Светлана Игоревна Бестужева-Лада

Превратности любви[1]

Глава первая

Чем ближе подходил решающий день, тем тяжелее Егору было приходить на работу. И дело было не в том, что теперь на дорогу приходилось тратить почти два часа с тремя пересадками, вместо прежних получаса пешком. И не в том, что ему вдруг разонравилось то, чем он занимался — этого просто не могло быть, свою профессию он искренне любил и жизни себе без нее не мыслил. Нет, совсем не в этом.

А в чем было дело — Егор и сам еще не мог понять, только чувствовал, как неуклонно портится настроение и все в буквальном смысле валится из рук.

Вот и в это яркое апрельское, первое по-настоящему весеннее утро Егор подходил к дверям фирмы мрачнее тучи. Сегодня нужно было доработать последние детали важного проекта, затягивать, откладывать ни в коем случае нельзя, а у него мысли о чем угодно, только не о работе. Плохо…

К тому же он не выспался — уже давно стал плохо спать, несколько раз за ночь просыпался, выходил на кухню курить, крадучись, чтобы не потревожить спящую Иду, возвращался в постель и долго лежал с открытыми глазами.

Иногда это продолжалось до звонка будильника; в результате Егор вставал с тяжелой головой и покрасневшими глазами, мечтая только о том, чтобы день скорее закончился и можно было лечь и заснуть. Желательно без перерывов и без тревожных снов.

А ведь он никогда раньше не жаловался ни на плохой сон, ни на здоровье вообще. Засыпал моментально, едва только клал голову на подушку, никаких снов не видел или не запоминал их, просыпался бодрый и свежий, успевал до завтрака и собаку выгулять, и завтрак приготовить, и утренние новости по телевизору послушать.

Собаки теперь не было, завтрак готовить только для себя было неинтересно, Ида по утрам ничего не ела, только пила черный кофе, а события в стране и мире ее не интересовали.

Да и телевизора на кухне не было, он стоял в комнате, а туда лишний раз заходить было неловко: Ида любила поспать подольше и не терпела, когда ее будили, как она выражалась, «ни свет ни заря».

Немудрено: раньше двух часов ночи она никогда не ложилась, а до этого времени желала непрерывно общаться: обсуждать какие-то «жизненно важные» вопросы, рассказывать последние сплетни, вычитанные ею из бесчисленных глянцевых журналов, которые Вадим на дух не переносил, делиться соображениями о своей новой статье…

Возможно, она была замечательной журналисткой, хотя и работала всего лишь в какой-то муниципальной газете, но тонкостей ее профессии Егор никак не мог постичь и поэтому чаще всего отвечал невпопад, вызывая тем самым бурю упреков.

В результате — затяжные ссоры, бурные примирения и… практически бессонные ночи. Ида могла приходить в свою газету, когда ей вздумается, или вообще не приходить, сидеть и писать дома. Егору же приходилось вставать в шесть утра и ехать через весь город…

Если бы год тому назад кто-нибудь сказал ему, что его жизнь превратится в цепь непрерывных проблем и мучений, он бы искренне расхохотался: неразрешимых проблем ему прежде не встречалось, а мучиться чем бы то ни было в свои тридцать с небольшим лет еще не приходилось.

Если, конечно, не считать чисто физических мучений после удаления аппендицита или перелома ноги — был такой неприятный эпизод, слишком увлеченно играл с приятелями в волейбол, слишком самоуверенно решил взять мяч из абсолютно немыслимой позиции. Но страдания душевные… нет, к ним Егор был совершенно не готов, а точнее просто не представлял себе, что это такое.

Теперь представлял. Еще как представлял!

И бывали минуты, когда он жалел, что никто еще не изобрел машину времени. Вернуться бы назад лет на восемь, снова жить, ощущая себя хозяином жизни, а не каким-то во всем виноватым и ничего не умеющим существом, порадоваться первой настоящей зарплате, встретить Машу…

Машу он знал со школы. После выпускных экзаменов их дороги разошлись и вновь пересеклись только на последнем курсе института. Маша готовилась стать фармацевтом, а Егор заканчивал Экономико-лингвистический институт по специальности дизайнер. И, в отличие от многих своих однокурсников, очень хорошо знал, чем займется после института — ювелирным дизайном.

Ничего странного в этом не было: Егор вырос в семье потомственных ювелиров. Бабушка еще до войны работала на конвейере Московского ювелирного завода, дедушка — в заводской гарантийной мастерской, отец на том же заводе стал мастером высшей категории, мать трудилась там же контролером.

Егору было четырнадцать, когда на заводе изготовили первые ордена «За заслуги перед Россией». Он прекрасно помнил, как радовались отец с матерью, даже праздник дома устроили.

Наверное, именно в этот день он и решил тоже посвятить свою жизнь ювелирным изделиям, а именно часам. Только… совсем новым, таким, каких еще никогда не было. Собственным. А для этого нужно было учиться, тогда еще достаточно экзотической профессии, — профессии дизайнера.

Собственно, планировал Вадим поступать в «Строгановку» на соответствующий факультет. Благо с детства прекрасно рисовал, и отец с гордостью говорил приятелям:

— Егорушка у нас обязательно будет художником. Талантливый, чертяка.

Но профессия художника Егора не привлекала. По складу характера ему необходимо было делать что-то конкретное, вещественное. А стоять у холста и рисовать пейзажи-натюрморты-портреты — казалось ему лишь одной из форм досуга, не более того.

Но выяснилось, что талант талантом, а в «Строгановку» не принимают без диплома художественного училища или художественной школы-десятилетки, а Егор закончил обычную среднюю школу

Но ему очень повезло: за год до окончания школы совсем недалеко от его дома открылся Московский экономико-лингвистический институт, где тоже оказался дизайнерский факультет и нужно было сдавать только экзамен по рисунку и живописи.

Егор легко поступил и с упоением окунулся в учебу: в изучение истории культуры и искусств, рисунок, живопись, начертательную геометрию, информационные технологии в дизайне, цветоведение и колористику, даже в такие, казалось бы, далёкие от искусства дисциплины, как менеджмент и маркетинг.

Особенно нравилось ему все то, что было связано с компьютерными технологиями в дизайне. За время обучения Вадим неплохо освоил некоторые специальные программы, которые используют современные дизайнеры, художники, полиграфисты, овладел техникой верстки, умел неплохо работать с растровыми и векторными изображениями, осваивал 3D моделирование.

И ни на один день не забывал о том, что после окончания института будет создавать необыкновенные украшения. Запоем читал все, что имело отношение к истории ювелирного дела, к его особенностям, следил за появлением новинок.

Ему до тошноты надоели заполонившие российский рынок поделки азиатского производства причудливых форм и расцветок и убогого качества и вкуса. Тем более, что в основном это были копии известных марок, похожие на свои прототипы не больше, чем бумажный цветок — на живой. Когда Егор случайно оказывался возле витрины с такими «драгоценностями», то старался не смотреть в ее сторону.

Но в один прекрасный день именно возле такой витрины с блестящими уродцами он увидел знакомое лицо. Это была Маша, его бывшая одноклассница, первая ученица выпуска.

— Маша? — на всякий случай спросил он стройную русоволосую девушку. — Маша Новикова?

— Егор! — ахнула Маша, тоже узнавшая его если не с первого, то со второго взгляда. — Что ты тут делаешь?

— Проходил мимо, — честно ответил Егор. — И увидел тебя. Как живешь, Машенька?

— Хорошо живу. Учусь на фармацевта, еще год остался. А ты?

— А я заканчиваю институт, буду дизайнером.

— Красивая профессия.

— Интересная.

В тот день он пригласил Машу посидеть в кафе, они обменялись телефонами. И последние два месяца учебы, выпускные экзамены, защита диплома неразрывно переплелись с началом их романа. Пожалуй, первого серьезного романа в жизни Егора, до этого он не слишком много значения придавал общению с девушками, хотя и пользовался среди однокурсниц успехом. Но Маша…

Было в этой что-то такое, не бросавшееся в глаза сразу, а раскрывающееся постепенно, неторопливо и только для внимательного дружественного наблюдателя. Она прекрасно умела слушать, не болтала о пустяках, не любила часами разговаривать по телефону или бродить по магазинам в поисках «чего-то этакого». С удовольствием принимала приглашения Егора на дискотеки, и с еще большим удовольствием — на концерты скрипичной и фортепьянной музыки.

У них оказались близкие литературные вкусы, так что обсуждать прочитанное им всегда было интересно. Маша сама не умела толком рисовать, но тонко чувствовала и понимала живопись, так что ходить с ней на выставки и вернисажи было не менее интересно и приятно. С ней даже молчать было хорошо…

— Вот тебе прекрасная жена, Егорушка, — заметила мать, познакомившись с Машей. — Спокойная, умная, хорошая хозяйка…

— Откуда ты знаешь, какая она хозяйка? — усмехнулся сын.

— Во-первых, поговорили, а во-вторых, это же сразу видно. Не вертихвостка, лицо не размалевывает, не курит, со старшими почтительна… Отцу она, кстати, тоже понравилась.

— Я вроде не собираюсь пока жениться, — отмахнулся Егор.

— Смотри, не прособирайся. Такие девушки не часто сейчас встречаются.

Егор тогда не воспринял тему всерьёз. Но когда Маша уехала на два месяца в Крым к родственникам, вдруг понял, что ему отчаянно не хватает их ежедневных телефонных разговоров, встреч, прогулок. Он затосковал по её чуть низкому, «бархатному» голосу, по внимательному взгляду красивых голубых глаз, по тонкому аромату ее духов…

Правда, сам он в это время был занят устройством на работу: полученный им «красный диплом» предоставлял довольно богатый выбор мест и вполне приличную зарплату. Выбрал он, что вполне естественно, Московский ювелирный завод, чем очень порадовал родителей: хоть и не совсем ювелир, но все-таки можно считать продолжением семейной династии. И с головой окунулся в работу.

Увы, приходилось чуть модифицировать прежние заводские модели, а создавать собственные ему пока никто не предлагал. Это было первым разочарованием, но Вадим не привык зацикливаться на неприятных моментах, и в свободное время фантазировал, рисовал, творил, одним словом.

А потом пришла эсмэска. «Возвращаюсь… Поезд… Вагон…» И не было естественной, казалось бы, просьбы встретить. В этом была вся Маша: ненавязчиво сообщить самую суть, а дальше… дальше пусть уж человек сам решает, как ему поступить.

Егор сам удивился тому, как сильно обрадовался этому короткому сообщению. Маша возвращается, снова будет в Москве, возобновятся их встречи. На работе у него, конечно, появились приятели, да и вообще он многих на этом заводе знал с детства, но это было совсем не то. Маша — вот идеальный собеседник, слушатель, настоящий друг. И… и, кажется, он ее любит. Да, точно любит.

На вокзал он примчался с цветами задолго до прибытия поезда и никак не мог дождаться, когда же, наконец, прозвучит объявление по радио. Услышав «Поезд номер… „Симферополь-Москва“ прибывает…» кинулся на платформу, на ходу прикидывая, где же остановится нужный ему вагон.

Маша загорела, похудела и, как показалось Егору, очень похорошела. Она так явно обрадовалась встрече с ним, что он, не долго думая, выпалил:

— Машенька, выходи за меня замуж!

Кругом толпились люди, на них оборачивались — кто с недовольством, кто с откровенной завистью, — а они все стояли, обнявшись, на платформе возле опустевшего вагона.

Маша не стала кокетничать, ахать, что всё де так неожиданно, говорить, что должна подумать… Только кивнула и потянулась к Вадиму. Она всегда предпочитала обходиться без слов, если была такая возможность. Вот и теперь — обошлась.

— Я люблю тебя, — спохватился, наконец, Егор. — А ты?

— Гошенька, если бы ты был повнимательнее… Я тебя еще со школы люблю.

Она единственная называла его Гошей, а не Егором. И она действительно его любила: только его поглощенность своей профессией, вообще — творчеством помешало ему понять это давным-давно.

