша оказался предателем. Продался, как вы понимаете, за деньги. И тогда жители Сан-Антонино вывели его с невестой на дорогу, ведущую к побережью. «Идите, ищите там своих друзей-французов», — сказали они и подтолкнули их вниз. Они преследовали эту пару почти до самого подножия горы. Молодые жители Сан-Антонино позволили предателям добраться чуть ли не до самого пляжа, где было безопасно, однако потом убили их. А тела разрезали на куски и бросили на съедение волкам.

— Какая жуткая история, — сказала леди Люси, избегая взгляда капитана Империали.

— Так вот в чем дело, лорд Пауэрскорт. — Империали нагнулся, теребя в пальцах незажженную сигару. — С тех пор, каждый год, молодежь Сан-Антонино заново разыгрывает эту сцену. Вот почему она называется «Побег Предателя». Из всех жителей поселка выбирают по жребию одного человека. Он должен уговорить какую-нибудь девушку сопровождать его. Сегодня как раз очередная годовщина, милорд. Сегодня — День Побега Предателя. Вы были не единственными, кто спускался с горы. Пьерлуиджи Кассани и Мария Козенца из Сан-Антонино тоже бежали вниз. И молодые люди решили, что «предатели» — это вы. И начали стрелять. Но у них и в мыслях не было убивать кого-то. В День Побега Предателя они всегда стреляют в бегущих. Но больше чем за сотню лет там никого не убили и даже не ранили. Это как игра, только более серьезно, чем игра. Никто не собирался убивать вас сегодня вечером. Вас просто перепутали с другими, вот и все. Вам ничто не грозило.

Капитан Империали остановился, чтобы раскурить сигару.

— От лица всех жителей Кальви, от лица всего населения Корсики позвольте мне искренне извиниться, — сказал он.

— Большое спасибо за извинения, — сказал Пауэрскорт. Интересно, подумал он, есть ли в книге леди Люси о Корсике хоть одно упоминание о «Побеге Предателя». История была хорошая. Но он почему-то сомневался в ее правдивости.

— Могу ли я иметь удовольствие пригласить вас на ужин в лучшем ресторане Кальви? — продолжал капитан. — Омары там великолепны. А фирменное блюдо — дикий кабан, редкость в здешних местах.

Пауэрскорт поблагодарил его за приглашение, но сказал, что они оба устали и предпочли бы остаться в гостинице. Возможно, в другой день.

— Когда вы собираетесь покинуть наш остров, лорд Пауэрскорт?

Пауэрскорт сказал, что пока они не строили планов о возвращении. Капитан Империали поклонился им обоим и ушел, оставив в воздухе слабый аромат сигары.

— Ну, Люси, — спросил Пауэрскорт, — поверила ты хоть одному его слову?

— Какая отталкивающая личность, — твердо сказала Люси. — Когда он на тебя смотрит, по коже бегут мурашки. Поверила ли я? Что ж, пожалуй, — я уверена, что любой, кого бы мы ни спросили об этом в следующие несколько дней, побожится, что это правда. Эта история не из тех, что печатают в путеводителях. Она могла бы отпугнуть туристов.

— Рано утром в Марсель отправляется катер, — сказал Пауэрскорт. — Я забронировал два места на имя Фицджеральдов. Ты не против того, чтобы стать леди Фицджеральд, Люси?

— Конечно, нет, — откликнулась леди Люси. — Но я должна задать тебе один вопрос. Когда ты целился сегодня в тех людей на холме, ты хотел попасть в них?

— Разумеется, — ответил Пауэрскорт, — а ты разве не хотела?

— Ни в коем случае, — сказала леди Люси. — Я целилась примерно футов на десять в сторону и молилась, чтобы мне никого не задеть.

— Но почему? — удивился Пауэрскорт, осушая свой бокал с корсиканским белым вином.

— Ах, Фрэнсис, неужели ты не понимаешь? Предположим, мы убили бы одного из них. Это могло бы стать началом вендетты. Наша жизнь и жизни наших детей — все они были бы принесены в жертву неуемной страсти корсиканцев к мщению. Не думаю, что я когда-нибудь смогла бы спать спокойно. Они отправились бы за нами следом даже в Лондон.

Пауэрскорт погрузился в размышления. Корсиканцы в Лондоне. Корсиканские убийцы в Лондоне. Корсиканцы, которые душат своих жертв гарротой.

Уильям Аларик Пайпер нервно шагал туда-сюда по улице перед своей галереей. Он дожидался Льюиса Блэка, молчаливого американского миллионера, чья сдержанность уже довела его чуть ли не до болезни. Пайпер решил говорить как можно меньше, хотя и сомневался, что ему под силу перенести это испытание.

— Доброе утро, мистер Пайпер, — сказал Льюис Блэк, пожимая ему руку. — Погода нынче утром замечательная.

Это была самая длинная речь из тех, что Пайперу доводилось слышать от немногословного миллионера. Может быть, влияние Лондона все-таки начинало сказываться.

— Если вам будет угодно пройти со мной, мистер Блэк, — сказал Пайпер, направляясь вверх по лестнице мимо основных залов своей галереи в святая святых на третьем этаже, — то вы увидите картину, которая наверняка вас заинтересует.

Пайпер отворил дверь и включил освещение. На подставке покоился шедевр Джошуа Рейнолдса — Кларисса, леди Ланчестер, сидящая на фоне выдуманного пейзажа с великолепным закатом. На ней было кремовое платье. Маленькие руки сложены на коленях. А на голове красовалась шляпка с самыми роскошными и изысканными перьями, какие только могли раздобыть лондонские модистки конца восемнадцатого века. Но лицо дамы не было лицом из восемнадцатого века. Конечно, художник написал его так, что оно походило на лица восемнадцатого века. Однако та, что смотрела на Льюиса Блэка с картины, поразительно напоминала Милдред, известную также как миссис Льюис Блэк из Нью-Йорка. Ее изображение было скопировано со страницы журнала, украденного Эдмундом Декурси из клуба «Боуфорт».

Льюис Блэк протер глаза, как будто не мог поверить в то, что они говорят ему правду. Он сделал три шага влево, потом три шага вправо. Затем подошел к картине так близко, что едва не уткнулся носом в холст.

— Это продается? — наконец спросил он.

— Да, — ответил Пайпер. Он не думал, что тактика затягивания, которая была использована им в случае с Маккракеном, сработает и с Блэком. Этот клиент мог попросту исчезнуть.

— Пятнадцать тысяч, — сказал Блэк, сунув руку в карман, словно хотел проверить, хватит ли у него при себе наличных.

— Фунтов или долларов? — спросил Пайпер.

— Долларов, — ответил Льюис Блэк.

— Фунтов, — сказал Пайпер. Он не очень хорошо считал в уме — счетами занимался Декурси, — но знал, что фунт гораздо дороже доллара.

— Долларов, — снова сказал Блэк.

— Фунтов, — повторил Пайпер.

— Долларов, — повторил Блэк. Пайперу показалось, что он способен твердить свое целый день.

— Четырнадцать, — сказал Пайпер.

— Четырнадцать чего?

— Простите, четырнадцать тысяч фунтов. Я скинул вам целую тысячу, мистер Блэк.

— Десять, — сказал Блэк.

— Десять чего?

— Десять тысяч фунтов, простите, — сказал Льюис Блэк.

Пайпера порадовало то, что они наконец переключились на фунты. Пожалуй, Английский банк мог бы им гордиться.

— Четырнадцать тысяч фунтов. — Он решил гнуть свою линию.

— Одиннадцать, — сказал Блэк.

— Тринадцать, — сказал Пайпер.

— Двенадцать, — сказал Блэк.

— Разницу пополам, — сказал Пайпер, который в случае необходимости согласился бы и на десять. В конце концов почти все эти деньги были чистой прибылью. — Двенадцать с половиной тысяч фунтов.

— По рукам, — сказал Льюис Блэк. Но то, что он произнес потом, было музыкой для ушей Пайпера. — Эта самая леди Ланчестер на картине, — сказал он, кивая на портрет своей жены. — Ваш Рейнолдс, случаем, не рисовал ее больше? Или еще кто-нибудь в его время?

Пайпер почувствовал себя золотоискателем, после долгих поисков наткнувшимся на богатую жилу благородного металла. На Олд-Бонд-стрит словно пришла калифорнийская золотая лихорадка.

— Я проверю в нашей библиотеке, — пообещал он Льюису Блэку, — но, по-моему, существуют еще два портрета леди Ланчестер — один из них также написан Рейнолдсом, а второй, кажется, Гейнсборо. Вы хотите, чтобы я попробовал отыскать их для вас?

Комната для переговоров была очень маленькой. Окон не было. Единственная голая лампочка бросала на присутствующих скудный свет. За время заключения Хорас Алоизиус Бакли потерял в весе. Лицо у него вытянулось. Серая арестантская одежда выглядела на нем странно — она была на несколько размеров больше, чем нужно, и потому куртка болталась на плечах, а штаны сидели мешком.

— Хорас, — сказал его компаньон Джордж Бригсток, — суд по твоему делу может состояться раньше, чем мы думали. Два дела, назначенных к рассмотрению в Центральном уголовном суде, пришлось отложить. Нам следует немедленно обсудить все с адвокатом.

При известии о том, что суд над ним может состояться раньше, чем ожидалось, Бакли содрогнулся. По ночам, когда он ворочался у себя в камере на продавленном матраце, ему иногда снились судьи в черных шапочках, которые гнались за ним по нефу собора, требуя остановиться, чтобы они могли огласить приговор.

— Какие у тебя предложения, Джордж? — спросил Бакли.

— Обвинение будет представлять сэр Руфус Фитч. Ты знаешь сэра Руфуса, Хорас?

Снаружи раздавались громкие шаги надзирателя, расхаживающего туда-сюда по каменному полу коридора. Юридическая фирма «Бакли, Бригсток и Брайтуэлл» не занималась уголовными делами, но круг лондонских законников очень тесен.

— Я встречался с сэром Руфусом, Джордж. Он показался мне довольно напыщенным.

— Тебе нужен адвокат. Что ты скажешь о сэре Идуэле Гримбле? — спросил Бригсток, сверившись с лежащим перед ним листом бумаги. — Говорят, он очень хорош в таких делах.

Хорас Бакли уставился в лицо надзирателя, подглядывающего за ними через застекленную щель в двери. Иногда ему не верилось, что все это происходит с ним наяву.

— Сэр Идуэл? — сказал он. — Тоже надутый. Они с Фитчем будут похожи на два военных корабля, которым нужно несколько часов, чтобы сменить курс. Слишком тяжелы. Не умеют маневрировать.

— Многие прекрасно отзываются о Пембертоне, Майлсе Пембертоне. — Бригсток переключился на другую кандидатуру. — Никто не ожидал, что он спасет того малого, которого в прошлом году обвинили в убийстве тещи, но он справился.

— Я думаю, ему просто повезло, — сказал Хорас Алоизиус Бакли. — Обвинитель плохо подготовился к процессу. Вдобавок Пембертон тоже слишком уж важничает.

— Лично я, — сказал Бригсток, начиная сомневаться в том, что ему удастся отыскать адвоката, приемлемого для его компаньона, — предпочел бы молодого человека. Такого, который практикует недавно.

— У тебя есть кто-нибудь на уме? — спросил Бакли, вдруг сообразив, что время их встречи подходит к концу.

— Пью, — сказал Бригсток, — Чарлз Огастес Пью. Он молод, смышлен, мозги у него явно работают быстрее, чем у сэра Руфуса Фитча. Говорят, что и с присяжными он ладить умеет.

— Я слышал об этом Пью, — сказал Бакли. Надзиратель уже начал медленную процедуру отпирания двери. — Поговори с ним, если хочешь. И скажи ему, — надзиратель повел Джорджа Бригстока на выход, твердя «время истекло», точно это была священная мантра, — скажи ему, ради Бога, чтобы он связался с лордом Фрэнсисом Пауэрскортом.

Миссис Имоджин Фоукс снова отправилась к пруду со своей корреспонденцией. Конечно, не со всей — только с одним письмом, очередным посланием от таинственного мистера Питерса из Лондона. Оно начиналось с предложения приехать на встречу, которая должна была состояться через пять дней в гостинице «Бристоль» близ вокзала Ватерлоо в Лондоне. Ей следовало подойти к дежурному администратору между часом и двумя пополудни, назвать свое имя и спросить мистера Питерса. Ее предупреждали, что после этого с ней произойдет ряд неприятных вещей. На глаза и верхнюю часть лица ей наденут повязку. Чтобы удобнее было идти, она получит трость. В путешествии ее будет сопровождать мистер Питерс или кто-нибудь из его помощников, и она должна будет целиком положиться на него. Если она сообщит о чем-либо, говорящемся в письме, хоть одной живой душе, она не увидит мистера Орландо Блейна ни в этот раз, ни вообще когда бы то ни было. Ее семье — тут Имоджин вздрогнула, — а также ее мужу сообщат о том, что она намеревалась сделать.

Имоджин перечитала письмо трижды и решила сжечь его, когда вернется домой. Она медленно обошла пруд. Дул легкий ветерок, и поверхность воды была подернута рябью. Имоджин показалось, что на противоположном берегу вспорхнул зимородок, но точно она не разглядела. Обняв себя за плечи, она думала об Орландо. Ей на память пришел еще один шекспировский сонет, выученный наизусть под суровыми взглядами монахинь и персонажей давнишней репродукции «Успения Богородицы» на монастырской стене:

Меня неверным другом не зови.

Как мог я изменить иль измениться?

Моя душа, душа моей любви,

В твоей груди, как мой залог, хранится.

Ты — мой приют, дарованный судьбой.

Я уходил и приходил обратно…[37]

После прогулки по саду она поехала в Бландфорд, ближайший городок. Там она зашла в «Барнард и Бейнс», самый лучший, самый дорогой магазин одежды, и заказала полдюжины сорочек из тончайшего полотна.

— Это для мистера Гренвилла, мадам? — спросил пожилой продавец. Фоуксы одевались у Барнарда и Бейнса на протяжении нескольких поколений. Размеры всех представителей этой семьи за последние сто двадцать лет были записаны в книге клиентов.

— Нет, это для моего брата, — Имоджин слегка покраснела, — у него размер чуть меньше, чем у мистера Гренвилла.

Кроме сорочек, она приобрела две пары темных мужских брюк и куртку. Потом заглянула в местный банк и сняла со счета двести фунтов. Кассир оглянулся, словно хотел посоветоваться с начальством, но очаровательная улыбка Имоджин заставила его передумать, и деньги были отданы без промедления.

Все это можно будет спрятать в моем багаже, подумала она. Вдруг у Орландо совсем нет приличной одежды? А на двести фунтов мы сможем добраться в любой уголок страны.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт с ужасом думал о предстоящем разговоре. Он понимал, что слишком долго его откладывал. Он помедлил на обочине Рогген-Роу в Гайд-парке; мимо неторопливо трусили лошади с тщательно ухоженными седоками. Еще можно было повернуть домой. Каких-нибудь десять минут — и он снова окажется на Маркем-сквер. Потом он вспомнил свою последнюю беседу с леди Люси, состоявшуюся накануне вечером.

— Ты должен увидеться с ним, Фрэнсис, и ты знаешь это не хуже меня, — сказала леди Люси.

— Но что я ему скажу? — взмолился ее муж. — Неужели так и спросить: это вы убили Кристофера Монтегю? И Томаса Дженкинса тоже? А что вы сделали с книгами?

— Не глупи, Фрэнсис. Кроме того, что совсем уж на тебя не похоже, ты пытаешься уйти от ответственности. Подумай о несчастном мистере Бакли в тюремной камере, или где он там сейчас находится. Ты должен сделать это по крайней мере ради него.

Пауэрскорт вздохнул и направился дальше в строну Олд-Бонд-стрит, где у него была назначена встреча с владельцами фирмы «Декурси и Пайпер, торговля произведениями искусства». А точнее — с Эдмундом Декурси, сыном и братом Декурси, проживающих в Ареньо, на Корсике. С предпоследним из тех, кто видел Кристофера Монтегю живым.

Когда Пауэрскорта проводили в кабинет, Декурси сидел за столом, заваленным документами.

— Простите за беспорядок, — он кивнул на кучу бумаг, — это для нашей следующей выставки, «Английский портрет». Я составляю список мест, откуда можно привезти картины.

Пауэрскорт снял со стула стопку книг и уселся.

— Недавно я виделся с вашей семьей, — сказал он. — Там, на Корсике. Ваша матушка чувствовала себя хорошо. Сестры… — Он чуть запнулся. — Пожалуй, я сказал бы, что они немного соскучились по обществу.

Эдмунд Декурси рассмеялся.

— Соскучились по обществу молодых людей, — сказал он с жестокой откровенностью старшего брата. — Однако, если я не ошибаюсь, во время поездки у вас было довольно неприятное переживание. Я сам два года назад побывал в Ареньо в День Побега Предателя. Весь вечер палили из винтовок, люди кричали друг на друга. Сначала нам показалось, что началась революция.

Ловко, подумал Пауэрскорт. Эдмунд Декурси лично свидетельствует о том, что происходит в День Побега Предателя. Его снова одолели сомнения: правда или выдумка этот ежегодный ритуал, подлинный он или фальшивый? Прямо как те картины, что висят в галерее Декурси, сказал он себе. В конце концов все сводится к вопросу установления подлинности.

— Да, вечер и впрямь выдался беспокойный, — с улыбкой сказал Пауэрскорт. Затем ступил на более опасную почву. — Ответьте мне, мистер Декурси, — продолжал он, — хорошо ли вы знали Кристофера Монтегю?

Декурси грустно кивнул.

— Конечно, я знал его, — сказал он. — Какая ужасная история! Я встретил его на улице в тот день, когда он умер. Да еще тот бедняга в Оксфорде… Ужасно, что и говорить.

— Он приходил на открытие вашей нынешней выставки — шедевров венецианской школы?

Декурси несколько раз моргнул.

— Я пытаюсь вспомнить, — сказал он. — Наверняка приходил. Да, помню: я его у нас видел. Он привел с собой весьма симпатичную молодую женщину.

В памяти Пауэрскорта всплыл образ миссис Розалинды Бакли, супруги человека, обвиненного в убийстве и ожидающего суда в ньюгейтской тюрьме.

— Довольно высокую? — спросил он. — Кудрявые русые волосы, большие карие глаза?

Декурси как будто смутился.

— Нет, — ответил он, — довольно маленькую. И волосы у нее были не русые, а почти черные. А глаза, по-моему, голубые и очень выразительные.

— Вы случайно не слышали ее имени? — спросил Пауэрскорт.

— Нет. Кажется, нет.

Снаружи до них донесся голос Уильяма Аларика Пайпера: компаньон Эдмунда Декурси велел носильщикам соблюдать осторожность. Очевидно, какую-то картину переносили вниз, в подвал.

— Расскажите мне о подделках, мистер Декурси. — Пауэрскорт словно бы потерял интерес к спутнице Кристофера Монтегю. — Если я правильно осведомлен, мистер Монтегю собирался объявить, что большинство венецианских картин с вашей выставки не являются оригиналами, что среди них есть старые подделки, а есть и совсем недавние. Вы знали об этой статье?

Декурси снова моргнул. Похоже, у него это дурная привычка, подумал Пауэрскорт.

— О да, все знали об этой статье задолго до ее предполагаемой публикации, — сказал Декурси. — Вообще-то она родилась при содействии одного из наших конкурентов с этой же улицы. — Он кивнул в окошко на Олд-Бонд-стрит. — Но фальшивки в нашем деле — изобретение отнюдь не новое, лорд Пауэрскорт. Уже древние греки очень неплохо зарабатывали на продаже римлянам поддельных статуй. Чуть ли не все богатые англичане, путешествовавшие по Европе, привозили оттуда подделки, которые считали подлинными, и с удовольствием вешали на стены у себя дома. Поверьте мне, лорд Пауэрскорт, я ведь бываю во многих больших усадьбах, битком набитых картинами. Я уже потерял счет поддельным Тицианам. В наших центральных графствах больше полотен Джорджоне, чем он мог бы написать за всю жизнь. В Гемпшире полным-полно Веласкесов, а в Дорсете есть дом, в гостиной которого, по уверениям хозяев, висят целых шесть Рембрандтов. Сомневаюсь, что хотя бы один из них написан в Голландии. Сегодняшняя Флоренция могла бы выставить на поле для регби как минимум две команды художников, занимающихся изготовлением подделок, — их можно было бы назвать, к примеру, «Мошенники Юнайтед» и «Мошенники Атлетик». Этого не остановить.

Пауэрскорт улыбнулся. Этажом выше что-то вбивали в стену — гвоздь, а может быть, крюк, чтобы повесить на него еще одну картину, подлинную или фальшивую.

— А если бы статья Монтегю появилась в печати сразу после открытия вашей выставки, — сказал он, — вы бы сильно от нее пострадали?

Декурси покачал головой.

— Не думаю, — уверенно ответил он. — По-моему, выставку в любом случае ждал успех. Мы везем ее в Нью-Йорк, знаете?

В расчете на богатую добычу, подумал Пауэрскорт. Некоторые европейские покупатели все же способны отличить фальшивку от подлинника. Но покупатели с Пятой авеню — вряд ли.

— Ваш дом в Норфолке, — сказал он, меняя направление атаки. В том, что касается подделок, Декурси выглядел неуязвимым. — Как вы считаете, удастся вам привести его в пригодный для жилья вид? Кажется, сейчас там никто не живет?

— Да, никто, — подтвердил Декурси. — Там сейчас никого. Ни единой живой души. Дом абсолютно пуст. Впрочем, я надеюсь вернуть туда с Корсики мою семью. Если фирма по-прежнему будет процветать, я смогу сделать это довольно скоро.

— Ваша матушка наверняка очень обрадуется, — дипломатично заметил Пауэрскорт. — А здесь у вас есть какие-нибудь связи с Корсикой? Может быть, кто-нибудь из носильщиков оттуда родом?

— У нас и правда был один корсиканец, — ответил Декурси, — но на днях ему пришлось уехать домой. Мать умерла.

— Бедняга, — сказал Пауэрскорт, поднимаясь со стула. — И последний вопрос, мистер Декурси. Та молодая женщина, что приходила на открытие выставки вместе с Кристофером Монтегю. У вас случайно нет книги для посетителей? Может быть, она оставила там свое имя?

Декурси сказал, что принесет книгу для посетителей из другого кабинета. Пока его не было, Пауэрскорт от нечего делать принялся разглядывать бумаги на столе. Видимо, Декурси пользовался каким-то тайным кодом. На некоторых листках не было звездочек, на других стояло по одной, а то и по три.

— Вот, — сказал Декурси. — Нам придется вернуться в самое начало. — Он стал перелистывать в обратном порядке страницы толстой книги в кожаном переплете. — Ага! — наконец воскликнул он. — Я нашел подпись Кристофера Монтегю. А под ней, кажется, той же ручкой, подписалась некая Алиса Бридж. Адреса, к сожалению, нет.

19

Имоджин Фоукс перебирала в памяти все слова, означающие черный цвет. Угольно-черный, черный как смоль, чернее чернил, черный как сажа, черный как вороново крыло. Она ничего не видела. Приехав в Лондон, она встретилась с таинственным мистером Питерсом в гостинице, поблизости от вокзала Ватерлоо. Там Имоджин привели в какой-то номер на третьем этаже и надели ей на глаза черную маску, а сверху забинтовали так туго, что из-под нее совсем ничего нельзя было разглядеть. Другой человек — она поняла это по запаху — отвел ее на какую-то железнодорожную станцию и усадил в купе поезда. Ей показалось, что это вагон первого класса.

Ее спутник следил за ней, и особенно за ее руками, всю дорогу. Если она поднимала руку к лицу, он наклонялся вперед, словно желая помешать ей. «Ужасное несчастье, — пояснил он проводнику. — Врачи говорят, что когда-нибудь зрение к ней вернется. А пока нам прописали отдых на свежем воздухе».

Да, в мире Имоджин царил сплошной мрак, однако сердце ее пело от счастья. В конце таинственного путешествия ее ждал Орландо — Орландо, с которым она не виделась долгие месяцы. Она изо всех сил старалась расслышать названия станций, которые они проезжали. Может быть, благодаря этому ей удастся понять, куда ее везут. Но как только начинали объявлять очередную станцию, ее спутник громко кашлял или заговаривал с ней, так что все ее старания пропадали втуне.

Зрение у нее отняли, но другие чувства Имоджин обострились. Она чуяла запах табака, исходящий от ее спутника, хотя тот ни разу не закурил. Стук колес казался ей отчетливым, как никогда прежде. Иногда она слышала звук шагов в коридоре — ровных, уверенных. Ей хотелось, чтобы человек, проходящий мимо, остановился у ее двери и заговорил: возможно, его слова подскажут ей, куда они едут.

Но, несмотря на бинты и маску, из-за которой она чувствовала себя не то цирковой артисткой, не то арлекином на праздничном шествии, Имоджин была счастлива. Пускай она погружена во тьму — зато она едет к Орландо.

На следующий день после возвращения Пауэрскорта и его встречи с Эдмундом Декурси Джонни Фицджеральд, никогда не любивший рано вставать, сидел за поздним завтраком на Маркем-сквер. Слушая рассказ Пауэрскорта о его корсиканских приключениях, Джонни расправлялся с яичницей, щедро сдобренной беконом и грибами.

— И вы поверили этой истории о Побеге Предателя? — спросил он у леди Люси.

— Не знаю, поверила я или нет, — ответила леди Люси, грызя кусочек тоста с маслом. — Честно, не знаю.

— Если это неправда, — сказал Джонни, прожевав очередную порцию яичницы, — вывод может быть только один.

— Какой? — спросил Пауэрскорт, хмуро просматривая газету с очередной безрадостной сводкой новостей из Южной Африки.

— Такой, что Эдмунд Декурси или те, кто на него работает, и есть убийцы. Они прячут где-то художника, производителя фальшивых Тицианов и Джорджоне для этой выставки на Олд-Бонд-стрит. До них доходят слухи о том, что Кристофер Монтегю вот-вот опубликует свою разоблачительную статью. Тогда они избавляются от Монтегю, но потом узнают, что и его друг в Оксфорде, скорее всего, знаком с содержанием статьи. Его тоже отправляют на свидание с Творцом. Затем, как гром среди ясного неба, на Корсике объявляетесь вы двое и начинаете задавать вопросы о художниках, изготовляющих фальшивки, и тому подобных вещах. Единственное место, где вас можно убить без особенного риска, — этот самый растреклятый остров. И они берутся за винтовки. Вы уцелели чудом. Наверное, они так привыкли стрелять из засады по диким кабанам, что с людьми у них дело не ладится. Но тут все как на ладони! Видимо, Декурси получил телеграмму от того человека, который так понравился леди Люси, — от полицейского из Кальви. И послал ему ответ с Олд-Бонд-стрит. Убрать Пауэрскортов. После этого можно будет вновь спокойно фабриковать подделки и наживаться на американских миллионерах.

Джонни откинулся на спинку стула с торжествующей улыбкой.

— Думаю, я заслужил добавку бекона, — заметил он и потянулся к стоящему перед ним блюду. — Трудное это дело — раскрывать с утра преступления. Сразу аппетит разгорается.

Пауэрскорт оторвал взгляд от драматического отчета об осаде Кимберли — буры окружили Сесила Родса и его алмазы. Интересно, подумал он, что сделают буры, если возьмут Родса в плен. Потребуют за него выкуп? Алмазами?

— Хотел бы я с тобой согласиться, Джонни, — сказал он. — Я тоже не знаю, верить ли этой истории про Побег Предателя. Но вся картина кажется мне слишком уж очевидной. Мы едем навестить миссис Декурси и ее чахнущих в глуши дочерей. Возница исчезает. Такое случается каждый день, говорят нам. Но едва мы делаем два шага за порог, как от утесов начинают отскакивать пули. Тот, кто убил Монтегю, был довольно хитер. Мы до сих пор не знаем, чья это работа. То же относится и к убийце Томаса Дженкинса. Это прямо-таки человек-невидимка! Но если бы с нами разделались на дороге в Ареньо, все было бы чересчур очевидно.

— Ты не усложняешь, Фрэнсис? — спросила леди Люси. — То, что выглядит очевидным, не обязательно не соответствует истине.

Пауэрскорт усмехнулся.

— Может быть. Но мы должны кое-что сделать, — продолжал он, складывая газету в аккуратный прямоугольник. — Нужно отыскать одну молодую женщину, Алису Бридж. Она приходила с Кристофером Монтегю на Венецианскую выставку. У тебя есть какие-нибудь мысли по этому поводу, Люси?

Леди Люси улыбнулась ослепительной улыбкой.

— Я опрошу своих родственников, Фрэнсис. Всех до последнего, если понадобится. Видишь, они тоже могут пригодиться.

Пауэрскорт рассмеялся.

— Это камень в мой огород, Люси, и весьма увесистый. — Вдруг он оборвал сам себя. Какая-то смутная мысль не давала ему покоя. Он чувствовал, что это может оказаться важным. Его взгляд остановился на шторах, за которыми он недавно нашел Оливию. Прятки — что-то они ему напоминают… Джонни Фицджеральд и леди Люси уставились на него, гадая, о чем он задумался: то ли перенесся мыслями в Южную Африку, то ли вернулся на Корсику. — Есть, — внезапно сказал Пауэрскорт, выйдя из забытья. Он был отнюдь не за границей, а всего лишь в какой-нибудь полумиле от дома, в Галерее Декурси и Пайпера на Олд-Бонд-стрит. — Вчера Декурси мне кое-что сказал, — пояснил он и сделал паузу, припоминая точные слова торговца.

— Эй, очнись, — позвал его Фицджеральд, привычный к таким погружениям в транс. Иногда для возвращения его друга на землю требовалось раздражающе долгое время.

— Это было, когда я заговорил об их фамильном особняке в Норфолке, — продолжал Пауэрскорт, не заметив вмешательства Джонни. — Я спросил: «Кажется, там никто не живет?» А он, если не ошибаюсь, ответил так: «Да, никто. Там сейчас никого. Ни единой живой души. Дом абсолютно пуст».

— Ну и что? — спросила леди Люси.

— Как что? — Пауэрскорт был искренне удивлен тем, что его слушатели ничего не поняли. — Он четырежды сказал одно и то же. Никто. Никого. Ни единой живой души. Дом абсолютно пуст. Зачем говорить это целых четыре раза? Он словно хотел, чтобы у меня не осталось никаких сомнений.

— Понятно, — сказал Джонни Фицджеральд. — Ты считаешь, что его дом вовсе не пуст?

— И что внутри, — подхватила леди Люси, — возможно, находится некто с большим количеством старинных картин, присланных с Корсики, и этот некто штампует подделки прямо здесь, в Англии, на севере Норфолка. Вот где прячется наш художник!

— Что ж, может быть, — кивнул Пауэрскорт. — По-моему, тебе нужно съездить туда и взглянуть на Декурси-Холл, Джонни. Осторожно, разумеется; очень осторожно. Посмотри, что там и как. А я займусь анализом сведений относительно местонахождения Алисы Бридж, которые будут поступать от родственников Люси. Если учесть, что их не одна сотня, работы мне хватит. Ну а найдешь что-нибудь интересное — сразу дай мне знать, и я к тебе присоединюсь.

— Пожалуйста, перед отъездом внимательно почитай туристическую литературу, Джонни, — сказала леди Люси. — Убедись, что в это время года в тех краях нет необычных праздников. Например, таких, которые жители отмечают стрельбой по незнакомцам. Страшно подумать, как может выглядеть восточноанглийский вариант Дня Побега Предателя.

Первое слушание по делу Хораса Алоизиуса Бакли в суде магистратов на Боу-стрит не затянулось. У судьи, пожилого и совершенно лысого, была неприятная привычка снимать очки и почти сразу же возвращать их на место. Сэр Руфус Фитч представлял своих свидетелей и опрашивал их медленно и нудно. Больше всего показаний дал старший инспектор Уилсон; в основном это были отчеты о беседах с обвиняемым, во время которых Хорас Бакли признался, что побывал в квартире Монтегю вечером в день убийства. Эдмунд Декурси и Родерик Джонстон сообщили, что виделись с Монтегю в тот же день. Миссис Бакли дала свое роковое показание по поводу галстука. Нашелся и человек, видевший обвиняемого на Бромптон-сквер примерно в тот час, когда было совершено убийство. Другие свидетели — носильщик из колледжа и почтальон — подтвердили факт присутствия Бакли в Оксфорде в день смерти Дженкинса.

Чарлз Огастес Пью вовсе не стал приглашать на первое слушание своих свидетелей. Накануне он в третий раз просмотрел материалы дела. У него не было никакого представления о том, какую линию защиты следует избрать. Чтобы не открывать своих козырей раньше времени, он решил держаться тихо вплоть до настоящего суда. Но, выслушав все показания, он убедился в том, что козырей у него в общем-то нет. Что делать, сказал он себе, у меня нет даже сильных карт вроде дам или королей. Хоть бы валет нашелся! Самая крупная карта из тех, которыми я пока располагаю, где-то на уровне тройки пик. Он принял решение при первой же возможности зайти к лорду Фрэнсису Пауэрскорту.

Корнелиус Скотман был самым высоким человеком из всех, с кем доводилось встречаться Уильяму Аларику Пайперу, — шесть футов девять дюймов. Возможно, он был даже выше капитана Эймса из Конной гвардии, самого высокого человека в британской армии, который два года назад возглавлял праздничное шествие в честь бриллиантового юбилея королевы Виктории. Любопытно, подумал Пайпер, может, они подмешивают в воду специальные добавки, от которых на свет появляются такие гиганты? Этот великан, наверное, с трудом попадает в английские дома: ему приходится скрючиваться чуть ли не вдвое.

— Моя фамилия Скотман, — сказал он Пайперу, слегка нагнувшись, чтобы пожать ему руку. Они встретились в вестибюле галереи на Олд-Бонд-стрит. — Говорят, у вас тут есть очень славные картинки, мистер Пайпер. Мой друг Билл Маккракен очень хорошо о вас отзывался.

Вспомнив последнюю встречу с железнодорожным магнатом, Пайпер улыбнулся про себя. Он передал ему Гейнсборо в своем маленьком кабинете.

«Боюсь, что вы должны нам пятнадцать тысяч фунтов, мистер Маккракен, — сказал он, глядя на миллионера снизу вверх. — Предыдущий владелец никак не хотел уступать — пришлось как следует повозиться. Но теперь этот Гейнсборо ваш».

Уильям Аларик Пайпер был твердо убежден в справедливости одного правила: чем дороже картины, тем более подлинными они кажутся их новым владельцам. Он помнил историю с неким американским миллионером, отказавшимся покупать Веласкеса, потому что за него просили всего пятьсот фунтов. Если бы торговец удвоил или утроил цену, картина, по мнению Пайпера, наверняка была бы продана.

Маккракен наградил его медвежьим американским объятием и пустился в пляс прямо у него в кабинете.

«Как мне отблагодарить вас, мистер Пайпер! Может быть, если вы приедете в Бостон, не откажетесь погостить у нас в Конкорде! Миссис Маккракен и обе мисс Маккракен будут в восторге от вашего Гейнсборо!» — С этими словами он выписал чек и отбыл к себе, в номер 347 отеля «Пикадилли», где маккракеновскому Гейнсборо суждено было присоединиться к маккракеновскому Рафаэлю, дабы в любое время дня и ночи услаждать взор своего нового хозяина.

Скотман был одет точно ковбой, собравшийся в церковь на воскресную службу, — огромные сапоги, широкополая шляпа.

— Какие именно картины вам нравятся, мистер Скотман? — помедлив, спросил Пайпер. — В настоящее время у нас в галерее выставлены работы венецианцев, но есть и другие, только они хранятся не здесь.

— Я буду с вами откровенен, мистер Пайпер. Меня зовут Скотман, Корнелиус Скотман. Дед мой родился где-то на Украине — фамилия у него была Ростовсковский или что-то вроде того, язык сломаешь. Канзасцу в жизнь такого не выговорить. Дедушка Ростовсковский работал со скотом и сменил фамилию на Скотман; так мы все с тех пор и зовемся. Мы в Канзасе люди простые, мистер Пайпер. Я скажу вам, что мне не нравится. Я не люблю религиозных картин. Да, сэр.

Пайпер прикинул, что примерно четверть картин с выставки в данном случае окажутся для него бесполезными.

— От всех этих святых дев у меня мурашки по коже, мистер Пайпер, скажу вам не стесняясь. И от портретов всяких там дурацких аристократов, разодетых в пух и прах. — Пайпер представил себе венецианского дожа в ковбойских сапогах и с револьверами на поясе кожаных штанов, шагающего по площади Святого Марка на Мост Вздохов, где у него назначена дуэль. — От них у меня тоже мурашки. Мой дед сбежал из Украины как раз от тирании таких вот проклятых дворян. Давным-давно наша страна сражалась с вашей, чтобы избавиться от короля, и я не думаю, что аристократам, всем этим графам да маркизам, есть место в демократическом американском обществе.

Пайпер подумал, не сказать ли, что родовую аристократию заменила в Америке денежная, но решил, что подобное замечание было бы неуместным. Еще он подумал, что этому заокеанскому гостю, пожалуй, придутся по вкусу не больше полудюжины картин, хранящихся в их стенах.

И действительно, Корнелиус Скотман двигался по залам с впечатляющей скоростью. Пять Тицианов, три Джорджоне и множество работ менее известных мастеров были пройдены менее чем за две минуты. На четверых дворян, вместе взятых, ушло не больше пятнадцати секунд. Пайпер уже собирался спросить, какие же все-таки картины нравятся Скотману, но тут канзасский гигант остановился. Он остановился в точности там же, где несколько недель назад замер Уильям Маккракен, при взгляде на одну из картин вспомнивший о старостах Третьей пресвитерианской церкви на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс. Пайпер устало подумал, о какой из бесчисленных разновидностей американской религии он услышит теперь. Может быть, речь пойдет о Пятнадцатой методистской церкви на бульваре Вашингтона? Или о Первой баптистской в Канзасе? Или о Лютеранском мемориале на Джефферсон-драйв? А может, и о мормонах. Интересно, Канзас находится поблизости от Солт-Лейк-Сити? Кажется, нет; однако полной уверенности у него не было.

Но у Корнелиуса Скотмана, похоже, были совсем другие убеждения. Он благоговейно смотрел на висящую перед ним картину. На ее заднем плане был идиллический итальянский ландшафт — посередине равнина, вдали горы. Справа, на склоне холма, приютилась живописная деревенька. В центре картины, на шелковом покрывале и темно-красной подушке, лежала женщина. Она была абсолютно нагой. Томная и чувственная, спящая Венера словно спустилась с небес только ради того, чтобы вздремнуть после обеда в мирной сельской местности.

— Ну и ну! Вот это да, мистер Пайпер! Она прекрасна. Этот малый, Джорджоне, рисовал еще таких женщин?

Пайпер отчаянно старался вспомнить, подлинная это картина или фальшивая. Если фальшивая, можно запросить за нее меньшую цену.

— По-моему, есть еще картина под названием «Леда и лебедь», — сказал Пайпер, — но эта Леда не так знаменита, как спящая Венера. Она занимает гораздо меньше места на холсте — ну, вы понимаете. Вдобавок она сейчас, кажется, в одном итальянском музее, а добыть что-нибудь из итальянского музея очень трудно, мистер Скотман. Однако, — Пайперу пришла в голову удачная мысль, и лицо его просветлело, — другой великий мастер, Тициан, написал множество женщин au naturel, как это у нас называется.

— Au naturel, говорите? У нас в Канзасе их называют обнаженными, мистер Пайпер. Скажите, а эти картины выставлялись на обозрение в Венеции, или откуда они там? Местные жители, наверно, выстраивались в очередь на целый квартал, чтоб только взглянуть на них.

Пайпер улыбнулся.

— Не думаю, что их показывали широкой публике. Они писались для частных коллекций богатых людей. Дворяне и состоятельные купцы вешали их у себя дома и наслаждались ими в одиночку.

Чтобы как следует разглядеть «Спящую Венеру», Скотману пришлось нагнуться по меньшей мере на полтора фута.

— Это как раз то, что мне нужно, мистер Пайпер, — сказал он. — Живу я один, и у меня в доме есть огромная комната, где я вешаю картины. Там можно наслаждаться ими в тишине и покое.

Пайпера вдруг осенило.

— Позвольте сделать вам предложение, мистер Скотман. Я всегда думаю о картинах как о людях, понимаете ли, — как о старых друзьях, общество которых приносит радость. Не будет ли этой «Спящей Венере» немножко одиноко на ваших стенах? Может быть, подобрать ей компанию из еще нескольких обнаженных — самого высокого качества, конечно? Разве тогда они не будут выглядеть в вашей частной коллекции лучше, чем один Джорджоне?

Корнелиус Скотман все еще внимательно разглядывал Венеру.

— Из итальянской Венеции до Канзас-Сити в Америке далекий путь, — заметил он. — Я вам вот что скажу, мистер Пайпер: раздобудьте мне таких столько, сколько сможете. Я возьму сразу целую партию. Сейчас у меня довольно унылые картины с французскими крестьянами, которые я купил несколько лет назад в Париже по чьему-то совету. Художника зовут Труайон, кажется; и еще художница, Роза Бонер, что ли. Думаю, пора им переехать и уступить место леди.

— Сколько примерно штук вы думаете приобрести? — спросил Пайпер, снова внутренне посетовав на то, что он не слишком хорошо умеет считать в уме. — Три? Четыре?

— Четыре? — насмешливо отозвался Корнелиус Скотман. — Нет, четырех мне вряд ли хватит.

Пайперу внезапно вспомнилась ужасная американская картина, которую он отказался купить несколько лет тому назад. Это было изображение какой-то скучной равнины на Среднем Западе, сплошь усеянной быками и коровами. Животные тупо, но целеустремленно брели к домику в отдалении, похожему на железнодорожное депо. Их сопровождали верховые в тучах пыли. По сравнению с таким количеством скота четыре венецианки, даже обнаженные, и впрямь показались бы сущим пустяком.

— Достаньте мне дюжину, — решительно заявил Скотман. — Я куплю их все.

«Я умираю, — говорилось в письме. — Конечно, все мы постепенно умираем, но мои дни уже сочтены. В ближайшее время я, наверное, вынужден буду перебраться в больницу. Пожалуйста, приходите навестить меня, пока я еще дома. У меня есть для вас кое-какая информация о художниках, подделывающих картины».

Подпись сэра Фредерика Ламберта была поставлена дрожащей рукой. Хвостики у некоторых букв — таких, как «у» и «р», — свисали вниз чуть ли не через всю страницу. Спеша к Ламберту домой, в Южный Кенсингтон, Пауэрскорт надеялся, что не опоздает. На улице моросило, и бока лошадей, везущих экипажи по кварталам Челси, блестели от влаги.

Пожилая сиделка в накрахмаленном белом халате провела Пауэрскорта в кабинет. Это была небольшая комнатка, увешанная гобеленами и уставленная книгами. Пауэрскорт был слегка разочарован, не обнаружив на стенах ни одного из собственных творений сэра Фредерика.

Сэр Фредерик выглядел нездоровым и тогда, когда Пауэрскорт приходил к нему в Королевскую академию: он кашлял кровью, то и дело пряча использованные белые платки к себе в стол и взамен них доставая свежие, которые у него, казалось, никогда не кончатся. Теперь же он совсем сдал. Лицо высохло, щеки втянулись. Кожа на кистях и запястьях походила на грязный пергамент, едва прикрывающий кости. Глаза, еще недавно такие живые, точно подернулись пленкой. Наверное, его напичкали болеутоляющим, подумал Пауэрскорт.

— Пауэрскорт, — сказал сэр Фредерик, с трудом приподнимаясь со стула, чтобы пожать гостю руку, — как славно, что вы пришли.

— Вы хорошо выглядите, сэр Фредерик, — солгал Пауэрскорт. — Уверен, что вы скоро поправитесь и вернетесь к работе.

— Чушь, — обронил Ламберт, едва выжав из себя улыбку. Его лицо словно вытянулось еще больше. — Врачи обещают мне в лучшем случае месяц. Страшновато, знаете ли. — Он опустил взгляд на то, что осталось от его рук — тех самых рук, которые написали все его картины с таким вкусом и мастерством, рук, которые принесли ему славу и богатство. — Когда я смотрю в зеркало, я себя не узнаю. Сомневаюсь, что Господь Бог пустит к себе человека с такой внешностью. Другие тамошние обитатели наверняка будут возражать.

— Неизвестно, кого вы встретите наверху, — сказал Пауэрскорт. — Может быть, Микеланджело расписывает там еще один потолок.

— У нас не так уж много времени, друг мой, — сказал Ламберт. — Эта сиделка — злюка, каких мало. Не понимаю, почему она не попросится на работу в тюрьму. Мне позволили провести с вами всего пятнадцать минут. — Председатель Королевской академии достал из кармана пачку писем. — Посмотрите на штампы, — сказал он.

Пауэрскорт послушался, начиная опасаться, уж не теряет ли его собеседник и разум вместе с телом. Штампы были французские, итальянские, русские, немецкие. Всего писем было, наверное, не меньше пятидесяти.

— С тех самых пор, как вы впервые пришли ко мне, — сказал старик, — я наводил справки о художниках, занимающихся изготовлением фальшивок. И получил больше шестидесяти ответов из всех ведущих музеев и от всех крупнейших специалистов в Европе.

Пауэрскорт вспомнил, что Ламберт все еще председатель Королевской академии. Теперь, должно быть, вокруг него уже кружат стервятники — кто-то интригует, кто-то обещает кому-то ответные услуги за помощь в овладении самым престижным постом в британском мире искусства.

— После отсева главных подозреваемых осталось двое, — продолжал Ламберт, складывая письма в аккуратные стопки. — Первый — француз по имени Жан-Пьер Буало. Ему приблизительно пятьдесят лет. Говорят, что он пытался сделать в Париже карьеру художника, но так ничего и не смог продать. Потом он исчез где-то в Оверни, и несколько лет о нем не было ни слуху ни духу. Поступили сведения, что он договорился с какой-то галереей во Флоренции о поставке старинных картин, которые должен был отыскивать, путешествуя по югу Франции. Но на самом деле никаких путешествий не было. Он путешествовал только в переоборудованный под студию амбар рядом со своим маленьким домиком. Специализировался на итальянских картинах.

— А как же его договоренность с флорентийской галереей? — спросил Пауэрскорт.

— Кто-то из работников крупных музеев в Риме почуял неладное, однако шума решили не поднимать. То, что галерея продала кучу фальшивок, так и не стало достоянием гласности. — Сэр Фредерик раскладывал письма по странам отправления. Примерно пятнадцать французских образовали кучку на левом краю маленького столика перед ним. — И вот что любопытно, Пауэрскорт, — продолжал он, — как только где-нибудь обнаруживается подделка, в мире искусства начинает работать круговая порука. Скандал заминают как можно скорее, не давая ему разгореться. Жертвам мошенников возвращают деньги — практически мгновенно, иногда в обмен на обещание помалкивать.

— Вы думаете, что мсье Буало мог снова взяться за дело? — спросил Пауэрскорт, завороженно наблюдая за тем, как перед ним растет стопка писем с немецкими штампами.

— Нет, не думаю, — ответил Ламберт, неторопливо выбирая из оставшихся писем русские, на штампах которых красовалась голова царя. — По-моему, он уже слишком стар. Кроме того, если его один раз поймали, мужество могло ему изменить.

— А другой? Он тоже француз?

В кучке перед Ламбертом остались только итальянские письма.

— Другой… — Сэр Фредерик заговорил медленнее. Похоже, начинало сказываться утомление. — Нет, он англичанин. Довольно молодой. Чрезвычайно талантливый. Не так давно он учился у нас, в Королевской академии. Потом поехал доучиваться в Рим. Кажется, он некоторое время работал в ведущих реставрационных мастерских Парижа, а ведь от реставрации до изготовления поддельных картин всего один шаг. Потом он исчез. Ходили слухи о том, что он играл и залез в долги, о его несчастном романе, о пьянстве. Но он буквально пропал без следа. Конечно, мог и умереть, но я в этом сомневаюсь.

Может быть, он прячется где-нибудь в la France profonde[38] или в отдаленных горных районах Апеннин, подумал Пауэрскорт. Или на той же Корсике. Или на диком побережье Норфолка, в некогда величественном, но теперь захиревшем Декурси-Холле. Кто там живет? Никто. Там сейчас никого. Ни единой живой души. Дом абсолютно пуст.

Четыре могущественные европейские державы были представлены четырьмя стопками писем на столике Ламберта. Пауэрскорт наблюдал, как сэр Фредерик снова смешивает их в одну кучу, которую сам только что разобрал, и ему пришли на ум международные союзы — например, между Римом, Парижем и Санкт-Петербургом. Действия председателя Королевской академии чем-то напоминали действия европейских дипломатов, снова и снова повторяющих один и тот же процесс.

— Вам известно его имя? — спросил Пауэрскорт, загипнотизированный новым калейдоскопом штампов.

На изможденном лице сэра Фредерика с запавшими до предела щеками возникло некое подобие улыбки. Так могло бы улыбаться привидение.

— Его зовут Орландо Блейн, — сказал он. — Очень обаятельный молодой человек. Я ведь общался с ним, когда он учился в академии. Весьма способный, но с неустойчивым характером. Чувствовалось, что он в любой момент может сбиться с пути истинного.

— И никто из ваших информаторов не догадывается, где он сейчас? — спросил Пауэрскорт.

— Никто не имеет об этом ни малейшего понятия. Но если вы его найдете, это наверняка поможет вам раскрыть тайну. Или хотя бы ее часть. Кажется, я уже говорил вам прежде, что мне очень нравился Кристофер Монтегю. Его смерть — огромная потеря для мира искусства. Могу я задать вам один вопрос, Пауэрскорт? — Его голос звучал все тише и тише. — Вы знаете, кто его убил?

Пауэрскорт хотел было солгать, сказать, что он находится на самом пороге важнейшего открытия. Но сэр Фредерик заслуживал большего.

— Нет, сэр Фредерик, не знаю, — грустно ответил он. — Это очень сложное дело.

— Позвольте попросить вас об одном одолжении, Пауэрскорт. Вы можете найти ответ раньше, чем я уйду? Я не уверен, что узнаю все после смерти, если вы понимаете, о чем я. А умирать, так и не узнав отгадки, ох как не хочется.

В глазах сэра Фредерика была написана мольба — последняя мольба человека, которому осталось жить не больше месяца.

— Я сделаю все, что смогу, сэр Фредерик. — Пауэрскорт поднялся и взял обе руки старика в свои. Очень холодные, на ощупь они походили на мрамор. — Поверьте, я буду стараться найти ответ изо всех сил. Надеюсь, что в следующий мой визит вы будете чувствовать себя лучше, чем сегодня. И в следующий раз я, возможно, скажу вам, кто убил Кристофера Монтегю.

Шагая домой по мокрым улицам Южного Кенсингтона, на которые быстро опускались сумерки, Пауэрскорт думал, что теперь ему поставлены два предельных срока. Во-первых, он должен найти убийцу до того, как Хораса Алоизиуса Бакли осудят за это преступление, приговорят к повешению и приведут приговор в исполнение. И во-вторых, он должен найти убийцу до того, как смерть настигнет председателя Королевской академии сэра Фредерика Ламберта, раскладывающего на своем столе в аккуратные кучки письма с штампами могущественных европейских держав.

Часть четвертая

Тициан

20

Коляска остановилась. Резкий ветер бил в лицо Имоджин Фоукс, пока ее вели к дому, которого она не могла видеть. Ее проводили в полутемную комнату с задернутыми шторами и потушенными лампами. Там ее спутник очень аккуратно снял с Имоджин бинты и маску.

— На ярком свету вашим глазам может быть больно с непривычки, — сказал он. — Лучше подождите здесь минут пять.

Орландо Блейн смотрел в окно Большой галереи. Из-за облаков вышла полная луна. Ветер шумел в кронах деревьев, гнал листья по запущенным лужайкам. Слева блестела поверхность озера, по которой бежали к берегу маленькие волны.

Имоджин вздрогнула, когда ее провожатый открыл дверь и в комнату упали лучи света. Теперь она увидела, что стоит в небольшой гостиной — стены были увешаны картинами, а у окна таинственно чернел огромный глобус. Постепенно глаза привыкли к свету. Имоджин шагнула в вестибюль, гигантское помещение с широкой лестницей, ведущей на верхние этажи.

— Могу я пойти к нему? — робко спросила она. В первое время, решила она, ей следует быть как можно более послушной. Потом, когда она узнает тюремщиков Орландо получше, в ход пойдет другое оружие.

— Идите по лестнице и налево, — сказал провожатый, — до самого конца коридора. Там увидите перед собой дверь.

Орландо размышлял, каким образом он мог бы сбежать из своей тюрьмы. Его последние письма с просьбами об освобождении и ссылками на то, что он уже заработал для своих временных хозяев достаточно денег, остались без ответа. Он хотел бы знать, где находится: через несколько недель своего пребывания здесь он так сильно увлекся работой, что перестал обращать внимание на все окружающее.

Поднявшись по лестнице, Имоджин миновала несколько оленьих голов с запылившимися рогами. Идя по коридору, она проверяла двери, но все они были заперты. Из-под самой последней пробивался наружу скудный свет.

Орландо отошел от окна и двинулся в дальний конец Большой галереи — он знал, что до него сто сорок футов. Его шаги отдавались эхом в стенах огромной комнаты: на деревянном полу по-прежнему валялись осыпавшиеся кусочки штукатурки. Он не слышал, как постучали в дверь. Во второй раз стук был погромче.

— Войдите, — сказал Орландо, даже не обернувшись. Наверное, кто-то из охранников проверяет, на месте ли он. Такие проверки обыкновенно устраивались каждый час.

Раздались приближающиеся шаги — очень тихие, словно человек двигался на цыпочках. Не подать ли ей голос? Имоджин видела, что Орландо дойдет до конца галереи и повернет назад меньше чем через минуту. Она остановилась примерно в центре помещения, у камина. Ей было трудно дышать. Ну вот — сейчас он обернется! Но она не угадала. Орландо замер у дальнего окна, устремив взор на поникшие деревья вокруг озера, на темную воду, блестевшую под луной.

Больше Имоджин не могла сдерживаться.

— Орландо, — едва слышно позвала она. — Орландо!

Орландо Блейн обернулся. Он не верил тому, что видит: Имоджин в темно-сером дорожном костюме, Имоджин с красными глазами, Имоджин, усталая после долгой дороги, — это была Имоджин. Его Имоджин.

— Это правда ты, Имоджин? — Он медленно пошел к ней по комнате: ему не терпелось обнять ее, но вместе с тем было боязно, что это видение у камина вдруг растает в ночи.

— Я, любимый, — ответила она. — Да, это правда я. — Побежав к нему со всех ног, она упала в его объятия. Они оставались в такой позе дольше минуты, и никто не отваживался заговорить первым. А затем обоих словно прорвало.

— Имоджин, они завязали тебе глаза…

— Орландо, что ты здесь делаешь…

— Ты, должно быть, устала с дороги…

— Тебя держат здесь в плену…

Орландо рассмеялся и хлопнул в ладоши.

— Стоп, стоп, — сказал он, ласково погладив Имоджин по руке. — Давай сделаем так. Сначала ты задаешь мне три вопроса. Потом я делаю то же самое. Идет?

Имоджин кивнула. Что бы спросить с самого начала, подумала она. Ага, вот!

— Орландо, ты все еще меня любишь?

Орландо Блейн рассмеялся снова.

— Конечно, люблю, — сказал он. — Этот вопрос можно было не задавать. Ответ на него тебе известен. — Он легонько поцеловал ее в губы.

— Тогда второй, — сказала Имоджин, увлекая Орландо на маленький диванчик рядом с камином. Вдруг наверху, над потолком, раздался шорох.

— Не обращай внимания. У крыс время вечерней разминки, — пояснил Орландо. — Они всегда бегают там в это время. Но никакого вреда от них нет.

— Итак, второй вопрос, — сказала Имоджин. — Что ты здесь делаешь? Ты пленник или вроде того?

— Это два вопроса.

— Нет, один.

— Нет, два.

— Нет, один.

— Ну хорошо, — сказал Орландо. — На сей раз я тебе уступлю. Пусть будет один. Что я здесь делаю? Сейчас покажу.

Он подошел к стене галереи и снял оттуда две картины.

— «Мужской портрет» Тициана, — сказал он. Потом поднес к свету другую. — «Мужской портрет» Тициана. Перед нами две совершенно одинаковые картины; чтобы в этом убедиться, не надо быть директором Национальной галереи. Но какая из них подлинная, Имоджин?

Имоджин внимательно рассматривала холсты. Один и тот же знатный венецианец, стоящий боком к художнику; на нем тот же самый голубой камзол, тот же синий плащ, наброшенный на плечи.

— Вот подлинник, Орландо, — произнесла Имоджин, указывая на дальнюю от себя картину.

— Нет, — торжествующе сказал Орландо. — Это не Тициан, а Блейн. А Тициан — вот он. Теперь понятно, чем я занимаюсь? Да, я пленник. Меня круглые сутки сторожат один старшина и трое его подчиненных. Если я выхожу на прогулку, кто-нибудь из них идет со мной. Я не знаю, где я: меня привезли сюда с завязанными глазами, и в дороге я был слеп, как крот. Все это из-за тех десяти тысяч фунтов, которые я проиграл в Монте-Карло. Когда я верну их, меня освободят на определенных условиях. Пока я не знаю, на каких именно. Однако у меня нет сомнений в том, что благодаря мне они уже заработали гораздо больше десяти тысяч. — Орландо помедлил и обвел рукой Большую галерею. — Это моя тюремная камера. Пожалуй, самая шикарная во всей Европе, — может быть, сюда и крыс завезли только ради того, чтобы я не забывал о своем положении узника. Тут я и делаю мою работу. Изготавливаю фальшивки на заказ. Мне велят — я копирую. Не знаю, откуда исходят приказы; наверное, из Лондона. Иногда мне присылают сюда картины, с которых надо сделать копии. А в последнее время шлют фотографии разных американских семей. Я должен превращать их в портреты кисти Гейнсборо, или Рейнолдса, или еще кого-нибудь в этом роде. То есть беру современное лицо и пишу его в манере Гейнсборо, например.

— А куда картины деваются потом, Орландо? Тебе не кажется, что дело здесь нечисто?

— Это был твой третий вопрос, любимая, — сказал Орландо, быстро целуя ее три раза подряд. — Через минуту наступит моя очередь. Я могу только догадываться о том, куда они деваются, но, по-моему, происходит примерно следующее. Кто-то посещает музей, где выставлен на продажу такой вот Тициан, и заявляет о своем желании его купить. Назначается цена — думаю, немаленькая. После успешного завершения торга продавец говорит покупателю, что перед отправкой картину надо почистить, проверить состояние рамы и так далее. Ее привозят сюда. Я делаю с нее копию. Потом обе возвращаются в Лондон. Там покупатель получает не подлинник, а мою копию. Торговец же прячет настоящую картину на несколько лет, а затем снова выбрасывает ее на рынок. Что же касается Гейнсборо — это, мне кажется, довольно хитрая уловка. По-видимому, мне присылают иллюстрации из американских журналов, потому что глава семейства, с родственниками или без них, приезжает в Лондон. Торговец показывает ему моего Гейнсборо. Американец поражается сходству персонажа в роскошном костюме восемнадцатого века с его женой или дочерью. И покупает картину.

Снаружи собиралась буря. Орландо подвел Имоджин к среднему из пяти окон. Верхушки деревьев гнулись, точно в зловещем ночном танце. То там, то сям ветер отрывал от стволов ветки и швырял их в разбитый фонтан в центре заброшенного сада.

— Видишь то первое окно, Имоджин? — Орландо показал в сторону двери, в которую она вошла. — Около него я думаю о дневном задании: о том, какие выбрать кисти, как правильно смешать краски. У второго окна я думаю, как закончить картины: о покрытии, о лаке, о последних штрихах. А у этого окна, — он привлек ее к своей груди, — у этого окна я думаю о тебе.

В окно хлестал дождь. Орландо заметил, что в верхнем стекле появились две новые трещинки. Он закрыл все ставни, кроме ставен на среднем окне, окне Имоджин — той самой Имоджин, что теперь прижималась к нему не во сне, а наяву.

— А теперь моя очередь спрашивать, — сказал он, увлекая ее обратно на диванчик. — Что было с тобой, любимая?

Имоджин рассказала ему о своей ужасной свадьбе, о приеме, на котором она ни разу не улыбнулась, о медовом месяце, когда она научилась запирать свою дверь. Рассказала о жизни в провинции, о скучных соседях, о бесконечных охотничьих историях, о недостатке цивилизованного общения, о нескончаемом потоке писем, в которых мать и сестра учили ее быть хорошей женой. Рассказала, какая тяжесть постоянно лежит у нее на душе там, в Дорсете, среди озер и оленей, как мучительно для нее это прозябание в глуши, как время и скука притупили ее чувства и она стала влачить свое существование точно в полузабытьи. Может быть, все вокруг чувствовали то же самое — она не знала.

— Здесь, с тобой, я словно опять вернулась к жизни, Орландо. Я уже много месяцев не ощущала ничего подобного.

Орландо снова заключил ее в объятия.

— Где ты спишь, Орландо? Уж конечно, не здесь? Если твоя спальня так же просторна, как эта Большая галерея, в ней должна стоять по меньшей мере двойная кровать с пологом.

Орландо помог Имоджин подняться на ноги и повел ее к двери в дальнем конце.

— Двойная кровать с пологом? — усмехнулся он, обняв ее за талию. — Именно на такой я и сплю.

— Фрэнсис, Фрэнсис! Кажется, я нашла ее!

Леди Люси вбежала в гостиную на Маркем-сквер, не тратя времени на то, чтобы снять в холле шляпку и перчатки. Ее муж, во весь рост распростершийся на диване, изучал взглядом потолок.

— Кого нашла, Люси? — Он встал и чмокнул жену в щеку. После вечерней прогулки по холодным лондонским улицам леди Люси разрумянилась, глаза у нее сияли.

— Думаю, ты будешь мной доволен, — сказала она, стягивая с рук перчатки. — Ты говорил, что это может оказаться очень важным.

— Я наверняка буду тобой доволен, Люси, — отозвался Пауэрскорт, — но мне все же хочется знать, кого именно ты нашла.

— Помнишь, как ты прохаживался насчет моих родственников, Фрэнсис? — Пауэрскорт внутренне застонал и выглянул в коридор, дабы убедиться, что в их дом не вторглись передовые отряды армии родственников жены. — Так вот, без них мы, возможно, никогда бы ее не отыскали. Господи Боже, Фрэнсис, что творится у тебя в голове, когда ты вот так лежишь на диване? Ты что, совсем забыл о своем расследовании и отправился воевать с бурами или еще куда-нибудь на край света?

— Я думал о Хорасе Алоизиусе Бакли, человеке, который обожает вечерние службы. Пожалуй, там, где он сейчас, такими развлечениями не балуют. Но скажи же мне наконец, кого ты нашла!

Леди Люси справилась с перчатками и положила на столик шляпку. Затем посмотрела на мужа с некоторым возмущением.

— Честно, Фрэнсис, — сказала она. — По-моему, пора бы тебе догадаться.

Пауэрскорт и вправду уже успел догадаться.

— Хорошо, я попробую, Люси. Ты нашла Алису Бридж, ту молодую женщину, которая приходила на Венецианскую выставку вместе с Кристофером Монтегю. Думаю, твои осведомители, иначе именуемые родственниками, донесли тебе, что в последнее время с ней творится что-то неладное.

— Ты прав, — сказала леди Люси. — Я действительно нашла Алису Бридж. И мне действительно сообщили, что она в последнее время сама не своя. Откуда ты знаешь?

— Это было только предположение. Ну а теперь скажи: тебе известно, где она живет и что она вообще за человек?

— Ее отец — преуспевающий финансист в лондонском Сити. Живут они примерно в миле оттуда, на Аппер-Гроувенор-стрит, дом шестнадцать. Ей двадцать два года, и моя троюродная сестра говорит, что она довольно красива.

— А почему, — сказал Пауэрскорт, постепенно перемещаясь к письменному столу в углу комнаты, — почему твоя троюродная сестра говорит, что она сейчас сама не своя?

Леди Люси смотрела, как движется ручка, зажатая в длинных тонких пальцах Пауэрскорта: он начал писать письмо.

— По официальной версии — ты ведь знаешь, Фрэнсис, никто не любит выдавать семейные тайны, — так вот, по официальной версии, она расстроена тем, что ее сестра уехала из Лондона и стала жить в провинции.

Пауэрскорт строчил с бешеной скоростью. Алиса Бридж несчастна. Связаны ли ее страдания со смертью Кристофера Монтегю, которого удушили гарротой в его собственном доме?

— Думаю, Орландо, мы должны быть послушными, как овечки, — сказала Имоджин Фоукс. Их разговор происходил в Большой галерее после завтрака. Обычно Орландо ел на кухне вместе со своими тюремщиками, но прошлым вечером комнатка, где Имоджин сняли бинты, была превращена в маленькую столовую, и влюбленным позволили пользоваться ею без посторонних. — Если мы не будем внушать им никаких подозрений, это усыпит их бдительность, — продолжала она. — А еще я намерена затеять самый отчаянный флирт с теми двумя, кто помоложе. Там есть один рыжий — ему года двадцать четыре или двадцать пять, вряд ли больше.

Представив себе, как его возлюбленная флиртует с охранниками, Орландо Блейн невольно вздрогнул.

— Нечего обижаться, Орландо. Если мы хотим отсюда выбраться, без этого не обойтись.

— Ладно. Только не слишком увлекайся, пожалуйста.

Имоджин была настроена решительно.

— Самое главное, Орландо, — похоже, она взяла контроль над ситуацией в свои руки, — это не опоздать с выполнением заказа. Поэтому я сяду в другом конце, чтобы не путаться у тебя под ногами и не мешать работать.

Орландо улыбнулся.

— Как ты относишься к тому, чтобы время от времени обмениваться со мной словечком-другим — просто чтобы я знал, какая погода на другом конце комнаты, ну и вообще?

Имоджин рассмеялась. Потом объявила, что пойдет прогуляться, пока Орландо занят своим делом.

— Кого ты подделываешь сейчас? — спросила она перед уходом. — Хотелось бы знать.

Орландо объяснил, что воссоздает пропавшую картину кисти Джованни Беллини. Когда-то она украшала стены одной церкви в Венеции, но потом здание сгорело. Все считали, что изображение Христа с несколькими святыми погибло в огне. Однако в ближайшее время картина должна была снова возникнуть из небытия, якобы вывезенная из Венеции неведомыми спасителями. Утраченный шедевр возвращается к жизни, и место его второго рождения — Большая галерея Орландо Блейна.

— Эти люди — умелые мошенники, — сказал Орландо. — Картина, которая существовала взаправду, имеет гораздо больше шансов сойти за подлинную, чем та, что взялась невесть откуда. Ведь у нее уже есть своя история.

Когда Имоджин вышла из парадной двери — рыжеволосый охранник почтительно держался в нескольких шагах позади нее, — оказалось, что вчерашний ураганный ветер стих. Зато упорный дождь и не думал прекращаться. Над полем летела стайка потрепанных ворон. Имоджин свернула на дорожку, ведущую к главной аллее. Интересно, подумала она, как далеко мне позволят зайти? Справа от нее тянулись поля; за ними, в нескольких милях, темнел лес. Впереди, чуть поодаль от дорожки, стояла маленькая церквушка. Даже за сотню ярдов Имоджин видела дыры в крыше на тех местах, где черепицу сорвало ветром. Слева были конюшни из красного кирпича — там, должно быть, держали лошадей. Лошади. Удастся ли ей с Орландо незаметно выбраться из дома и ускакать отсюда? Спокойно, сказала она себе, спокойно. Пока мы даже не знаем, где находимся. Огромный особняк, построенный, наверное, еще в начале семнадцатого века, запущенные поля — это может быть где угодно. Она зашагала по той же аллее, по которой ее, скорее всего, и привели сюда накануне вечером. В десяти шагах за ней, как верный пес, трусил рыжеволосый охранник. Она миновала озерцо и еще одну кучку строений. По-видимому, в лучшие дни здесь была домашняя ферма. Дорога стала подниматься на небольшой холмик, и Имоджин подумала, не пора ли ей заговорить с охранником. Как его зовут? Откуда он родом? Нравится ли ему здесь? Она репетировала в уме фразы, с помощью которых надеялась завязать разговор, но потом решила с этим повременить. Успеется.

В шести сотнях ярдов от них, в небольшой рощице справа от аллеи, лежал человек с биноклем. Он так ловко выбрал пункт наблюдения, что его нельзя было заметить практически ни с какой стороны. Словно не веря своим глазам, человек подкручивал колесико бинокля. Нет, все правильно — это и впрямь женщина, молодая и очень красивая, если можно доверять этим немецким стеклам.

Рыжеволосого Джонни Фицджеральд видел и раньше. Он успел повидать всех охранников. Прошлым вечером он слышал, как к дому подкатил экипаж, однако разглядеть ничего не смог. Значит, эту незнакомку в нем и привезли, решил Джонни. Выходит, она пленница? И рыжеволосый ее сторожит? А если здесь устроили что-то вроде психиатрической лечебницы, и этот рыжий — санитар? Может, здесь держат какого-нибудь опасного сумасшедшего — например, эту девушку. Вдруг она буйнопомешанная?

Джонни Фицджеральд поселился в Кроумере, в гостинице на побережье — одной из тех немногих, которые не закрылись в межсезонье. Окна в общих комнатах выходили на серое море, на просторах которого изредка появлялись ловцы крабов и омаров. Скучные слуги подавали скучную еду в скучной столовой, где, кроме Фицджеральда, ужинала еще только одна супружеская пара. Эти супруги так надоели друг другу, что почти не разговаривали. Даже излюбленный «Бон», отличный напиток в более жизнерадостной обстановке, — и тот словно бы поскучнел. Вино казалось пресным на вкус, под стать Кроумеру и его пляжу.

Лежа в засаде, Фицджеральд продолжал наблюдать за тем, что происходит на аллее. Когда девушка очутилась примерно в трехстах ярдах от его укрытия, рыжеволосый нагнал ее. Они обменялись несколькими словами. Потом девушка повернула назад. Джонни не слышал, о чем они говорили. Он смотрел, как стройная фигурка медленно бредет обратно к дому, глубоко задумавшись — а может быть, просто не в себе. Сегодня вечером, сказал себе Фицджеральд, надо будет пробраться к другому концу дома. Пойти в лес, который подступает к нему вплотную, и проверить, насколько близко можно подкрасться к особняку сзади.

Позднее Имоджин думала, что легко могла бы пропустить его — серый камень, почти не заметный на фоне серой стены между домом и конюшнями. Когда она его заметила, ее сердце забилось сильнее, а в лицо бросилась кровь. Этот камень когда-то служил дорожной вехой — он был старый и потрескавшийся, но буквы на нем все еще просвечивали сквозь зеленый лишайник. Имоджин притворилась, что завязывает шнурок, и, наклонившись, попробовала прочесть надпись. Рыжеволосый отстал шагов на двадцать, но быстро приближался. Она отчаянно напряглась, вглядываясь в камень. Одна стрелка указывала в южном направлении. Норидж, двадцать миль, значилось рядом с ней. Другая была обращена острием на север, к лесам. Кроумер, три мили.

Имоджин и Орландо находились на северном побережье Норфолка.

Алиса Бридж отклонила предложение Пауэрскорта посетить его на Маркем-сквер. Вместо этого он сам отправился в дом номер 16 по Аппер-Гроувенор-стрит в один из тех редких зимних дней, когда солнце освещает Лондон в час предвечернего чаепития. По пути он размышлял о том, как идут дела у Джонни в Норфолке.

В гостиной на Аппер-Гроувенор-стрит все было готово для официального приема. На стенах висели портреты. В камине ярко пылал огонь. Сандвичи с огурцом и фруктовый пирог уже дожидались гостя. Похоже, хозяйство ведется здесь с военной аккуратностью, подумал Пауэрскорт.

Алиса Бридж была не одна. В первую очередь взгляд вошедшего натыкался на ее мать, миссис Агату Бридж. Она сидела на стуле очень прямо — волосы собраны в устрашающий узел, обширная грудь выдается вперед, как нос корабля. Дочь робко устроилась рядом, словно под ее надежной защитой. Пауэрскорт понял, что беседа может оказаться непростой.

— Лорд Пауэрскорт, — прогудела миссис Бридж, когда он уселся напротив нее на диване, — я полагаю, вы хотите задать моей дочери несколько вопросов.

Пауэрскорт напустил на себя чрезвычайно почтительный вид.

— Именно так, миссис Бридж, — сказал он. — Всего-навсего несколько простых вопросов. Это не займет много времени. Кстати, спасибо вам за то, что вы пригласили меня к чаю.

— У вас такое хобби, мистер Пауэрскорт, — ходить по Лондону и интересоваться чужой личной жизнью?

— Я расследую преступления, миссис Бридж. Это моя профессия.