И родители Егора, и родители Маши восприняли их решение пожениться со спокойной радостью. Даже проблемы с жильем у будущих супругов не возникло: из двух трехкомнатных квартир сделали три двухкомнатные в одном и том же районе — около станции метро Коломенская.

Квартира молодых была в многоэтажном сине-белом здании, выходившем на набережную Москвы-реки. От вида из окон с непривычки к высоте кружилась голова, а будущее представлялось таким же безоблачным и великолепным, какими были эти предсвадебные недели удивительно ясного и теплого сентября. И даже несколько неожиданная для Егора просьба Маши обвенчаться не слишком его поразила, хотя до этого времени особой набожности в своей невесте он не замечал.

Маша оказалась права: церковный обряд был куда более ярким, торжественным и впечатляющим, чем состоявшаяся на несколько часов раньше, стандартная процедура регистрации брака в районном ЗАГСе на унылой, продуваемой, казалось, всеми ветрами, Кантемировской улице в неказистом типовом двухэтажном сооружении. Казенная роскошь помещения, ярко-розовые стены в сочетании с обильной позолотой положения не спасали.

Зато Царицынский парк, где стояла церковь, был прекрасен в багряно-золотой листве. И сама церковь, нежно-зеленая с белым, с невысокой колоколенкой и куполом, казалась такой уютной, теплой. Егор, чуть ли не впервые в жизни попавший в действующий храм, да еще в качестве одного из главных лиц церемонии, был не просто поражен — потрясен всем происходящим.

Священник благословил жениха и невесту. Потом подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.

«Бла-го-сло-ви, вла-дыко!» — медленно, колебля волны воздуха, начал речитативом дьякон.

«Благословен бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», — смиренно и певуче ответил священник…

Егор, досадуя на самого себя, никак не мог сосредоточиться на возвышенном и думал, в основном, о мирском. Он покосился на Машу: та стояла строгая, сосредоточенная и, судя по всему, повторяла за священником слова молитвы. Интересно, откуда она их знает?

Затем священник обратился к Егору, что-то сказал, но тот не понял смысла сказанных слов.

— Бери за руку невесту и веди, — негромко подсказал кто-то сзади.

Егор взял Машу за руку в кружевной белой перчатке. Священник зажег две нарядные свечи, затем взял с подносика кольца и со словами «Обручается раб божий Егор рабе божией Марии» надел обручальное кольцо на первый сустав пальца Егора, а затем благословил кольцом с теми же словами Машу.

Прочел еще одну молитву и надел кольца до конца. А потом повторил то же самое с кольцом Маши, только слова были чуть другими: «Обручается раба божия Мария рабу божьему Егору».

— Это был обряд обручения, — услышал снова чью-то подсказку Егор. — Впереди венчание. Держитесь, это не больно, только долго.

Егор с некоторым опозданием сообразил, что суфлирует его шафер, он же свидетель на гражданском бракосочетании, он же — ближайший друг по жизни еще со школьных времен. Вот уж не полагал, что Игорю известны такие тонкости церковных обрядов.

После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их ответов началась служба. Егор уже внимательно слушал слова молитвы, желая понять их смысл, но не мог. Вместо этого по мере совершения обряда его душа становилась все спокойнее и просветлённее.

И уж совсем легко, весело и светло стало, когда он увидел запредельно счастливое лицо Маши.

Второй раз такое же выражение было на ее лице, когда через год после свадьбы они в той же церкви крестили новорожденную дочь Викторию. И еще раз — через полтора года на крестинах долгожданного сына Павла. Выйдя из церкви, Маша сказала:

— Ну вот, этого на ноги поставлю — и можно спокойно работать. Все, что нужно для счастья женщине, у меня есть.

Егор и сам был счастлив, только тогда, похоже, не понимал этого. Он вырос в семье, где родители не то чтобы ссориться, голоса никогда друг на друга не повышали. И считал, что это — норма семейной жизни.

Как и то, что можно прийти на кухню и сказать:

— Машенька, послушай, что я тут прочитал.

И она тут же отрывалась от любого дела, готовая выслушать все, что ему захочется ей сказать. А если уж никак не могла оторваться, то извиняющееся улыбалась и негромко говорила:

— Прости, я тут завозилась… Но ты говори, Гошенька, я тебя внимательно слушаю.

Маша возилась с детьми, занималась домашним хозяйством, по выходным они все вместе отправлялись в гости к бабушкам-дедушкам или просто гуляли в Коломенском парке.

Лишних денег не было, но семья не бедствовала и не считала копейки от получки до получки. Из Егора за несколько лет получился классный специалист, модели часов, в создании которых он принимал участие, были востребованы. И он даже не вполне понимал стремление жены обязательно пойти работать.

Зачем? Он сам способен обеспечить семью.

Дочка Вика росла тихой и послушной девочкой. Сын же Павлик был источником неиссякаемой энергии с неуемной тягой к лидерству — чуть ли не с пеленок. Если в доме появлялась кухонная табуретка, первым на нее садился Павлик. И в ванную комнату он должен был попасть первым, и на прогулке тащил всех туда, куда хотелось именно ему.

Машу, по характеру тихую и уступчивую, сын немного беспокоил: трудно ему будет с людьми ладить, вечно попадает в конфликтные ситуации. Егор только добродушно посмеивался:

— Ничего, нормальный мужской характер. И за себя сумеет постоять, и других в обиду не даст. Не переживай.

Интереснее всего было то, как черты родителей передались детям. Неугомонный и шумный Павлик был внешне похож на Машу: русоволосый, с голубыми глазами и спокойно-безмятежным выражением лица, которое при первой встрече обманывало абсолютно всех. А Вика была копией отца — темноволосая, с серо-зелеными глазами и матово-смуглой кожей. А по характеру — вылитая мать.

— Вот кому-то жена достанется, — говорила мать Егора, души не чаявшая во внучке. — И красавица, и характер ангельский…

— Я тоже красавец, бабушка! — немедленно влезал Павлик.

— Красавец-то ты красавец, — вздыхала та, — только озорник. Темный озорник, а притворяешься блондином.

Время шло незаметно, огорчений, кроме неизбежных детских болезней, не было. Павлику исполнилось четыре года, когда Маша отдала его и Вику в детский сад, а сама пошла работать в аптеку, на полставки. Уходила из дома вместе с детьми, а после тихого часа в детском саду забирала домой.

— Ты бы отдохнула, Маша, — порой просил её Егор. — Я могу забирать детей, ты хотя бы несколько часов для себя выкроишь…

— Зачем? — возражала Маша. — Мне одной скучно. А тебе с работы ехать далеко, ты будешь нервничать, что опоздаешь.

— Не буду.

— Конечно, не будешь. Потому что это совершенно ни к чему. Я работаю в пяти минутах ходьбы от дома и в десяти — от детского сада. Мне так удобнее.

При всей внешней кротости, Маша прекрасно умела настоять на своем, особенно если это касалось благополучия ее детей и мужа. И Егор постепенно привык к этой обволакивающей заботе, привык к тому, что почти все бытовые проблемы решаются как бы сами собой, не затрагивая его, и дети вполне довольны, если отец проводит с ними только выходные, а в будни возвращается с работы тогда, когда они уже ложатся спать.

Жизнь плавно катилась по гладким рельсам на хорошо смазанных колесах. И вдруг кто-то из коллег сказал Егору, что в Москве появилась новая фирма, которая занимается производством эксклюзивных ювелирных изделий. Не таких, какие выпускал Московский завод, а каких-то совершенно новых и необычных.

Егор заинтересовался. Хотя его завод только что добился права на участие во Всемирной выставке в Базеле и даже получил диплом за женский браслет с драгоценными камнями, особыми личными достижениями Егор похвастать не мог: разработанные им модели в производство не брали, считали слишком новомодными. А тут — только такие.

Любопытства ради позвонил, договорился о встрече и поехал посмотреть. К его немалому изумлению, фирма ютилась в нескольких комнатах какого-то полуподвала, производство было полукустарным, чего, впрочем, руководство и не скрывало.

— Мы только разворачиваемся, — сказал Егору генеральный директор Александр Григорьевич. — А планы у нас… В общем, сами увидите.

— В каком смысле — сам? — удивился Егор.

— Вы же собираетесь у нас работать, правда? Нам дизайнеры очень нужны.

Честно говоря, Егор был скорее шокирован тем, что увидел, а в радужные планы будущего как-то не слишком верил. Но… Но перспектива — работать самостоятельно, тут же воплощать идеи в конкретные изделия — была очень заманчивой.

— Машенька, — сказал он тем же вечером жене, — как ты отнесешься к тому, что я перейду работать в другое место?

— Это смотря зачем, — отозвалась Маша, поднимая голову от вязания. — Тебе надоело твое нынешнее место?

— Не то, чтобы надоело… Отдачи мало. А тут мне обещают полную свободу творчества, плюс сам себе начальник. Денег, правда, поменьше.

— Выкрутимся.

— Ездить дольше.

— Ну, это тебе решать. С детьми я справлюсь.

— Перспективы радужные, но пока…

— Так ведь есть же перспективы!

Егор подошел к жене и нежно ее поцеловал. Собственно говоря, он и ожидал такой реакции — не было случая, чтобы Маша его отговаривала от чего-то из-за денег или из-за того, что он меньше времени будет проводить дома.

«Справимся», «выкрутимся»… А ведь справлялась и выкручивалась она одна, Егор мог позволить себе роскошь — целиком отдаваться любимой работе и не думать о том, что дома его ждет скандал или хотя бы недовольное лицо жены.

Его переход на новое место работы совпал с еще одним знаменательным событием — своеобразным прибавлением семейства. Появилась Элси — ирландский сеттер, девочка, быстро ставшая всеобщей любимицей.

Нашли они ее в собственном подъезде: лежал под лестницей крохотный грязно-рыжий комочек и даже скулить уже не мог — обессилел.

— Гошенька, давай его возьмем, — попросила Маша. — Ведь живая душа, жалко.

— А если он от кого-то сбежал? — как всегда трезво подошел к проблеме муж. — Мы его возьмем, дети к нему привяжутся, мы с тобой, кстати, тоже, и тут объявится хозяин…

— Мы завтра же повесим объявление. Может быть, действительно, хозяева его уже ищут. А пока…

Егор наклонился к щенку и на него глянули два карих глаза с такой тоской и таким отчаянием, что никаких сомнений относительно дальнейших действий даже у него не осталось.

Маша взяла в руки теплый комочек и понесла его домой. Там на свой страх и риск щенка вымыли, завернули в полотенце, высушили. А потом Маша позвонила одной своей подруге, завзятой собачнице.

— Какой породы? — прежде всего спросила она.

— Рыжей и лохматой, — честно ответила Маша. — Непонятно, словом. Может, обыкновенная дворняжка.

— Дайте ей сегодня на ночь теплого молока, а завтра попробуйте накормить овсянкой. Мяса пока не давайте, неизвестно, какого возраста ваша находка. Вдруг еще сосунок.

Когда «сосунок» высох, Маша аккуратно расчесала его шерстку, после чего он стал прехорошеньким. Точнее — прехорошенькой. Потом налили ей в миску чуть подогретого молока и, ко всеобщему великому облегчению, она почти все выпила. После чего заснула прямо на руках у Маши.

Находку устроили в прихожей, возле двери в кухню. Дети остаток вечера ходили на цыпочках, даже Павлик как-то присмирел и не рвался немедленно поиграть с «новой собачкой». А добросердечная Вика принесла кукольную подушку и одеяло, так и оставшиеся, правда, невостребованными.

Никто на объявления о пропавшем щенке, расклеенные по подъездам и столбам, так и не откликнулся. Подруга-собачница, заехав в гости, с ходу определила породу — ирландский сеттер. Тогда и придумали собачке имя: Элси. Почему — непонятно, но как-то это имя очень подходило щенку.

Конечно, дрессировать ее по полной программе никто не собирался: сеттер — собака охотничья, а это дело Элси всяко не грозило. Но очень скоро она уже не делала лужиц, понимала простые команды и оказалась удивительно неприхотливой в еде. А еще — очень доброй и отзывчивой на ласку…

…Егор с трудом оторвался от воспоминаний и обнаружил, что уже подходит к подъезду своей фирмы. И тут же понял, что ему — впервые за всё время его работы в ней — вовсе не хочется что-либо делать, и более того, просто стыдно идти в свой кабинет и изображать там занятость.