— Профессия? — Миссис Бридж уставилась на него пронизывающим взглядом, точно на представителя одной из низших форм жизни в садовом пруду. — Значит, это профессия — подглядывать за уважаемыми людьми и совать нос в их личные дела? Неужели в нашем огромном городе нет профессий, которые позволили бы вам коротать время более достойным образом?

— В свое время, — сказал Пауэрскорт, твердо решив, что не даст этой волне враждебности себя захлестнуть, — я был офицером в армии Ее Величества. У меня хранятся письма премьер-министра, в которых он выражает мне благодарность за услуги, оказанные стране и правительству. Прошу вас, миссис Бридж, позвольте мне задать мои вопросы, и больше я вас не побеспокою.

Подали чай в огромном серебряном чайнике, отполированном до зеркального блеска.

— Чаю, лорд Пауэрскорт? — Любопытно, подумал Пауэрскорт, что мне предлагают — мир или всего лишь перемирие, после которого военные действия возобновятся?

— Премного благодарен, — сказал он, уголком глаза пристально наблюдая за Алисой Бридж. Казалось, она чувствует себя весьма неуютно, однако он не мог определить, чем это вызвано — манерами ее матери или щекотливостью ее собственного положения.

— Скажите мне, мисс Бридж, — Пауэрскорт сделал попытку перехватить инициативу, — хорошо ли вы знали Кристофера Монтегю?

Алиса Бридж залилась пунцовым румянцем. Прежде чем ответить, она мельком взглянула на мать.

— Довольно хорошо.

— Вы были с ним вместе на открытии Венецианской выставки в Галерее Декурси и Пайпера на Олд-Бонд-стрит? — продолжал Пауэрскорт.

— Да, была, — сказала Алиса Бридж, упершись взглядом в ковер.

— Я не имела представления о том, что ты сопровождала его на открытии этой выставки, — заявила миссис Бридж, сурово глядя на дочь. — И как вы раздобыли эту информацию, лорд Пауэрскорт? Наверное, опять что-то разнюхивали и задавали неуместные вопросы?

Миссис Бридж начинала не на шутку раздражать Пауэрскорта.

— Позвольте напомнить вам, миссис Бридж, — жестко произнес он, — что Кристофер Монтегю мертв. Так же как и его ближайший друг, человек по имени Томас Дженкинс из Эмманьюэл-колледжа в Оксфорде. Им, к сожалению, уже не придется посещать какие бы то ни было выставки. Скажите мне, мисс Бридж, — он обернулся к Алисе, по-прежнему не отрывающей от ковра угрюмого взгляда, — когда вы в последний раз видели Кристофера Монтегю?

Алиса Бридж набрала в грудь воздуху.

— Мама считает, что мне не следует больше отвечать на вопросы.

Ее мать поднялась в полный рост. Кораблику под названием «Пауэрскорт» явно грозил могучий залп из всех бортовых орудий. Однако он успел вставить свое слово.

— Послушайте, мисс Бридж: возможно, вы были очень близки с Кристофером Монтегю в последние месяцы его жизни. По моему впечатлению, вы утаили эту дружбу от своих домашних. Подумайте о том, что отказ отвечать на совершенно невинные вопросы может вызвать у людей подозрения — они наверняка будут подозревать нечто гораздо более серьезное, чем то, что имело место в действительности.

— Мама считает, что мне не следует больше отвечать на вопросы.

Интересно, подумал Пауэрскорт, стала бы она отвечать, если бы матери здесь не было? Пожалуй, Кристофера Монтегю вряд ли сочли бы достойной партией для наследницы с Аппер-Гроувенор-стрит. Справа от Алисы раздался трубный звук. Залп был неминуем.

— Подозрения? Подозрения, лорд Пауэрскорт? — Миссис Агата Бридж больше не сдерживалась. — Уж не хотите ли вы сказать, что моя дочь имеет какое-то отношение к этому убийству? Говорю вам, лорд Пауэрскорт, я никогда не видела этого молодого человека. Он отнюдь не показался бы мне подходящей компанией для Алисы, да и для любой другой порядочной девушки. Люди вроде Монтегю представляют собой угрозу для общественной морали. Посмотрите хотя бы на этого ужасного Уайлда. Их всех следует посадить в тюрьму.

— Никто не обвиняет вашу дочь в причастности к убийству, — сказал Пауэрскорт. — Именно поэтому ее отказ отвечать на вопросы вызывает у меня такое удивление. Мисс Бридж, я в последний раз спрашиваю вас, насколько близки вы были с Кристофером Монтегю?

Позже Пауэрскорт вспоминал, что в этот момент она готова была заплакать. Возможно, так на нее подействовало имя Монтегю. Но ответ он получил тот же самый.

— Мама считает, что мне не следует больше отвечать на вопросы.

Направляясь обратно на Маркем-сквер, Пауэрскорт гадал, насколько же близкими были отношения Алисы Бридж с погибшим искусствоведом. Он снова перебирал в памяти все обстоятельства этого дела и размышлял обо всех подозреваемых. Он думал о Декурси и Пайпере, которым смерть Кристофера Монтегю принесла столь очевидную выгоду. Думал о Родерике Джонстоне, чьи доходы наверняка значительно сократились бы, останься Монтегю в живых. Думал о винных бокалах и чайных чашках, которые убийца так тщательно мыл после каждого преступления. Думал о галстуке в комнате Томаса Дженкинса на оксфордской Банбери-роуд. И решил поискать своего рода подкрепление в лице Уильяма Маккензи — следопыта, который работал с Пауэрскортом и Фицджеральдом еще в Индии и оказывал им помощь в нескольких расследованиях, проведенных на родине.

Осенний дождь на унылых просторах Северного Норфолка сменился вечерним. Стоя за мольбертом, Орландо набрасывал на холсте контуры будущего Беллини. Имоджин, еще не успокоившаяся после утреннего открытия, смотрела в окно, на лес позади дома.

— Я провел здесь не один месяц, — заключил Орландо, выслушав ее рассказ, — и ни разу не видел этого камня с надписью. А ты натыкаешься на него в первое же утро после приезда. Мне стыдно за себя.

— Не переживай, милый, — шепнула в ответ Имоджин, испугавшись, что их подслушают охранники. — По крайней мере, теперь мы знаем, где находимся.

Сегодня же, когда Орландо закончит работу, они собирались отправиться на разведку в лес за домом.

Потихоньку прокладывая себе путь в том же самом лесу, Джонни Фицджеральд начинал жалеть, что Норфолк нельзя перенести куда-нибудь в другое место, посуше — к примеру, на юг Испании или даже в Сахару, где влага не просочится сквозь самую плотную одежду, какая только имеется в его гардеробе. Впереди уже маячила задняя стена особняка. Если подкрасться еще футов на тридцать, можно будет понять, населена ли эта часть дома. Подходить совсем близко было опасно: если охранники имеют обыкновение по вечерам осматривать окрестности, кто-нибудь из них может наткнуться на незваного гостя.

В бинокль ему была хорошо видна Большая галерея на втором этаже — пять огромных окон, некоторые с прикрытыми ставнями, выходящих в унылый заброшенный сад. Справа от Джонни блестело озеро. Он неторопливо осматривал все окна по очереди. У самого дальнего стояла девушка, которую он видел утром. В следующем не было ничего — только темнота. Ему почудилось, что в третьем окне видны очертания небольшого диванчика рядом с огромным камином. За четвертым окном, в дальнем углу, была дверь.

А в пятом… Джонни опустил бинокль и протер линзы единственной оставшейся у него сухой тряпочкой, вынутой из-под рубашки. Среди окружающей сырости тряпочка казалась теплой на ощупь. Он снова поднес бинокль к глазам и прищурился.

Там был человек перед мольбертом. Джонни не сомневался, что это мольберт. Чуть подкрутив колесико, он заметил что-то вроде нескольких картин, прислоненных к стене около двери. Человек был поглощен работой. В руке он держал то ли карандаш, то ли кисть — что именно, Джонни разобрать не смог. Но, несмотря на липкую грязь под ногами, на стекающие по его лбу капли дождя, которые уже мало-помалу пробирались и в сапоги, он почувствовал прилив тихого восторга. Неужели Пауэрскорт знал все с самого начала? Какое божественное откровение подсказало ему, что здесь, в этом глухом уголке, под охраной стены из красного кирпича и нескольких неприветливых домишек находится тот, в чьих руках может оказаться ключ ко всему расследованию? Джонни Фицджеральд убрал бинокль в футляр и повернул обратно, к оставшемуся позади холму, где не было риска наткнуться на охранников. Вряд ли у здешних обитателей есть обычай приглашать незнакомцев, шастающих по лесам усадьбы Декурси, на дружеские посиделки за стаканчиком хереса.

Десять минут спустя он уже лежал под деревьями на вершине холма. Отсюда дом едва виднелся сквозь листву. Сначала он услышал голоса: женщина спрашивала мужчину, поднимался ли он этой дорогой раньше. Мужчина ответил, что не заходил по этой тропинке так далеко, потому что она слишком грязная. Ветер дул в сторону холма, и голоса были слышны довольно отчетливо. Джонни осторожно выглянул. Слева от себя он увидел длинные стены из красного кирпича, которыми был обнесен сад, — за ними, несомненно, скрывались непривитые фруктовые деревья и невозделанные огородные грядки. О Боже — эти двое идут прямо на него! Еще десять минут, и они буквально споткнутся об его ноги.

Сбежать или остаться? Джонни еще теснее приник к мокрой земле. Он слышал, как девушка предложила своему спутнику угадать, что они увидят, поднявшись на холм. Еще пять минут. Так-так, подумал Джонни; может, быстренько написать послание и вручить его им, когда они будут проходить мимо? Его рука высунется из подлеска, как та, что приняла меч короля Артура, поднявшись из озера на Авалоне. И что им написать — привет, Мошенник? Привет, миссис Мошенник? Не угодно ли выбраться отсюда?

Три минуты. Джонни Фицджеральд, ерзая как червяк, все глубже вбуравливался в землю. И тут раздался еще один, спасительный голос.

— Боюсь, дальше вам сегодня нельзя. — Это сказал рыжеволосый, который держался шагах в двадцати от них. Гуляющие повернули — весьма неохотно, как показалось Джонни, — и двинулись обратно в сторону дома.

Подождав еще минут пятнадцать, Джонни выкарабкался из своего убежища. Несмотря на дождь и сырую землю под собой, он как следует вспотел. Остаток вечера он посвятил наблюдению за домом с очень дальней дистанции. Однако ни пленники, ни охрана больше не появлялись.

Вернувшись в свою скучную гостиницу, он уселся перед окном, за которым накатывали на пляж серые волны и кричали в унисон летавшие над водой чайки, и стал сочинять послание Пауэрскорту.

«Декурси-Холл кажется пустым. Но только кажется. Четверо тюремщиков — возможно, бывшие военные. Два пленника. Мошенник, подделывающий картины, — молодой, не старше тридцати. Миссис Мошенник — красавица, на вид еще моложе. В доме замечены мольберт и множество картин. Рекомендую бежать от искусов большого города. Местная гостиница — гостеприимнейшая из обителей. Погода в Норфолке чудесная. Фицджеральд».

21

Кабинет Чарлза Огастеса Пью походил на храм, воздвигнутый во славу папок. Папки — одиночные и стопками, перетянутые красными резинками и перевязанные черными лентами — были в строгом порядке разложены по полкам, занимавшим три стены комнаты до самого потолка. Два больших окна смотрели на безупречно подстриженную лужайку Грейз-Инна.[39] За широким столом, тоже заваленным папками, сидел сам Пью — ноги на столе, в зубах коротенькая сигара, которой он со вкусом попыхивал. Его изысканный темно-синий сюртук был небрежно брошен на спинку кресла. Не менее изысканную жилетку пересекала очень тонкая золотая цепочка, которой он время от времени поигрывал. Пью был около шести футов ростом, с римским профилем и римским носом, который добавлял ему внушительности в суде.

— Так чем мы можем побить филистимлян? — жизнерадостно осведомился он. — На первом слушании мало что было сказано по существу — много рассуждений насчет мотива, парочка свидетелей, которые видели его по дороге к Монтегю и на Банбери-роуд в Оксфорде. Не могу решить, вызывать Бакли как свидетеля или нет.

— Монтегю могли убить самые разные люди, — сказал Пауэрскорт. — Сейчас главная проблема для меня в том, чтобы понять, кто из них это сделал. Сколько у нас осталось времени до суда?

— Чертовы проволочки, — пожаловался Пью. — Казалось бы, когда людей отправляют в Центральный уголовный суд, обвинение должно хорошенько во всем разобраться. Так нет же. За последние несколько дней дело не раз откладывали. Пожалуй что, конец следующей недели — самый реальный срок.

— Боже, — сказал Пауэрскорт. — Ладно, мистер Пью, приступим.

— Итак, список подозреваемых. Главное — заморочить присяжным голову. Сбить их с толку. Пусть думают, что любой приговор недостаточно обоснован.

— Номер первый, — сказал Пауэрскорт, в изумлении взирая на бесконечные ряды папок. — Эдмунд Декурси, возможно, при соучастии своего компаньона Уильяма Аларика Пайпера. Оба они торгуют произведениями искусства. Монтегю собирался опубликовать статью, где утверждал, что большинство картин с их выставки знаменитых венецианцев — подделки, в том числе изготовленные совсем недавно. Это очень плохо отразилось бы на финансовом положении галереи. Кстати, Декурси, похоже, пытался убить и меня.

Он в подробностях рассказал Пью об их памятном бегстве с холма в Ареньо и о легенде, которая якобы объясняла случившееся. Пью быстро заносил в лежащий перед ним блокнот какие-то пометки.

— До чего интересная жизнь у сыщиков, Пауэрскорт. Так жить гораздо интересней, чем сидеть тут затворником со всеми этими проклятыми папками и только иногда совершать вылазки в суд.

— Номер второй, — продолжал Пауэрскорт.

— Минуточку, — прервал его Пью, — прошу меня извинить. Вы не знаете, кто-нибудь видел Декурси или Пайпера на Бромптон-сквер?

— Нет, — грустно ответил Пауэрскорт, — но у Декурси в галерее работал один корсиканец. Думаю, вы удивитесь, когда услышите, что на днях он уехал домой. Говорят, умер кто-то из родственников. Как вам наверняка известно, у корсиканцев в ходу гарроты.

Пауэрскорт заметил, что Чарлз Огастес Пью только что нарисовал в своем блокноте очертания гористого острова.

— Жалко, что он уехал, — сказал Пью. — Вряд ли корсиканские власти отправят его обратно к нам по первому требованию. У них там такая порука — почище, чем у преступных кланов в нашем Ист-Энде.

— Номер второй, — повторил Пауэрскорт. — Родерик Джонстон, главный хранитель отдела итальянского Возрождения в Лондонской Национальной галерее. Сейчас растет спрос на специалистов, которые могут удостоверить подлинность картины: американцы хотят быть уверены, что везут к себе куда-нибудь в Цинциннати настоящего Корреджо, ну и так далее. Благодаря своей статье Монтегю сделался бы главным экспертом по итальянской живописи в Британии, а то и во всей Европе. А Джонстон остался бы не у дел. Между прочим, он уже много лет живет не по средствам. Жена — мегера, обожает покупать симпатичные особняки в Котсуолде и роскошные виллы в холмах близ Флоренции. У Джонстона были очень веские причины для того, чтобы убрать Монтегю с дороги.

— О каких примерно суммах мы толкуем? — поинтересовался Пью. — Пятьдесят фунтов банкнотами за пятиминутную консультацию? Конвертики с пятью сотнями?

Голос у Пью был глубокий, звучный и басовитый. Здесь, у себя в кабинете, адвокат говорил совсем тихо. Однако Пауэрскорт представлял себе, каким грозным оружием его голос становится в суде — как он набирает силу, устрашая свидетелей противной стороны, как вкрадчиво меняет интонации, когда его обладатель в последний раз обращается к присяжным.

— Берите выше, мистер Пью: тут речь идет о тысячах, если не о десятках тысяч.

Пью присвистнул. Эти цифры произвели на него впечатление.

— Представьте, что к вам попала картина художника высочайшего класса, — сказал Пауэрскорт. — Шедевр, каких мало. Возьмем для примера хотя бы Рафаэля. Вы торговец, мистер Пью. Этот Рафаэль приобретен вашей фирмой. У вас есть клиент — богатый американец, имеющий твердое намерение собрать лучшую коллекцию во всех Соединенных Штатах. Он человек подозрительный — в конце концов, если бы он верил каждому на слово, ему никогда не удалось бы заработать столько миллионов на стали или железных дорогах. Докажите мне, что ваш Рафаэль настоящий, говорит он. Не забывайте, мистер Пью: если он настоящий, цена ему семьдесят или восемьдесят тысяч фунтов, а если фальшивый, то он практически ничего не стоит. И тут появляется Родерик Джонстон. Или Кристофер Монтегю. Вы, торговец, всецело зависите от их милости, если только уже не приплачиваете им втайне. И даже в последнем случае они могут потребовать свою долю от окончательной цены — процентов десять или пятнадцать. По моим сведениям, плата за определение подлинности иногда достигала и двадцати пяти процентов. Но что делать: без заключения эксперта картину у вас никто не купит.

— Ну и ну! — воскликнул Пью. — А еще говорят, что юристы чересчур много берут за свои услуги! Выходит, если вы признанный специалист по части определения авторства старинных картин, торговцы будут выстраиваться к вам в очередь? И денежки потекут рекой?

— Именно так, — ответил Пауэрскорт.

Чарлз Огастес Пью снял со стола ноги в безупречно начищенных черных ботинках.

— А еще подозреваемые есть? — спросил он. — Думаю, что и с первыми двумя мы сможем здорово замутить воду. Только не знаю, хватит ли этого, чтобы оправдать нашего клиента.

— Есть и еще, — отозвался Пауэрскорт. — Правда, насчет третьего я пока не настолько уверен, чтобы излагать вам подробности. Это всего лишь ощущение.

— А конфиденциально вы можете мне его назвать? Никаких записей в блокноте, никаких упоминаний третьим лицам.

Пауэрскорт назвал имя. Пью откинулся на спинку кресла и сцепил руки на затылке.

— Господи Боже, Пауэрскорт, — сказал он. — Мне абсолютно ясно, почему это пришло вам в голову. Но вот как вы это докажете?

Орландо Блейн и Имоджин Фоукс сидели за своим последним ужином. Орландо так нервничал, что руки у него дрожали и он не мог разрезать сардельку. Имоджин толкнула его ногой под столом. Сначала они говорили о лошадях — лошадях, которые в доброе старое время побеждали на «Оукс» и «Дерби».[40] Имоджин было невероятно трудно глотать картофельное пюре — ее организм словно отказывался делать то, чего она от него требовала.

Потом Имоджин поведала Орландо об ужасной войне в Южной Африке, о нескончаемых осадах, о том, как маленькие сообщества осажденных, среди которых есть не только военные, но и мирные жители, растягивают до последнего свои скудные запасы еды и питья, о британских спасательных отрядах, которым умело преграждают дорогу хитрые буры, еще ни разу не проигравшие ни одного сражения. Они просто садятся на коней и скачут обратно в вельд.

Сегодня Орландо и Имоджин собирались убежать. Вот уже несколько суток они не меняли своего дневного распорядка: Имоджин гуляла по утрам, пока Орландо трудился за мольбертом, ближе к вечеру они выходили на совместную прогулку, потом ужинали под надзором тюремщиков и рано ложились спать. Последнее было самым важным. Уже четыре раза подряд они удалялись на покой сразу же после того, как охрана совершала свой заключительный обход, то есть в начале десятого.

Их план был таков: подождать часа два, пока охранники тоже лягут спать. Потом вылезти из окна на веревке, сплетенной из простынь — они были достаточно крепкими, — и двинуться туда, где, по их представлениям, находится Кроумер. В Кроумере, сказала Имоджин, можно сесть на утренний поезд, идущий на юг, в Норидж. А из Нориджа легко добраться до Лондона. Там они будут в безопасности. Они так увлеклись обсуждением деталей побега, что не подумали, как сложится их дальнейшая жизнь в столице.

Вернувшись в Большую галерею, Орландо облачился в новую одежду, привезенную Имоджин из Блендфорда. Имоджин с гордостью отметила, что все вещи сидят на нем как нельзя лучше. Затем они упаковали сумку — одну на двоих. Они с беспокойством всматривались в ненастную ночь за окном. Имоджин принялась плести из простынь веревку, которая должна была помочь им обрести свободу.

Сделав огромный круг верхом, Джонни Фицджеральд с Пауэрскортом выбрались на длинную аллею, ведущую к Декурси-Холлу.

— Ну и ночка! Боже, храни моряков, — пробормотал себе под нос Фицджеральд.

Ветер крепчал, грозя превратиться в бурю. Он свистел в кронах деревьев, и ветви под его натиском плясали, рисуя в небе фантастические арабески. Из густых лесов по ту сторону усадьбы доносились резкие звуки, похожие на пистолетные выстрелы, — древесные сучья расставались с породившими их стволами.

— Смотри, Фрэнсис, — прошептал Фицджеральд. — Видишь ярдах в двухстах конюшни? Думаю, нам лучше оставить лошадей здесь, не то они поднимут шум.

Они спешились, привязали лошадей и на цыпочках двинулись вперед, согнувшись чуть ли не вдвое, поскольку идти надо было против ветра. Повалил снег, почти скрыв дом с конюшнями за своей пеленой. Потом они замерли как вкопанные: зазвонил колокол, и не со стороны церкви, что была ярдах в двухстах слева от них, а из самого Декурси-Холла, призрачные очертания которого маячили впереди. Выждав минуту, они тронулись дальше.

— Ради всего святого, Фрэнсис, что это за трезвон? Сейчас уже начало двенадцатого, — пробормотал Джонни, укрывшись за деревом.

— Очень сомневаюсь, что это созывают на вечернюю молитву, Джонни. Пойдем-ка туда, поглядим. По-моему, это сильно смахивает на общую тревогу. Надеюсь, там не пожар? — прошептал в ответ Пауэрскорт.

Фицджеральд устремился к стене сада, Пауэрскорт — за ним. Они едва видели боковую часть дома. Там горели огни. Сразу несколько человек, перекрикивая друг друга, отдавали приказы. Затем из парадной двери выскочили четверо — двое или трое из них были с винтовками — и рысью побежали налево, к лесу, отделяющему усадьбу от Кроумера.

— Где тут живет художник, Джонни? — прошептал Пауэрскорт. — Сдается мне, что они сбежали. — Интересно, вдруг мелькнуло у него в голове, какие инструкции даны охранникам на случай побега? Поймать — это, конечно, лучше всего. Но если побег увенчается успехом, художник может весьма красочно расписать свое пребывание в Декурси-Холле в качестве пленника и свои подвиги за мольбертом. Кое для кого в Лондоне это чревато крупными неприятностями. Неужели они отважатся на убийство? Как с Кристофером Монтегю? Может, у этих людей, побежавших к лесу, уже и удавка наготове, мрачно подумал Пауэрскорт. Лежит у кого-нибудь во внутреннем кармане. Или они застрелят художника, а потом сделают вид, что это еще одно несчастье на охоте в дебрях Норфолка? Роковое стечение обстоятельств, господин следователь, — молодой человек внезапно появился на линии огня…

Джонни Фицджеральд повел его к задней стене дома. В Большой галерее свет не горел. Только снег стучался в окна снаружи. Наверное, видимость сейчас не больше десяти ярдов, подумал Пауэрскорт.

— Смотри, Фрэнсис, — Фицджеральд указывал на крайнее окно. Оно было полуоткрыто. Сквозь снежную круговерть еле виднелась свисающая до земли самодельная веревка из простынь.

— Боже мой, Джонни, — сказал Пауэрскорт. — Пташки улетели. Ну и ночь они выбрали! Давай-ка пойдем за ними.

Пауэрскорт и Фицджеральд зашагали в гору, к лесной чаще. Никто из них не имел ясного представления о том, что они будут делать, если столкнутся с охранниками. Вдруг Пауэрскорту вспомнились слова леди Люси, сказанные ею Фицджеральду накануне его отъезда в Норфолк. «Пожалуйста, перед отъездом внимательно почитай туристическую литературу, Джонни, — сказала она тогда. — Убедись, что в это время года в тех краях нет необычных праздников. Например, таких, которые жители отмечают стрельбой по незнакомцам. Страшно подумать, как может выглядеть восточноанглийский вариант Дня Побега Предателя».

Что ж, теперь им предстояло увидеть это воочию.

Первый этап побега прошел хорошо. Орландо слез по самодельной веревке и засмеялся, когда его ноги коснулись земли. Имоджин сбросила сумку и соскользнула по связанным простыням вслед за ним. Она приложила палец к губам. Рука об руку они двинулись в гору, одновременно пригибаясь под особенно свирепыми порывами ветра.

Сначала снег привел их в восхищение. Отскочив в сторону, Имоджин запустила в Орландо пару снежков. Затем они обнаружили, что почти не видят, куда идут. И поняли, что могут заблудиться. Маршрут казался очень простым, когда они обсуждали его при дневном свете во время послеобеденных прогулок или по утрам, стоя у окон Большой галереи. Подняться на холм вдоль тропинки. Потом, если идти прямо, они наткнутся на стену, которой обнесена усадьба. Дальше в том же направлении — и рано или поздно они выйдут к морю, в Кроумер, где их ждет свобода. Но во время снегопада легко сбиться с дороги. Возможно, сами того не ведая, они уже повернули обратно к дому.

Затем они услыхали колокол.

— Боже мой, — прошептал Орландо. — Это может означать только одно: за нами погоня. Давай поспешим!

Пожалуй, подумала Имоджин, их преследователям придется не легче, чем им самим. Беглецы уже достигли вершины холма. На дальнем его склоне деревья росли не так густо. Имоджин покрепче сжала руку Орландо и тронулась вперед, в снежную пелену.

Пауэрскорт заметил, что четверо мужчин перед ними рассредоточились и образовали нечто вроде буквы V — каждый был примерно в пятнадцати шагах от соседа. Он обратил на это внимание Фицджеральда, который в ответ шутливо отдал честь.

— Старшина, — пробормотал Джонни, — действует строго по инструкции.

Они уже углубились в лес. Ветер заметал за ними следы. На ботинки налипла грязь. Снег лез в глаза, еще больше ухудшая видимость.

— Что там впереди, Джонни? — прошептал Пауэрскорт, начиная всерьез опасаться за судьбу беглецов.

— Лес, — откликнулся Фицджеральд, — потом ограда. Почти сразу за ней деревья кончаются. Начинается небольшой открытый участок. А дальше еще холм и за ним — Кроумер.

Вдруг в завывания бури вмешался посторонний звук. В ночи прогремели два выстрела, а следом за ними по лесу раскатился могучий командный рык:

— Прекратить огонь! Чертов идиот!

Одна из пуль угодила Орландо в ляжку. Она не задела кости, но из раны обильно полилась кровь, оставляя на снегу багровые пятна. Он кое-как дохромал до последней кучки деревьев перед открытым пространством.

— Милый, — шепнула Имоджин, — как ты? Идти можешь?

Орландо побелел, как сыплющий вокруг снег. Он инстинктивно держался за раненую ногу.

— Надо ее чем-нибудь перевязать, — сказала Имоджин, вспомнив недавно прочтенную статью об оказании первой помощи потерпевшим. Разорвав на полосы одну из новых сорочек Орландо — вот так же она разрывала простыни несколько часов назад, когда ничто еще не предвещало беды, — Имоджин сделала перевязку. Они вместе затаились среди деревьев, едва осмеливаясь дышать. В тридцати футах от них раздавались хлюпающие шаги. Кажется, кто-то шел в их сторону.

Услыхав выстрелы, Пауэрскорт и Фицджеральд бросились на землю: сказались годы военной практики. Затем послышалась команда прекратить огонь.

Медленно поднявшись на ноги, они пошли дальше, вверх по холму. Пауэрскорт сунул руку в карман.

— У тебя есть пистолет, Джонни? — прошептал он. Фицджеральд кивнул. Чтобы увидеть это, Пауэрскорту пришлось прищуриться, хотя их разделяли всего каких-нибудь шесть футов. Снег уже укрыл землю слоем не меньше чем в дюйм толщиной. Некоторые деревья, стоящие там, где ветер дул не в полную силу, оделись в снежную шубу сверху донизу. Затем снова раздался голос старшины.

— Двадцать шагов вправо! — крикнул он. — Двадцать шагов вправо! Пошел!

Крепко стиснув руку Орландо, Имоджин смотрела, как человек, прошедший мимо них, устремился к каменной ограде. Снег утихал, но ветер по-прежнему не сбавлял своего натиска на лесные угодья Декурси-Холла.

— Они нас опередили, Орландо, — прошептала Имоджин на ухо своему возлюбленному. — Теперь они направляются в Кроумер. Ты можешь идти?

Орландо неуклюже шагнул из-за деревьев под открытое небо — и чуть не упал. Он схватился за плечо Имоджин. Кровь из раны пошла слабее: теперь она еле сочилась оттуда, тонкой струйкой стекая по его новым штанам.

— Черт, — сказал Орландо, — до чего больно! Может, натрешь ее снегом? Тогда, наверное, станет легче. Но я не думаю, что смогу дойти до Кроумера, тем более если четверо наших друзей уже впереди.

Он сделал еще несколько неверных шагов. Имоджин наклонилась, чтобы приложить к его ноге горсть снега. Теперь беглецы были еще и ранены — перспективу их спасения скосил винтовочный выстрел из темноты.

— И что нам делать, как ты думаешь? — спросила Имоджин, в ужасе от мысли, что Орландо может истечь кровью здесь, в лесу, и ей придется тащить его труп обратно в дом на бесславные похороны.

— Я знаю, что это трудно, любимая, — сказал Орландо, морщась от боли. — Но, боюсь, нам придется вернуться. Если, конечно, я смогу.

Кое-как, хромая, спотыкаясь и время от времени падая, Орландо и Имоджин пустились в обратный путь к Декурси-Холлу.

Пауэрскорт с Фицджеральдом остановились у каменной ограды усадьбы. Снегопад почти прекратился. Благодаря белому ковру вокруг видимость на открытом месте значительно улучшилась. Они сразу заметили четверых охранников, которые правильной цепью двигались вперед на фоне этой призрачной белизны. Они подождали минуть пять. Со стороны поля не доносилось ни звука — только свист ветра.

— Ну как, Джонни? Стоит идти за ними? — спросил Пауэрскорт.

— А почему бы и нет? — отозвался Джонни, большой любитель всяческих погонь.

— Есть одно соображение. Если бы художник и его подружка вышли в поле, мы бы их увидели. Или услышали бы крики, если б их поймали.

— Думаешь, они мертвы, Фрэнсис? По пуле на каждого? — осведомился Фицджеральд.

— Нет, не думаю. При таком освещении это была бы фантастическая меткость. Слушай, почему бы нам не сделать вот как: ты продолжаешь следовать за нашими четырьмя друзьями. А я возвращаюсь к дому за лошадьми. Если найду художника — что ж, тем лучше.

— Отлично, — согласился Фицджеральд.

Пауэрскорт проводил взглядом товарища, который перепрыгнул через низкую стену и устремился вперед, на открытое пространство. Затем сам он повернулся и зашагал по лесу обратно. Выйдя из чащи, он обнаружил, что забрал слишком далеко вправо, поскольку очутился на берегу озера. Тогда он во весь дух побежал к главному входу. Ибо в снегу были следы — две цепочки следов на невероятно близком расстоянии друг от дружки. Зигзагами, точно оставленные бредущими домой пьяными, они вели через весь сад к парадной двери. А рядом с этими следами Пауэрскорт увидел темные пятна.

Пятна крови.

22

Орландо Блейн лежал на диване в Большой галерее. Имоджин стояла около него на коленях и смывала с его ноги кровь, держа наготове чистый кусок материи для перевязки. На мольберте рядом с ними в абсолютной неподвижности покоился эскиз картины Джованни Беллини. В комнату проникал слабый свет, отраженный от снежного покрова снаружи.

— Мне так жаль, Имоджин, — сказал Орландо. — Если бы меня не подстрелили, мы могли бы добраться до Кроумера.

— Ничего, не переживай. — Имоджин на мгновение перестала обрабатывать ногу Орландо и вытерла пот с его лба. Обратный путь через лес совсем измотал раненого художника. Лицо у него было совершенно белое.

— Самое плохое вот что, — сказал он. — Тебе разрешили приехать сюда только потому, что мною были довольны. Теперь у них появились причины быть недовольными. С утра тебя первым делом заставят уехать отсюда. — И по его бледным щекам медленно покатились слезы.

— Не плачь, любимый. Пожалуйста, не плачь. — Имоджин погладила его по руке, со страхом думая, что с ним станет, если его в ближайшие же часы не покажут врачу.

— Интересно, что со мной сделают, — тихонько сказал Орландо, взяв руку Имоджин в свою. — Каким будет наказание за побег? Наверное, запрут здесь на долгие годы. Наверное, я больше никогда тебя не увижу.

Это было больше, чем Имоджин могла вынести. Она принялась возиться с повязкой на колене Орландо, а ее слезы неслышно капали на деревянные половицы. Наверху раздался шорох: крысы вышли на вечернюю разминку и бегали туда-сюда по верхнему этажу.

И тут в коридоре послышались шаги. Они приближались.

— Наверное, нам пора проститься, — сказал Орландо. Он наклонился с гримасой боли и поцеловал Имоджин в губы. Тот, кто к ним направлялся, уже миновал половину коридора.

— Я всегда буду любить тебя, Имоджин, — сказал Орландо.

Дверь распахнулась. На пороге стоял высокий человек с курчавыми русыми волосами и ясными синими глазами. Прежде они никогда его не видели.

— Доброе утро, леди и джентльмены. Вы, — человек приблизился, чтобы осмотреть рану Орландо, — должно быть, Орландо Блейн. А вы, — он улыбнулся Имоджин, — должно быть, его подруга. Нам нужно немедленно выбираться отсюда. Там, возле конюшен, у меня привязана пара лошадей. А зовут меня Пауэрскорт.

Джонни Фицджеральд смотрел, как четверо мужчин исчезают за гребнем холма. Он несколько лет прослужил с Пауэрскортом в разведке Ее Величества. В бою они не раз спасали друг другу жизнь. Одна из главных задач разведчика, часто повторял Пауэрскорт, — это пытаться предвидеть не только следующий шаг противника, но и то, что он сделает после. Джонни мог вернуться в Декурси-Холл и помочь Пауэрскорту. Или двигаться дальше за старшиной и тремя его товарищами, чтобы выяснить, какие действия они предпримут в Кроумере. Как минимум одного, подозревал Джонни, отправят на железнодорожную станцию. А чем займутся другие? Ветер по-прежнему завывал в кронах деревьях за спиной Джонни. Поразмыслив, он принял решение и рысцой побежал по заснеженным полям. Было двадцать минут первого.

Пауэрскорт заметил и мольберт, и прислоненные к стене картины, и стоящие на полках книги по искусству. Сейчас не время задавать вопросы, сказал он себе. Позже.

— Вы можете идти? — спросил он у Орландо Блейна. — Обопритесь на меня — так вам будет легче.

Орландо кое-как поднялся на ноги и обнял Пауэрскорта за плечи.

— Вроде бы получается, — сказал он, — но я не знаю, сколько смогу продержаться. Имоджин! Помнишь, там в вестибюле, у столика, была трость?

Имоджин бросилась в коридор, мимо оленьих голов с запыленными рогами, и вернулась с крепкой удобной тростью. Путь к конюшням оказался очень тяжелым. Дважды Орландо падал в снег, увлекая за собой Пауэрскорта. Из его раны опять стала сочиться кровь; Имоджин промокала ее обрывками простыни. Слева, в лесу, до сих пор гулял ветер, и его порывами до беглецов иногда доносило листья и маленькие веточки. Добравшись до садовой ограды, Пауэрскорт оставил Орландо у калитки и побежал искать лошадей. Сможет ли Орландо ехать верхом? Или им придется перекинуть его через круп, как раненого, которого везут с поля боя?

У Имоджин нашелся ответ на этот вопрос.

— Я неплохая наездница, — сказала она Пауэрскорту. — Положите его поперек седла, а я сяду сзади. Мне уже приходилось возить людей.

Пауэрскорт хотел было спросить, где она приобрела этот опыт, оказавшийся поистине бесценным в эту бурную ночь в норфолкской глуши, но она опередила его.

— Как-то раз моя сестра упала с коня за несколько миль от населенных мест и повредила спину. Я доставила ее домой.

— Хорошо бы опять пошел снег, — сказал Пауэрскорт, глядя вверх, во мглу, за которой почти не видно было неба. — Тогда наши следы заметет. А если этого не случится, нашим друзьям будет нетрудно определить, в какой стороне нас искать.