Если бы коллеги знали, что он собирался сделать в самое ближайшее время…

Глава вторая

Войдя в свой кабинет, Егор внезапно пожалел что коллег и друга Григория сегодня нет. Надо же ему было взять отпуск именно сейчас, когда Егор так нуждался в его немногословной, но такой надежной поддержке!

Впрочем, в отпуске Гриша был уже недели три, как он сам шутил, «ушел в декрет». Его жена родила двойню — здоровых, крикливых мальчишек, и Гриша, естественно, не мог оставить ее одну хотя бы в первый месяц.

Интересно, знает ли Маша о том, что Вера родила? Наверное, знает, они ведь приятельницы, частенько перезванивались по телефону, Вера заскакивала к ним «на минутку» два-три раза в месяц, когда ее маршрут проходил вблизи Коломенского. Ветеринар и убежденная «собачница» Вера много разъезжала по вызовам.

Теперь, наверное, сделает перерыв. Хотя… кто ее знает? Может быть, устроит ветеринарную клинику у себя на дому. У нее-то точно не возникнет никаких опасений, что собака может принести в дом нечто вредное детям. Скорее, наоборот.

А вот с Егором Вера общаться категорически отказалась. Немудрено, после такого поступка. С ним собственные родители теперь не разговаривают. Только на фирме ничего не знают об изменениях в жизни Егора. Оно, наверное, к лучшему. Машу тут любили…

Он включил компьютер и понял, что сразу сосредоточиться на работе у него точно не получится. Без особого интереса проверил почтовый ящик — хотя и сам не знал, кто ему может писать. Ида? Она теперь не пишет, она теперь с ним «вживую» общается. Сбылись мечты идиота…

Машинально прошёлся по ювелирным сайтам. Там иногда попадались интересные в плане идей экземпляры. Вот и сейчас глаз «зацепился» за необычное женское кольцо из белого золота в форме плоского креста со швейцарским флагом. Егор мог даже не смотреть марку, и так было понятно.

Эту компанию он особенно любил — чем-то она напоминала его собственную. Стремительностью развития, оригинальными идеями, профессионализмом кадров, особенно творческих. Еще и тем, что всего полтора десятка лет назад там работало всего два мастера, а сейчас — около четырехсот.

Было, правда, одно существенное отличие: изделия швейцарцев относились к так называемым «элитным», то есть недоступным для среднестатистического покупателя, даже европейского. А украшения фирмы, где работал Егор, может себе позволить каждый. И дело не только в цене.

Привлекшая внимание Егора модель была квадратной. С одной стороны, конечно, не вполне обычно, с другой — не каждому удобно носить, да и дизайн, пожалуй, лучше было сделать иным, менее вычурным, что ли. Но если взять идею за основу…

Он с досадой одернул себя: какая идея, за какую основу! Если все пойдет так, как мечтает Ида, через несколько дней ему уже не нужно будет ломать голову над оригинальными моделями. Он станет просто одним из десятка сотрудников дизайнерского отдела очень крупной ювелирной фирмы, которой владели иностранцы. Зато денег будет получать больше, чем получает сейчас.

«Замечательно!» — восторженно закатывала глаза Ида. И он послушно кивал головой, где-то даже соглашаясь с ней.

Но сейчас, в привычной обстановке своего кабинета, задумался: так ли уж все это чудесно? Готов ли он уйти из фирмы, где чувствует себя, как рыба в воде, где все его идеи встречают «на ура», куда он всегда ходил с радостным предвкушением новых открытий?

Если готов, то почему так погано на душе и совершенно не радует мысль об увеличении зарплаты? Да и вообще ничто уже не радует…

Детей не видел два месяца. Но, может быть, так все-таки лучше и честнее, чем приходить домой за полночь с очередным придуманным объяснением. Хуже всего было то, что Маша не ждала никаких объяснений — спала. Не трезвонила ему на мобильный, не устраивала сцен, просто выслушивала его глупое вранье о том, что он задерживается на работе и спокойно отвечала:

— Если нужно, конечно же, работай. Ужин я оставлю на плите.

Идеальная жена! Мечта любого мужчины, особенно такого, который по уши завяз в неожиданной новой любви, но еще не готов что-то окончательно решить. Можно встречаться с возлюбленной, можно даже сорваться с ней на выходные в Санкт-Петербург под предлогом срочной командировки. Маша безропотно принимала и это.

Насколько же ему было бы легче, если бы она не была такой идеальной! Если бы вспылила, закатила истерику, выгнала из дома. Тогда он мог бы переложить ответственность на сварливую супругу…

Гадко было даже думать об этом. И тогда было гадко, а сейчас — тем более.

Егор все-таки заставил себя приняться за работу: закончить макет серебряного литого мужского перстня. Почти все уже было готово, оставались кое-какие детали. Их Егор и начал «доводить до ума», хотя в ясности ума собственного у него были сильные сомнения. Мысли все время возвращались к встрече полугодовой давности.

Он ехал в командировку в Санкт-Петербург и почти до самого отхода поезда думал, что будет один в двухместном купе: до отправления оставались считанные минуты, а никто еще не появлялся. Поезд мягко тронулся — и одновременно в дверях купе возникла миниатюрная женская фигурка в изумрудно-зеленой куртке и с дорожной сумкой через плечо.

— Чуть не опоздала! — задыхаясь, сообщила она. — Добрый вечер.

— Вечер добрый, — несколько растерянно отозвался Егор, разглядывая незнакомку.

Ему давно не приходилось оставаться с незнакомой женщиной вот так, один на один. Тем более — с такой женщиной. Хрупкая, большеглазая, с длинными и пышными рыжими локонами, яркими губами. В купе сразу же запахло какими-то экзотическими духами. Егору на мгновение показалось, что впорхнула тропическая птица, принеся с собой соответствующую атмосферу.

— Поедем вместе? — полувопросительно, полуутвердительно продолжила незнакомка. — Я очень рада.

Она скинула куртку, ловко пристроила ее на плечиках, и осталась в обтягивающем бледно-лиловом свитере и брюках. Потом присела к столику, оперлась об него локтями, положила подбородок на скрещенные руки и пристально посмотрела на Егора. Точнее сказать, принялась его внимательно рассматривать.

Он внутренне поежился: было впечатление того, что попал под глазок видеокамеры. Хотя глаза, устремленные на него, были совершенно необыкновенные: зеленые, с длинными пушистыми ресницами, сильно подведенные «под Клеопатру». Красивые были глаза, ничего не скажешь, да и лицо им соответствовало: тонкое, выразительное с нежным румянцем.

— Меня зовут Изольда, — сказала красавица.

— Очень приятно, — пробормотал Егор.

И тоже представился. Собственное имя показалось ему каким-то будничным и тусклым. И сам себе он показался простофилей, ни разу в жизни не видевшим женщины. Во всяком случае, он понятия не имел, как себя вести и что говорить этому ослепительному созданию с голосом, как серебряный колокольчик.

— В командировку? — непринужденно осведомилась она.

— Да… А как вы догадались?

— У вас такой невероятно деловой вид…

— Неужели?

Егор попробовал придать лицу более непринужденный вид, но не слишком в этом преуспел, потому что Изольда негромко рассмеялась:

— Теперь вы выглядите ужасно забавно.

Положение спасла проводница, пришедшая проверять билеты. Она спросила, принести ли чаю. Егор тут же согласился, но Изольда состроила недовольную гримаску:

— А кофе есть?

— Растворимый.

— Сойдет. Сделайте мне двойной.

— Не боитесь провести бессонную ночь? — осведомился Егор, с детства усвоивший, что кофе после четырех часов дня не пьют.

— Наоборот. Без кофе я просто не усну.

— Вы тоже в командировку?

— Слава Богу, нет! Образовалось несколько свободных дней, хочу проведать друзей в Питере. Соскучилась по Петергофу, по Эрмитажу…

Егор, который был в Эрмитаже два или три раза в школьные и студенческие годы, подумал, что ему-то и в голову не пришло посетить знаменитый музей во время командировки. Дел предстояло много, не до экскурсий.

— Я выйду покурить, — сказал он не слишком находчиво.

— Чудесно! А я пока переоденусь.

Егор курил в тамбуре и старался привести мысли и ощущения хоть в какой-то порядок. Но впечатление некоего «солнечного удара» никак не проходило. Красивая, невероятно обаятельная молодая девушка, явно с богатой духовной жизнью… А голос! Такого нежного голоса Егору никогда в жизни не доводилось слышать.

Он попытался вспомнить, было ли на руке Изольды обручальное кольцо. И обнаружил, что не помнит никаких деталей, только общее впечатление чего-то неземного, прекрасного, необыкновенного. Да собственно, какая разница, замужем она или нет. Он-то женат. И ничего менять в своей жизни не собирается.

Укрепившись в этой мысли, Егор почувствовал себя увереннее. Но когда вернулся в купе и обнаружил там Изольду в каком-то замысловатом одеянии: то ли нарядный халат, то ли кимоно, снова ощутил какое-то легкое головокружение. На столике уже стояли стаканы, были красиво разложены печенье и конфеты…

Оказалось совершенно невозможным просто быстро выпить чай и лечь спать. Да и никакого такого желания Егор не испытывал. Напротив, хотелось еще поговорить со своей попутчицей, узнать о ней побольше. Зачем? Вот на этот вопрос он ответа не знал. Хотелось — и все.

— А кто вы по профессии, Изольда? — спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

— Журналистка, — немедленно ответила она. — Журналистка и поэтесса. Мои стихи уже публиковались в двух альманахах.

Она назвала их, но Егор и понятия не имел, что такие существуют.

— А о чем вы пишете? Не стихи, а… ну, как журналистка.

— Да обо всем, — улыбнулась она, блеснув мелкими острыми зубками. — В основном, конечно, о людях.

— Вы, наверное, много ездите?

— Вполне достаточно, чтобы ценить возможность побыть дома, а не мотаться по гостиницам.

— Вы и сейчас в гостинице остановитесь?

— Нет, у друзей. А вы?

— В «Октябрьской», — неожиданно для себя самого ответил Егор.

И тут же раскаялся: ну, зачем он это сделал, кто его тянул за язык? Сказал бы просто — «в гостинице», и все дела. Хотя Изольда не производила впечатления навязчивой женщины.

И уж тем более — хищницы. С одной такой девицей ему пришлось иметь дело в студенческие годы, насилу отбился. Девица — приезжая откуда-то из Сибири, во что бы то ни стало желала стать столичной жительницей и Егор представлялся ей именно тем человеком, который может этот статус обеспечить на законных основаниях.

— А вы чем занимаетесь, Егор? — услышал он голос Изольды.

— Я дизайнер.

— Довольно широкое понятие. Дизайнер чего?

— Ювелирных изделий.

— Как романтично! Обожаю ювелирку!

Он невольно перевел взгляд на ее руки и отчетливо увидел, что обручального кольца нет. Было несколько колец с камнями, тяжелый, вычурный браслет и неожиданно миниатюрные часики, в которых наметанный глаз Егора тут же определил дешевую азиатскую подделку.

— У вас очень красивые руки, — вырвалось у него, опять-таки совершенно неожиданно.

Изольда только улыбнулась. Наверное, она привыкла к подобным комплиментам.

— Драгоценности… Об этом можно написать прекрасное стихотворение, — как бы про себя произнесла она.

Егор промолчал. Стихи он, в принципе, любил — классические. В родительской библиотеке были и Блок, и Пастернак, и Есенин, и Маяковский и, конечно же, Пушкин, Лермонтов, Фет, Тютчев. Были и известные советские — Евтушенко, Вознесенский, Рождественский.

Но Егор как-то не представлял себе, что можно вот так — через маленький столик в купе — беседовать с женщиной, которая пишет стихи и даже публикует их. С поэтессой. Пишущие люди всегда представлялись ему какими-то инопланетными существами. Небожителями.