Очень медленно маленькая кавалькада тронулась в путь. Имоджин сжимала поводья в одной руке, а другой придерживала на седле Орландо. Наверное, надо было его привязать, подумала она. Пауэрскорт ехал замыкающим, бросая назад беспокойные взгляды. Спустя пятнадцать минут компания добралась до главных ворот усадьбы. По обе стороны от них стояли одинаковые домики, в которых когда-то жили привратники. Оба домика пустовали; их разбитые стекла и сорванные с петель двери были еще одним свидетельством плачевного состояния фамильного гнезда Декурси.

— Теперь налево, — шепнул Пауэрскорт. — А примерно через сотню ярдов — направо, и потом еще раз направо. Это — главная дорога на Кроумер. Одному Богу известно, что нас там ждет.

Пятью минутами позже на фоне ближайшей рощицы материализовался человек. Он поднял руку, приказывая им остановиться. Имоджин в отчаянии обернулась к Пауэрскорту. Значит, это конец? Неужели они забрались так далеко только для того, чтобы их поймали и снова водворили в Декурси-Холл? Пауэрскорт спешился и пожал незнакомцу руку. Снова пошел снег, и на просторах Норфолка прозвучали странные представления.

— Джонни Фицджеральд, это Имоджин. А это Орландо Блейн, у него прострелена нога. Джонни Фицджеральд. Ну, что там делается, Джонни?

— Не так уж все здорово, Фрэнсис. — Фицджеральд тяжело дышал. — Два охранника сторожат дорогу впереди, примерно в полумиле отсюда. А другая пара отправилась на станцию.

— Давай попробуем на минутку поставить себя на их место, Джонни. — Пауэрскорт ласково поглаживал свою лошадь по голове, точно животное могло подсказать ему ответ. — Эти четыре негодяя знают, что пленники сбежали. Но они не знают, что Орландо ранен. И нас с тобой они никогда не видели. Рано или поздно они пойдут в Декурси-Холл, чтобы проверить, не вернулись ли Орландо с Имоджин. Наверное, охранники думают, что беглецы спрятались где-нибудь в ожидании первого утреннего поезда. Они не вернутся в усадьбу, пока не увидят, кто в него сел. По-хорошему нам надо было бы подождать, пока совсем рассветет, и только потом войти в Кроумер. Но этот вариант для нас закрыт. Молодому человеку нужен врач.

— Думаю, лучше всего отвлечь их, Фрэнсис. — Джонни Фицджеральд словно наслаждался происходящим. — Побудьте здесь минут этак десять. А я попробую заманить тех двух парней в сторону от дороги. Когда услышите крик, гоните вперед изо всей мочи.

И Джонни исчез в лесу справа от них. Имоджин гладила Орландо по волосам и что-то нашептывала ему на ухо. Пауэрскорт смотрел, как снег потихоньку засыпает их следы.

Потом они услышали крик. Единственный, но очень громкий. Пауэрскорт устремился вперед, подгоняя Имоджин. Справа от них трещали кусты: сквозь них продирались люди. Затем раздался еще один крик. Пауэрскорту показалось, что он слышит, как охранники в смятении окликают друг друга. Но беглецы уже миновали критическую точку, где их поджидала засада. Пауэрскорт увлек их на маленькую тропинку, которая вела вдоль морского берега к гостинице. С вершины скал, окаймляющих побережье, они были почти невидимы. Еще двадцать минут — и Орландо распростерся на кровати Джонни Фицджеральда. Ночного коридорного отправили за доктором.

Джонни Фицджеральд раздобыл где-то бутылку виски и теперь с крайне скептическим видом изучал ее этикетку.

— Не думаю, что это подают в лучших лондонских клубах, — сказал он Пауэрскорту, — но после такой ночи, пожалуй, не стоит привередничать.

— Джонни, — сказал Пауэрскорт, — у меня появилась одна дурацкая идея.

— Ради Бога, Фрэнсис, — Джонни Фицджеральд уже налил себе щедрую порцию добавки, — сейчас половина третьего утра. Мы только что провели несколько идиллических часов в сердце снежной бури в компании с подстреленным Ромео, который лежит в соседней комнате, его подружкой и несколькими вооруженными личностями. И ты еще толкуешь о каких-то дурацких идеях! — Он сделал огромный глоток из стакана. — Ну, что ты там придумал?

Пауэрскорт улыбнулся другу.

— Картины, Джонни. Я уверен, что они очень пригодились бы в зале суда. Как по-твоему, ты смог бы извлечь их из дома?

Фицджеральд задумчиво посмотрел на него.

— Думаешь, один человек в силах их унести? Из той большой комнаты с окнами на втором этаже, да?

— Я думаю, для этого нужны двое, Джонни. Я сам пошел бы с тобой, но мне хочется доставить наших Ромео и Джульетту в Роксли живыми и невредимыми. А когда я вернусь, будет уже слишком поздно.

Вдруг Джонни Фицджеральд рассмеялся.

— Старшина останется старшиной на всю жизнь — я всегда это утверждал, Фрэнсис. Куда тебе притащить эти чертовы картины?

— Я считаю, — сказал Пауэрскорт, внезапно сообразив, как Джонни собирается провернуть эту операцию, — что они должны воссоединиться со своим создателем, Орландо Блейном. Мне всегда казалось, что в моем загородном доме в Роксли не хватает парочки настоящих шедевров живописи.

«Дорогая Люси…» — Пауэрскорт снова писал жене из кабинета своего дома в Нортгемптоншире. На этот раз Роксли-Холл стал приютом не только для своего хозяина, но и для двоих беглецов — Орландо Блейна, лежащего на софе у окна в гостиной, и Имоджин Фоукс, которая в настоящий момент читала Орландо стихи из сборника романтической поэзии.

«Надеюсь, ты и дети здоровы и вы получили мои предыдущие письма. Боюсь, это будет более прозаическим, чем два последних. Врачи говорят, что сегодня после обеда я смогу допросить Орландо, изготовителя фальшивых картин. Впрочем, чересчур утомлять его нельзя. Ему обещают полное выздоровление, однако те несколько часов, что он провел на снегу, сильно ухудшили его состояние. Думаю, буду дома самое позднее завтра утром.

Люси, я хочу попросить тебя об огромном одолжении — конечно, эта просьба прозвучит странно из уст того, кто так часто жаловался на твоих родственников! Это касается Алисы Бридж и миссис Розалинды Бакли. Не могла бы ты срочно мобилизовать всех членов клана на поиски любой информации об этих молодых женщинах, их семьях, образовании, амурных увлечениях? Пожалуйста, сделай это как можно быстрее.

Скажи Томасу и Оливии, что я с большим удовольствием катаюсь на разных поездах.

Люблю тебя,

Semper Fidelis,

Фрэнсис».

Через тридцать шесть часов после побега влюбленных Джонни Фицджеральд снова посетил Декурси-Холл. Он прибыл туда с шиком — в большом закрытом экипаже, которым правил кучер официального вида. Подъездную аллею, ведущую к особняку от главной дороги, укрыли великолепные снежные ковры. Крыша маленькой голубятни за садовой стеной из красной превратилась в белую. Сияло солнце, хотя мороз стоял нешуточный. Джонни понимал, что успех его плана зависит от двух обстоятельств. Во-первых, он надеялся, что старшина еще не успел сообщить о побеге своим лондонским хозяевам. Утром Джонни заглянул на станцию и убедился в том, что один из охранников все еще несет там дежурство. Второй уехал в Норидж ранним поездом. Третий с довольно унылым видом патрулировал дорогу в Кроумер. Таким образом, их начальник должен был сидеть дома один. Во-вторых, Джонни полагался на привычку повиноваться старшим офицерам, которая за годы службы становилась второй натурой каждого младшего чина в армии Ее Величества. Выйдя из экипажа у дверей Декурси-Холла, Джонни как следует глотнул из пристегнутой к поясу фляги. Затем шагнул за порог дома и громко крикнул:

— Эй! Старшина!

Навстречу ему из полутьмы вестибюля выступил человек со слезящимися глазами. Фицджеральд повысил голос насколько мог.

— Старшина!

— Сэр! — откликнулся человек, вытянувшись по стойке «смирно».

Пока все идет неплохо, подумал Джонни.

— Майор Фицджеральд, «Коннот рейнджерс». Вольно, старшина.

— Старшина Фицгиббон, Королевская артиллерия, сэр!

Фицджеральд пожал старшине руку.

— Я в основном служил в Индии, — сказал он, жестом приглашая его сесть. — А вы?

— В Южной Африке, сэр. Воевал с зулусами. Битва при Маджубе и так далее.

— Отлично, старшина. Теперь вот что: похоже, тут получилась какая-то путаница с приказами. Впрочем, нас обоих этим не удивишь, верно? Девушку прислали сюда, чтобы она подбила его убежать. Мы знали день, знали время, знали место. И взяли их. Они перевезены в другой район. Кое-кто в Лондоне стал что-то подозревать. Сейчас, если я правильно осведомлен, они где-то на западе Йоркшира. Одному Богу известно, почему наше начальство решило сделать все именно так, но что сделано, то сделано. Отзывайте своих людей, старшина. Мы приняли дежурство. А еще мне приказано забрать картины и отвезти туда же. Надеюсь, вы поможете мне их погрузить? Экипаж ждет у дверей.

— Так точно, сэр! — сказал старшина. Майорам, даже в штатском костюме, следует повиноваться. А рассуждать — это не наше дело.

Джонни Фицджеральд понимал, что все надо провернуть как можно быстрее. Если старшина хоть на мгновение задумается, пиши пропало. Кучер тоже явился помогать им, и через двадцать пять минут все картины Орландо уже были аккуратно сложены в задке кареты. Конечно, их не мешало бы аккуратно упаковать, но на это просто не было времени.

— Гони изо всех сил, — сказал Фицджеральд кучеру. — Надо убираться отсюда.

Когда они мчались к главной дороге — экипаж нещадно трясло на ухабах, — Фицджеральд видел старшину Фицгиббона, который стоял на парадной лестнице и почесывал затылок. Все произошло слишком быстро для него. Когда они проезжали мимо засыпанной снегом церкви, до них донесся слабый крик, почти неслышный за шумом ветра:

— Майор Фицджеральд! Вернитесь на минутку, сэр! Вернитесь!

Пауэрскорт уже подробно побеседовал с Имоджин о ее путешествии в Норфолк. Она рассказала ему о встрече в лондонской гостинице и о том, как ее везли с завязанными глазами сначала на поезде, а потом в экипаже. «Это было что-то вроде награды, понимаете, лорд Пауэрскорт? Я стала премией за хорошее поведение. Орландо не первый месяц просил у них разрешения увидеться со мной или написать мне. Наконец они согласились. Возможно, они думали, что я вдохну в него новые жизненные силы — там, в этой странной галерее, где по потолку бегали крысы. Кажется, я теперь никогда не забуду шороха крысиных лапок по ночам».

Она поведала ему и о казино в Монте-Карло, и о пьянстве Орландо, и о том, что его обещали освободить, когда он отработает свой долг. И о своем несчастливом браке тоже. «Я думаю, лучше всего нам с Орландо уехать и жить за границей, когда все утрясется. Я бы против этого не возражала».

Экономка Пауэрскорта, миссис Уорри, вовсю хлопотала вокруг молодой пары, представленной ей как мистер и миссис Блейн. Она решила, что в первую очередь им нужна старая добрая английская кухня, а не те скудные пайки военного образца, на которых они сидели в Норфолке. После обильной трапезы, состоящей из огромных кусков ростбифа со всеми положенными приправами, лучшего яблочного пирога миссис Уорри и хорошего местного сыра, Пауэрскорт уселся у дивана в гостиной, где отдыхал Орландо. В камине весело пылал огонь. Снаружи, засыпая лужайки Пауэрскортов, опять шел снег. Имоджин села рядом с Пауэрскортом так, чтобы видеть Орландо.

— Мистер Блейн, я хочу расспросить вас о многих вещах. Некоторые из них могут подождать. Позвольте мне в первую очередь сказать вам, что вы оба можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете. Миссис Уорри с большим удовольствием о вас позаботится. Сегодня же меня интересует то, как вы получали инструкции, — механика этого дела, если вы понимаете, что я имею в виду.

Орландо помедлил, прежде чем ответить.

— Инструкции были разные, — начал он, — но все они передавались мне одним и тем же способом. Пессимист — так я прозвал старшину, потому что он постоянно хандрил, — приходил ко мне с письмом в руке. Он никогда мне его не показывал — я не видел ни адреса на конверте, ни штемпеля. Передайте Орландо, читал Пессимист, чтобы он сделал то-то и то-то. Таково наше желание.

— Вы сказали, что инструкции были разные, — мягко напомнил Пауэрскорт. — Не могли бы вы описать их поконкретнее?

— Пожалуйста, — откликнулся Орландо. Он снова помедлил. — В общем, инструкции были трех типов. Иногда мне присылали оригинал, Тициана или Джорджоне, а я должен был его скопировать.

— Вы знаете, что потом происходило с копиями? — спросил Пауэрскорт.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Орландо. — Когда я заканчивал работу, обе картины отправлялись туда, откуда привозили первую. Думаю, вероятнее всего такое предположение: оригинал продавали на выставке еще до того, как он поступал ко мне. Затем новому владельцу заявляли, что картину нужно почистить. И подменяли ее на фальшивую.

— А инструкции второго типа? — Пауэрскорт смотрел на руки Орландо. Когда он говорил, они порой шевелились, точно по своей воле создавали какой-то невидимый шедевр.

— Это была самая ловкая выдумка. — Орландо вдруг хохотнул. — Мне присылали фотографию какой-нибудь американской семьи из журнала. Я должен был написать английский портрет, Гейнсборо или Рейнолдса, воспроизведя на нем внешность женщины или детей с этой фотографии.

— Может быть, суть в том, что американец, отец семейства, приезжал в Лондон? И его хотели поразить этим необычайным сходством? В расчете на то, что он как следует раскошелится?

— Мне кажется, вы попали в точку, лорд Пауэрскорт. Американцы часто покупают картины, в которых им видится что-то знакомое — не важно, люди это или места. Такие картины для них и стараются подбирать, а мои работодатели просто сделали еще один шаг в этом направлении.

— А последний тип? — Пауэрскорт понимал, что скоро силы у Орландо кончатся. На его лбу уже появились складки, говорящие об утомлении.

— Просто фальшивки. Утраченные и вновь найденные шедевры. Такое происходит постоянно. В последние дни я работал над пропавшим Джованни Беллини.

— А от тех, кто, по нашим предположениям, находится в Лондоне, поступали какие-нибудь отзывы о вашей работе?

— Да, поступали, — сказал Орландо. — Получив письмо, Пессимист приходил ко мне и зачитывал его. По большей части мной были очень довольны.

— Но никто никогда не приезжал в вашу тюрьму, чтобы повидаться с вами? Если бы вы сегодня встретили человека, который за всем этим стоит, вы бы его не узнали?

— Совершенно верно, — сказал Орландо. Имоджин уже начинала ерзать в своем кресле.

— У меня остался последний вопрос, — сказал Пауэрскорт. — Но прежде чем задать его, я попрошу вас выслушать одну историю.

И он рассказал им об убийстве Кристофера Монтегю и о статье, которую тот писал перед смертью, — статье, разоблачающей подделки с Венецианской выставки в Галерее Декурси и Пайпера. Рассказал он и о последующем убийстве Томаса Дженкинса. И о планах миссис Бакли, которая собиралась сбежать с Кристофером Монтегю в Италию. И о Хорасе Алоизиусе Бакли, арестованном после вечерней службы в Линкольнском соборе. И наконец, о том, что суд над ним состоится в самое ближайшее время.

— Вы не считаете мистера Бакли виновным, не правда ли, лорд Пауэрскорт? — спросила Имоджин.

— Нет, не считаю. Пока я не могу утверждать, что знаю имя убийцы. На суде мы можем сделать только одно: указать, что и у других людей были серьезные причины желать Монтегю смерти. Среди этих других — господа Декурси и Пайпер, которые, возможно, и держали в Норфолке своего собственного изготовителя подделок. Если бы это выплыло наружу, их фирма погибла бы, лишив хозяев средств к существованию. Итак, Орландо, вот мой последний вопрос. — Пауэрскорт знал, как трудно сейчас придется художнику. — Если я не найду настоящего убийцу до начала суда, вы согласитесь дать показания о том, что происходило в Норфолке? Не торопитесь с ответом: сначала позвольте мне объяснить, к чему это приведет. Ваше имя будут мусолить во всех газетах. Журналисты побегут к вам за интервью. Вас будут повсюду хвалить или ругать в течение трех дней, но то, что вы подделывали картины, запомнится навсегда. А это означает, что карьера в мире искусства, по крайней мере в Англии, будет для вас практически закрыта.

Имоджин переместилась к Орландо на диван. Она гладила его по руке.

— Подумайте как следует, — сказал Пауэрскорт. — Можете ответить мне позже, не сегодня.

— Но если я не дам показаний, лорд Пауэрскорт, — сказал Орландо, — тогда этого беднягу могут повесить за то, чего он не совершал?

— Да, — серьезно ответил Пауэрскорт.

— Послушайте, что я скажу, лорд Пауэрскорт. — Орландо сел прямо. Глаза у него горели. — Мы не видели от вас ничего, кроме добра. Не приди вы к нам на помощь, я, возможно, был бы уже мертв. Даже у мошенников есть понятие о чести. Люди подделывали картины с незапамятных времен. Я не смогу спокойно смотреть, как беднягу лишают жизни только потому, что я промолчал. Если вы этого хотите, я с радостью дам показания.

— Отлично сказано, Орландо, — произнесла Имоджин.

И тут они услышали голос, разнесшийся по всему дому.

— Продаются старые мастера! — кричал кто-то. — Покупайте старых мастеров! Пожалуйста, вот Тициан! Джорджоне сегодня отдаю по дешевке! Есть Рейнолдс и Гейнсборо! Продаю старых мастеров!

И к ним в комнату, держа под мышкой несколько свернутых холстов, вошел Джонни Фицджеральд собственной персоной. Орландо Блейн и его подделки воссоединились в Роксли-Холле, загородном особняке Пауэрскортов.

23

Кажется, еще никогда за всю его долгую историю в доме номер 25 на Маркем-сквер не наблюдалось такого бурного кипения общественной жизни. По утрам сюда устремлялся нескончаемый поток посетителей — вернее, в основном посетительниц. В почтовый ящик низвергалась лавина писем, которые приносили почтальоны, лакеи и сами авторы. Примерно около полудня леди Люси выходила на встречу с очередными информаторами. К трем тридцати она возвращалась домой, дабы принять новую волну гостей. Чаепитие, начавшееся ранним вечером, иногда плавно переходило в дегустацию вин перед ужином. Затем Пауэрскорты отправлялись в какой-нибудь ресторан, где их уже поджидала следующая партия родственников, причем строптивый муж леди Люси в кои-то веки ни на что не жаловался. Члены вспомогательных отрядов — так Пауэрскорт именовал дальних родичей жены — зачастую оказывались наиболее эффективными источниками информации, поскольку вращались в иных кругах лондонского общества. До суда оставалось всего три дня.

Письма делились на две кучки в соответствии с тем, о ком в них шла речь — об Алисе Бридж или о Розалинде Бакли. Леди Люси купила большой черный блокнот, и он быстро заполнялся данными как о первой, так и о второй.

Пауэрскорт прочитывал все письма. Он внимательно выслушивал отчеты жены обо всех разведывательных операциях, проведенных ею в разных домах лондонского Вест-Энда. Некоторые сведения поступали из таких отдаленных районов, как Хэмпстед и Ричмонд. Какие-то обрывки фактов застревали у Пауэрскорта в мозгу. Алиса Бридж великолепно играет на фортепиано, прочел он. Кто-то подтверждал, что Розалинда Бакли — весьма искушенная обманщица.

— Ну, что ты думаешь, Люси? — спросил он у жены как-то поздним вечером. Они только что вернулись после мероприятия, которое показалось ему скучнейшим из всех, на каких он когда-либо бывал. Читать некрологи или финансовые сводки в газетах и то было бы интереснее. Но все же он улыбался, поддерживал беседу — словом, честно выполнял свой долг. — Что нам принесли все наши самоотверженные усилия?

Он улыбнулся ей и, сбросив туфли, с облегчением растянулся на диване.

— По-моему, мы обнаружили два важных обстоятельства, Фрэнсис. Во-первых, за последние месяц-другой Алиса Бридж изменилась. Прежде у нее явно был с кем-то роман. А потом он кончился. Но никто не знает, кем был ее избранник. Никто и слыхом не слыхал о Кристофере Монтегю. Думаю, в начале следующей недели мне удастся выяснить все подробности. Но тогда будет уже поздно, ведь так?

— Мой ученый друг мистер Пью, — сказал Пауэрскорт, — говорит, что обвинению вряд ли потребуется много времени. Возможно, он как представитель защиты будет вынужден взять слово уже на втором заседании по этому делу.

— Я постараюсь действовать как можно быстрее, — сказала леди Люси, — но мой информатор вернется в город лишь поздно вечером в воскресенье.

— А второе обстоятельство? — спросил Пауэрскорт, подумав, что вся эта бурная деятельность, похоже, нимало не угнетает его супругу.

— Когда Розалинда Бакли была гораздо моложе — тогда ее звали еще Розалиндой Чемберс, — она жила в Риме. И там разразился какой-то ужасный скандал — не знаю уж, из-за чего, но мне сообщили о нем трое совершенно разных людей.

— Скандал в Риме, — мечтательно произнес Пауэрскорт, уносясь мыслями в страну фантазии. — Отравление в Колледже кардиналов. Любовница Папы убита. Швейцарская гвардия защищает понтифика во всех случаях, когда он оказывается замешан в торговле белыми рабынями и наркотиками.

— Очнись, Фрэнсис, — улыбнулась леди Люси.

— А что? Все это наверняка когда-нибудь да бывало. Может, попросить Джонни Фицджеральда съездить в Рим?

Джонни Фицджеральд вернулся к общению с носильщиками из лондонского мира искусства и регулярно ставил им выпивку, по крупице выуживая из их болтовни полезную информацию.

— Не проще ли обратиться к итальянскому послу, Фрэнсис? Он живет всего в нескольких кварталах отсюда.

— Ты абсолютно права, Люси. Я немедленно напишу ему. А Джонни Фицджеральду наверняка понравилось бы в Риме. Это, знаешь ли, не Норфолк.

По крайней мере один обитатель Маркем-сквер не принимал участия в светском общении. Каждое утро на рассвете Уильям Маккензи отправлялся в свое собственное путешествие. Каждый день он забирался все дальше и дальше в погоне за своей добычей. И каждый вечер докладывал Пауэрскорту об очередной неудаче, обещая раскинуть сеть еще шире. Очень скоро, думал Пауэрскорт, Уильям вырвется далеко за пределы Лондона. Доберется до Гилдфорда, а то и до самого Винчестера.

На следующее утро, сидя за своим столом в Грейз-Инне, Чарлз Огастес Пью строчил как сумасшедший.

— Присаживайтесь, Пауэрскорт. Еще минутку.

Принесенная Пауэрскортом весть о том, что художник, занимавшийся изготовлением подделок, готов дать показания, привела Пью в восторг. Он вскочил с кресла и зашагал по комнате, словно перед воображаемым жюри присяжных. Потом сел и схватил перо.

— Художник, художник, — бормотал он себе под нос. — Правильно ли я понял, лорд Пауэрскорт: в вашем распоряжении действительно имеется несколько подделок? То есть мы сможем устроить демонстрацию фальшивых Тицианов или кого он там еще намалевал? Так это же просто великолепно! Будет настоящая сенсация. Скажите, нет ли у вас каталога той Венецианской выставки?

Пауэрскорт сказал, что наверняка сможет раздобыть экземпляр. Услышав это, Чарлз Огастес Пью запрокинул назад голову и разразился восторженным смехом. Он по-прежнему что-то быстро писал; на дворе за окном царила сонная тишина. Ее нарушали лишь голоса редких птиц.

— Прошу прощения, — наконец вымолвил адвокат, откидываясь на спинку кресла и возвращая свои туфли на их привычное место поверх столешницы. Сегодня утром на нем были темно-синий костюм и сорочка из итальянского шелка. — Полагаю, вам еще не удалось найти священный Грааль?

Пауэрскорт покачал головой.

— Ничего, ничего, — утешил его Пью, — авось со временем найдется. А пока — вот план кампании. Послушайте и скажите, что вы о нем думаете. — Он на мгновение умолк и поднял глаза к потолку. — Самое слабое звено в цепи обвинения — убийство в Оксфорде. Мы знаем, что Дженкинс был другом Монтегю. Обвинитель заявит, что Монтегю убил не кто иной, как Бакли, — и надо же было этому дурню признаться, что он был в комнате Монтегю как раз в день убийства, черт бы его побрал! У Бакли был весьма убедительный мотив. Он убил одного — значит, он же убил и второго. Бакли признал, что был в Оксфорде, когда погиб Дженкинс. Плюс этот дурацкий галстук. И все! У них нет доказательств того, что он входил в комнату: один свидетель говорит, что видел его на перроне, а другой — что в тот же день он шел по оксфордской Банбери-роуд. Думаю, мы сможем запутать присяжных в том, что касается времени перемещений Бакли. Да, есть еще крестник подзащитного, который угощал его чаем в Кибле. Итак, это наша первая линия атаки, если можно так выразиться. Вторая связана с искусствоведом, как его… Джонстоном. С тем, что из Национальной галереи. Мы объясним, как много он мог бы потерять, если бы статья Монтегю вышла в свет, сколько денег недополучил бы за экспертизы.

Но самый лучший из наших аргументов — это Эдмунд Декурси. За которым немедленно следует художник. За которым тут же следуют сами подделки. Это наша самая сильная карта. Причем оба, Джонстон и Декурси, будут вызываться и как свидетели обвинения. Оба они виделись с Монтегю в день его гибели. Так что я смогу устроить им перекрестный допрос.

Пауэрскорт задумался, не напрасно ли он доверяет своей интуиции. Может быть, Бакли действительно убил обоих?

— Звучит замечательно, — сказал он. — Нынче же утром еду в Оксфорд: попробую найти кого-нибудь, кто видел Бакли на вечерней службе в соборе. Мне казалось, что до суда у нас еще уйма времени, а теперь выходит, его практически нет. Знай я, что мы попадем в такой цейтнот, уже давным-давно съездил бы в Оксфорд. Кстати, сегодня Джонни Фицджеральд должен прислать вам записку с именем корсиканца, который работал у Декурси и Пайпера.

На жестком, как у древнего римлянина, лице Пью снова появилось отсутствующее выражение.

— Какой шикарный комплект доказательств! — сказал он, медленно расплываясь в улыбке. — Вы только подумайте — все во время одного заседания! Сначала к присяге приводят художника, самого настоящего изготовителя поддельных картин. Целая компания старых мастеров молчаливо подтверждает его вину. Затем вызывается Эдмунд Декурси — человек, который почти наверняка командовал художником. А венчает дело исчезнувший корсиканец с руками, обагренными кровью, которую он пролил на своей родине. Газеты просто с ума сойдут, Пауэрскорт, помяните мое слово!

Чарлз Огастес Пью вернулся с небес на землю. Он посмотрел на Пауэрскорта.

— В Оксфорд, говорите? Искать свидетелей из Крайстчерча? Можете сделать мне огромное одолжение, друг мой? Привезите, пожалуйста, оттуда план города! Желательно, чтобы на нем были ясно видны железнодорожный вокзал, Банбери-роуд и собор в Крайстчерче. И печать самая крупная, какую только найдете. В наши дни среди присяжных частенько попадаются полуслепые!

На столе перед секретарем суда стоял перевернутый цилиндр со списком имен.

— Альберт Уоррен, — громко объявил секретарь.

Из глубины зала вышел маленький, пугливо озирающийся человечек в твидовом костюме, явно видавшем лучшие дни. Взяв Библию в правую руку, а листок с текстом в левую, он прочел клятву присяжного.

— Клянусь всемогущим Богом рассмотреть дело на основании свидетельств и вынести вердикт в соответствии с истиной.

И Альберт Уоррен первым занял место на скамье присяжных. Двенадцать законопослушных граждан, чьи имена были выужены из шляпы в палате номер три Центрального уголовного суда, честные собственники и налогоплательщики явились сюда на две недели ради отправления правосудия, а может быть, и для того, чтобы лишить жизни одного из своих собратьев.

Чарлз Огастес Пью, сделавшийся еще внушительнее благодаря парику, мантии и стоячему воротнику, внимательно наблюдал за ними. Только однажды сэр Руфус Фитч, представляющий обвинение, поднялся на ноги, когда очередной претендент зачитывал клятву. Джордж Джонс сильно запинался — было ясно, что он плохо умеет читать. «Возражаю! Отвод со стороны обвинения!» — Эхо от высокого голоса сэра Руфуса прокатилось по залу. Пью был слегка удивлен. Любопытно, подумал он, пока Джорджа Джонса вели обратно в конец зала, а секретарь вынимал из цилиндра имя его заместителя, почему сэру Руфусу не понравился неграмотный? Некоторые обвинители предпочитают как раз глупых присяжных.

Весь остаток дня сэр Руфус знакомил жюри с подробностями обвинения. Эдмунд Декурси и Родерик Джонстон показали, что видели Монтегю ранним вечером в день его смерти. Инспектор Максуэлл сообщил суду о том, как было найдено тело, о пропавших с полок книгах, о пустом столе.

Сэр Руфус зачитал данные под присягой показания людей, видевших Бакли в Оксфорде. Старший инспектор Уилсон предъявил вещественное доказательство — галстук, обнаруженный под стулом в комнате Дженкинса и напоминавший тот, что принадлежал Хорасу Алоизиусу Бакли. Он также прочел признание Бакли в том, что он, Бакли, побывал в квартире Монтегю тем вечером, когда произошло первое убийство.

Миссис Бакли, облаченная в траурный черный костюм, коротко подтвердила, что состояла в дружбе с Кристофером Монтегю. Затем она описала галстук кембриджского Тринити-колледжа, где учился ее муж, — галстук с пятном, исчезнувший из его гардероба неизвестно куда. Хоть и не сказав этого в открытую, сэр Руфус ясно дал понять, что мотивом преступления послужила жгучая ревность.

Когда сэр Руфус поднимался с места, он стоял абсолютно неподвижно, как живой столп. Он словно олицетворял собой твердыню закона. Медленно произнося слово за словом, он не сводил глаз с присяжных. Вы можете мне доверять, как будто говорил он. Я здесь уже не в первый раз. У меня богатый и достаточно серьезный опыт в подобных делах. А тут все вполне очевидно. Вам остается только вынести обвинительный вердикт.

Большую часть времени Чарлз Огастес Пью наблюдал не за свидетелями, а за жюри. Иногда пальцы его правой руки принимались исполнять на мантии фортепианный концерт Моцарта. Когда прозвучали слова о дружбе между Монтегю и миссис Бакли, он заметил на лицах некоторых присяжных неодобрение. Он видел, как двое мужчин средних лет чуть не заснули под звучный речитатив сэра Руфуса. Он видел, как отдельные присяжные разглядывали подсудимого. Пью был убежден в том, что многие присяжные принимают окончательное решение не на основе представленных им показаний, а исходя из внешнего вида подсудимого. Если он кажется смущенным или встревоженным, если упорно смотрит в пол, они делают вывод о его виновности. Пью заранее объяснил Хорасу Алоизиусу Бакли, что на всех заседаниях, какими бы ни были его истинные чувства, он должен выглядеть как солидный лондонский юрист, дисциплинированный прихожанин, человек, на которого можно положиться. Теперь, наблюдая за поведением своего подзащитного, Пью улыбнулся себе под нос. Хорас Алоизиус Бакли ясно и четко изложил свои показания. В течение всего дня, выслушивая свидетелей обвинения, он оставался решительным и уверенным в себе. Без четверти пять — Пью подозревал, что сэр Руфус хочет успеть на ранний вечерний поезд, — все аргументы обвиняющей стороны были высказаны, и суд закончил свою работу.

— Все не так уж плохо, — вынес свое заключение Пью, когда они с четой Пауэрскортов и Джонни Фицджеральдом встретились у него в кабинете под конец дня. — Ну а что нам предстоит завтра?

Джонни Фицджеральд передал ему имя корсиканца, недавно работавшего у Декурси и Пайпера. Пауэрскорт сообщил, что отправил шефу полиции Кальви, подозрительному капитану Империали, телеграмму с просьбой выслать дополнительную информацию об этом человеке. Потом он рассказал о своей бесплодной встрече с итальянским послом. Скандалы в Риме? — промурлыкал посол. Что вы, это невозможно. Рим — Вечный город. Там просто не может быть скандалов. В течение всего разговора он вежливо улыбался Пауэрскорту, но так ничего толком и не сказал. Джонни Фицджеральд собирался поужинать с тремя итальянскими журналистами, которые сейчас находились в Лондоне. Леди Люси обещала в ближайшее время выяснить что-то новое о связи Алисы Бридж с Кристофером Монтегю.

— Она даст показания? — спросил Пью. — Если вы считаете, что это поможет, мы хоть сегодня вышлем ей повестку.

— По-моему, повестка ее отпугнет. Завтра утром состоится семейный совет, в котором примут участие две ее бабушки и три тетки, — сказала леди Люси, сама слегка робеющая при мысли о том, сколько фамильной артиллерии приведено ею в действие. — Я уверена — она согласится выступить в суде.

— Отлично, — сказал Пью. — Завтра утром начинаем мутить воду.

— Вызывается настоятель Крайстчерчского собора! — Присяжные проявили явный интерес. Вчера на повестке дня были незаконные любовные связи и люди, задушенные струной от фортепиано. Сегодня все началось со священнослужителя высокого ранга. Настоятель, его преподобие Оливер Моррис, выглядел весьма внушительно. Ростом в добрых шесть футов, он был облачен в черную мантию с серебряным распятием на груди. Если судить по его внешнему виду, Оливера Морриса можно было отнести скорее к партии архиепископа Грантли, чем к сторонникам Пруди в тех междоусобных идеологических битвах, что кипели вокруг собора в Барчестере:[41] Моррис походил на любителя охоты и портвейна, а отнюдь не на священника-евангелиста, озабоченного проблемами греха и возможности личного спасения. Он принес присягу уверенным голосом, раскаты которого не раз слышались под сводами огромных английских соборов.

— Я, Оливер Моррис, находясь на свидетельском месте, торжественно клянусь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды.

Пью покосился на жюри. Четверо присяжных, заметил он, смотрят на этого патриарха церкви с уважением, трое равнодушно, остальные с любопытством.

— Вы проводили вечернюю службу в Крайстчерчском соборе, в Оксфорде, девятого ноября сего года? — спросил Пью.

— Да, проводил.

— Можете ли вы сказать суду, в какое время началась служба?

— В тот день служба началась в четверть шестого. Она продолжается примерно сорок пять минут.

— Значит, она закончилась около шести?

— Совершенно верно.

— Уважаемый настоятель, я прошу вас внимательно посмотреть на человека, сидящего на скамье подсудимых. Пожалуйста, не торопитесь. — Пью сделал паузу, и священник пристально посмотрел на Бакли. Тот ответил ему невозмутимым взглядом.

— Этот человек был в этот день среди ваших прихожан?

— Да, был.

— Можете ли вы сказать суду, когда впервые его увидели? — Похоже, подумал Пью, настоятель оправдывает возложенные на него надежды: его показания и впрямь звучат очень убедительно.

— Обычно я смотрю на паству непосредственно перед началом богослужения, — сказал настоятель, обращаясь к жюри так, словно это были его прихожане. — Иногда полезно бывает знать, сколько народу собралось на молитву. Я сказал бы, что впервые заметил его примерно в пять минут шестого. Он сидел недалеко от мест, предназначенных для певчих.

— И он находился там в течение всей службы?

— Да. — Настоятель погладил свое распятие.

— А после службы вы его видели?

— Да, видел. У меня есть обычай приглашать желающих из числа прихожан к себе в дом и угощать их чаем с сандвичами или стаканчиком хереса, на выбор. Порой среди паствы бывают люди, крайне стесненные в средствах. Это ненавязчивый способ накормить их, поддержать хотя бы какими-то крохами их бедную изможденную плоть.

Пью заметил, как сторонники церкви за столом присяжных одобрительно кивают. Накормить бедных и сирых оксфордцев — бесспорно, весьма благородное побуждение.

— И мистер Бакли принял ваше приглашение?

— Да, он его принял. — Настоятель позволил себе слегка улыбнуться. — Мы подробно обсудили его замысел — посетить вечернюю службу во всех крупных соборах Англии. Я благословил его на это предприятие. Мистер Бакли покинул мой дом чуть раньше семи, а может быть, и немного позже.