— Кстати, я вспомнила чудесное стихотворение о времени, — продолжила Изольда, не дождавшись ответной реплики Егора. — Кажется, это Маршак… только вот его собственные или перевод? Ну, не суть. Хотите послушать?

Егор кивнул, не вполне, впрочем, понимая, хочет он слушать стихи или нет.

Изольда начала читать очень тихо, почти без интонаций. И Егор почувствовал, что уплывает куда-то очень далеко, покачиваясь на волнах этого размеренного голоса:

«На всех часах вы можете прочесть Слова простые истины глубокой: Теряя время, мы теряем честь. А совесть остается после срока. Она живет в душе не по часам. Раскаянье всегда приходит поздно. А честь на час указывает нам Протянутой рукою — стрелкой грозной. Чтоб наша совесть не казнила нас, Не потеряйте краткий этот час. Пускай, как стрелки в полдень, будут вместе Веленья нашей совести и чести!»

— Правда, красиво? — осведомилась она уже своим обычным голосом.

— А? — словно бы очнулся Егор. — Да, очень красиво. Вы читаете очень красиво и… необычно.

— Правда? — неожиданно тоном маленькой девочки переспросила Изольда? — Вам правда нравится? Хотите еще?

И, не дожидаясь ответа, вновь начала декламировать какие-то стихи. А Егор, словно завороженный, смотрел на ее красиво очерченные губы, на полузакрытые глаза и чувствовал, что его захватывает какой-то непонятный поток и уносит, уносит, уносит…

Когда он снова стал нормально воспринимать окружающую действительность, за окнами вагона уже начало светать. Егор непроизвольно глянул на часы: через три часа поезд прибудет в Санкт-Петербург. О том, чтобы поспать хоть немного, не приходилось и думать.

А Изольда сидела напротив него такая бодрая и свежая, будто и не было этой бессонной ночи. Скоро они расстанутся, больше он никогда ее не увидит и не услышит…

Егор почувствовал, что ему причиняет боль сама мысль об этом и страшно удивился. Да что с ним такое, в самом деле?

— Пойду, покурю, — сказал он по возможности непринужденно.

Сигаретный дым на секунду-другую вызвал слабость и тошноту — усталость все-таки сказывалась. Но тут же он почувствовал прилив энергии: никотин сработал. И на волне этого прилива он вдруг решил, что попросит у Изольды номер телефона — так, на всякий случай. Конечно, в Питере у него и так хватит дел, но… кто знает?

И уж в любом случае у него не будет этого неприятного ощущения потери. Он сможет позвонить, поговорить, может быть, даже увидеться. Хотя… зачем им видеться? Он не так уж любил стихи, чтобы слушать их часами. И эта экзотическая, хрупкая женщина-птица была не только привлекательна, но и как-то неуловимо опасна. Оно ему надо?

Так и не решив ничего окончательно, Егор умылся ледяной водой, прополоскал рот, чтобы прогнать неприятный привкус, пригладил волосы. Зеркало над умывальником в туалете показало ему замкнутое, немного усталое, но вполне обычное лицо, которое он привык видеть каждое утро. А ему казалось, что он стал совсем другим…

Когда Егор вернулся в купе, Изольда уже снова переоделась в свитер и брюки. Ее лицо как будто бы стало еще свежее и ярче. Или ему это только показалось? В любом случае, силы этой хрупкой с виду женщины казались неисчерпаемыми.

— Вот, — сказала она, протягивая ему глянцевую белоснежную карточку. — Тут все мои телефоны. Вдруг вы захотите еще поговорить… Вы необыкновенный собеседник, Егор, мне никогда еще не доводилось такого встречать.

Словно загипнотизированный, он взял визитную карточку Изольды и достал свою. Очень стильную карточку — белые буквы на матовом черном фоне. Изольда оценила это по достоинству:

— О, как необычно! Я люблю черный цвет, так элегантно… Спасибо, Егор.

И ему стало легче на душе, словно два кусочка картона, которыми они обменялись, протянули между ними какую-то ниточку. Теперь-то он ее не потеряет безвозвратно. А если в Питере у них обоих выдастся свободный вечер…

Егор очнулся от воспоминаний, обнаружил, что прошло не меньше двух часов, как он сидит за рабочим столом. На экране давно уже красовалась заставка, а он этого даже не заметил. Нажал на клавишу, хаотическое сплетение и кружение разноцветных линий прекратилось. Кажется, можно было все-таки приступить к работе, но перед этим неплохо было бы покурить…

В курилке его и застал звонок мобильного телефона. Он глянул на дисплей и непроизвольно поморщился: Ида. Пробудилась и жаждет общения. А вот ему этого сейчас меньше всего хочется. Но если не ответить на звонок… Нет, лучше уж не связываться.

— Егорик, — услышал он нежный голосок Иды, — ты уже определился?

Идиотское уменьшительное имя, которое он терпеть не мог! Идиотская манера говорить экивоками! Идиотская привычка дергать его двадцать раз на день!

— Ида, я работаю, — с трудом сдерживаясь, ответил он. — У тебя что-то срочное?

— Просто я проснулась и соскучилась по тебе.

— Тебе не нужно сегодня на работу?

— Какое это имеет отношение к разговору?

Голос не перестал быть нежным, но в нем появились новые нотки, не предвещавшие ничего хорошего.

— Я тоже по тебе соскучился, — быстро и неискренне сказал Вадим.

— Да? Как мило! А в суде ты был?

— Милая, я работаю…

— Нужно всего только потратить полчаса в обеденный перерыв. Мы, кажется, обо всем договорились…

— Мне нужно закончить…

— Два месяца, — звенящим от напряжения голосом сказала Ида.

— Что — два месяца?

— Два месяца ты то заканчиваешь, то начинаешь, то разрабатываешь какие-то идиотские…

— Ида!

Как будто это могло ее остановить! И куда делась женщина, которая, затаив дыхание, выслушивала его рассказы о новых задумках, моделях, об истории украшений? Откуда взялась эта особа, ненавидящая все, что связано с его работой вообще и с фирмой в частности? Требующая, чтобы он немедленно развелся, немедленно сменил место работы, приносил в дом «настоящие деньги» и одновременно проводил с ней «хоть чуточку больше времени»?

— Работа, работа, всегда только твоя драгоценная работа на твоей драгоценной фирме! С моими чувствами, конечно же, можно не считаться!

— Ида…

— Мне пора бежать, — внезапно сменила она тему разговора, а заодно и голос. — Ты сегодня освободишься вовремя?

— Надеюсь…

— Позвони мне, встретимся у метро.

— Хорошо…

На самом деле ничего хорошего в этом Егор не находил. Очень мало было шансов на то, что действительно удастся встретиться у станции метро «Бунинская аллея» — конечной на ветке так называемого «легкого метро».

Придется сначала доехать от «Коломенской» до «Каширской» в переполненном в этот час вагоне, потом сделать пересадку и по короткому отрезку добраться до «Каховской», там перейти на «Севастопольскую» — опять в битком набитый вагон и доехать до «Бульвара Дмитрия Донского».

И снова сделать пересадку, чтобы в конечно итоге попасть на окраину Южного Бутово. Там долго дожидаться Иду, которая, кстати, может опоздать часа на полтора или вообще не появиться, а потом позвонить и капризно-раздраженным тоном заявить, что давным-давно дома, а Егор непонятно где ходит. Что она сидит, уставшая и голодная, что в доме, как всегда, нечего есть, нечего пить, проклятая электрическая плита барахлит…

Егор тихо злился и одновременно поражался тому, что в прежней жизни — с Машей — у него никогда подобных проблем не возникало. Дома его всегда ждал горячий ужин, бытовая техника была в порядке, а если что-то и не ладилось, то Маша не делала из этого вселенскую трагедию.

Сломался электрический чайник — воду можно и на плите подогреть. Перегорел утюг — недалеко от дома есть отличная мастерская, в крайнем случае, можно с получки и новый купить, а пока одолжить старенький утюг у мамы или свекрови. Никогда Маша не заставляла его ждать, не злилась, если он задерживался… Удивительно, как он всего этого не ценил!

«Не буду я звонить, — со внезапным ожесточением подумал Егор. — Поеду прямо домой… то есть на Остафьевскую. А сейчас пойду и закончу, наконец, работу. Хватит переживать, не баба! Своими руками все это сотворил…»

Порыв раздражения оказался, как ни странно, благотворным. Он окунулся в работу и даже не заметил, что настало время обеда. Просто внезапно обнаружил, что проголодался, взглянул на часы и быстро пошел в столовую, которая находилась в двух шагах от его кабинета.

Обеденное время действительно заканчивалось, в зале было почти пусто, только в углу сидела какая-то парочка и, судя по всему, сладко ворковала. Точнее, говорил почти все время парень, а девушка только заворожено кивала головой.

Настроение Егора опять испортилось: он вспомнил первые месяцы знакомства с Идой. Тогда они частенько встречались в каком-нибудь кафе и говорили, говорили… Вернее, говорила Ида, читала стихи, свои и не только, рассказывала какие-то истории «из жизни подруг». А он слушал ее нежный голос и не мог дождаться того момента, когда они останутся вдвоем…

Краем глаза Егор отметил, что он все-таки не последним явился в столовую: пришел генеральный директор. Нормальный мужик и хороший руководитель, но у Егора сейчас не было ни малейшего желания улыбаться, здороваться и говорить о производственных успехах. Поэтому он уткнулся в тарелку и сделал вид, что поглощен процессом еды.

И уйти из столовой постарался как можно быстрее. Правда, снова задержался в курилке, опасаясь, что вот-вот оживет мобильный и снова прорежется Ида с какими-нибудь претензиями. Но телефон, слава тебе, Господи, молчал.

Слава тебе, Господи? Интересно… Давно ли Егор места себе не находил, если Ида по каким-то причинам не звонила? Давно ли ждал этих звонков чуть ли не круглые сутки? И ведь Ида действительно могла позвонить в любое время дня и ночи: условности она презирала и считаться с тем, что в квартире, кроме Егора, находятся его жена и двое детей, ей, похоже, в голову не приходило.

А он… он, самодовольный болван, считал, что это — проявление безумной любви. И совершенно не думал о том, каково приходится Маше, которая ни разу не задала вопроса, кто это звонит ее мужу в три часа ночи и по часу ведет с ним беседы. Егор тогда убедил себя, что это — от безразличия к нему, и что Маша вообще малотемпераментная женщина.

В отличие от Иды, разумеется. В то время. Но сейчас Ида стала удивительно холодной. Оживлялась она только в те дни, когда Егор получал деньги. И только для того, чтобы сказать, как глупо молодому мужчине работать за какие-то гроши и отказывать любимой женщине в самом необходимом.

В конце концов, добилась своего: вырвала согласие поменять место работы, не поленилась, сама нашла подходящую, с ее точки зрения, вакансию и заставила пойти на собеседование. Собеседование он прошел, причем, вполне возможно, благодаря совершенной незаинтересованности в его результатах. И вот теперь нужно было делать следующий шаг: подавать заявление об уходе…

А прежде, чем подать заявление, нужно закончить текущие дела, иначе он сам себя уважать перестанет… Впрочем, кажется, уже перестал: превратить собственную жизнь в такое… И жаловаться бессмысленно: сам виноват.

Внезапно у него появилось острое желание услышать голоса детей. Просто позвонить и поговорить. Дочка уже учится в первом классе, а ему с осени все время было некогда толком поговорить с ней, узнать, как ей нравится учеба, учительница, одноклассники. Да и с сыном он давно не проводил время — Ида просто не оставляла ему такой возможности. Ревновала отчаянно — не только к Маше, но и к детям.

«Патология какая-то, — раздраженно подумал Егор. — Сама мать, хотя дочку оставила у бабушки в Магнитогорске. Ведь ездила же к ней на зимние каникулы, это даже не обсуждалось. А оттуда замучила звонками: где ты? с кем ты? не разлюбил ли? Почему тогда это воспринималось, как признак большого, настоящего чувства? А сейчас — даже воспоминания бесят».

Он решительно снял телефонную трубку и набрал привычный номер. Трубку сняли после второго гудка:

— Алё! — услышал он звонкий голос Павлика.

— Павлик, это я, — хрипло произнес Вадим.

— Папка! — ликующе завопил сын. — Ты когда уже вернешься из своей командировки?!

На несколько секунд Егор потерял дар речи. Так вот как, значит, Маша все объяснила детям. Длительная командировка…

— Еще не знаю, сынок, — ответил он наконец.

— Полно дел, да?

— Полно.

— А к нашему рождению ты их, что ли, переделаешь?

Егор опять запнулся. И Вика, и Павлик, родились в один и тот же день — первого июля, с интервалом в год. Обычно в этот день дети находили подарки под подушкой, а по-настоящему праздновали в ближайшие выходные. И как праздновали!

— Я постараюсь, — промямлил он и вдруг, неожиданно для самого себя добавил, — я очень постараюсь приехать пораньше.

— Вот здорово! Мама тоже говорит, что ты очень постараешься. И Вика…

— Ты Вику не обижаешь?

— Ты что, я же уже большой! Только она такая плакса… Ей кто-то в школе сказал, что ты нас… ну… бросил. Вот она и ревет каждый вечер.

У Егора перевернулось сердце.

— Я вас не бросал. Я постараюсь поскорее приехать.

— Вот здорово! Ну, пока, папка, меня мама зовет чай пить.

— Пока, — машинально ответил Егор.

И потом еще долго сидел с трубкой в руке, слушая гудки отбоя. Значит, Маша верна себе: никаких скандалов, никаких упреков, душевный покой детей — прежде всего. Догадалась, конечно, кто звонит, но трубку сама не взяла, а он не попросил Павлика позвать маму к телефону. И с дочкой не поговорил…

Ничего, завтра он обязательно поедет к ним, отвезет деньги, поговорит с Машей о… А о чем он будет говорить с Машей? О разводе? Разве он хочет разводиться? Зачем? Ведь Ида сама официально замужем, хотя с мужем разъехалась лет пять тому назад.

Точнее, сделала так, что муж ушел от нее и теперь живет у своих родителей. Ида утверждает, что они — цивилизованные люди! — остались большими друзьями и муж всегда ей поможет, если что. Перезванивается с ним, иногда встречается… И почему-то сходит с ума от ревности и злости, если Егор ненароком заговаривал о Маше или детях. Черт, и тут какая-то патология!

Егор положил, наконец, телефонную трубку и заставил себя вернуться к работе. Но в этот момент в кабинет вошел генеральный директор, поздоровался и осведомился:

— Как дела? Что с последней моделью?

— Сегодня к концу дня будет готова, — не вдаваясь в подробности, ответил Егор.

— Значит, все в порядке?

Интересный вопрос! Неужели по нему так видно, что далеко не все у него в порядке?

— В полном.

Егор надеялся, что Генеральный удовлетворится этим ответом и уйдет. Но тот, судя по всему, не торопился.

— Хорошая фотография, — кивнул он на одну из стен, где висел черно-белый снимок центра города Базеля. — Вы делали?

— С Гришей, — так же скупо ответил Егор.

— Завтра у нас дискотека, — напомнил Генеральный. — Не забыли?

Да что же он то на одно больное место, то на другое! Не может Егор идти на дискотеку после того, как завтра подаст заявление об уходе. Но и сказать об этом сейчас не может.

— Нет, — сквозь зубы ответил он.

— Еще увидимся, — сказал Иван Тимофеевич.

И, наконец, ушел. А Егор остался сидеть, уставившись невидящими глазами в огромную черно-белую фотографию на стене.

К концу рабочего дня ему все-таки удалось сделать все, что было нужно. Он с облегчением откинулся на спинку вертящегося кресла и на минуту прикрыл глаза.

Так… Значит, это — последний проект, который он сделал для фирмы. Завтра с утра нужно будет подавать заявление об уходе. Даже если придется отработать еще две недели, ничего нового он уже не начнет. Но скорее всего, не придется. Не в стиле компании задерживать людей, которые почему-то не хотят в ней работать.

Но он-то, черт побери, вовсе не хочет отсюда уходить! Может быть, все-таки удастся уговорить Иду… А почему он должен ее уговаривать? Не все ли ей равно, где он будет работать. Не надо обманывать себя, ей абсолютно безразлично где и даже кем. Важно, что он будет получать больше денег.

И тут он вспомнил то, что очень старался забыть: крайне неприятный разговор месяц тому назад, когда он принес Иде только половину из ожидаемых ею денег. Она вспыхнула — как-то очень некрасиво, пятнами, — но голос остался нежным:

— Почему так мало?

— Как — почему? — искренне поразился он. — Я перевел деньги Маше…

— Маше? Вот как… Ты посылаешь деньги этой женщине?! Значит, ты все еще ее любишь? Зачем тогда это притворство со мной?

— Какое притворство, Ида, о чем ты? Там не только она, там мои дети. Я обязан…

— Ты обязан достойно содержать любимую женщину! — отчеканила Ида.

В нежном голосе отчетливо послышались металлические нотки.

— Позволь, дорогая! Твой муж исправно перечисляет тебе половину…

— Попробовал бы он этого не делать! — фыркнула Ида.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — развел руками Егор.

— А что тут понимать? Мои отношения с мужем… почти бывшим мужем… это — наше с ним дело, тебя оно не касается. И вообще мне нужно растить дочь!

— Но…

— Твоя Маша отлично может прокормить и себя, и своих детей.

— Наших детей, — возразил, начиная закипать, Егор.

— Ах, боже мой, не цепляйся к словам! В любом случае, я остаюсь без нового пальто на весну. А я уже его присмотрела.

— Значит, купишь попозже.

— Когда весна кончится?

Вадим посмотрел на свою возлюбленную даже с интересом. Зарабатывала она вполне прилично, обновки себе покупала регулярно, до сих пор о деньгах они вообще не говорили, а ее мечтательное щебетание о том, что она видела в таком-то и таком-то магазине, он, в общем-то, пропускал мимо ушей.

Маша никогда не говорила с ним о тряпках, но всегда была, на его взгляд, одета к лицу и со вкусом. Шкаф Иды ломился от ярких, вычурных туалетов, но, по-видимому, ей этого казалось недостаточно.

— Ну, не расстраивайся так. Я что-нибудь придумаю, — искренне сказал Егор.

— Договорились, — неожиданно жестко сказала Ида. — Но в следующий раз будь любезен — до копеечки. Иначе…

— Что — иначе? — снова начал заводиться Егор.

Ида, по-видимому, поняла, что перегнула палку, быстро свернула разговор и все закончилось восхитительным примирением. С тех пор Егор об этом не вспоминал. А сейчас — вспомнил, потому что именно сегодня ему должны были перечислить зарплату на карточку. И половину — никак не меньше! — он, естественно, собирался тут же перевести на карточку Маши.

Неужели Ида опять устроит скандал? Или ограничится тем, что расскажет еще одну поучительную историю о своей матери? Как это было, когда на 8 Марта Егор преподнес ей «только» цветы и коробку конфет. Ида довольно кисло сказала «спасибо» и оставила все лежать на столе в кухне.

— Что-нибудь не так? — осведомился Егор.

— Да нет… все нормально…

— А все-таки?

— Я думала, ты подаришь что-то существенное.

— Я и подарил, — попытался обратить все в шутку Егор. — Цветы — это к тому, чтобы наша жизнь была усыпана розами, а конфеты — чтобы никогда не было горько.

— Вот я помню, — задумчиво сказала Ида, — как мой отец на какой-то день рожденья подарил моей маме кирпич и попытался отшутиться, что это, мол — краеугольный камень будущего дома. Он как раз тогда собирался новую квартиру покупать.

— А что, остроумно! — хмыкнул Вадим.

— Да? Не нахожу. Мама просто запустила в него этим кирпичом.

— Попала?

— Не смешно… Так вот, отец поехал ночью в областной центр и купил там французские духи. Настоящие. Вот так и поступают настоящие мужчины.

— Приму к сведению. Надеюсь, твоя мама была в восторге.

— Ха! Она просто не пустила его домой, он ночевал в подъезде, утром бегал еще за розами и шампанским. Тогда она его простила. И была, кстати, абсолютно права!

— В том, что простила? На мой взгляд, поздновато.

— Нет, в том, что не пустила сразу в дом с этими погаными духами.

— Ты серьезно? — он не поверил своим ушам.

— Абсолютно.

— Так, может, мне сбегать за каким-нибудь дорогим подарком? Боюсь только, что ночевать в подъезде я не буду. Это ты учти.

— Там видно будет, — мило улыбнулась Ида.

Егор этот рассказ запомнил — в основном, из-за его чудовищной нелепости. Как можно обращаться с человеком, точно с… и слова-то подходящего не подберешь. И как отец Иды все это терпит? Впрочем, Ида как-то обронила, что у них, на Урале, это в порядке вещей — не пускать проштрафившихся мужей домой. И те, бедолаги, ночуют в подъездах или на вокзале.

Пора было звонить Иде и ехать в ненавистное Южное Бутово, но он все тянул время. Почему-то именно сегодня ему было особенно неприятно проделывать всю эту долгую, с пересадками, дорогу. И еще было предчувствие, что вечер ему предстоит не самый приятный.

Все-таки он набрал уже слишком хорошо знакомый номер. Но вместо гудков услышал равнодушный голос автомата:

— …выключен или временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее.

Очень хорошо. Он перезвонит позднее… когда уже будет около дома. Или сама Ида не вытерпит — перезвонит, что-то она сегодня выдала только один звонок, обычно бывает раза четыре-пять. Заработалась? Или с кем-нибудь заболталась? Оба варианта были одинаково возможны.

Телефон Иды не откликнулся ни тогда, когда Егор добрался до конечной станции метро, ни тогда, когда он пришел домой. То есть в квартиру, куда перебрался пару месяцев назад, уступив, наконец, отчаянному давлению. Ида звонила ему днем и ночью, клялась в любви, рыдала, что не может без него жить, сообщала, что, кажется, ждет ребенка, угрожала отравиться или вскрыть себе вены.

Один раз действительно наглоталась каких-то таблеток и двое суток провела в больнице. Хорошо, что вмешался ее официальный муж, нажал на какие-то рычаги и добился, чтобы незадачливую самоубийцу не задержали под надзором психиатров. Сам по профессии врач, он обладал обширными связями и, судя по всему, до сих пор любил все еще законную супругу.

Тогда Егор решил, что играть чувствами женщины — непорядочно. Если она хочет, чтобы они жили вместе, что ж, придется. Да он и сам тогда жизни не мыслил без Иды, сам звонил ей по нескольку раз на день, постоянно думал о ней, вспоминал их встречи. Значит, это судьба. А Маша…

Маша все поймет, с детьми видеться она ему, конечно же, не станет мешать, и вообще все со временем наладится. Не он первый уходит из семьи, не он — последний…

Он и вообразить себе не мог, что не сможет видеться с детьми из-за Иды. Что через считанные дни совместной жизни обнаружит под оболочкой ангела во плоти вполне земную, трезвую и чрезвычайно расчетливую женщину, занятую только собой, своими прихотями и тем, что она называла «моим творчеством». Женщину, глубоко равнодушную к интимной стороне любви.

Родители наотрез отказались с ним разговаривать, мать даже слегла с сердечным приступом. На работе, кроме Григория, никто ничего не знал, а тот, выслушав как-то сбивчивый и не слишком внятный рассказ Егор о странных поступках и разговорах Иды, только вздохнул:

— Старик, по-моему, ты делаешь огромную глупость. Променять Машу на эту… стерву…

Слово «стерва» почему-то очень больно задело Егора.

— Она не стерва! Просто у нее своеобразный характер. Она — творческая личность, тонкая, ранимая…

— Очень ранимая! Да у нее шкура — как у носорога! Все эгоисты такие. «Я», «мне», «у меня»… А ты у нее на каком месте?

— Понимаешь, — с каким-то отчаянием сказал Егор, — я без нее дышать не могу.

— Крепко она тебя охомутала, — пожалел его Григорий. — Хорошо хоть квартира у нее собственная имеется. Кстати — откуда? От все еще ее мужа?

— Нуда…

Григорий присвистнул:

— Ловка, ничего не скажешь! Выскочила за москвича, отобрала квартирку, ребенка сплавила родителям, теперь ищет богатого спонсора… без развода с мужем. Круто!

— Это не так!

— А как? Ладно, с тобой сейчас разговаривать бесполезно. Потом спохватишься, да поздно будет. Мой тебе совет: возвращайся в семью.

— Ида покончит с собой, — глухо сказал Егор. — Она уже пыталась.

Григорий только пожал плечами и закатил глаза к потолку.

Больше они на эту тему не говорили, Егор и так раскаивался в своей минутной слабости и излишней откровенности. В конце концов, они с Идой — взрослые люди, сами разберутся, как им жить дальше. Конечно, она немного неуравновешенна, но ведь — поэтесса! Известно, что все творческие люди — со странностями.

В квартире было пусто, темно и, как всегда, холодно. То ли батареи плохо грели, то ли оконные рамы пропускали малейший ветерок. Егор снял плащ и ботинки, прошел на кухню, открыл холодильник. Так и есть: ничего. Придется опять выходить в ближайший магазин. Заодно и деньги с карточки снимет… те, что остались после перевода Маше.

Ида не появлялась и не звонила. Егор успел сходить за продуктами, нажарить картошки с готовыми котлетами, заварить чай. Успел поесть, потому что чувство голода становилось уже нестерпимым. Часы показывали почти одиннадцать, когда в замке, наконец, повернулся ключ.

Он вышел в прихожую. Ида как раз снимала сапожки: модные, яркие, купленные неделю тому назад. На него повеяло уже знакомым запахом ее духов и чуть-чуть — вином.

— Ты давно дома? — вместо приветствия спросила она.

— Давно. Что у тебя с телефоном?

— А, разрядился, — беспечно махнула она рукой. — Мы с девчонками зашли в кафе и заболтались.

Не было ни «извини», ни даже нотки сожаления в голосе. Оставалось только надеяться, что она говорит правду. До встречи с Идой Егор даже не знал, что такое ревность, но за полгода вполне преуспел в этом чувстве, хотя из гордости молчал и не задавал вопросов.

— Значит, ты не голодная, — констатировал он холодно и пошел в комнату.

— Только не говори, что ждал меня с ужином! — услышал он.

— Не ждал. Давно поел.

— То есть тебе безразлично, хочу я есть или нет.

«Начинается, — устало подумал Егор. — Все-таки пить ей совсем нельзя, крышу срывает моментально».

— Не безразлично.

— Но ты даже не поинтересовался.

Ида прошла следом за ним в комнату и заняла свое обычное место — в углу дивана. Свернулась там клубочком и затихла. Кажется, обиженно.

— Кстати, завтра я задержусь, — сказал ей Егор.

— На дискотеке?

— На какой…? Ах, да. Нет, на дискотеку я не собираюсь.

— То есть как не собираешься? А я думала, мы пойдем вместе, ты меня представишь там всем.

— Зачем?

Глаза Иды недобро сощурились.

— Ах, незачем? Ну, конечно, представлять любовницу — стыдно.

— Не говори ерунды. Какой смысл тебя представлять, если я оттуда ухожу?

— Тем более! Может быть, на новом месте работы ничего подобного не будет. А я обожаю танцевать.

— Милая, как ты себе это мыслишь? Днем я подам заявление об уходе, а вечером, как ни в чем не бывало, припрусь на вечеринку?

— А почему бы и нет?

— Потому, что это непорядочно! — начал терять терпение Егор. — И вообще я завтра собираюсь повидать детей.

— Что-что?

Теперь уже большие зеленые глаза, так восхищавшие Егора, превратились в два крохотных кусочка льда.

— Ты хочешь сказать, что поедешь к своей бывшей жене? Зачем? Деньги отвезти?

Вадим пожал плечами.

— Деньги я уже перевел ей на карточку.

Изящная керамическая вазочка, стоявшая на столике возле дивана, полетела на пол и со звоном разлетелась на кусочки.

— Как это — «уже перевел»? Опять?! Ах ты, гаденыш! Как ты посмел?!

— Ты выпила лишнего, — с трудом сдерживаясь, ответил Егор. — Успокойся. Я же не твои деньги…

— Мои! Если ты живешь со мной, то все деньги должен отдавать мне! До копейки!

— А покупать еду и тебе же подарки — на что?

— Меня не касается. Подрабатывай. Ты мужчина. Хотя иногда я в этом начинаю сомневаться.

— Ты соображаешь, что несешь? — бледнея, спросил Егор.

— Не беспокойся, соображаю. Мужчина, ха! Ты просто тряпка со вторичными половыми признаками. Самодовольный тип, который только и умеет, что раздавать красивые обещания. Ты был в суде? Ты намерен разводиться и разменивать квартиру? Или мы так и будем жить в этой халупе друг у друга на головах?

— Ида, остановись! Я никогда не говорил о размене квартиры.

— Конечно! — фыркнула она. — Пришел к женщине на все готовенькое. Да еще деньги на ветер швыряешь, живешь за мой счет. Пора платить по векселям, миленький.

— Каким еще векселям?

— Ах, мы не понимаем? А когда завлекал меня, когда сделал своей любовницей — понимал? Когда сбежал от своей ненаглядной женушки и сопливых детишек — соображал? Хотя… тогда ты был совсем другим. Тогда мне казалось, что вот человек, который действительно меня любит и готов идти со мной по жизни вместе… Ты прекрасно знаешь, как я верила в само слово «Мужчина». Рыцарь, защитник, человек, который ведет свою женщину по жизни за руку. Ну, сколько раз я говорила, что я ненавижу, когда мне приходится человека «пинать», подталкивать его к каким-то действиям? Ну, сколько раз я говорила, что настоящий мужчина не нуждается в сотнях дополнительных напоминаний, а сразу делает? Спать со мной ты готов…

Егор машинально вынул сигарету и щелкнул зажигалкой. Этот злобный, визгливый голос было просто невыносимо слушать.

— Не смей тут курить! — окончательно взбеленилась Ида. — Сколько раз я говорила, что не переношу табачный дым! Особенно твой излюбленный дым отечества, между прочим. Если бы ты курил американские сигареты… Отправляйся на лестницу!

— С каких пор «Парламент» стал российской маркой?

— Все импортные сигареты делают в России! И не сбивай меня, пожалуйста. О чем я говорила перед этим?

— О том, что я не мужчина, — ровным голосом сказал Егор. — Можешь не продолжать. Я сейчас уйду. Нет никакой необходимости втаптывать меня в грязь.

— Ты хочешь меня бросить?! — ахнула Ида. — Сейчас… Сейчас, когда я…

И залилась слезами.

Егор растерялся. Он всегда терялся перед женскими слезами, хотя Маша никогда не плакала, не устраивала истерик, не капризничала. Нельзя же, действительно, уходить от рыдающей женщины. Он уйдет, а она опять наглотается таблеток…

А Ида уже рыдала навзрыд, самозабвенно, как маленький ребенок. И казалась такой хрупкой и беспомощной…

— Ну, успокойся, — сказал Егор. — Конечно, я тебя не оставлю. Но ты…

— Егорчик, прости меня. Прости! Я такая дрянь! Я же так совсем не думаю! Просто наболтала ерунды. Это все нервы… Прости меня, пожалуйста! Ну, ради Бога, прости! Я так тебя люблю…

Как ему хотелось ей поверить! Но он словно бы раздвоился: один человек утешал Иду, говорил ей ласковые слова, а второй — холодно наблюдал за этим со стороны. Один наливал чай, доставал из аптечного шкафчика в ванной валерьянку, капал в стакан еще какие-то пахучие капли. Второй беззвучно посмеивался: давай, давай, ублажай свою ненаглядную, у которой снова «тормоза отказали». И это было почти невыносимо.

Ида окончательно успокоилась только к двум часам ночи. Егор уже смирился с тем, что опять чудовищно не выспится, что завтра голова будет, как чугунный котел, и работать придется на «автопилоте». Хотя, какая работа? Подать заявление об уходе. Собрать личные вещи.

Разумеется, о том, чтобы идти на дискотеку с Идой и речи быть не может. Он и один бы туда сейчас ни за что не пошел. Съездит завтра повидаться с детьми — это решено. Теперь, когда Ида выговорилась, вряд ли она будет возражать. Подуется немного…

— Егорчик, — услышал он ее голосок. — Я сегодня стихотворение сочинила. Тебе. Прочитать?

— Конечно, — машинально ответил он.

Хотя меньше всего ему хотелось сейчас поэзии.

Хотелось лечь и поспать, хотя бы три-четыре оставшихся часа.

Ида села, оперлась на подушку и прикрыла глаза. Потом начала декламировать:

Закат коньячный — словно хор жаровен, Что исполняет тысячу рулад. С тобою на двоих он нам дарован, И я не знаю лучшей из наград. Твой поцелуй — коньячный вне сомнений — Остался вечно на моих губах. Я разлиную четко парк весенний, Законы геометрии поправ. Я утром напою тебя рябиной, Настоянной на старом коньяке… И вот тогда поймешь ты, мой любимый, Что ожидает нас там, вдалеке.

Она замолчала, открыла глаза и выжидательно посмотрела на Егора. Он молчал, не зная, что сказать. Половина слов была ему просто непонятна, во второй половине он не видел смысла. Какие жаровни? Почему рулады? Как можно разлиновать парк? Впрочем, он никогда толком не понимал ее стихов.

— Очень… красиво, — выдавил он наконец. — Только я не понял, как закат может быть коньячным.

Ида слегка надулась.

— Ну, закат цвета коньяка, — снизошла она до объяснений.

— Коричневый?

Ида махнула рукой.

— Стихи невозможно объяснить прозой. Их нужно чувствовать… Ладно, давай спать.

— Давай, — с огромным облегчением согласился Егор.

Слава Богу, она настолько устала, что хотела просто спать. Никаких ласк Егору сейчас не было нужно: обида все-таки затаилась где-то в глубине души и то и дело больно колола его. Конечно, милые бранятся — только тешатся, но…

Но почему, почему они никогда не то чтобы ругались — даже не ссорились с Машей?

Глава третья

Егору удалось поспать часа три, хотя ему показалось, что будильник зазвонил почти немедленно после того, как он закрыл глаза. Ида даже не шелохнулась. Впрочем, это было к лучшему: продолжать вчерашний разговор Егор был решительно не готов.

Он мысленно обозвал себя чудовищем и моральным уродом. Легче не стало, но позволило переключиться на мысли о предстоящем дне. Написать заявление. Отнести его в отдел кадров. И…

Но думать о том, что все останется в прошлом, что придется работать где-то в другом месте, было просто невыносимо. Неужели он должен отказаться от всего, что ему дорого, вообще зачеркнуть прежнюю жизнь? Ради чего?

И вдруг он отчетливо понял, что когда Ида строила планы на будущее, она всегда употребляла слова, связанные либо с покупками («Мы отхватим…», «У нас будет…»), либо с развлечениями: гости, рестораны, курорты, путешествия.

Точно в ней сидел какой-то чудовищный, невидимый спрут, который мириадами присосок стремится перекачать в себя всю материальность мира. И в то же время эти вожделения были очень ограничены: нужны были только деньги, и все. Порой Егор изумлялся, как это сочетается в ней с поэтической возвышенностью и отстраненностью от всего земного.

Когда же он пытался сказать, что они еще молоды, что у них все впереди, нужно только немного потерпеть, Ида буквально выходила из себя:

— Потерпеть? Сколько? Десять лет? Пятнадцать? Когда я буду старая? Если хочешь знать, после сорока лет мне уже ничего не будет нужно! И тебе, кстати, тоже. От жизни нужно брать все именно сейчас. Любой ценой.

И с любимой работой он должен расстаться только потому, что в другом месте будет получать больше денег.

Опять деньги. А все остальное, получается, не имеет никакого значения? В смысле, ты стоишь ровно столько, сколько ты зарабатываешь, а если не можешь обеспечить потребности находящейся рядом с тобой женщины, то ты — никто и зовут тебя никак.

Есть Егору не хотелось совершенно, он выпил только кружку крепчайшего кофе и тихонько вышел из дома.

День обещал быть теплым, но пока еще стоял легкий туман и скрадывал геометрическое убожество новых кварталов, возведенных на месте полей и рощиц.

С военного аэродрома возле Остафьево поднялся небольшой самолет и быстро растаял в небе.

Егор подумал, что замечательная усадьба, про которую он много читал и все собирался посмотреть, находится в какой-то паре километров от его теперешнего жилья. А выбраться туда все никак не получалось: выходные дни Ида предпочитала проводить в бесконечном уходе за своей внешностью.

Егор даже представить себе не мог, сколько процедур нужно проделать, чтобы «соответствовать» какому-то непонятному идеалу, явно взятому с телевизионного экрана или из какого-то глянцевого журнала. Он привык к тому, что Маша всегда была аккуратно причесана, подтянута, что руки ее были красивы и без яркого лака на ногтях. И никогда не видел, какими способами достигается эта ухоженность.

А Ида обожала часами лежать в горячей ванне с белым, ярко-розовым или даже зеленым лицом, а потом часами же возилась со щипчиками, пинцетами, особыми бритвами, кремами.

Впервые увидев ее после выхода из ванной, Егор оторопел: перед ним была не яркая молодая красавица, а женщина неопределенного возраста с каким-то «застиранным», совершенно лишенным красок лицом.

Впрочем, секрета она из своих ухищрений не делала, при Егоре накладывала на лицо тон, пудрилась, втирала в скулы румяна, ярко подводила глаза и красила ресницы. Глядеть на это было странно и как-то неловко, и Егор уходил курить на кухню. Или включал телевизор, с грустью думая о том, что выходной день опять потерян: пока Ида окончательно «приведет себя в порядок» наступит вечер.

Иногда, правда, ему удавалось вытащить ее погулять. Но и в этом случае все ограничивалось инспектированием окрестных торговых точек и приобретением чего-нибудь «предельно нужного», и совершенно, на взгляд Егора, бесполезного.

— Для чего ты так красишься? — спросил он как-то. — Мне даже страшно к тебе прикоснуться, чтобы не попортить все это…

Ида улыбнулась ему, как маленькому ребенку, который не понимает, почему обязательно нужно умываться и чистить зубы:

— Женщина без косметики — это недоразумение, пустое место. Моя мама даже в булочную не пойдет с ненакрашенными губами. А уж в столице тем более нужно иметь достойный вид.

Ради того же «достойного вида» она периодически отправлялась куда-то, чтобы подправить ногти: невероятно длинные, почти прямоугольной формы, ярко-малинового цвета. Егор долго не мог понять, каким образом это великолепие достигается, пока не услышал случайно разговор Иды по телефону с приятельницей:

— Дорогая моя, — снисходительно поучала свою собеседницу Ида, — естественный маникюр — это прошлый век, провинция, мещанство, наконец. Ногти должны быть накладными, модной формы и яркие… Дорого?.. Ну, не знаю, я у себя, маленькой, одна, а деньги для того и придуманы, чтобы их тратить.

Это воспоминание вызвало у Егора ассоциацию с деньгами вообще, а как следствие — сильное раздражение, то есть то чувство, которое он в последнее время испытывал все чаще. Пришлось достать очередную, Бог знает какую по счету за утро, сигарету.

Егор закурил и решительно двинулся в сторону метро. Не хватало еще в последний день опоздать на работу!

Дорога до офиса показалась бесконечной, народу в метро было, кажется, еще больше, чем обычно и даже подремать, притулившись где-нибудь в уголке, не получилось.

На «Коломенской» Егор вышел совершенно измочаленный. Потянулся за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Пришлось сворачивать к ближайшему киоску.

Бумажник показался ему странно плоским. Егор открыл его и оторопел: пусто. Ни одной бумажки, даже десятирублевки, хотя он точно помнил, что вчера оставил себе сотню и еще какую-то мелочь.

И кредитной карточки не было, а уж ее-то он точно из бумажника не вынимал, потому что снял почти всю наличность.

Егор пошарил по карманам, где обычно оставались какие-то деньги, и тоже ничего не нашел. Зато при вторичном осмотре бумажника обнаружилась небольшая записка:

«Я забрала деньги и карточку, ты не умеешь с ними обращаться. Сбрось мне код карточки эсэмэской».

Ощущение было такое, словно кто-то ни с того ни с сего изо всей силы саданул ему под дых. Молитвенное отношение Иды к деньгам было для него уже не новым, но ему и в голову не могло прийти, что можно поступить вот так — исподтишка.

И записка эта — наглая, хамская…

И когда успела? Значит, дождалась, пока он заснет, встала, обшарила все карманы, оставила записку и с чистой совестью улеглась спать. До сих пор она все-таки держалась в рамках благопристойности, ограничивалась только жалобами на вечную нехватку денег «для достойной, нормальной жизни». Но вот так…

Курить хотелось нестерпимо, да и есть после двух часов дороги — тоже. Обычно, если позавтракать по каким-то причинам не удавалось, он наскоро перекусывал возле метро. Сегодня это оказалось невозможным.

Кроме того, предстояло почти четыре часа дожидаться обеда, а где взять сигареты — вообще непонятно. «Стрелять» чужие Егор терпеть не мог и никогда этого не делал. Но и отказаться от курения вообще было, мягко говоря, проблематично.

Егор глянул на часы, понял, что если простоит здесь еще минут пять, то точно опоздает на работу, чертыхнулся сквозь зубы и пошел брать штурмом только что подошедший к остановке автобус. Спасибо, что Ида не конфисковала заодно и проездной билет. А ведь могла…

Пока автобус тяжело полз от остановки к остановке, Егору вдруг пришло в голову, что в поступке Иды вообще нет никакой логики. Если он увольняется из «Ники», то его кредитная карточка сотрудника автоматически аннулируется. И при расчете он получит немного: последнее поступление денег было лишь вчера. Тогда зачем это демонстративное обшаривание карманов?

Он подходил к фирме и сердце болезненно сжималось: может быть, это в последний раз. Уволится, никогда больше сюда не придет, не увидит этого дома, где так весело справляли новоселье всего пару лет тому назад.

И зачем? Чтобы получать больше денег? На другую карточку, которая мгновенно попадет в руки Иды, иначе не миновать очередного скандала. Как глупо…

Егор машинально поздоровался с девушкой на ресепшен, кивнул еще кому-то знакомому, потом еще и, наконец, добрался до своего кабинета. Снял куртку, уселся за стол, на автопилоте включил компьютер.

Потом зачем-то открыл ящик и обнаружил там… полпачки сигарет. Когда он их туда положил, почему это сделал — Егор не помнил.

«Перст божий, — с усмешкой над самим собой подумал Егор. — Маша бы именно так и сказала, хотя и не в восторге от моего курения. Что ж, очень может быть. Потому что сейчас у меня все мысли вертятся вокруг табачной палочки. А покурю, глядишь, что-нибудь дельное в голову придет. Работать-то все равно не могу…»

По дороге в курилку он столкнулся с Генеральным директором, который неожиданно обрадовался этой встрече:

— О! На ловца и зверь бежит. А я как раз собирался к вам заглянуть. Вы сейчас куда?

— Покурить, — стиснув зубы, ответил Егор.

Меньше всего ему сегодня хотелось сталкиваться с кем-нибудь из начальства.

— Тогда пойдем ко мне. Покурите у меня на балконе.

Егор так изумился этому неожиданному приглашению, что даже не нашелся, что ответить и молча пошел за генеральным директором.

Он впервые попал в этот кабинет и с немалым любопытством оглядывал обстановку. Уютно. И интересно. Аквариум очень красивый — самому давно хочется что-то подобное завести, очень в работе помогает.

Егор заметил иконы, хотел было перекреститься, потом сконфузился, подумал, что это было бы слишком уж нарочито. И вообще: зачем директор его пригласил? В последний день работы…

Может быть, сейчас и подать заявление? Непосредственно, так сказать.

Но Иван Тимофеевич такой возможности ему не дал. Открыл дверь на застекленный балкон, где стояла пепельница и лежала зажигалка, и предложил:

— Курите. Сам недавно бросил, так что все понимаю… А потом поговорим.

Егор, который уже ничему не удивлялся, послушно прикурил от директорской зажигалки. Но затягивать процесс не стал и через пару минут вернулся в кабинет.

— Присаживайтесь, — предложил ему Иван Тимофеевич — Поговорим о несбыточных мечтах.

— Простите? — не понял Егор.

Иван Тимофеевич рассмеялся.

— Это такая фигура речи. На самом деле я хотел обсудить с вами вот что. Вы в курсе, разумеется, что в ювелирной промышленности «металлом тысячелетия» объявлена платина?

— Что-то читал, — неопределенно отозвался Вадим.

— Отлично. А о том, что появились новые технологии ее обработки, знаете?

Егор покачал головой.

— Я вам дам английский журнал… Вы ведь английский знаете?

— Более или менее. Читаю, во всяком случае, почти свободно. А разговаривать давно не приходилось.

— Ничего, понадобится — и этому научитесь. Прочитайте статью в журнале и подумайте о разработке принципиально новой коллекции.

— Платиновой?

— Совершенно верно. Золото уже всем приелось, а хочется чего-то оригинального. К тому же платина лучше сочетается с бриллиантами, вы согласны?

— Абсолютно.

— Чудесно. Значит, я вас попрошу в ближайшие две-три недели набросать эскизы. Женские модели, мужские, подарочные… ну, сами знаете. Название придумаем после. Посмотрите в Интернете, что уже сделано зарубежными коллегами. Повторять за ними, понятно, ни к чему…

Егор вспомнил, как накануне рассматривал изделие одной швейцарской фирмы. И ведь вчера же ему приходили какие-то идеи, а он даже наброска не удосужился сделать.

Ничего, сейчас придет к себе, хорошенько пороется в Интернете, прочитает статью, а там уже можно будет и к наброскам приступать. Две-три недели на предварительное обдумывание — времени больше, чем достаточно.

— Мы договорились, Егор? — услышал он голос Ивана Тимофеевича.

— А?

— Вы беретесь за эту работу?

— Конечно! Извините, я задумался, с чего начать, и…

— Тогда идите и спокойно думайте, — улыбнулся Иван Тимофеевич. — Или хотите выкурить еще сигарету?

— Да некогда сейчас курить! — почти невежливо отмахнулся Егор. — Пойду к своему компьютеру.

Иван Тимофеевич хотел еще напомнить ему про сегодняшнюю дискотеку, но что-то удержало. Когда он столкнулся с Егором в коридоре, то увидел, что дизайнер по-прежнему мрачен. Но после разговора о новой платиновой коллекции выражение его лица совершенно изменилось и, судя по всему, настроение тоже.

Пусть спокойно работает, дискотеки еще будут.

Егор чуть ли не бегом вернулся к себе в кабинет и немедленно принялся за работу. Прошло почти три часа, пока первый порыв не прошел. Снова захотелось курить, но, оторвавшись от компьютера, Егор вспомнил о своем решении уволиться. И вдруг не на шутку разозлился.

Да почему он, в самом деле, должен увольняться? Здесь ему нравится, здесь он себя комфортно чувствует, ему дали новое, крайне интересное задание. Нужно просто спокойно поговорить с Идой и все это ей объяснить.

Если любит — поймет, а она столько раз говорила ему, что жить без него не может, что он — ее первая настоящая любовь.

Правда, говорила это до того, как он к ней переехал. После этого темы разговоров как-то незаметно поменялись. Но все равно, объяснить нужно. Вчера она была слишком нервной и взвинченной. Да и выпила… а это ей не очень показано.

Егор почувствовал, как с его плеч свалилась огромная тяжесть: уходить не нужно! Не нужно жертвовать тем, что близко и дорого. Ида поймет… должна понять. Главное, найти правильные слова.

А краешком сознания прошла мысль о том, что Маша никогда не поставила бы его в такое положение, не заставила бы выбирать между любимой работой и большими деньгами.

Господи, да она вообще никогда бы не заговорила о деньгах! И не стала бы приводить примеры из семейной жизни своих родителей, хотя — Егор это отлично знал! — очень любила их и уважала. Но родители — одно, а они с Егором — совершенно другое…

Были. Потому что придется все-таки разводиться. Ида, конечно, уступит в вопросе о работе, но насчет развода можно не сомневаться: заставит обязательно. Уже намекала, что связь с женатым мужчиной унижает ее в собственных глазах.

И все-таки позвонить ей он решился только после обеденного перерыва. Отчаянно не хотелось отрываться от интересной работы и начинать очередное выяснение отношений. Но откладывать это до возвращения домой… Егор решил, что это было бы обыкновенной трусостью.

И в этот момент зазвонил телефон на его рабочем столе.

— Егор, — услышал он голос Лизы, девушки, работавшей на ресепшен. — Вам звонит жена.

Первой его мыслью было: что-то случилось с детьми! Второй — Маша в этом случае позвонила бы на мобильный, она никогда не звонила ему по рабочему телефону.

Раздумывать дальше не получилось, потому что в трубке раздался нежный голосок Иды.

— Алло!

— Что случилось? — сразу же спросил Егор.

— Я так и не дождалась твоего звонка.

— Почему ты звонишь на рабочий телефон?

— У меня разрядился мобильный.

— Как же я мог бы до тебя дозвониться? — резонно осведомился Егор.

Ида не ответила на его вопрос, зато тут же задала свой собственный:

— Ты подал заявление?

— Какое?

— Об уходе, разумеется.

— Нет. Знаешь…

— Как это — «нет»? — слегка повысила голос Ида. — Мы же договорились. Ты обещал.

— Обстоятельства изме…

— Тебе прибавили зарплату?

— Нет, но…

— Значит, ты очередным образом наплевал на мои пожелания? И по-прежнему собираешься жить за чужой счет?

— Вот тут давай разъясним кое-что, — медленно сказал Егор, чувствуя, как в нем закипает ярость. — Что за номера ты себе позволяешь? Как ты могла оставить меня без копейки? Я уж не говорю — шарить по карманам…

— А зачем тебе деньги? — ангельским голоском осведомилась Ида. — Чтобы ты все их роздал неизвестно кому?

— Послушай…

— Нет, это ты меня послушай! Настоящий мужчина отдает все деньги жене. Все, до копейки! Моя мама…

— Про маму пропусти, будь добра. Надоело.

— Ах, вот как?! А мне надоело вечное безденежье. И необходимость клянчить у тебя на каждую мелочь…

— По-моему, ты сама неплохо зарабатываешь.

— И что? Кто дал тебе право считать мои деньги? Настоящие мужчины так не поступают. Хотя тебе вряд ли понятно, о чем я говорю.

— Вот это точно, — саркастически заметил Егор. — Извини, у меня работа. Пока.

Он положил трубку и тут же снова поднял ее, чтобы соединиться с ресепшен.

— Пожалуйста, — попросил он, когда ему ответили, — не соединяйте меня ни с кем по личным делам. Хоть с женой, хоть с тещей — ни с кем. Я в отъезде.

Вот так. А поскольку мобильный у Иды хотя бы временно не функционирует, в ближайшее время звонки от нее вряд ли будут. После работы он поедет к детям…

Черт, нельзя же заявляться туда с пустыми руками! А он даже пакетик леденцов купить не может.

И у кого занять денег — непонятно, до сих пор он этого никогда не делал. Кстати о деньгах…

Он решительно встал и отправился в бухгалтерию. Если он не собирается уходить, нужно попросить заблокировать его прежнюю карточку и завести новую. Но где гарантия, что Ида и с ней не поступит так же… оригинально?

Егор даже покривился, так неприятна ему была сама мысль о том, что придется прятать, хитрить, выкручиваться. А почему, собственно говоря, он должен так поступать? Нет, он просто поговорит с Идой, сегодня же, когда приедет на Остафьевскую. Расставит все точки над «i». Должен же быть какой-то разумный компромисс…

В бухгалтерии все его проблемы разрешились неожиданно легко и быстро. Егор посетовал, что у него украли карточку, причем, по большому-то счету и не соврал, ему предложили написать соответствующее заявление.

А главный бухгалтер, Валентина Андреевна, строгая, неулыбчивая женщина, вдруг сказала:

— Можно выдать вам небольшую сумму наличными. В счет зарплаты.

— Правда? — обрадовался Егор

Валентина Андреевна так же серьезно объяснила, что для подобных ситуаций есть особый фонд. Просто нужно написать…

— Еще одно заявление, — догадался Егор.

— Нет, просто расписку на мое имя.

Егор даже на секунду глаза прикрыл от облегчения. И как он мог поддаться на уговоры Иды и согласиться поменять место работы? А ведь если бы не предложение Генерального он, скорее всего, так и поступил бы. Какого дурака мог свалять…

Нужно будет купить торт «Ёжик» — дети его обожают. И большую бутылку «Нестле», хотя Маша и не одобряет, как она выражается, «химии».

Ничего, один раз не страшно. Зато получится настоящий праздник. А Маше купить…

На этой мысли Егор как бы споткнулся, замедлил шаг и свернул к курилке. Он плохо представлял себе, как встретится с Машей.

А если… если она не захочет его впустить? Заявили же родители, что видеть его не желают.

Нет, Маша не сможет так поступить. Она, скорее всего, уйдет в другую комнату и оставит его с детьми. Глупо надеяться, что получится по-другому, что они всей семьей сядут за стол в кухне. Не получится так. Он сам сделал все возможное, чтобы так не получилось.

Ради чего он так сделал?

Егор не заметил, как очутился в курилке. Сигарета показалась горькой… Сотрудники вокруг весело беседовали о предстоящей дискотеке, о том, какой сюрприз их на сей раз там ожидает, а настроение Егора все больше портилось.

И именно в этот момент зазвонил мобильный. Разумеется, Ида.

— Что еще случилось? — спросил он как можно спокойнее.

— Мы не закончили разговор.

— По-моему…

— Нет, дорогой. Не по-твоему и не закончен, пока я так не решу.

Последнее слово всегда должно было остаться за ней.

— Вижу, мобильный ты зарядила, — заметил Егор.

— Да, представь себе. Так вот, насчет твоей работы…

— Не обсуждается, — перебил ее Егор, стараясь говорить потише.

Не хватало только, чтобы сослуживцы оказались в курсе его заморочек!

— Ах, вот как ты заговорил! Что ж, тогда и я буду называть вещи своими именами, а не миндальничать. Молчишь? Разумеется, тебе нечего сказать. Так вот, мой милый, ты сейчас же подашь заявление об уходе. А потом поедешь в суд и подашь заявление о разводе и разделе имущества. Понятно?

— Еще указания будут?

— Будут! — взвизгнула Ида. — С обоих заявлений снимешь копии. И только с ними на руках войдешь в мой дом. Иначе…

— Да?

— Останешься на лестнице. Если ты не понимаешь русского языка…

— То ты поступишь, как твоя мама, — перебил ее Егор. — В общем, это ультиматум?

— Ты меня слышал.

— А теперь ты меня послушай. Со своей работы я не уйду. И сегодня пойду к детям.

— Тогда можешь вообще не являться!

— Вот и договорились, — неестественно спокойно отозвался Егор. — Будь здорова, расти большая.

Ида что-то еще кричала в трубку, но он нажал кнопку отбоя и тут же отключил звонок.

Вот и все. Так неожиданно и так… закономерно. Надо было уходить раньше — как только начались скандалы и попреки. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Егор вернулся в свой кабинет и попытался сосредоточиться на работе, но это у него не слишком хорошо получалось. Разумеется, Ида не успокоится, будет звонить днем и ночью. Разве что она тоже как и он, сыта по горло этим «романом века» и просто нашла удачный предлог, чтобы прекратить его.

Хотя, маловероятно: эта женщина никогда не выпускала того, что попало в ее изящные, выхоленные ручки. Придется стиснуть зубы и перетерпеть какое-то время. Утрясется…

Перетерпеть… Где?

Егор протянул руку к телефонной трубке, чтобы позвонить Маше, и тут же раздумал. Что толку в телефонных звонках? Он пойдет туда сегодня, обязательно пойдет, как и решил. И попросит у Маши прощения…

Простит ли? Может быть, и примет обратно «блудного мужа», как принято говорить, «ради детей», но и только. Он так ее обидел…

Но если примет и хотя бы для вида простит, он сделает все, чтобы загладить свою вину. Лучшего мужа не сможет пожелать ни одна женщина. Будет исполнять все ее желания…

Стоп. Он, похоже, перепутал Машу с Идой. Маша никогда ничего не просила, все ее желания обычно касались совместного проведения выходных или устройства праздничного обеда для родителей. Пусть так. Значит, он будет проводить с семьей каждую свободную минуту, перестанет задерживаться на работе, будет…

Прежде чем выполнять все эти благие намерения, нужно, чтобы его простили и пустили обратно. Конечно, Маша не из тех женщин, которые ставят условия и, тем более, предъявляют ультиматумы, но ведь и ее удивительному терпению где-то есть предел…

До конца рабочего дня Егор то и дело подавлял в себе желание позвонить Маше. На мобильнике скопилось полдюжины неотвеченных звонков — разумеется, от Иды. Потом она начала слать сообщения — он их даже не открывал.

И не потому, что обладал железной волей, просто знал: стоит позволить Иде втянуть его в очередное выяснение отношений, как он снова окажется в липкой паутине жалоб, намеков, недомолвок, истерик, угроз покончить с собой и всего прочего в том же духе.

— Егор, на дискотеку пора собираться, — кокетливо сказала ему одна из сотрудниц бухгалтерии, когда он курил последнюю сигарету. — Потанцуем, а?

— Я бы с радостью, — отозвался Егор, — но давно уже обещал детям сегодняшний вечер провести с ними. Как-нибудь в другой раз.

И, выговорив это «обещал детям», внезапно почувствовал облегчение. Все, хватит с него романтики, полночных бдений, непонятных стихов и всего остального. Павлик и Вика считают, что он — в командировке. Отлично, значит, сегодня эта командировка закончится. А там уж — как получится…

Войдя в родной подъезд, Егор на несколько секунд остановился. Ему вдруг пришло в голову, что дома может никого не оказаться, что Маша могла повести детей гулять или пойти в гости к родителям. Им-то рады везде.

Нет, нужно было сначала позвонить! Хотя… ключ от дома у него был на общей связке. Удивительно, как Ида забыла об этом! Могла ведь и выбросить, очень в ее стиле. Хоть в чем-то повезло.

Лифт остановился на верхнем этаже, дверцы разъехались, и Егор тут же услышал заливистый лай Элси через двери тамбура. Как странно: она никогда не лаяла «просто так»…

Егор открыл тамбурную дверь, и в ту же секунду распахнулась дверь в его квартиру. В воздухе мелькнула рыжая торпеда: Элси чуть не сбила его с ног, и принялась облизывать лицо. Следом за ней выскочили дети, и Егор услышал голос Павлика:

— Папка приехал! Ура, папка приехал!

В следующее мгновение он, опустившись на колени, уже обнимал сына и дочь. Сумка с гостинцами полетела на пол, никто не обратил на это внимания. Егор почувствовал какую-то влагу на щеках и с изумлением понял, что плачет. А потом поднял глаза и увидел в дверях квартиры Машу. Похудевшую, побледневшую…

— Дети, дайте отцу войти в дом, — спокойно сказала она. — Он, наверное, устал с дороги.

Егор поднялся, шагнул к Маше и остановился. Нужно было что-то сказать, но он никак не мог произнести хотя бы слово. Но Маша, по-видимому, и так все поняла.

— Заходи же. Ты голодный?

Это был его дом, его жена, его семья. Он вернулся. Наваждение закончилось.

Егор поднял с пола сумку и вместе с детьми вошел в квартиру, сопровождаемый окончательно одуревшей от радости Элси.

Примечания

1

из сборника «Гюрза с бирюзой»

Content

Светлана Игоревна Бестужева-Лада
Превратности любви

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Примечания