— И последний вопрос к вам, — сказал Пью. — Я полагаю, вы хорошо знаете Оксфорд? Наверное, живете там не первый год?

— Я живу в Оксфорде вот уже десять лет.

— Не могли бы вы сказать нам, сколько времени займет у такого человека, как мистер Бакли, путь от железнодорожного вокзала до Банбери-роуд?

— Возражаю, милорд! — Руфус Фитч вскочил на ноги. — Мы рассматриваем дело об убийстве, и нам некогда заниматься изучением пеших туристических маршрутов!

— Мистер Пью? — вежливо осведомился судья.

— Милорд, защита намерена показать, что при рассмотрении перемещений мистера Бакли по Оксфорду обвинение допустило серьезные промахи. Для этого нам необходимо выяснить, сколько времени требуется на то, чтобы дойти от железнодорожного вокзала до Банбери-роуд и от Кибл-колледжа до Крайстчерча, если вам будет угодно, милорд. Кому же это может быть известно лучше, чем самому настоятелю?

— Возражение отклоняется, сэр Руфус. Мистер Пью — прошу продолжать.

— Позвольте мне повторить вопрос, — сказал Чарлз Огастес Пью. — Итак, сколько времени занимает дорога пешком от вокзала до Банбери-роуд?

— Около двадцати пяти минут, — твердо ответил настоятель.

— Защита утверждает, что, приехав в Оксфорд, мистер Бакли отправился в Кибл-колледж, дабы навестить своего крестного сына. Мог ли он по дороге пройти мимо Банбери-роуд, вот здесь? — Пью указал на карту.

— Пожалуй, — с некоторым подозрением в голосе ответил священник. — Да, это вполне возможно.

— А сколько времени, — продолжал Чарлз Огастес Пью, — отнимает дорога от Кибла до Крайстчерча?

— Думаю, минут двадцать.

— Благодарю вас, уважаемый настоятель. У меня все.

Пью вернулся на свое место. Сэр Руфус отказался от перекрестного допроса свидетеля. Должно быть, он почувствовал, что попытка уличить во лжи священника вряд ли понравится присяжным.

— Вызывается мистер Пол Лукас.

Бледный, довольно хрупкий на вид юноша был приглашен в палату номер три Центрального уголовного суда и приведен к присяге. Пью снова поднялся на ноги, приветствуя своего нового свидетеля доброжелательной улыбкой.

— Вы Пол Лукас, в настоящее время обучающийся на последнем курсе оксфордского Кибл-колледжа?

— Да, — отозвался юноша.

— И каковы ваши планы на будущее? — самым что ни на есть мягким голосом осведомился Пью. — Чем вы собираетесь заняться по окончании колледжа?

— Я надеюсь быть посвященным в духовный сан и стать служителем англиканской церкви, сэр, — с гордостью ответил Лукас.

— Кроме того, мистер Лукас, — продолжал Пью, — вы являетесь крестным сыном нашего подзащитного, мистера Хораса Алоизиуса Бакли. Не могли бы вы рассказать суду о его визите к вам, имевшем место вечером девятого ноября сего года — в тот самый день, как мне хотелось бы напомнить членам жюри присяжных, когда произошло убийство Томаса Дженкинса?

— Конечно, сэр. — Пол Лукас собрался с духом. — Мой крестный отец пришел ко мне в Кибл приблизительно минут двадцать пятого. Он сказал, что хочет посетить вечернюю службу в Крайстчерче. Мы вместе выпили чаю. Он покинул меня без четверти пять: ему пора было идти в Крайстчерч. Я помню точное время, поскольку мистер Бакли сказал что-то вроде: «Ну вот, уже без четверти пять, надо отправляться».

— Благодарю вас, мистер Лукас. И еще один, последний вопрос. Вы абсолютно уверены, что не ошибаетесь относительно времени указанных событий?

— Да, сэр, абсолютно, — твердо заявил Лукас.

— Больше вопросов не имею, — сказал Пью.

Сэр Руфус решил не устраивать перекрестного допроса настоятелю. Однако теперь он смекнул, что прямо на глазах у жюри создается весьма убедительное алиби. Он медленно встал на ноги и ринулся в атаку.

— Мистер Лукас, пожалуйста, скажите суду, как часто ваш крестный отец навещает вас в Оксфорде?

— Обычно он появляется у меня два-три раза в триместр, сэр. — Было заметно, что Пол Лукас слегка подавлен непривычной обстановкой.

— И когда же он посещал вас в предыдущий раз?

Пол Лукас задумался.

— Кажется, это было в октябре, сэр.

— В октябре? Но точной даты вы не помните? Давайте проверим, что еще вы можете вспомнить, мистер Лукас. Посылал ли вам крестный отец деньги после своего визита в ноябре?

— Да, сэр.

— А можете ли вы назвать день, когда получили чек или почтовое извещение о переводе?

— Боюсь, что нет, сэр, — сказал Лукас после паузы, бросив отчаянный взгляд на Пью, точно адвокат мог спасти его от этого тяжкого испытания.

— Я надеюсь, что вы все-таки поможете мне, мистер Лукас, — произнес сэр Руфус с убийственной вежливостью. — Вы не помните, когда именно ваш крестный отец приезжал к вам в октябре. Вы не помните, когда именно получили чек или извещение о переводе после его визита, хотя это произошло совсем недавно. Но вы точно помните день и время его посещения в ноябре. Так или нет?

— Боюсь, что так, сэр, — сказал Лукас после очередной паузы, снова бросив отчаянный взгляд на Пью, словно моля избавить его от этого кошмара.

— И все-таки я надеюсь, что вы мне поможете, мистер Лукас, — продолжал невозмутимо сэр Руфус. — Вы не помните, когда ваш крестный отец приезжал к вам в октябре. Вы не помните, когда он приезжал к вам в декабре. Но вы точно помните день и время его посещения в ноябре. Так или нет?

К этому моменту Пол Лукас уже был красен, как помидор.

— Полагаю, что так, сэр, — наконец выговорил он.

— Скажите мне, мистер Лукас, — сэра Руфуса внезапно осенила другая идея, — вы зависите от своего крестного отца в финансовом смысле?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — ответил молодой человек.

— Поддерживает ли он вас материально, мистер Лукас? Ведь третий год учиться на последнем курсе оксфордского колледжа — это, должно быть, стоит кучу денег?

Пол Лукас снова взглянул на Пью.

— Да, сэр, поддерживает. Мой отец умер, а у матери очень ограниченные средства.

Сэр Руфус не чаял нарваться на такое сокровище.

— Правильно ли я вас понял, мистер Лукас? Все ваши счета и тому подобное оплачивает мистер Бакли? Вы, наверное, очень ему благодарны, не так ли?

— Конечно, я ему благодарен, сэр.

— В таком случае, мистер Лукас, будет ли справедливо сказать, что, если бы мистер Бакли попал в беду, вы сделали бы все, чтобы ему помочь?

Несмотря на свое волнение, Пол Лукас почуял, куда клонит юрист, и не стал торопиться с ответом.

— Конечно, я помог бы своему крестному, — сказал он наконец, — если бы это не противоречило моим понятиям о честности и порядочности.

— Считаете ли вы честным и порядочным, мистер Лукас, помнить точную дату и время последнего визита вашего крестного, при том что не можете вспомнить даже приблизительную дату его предыдущего визита и день, когда получили от него деньги?

— Да, считаю, — сказал Лукас.

— Итак, мистер Лукас, позвольте сформулировать мое впечатление от нашего разговора: во-первых, вы можете учиться в Оксфорде только благодаря великодушию мистера Бакли. И во-вторых, вы считаете, что обязаны оказать ему помощь, изменив время его визита к вам девятого ноября таким образом, чтобы с вашего крестного отца было снято обвинение в убийстве. Я прав?

— Нет, сэр, не правы, — сказал Лукас. Вид у него был довольно-таки ошеломленный.

Сэр Руфус сел на место. Пью еще раз поднялся на ноги.

— Давайте внесем в этот вопрос окончательную ясность, чтобы у присяжных не осталось сомнений, мистер Лукас, — сказал он, снова улыбаясь своему свидетелю. — Вы утверждаете, что девятого ноября сего года мистер Бакли посетил вас в Кибл-колледже и находился в ваших комнатах с двадцати минут пятого до без четверти пять пополудни?

— Так точно, сэр, — сказал Лукас.

— Вызовите, пожалуйста, повторно старшего инспектора Уилсона.

Уилсон был свидетелем-ветераном. Руководство полиции Оксфордшира даже поручило ему обучать молодых полицейских тому, как давать показания в суде. Не забывайте о вежливости, наставлял он своих юных коллег в новеньких мундирах. Никогда не выходите из себя. Смотрите им прямо в глаза. Говорите так, будто полностью уверены в каждом своем слове. Думайте, прежде чем что-нибудь сказать.

— Старший инспектор Уилсон. — С настоятелем Пью был почтителен, с будущим служителем церкви — мягок. Теперь он стал прямо-таки обворожителен, но в его поведении сквозил намек на то, что старший инспектор, может быть, не слишком умен. — Я хотел бы еще раз, если позволите, напомнить присутствующим, как обвинение представляет себе перемещения мистера Бакли по Оксфорду. В заключении патологоанатома говорится, что Томаса Дженкинса убили, скорее всего, между четырьмя и семью часами вечера. В ваших первых показаниях, — Пью перелистал бумаги, которые держал в руках, — сообщается, что мистера Бакли видели на железнодорожном вокзале примерно без десяти четыре. Лондонский поезд приходит за пять минут до означенного срока. Это верно?

— Да, верно, — ответил старший инспектор.

— А в ваших вторых свидетельских показаниях говорится, что его видели в конце Банбери-роуд, где жил Томас Дженкинс, в четверть пятого или чуть раньше. Это верно?

— Да, сэр, — сказал старший инспектор, вдруг вспомнив о сомнениях Пауэрскорта относительно второго убийства. Он быстро обвел взглядом зал. Пауэрскорт сидел прямо за Чарлзом Огастесом Пью.

— Я не сомневаюсь, что вы лучше присяжных знакомы с географией Оксфорда, старший инспектор. Надеюсь, вы простите меня, если я покажу членам жюри карту города, чтобы помочь им сориентироваться.

Пью развернул на краю стола большую карту. Ее привез ему Пауэрскорт, успевший съездить в Оксфорд накануне суда. Помощник Пью подошел к столу, чтобы разгладить карту и подержать ее в нужном положении. Она была хорошо видна судье и присяжным.

— Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибусь, старший инспектор, — добродушно сказал Пью. Он взял карандаш и указал на красную линию, начинающуюся от железнодорожного вокзала. — Вот здесь мистер Бакли находился чуть раньше четырех. Затем он двинулся по этой красной линии, — карандаш Пью заскользил по карте, — от вокзала, мимо Вустер-колледжа, по Уолтон-стрит, за Литл-Кларендон-стрит и через Вудсток-роуд. Сюда, на Банбери-роуд, он прибыл примерно в четверть пятого. — Красная линия оборвалась. Присяжные смотрели на карту как зачарованные. — Теперь далее: вы, старший инспектор, так же как наш уважаемый настоятель, хорошо знаете Оксфорд. Дом номер пятьдесят пять по Банбери-роуд находится на некотором удалении от ее конца. — Карандаш Пью уткнулся в большие цифры «55», обведенные на карте кружком. — Как вы полагаете, чтобы дойти туда, потребуется еще минут десять?

— Что-то вроде того, — сказал старший инспектор. Направление, в котором велся допрос, начинало его беспокоить. Карандаш Пью снова вернулся к концу красной линии и медленно пополз оттуда к кружку с цифрами «55».

— Таким образом, старший инспектор, мистеру Бакли потребовалось бы десять минуть, чтобы добраться до номера пятьдесят пять, — карандаш остановился в кружке, — потом, скажем, еще минут десять, чтобы покончить с мистером Дженкинсом, и еще десять, — теперь карандаш двигался довольно быстро, — чтобы вернуться обратно в конец Банбери-роуд. Это дает нам четыре сорок пять. Однако из показаний мистера Лукаса известно, что между четырьмя двадцатью и четырьмя сорока пятью мистер Бакли пил чай в Кибле. Оксфордский университет, старший инспектор, знаменит своими достижениями в области математики и философии. Не соблаговолите ли вы объяснить, как подзащитный мог находиться в двух разных местах в одно и то же время?

Старший инспектор Уилсон замешкался с ответом. Пью почувствовал краткий прилив победного ликования.

— Обвинение утверждает, что в тот день подсудимый убил мистера Дженкинса, — наконец сказал Уилсон, чувствуя, как его лицо наливается краской.

— Но когда же именно, старший инспектор? Когда? Вот в чем вопрос. Давайте окончательно проясним перед присяжными все, что касается остальных перемещений мистера Бакли по Оксфорду девятого числа предыдущего месяца. — На свет вновь вынырнул карандаш. — Без четверти пять, как сообщил нам мистер Лукас, он покидает Кибл. — Вторая линия была черной. — Проходит Сент-Джайлс, Музей Ашмола, Карфакс и по Сент-Олдейт добирается до Крайстчерча, как показывает эта черная линия. Вся дорога, по словам настоятеля Морриса, занимает около двадцати минут. И действительно, вскоре после пяти мистер Бакли уже в соборе, и настоятель видит его среди своих прихожан.

Пью сделал паузу. Старший инспектор Уилсон, без сомнения, чувствовал себя весьма неуютно. Карандаш Пью завис над собором.

— Давайте изучим последний временной промежуток, в течение которого мистер Бакли мог бы — я подчеркиваю, мог бы — попасть в дом номер пятьдесят пять по Банбери-роуд и убить мистера Дженкинса. Сам настоятель только что сказал нам, что подсудимый покинул его дом при соборе незадолго до семи. А семь часов, по мнению врачей, — это самое позднее время смерти. — Карандаш Чарлза Огастеса Пью запрыгал от Крайстчерча к Банбери-роуд и обратно. — За столь короткий срок добраться из Крайстчерча до квартиры мистера Дженкинса смог бы разве что ангел Господень или самый быстрый бегун из университетского спортклуба. А у обычного человека эта дорога заняла бы полчаса, если не больше. — Карандаш метался между двумя названными пунктами с головокружительной скоростью. — Для мистера Бакли, в его возрасте, подобные подвиги попросту невозможны.

Пью остановился. У старшего инспектора Уилсона был такой вид, словно он хочет что-то возразить. Но Пью опередил его.

— Скажите мне, старший инспектор, — снова заговорил он, — располагаете ли вы еще какими-нибудь доказательствами того, что мистера Дженкинса убил именно подсудимый?

Старший инспектор вызывающе посмотрел на адвоката.

— Есть галстук, найденный у него в комнате, — галстук, пропавший из гардероба мистера Бакли.

— Ах да, галстук. — Пью снова включил свое обаяние. — Простите, вы сами когда-нибудь теряли галстуки? Я — да. Порой бывает, что их просто невозможно найти. А с вами такое случается?

— Иногда я тоже теряю галстуки, — вынужден был признать старший инспектор. — Обычно их потом находит жена.

По залу прокатился легкий смешок.

— Вот-вот, старший инспектор, об этом я и говорю. Каждый может потерять галстук. А теперь еще один вопрос, имеющий отношение к одежде. Скажите, старший инспектор, у вас есть галстуки, на которых остались пятна?

Старший инспектор Уилсон быстро обвел зал взглядом, словно желая убедиться, что его жены здесь нет.

— Думаю, что два-три таких галстука у меня найдутся, — неохотно промолвил он.

— Ничего страшного, — сказал Чарлз Огастес Пью, улыбаясь членам жюри, — я уверен, что у любого из нас можно найти галстук с пятнышком. Не могли бы вы напомнить жюри, о каком именно галстуке идет речь?

— О галстуке студента кембриджского Тринити-колледжа. Там учился мистер Бакли, — ответил Уилсон, пытаясь обрести под ногами более твердую почву.

— Оксфордский Тринити-колледж очень мал, — сказал Пью с несколько покровительственным видом. — Зато кембриджский Тринити — очень крупное заведение. Вы, случайно, не знаете, сколько молодых людей поступает туда каждый год?

— Возражаю, милорд. — Сэр Руфус опять не усидел на месте. — Этот вопрос не относится к делу.

— Мистер Пью? — строго произнес судья.

— Я как раз собирался перейти к делу, милорд, когда мой ученый друг прервал меня.

— Возражение отклонено, — сказал судья. — Продолжайте, мистер Пью.

— Я сам отвечу вместо вас, старший инспектор. В кембриджский Тринити-колледж ежегодно поступают сто пятьдесят человек. Только за десять лет их набирается тысяча пятьсот. А за двадцать?

Тридцать? Представьте, скольким людям мог принадлежать этот галстук. — Пью выдержал краткую паузу. — С пятнами или без пятен. Довольно внушительное количество подозреваемых, не правда ли, старший инспектор?

Пью не стал дожидаться ответа. Он сел и принялся просматривать бумаги.

— Вопросов больше нет.

— Этот ваш церковник — отличный свидетель, Пауэрскорт, черт меня побери! — Пью наливал чай у себя в кабинете. Его сюртук уже занял свое привычное место на спинке кресла, а галстук валялся на столе.

— Еще бы, черт возьми, — сказал Пауэрскорт. — В Кембридже мы с ним жили на одной лестничной клетке.

Пью с любопытством глянул на Пауэрскорта. Казалось, с его уст вот-вот сорвется какое-то замечание на эту тему. Однако заговорил он о событиях завтрашнего дня.

— Завтра пятница, Пауэрскорт. По пятницам наш судья любит заканчивать дела пораньше. У него в Гемпшире огромный домина. Ездит туда на поезде пять двадцать от Ватерлоо. Завтра утром я вызову Родерика Джонстона, того малого из Национальной галереи, а потом Эдмунда Декурси. Надеюсь, мы сможем поберечь фальсификатора с его картинами до второй половины дня. Я попросил одного из своих помощников потолковать с репортерами — предупредить их, что завтра в суде может произойти сенсация.

Чарлз Огастес Пью умолчал о том, что шумиха в газетах послужит прекрасной рекламой ему самому. Известность — не такая уж плохая штука для молодого адвоката.

— Пока я не получил ответа от начальника полиции Кальви, — сказал Пауэрскорт. — Пришлось послать ему другую телеграмму. Я написал, что мы ждем от него известий как можно скорее, поскольку для нас это жизненно важно.

Закончив разговор, Пауэрскорт отправился из кабинета Пью к себе на Маркем-сквер. Он шел по набережной, глядя, как Темза быстро катит к морю темные воды. Вокруг речных судов стаями кружили чайки. Добравшись до Пикадилли, он прошел мимо здания Королевской академии, где несколько недель назад впервые познакомился с сэром Фредериком Ламбертом. Теперь ни в одном из окон академии не горел свет. Пауэрскорту вспомнились огромные классические полотна на стене, ужасные приступы кашля, запачканные кровью платки, которые Ламберт прятал у себя в столе. Вспомнил он и свой последний визит к старику, его костлявые руки, перебиравшие письма на маленьком столике, сиделку в накрахмаленном белом халате, которая дожидалась удобной минуты, чтобы прервать их разговор. Вспомнил и данное Ламберту в тот раз обещание: найти убийцу Кристофера Монтегю до того, как сэр Фредерик умрет. Держитесь, сэр Фредерик, прошептал он в лондонские сумерки, держись. Мы уже почти у цели. Почти — но не совсем. Постарайтесь продержаться еще несколько дней.

24

Родерик Джонстон, в пятницу утром вызванный Пью для дачи показаний, с трудом втиснулся на свидетельское место. Он башней возвышался над всеми, кто присутствовал в зале, включая секретаря, делающего записи у себя за столиком, и самого судью Брауна — представительного господина в черной мантии, посматривающего то на присяжных, то на гиганта свидетеля, то на Чарлза Огастеса Пью, который собирал бумаги и неспешно поднимался на ноги.

Позади Пью, в первом же ряду, сидел Пауэрскорт: молодой помощник адвоката перекладывал папки прямо перед ним. А зал за его спиной был набит битком. Видимо, по городу пронесся слух, что сегодня в суде ожидают сенсации. Сзади, уже занеся карандаши над своими смертоносными блокнотами, сидели представители прессы — шакалы, привыкшие развлекать своих читателей историями о пороках, адюльтере, убийствах, совершенных неведомыми злодеями, и о прочих преступлениях. Процессы по делам об убийствах всегда вызывали у публики живейший интерес — по занимательности с ними могли поспорить разве что известия об очередных поражениях британской армии в Южной Африке. Пять дней назад атака лорда Метьюэна была отражена под Магерсфонтейном, всего в нескольких милях от осажденного гарнизона в Кимберли.

— Вы Родерик Джонстон, главный хранитель отдела Возрождения Национальной галереи, ныне проживающий в доме номер три по Ривер-террас в Мортлейке?

Сегодня голос Пью был ровным и невыразительным.

— Да, это я, — прокатился по залу звучный голос Джонстона.

— Скажите нам, пожалуйста, мистер Джонстон, каков ваш оклад в галерее?

— Возражаю, милорд, возражаю. — Сэр Руфус Фитч кипел от негодования. — Мы занимаемся делом об убийстве, а не выяснением финансового положения свидетелей!

— Мистер Пью? — Пауэрскорт вспомнил, как Пью говорил ему, что пока счет в этом процессе по возражениям — один-один. До сих пор судья проявлял беспристрастие. Пью побился об заклад со своим помощником, что под конец принятых возражений со стороны обвинителя будет гораздо больше.

Пью слегка улыбнулся судье, но глаза его обегали присяжных.

— Милорд, защита намеревается показать, если нам позволят представить наши аргументы без помех, что финансовое положение свидетеля имеет прямое отношение к нашему делу. Мы собираемся показать, что если бы мистер Монтегю не погиб, то доходы мистера Родерика Джонстона подверглись бы существенному сокращению. Мистер Джонстон был последним, кто видел мистера Монтегю в живых. Мы хотим показать, что смерть Монтегю была ему выгодна. Благодаря ей он сохранил целое состояние.

— Должен предупредить вас, мистер Пью, — сказал судья с легким оттенком угрозы в голосе, — что для такой линии допроса нужно иметь очень веские основания. Надеюсь, они у вас есть. В настоящее время, сэр Руфус, возражение отклоняется.

— По моим оценкам, мистер Джонстон, — продолжал Пью, — одно только жалованье в галерее не может обеспечить такой образ жизни, какой ведете вы: у вас дорогой особняк на берегу реки, вы часто ездите за границу. Я прав?

Джонстон чуть покраснел.

— Возможно, — угрюмо ответил он.

— Пожалуйста, не поймите меня превратно, мистер Джонстон, — промурлыкал Пью. — Здесь никто не считает зазорным умение человека немного подработать на стороне. Боже упаси! Но не могли бы вы сообщить суду, каков главный источник ваших, так сказать, дополнительных доходов?

— Я написал несколько книг, — с вызовом ответил Джонстон. — Еще помогаю устраивать выставки… ну и так далее.

— Ну-ну, мистер Джонстон, джентльмены на скамье присяжных обладают достаточным житейским опытом и вряд ли поверят, что этих средств хватило бы на переезд из скромного обиталища на севере Лондона в шикарный дом в Мортлейке, выходящий окнами на Темзу. — Краем глаза Пью увидел, как сэр Руфус вновь поднимается с места, и поспешил добавить: — Но отдельные достоинства вашего жилища нас сегодня не интересуют. — Сэр Руфус медленно опустился обратно. — Будьте добры, скажите, занимаетесь ли вы определением авторства картин? Однако прежде чем вы ответите на мой вопрос, позвольте мне кратко пояснить присяжным, что означает эта процедура.

Сэр Руфус выглядел крайне раздраженным. Видимо, ему очень хотелось напомнить публике, что они рассматривают дело об убийстве, а не слушают лекцию в Национальной галерее.

— Представьте себе, что вы богатый американец, — сказал Пью, не сводя глаз с присяжных. — Вы сделали миллионы на стали, угле или железных дорогах. У вас великолепные дома в Ньюпорте, в штате Род-Айленд, и на Пятой авеню в Нью-Йорке.

— Прошу вас, мистер Пью, ближе к делу, — сердито проговорил судья Браун. — Сначала вы косвенно критикуете человека за то, что у него большой дом. Теперь вы рассказываете нам истории об американских миллионерах. Может быть, вам пора сформулировать свою основную мысль?

Это уже два, подумал Пауэрскорт. Пускай сэр Руфус молчит, но реплику судьи определенно можно засчитать как очередное возражение в адрес Пью. Но адвокат был невозмутим.

— Сейчас я ее сформулирую, милорд. — Он вежливо улыбнулся судье и продолжал: — Многие из этих богатых американцев приезжают в Европу покупать картины. Они стремятся собрать коллекции из работ старых мастеров. И ходят по художественным галереям — здесь, в Париже и в Риме. Но как им узнать, подлинная перед ними картина или нет? Как убедиться, что это не фальшивка? А вот как. Они или сами продавцы картин отправляются к специалисту — такому, как мистер Джонстон, — и просят его провести экспертизу. Если он говорит, что картина действительно написана Тицианом, покупатели отбрасывают свои сомнения. Они платят за этого Тициана крупную сумму. А картина, не прошедшая экспертизы, практически ничего не стоит. Верно ли я изложил суть дела, мистер Джонстон?

И Пью одарил свидетеля очередной улыбкой.

— Пожалуй, более или менее верно.

— Скажите мне, мистер Джонстон, — Пауэрскорт почувствовал, что Пью готовится выстрелить из своего самого тяжелого орудия, — не обращались ли к вам недавно с просьбой провести экспертизу картины Рафаэля?

Пьянки Джонни Фицджеральда с носильщиками и мелкими служащими из галерей Олд-Бонд-стрит начинали приносить свои плоды. Джонстон побледнел. Он ответил не сразу.

— Да, обращались.

— И вы сказали, что картина подлинная, мистер Джонстон? — Теперь пристальный взгляд Пью был прикован к свидетелю.

— Сказал, — отозвался Джонстон с таким видом, словно ему очень хотелось очутиться где-нибудь в другом месте.

— Будьте добры, сообщите суду, за какую сумму был продан этот Рафаэль.

— По-моему, за восемьдесят пять тысяч фунтов, — сказал Джонстон. По рядам пронесся ропот удивления. Репортеры в задней части зала лихорадочно строчили в блокнотах.

— И каково было ваше вознаграждение за то, что вы определили авторство картины?

— Я не уверен, что помню точную цифру… — начал Джонстон.

— Я напомню вам, — сказал Пью. — Ваше вознаграждение составило двенадцать с половиной процентов от восьмидесяти пяти тысяч фунтов. Иными словами, десять тысяч шестьсот двадцать пять фунтов звонкой монетой — и все это только за то, что вы посмотрели на картину и сказали, что она подлинная.

Десять тысяч шестьсот двадцать пять фунтов были суммой, которую едва ли заработали бы за целую жизнь все члены жюри присяжных, вместе взятые. Они в изумлении уставились на человека, который ворочал такими деньгами.

— Я хотел бы подчеркнуть, мистер Джонстон, — Пью чувствовал, что судья снова понемногу теряет хладнокровие, — что, если бы Кристофер Монтегю остался в живых, вы утратили бы положение ведущего специалиста по определению авторства картин. Он заменил бы вас. И ваши дополнительные гонорары, эти сказочные вознаграждения за экспертизу немногочисленных шедевров, перестали бы к вам поступать. Вы потеряли бы свой главный источник доходов, не так ли?

Пью взял со стола листок бумаги.

— Вот это, милорд, заключение председателя Королевской академии. Сэр Фредерик Ламберт очень болен. В настоящее время он находится у себя дома, и при нем неотлучно дежурит сиделка. Этот документ попал ко мне совсем недавно. Я хотел бы узнать, мистер Джонстон, согласны ли вы с тем, что в нем говорится.

«Кристофер Монтегю был недалек от того, чтобы стать ведущим специалистом по итальянским картинам во всей Британии, а может быть, и в Европе. — Пью читал заключение очень медленно, словно в знак уважения к его умирающему автору. — Его первая книга создала ему репутацию прекрасного ученого. Вторая вместе со статьей о Венецианской выставке — и та и другая готовились к публикации — укрепили бы его позиции. Торговцы произведениями искусства ринулись бы к нему с просьбами об экспертизе. Прочие специалисты в этой области, — Пью сделал паузу и посмотрел прямо на Родерика Джонстона, тяжело опирающегося о бортик маленькой кафедры, за которой он стоял, — были бы оттеснены во второй ряд. Их доходы от подобных предприятий иссякли бы почти мгновенно».

Два дня тому назад с одобрения сэра Фредерика Ламберта это заключение составил Пауэрскорт. Чарлз Огастес Пью не видел необходимости упоминать об этом.

— Таким образом, мистер Джонстон, — сказал Пью, прервавшись только ради того, чтобы передать документ секретарю суда, — если бы Кристофер Монтегю не погиб, вашей карьере настал бы конец. Не было бы больше никаких скромных вознаграждений вроде этих десяти тысяч шестисот двадцати пяти фунтов, доставшихся вам за осмотр одной-единственной картины, верно?

— Я не могу согласиться с подобными утверждениями… — начал было Джонстон. Но Пью вмешался:

— Я хотел бы напомнить вам, мистер Джонстон, что это мнение председателя Королевской академии, а не какого-нибудь жалкого репортеришки, строгающего статейки для журналов по искусству.

Джонстон промолчал.

— Я возвращаюсь к сказанному, мистер Джонстон. Если бы Кристофер Монтегю остался в живых, вы сделались бы бедняком. В случае же его гибели перед вами открывалась перспектива наращивать свои капиталы из года в год. Разве это не так?

Джонстон ничего не ответил, потерянно глядя куда-то в конец зала. Там, рядом с корреспондентами, скрючились мальчишки — их нанимали за несколько пенсов, чтобы они бегом доставляли свежие репортажи в редакции газет.

Сэр Руфус Фитч поднялся с места, чтобы попытаться выручить Джонстона.

— Возражаю, милорд, возражаю. Мой ученый коллега практически обвиняет свидетеля в убийстве.

— Мистер Пью? — Судья поднял глаза от своей книги.

— Меня занимает исключительно проблема мотива, милорд. На мой взгляд, было бы только справедливо ознакомить присяжных с фактами, говорящими о том, что — сколь бы печально это ни звучало — на свете есть целый ряд людей, которые могли желать Монтегю смерти.

— Возражение отклонено. Вы можете продолжать, мистер Пью, но я бы попросил вас не уходить так далеко от существа дела.

— У меня больше нет вопросов, милорд.

Чарлз Огастес Пью опустился на стул. Сэр Руфус уже снова был на ногах.

— Мистер Джонстон, — начал он. — Мне хотелось бы прояснить главное, оставив в стороне все эти интересные, но совершенно не относящиеся к делу подробности. — С этими словами сэр Руфус серьезно посмотрел на жюри, точно напоминая его членам о том, в чем состоит их долг. — Вы убили Кристофера Монтегю?

— Нет, не я.

За несколько минут до того, как суд возобновил свою работу, Пауэрскорт вручил Пью телеграмму с Корсики. Ее прислал капитан Империали. Присяжных, вернувшихся на последнее перед выходными заседание, ждал весьма необычный сюрприз. Прямо у стола судьи стояли два мольберта, хорошо видные и со скамьи для членов жюри, и со свидетельского места.

— Сколько крови себе попортил, пока уломал судью дать разрешение на эти чертовы штуки! — сказал Пью Пауэрскорту полчаса назад, за обедом, вонзая вилку в огромный бифштекс. — Слава Богу, мой помощник отыскал отчет о процессе восемьдесят четвертого года, во время которого в зале суда разрешили поставить мольберт. И даже после этого старый зануда упирался: зачем, мол, их два? Пришлось сказать ему, что у нас есть свидетельства об изготовлении фальшивых картин, имеющих непосредственное отношение к делу, что мы хотим показать, как появилась на свет одна из фальшивок, о которых Монтегю писал в своей статье. Сэр Руфус храпел и фыркал, как старый боевой конь. Но в первый раз не нашел, что возразить. Надеюсь, и впрямь сбит с толку, а не держит что-нибудь за пазухой. Чертов судья отпустил какую-то шуточку насчет необычной линии защиты. То ли еще будет! — Пью хохотнул и налил себе стаканчик кларета.

Он начал послеобеденное заседание с Джейсона Локхарта — того самого юноши из Галереи Кларка, который собирался издавать новый журнал вместе с Кристофером Монтегю. Пью сообщил, что в написанной Монтегю статье утверждалось, будто очень многие из экспонатов Венецианской выставки в Галерее Декурси и Пайпера — фальшивки, причем некоторые из них изготовлены совсем недавно. И содержание этой статьи было широко известно в маленьком мирке торговцев произведениями искусства и реставраторов с Олд-Бонд-стрит.

Сэр Руфус выдвинул очередное возражение, заявив, что статья не имеет отношения к делу. Пью быстро парировал этот выпад.

— Мы собираемся показать, милорд, что именно статья и ее содержание, возможно, стали главной причиной гибели Монтегю.

Возражение сэра Руфуса было отклонено.

Пауэрскорт мельком поглядел назад. На два ряда дальше, там, где его было хорошо видно с мест судьи и присяжных, нервно теребил галстук Орландо Блейн. Ради сегодняшнего выступления Имоджин купила ему отличный новый костюм.

На свидетельское место был вызван Эдмунд Декурси. Чарлз Огастес Пью поднялся со стула, держа в руках целый ворох бумаг.

— Вы Эдмунд Декурси, один из совладельцев Галереи Декурси и Пайпера на Олд-Бонд-стрит?

— Да, это я. — Декурси был осторожен, крайне осторожен. Утром он видел, что Пью сделал с Джонстоном.

— Вы также являетесь владельцем Декурси-Холла в графстве Норфолк?

— Да. — Декурси не сводил взгляда с пустых мольбертов.

— Скажите мне, мистер Декурси, вы были осведомлены о содержании статьи, над которой Кристофер Монтегю работал перед смертью? Статьи, где утверждалось, что едва ли не большинство картин на вашей выставке — фальшивки?

— Да, был.

Пауэрскорт посмотрел на жюри. Присяжные сосредоточенно слушали. Справа от него, в загончике для подсудимых, стоял Хорас Алоизиус Бакли: он выпрямился и замер, ловя каждое слово адвоката и свидетеля.

— Как вы полагаете, какие последствия вызвала бы публикация этой статьи? Наверное, это плохо отразилось бы на делах вашей фирмы?

— Боюсь, что так… — начал Декурси.

— А может быть, «плохо» — это слишком мягкое слово? — быстро перебил его Пью. — Может, это было бы тяжелейшим ударом? Катастрофой?

— Это очень плохо отразилось бы на делах нашей фирмы. — Дальше Декурси заходить не стал.

— Представляется ли вам существенным, мистер Декурси, что все записи Монтегю были удалены из его стола, так что никто до сих пор так и не увидел текста пресловутой статьи? Разве это не благотворно сказалось на делах вашей фирмы?

— Что ж, это и впрямь было нам на руку, — признал Декурси. Видимо, он решил ни в коем случае не говорить больше, чем от него требовалось. Точно завороженный, он все еще смотрел на мольберты.

— Скажите, мистер Декурси… — Пью был сама любезность. Пауэрскорт подозревал, что на сцене очень скоро появятся фальшивые картины. — Были ли среди экспонатов вашей выставки подделки или копии? Не торопитесь с ответом. Вспомните, что вы приведены к присяге, мистер Декурси.

Это как вилка конем в шахматах, сообразил Пауэрскорт. Сохранишь ладью — потеряешь слона. Спасешь слона — потеряешь ладью. Деваться тебе некуда. Если Декурси скажет «да», он погубит свою репутацию. Если скажет «нет», в ход будут пущены мольберты. Пауэрскорт вдруг понял, как умно со стороны Пью было не ставить картины на мольберты сразу же, а придержать их до поры до времени, — это была настоящая бомба с часовым механизмом, заложенная под Галерею Декурси и Пайпера.

— Насколько нам известно, — начал Декурси, — все картины были подлинными.

— Вы в этом уверены? Совершенно уверены, мистер Декурси? — Чарлз Огастес Пью посмотрел прямо в глаза Декурси. В зале стояла полная тишина. Даже репортеры перестали скрипеть карандашами.

— Уверен, — быстро моргая, ответил Декурси.

— Милорд, — сказал Пью, поворачиваясь к судье, — я хочу представить суду вещественное доказательство номер три.

Двое служителей поспешили прочь из зала. Вещественное доказательство номер один лежало на столе перед присяжными. Это был кусок фортепианной струны, похожий на тот, которым задушили Кристофера Монтегю. Обвинение считало, что присяжные должны знать, как выглядит орудие убийства. Вещественное доказательство номер два находилось рядом с ним. Это был галстук кембриджского Тринити-колледжа, найденный в комнате Дженкинса на Банбери-роуд, в Оксфорде.

Служители внесли в зал картину в золоченой раме. В высоту она была приблизительно три фута, в ширину — два с половиной. Носильщики осторожно установили ее на мольберте, ближайшем к свидетельскому месту. В Центральный уголовный суд пожаловал довольно угрюмый венецианский аристократ почти четырехсот лет от роду. Его туловище было расположено под прямым углом к художнику; на нем был голубой камзол и наброшенный на плечи синий плащ. Грудь его украшала великолепная золотая цепочка. Он бесстрастно посмотрел на жюри. Жюри, в ответ, — на него. Судья водрузил на нос другие очки и внимательно изучил своего нового гостя. Зрители за спиной Пауэрскорта задвигались, ища более удобную перспективу.

Пью подождал, пока уляжется волнение, и лишь потом заговорил снова.

— Вы узнаете эту картину? — спросил он у Декурси.

— Да, — сказал Декурси. — Это «Мужской портрет» Тициана.

— В каталоге вашей Венецианской выставки он значится под тридцать четвертым номером, — уточнил Пью, вынимая из кипы документов вышеназванный каталог и демонстрируя его членам жюри. — Не будете ли вы так любезны, — снова обратился он к служителям, — принести сюда вещественное доказательство номер четыре?

По залу прокатился шепоток. Что будет теперь? Что еще извлечет из своего цилиндра этот фокусник Чарлз Огастес Пью? Судья посмотрел на зрителей и поднял молоточек. Шепот утих.

Вскоре на соседнем мольберте появилась вторая картина — тоже в золоченой раме и таких же размеров, три фута на два с половиной. На присяжных воззрился тот же самый венецианец в том же камзоле, том же плаще и с той же цепочкой на груди. Он осуществил то, о чем алхимики грезили на протяжении долгих веков, — воспроизвел себя с абсолютной точностью.

Эдмунд Декурси побледнел. Орландо Блейн тихонько улыбнулся. Зрители так зашумели, что судья громко стукнул молоточком по своему огромному столу.

— Тишина в зале! Прошу вас соблюдать тишину! Еще одно такое нарушение, и я попрошу очистить зал! Мистер Пью!

— Узнаете ли вы эту картину? — спросил тот у Декурси.

— Да, — последовал ответ. — Это «Мужской портрет» Тициана.

— И которая же из двух этих картин подлинная? — твердым голосом произнес Пью.

Декурси внимательно посмотрел на обе картины. Затем перевел взгляд на Пью, словно умоляя его о снисхождении. Это, конечно, не Соломонов суд, подумал Пауэрскорт, наблюдая за разворачивающейся перед ним драмой, но поставленный адвокатом вопрос тоже кажется неразрешимым. Интересно, знает ли ответ на него сам Орландо Блейн? Интересно, знает ли его Пью, — может быть, он сделал на раме одной из картин пометку, чтобы при необходимости отличить фальшивку от подлинника?

Было очевидно, что Эдмунд Декурси ответа не знает. Он смотрел на мольберты, точно школьник — на экзаменационный билет с вопросами, которые он видит впервые в жизни.

— Я не хочу торопить вас, мистер Декурси, — в голосе Пью прозвучала легкая нотка раздражения, — но я вынужден повторить свой вопрос. Какая из этих картин подлинная?

Декурси по-прежнему молчал. Двое благородных венецианцев по-прежнему хмурились на присяжных.

— Та, что слева, — прошептал Декурси.

— Я не уверен, что присяжные вас расслышали, мистер Декурси, — сказал Пью. — Не могли бы вы повторить погромче?

— Та, что слева, — повторил Декурси более громким голосом. Возможно, он прав, подумал Пауэрскорт; у него столько же шансов угадать, сколько и ошибиться.

— Нет, — твердо сказал Пью. — Оригинал стоит справа. — Он опять повернулся к служителям. — Прошу вас, унесите подлинник и оставьте нам копию. Настоящий Тициан слишком ценен для того, чтобы держать его здесь. А по дороге обратно захватите с собой, пожалуйста, вещественное доказательство номер пять.

По рядам зрителей вновь прокатился шепот. Уж не прячется ли за кулисами третий господин из Венеции, готовый погубить репутацию торговца? А может, даже четвертый? Или пятый? Пауэрскорт только теперь понял, каким жестоким может быть судебный процесс. Это похоже на битву, сказал он себе. Не все покидают поле боя живыми. Артиллерия Пью производит гигантские опустошения в лагере противника. На миг его захлестнула волна сочувствия к Эдмунду Декурси. Возможно, они спасут жизнь Хорасу Алоизиусу Бакли, с открытым ртом наблюдающему за драмой, которая разыгрывалась на его глазах. Но сколько других людей погибнет вместо него?

На сей раз на мольберте появился рисунок. Запас Тицианов временно иссяк. Вместо очередного знатного венецианца зрители увидели красавицу, сидящую на фоне выдуманного пейзажа с великолепным закатом. На ней было длинное платье, ниспадающее красивыми складками. Маленькие руки сложены на коленях. А на голове ее красовалась шляпка с самыми роскошными и изысканными перьями, какие только могли раздобыть лондонские модистки конца восемнадцатого века.

— Вы узнаете этот рисунок? — спросил Пью.

Некоторое время Декурси изучал полотно.

— Похоже на Рейнолдса. На сэра Джошуа Рейнолдса, — сказал он наконец.

— Почему вы говорите, что это похоже на сэра Джошуа Рейнолдса, мистер Декурси? — с быстротой молнии отреагировал Пью. — По-вашему, это не подлинник?

— Я в этом не уверен. Не совсем уверен, — ответил Декурси.

— Позвольте мне освежить вашу память. — Пью порылся в своих бумагах. — Вот последний набросок картины, которая называется, если не ошибаюсь, «Кларисса, леди Ланчестер». Сама же картина, мистер Декурси, была недавно продана вашей собственной галереей некоему богатому американцу по имени Льюис Блэк за сумму, превышающую десять тысяч фунтов. Разве не так?

— Так, — промямлил Декурси.

Репортеры снова отчаянно застрочили в своих блокнотах. Две-три пожилых дамы в рядах зрителей вынули веера и пытались с их помощью хоть немного успокоиться. Боже мой, подумал Пауэрскорт, сколько же галлонов выпивки было влито Джонни Фицджеральдом в глотки носильщиков с Олд-Бонд-стрит? Неужто они отпирали кабинеты своих музеев в два часа ночи и показывали ему бухгалтерские книги, покуда остальные лондонцы мирно спали у себя в постелях?

— Послушайте меня, мистер Декурси. Вы были совершенно правы, когда сомневались в подлинности этого Рейнолдса. Если говорить коротко и ясно, это подделка. Больше того, господа присяжные заседатели, — теперь Пью смотрел скорее на жюри, чем на свидетеля, — сей набросок и фальшивый Тициан, которого мы только что видели, были созданы в вашем собственном доме, мистер Декурси, — в норфолкском Декурси-Холле. Вы устроили там мастерскую по изготовлению подделок. Неудивительно, что смерть Кристофера Монтегю сыграла вам на руку. Не случись ее, правда о вашей дьявольской кухне могла бы выплыть наружу. Конечно, мистер Декурси, изготовление фальшивок — весьма прибыльный бизнес. То, что художник напишет за несколько недель или месяцев, можно продать за десятки тысяч фунтов. Неудивительно, что появление в печати статьи Кристофера Монтегю, говоря вашими собственными словами, очень плохо отразилось бы на делах вашей фирмы. Все, что я сказал, чистая правда, не так ли?

Ответ Декурси был ошибкой.

— Вы не сможете доказать ни единого вашего слова.

Пью мигом повернулся к Декурси — его движение было резким, как удар хлыста. Он посмотрел на него. И повысил голос так сильно, что его, наверное, было слышно даже на улице.

— Прошу прощения, мистер Декурси, но я вынужден вам возразить. Я могу доказать свои слова — все до единого. Человек, который изготавливал для вас фальшивые картины, находится сегодня в этом зале! Будьте любезны, встаньте, мистер Орландо Блейн!

25

В зале суда поднялось нешуточное волнение. Примерно восемьдесят пар глаз со всех сторон устремились на стройную, изящную фигуру Орландо Блейна. На него смотрели все двенадцать присяжных, выпрямившийся за своей загородкой Хорас Алоизиус Бакли, сам судья — он разглядывал Орландо, словно тот был каким-то экзотическим цветком из далеких заморских земель, — сэр Руфус Фитч, гадающий, какую еще неожиданность припас для него Пью, простые зрители и репортеры, от удивления чуть было не выронившие карандаши.

— Тишина в зале! Во второй раз повторять не буду!

Судья покраснел от гнева, призывая присутствующих к порядку.

— Ваша честь, — Пью снова понизил голос, — с вашего позволения я попросил бы мистера Декурси на время покинуть свидетельское место. Мне хотелось бы задать несколько вопросов мистеру Блейну.

— Сэр Руфус? — Судья устремил взор на представителя обвинения. В настоящий момент сэр Руфус Фитч не мог ничего поделать. Он кивнул в знак согласия.

Орландо медленно подошел к судейскому столу. Этот человек, занимавшийся обманом в храме искусства, изготавливавший фальшивые копии знаменитых шедевров, обещал говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Поверят ли ему присяжные?

— Вы Орландо Блейн, до недавнего времени проживавший в Декурси-Холле в Норфолке? — спросил Пью.

— Да, это я.

— Расскажите, пожалуйста, суду, как вы провели последние месяцы.

— Меня наняли, чтобы копировать работы старых мастеров и писать новые картины — или, если вам угодно, фальшивки — в их стиле для продажи богатым американцам.

— Вы с самого начала знали, на кого работаете? — спросил Пью.

— Нет, — ответил Орландо, — но теперь знаю.

— И на кого же?

— Я полагаю, что моими нанимателями были владельцы фирмы «Декурси и Пайпер», сэр, — сказал Орландо Блейн.

— Почему вы так в этом уверены? — продолжал Пью.

— Из-за Тициана, — сказал Орландо. — Его оригинал прислали ко мне в Норфолк. Он был упомянут в каталоге Венецианской выставки, которая проходила в Галерее Декурси и Пайпера. Таким образом, его могли привезти только оттуда. Эскиз портрета Клариссы, леди Ланчестер, якобы исполненный Рейнолдсом, — моих рук дело. Я же написал и картину «Кларисса, леди Ланчестер» в стиле Рейнолдса, затем проданную фирмой «Декурси и Пайпер» одному американцу, миллионеру. Я получил фотографию мистера Блэка с семьей, вырезанную из американского журнала. Мне было велено написать в стиле Гейнсборо или Рейнолдса портрет женщины, похожей на супругу мистера Блэка, изображенную на этой фотографии. Несколько недель назад я уже написал картину — или, если угодно, фальшивку — в стиле Гейнсборо, так что теперь предпочтение было отдано Рейнолдсу. — Произнося слово «фальшивка», Орландо каждый раз слегка вздрагивал, но Пауэрскорт настоял на том, чтобы вещи были названы своими именами. — Я с детства любил Рейнолдса.

— Так-так, — поспешно прервал его Пью, справедливо полагающий, что присяжных едва ли интересует, кого именно из старых мастеров предпочитает его свидетель. — Позвольте мне подытожить ваши слова для уважаемых членов жюри. Живя в Норфолке, вы изготавливали на заказ фальшивые картины в стиле старых мастеров. Вам предъявляли требования — вы их удовлетворяли. Иначе говоря, вы были единственным работником в мастерской по изготовлению фальшивок для фирмы «Декурси и Пайпер». Если бы статья Кристофера Монтегю, о которой мы уже так много слышали, была опубликована, как это повлияло бы на вашу работу?

— Я уверен, это положило бы конец производству фальшивых картин, — сказал Орландо. — Каждую картину, выставленную на продажу в Галерее Декурси и Пайпера, стали бы изучать с лупой. Владельцы галереи просто не посмели бы поддерживать фабрикацию подделок в таком масштабе. Какими бы удачными ни были эти подделки. — Он криво улыбнулся бледной Имоджин, которая сидела в пятом ряду.

— Таким образом, мистер Блейн, — тон Пью был добродушно-ободряющим, — если бы статью опубликовали, поток фальшивок вскоре должен был бы иссякнуть. Но в отсутствие этой статьи маленький золотой прииск на севере Норфолка продолжал бы функционировать: вы по мере своих сил производили бы для фирмы «Декурси и Пайпер» подделки, а они продолжали бы продавать их легковерным американцам за большие, порой прямо-таки огромные суммы — достаточно вспомнить цену, назначенную за Рафаэля, о котором здесь уже шла речь. Пропажа статьи гарантировала дальнейшее обогащение Декурси и Пайпера. Я прав?

— Правы, сэр. — Орландо Блейн осторожно кивнул.

— Вопросов больше нет, — сказал Пью. Сев на место, он как следует глотнул из стакана холодной воды, чуть сдобренной джином.

Сэр Руфус медленно поднялся на ноги. Теперь и ему, представителю обвинения, пришла пора мутить воду.

— Мистер Блейн, — сказал он, глядя на нового свидетеля с явной неприязнью, — сколько вам платили за ваши фальшивки?

Пью знал, что этого не избежать. Вечером накануне заседания он подробно объяснил Орландо, как ему следует отвечать на подобные вопросы.

— Мне ничего не платили, сэр, — ответил Орландо. — Я работал в счет долга.

— Каков был размер долга? И как он появился?

Пауэрскорт думал, что Пью выдвинет протест.

Но адвокат спокойно сидел на своем месте. Видимо, он ждал более подходящего момента для контрнаступления.

— Долг составлял десять тысяч фунтов. Я задолжал эти деньги за игорным столом в Монте-Карло.

Публика снова заволновалась. Репортеры не верили своим ушам. Это звучало слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Некоторые из них уже широко ухмылялись, представляя себе, как великолепно эта история будет выглядеть на газетных страницах. Такого и нарочно не придумаешь!

— Раньше вас когда-нибудь сажали в тюрьму за долги, мистер Блейн? — Тон сэра Руфуса был до предела оскорбительным.

— Нет, — сказал Орландо. Позже он признавался Имоджин, что едва преодолел искушение добавить: «А вас?»

— Вы мошенничали за игорным столом в Монте-Карло? — Сэр Руфус старался как мог.

— Нет, — ответил Орландо, вспомнив, что говорил Пью насчет необходимости сохранять спокойствие в любых обстоятельствах.

— Какие еще преступления вы совершали, мистер Блейн?

— Возражаю, ваша честь, — вскочил на ноги Пью. — Мой ученый коллега пытается опорочить свидетеля.

— Я только хочу выяснить, можно ли доверять его показаниям, — сказал сэр Руфус, глядя на жюри с высокомерием школьного директора. — Человек, который проигрывает в казино чужие деньги, человек, который обманывает любителей живописи, подсовывая им подделки, не может считаться надежным свидетелем.

— Я хотел бы напомнить вам, сэр Руфус, — сказал судья, украдкой бросая взгляд на часы, — что мы рассматриваем обвинение мистера Бакли в убийстве, а не читаем жюри лекции на темы морали. Возражение принято.

Сэр Руфус Фитч сел на место. Интересно, подумал Пауэрскорт, будет ли Пью задавать еще какие-нибудь вопросы? Вражеский корабль, безусловно, пострадал от обстрела. Он весь в пробоинах, однако еще не затонул. Пью снова поднялся на ноги. Он заметил, как судья смотрел на часы. Его поезд должен был отправиться с Ватерлоо примерно через полчаса.

— У меня больше нет вопросов к этому свидетелю, — сказал адвокат. — Я хотел бы еще раз вызвать мистера Декурси, ваша честь.

Эдмунд Декурси неохотно вернулся на свидетельское место. Он был бледен как смерть.

— Мистер Декурси, — сказал Пью, снова пригубив из стакана, — работал ли у вас в галерее до недавнего времени корсиканец по имени Пьетро Морадзини — кажется, он был носильщиком?

— Да, работал, — признал Декурси, гадая, какое направление примет эта очередная атака.

— А работал ли он у вас тогда, когда был убит Кристофер Монтегю?

— По-моему, да. Вскоре после этого ему пришлось вернуться домой.

— Боюсь, мистер Декурси, — поспешно продолжал Пью, понимая, что в любую минуту может последовать новое возражение со стороны сэра Руфуса, — что в нашей стране к корсиканцам относятся с некоторым подозрением. Печально, но факт. Защита навела справки об этом Пьетро Морадзини. — Пью порылся в своих бумагах. Пауэрскорт был уверен, что адвокат прекрасно знает, где находится нужная ему телеграмма. — Вот это, — наконец объявил Пью, вынув из кипы бумаг один листок и подняв его над головой, — телеграмма от начальника полиции города Кальви, одного из крупнейших городов на Корсике. — Он поглядел на присяжных. — Пьетро Морадзини был вынужден покинуть остров из-за вендетты — так называется по-итальянски кровная месть. Он убил человека прямо в городе Кальви. Родственники убитого поклялись ему отомстить. Недавно ему позволили появиться на родине только для того, чтобы похоронить мать. Корсиканцы очень уважают подобные обряды. Но после похорон ему снова придется уехать. Подпись: капитан Антонио Империали, начальник полиции Кальви. — Пью выдержал короткую паузу. — Вы знали, что наняли на работу убийцу, мистер Декурси?

— Нет, не знал. — Декурси начал заикаться. Это был худший вечер в его жизни.

— Уважаемый капитан Империали не сообщил, как именно была убита его жертва. Возможно, ее застрелили. Возможно, зарезали. А может быть, удавили, мистер Декурси? Кажется, это весьма распространено на Корсике?

На несколько мгновений в зале наступила глубокая тишина.

— Я хочу подчеркнуть, мистер Декурси, что у вас был мотив для убийства Кристофера Монтегю. У вас была возможность сделать это руками преступника-корсиканца, которого вы приняли на работу. Так это вы убили Кристофера Монтегю?

— Я его не убивал, — сказал Эдмунд Декурси.

— Поставим вопрос иначе: вы подослали убийцу на Бромптон-сквер?

— Возражаю, ваша честь, — вмешался сэр Руфус. — Это несправедливый и неоправданный способ ведения допроса.

— Мистер Пью?

— Я пытаюсь обратить внимание жюри на то, что это страшное преступление вполне могли совершить и другие люди, ваша честь.

— Возражение принято, мистер Пью.

— Больше вопросов нет, — сказал Пью и опустился на место. Он и так успел нанести противнику немалый ущерб. Теперь можно было с чистой совестью снова наполнить стакан и глотнуть освежающей влаги.

В тот самый час, когда судья Браун ехал отдыхать в Гемпшир, премьер-министр совещался со своим личным секретарем у себя в кабинете на Даунинг-стрит, 10.

— Вы только взгляните, Макдоннел, — сказал премьер, кивая на груду телеграмм из Южной Африки на своем столе. — Одна неудача за другой. Проклятые буры все время нападают неожиданно. Наши генералы никак не могут за ними уследить. Я уж не говорю об этих дурнях из Военного министерства и Министерства по делам колоний. Если так пойдет дальше, мы проиграем эту чертову войну. Надо срочно принимать меры.

— Да, премьер-министр, — ответил Шомберг Макдоннел.

— Вы знаете мои правила, — продолжал премьер-министр, сокрушенно покачав головой. — Обычно я стараюсь не мешать другим министрам и генералам. Пусть сами справляются со своей работой. Но больше так продолжаться не может. Тамошняя разведка явно никуда не годится. Никто не знает, где эти чертовы буры. Никто не знает, откуда ждать их следующего удара. Я хочу, чтобы там был мой человек, Макдоннел, — конечно, он будет подчиняться генералам, но в основном он должен работать на меня.

Премьер-министр поднялся на ноги.

— Найдите мне самого лучшего разведчика в Британии, — сказал он. — Мне плевать, носит он сейчас мундир или нет. Найдите его к утру понедельника. И доставьте сюда в понедельник после полудня.

И с этими словами премьер медленно вышел из комнаты.

— Слушаюсь, премьер-министр, — сказал ему вслед Макдоннел.

В тот вечер мнения присутствующих в кабинете Чарлза Огастеса Пью разделились. Джонни Фицджеральд был убежден, что присяжные больше не верят в виновность Бакли. Леди Люси не сомневалась, что они будут вынуждены его оправдать. Но Пауэрскорт не был в этом так уж уверен. Пью — тоже. После тяжелого дня в суде он выглядел измотанным.

— Ни за что не пропустил бы этого зрелища, — сказал он, устроившись в кресле и, как обычно, водрузив ноги на стол. — Когда сэр Руфус уходил, он был раздражен до крайности. Даже не попрощался со мной напоследок!

И, закинув назад голову, Пью вновь разразился своим громовым смехом. Похоже, напряжение начинало его отпускать.

— Но я не думаю, что все кончено. Еще нет. Осталось сорок восемь часов, Пауэрскорт. Всего два дня. В понедельник дело закроют. У меня есть еще парочка свидетелей, а может, и больше. — Он задумчиво посмотрел на Пауэрскорта. — Затем сэр Руфус подведет итог со стороны обвинения. Я подведу итог со стороны защиты. Судья Браун изложит свои соображения. Одному Богу известно, какими они будут. А потом… — Он сделал паузу и снова взглянул на Пауэрскорта. — Потом наступит черед присяжных. И двенадцать законопослушных граждан скажут свое слово.

26

«Мошенничество в Мейфэре!» «Продажа фальшивых картин американским миллионерам!» «Подпольная мастерская в норфолкском особняке!» «Владельцы лондонской галереи нанимают художника, чтобы штамповать фальшивки!» Субботним утром во всех газетах появились отчеты о судебном процессе. Предприимчивые редакторы отправили новые отряды корреспондентов прямо в Декурси-Холл, чтобы собрать побольше сведений о месте тайного пребывания Орландо Блейна. Они тщетно охотились за самим Блейном. Некоего мистера Томаса Блейна, священнослужителя на покое, обитающего в Уимблдоне, за одно утро побеспокоили несколько представителей прессы, отыскавших его имя в списке избирателей. Неуемные репортеры не оставили без внимания и миссис Мюриэл Блейн — пожилую вдову из Фулема, района на юго-западе Лондона.

Человек, находящийся в самом центре событий, Хорас Алоизиус Бакли, не читал репортерских отчетов. Почтальоны не имеют обыкновения доставлять газеты в тюрьмы Ее Величества. Лорд Фрэнсис Пауэрскорт и леди Люси купили все свежие номера, чтобы просмотреть их за завтраком. Нынче утром за столом на Маркем-сквер сидел и Джонни Фицджеральд.

Чарлз Огастес Пью был занят тем же, чем и Пауэрскорты. Взяв красную ручку, он принялся обводить свою фамилию везде, где она попадалась ему на глаза. К концу этой марафонской дистанции — на изучение всех газет у него ушло около двух с половиной часов — он насчитал пятьдесят четыре упоминания своего имени, тогда как имя сэра Руфуса Фитча было упомянуто всего лишь шестнадцать раз.

Сиделка в накрахмаленном белом халате прочла самые важные места сэру Фредерику Ламберту. Укрыв колени пледом, председатель Королевской академии отдыхал в большом кресле у себя в гостиной. Когда он услышал о сомнительных подвигах Орландо Блейна, на его губах проскользнула слабая улыбка.

Но одна группа читателей отреагировала на газетные сообщения особенно бурно. Мистер Уильям Маккракен ел яичницу с ветчиной в ресторане лучшей эдинбургской гостиницы, любуясь в окно на Королевскую Милю.[42] Маккракен заплатил пятнадцать тысяч фунтов за Гейнсборо и восемьдесят пять — за Рафаэля. Вместе это составляло ровно сто тысяч фунтов. Теперь он обнаружил, что обе картины вполне могут оказаться подделками, не имеющими никакой цены. Мистер Маккракен, как он говорил Уильяму Аларику Пайперу в галерее на Олд-Бонд-стрит, был главным старостой Третьей пресвитерианской церкви на Линкольн-стрит в Конкорде, штат Массачусетс. Его пресвитер и его собратья-старосты были бы порядком удивлены и расстроены, услышь они, как их уважаемый соотечественник поминает врага рода человеческого. «Черт подери! Черт меня подери совсем!» — сказал он так громко, что официантка, проходившая рядом с его столиком, уронила на пол блюдо с копченой селедкой. «Мерзавец! — продолжал он, совершенно позабыв о том, где находится. — Ах, мерзавец, черт его задери!» За пятнадцать лет занятий коммерцией еще никто не сумел перехитрить Уильяма Маккракена. «Черт побери! — продолжал он. — Засужу мерзавца! Я его уничтожу, чего бы мне это ни стоило!» И, выразив таким образом свои чувства, он попросил принести счет и подать экипаж, который отвез бы его на железнодорожный вокзал к следующему лондонскому экспрессу.

Корнелиус Скотман тоже успел покинуть Лондон. Он отправился в Солсбери ради краткого знакомства с одним из прекраснейших английских соборов, хотя посещение вечерней службы не входило в его планы. Окна его гостиничного номера выходили на тихий монастырский двор. Корнелиус не стал изрыгать проклятия, не стал кричать. Но он затрясся от ярости. Он еще не успел заплатить ни за «Спящую Венеру» Джорджоне, ни за одиннадцать других обнаженных из Галереи Декурси и Пайпера. Однако факт оставался фактом: его, Корнелиуса Скотмана, обвели вокруг пальца какие-то жалкие англичане. Недаром они так его раздражали! Несмотря на его возмущение, при мысли о нагой красавице с картины Джорджоне губы Скотмана искривились в еле заметной улыбке. Но ведь он заказал еще целых одиннадцать обнаженных натур! Выходит, он чуть не увез к себе за океан ровным счетом двенадцать ничего не стоящих подделок! У Господа Бога, подумал он — эту мысль, должно быть, навеяло видом парившего в чистом небе шпиля Солсберийского собора, — у самого Господа Бога было двенадцать учеников, и только один из них никуда не годился. А я получил целую дюжину фальшивок разом. Впрочем, нет, сказал он себе. Он пожалел, что не взял в путешествие к этим коварным англичанам своего юрисконсульта, Чарлстона Гатри. На родине, в судебных залах Нью-Йорка, Чарлстон не однажды на всем скаку врезался в ряды врагов Скотмана и всегда производил в них огромные опустошения. Проклятые англичане, пробормотал техасец себе под нос; у них, наверное, и законы другие. Но Скотман был не таким человеком, чтобы пускать дела на самотек. Он тоже немедленно двинулся на вокзал, решив как можно скорее вернуться в Лондон. Он собирался нанять лучшего юриста в столице, во что бы ему это ни обошлось.

И лишь один из миллионеров прочел субботние газеты в Лондоне. Льюис Блэк по-прежнему занимал номер в отеле «Пикадилли». Он заплатил за своего Джошуа Рейнолдса десять тысяч фунтов. Блэк изучил показания Орландо Блейна с особой тщательностью. Он сравнил статьи в разных газетах. И понял, что никаких сомнений быть не может. Этот малый сказал, что ему прислали вырезку из американского журнала с фотографией семьи Блэка. Его семьи. Это его жена смотрела на него с портрета, такая красивая в этой шляпке с перьями. Значит, ему всучили фальшивку. Как же над ним посмеются там, на Пятой авеню!

Даже не закончив завтрака, Блэк встал из-за стола и быстрым шагом направился на Олд-Бонд-стрит, в Галерею Декурси и Пайпера. Все прочие галереи были открыты; в них только и говорили что о продолжении суда в понедельник и о том, что там может произойти. Но на дверях фирмы «Декурси и Пайпер» висела большая табличка. «Временно закрыто в связи с переоформлением», — гласила она. Блэк свирепо забарабанил в дверь. Может быть, эти жулики прячутся внутри — уничтожают следы своих преступлений, жгут документы. Но ответа не последовало. Декурси и Пайпер затаились. Блэк принялся стучать еще сильнее. К нему подошли двое репортеров.

— Напрасно стараешься, дружище, — весело сказали они. — Там никого нет. Мы тут с рассвета торчим. Эти хитрюги смылись.

В ту же субботу, поздно вечером, донельзя усталый, но торжествующий Уильям Маккензи явился к Пауэрскортам на Маркем-сквер и обнаружил хозяина дома лежащим на диване в гостиной среди вороха газет.

— Уильям! — Пауэрскорт встал и пожал Маккензи руку. Что-то в лице друга подсказало ему, что тот принес хорошие вести. — Что новенького? Есть результаты?

— Думаю, есть, и неплохие. Я пришел, чтобы предоставить вам отчет, милорд.

Вдруг Пауэрскорт вспомнил, что Маккензи всегда облекал свои отчеты в довольно невыразительную форму. Он редко упоминал имена, опасаясь, что бумага попадет не в те руки. Поэтому донесения Маккензи, в отличие от донесений Джонни Фицджеральда, часто требовали от того, кто их получал, некоторой дешифровки. Они неизменно бывали точными даже в мельчайших деталях, но читались чуть ли не как художественная литература.

— Я предположил, что интересующий нас человек не стал бы делать известное приобретение в непосредственной близости от дома, — начал Уильям Маккензи. — Его могли бы увидеть или узнать, когда он входил в магазин или покидал его. Затем мне пришлось выбирать наугад, милорд. Он мог бы взять кеб, но это было бы рискованно. Кебмен мог запомнить своего пассажира. У этих людей, насколько мне известно, очень хорошая память.

Маккензи сделал паузу. Пауэрскорт молчал.

— Или, — продолжал Маккензи с крайне сосредоточенным видом, — он мог бы воспользоваться подземной железной дорогой, что, с его точки зрения, было гораздо безопаснее. Ближайшая для него станция находится на Дистрикт-лайн.[43] И я забирался все дальше и дальше от места проживания интересующего нас лица. В районе Глостер-роуд меня ждала неудача. То же было и в Хаммерсмите, и в Чизике, и в Кью. Но сегодня утром — в самый последний момент, можно сказать, — я нашел то, что мы искали, в Ричмонде, на конечной станции Дистрикт-лайн, если двигаться по ней в западном направлении.

Маккензи снова выдержал паузу. Пауэрскорт думал о том, что их расследование вот-вот погубит еще одну жизнь.

— Интересующее нас лицо дважды посетило этот магазин неподалеку от станции «Ричмонд». Первое посещение имело место за два дня до убийства Кристофера Монтегю. Второе произошло непосредственно накануне убийства Томаса Дженкинса.

— Согласен ли владелец магазина явиться в суд? — спросил Пауэрскорт. — Он даст показания?

— Даст, милорд. Он мне обещал.

— Ты не предлагал ему денег, Уильям? — спросил Пауэрскорт, имеющий все основания считать, что сэр Руфус Фитч не оставит своих попыток опорочить их свидетелей.

— Нет, милорд. Я подумал, что не стоит делать джентльменам в суде такой подарок.

Надо же, подумал Пауэрскорт. И откуда Маккензи все это знает? Должно быть, он увлекается процессами по делам об убийстве и регулярно бывает в судебных палатах Лондона и своей родной Шотландии.

— Извини, Уильям. — Пауэрскорт понимал, что ему следовало бы обрадоваться, но не чувствовал никакого восторга. — Ты уверен, что свидетель приедет на заседание?

— Совершенно уверен, милорд. В понедельник утром я сам отправлюсь в Ричмонд и вернусь вместе с ним. На Дистрикт-лайн поезда начинают ходить очень рано.

Ранним вечером в воскресенье Пауэрскорт и Пью устроили последнее совещание в Челси, где находился дом адвоката. В это же самое время Шомберг Макдоннел сидел в тихой библиотеке клуба на Пэлл-Мэлл. Он только что принялся сочинять письмо своему начальнику, премьер-министру.

«Уважаемый премьер-министр, — начал он. — Вы просили меня найти лучшего разведчика в Британии». — Макдоннел помедлил, скользя взглядом по нескольким полкам с полным собранием сочинений Цицерона. Стоит ли перечислять имена всех, с кем он советовался, — генералов, бригадиров, майоров, штабных офицеров? Пожалуй, нет, решил он. Старик не захочет тратить время на бессмысленные подробности. Ему нужно только одно имя.

«Я полагаю, — продолжал он, — что мне удалось найти человека, который вам нужен».

27

В понедельник лучшие в Лондоне мастера по изготовлению вывесок приступили к работе с самого раннего утра. Без четверти девять, когда на улицах столицы уже кипела жизнь, вывеска с названием Галереи Декурси и Пайпера исчезла со своего привычного места. Служащие из соседних музеев на Олд-Бонд-стрит с любопытством глазели, как ее заменяют другой. «Галерея Солсбери, — значилось на ней, — торговля и поставки произведений живописи, Лондон — Нью-Йорк».

Пайпер и Декурси провели большую часть выходных, спрятавшись в захудалой гостинице близ Вулвергемптона. Никому не придет в голову, мрачно заявил Пайпер, искать их в такой дыре. И он оказался прав. В воскресенье вечером, под покровом темноты, они приехали обратно в Лондон и прокрались в полуподвал своей галереи, оборудованный под хранилище. Декурси придумал специальный код, позволяющий его компаньону различать картины. Греческая буква альфа означала, что перед ним подлинник. Бета — что это копия оригинала, имеющегося в их галерее. Гамма — что оригинала, с которого снята эта копия, в галерее нет. Омега означала, что это чистая фальшивка, не списанная ни с какого оригинала, порождение творческого гения и художественных способностей Орландо Блейна, сидящего под охраной в норфолкском Декурси-Холле. После того как все картины были помечены соответствующим знаком, Эдмунд Декурси покинул галерею, носящую его имя.

Пайпер решил, что фирму можно спасти единственным способом. Впрочем, он не был уверен в том, что этот способ сработает. За все предстояло расплатиться Декурси. Он станет агнцем, которого следует принести в жертву ради того, чтобы уцелел Пайпер. «Отнесись к этому так, Эдмунд, — сказал Пайпер своему другу, когда они с ужасом смотрели в меню, поданное им субботним вечером в их вулвергемптонском убежище. — Нет больше той любви, как если кто положит партнерство свое за друзей своих.[44] Ты останешься моим тайным компаньоном. Я заплачу столько, сколько нужно, чтобы вернуть твою мать и сестер с Корсики. Если мы выплывем, ты по-прежнему будешь получать свой процент с доходов. Если сейчас потонем — все наше достояние попросту пропадет. Никто не купит ни одной картины из наших запасов. Все будут считать, что это сплошные подделки. У нас с тобой единственный шанс».

В четверть десятого Уильям Аларик Пайпер неторопливо прошагал по Олд-Бонд-стрит к своей переименованной галерее. На нем был новый темно-серый костюм со свежей орхидеей в петлице. Он приветливо кланялся знакомым. Он вел себя так, словно ничего не случилось. Постепенно у него в мозгу складывался план, с помощью которого он рассчитывал снова наладить отношения с клиентами. Войдя в свой кабинет, он сел за стол и принялся ждать нашествия американцев.

В тот же час перед входом в зал Центрального уголовного суда выстроилась длинная очередь. Здесь были студенты юридических факультетов, желающие присутствовать на последнем заседании процесса, которому наверняка предстояло занять почетное место в анналах лондонской юриспруденции. Возможно, когда-нибудь они прочтут о нем в потрепанном фолианте с переплетом из красной кожи — тогда они, наверное, станут уже королевскими адвокатами, а то и вовсе будут заседать в Верховном суде. А сегодня они могли увидеть все своими глазами, чтобы потом, в отдаленном будущем, поведать об этом молодежи. Были здесь и просто зеваки — люди, которые приходят поглазеть на каждое торжественное шествие или военный парад, потому что им больше нечем заняться. Были и кучки дам из высшего света, чьи оживленные приветствия эхом разносились по коридору.

— Дорогая, мы не виделись с той вечеринки у Фредди!

— Говорят, мистер Пью такой красавчик!

— Кто-то сказал мне у Девонширов, что это дело рук Декурси. Полиция вот-вот его арестует!

— Чепуха, дорогая. Все знают, что убийца — тот несчастный, Бакли. Пью просто пытается сбить присяжных с толку.

В двадцать минут десятого в кабинет Чарлза Огастеса Пью ворвался взъерошенный Джонни Фицджеральд. Пью беседовал с Пауэрскортом, пристегивая золотую цепочку и в последний раз поправляя парик. Фицджеральд сунул ему в руку два бумажных листка.

— Это насчет Италии, — сообщил он, дико озираясь вокруг в поисках кофе. — Кое-что узнал у итальянских корреспондентов здесь, в Лондоне. А остальное — у человека, который работал лакеем в римском доме. Пьет как лошадь, точнее, как гиппопотам. Все время приходилось ему подливать. А что делать?

Пью быстро проглядел бумаги и аккуратно присовокупил их к пачке своих документов.

— Спасибо, — сказал он. — Очень ценное дополнение.

За выходные судья Браун успел подстричься. Он всегда старался привести себя в порядок перед заключительным заседанием, на котором ему предстояло подвести итоги и огласить приговор. На днях Пауэрскорт слышал, как кто-то назвал его Вешалкой Брауном. Присяжные, проведя двое суток вне зала, тоже заметно посвежели. Их старшина облачился в красивый костюм: должно быть, об этом позаботилась его жена, понимавшая, что в суде будет полно газетчиков. Хорас Алоизиус Бакли выглядел так, словно предыдущей ночью он ни на минуту не сомкнул глаз. Лицо у него вытянулось, глаза запали. Но и в последний день своего испытания он держался молодцом. Для прессы было отведено всего шесть мест, но сегодня на них втиснулись одиннадцать репортеров: с блокнотами наготове, они стояли там, прижатые друг к дружке, как гребцы на галерах. Судья бросил на них грозный взгляд, словно прикидывая, как бы уменьшить их количество. Опустив глаза, журналисты принялись строчить что-то у себя в блокнотах. Все ряды для публики были набиты битком, и снаружи осталась еще целая толпа любопытных, надеющихся, что кому-нибудь из зрителей надоест слушать и им освободят место в зале.

Даже Чарлзу Огастесу Пью, ветерану, наблюдавшему в суде не одну драму, сегодня утром было слегка не по себе. Он взглянул на свой высокий стакан и решил подождать.

— Вызывается миссис Хорас Бакли!

Дамы из общества напряглись, стараясь рассмотреть, как одета свидетельница. Их юбки зашуршали, как будто по залу, в котором председательствовал судья Браун, пронесся легкий ветерок.

— Миссис Бакли, простите меня, если я затрону некоторые подробности вашей дружбы с Кристофером Монтегю.

На Розалинде Бакли было длинное темно-серое платье и маленькая черная шляпка. Эти цвета шли ей. Она походила на вдову в трауре.

— Вы познакомились с Кристофером Монтегю примерно за год и три месяца до его смерти. Это так?

— Да, — твердо ответила Розалинда Бакли.

— Напомните нам, пожалуйста, какие совместные планы вы строили на будущее. — Голос у Пью был прямо-таки шелковый, точно он беседовал с миссис Бакли не в зале суда, а за столом на званом ужине.

— Мы хотели уехать в Италию, — сказала она. — Кристофер, то есть мистер Монтегю, собирался писать там книги.

— Вы собирались жить там, не обвенчавшись? По крайней мере, до тех пор, пока жив ваш супруг?

Газетчики обменялись изумленными взглядами. Их осенила новая догадка — гораздо быстрее, чем она пришла на ум остальным.

— Да, — ответила Розалинда Бакли, уставившись в пол перед свидетельской кафедрой.

— Вы с мистером Монтегю хотели иметь детей, миссис Бакли? Внебрачных детей, рожденных на чужом берегу?

— Возражаю, милорд, возражаю. — Все выходные сэру Руфусу Фитчу не давали покоя мысли о Пью и о том, что он слишком многое спускал противнику с рук. Теперь все будет иначе. — Это вопрос чисто гипотетический. Он не имеет никакого отношения к делу.

— Мистер Пью? — Судья обернулся к представителю защиты.

— Защита собирается показать, милорд, что подобные вопросы все сильнее и сильнее занимали мистера Монтегю накануне его гибели.

— Возражение отклоняется. Но учтите, мистер Пью, что я ожидаю от вас доказательств вашей точки зрения.

— Да, милорд. Надеюсь, в этом плане ваши ожидания будут удовлетворены. Пока у меня больше нет вопросов к миссис Бакли. С вашего разрешения, милорд, я хотел бы вызвать на свидетельское место мисс Алису Бридж.

Судья кивнул и принялся вертеть в руках перо.

— Я, Алиса Бридж, торжественно клянусь, что показания, которые я собираюсь дать, — правда, вся правда и ничего, кроме правды.

Пауэрскорт обвел взглядом публику. Здесь ли ужасная миссис Бридж? Пью опередил его. Он уже заметил в зале женщину, соответствующую описанию Пауэрскорта: выпятив объемистую грудь, она взирала на происходящее через лорнет. Сдвинувшись на шаг влево, Пью стал так, чтобы девушке даже краем глаза не было видно матери.

— Мисс Бридж, — начал Пью, — я полагаю, вы тоже дружили с Кристофером Монтегю?

Девушка чуть покраснела.

— Да.

— И сколько же продолжалась ваша дружба?

— Немногим больше четырех месяцев. — На всякий случай Алиса Бридж захватила в суд свой дневник, где нашли подробное отражение все ее встречи с Кристофером Монтегю.

— Вы могли бы отнести себя к случайным знакомым Монтегю? К приятелям, с которыми сталкиваешься время от времени? Или ваша дружба носила более серьезный характер?

Пауэрскорт оглянулся. Миссис Бридж ерзала на стуле, пытаясь поймать взгляд дочери. Но между ними была широкая, обтянутая идеально скроенной мантией спина Чарлза Огастеса Пью.

— Да, сэр, носила. — Теперь Алиса Бридж заговорила вполне уверенно.

— Можно ли сказать, что вы с мистером Монтегю состояли в интимной связи, что вы были любовниками? — Пью произносил слова неторопливо, не сводя глаз с присяжных.

— Да, можно, — гордо ответила Алиса Бридж, с вызовом посмотрев на Розалинду Бакли в ее сером, почти траурном платье.

— Мне нет нужды напоминать вам, мисс Бридж, что вы находитесь под присягой… — Пью помедлил, чтобы присяжные не пропустили мимо ушей его следующий вопрос. — Просил ли он вас выйти за него замуж?

Алиса Бридж не медлила ни секунды.

— Да, сэр, просил. Мы собирались обвенчаться в церкви Сент-Джеймс, на Пикадилли.

В конце зала раздался мощный всхрап. Миссис Бридж вскочила на ноги и попыталась пробиться к свидетельскому месту.

— Что за глупости… — начала она. Но судья стукнул молоточком по столу.

— Тишина в зале! Вывести эту женщину! Немедленно! Она мешает отправлению правосудия!

Двое служителей кинулись исполнять приказание.

— Я ее мать, она еще ребенок… — Когда миссис Бридж выводили из дверей, ее голос был уже едва слышен.

— Вы не у себя в гостиной, мадам! — Судья Браун был вне себя от ярости. — Это суд, а не балаган! — Он сделал паузу и вытер лоб большим синим платком. — Продолжайте, мистер Пью.

— Итак, — снова заговорил Пью, — вы хотели пожениться. Собирались ли вы также иметь детей, мисс Бридж? Детей, которые были бы рождены в законном браке, а не в грехе с точки зрения религии?

— Конечно. — После того как ее мать удалили из зала, ответы мисс Бридж стали звучать еще тверже.

— И последний вопрос к вам, мисс Бридж. — Пью ласкал ее взглядом, а пальцы его правой руки исполняли на мантии очередной воображаемый фортепианный концерт. — Как вы полагаете, мистер Монтегю рассказал о ваших отношениях миссис Бакли?

— Да, рассказал, — ответила девушка.

— Откуда у вас такая уверенность? — поинтересовался Пью.

— Мистер Монтегю показывал мне отрывки из ее писем. Она называла его предателем, жаловалась, что теперь ее жизнь погублена.

— Благодарю вас, мисс Бридж. Больше вопросов нет.

Сэр Руфус почувствовал, что его снова перехитрили. Он медленно поднялся на ноги.

— Мисс Бридж, — произнес он, — вы считаете себя правдивым человеком?

— Возражаю, милорд. — Пью решил выбить Фитча из равновесия в самом начале перекрестного допроса. — Это несправедливо.

— Возражение отклонено. Сэр Руфус? — Вид у судьи был суровый. Репортеры на местах для прессы разглядывали обеих свидетельниц. Счастливчик этот Монтегю, думали они. Ему досталась не одна красотка, а сразу две.

— Я утверждаю, мисс Бридж, что весь ваш рассказ — чистая выдумка, плод мечтаний, которым предаются юные девушки, одна из тех фантастических историй, которые они обожают читать в журналах и дешевых книжонках. Разве я не прав?

Девушка не покраснела. Не опустила взгляда. Раз в жизни она повела себя как истинная дочь своей матери. Смерив его надменным взглядом, точно он пришел к ним чистить угольный подвал, она отрезала:

— Нет, сэр Руфус. Не правы.

Она улыбнулась Пью. Фитч понял, что пора отступить.

— Больше вопросов нет, — сказал он и угрюмо опустился на свой стул.

Ну вот, подумал Пью, теперь предстоит самое трудное. На место свидетеля вновь была вызвана миссис Бакли.

— Миссис Бакли, вы слышали показания мисс Бридж. Все это правда?

Наступило долгое молчание. На лице свидетельницы отражалась целая гамма противоречивых чувств: страх, гнев, надежда. Пью надеялся, что присяжные тоже не сводят с нее глаз. Наконец Розалинда Бакли заговорила.

— Нет, — тихо сказала она.

— Значит, нет? — спросил Пью, пристально наблюдая за жюри. — Вы уверены?

Снова молчание. Потом слова хлынули потоком.

— Это и правда, и неправда. Я знала, что Кристофер, то есть мистер Монтегю, встречается с другой… с ней. — Она остановилась и, обведя публику взглядом, вперила его в Алису Бридж. — Я знала, что это просто увлечение, это пройдет. Может быть, я действительно писала ему какие-то письма, не помню. Я знала, что в конце концов он ко мне вернется.

— А если бы он не вернулся, миссис Бакли?

— Я знала, что в конце концов он вернется.

Пью выдержал паузу. Трое репортеров из вечерних газет потихоньку выбрались из зала: им пора было отправлять свой материал в редакцию.

— Миссис Бакли, я хочу задать вам несколько вопросов о вашей жизни в Риме — о той поре, когда вы еще не были замужем и носили имя Розалинды Чемберс.

— Возражаю, милорд. — Сэр Руфус снова был на ногах. — Я не понимаю, какое отношение это имеет к настоящему разбирательству.

— Мистер Пью? — устало осведомился судья Браун. Он знал, что студенты часто спорят друг с другом о том, сколько возражений будет принято, и ведут счет очкам, будто на теннисном корте. В молодости он и сам этим грешил.

— Милорд, — сказал Чарлз Огастес Пью, — я более чем уверен, что, если мой ученый коллега позволит мне задать еще несколько вопросов на эту тему, их уместность станет для него очевидной. Так же как и для членов жюри, — поспешно добавил он.

— Возражение отклонено. Мистер Пью?

— Вы проживали в Риме в период, когда вам было от восемнадцати до двадцати лет, миссис Бакли. Это так?

— Да, — ответила Розалинда Бакли. Она вдруг стала выглядеть очень, очень испуганной.

— И на протяжении почти целого года — вам тогда шел девятнадцатый — в римском обществе происходили весьма скандальные события. Надеюсь, вы простите меня, миссис Бакли, если я коротко проинформирую суд о подробностях. — Пью сделал паузу и как следует глотнул из стакана. — Некий молодой аристократ по имени Антонио Виварини, представитель одного из древнейших римских родов, был найден мертвым у подножия Испанской лестницы. Стало известно, что он планировал совершить побег с женой высокопоставленного чиновника из Ватикана. Затем он нарушил данное ей обещание, так как познакомился с наследницей огромного состояния и решил тайно обвенчаться с ней. Скандал продолжался очень долго, потому что полиция никак не могла найти убийцу. Ходили слухи, что полиция подкуплена то ли отцом наследницы, то ли Ватиканом, — не важно, кем именно. Помните ли вы, миссис Бакли, кому в конце концов предъявили обвинение в этом убийстве?

У миссис Бакли был такой вид, словно ей очень хотелось сбежать.

— Жене чиновника, — с трудом выговорила она. — Обвинение предъявили жене чиновника из Ватикана.

— А помните ли вы, миссис Бакли, как был убит Антонио Виварини?

— Его удавили, — прошептала она.

Пью подошел к столу, на котором лежали вещественные доказательства.

— Чем именно? — громко спросил он.

Пауза тянулась почти бесконечно. И Пауэрскорт, и Джонни Фицджеральд знали ответ. Знали они и то, что он известен Розалинде Бакли. И последнее: они знали, что этот ответ должен означать.

— Струной от фортепиано, — пробормотала она.

— Хорошо ли я вас расслышал, миссис Бакли? Вы сказали, струной от фортепиано? — Пью протянул руку и взял со стола кусок фортепианной струны, вещественное доказательство номер один в деле по обвинению Хораса Алоизиуса Бакли в убийстве. — Струной от фортепиано. — Он поднял проволоку повыше, чтобы ее могли видеть все члены жюри, и медленно обмотал ее вокруг запястья. — Струной, примерно такой же, как эта?

Розалинда Бакли кивнула. Несколько присяжных не могли оторвать взгляда от куска струны — словно зачарованные, они смотрели, как Пью обматывает ее вокруг своей руки и неторопливо разматывает снова.

— Пока у меня больше нет вопросов. Вызовите мистера Сэмюэла Мортона.

Все утро Сэмюэл Мортон находился под неусыпным надзором. Уильям Маккензи прибыл в его маленький домик в Ричмонде еще на рассвете. Он сопровождал Мортона по дороге на станцию. Он привел его в Центральный уголовный суд задолго до того, как перед зданием выросла очередь. До тех пор пока Сэмюэла Мортона не вызвали давать показания, он сидел на одном из лучших мест в зале. Никто из присутствующих не знал, кто он такой. Зрители начали перешептываться, спрашивая друг у друга, упоминалось ли его имя на предыдущих заседаниях. Наблюдая, как из цилиндра Пью появляются новые, все более и более экзотические и опасные предметы, сэр Руфус Фитч чувствовал, что дело ускользает из его рук.

— Вы Сэмюэл Мортон, владелец магазина музыкальных инструментов на Джордж-стрит в Ричмонде?

У Мортона был красивый, звучный голос. Каждое воскресенье он пел в местном церковном хоре.

— Да, это я.

— Скажите, пожалуйста, какие музыкальные инструменты и принадлежности к ним продаются у вас в магазине, мистер Мортон?

— Конечно, сэр. Мы продаем фортепиано и клавесины, скрипки, флейты, иногда виолончели. И все необходимые принадлежности к ним тоже.

— Торгуете ли вы фортепианными струнами, мистер Мортон?

— Да, сэр. В основном их берут настройщики, а порой и обычные клиенты.

— Мистер Мортон, есть ли здесь, в зале, человек, которому вы продавали фортепианные струны хотя бы однажды в течение двух-трех последних месяцев? Не торопитесь, подумайте.

Пауэрскорт внимательно наблюдал за миссис Бакли. Мортону не понадобилось на раздумья и минуты.

— Есть, сэр.

— Будьте добры, — произнес Пью, — покажите нам этого человека.

Мортон указал прямо на Розалинду Бакли.

— Вот эта дама, сэр, — ответил он. — В черной шляпке.

— Она приходила один раз? Или таких визитов было несколько?

Сэмюэл Мортон вынул из кармана блокнот.

— Я всегда записываю даты покупок, сэр. Чтобы заказать и получить фортепианные струны у поставщиков, требуется много времени. Мы должны делать это загодя, чтобы не остаться без товара. — Он полистал блокнот. — Впервые она пришла четвертого октября, сэр. Потом шестого ноября. Сказала, что ей нужно еще.

— Позвольте мне напомнить уважаемым членам жюри, милорд, — голос Пью был чрезвычайно ровным и размеренным, — что четвертое октября — это день примерно накануне убийства Кристофера Монтегю. — Он чуть помедлил. — А через три дня после шестого ноября был убит Томас Дженкинс.

Пью сделал паузу и отпил из стакана.

— И последний вопрос, мистер Мортон. Пожалуйста, не забудьте, что вы находитесь под присягой. Скажите, вы абсолютно уверены в том, что дама, которую вы опознали в зале суда, и ваша клиентка, которая дважды приходила к вам в магазин в указанные дни и приобрела там два отрезка фортепианной струны, — это одно и то же лицо?

Сэмюэл Мортон ответил без колебаний.

— Абсолютно, — сказал он.

— Больше вопросов нет. — Пью уселся на свое место.

— Мистер Мортон, — сэр Руфус поднялся вместо него, — вы можете охарактеризовать себя как преуспевающего торговца музыкальными инструментами?

— Пожалуй, наши дела идут неплохо, сэр. — Мортон говорил веско, с сознанием собственного достоинства. — Моя семья никогда ни в чем не нуждалась, если вы меня понимаете.

— Да-да, мистер Мортон, конечно. — Сэр Руфус даже умудрился выдавить из себя улыбку, что до сих пор удавалось ему крайне редко. — Так сколько же человек вы обслуживаете у себя в магазине ежедневно, мистер Мортон? Если уж ваши дела идут так хорошо?

— Бывает по-разному, сэр. Больше всего народу приходит к нам в конце августа и сентябре, когда родители отдают своих детей учиться в музыкальные классы. Ну, и под Рождество, когда люди дарят друг другу инструменты. В среднем у нас бывает, наверное, по тридцать — сорок человек в день, сэр.

Пью что-то быстро нацарапал на бумажке. Потом передал ее Пауэрскорту, сидевшему в следующем ряду.

— Таким образом, за неделю, — продолжал сэр Руфус, — вы обслуживаете в среднем около двухсот пятидесяти человек?

— Точнее, от двухсот до двухсот пятидесяти, сэр.

— Отлично, — сказал сэр Руфус. — Значит, за десять недель, прошедшие со дня первого предполагаемого визита миссис Бакли в ваш магазин до настоящего времени, вы должны были обслужить от двух тысяч до двух тысяч пятисот человек, мистер Мортон. Это так?

— Да, сэр, — откликнулся Мортон.

— Я убежден, мистер Мортон, что ни один продавец на свете, как бы хорошо он ни знал свое дело, не в силах запомнить в лицо всех клиентов, которых он обслужил за такой промежуток времени. Особенно если их количество составляет от двух тысяч до двух тысяч пятисот человек. Разве я не прав?

Пауэрскорт передал записку Джонни Фицджеральду, сидевшему около него.

— Простите меня, сэр, но мне кажется, не совсем.

Сэр Руфус слегка приподнял брови в знак удивления.

— Видите ли, сэр, — продолжал Мортон, — почти всех своих клиентов я знаю в лицо. Некоторые из них ходят ко мне в магазин уже много лет. Мы всегда стараемся, чтобы они чувствовали себя желанными гостями, — надеюсь, вы меня понимаете, сэр. Девять из каждых десяти, а может, и больше — мои добрые знакомые. А многих из тех, с кем я не знаком лично, я иногда вижу в городе, или в церкви, или в школе, среди родителей.

Джонни Фицджеральд вернул записку Пауэрскорту. Тот передал ее леди Люси, сидящей с другой стороны от него.

— Тем не менее, мистер Мортон, я не понимаю, как вы могли запомнить эту леди при таком количестве посетителей и с учетом того, что с момента ее предполагаемого визита прошло столь значительное время.

— Я объясню, сэр, — сказал Мортон так, словно это была самая очевидная вещь на свете. Пауэрскорт кинул быстрый взгляд на присяжных. Сэмюэл Мортон принадлежал к их миру. Он был одним из них. Возможно, они тоже держали свои магазины и знали в лицо всех своих постоянных клиентов. — В Ричмонде редко появляются незнакомцы. Наш городок — это не Вест-Энд, где чуть ли не каждого посетителя продавцы видят впервые в жизни. Новые люди, вроде этой дамы, заглядывают к нам не чаще, чем один-два раза в год. Это ведь дама из высшего света. Я не говорю, что с нашими добрыми ричмондцами что-нибудь не в порядке, сэр, но они другие. А в этой даме чувствовался класс, если вы меня понимаете.

Пауэрскорт снова перечитал записку. «Пока дела складываются благоприятно. Если я сейчас же верну миссис Бакли на свидетельское место, все закончится уже до перерыва. Если будем ждать, она может прийти в себя и даже привести с собой какого-нибудь чертова адвоката. Да или нет? ЧОП».

Пауэрскорт видел, что оба — и Джонни, и леди Люси, — приписали внизу «да». Он добавил от себя то же словечко и возвратил записку Пью.

— Понимаю, мистер Мортон, — продолжал сэр Руфус. — Но я должен еще раз повторить свой вопрос. Уверены ли вы на сто процентов — и помните, что от вашего ответа зависит жизнь человека, — так вот, можете ли вы утверждать без всякой тени сомнения, что леди, находящаяся в зале, — именно та, что приходила к вам в магазин долгих два с половиной месяца назад?

Но Мортона трудно было сбить с толку. Во всяком случае, сэру Руфусу это не удалось.

— Я уверен, сэр, — сказал он, глядя на жюри. — Если бы не был уверен, то, наверное, и не опознал бы ее, правда?

На лицах присяжных появились улыбки. Уильям Маккензи сиял от удовольствия. Хорас Бакли выглядел расстроенным. Старший инспектор Уилсон просматривал свои записи. Букмекер на местах для прессы менял ставки. После первого выступления сэра Руфуса он принимал деньги из расчета два к одному в пользу обвинительного приговора. Он опасался, что много потерял на этом. Теперь он предлагал коллегам ставить на обвинительный приговор из расчета один к одному. Но желающих не находилось. Репортерам не нравились такие условия.

Чарлз Огастес Пью поднялся на ноги и потребовал снова вызвать на свидетельское место миссис Бакли. Он сделал очередной щедрый глоток из стакана. Джонни Фицджеральд смотрел на этот сосуд с подозрением. Он быстро нацарапал записку и отдал ее Пауэрскорту. «У нашего друга в стакане вовсе не вода. Посмотри на ее цвет. Он подмешал туда джину или чего-то вроде того. Счастливчик!»

— Миссис Бакли, — так начал Пью свой самый необычный вопрос к свидетельнице, слегка трепещущей под его взглядом, — мне известно, что вы занимаетесь стрельбой из лука и много путешествуете, упражняясь в этом виде спорта. Можете ли вы подтвердить, что благодаря этому увлечению у вас очень сильные руки, что они гораздо сильнее, чем у среднего человека — такого, например, как Кристофер Монтегю?

Судья Браун выглядел удивленным. Сэр Руфус уставился на Пью с открытым ртом. Накануне суда помощник Пью, смышленый юноша по имени Джеймс Симпсон, хотел принести в зал настоящий лук. «Это будет как конец „Одиссеи“, сэр, — уверял он Пью. — Помните, как никто из женихов Пенелопы не мог натянуть лук? С этим справился только Одиссей, переодетый нищим. А здесь выяснится, что натянуть лук не может никто из присяжных. И вы тоже. Это получится только у миссис Бакли. Нас ждет фантастическое зрелище!» Но Пью сомневался, что ему разрешат принести лук в Центральный уголовный суд. Кроме того, он понимал, что их план может провалиться, если миссис Бакли тоже не сможет натянуть тетиву или хотя бы притворится, что у нее не хватает на это сил. Но ему надо было убедить жюри, состоящее из мужчин, и судью-мужчину в том, что женщина может оказаться сильнее представителя мужского пола.

— Стрельба из лука действительно укрепляет мышцы рук, сэр, — скромно ответила миссис Бакли. — Но я не понимаю, какое отношение это имеет к делу, которое здесь рассматривается.

Чарлз Огастес Пью внимательно посмотрел на присяжных. Он почти не сомневался, что сумел произвести на них нужное впечатление.

— Я хочу предложить вам одну гипотезу, миссис Бакли. — Пью помедлил. Пальцы его правой руки на мантии опять вернулись к исполнению воображаемой классической музыки — теперь это было что-то вроде Бетховена. В голосе Пью слышалось больше печали, чем гнева, словно он искренне сочувствовал свидетельнице. — Мне думается, что вы были рассержены… более чем рассержены, когда узнали, что Кристофер Монтегю бросил вас ради более молодой женщины — женщины, с которой он мог соединиться священными узами церковного брака, женщины, которая, уж простите меня, могла стать матерью его законных, а не внебрачных детей. Мне думается, что вы вспомнили подробности той сравнительно недавней трагедии в Риме, когда отмщение совершилось с помощью фортепианной струны. Мне думается, что вы действительно отправились в Ричмонд и приобрели там это роковое орудие. Вечером в день убийства вы, как я предполагаю, пришли в квартиру Кристофера Монтегю, где так часто бывали в прошлом. Наверное, вы представляли себе, что там произойдет, но это только подлило масла в огонь вашей ненависти. Ибо ваш муж собирался спросить Монтегю, какое решение тот принял — отказывается он от вас или нет. И Монтегю сказал бы ему, что ваш роман кончился несколько месяцев назад. Вы были бы унижены перед своим мужем, который и без того стал для вас чужим. Подумать только, какой это был бы для него повод поиздеваться над вами! Итак, миссис Бакли, в тот вечер вы вошли в квартиру своего возлюбленного, открыв дверь собственным ключом. Мне думается, вы приняли меры предосторожности, чтобы обеспечить успех своему замыслу. Полиция нашла в кухне Монтегю два чисто вымытых бокала из-под вина. Женщина, которая вела у него хозяйство, их не мыла. Сам Монтегю не имел привычки мыть за собой бокалы. Я подозреваю, что вы добавили в вино опиум или какое-нибудь другое подобное средство, чтобы вызвать у хозяина квартиры сонливость и лишить его способности к сопротивлению. Затем вы убили Кристофера Монтегю. Вы забрали из его стола все бумаги, чтобы сбить с толку следствие. Кроме того, вы забрали с полок книги, которые могли бы подсказать, чему была посвящена его последняя статья — та самая, о подделках на Венецианской выставке. Полиция должна была предположить, что убийство тесно связано с тем, над чем Монтегю работал накануне своей гибели.

Пью остановился. Присяжные не сводили глаз с Розалинды Бакли. Судья тоже. И газетчики уставились на нее — ведь им предстояло как можно живее изобразить в своих очерках поведение свидетельницы. Только Пауэрскорт не смотрел на миссис Бакли. Он смотрел на человека, сидящего на скамье подсудимых, — Хорас Алоизиус Бакли то открывал рот, то закрывал его, словно очень хотел что-то сказать и не мог.

— Мне думается, миссис Бакли, — возобновил Пью свою обвинительную речь, — что вы сочли необходимым совершить и второе убийство. Возможно, в тот вечер Томас Дженкинс был в Лондоне и столкнулся с вами после убийства Монтегю. А может быть, вы думали, что он вас подозревает, и не были уверены, станет ли он держать рот на замке. Вероятно, вы опасались, что он выдаст вас полиции. И тогда вы снова поехали в Ричмонд и приобрели там вторую фортепианную струну.

Пью взял со стола вещественное доказательство номер один и показал его миссис Бакли. Его руки стали совершать медленные движения: Пауэрскорт мог бы поклясться, что он складывает струну в форме петли.

— Итак, миссис Бакли, полагаю, что вы отправились в Оксфорд, прихватив с собой не только струну, но и один из галстуков вашего мужа. Вы бросили его там, на месте преступления, чтобы в убийстве Томаса Дженкинса обвинили вашего собственного мужа. И там тоже были обнаружены две вымытые чашки; это позволяет нам предположить, что и мистеру Дженкинсу вы подсыпали в чай опиум или нечто подобное. Вы забрали у него из стола бумаги с той же целью, с какой очистили стол Кристофера Монтегю: а именно, надеясь сбить с толку следствие. Полагаю, миссис Бакли, что вы виновны в обоих этих убийствах. Я прав?

Единственным, что нарушало тишину в зале, были рыдания, доносящиеся со свидетельского места. Пью вынул большой белый платок и протянул его свидетельнице.

— Соберитесь с силами, миссис Бакли, — сказал он. — Вам нужно ответить всего на один вопрос. Я снова заявляю, что вы совершили оба этих убийства. Это правда?

Розалинда Бакли по-прежнему не отвечала.

— Я спрашиваю еще раз, миссис Бакли, — теперь Пью говорил с ней так, будто утешал плачущего ребенка. — Это правда?

Розалинда Бакли подняла взгляд на судью.

— Я должна ответить на этот вопрос, милорд?

Судья Браун хорошо знал законы.

— Вы не обязаны обвинять себя, миссис Бакли, — твердо сказал он. — У вас есть право хранить молчание, если хотите.

Розалинда Бакли опустила глаза. Еще раз вытерла их платком. Пауэрскорт заметил, что все вокруг затаили дыхание.

— Да, — наконец прошептала она, — почти все это правда.

Вдруг со скамьи подсудимых раздался крик. Пускай Хорас Бакли и не хотел умирать, но в этот момент он не чувствовал ничего, кроме всеподавляющей жалости к жене.

— Нет! Нет! — закричал он. — Это неправда! Неправда! Это я их убил! Обоих! Пожалуйста, верьте мне!

— Тишина в зале! Уведите обвиняемого! Заприте его!

Позже сэр Руфус вынужден был признать, что никогда еще не видел судью Брауна в таком гневе. Когда Хораса Алоизиуса Бакли выводили из зала, он плакал. Миссис Бакли была в полуобмороке. Судья в очередной раз поднял свой молоточек и яростно обрушил его на стол.

— Заседание откладывается до трех часов дня, — объявил он. — Сэр Руфус, мистер Пью, инспектор Максуэлл, старший инспектор Уилсон — я попрошу всех вас прибыть ко мне в кабинет ровно в половине второго.

28

Первый американец явился к Уильяму Аларику Пайперу незадолго до десяти. Корнелиус Скотман с недоверием воззрился на новую вывеску над входом в галерею. Еще более недоверчивым взглядом он наградил самого Пайпера, лично вышедшего ему навстречу.

— Как мило с вашей стороны навестить нас в столь ранний час, мистер Скотман. Обратите внимание, — он эффектным жестом указал на слова «Галерея Солсбери», — новая фирма, подобно мифическому фениксу, восстанет из пепла старой. Но входите же, мистер Скотман, у меня есть что вам рассказать и показать. Я не бездельничал со дня нашей последней встречи.

Пайпер усадил американца в своем маленьком кабинете. Он поведал ему о предательстве Декурси, о том, как партнерство, основанное на доверии, лопнуло по вине этого негодяя. Он поведал Скотману о том, что все контакты с художником, подделывавшим картины, осуществлялись только самим Декурси; о том, как фальшивки поступали в галерею, спрятанные в общем потоке картин; о том, как Декурси рассказывал ему, что обнаружил эти полотна в загородных особняках, владельцы которых находятся в стесненных обстоятельствах и потому согласились расстаться с долей фамильного наследия.

— Я думаю, мистер Скотман, — продолжал Пайпер, — что даже в Америке, этой стране свободы и огромных возможностей, гнилое яблоко иногда умудряется попасть в кадушку и испортить все ее содержимое. Буду счастлив, если это не так. Я очень надеюсь, что вам в своей стране не доведется столкнуться со столь гнусным предательством, что подобное может произойти только в нашей декадентской, прогнившей Европе.

Пайпер сокрушенно покачал головой. Скотман не слишком ясно представлял себе, что означает слово «декадентский», однако не мог не признать, что и его соотечественники порой бывают способны на низкие поступки.

— Боюсь, мистер Пайпер, — сказал он, — что даже в Америке мы почти ежедневно сталкиваемся с таким поведением. Считается, что богатство в моей стране должно быть наградой за честность и упорный труд. Однако многие пытаются заполучить его с помощью лжи и обмана.

Такое криводушие заокеанских жителей, казалось, весьма огорчило Пайпера.

— Как это печально, мистер Скотман! Но дела должны идти своим чередом. Человек должен работать. Он должен выполнять свой долг, следовать своему призванию. Пойдемте наверх, я хочу вам кое-что показать.

Пайпер первым поднялся в маленький зал на верхнем этаже. Там уже покоились на мольбертах шесть картин; на обнаженные женские тела падал мягкий свет.

— Смотрите, мистер Скотман, — сказал он, — вот подлинник вашей «Спящей Венеры» Джорджоне. Без моего ведома этот подлец Декурси отправил ее в свою подпольную мастерскую и изготовил копию. Она стоит напротив.

Две обнаженных Венеры мирно спали в лучах летнего солнца неподалеку от итальянской деревушки. Скотман внимательно осмотрел обеих.

— Разумеется, от фальшивки я избавлюсь, — заметил Пайпер, набрасывая покрывало на работу Орландо Блейна. — А вот первые четыре из тех одиннадцати картин, которые вы заказывали дополнительно.

Еще четыре нагие красавицы — одни пышные, другие постройнее — дремали на кроватях и диванах, услаждая взор Корнелиуса Скотмана. Он уже видел, как эти полотна висят на стенах его новой галереи, пристройки к основному дому. И предвкушал, как после долгого трудового дня заглянет туда, чтобы отдохнуть душой, любуясь на свои сокровища.

— Не выбрасывайте фальшивку, мистер Пайпер, — сказал он. — Эта дамочка так красива, что я с удовольствием оставлю ее себе в двух экземплярах. — Он поразмыслил несколько секунд. — Продолжайте, мистер Пайпер, — добавил он. — И дайте мне знать, когда доберетесь до дюжины.

Без четверти три, за пятнадцать минут до открытия очередного заседания, зал суда был уже полон. Пауэрскорт занял свое место за спиной Чарлза Огастеса Пью, между Джонни Фицджеральдом и леди Люси. Двумя рядами дальше сидели Орландо Блейн и Имоджин Фоукс: они тоже хотели присутствовать при развязке. Букмекер на местах для прессы, набитых газетчиками не менее плотно, чем на утреннем заседании, подсчитывал свои убытки. Хорас Алоизиус Бакли на скамье подсудимых выглядел так, словно самообладание под конец все-таки ему изменило. Он не сводил глаз с жены, которая сидела всего в каких-нибудь пятнадцати футах от него под охраной двух кряжистых полицейских. Ни Пью, ни сэра Руфуса Фитча в зале не было. Старший инспектор Уилсон и инспектор Максуэлл также пока отсутствовали. Секретарь около судейского стола с подозрением глядел на собравшихся, которые болтали друг с дружкой, точно находились не в государственном учреждении, а на трибуне ипподрома «Аскот» близ Виндзора.

Без пяти три в дверях показались присяжные. Они не спеша уселись на скамью для жюри. Это было их последнее появление на публике. Две минуты спустя свои места заняли двое юристов — у обоих был весьма торжественный вид.

— Уважаемые члены жюри! — начал судья Браун, глядя на двенадцать добропорядочных граждан. — Наше дело оказалось весьма необычным. Благодарю вас за то внимание и терпение, которое вы проявили, выслушивая свидетелей. Однако неожиданности еще не кончились. — Судья Браун сделал паузу и полистал лежащие перед ним бумаги. — Сегодня в перерыве представитель Ее Величества сообщил мне, что корона снимает с подсудимого свои обвинения. Вы не услышите заключительной речи от сэра Руфуса Фитча. В данных обстоятельствах будет только справедливо, если и мистер Пью воздержится от своего выступления.

Публика зашумела. Один из репортеров вскочил с места и кинулся прочь. Он еще мог поспеть к позднему вечернему выпуску. Судья Браун обвел присутствующих суровым взглядом. Он надеялся, что ему больше никогда в жизни не придется вести такое дело. Это было все равно что выступать в роли арбитра на футбольном матче.

— Тихо! — твердо сказал он. И подождал, пока волнение в зале уляжется. — Еще одно нарушение порядка кем бы то ни было, — он с особенной свирепостью посмотрел на дам из высшего света, — и зал будет очищен до конца заседания. Никому не позволят вернуться обратно.

Он снова повернулся к жюри.

— Хотя представитель короны и отказался от своих предыдущих заявлений, вердикт по этому делу все же должен быть вынесен. Подсудимому было предъявлено самое тяжкое из обвинений, какие только возможны в нашей стране, — а именно обвинение в убийстве. Если бы жюри присяжных решило, что он виновен, моим печальным долгом было бы вынесение ему приговора, предусмотренного законодательством: подсудимого ждала бы неминуемая смерть через повешение.

Бакли содрогнулся. Пью писал что-то у себя в блокноте. Интересно, подумал Пауэрскорт, не жалеет ли этот Вешалка Браун, что Бакли ускользнул из его лап?

— Хотя обстоятельства нашего дела за последние несколько часов изменились самым кардинальным образом, — продолжал судья, — мы по-прежнему обязаны следовать установленной процедуре. Мистер Бакли должен испытать на себе всю справедливость наших законов. Крайне важно, чтобы обвинение с него было снято по всей форме, чтобы он мог покинуть этот зал без малейшего пятна на своей репутации. Итак, я прошу вас выйти и обсудить вердикт. Мой вам совет — вынести решение в пользу обвиняемого. Если сама обвиняющая сторона признала свои заявления ошибочными, это значит, что она считает мистера Бакли ни в чем не повинным. Если же вспомнить, как действовал на протяжении нескольких последних дней представитель защиты, мистер Пью, становится абсолютно ясно, что и он придерживается того же мнения. Итак, я прошу вас удалиться в комнату для совещаний.

Присяжные двинулись к двери. В обычных условиях судья Браун последовал бы за ними, чтобы дождаться вердикта у себя в кабинете. Но сейчас он остался на месте.

Прошли пять минут. Потом десять. Дамы из высшего света едва не лопались от нетерпения: так им хотелось обсудить происходящее. Сэр Руфус Фитч изучал материалы очередного дела. Чарлз Огастес Пью сидел, глубоко задумавшись. Похоже, его ждал самый блестящий успех за всю карьеру.

Пятнадцать минут. Ожидание становилось для Пауэрскорта невыносимым. Он думал о том, сколько долгих недель было потрачено на добывание доказательств невиновности Хораса Бакли. Ему вспомнилась их роковая встреча в Линкольнском соборе, бледный Бакли, которого после окончания вечерней службы вывели из храма представители закона. Вспомнил он и свою поездку на Корсику — как они с леди Люси бежали по дороге в Ареньо, преследуемые неведомыми стрелками. Вспомнил встречу с Орландо Блейном и Имоджин Фоукс во время метели в Норфолке, красные пятна крови художника на белом снегу. «Господи Боже, Пью, — нацарапал он, — что эти чертовы присяжные там делают?» Ответ Пью не заставил себя ждать. «Они не хотят выходить слишком быстро. Наверное, наливаются там своим отвратительным судейским чаем».

Двадцать минут. Наконец присяжные вереницей потянулись обратно на свои места. Многие зрители, рискуя вновь разъярить судью, все же испустили облегченный вздох. Под обеспокоенным взглядом старшины жюри секретарь зачитал обвинение.

— Хорас Алоизиус Бакли обвиняется в убийстве мистера Кристофера Монтегю, а также в убийстве мистера Томаса Дженкинса. Каково мнение присяжных: виновен подсудимый или невиновен?

Прежде чем ответить, старшина присяжных выдержал долгую паузу. Позже леди Люси призналась Пауэрскорту, что была почти готова услышать обвинительный вердикт.

— Невиновен, — сказал старшина.

После этого в зале началась настоящая буря. Репортеры наперегонки рванулись к дверям, расталкивая локтями дам из высшего света. Дорогие шляпки, ценные сумочки, элегантные перчатки — все полетело в разные стороны под натиском представителей прессы, жаждущих сообщить широкой публике вердикт, вынесенный присяжными.

— Мистер Бакли, — звучно произнес судья, — вы свободны. Вы можете покинуть зал с абсолютно чистой совестью и репутацией.

Засим он повернулся и отправился в свои частные покои. Неподалеку от скамьи присяжных Орландо Блейн обнимал Имоджин Фоукс с пылом, доселе невиданным в Центральном уголовном суде. Джонни Фицджеральд обнял леди Люси. Согбенная, понурая фигура миссис Бакли удалилась из зала в сопровождении двоих полицейских. Простая публика покидала палату номер три в приподнятом настроении. Пью по-прежнему имел торжественный вид. Только один из присутствующих выглядел глубоко несчастным — это был Хорас Алоизиус Бакли, с которого только что сняли обвинение в двух жестоких убийствах. Казалось бы, во всем здании Центрального уголовного суда не должно быть человека счастливее его, однако при взгляде на беднягу можно было подумать, что победа обернулась поражением прямо у него на глазах. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел вслед жене — ее уводили полицейские. Когда они исчезли за дверью, он так и не встал со скамьи, на которой столько времени ждал решения своей участи, и по лицу его покатились слезы.

Вдохновленный успехом объяснения с Корнелиусом Скотманом, Пайпер устремился прямо в отель к Льюису Блэку. Он повторил свою филиппику в адрес Декурси с еще большим энтузиазмом, чем раньше. Он со всей убедительностью дал американцу понять, что ни слухом ни духом не ведал о подпольной мастерской в Норфолке. Он сказал Блэку, что хочет начать все сначала и попробовать оправиться от страшного удара, нанесенного его галерее. Он предложил Блэку чек на пятнадцать тысяч фунтов, что было на две с половиной тысячи больше суммы, уплаченной им за фальшивого Джошуа Рейнолдса кисти Орландо Блейна.

До прихода Пайпера Блэк успел получить консультацию в ведущей юридической фирме столицы. Ему объяснили, что быстро довести дело до суда не удастся. Его предупредили, что он, по всей видимости, должен будет задержаться в Лондоне на весьма продолжительное время. Ему сказали, что подробности процесса наверняка будут широко обсуждаться во всех газетах Британии и Америки. Такая шумиха может иметь отрицательные последствия. И под конец ему со всей возможной деликатностью попытались намекнуть, что адвокат обвиняемого будет стараться изобразить его, Блэка, в лучшем случае наивным американским туристом, а в худшем — откровенным дураком.

— Здесь на две с половиной тысячи больше, чем я заплатил за картину, мистер Пайпер, — сказал американец, глядя на чек.

— После всего, что заставил вас пережить этот негодяй Декурси, я счел необходимым… Это самое малое, что я могу для вас сделать. А теперь, если вы вернете мне вашу поддельную картину, я отвезу ее к себе и немедленно уничтожу. — Пайпер уже заметил, что фальшивый Рейнолдс висит на почетном месте, над камином, в личной гостиной Блэка. Миллионер посмотрел на подделку, которая в прошлом доставила ему столько приятных минут.

— Вы не будете возражать, если я оставлю картину себе, мистер Пайпер? В конце концов, я за нее заплатил. И уже успел здорово к ней привязаться. — Блэк сунул чек ему в нагрудный карман.

Пайпер попятился к двери, донельзя довольный тем, что ему удалось так легко отделаться.

— Скажите, мистер Пайпер, — спросил Льюис Блэк, — кого мне считать автором картины? Если в Америке будут интересоваться?

Уильям Аларик Пайпер улыбнулся.

— Говорите, что она принадлежит кисти ученика сэра Джошуа Рейнолдса, мистер Блэк, — ответил он. — В английских загородных усадьбах полно картин, которые характеризуют подобным образом. Только при этом частенько опускают слово «ученика». Как вы думаете, почему?

— Поздравляю вас, сэр. Великолепное выступление в суде! — Клерк из конторы Пью хлопнул его по спине. Младший помощник адвоката прыгал от радости. В заваленной папками комнате, где Пауэрскорт и Пью встретились впервые, дабы обсудить предстоящий процесс, проходила импровизированная вечеринка в честь победы. Имоджин шептала Орландо на ухо, чтобы он не злоупотреблял шампанским. Джонни Фицджеральд, примостившись на краешке стола, пил за здоровье хозяина.

— Скажу вам откровенно, Пауэрскорт, — Пью покончил со стаканами и теперь то и дело прикладывался к огромной бутыли «Боланже», — в начале я не был уверен, что мы выкрутимся. Нет, куда там! — Он хохотнул и сделал очередной щедрый глоток из бутыли. Пауэрскорт надеялся, что шампанское в животе адвоката не вступит в слишком уж непримиримый конфликт с разведенным джином, который попал туда пару часов назад.

К празднующим присоединились еще двое. Леди Люси пожалела мистера Бакли, глаза которого до сих пор были красны от слез. Она подала ему бокал шампанского. Он снова был свободным человеком.

— Могу я перемолвиться с вами словечком наедине, мистер Пью? — тихо спросил Бакли.

Пью отвел его в угол комнаты, к окну. На лужайку снаружи опустилась стайка черных дроздов.

— Если мою жену будут судить, вы возьметесь ее защищать? Конечно, я заплачу.

Чарлз Огастес Пью поставил бутыль на полку и обнял Бакли за плечи.

— Не думаю, что мне будет удобно самому браться за это дело, — сказал он. — В конце концов, сейчас все выглядит так, словно именно я посадил ее на скамью подсудимых. Однако я обещаю, что найду для вас самого лучшего адвоката в Лондоне.

После этих слов Бакли, похоже, немного воспрянул духом. Подойдя к окну, леди Люси снова взяла его под свое крылышко.

— Я выпью последний бокал, — сказал Пауэрскорт, обращаясь к Пью, — а потом мне придется вас покинуть. Я обещал рассказать обо всем, что случится, председателю Королевской академии. Бедняга ведь уже одной ногой в могиле.

— Конечно, — ответил Пью. — Сегодня здесь поднимают бокалы за мое здоровье. Но я надеюсь, что вы понимаете, Пауэрскорт: главные поздравления следует адресовать вам. Вы обеспечили меня боеприпасами, а я только стрелял.

— Чепуха, — с улыбкой отозвался Пауэрскорт и выскользнул из комнаты. Через две минуты после его ухода вечеринка была прервана появлением нового гостя. Солидный на вид человек постучал тростью об пол и попросил тишины.

— Я правительственный курьер, — объявил он. — Мне нужен лорд Фрэнсис Пауэрскорт. У меня есть причины полагать, что он здесь. Мне поручено передать ему письмо от премьер-министра.

Шторы в кабинете сэра Фредерика Ламберта были плотно задернуты. Пауэрскорт заметил, что на столике перед хозяином до сих пор лежат стопки писем с иностранными штампами. Ему показалось, что сегодня вечером председатель Королевской академии выглядит чуть лучше. Щеки по-прежнему покрывала смертельная бледность, но глаза были ясные. Может быть, помогли лекарства?

— Не больше десяти минут, — предупредила сиделка. — Он очень быстро утомляется.

Пауэрскорт рассказал старику о процессе, об оправдании Хораса Бакли, о том, как был найден Орландо Блейн.

— Как странно, что это дело не имеет ничего общего с миром искусства! Всего лишь ревнивая любовница. Правильно сказал классик: фурия в аду ничто по сравнению с брошенной женщиной. — Сэр Фредерик закашлялся. Теперь его кашель стал сухим, отрывистым. Около его кресла уже не лежали платки, запачканные кровью.

— Расскажите мне об Орландо, — попросил он. — Значит, он нашел себе супругу? Надеюсь, это поможет ему остепениться.

Пауэрскорт объяснил, что Орландо пользуется всеми благами супружеской жизни, хотя и обошелся без формальной процедуры бракосочетания. Сэр Фредерик издал слабый смешок.

— Хорошая девушка? — поинтересовался он.

— Красавица, — ответил Пауэрскорт. — По-моему, родители выдали ее замуж за нелюбимого человека. Ее мать не хотела, чтобы она вышла за Орландо.

— Когда Орландо был совсем молод, многие матери мечтали выдать за него своих дочерей, — сказал сэр Фредерик. — Жаль, что тогда для него не нашлось подходящей пары. — Старик вдруг приподнялся на своем кресле. Дотянувшись до стола, он взял оттуда несколько листков гербовой бумаги. — Вы не могли бы написать за меня письмо, Пауэрскорт? Как в тот раз, для суда? Моих сил хватит только на то, чтобы поставить подпись.

— Конечно, сэр Фредерик. Что за вопрос!

Пауэрскорт принялся записывать под диктовку.

— «Синьору Пьетро Росси, главному директору реставрационной компании Росси, Рим, Виа-Венето, 217». — Старик помедлил, переводя дыхание. — Росси — ведущие реставраторы в Италии, — сказал он. — Много работают по заказам Ватикана. — Он снова остановился. Пауэрскорт подумал, что отпущенное на их разговор время, должно быть, уже на исходе. — «Уважаемый синьор Росси! Я хотел бы порекомендовать Вам своего доброго знакомого, молодого англичанина по имени Орландо Блейн. В нашей Королевской академии он был одним из самых блестящих учеников. Полагаю, что его дарование окажется весьма полезным в Вашем деле. С наилучшими пожеланиями Вам и членам Вашей семьи…»

Пауэрскорт протянул старику бумагу и перо. Прежде чем расписаться, сэр Фредерик помедлил. Он надеялся, что руки не подведут его. Решившись, он одним махом вывел «Фредерик Ламберт» и, обессилев, откинулся на спинку кресла. Сиделка наградила Пауэрскорта сердитым взглядом.

— А еще передайте юному Орландо, — сказал председатель Королевской академии, — что я собираюсь изменить завещание. Не понимаю, зачем мне отдавать столько денег Обществу нуждающихся акварелистов. Передайте Орландо, что я хочу оставить ему двадцать тысяч фунтов. Это поможет им с подругой обосноваться в Риме.

Без десяти четыре пополудни Пайпер давал третье по счету объяснение случившегося Грегори Хопкину, директору Национальной галереи. Уильям Маккракен, купивший фальшивого Гейнсборо за пятнадцать тысяч фунтов и подлинного Рафаэля за восемьдесят пять, должен был присоединиться к ним через десять минут. Родерик Джонстон, главный хранитель отдела Возрождения, сидел слева от директора, очень надеясь, что разговор не зайдет о его роли в истории с определением подлинности и продажей рафаэлевского шедевра.

Хопкин практически не сомневался, что его потчуют беззастенчивой ложью. Он не понимал, как Пайпер мог не знать о том, что делал Декурси. Он не понимал, как инструкции по созданию фальшивок могли поступать в Норфолк без участия обоих компаньонов. Будь этот мир совершенным, он вышвырнул бы Уильяма Аларика Пайпера из своего кабинета и бросил на растерзание волкам. Однако, как грустно напомнил себе Грегори Хопкин, слушая брань, которой с видом оскорбленной невинности осыпал Декурси его компаньон, наш мир отнюдь не совершенен. Как и в любом подобном сообществе, в лондонских кругах профессионалов от искусства больше всего на свете боялись скандала. Торговцы картинами и владельцы художественных галерей гораздо лучше своих клиентов знали о том, сколь тонка грань, отделяющая фальшивого Ван Дейка от настоящего или подлинного Тициана от талантливой копии Орландо Блейна. Вся их предпринимательская деятельность строилась на доверии. Покупателям внушали уважение элегантные кабинеты, прекрасные костюмы, вежливые голоса продавцов из высших классов английского общества. Их всеми возможными способами убеждали в том, что в мире искусства властвуют высочайшие нравственные нормы и обману здесь попросту нет места.

Если разразится скандал, весь лондонский рынок искусства будет повергнут в хаос. Клиенты отправятся в другие города — Париж или Рим. Американцы, которые оживили рынок, подняв цены на Олд-Бонд-стрит до немыслимых высот, тоже отправятся куда-нибудь еще. Никто больше не поверит на слово лондонским торговцам и искусствоведам. На них надолго ляжет каинова печать. Если они и восстановят свою репутацию, это произойдет лишь спустя много лет. Хопкин вынужден был признаться себе, что проблемы с первыми двумя американцами Пайпер решил довольно ловко. Но третий заплатил ему больше всех. Восемьдесят пять тысяч фунтов за Рафаэля — на данный момент это был мировой рекорд. Да еще пятнадцать тысяч за Орландо Блейна, замаскированного под Гейнсборо. Так что Уильяма Маккракена следовало умиротворить любой ценой.

Первый обмен мнениями нельзя было назвать многообещающим.

— Что будем делать с этими паршивыми подделками? — спросил Маккракен, теперь уже не просто богатый заграничный посетитель Национальной галереи, а настоящий железнодорожный магнат, безжалостный миллионер. Развернув картины, он поставил их на стул рядом с собой.

Пайпер снова воспроизвел свой отработанный монолог о том, как гнилое яблоко было удалено из кадушки, нарыв вскрыт, авгиевы конюшни очищены и как вследствие этого перед «Галереей Солсбери» засияло новое будущее.

— Утром я встречался с юристами, — сообщил Маккракен. — Эта штука, — он указал на Гейнсборо, скромно дожидающегося на стуле своей участи, — фальшивка.

— Позвольте мне уверить вас, мистер Маккракен, — директор Национальной галереи решил, что миллионер может лучше отнестись к словам человека с чистыми руками, — что, если вы пожелаете аннулировать сделку, мистер Пайпер немедленно вернет все ваши деньги.

— У меня готов чек, мистер Маккракен. Выписанный на ваше имя. — Пайпер выудил из кармана чек на пятнадцать тысяч фунтов и положил его на стол.

— Подумаешь, мелочь, — огрызнулся Уильям Маккракен. — Вы содрали с меня восемьдесят пять тысяч фунтов за другую подделку, которую состряпал по вашему заказу тот художник в Норфолке.

— Этот Рафаэль — не подделка, мистер Маккракен. Он настоящий, — сказал Уильям Аларик Пайпер.

— После того что мы услышали за последние несколько дней в суде, джентльмены, — голос Маккракена звучал презрительно, — ни одно жюри присяжных в мире невозможно будет убедить, что он настоящий.

— Я не стал бы утверждать это так категорически, — осторожно заметил Пайпер. — В любом случае я подготовил и другой чек — на восемьдесят пять тысяч фунтов. — Точно банкомет, сдающий карты, Пайпер положил второй чек рядом с первым.

— Это вполне разумное предложение, — сказал Грегори Хопкин. — Что касается подлинности вашего Рафаэля, мистер Маккракен, то я уверен, что ни один квалифицированный эксперт в ней не усомнится. Мистер Джонстон, который сидит слева от меня, считается самым лучшим знатоком ренессансной живописи в Британии, если не во всей Европе. Он считает эту картину подлинной. С ним согласны и все остальные специалисты из нашей галереи, включая меня. Мы все засвидетельствуем в суде, что этот Рафаэль — отнюдь не фальшивка. Вы должны будете найти свидетелей, которые придерживаются другого мнения. Это может оказаться нелегко.

Что-то вдруг словно оборвалось в душе Уильяма Маккракена. Он устал от вежливых речей, от аристократического лоска всех этих проклятых англичан. Ему вдруг страшно захотелось обратно в Нью-Йорк и Бостон, где все гораздо понятнее, захотелось к простым и честным жителям его родного Конкорда, штат Массачусетс. Он-то думал, что искусство можно скупать, как дома, или лошадей, или яхты. А сам будто очутился в зеркальном лабиринте, полном этих скользких людишек, которые так и норовят надуть его на каждом шагу.

— Ладно, я возьму чеки, джентльмены, — сказал он. — Надоели вы мне все — дальше некуда. Я возвращаюсь в Штаты. А со своими паршивыми картинами можете делать что хотите. Мне плевать.

С этими словами Уильям Маккракен взял чеки и вышел из комнаты, сердито хлопнув дверью.

— Мистер Пайпер, — сказал директор Национальной галереи. Ему в голову только что пришли две ужасные мысли. — Этот Рафаэль — подлинник или фальшивка?

— Подлинник, — сказал Пайпер.

— А чек, — продолжал Грегори Хопкин, — чек на восемьдесят пять тысяч фунтов — он подлинный? Или тоже… как бы это поудачнее выразиться…

— Чек, господин директор… — Пайпер подумал, что на его банковском счету едва ли что-нибудь осталось. — Чек, как и Рафаэль, безусловно, подлинный.

— Не снимай пальто, Фрэнсис. — Леди Люси ждала Пауэрскорта у парадных дверей дома на Маркем-сквер. — Как только ты ушел из конторы мистера Пью, тебе принесли письмо. От премьер-министра.

Леди Люси не стала рассказывать мужу, какого труда ей стоило удержаться и не заглянуть внутрь. Пауэрскорт взял нож для разрезания бумаг и вскрыл конверт. Затем прочел письмо вслух.

— «Уважаемый лорд Пауэрскорт, — начал он, — премьер-министр срочно хочет Вас видеть, желательно нынче же вечером. У него есть для Вас чрезвычайно ответственное поручение. Надеюсь, что мы с Вами встретимся в ближайшее время. Шомберг Макдоннел, личный секретарь премьер-министра».

Пауэрскорт побледнел. Он крепко обнял леди Люси и долго не отпускал ее. После того как он ушел, леди Люси стала рассеянно просматривать вечерние газеты. Они были полны отчетов о сегодняшнем драматическом заседании в суде. Ее взгляд случайно упал на заголовок на соседней странице. «Новые поражения в Южной Африке», — гласил он.

Только не это, сказала себе леди Люси. Пожалуйста, не надо! Все что угодно, только не это!

29

— Давайте сразу перейдем к делу, Пауэрскорт. — Премьер-министр сидел за огромным столом в своем кабинете, на втором этаже дома номер 10 по Даунинг-стрит. Шомберг Макдоннел устроился в кресле у камина. — Черт побери, уважаемый, — продолжал премьер, как следует приглядевшись к Пауэрскорту, — мы ведь уже встречались. В этом самом доме, если не ошибаюсь, — когда вы разобрались с теми проклятыми немцами, которые хотели разнести город в день юбилея королевы.

— Я действительно имел это удовольствие, премьер-министр, — ответил Пауэрскорт, гадая про себя, уж не является ли причиной его вызова какой-нибудь очередной финансовый скандал.

— Но в этот раз меня волнуют не немцы, Пауэрскорт, — продолжал премьер. — Нет. В этот раз меня волнуют буры. Чертовы буры! — сердито добавил он. — Беда вот в чем. — В голосе премьера прозвучала нотка истинной тревоги. — Вся система военной разведки в Южной Африке никуда не годится. Военное министерство не способно ее наладить. Чертовы генералы, эти тупицы, — тоже. Они думают, что знают, где буры. Но нет. Они в другом месте. Генералы отправляются туда. Но прежде чем они доберутся, мистер чертов бур уже успевает исчезнуть. Сложный рельеф местности, твердят генералы. Чушь. Просто провальная разведка, а может, и вовсе никакой.

Теперь Пауэрскорт начал догадываться, зачем его вызвали.

— С меня довольно, Пауэрскорт. Если не наладим разведку, мы вполне можем проиграть эту войну. Проиграть войну паре крошечных южноафриканских республик, населенных длиннобородыми фанатиками-протестантами, у которых даже нет регулярной армии! Представляете, что это значит? Наш авторитет на мировой арене летит к черту. Я не против того, чтобы французы и немцы завидовали нашей стране. Не против того, чтобы они нас боялись. Но я категорически возражаю против того, чтобы они смеялись над нами. Стать посмешищем в глазах великих европейских наций — это невыносимо!

Премьер-министр замолчал. Пауэрскорт видел, что тот самый портрет Дизраэли, который так вдохновил его во время предыдущего визита на Даунинг-стрит, по-прежнему висит на стене. С другой стены на него смотрел Веллингтон. Несомненно, подумал Пауэрскорт, Веллингтон здорово разозлился бы, узнай он о нынешнем военном и политическом провале. Впрочем, Веллингтон всегда считал разведку делом первостепенной важности.

— Я попросил Макдоннела, — продолжал премьер, — чтобы он нашел мне лучшего офицера разведки в стране, независимо от того, находится он в настоящее время на действительной службе или нет. И его поиски привели прямиком к вам, мой дорогой Пауэрскорт. Возьметесь ли вы исполнить мое поручение? Выясните, что там не так с этой чертовой разведкой. Составьте план ее обновления. О результатах доложите мне лично. Я хочу, чтобы вы отправились туда немедленно. В четверг из Портсмута отплывает быстроходный миноносец. Успеете?

Пауэрскорт медлил с ответом. Он не хотел ехать. Не хотел оставлять семью на долгие месяцы, а быть может, и годы.

— Вообще-то я служил почти исключительно в Индии, премьер-министр. В Африке я побывал только раз, и то совсем в других краях.

— Чепуха, дорогой мой, — сказал премьер. — Какая разница, где вы бывали? Нам нужна умная голова. А она у вас есть. Да о чем тут говорить! Макдоннел сообщил мне, что как раз сегодня вы раскрыли тайну очередного загадочного убийства в нашем чертовом Лондоне.

Пауэрскорт понял, что окружен. Он понял, что выбора нет. Впрочем, он знал это с самого начала.

— Я согласен, премьер-министр. Надеюсь, что смогу быть вам полезен. Вы позволите мне высказать одну маленькую просьбу?

— Прошу вас, — отозвался премьер.

— Я хотел бы взять с собой двоих-троих сослуживцев из тех, что были со мной в Индии.

— Пауэрскорт, — улыбнулся премьер, — вы можете взять с собой кого хотите. Оставьте Макдоннелу инструкции, и он обо всем позаботится. Если вы решите, что это принесет пользу делу, можете взять с собой хоть лэндсировских львов[45] с Трафальгарской площади.

Два дня спустя Пауэрскорт снова привез детей в Челси — в Дом ветеранов. Старшина Коллинз, который служил с ним в Индии, уже ждал их.

— Значит, ваш папа едет на войну, — сказал он, присев на корточки. Накануне Пауэрскорт прислал ему записку.

— Да, едет. Ему надо разобраться с разведкой, — гордо объяснил Томас.

— Он будет писать много писем премьер-министру, — добавила Оливия, которая получала много писем от бабушки.

— А знаете ли вы, — сказал старшина, улыбаясь детям, — что для этой работы им нужен был лучший из лучших и они искали его по всей стране?

Томас не очень хорошо представлял себе, кто такие эти «они». Наверное, сотни и сотни старшин Коллинзов, прочесывающих страну день и ночь?

— И они нашли папу? — спросила Оливия. — Мама могла бы сразу сказать им, что лучше никого нет.

— Слушайте, дети! Сейчас я вам кое-что покажу, — пообещал старшина. Он повел их по коридору мимо комнат, в которых жили почетные пенсионеры. Томас и Оливия заглядывали внутрь — как и в прошлый раз, они были зачарованы кроватями, убирающимися в стену. — Вот здесь живет капрал Джоббинс — он тоже ездил в Индию, где были мы с вашим папой. И вернулся оттуда. Следующий номер занимает младший капрал Ричардсон, он ездил в Африку и вернулся. Здесь — рядовой Дженкисон, он ездил в Египет и вернулся. А здесь, в конце, — артиллерист Бишоп; он ездил в Афганистан и вернулся. Ну вот, — продолжал он, — а в этой большой комнате мы сейчас будем пить чай. Видите, сколько здесь бывших солдат? Их всех отправляли на войну, и они все вернулись обратно.

Старшина Коллинз усадил Оливию к себе на колено и подвинул ей хлеб с маслом. Больше сотни ветеранов наблюдали за ними с удовольствием и завистью. Томас заметил, что такого вкусного хлеба с маслом он нигде не пробовал. Им дали по куску огромного шоколадного пирога — старшина Коллинз лично позаботился о том, чтобы всем желающим хватило добавки.

— Я был бы рад поехать с вами, сэр, — сказал старшина Пауэрскорту, когда они уезжали.

— Со мной едут почти такие же отличные помощники, как вы, старшина, — проговорил Пауэрскорт. — Уильям Маккензи и Джонни Фицджеральд.

— Боже, помоги бурам, — сказал старшина. — Если к ним едет майор Фицджеральд, им определенно пора сдаваться.

В свой последний вечер в Англии лорд Фрэнсис Пауэрскорт укладывал детей спать. Оливию он нашел на кухне: она смотрела, как кухарка готовит ужин для взрослых.

Пауэрскорт обнял дочь. Она зарылась носом в его плечо. Пока они шли наверх, Оливия желала доброй ночи каждой комнате в доме.

— Доброй ночи, кухарка, доброй ночи, кухня, — сказала она.

— Спи сладко, деточка, — с улыбкой ответила кухарка.

— Доброй ночи, столовая, доброй ночи, стулья, — сказала Оливия.

— Столовая желает тебе очень-преочень доброй ночи, — ее отец был чрезвычайно серьезен.

— Доброй ночи, гостиная, доброй ночи, диван.

— Гостиная с диваном желают тебе приятных снов, — сказал Пауэрскорт.

— Доброй ночи, лестница, — сказала Оливия, все еще прижимаясь к отцовскому плечу.

— Лестница тоже желает тебе спать спокойно, — сказал Пауэрскорт.

Он уже укладывал ее в постель. Она почти заснула.

— Доброй ночи, папа, — прошептала она. Под одеялами ее было почти не видно.

— Доброй ночи, Оливия. — Пауэрскорт наклонился и поцеловал ее в щеку. — Доброй ночи.

Он тихо подождал у кровати, пока дочь заснет. Потом посидел еще десять минут, любуясь ее невинным личиком, молясь о ее счастливом будущем.

Томас попросил, чтобы ему почитали. Он это очень любил. Пауэрскорт взял со стола книжку и начал читать:

— «Сэр Ричард Гренвилл вахту несу берегов Азор.

Вдруг шлюпка примчалась — его моряки ходили на ней в дозор.

Там, в море, испанские корабли! Их пятьдесят три!»[46]

— Что такое дозор, папа? — раздался сонный голос.

— Это разведка, Томас, — прошептал в ответ Пауэрскорт. —

Принять нам бой или не принимать?

Скажите нам, добрый сэр Ричард!

Никто не хочет зря умирать…

И сэр Ричард сказал: нам нельзя отступать,

Ведь мы англичане, а значит, мы

Не боимся ни дона, ни черта!

Томас снова пошевелился. Он уже почти спал.

— Доны — это испанцы, папа?

— Да, — шепнул Пауэрскорт.

«И звезды зажглись, и стали бледнеть с приходом нового дня,

Но не прекращался бой одного с пятьюдесятью тремя.

Кто шел на дно, а кто отступал, забрав своих мертвецов…

Нас убивали, но мы стократ платили той же монетой.

Скажи, бог войны, была ли в веках битва, подобная этой?»

Томас не дождался конца сражения. Он заснул. И опять Пауэрскорт просидел десять минут около своего спящего ребенка. Он молился за Томаса. И за его мать. А потом на цыпочках вышел из комнаты.

— Люси, — сказал Пауэрскорт чуть позже, вольготно растянувшись на диване. — Не знаю, что я буду без тебя делать.

— Чепуха, Фрэнсис, — откликнулась она с легкой улыбкой. — Ты без меня запросто обойдешься. Ведь тебе уже приходилось вести такую жизнь. К тому же с тобой едет Джонни.

— Когда я служил в Индии, Люси, мы с тобой еще не были знакомы. — Вдруг Пауэрскорт вспомнил, что ее первый муж тоже уехал на войну. И не вернулся. Он почувствовал, что и Люси сейчас думает о том же самом.

— Обещай мне одну вещь, милый. — Леди Люси опустилась рядом с диваном на колени и обвила руками шею мужа. Пауэрскорту показалось, что в глазах у нее блеснули слезы. Он крепко обнял ее.

— Ну-ну, Люси. Не надо плакать.

— Только одну, Фрэнсис. — Она шептала прямо ему в ухо, поглаживая его по щеке. — Пожалуйста, вернись.

Поезд восемь сорок пять с вокзала Ватерлоо до Портсмутской гавани готовился к отправлению. В нем было мало пассажирских вагонов и еще меньше пассажиров. Возможно, подумал Пауэрскорт, они и вовсе будут путешествовать в одиночестве. Он высунулся из купе и взял руки леди Люси в свои.

— Люси, — сказал он. — Я очень тебя люблю. И всегда буду любить.

Раздался свисток. Паровоз впереди изрыгнул в утренний воздух огромный клуб дыма.

— Я тоже очень тебя люблю, Фрэнсис. Возвращайся домой невредимым. Пожалуйста, возвращайся.

Поезд начал двигаться. Леди Люси шла рядом, мимо стоявших на перроне носильщиков.

— Semper Fidelis, Фрэнсис. — Поезд набирал скорость. Ей пришлось отпустить его руки.

— Semper Fidelis, Люси, — сказал Пауэрскорт, отчаянно маша леди Люси, чья маленькая фигурка уже терялась в дыму. Вскоре она пропала совсем.

Леди Люси смотрела вслед поезду, пока он не свернул на основной путь, ведущий к югу, и не исчез из поля зрения. Она оставалась на платформе до тех пор, пока вдали еще был виден дымок паровоза.

Потом она покинула вокзал и вернулась домой, к детям.

Сэр Фредерик Ламберт, председатель Королевской академии, сидел у себя в гостиной и ждал адвоката, чтобы продиктовать ему новое завещание.

Имоджин Фоукс и Орландо Блейн еще спали под чуткой опекой миссис Уорри в загородном доме Пауэрскортов в Нортгемптоншире.

Алиса Декурси со своими дочерьми Джулией и Сарой стояла на набережной порта Кальви на севере Корсики, с нетерпением дожидаясь судна, которое должно было доставить их в Ниццу. Оттуда они собирались вернуться в Англию поездом.

Уильям Аларик Пайпер готовился открыть свою галерею на Олд-Бонд-стрит для новых гостей и потенциальных клиентов.

Мистер Уильям Маккракен, американский миллионер, направлялся обратно в Нью-Йорк на корабле, сутки назад отплывшем из Саутгемптона.

До последнего Рождества в текущем веке оставалось всего несколько дней. Полковник Фрэнсис Пауэрскорт и майор Джонни Фицджеральд ехали на войну.

Примечания

1

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский писатель и лексикограф. Первое издание его «Словаря английского языка» вышло в свет в 1755 году. (Здесь и далее — прим. переводчика).

2

Челсийские пенсионеры — солдаты-ветераны, живущие в Челсийском инвалидном доме.

3

Бромптонская молельня — римско-католическая церковь в итальянском стиле в Лондоне, построенная в 1884 г.

4

Комиссар столичной полиции — глава лондонской полиции, назначается монархом по рекомендации министра внутренних дел.

5

Берлингтон-Хаус — здание на Пикадилли, где находится Королевская академия искусств.

6

«Путешествие пилигрима» — аллегорический роман английского писателя Джона Беньяна (1628–1688), повествующий о путешествии в Небесный град.

7

Одна из девяти старейших и престижнейших мужских частных школ в Лондоне.

8

«Атенеум» — лондонский клуб, в котором состоят преимущественно ученые и писатели.

9

Набережная в Ницце.

10

Отвага, только отвага (фр.).

11

Боудикка — королева древнебританского племени, напавшего на Лондон и опустошившего его в I в. н. э.

12

Гудини Гарри (наст, имя Эрик Вейс, 1874–1926) — знаменитый американский фокусник, прославившийся умением выпутываться (и в буквальном смысле тоже) из труднейших положений.

13

«Иллюстрейтед Лондон ньюс» — иллюстрированный журнал консервативного направления с большим количеством фотографий.

14

Барбизонская школа — группа французских живописцев-пейзажистов, работавших в деревне Барбизон близ Парижа в 30-60-е гг. XIX в.

15

«Книга судного дня» — кадастровая книга, земельная опись Англии, произведенная Вильгельмом Завоевателем в 1085–1086 гг.

16

Филадельфия (греч.).

17

Гостиница (фр.)

18

Дамы и господа, прошу вас — делайте ваши ставки (фр.).

19

Шестнадцать, красное (фр.)

20

Дьявол! Вот дьявол! (фр.)

21

Двадцать четыре. Черное (фр.).

22

Удачи вам, мсье (фр.).

23

Смело! (фр.)

24

Два. Черное (фр.).

25

До свидания, мсье (фр.).

26

Шекспир. Ричард II, акт III, сцена 2. (Перевод М. Донского.)

27

Перевод А. Махова.

28

Аллея для верховой езды в Гайд-парке.

29

Отрывки из 18-го и 116-го сонетов Шекспира даны в переводе С. Маршака.

30

Книга пророка Исайи, 9, 6.

31

Беда Достопочтенный — святой, англосаксонский богослов и историк (ок. 672–735).

32

Книга Пророка Иезекииля, 18. 27.

33

Евангелие от Луки, 1, 46–47.

34

Там же, 1, 52.

35

Книга Иова, 19, 25.

36

Королевский шотландский полк (буквально «Черная стража»; мундиры полка шьются из темной шотландки).

37

Сонет 109. (Перевод С. Маршака.)

38

Французская глубинка.(фр.)

39

Грейз-Инн — одна из лондонских юридических корпораций.

40

«Оукс» и «Дерби» — ежегодные скачки кобыл-трехлеток на ипподроме «Эпсом-Даунс» близ Лондона.

41

Барчестер — главный город вымышленного графства Барсетшир в романах Энтони Троллопа (1815–1882); Грантли и Пруди — священники, герои его романов.

42

Королевская Миля (Ройял-Майл) — название главной улицы Эдинбурга.

43

Дистрикт-лайн, «Районная линия» — линия лондонского метро, соединяющая центр столицы с ее южными пригородами.

44

Парафраз строки из Евангелия от Иоанна (15,13): «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей ваших».

45

Лэндсировские львы — скульптурные львы у подножия колонны Нельсона, изваянные знаменитым художником-анималистом сэром Эдвином Генри Лэндсиром (1802–1873).

46

«Месть», баллада А. Теннисона (1809–1892).

Content

Дэвид Дикинсон
Покушение на шедевр

Пролог

Часть первая Рафаэль

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Гейнсборо

9

10

11

12

13

Часть третья Рейнольдс

14

15

16

17

18

19

Часть четвертая Тициан

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания