Лоретта Чейз

Не искушай меня

Пролог

Нортгемптоншир, Англия

Весна 1799 года

Вчера, когда хоронили его родителей, светило солнце.

День сегодняшний был тоже неуместно солнечным, жестоко ярким, радостным и полным надежд, птицы пели, и расцветали первые весенние цветы.

Десятилетний Люсьен де Грэй спрятался от солнца и ужасающего счастья остального мира.

Старший брат Джерард нашёл его свернувшимся в несчастный клубок в одном из бесчисленных коридоров старого дома, который так любили их родители. Это была излюбленная резиденция герцогов Марчмонтов с момента ее постройки, несколько столетий назад.

Джерард, будучи на три года старше Люсьена, стал десятым герцогом Марчмонтом.

– Не думай о них, – сказал он. – Так только хуже будет.

– Я не думал!– закричал Люсьен – Ты ничего не знаешь! Ненавижу тебя!

Стычка быстро переросла из перебранки в потасовку. Они дрались в тот день, и назавтра, и в последующие дни, по поводу и без повода. Члены семьи и наставники вмешивались, но никому не хотелось наказывать двух скорбящих мальчишек, каким бы вызывающим их поведение ни было.

Они ломали мебель и били посуду. Расколотили окно и откололи голову статуе, которую их дедушка привез из Греции. Так продолжалось неделями.

Затем появился лорд Лексхэм, старинный друг их отца.

Обе семьи всегда вместе проводили лето. И долгое время казалось, что с каждым летом у Лексхэмов прибавлялось по младенцу. К тому времени, когда роковая лихорадка унесла родителей Люсьена, выводок Лексхэмов насчитывал восьмерых: троих мальчиков и пятерых девочек, последнюю из которых назвали Зоей Октавией.

Лорд Лексхэм был одним из опекунов, указанных герцогом Марчмонтом в завещании.

Лексхэм был единственным, кто приложил руку к их воспитанию.

В самом деле приложил.

Он притащил вначале Джерарда, а затем Люсьена, в кабинет отца и задал обоим порку, и не слабую.

– Обыкновенно я не верю в телесные наказания, – говорил он впоследствии, – однако вы двое представляете собой трудный случай. Необходимо было сначала добиться вашего внимания.

Никто – никто! – никогда их не порол. И странным образом это принесло облегчение. И уж точно завоевало их полное внимание.

– Мы должны найти вам какое-то занятие, – сказал он. И нашёл. Он направил их в русло изнурительной учёбы и физических упражнений. Это оказалось мощным противоядием от озлобленных страданий и грустных размышлений. И затем, как яркая весна переходит в лето, другое лекарство от печали вошло в жизнь Люсьена. Они снова прибыли в поместье Лексхэмов, и на этот раз Люсьен наконец лично познакомился с ходячей катастрофой, которую представляла собой Зоя Октавия. Ей было пять лет.

Зоя Октавия Лексхэм ненавидела правила ещё больше, чем Люсьен, и нарушала их чаще него. Это было немалое достижение, учитывая насколько труднее было для девочек нарушать правила. Она сбегала. Постоянно.

Как он обнаружил, впервые она убежала в возрасте четырёх лет. Она убегала несколько раз в то первое лето, когда он её встретил, и продолжала делать это в следующие годы. Она была трудным ребёнком. Её тяга к побегам при первой же возможности была только одной из проблем. Она каталась верхом на лошадях, на которых не должна была садиться. Она играла вместе с детьми, с которыми ей нельзя было связываться. Её слишком часто находили в местах, где не положено бывать дочери джентльмена. Казалось, она наслаждается, делая именно то, что не должна была делать.

Люсьен был убеждён, что она ночами не спала, измышляя способы раздражать и смущать своих братьев.

В семь лет она вызвала своего брата Самуэля на спор забраться на крышу. Тот, будучи на шесть лет старше, сообщил ей, что он не дрессированная обезьянка и не его работа её развлекать. Она обозвала его безмозглым трусишкой и вскарабкалась на самую крутую часть крыши.

Только Люсьен оказался достаточно быстрым, чтобы стащить её оттуда.

Он же выуживал её из пруда, выслеживал её походы в домик лесника или в кузницу, когда она пропадала. Никто из её родственников понятия не имел, где её искать и что с ней делать.

Типичным был случай с игрой в крикет.

Зое исполнилось восемь лет. Мальчики решили сыграть в крикет. Она напала на него:

– Хочу играть, Люсьен. Скажи им, чтобы взяли меня.

– Девчонки не играют в крикет, – сказал он, – возвращайся к своим куклам и нянькам, надоеда.

Она ухватила биту и замахнулась на него – или попыталась сделать это. Девочка замахнулась со всей силы и не удержалась. Её кружило и кружило, как волчок, пока она не упала, приземлившись на попку. И так она сидела, её буйные золотые волосы встали дыбом, ярко-голубые глаза распахнулись, рот раскрылся от неожиданности и испуга.

Он так хохотал, что тоже свалился.

Зоя была докучливой, иногда приводящей в ярость, совершенно невозможной.

Она была самой светлой частью его жизни.

Глава 1

Лондон

Среда, 1 апреля 1818 года

Люсьен Чарльз Винсент де Грэй, одиннадцатый герцог Марчмонт, стоял на пороге утренней комнаты клуба Уайтс, обозревая собравшихся полузакрытыми глазами.

Женщины были склонны находить глубокое значение в выражении этих сонных зелёных глаз, где на самом деле не было никакой более серьёзной мысли, чем «интересно, как ты выглядишь обнажённой».

Женщины часто заблуждались на его счёт. То, как его бледно-золотистые волосы блестели при определённом освещении, придавало его чертам неземные качества. Ниспадающий на лоб своенравный локон выглядел поэтично.

Тем, кто его знал, было виднее.

Двадцатидевятилетний герцог Марчмонт не был ни неземным, ни поэтичным.

Он избегал глубоких раздумий и не позволял серьёзным чувствам бурлить внутри его. Он ничего не воспринимал всерьёз, включая одежду, женщин, политику, друзей, и даже – а может, и в особенности – самого себя.

В настоящий момент ни одной женщине не грозила опасность обмануться, поскольку они отсутствовали в принципе. В конце концов, ведь это был Уайтс, престижное убежище для пяти сотен привилегированных мужчин.

Некоторые из них собрались возле знаменитого эркера[1], где когда-то председательствовал Бо Браммел. Даже теперь, когда Красавчик томился во Франции, скрываясь от своих кредиторов, места в этом святилище сохранялись лишь для нескольких избранных.

В данный момент там находились близкий друг Браммела второй барон Алвэнли, а также наследник герцога Бофорта, маркиз Уорчестер. С ними спорили лорд Ярмут, лорд Аддервуд и Грантли Беркли. Из всей группы, только Аддервуд – худой, темноволосый и самый уравновешенный из них – не являлся собутыльником Браммела. Он пил с Марчмонтом. Они дружили со школьных дней.

Герцог Марчмонт входил в число Избранных, несмотря на то, что ежедневно нарушал полудюжину правил Красавчика, и что гораздо хуже, даже не придавал им значения.

Он не знал и не тревожился, почему они его выбрали. Честно говоря, он находил Браммела чертовски раздражающим ворчуном и предпочитал сидеть в эрекере, когда остальной компании не было поблизости и они не упражнялись в остроумии – какое бы оно ни было – по поводу проходивших по улице Сент-Джеймс.

Кого, дьявол забери, интересовало то, что панели той кареты слишком темны, или сюртук этого парня на дюйм короче положенного, а шляпка той дамы вышла из моды на прошлой неделе?

Только не герцога Марчмонта. Он мало о чём беспокоился в этом мире.

Его сонный взор скользнул от собрания остряков и денди возле эркера к тихому пространству через комнату, где дремал в мягком кресле молодой человек. Как будто ощутив внимательный взгляд герцога, джентльмен открыл глаза. Марчмонт слегка двинул рукой, жест повсеместно обозначающий «прочь отсюда». Джентльмен немедленно поднялся и покинул комнату.

Его светлость с трудом разместил свою шестифутовую фигуру в кресле, когда его ушей достиг возбуждённый гул, происходящий от собравшихся в эркере. Их внимание, как он заметил, было направлено не на прохожих на улице Сент-Джеймс, а на обтянутую кожей книгу пари.

Через мгновение лорд Аддервуд прошёлся своим пронзительным взглядом по комнате, остановившись на давнем школьном товарище.

– Ах, вот ты, Марчмонт, – сказал он.

– Как ты наблюдателен, Аддервуд, – ответил Марчмонт – От тебя не спрячешься.

– Я собирался искать тебя по всему клубу, – сказал Аддервуд – Мы не можем закрыть книгу пари без тебя. Что скажешь? Я говорю, что это она.

– Тогда я говорю, что это не она.

– В таком случае, сколько?

– Поставь за меня тысячу фунтов, – сказал герцог. – Но, умоляю, вначале, скажи мне, кто она. И, во-вторых, о чём идёт речь?

Каждая голова и каждая пара глаз обратилась в его сторону.

– Мой Бог, Марчмонт, ты где был? – изумился Аддервуд. – В Патагонии?

– Трудная ночка, – ответил его светлость. – Не помню, где был. Где находится Патагония? Где-то возле Лиссон Гроув?

– Он не читает газет до сна, – Аддервуд пояснил остальным.

– Я нахожу в них безотказное средство, чтобы заснуть глубоким сном без сновидений, – сказал его светлость.

– Но Вам и не нужно ничего читать, – сказал Уорчестер. – Они расклеили рисунки в витринах всех книжных магазинов.

– Я ехал другой дорогой, – заявил Марчмонт. – Не видел никаких рисунков. Что случилось? Ещё один герцог королевской крови ухлёстывает за немецкой принцессой? Не удивительно. Я давно жду, чтобы кто-то из королевской семьи совершил что-то действительно шокирующее, например, женился на англичанке.

В прошлом ноябре, после долгих и мучительных родов, обожаемая всей страной принцесса Шарлотта произвела на свет мертворождённого сына и скончалась. Это был печальный конец надеждам Англии, ведь она была единственной дочерью и наследницей Принца-Регента, что заставило её дядей, королевских герцогов, забросить своих любовниц и многочисленных внебрачных отпрысков и начать брачные переговоры с различными немецкими кузинами.

– Ничего подобного, – сказал Аддервуд. – Это о Лексхэме. Мы поровну разделились на тех, кто верит, что его лордство окончательно лишился рассудка, и тех, кто говорит, что он в порядке.

Глаза Марчмонта приоткрылись, и его праздный ум пришёл в состояние близкое к вниманию.

– Зоя Октавия, – сказал он. Если ставки делались о Лексхэме, значит, это имело отношение к его без вести пропавшей дочери.

Двенадцать лет назад Лексхэм взял свою жену и младшую дочь в поездку по Восточному Средиземноморью. Марчмонт посчитал этот поступок не самым разумным предприятием в военное время. Совершенно верно, что французы уступили Египет Англии в 1801 году, и великая победа лорда Нельсона при Трафальгаре убедительно доказала морское превосходство Англии. Однако водные пути оставались небезопасными. Более того, европейская борьба за власть ничего не значила для различных пашей, беев и прочих, кто царил в своей частице Оттоманской империи. Греция, Египет и Святая Земля были частью этой империи, и правители, и подданные продолжали жить по-прежнему. Невольничий рынок приносил прибыль, а белые рабы всегда были желанны в гаремах, о чём хорошо знали пираты, скрывавшиеся по всему Средиземноморью.

Этот регион, коротко говоря, был не самым безопасным местом для двенадцатилетней, светловолосой и голубоглазой английской девочки, не говоря уже о Зое. Они едва добрались до Египта, как глупышка сбежала, так же, как она это проделывала, будучи дома.

Но на сей раз рядом не было Марчмонта, чтобы её отыскать, и разыскивавшие её не нашли и следа. Верили в то, что она была похищена. Лексхэм ожидал требования о выкупе. Его не поступило.

Он никогда не оставлял попыток найти её. Хотя ему и пришлось со временем вернуться в Англию, он нанял сыщиков, которые продолжили поиски. Они объездили сверху донизу весь Нил, проделали путь от Алжира до Константинополя и обратно. Они слышали о ней то здесь, то там. Они собирали слухи и ничего больше.

Марчмонт оставил всякую надежду ещё с десяток лет тому назад и запер Зою на дальней полке в кладовке памяти вместе с остальными, кого он потерял, и чувствами, которые больше не позволял себе иметь.

– Какая эта по счёту?– спросил он. – Кто-нибудь вёл счёт женщинам, являвшимся на порог Лексхэма, объявляя себя пропавшей дочерью?

– Я досчитал до четырех десятков, – сказал Аддервуд. – Гораздо больше появлялось вначале, и значительно меньше в последнее время. Я почти забыл о ней.

Хотя все считали сумасшествием продолжение поисков, Лексхэм подтвердил здравие своего рассудка, отказывая всем до единой лже-Зоям.

– Тогда я полагаю, мы можем поставить на сорок одну, – сказал Марчмонт.

Алванли покачал головой.

– На этот раз он её принял, – сказал Аддервуд.

Герцог Марчмонт оставил своё кресло и прошагал к эркеру.

Беркли поднял одну из газет со стола и протянул ему.

«Лорд Лексхэм приветствует Деву Гарема», гласил заголовок.

Обычно невозмутимое и, как говорили некоторые, несуществующее сердце Марчмонта забилось очень странным образом. Не то, чтобы это было заметно. Его сонное выражение лица не дрогнуло, пока он просматривал многословную статью в «Морнинг Пост».

«Таинственная молодая женщина», – прочитал он вслух, – «прибыла в Лондон ночью понедельника вместе с лордом Уинтертоном… Предупреждённые заранее, члены семьи собрались в Лексхэм-Хаус и приготовились встретить и выдворить очередную самозванку… и так далее, и так далее». – Он покачал головой, пропуская строчки. – «Читатель может вообразить слёзы, пролившиеся при радостном открытии» – герцог закатил глаза. – Меня сейчас стошнит. Кто пишет эту чушь?

Он продолжил с выражением:

– «Но, в самом деле, это была она, вернувшаяся, наконец, в лоно семьи после двенадцатилетнего заключения во дворце Юсри-паши». – Он пропустил ещё пару абзацев. – «Шокирующее преступление… Лексхэм… старинный баронский род… младшая дочь похищена и продана в рабство на невольничьем рынке Каира…»

Со смехом он уронил газету на стол.

– Безмерно занимательно. Вы, случаем, не обратили внимания на дату?

– Мне ни к чему было замечать, – сказал Аддервуд. – По дороге сюда всякий пострелёнок сообщал мне, что мой платок свисает из кармана. Есть ли первоапрельская шутка старше этой? Клянусь, её испытали ещё на Сократе. Первое апреля было первым, о чём я подумал, увидев газету. Однако в чём именно здесь розыгрыш?

– О ней все забыли, – сказал Алванли. – О чём тут шутить? Почему бы не выбрать более злободневную тему?

– Вы видели, кто привёз её домой, – сказал Беркли.

– Уинтертон. – Второй в Англии циничнейший из циников. Первым считался герцог Марчмонт. – Даже если бы я не заметил дату, это имя бы меня возбудило бы мои подозрения.

Хладнокровный и прямолинейный, Уинтертон был не из тех, кто спасает отчаявшихся девиц.

– Однако как гласят факты, девушка обратилась к Лексхэму, назвавшись его младшей дочерью, – сказал Уорчестер. – Эта часть не является первоапрельским розыгрышем.

– Вы видели её?– спросил Марчмонт. Он снова взял газету. В этом не было никакого смысла, разве что Уинтертон пострадал от сотрясения мозга в ходе своих путешествий по Востоку.

– Никто не видел её, кроме тех, кого она считает своей ближайшей роднёй, – сказал Алванли. – А они хранят молчание. Последнее, что я слышал, они уединились в Лексхэм-Хаус и не принимают посетителей.

Несмотря на упорные попытки подавления, интерес герцога Марчмонта стремительно возрос. Выражение его лица оставалось обманчиво безмятежным.

– Начинаю понимать, почему Аддервуд помешался на идее выловить меня, – сказал он.

– Ты член семьи для Лексхэмов, – сказал Аддервуд.

Это была не шутка. Марчмонт знал своего бывшего опекуна гораздо лучше, чем его собственные дети. Этот человек дураком не был.

Тем не менее, эта молодая женщина сумела одурачить его, очевидно, так же как и Уинтертона.

В этом не было никакого смысла.

Герцог Марчмонт, как бы то ни было, никогда не проигрывал. Если он и ощущал беспокойство, сомнение или замешательство, либо, как в данном случае, был полностью сбит с толку, то он пренебрёг этими ощущениями. И уж конечно не выказал своих чувств.

– Как член семьи, я заявляю, что эта девушка, кем бы она ни была, не может быть младшенькой Лексхэмов, – сказал Марчмонт. – Зоя была в гареме в течение двенадцати лет? Если её приковали к особо толстой стене, то все возможно.

– Она была сорвиголовой, как я помню, – сказал Аддервуд. Он часто присоединялся к Марчмонту в те давние летние каникулы с Лексхэмами.

– Беглянкой, – ответил Марчмонт.

Он отчетливо видел ее перед своим мысленным взором.

Хочу играть, Люсьен. Скажи им, чтобы взяли меня.

Девчонки не играют в крикет. Возвращайся к своим куклам и нянькам, надоеда.

Он засунул воспоминания обратно туда, откуда они вырвались – в кладовку памяти, и крепко захлопнул за ними дверь.

– Для блага Лексхэма я надеюсь, что женщина не окажется его дочерью, – сказал Алвэнли. – «Беглянка» будет самым мягким из эпитетов, которыми её наградит общество.

– Двенадцать лет в гареме, – сказал Беркли. – Всё равно что сказать двенадцать лет в борделе.

– Это не одно и то же, – заметил Аддервуд. – Совсем наоборот, на самом деле

– Всем безразлично, так это или не так, – сказал Марчмонт. – Никто не позволит фактам стать на пути отличного скандала.

Ситуация была того сорта, о каком мечтали сплетники, как алхимики о философском камне. История англичанки, дочери пэра, потерявшейся на двенадцать лет на экзотическом Востоке среди язычников и многожёнцев, была праздником для грязных умов.

– Подождите, пока не увидите гравюры, – сказал Уорчестер. – Подождите, пока толпа не соберётся перед Лексхэм-Хаусом.

– Они уже собирались, когда я ехал домой сегодня на рассвете, сказал Беркли. – Площадь выглядела как ярмарка святого Варфоломея.

– Клерки, молочницы, продавщицы, разносчики, воришки и пьянчуги, все жаждут увидеть Деву Гарема, – сказал Уорчестер.

– Слышал, что они вызвали войска, чтобы рассеять толпу, – сказал Ярвуд.

Марчмонт посмеялся бы над последним примером человеческой нелепости, если бы Лексхэм не был в центре событий.

Лексхэм, чьё доброе имя будет запятнано скандалом и дурной славой. Лексхэм, один из самых преданных и трудолюбивых членов Палаты Лордов, чьи суждения окажутся под вопросом. Лексхэм, который станет предметом насмешек.

Герцог Марчмонт мало о чём беспокоился в этом мире, и это малое начиналось и заканчивалось лордом Лексхэмом. Долг герцога перед бывшим опекуном было трудно облечь в слова, и определённо невозможно было погасить.

Эта бессмыслица должна прекратиться. Немедленно. И, как обычно бывало в случаях, связанных с Зоей, Марчмонт обязан был заняться этим.

– Запиши за мной тысячу фунтов, Аддервуд, – сказал он. – Не знаю, кто она, но не Зоя Лексхэм. И я докажу это до конца дня.

Через час с небольшим после своей ставки герцог Марчмонт обозревал море людей на некогда мирной Беркли Сквер. Над их головами громоздились серые тучи, принеся дню раннюю темноту.

Никого не заботила погода. И землетрясение не отпугнуло бы эту толпу, как он знал. Ожидание появления главных действующих лиц последней драмы из высшего света было прекрасным развлечением для общественного времяпровождения.

Только человек, проживший год отшельником в пещере, мог бы удивиться этим волнениям.

Нация провела зиму, оплакивая горячо любимую принцессу Уэльскую. Для простого люда, принцесса Шарлотта была ярким, счастливым образом среди унылой компании, которую представляла собой в настоящее время королевская семья. История Девы Гарема не могла сильнее угодить общему настроению и вкусу, даже если бы была придумана специально: Отважная Англичанка (как и покойная принцесса) преодолевает немыслимые преграды, перехитрив кучу простофиль-язычников. Более того, история Зои Лексхэм была не только героической, но и приятно возбуждающей. Образ Саломеи танцевал в их головах.

К этому времени его светлость не только вооружился информацией, но и изрядно напился. За бутылкой, или двумя, или тремя друзья повторили ему всё услышанное. До прихода сюда он остановился в книжном магазине Хэмфри на улице Сент-Джеймс. Ему пришлось проталкиваться через толпу, таращившуюся на картинки в витрине.

Одна карикатура изображала щедро одарённую Зою Лексхэм в наряде, состоящем только из большой змеи, исполняющую вульгарную пародию на восточный танец.

На другой она сладострастно извивалась в прозрачных покрывалах, в то время как мужчина в тюрбане с лицом премьер-министра предлагал ей голову Принца-Регента на блюде.

Хотя его светлость долго разглядывал их, он не обошёл своим вниманием и менее неприличные рисунки, где, к примеру, Лексхэм фигурировал как обманутый старый дурак, а Уинтертон был нарисован заворачивающим девушку в ковер, как шекспировскую Клеопатру. Некоторые оттиски ссылались на прошлогодний инцидент, когда женщина заставила некоторые доверчивые души в Глочестере поверить в то, что она является принцессой Карабу из Явазу. Она оказалась пустым местом по имени Мэри Уилкокс из Визериджа, графство Девоншир.

Марчмонт понятия не имел, кем могла быть молодая женщина в доме Лексхэма, и это не особенно его заботило. Всё, что он знал, так это то, что он за последнее время ничего не ждал с такой силой, как её разоблачения.

Герцог начал прокладывать себе путь через толпу, «случайно» отшвыривая с дороги тех, кто не успел подвинуться достаточно быстро. Ему нечасто приходилось это делать. Усыпляющее неземное спокойствие герцога Марчмонта изображалось в карикатурах в многочисленных случаях. Оно украшало витрины книжных магазинов и зонтики продавцов гравюр. Мир знал – или думал, что знал – о нём всё. При его приближении разумные люди убирались с дороги.

В это самое время в малой гостиной Лексхэм-Хауса предмет всеобщего волнения находился у маленького столика возле окна, изучая страницы моды последнего выпуска «La Belle Assamble».

Научившись этому в гареме, Зоя сохраняла спокойствие перед лицом бури.

Все семеро её братьев и сестёр нагрянули сегодня в Лексхэм-Хаус этим утром.

С этого времени все семеро закрылись вместе с ней и её родителями в малой гостиной. Все семеро проводили время, разглагольствуя и беснуясь. Однако за последние несколько минут их численность (но не уровень шума) существенно сократилась.

Старший брат Родерик последним из братьев с раздражением выскочил из комнаты. Он проследовал за Самуэлем и Генри вниз в бильярдную, где они без сомнения дулись, поскольку отец сказал им, что они ведут себя как истерички.

Зоя знала, что они бы скорее останутся и будут дуться в стенах Лексхэм-Хауса, чем вернутся домой и предстанут перед своими жёнами. Если все братья и сестры Зои обвинили её в том, что она разрушила их жизни, то чего она могла ожидать от их спутниц жизни?

Было также очевидно, что братья рассчитывали на то, что четвёрка старших сестёр Зои измотает их отца.

Августа, Гертруда, Доротея и Присцилла оставались у большого стола в центре. Там они поглотили огромное количество чая и пирожных, чтобы сохранять силы для бесконечных жалоб, упрёков и взаимных обвинений, казавшихся необходимыми в этом случае. Двое младших, Доротея и Присцилла, находящиеся на поздних сроках беременности, были в большей степени, чем их старшие сёстры, склонны к слезам, внезапным сменам чувств и периодическим обморокам.

Ураган, стихший с уходом братьев, разыгрался снова. Зоя пропустила его, собираясь с мыслями и приберегая энергию для критического момента.

– Она не может оставаться в Лондоне, папа.

– Вы же видели газеты.

– Если бы вы видели эти гравюры…

– Непристойные, отвратительные…

– Заклинательницы змей и всё в таком духе.

– Мы стали посмешищем, цирковым представлением для толпы.

– Мне пришлось пробираться через город как обыкновенной преступнице и проскользнуть в дом через сад.

– Нам пришлось задёрнуть занавески в экипаже.

– Вообще нет смысла покидать дом, когда стыдно показаться на публике.

– Точно нельзя посетить друзей. Их уже не осталось.

– Три дамы уже отозвали свои приглашения.

– Семеро отклонили мои приглашения.

– Мы можем быть уверены, что все это только начало.

– Их трудно обвинить. Кто захочет собрать на пороге весь лондонский сброд?

– Все наши соседи с Беркли-Сквер ненавидят нас, кроме кафе Гунтера. У них живо идёт продажа мороженого и булочек, без сомнения. Но Девонширы порвут с нами, будьте уверены. Лэнсдауны тоже. И Джерси.

– Вы представляете, что последует за этим?

– Бунт, без сомнения.

– Леди Джерси – одна из патронесс Олмакса – только подумайте, что это означает. Нас вычеркнут из списка!

Повисла оглушительная тишина, и затем:

– Великий Боже, что же станет с балом в честь дня рождения моей Эми?

– Отмени его. Никто всё равно не явится.

– Паркер говорит, мы должны уехать в деревню. Вы можете в такое поверить? Сейчас! В разгар Сезона!

К этому времени мама, легко поддающаяся эмоциям, оставила попытки определиться, на чьей же она стороне. Она упала на кушетку, где лежала с закрытыми глазами, время от времени испуская стоны.

Язык другой, думала Зоя. Другая одежда. Иная мебель. Но до чего же похоже на гарем.

Папа стоял у камина, спиной ко всем.

– В самом деле, думаю, невозможно представить катастрофу страшнее, чем потеря доступа в Олмакс, – сказал он, обращаясь к огню. – Две ночи назад вы рыдали, поскольку ваша маленькая сестричка, считавшаяся покойной, оказалась живой. Две ночи назад вы изумлялись ее храбрости. Теперь вам не терпится избавиться от неё.

Зоя не была уверена, плакали ли её сёстры от счастья, от шока или от негодования.

Она вошла в дом и нашла всех – родителей, братьев и сестёр с супругами – стоящими в холле, как армию, сплотившуюся для отпора захватчику.

Что если они не узнают меня? думала она. Что если не поверят, что это я?

Но ей стоило только поднять глаза и встретиться с холодным, подозрительным взглядом отца, пока капюшон её плаща скользил с ее волос. Папа долго смотрел на неё. Затем прикрыл глаза и открыл снова. Девушка увидела, что они полны слёз. Затем он раскрыл ей свои объятия, и она бросилась в них.

– Моя дорогая девочка. – Эмоции мешали ему говорить, но она поняла каждое драгоценное слово. – О моя дорогая, дорогая девочка. Я знал, что ты вернёшься. – Он плакал, и Зоя тоже рыдала. Наконец-то она оказалась дома.

Хотя она вернулась взрослой женщиной, а не девочкой, хотя её не было так долго, отец узнал её. Они все узнали её, нравилось это им или нет. Как и у сестёр, у неё были тёмно-золотистые кудри матери, но она единственная из всех унаследовала профиль бабушки Лексхэм и её тёмно-голубые глаза.

Они не могли отрицать, что она была их родной Зоей Октавией.

Затем, в течение двадцати четырех часов, начались неприятности, и все немедленно припомнили, что их родная Зоя Октавия была проблематичным ребёнком.

– Я не хочу избавляться от неё – крикнула Присцилла. – Уверена, что не хочу. Папа, но у нас нет выбора.

– Конечно, выбор есть, – сказал отец. – Вы можете поступить отважно. Вы можете держать голову высоко поднятой и игнорировать всю эту глупость. Если мы не станем лить воду на мельницы сплетников, прячась и отрицая что-то, свет скоро найдёт себе другой повод для суеты.

– Папа, я бы хотела в это поверить…

– Если бы это был обычный скандал, тогда, конечно…

– Однако такого ещё не бывало.

– Это не политический скандал…

– И даже не посягательство на супружеские права или бракоразводный процесс.

– Дева Гарема, папа! Когда в последний раз в Лондоне была Дева Гарема?

– Они могли бы называть её Иезавелью.

– Некоторые газеты так и назвали её, а также другими словами, которые леди не осмелится произнести.

– Если она появится на публике – в парке или театре – все вокруг будут глазеть и шептаться.

– У неё не будет ни минуты покоя, и ни у кого из нас тоже.

– Эти ужасные журналисты начнут ее преследовать повсюду.

– Она не сможет жить нормальной жизнью, и мы не сможем, пока она рядом.

– Только не в Лондоне, разумеется…

– Но если она уедет, куда-нибудь в тихое место…

– Например, в поместье кузена Горация…

– Упокой, Господи, его душу, бедняга

– И поселится там под другим именем.

– Оо-оох, – слабо вымолвила мама и спрятала лицо в носовой платок.

– Уехать?– переспросил отец. – Сменить имя? Но она только что вернулась! – Папа повернулся к ним, и Зоя была потрясена печалью на его лице. – Моя малышка. Двенадцать лет я потратил, пытаясь её найти. Двенадцать лет я молился, тревожился, и корил себя тысячи раз за мою беспечность. Двенадцать лет я злился на себя, за то, что не сумел лучше позаботиться о ней. – Он встретился с ней взглядом. – Никогда не прощу себе, дитя моё, то, что тебе пришлось пережить. Никогда не прощу себя за всё то время, которое мы с тобой потеряли и не сможем наверстать.

– Я прошу прощения, папа, за все беды, которые я причинила, – сказала она, – простите меня за все неприятности, принесённые мною в этот раз. – Она закрыла модный журнал и сложила поверх него руки. – Если другого выхода нет, как уехать отсюда, значит, я уеду.

Глаза ёе сестер начали высыхать. Мама отняла от лица платочек и села чуть прямее.

– Что ж, я рада, что ты решила проявить здравый смысл, – проговорила Августа.

– Я поеду в Париж, – сказала Зоя.

Сёстры вскрикнули.

– Или в Венецию, – добавила Зоя. – Я прожила взаперти двенадцать лет и больше этого не вынесу. Но есть большие города. Там имеются магазины, театры, парки и всё прочее. Я снова почувствую себя живой.

– Она не может жить в Париже!

– Что скажут люди?

– Она понятия не имеет, что предлагает.

– Никакой морали, вы же видите. Никакого представления о подобающем поведении.

– Ни малейшей практичности, должна сказать. На что она будет жить?

– Где она будет жить? Кто присмотрит за ней?

– Я уверена, ей эти мысли даже в голову не приходили.

– Она всегда была неосмотрительным созданием.

Папа промолчал, изучая лицо Зои. Он всегда понимал её лучше, чем кто-либо из семьи. Он выжидал, оставляя решение за ней.

Её воодушевила его вера в неё.

– Я соберу свои драгоценности и сменю имя, как вы и советовали, – сказала она.

– Драгоценности?

– Какие драгоценности?

– Она не упоминала ни о каких драгоценностях.

– Она имеет в виду дрянные побрякушки с базара.

– Я имею в виду рубины и алмазы, жемчуг, изумруды и сапфиры, – ответила Зоя.

Сёстры умолкли. Присцилла замерла с куском торта на полпути ко рту. Гертруда опустила чашку.

– Золотые и серебряные браслеты, ожерелья, – продолжила Зоя, – «драгоценности» это правильное название, не так ли? Карим испытывал нежные чувства ко мне и был очень щедр. Я думала, что придётся продать мои сокровища, чтобы оплатить моё возвращение домой, но это оказалось дешевле, чем я полагала. Я была рада, поскольку надеялась разделить моё имущество с женщинами моей семьи. Но если так сложно для меня оставаться здесь, драгоценности позволят мне жить в другом месте. Мне говорили, жизнь в Париже и Венеции не настолько дорогая, как в Лондоне.

Её сёстры посмотрели друг на друга. Когда это касалось драгоценностей, женщины всего мира были одинаковы. Если бы её будущее и всё, ради чего она рисковала жизнью, не было на кону, она бы рассмеялась, поскольку сёстры вели себя подобно презираемым ими женщинам гарема.

Она сохраняла невозмутимое выражение лица.

– Я бы предпочла остаться здесь, – сказала она.

Тишина продолжалась, пока сёстры всё это обдумывали. Иногда самой мудрой линией поведения бывает предложить другим хороший стимул для разрешения проблемы.

– Не представляю, как это можно уладить, – начала Августа через некоторое время.

– Даже если бы можно было перевоспитать ее…

– Не имеет значения, что она будет делать или как себя поведёт. Все увидят лишь Деву Гарема!

– Как убедить дам высшего света её принять?

– Никто и нас не примет, вместе с ней.

– Сомневаюсь, что Принц-Регент благосклонно приветствует её в высшем свете.

– Разве что если женится на ней.

Тут прозвучал горький смешок.

– Однако он уже женат, нравится это ему или нет.

– Может, герцог из королевской семьи?

– Присцилла, ты бредишь. Они должны жениться на принцессах.

– На дочери герцога, самое меньшее.

– Но Зоя… Предположим, что джентльмен самого высшего ранга…

– Если его титул будет достаточно высок, дамы не осмелятся его оскорбить. Им придётся принимать его супругу.

– Оскорбить такого джентльмена равносильно самоубийству. Требуется кто-то вроде мистера Браммела – действительно модный джентльмен, чьё даже десятиминутное появление определяет успех собрания.

Пока сёстры размышляли, стояла тишина.

– Однако он должен занимать поистине высокое положение. Леди Холланд нигде не принимают, поскольку она разведена.

– Лорд Холланд всего лишь баронет. Этого недостаточно.

– Насколько высоким должен быть титул?– спросила Зоя.

– Это невозможно, – нетерпеливо воскликнула Августа. – Мы теряем время, ломая себе головы. Дворян с подходящим титулом очень мало, и почти все они уже женаты.

– Сколько не женаты?– спросила Зоя.

Доротея стала загибать свои пухлые, унизанные кольцами пальцы.

– Три, нет, четыре герцога.

– Один маркиз, – сказала Присцилла. – Это не считая титулов учтивости. Мы должны их считать?

– Тщетное занятие даже размышлять об этом, – сказала Августа.

– Прежде всего, как один из этих джентльменов познакомится с ней, если никто не пригласит ее на прием? – сказала Гертруда.

Августа и Гертруда всегда были брюзгливыми, отравляя удовольствие другим.

– О, Боже, – сказала Присцилла.

– Даже если удастся познакомить её с одним из этих джентльменов, это невозможно.

– Ты права, Августа. Ей двадцать четыре года, она жила в гареме, была или не была замужем за мусульманином, она не говорит на правильном английском и понятия не имеет, о чём можно говорить в обществе.

Зоя обнаружила, что в разговоре запрещено касаться многих тем, включая определённые части тела, самоудовлетворение, удовлетворение других, желания, импотенцию, наложниц, евнухов…

Этот список продолжался до бесконечности. Она была компетентной и разумной, но в этом окружении она была чересчур сбита с толку. Ей удалось восстановить знание английского во время путешествия домой. Однако по возвращении Зоя попала в чужой мир, как это поначалу было в гареме. Драгоценные крохи выученного в двенадцать лет крепко засели у неё в голове, так же, как и родная речь.

– Она научится, – сказал папа. – Зоя всегда была умной девочкой.

– Нет времени на учёбу, – сказала Гертруда. – Папа, если бы Вы были в состоянии отложить в сторону свои отцовские чувства…

– Надеюсь, что никогда этого не сделаю

– Это достойная надежда, папа, – сказала Августа. – Но трудность в том, что это мешает Вам объективно взглянуть на вещи. Какой дворянин, я Вас спрашиваю, захочет жениться на Зое, если он может получить свежую, юную, невинную невесту восемнадцати-девятнадцати лет?

Дверь малой гостиной отворилась.

– Его светлость, герцог Марчмонт, – объявил дворецкий.

Глава 2

Как он обычно делал при входе в комнату, Марчмонт остановился, чтобы оценить ситуацию. Даже теперь, после бутылки, или двух, или трёх, его взор был не таким ленивым, каким казался.

Он увидел:

Первое: Лексхэма, стоящего перед камином с видом человека, готового рвать на себе волосы.

Второе: Леди Лексхэм, трепещущую на кушетке в подражание умирающему мотыльку.

Третье: За большим столом по центру, четверых замужних дочерей Лексхэма, все были в чёрном, что выглядело особенно уныло на женщинах их комплекции. Как обычно, две старшие выглядели так, словно страдали непроходимостью кишечника. Как обычно, две младшие страдали от последствий бурной супружеской жизни. Они казались готовыми произвести потомство на свет в любой момент – близнецов или парочку пони, если судить по их выдающимся размерам.

И четвертое: А у окна…

…сидела девушка с книгой на коленях.

Девушка с золотыми волосами и поразительно голубыми глазами, самыми голубыми глазами на свете, на личике в форме сердечка, сливочно-белом с розовым…

На этом Марчмонт остановился. Он осознавал, что его глаза расширились, в груди стремительно нарастало странное ощущение, словно его, поджарив на огне, швырнули в глубокую прорубь. Он также отметил густой румянец на её щеках и то, как она развернула плечи, пока он глядел, и то, что это движение привлекло внимание к её фигуре с элегантными изгибами Венеры, статую которую он где-то видел.

Всё произошло настолько быстро, что прервалась и без того зыбкая связь между его языком и мозгом. Даже в лучшие времена ему удавалось вначале говорить и думать позже. В настоящее время, благодаря бутылке, или двум, или трём, его мозг был окутан густейшим туманом.

Герцог произнес:

– О боги, это правда. Эта ужасная девчонка вернулась!

– Марчмонт.

Мужской голос, произносивший его имя знакомым терпеливым тоном, заставил его моргнуть. Он выбрался из глубокой проруби и оказался в настоящем времени. Он оторвал взгляд от девушки и направил его на своего бывшего опекуна.

Выражение на лице Лексхэма сменилось на легко узнаваемую смесь недовольства, привязанности и чего-то ещё, чему герцог Марчмонт предпочёл не подыскивать названия.

– Благодарю, сэр, я бы действительно не отказался от бокала – или десяти – чего-либо, – отозвался Марчмонт, хотя прекрасно знал, что Лексхэм не предлагал ему выпить. Герцог различал все нюансы голоса бывшего опекуна. Когда он говорил – Марчмонт – таким образом, это означало «вспомните о манерах, сэр».

Однако его светлость настаивал, как он это часто делал, на преднамеренно неверном толковании.

– Что-нибудь покрепче, я думаю, – продолжил он. – Я ощущаю потребность в том, чтобы подкрепиться живительной влагой.

Зоя. Тут. Живая. Невозможно. Или возможно, потому что она была здесь.

Он снова глянул на неё.

Девушка рассматривала его в упор, сверху вниз и снизу вверх.

У него закололо в затылке. Он привык к пристальным взглядам женщин. Осмотр такого рода обычно происходил в собраниях полусвета или приватных уголках мнимо респектабельных приемов. Но такого не случалось в безусловно респектабельной домашней обстановке.

Он не был обескуражен. Ничто не обескураживало его. Скорее, сбит с толку. Возможно, ему стоило меньше пить перед приходом сюда. Либо он выпил недостаточно.

– Но, конечно же, ты хочешь чего-нибудь для успокоения нервов, дорогой, – сказала леди Лексхэм. – Я упала замертво, увидев нашу Зою.

Это его не удивило. Беда двенадцатилетней давности привела здоровье леди Лексхэм в серьёзный упадок. Поправившись физически, она так и не восстановила прежнего самообладания и крепости рассудка, хотя он не был убеждён в том, что она когда-либо обладала достаточными запасами того, и другого. Последние дни её лордство проводила большую часть времени в волнении, обмороках и трепете – иногда во всех трёх одновременно.

На какой-то момент он сам ощутил лёгкое головокружение.

– Зоя, в самом деле, – сказал он. – Так и есть.

Он заставил себя снова встретиться с оценивающим взглядом голубых глаз.

Девушка улыбнулась.

Эта была и не была улыбка той Зои, и почему-то ему на ум пришёл образ крокодила.

– Теперь я проиграл тысячу фунтов, – продолжил он, – поскольку был уверен, что встречу очередную принцессу Карабу в вашей гостиной.

– О, Боже! – воскликнула одна из сестёр.

– Они так говорят? – сказала другая.

– Чего ты ожидала?

– Осмелюсь сказать, это ещё не худший из слухов.

Взор Марчмонта обратился в сторону Четырёх Предвестниц Апокалипсиса.

– Вам стоит взглянуть на карикатуры, – сказал он. – Весьма… изобретательные.

– Не напоминайте!

– Без сомнений, Вам смешно до колик.

– Если бы Вы попали из огня да в полымя, как это случилось с нами…

– Не трать слов. Он всё равно…

– Вы герцог, – прозвучал женский голос, не принадлежавший ни одной из квартета. Он был похож на их голоса, но всё же другой.

Марчмонт повернулся от Матрон Судного Дня к девушке у окна: к девушке, бывшей и не бывшей той Зоей, которую он знал когда-то.

Она поднялась со стула. Её тёмно-красная кашемировая шаль выгодно оттеняла бледно-зелёное платье и ниспадала, прекрасно обрамляя её фигуру. Закрытый тесный лиф платья подчёркивал приятные округлости груди. Водопад юбок говорил ему о тонкой талии и полных бёдрах. Она казалась выше своих сестёр, хотя трудно было сказать наверняка, поскольку две из них серьёзно раздались в ширину, и все четыре сидели.

В любом случае, она была не карманной Венерой, но полноразмерным образцом.

Её яркие голубые глаза вспыхнули от любопытства. Или ему показалось? Зрение его не подводило. Он мог легко сфокусировать взгляд. С другой стороны, его мозг был непривычно медлителен.

– Вы говорите по-английски, – сказал он. – Более или менее.

– Поначалу было гораздо хуже, – сказала она. – Лорд Уинтертон нанял для меня компаньонку и горничную. Они не знали арабского. Никто не знал, кроме самого лорда Уинтертона. Всю дорогу мне пришлось говорить на английском. И он восстановился.

Она склонила голову в сторону, изучая его лицо так, словно оно было тоже полузабытым языком.

– Я помню Вас.

В этом голосе, похожем и не похожем на сестёр, он не определил и следа чего-то, похожего на иностранный акцент. Однако она говорила с экзотично звучащим напевом. Это был голос, наполненный полумраком и плавными границами.

– Смею надеяться, – сказал он. – Вы однажды пытались убить меня крикетной битой.

Она кивнула.

– Я крутилась и крутилась, а потом упала назад. Вы смеялись до упаду.

– Я упал? – Он всё помнил слишком ясно. Мысленный шкаф не желал закрываться.

– Я вспоминала об этом, пока находилась далеко, – продолжила она, – часто представляла себе, как Вы падаете, смеясь, и это воспоминание подбадривало меня. – Она сделала паузу. – Но Вы изменились.

– Как и Вы.

– И Вы герцог

– С некоторого времени, – сказал он. – С тех, пор как Вы уехали. – Навсегда. Она уехала навсегда. Но теперь она возвратилась. Он знал её, и, тем не менее, она оставалась незнакомкой. Не все в мире находится в равновесии.

Она кивнула, и её улыбка поблекла.

– Я припоминаю. Ваш брат. Как это было печально.

Печально. Подходящее ли слово?

Что-то было в том, как она это сказала. Он слышал горечь печали в её словах. Он вспомнил, как она тогда плакала, и как он был потрясён, поскольку Зоя Октавия не плакала никогда. И каким-то образом это сделало его собственную скорбь не такой невыносимой.

– Давние дела, – сказал он.

– Но не для меня, – сказала она. – Я пересекла моря, словно пройдя через время вспять. Для всех это выглядит, как возвращение из мёртвых. Если бы я и вправду могла вернуться оттуда, то привезла бы Вашего брата с собой.

Один сногсшибательный момент шока, укол в заново открывшуюся рану – и затем:

– Святые небеса, Зоя! – воскликнула сестра.

– Не обращайте на неё внимания, Марчмонт, – сказала вторая. – Она набралась самых странных представлений в этих языческих краях.

– Какая ему разница? Богохульство его не пугает.

– Это не означает, что её нужно поощрять.

– Его тоже не следует поощрять.

– Но я должна поговорить с ним, – сказала девушка. – Он герцог. Это очень высокий титул. Вы говорили про герцогов и маркизов. Он не подойдёт?

Коллективный вздох предвестниц.

– Подойдёт для чего? – спросил он. Рана, если она вообще была, мгновенно исчезла из его сознания. Он смотрел на сестёр, одну за другой. Все они выглядели так, словно кто-то закричал «Пожар»!

Ярко-голубой взгляд снова устремился на него.

– Вы женаты, лорд Марчмонт?

– Ваша светлость, – поспешно поправила Доротея. – К нему обращаются «герцог» – или «ваша светлость».

– Ах, да, я помню. Ваша светлость…

– Зоя, мне необходимо поговорить с тобой наедине, – сказала Присцилла.

Марчмонт неодобрительно глянул на Присциллу, прежде чем возвратился к младшей сестре.

– Подойдет и Марчмонт, – сказал он девушке, которая была и не была Зоей.

Часть его разума говорила, что это та же девочка, когда-то пытавшаяся огреть его крикетной битой, лазавшая по деревьям и крышам, как обезьянка, падавшая в рыбные пруды, желавшая стать лесником или плотником, игравшая часто в грязи с деревенскими ребятишками.

Но она не была прежней. Она выросла, всё дело в этом, сказал он себе. И сделала это первоклассным образом, как он мог видеть.

Поскольку все остальные очевидно пытались сдержать её, он решил её поощрить. – Вы говорили…

– У Вас есть жёны, Марчмонт? – проговорила она.

– О Господи! – сказала первая гарпия.

– Не могу поверить, – сказала вторая.

– Зоя, умоляю тебя, – сказала третья.

Марчмонт огляделся. Сестёр сотрясали различные спазмы. Лексхэм отвернулся, изучая пламя в камине, как он обычно делал, обдумывая проблему.

Марчмонт покачал головой.

– Ни единой.

Остальные все одновременно заговорили с Зоей. Было много шиканья, всяких «не надо», «пожалуйста, не надо» и «я надеюсь, ты не думаешь» – и прочего в этом роде.

Даже будучи в полностью трезвом состоянии, герцог Марчмонт не мог бы догадаться, о чём они говорили. Ничего удивительного. Он не в первый раз заставал их в необъяснимых семейных ссорах. И, конечно же, они не впервые мгновенно возобновили спор в его присутствии. В конце концов, его считали членом семьи, что означало, что они спокойно оскорбляли его так же, как и друг друга.

Он подошёл к столу с нетронутым графином в окружении бокалов. Он мог бы и выпить, наблюдая за представлением.

Герцог поднял графин и собирался налить в бокал, когда голос, экзотически протяжный, перекрыл остальных.

– Марчмонт, Вы женитесь на мне? – сказала она.

Мама слегка вскрикнула.

Гертруда вскочила со стула и попыталась вытащить Зою из комнаты. Зоя вырвалась и стала поближе к своему отцу.

– Герцог, вы говорили, – пояснила она сёстрам. – Или маркиз. Он герцог. У него нет жён. Жены, – быстро поправилась она. В Англии мужчина мог иметь только одну жену, напомнила она себе.

– Ты не можешь так просто предлагать себя первому же аристократу, который войдёт в двери, – сказала Доротея.

– Но вы говорили, что герцоги и маркизы к нам не придут, – напомнила Зоя.

– Страшно представить, что будут говорить об этом, – сказала Присцилла.

– Вы сказали, я не могу надеяться познакомиться с такими мужчинами, – сказала Зоя. – Но один из них здесь. – И она не собиралась позволить ему сбежать, если это в её силах.

– Ооо-х, – произнесла мама и упала на подушки.

– Посмотри, что ты делаешь с мамой!

– Она безнадёжна.

– Он, конечно, расскажет своим приятелям.

– Папа, сделайте что-нибудь! – сказала Гертруда, бросившись в кресло.

Папа лишь быстро глянул через плечо, переведя взгляд с Зои на высокого, светловолосого, шокирующее привлекательного мужчину с графином и бокалом в руках с длинными пальцами. Прекрасно очерченный рот герцога Марчмонта раскрылся, глаза слегка расширились.

Под её пристальным вниманием, он закрыл рот и зажмурил глаза.

Зоя увидела эти ошеломляющие зелёные глаза широко раскрытыми на одно головокружительное мгновение, когда они впервые увидели её. Их воздействие почти сбросило её со стула. На минуту она ощутила себя маленькой девочкой, беспомощно вращавшейся до приземления задом на пучок грязной травы.

– Я не могу ждать, – сказала она. – Марчмонт, Вы выше всех по титулу среди собравшихся. Скажите им, чтобы замолчали и дали мне сказать.

– Мы этого не переживём, – сказала Августа. – Какую историю он расскажет своим друзьям из Уайтса.

Марчмонт медленно наполнил свой бокал. Покончив с этим, он сказал:

– Должно быть, я расслышал правильно, несмотря на пронзительный визг ваших сестёр. Вы просите меня жениться на Вас. Верно, мисс Лексхэм?

Последний раз её сердце билось так сильно в день побега из дворца Юсри-паши, когда ворота Европейского квартала оказались закрытыми. Она страшилась того, что с ней сделают, если поймают. И в то же время, её возбуждал риск попытки добыть свободу.

Это казалось единственным шансом прожить жизнь, ради которой она пошла на такой отчаянный шаг.

Несмотря на свой высокий титул, привлекательное лицо и восхитительное тело, он был, всё же, мужчиной, сказала она себе. Хотя герцог и прятал глаза, она знала, что мысленно он раздевал её, и ему нравилось то, что он видел. Девушка скорее ощущала, чем видела, лёгкое напряжение в его позе: настороженность хищника, почуявшего добычу.

Гаремная рабыня уже разрывала бы на себе одежды.

Зоя знала, что не может соблазнить его таким образом. Не здесь, во всяком случае. Не сейчас. Она должна взывать к его разуму. По-деловому. Как это делают мужчины.

Или так должно казаться.

Она поправила свою шаль и приняла позу настолько притягательную, насколько было возможно, не делая это явно, и вызвала в уме ритуальную формулу, подходящую к этому случаю.

В логически упорядоченной манере она изложила герцогу оценку ситуации, полученную от своих сестёр и отсутствующих братьев и их доводы в пользу её отъезда.

– Они говорят, что единственным выходом для меня будет брак с джентльменом высокого ранга, – продолжила она. – Они говорят, что остальные будут считаться с ним. Они говорят, мужчина с высоким положением в обществе захочет восемнадцатилетнюю невинную девушку. Я не совсем невинна, и мне не восемнадцать, но я девственница.

– Ооо-х, – сказала мама.

Зоя решительно продолжила:

– Юсри-паша отдал меня второй женой Кариму, старшему сыну от первой жены. Но Карим не мог… – хотя Марчмонт держал глаза полузакрытыми, она знала, что он пристально следит за ней. – …свой инструмент наслаждения. Мужская часть, которую используют, чтобы получать удовольствие и делать детей. Как она называется?

Раздались истерические смешки сестёр.

Зоя их проигнорировала.

– Никто не скажет мне, как это будет на английском, – сказала она, – если я и знала раньше, то забыла.

Он издал горлом странный звук. Затем сказал:

– Мужское достоинство подойдёт.

Две старшие сестры опустили головы на руки.

– Его мужское достоинство не могло встать, – сказала Зоя. – Он был очень болезненным, знаете ли. Не мог быть настоящим мужем, хотя я нравилась ему и делала всё, чему меня научили, для пробуждения мужского желания. Абсолютно всё. Я даже…

– Зоя, – сказал её отец сдавленным голосом, – нет необходимости объяснять все детали.

– Хотелось бы, чтобы ей вообще не было необходимости говорить, – пробормотала одна из сестёр.

– Хотелось бы просто провалиться сквозь землю.

– Мы этого никогда, никогда не сможем пережить.

– Не обращайте на них внимания, мисс Лексхэм, – сказал Марчмонт. – Продолжайте, пожалуйста. Я весь во внимании. – Он отпил ещё немного.

– Я буду для Вас превосходной женой, – сказала она, надеясь, что эти слова прозвучали не так отчаянно, как было в действительности. Зоя сказала себе, что если это не сработает, она уедет в Париж или Венецию, как угрожала, хоть это и не было самым лучшим вариантом. Она хотела остаться на родине, жить той жизнью, о какой мечтала двенадцать долгих лет. Казалось, герцог Марчмонт был её единственной возможностью иметь такую жизнь. Он был привлекателен, молод, здоров, не особенно умён и хотел её. Он идеально подходил.

Он был ниспослан небом. Дар судьбы. Она только должна его удержать.

Не паникуй, посоветовала она себе, ты отлично знаешь, что делаешь. Ты провела двенадцать лет, обучаясь этому.

– Я знаю все возможные искусства доставления наслаждения мужчине, – продолжила она, – умею петь, танцевать и сочинять стихи. Я быстро учусь и научусь вести правильно себя в свете, если Вы мне поможете или найдёте наставников.

Зоя забеспокоилась, и, как следствие, её английский стал сбивчивым, но она шла напролом.

– Мне известно, что вдовы бесполезны, но я никогда не была женой физически. Я осталась девственной, а девственницы ценятся высоко. К тому же, у меня есть драгоценности, составляющие хорошее приданое, размером не меньше, чем у девушки. Я стану любящей матерью Вашим детям. В гареме все дети меня обожали. По правде говоря, мне было жаль их оставлять, и я буду счастлива иметь собственных детей. – Она остановилась и глянула на сестёр. – Но не слишком много.

– Не слишком много, – повторил он за ней и выпил ещё.

– Я умею вести хозяйство, – сказала она. – Знаю, как управлять слугами, даже евнухами – они бывают совершенно невозможны. У них настроения меняются чаще, чем у женщин.

– Евнухи. Понимаю.

– Я умею с ними обращаться. Во всём гареме я была единственной, кто умел.

Две другие сестры опустили головы на руки. Мама закрыла лицо платком.

Марчмонт опустошил бокал и поставил его на стол. Прищуренный взгляд зелёных глаз вернулся к Зое. Она не могла видеть, так скрытно он им пользовался, но чувствовала его. Медленный, оценивающий взор путешествовал по ней от макушки до кончиков пальцев ног, сжавшихся в ответ. Всё её тело, казалось, стремилось свернуться под этим взглядом, как гремучая змея, которую выманили из темноты на солнечный свет. Девушка ощутила что и в животе у нее все сжимается и переворачивается.

– Это очень соблазнительное предложение, – заявил герцог.

В комнате повисла оглушительная тишина, и Марчмонту показалось, что он слышит своё собственное эхо.

– Умение управлять евнухами является действительно редким достижением.

Четыре предвестниц не издали ни звука. Их младшей сестре удалось совершить невозможное – она лишила их дара речи.

– Ну что?… – спросила она в затянувшейся тишине.

Он налил себе ещё. Попытки сдержать смех могли нанести ему непоправимое увечье.

Он был убеждён, что никогда, за всю свою жизнь, не слышал ничего комичнее предложения о браке от «Зои-не Зои» или реакции её сестёр на него. Что само по себе стоило проигранной тысячи фунтов. Чёрт, да это возможно стоило и самой женитьбы. Он бы смеялся над этим ещё годы спустя, без сомнения.

Но будущие годы были очень далеко, а жениться сейчас было бы неудобно. Ему пришлось бы во имя приличий расстаться с любовницей на время, а леди Тарлинг ему ещё не наскучила.

– Как ни больно мне отказываться, – сказал он, – но было бы чудовищно несправедливо воспользоваться своим преимуществом подобным образом.

– Это означает «нет!?» – спросила Зоя. Её нежные губы опустились вниз.

Марчмонт разглядывал её развитое, восхитительно округлое тело.

– Это – «нет», сказал он, – к моему глубокому прискорбию. Я не могу себе позволить жениться на Вас по фальшивой причине. Я могу совершить то, что Вам требуется, без того, чтобы приковать Вас к себе навечно.

Он осознавал, что без него у неё нет ни малейшей надежды быть принятой в обществе. Он был единственным в Лондоне человеком, кто мог её ввести в свет, и он обязан был оказать эту услугу Лексхэму. Марчмонт не имел на сей счёт никаких сомнений. Никакое количество вина не могло снять с него этот долг.

Её нахмуренные брови разгладились и внимание заострилось.

– Вы можете?

– Нет ничего легче.

Она выдохнула.

Вздох облегчения?

Марчмонт на миг опешил от неожиданности.

Он представлял собой желанную добычу. Незамужние женщины продали бы душу за возможность стать герцогиней Марчмонт. Некоторым замужним было бы достаточно малейшего поощрения, чтобы охотно расстаться со своими мужьями.

Но герцог Марчмонт никогда не воспринимал себя всерьёз, хотя его тщеславие было особого сорта, далеко не хрупким. Если её крошечный вздох и задел его чувства, удар оказался едва заметным.

У неё были причины испытывать облегчение, сказал он себе. Она бы не пошла на такую крайность и не сделала бы ему предложение, если бы её кошмарные сёстры не преувеличили в своей обычной манере трудности её ситуации.

– Ничего легче? – воскликнула одна их них. – Марчмонт, насколько Вы пьяны?

Он проигнорировал её и обратил всё своё внимание на Зою-не Зою.

– По причинам, изумляющим меня, я в моде, – сказал герцог. – По причинам, не изумляющим никого, я принадлежу к избранным. Это сочетание делает меня желанным повсюду.

Зоя обратилась к сёстрам за подтверждением.

– Как ни печально, но это правда, – произнесла Гертруда.

– Это крайне утомительно, и я нахожу ответственность обременительной, однако ничего не поделаешь, – сказал он. – Моё присутствие определяет успех собрания.

– Как мистер Браммел, – сказала Зоя. – Они так сказали. Мужчина должен быть подобен мистеру Браммелу.

– Не в точности подобен, я надеюсь, – сказал он. – Если вы когда-либо услышите, что я принимаю молочные ванны или отказываюсь от галстука, потому что не все его складки расположены в точности, где должны, я надеюсь, что вы окажете мне любезность и пристрелите меня.

Она улыбнулась, медленно изогнув губы.

Образ этой экзотичной взрослой версии Зои, танцующей в вуалях, крепко засел у него в мозгу, вместе с первой частью её квалификаций: Я знаю все возможные искусства доставления наслаждения мужчине.

Может быть, несмотря ни на что, он должен был сказать «да».

Нет, конечно, нет. Невзирая на относительную нетрезвость, он осознавал, что маленький мозг, находившийся у него между ногами, пытается завладеть ситуацией. Он приказал себе не быть идиотом и затолкал видения в глубину кладовки памяти.

– Короче говоря, – сказал он, – я нужен Вам, но в противоположность истерическим предположениям Ваших сестёр, Вам не нужно за меня выходить. Вам не нужно выходить замуж до тех пор, пока Вы не будете к этому готовы.

Снова лёгкий вздох.

– О, – сказала она, – Благодарю Вас. Вы очень привлекательны и желанны, и я была бы рада. Но я прожила замужем с двенадцати лет, и это очень долго. Я бы предпочла не выходить замуж безотлагательно.

– Оставьте всё мне, – сказал он.

– Всё? – спросила Зоя. Она глядела на него выжидающе, глазами, глубокими, как моря, где легко может утонуть мужчина.

Он поставил бокал. Если его сознание перешло на метафоры, значит, он выпил больше, чем достаточно.

– Всё – ответил он с твёрдостью. – Пойдёмте со мной.

– Идти с ним? – воскликнула сестра.

– Идти куда?

– О чём он думает?

– Думает? Когда он вообще думал?

Пока вещуньи продолжали разыгрывать хор из древнегреческих трагедий, Марчмонт взял Зою за руку и вывел из комнаты.

Ладонь с длинными пальцами, охватившая руку Зои, излучала тепло. Жар исходил от неё и проходил сверху вниз через всё её тело.

Зоя взглянула на его руку, удивляясь тому, как это у него получалось.

Но как только они вышли из гостиной, герцог выпустил её. Он заложил руки за спину и пошёл. У него были длинные ноги, но он не торопился. Она без труда успевала за ним.

Памятуя о слугах, притворявшихся, что не наблюдают за ними, девушка не позволяла себе его разглядывать. Это было нелегко. Во-первых, противный мальчишка, которого она знала, превратился в высокого, сильного, устрашающе прекрасного незнакомца, к чему нужно было привыкнуть.

Во-вторых, этот незнакомец без усилий разбудил в ней чувства, о которых она слышала бесконечное множество раз, но никогда не испытывала. Её всё ещё шатало от своего открытия.

Однако он оставался чужим, и ей становилось легче при мысли, что не придётся выходить за него замуж. Герцог выглядел очень самодовольным. Ничего похожего на того мальчика, которого она знала давным-давно.

Вместе с тем, Зоя не могла не думать о том, как он выглядит обнажённым.

Она не могла не думать о том, что она могла бы ощутить, если бы он коснулся этими большими тёплыми руками её женских частей.

Она задрожала.

– Не по сезону холодно, – произнес Марчмонт. – Впереди, без сомнений, мерзкая ночь. Небо было облачным, когда я уезжал из Уайтса, и продолжало темнеть. Вам известно, что такое Уайтс?

Она усилием воли вернулась к разговору.

– Слышала, как мои сёстры говорили, что у Вас там есть друзья.

– Это клуб для джентльменов на улице Сент-Джеймс, – произнёс он. Он назвал ей имена членов клуба, описывая в деталях своих друзей, цитируя Бо Браммела и объясняя последние ставки в книге пари.

Он увлекательно рассказывал, однако Зоя понимала, что он был… не то чтобы пьян, но в лёгком опьянении.

Ей был знаком дурман наркотических веществ. В гареме опиум помогал скучавшим и разочарованным женщинам скоротать время. Она не понимала, почему такой успешный и могущественный человек, который мог делать и делал всё, что пожелает, избрал проводить дни в затуманенном сознании.

Это не моё дело, сказала она себе. Всё же она не могла не размышлять о том, насколько опьянение притупило его чувственные побуждения или ослабило мужское достоинство.

В этом она сомневалась.

Герцог остановился перед дверью библиотеки.

Зоя бросила взгляд себе за спину. Малая гостиная находилась недалеко, тем не менее, библиотека была более уединённым местом, по крайней мере, в настоящий момент. Если он захочет к ней прикоснуться, она ему позволит. Исключительно в познавательных целях. Она много знала о мужчинах, их предпочтениях, знала, что делать с ними и для них, но не изучила, что нравилось ей самой. Прикосновения Карима никогда не возбуждали её, как и его не возбуждали ее ласки.

Этот мужчина был совершенно другим, что было очевидно.

– Только после Вас, мадам

Она вошла в библиотеку с сильно бьющимся сердцем.

Марчмонт последовал за ней и прошёл прямо к центральному окну.

Толпа издала рёв.

Зоя стояла без движения, глядя в его затылок, в знакомые светлые волосы. Да, он всегда был самым отважным из всех, хотя смельчаком считался Джерард с его безрассудством.

Но отвага и безрассудство не одно и то же.

Ей были слышны шаги в коридоре и голоса сестёр, становившиеся всё громче. Через миг её братья услышат шум снаружи, выберутся из логова и…

И это ничего не изменит. Они поступят так, как поступали всегда. Даже в детстве никто из них не мог противостоять Люсьену. Теперь он был герцогом почти половину жизни и привык делать так, как хотел, привык, что с ним считаются.

Высокие окна библиотеки доходили до пола и выходили на узкий балкон. Марчмонт открыл одно из них.

Сёстры испустили дружный вздох.

– Боже мой, – завопила одна.

– Он обезумел.

– Скорее, пьян.

– Где папа?

– Почему он ничего не сделает?

Зоя взглянула назад. Они сгрудились в дверях, жалуясь и протестуя, но никто не пытался остановить Марчмонта.

Нет, во всяком случае, они не изменились.

Несмотря на крики, жалобу и критику, они держались на расстоянии.

Герцог вышел на балкон.

Поднял руку.

Толпа затихла.

– Да, да, я знаю, – заявил он. – Все хотят видеть мисс Лексхэм.

Он не кричал. Только слегка возвысил свой низкий голос. Но казалось, что его ясно слышали люди на другом конце площади.

– Очень хорошо, – он повернулся к ней и жестом пригласил Зою присоединиться к нему. Она смотрела на его длинные пальцы, манившие её. Клок светлых волос, цвета первых утренних лучей, упал ему на бровь. Он слегка улыбался.

Она напомнила себе, что ничего не знала о Кариме и мире, в котором тот жил, однако быстро выучилась лавировать на его извилистых тропинках. Она узнала, как Кариму угодить и как его развлечь. В результате, она выиграла его привязанность и целое состояние в драгоценностях.

Здесь будет легче, сказала она себе. Ей было достаточно найти дорогу в мир, которому она принадлежала по своей сути.

Она вернулась домой тихо. Лорд Уинтертон намеревался избежать беспорядков, миновать которых, в конце концов, не удалось. Её прятали два дня в доме родителей, за закрытыми окнами и занавесями. Словно она и не покидала гарем.

Девушка прошла на балкон.

Толпа умолкла.

Как и её сёстры.

Сотни голов поднялись вверх. Все взгляды сосредоточились на ней.

Её бросило в холод, затем в жар. Голова закружилась. Но это было замечательное головокружение от радости освобождения.

Она, наконец, вышла наружу, в открытую.

Я здесь, думала она. Я дома. Наконец. Да, посмотрите на меня. Смотрите, сколько угодно. Я больше не невидимка.

Зоя почувствовала, как большая тёплая ладонь сжала ей руку. Тепло проникало в самое сердце и заставило его биться чаще. Она осознавала, что её пульс бьётся на горле и в запястье, так близко к нему. Жар распространился по её животу и пошёл вниз, сделав колени ватными.

Я сейчас потеряю сознание, подумала она. Но она не могла себе позволить упасть без чувств от одного мужского прикосновения. В любом случае, не сейчас. Не здесь. Она заставила себя посмотреть на него.

Герцог слегка улыбнулся, насмешливо или изумлённо, – она не могла сказать наверняка.

За его полузакрытыми глазами она скорее ощутила, чем увидела, промелькнувшую тень.

Ей вспомнился краткий отблеск боли при упоминании брата. Он исчез молниеносно, но она видела в его первой удивлённой реакции темноту – чёрную, пустую, незабываемую.

Девушка смотрела дольше, чем должна была, в его глаза, эти сонные зелёные очи, пристально наблюдавшие за ней и всё же отгородившиеся от неё. Наконец, Марчмонт издал короткий смешок и поднёс её руку к своим губам, прикоснувшись ими к суставам ее пальцев.

Если бы они находились в гареме, она бы утонула в подушках и откинула голову назад, в приглашении.

Но они были не в гареме, и он отказался сделать её своей женой.

Она же не мужчина, чтобы позволить похоти руководить ею.

Этот мужчина не годился в мужья.

Когда-то между ними была привязанность. Не дружба, конечно. В детстве разница в несколько лет образовывала пропасть между ними, как и различие в половой принадлежности. И всё же, когда-то он был привязан ко мне, подумала Зоя, на его собственный манер.

Но это было тогда.

Теперь он был всем, чего может желать любая женщина, и знал об этом.

Она желала его так же, как и остальные женщины.

Это ничего не означало. И, определённо, ничего не означало для него.

Во всяком случае, она, наконец, ощутила желание, говорила она себе. Если Зоя смогла почувствовать это с герцогом, то сможет ощутить и с кем-то другим, с тем, кто захочет её и вручит ей своё сердце.

Но сейчас она радовалась своей свободе. Девушка была благодарна за то, что может стоять на этом балконе, обозревая сотни людей внизу.

Зоя сжала его руку с признательностью, на губах заиграла медленная, искренняя улыбка благодарности и счастья, хотя она не смогла удержаться, чтобы не глянуть на него из-под ресниц в ожидании реакции.

Она мельком увидела жар, мерцавший в осторожном зелёном взоре.

Ах, он тоже это чувствовал: мощное физическое притяжение между ними.

Марчмонт выпустил ее руку.

– Мы достаточно долго развлекали толпу, – проговорил он. – Ступайте внутрь.

Она повернулась, чтобы уйти. Толпа всколыхнулась, и люди заговорили снова, но гораздо тише. Они превратились из бушующего моря в бормочущее.

– Вы увидели её, – провозгласил герцог, и его звучный голос легко перекрыл это море. – И будете видеть снова, время от времени. Теперь расходитесь.

Через мгновение толпа стала разворачиваться и ручейками потекла с площади.

Глава 3

Марчмонт лишь провёл губами по фалангам её пальцев.

Этого оказалось достаточно.

Он уловил аромат кожи, ощутил её мягкость, эти ощущения сохранились надолго после того, как он отпустил её и отвернулся сам.

Вероятно, он должен был сказать «да». Видения танцующей под вуалями Зои снова роились в его мозгу.

Он откинул их прочь. Он не собирается разрушать свою жизнь женитьбой на совершенно незнакомой женщине, даже ради Лексхэма.

Он обратил внимание на площадь. Она постепенно пустела, как он и предполагал. Волнение толпы улеглось, как только они увидели, что Дева Гарема выглядит как и любая другая привлекательная английская леди. Это была первая и наиболее лёгкая часть задачи, за которую он взялся.

Вторым пунктом значились газеты. В отличие от толпы, они так легко не откажутся от сенсационной истории. Среди толкавшихся на площади было много журналистов. Они хотят получить историю и придумают её, если будет необходимо.

Он возвратился в библиотеку, где ждала Зоя, её глаза были до краёв наполнены восхищением и благодарностью, которые даже он, не слишком озабоченный распознаванием выражений на лице, мог понять. Герцог не знал, верить ему или нет тому, что он видел на её лице. Двенадцать лет назад он бы знал, чему верить. Но дюжину лет тому назад у Зои на лице ни за что бы не появилось такого нежного выражения.

Это не та Зоя, которую он знал все те годы, напомнил он себе. В любом случае, ему было не нужно узнавать, что у неё на сердце, так же как и ей знать про него. Он обещал сделать её модной, и это всё что требовалось сделать.

Он перенёс своё внимание на другой предмет.

Её сёстры замешкались в дверях, две чёрные фигуры, стоящие с каждой стороны проёма, и два огромных живота, выдвигающихся из коридора.

Вороний квартет.

– Кто умер? – спросил он.

– Кузен Горацио, – ответила Августа.

– А, отшельник с острова Скай, – сказал Марчмонт.

Лексхэм взял его туда после смерти Джерарда. Многие считали это странным местом для горюющего пятнадцатилетнего подростка, но Лексхэм, как обычно, знал, что делал. Глядя в прошлое, Марчмонт понимал, насколько мудро поступил опекун, не отослав нового герцога Марчмонта обратно в школу. Там ему пришлось бы скрывать свою скорбь. Там, среди друзей, у него бы не было ни Джерарда, которым можно было гордиться, ни ожидания писем от Джерарда. Скай и эксцентричный кузен Горацио не имели никакого отношения к Джерарду и его покойным родителям. Он был вдали от мира, где они выросли, и это было прекрасно. Они с Лексхэмом гуляли. Ловили рыбу. Читали книги и разговаривали. Иногда даже кузен Горацио присоединялся к беседе.

Задумчивая атмосфера местности и уединение утихомирили рассудок Марчмонта и принесли ему покой.

– Скончался две недели назад, – сказала Доротея.

– Он оставил своё состояние папе.

– Самое малое, что мы обязаны сделать – это носить по нему траур.

Они думали отправить свою младшую сестру в поместье кузена Горацио? Зою – на пустынный, продуваемый ветрами остров шотландских Внутренних Гебрид? Она бы решила, что попала в Сибирь. Для девушки, которая двенадцать лет провела в стране, где вечно светит солнце и даже ночью температура редко опускается ниже 60 градусов[2], Скай был бы точно таким же – до кости пробирающем от холода и убийственным для духа.

Его взгляд устремился к Зое и её винно-красной шали на бледно-зелёном платье. Она была прямой противоположностью трауру, остро живая и безошибочно чувственная.

Не то чтобы её наряд выглядел соблазнительно. Дело было в том, как она носила его, и томный вид, с которым она держалась. Даже стоя неподвижно она излучала сексуальность.

– У меня немного одежды, и траурное платье, найденное моими сёстрами, оказалось мне мало, – пояснила Зоя, очевидно, приняв его продолжительный осмотр за осуждение. – Слишком трудно его переделать. Горничной пришлось взять кусок отсюда. – Она указала на низ платья, привлекать внимание к изящным щиколоткам. – Затем пришлось добавить сюда, чтобы закрыть мои груди. – Она приложила руку над лифом платья. – Сюда тоже пришлось вставить кусок. – Она скользнула руками вдоль бёдер.

– Зоя, – сказала Доротея предупреждающе.

– Что?

– Мы не трогаем себя подобным образом.

– Уж точно не перед теми, кто не являются нашими мужьями, – сказала Присцилла.

– Я забыла. – Она посмотрела на Марчмонта. – Мы не прикасаемся. Не говорим, что чувствуем в глубине сердца. Не возлежим на коврах. Держим ноги на полу, за исключением кровати или кушетки.

– Где Вы держали ноги?– спросил он.

Она указала на мебель.

– В Каире нет стульев. Когда я сажусь, то испытываю желание поджать под себя ноги.

– Здесь не Каир, – сказала Августа. – Тебе это лучше хорошо запомнить. Но ты вряд ли ты так сделаешь. – Она повернулась к Марчмонту, с трудом сохранявшему самообладание. – Марчмонт, Вас это может забавлять, но будет честным по отношению к Зое признать: потребуются годы, чтобы цивилизовать её.

Она в одно мгновение возбудила его, эта маленькая ведьма, и одновременно заставила смеяться. Зоя Октавия никогда не была полностью цивилизованной. Она никогда не была такой, как другие. И теперь в ещё большей степени.

Он позволил взгляду скользнуть от бёдер до корсажа, на который она обратила его внимание. До белого горла и ямочки на упрямом подбородке, и выше, навстречу её взгляду.

Это был взгляд взрослой женщины, а не девочки, которую он знал. Та Зоя исчезла навсегда, как пропал и мальчик, каким он был когда-то. Так и должно быть, сказал он себе. Такова жизнь, целиком нормальная и вовсе не таинственная. Герцог предпочитал, чтобы так и было.

– Если под «цивилизованностью» вы подразумеваете, что она должна превратиться в английскую леди, то это необязательно, – сказал он. – Графиня Ливен не англичанка, однако она одна из патронесс Олмака.

– Что такое Олмак? спросила Зоя. – Они продолжают визжать об этом, но я так и не могу решить, то ли это Сад Удовольствий, то ли место наказания.

– И то, и другое, – сказал он. – Это самый эксклюзивный клуб в Лондоне, в который невероятно трудно попасть и из которого удивительно легко быть изгнанным. Происхождение и воспитание несущественны. Необходимо прекрасно одеваться и танцевать. Или, провалившись в этом, нужно обладать остроумием или самонадеянностью, чтобы произвести впечатление на патронесс. Они ведут список тех, кто соответствует их стандартам. Три четверти знати вне списка. Если вас нет в списке, то вы не можете купить входной билет и попасть на ночную ассамблею по средам.

– Вы в списке? – спросила Зоя.

– Разумеется, – ответил он.

– На прорехи в морали у мужчин обычно смотрят сквозь пальцы, – проговорила Августа.

Марчмонт не стал обращать на неё внимания

– Вы тоже будете в списке, – сказал он Зое.

– Это, – сказала Гертруда, – требует чуда, а я не замечала, чтобы Вы были в хороших отношениях с Провидением.

– Я не верю в чудеса, – произнёс он. – В настоящий момент Олмак значения не имеет.

– Не имеет, – вскрикнула Августа.

Почему они не уходят? Почему Лексхэм не придушил их ещё при рождении?

– Я разобрался с толпой, – сказал Марчмонт. – Теперь на очереди газеты.

Он подошёл к двери, и трагический хор расступился.

Герцог вызвал лакея.

– Найди существо сомнительного вида по имени Джон Бирдсли, слоняющееся по площади, – сказал Марчмонт слуге. – Скажи ему, что я встречусь с ним в приёмной на первом этаже.

Как он и полагал, это всполошило хор.

– Бирдсли?

– Этого коротышку из «Дельфиан»?

– Что такое «Дельфиан»?– спросил мелодичный голос сзади.

– Газета, – ответила её сестра.

– Отвратительная, сплетническая газетёнка.

– Этот подлый коротышка пишет для них.

– Иногда ямбическим пентаметром. Он воображает себя писателем.

– Вы не можете принять его в доме, Марчмонт.

– Что скажет папа?

– Поскольку я не занимаюсь чтением мыслей, то не имею ни малейшего представления о том, что скажет ваш отец, – сказал Марчмонт. – Вероятно, он скажет: «У древних греков существовала отличная традиция оставлять младенцев женского пола на склоне гор. Интересно, почему отказались от этой практики?»

Заставив их онеметь от ярости, он повернулся к Зое.

– Мисс Лексхэм, будьте любезны пройти со мной вниз.

Перед выходом в коридор она разгладила юбки. У другой женщины этот жест показался бы нервным. У неё он выглядел вызывающим. Она делала это так же, как проводила руками по груди и вдоль бёдер.

Я знаю все возможные искусства доставления наслаждения мужчине, сказала Зоя.

Герцог не сомневался в том, что она знала их. Он сознавал, что жар пробегал по его коже и под ней, устремляясь в пах. Он почти чувствовал, как его мозг размягчается как воск – воск, с которым женщина может делать всё, что пожелает.

Так и должно быть, сказал он себе. Мужчины платят хорошие деньги женщинам, обладавшим этими искусствами. Если говорить об этом, он бы тоже заплатил немало. Он забыл о её раздражающих сёстрах и рассмеялся – над собой, в этих обстоятельствах.

Девушка глянула на него вопросительно, и он почти поверил, что она не имеет представления, насколько соблазнительна. Почти поверил.

Я не невинна, говорила она. В это Люсьен мог поверить.

– Я только подумал о тысяче фунтов, в которую Вы мне обошлись, – сказал он.

– Вы намекаете на пари с Вашими приятелями, – ответила Зоя. – Вы не поверили, что это я. Но почему Вы должны были поверить? Я поначалу волновалась, что даже мои собственные родители не узнают меня.

– Что ж, никто и не поверил, не так ли?– спросил он. – Но это Вы, без всяких сомнений. И я слишком рад этому, чтобы сожалеть о деньгах.

– Вы рады?– Её лицо засветилось. – Вы рады, что я вернулась?

– Конечно, – сказал он. – Думаете, я хотел обнаружить, что Ваш отец принял самозванку? Вы думаете, я хотел увидеть, как он выставляет себя дураком?

Зоя отвела взгляд, и он не увидел боль и разочарование в её глазах, не то что бы он мог их заметить. Глаза считаются окнами души. Герцог Марчмонт не заглядывал столь глубоко.

В тот же вечер

С кривой улыбкой леди Тарлинг открыла овальный футляр из красного бархата. Внутри находилось колье из бриллиантов с жёлтыми топазами и соответствующие ему браслет с серьгами.

– Как красиво, – сказала она. Она взглянула на мужчину, преподнёсшего их. – Я неравнодушна к жёлтым топазам.

Марчмонт об этом не знал, однако не удивился. Леди Тарлинг обладала безупречным вкусом. Она была худощавой брюнеткой с большими, светло-карими глазами. Она знала точно, что ей идёт, и золотые топазы в обрамлении бриллиантов подходили ей идеально.

Его секретарь, Осгуд, отвечавший за выбор подходящих подарков для любовниц его светлости, вероятно, был осведомлён об этом. Осгуд всегда держал под рукой несколько изящных вещиц, особенно из числа тех, что служили щедрым прощальным даром, поскольку его светлость быстро начинал скучать. На сей раз это был не прощальный подарок. Он предназначался как раз для того, чтобы предотвратить разрыв – до тех пор, пока его светлость не решит, что наступило время расстаться.

– Я принялся за увлекательное дело, которое может держать меня вдали от Вас на некоторое время, – сказал Марчмонт.

– Ах, – сказала она, её улыбка слегка угасла.

– Обязательство перед старым другом, – сказал он. – Я согласился ввести моду на его дочь – и, возможно, подыскать мужа до конца Сезона.

– Старый друг. Понимаю.

– Вы прочитаете об этом во всех завтрашних газетах, – проговорил он. – Слухи распространятся в Олмаке уже сегодня вечером.

– Но Вы знаете, что я не буду там, чтобы их услышать, – сказала она.

Красивая вдова лорда Тарлинга не была включена в список патронесс. Леди Джерси её недолюбливала.

– Предпочитаю, чтобы Вы узнали обо всём не от одной из злобных кошек, которые там будут, – сказал он. – И не из газет. Они могут дать Вам неверное представление.

– Это должно быть любопытное представление, в самом деле, чтобы привести к подобному подарку, – леди Тарлинг издала небольшой смешок.

Её серебристый смех был знаменит. Он был нежнее и приятнее, как полагали многие, чем звенящий смех леди Джерси. Именно по этой причине леди Джерси её и не выносила.

– Я возьму под крыло дочь лорда Лексхэма, – сказал он.

Она закрыла футляр.

– Но все дочери лорда Лексхэма устроены и замужем…– она оборвала себя на полуслове, прозревая правду. Кроме всего прочего, она была умна и хорошо информирована. – Вы намекаете на…

Он не стал дожидаться, пока она подыщет более тактичное выражение.

– Да, Дева Гарема, – сказал он.

– Силы небесные. – Она отодвинулась подальше от него к ближайшему креслу и тяжело опустилась в него, в то же время крепко сжав футляр, как он отметил.

– Завтра будет смехотворный шум по этому поводу, – сказал он. – Совершенно смехотворный, как скоро обнаружит свет. В настоящее время будет уместна осмотрительность. Мисс Лексхэм предстоит преодолеть некоторое предубеждение. Её недавнее прошлое не считается достойным уважения.

– А я не особо любима особами, которые принимают решение, кто достоин, а кто нет. Вашей…э-э… протеже потребуется благословение патронесс Олмака, а также Королевы.

Королева Шарлотта тоже не жаловала леди Тарлинг.

– Это не займёт много времени, – сказал он. – Как только её представят ко двору, никому не будет дела до её прошлого.

– Вы очень уверены в себе, – заметила она.

– О, Зоя умна и прекрасна, – сказал он. – Я не сомневаюсь, что она справится. Это всего лишь вопрос успокоения всеобщего возмущения и небольшой подготовки для неё.

– Умна и прекрасна, – пробормотала леди Тарлинг. Она снова раскрыла футляр и изучила драгоценности, находящиеся внутри. – Я вижу.

Люсьен не знал, что именно она видит, и ему не пришло на ум полюбопытствовать. Он не привык объясняться и зашёл так далеко только потому, что их связь едва началась, и он не вполне закончил с ней.

До герцога не доходило – и в принципе не должно было доходить – что леди Тарлинг была достаточно умна, чтобы самой постичь это.

В конце концов, он являлся герцогом Марчмонтом, а леди Тарлинг не была дурочкой, когда дело касалось мужчин. Она приняла подарок и притворилась, что для него было совершенно нормальным уехать так скоро, безо всякого проявления привязанности. Она, так же хорошо, как и остальные, знала, что он мало что мог продемонстрировать в этом отношении.

Позднее, в тот же вечер

Зоя стояла у окна и глядела вниз на сад.

– Я смогу отсюда спуститься вниз, – сказала она.

– О, нет, мисс, я надеюсь, Вы не станете, – ответила Джарвис. – Не в Вашей сорочке, которую мы, может быть, сменим на ночную рубашку? – Горничная подняла вверх упомянутый предмет одежды.

– Я выбиралась из дворца паши множество раз, – сказала Зоя. – Они всегда меня ловили и наказывали. Но меня это не останавливало. Знаешь, почему?

– Уверена, что не знаю, мисс.

– Я делала это потому, что знала, однажды они меня не поймают, и поэтому я должна была тренироваться.

Она знала, что так будет, и такой день наступил без предупреждения. За ужином Карим просто упал с дивана, стискивая горло, и умер. Его отца, убитого горем, рядом с которым он сидел, унесли в постель. Через несколько часов тот тоже был мёртв.

Зоя не стала дожидаться, пока выяснится, была их смерть естественной или нет. Она воспользовалась поднявшейся суматохой как своим преимуществом. Пока все бегали вокруг, женщины – вырывая на себе волосы, визжа и рыдая, а мужчины – крича, препираясь и запугивая друг друга, она собрала свои украшения, украла плащ, вылезла через окно и сбежала через сад.

Голос Джарвис вернул её в настоящее.

– Мисс, я надеюсь, Вы не думаете убежать сейчас. Её лордство дала мне самые строгие указания…

– Нет, нет, я не убегаю. – Зоя отошла от окна. – Но я никогда не могла вынести, когда меня держали взаперти – в детской или классной комнате. Поэтому я всегда искала, как выбраться.

– Я полагаю, в случае пожара может быть полезным знать, где запасной выход, – сказала Джарвис.

– Но я знаю, что леди так не поступают, – призналась Зоя. – Я всегда была своевольной и упрямой дочерью. Когда мне говорили «нет, не делай так», я всегда думала «так и сделаю». В Египте это было «ты никогда не выберешься из гарема». Я выбралась и спорила с собой, со своим страхом, со злобным джинном в голове, говорившим «Тебе не добраться домой». Нет, доберусь. «Они не впустят тебя в дом. Тебе не попасть внутрь». Нет, впустят. «Они не поверят, что это ты». Нет, поверят. И сегодня это было «ты не можешь жить так, как должна». – Она рассмеялась. – И тут пришёл Марчмонт, и я подумала, что я смогу. И он сказал: «Нет ничего проще».

– Да, мисс, звучит именно так, как сказал бы его светлость, и я уверена, он знает лучше, чем кто-либо, получится это или нет. Почему бы Вам не надеть Вашу ночную рубашку? Вам будет теплее. Леди Лексхэм говорит, мы должны помнить, что Вы не привыкли к климату.

Зоя шагнула к камину и посмотрела в него.

– Когда я его спросила, рад ли он, что я вернулась, он сказал, что рад. Знаешь, чему он радовался?

– Нет, мисс, хотя не могу представить, почему бы ему не радоваться, как и всем остальным.

– Он сказал: «Думаешь, я хотел обнаружить, что твой отец принял самозванку? Ты думаешь, я хотел увидеть, как он выставляет себя дураком?» Что ты думаешь об этом?

– Мне не разрешено думать, мисс, – ответила Джарвис.

– Он так изменился, – проговорила Зоя. – Я едва узнала его. Он раньше был милым. У него было сердце. Я могла с ним разговаривать и смеяться. Он говорит, что помнит меня, но он не помнит, на самом деле. Человек, которого я увидела сегодня…– она покачала головой. – Он тщеславен. Когда-то я считала его самым умным из всех мальчиков, но сейчас его голова пуста. Наверное, мозг усох. Он красивый, желанный и могущественный – но я знаю, он будет испытывать моё терпение. Я так устала быть терпеливой с мужчинами, Джарвис, устала придерживать язык, когда они глупы и несносны. Устала потакать их прихотям.

– Мисс, Вы же не хотите подхватить простуду и расстроить леди Лексхэм, я уверена.

Зоя повернулась посмотреть на горничную. Та высоко держала ночную рубашку, нахмурив брови.

До этой ночи Зоя делила камеристку со своей матерью. Но после ухода Марчмонта и остальных, мама решила, что Зоя должна иметь личную горничную, чтобы та заботилась о ней. Домоправительница прислала трёх девушек, которых сочла квалифицированными. Зоя избрала Джарвис – бывшую Джейн, верхнюю горничную – поскольку, как она сказала, увидела в ее глазах только правду.

Джарвис ещё не была достаточно уверена в своих способностях личной горничной, и леди Лексхэм дала ей достаточно указаний и предупреждений, чтобы наполнить сердце девушки ужасом.

Было ясно, что она не сможет поддерживать разумную беседу с Джарвис, пока та будет суетиться с ночной рубашкой и беспокоиться, что хозяйка простудится. С улыбкой, призванной ободрить, Зоя подала горничной знак переодеть её из сорочки в рубашку.

По окончании церемонии, когда Джарвис слегка расслабилась, Зоя напугала её, схватив за руку.

– Там, откуда я приехала, – сказала Зоя мягко, – мы говорим от сердца и прикасаемся так, как вы этого не делаете. Муж мой, Карим, подарил мне рабыню, Минхат. С ней я могла поделиться тем, что у меня на сердце, что я не могла делать с другими жёнами, наложницами и рабынями. Ты не рабыня, но ты моя Минхат. Если мы не можем свободно говорить между собой, тогда мне не с кем будет поделиться. Мои сёстры сумасшедшие. Они считают сумасшедшей меня. Никто из них не может стать моей Минхат. Всюду, где буду я, ты будешь со мной. Когда я выйду замуж, ты переедешь со мной в дом моего мужа. Ты должна говорить со мной искренне, всегда.

Горничная дико озиралась по комнате.

– Всегда, – твёрдо сказала Зоя. Среди многих вещей, которым она научилась в гареме, был повелительный голос. – Я раскрыла тебе своё сердце, Джарвис. Теперь твоя очередь. Говори со мной, как моя Минхат.

Джарвис закрыла глаза, затем открыла. Она набрала воздуха и заговорила:

– Хорошо, мисс. Вот что я Вам скажу. Герцог Марчмонт принадлежит к сливкам общества. Его все хотят. Все незамужние леди мечтают выйти за него. Говорят, что есть много замужних леди, которые бы покрыли себя позором, стоит ему только поманить их пальцем. Каждая дама в городе жаждет заполучить его на свой званый вечер. Он на хорошем счету у королевской семьи. Не имеет значения, насколько он тщеславен, пьян ли большую часть времени и есть ли у него сердце. Две вещи Вам следует знать о его светлости герцоге Марчмонте: первое, он всегда держит своё слово. Спросите любого. Второе: все знают, что он мало о чём заботится, но то, что он Вам сказал, означает, что он заботится о Вашем отце. По какой ещё причине, по Вашему мнению, он пришёл сегодня? Если бы на Вашем месте была я, и он пообещал мне сделать меня модной, я бы проявила терпение всех святых и великомучеников, потому что знаю, что он это сделает или умрёт, пытаясь сделать.

Затем она зажмурилась, как если бы ожидала удара.

– Да, это правильно и разумно, – сказала Зоя.

Глаза горничной открылись, по одному за раз.

– Правильно и разумно?

– Мои гордость и чувства уязвлены, поскольку он не помнит, что мы были когда-то друзьями или вроде того.

Она скучала по нему, думала о нём. А он её забыл. Для него она всего лишь очередная женщина.

– Но это было давно. Он изменился, и я изменилась. Мы больше не дети.

– Да, мисс, это правильно и разумно, – сказала Джарвис.

Зоя ей улыбнулась. Она определённо выбрала правильную горничную.

– Мне следует быть взрослой, – сказала она. – Я должна рассуждать логически и обращать внимание на важные вещи, как сделала ты. Мне нужна помощь герцога Марчмонта, чтобы избавиться от позора, который я навлекла на свою семью. Мне нужна его помощь, чтобы быть принятой в свете и жить жизнью, которой мне было предназначено жить, ради которой я рискнула всем. Если он справится с этим, я найду хорошего мужа, и тогда папе не придётся за меня волноваться. Ты можешь себе представить что-либо лучше?

– Нет, мисс. Думаю, этого достаточно. И на Вашем месте я бы уже легла спать.

К изумлению Зои, Джарвис начала мягко подталкивать её в сторону кровати, как маленького ребёнка.

– У Вас был долгий и трудный день, я знаю, – сказала горничная. – Слишком много разных чувств, осмелюсь сказать. Слишком много возбуждения. Хорошенько выспавшись, Вы сможете взглянуть на всё спокойнее.

Зоя позволила подвести себя к кровати. Она послушно вскарабкалась на неё и улеглась. Джарвис подоткнула постель.

– Если я не успокоюсь до завтра, – сказала Зоя, откидывая голову на подушку, – то всегда есть Париж или Венеция.

– Мисс, Вы ещё не видели Лондона, иначе не говорили бы таких вещей.

Зоя зевнула.

– Я не чувствую большого желания ехать туда, но было забавно услышать визг сестёр, когда я это предложила. И всегда должен быть запасной вариант. Мне придётся уехать, если Марчмонт меня подведёт.

– Мисс, я убеждена, многие женщины думают об отъезде, когда их разочаровывают мужчины. Но если бы нам всем действительно пришлось так поступать, то в Лондоне бы не осталось женщин.

Зоя рассмеялась.

– Ты мне нравишься, Джарвис.

– Спасибо, мисс. Вы мне тоже нравитесь. А теперь спите.

Олмак, позже этим же вечером

Марчмонта особо забавляло то, что все присутствующие пытались казаться утончёнными. Они с ума сходили от желания узнать правду о происходящем в доме Лексхэма, но никто не осмеливался спросить у него напрямую. Вместо этого, они прощупывали почву, так деликатно…

Все, кроме его безумной тёти Софронии.

В логически упорядоченной вселенной она была бы исключена из Олмака. Но психическая неуравновешенность не обязательно служила поводом к дисквалификации. В случае с леди Софронией де Грэй произошло с точностью до наоборот. Патронессы не могли удержать её вне клуба, даже если бы попытались, и они слишком её боялись, чтобы даже помыслить попробовать.

Сегодня она надела, как обычно, чёрное: вечернее платье, отделанное с великолепным размахом модного бедствия. Как обычно, она была усыпана бриллиантами. Он не знал, кто из её обожателей дарил ей их, когда и почему. Прошлое тёти Софронии было окутано тайной, и Люсьен не был уверен, что хотел знать эту тайну.

Он танцевал с леди, одной за другой, умиравшими от любопытства насчёт его визита в Лексхэм Хаус, и он приятно развлекался, отбиваясь от неделикатных расспросов с помощью привычного остроумия. Ассамблея уже подходила к финальной стадии, когда леди Софрония заметила его и\или вспомнила, кто он такой. Она подняла руку, затянутую в чёрную перчатку и унизанную бриллиантами, подзывая его к себе.

Герцог извинился перед группой леди, тщетно домогавшихся от него определённого ответа, и проследовал туда, где восседала тётя, чёрные перья раскачивались над её фальшивыми светлыми волосами. Вокруг неё расположился ассортимент леди различных возрастов, дипломаты, поэты, члены кабинета министров и повесы. Все они сохраняли ошеломлённое выражение лица, обычно наблюдаемое у тех, кто оказывался в окружении леди Софронии де Грэй.

Когда Люсьен приблизился, леди Софрония сделала им знак отойти, используя тот же жест, которым он воспользовался, чтобы выдворить юношу из своего любимого кресла в Уайтс.

– Вы, сэр, – промолвила она.

Он поклонился.

– Да, тётя, – сказал он. – Это я. Ваш племянник Марчмонт.

– Я знаю, кто ты, смешной мальчишка. Что это я слышу о твоей женитьбе на заклинательнице змей?

– И не думал об этом, – сказал он.

Он мог слышать шепоток тех, кто вытягивал шеи, чтобы послушать разговор: «Я и не думал об этом» быстро доберется до другого конца бального зала.

– Герцоги Марчмонты никогда не женились на заклинательницах змей, – сказала она. – Никогда не считала тебя революционером. Мы когда-то были французами, но это было очень давно, и остались бы наши головы при нас, вот это вопрос. Совершенно необязательно. Только подумай об американцах. Они стреляли в нас, протыкали штыком и вешали, как и подобает джентльменам. Ты встречался с американским послом? Приятный человек, но сбитый с толку.

Это случалось со многими людьми, пытавшимися разговаривать с леди Софронией.

– Она не американка, не так ли? – продолжила его тётя. – Они достаточно приятные девушки. – Она огляделась по сторонам. – Я видела одну из них минуту назад. Довольно хорошенькая. Но я не могу не думать, что они не англичанки. А потом я задумываюсь, кто их надоумил не быть англичанками. Так кто же она, юный Люсьен? Если не заклинательница змей, то это должна быть какая-то другая.

– Ваша логика, как всегда, неопровержима, – сказал он. – Но это не просто какая-то другая, а совершенно другая.

Он не знал, с чего и как начался слух о его женитьбе на Зое, но это его не удивляло. Представители высшего света получали большинство сплетен через слуг. Версия, достигшая аристократических ушей, имела мало сходства с оригиналом.

Кто-то из прислуги Лексхэмов должно быть услышал о предложении брака от Зои или о том, что предложение брака прозвучало. Они поспешили передать эту захватывающую новость, не теряя времени.

Герцог не видел вреда в том, чтобы позволить слуху циркулировать некоторое время в высшем свете. Обществу придётся рассматривать Зою в качестве возможной будущей герцогини Марчмонт, а не Девы Гарема. Как только они воспримут её подобным образом, им будет трудно вернуться к представлению о Зое, как о Деве Гарема. Им придётся, думать о ней, как о нормальной.

Зоя не была таковой, но это уже не его дело.

– Помните ли Вы маленькую Зою Октавию Лексхэм? – спросил он.

Его тётя обратила свой бледно-голубой взор в сторону большого канделябра, как будто в нём она хранила свои воспоминания.

– Зоя Октавия, – сказала она.

Он слышал, как снова начались перешёптывания: Зоя Октавия.

Отсутствующий взгляд голубых глаз тёти прояснился, возвратившись к нему.

– Беглянка?

– Да.

– Что за чепуха? Лексхэм потерял её – в Святой Земле или в Константинополе, или в другом подобном месте.

– Она недавно вернулась.

– Она всегда возвращалась, со временем, – сказала леди Софрония. – Но на сей раз время слишком затянулось, по моим подсчётам. Так она заклинательница змей или нет?

– Говоря чистую правду, я практически уверен, что она не заклинательница змей.

– Я полагаю, что «практически уверен» это самое лучшее, чего можно ожидать в этом сомнительном мире. Она американка?

– Определённо нет.

– Как благоразумно с её стороны. Ну, что ж. Я умываю руки. Оставляю это королеве. – Она взмахнула рукой. – Больше ни слова. Это зависит от тебя. Я слишком много держу в уме. Ты не можешь ожидать, что я стану всё тебе объяснять.

Люсьен мог бы задержаться в Олмаке подольше, но счёл, что:

Во-первых, он выполнил свою работу.

Во-вторых, получил от общения с тётей больше развлечений, чем любой здравомыслящий человек мог надеяться.

Он уехал, в тот момент, когда имя Зои Октавии было на пути к комнате с закусками.

Глава 4

Марчмонт Хаус

Утром, в четверг, 2 апреля.

Герцог Марчмонт даже не поднял глаз, когда лорд Аддервуд ворвался в комнату для завтрака. Его светлость ожидал вторжения. На самом деле, прошлым вечером он известил дворецкого об ожидаемом визите и приказал проводить лорда Аддервуда к нему, немедленно по приезду.

Аддервуд помахал газетой перед его носом.

– Ты это видел?

Марчмонт взглянул на неё.

– Похоже на газету.

– Это «Дельфиан». Читал?

– Нет, конечно. Я не читаю газет до сна, как ты знаешь.

– Готов побиться об заклад, что эту ты бы прочёл.

– Надеюсь, ты не станешь ничего ставить. Мне больно видеть, как ты проигрываешь деньги – кроме тех случаев, когда они переходят ко мне.

– Но здесь о Деве Гарема!

– В самом деле?

– Невыносимый ты человек, – сказал Аддервуд. – Ты должен всё об этом знать. Ты был вчера в Лексхэм-Хаус. Я слышал, ты стоял на балконе с молодой женщиной. Кажется, это, – он хлопнул по газете, – та самая молодая женщина.

– Разумеется, нет, – сказал Марчмонт. – Это газета. Что было установлено минуту назад. Не припоминаешь?

Аддервуд бросил на него сердитый взгляд, уселся и раскрыл газету.

– Я приехал прямо сюда, как только получил её. У меня было время только взглянуть… – Он оборвал себя, его глаза расширились. – Боже, это шокирует! Ты знал, Марчмонт?

– О, Аддервуд, твоя память достойна жалости. Как я могу знать, что там, если ещё не читал?

Аддервуд посмотрел на него через газету, опустил взгляд снова и начал читать вслух:

«Восточные приключения мисс Лексхэм. Джон Бирдсли. Следующее драматическое повествование содержит полное и правдивое изложение событий, произошедших с дамой высокого происхождения, как было рассказано ею нашему корреспонденту».

Аддервуд оторвал глаза от газеты.

– Драматическое повествование? Странный способ выражаться.

– Все знают, что Бирдсли воображает себя писателем, – сказал Марчмонт. – Как я помню, однажды он написал отчёт о пожаре в форме греческой поэмы, дактилическим гекзаметром.

Аддервуд вернулся к газете и продолжил читать в подходящем драматическом тоне:

Каир, Египет.

Рождество 1817 года.

Она не могла решить, будет ли обезглавливание самым худшим из того, что может случиться с ней.

Хотя, определённо, существовала и такая возможность.

Солнце уже село, и почти полная луна всходила на небе. С наступлением ночи ворота квартала Эль-Эзбекия, где проживали европейцы, закрывались, так же, как и ворота в других частях города.

В Каире только полицейские, преступники, демоны и призраки блуждали по улицам в темноте.

Уважаемые люди не выходили из дома, а респектабельные дома не открывали дверей.

Она это знала. И в то же время продолжала свою безумную гонку к воротам. Вопрос о возвращении назад не стоял.

Она подошла к ограде и стала смотреть на запертые ворота. Её мозг торопливо перебирал возможные варианты. Их не было.

В любую минуту полиция или стража квартала могут появиться и схватить её. Что бы не произошло потом, хорошего будет мало. Возвращение в дом, из которого она сбежала, вело лишь к неминуемой гибели. Её отдадут на потеху солдатам, или высекут, или забьют камнями, или возможно, всё вместе. Либо, если они будут заняты более важными делами, ей попросту отрубят голову.

Девушка постучалась в ворота.

Лицо появилось в окошке.

– Уходи прочь, – сказал ей сторож.

– Во имя милосердия, – проговорила она. – У меня важное сообщение для английского эфенди. – Она приподняла руку, чтобы он мог увидеть рубиновое ожерелье, свисавшее с её пальцев. – Господь вознаградит Вас за помощь мне.

На случай, если Господа не окажется поблизости прямо сейчас, у неё были приготовлены ценные ювелирные украшения.

Её сердце билось так сильно, что она думала, оно выскочит из груди. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы рука не дрожала, пока она покачивала перед сторожем рубинами. Они мерцали в лунном свете, легко различимые. В этой части света облака не препятствовали луне и звёздам, чьё сияние было похоже на призрачную форму дневного света.

Она не помнила, когда в последний раз находилась на открытом воздухе, под луной и звёздами.

Взгляд из-за решётки переместился с рубинов на её закутанную фигуру. Качество её плаща говорило о том, что она не была обычной проституткой или нищенкой. Ни о чём другом оно рассказать не могло. Рубины должны говорить за неё. Если они окажутся недостаточно убедительными, у неё были и другие драгоценности. Она пришла из богатой семьи, где даже рабы были щедро украшены. Она унесла все сокровища, которые смогла. Она их заслужила.

– Кого ты хочешь видеть, дочка? – голос сторожа подобрел, его настроение смягчилось, без сомнения, благодаря сверкающим камушкам в её руке.

Бакшиш служил смазкой всех сделок в Оттоманской империи. Будь оно иначе, девушка бы не дошла сюда.

– Англичанина, – ответила она.

– Какого именно?

Она бы с радостью назвала имя мистера Солта, поскольку он был генеральным консулом Британии. К несчастью, она знала, как и все в Египте, что он путешествует по Нилу с компанией аристократов.

Сколько раз она слышала о компаниях англичан за время своего заключения? Она не знала наверняка, кем они были. У местных женщин, поставлявших сплетни в гарем, были трудности с европейскими именами. Все иностранцы считались франками, непроизносимые имена значения не имели. Требовалось тщательно расспрашивать, чтобы установить, кто именно из прибывших являются англичанами.

Ей хотелось закричать «Помогите мне! Это мой единственный шанс!». Но она научилась себя сдерживать, сохранять спокойствие в то время как вихри эмоций кружили вокруг неё. Данное умение служило важным инструментом выживания в этом мире.

Она спокойно сказала:

– Имена франков невозможно выговорить. Это человек из большого дома, не из дома британского консула, а из того, другого. Умоляю, разрешите мне войти. Моё сообщение очень важное. К утру будет слишком поздно, и другие пострадают от последствий.

Я точно пострадаю. Я буду мертва или буду мечтать о смерти.

Ворота открылись, совсем немного: едва достаточно, чтобы ей протиснуться. Они быстро захлопнулись за ней, прищемив край плаща. Она потянула, и ткань разорвалась.

Её сердце так билось, что она едва дышала. Она боялась, что все её предосторожности окажутся напрасными. Её снова поймают, и на этот раз наказанием будет утопление, удушение, отравление или обезглавливание.

И всё же надежда тоже теплилась в ней. Она поддерживала её все эти годы и завела её так далеко.

Девушка протянула сторожу рубины. Он поднял лампу и вгляделся в её лицо под покрывалом.

Хотя покрывало закрывало всё, кроме глаз, он, должно быть, видел в них отчаяние. Оставалось только надеяться, что он истолкует его как страх слабого существа подвести своего господина. Выполнявшие повеление господина – а у женщин всегда есть хозяева – имели причины быть напуганными.

Самая последняя из рабынь гарема быстро становится адептом в чтении выражений на лицах, выживание зависело от этого навыка. Но его лицо не говорило ни о чём. Чудо, что она ещё могла видеть перед собой, так она взвинчена была. Она понятия не имела, колеблется он из жалости или от подозрения. Возможно, это просто был случай борьбы жадности со страхом вызвать недовольство хозяев.

– Возьми их, – сказала она. – Только покажи мне, куда идти.

Сторож пожал плечами и взял ожерелье. Он показал пальцем направление.

Она поспешила в указанном направлении. Дом было нетрудно найти. Она забарабанила в дверь.

На этот раз в маленьком окошке показалось лицо не египтянина, а английского слуги.

– Прошу Вас, – сказала она. Её английский одеревенел без практики. Она боролась за то, чтобы не забыть его, но язык был смутным пятном в её голове, наряду с воспоминаниями о семье и доме. Сейчас стучащая тяжесть в груди, казалось, давила ей и на мозг, и слова, драгоценные слова ускользали от неё.

– Пожалуйста… Я… Есть… Зоя… Ле… Хэм… Зоя Ле… Хэм… Зоя Лексхэм. Прошу Вас. Помогите мне.

Силы покинули её, так же как и храбрость, которую она проявила – не только сбежав из огромного дворца на Ниле, но и выдержав испытание жизнью в этой тюрьме на протяжении двенадцати лет, в то время как она пыталась сохранить дух девочки, которой была. Ей понадобилась вся её отвага, чтобы выжить и проделать путь сюда.

Теперь храбрость закончилась, и она сползла на землю.

Аддервуд тяжело сглотнул и яростно смахнул слезу, прежде чем оторвал взгляд от газеты.

Марчмонт, слышавший отчёт о побеге Зои из первых рук, держал свои чувства под контролем.

Аддервуд откашлялся.

– Знаешь, я всегда считал Бирдсли писакой низкого пошиба, – сказал он, – кажется, мисс Лексхэм вдохновила его на нечто, похожее на способности.

Марчмонт с удовлетворением отметил использование наименования «мисс Лексхэм», в отличие от «Девы Гарема», и уважительный тон, с которым оно произнесено.

– Она из тех девушек, кто вдохновляет мужчину, – заявил он.

– Тогда это она.

– Без сомнений. Ты узнаешь её в ту же секунду, как только увидишь.

– Вовсе не уверен в этом, – сказал Аддервуд. – Ты знал её гораздо лучше. Для меня она всегда была смутным пятном, расплывающимся на расстоянии.

– Сейчас она не смутное пятно, – сказал Марчмонт. – Ты получишь свою тысячу фунтов до конца дня.

На самом деле, деньги уже должны были быть доставлены в дом Аддервуда. Вчера, перед тем, как подняться наверх переодеться к вечеру, Марчмонт уведомил своего секретаря. Осгуд утром должен был подписать поручительство в банк. Как и все, секретарь знал, что герцог Марчмонт может забывать и проявлять равнодушие к чему угодно, но он никогда не нарушает слова и не пренебрегает долгами чести.

Все знали о том, как он потерял всякое уважение к Браммелу, когда тот ускользнул под покровом ночи, оставив своих друзей отвечать за тысячи фунтов долгов и невыплаченных рент.

Аддервуд просмотрел оставшиеся колонки газетного листка. Половина газеты посвящалась Зое Лексхэм. История её заточения и побега должна появиться в форме памфлета в течение нескольких часов, без сомнения. С иллюстрациями.

– С трудом могу поверить, – сказал Аддервуд.– Это всё правда? Ты там был, когда Бирдсли разговаривал с ней.

– Он записал почти дословно, – сказал Марчмонт. – Ему даже удалось уловить её… э-э… отличительную манеру выражаться.

Слушая напевный голос, с полумраком и мягкими окончаниями, герцог Марчмонт был взволнован гораздо глубже, чем он мог бы признать.

До этого времени он не слышал полную историю её исчезновения. Только тогда он узнал, что она не убегала от слуг, за неё отвечавших.

Находясь в заточении долгое время, когда Зоя уже бегло говорила по-арабски, она узнала, что кое-кто из слуг родителей продал её за огромную сумму, и что похищение было спланировано и подготовлено задолго до рокового дня на каирском базаре.

Читатели узнают, так же как и Марчмонт, что горничная, продавшая её, долго не прожила. В течение недели со дня исчезновения Зои, служанка умерла от несварения желудка.

– Разумеется, её отравили, – заявила Зоя совершенно обыденно двум своим слушателям. – Она была всего лишь женщиной и уже сыграла свою роль. Они бы не стали рисковать тем, что она может раскаяться и рассказать правду.

Таким же удивительным образом Зоя рассказала о своём похищении. Она не поняла тогда, что происходит, говорила она. Её заставили что-то выпить, должно быть, содержавшее опиаты, чтобы успокоить её. Наверное, наркотики притупили её чувства.

В то же самое время, Марчмонт мог себе представить, каково было, когда действие наркотика испарилось: в двенадцать лет, среди чужих, говоривших на языке, которого она не понимала… Двенадцатилетняя девочка, оторванная от своей семьи.

Его воображение снова заработало, но он твёрдо затолкнул образы в особый воображаемый шкаф.

– Просто чудо, откуда у английской девушки благородного рода нашлось столько силы духа, чтобы перенести такой долгий плен? – сказал Аддервуд, качая головой.

– Не знаю, – ответил Марчмонт. – Она не углублялась в детали жизни в гареме. То немногое, что она рассказала, развеивает иллюзии о турецком гареме как о некоей разновидности рая на земле. Разве что для мужчины, который в нём царит.

– Откуда у неё взялась смелость бежать?

– Зоя никогда не испытывала недостатка в храбрости. Ей требовалась только возможность. Увидишь, когда прочитаешь дальше.

Единственная возможность за двенадцать лет. Она появилась без предупреждения: глава семейства и его любимый сын умерли с разницей в несколько часов… суматоха в доме… У неё было, возможно, не более часа, чтобы ухватиться за удачу и действовать. Она воспользовалась случаем. Будь она поймана тогда, её бы убили и, скорее всего, не скоро. Смерти мужчин, так совпавшие по времени, выглядели подозрительно. «Они заявили бы, что я отравила их обоих», как сказала Зоя. Марчмонту было достаточно известно о «правосудии» в той части света, чтобы понять, что это могло означать: её бы пытали, пока она не «сознается».

Мармонт отогнал эти видения тоже.

Он сфокусировался на образах, которые хотел, чтобы Бирдсли насаждал в общественное сознание, с упором на её бесстрашие и мужество перед лицом немыслимых препятствий, на её «английском стиле».

В ходе интервью герцог к случаю упомянул изображение принцессы Шарлотты – разве прошло только два года, тогда ещё бедняжка была жива и здорова? – озаглавленное «Разве она не отважна?». На нём принцесса поднималась на корабль, одетая по-матросски, убегая от навязанного отцом жениха принца Оранского. Этот образ, как Марчмонт и планировал, застрял в сознании у Бирдсли и повлиял на тон его статьи.

Хотя Марчмонт и не был уверен в том, что исключительно благодаря его манипуляциям история вышла такой сочувственной. Он заметил, как Зоя двигалась, как смотрела на Бирдсли или в сторону от него в критические моменты своего рассказа.

Она оказалась умнее, чем можно было предположить. Не прибегая ко лжи, она ухитрилась создать впечатление, будто её отдали в рабыни первой жене Карима. Это значительно уменьшило фактор непристойности.

Я знаю все возможные искусства доставления наслаждения мужчине, вот что она поведала Марчмонту. Зоя, безусловно, лишила чёрствого журналиста его природного цинизма.

– Должно быть, в Алмаке вчера были волнения, – сказал Аддервуд. – Все знали, что ты был в Лексхэм-Хаусе.

– Они не только знали об этом, но и полагали, что я спешу за специальным разрешением в Гильдию адвокатов.

Гильдия адвокатов, располагавшаяся по соседству с собором святого Павла, была логовом церковных юристов. Там находилась приёмная архиепископа Кентерберийского, к которому джентльмен мог обратиться за специальным разрешением. Такое разрешение позволяло освободиться от оглашений и жениться когда и где угодно.

Последовала короткая глубокая тишина.

Затем Аддервуд сказал:

– Ты бы не стал… Я знаю, что ты беспечный парень. Знаю, что ты считаешь себя обязанным Лексхэму. И в то же время… – Он не стал продолжать, явно не уверенный в том, не вступил ли на зыбкую почву.

– Я связан наибольшим из возможных обязательств, – сказал Марчмонт. Он не мог представить себе большего.

Он почти сошёл с ума после смерти Джерарда. Он хотел застрелить всех лошадей в конюшнях и застрелиться от горя самому.

Но Лексхэм ему не позволил.

– Ты теперь герцог Марчмонт, – говорил Лексхэм. – Ты должен продолжать, ради своего отца. И ради Джерарда.

Лексхэм увёз его в беспорядочное путешествие по английской провинции, затем в Шотландию, в Нагорье и оттуда на Внутренние Гебриды, чья суровая красота и уединённость сотворили чудо. Марчмонту понадобилось много времени, чтобы успокоиться и начать выздоравливать. Лексхэм отобрал месяцы у собственной семьи и парламентской работы, которую любил. Он пожертвовал драгоценным временем, которого не мог вернуть. Он сделал это ради чужого сына.

Это был долг чести, какой только можно было представить.

– Однако брак был бы … крайней мерой, – продолжил герцог в своём обычном сонном стиле. – Я только обещал ввести мисс Лексхэм в Общество. Не вижу трудностей.

Брови Аддервуда поднялись.

– Трудностей? Одно дело покорить одного из этих бумагомарателей. Взять верх над дамами высшего света совершенно другое дело.

– Кого они волнуют? – спросил Марчмонт. – Я намерен взять верх над Королевой.

– Ты шутишь.

– Это будет восхитительно, но я не шучу.

– Думаешь, ты сможешь организовать для мисс Лексхэм представление ко двору?

– Нет ничего проще.

– Ты безумен.

– Это фамильная черта

– Марчмонт, ты знаешь, что Королева является ярой сторонницей благопристойности, – ответил Аддервуд. – Мисс Лекхэм провела последние двенадцать лет в такой ситуации, которую Её Величество сочтет сомнительной. Одна трогательная история в грязной газетёнке не принесёт леди приглашения ко двору.

– Тысяча фунтов говорит, что я могу достать такое приглашение, – сказал Марчмонт. – Более того, она говорит, что мисс Лексхэм сделает реверанс перед Королевой до конца этого месяца.

– По рукам, – отозвался Аддервуд.

Лексхэм Хаус

Среда, 8 апреля

Зоя бросила последний недовольный взгляд на своё отражение в зеркале и повернулась к своей горничной.

– Итак, Джарвис?

Горничная осмотрела прогулочное платье, пожертвованное Доротеей. Оно было бледно-жёлтым, с зеленой отделкой.

– Очень идет вам, мисс.

– Это мода прошлого года, – сказала Зоя. – Все это поймут. Ни одна женщина, следящая за модой, не наденет зелёного в этом году.

И Марчмонт был предводителем моды. Не то что бы существовала вероятность, что он увидит, во что она одета. Не то что бы она хотела его появления.

Всё же, девушка полагала, что герцог будет чуточку больше участвовать в её подготовке к появлению в обществе.

Все говорили, что нужно подождать, пока её представят Королеве. Это, говорили они, всё уладит.

Он заехал ненадолго в четверг сказать маме, что он устроит представление при дворе, но до сих пор приглашение так и не пришло. Между тем, её сёстры были полны решимости цивилизовать её, и этот процесс Зоя находила невероятно мучительным.

Ей не позволяли покидать Лексхэм-Хаус с самой ночи её приезда. Она упражнялась в английском и танцевальных шагах, читала книги, изучала управление хозяйством. Она заучивала модные страницы, вместе с именами и видами деятельности всех аристократов, которые упоминались в скандальных листках. Кроме танцев, которые она любила, это нагоняло скуку смертную – и если ей придётся провести ещё десять минут вместе с сёстрами, кому-то придётся умереть.

Они будут здесь через час, все четверо.

– Я могу пришить новую отделку, мисс, и если бы…

– Не нужно, – Зоя взмахнула рукой. – Так подойдёт. Теперь тебе нужно выйти и раздобыть кэб.

Глаза Джарвис расширились от ужаса.

– Кэб, мисс?

– Да, мы едем в город.

– Мы не можем, мисс. Леди Лексхэм говорит, что его светлость навестит Вас, и Вы сможете поехать с ним.

– Он не навестил, – сказала Зоя. – Его не было с четверга, и тогда он разговаривал только с моей матерью.

Она находилась с сёстрами, обучаясь правильно разливать чай.

– Вы не можете ехать одна, мисс, – сказала Джарвис.

– Я не собираюсь ехать одна. Ты едешь со мной.

– Вам бы лучше подождать его светлость, – сказала Джарвис. – Если он будет с Вами, никто не осмелится глазеть на Вас или неуважительно повести себя с Вами, говорит её лордство. Она говорит, если кто-то другой поедет с Вами, то придётся снова вызывать охрану и зачитывать Акт о восстании, а если толпа убьёт Вас, пусть даже случайно, от избытка энтузиазма, что ей и его лордству останется делать?

– Толпа разошлась, – сказала Зоя. – Даже газетчики покинули площадь. Вчера вечером принцесса Елизавета обвенчалась с принцем Хесс-Хомбургским в королевском дворце. Все новости о ней. Не обо мне.

– Но, мисс, её лордство говорит…

– Если мы поедем в кэбе, никто не узнает, что это я, – сказала Зоя. – В моей семье никто не ездит в наёмной карете.

– Это правда, мисс, и поэтому я никогда раньше не нанимала ни одной. И если бы она кому-то понадобилась, то это поручили бы одному из младших лакеев или…

– Я полагаю, неподалёку есть стоянка, – сказала неумолимая Зоя.

– Да, мисс, на Бонд-стрит, но…

– Тогда ступай на Бонд-стрит.

Это был повелительный голос. Джарвис ушла.

Некоторое время спустя.

Горничная была вынуждена бегать по всей Бонд-стрит вдоль и поперёк, размахивая зонтиком, чтобы раздобыть кэб, с весьма сомнительным результатом. Судя по её скрипучести, осыпающейся обивке и запаху, карета находилась на службе со времён первого короля Георга, если не самого Генриха Восьмого. Однако она была на ходу, что и требовалось Зое.

Как только они благополучно разместились в старинной карете и начали своё путешествие, Джарвис вошла во вкус приключения и стала называть достопримечательности по пути.

Они проехала через Бонд стрит на Пиккадилли, где горничная указывала на магазины портных и меховщиков, золотых дел мастеров и ювелиров, книжные лавки и продавцов газет, и дома знатных людей. Они проследовали через Хаймаркет и продолжили на юго-восток в Стрэнд, затем направились обратно на запад другой дорогой, которая привела их к Ковент-Гарден.

Зоя восторженно глядела из окна. На какое-то время виды Лондона вытеснили из её мыслей непостоянного Марчмонта, но ненадолго. Она не представляла, как могла стать модной под руководством одних сестёр. Он не выказывал серьёзного отношения к этому делу. Его, очевидно, не беспокоило то, что её навсегда заперли в Лексхэм-Хаус.

Возможно, он забыл?

Мужчине легко забыть о женщине, когда она не у него под носом. Жизнь предлагает мужчинам гораздо больше возможностей отвлечься, чем женщинам. И, кроме того, мужчины так легко отвлекаются.

– Куда дальше, мисс? – спросила Джарвис. – Желаете увидеть Тауэр? Или желаете вернуться назад?

– Я ещё не готова возвращаться, – сказала Зоя.

– Уайтхолл, тогда?

После минутного размышления Зоя ответила:

– Я хочу увидеть клуб «Уайтс». – Она знала, что Марчмонт проводит там большую часть дня, не думая о ней или о тех пытках, которым она подвергается в руках сестёр.

Кучер, которому щедро заплатили за исполнение дамской причуды прокатиться по Лондону, привёз их обратно в Вест-Энд. Они проехали Чаринг-Кросс, королевские конюшни и Оперу. На следующей улице горничная показала дом Марчмонта, недалеко от площади Сент-Джеймс. Однако, они не стали заезжать на площадь, а продолжили путь через Пэлл-Мэлл на Сент-Джеймс-стрит.

Казалось, все кареты, повозки, всадники и пешеходы Лондона столпились здесь сегодня. Когда они приблизились к началу улицы, карета замедлила ход и едва поползла. Возле «Уайтса», поблизости угла с Пикадилли, она стала намертво. Это дало Зое достаточно времени, чтобы изучить здание. Оно было красивым, но не волнующим. Что, ради всего святого, герцог в нём нашёл, чтобы развлекаться здесь день за днём? Или это всего лишь удобное местечко, чтобы напиваться с другими бездельниками?

– Вот это эркер, – сказала Джарвис. – Джентльмены собираются там и наблюдают за прохожими. Но только определенные джентльмены допускаются туда.

В настоящее время несколько человек собрались у окна. Зоя не могла разглядеть их лица сквозь грязное стекло оконца кареты.

– Будь оно проклято, – сказала она. – Ничего не вижу.

Она опустила окно и высунулась для лучшего обзора. В этот момент, одна очень светловолосая голова повернулась, чтобы выглянуть из эркера Уайтса прямо на неё.

Она внимательно рассмотрела джентльмена, затем села обратно.

– Закрой окно, – велела она Джарвис.

Движение по улице возобновилось, и карета рванулась вперёд.

Тем временем, в «Уайтс»

Герцог Марчмонт вполуха слушал незанимательную беседу своих приятелей и поглядывал из эркера на улицу в надежде на приятное развлечение, когда древняя карета остановилась снаружи, её окно опустилось и появилось лицо молодой женщины.

Он моргнул.

Лицо исчезло, окно поднялось, в пробке на Сент-Джеймс образовался просвет, и карета устремилась туда.

Люсьен несколько мгновений смотрел на то место, где стоял экипаж, и сказал себе, что ему померещилось. Лексхэм никогда не позволил бы своей дочери ездить по Лондону в наёмном экипаже, да ещё в таком побитом, как этот.

– Там была чертовски привлекательная девушка, – сказал Аддервуд.

– Какая девушка?– спросил Уорчестер.

– Та, что выглянула из окна кареты. Самой старой во всём Лондоне, клянусь. Я имею в виду, карету. Не девушку.

– Не видел её, – сказал Уорчестер.

– Жаль, – сказал Аддервуд. – Она просто персик. Навела меня на мысль о ком-то, не могу вспомнить о ком. Ты её видел, Марчмонт?

– Да, – напряжённо ответил его светлость. – Что напомнило мне. У меня назначена встреча.

Пока его друзья начали заключать пари на возраст старейшего экипажа, он вышел. Он не торопился покинуть комнату, говоря себе, что отец Зои Октавии несёт ответственность за неё. Если она разъезжает по Лондону в обветшалой колымаге – и, соответственно, без сопровождения кого-то из родных, потому что они бы скорее взошли на костёр, чем позволили увидеть себя в наёмном экипаже – это проблема не Марчмонта, а Лексхэма.

Герцог говорил себе, что если Лексхэм позволил ей потеряться, попасть в бог знает какие передряги, это было решение самого Лексхэма, хотя ему было виднее.

С другой стороны, речь шла о Зое Октавии, с её пагубной склонностью к побегам…

Его светлость позаботился о том, чтобы не выбежать из клуба и не помчаться на стоянку наёмных экипажей на Сент-Джеймс. Он шёл своим обычным неторопливым шагом. Он выбрал наименее отталкивающий экипаж из тех, которые смог найти. Затем описал виденную им карету.

Кучер её знал. Она оказалась знаменитой, поскольку, как и заявлял Аддервуд, она была старейшей из действующих лондонских экипажей.

– Я заплачу пятьдесят фунтов, чтобы её найти, – сказал его светлость.

– Спорю на что угодно, он меня не видел, – бормотала Зоя. – Это на него похоже, не замечать. Нужно было дать ему больше времени. Или нет. Может, он был слишком пьян, чтобы ясно видеть.

– Мисс? – сказала Джарвис.

– Не обращай внимания.

Ей нужно было задержаться подольше, прежде чем отодвинуться от окна, ругала себя Зоя. Она наблюдала, как женщины из гарема делали это множество раз, когда оказывались за стенами дома. При виде красивого незнакомца они «случайно» роняли вуаль. И потом затягивали её надевание. Даже дома они находили способы показать себя привлекательным мужчинам, проходящим по улице внизу. Они украдкой выглядывали из-за занавесок или ставней, очень медленно их закрывали и не спеша отодвигались от окон.

Она была недостаточно медлительна.

Марчмонт мог смотреть на другой экипаж или всадника или пешехода. Она показалась на одно мгновение. Если он и заметил её, то мог не узнать. Он мог быть пьян. Он был одурманен, когда согласился представить её перед своим миром. Возможно, герцог имел всего лишь смутное воспоминание о том, как она выглядела.

Ей стоило учитывать опьянение и то, что он не слишком сообразителен.

Ах, что же, слишком поздно исправляться. Либо он заметил её присутствие, либо нет.

Немного позднее, когда карета продвигалась к западу по Пикадилли, ей послышались крики неподалёку.

Она выглянула из окна. Были видны проезжающие экипажи, лошади, люди, и немного левее, участок холмистой долины, покрытый зарослями деревьев.

– Это Грин Парк, мисс, – сказала Джарвис, – там Гайд-Парк Корнер, и справа Гайд-парк, где…

Крики, становившиеся всё ближе и громче, заставили Джарвис замолчать на середине предложения.

Кричал их кучер.

Зоя передвинулась к противоположному окну.

Кучер ближайшей кареты жестикулировал и орал. Её кучер, казалось, с ним спорил.

– Они хотят, чтобы мы остановились, – сказала Джарвис.– О, Боже! Это его светлость.

Второй экипаж стал замедлять ход, и герцог высунулся из окна. Через закрытое окно своей кареты Зоя не слышала, что он говорил, но узнавала этот сильный глубокий голос, способный без труда донестись до всех концов площади.

Её экипаж остановился.

– О, мисс, он выходит из кареты.

Зоя не стала дожидаться новостей. Она скользнула через сиденье и схватилась за ручку двери. Она распахнула дверь. До земли было приличное расстояние, но Зоя прыгнула. Джарвис взвизгнула.

Зоя побежала – не навстречу другому экипажу и мужчине, наконец вспомнившему об её существовании – а по дорожке, ведущей к месту, которое Джарвис назвала Грин-Парком.

Глава 5

Стоял ранний вечер, задолго до общепринятого времени для прогулок в Гайд-Парке. Поэтому знакомым герцога Марчмонта было отказано в удовольствии лицезреть его светлость, выпрыгивающего из кэба возле Гайд-Парк Корнер, мчащегося через Пиккадилли и бегущего – действительно, бегущего – в Грин-Парк.

Долго бежать ему не пришлось.

У него ноги были гораздо длиннее, чем у его добычи, и его не стесняли платье, нижние юбки и корсет.

Он догнал её на небольшом расстоянии от домика привратника. Большая часть парка была свободна от деревьев. Однако на участке возле домика и на прилегающей зоне вокруг водоёма деревья давали некоторую тень и служили чем-то вроде щита от прохожих с Пиккадилли. Погуливающиеся по дорожкам, в отличие от них, имели полный обзор.

Герцог не особенно беспокоился о зрителях.

Он был слишком обозлён, чтобы волноваться.

Хотя он её и догнал, она продолжала бежать, вынуждая его либо трусить рядом, либо броситься на неё и повалить на землю. Он всерьёз обдумывал последнюю возможность, когда она замедлила шаг, держась за бок.

Она добегалась до колик, эта маленькая дурочка.

– Идиотка, – произнёс Люсьен, вдобавок раздражённый своей одышкой.

Несмотря на лень умственную, он был физически активным мужчиной, и пробежать пришлось немного. Если до него и дошло, что дыхания его лишили эмоции, то эта идея не выбралась дальше особого воображаемого шкафа с другими нежеланными мыслями.

– Как далеко Вы думали убежать вверх по холму, будучи в корсете?

– Если бы я с Вами разговаривала, то ответила бы Вам, что корсет не сидит должным образом. – Она задрала свой хорошенький носик и пошла дальше. – Но я с Вами не разговариваю.

К чему бы Люсьен ни готовился, но не к этому. Он был полностью обескуражен, что с ним случалось всего несколько раз за всю жизнь.

– Не разговариваете со мной? Со мной?

– Вы обещали дать мне место в Вашем мире, – сказала она. – Вы говорили, что нет ничего проще. Неделю назад Вы так сказали, и до сих пор ничего не произошло.

Это было чудовищно несправедливо. Вчера он посетил свадьбу принцессы Елизаветы, где все вели себя в соответствии со строжайшим этикетом, и не ожидалось ни проблеска веселья. Веселья никогда не бывало, если рядом находилась Королева. Он мог быть со своими друзьями или с леди Тарлинг, но нет. Он пошёл на скучную свадьбу ради исключительной возможности заручиться поддержкой Принца-регента в своей кампании.

Кампании за Зою.

Но герцог Марчмонт не позволял никому, кроме её отца, оспаривать свои действия. И даже тогда, он притворялся, будто слушает. Он редко обращал внимание и, конечно же, не объяснял своих действий, и не защищался.

– Я был занят, – сказал он.

– Возможно, задача оказалась труднее, чем Вы притворялись, – парировала Зоя. – Возможно, для Вас это шутка.

Не шутка. Далеко не шутка. Когда джентльмен соглашается сделать что-либо, он это делает. Он и делал. Он был так занят, действуя от её имени, что не имел времени навестить свою любовницу. Но герцог Марчмонт никогда не жалуется и не объясняется. Он хранил безмолвие, продолжая кипеть.

Она глянула на него и затем в сторону. Вздохнула, очевидно, пытаясь успокоиться.

– Полагаю, мне следовало помнить, что Вы не очень-то сообразительны, – произнесла девушка.

Он наблюдал за её поднимавшейся и опускавшейся грудью.

Его раздражение улетучилось.

На ней было бледно-жёлтое прогулочное платье, отделанное зелёным. Под полями шляпки тёмно-золотистые локоны танцевали над ушами. Аддервуд назвал её персиком, и она более чем соответствовала этому фрукту. От теплого сияния её розовеющие щёки напоминали персики, обласканные солнцем, а мягкие губы слегка поблёскивали.

Не будь она дочерью единственного человека на свете, за которого он был готов отдать жизнь, герцог Марчмонт попытался бы доподлинно установить, насколько она невинна.

Но это дочь Лексхэма, и она чем-то раздражена, и, в общем и целом, самым разумным будет обратить всё в шутку.

– Я поражён, просто поражён, что Вам никто не сказал, – проговорил он. – Я не очень сообразителен. Вам лучше объяснить мне яснее. И постарайтесь не использовать длинные слова.

Она метнула в него косой взгляд, вспышку голубого подозрения.

– Спросите Вашего отца, – продолжил герцог, – я удивлён, что он не предупредил Вас, какой я тупоголовый. Уверен, что он указывал мне на это множество раз.

– Он так и говорил, – ответила она. – Он сказал, что я не должна ожидать многого.

– Ах, – сказал он, – какой удар, весьма ощутимый удар!

Зоя закатила глаза.

– Вижу, как обстоят дела, – сказала она. – Не беда. Некоторые вещи даже Вы способны понять. Мне нужна одежда.

– Одежда? Моя безмозглая голова каким-то образом упустила тот факт, что Вы обнажены?

– Не такая одежда, – сказала она, проводя руками вниз по переду платья в самой провокационной манере. – Это платье прошлогоднее.

– Как возмутительно! Вы должны его немедленно снять.

– Вы бросаете мне вызов? – спросила она.

Герцог сказал не подумав. Теперь образы прошлого теснились в его мозгу: Зоя подзуживает и дразнит своих братьев, Зоя принимает любое «нельзя», «не следует», «не можешь» и «не станешь» как вызов или насмешку.

То, что он предложил в шутку, являлось первосортным вызовом. Для леди раздеваться на публике являлось не только невообразимо непристойным, это было практически невозможно. Чтобы расстегнуть многочисленные и сложные застёжки, располагавшиеся для удобства горничной, а не её хозяйки, требовалась ловкость акробата и человека-змеи одновременно. Ни одна леди не справилась бы без посторонней помощи.

С другой стороны, это же Зоя. Она бы нашла способ это сделать или расшиблась бы в лепёшку. И процесс поисков такого способа непременно будет занимательным.

Соблазн бросить ей вызов становился почти непреодолимым.

Но он сдержал своё чувство юмора и сказал:

– Нет, это была шутка.

– Это платье для меня не шутка, – сказала она. – Меня не станут уважать в Обществе, если я стану безвкусно одеваться. Мои наряды должны быть сшиты по последней моде. Не мне Вам объяснять. Вы рассказывали о Бо Браммеле. Даже мои сёстры признают, что Вы модник, как ни больно им это говорить. И я могу сама видеть: Ваша одежда говорит мне, что Вы разбираетесь в подобных вещах.

Он сказал:

– На самом деле, я предоставляю разбираться в этом моему камердинеру Хоару.

– Хоар также ходит к Вашему портному выбирать Вам предметы одежды?

– Нет, к портному хожу я, но оставляю решения за ним, – сказал он. – Он знает, что мне всё равно. К тому же любому портному известно, что если он плохо меня оденет, то пострадает его репутация, и он потеряет клиентов.

Это заставило её сделать паузу.

Он наблюдал за тем, как Зоя размышляет, и что-то в выражении её лица заставило его вообразить, как работает её ум, впитывая несколько произнесённых им фраз и сохраняя информацию на будущее. Герцог представлял себе её ум уменьшенной копией Лондонского Главного почтового офиса, наполненного шеренгами служащих на длинных скамьях, которые искусно раскладывают письма по соответствующим выемкам.

– Вы собираетесь поручить Вашему камердинеру заказывать мне одежду?

– Нет.

– Вы собираетесь оставить заказ моего гардероба моим сёстрам?

– Бог ты мой, нет.

Она сложила руки и ждала.

Он тоже ждал, растягивая момент, поскольку солнце поцеловало её нос и озарило завитки, выбившиеся из-под шляпки, и что-то вроде улыбки пряталось в уголках её губ.

Люсьен стоял – и знал об этом – на несколько дюймов ближе, чем допускали приличия. Пролетавший ветерок доносил ей его запах.

– Полагаю, тогда этим кем-то должен быть я, – проговорил он.

– Кто же ещё? – ответила она. – Вы на гребне моды. Я Ваша… протеже. Это правильное слово, не так ли?

Так, как она его произнесла, оно прозвучало в высшей степени неправильно и очень безнравственно, но он кивнул.

– Тогда Вы должны наблюдать за тем, как я одеваюсь, – сказала девушка.

Он мог представить себя в её гардеробной, говорящим «сними с себя одежду». Он мог представить себя, помогающим ей раздеваться, начиная с…

Он отверг видение.

Почему безобидные слова у неё становятся совершенно непристойными намёками?

– Думаю, Вы имеете в виду, что я должен проследить за выбором Вашего гардероба?

Зоя пожала плечами, и это движение, казалось, прошло через всё её тело. Она двигается, как кошка, подумал герцог.

Она пошла дальше, и ему бросилась в глаза её походка: медленное манящее покачивание элегантных изгибов. Он пошёл рядом с ней, и знал, что находится слишком близко, поскольку мог слышать шуршание муслина о свои брюки и вдыхать женственный запах, чистый и тёплый.

Люсьену показалось, что серый весенний день обернулся знойным летом.

– Вам не следует ходить таким образом, – заметил он.

– Каким образом?

– Таким образом, – повторил он. – Английские мужчины могут неправильно понять.

– Они возжелают меня? Но это и есть то, что я бы хотела, чтобы мужчины поняли. Я должна быть популярной и получить много предложений о браке.

Об этом герцог не думал – или думал? Другие мужчины, глядящие, как Зоя двигается. Другие мужчины, желающие её. Другие мужчины, находящиеся в искушении.

– Вы скорее получите предложения иного рода, – пояснил он.

– Какие именно?

– Вот такие, – ответил он.

Он сократил небольшое пространство между ними и обхватил рукой её талию. Он лишь намеревался – или лгал себе, что намеревается – проучить её.

К его потрясению, девушка не оказала ни малейшего сопротивления. Даже не старалась его изобразить. Она просто прильнула к нему.

Зоя была мягкой и тёплой, и её запах напоминал о летнем саде с женщиной в нём. Люсьен притянул её к себе, и тепло, мягкость и запах окутали его.

Он скользнул рукой вверх по её спине и вдоль шеи, провёл пальцами вдоль подбородка. Герцог откинул её голову назад, и девушка посмотрела на него. Это было глубокое синее море её глаз, и он жаждал в них утонуть.

Он наклонил голову и приблизил свои губы к её губам.

Это было только соприкосновение губ, даже не настоящий поцелуй, но Люсьен ощутил его рикошетом внутри себя: оглушительный взрыв чувств. Он не знал, что это было, и не пытался узнать. Он отстранился. И тогда, до того, как он смог стряхнуть с себя удивление, молодой человек услышал энергично распевающую птицу.

Звук прошёл сквозь пелену, окутывавшую рассудок, и привёл его в чувство. Грин Парк был далёко не пустынным, и объятия на публике были непростительной, возможно катастрофической глупостью. Зоя могла свести на нет всю работу, проделанную им, чтобы заставить Общество принять её.

Он отстранился. Убрал руки. Затем отодвинулся, чтобы оставить между ними приличную дистанцию.

Он был в ярости на самого себя.

– Не делай так больше, – сказал он.

– Почему нет? – спросила девушка.

Герцог уставился на неё.

– Почему нет?! Почему нет?!

Она поднесла указательный палец к губам и притронулась к месту, куда он её целовал.

– Немного ласки, небольшое поддразнивание.

Зоя изучила его лицо. И засмеялась.

– Не смешно, – сказал он.

– Ты так говоришь, потому что не можешь видеть своего выражения лица.

Выражения? У него не бывает выражений лица.

– Зоя!

– Тебе не понравилось? – спросила она. И добавила со смехом: – Мне понравилось. Я никогда не целовала и не касалась другого мужчины, кроме Карима, а с ним это было так, словно ласкаешь мебель – мягкую мебель.

– Зоя, ты не можешь так говорить.

– О, я знаю, – ответила она. – Сестры мне говорили. Нельзя говорить это, Зоя. Нельзя говорить то. Но ты – не мои сёстры. Ты зрелый мужчина.

– Я мужчина, – ответил герцог. – И вовсе не привык сопротивляться соблазну. Если ты хочешь получить достойный выход в свет, устроиться и благополучно выйти замуж, тебе лучше не искушать меня.

Ему в голову пришла ужасная мысль.

– Боже милостивый, Зоя, ты хотя бы знаешь, как отказать?

Она покачала головой.

– Не так, как ты думаешь. Не в ласках и поцелуях. Всё, чему я когда-либо училась, это говорить «да».

– О, мой Бог. – Будь он другим человеком, из тех, кто склонен к проявлению эмоций, то он бы швырнул шляпу на землю и принялся вырывать на себе волосы.

В этот самый момент герцог Марчмонт наконец полностью осознал чудовищность задачи, которую на себя взвалил.

Он мог проложить ей путь в Общество, но она совершенно невинно подрывала бы его на каждом шагу. Или, возможно, из вредности. В конце концов, это же Зоя.

Но Зоя приходится дочерью человеку, заменившему Люсьену отца. В любом случае, сказал себе Марчмонт, он сказал, что возьмётся, и он никогда не нарушит данного им слова.

– Очень хорошо, – сказал он. – Я с этим разберусь.

Нет ничего легче.

Эти слова издевательски звенели у него в голове.

Он осмотрелся. Никого из тех, кто имел значение, поблизости не оказалось. Возможно, их никто не видел. Близость длилась меньше минуты, помимо всего прочего.

Герцог проговорил спокойно, о, слишком спокойно:

– Я присутствовал вчера на свадьбе принцессы Елизаветы. Принца-регента там не было – он болен. Но герцог Йоркский, его брат…

– Я знаю, – сказала она. – Мне пришлось заучить их всех наизусть.

– Хорошо, – сказал он. – Герцог Йоркский обещал поговорить с Регентом и проследить, чтобы ты получила приглашение. Он говорит, что вся королевская семья была глубоко тронута историей в «Дельфиан». Герцог Йоркский полагает, что, вероятнее всего, тебя пригласят в Малую гостиную на приём в честь дня рождения Принца-регента.

– Двадцать третьего числа этого месяца, – сказала она. – Это не его день рождения. Но он родился в августе, как сказали мне сёстры, а Сезон заканчивается в июне, и все разъедутся в поместья. Никого не будет в Лондоне, чтобы его отпраздновать тогда.

Её сёстры были самыми утомительными из женщин. Однако они избавили его от изрядной порции скучных объяснений.

– Совершенно верно, – сказал он. – В отличие от обычных церемоний ты не застрянешь среди юных мисс, едва расставшихся с классной комнатой.

Зоя кивнула.

– Тогда не будет так бросаться в глаза мой возраст.

– Да, там ожидается немало других диковинок.

Она улыбнулась.

– Хорошо, поскольку, я понятия не имею, как выглядеть юной и наивной. Осталось не больше двух недель, и мне ещё многому нужно научиться и без того, чтобы изображать невинность.

– Ты сумеешь ухитриться и не сделать ничего возмутительного и скандального до этого времени? – спросил Люсьен без особой надежды.

– Если мне не станет слишком скучно, – ответила она. – Сейчас начинаю немного скучать.

Девушка повернулась и пошла назад.

Герцог засомневался, не подвёл ли его слух. Скучать? С ним? Никто не скучал с ним. Женщины никогда от него не уходили. Напротив, они делали всё возможное, чтобы продлить беседу.

Он сказал себе, что она просто хочет ему досадить. Скука, действительно. Нужно было зацеловать её до потери сознания. Это бы её научило.

О, да. И очень помогло сделать её респектабельной.

Он пошёл за ней.

– Тебе не следует бродить по Лондону одной.

– Я не одна. Со мной моя горничная.

– Горничной недостаточно, и она, прежде всего, не должна была позволять тебе удирать, – проговорил он, хотя сомневался, что даже кавалерия смогла бы удержать Зою.

– Я её заставила, – сказала она. – Сёстры должны были прийти. Они приходят ежедневно и рассказывают мне, как ходить, как сидеть и наливать чай, что говорить и что не говорить.

Люсьен ощутил укол чего-то схожего с совестью, с которой он был знаком лишь отдалённо. С другой стороны, это мог быть страх – что было более вероятным в сложившихся обстоятельствах.

Зоя, потерявшаяся в Лондоне. Зоя, одна. Зоя, которая не умеет говорить «нет».

Он сказал спокойно, почти спокойно:

– Ты жаловалась, что сидишь взаперти в доме. Ты была закупорена в этом грязном кэбе. То, что тебе требуется, это поездка в моей двуколке. – Герцог наклонился к ней и принюхался. Она всё ещё пахла слишком вкусно, как летний сад. Он заставил себя отодвинуться, пока запах, вид или звучание не привели его к очередной ужасной ошибке.

– Тебе крайне необходимо проветриться, – сказал он. – Ты начинаешь покрываться плесенью.

Девушка прошла несколько шагов и остановилась, глядя на что угодно, кроме него.

– Мне известно, что такое двуколка. Открытый экипаж. С двумя лошадьми, как сказал папа. Она экстравагантна. И быстро ездит.

Марчмонт распознал вспышку в её глазах. Она была не столь равнодушна, какой хотела выглядеть.

– Я повезу тебя кататься в моей двуколке, – предложил он. – Мы тебя проветрим, а потом заедем к самой лучшей в Лондоне портнихе, и ты сможешь заказать столько платьев, сколько захочешь.

Люсьен, естественно, не заботился о цене. Он не мог записать платья на свой счёт, поскольку если об этом просочится хотя бы слово, то мисс Лексхэм будет объявлена его любовницей. Однако он уладит финансовые вопросы с её отцом. Во что бы ни обошёлся гардероб Зои, эта цена никогда не сравнится с его долгом перед бывшим опекуном.

Она продолжала спускаться с холма.

– Я слишком долго сидела в карете. Сиденья твёрдые, и у меня болит задняя часть.

– Ты говорила, тебе скучно, – сказал он. – Ты жаловалась, что твои платья вышли из моды.

– Я так говорила? – она проделала жест, точно повторявший тётю Софронию. – Не помню

– Зоя Октавия, – сказал он

Девушка посмотрела на него, закатила глаза и отвела взгляд.

– Ты такая же противная, какой была всегда, – сказал он.

– Так же как и ты, – ответила она.

– Я, возможно, и противный, но я тот, у кого есть экстравагантная двуколка.

Через миг она спросила:

– Как быстро ездит твоя двуколка?

– Существует только один способ, каким ты сможешь это узнать, – ответил герцог.

– Ну, хорошо, если ты так настаиваешь, – она вздохнула и взяла его под локоть.

Прикосновение вызвало в нём волну наслаждения, прокатившуюся через него.

Боже милостивый, она действительно опасна, подумал Люсьен.

И всё же, он взрослый мужчина и человек слова. Он справится. В этот момент имело значение только одно: он отвечал за Зою, и пока он был в ответе, он мог удержать её в безопасности.

Марчмонт Хаус

Некоторое время спустя

Привратник с широко раскрытыми глазами наблюдал за парой, пересекающей Сент-Джеймс-Сквер, со служанкой, следующей за ними по пятам. Он вызвал лакея и шепнул ему на ухо. Лакей поспешил из парадного холла, пролетел через обитую зелёным сукном дверь и вниз по лестнице в зал для прислуги, где он нашёл Харрисона, управляющего дома, который просматривал счета вместе с экономкой миссис Данстан.

Внешне Харрисон был именно таким, каким должен быть человек, распоряжавшийся герцогской прислугой. Благодаря высокому росту он мог свысока смотреть на других слуг и большинство посетителей дома. Длинный нос усиливал эффект. Чёрные глаза напоминали вороньи: слишком проницательные и блестящие. Седина, пробивающаяся в тёмных волосах, добавляла ещё больше достоинства и неподкупности его внешности.

– Олни сообщает о приближении его светлости, – доложил лакей.

Харрисон не отрывался от списка продовольствия в своей руке. Однако он насупился, что бросило лакея в дрожь.

Так и было задумано. Нет ничего странного в приходе герцога Марчмонта в его собственный дом, пусть даже и пешком. Это точно не было делом, требующим внимания человека, отвечающего за управление обширным хозяйством герцога.

– С ним женщина, – торопливо добавил лакей.

По-прежнему Харрисон не расставался с колонкой записей и большого количества цифр.

– Какого рода женщина? – спросил он.

– Леди, – ответил лакей. – С ней горничная. Не одна из тёть или кузин Его Светлости. Олни говорит, это та самая, из газет. Выглядит как с картинки, которую он видел.

На этом Харрисон поднял глаза. Он обменялся взглядом с миссис Данстан, скривившей губы.

– Дева Гарема, – сказал он.

Будучи слугами, они были хорошо осведомлены о недавних событиях. Они знали, что их хозяин принял Деву Гарема под своё покровительство. Они знали о пари на тысячу фунтов с Аддервудом. Они знали всё о пари своего господина. Им были известны все его дела.

Дело Девы Гарема являлось возмутительным. Однако у знати имелись свои причуды, и работать у герцога Марчмонта было гораздо выгоднее, чем у любого другого пэра во всей Великой Британии.

Несмотря ни на что, Харрисон не мог радоваться тому, что хозяин приводит домой общественную аномалию.

Женщины гарема, по мнению слуг, занимали положение в одном ряду с балеринами, актрисами и куртизанками – немногим выше уровня проститутки. С другой стороны, баронство отца мисс Лексхэм одно из старейших в Англии. Оно было на столетие или два старше, чем титул его светлости, который шёл третьим по старшинству в королевстве.

Не то чтобы Харрисон охотно верил, что особа, выдававшая себя за дочь лорда Лексхэма, на самом деле была этой леди. Другие могут поддаться чувствительным статейкам в газете, но он продолжал иметь ясное представление о положении вещей.

Настоящая леди не станет навещать жилище холостяка без достойной компаньонки. Большинство людей не сочло бы горничную леди достаточным сопровождением в данных обстоятельствах. Будь с ней её мать, сёстры или тётки, это отвечало бы приличиям. Но нет, эта безрассудная дама расхаживала по площади Сент-Джеймс, повиснув на руке хозяина, не сопровождаемая никем, кроме горничной!

Всё же Харрисон гордился, тем, что никогда не терялся в любой ситуации. Ничего другого он не мог себе позволить. Персонал воспринял бы любое проявление сомнения или неуверенности как слабость. С точки зрения Харрисона, прислуга ничем не отличалась от собак или волков: и те, и другие чувствовали страх и слабость. Затем пускали в ход клыки.

– Я разберусь с этим делом, – сказал он.

Парадный холл Марчмонта был огромным, напоминающем пещеру, помещением.

Высокий слуга, как заметила Зоя, не издал ни звука, пересекая пол в шахматную клетку. Он перемещался подобно аромату, как слабый запах воска, исходящий из одной из комнат поблизости.

Лондонский особняк ее семьи был элегантным и ухоженным. Он был значительно меньше Марчмонт-Хауса, разумеется, который растянулся вдоль немалого отрезка площади Сент-Джеймс. Лексхэм-Хаус к тому же выглядел как дом, принадлежавший большой семье. Как не усердствовали слуги, они не всегда могли стереть следы бесконечных приходов и уходов многочисленных отпрысков лорда Лексхэма, их супругов, супруг и отпрысков. Можно было заметить здесь шаль, там брошенную книгу, стол или кресло, не совсем правильно расположенные.

В Марчмонт-Хаусе всё было совершенно иначе, как она успела заметить, хотя главным образом она увидела только прихожую, суровое общественное место, призванное наводить священный ужас на посетителей.

Она была скрупулёзно – нет, скрупулёзно не подходило и близко. Прихожая содержалась в фанатичном порядке.

Двери красного дерева сияли. Блеск мраморного пола придавал ему вид жемчуга и полированного оникса. Чёрный мрамор камина излучал свет. Сверкание люстры резало глаза. Зоя вполне уверилась, что ни единой пылинке не дозволялось осесть на поверхность здесь или где-либо в этом огромном доме.

Высокий мужчина, представленный ей как Харрисон, должно быть, отвечал за это состояние дел. Благодаря лекциям своих сестёр по ведению хозяйства, Зоя знала, что в иерархии крупного – или очень богатого – знатного дома, управляющий находится на верхушке социальной лестницы. Он подчинялся лишь хозяину и его доверенному лицу. Управляющий дома получал в два-три раза больше, чем следующий за ним по статусу главный повар. Чуть ниже повара, но равным господскому камердинеру считался дворецкий.

Вся структура на самом деле была проста, и Зоя без труда представляла её в голове в виде диаграммы, охватывающей все позиции, до самых нижних по рангу, слуг по дому и вне дома, в городе и в деревне.

В любом случае это было проще в сравнении с запутанной паутиной вечно изменяющихся альянсов и иерархий в доме Юсри-паши.

Харрисон естественно не выполнял никакой фактической работы. В ту же минуту, как герцог снял шляпу и перчатки, появился младший лакей, он учтиво освободил хозяина от названных предметов и исчез. Остальные слуги застыли поблизости.

Никто из них не выказал ни любопытства, ни других эмоций. Казалось, все находятся на своих местах. Все были подобающе одеты и аккуратно причёсаны.

И все находились в состоянии сильного напряжения.

Зоя могла это почувствовать. Марчмонт выглядел рассеянным. Что было неудивительно.

– Мы только зашли за двуколкой, – сообщил герцог своему управляющему. – Я везу мисс Лексхэм на прогулку. Распорядитесь приготовить экипаж и сообщите Хоару. Он захочет сменить мне что-то: шляпу и перчатки, как я полагаю. В то же время, мы должны вспомнить о манерах и предложить леди подкрепиться закусками и напитками.

Он повернулся к Зое. Дневной свет, заставлявший плясать радуги на люстре, блестел в его светло-золотистых волосах. Одна непослушная прядь свисала через лоб, придавая ему вид беспечного мальчишки, и ей пришлось сжать в кулак свою руку, чтобы удержаться и не откинуть её назад.

Она помнила прикосновение его губ. Ещё не улеглась буря желаний, вызванная незавершённым поцелуем. Она насладилась сполна этим дразнящим моментом. Ей бы хотелось наслаждаться им дольше.

– Я бы хотел иметь возможность сказать, что вернусь через минуту, но Хоар рыдает, если я его тороплю, – произнес Люсьен. – И если я вырвусь с неправильными перчатками, либо шляпой, он перережет себе горло. Интересно, почему я держу его? Вы не знаете, Харрисон?

– Я не рискну догадываться, ваша светлость. Однако можно заметить, что на замену Хоар другим камердинером такой же высокой квалификации пришлось бы потратить много драгоценного времени вашей светлости.

– Харрисону всегда известны ответы, – сказал герцог Зое. – Если коротко: будет гораздо хлопотнее искать Хоару замену, чем смириться с ним. Оставляю Вас в искусных руках Харрисона.

С этим, он прошёлся через холл, сквозь открытую дверь и поднялся по величественной лестнице.

Харрисон метнул взгляд в одного из неподвижных лакеев, который поспешил предстать перед ним.

– Проводи мисс Лексхэм в библиотеку – нет, нет, неважно. Это не подойдёт. В ней нет никаких развлечений, только книги. Леди сочтёт её скучной.

Это было коварно, очень коварно: неуважение выражалось в кажущемся изъявлении заботы об её удобстве. Но ни один пристойный, почтительный слуга не станет предполагать, что леди может счесть скучным, и не скажет ничего, что могло бы выражать пренебрежение к её уму. Стоящая позади Джарвис поняла, что сделал Харрисон, поскольку испустила едва слышный вздох, который тут же превратила в кашель.

Лакей тоже сообразил. Хотя он сохранял бесстрастное лицо, Зоя отметила ухмылку у него в глазах.

Что ж, это было интересно.

Она широко улыбнулась управляющему.

– Как любезно с Вашей стороны, – ответила она. – Я бы никогда не подумала, что библиотека герцога может быть скучной, заплесневелой дырой. Я полагала, у него одна из лучших коллекций во всей Англии и самая элегантная и удобная библиотека. Но Вам лучше знать. Да, я бы хотела подождать в более приятной комнате.

Ухмылка лакея бесследно исчезла, и он побледнел.

Джарвис издала придушенный звук.

Выражение лица Харрисона не изменилось, хотя осанка стала ещё чопорней.

– Утренняя комната, – сказал он лакею. – Смотри, чтобы напитки прибыли незамедлительно.

Он поклонился ей и испарился из комнаты.

Женщины не произнесли ни слова, пока они не расположились комфортно в утренней комнате, и лакей не умчался.

– О, мисс, я никогда…– шепнула Джарвис. – Что он сказал, и что Вы ответили. Его библиотека заплесневелая…

– Библиотека принадлежит не ему, а герцогу, – сказала Зоя. – Ему стоит хорошо об этом помнить. Он должен знать своё место, всегда, и относиться ко всем гостям своего хозяина с величайшим уважением. Насколько я знаю.

– Да, мисс. Ему нужно было дать отпор, и Вы ему показали. Но…

– Не бойся его, – сказала Зоя. – Он просто забияка. В доме всегда находится хотя бы один такой, хотя и не всегда он стоит во главе дома. Никогда не позволяй таким людям запугивать себя, будь то мужчина, или женщина. Ты не подчиняешься никому, кроме меня. Запомни.

– Да, мисс, – произнесла Джарвис, озираясь с сомнением.

– Не стоит бояться, – сказала Зоя. – Не верю, что он попробует нас отравить.

Глаза Джарвис расширились.

– Боже милостивый, мисс!

– Это маловероятно, – уверила её Зоя. – В гареме всегда замышляли убить третью жену Юсри-паши, настолько скверный у неё был характер. Но они были слишком заняты, ссорясь между собой, чтобы подготовить достойное покушение.

– О, Господи, мисс!

Зоя жестом отмела тревогу горничной.

– Когда мои сёстры обучали меня ведению хозяйства в большом доме, это казалось наиболее утомительным из всех скучных обязанностей. Но в доме, подобном такому, это могло бы стать интересным.

Герцог Марчмонт не заметил ничего необычного в своей прислуге. Он едва замечал их за исключением случаев, когда, как это было сейчас, они его раздражали.

Четверть часа спустя, после того, как он оставил Зою на попечение Харрисона, герцог стоял в гардеробной в одних брюках и сорочке, наблюдая, как его камердинер подбирает и отвергает один за другим сюртуки и жилеты.

– Хоар, мы не едем в Гайд-Парк в общепринятое время, – сказал его светлость. – Никто не обратит на меня внимания, кроме леди – да и это не продлится долго. Модные страницы и образцы тканей скоро полностью завладеют её вниманием.

– Да, ваша светлость, но леди – что на ней надето?

– О, боги, ты же не собираешься сочетать нас по цвету?

– Разумеется, нет, сэр. Но необходимо добиться правильного тона.

Марчмонт, молча, проклял Бо Браммела. Камердинеры и так были чувствительными особами, до того как появился Браммел и превратил одежду в религию.

– Прогулочное платье, – поговорил он нетерпеливо. – Бледно-жёлтое с зелёной отделкой. Прошлогоднее, как она меня уведомила.

Камердинер уставился на него с выражением полным ужаса. Марчмонт не знал и не интересовался, что могло вогнать слугу в панику. Он лишь надеялся, что нанял не самого слабонервного камердинера во всём Лондоне.

Это могло занять целый день и оставшийся вечер, если хозяин не возьмёт всё в свои руки.

– Этот сюртук, – сказал он резко, указывая пальцем. – Этот, и зелёный жилет.

Глаза камердинера расширились.

– Зелёный, сэр?

– Зелёный, – твёрдо ответил Марчмонт. – Это удивит мисс Лексхэм.

– О, Боже. Да, ваша светлость.

– Когда леди начинают скучать, случаются возмутительные вещи. Мы должны добиться некоторой непоследовательности, возможно, намёка на оригинальность. Мы же не хотим, чтобы нас сочли скучными?

– Силы небесные, ваша светлость, разумеется, нет.

И, наконец, Хоар энергично взялся за дело.

Глава 6

Герцог распорядился, чтобы Джарвис сидела вместе с грумом Филби на сиденье позади экипажа.

Подобное решение не порадовало никого из слуг. Что было совершенно очевидным для Зои.

Но она знала, что в задачу Марчмонта не входило делать слуг счастливыми. Это их работа состояла в том, чтобы осчастливить его, и если судить по положению подбородка герцога, они в своём деле преуспевали.

Грум был откровенно уничтожен тем, что его увидят сидящим на одном сиденье с особой женского пола. Джарвис так же очевидно боялась двуколки и высоты своего насеста. Но в самом экипаже для неё места не находилось. Он предназначался только для управлявшего лошадьми и его спутницы.

Зоя не была уверена, какова правильная процедура поведения для горничной в таких случаях. Она только понимала, что Джарвис обязана сопровождать её к портнихе, и так было проще всего. В любом случае, двуколка принадлежит Марчмонту, он хозяин, и всем остальным остаётся либо смириться с этим, либо убраться прочь.

Если он не желал придерживать своих норовистых коней, тогда всем остальным приходится быстро двигаться или быстро отодвигаться, как обнаружила Зоя.

Его способ помощи даме, забирающейся на высокое сиденье, заключался в том, что он обхватил её руками в перчатках за талию, поднял прямо над тротуаром и швырнул на сиденье.

Девушка ещё трепетала от их контакта, когда его крупное тело разместилось рядом с ней. Он пробормотал что-то о «проклятых слугах-педантах». Затем, более разборчиво обратился к лошадям: «Двигайтесь, ребята».

Хотя казалось, что они не меньше него самого жаждали ехать, прекрасно подобранные кони медленно стартовали с Сент-Джеймс Сквер и спокойно проследовали по узким и более многолюдным улицам. Однако эта степенная поступь продлилась недолго.

Как сознавала Зоя, хозяин был так же нетерпелив, как и лошади. Её обучали быть остро чувствительной к смене мужских настроений. Она резко ощущала состояние напряжения. Нетерпение или неугомонность или что бы то ни было пульсировало внутри тела рядом с ней.

Наконец, они достигли более широкого проезда. Лошади побежали, всё быстрее и быстрее. Зоя слышала повизгивания Джарвис каждый раз, когда они набирали скорость. Они двигались так уверенно, красиво ступая в ногу. Это были крупные, мощные и бесстрашные животные, и всё же Марчмонт прекрасно контролировал их, абсолютно, как казалось, ничего не предпринимая. Единственными видимыми признаками служили легчайший щелчок хлыста, даже не прикасаясь к ним, и малейшее движение поводьев в его руках.

Ветер ерошил светлые волосы под его глянцевой шляпой. Помимо этого со стороны герцог выглядел почти неподвижным, все силы яростно сдерживались внутри – что без сомнения животные ощущали и на что реагировали.

Здания и фонарные столбы проносились мимо, сменяясь зеленью, и снова зданиями. Девушка держалась за края экипажа, в то время как они проезжали всадников, кареты, телеги и повозки, и пока мир не приобрёл неясных очертаний, как бывает во сне.

Похоже на полёт.

Это было замечательно.

Зоя засмеялась. Она стала птицей, парящей, свободной. Он взглянул на неё, и когда отвернулся, то слегка улыбался.

Затем, постепенно, они стали сворачивать снова на узкие улочки, и темп замедлился. Через некоторое время она узнала Бонд-Стрит, где Джарвис нашла старинный кэб.

Зоя ожидала, что он повернёт назад, на Сент-Джеймс-стрит, где располагался «Magazin des Modes[3]» миссис Белл. Миссис Белл была очень фешенебельной. О ней неоднократно упоминали в «La Belle Assemble[4]». Но он свернул на незнакомую улицу.

– Графтон-стрит, – произнёс он, хотя она лишь вопросительно глянула на него и он, как казалось, смотрел только на дорогу впереди и больше ни на что. – Мы начнём с мадам Вреле.

Она собиралась спросить, кто такая мадам Вреле, когда из-за поворота вылетел другой экипаж и помчался прямо на них.

Марчмонт видел, как она приближалась, дряхлая карета с четвёркой лошадей, перегруженная багажом и движущаяся слишком быстро для такой шумной улицы. Она задела угол с Хэй-Хилл на полдюйма, и после этого её понесло.

Герцог с лёгкостью остановил свою упряжку, но распроклятый дурак на козлах кареты правил прямо на них. В последнюю секунду он сильно рванул лошадей влево. Он не врезался в двуколку, но груз на крыше кареты сдвинулся, лишив её равновесия. Кучер упал с козел. Один из коренников пронзительно заржал в то же время, как герцог услышал треск раскалывающегося дерева. После этого было трудно что-либо различить посреди грохота и беспорядка. Лошади бросались вперед и ржали, люди вбегали и выбегали из магазинов, крича, визжа и сбиваясь с ног.

Марчмонт спрыгнул с двуколки, оставляя управление на Филби, оказавшегося на тротуаре одновременно с ним.

Герцог приблизился к перевернувшейся карете. Она упала на гору багажа и ненадёжно опиралась на большой сундук.

Передние лошади вырвались, но какие-то мужчины дальше по улице их поймали. Коренники, в то же время, были настроены воинственно, один из них истекал кровью, явственно обезумев от боли и страха, второй находился в панике. Марчмонт выкрикивал приказы. Подбежал мальчик и едва увернулся от удара в голову, но ему удалось удержать раненое животное. Герцог поймал второго и успокаивал взбесившегося зверя, когда услыхал, как знакомый голос закричал: «Кто-нибудь, пошлите за доктором».

Он оглянулся и увидел Зою, которая наполовину влезла под карету и тянула на себя дверь опасно кренившегося экипажа.

– Убирайся оттуда! – закричал герцог. – Она сейчас упадёт!

Девушка не обратила на него никакого внимания, с усилием дёргая что-то. Сундук затрещал, и карета повалилась книзу.

– Зоя, чёрт побери, убирайся оттуда немедленно!

К его ужасу она на четвереньках заползла под карету.

– Кто-нибудь, подержите это проклятое животное! – закричал он.

Единственной опорой старой кареты был сундук. Одно неверное движение, и карета рухнет… и раздавит Зою. Кто-то подошёл и принял у него коня. В то же мгновение, до того, как он мог успеть оттащить негодную девчонку от кареты, она сделала ещё один рывок.

Сундук не выдержал.

Казалось, карета падала очень медленно, пока он всё ещё взывал к ней, и приземлилась, сопровождаемая страшным грохотом и удушливым облаком пыли.

– Зоя, – взревел Марчмонт и бросился в обломки крушения.

Она видела мальчишку, застрявшего в двери. Зоя опасалась, что он был серьёзно ранен, но не было времени проверить. Девушка схватила его и выволокла наружу. Мгновение спустя, карета ударилась об землю и разлетелась вдребезги.

– Ты идиотка, – голос Марчмонта с лёгкостью перекрыл окружающий шум.

Он забрал у неё мальчика и занёс в ближайший магазин. Он потребовал врача, и тот скоро прибыл. Затем он вышел и проследил за тем, как позаботились о лошадях и разбитой карете. Когда прибыл констебль, Марчмонт приказал препроводить кучера в тюрьму и предъявил обвинение в пьянстве, нарушении покоя Короля и угрозе общественной безопасности. Кучера увели.

Всё случилось удивительно быстро. Зоя наблюдала через витрину, как прохожие обсуждают происшествие, пока врач за её спиной осматривал мальчика.

Марчмонт, как она заметила, мог быть в высшей степени рациональным, когда хотел этого или когда ему приходилось. Или, возможно, он был не так эффективен, будучи нетерпеливым или устрашающим.

Наконец, герцог снова вернулся в магазин. Он даже не посмотрел на неё, зато сложил руки и прислонился к двери, с каменным лицом, пока мальчик не пришёл в сознание и не подтвердил, что помнит собственное имя, сегодняшнюю дату и имя здравствующего короля. Зоя уловила только последнюю часть этого, поскольку мальчик громко сказал: «Король Георг Третий. Это всем известно».

У него были здоровенная шишка на затылке, множественные ушибы и царапины, но доктор объявил его годным к возвращению домой.

– Мой грум отвезёт мальчика домой в моём экипаже, – сказал Марчмонт. Это были первые слова, произнесённые им с того момента, как он возвратился в магазин.

Он смотрел, как они отъезжали и скрылись из виду. Затем обратил внимание на Зою, которая последовала за ним из магазина. Он оглядел её сверху донизу.

Девушка знала, что была грязной и оборванной, но ей было всё равно. У неё всё ещё было приподнятое настроение, потому что она спасла мальчика от серьёзного увечья и, возможно, от гибели. Большая громоздкая карета раздавила бы его во время падения. Его могло проткнуть обломками дерева или металла.

Она его спасла. У неё была свобода действовать, свобода помочь, и она сделала что-то стоящее.

Марчмонт не выглядел ни радостным, ни оборванным. Его шляпа была на нём. Галстук казался решительно в порядке. Сюртук, точно обрисовывавший контуры мощных плеч, был местами испачкан грязью, но без единой дырочки. Зелёный жилет, облегавший его худощавое туловище, нигде не порвался и не потерял пуговиц. Хотя брюки, облегавшие длинные мускулистые ноги, запачкались довольно сильно. Её взгляд медленно опустился вниз, к его сапогам. Они ободрались и покрылись пылью.

До неё донёсся мягкий шлёпающий звук. Он снял перчатки и хлопнул ими себя по левой ладони.

Лицо герцога казалось твёрже мрамора из прихожей его дома. Глаза превратились в злые зелёные щели.

Зоя медленно подняла глаза.

– Сюда, – сказал он, указывая головой в сторону магазина.

Она посмотрела в указанном им направлении. На магазине была чёрная вывеска с золотыми буквами «Vrelet’s». То самое место. С каждой стороны двери широкие окна представляли роскошное множество разноцветных тканей и восхитительных шляпок.

– Одежда? – спросила она. – Сейчас?

– Моя двуколка сейчас на пути к Портленд-Плейс с несчастным мальчишкой. Что ты можешь предложить взамен? Возможно, прыжок с Вестминстерского моста?

Зоя годами приучалась держать под контролем свой темперамент, поскольку выживание в гареме часто зависело от умения сохранять хладнокровие. Она сказала себе, что у неё это получится и теперь.

Она себе напомнила о недавнем разговоре с Джарвис. Зое требовалась помощь этого человека, чтобы жить той жизнью, ради которой она рисковала всем. Она нуждалась в его помощи, чтобы смыть пятно позора, который она навлекла на свою семью. Она нуждалась в его помощи, если хотела получить шанс найти хорошего мужа. Когда она будет замужем и хорошо устроена, её отцу не придётся за неё волноваться.

Девушка повторила это себе несколько раз. Затем высоко подняла подбородок и вошла в магазин.

Сердце Марчмонта до сих пор билось неровно.

Словно его мозг был вывернут наизнанку, как та карета, коробки выпали и разбились, рассыпав своё содержимое.

Он слышал собственный крик «Нет! Не надо!» и слышал смех Джерарда за мгновение до того, как тот перепрыгнул через изгородь. Снова и снова эта сцена прокручивалась у него в голове: Джерард, скачущий впереди всех, неосторожный, как всегда.

Марчмонт так и не знал, почему прокричал предупреждение. Он то ли увидел, то ли почувствовал неладное с изгородью впереди, или с поверхностью земли, или с лошадью брата. Он не знал, что заставило его замедлить скачку и закричать «Берегись!».

Но Джерард не послушал. Он никогда не слушал.

«Нет! Не надо!»

Джерард лишь рассмеялся, поскакал к изгороди и послал лошадь в прыжок.

И умер. Так просто. В мгновение ока.

Снова и снова эта сцена проигрывалась у Марчмонта в голове.

Он последовал за Зоей в магазин, напряженно глядя ей в спину, на пятна и рваные оборки прогулочного платья. Он сконцентрировался на этом и отбросил непрошеные образы в то тёмное место, откуда они сбежали.

У мадам Вреле был большой магазин. Когда он, наконец, стал замечать, что происходит вокруг, то почувствовал себя так, словно попал в птичий вольер чудовищных размеров. Казалось, сотни женщин порхали по нему, приседая и кудахча, подбирая ленты и пуговицы, притворяясь занятыми шитьём или убирая отделку в ящики и снова доставая ее. Они открывали журналы и листали их, а затем захлопывали. Они склоняли головы и шептались. Они бросали хитрые взгляды на него, на Зою, и снова, и снова.

Мадам Вреле поспешно вышла из задней комнаты с таким видом, словно была необыкновенно занята там важными делами на протяжении последнего часа. Человек менее циничный, чем Марчмонт, мог бы этому поверить. Другой человек мог бы поверить, что Мадам слишком элегантна и утончена, чтобы заметить уличную заварушку у своего порога. В конце концов, Мадам великий мастер своего дела, а не кто-то из простонародья, собиравшегося на месте случайного происшествия.

Однако Марчмонт ни мало не сомневался, что она таращилась из витрин вместе со своими работницами и поспешила в заднюю комнату только, когда завидела его приближение.

Мадам элегантно присела перед ним.

– Ваша светлость, – сказала она.

Он слегка взмахнул рукой.

– Убирайтесь все.

– Убираться? – спросила Зоя.

– Все, кроме Вас, – подтвердил он. Женщины метнулись к двери, ведущей в заднюю часть магазина, где располагались мастерские. Они все пытались протиснуться одновременно, усердно толкаясь и работая локтями. Мадам не удирала, но тоже не задержалась. Она отбросила в сторону девушку, недостаточно быстро убравшуюся с её пути.

– Мисс? – спросила Джарвис.

– Ты тоже, – сказал Марчмонт.

– Она должна остаться со мной, – заговорила Зоя.

– Вон отсюда, – сказал он Джарвис. Она поспешила вслед за белошвейками и продавщицами.

Зоя сложила руки на груди. Её лицо приобрело выражение ослиного упрямства.

Ему это выражение было знакомо, он видел его десятки раз. Такое же лицо было у неё за мгновение до того, как она подняла крикетную биту. Он осознавал это, даже в сумбуре, в котором находился его разум, но поскольку это был сумбур, Марчмонт был не способен к спокойному и логическому мышлению. Её поза и лицо только разозлили его.

Герцог не стал ждать, чтобы услышать, что Зоя скажет.

– Ты совершенно сумасшедшая? – спросил он низким напряжённым голосом. – Глухая? Ты полностью лишилась мозгов? Разве я не сказал тебе отойти от этой кареты?

– Ты занимался лошадьми, – ответила она со спокойствием, которое привело его в бешенство. – Я не могла оставить мальчика там. Он застрял в двери. Я знала, что он ранен. У него могло быть кровотечение. Что если бы он истёк кровью, пока ты разбирался с лошадьми? Что если бы карета на него упала?

Что если бы она упала на тебя?

– У него не было кровотечения, – сказал Марчмонт.

– Ты этого не знал.

– Мне не нужно было этого знать, – проскрежетал он. – Карета и упряжка полностью обветшали, если бы она свалилась на тебя, тебя бы разнесло в клочья! В лучшем случае…Если бы в тебя попал осколок или тебя ранило в живот, ты умирала бы по кусочкам.

Такие случаи происходили слишком часто, жертвы мучились в агонии днями, иногда неделями.

– То же самое могло случиться с ним, – ответила Зоя. – Что я должна была делать, по-твоему? – Она повысила голос: – Ничего?

– Да!

– Это совершенно неразумно.

– Мне всё равно. Когда я приказываю…

– Приказываешь? – глаза Зои были грозовым небом со вспышками молний. Горячий розовый румянец залил её щёки. – Ты мне не приказываешь!

– Нет, приказываю. Ты находишься на моём попечении. Я отвечаю за тебя.

– Отвечаешь? За меня? – воскликнула она, её голос поднялся на октаву. – На это её не соглашалась. Я не согласна находиться в подчинении.

– О, очень хорошо. Подари продавщицам целую кучу сплетен!

– Ты сам выбрал это место. Ты сам решил устроить сцену. Тебя не беспокоило, кто нас услышит. Мне тоже всё равно. Ты не будешь кричать на меня!

– Безусловно, буду.

– Тогда кричи, но я тебя не слушаю. Мне не будут приказывать! Меня не будут подавлять! Меня подавляли двенадцать лет. Если ты намерен продолжать в том же духе, наше соглашение отменяется.

– Соглашение? – Марчмонт ожидал чего угодно, кроме этого. Он моргнул, говоря себе, что неправильно расслышал. – Отменяется?

– Я так и сказала.

– Ты не можешь… Ты думаешь, что сможешь это сделать без меня?

– Я определённо не буду этого делать с тобой, – девушка сложила руки и задрала нос кверху. – Я освобождаю тебя от твоего обещания помочь мне.

Его сердце забилось слишком быстро.

– Хорошо, – сказал Люсьен. – Какое облегчение!

– Ещё большее облегчение для меня, – парировала Зоя. – Уходи. Ненавижу тебя. Ты невозможен.

– До свидания, – проговорил он. – Счастливого избавления!

Герцог повернулся спиной и направился к двери.

Что-то ударило его и сбило шляпу. Он не повернулся.

Он оставил шляпу и стремительно выскочил наружу.

Хотя Мармонт и привёл Зою в такую ярость, что девушка едва могла видеть перед собой, она помнила о присутствии Джарвис, проскользнувшей из задней комнаты в магазин, когда начались крики. Следить за своим окружением стало её второй натурой. В своё время во дворце паши она рано научилась следить краем глаза за уходами и приходами жён, наложниц, слуг, рабов и евнухов.

Посмотрев на книгу выкроек, которую она запустила в Марчмонта, затем на его шляпу, валявшуюся у двери, Зоя повернулась к горничной, сжимавшей ручку своего зонтика мёртвой хваткой.

Джарвис подкралась ближе.

– Простите, мисс. Я знаю, он сказал мне уйти, но мне говорили, когда я стала Вашей горничной, что я за Вас отвечаю и не должна выпускать Вас из поля зрения, и, что бы с Вами не случилось, это будет моей виной.

В голове у Зои возник образ перепуганной горничной, отбивающейся зонтиком от кровожадного Марчмонта.

Хотя её сердце ещё билось тяжело и возмущение не полностью исчезло, – вместе с болезненным осознанием того, что она окончательно погубила своё будущее – этот образ помог ей восстановить самообладание, если не спокойствие.

– Позови портниху, – сказала Зоя. – Поскольку я уже здесь, то куплю одежду.

Джарвис поспешила к двери, через которую сбежали продавщицы и швеи. Горничная явно двигалась слишком быстро, поскольку, когда она открыла дверь, портниха едва не упала в комнату, и её помощницы за ней.

Они толпились под дверью, очевидно, подслушивая. Не то чтобы это требовалось. Перебранка была слышна за три улицы отсюда.

Теперь они спотыкались, наступая на свои юбки и друг другу на ноги. Чепчики сбились, рабочие халаты распахнулись. Одна девушка зацепилась за скамейку для ног, другая стукнулась головой об один из верхних ящиков, который остался выдвинутым после их поспешного бегства. Случайные «ой!» и «сойди с моей ноги!» сопровождали их прибытие, вместе с выражениями на французском, которых Зоя не понимала.

Мадам быстро расправила свой великолепный кружевной чепец, и с достоинством приблизилась.

– Мне нужна одежда, – сказала Зоя.

Мадам изучила грязное рваное платье девушки с выражением боли на лице и кивнула. Зоя не была уверена, было ли женщине больно от вида её грязного рваного платья, или от того, что оно прошлогоднее. Она подозревала последнее.

– Мне нужно всё, – заявила Зоя.

– Да, мадемуазель, – портниха взглянула на шляпу Марчмонта, валявшуюся на полу возле двери.

Джарвис подобралась ближе к Зое и прошептала:

– Мисс, я думаю, её интересует, кто будет платить.

– Я в состоянии заплатить за себя сама, – сказала Зоя. – Я ему не принадлежу. Он за меня не платит.

Она сказала себе, что не принадлежит ему и не нуждается в нм. Она поедет в Париж или Венецию. Там будет приятнее, чем в Лондоне. Во-первых, не так много ограничений. Гертруда ей говорила, что парижане и венецианцы безнравственны, аморальны и снисходительны ко всем видам непристойности.

В одном из этих порочных мест она легко найдёт мужчину, который разбудит в ней те же чувства, что и Марчмонт. Она встретит другого мужчину, который заставит её чувствовать себя змеёй, выползшей из холодной темноты на жаркое солнце.

Других мужчин, не таких неразумных и деспотичных.

Возможно, принца. Тогда он поймёт.

Она подавила воспоминание о прикосновении его губ и ещё не утихшем томлении.

– Всё, – повторила она. – И сшитое по последней моде.

– Да, ма…

Зазвенел колокольчик над входной дверью.

Широким шагом вошёл Марчмонт.

Он поднял шляпу, но не надел. Он не смотрел ни на кого. Герцог пересёк комнату, устроил шляпу на столе и преспокойно опустился в стоящее рядом кресло, поднял книгу с модными рисунками со стола и принялся листать страницы.

Невозможный, приводящий в ярость. И всё же мир посветлел в этот момент. Она даже не представляла, как тяжело было у неё на сердце до сих пор, пока эта тяжесть не исчезла, и чувства сожаления и вины, заключённые в ней, не испарились.

Зоя внимательно разглядывала бледно-золотистую голову, неуправляемую прядь, падавшую на лоб, большие, но грациозные руки, держащие книгу, длинные ноги…

Она вспомнила тепло его руки в перчатке на своей спине, прикосновение пальцев к подбородку, и ослепляющий шок, пронзивший её при этих незначительных ласках. Она вспомнила лёгкое прикосновение его губ и боль, вызванную этим в животе.

Зоя повернулась к нему спиной и начала объяснять Мадам, что она подразумевала, говоря «всё».

– Всё, – сказала она, – вплоть до нижнего белья. Корсеты моих сестёр так жмут в груди, что я едва могу дышать – включая те, что они носят при беременности. Понимаете, они уже меня в спине, даже когда их груди огромны при кормлении. Корсеты моей матери очень красивы и удобны, но они слишком велики. Она старше меня и более полная. Все женщины в моей семье ниже меня, и у нас разные формы. Мой зад…

Сдавленный звук раздался из кресла у стола.

Зоя не обратила на него внимания.

– Мой за…

– Вот это, – раздался звучный мужской голос у неё за спиной.

Мадам посмотрела в ту сторону и ахнула.

Зоя повернулась.

Он поднял книгу с модными рисунками. Она была раскрыта на картинке с великолепным платьем.

– Оно прекрасно подойдёт к празднику по случаю дня рождения Регента в Малой приёмной.

Зоя пересекла комнату и уставилась на изображение, не глядя на него.

Оно было восхитительным, дерзким и экстравагантным. Оно было красным.

– Очень по-французски, – сказала она. Разница с английским стилем была несомненной. Разве она не запоминала «La Belle Assemble», содержащие не только иллюстрации, но и детальные описания последних парижских мод?

– Вы экзотичны, – сказал герцог. – Ваш наряд должен быть необычным. Весь свет станет Вас изучать. Дайте им то, что они смогут увидеть и приклеить ярлык, и их крошечным умишкам не придётся напрягаться, чтобы выдумывать.

Хотя она понимала, что это было бы в её интересах, Зоя не была готова его простить. Марчмонт вёл себя бессмысленно и тиранично. Он задел её чувства.

Последующие недели будут, видимо, невероятно трудными.

Вместе с тем, платье было великолепным. И очень, очень французским.

Она посмотрела на Люсьена.

Тот поднял глаза от книги, которую держал, и встретился с ней взглядом.

– Почему бы нам не купить одежду сейчас и не поспорить потом? – спросил он. – У меня на восемь назначена встреча. Хоару потребуется по меньшей мере два часа или он будет рыдать. Нам остаётся время либо на ссору, либо на заказ Вашего гардероба, но не на оба события вместе.

– Ты омерзителен! – ответила Зоя и резко отошла.

Зоя выразила своё отвращение к нему в освящённой временем традиции женщин всех народов, закупив основательное количество одежды.

Потраченные ею суммы привели бы в уныние большинство мужчин, поскольку она задалась целью иметь всё самое лучшее и самое модное, от макушки до самых пят. Среди прочего, она приобрела дюжину корсетов. В отличие от других модисток, Мадам держала собственную мастерицу по корсетам, чтобы обеспечить совершенное прилегание своих платьев.

Как пояснила раньше Зоя, у неё были собственные убеждения по данному предмету.

До того как зайти в примерочную, она не только точно объяснила Мадам, каким именно образом её груди должны быть наиболее удобно и эффектно расположены, но и продемонстрировала, держа их в желаемом положении.

– Не перед витриной, мисс Лексхэм, умоляю Вас, – произнёс герцог.

И не передо мной.

– Я забыла, – сказала она. – Мне не следует держать себя за груди перед теми, кто не является моим мужем.

Она повернулась к Мадам.

– Я жила в другом месте и правила были другие: что можно говорить и делать, что нельзя.

– Да, мадемуазель, – сказала Мадам. – Давайте пройдём в примерочную, если Вам угодно.

Она сохраняла невозмутимое выражение лица. Отовсюду по магазину до Марчмонта доносилось хихиканье.

– Я не хочу короткие, – сказала Зоя Мадам, пока та вела её в занавешенный альков. – Они сдавливают рёбра под грудью и не придают нужную форму. Я хочу такие, что доходят вот сюда.

Она указала на место на бёдрах.

– И они должны иметь форму, которая создаёт изгиб от талии и делает зад… О, нет. Августа говорила мне не упоминать мой зад. Она сказала, что это вульгарно. Джарвис, какое слово они используют? Для того же самого?

– Derriere, мисс, – поговорила Джарвис с пунцовым лицом.

– Да, французское слово. Теперь я вспоминаю. У меня отвратительный французский. То немногое, что я выучила девочкой, я забыла. Спасибо, Джарвис. Я бы хотела, мадам Вреле, чтобы корсет был точно подогнан к моему derriere. Когда я надену платье из тонкого муслина или шёлка, я хочу, чтобы сзади был виден изгиб, очень круглый.

Она изогнула руки над ягодицами, чтобы показать.

– Мисс! – сказала Джарвис.

– О, да. – Зоя оставила в покое свой derriere. – Я забыла.

Она исчезла в примерочной. Мадам закрыла занавеси, но это были всего лишь занавеси. Марчмонт мог слышать, как Зоя говорит о своих грудях, бёдрах и derriere. Он слышал шуршание измерительной ленты Мадам. Он слышал, как она бормотала мерки своей ассистентке, которая их записывала.

Его разум мгновенно предоставил соответствующие иллюстрации.

Он вспомнил мягкость и тепло прильнувшего к нему тела.

Тело Люсьена отреагировало ожидаемым образом, температура поднялась вместе с его членом. Что было чертовски напрасной тратой энергии, поскольку одному только Богу известно, когда у него появится время на любовницу, при таком положении дел. Герцог сказал себе, что это всего на две недели – если он не прикончит её раньше.

Он посмотрел вокруг на женские орды в магазине.

– Кто-нибудь, принесите мне выпить, – приказал он.

По возвращении в Лексхэм-Хаус, Марчмонт пообещал нанести визит на следующий день.

– Мне всё равно, – ответила Зоя, задрав нос.

Они стояли в вестибюле, пока шеренга лакеев выгружала пакеты из его двуколки. Большая часть платьев Зои не будут готовы течение нескольких дней. Однако когда герцог Марчмонт вступил в магазин мадам Вреле, все остальные её клиенты понизились в очерёдности до сорок второго места. Она приказала швеям переделать несколько платьев, предназначенных для других леди, которые не являлись протеже герцога Марчонта.

Одно из этих платьев было на Зое. Герцог приказал сжечь её пострадавшее платье.

Он и она провели также час в обувном магазине, где она сделала всё, чтобы он увидел её изящные щиколотки, злая маленькая насмешница.

Ещё они купили чулки, целую уйму чулок.

Он изгнал из своей головы провокационные мелькания её ножек, увиденных им. Нравится или нет, но ему необходимо было думать. С Зоей мужчине приходилось держать свои остроты при себе.

– Едва ли имеет значение, всё равно тебе или не всё равно, – сказал герцог, – я зайду за тобой в два часа. Если ты взамен предпочтёшь провести день дома, ты свободна в своём выборе. Я, безусловно, найду, чем себя занять. Я не умру от горя из-за того, что не могу сопровождать надутую молодую особу по Лондону.

– Если я тебе настолько неприятна, интересно, почему ты вернулся в магазин портнихи? – спросила Зоя.

– За какого жалкого человека ты меня принимаешь, чтобы увильнуть под предлогом вспышки характера? – ответил Марчмонт. – Особенно если говорить о твоём. Это не первая, увиденная мной, и я уверен, что не последняя. Ты всегда была занозой в за… Ах, лорд Лексхэм, как я погляжу, Вам удалось сбежать из когтей Вестминстера?

– Временно.– Отец Зои, тихо вошедший в вестибюль среди слуг, стоял, наблюдая шествие свёртков и пакетов. – Зоя делала покупки, как видно.

– О, вряд ли это что-то значит, – сказал Марчмонт. – Здесь лишь несколько безделушек и пустяков, купленных в тщетной попытке смягчить её ужасный нрав.

Зоя стремительно вылетела из вестибюля, покачивая бёдрами и шурша юбками.

– Не обращайте внимания, сэр, – добавил Марчмонт, повышая голос так, чтобы она его слышала. – Я обещал, что позабочусь о ней, и позабочусь, несмотря ни на что.

Глава 7

Зоя была бы намного более спокойной и рассудительной, если бы её сестра Августа не удостоила своим присутствием семейный ужин в этот вечер.

Ей больше некуда пойти, как она сказала. Она всё ещё не решается показаться на глаза своим знакомым. И не известно осмелится ли, или ей придётся навсегда переехать в деревню.

– После сегодняшней Зоиной выходки не представляю, как даже герцог Марчмонт может восстановить честь нашей семьи, – заявила сестра.

Как предсказывал Марчмонт, новости об их затруднениях на Графтон-стрит и в магазине портнихи уже циркулировали в высшем свете. Августа просветила их родителей.

– О, Зоя, – сказала мама. – Как ты могла?

Даже после того, как Зоя изложила свою версию событий, отец, к её смятению, не принял её сторону.

– Марчмонт совершенно справедливо накричал на тебя, – сказал папа. – На его месте я поступил бы точно так же. С твоей стороны было чертовски безрассудно вытаскивать ребёнка из перевёрнутой кареты. Тебе следовало оставить это Марчмонту. Он прекрасно умеет справляться с подобными вещами.

– Ты выставила его на посмешище, – добавила Августа.

– Я? – удивилась Зоя. – Я что-то не заметила, чтобы ты или кто-то из моих сестёр проявляли к нему хоть какое-то уважение. Вы все его порицаете и называете ленивым и бесполезным…

– Мы такого не говорим на людях. Но ты ведёшь себя как десятилетний ребёнок – дурно воспитанный десятилетний ребёнок. Швырнуть в него вазу! Разве это не по-детски?

– Это была книга!

– О, Зоя, – вздохнула мама.

– Тебе ещё повезло, что он вернулся, после вульгарного представления, которое ты ему устроила, – сказала Августа. – Он, по крайней мере, думает о папе и своих обязательствах перед ним. Ты думаешь только о себе и ни о ком больше.

– Об обязательствах? – произнесла Зоя.

– Он не связан никакими обязательствами передо мной, я уверен, – произнес папа.

– Вы знаете, что он всегда видел в Вас отца, – ответила Августа.

Думаете, я хотел обнаружить, что Ваш отец принял самозванку? Вы думаете, я хотел увидеть, как он выставляет себя дураком?

Эти слова прозвучали в голове Зои. Она вспомнила интерпретацию Джарвис его слов: все знают, что его мало что волнует, но сказанное им говорит о том, что он заботится о Вашем отце. Теперь нахлынули воспоминания о летних днях, когда к ним приезжали Люсьен и Джерард. Обе семьи часто проводили время вместе, но она не запомнила более ранние времена, когда были живы родители мальчиков. Она не помнила, как герцог с герцогиней выглядели, как разговаривали. Однако девушка живо помнила то ужасное время, когда погиб Джерард, когда Люсьен замкнулся в себе и всех избегал. Папа увёз его, и они уехали вдвоём на бесконечно долгое, как ей тогда казалось, время. Вернувшись, Люсьен был снова сам собой или около того.

Марчмонт вернулся в магазин портнихи из-за папы. Зоя посмотрела на отца.

– Обязательства не имеют с этим ничего общего, – сказал папа. – Все знают, что Марчмонт никогда не уклоняется от стычки. Все знают, что он считает своё слово священным.

Я обещал, что позабочусь о ней, и позабочусь, несмотря ни на что.

– Это всё его гордость и не имеет ни малейшего отношения ко мне, – добавил папа. – В самом деле, Августа, у тебя просто талант перекручивать вещи.

У неё был такой талант. Больше всего Августа любила отравлять удовольствие другим.

Гордость или обязательство, это едва ли имеет значение, сказала себе Зоя. Для неё Марчмонт только средство для достижения цели. Ей нужно помнить об этом. Ей нужно помнить, что это всё, чем он мог быть для неё.

Возможно, неодобрение папы временно смягчило Августу. Или, может быть, она просто не могла в данный момент изыскать другого способа уязвить свою сестру. Какой бы ни была причина, она снова вернулась к теме Олмака.

Мама и папа, не находившие эту тему и близко такой волнующей, как Августа, отошли в сторону. Мама возвратилась к вышивке, отец к своей книге в кресле возле неё.

Найдёт ли она когда-либо мужчину, с которым будет вот так сидеть? Думала Зоя. Будут ли она и её неизвестный муж тихо радоваться обществу друг друга? Хотя такой взгляд на вещи не был в моде, Зоя решила, это далеко не так скучно, как может показаться.

– Марчмонт будет там, – сказала Августа, отвлекая внимание Зои от семейной идиллии, в которой мужчина, слишком сильно смахивавший на герцога, сидел рядом с ней у камина.

– Где? – спросила Зоя.

– В Олмаке, разумеется, – ответила Августа. – Ты меня слушаешь? Патронессы будут просто уничтожены его отсутствием. Он для них так же важен, как когда-то был Браммел.

– Думаю, сегодня они будут уничтожены, – сказала Зоя. – Он говорил, у него встреча на восемь часов.

– Что оставляет уйму времени на Олмак, – уверила её Августа. – Двери не закрываются до одиннадцати.

– Встречается он, конечно, с леди Тарлинг, – добавила она, понизив голос, чтобы не услышали родители, хотя они и ничем не показывали, что прислушиваются к тому, что говорится на другом конце комнаты.

– Леди Тарлинг? – Зоя быстро перебрала имена, которые запомнила из газет и скандальных листков. Оно было ей неизвестно.

– Его любовница, – шепнула Августа.

Зоя в душе ощутила острый укол, что, как она себе сказала, было глупо. Он красивый, богатый и могущественный мужчина. Все девственницы хотели бы его получить в качестве мужа. Все не девственницы мечтали взять его в любовники.

– У него, должно быть, много наложниц, – сказала она.

– Уверена, что ничего не знаю о подобных вещах, – ответила Августа. – В любом случае, он и её лордство чрезвычайно осмотрительны, а это всё, чего требуют приличия. Она вдова, в конце концов, а вдовам и замужним женщинам дано больше свободы, как я тебе уже объясняла.

– Все вдовы обладают свободой, кроме меня, – сказала Зоя.

– Никто не знает, кто ты есть, – проговорила Августа. – Как ты можешь вдоветь, если по закону не выходила замуж, поскольку этот мужчина уже был женат?

Зоя сомневалась, была ли она должным образом замужем в полном смысле, даже по стандартам мира, из которого сбежала. Она была вдовой, которая на самом деле не вдова, потому, что никогда не была женой, поскольку осталась девственной. Это была социальная головоломка, если так можно сказать.

– Могу обещать, что леди Тарлинг не будет сопровождать Марчмонта в Олмак, – продолжила Августа. – Леди Джерси её ненавидит и отказывается включить в список. Леди Тарлинг притворяется, что ей всё равно. Она утверждает, что рано ложится спать по средам, чтобы встать на рассвете и покататься верхом в Гайд-парке. Она бесстрашная наездница. Говорят, что прежде всего этим она привлекла Марчмонта.

Зоя испытывала сомнения в том, что именно искусство верховой езды этой леди могло привлечь Марчмонта, но информацию сохранила. Она обдумала её позже, той же ночью, когда проснулась от кошмара о гареме.

На следующее утро она тоже встала на рассвете.

Марчмонт-Хаус

Раннее утро четверга

Джарвис стояла в передней, сжимая свой зонтик.

Под неодобрительным взглядом Дава, дворецкого, она поспешно говорила едва проснувшемуся герцогу Марчмонту:

– Мне очень жаль беспокоить Вас в такое время, Ваша Светлость, но лорд Лексхэм уже уехал и леди Лексхэм в постели с мигренью, её не велено беспокоить, никто из сестёр или братьев мисс Лексхэм ещё не приходил, и я не знаю, что делать. – Она сделала глубокий вдох и продолжила: – Ваша Светлость, насколько я знаю, мисс Лексхэм не садилась на коня двенадцать лет, и она не знает Лондона. Она взяла с собой грума, но я опасаюсь, что он не представляет себе, как давно она не ездила верхом и как мало знает город. Я уверена, что он не понимает мою госпожу, и ей очень легко… э-э-э… ввести в заблуждение прислугу, в особенности, мужчин.

Другими словами, как понял Марчмонт, Зоя уехала вопреки приказу своего отца, солгав конюшим, чтобы поступить по своей воле… В точности, как она обычно делала.

Он не удивился.

Ему спалось плохо.

Во вторник ночью герцог Йоркский его заверил, что Принц-регент пригласит Зою на День рождения в Малой приёмной.

Во вторник ночью Марчмонт ощутил уверенность в том, что это дело улажено. В настоящее время он не был в этом убеждён.

Прошлой ночью в Олмаке имя герцога Марчмонта снова стало предметом обсуждения. Непомерно преувеличенная и искажённая версия событий в Грин-парке, на Графтон-стрит и в магазине портнихи обошла бальный зал Олмака.

Он по своему обыкновению отшучивался. Когда Аддервуд спросил у него, правда ли, что мисс Лексхэм запустила в него скамейкой для ног, герцог ответил:

– Я слышал, речь шла о книге выкроек. В любом случае, это едва ли первый случай, когда леди бросают мне в голову предметы, и не похоже на то, что он станет последним. Харрриет Уилсон как-то швырнула в меня табакеркой, как я припоминаю.

Он знал, что дело этим не ограничится. Книга ставок «Уайтса» сегодня будет полна упоминаний о Зое.

Это его не беспокоило. О ней не говорили ничего скандального. Прерванные объятия нигде не упоминались.

Герцога беспокоила Королева. Она принадлежала к приверженцам строгих нравов и, если и обладала чувством юмора, то умело его скрывала. Она была вежливой, милостивой и удушающее корректной. Марчмонт не знал наверняка, что она подумает об этих историях. Он полагал, было бы чересчур самонадеянно рассчитывать на то, что слухи до неё не дойдут.

Всё, что он знал – приглашение ещё не отослано. Даже если отослано, его могут отозвать. Если не отзовут, то к Зое могут отнестись пренебрежительно. В Малой приёмной, и это было бы катастрофой.

Такие мысли не способствовали успокоению.

Теперь, пробуждённый от своего неглубокого сна и поспешно одетый раздражённым Хоаром, его светлость находился не в лучшем настроении. Его прищуренный взгляд переходил с горничной на дворецкого.

– Я прошу прощения за то, что побеспокоил вашу светлость, – сказал Дав, – я объяснил этой особе, что ей следует обратиться со своей проблемой к дворецкому Лексхэмов. Мы, в Марчмонт Хаус, не контролируем действия конюших лорда Лексхэма. Невзирая на мои настоятельные просьбы, она продолжала настаивать на разговоре с Вами.

Наверное, она угрожала Даву своим зонтиком, подумал Марчмонт.

– Мистер Харррисон находится в городе, закупая продовольствие, ваша светлость, иначе я бы посоветовался с ним, – добавил Дав.

– Какое к дьяволу отношение Харрисон имеет к этому? – спросил Марчмонт. – Нужно, чтобы он тебе сказал, что дело срочное? Разве тревога горничной за свою госпожу не достаточно ясна? Пошли в конюшни. Мне нужна лошадь. Немедленно.

Ранним утром Гайд-парк, как обнаружила Зоя, был удивительно тихим и ослепительно прекрасным. Легкий туман висел над местностью, заставляя листья деревьев поблёскивать. И зелень, зелень, зелень вокруг так далеко, насколько хватало взгляда, и блеск воды в том, что грум назвал Серпентином – искусственная река, созданная во времена короля Георга Второго по приказу его супруги, королевы Каролины.

Вид, находившийся перед Зоей, стоил сознания вины. Она солгала грумам. Надев амазонку своей матери, она сидела в мамином седле на маминой лошади. Ничего из этого ей не подходило, включая лошадь. Оставалось только надеяться, что она не закончит перепутанной кучей сломанных костей.

Перед ней простиралась личная дорога королей. Она была известна как Роттен-Роу, как объяснил ей грум. Она предназначалась строго для верховой езды, сказал он. Только правящему монарху дозволялось кататься по ней в экипаже.

Зоя знала, в такой час у неё было мало шансов столкнуться с любым монархом, по пути в Кенсингтонский дворец или в обратном направлении. В данный момент она не видела даже никакого другого всадника.

Но пока она любовалась акрами и акрами блестящей зелени, появилась стройная элегантная наездница на превосходном скакуне. Тёмная масть коня гармонировала с волосами леди. Её амазонка винного цвета была сшита по последней моде. Ливрея грума вызывала восхищение.

Это должна была быть наложница Марчмонта.

Зоя снова ощутила приступ боли, но более острой, приправленной завистью. Дама была головокружительно красива и очень уверена в себе. Она не нуждалась в уроках, как стоять, сидеть, или наливать чай.

Когда она приблизилась, Зоя коснулась рукоятью хлыста своей шляпы. Она не помнила, пристойно ли приветствовать всадницу, которой она не была представлена. С другой стороны, отсутствие приветствия могло быть истолковано как оскорбление.

Зоя не хотела оскорбить эту женщину.

Она хотела её убить.

Конечно же, было неправильно и глупо так себя чувствовать, но она ничего не могла поделать. Она была нецивилизованна.

К её удивлению, леди возвратила приветствие. Однако не остановилась заговорить и проехала мимо. Зоя пропустила её, последовала за ней, поначалу медленно. Но когда лошадь леди Тарлинг стала набирать скорость, Зоя побудила свою к тому же. Вскоре Зоя ехала бок о бок с леди по просторной дороге. Леди Тарлинг посмотрела в её сторону, улыбнулась и вопросительно подняла брови. Зоя улыбнулась в ответ и кивнула. И скачка началась.

К тому времени, когда Марчмонт их обнаружил, уже было поздно что-либо предпринимать. Они безудержно неслись вниз по холму от рощи. Он не осмелился встать у них на пути, чтобы не отвлечь их и не вызывать несчастный случай.

В его сознании промелькнул образ Зои, какой она была в то лето перед своим исчезновением – мчащейся впереди него по узкой верховой тропе. Она сбежала и взяла капризную кобылу, бросая вызов себе и другим, как она делала постоянно, – и он последовал за ней, с сердцем, уходящим в пятки.

Когда он её догнал и начал ругать, она назвала его занудой. Она жаловалась на своего учителя французского и передразнивала его безуспешные попытки… до тех пор, пока Марчмонт не ухватился за живот, беспомощно хохоча.

Меньше, чем через двенадцать месяцев, она пропала, и вместе с ней все краски ушли из его мира.

Теперь герцог наблюдал с бьющимся сердцем, как, наконец, обе всадницы замедлили шаг и повернули на дорогу, ведущую через Серпантин. Пока они возвращались на Роттен-Роу, казалось, они обменялись несколькими словами, но коротко. Он вернулся на Роу и стал их дожидаться.

Леди Тарлинг ехала первой. Когда она поравнялась с ним, Люсьен подавил порыв накричать на неё за то, что она подвергла Зою опасности. Рассудком (но не нутром) он знал, что Зоя подвергала опасности себя сама.

Он обуздал своё выражение лица и голос, вежливо приветствуя даму. Она раскраснелась от физических упражнений, её тёмные глаза пританцовывали.

– Ах, герцог, у Вас дел по горло, как я слышала, а теперь и увидела, – сказала она. Выглядело так, словно ей хотелось сказать больше, но она лишь покачала головой и засмеялась. Затем она уехала.

Зоя не спешила, притворяясь захваченной пейзажем. Она, скорее всего, старалась отдышаться. Не ездить верхом двенадцать лет! Её тело, должно быть, онемело и измучено.

Он выжидал.

Наконец, она подъехала к нему плавной рысью. Марчмонта бы не удивило, если бы она притворилась, что не видит его, и проскакала мимо, но она придержала лошадь и остановилась.

– Как здесь красиво, – начала Зоя. – Повсюду, куда не посмотришь, зелено. Не помню, когда я в последний раз видела только зелени. В Египте, как ты знаешь…

– Ты безумна? – перебил он нетерпеливо. – Ты двенадцать лет не ездила верхом. Этот конь для тебя широк, а седло слишком короткое. И всё же ты скачешь с незнакомкой по местности, которую не знаешь. Я видел, как ты мчалась с холма. Ты могла убиться.

Она посмотрела на него так, как большинство людей смотрело на его тётю Софронию, когда та излагала свои безумные речи.

– Но, конечно же, я ездила верхом последние годы, – сказала она. – Много раз. Иногда мы путешествовали по Нилу на праздники или нападали на крестьян. Тогда мужчины позволяли мне ездить в пустыне. Иногда на верблюде, иногда на ослике, а временами на лошади. Они знали, что мне не убежать от них. Я пыталась, но безуспешно. Вся пустыня выглядит одинаково, и я бы сразу заблудилась. Они без труда меня ловили, и их это развлекало. Для них это была игра.

Она говорила о своём египетском опыте менее эмоционально, чем, если бы описывала пару перчаток или туфель. Но он мог видеть эту сцену слишком ярко и Зою в ней. Этот образ его расстроил, добавляясь к путанице страха и злости.

Пока Люсьен боролся, подавляя эмоции, она спокойно осмотрелась.

– Мне нравится это место, – сказала девушка. – Я не предполагала, что оно настолько большое.

Её взгляд вернулся к нему:

– Она мне тоже должна нравиться, хотя я обнаружила, что очень ревную…

– Мне безразлично, что…– он замолчал, пытаясь думать, несмотря на одолевавшие его страх и гнев. – Ревнуешь?

– Она так элегантна, – сказала Зоя. – Она знала, кто я, мне кажется, и не оскорбила меня. Это очень благородно. Будь я твоей наложницей, я бы относилась с большим подозрением ко всяким протеже.

– Она не моя нало…

– У неё отличная посадка. Лучше, чем у меня.

Герцог хотел бы придушить человека, рассказавшего ей о леди Тарлинг. Он приказал себе сохранять спокойствие.

– Ей подходит её седло, – сказал он. – Ей подходит её конь. Она не крала его у своей матери…

– Нет, – Зоя подняла руку, – Ты не будешь меня отчитывать. Это была забава. Я хочу веселиться. Я хочу жить. В Египте я была игрушкой, развлечением. Домашним животным в клетке. Я поклялась себе не терпеть больше такого существования.

Он уставился на неё в яростном неверии.

Он сказал себе, что её английский звучал достаточно хорошо, но понимание значений было далеко от совершенства. Он говорил себе много разумных вещей, но его нутро среагировало на обвинение, откровенно несправедливое обвинение. Она сравнила его с негодяем, который держал её в клетке и обращался как с животным или игрушкой.

– Я провёз тебя через весь Лондон вчера, – сказал Марчмонт, – я возил тебя покупать платья, бельё, обувь и чулки. И я сказал тебе, что возьму тебя сегодня на прогулку.

– Мне было нужно прокатиться верхом.

– Ты должна была мне это сказать.

– Тогда я не знала. Даже если бы знала, ты бы не дал мне возможности сказать, чего я хочу. Мы сделаем так, ты говоришь. Мы сделаем этак. Я заберу тебя в два часа, Зоя. Я сделаю тебя респектабельной, Зоя, нравится тебе это или нет, ради твоего отца, и потому, что я так сказал, и я всегда держу своё слово.

– Я знаю, что слова английские, – ответил Марчмонт, – но мысли, должно быть, арабские, потому что я ничего не понимаю.

Она подала лошади знак двигаться.

– О, нет, – сказал он, – ты не будешь изрекать загадочные замечания и прогонять меня. Меня не прогоняют!

Зоя не обратила на него внимания.

Люсьен слез с коня и зашагал к ней. Он заставил её лошадь остановиться.

– Слезай, – сказал он.

– Нет, – ответила Зоя.

– Трусиха, – проговорил герцог.

Её голубые глаза вспыхнули.

– Давай же, – подзадорил он её, – убегай.

Она метнула в него убийственный взгляд, но позволила ему помочь ей спуститься. Её попка, скорее всего, горела, и ноги скоро будут мучительно болеть.

– Тебе нужно пройтись, – сказал Марчмонт.

– Нет, не нужно! – она топнула ногой и поморщилась. – Я только слегка одеревенела. И не желаю гулять с тобой.

– Мне всё равно.

– Тебе всё безразлично, – сказала Зоя. – Как быть с лошадьми? Ты не можешь оставить их посреди верховой тропы.

– Твой грум займётся лошадьми.

– Я не собираюсь с тобой гулять, – возразила она и попыталась взобраться на лошадь.

Он мог бы позабавиться, наблюдая за её попытками взобраться в седло без посторонней помощи, но герцог был не в настроении развлекаться. Он схватил её за руку и потащил прочь от лошади, направляясь к Серпентину.

– Думаю, я тебя утоплю, – сказал Люсьен.

Она пнула его в голень и побежала.

Нападение было последним, что ожидал от неё Марчмонт – хотя, как он понял позднее, его стоило ожидать в первую очередь – и он не успел среагировать. Несмотря на усталость и затёкшие ноги, Зоя добилась удивительного прогресса благодаря этой мгновенной задержке, и исчезла в роще деревьев. Ею двигало чистейшее упрямство, говорил он себе, и далеко ей не уйти. У неё почти не было физической нагрузки в последнее время, её мышцы устали – хотя она могла этого ещё не понимать – и за ней волочился шлейф из тяжёлой ткани.

Беда в том, что ей не нужно было уйти далеко, чтобы заблудиться, или запутаться в своем проклятом шлейфе и споткнуться, разбив голову об ствол дерева, или утонуть в Серпентине.

– Я её утоплю, клянусь, – пробормотал герцог и побежал за ней.

Он искал проблеск голубого и скоро её нашёл. Зоя была возле Серпантина, но не на дорожке. Он легко преодолел расстояние между ними, но она продолжала свой неуклюжий бег.

Когда Зоя оказалась в пределах досягаемости, Люсьен потянулся, чтобы схватить её за руку. Он наступил ей на шлейф, его сапог запутался в подоле платья, лишив её равновесия. Она упала, и он за ней, прямо на неё.

Когда они повалились на землю, с него упала шляпа. Краем глаза он видел её шляпку, откатившуюся в сторону. Под его рукой поднималась и опадала её грудь от тяжёлого дыхания. Он приподнял голову и грудную клетку, чтобы не давить своим весом, но полностью её не отпустил.

Влажные кудри прилипли к вискам и возле ушей. Её кожа порозовела от напряжения. Зоя хмуро смотрела на него, сверкая голубыми глазами.

– Какого чёрта с тобой случилось? – спросил Марчмонт.

Её руки поднялись. Инстинктивно он отпрянул назад. Но она не стала выцарапывать ему глаза или бить, как он ожидал. Зоя запустила пальцы в его волосы и обхватила его голову. Она потянула, приближая его лицо к своему, и поцеловала прямо в губы.

При первом прикосновении Люсьен ощутил лёгкий шок, который испытывал днём ранее, но сильнее и глубже на этот раз, как будто он притронулся к электрической машине. Но на этот раз он не отстранился. Её губы были мягкими и тёплыми, её запах и вкус разлились в нём, сладкий и чистый и тёплый, словно летний сад.

Казалось, в нём начался мятеж чувств. Герцог не знал, что за чувства и не хотел знать. Вокруг них стояла весна, прохладная и влажная, но Зоя на вкус была как лето, и он жаждал её жара. Её руки скользили по подбородку, и губы требовали большего. Она постепенно становилась всё настойчивее и ласковее, и Марчмонт охотно сдался.

Его разум затуманился, он забыл обо всём, кроме её тепла, запаха и вкуса. Зоя обвела языком контур его губ, и его охватил уже знакомый шок: наплыв удовольствия в ответ на приглашение.

Все его чувства отвечали ей, вопя «да». В тепле и правильности их поцелуя весь кавардак чувств – злость и страх, разочарование и смятение – переплавился в простую непреодолимую потребность.

Люсьен опустился на неё и обнял её. Он перекатился на спину, и она последовала за ним. Без колебаний, без раздумий. Только «да».

Мир исчез. Не осталось ничего, и ничто не имело значения, кроме дразнящего и мучительного поцелуя, медленно углублявшегося. Исчезло всё, и ничто не имело значения, кроме изогнувшегося в готовности тела, прильнувшего к нему.

Марчмонт повёл руками вниз по её спине и вверх, очерчивая линию позвоночника, наклон плеч и изгиб шеи.

Руки Зои двигались по нему в той же решительной манере, как её уста заявляли права на его губы. Он чувствовал эти прикосновения каждой клеткой своего тела. Одежда не мешала. Он остро ощущал собственную кожу, все нервные окончания трепетали.

Сердце Люсьена билось всё чаще, дыхание участилось, и жар прокатился по телу. Он скользнул рукой по её талии и животу, немного выше, обхватив грудь. Она замурлыкала ему в губы, и их стон смешался. Её губы и руки блуждали так же дерзко и собственнически, как его собственные – через плечи и спину, под сюртук, затем остановились на ягодицах, чтобы прижать его к себе и потереться об его затвердевший член.

Он оторвался от поцелуя ровно настолько, чтобы снова перевернуть её на спину. Зоя рассмеялась глубоким гортанным смехом, и его ответный смех был хриплым. Люсьена пьянило тепло её вкуса и прикосновений, и он в опьянении хотел всего и немедленно.

Он потянулся вниз, чтобы задрать ей юбки.

Марчмонту послышалось что-то, очень издалека, но оно исчезло из его сознания, как только рука Зои скользнула ниже пояса, где эрекция распирала клапан его брюк. Это прикосновение опустошило то, что оставалось от его рассудка. Люсьен сжал в кулак её плотные юбки и потянул кверху. Он забрался рукой под ткань и провёл вдоль ноги, обтянутой чулком.

Герцог слышал какой-то шум, но он не имел значения. Значение имела его рука, движущаяся вверх по чулку. Имели значение тепло её кожи под ним и прекрасный изгиб ноги.

– Силы небесные, вы совершенно стыд потеряли!

Часть его сознания восприняла слова, но они ничего не значили. Это был шум, воронье карканье. Его рука продвинулась дальше.

– Прекратите!

Хлоп.

– Прекратите! Помоги мне, небо, это словно разнимать собак!

Хлоп.

– Слезайте!

Что-то ударило его по голове. Хлоп.

– Немедленно! Вы меня слышите? – Хлоп. – Сию секунду слезайте с неё! – Хлоп. – Слезайте!

Черт побери. Только не идиотка-горничная. Только не сейчас. Из какого адского огня она явилась?

Он убьёт горничную и сбросит её тело в Серпентин.

Марчмонт скатился с Зои.

Да, горничная была там, но вне досягаемости. Его атаковала не она. Джарвис стояла, со сгорбленными плечами и кулаками, прижатыми ко рту, в нескольких футах позади и справа от Присциллы, чей громадный живот колыхался, пока она размахивала плотно свёрнутым зонтиком.

– Вы окончательно лишились рассудка? – кричала Присцилла. – Великий Боже, Марчмонт, что с Вами случилось? Кувыркаться с моей сестрой в Гайд-Парке? Как собаки? Что люди скажут?

Глава 8

Марчмонт не отвечал. Он оставался, где был, разглядывая Присциллу полузакрытыми глазами, и ждал, пока спадёт эрекция и вернётся дыхание.

Зоя приподнялась на локтях и посмотрела на сестру.

– Я тебя убью. – произнесла она. – Разве ты ненормальная, вмешаться в такой момент? Мне неважно, насколько ты беременна. Это не оправдание…

– Оправдание? – завопила Присцилла. – Ты не можешь… Тебе не следует…

Она помахала зонтиком.

– Нельзя делать то, что вы делаете. Нельзя… не в Гайд-парке!

Марчмонт в это время принял сидячее положение. В следующее мгновение он одним движением поднялся на ноги и протянул руку Зое. Она неуклюже встала. Страсть остудили – и слишком грубо – теперь пришло время расплачиваться за скачку на лошади.

– Чрезвычайно круглая леди права, – сказал Марчмонт. – Нам не следует этим заниматься в Гайд-парке.

– Но что она делает в Гайд-парке, хотелось бы знать? – спросила Зоя. – Она не должна даже быть на ногах в такое время.

– Вам повезло, что это была я, – проговорила Присцилла. – И почему бы мне не быть здесь в это время? Я не развлекалась допоздна. Августа говорит, мы не должны появляться в Олмаке, пока ты не сделаешь реверанс Королеве – когда бы это ни было, что учитывая сегодняшнюю эскападу, представляется маловероятным.

Если Королева откажется встретиться с Зоей, это будет его вина. Он обещал сделать её респектабельной.

– Вы же знаете, по средам никто ничего значительного не устраивает, – продолжала злиться Присцилла. – Досаднее всего сидеть дома взаперти с мужем, который решительно настроен перечить мне во всём. Я не смогла выдержать сарказм Паркера и рано легла. Потом, когда я пришла навестить маму сегодня утром, то увидела Джарвис, возвращающуюся домой – без тебя – и немедленно поняла, что что-то случилось.

– Разве Джарвис Вам не сказала, что я занимаюсь этим вопросом? – спросил Марчмонт.

– В самом деле, Вы превосходно им занимаетесь, как я погляжу, – ответила Присцилла.

– Джарвис, ей, конечно же, сказала, – заговорила Зоя. – Но мои сёстры никогда не оставят меня в покое.

Она обратилась к Присцилле:

– Никто из вас не даёт мне выйти из дома. Марчмонт слишком занят со своими наложницами, чтобы гулять со мной.

– Нет у меня никаких нало…

– Я ещё две недели не увижусь с Королевой. Сегодня всё, чего я хочу, это насладиться его телом – но нет, тебе нужно вмешаться, даже если никто нас не увидит.

– Тебе нельзя наслаждаться его телом!

– Это всего лишь поцелуи и ласки, – возразила Зоя.

Всего лишь, подумал он.

– Всего лишь? – воскликнула Присцилла. – Он же мужчина. Ты вообразила, что он удовлетворится предварительными ласками?

– Я знаю, что делать, чтобы его удовлетворить, – ответила Зоя.

– Господь да поможет нам! – проговорила Присцилла.

Аминь, подумал Люсьен. Он посмотрел на Зою. Её вкус остался у него на губах, и запах, казалось, проник под кожу. Вспоминая её ладонь, прижатую к его набухшему члену, он подавил стон. Она не знала, как сказать «нет». Он тоже – даже если от этого зависела его честь.

Присцилла не унималась.

– Вам неимоверно повезло, что я пришла, – говорила она. – Свет и так более чем готов рассматривать Зою как порченый товар. Если ещё кто-нибудь вас видел, она будет погублена, и Вы станете последним человеком на земле, кто мог бы восстановить тогда её репутацию. – Она повернулась к горничной: – Если ты проронишь хоть слово об этом, тебя уволят без рекомендаций.

– Оставь в покое Джарвис, – сказала Зоя, – Она не твоя горничная и не сделает ничего, что могло бы мне повредить. Отдай ей обратно её зонтик, на случай если кто-то попытается меня убить и ей придётся отбиваться.

– Ты так же скандальна, как и он, – поговорила Присцилла. Но зонтик горничной вернула. Та сказала: «Я буду на дорожке, мисс, если Вам понадоблюсь». И отошла на расстояние, с которого ничего не было слышно.

Но Присцилла ещё с ними не закончила:

– Если кто-то хоть что-то заподозрит о произошедшем здесь сегодня…

– Довольно, – сказал Марчмонт. – Я на ней женюсь.

Зоя пристально на него посмотрела.

– Тебя не учили говорить «нет», – сказал он. – Я к такому не привык.

Она вспомнила вкус его губ, и порочную игру их языков, и огонь, который его руки зажгли в её теле. Она вспомнила, как собственнически он сжимал её грудь. Она вспомнила свою руку на его брюках, жар и размер его возбуждения.

Это было чудесно.

Но Зоя вспомнила, вместе с тем, как Марчмонт ей приказывал и как не обращал внимания на её чувства. Она вспомнила о леди Тарлинг.

Сомнительно, что Люсьен был бы верным мужем, и даже любящим. Он бы никогда полностью не доверил ей своё сердце. Он завладеет сердцем своей жены, потом ему наскучит, и он покинет её. Не такого брака желала Зоя. Она ещё не настолько отчаялась. Если придётся, она убежит в Венецию или в Париж. Если она выйдет замуж, то у неё должен быть такой брак, как у её родителей. После двенадцати лет в гареме на меньшее она не согласна.

Её проблема достаточно проста: у неё не было перспектив. Ей необходимо встретиться с другими мужчинами.

– Я могу сказать «нет» сейчас, – сказала Зоя. – Ты не можешь ясно думать, и неудивительно. Ты возбудился, и вся кровь отлила от мозга, чтобы наполнить твоё мужское достоинство. Даже я сама сбита с толку, но я женщина, а женщины не так сильно подчинены похоти. Беда только в том, что это Присцилла заставляет нас ощущать стыд.

– Тебе и следует стыдиться, – сказала Присцилла.

– Мне не стыдно, – возразила Зоя. Она пожала плечами. – Он красив, желанен, его мужское достоинство легко встаёт. Достаточно едва притронуться к нему. Каких еще мужчин я увижу?

– Думаю, – сказал герцог, – я должен тебя поблагодарить.

– Марчмонт, ты говорил, что доведёшь это дело до конца, – сказала Зоя. – Ты говорил, нам необязательно сочетаться браком. Я тебе верю. Я тебе доверяю.

– Это одна из самых пугающих фраз, которую я когда-либо слышала, – заметила Присцилла.

Зоя подняла подбородок:

– Все мои сёстры говорили, что никакого приглашения не будет, но ты его устроил.

Это привлекло внимание Присциллы.

– Приглашение? – проговорила она. – Какое приглашение? Ты же не…

Она умолкла, переводя взгляд с Зои на Марчмонта.

– Герцог Йоркский обещал мне проследить, чтобы Зою пригласили на День Рождения Регента в Малой приёмной двадцать третьего числа, – сказал он.

– День Рождения в Малой приёмной?

– В данных обстоятельствах это лучше, чем Приёмная, используемая для представлений, – сказал Марчмонт. – Зоя не будет толпиться среди девушек, едва вышедших из пелёнок.

– День Рождения в Малой приёмной! – сказала Присцилла. – Силы небесные, Зоя, почему ты ничего не говорила?

– Забыла, – ответила Зоя, – Он мне сказал вчера, но я была так зла на него, что это выскочило у меня из головы.

– О, Господи! Двадцать третье. Это же всего через две недели, – Присцилла схватила Зою за руку и потащила.

– Ты что делаешь? – удивилась Зоя. – Я не могу ехать с тобой. Мамина лошадь осталась на скаковой дорожке.

– Пусть он ею займётся, – ответила Присцилла. – Ты поедешь в моей карете. Чем скорее ты окажешься подальше от Марчмонта, тем лучше. Пойдём, нелепое ты создание. Забыла? Как ты могла забыть о такой вещи? Нечего медлить. Мы не можем терять ни минуты.

Лексхэм-Хаус

Вечер пятницы

Зоя стояла в коридоре перед открытой дверью большой гостиной, готовясь войти. Две младшие сестры были с ней в коридоре, руководя. Две старшие находились внутри. Августа играла роль Королевы. Гертруда изображала маму.

Для того, кто лавировал среди смертоносных рифов двора Юсри-паши, правила представления ко двору были смехотворно простыми.

С юбками кринолина дело обстояло не так просто. Её мама, бабушки и прабабушки носили эти интересные предметы нижнего белья под замысловатыми платьями, которые Зоя видела на семейных портретах. Однако в былые времена талия платьев располагалась на уровне естественной талии женщин или ниже, что придавало им некоторый баланс между верхом и низом. В нынешнее время талия поднялась под грудь, и платье расширялось оттуда, образуя купол, нечто разглаженное от носа до кормы.

– В пустыне такое носить нельзя, – сказала своим сёстрам Зоя. – Если бы началась песчаная буря, то можно взлететь и улететь в Константинополь.

– Что за чепуха, – сказала Августа, – в Лондоне не бывает песчаных бурь.

– О ветре можешь не беспокоиться, – заговорила Доротея. – Тебе нужно лишь сделать шаг из кареты. Затем ещё несколько шагов до дворца.

– Шлейф достаточно тяжёлый, чтобы служить противовесом, – добавила Присцилла, хихикая. – О, Зоя, как смешно ты выглядишь.

На Зое было одно из платьев Присциллы. Наряд жемчужно-серого шёлка, украшенный оборками и кружевами, был размером с шатёр, достаточный для того, чтобы послужить приютом семье бедуинов. Платье было на несколько дюймов короче, чем требовалось, но шлейфа хватало, чтобы удлинить подол.

Продвигаться по такому сравнительно пустому пространству, как коридор Лексхэм Хаус, оказалось не слишком трудно. Однако это было только начало, как уверяли её сёстры.

– Двери во дворце достаточно широки, чтобы пройти, но ты должна быть готовой вступить в единоборство с громадной толпой людей на лестнице и в коридорах, – сказала Доротея. – Тебе нужно упражняться, упражняться и упражняться, если хочешь двигаться грациозно, в особенности, когда тебя представят Королеве.

– Тебе должна пройти через лестницу, полную людей, – сказала Гертруда. – Нужно с грацией маневрировать со своим кринолином и шлейфом не только среди других леди в кринолинах, но и среди джентльменов со шпагами. Ты должна сделать очень глубокий реверанс Королеве и быть осторожной, чтобы не попасть перьями ей в лицо.

– Позаботься также, чтобы перья не выпали, – добавила Доротея.

– Ты должна ухитриться снова выпрямиться так, чтобы не споткнуться и не уронить веер или перчатки, – продолжала Гертруда. – Затем ты будешь пятиться, пока находишься в присутствии королевских особ, делая реверансы на ходу.

– Так чтобы не запутаться в своём шлейфе, – сказала Доротея.

– Да, да, – нетерпеливо проговорила Зоя. – Но не всё сразу. Позвольте мне сперва пройти в дверь.

Августа отошла в дальний конец гостиной и заняла место на своём «троне». Это было кресло, поставленное слугами на кирпичи, чтобы поднять его приблизительно до уровня, где будет сидеть Королева.

Гертруда расположилась рядом.

Доротея и Присцилла остались в коридоре, чтобы давать инструкции по мере необходимости.

– Ты готова, Августа? – позвала Доротея.

– Я, конечно, готова, – ответила Августа. – Вопрос в том, готова ли Зоя?

Они закрыли одну створку двойных дверей, ведущих в большую гостиную, чтобы Зоя могла потренироваться маневрировать в более тесном пространстве.

Девушка прижала локти, чтобы сжать кринолин, как ей показывала Присцилла. Затем она сосредоточилась на маршруте, которым собиралась двигаться по направлению Августе, глубоко вздохнула и поплыла через порог в ту самую секунду, когда Присцилла закричала:

– Зоя, подожди! Шлейф!

Слишком поздно.

Нога Зои запуталась в шлейфе, и она упала. Она выпустила кринолин и вытянула руки, чтобы смягчить удар. Обручи кринолина распрямились, в то время, как Зоя упала лицом практически в ковёр, и платье вспенилось вокруг неё.

Сзади до неё донеслось фырканье, но Зоя была слишком занята, определяя самый простой и быстрый способ подняться на ноги без посторонней помощи. Корсет заставлял её согнуться в бёдрах. После краткого мысленного анализа всех вариантов она прижала руки к ковру и поднялась на четвереньки. Затем, с руками, всё ещё прижатыми к полу, она подняла попку в воздух, распрямив ноги. Зоя медленно подобралась руками как можно ближе к своим ступням и встала прямо.

За её спиной снова раздалось фырканье, более громкое, за ним последовал взрыв смеха. Низкого мужского смеха. Девушка повернулась к дверному проёму, где стоял и смеялся Марчмонт, опираясь рукой на косяк.

Он смеялся.

И смеялся.

Слёзы катились у него по лицу.

Герцог покачал головой и взял себя в руки. Он вытащил платок и вытер лицо. Стерев все следы веселья с лица, он прошёл в комнату и сел в кресло. Младшие сёстра Зои захихикали. Он издал сдавленный звук и расхохотался. Теперь смеялись все, и даже Августа.

– Знаете, – заметила Зоя, обращаясь к комнате в целом, – это намного труднее, чем кажется.

– Падать лицом вниз? – спросил Марчмонт. – Но ты это проделала т-так легко.

И он издал одобрительный возглас.

В этот беспечный момент Зоя могла наблюдать за ним, что она и делала, в крайней степени ошеломленная. Что-то произошло, и она не знала, что именно. Мир как-то изменился. Или изменилось что-то в её голове, или ключ повернулся в замочной скважине, открыв то, что было заперто и забыто.

Когда его хохот утих, она поняла, в чём тут дело.

Это он, подумала она. Это тот мальчик, которого я знала. Это Люсьен.

Мгновение прошло, и зелёные глаза снова были скрыты завесой, но она всё ещё могла различить в них вспышки веселья.

– Как я подозреваю, День Рождения в Малой гостиной окажется более приятным развлечением, чем хотелось бы, – сказал Марчмонт.

– Я не поставлю тебя в неловкое положение, – сказала Зоя.

– О, его ничто не смутит, – заговорила Гертруда. – Вот этого можешь не бояться. Это нас оскорбят. Это мама, которая будет там, испытает унижение.

– Её не унизят, – сказала Зоя. – Я не упаду. Я всему научусь. Если я научилась танцевать в покрывалах, не убившись, то смогу пройти через двери в кринолине.

Тут она заметила прищуренный зеленоглазый взгляд. Девушка знала, что Люсьен либо рисует в уме, что находится под юбками кринолина, либо воображает, как она танцует в покрывалах. Она опустила взгляд на его руки и вспомнила вчерашние события. Кожа Зои запомнила каждое место, которого коснулись его руки. Каждое из этих мест покалывало. В воздушном пространстве под юбками кринолина ее Дворец Удовольствия тоже ощутил лёгкое жжение.

– Я всегда считал Танец Семи Покрывал мифом, – заметил Марчмонт.

– Это не миф, – ответила Зоя. – Он очень красив и возбуждающе действует на мужчин – кроме Карима, но его ничто не возбуждало.

Не так, как тебя, подумала она. Беда в том, что она думала о нём слишком много. Ей действительно необходимо встретиться с другими мужчинами.

– Это неподходящая тема для разговора, – сказала Августа, которая быстро восстановила свою обычную напыщенность.

– Вам лучше уйти, Марчмонт, – сказала Гертруда. – Вы не воспринимаете это серьёзно и плохо на неё влияете.

– Зоя может поупражняться в гимнастике позже, – ответил Марчмонт. – Я должен оседлать ее.

Августа стала пунцовой. Даже Зоя выглядела захваченной врасплох.

– Прочь отсюда! – огрызнулась Августа. – Прочь!

– Безусловно, нет, – ответил Марчмонт, – я отвечаю за появление Зои в свете, и она не сможет выглядеть достойно, если не будет подобающе сидеть на коне. Нельзя допустить, чтобы она каталась в Гайд-парке, как чудачка, на позаимствованной лошади в чужом седле, надев чужую амазонку.

В этот момент в наряде с чужого плеча, она выглядела как угодно, но только не респектабельно. Он впервые увидел Зою не в дневном платье, с прикрытой грудью. В настоящее время, её грудь находилась на полном обозрении. На очень полном обозрении. Во имя приличий к лифу было пришито немного кружева, но его, очевидно, не хватало, и от кружева требовалось больше, чем позволяли законы физики.

Зоя засмеялась.

– О, это игра слов. Оседлать означает две вещи. Очень смешно, Марчмонт. Я буду счастлива, если ты меня оседлаешь.

Две младшие сестры прикрыли рты руками.

Августа и Гертруда сердито переглянулись.

– Прошу прощения за то, что прерываю ваши уроки представления ко двору, – сказал герцог. – Но дело не терпит отлагательства. Мы должны быть в Таттерсоле через час.

– Что такое Таттерсол? – спросила Зоя.

– Это огромная ярмарка лошадей, – пояснила Присцилла. – Довольно близко к Гайд-парк Корнер. Там достаточно места для более чем сотни лошадей, так же как карет, упряжи и гончих.

– Аукционы проходят по понедельникам, – сказала Августа. – В Таттерсол допускаются только мужчины.

– Женщинам вход воспрещён, – сказала Гертруда. – В отличие от клубов для джентльменов, туда впускают особ высокого и низкого происхождения, включая некоторых отталкивающих личностей.

– Для леди немыслимо там оказаться, – добавила Августа.

– Истинная правда, – проговорил Марчмонт, – но на меня правила не распространяются. Я подумал, что было бы неразумным и опасным выбирать лошадь для Зои без её участия. Я договорился. Что хорошего в герцоге-который-за-всё-отвечает, если он не пользуется своим… э-э-э… герцогством?

– Бакшиш, – догадалась Зоя. – Он способен сотворить чудо, я знаю.

Герцог знал, что такое бакшиш. Он узнал об этом, когда она рассказывала свою историю Бирдсли. Лондон не так уж и отличался от Каира в этом отношении. Взятки творят чудеса.

– И это тоже, – сказал он. Люсьен не знал и не беспокоился о том, сколько стоила специальная договорённость. Он оставлял финансовые прения на Осгуда. – Но у нас мало времени. Ты сможешь быстро выбраться из этого хитроумного сооружения?

– О, да, – девушка задрала платье, запустила руки в юбки и начала изгибаться в поисках завязок.

– Зоя! – закричала Гертруда.

– Кто-нибудь, помогите мне из него выпутаться, – сказала Зоя.

– Не здесь, – взвизгнула Августа.

Зоя остановилась, впереди платье было приподнято, оставляя на виду колени и выше. Отчётливо виднелись её подвязки. Красного цвета.

Кажется, на ней нет панталон.

Она отпустила платье, подхватила шлейф и выбежала из комнаты.

– Джарвис? – звала она. – Где Джарвис?

Марчмонт пробормотал что-то вроде того, что ему необходимо удостовериться, что она не свалится с лестницы, и последовал за ней. Ничтожнейшее оправдание. Правда заключалась в том, что он не мог отвести от неё глаз. Это было не только явление гладкой плоти, хотя и это тоже. Дело в том, как Зоя двигалась в кринолине, как он подчёркивал покачивание её бёдер, как пенились вокруг неё юбки. Она, словно корабль на всех парусах, скользила по коридору, как по воде.

Марчмонт смутно сознавал, что её сёстры что-то говорили. Он закрыл за собой дверь, чтобы отгородиться от них.

Зоя перекинула шлейф через руку так, что сбоку задралась юбка. Он вспомнил то, что видел, и что теперь знал: под этим ворохом юбок не было ничего, кроме воздуха и кожи. У него пересохло во рту.

Она завернула за угол. Люсьен должен был – обязан был – остановиться, пока ещё мог, но он не остановился.

Искушение скользило впереди него, и он не мог его избежать.

Хотя коридор был устелен ковром, Зоя, видимо, услышала его, потому что она повернула голову, глянув на него через плечо. Она издала смешок и кинулась бежать.

Люсьен осознал, что впереди виднеется лестница и кресло у противоположной стены, и перед ним стол, с большим фарфоровым драконом, стоящим на нём – и десятки других препятствий повсюду. Если она споткнётся и упадёт на стол, дракон свалится ей на голову.

– Зоя, подожди, – позвал он.

Девушка резко остановилась, роняя шлейф. Она начала поворачиваться, потеряла равновесие и пошатнулась в сторону лестницы.

Марчмонт ринулся к ней, поставил прямо и оттащил её от ступенек.

Он прижал её к стене, твёрдой и надёжной, и попытался успокоиться.

Невозможно. Его сердце неслось вскачь, бурля от паники и гнева, и вечно мешающего желания.

Красные подвязки, и ноги в чулках, и воспоминание о её руках на его теле, и вкусе её губ, и аромате кожи. Люсьен мысленно видел её такой, какой она была когда-то давно, скачущей прочь, чтобы никогда не вернуться. Он видел её такой, как вчера, в его объятиях, податливой, жаждущей, гибкой и мягкой, она превратила весенний прохладный день в лето.

– Не смей… Не… – заговорил герцог. Он сам не знал, что говорил. Всё утратило смысл. Но Зоя была здесь, он чувствовал её дыхание на своём лице. Он мог слышать каждый её выдох и вдох, быстрый и неглубокий, такой же, как у него. Он слышал, как шелестит шёлк, и платье обволакивает его шелковистым женственным облаком.

– Проклятый кринолин, – проговорил Люсьен. Затем их губы слились, и Зоя немедленно приняла его, её губы раскрылись, а руки забрались в его волосы. Удерживая его.

Как будто существовала опасность того, что он убежит.

Он никогда не убегал. Это всегда была она.

Но сейчас Зоя была с ним, и с первым же прикосновением возродилось всё сдерживаемое вожделение вчерашнего дня. Их поцелуй был глубоким и необузданным, в нём не было ничего цивилизованного, в этот момент он находился за сотни миров от цивилизации.

Люсьен оторвался от губ девушки, чтобы прижаться лицом к её шее, и упивался её запахом, пока руки, скользили под шёлком и кружевами, облегавшими ее. Он возбуждённо осознавал, что её руки двигались по нему. Зоя не боялась прикасаться. Она не боялась исследовать его тело. Совсем наоборот. Её руки проникли под его сюртук и жилет, вытаскивая рубашку. Затем эти неугомонные ручки переместились назад и ниже, чтобы сжать его ягодицы и сильнее прижать его к себе. Она потёрлась об него.

Марчмонт провёл рукой по шёлку и оборкам, и остальным мешающим слоям между ними. Он жаждал её кожи, но его завораживало платье. Шёлк, ниспадавший с обручей, был самой чувственной и соблазнительной из ловушек, они поддавались давлению его ладоней и пружинили, снова распрямляясь, когда он их выпускал.

Люсьен сжал в кулак шёлк и оборки, поднимая платье наверх. Шёлк и кружева зашелестели, касаясь рукава его сюртука, пока он проникал внутрь, и его пальцы двинулись по обтянутой чулком ноге Зои вверх, остановившись на подвязке.

На красной подвязке.

И никаких панталон.

Он прокрался дальше, к обнажённой коже.

Она двинулась навстречу его руке. Палец Люсьен проложил путь к соединению её бёдер.

– Ох, – сказала Зоя.

Она была мягче мягкого в самом мягком из всех мест.

– Ох, – она выгнулась навстречу его ладони.

После чего она снова охнула и оттолкнула его. Сильно. Так сильно, что Люсьен выпустил её платье и отшатнулся назад.

В это время Марчмонт услышал приближающиеся шаги.

Это привело его в чувство – насколько было возможно. Он в отчаянии посмотрел вниз на изобличающую улику: его член стоял в полном великолепии, огромная выпуклость, натягивающая застёжку на передней части брюк.

Люсьен опустился на колени и сделал вид, будто помогает девушке подобрать шлейф. Он объяснял наиболее эффективный способ носить его, когда её отец повернул из-за угла и оказался перед ними.

– Марчмонт, – проговорил лорд Лексхэм, – я хотел бы с Вами поговорить.

Зоя слышала, как хлопнула дверь сразу после того, как она вышла из гостиной. Она знала, что Марчмонт идёт за ней. Она знала его походку и научилась слышать куда более неслышно крадущиеся шаги, чем у него.

Вместе с тем, Зоя была поражена тем, что она услышала, как приближается её отец. Весь мир сошёлся на Марчмонте и том, что он делал с ней. Она не могла вспомнить, чтобы кто-то или что-то поглощало её настолько, как Люсьен, когда он целовал и ласкал её.

Ей действительно необходимо встретиться с другими мужчинами.

– Тебе лучше пройти к своей горничной, – сказал Марчмонт девушке.

– Не сейчас, – сказал Лексхэм. – Это касается также Зои.

Выражение лица Марчмонта, которое было почти человечным ещё мгновение тому назад, когда он держал её в возбуждении, возвратилось к своему обычному ничего не выражающему состоянию.

Это было лицо человека, за которого она не могла выйти замуж, даже думать не могла о замужестве: прекрасное здание с закрытыми дверями и зашторенными окнами. Женщины в его жизни всегда будут находиться снаружи.

И Зоя, в отличие от большинства женщин, знала, каким он был раньше, и могла предвидеть, каким он станет. Она слышала его смех и наблюдала за его лицом тогда, в гостиной. Она видела и чувствовала, что Люсьен был полон жизни, прижимая её к стене, и когда девушка думала, что он возьмёт её силой, и ей в голову ничего не приходило, кроме как позволить ему.

Тогда её заполонили возбуждение и опасность. Это было так восхитительно порочно – находиться в коридоре, с её юбками на обручах, вздымавшимися и опадавшими наподобие океанских волн. Это было волнующе – знать, что в любую минуту её и Марчмонта могут застать вдвоём.

Беда в том, что в любую минуту их могли застать, и тогда он решит, что должен на ней жениться. Так решат все.

Телу Зои подобная идея нравилась, даже слишком. Её сердце, рассудок и гордость думали иначе. Когда она выйдет замуж, то ей нужен жаждущий, счастливый и, да, любящий жених. Она не хотела мужчину, выполняющего свой долг – не важно, насколько он красивый и волнующий, и как сводит её с ума прикосновениями.

– Возможно, нам следует переместиться в более уединённое помещение, – сказал Марчмонт.

Папа пристально вгляделся в него.

– Что вызвало такой приступ напряжённости? Попытки направить Зою на путь респектабельности? Но, если бы это было так легко, Марчмонт, то кто угодно мог бы справиться, и Вам бы стало скучно. – Он протянул толстый конверт. – Знаешь, что это, Зоя?

– Выглядит как официальный документ. Как султанский фирман.

Папа рассмеялся.

– Почти угадала, дитя моё. Только посмотри на печать. Это твоё приглашение. Прибыло мгновение назад, прямиком из Карлтон-Хаус. – Он похлопал Марчмонта по плечу. – Леди Лексхэм будет в приподнятом настроении. Я знаю, Вы говорили, что оно придёт. Знаю, что все мои девочки были в неистовом отчаянии по этому поводу. Но моя леди не расставалась с надеждой.

Ледяное выражение на лице Марчмонта понемногу стало оттаивать.

– Но я так понимаю, это ещё через пару недель, – продолжил Лексхэм. – Моя жена и я согласны с Зоей, что ей необходимо попробовать свои силы до того. С незнакомыми людьми. С мужчинами, в особенности. У неё есть весь необходимый опыт общения с женщинами, и она сама женщина.

Взгляд Марчмонта коротко задержался на Зое, прежде чем вернулся к её отцу.

– С мужчинами, – сказал он. – Вы хотите, чтобы она встретилась с мужчинами.

– С другими мужчинами, – уточнила Зоя.

– Она предложила это вчера вечером, – сказал папа.

Марчмонт посмотрел на неё. Он проделал это очень быстро, но её учили замечать такие вещи. Его глаза были полны эмоций, и они не походили на облегчение.

Зоя сказала себе, что глупо пытаться прочитать его мысли. Их прервали в момент страсти. Его рассудок затуманен вожделением.

– Мама сказала, мы можем устроить небольшой званый обед, – сказала она.

– С мужчинами, – повторил Марчмонт.

– Не более двадцати гостей, – сказал Лексхэм.

– С множеством мужчин, которых она не знает, – проговорил Марчмонт.

– В этом суть, – ответила Зоя. – Мне нужно потренироваться, как вести себя с незнакомыми мужчинами.

– Но я хочу Вашей помощи, Марчмонт, со списком гостей, – сказал папа. – Я склонен заполнить места затхлыми политиками.

– Это должны быть мужчины такого рода, которые захотят со мной разговаривать, танцевать и флиртовать, – разъясняла Зоя. – Мужчины, которые захотят на мне жениться.

– Он понимает, – успокоил её папа, – разумеется, это должны быть достойные мужчины. Он знает, кто из них наиболее подойдёт, в сложившихся обстоятельствах.

– Достойные мужчины, – проговорил Марчмонт.

– Мы дадим Зое возможность попробовать воду, так сказать, среди тех, кто расположен принять её, перед тем, как она столкнется со сборищем в королевском дворце.

– Попробовать воду, да, – сказал Марчмонт. – Прошу прощения, если выгляжу поглощённым своими мыслями. Я вполне согласен и буду более чем счастлив помочь Вам со списком, но в настоящее время это не совсем удобно. У нас с Зоей назначена встреча насчёт лошади. Затем мы должны снять мерки для седла и костюмов для верховой езды.

– Ах, да, – сказал папа. – Я собирался этим заняться. Вчера было много шума, как я понял. Привели в панику Присциллу. Но Зоя это делала всегда, я так ей и напомнил. Вы же помните, не так ли, Марчмонт?

– Да.

– Не нужно беспокоиться о лошади, папа, – заговорила Зоя. – Марчмонт позаботиться об этом. Но он прав. Мы не можем сейчас задерживаться. Я должна выбраться из этого сооружения.

– В любом случае, я бы хотел немного времени, чтобы решить наверняка, кто удостоится чести встретиться с Зоей до того, как это сделает Королева, – сказал Марчмонт. – Я пришлю список завтра.

– Превосходно, – сказал папа. Он похлопал Марчмонта по плечу. – Ну, что ж, беги, Зоя. Нельзя заставлять лошадей ждать.

– Умоляю тебя, не беги, – сказал Марчмонт. – Но поторопись.

В целом мире был только один человек, чьё мнение и уважение что-то значили для Марчмонта.

Совратить дочь этого человека – в его собственном доме – было деянием самого свинского из негодяев.

Они с Зоей едва спаслись. Ошибка не должна была повториться. Марчмонту следует быть настороже всё время, поскольку она сама не сумеет себя защитить.

Кроме того, она хочет встречаться с другими мужчинами.

Марчмонт затолкал юбки кринолина и пенящийся шёлк в особый воображаемый шкаф. Туда же отправился низко вырезанный корсаж. Он захлопнул дверцы и твёрдо направил свой разум на лошадь Зои, седло и амазонку.

Она хотела встретиться с другими мужчинами, и правильно.

Её единственная проблема в том, что она не умеет сказать «нет».

Ей просто необходим строгий присмотр.

Зоя, видимо, тоже это поняла, поскольку, когда она спустилась через поразительно короткое время, с ней была горничная, вооружённая своим вездесущим зонтиком.

Они с Зоей вели себя безупречно корректно всю дорогу до Таттерсола и всё время, пока находились там. Они не отступили от приличий ни на секунду за всё время в шорной мастерской, и после этого, во время приобретения дюжины амазонок, первую из которых обещали к понедельнику.

Выполнив поручение, Марчмонт безукоризненно откланялся, и она попрощалась с ним. Затем герцог отправился домой и довёл себя до безумия, выбирая и вычёркивая имена достойных джентльменов. После чего он переоделся, поехал в город и сильно напился.

Следующим утром, страдая от головной боли, Марчмонт разорвал список и написал новый. Снова порвал и написал другой. Спустя две дюжины попыток, он вызвал лакея, чтобы отослать список рекомендуемых приглашённых лорду Лексхэму.

Марчмонт не вернулся в Лексхэм-Хаус. Она в нём не нуждается, говорил он себе. Сёстры готовят Зою к представлению.

Возможно, он увидит её на званом обеде. Если он решит пойти. Если ему будет больше нечего делать. Он там не нужен. Её родители могут за ней присмотреть. У неё не будет возможности не сказать «нет».

Зоя хочет встретиться с другими мужчинами. Она совершенно права. Это весьма разумно. Он сам должен был подумать об этом, в самом деле.

Герцог не спросил себя, почему он не думал об этом.

Глава 9

Лексхэм Хаус

Вечер четверга, 16 апреля

Герцог Марчмонт не представлял, где Зоя взяла это платье. Оно выглядело как работа Вреле, но он был положительно уверен, что не имел отношения к его заказу.

Он бы никогда не заказал корсажа, настолько облегающего и низко вырезанного. Если там и был дюйм сиреневого атласа, прикрывавшего её бюст, то это был самый узкий из всех дюймов, которые он когда-либо видел.

А ещё там были Аддервуд и Уинтертон, по обе стороны от Зои – золотоволосый полуобнажённый ангел между двумя смуглыми дьяволами, глядящими плотоядными взглядами. Не то чтобы они это делали явно. Но Марчмонт знал, что они – на пару с Алванли, сидевшим напротив неё – пялились на её грудь, притворяясь, что не занимаются этим. Он тоже умел так делать.

Люсьен опустошил свой бокал.

Начали подавать десерт и он находился на верном пути к опьянению.

Другие мужчины.

Лексхэм решил принять меры предосторожности. Гостей пригласили всего десять. Из предложенных Марчмонтом мужчин Лексхэм выбрал только Алванли и Аддервуда, самых молодых. Марчмонт вписал Аддервуда только потому, что не вписать его не мог. Тучный Алванли был наименьшей проблемой. Его никто не мог обвинить в избытке красоты.

Но Лексхэм исключил графа Монт-Эджкомба, вместе с несколькими другими надёжными немолодыми джентльменами. Вместо них был приглашён Уинтертон.

В дополнение Лексхэм пригласил сестру Аддервуда Амелию, сестру леди Лексхэм леди Брэкстон, незамужнюю кузину Марчмонта Эмму – одну из нуждающихся родственниц, которую тот поддерживал, – и американского посла мистера Раша с супругой.

За столом собралась всего дюжина людей, и беседа была общего направления, она свободно велась между соседями и через стол.

Обед достиг финальной стадии, и Аддервуд правил балом, благодаря вступлению, сделанному американским послом. Он восхищался британской прессой и её пристрастием рассказывать всем всё обо всех и обо всём. От газет Аддервуд с лёгкостью перевёл разговор на книги.

Этим вечером он в ударе, распутная свинья.

– Кажется, Вальтер Скотт весьма популярен здесь, – говорил Раш. – Я слышал об ужине, где хозяйка попросила каждого из гостей написать на листке бумаги название самого любимого романа Скотта. Она получила девять листков, и на каждом было разное название.

– Я слышал об этом, – сказал Аддервуд. – Все эти гости были мужчинами. Если спросить у женщин об их любимых романах, то, как я подозреваю, листки были бы исписаны названиями романов ужасов.

Он повернулся к Зое, чтобы – Марчмонт в этом не сомневался – влюблено поглядеть на её достоинства.

– Что Вы скажете, мисс Лексхэм? Скотт или романы ужасов?

– Что такое романы ужасов? – спросила Зоя.

– Роман, где множество странных и пугающих событий рассказываются в отчаянно романтической манере, – заговорил Уинтертон.

Прежде, чем он мог продолжить, Марчмонт пояснил:

– Обыкновенно, невинная дева находится в разрушенном замке, где её преследуют развращенные мужчины. На неё нападают привидения, её запирают в башнях, на неё нападают вампиры или оборотни, или те и другие. Там ещё обычно участвует сумасшедший.

– Похоже на Каир, – сказала Зоя. – Африты повсюду.

– Африты? – переспросил Аддервуд.

– Демоны, – пояснил всезнайка Уинтертон, прежде чем Марчмонт успел ответить.

– Там все верят в духов, демонов, великанов, джиннов и Злое Око, – сказала Зоя.

– Силы небесные, – проговорила кузина Эмма. Единственными волнениями в её жизни были периодические вызовы от тёти Софронии, которую нужно было куда-то сопроводить – волнения, которых даже Эмма, чья жизнь была невыразимо скучной, предпочла бы избежать.

– Они верят, что все болезни можно вылечить магическими заклинаниями и чарами, – сказала Зоя. – Мне не нужно читать романов ужасов. Я жила в одном из них.

– Нет, нет, мисс Лексхэм, Вам потребуется что-то более неправдоподобное, чем это, – вмешался Марчмонт. – Обломки гигантских доспехов, появляющиеся в саду. Тела, оживляемые с помощью расчленения, штопки нитками и электричества. Вы слишком реальны.

Зоя хмуро посмотрела на него.

– Слишком реальна?

– Вовсе нет, – заговорил Аддервуд. – Мисс Лексхэм как раз достаточно реальна.

– Я имел в виду, что ригоризм Ваших суровых испытаний мог бы оказаться слишком тягостным для некоторых леди, – сказал Марчмонт. Он не мог поверить, что она собирается говорить о гареме после всей проделанной им работы, чтобы стереть эту историю из умов людей.

– Я не говорила об испытаниях, – возразила Зоя. – Я думала, мы говорим об абсурдных вещах в этих историях. Призраки и прочее. Они повсюду одинаковы. Сказки Тысячи и Одной Ночи очень популярны в Египте. Я видела эту книгу в библиотеке отца, но на французском.

– О, да, – сказала Амелия. – Я их читала.

– Я тоже, – сказала кузина Эмма. – Волшебные лампы и летающие ковры.

– Для нас эти невозможные вещи только выдумка, фантазия, – проговорила Зоя. – Для тех, среди кого я жила, эти истории правдивы.

– Что ж, хорошо, Шехерезада, – сказал Марчмонт. – Расскажи нам свои сказки. Я уверен, все здесь страстно жаждут послушать о секретах гарема.

Герцог допил очередной бокал и глянул на ближайшего лакея, который поспешил снова его наполнить.

– Это не то, что я имела в виду, – сказала она.

– Иногда Вы говорите по-английски и думаете по-арабски, – съязвил он. – Это прелестно, но сбивает с толку некоторых присутствующих.

– Думаю, мы все понимаем Зою достаточно хорошо, – сказал Лексхэм.

Марчмонт расслышал неодобрение в его голосе, но преданная улыбка Аддервуда, которой тот наградил Зою – или её груди – полностью вытеснила это из его рассудка.

– Тогда я не стал бы Вам рекомендовать Франкенштейна, – сказал ей Аддервуд. – Вы обнаружите, что «Гордость и предубеждение» более соответствует Вашим вкусам. Героиня – свободомыслящая молодая леди, остроумная и очаровательная. У Вас много общего с нею.

Меня сейчас стошнит, подумал Марчмонт. Кто бы мог подумать, что Аддервуд может быть таким слащавым? Груди перед его носом должно быть превратили его мозги в сироп.

Герцог сказал:

– Это роман я нахожу ещё более душещипательным, чем Франкенштейн.

– Вы шутите? – спросила мисс Аддервуд.

– Обычно, он так и делает, – сказал Алванли.

– Вовсе нет, – проговорил Марчмонт. – «Франкенштейн» слишком неправдоподобен, чтобы напугать меня. Однако «Гордость и предубеждение» уж чересчур правдоподобна. Меня раздирали сомнения: выйдет ли она замуж за него? И столько браков, чтобы поволноваться. Выберет ли леди хорошего или плохого? Вмешается ли судьба, разрушая чьи-то шансы на счастье? Добьётся ли своего тётка? Сможет ли сестра… Но я не хочу испортить Вам удовольствие пересказом, мисс Лексхэм.

– Мы можем быть уверены, принимая во внимание твои наблюдения, что мисс Лексхэм не имеет ни малейшего представления, о чём эта книга, – сказал Аддервуд. – В то же время я взбудоражен из-за того, что ты прочитал книгу.

– Ты чудовищно несправедлив ко мне, – ответил Марчмонт. – Конечно же, я ее не читал. Я позволил моему камердинеру рассказать мне эту историю, пока одевался к ужину в Карлтон-хаус. Это был длительный и слезливый процесс, вынужден сказать – слезливый с его стороны.

– Камердинер Марчмонта знаменит, – пояснил Аддервуд. – Он известен тем, что падает в обморок из-за слишком сильно накрахмаленного шейного платка.

– Он плачет, если Марчмонт кладёт что-то в карманы, – сказал Алванли.

– Хоар рыдал, пересказывая мне сюжет, – добавил Марчмонт. – Не могу сказать, было ли это связано с книгой, или мои пуговицы заставляли его всхлипывать.

– Каким выдающимся служащим он должен быть, чтобы развлекать Вас, пока Вы одеваетесь, – заметил мистер Раш.

– Никогда бы не позволил ему обзавестись такой привычкой, – ответил Марчмонт. – В этом случае я сам предложил ему рассказать. Принц Уэльский любит книги мисс Остин, и желательно выглядеть хорошо информированным, когда посещаешь Его Высочество, мисс Лексхэм.

Он снова опустошил свой бокал. И снова его наполнили.

– Все знают, что предпочитает Принц Уэльский, – сказал Аддервуд. Его взор возвратился к груди Зои. – Но мисс Лексхэм остаётся terra incognita[5].

И если ты полагаешь, что будешь исследовать эту территорию, подумал Марчмонт, то задумайся еще раз.

– Говоря terra incognita, Аддервуд имеет виду…

– Я знаю, что он имеет в виду, – перебила Зоя. – Вы разве не помните, Марчмонт? Какой у меня был ужасный французский, и как папа разрешил мне учить латынь и греческий, как делали мальчики?

– Ах, да, я помню, – сказал он. – Я помню Вашего учителя французского языка, у него было единственное желание, он мечтал, чтобы ему отрезали уши. Я обычно представлял себе, как он зажимает себе уши и кричит от боли, когда Вы пытаетесь parler.

– Марчмонт заставляет нас поверить, что он всё о вас знает, мисс Лексхэм, – проговорил Аддервуд.– Как будто он недостаточно скрывал Вас от нас. Это ставит его в несправедливо выгодное положение.

– Нанося новое оскорбление, – сказал Алванли, – он берёг Вас для себя.

– Вечность! – сказал Марчмонт. – Целых две недели!

Я был первым, кто поцеловал её. Я первым…

И мысль покинула его, когда он осознал обстоятельства, в которых ему не стать первым.

Другие мужчины. Зоя хочет встречаться с другими мужчинами. Он сделал ей предложение, и она отказала. Она хотела встречаться с другими мужчинами.

И в тот самый момент Зоя сказала:

– Но Марчмонт член нашей семьи. Он мне как брат.

Герцог застыл.

Она ему лучезарно улыбнулась.

– Я бы назвал это бесспорно невыгодным положением, – сказал Уинтертон.

Прежде чем Марчмонт смог перескочить через стол и задушить Зою, её мать встала. Остальные леди мгновенно уловили сигнал и последовали за ней из комнаты, предоставляя мужчинам насладиться портвейном… нанесением увечий или убийством, если они того пожелают.

Час спустя

– Он вспомнил про назначенную встречу, – говорил Аддервуд, следуя за Марчмонтом в гостиную. – Ты пронырливый дьявол! Она действительно персик.

Аддервуд был всё ещё жив. Марчмонт не знал, почему.

Ах, да. Потому что Зоя хотела встречаться с другими мужчинами, и как она могла встречаться с ними, если он их будет убивать? Однако она уже встретилась с Аддервудом сегодня. Технически, было бы вполне нормальным его убить.

И всё-таки, позже. Не следует пачкать кровью всю гостиную.

– Встреча, – повторил он безучастно. – Персик.

– Девушка в старинной карете, – напомнил Аддервуд. – Девушка, за которой ты гонялся в Грин-парке. Девушка, вытащившая мальчишку из разбившейся кареты. Девушка, запустившая в тебя книгой. Все те истории, которые мы слышали и в которые не могли поверить. Те самые, что ты никогда не подтверждал и не отрицал.

– Ах, этот персик, – проговорил Марчмонт.

– Теперь всё ясно. Конечно, ты узнал её в ту же секунду, как увидел. Она не сильно переменилась, не так ли? Можно сказать, выросла и стала красавицей. Хорошо, что тебя постоянно осаждают красавицы, и ты приобрёл иммунитет.

– Хорошо, да.

– А вот у меня его нет. Если бы я взялся представить её обществу, то не смог бы остаться равнодушным. Я бы немедленно сделал ей предложение, чтобы быть уверенным, что ни у кого не останется шансов.

Марчмонт жадно оглянулся на дверь, ведущую из гостиной.

– Почему мы так быстро покинули столовую? – спросил он. – Я ещё не закончил пить.

– Тебе скучно, я знаю, – говорил Аддервуд. – Скучно с нами. Мы все так пристойны, пытаясь произвести благоприятное впечатление на мисс Лексхэм.

– Впечатление – на Зою?

– Знаю. Все полагали, что будет наоборот: сможет ли экзотическое существо соответствовать стандартам английского света? В Уайтсе есть ставки. В чём для тебя нет ничего удивительного.

– Все настолько предсказуемы, – сказал Марчмонт.

– Действительно, мы таковы. Но теперь она смешала карты, и мы прыгаем выше головы, пытаясь соответствовать её эталону.

Это, должно быть, я, подумал Марчмонт. Я её эталон. Потому что она не встречалась до сих пор с другими мужчинами.

У него было неприятное подозрение, что он существенно занизил планку.

– Тебе ужасно скучно, знаю, – сказал Аддервуд. – Так же глупо, как когда все гонялись за Харриет Уилсон несколько лет назад. Нет, ещё глупее, поскольку на сей раз это леди, и мы должны вести себя прилично. Бедняга Марчмонт, да ты просто мученик. Я не виню тебя за то, что ты хочешь ещё одну бутылку или дюжину бутылок. Но я тебя хорошо знаю и могу видеть, что ты стремительно приближаешься к стадии, когда ты начинаешь цитировать Шекспира и падать в камин. Либо мы начинаем пить чай, либо придётся откланяться.

– Чай? – сказал Марчмонт. – Я скорее повешусь. Я не декламирую Шекспира, когда не в себе.

– Всегда, – ответил Аддервуд. – Из Генриха Четвёртого, обычно.

– Ах, это… «Я знаю всех вас, но до срока стану потворствовать…»

– Удержи себя еще немного, будь хорошим мальчиком, – попросил Аддервуд. – Скоро всё закончится. Ты быстро сбудешь её с рук, и ещё до конца Сезона она выйдет замуж.

Взгляд Марчмонта переместился на другой конец комнаты, где сидела Зоя вместе с Амелией Аддервуд и кузиной Эммой, все три хихикали.

– Если её примут – а, похоже, у неё это получится – готов поспорить, что у мисс Лексхэм отбоя не будет от поклонников, – проговорил Аддервуд.

– Безо всякого сомнения, – согласился Марчмонт. – Вот удастся ли кому-то добиться успеха – совершенно другое дело.

Она не станет. Не так скоро.

Я была замужем с двенадцати лет, и это время показалось бесконечно долгим, я бы предпочла выйти замуж не сразу.

– Она женщина, – заметил Аддервуд. – Все они хотят управлять собственным хозяйством.

– Будь я на твоём месте, то не стал бы на это рассчитывать в данном случае, – сказал Марчмонт. – И, конечно, не был бы настолько глуп, чтобы биться об заклад.

Аддервуд высоко поднял брови:

– Марчмонт, отговаривающий кого-то делать ставку. Теперь мне совершенно ясно.

– Я говорю тебе потому, что ты мой друг, и полагаю несправедливым позволить тебе швырять деньги на ветер в таком случае, – сказал Марчмонт. – Мисс Лексхэм говорила мне, что хочет выйти замуж не сразу. Тебя не должно это удивлять. Прочитав её историю, ты должен понимать её желание некоторое время наслаждаться свободой.

– Женщины меняют свои решения, – возразил Аддервуд. – Они этим знамениты.

– Неужели ты думаешь изменить её мнение?

– Возможно. Не я, так кто-то другой. Как только она окажется в свете, как только начнёт встречаться с английскими мужчинами и обнаружит, что за ней волочатся и её преследуют, она изменит своё мнение. Откуда ты знаешь, что для мисс Лексхэм означает «не сразу»? Это может быть завтра. Или на следующей неделе.

– Ты не знаешь Зою.

– А ты не знаешь всё на свете, – сказал Аддервуд.

Никто не знает её лучше меня, подумал Марчмонт.

– Тысяча фунтов, – произнёс он. – Ставлю тысячу фунтов на то, что она закончит Сезон как мисс Лексхэм.

– Принято, – ответил Аддервуд.

По своему обыкновению Зоя замечала всё происходящее вокруг. Она осязаемо ощущала, как Марчмонт рыщет по комнате, словно один из тигров Юсри-паши в клетке.

Она также понимала, что её план не сработал.

Папа покачал головой над списком Марчмонта и пробормотал что-то насчёт «стариков» и вычеркнул большинство имён. И даже тогда, хотя он оставил двоих помоложе и добавил Уинтертона, и хотя эти молодые люди, как казалось, были склонны восхищаться ею – ну, по крайней мере, Аддервуд и Алванли так точно; Уинтертон считал её забавной – даже тогда, она оставалась равнодушной в их компании, точно так, как было с Каримом.

Алванли не особенно красив, но обладает чувством юмора. Зоя не почувствовала ничего.

Аддервуд не только красив, но у него есть и шарм, и чувство юмора. Она не ощущала ни жара, ни трепета.

Уинтертон красив так же, как Марчмонт, и его другие могли бы счесть более романтичным, с его тёмными глазами и волосами, но и в присутствии Уинтертона Зоя не испытывала никакого возбуждения. Он был тем, кто её спас, и она ему вечно благодарна. Но ничего, кроме благодарности, Зоя не чувствовала.

Никто из них не смог вычеркнуть Марчмонта из её головы.

Вместе с тем, это всего лишь трое достойных мужчин, сказала себе девушка. Когда она начнёт свободно вращаться в свете, она встретит намного, намного больше. Шансы были на её стороне.

В настоящее время с Марчмонтом нужно было что-то делать. Люсьен очень много выпил. Он, очевидно, был необыкновенно устойчив к воздействию алкоголя. Любого другого, думала она, уже несли бы в карету к этому времени.

Зоя знала, что герцог тревожился по поводу званого обеда. Она знала, что он считал её идею плохой. Иначе он бы не вписал столько престарелых холостяков и вдовцов в свой список «достойных». Он опасался, что она плохо поведёт себя и всё испортит.

К тому же, он ревновал.

Было очень трудно наслаждаться общением и сосредоточится на других людях, когда Люсьен рыскал вокруг, сердитый, скучающий и ищущий драки.

Как Зоя знала, мужчины могут драться из-за женщины единственно, чтобы доказать кто самый большой и сильный самец. Не имеет значения, действительно ли они хотят эту женщину.

Она переходила от одной группы гостей к другой, пока не увидела Люсьена, разговаривающим с Алванли, возле окон. Тогда она приблизилась.

– Мне нужно перемолвиться словом с его светлостью, – сказала девушка.

Как она и полагала, Алванли тактично их оставил. В нём не был так силён дух соперничества с Марчмонтом, как у Аддервуда.

– Что за слово? – спросил Марчмонт, когда его приятель оказался вне зоны слышимости.

– Я солгала, – понизив голос, сказала Зоя. – У меня целая тонна слов. Но прежде всего, мне жать, что ты так скучаешь. Я знаю, это не те люди, каких ты выбрал. Но по какой-то причине папа счёл твой список шуткой.

– Граф Монт-Эджкомб, – сказал герцог. – Всё из-за него, я думаю. Приятный человек, но его старшая дочь на три года старше тебя. Знаю, что ты могла подумать.

– Ты пытался меня защитить, – ответила Зоя. – Ты думал, мне будет безопаснее с более зрелыми джентльменами.

– Ты так думаешь?

Зоя думала, что он мужчина и собственник. Собственник по отношению к ней. Она знала, что это ничего не означает. Просто соревнование с другими мужчинами. Но её тело, не замечавшее других мужчин, было возбуждено одним этим, словно змея, выползающая на солнцепёк.

– Я также думаю о том, как благодарна тебе, – сказала она. – Твои друзья лорд Аддервуд и Алванли очень забавны. А твоя кузина мисс Синклер очень умна.

Мисс Синклер оказалась не только умной дамой, но и хорошим источником информации. Она боготворила своего кузена Марчмонта и не стеснялась об этом говорить. Сегодня Зоя обнаружила, что герцог поддерживал материально эту леди, вместе с другими многочисленными родственниками. Будучи женщиной высокого происхождения, мисс Синклер, подобно многим другим старым девам, не имела собственного дохода: и так же, как они, не располагала ни респектабельными средствами, чтобы заработать себе на жизнь, ни идеями, ни подготовкой в том, чтобы начать зарабатывать.

Марчмонт, производивший впечатление человека безразличного ко всем и всему, совершенно явно принимал участие в судьбе мисс Синклер. Он поддерживал её материально. Щедро. И это только часть истории. Мисс Синклер рассказала Зое, что он не только помогает деньгами своей безумной тёте Софронии, но и позволяет ей роскошно жить в великолепном старом особняке, принадлежащем ему, в нескольких милях от Лондона. И, как узнала Зоя, они не единственные родственники, по отношению к которым Марчмонт был щедр.

Она знала, что обязанностью джентльмена является поддержка нуждающихся родственников. Она знала, что у герцога великое множество иждивенцев. И, в то же время, это открытие заставило дрогнуть её сердце. Он во многом изменился и не всегда в лучшую сторону. Но в некоторых вещах он всё ещё был прежним Люсьеном, невозможно раздражающим временами – таким он будет всегда – и всё же добрым, где-то глубоко в сердце, которое он так тщательно скрывал.

– Рад, что они тебя забавляют и развлекают, – сказал Марчмонт. – Не стоит беспокоиться о моей скуке. Я не так опасен как ты в этом состоянии.

Он был намного опаснее её. Его настроение нависало над гостиной грозовым облаком. Зоя не была уверена, что остальные это чувствовали и распознавали, но она ощущала, и ей оно действовало на нервы.

Она улыбнулась ему:

– Но сегодня вечером я не опасна. Я могу быть правильной, когда это жизненно необходимо.

– Ты хорошо справляешься, – сказал Марчмонт. – Они все в тебя влюблены.

Но она не влюблена в них.

– Может быть, мне не стоило упоминать о гареме, – проговорила Зоя. – Ты выглядел раздосадованным.

Он лёгким движением руки отмёл это предположение:

– Не имеет значения.

– И тебя не должно беспокоить то, что мужчины смотрят на мои груди, – добавила она.

Девушка уловила проблеск удивления прежде, чем герцог снова спрятал глаза.

– Они… Это было… – заговорил Марчмонт, и она скорее ощутила, чем увидела, как взгляд его зеленых глаз пополз вниз. – Неминуемо.

– Таково предназначение вечернего платья, – сказала Зоя. – Выставлять напоказ.

– Ты, безусловно, добилась своей цели, – проговорил он.

– Ты защищаешь меня, – проговорила Зоя.

– Да, как брат.

Ох, она старалась быть терпеливой и понимающей. Она напомнила себе о том, сколько выпил. Она напомнила себе, что могут быть самыми иррациональными существами из всего живого. Она сказала себе ещё много разумных вещей, но её самообладание начало испаряться.

– Прошу прощения, если задела твою мужскую гордость, – начала Зоя. – Но было бы лучше для всех думать о нас именно таким образом. Необходимо изменить представление людей о нас – я имею в виду, наши публичные ссоры. Это то же самое, что позволить мистеру Бирдсли поверить в то, что я была рабыней первой жены Карима. В сознании людей я перестала быть наложницей и превратилась в Джарвис.

– Не стоит объяснять, – сказал герцог. – Нет необходимости. Я был… удивлён.

Зоя очень сильно сомневалась, что он был удивлён, но прежде чем она смогла ответить, к ним подошёл лорд Аддервуд.

И как раз вовремя, поскольку она испытывала сильное искушение подхватить ближайший тяжёлый предмет и приложиться им по герцогской голове.

– Снова монополизируешь леди, – сказал Аддервуд.

– Вовсе нет, – ответил Марчмонт. – Как раз ухожу. Благодарю за крайне занимательный вечер, мисс Лексхэм.

Он поклонился и пошёл прочь.

Зоя не стала хватать фарфоровую статуэтку с пристеночного столика и швырять в него. Он продолжил идти, никем не тревожимый, и вскоре после этого покинул дом.

Позднее, в Уайтсе

Герцог Марчмонт размахивал бокалом и декламировал:

«Я знаю всех вас, но до срока стану

Потворствовать беспутному разгулу;

И в этом буду подражать я солнцу,

Которое зловещим, мрачным тучам

Свою красу дает скрывать от мира,

Чтоб встретили его с восторгом новым…»[7]

– Я так и знал, – говорил Аддервуд. – Я знал, что мы услышим сегодня принца Хэла[8]. Кто-нибудь, вызовите лакея – а лучше пару лакеев. Давайте доставим его домой прежде, чем он свалится в камин.

Глава 10

Вечер четверга, 23 апреля

Герцог Марчмонт договорился с Лексхэмом, что заедет за дамами и отвезёт их в Королевский дворец в своей парадной карете. Этим экипажем он пользовался по церемониальным случаям, и он был достаточно велик, чтобы с удобством поместить пару леди в кринолинах и двоих джентльменов, обременённых парадными шпагами. Хотя сегодня в ней поедут лишь трое, поскольку Лексхэм был занят в другом месте.

Марчмонт прибыл немного раньше времени, тревожась больше, чем он мог бы себе признаться. Герцог посетил слишком много приёмов и гостиных, чтобы видеть в них нечто большее, чем светский раут. Однако это событие предопределит будущее Зои. От него зависит, будет ли она свободно вращаться в свете, подобно своим сёстрам, или её вытолкнут на периферию общества, навсегда оставив смотреть на него снаружи.

Пока он ожидал у подножия главной лестницы, его рассудок не мог не возвращаться к званому обеду на прошлой неделе. В холодном свете следующего дня и тёмной агонии самой ужасной в мире головной боли, он не был доволен своим поведением. С тех пор Люсьен Зою не видел. Он говорил себе, что не нуждается в этом. Он сделал всё, что мог. Помог заказать гардероб к Сезону – или, по меньшей мере, начало её гардероба. Добился невозможного, найдя ей лошадку, достаточно резвую, чтобы быть под стать свой хозяйке, и в то же время не огнедышащее чудовище, способное её убить. Отвёз её снять мерки для седла и верховых костюмов. Достал решающее приглашение в Малую приёмную.

Остальное зависело от Зои, и если она…

Шелест ткани заставил герцога посмотреть наверх.

Она появилась на площадке.

Постояла там и улыбнулась, затем щелчком развернула веер и поднесла его к лицу, скрывая всё, кроме глаз – в то время как внизу низкий квадратный вырез её платья не скрывал почти ничего.

Тёмно-голубые глаза блестели, внимательно глядя на него.

– Как ты великолепен! – произнесла Зоя.

На нём был атласный камзол с экстравагантно вышитым шёлковым жилетом и непременные бриджи. Под мышкой он держал обязательную треуголку. Сбоку висела шпага.

– Ни на йоту не великолепнее тебя, – ответил Марчмонт.

Великолепна – не то слово. Она была восхитительна.

Женщины помладше воспринимали придворные платья как смешные и старомодные. Они и были таковыми, когда кто-то пытался совместить нынешнюю моду на завышенную талию с грандиозными юбками старых времён. Но Люсьен приказал мадам Вреле опустить талию придворного платья Зои. Лиф и нижние юбки были сшиты из тафты насыщенного розового оттенка. Комбинация яркого цвета и заниженной талии создавала более сбалансированный эффект. Слои серебристого тюля и изящных кружев, украшавших ткань и шлейф, создавали впечатление, будто девушка поднимается из облака, над которым проблеснули лучи солнца, благодаря бриллиантам, которые, должно быть, ей одолжили мать и сёстры. Драгоценные камни украшали её платье, шею, уши, высокую причёску, руки в перчатках и веер.

Также помогало то, что Зоя, очевидно, не считала кринолин досадной помехой. Судя по тому, как она спускалась по лестнице, она, кажется, приняла его в качестве орудия соблазна.

Девушка закрыла веер и спустилась вниз, очень медленно, каждым взмахом юбок намекая на что-то неприличное.

У Люсьена пересохло во рту.

– Хорошо, очень хорошо, – сзади донёсся голос Лексхэма.

С опозданием Марчмонт обнаружил своего бывшего опекуна, который, видимо, вышел в холл, пока герцог смотрел с глупым видом на Зою и думал именно о том, на мысли о чём, как он подозревал, она и хотела навести его, маленькая чертовка.

Когда она достигла подножия лестницы, её отец подошёл к ней и поцеловал в щёку. Его глаза заблестели от непролитых слёз.

– Как я рад, что это день, наконец, настал, – проговорил Лексхэм.

Если всё пройдёт хорошо, этот день принесёт Зое ту жизнь, которой она бы жила, если бы выросла так же, как её сёстры.

Если всё пройдёт хорошо.

Леди Лексхэм спустилась вслед за Зоей немного позже.

– Разве она не прелестна? – говорила она. – Как Вы были правы насчёт платья, Марчмонт. При дворе сегодня не будет ничего подобного – и на следующей неделе все захотят точно такое же.

– Благодаря этому он законодатель мод, – сказала Зоя.

– А я-то думал, что всем обязан моему остроумию и шарму.

– Придётся поскучать на пути во дворец, – заметила она. – Я должна помнить тысячу вещей: что говорить и что не говорить. В основном, что не говорить. Будь я в обычном платье, то могла бы просто попросить маму пнуть меня, если я скажу что-то неправильное – но со всем этим огромным шатром подо мной, найти, куда пинать, займёт целую вечность, и к этому времени я окончательно опозорюсь.

– Не бойся, – сказал Марчмонт. – Если я замечу хоть малейший признак того, что ты сбилась с пути, я отвлеку внимание на себя. Я случайно споткнусь об свою шпагу.

– Вот это, видишь ли, примета истинного дворянина, – сказал её отец. – Он упадёт на меч ради тебя.

– Я говорил, что прослежу за всем, и добьюсь этого, – произнёс Марчмонт. – Я сделаю всё, что будет необходимо.

Его взгляд обратился к Зое, утопающей в облаке розового серебра:

– Ты готова, негодница?

Девушка улыбнулась медленной блаженной улыбкой, и летнее солнце поднялось над миром.

– Готова, – ответила она.

Это было удивительное зрелище. Приближаясь к Королевскому дворцу, Зоя видела длинные вереницы карет, движущихся через Грин-парк от Гайд-парка. Другие – от Королевской конной гвардии и Сент-Джеймс, как пояснил Марчмонт – прибыли по Мэлл[9]. Вдоль обеих дорог толпились люди, наблюдая за парадом экипажей. Зоя слышала пронзительные звуки труб и оружейные выстрелы.

Приблизившись к внутреннему двору, где им предстояло сойти, она увидела ещё одну череду карет, едущих в обратном направлении, следуя к Птичьей дорожке[10], как ее назвала мама.

– Я бы так хотела открыть окно, – сказала девушка.

– Не будь глупышкой, Зоя, – ответила её мать.

– Ты хочешь высунуться наружу, я в этом ничуть не сомневаюсь, – сказал Марчмонт. – Твои перья попадают в грязь, и платье покроется пылью. Ты сможешь открыть окно по дороге обратно. Тогда всем будет всё равно, как ты выглядишь.

– Это превосходит все ожидания, – проговорила Зоя. – Все говорили, что будет большая толпа, но я и понятия не имела, что настолько большая.

Карета остановилась, и она отлепила нос от стекла, к которому он был прижат. Девушка разгладила юбки, не потому, что они в этом нуждались, а потому, что она смаковала ощущение серебряного тюля, тонкого, словно паутинка.

– Я чувствую себя принцессой, – сказала Зоя.

– Принцессы довольно приятные дамы, но я боюсь, что ты их затмишь, – проговорил Марчмонт. – Возможно, мне следовало позволить тебе высунуться из окна, в конце концов.

Девушка ему улыбнулась. Не смогла удержаться. Он попортил ей нервы на прошлой неделе, но она соскучилась по нему, и сегодня её сердце встрепенулась при виде его внизу, у лестницы. Спускаясь вниз, Зоя чувствовала себя лёгкой как облачко.

Люсьен назвал её «негодницей», как когда-то.

И хотя он стоял там, во всей пышном блеске придворного наряда, и каждым дюймом выглядел как герцог, каковым он являлся, происходя от очень длинной череды других герцогов – невзирая на всю эту помпезность, он всё же оставался Люсьеном.

Дверца кареты отворилась.

Время пришло.

Они все знали, кто она, чему Марчмонт ничуть не удивлялся.

Только лондонская чернь – простолюдины – присутствовали при появлении Зои на балконе Лексхэм Хауса. Всего несколько представителей аристократии могло быть в толпе, если они вообще были там, толкаясь с оборванцами. Он сомневался, что кто-либо в вестибюле Королевского дворца видел что-то помимо карикатур и единственного офорта, прилагавшегося к повествованию Бирдсли. Памфлеты продавались, как голландские луковицы во время помешательства на тюльпанах, книжная версия должна была выйти на этой неделе, более дорогие издания содержали цветные иллюстрации приключений Зои.

Это было всё, что Общество, за исключением горстки посетивших званый обед, могло увидеть, если иметь в виду мисс Лексхэм.

Вместе с тем, мир знал, кто она. Даже высший свет был в состоянии при безнадёжных обстоятельствах сложить вместе два и два. Его представители заметили Марчмонта и её мать, придя к логическому заключению.

Они также отодвинулись как можно дальше, в той мере насколько позволяли переполненные проходы и придворные наряды. Холл представлял собой как обычно бурлящее море людей, дамы с опущенными руками в перчатках, держали кринолины сжатыми – и подальше от шпаг джентльменов.

Герцог осознавал, что некоторые леди чересчур сжимались и отшатывались от Зои, словно боясь испачкаться. Он кипел от злости, но сделать ничего не мог, кроме как запомнить имена каждой из тех дам и проследить, чтобы они горько пожалели об этом.

Люсьен ощутил руку на своём локте и посмотрел вниз. Это была рука Зои, облачённая в длинную перчатку, с бриллиантовыми браслетами, свисающими с запястья. Ей пришлось подойти поближе, чтобы прикоснуться к нему, её локти были заняты, оберегая обручи кринолина. До него донёсся её запах, усиливаясь, как он знал слишком хорошо, от тёплой плоти, щедро выставленной на обозрение в едва ли дюйме от его носа и обрамлённой кружевами и розовым атласом. Самый нижний и самый крупный бриллиант её ожерелья угнездился в приветливой ложбине между грудями Зои.

– Ты выглядишь очень угрожающе, – сказала она вполголоса. – Ты не можешь их всех убить только потому, что они… осторожничают.

И Зоя улыбнулась ему.

– Я не выгляжу… Осторожничают?

– Давай притворимся, что это так.

Герцог предпочитал представлять, как он сшибает кулаками украшенные перьями причёски с их голов.

– Не обращай на них внимания, – говорила Зоя. – Они меня не волнуют. Когда я впервые вошла в гарем, почти каждая пыталась заставить меня почувствовать себя нежеланной, и в этом они были гораздо более искусны, чем английские леди.

– Я всегда воображал женщин гарема утончёнными, – сказал он, пытаясь соответствовать её беззаботной улыбке. Люсьен привык носить маски, но это было выше его сил. Зоя держалась храбро, но он знал, что глупые женщины вокруг них ранили её чувства – а ведь они даже не знали её!

– «Убирайся, замарашка», сказали бы они, – заметила Зоя. – «Ты зачем сюда пришла? Здесь тебя никто не хочет». Они меня обзывали. Запирали в кладовках. Устраивали глупые розыгрыши. Они похожи на злых детей. Но этим женщинам никогда не позволялось повзрослеть, по-настоящему. А это просто ничто.

Она качнула головой, и перья закивали.

– Для тебя, может быть, ничто, – возразил Марчмонт. – А для меня не ничто.

– Никто здесь не может мне помешать или помочь, – сказала Зоя. – Ты привёз меня сюда. Всё остальное зависит от меня.

Взгляд её голубых глаз прошёлся вверх по лестнице. Перегородка разделяла её, так же как и первую площадку, где лестница расходилась надвое. Часть толпы двигалась вверх по одной стороне, в то время как другая спускалась вниз. Казалось, что никто не двигается, но это было нормальным.

– Им придётся потрудиться, чтобы сторониться, когда мы будем взбираться по лестнице, – проговорила Зоя. – Будет забавно.

Герцог так не думал.

Три четверти часа занял подъём от начала лестницы к вершине. Процессия двигалась медленно через четыре зала, и когда они добрались до прохода, она смогла увидеть через открытые двери: колышущиеся перья, некоторые из них цветные, большинство белые, кружевные ленты на шляпах, свисающие на плечи дамам, драгоценности мерцают на свету, и пенящиеся платья всех цветов радуги.

Это было прекрасно, и само зрелище сделало Зою счастливой. Она была дома, среди своих людей – даже если некоторые из них были против неё.

С ней был Марчмонт, её рыцарь, готовый сражаться с драконами ради своей протеже. Он на самом деле выглядел очень опасным, сердито оглядывая собравшихся прищуренными глазами – и при шпаге, никак не меньше.

Но сейчас он не мог сражаться за неё с драконами. Он не мог представить её Королеве. Это должна была сделать мама, и Зое предстояло выглядеть презентабельно.

Они прошли в большой зал, и Зоя, наконец, увидела её: старую и явно нездоровую леди под бархатным, красным с золотом балдахином. Она сидела в бархатном, красном с золотом кресле. Принцессы и фрейлины стояли рядом.

Люди подходили к Королеве, кланялись и приседали в реверансе. Стоящая перед Зоей девушка, пугающе юная, как раз проходила представление. На ней было надето скромное платье цвета слоновой кости.

Но Зоя не была юной девушкой. Она отличалась от них, и было бы глупо притворяться тем, кем она не являлась.

Однако сегодня не был день обычных представлений ко двору, и Зоя не так выделялась среди юных дев с их девичьими платьями. Большинство дам и джентльменов, застывавших перед пожилой особой в бархатном кресле, были ей хорошо знакомы. Королева сказала девушке несколько слов, но едва кивала большинству из кланявшихся и приседавших.

Зоя в восхищении наблюдала.

Перед ними никого не осталось. Мама двинулась к балдахину, прямо за ней шла Зоя. Мама что-то сказала, но она ничего не расслышала из-за звона в ушах.

Не падать в обморок, скомандовала она себе. Ты ведь преодолела такой путь, все эти мили от дворца Юсри-паши, от своего заточения.

Зоя посмотрела в сторону от Королевы, и её взгляд упал на Марчмонта, который стоял вместе с дипломатами. Хотя прекрасное лицо Люсьена оставалось, как обычно, непроницаемым, она различила заговорщический блеск в его зелёных глазах. Она вспомнила, как он назвал её негодницей.

Головокружение прошло, и она опустилась в реверансе, глубоко-глубоко, глубже, чем кто-либо мог сделать, поскольку ей довелось жить в мире, где простираются ниц перед вышестоящими особами, и все стояли выше женщины. Там женщина являлась собственностью, которую можно продать или использовать, или бросить под кнут.

Здесь, по крайней мере, женщина могла быть кем-то.

Зоя опустилась почти до пола, и это было словно погружение в сон, настолько нереально: пожилая женщина под бархатным, красным с золотом балдахином и зеркала с двух сторон, отражающие всё великолепие вокруг – роскошное убранство комнаты и разноцветные платья собравшихся, перья, мерцающие бриллианты и сверкающие канделябры.

Поднимаясь, она заметила озадаченное лицо Королевы и паузу, которая привела атмосферу в безмолвие. Стояла такая тишина, словно весь мир затаил дыхание.

Затем дама в красном с золотом бархатном кресле сказала:

– Мы рады Вашему возвращению, мисс Лексхэм.

Смущённая, совершенно сбитая с толку и растерявшаяся Зоя едва смогла выговорить «Благодарю Вас, Ваше Величество», поскольку ей вбили в голову, что это самое безопасное из всего, что можно говорить. В любом случае, она бы не смогла сказать ничего иного, потому что была поражена словами Королевы не меньше, чем ударом грома.

Рады Вашему возвращению.

Королева Шарлотта продолжила:

– Вы нам напомнили нашу добрую подругу, Вашу бабушку. Будем рады снова Вас видеть.

Зоя поняла, что это был сигнал к отступлению. Она пробормотала слова благодарности и начала пятиться. Запрещалось поворачиваться спиной к Королеве.

Одна из принцесс – Зоя не знала, кто именно – сделала шаг вперёд, прежде чем она начала приседать, выходя из комнаты.

Принцесса сказала:

– Мы чрезвычайно восхищены Вашей отвагой, мисс Лексхэм.

Только это. Короткая фраза и быстрая улыбка, прежде чем она вернулась к своим сёстрам.

Зое следовало удовлетвориться этим, хотя у неё была сотня вопросов. Но в такой толпе члены королевской семьи не могли разговаривать со всеми. В большинстве случаев, люди проходили безо всякой беседы вообще.

Она была на полпути к выходу, когда полный джентльмен, одетый в высшей степени замысловато, остановил её.

– Мы очень рады, что Вы вернулись, мисс Лексхэм, – сказал он.

Зоя осмелилась заглянуть в его бледно-голубые глаза. В них она увидела слёзы.

Она ощутила присутствие Марчмонта ещё до того, как увидела его.

– Ваше Высочество, – раздался его звучный голос откуда-то, из-за её правого плеча. – Благодарю Вас за Вашу доброту.

– Храбрая молодая женщина, – проговорил Принц-регент, ибо именно им являлся тот полный джентльмен. – Ненадолго останься с нами, Марчмонт.

Зоя выдохнула слова благодарности и приседала, и приседала, и приседала, пока благополучно не покинула комнату.

Она нашла свою мать и обменялась с ней взглядами, но лишь сжала её руку, поскольку не верила, что сможет заговорить.

Она боялась что-либо говорить. Не хотела всё испортить. Боялась, что проснётся и обнаружит, что это всё было во сне, и Королева не одарила золотым даром одобрения, вместе с принцессой и Принцем-регентом, эхом повторившими его.

Зоя не могла стоять неподвижно, в изумлении, так что ей пришлось вслепую следовать за матерью через море людей, голоса вокруг неё становились то тише, то громче.

Через время, показавшееся ей часами – что могло быть правдой, продвижение через залы происходило очень медленно – она ощутила чью-то руку на своём локте. Даже не глядя, Зоя знала, что это рука Марчмонта. Но она посмотрела на него, в его прекрасное лицо и увидела улыбку, притаившуюся в уголке рта.

– Отлично проделано, – сказал Люсьен.

Тысячи чувств закипели в её сердце. Она отвела взгляд, поскольку знала, что глаза могут рассказать обо всём, а это было гораздо больше, чем ему следовало видеть.

Он провёл её через залы, один за другим, и на лестницу, где спуск был таким же медленным, как и восхождение. Вокруг них снова бродили толпы, но если леди и прижимали слишком плотно свои юбки и шарахались в сторону, то Зоя этого не заметила.

Она его сделала. Свой реверанс перед Королевой. Она существовала в том мире, в котором была рождена.

Спуск по проклятой лестнице длился целую вечность, и ко времени, когда они достигли вестибюля, Марчмонт был опасно близок к тому, чтобы взорваться от нетерпения.

– Это займёт ещё уйму времени, пока мы сможем пробиться через давку во двор, – проговорил он. – В следующем зале есть картина, которую я хотел бы тебе показать.

– Но меня будет искать мама, – возразила Зоя.

– Всех будут искать их мамы, – ответил Люсьен. – Здесь моя сумасшедшая тётка Софрония, встречи с которой я предпочёл бы избежать в данный момент.

Он приметил фигуру в чёрном с того времени, как они двигались через залы. С некоторой долей везения, она уедет до того, как они пройдут к своей карете.

– Пойдём. – Он взял Зою за руку, быстро оглянулся по сторонам и скользнул в тихий коридор. Герцог обладал богатым опытом в нахождении путей через королевские покои. Ему были ведомы все закоулки и щели. Марчмонт играл свою роль при дворе и, так или иначе, ходил на задних лапках перед королевской семьёй практически половину своей жизни.

– У тебя всё получилось, – сказал Люсьен, как только они оказались вне поля зрения. – Отлично проделано, Зоя Октавия.

Марчмонт рассмеялся и швырнул свою треуголку в ближайшее кресло. Он обхватил её за талию и поднял в воздух, как делал при случае, когда она была совсем маленькой.

Она удивлённо засмеялась, он закружил её раз, другой, третий.

– Не останавливайся, Люсьен, – обычно говорила маленькая Зоя, – вскружи мне голову.

– О, – произнесла взрослая Зоя, – о.

И он ощутил прикосновение её губ к макушке головы.

– Спасибо тебе.

Марчмонт опустил её, потому что знал, что должен так сделать. Он опускал её медленно, но не так медленно, как ему хотелось бы. Он жаждал зарыться лицом в шёлк и кружева её юбок, а затем в тепло её корсажа.

Но он поставил её так, словно она всё ещё была ребёнком, и держал голову как можно дальше – сопротивляясь искушению, хотя Зоя могла бы подумать, что он избегает столкновения с перьями её причёски.

– Вот и всё, – сказал он. – Я должен был это сделать.

– Я рада, что ты так поступил, – сказала она. – Это как раз то, что я чувствовала. Было трудно сдерживать свои чувства.

– Ну, что же, теперь, когда мы выплеснули их, можем продолжать с подобающим достоинством.

Марчмонт обнаружил, что выбраться, не привлекая внимания, из моря аристократии гораздо труднее, чем скользнуть обратно. В настоящий момент вестибюль был заполнен еще большим количеством людей, чем при их прибытии.

В конечном счёте, они с Зоей добрались до внутреннего двора.

Будучи на голову выше большинства собравшихся, Марчмонт без труда осмотрел толпу. Он скоро заметил леди Лексхэм, она выглядела очень встревоженной.

Озабоченное выражение её лица относилось, как он догадывался, не к Зое, ибо её лордство доверила бы ему присмотреть за дочерью. Оно было связано с высокой женщиной с огромными чёрными перьями, колыхавшимися над головой.

– Кажется, твоя мать попала в когти к моей безумной тётке, – проговорил Марчмонт. – Тётя Софрония может быть очень забавной при других обстоятельствах. Но сейчас не время и не место. Однако этого не избежать. Мы должны попытаться спасти твою мать. О, чтоб этой женщине провалиться! Она взяла в заложники также и Эмму.

– Я встретилась лицом к лицу с Королевой, – сказала Зоя. – Сегодня я могу противостоять кому угодно.

– Ты так говоришь, поскольку никогда не имела дела с моей ненормальной тётей, – ответил Люсьен.

Всё-таки, ему приходилось часто общаться с ней. Герцог подвёл Зою к группе женщин. Они стояли перед его каретой.

– Ах, вот Вы где, дорогой, – проговорила леди Лексхэм. – Я пытаюсь объяснить леди Софронии. Кажется, она убеждена, что это её экипаж.

– Не обращай на него внимания, – сказала его тётушка. – У Марчмонта есть своя собственная карета.

– Это и есть моя карета, тётушка, – начал он. – На ней ясно как божий день виден герцогский крест.

– Сейчас не время для твоих шуток, Марчмонт, – ответила ему тётя. – Садитесь внутрь, садитесь, – говорила она леди Лексхэм, взмахивая своими унизанными бриллиантами руками в чёрных перчатках. – Общество ждёт. И ты тоже, Эмма.

– Но, кузина Софрония, – сказала Эмма, – как я помню, Ваша карета была с голубым…

– Это и есть та беглянка? – спросила тётя Софрония. Её взгляд упал на Зою.

– Да, тётушка, и я привёз её сюда вместе с матерью в этой…

– Садись, Эмма, садись, – сказала его тётя. – Чего ты ждёшь? Не видишь очередь экипажей, выстроившихся за нами?

Эмма бросила перепуганный взгляд на Марчмонта. Он жестом показал ей садиться в карету. Со смиренным видом она повиновалась.

– Зоя Октавия, это ты? – спросила тётя Софрония.

– Да, леди Софрония, – Зоя ухитрилась изобразить реверанс в толкотне беспрестанно движущихся людей.

– Вот это был реверанс, – проговорила тётя. – Как все смотрели. Самый волнующий. Его должны записать и помесить в учебник. Но у нас сейчас нет времени на змей. Марчмонт привезёт тебя ко мне на обед. Леди Лексхэм, будьте любезны. Без шпаг мы удобно поместимся втроём.

– Поезжайте вперёд, – обратился Марчмонт к леди Лексхэм. – Она никогда не признает, что ошиблась, и мы часами можем её переубеждать. Мы с Зоей поедем в карете моей… скажем, в другой карете.

Герцог проследил, чтобы леди благополучно расположились в карете, и приказал своему кучеру отвезти их всех в Лексхэм-Хаус.

Он наблюдал, как они отъезжают.

– Ты узнаешь, которая из карет принадлежит твоей тёте? – спросила Зоя.

– Разумеется. Это же моя карета. Все эти экипажи мои. Если позволить ей иметь свой собственный, я бы никогда за ней не смог уследить. Таким образом, я, по меньшей мере, сохраняю малую долю контроля над её делами. Некоторые удивляются тому, что я не поместил её в приют для душевнобольных, но я всегда придерживался мнения, что каждый великий и древний по происхождению род обязан иметь как минимум одного сумасшедшего родственника, живущего в доме с привидениями.

Зоя улыбнулась:

– Не знала, что у тебя есть дом с привидениями.

– Балдвик-Хаус выглядит так, словно его навещают призраки, – сказал Люсьен. – Явления происходят повсюду. Ах, вот и её экипаж.

Точно так же, как по дороге сюда, Зоя наблюдала из окна за сменяющимися пейзажами. Они покинули дворец вместе с длинной вереницей других карет. Толпы выстроились вдоль обратного пути, и движение было медленным, бесконечная череда остановок и рывков, но девушка, казалось, не возражала против черепашьего шага.

– Так много зеленого, – сказала она. – В Египте бывают только узкие полоски зелени вдоль берегов реки. И зелень совершенно не такая. У нас тоже были сады, но ничего подобного этому – так много деревьев, и акры, акры травы. А там канал. Я вижу, как он блестит среди деревьев. Как я рада снова быть дома!

Каждое слово жгло огнём сердце герцога, но больше всего последние слова. Хотя Люсьен уже видел её улыбку и слышал смех, он никогда ещё не видел Зою такой счастливой, какой она была теперь, беззаботной Зоей, которую он знал давным-давно.

Она отвернулась от окна и улыбнулась ему.

– Рад видеть тебя счастливой, – сказал Марчмонт.

– Всё благодаря тебе, – ответила она.

– Не так много нужно было делать, – проговорил он.

– Ах, да, ты говорил «Нет ничего проще».

Королевская семья прислушивалась к нему, и бумагомаратель Бирдсли был не единственным, кто умел рассказать историю.

И всё же, это было не только его заслугой.

Всё, что королевская семья должна была сделать – посмотреть на неё и быть расположенными в её пользу.

Зоя говорила ему, что не невинна, но она была невинной, в смысле, который не всем дано понять. Невинность светилась в её глазах и согревала улыбку. Вот что заставило прослезиться Принца-регента. Он сказал, что плакал потому, что девушка напоминала ему его дочь.

Зоя не была схожа с принцессой Шарлоттой внешне. Она напоминала всем о жизни и надежде, которую олицетворяла принцесса. Частично этому послужило то, что Зоя не была приучена скрывать свои чувства. Она явно засияла, когда Королева приветствовала её. Её радость завибрировала через весь зал. Регент почувствовал эту радость. Он видел сияние.

Что Зоя сказала тогда, шокировав всех, в тот первый день – это было всего три недели назад? – когда Марчмонт её увидел.

Я пересекла моря, и это было так, словно я прошла сквозь время. Для всех, должно быть, выглядит, будто я восстала из мёртвых.

Вот, что они видели, эти особы королевской крови, узнавшие и перенёсшие позор, разочарование, безумие и раннюю смерть любимых – они видели жизнь, отвагу и надежду.

Зоя светилась как летнее солнышко, и невозможно было смотреть на неё и не почувствовать теплоту и оптимизм её духа.

Вот что увидел Регент. Вот, что в сочетании с молодостью, дружелюбием и красотой, тронуло его сентиментальное сердце.

Марчмонт сообразил, что витал в облаках и глядел на неё довольно длительное время. Он обнаружил, что она не отвернулась к окну и пленительной зелени снаружи. Зоя наблюдала за ним.

– Мы уже покончили с подобающим поведением? – спросила она.

– О, нет, – ответил герцог. – Эта часть только начинается.

– Но разве мы сейчас не нарушаем обычая? – Рука в перчатке и браслетах обвела внутреннюю часть кареты. – Остаться наедине в закрытом экипаже? Мне интересно, может, представление ко двору изменило правило?

– Нет, не изменило, – сказал Люсьен. – Но правила других людей не распространяются на тётю Софронию. Она создаёт собственные.

Марчмонт заставил рассудок отвлечься от опасного факта пребывания наедине с Зоей в закрытой карете. Он оторвал своё внимание от тёплой груди, щедро выставленной на расстоянии вытянутой руки, и сменил тему разговора:

– Ты всех попросту уничтожила. Тот реверанс, отмеченный тётей, был самым зрелищным из всех, какие я когда-либо видел.

И самым возбуждающим, но он также не мог позволить разуму подробно задержаться на этой мысли.

– Однажды выучив, как он делается, я больше не испытывала затруднений, – сказала Зоя. – Я повергалась ниц и в более сложных одеяниях. Все воображают, что в гареме мы всегда обнажены – или одеты в несколько вуалей, но это не так.

Люсьен видел её обнажённой в каждую из тысячи и одной ночей, в своих снах.

– Однако там мы обнажали свои мысли и чувства, – продолжила она. – Это оказалось самым трудным в возвращении домой: не говорить того, что на сердце.

Что было у неё на сердце, его не касалось. Что было у него, не касалось её.

– Не нужно ничего говорить, – сказал Марчмонт. – Ты просто показываешь это.

– С чем тоже здесь есть трудности.

– Ты счастлива, – проговорил герцог. – Это видно. То, что ты хотела – твоя жизнь, которой ты могла жить, если бы те негодяи не вырвали тебя из неё. Сегодня эта жизнь началась, с королевского благословения.

Зоя сложила руки в перчатках на коленях и посмотрела на них:

– Моё сердце слишком переполнено, чтобы выразить чувства словами. Ты считаешь меня неблагодарной и капризной, но это не так.

– Никогда не считал тебя неблагодарной, – сказал Люсьен. Он вспомнил лёгкий поцелуй в макушку головы, шёпотом произнесённое спасибо и всю сладость того момента.

– А капризной? – спросила она. – Потому что я флиртую с твоими друзьями?

– Ах, вот ты о чём, – он взмахнул рукой. – Возможно, я слишком оберегал тебя.

– О, Марчмонт, так ты это называешь?

Ревнивцем, собственником и эгоистом – так называл он себя на следующий день. Затем герцог сказал себе, с глаз долой – из сердца вон.

– Как ты хочешь, чтобы я называл это? – легкомысленно спросил он.

– Тем, что оно есть, – сказала девушка. – Не так, как удобно, или остроумно, или приятно твоей гордости. Но ты ведь никогда этого не сделаешь, не правда ли?

К ужасу Люсьена, она начала плакать.

Зоя никогда не плакала.

Она смахнула слёзы:

– Не обращай внимания. Я перевозбуждена. Мне необходим воздух. Я прогуляюсь.

– Ты не можешь гулять. Никто не ходит пешком в придворном наряде, из дворца.

Она вызывающе сверкнула взглядом и взялась за дверную ручку кареты.

Карета, как раз остановившаяся в сотый раз, начала движение в момент, когда Зоя поднялась с места и наклонилась к дверце. Она потеряла равновесие и упала на пол в ворохе юбок, волнах атласа, кружев и тюля, перья сбились вперёд.

Девушка потянулась к дверной ручке. Марчмонт поймал её за руку.

– Пусти меня! – сказала она. – Дай мне выйти.

– Не будь идиоткой.

Она попробовала освободиться.

– Прекрати, – сказал он. – Если откроешь дверь, то упадёшь головой вниз.

– Мне всё равно.

– Зоя!

Она снова попыталась вырваться.

Продолжая удерживать её руку, Марчмонт просунул свою другую руку ей под плечо и заставил выпрямиться. Зоя продолжала сопротивляться, извиваясь, рассыпая перья и сверкая бриллиантами.

– Перестань, чёрт тебя побери!

– Нет, нет, нет.

Он втащил девушку себе на колени и удерживал там, обхватив руками. Её тиара соскользнула набок. Перья щекотали ему щёку, и она не переставая, извивалась.

Его мужские части не видели различия между сопротивляющимся и приглашающим ёрзанием. Они пришли в готовность, и его разум затуманился.

Герцог терялся в облаке атласа, кружева, тюля и запаха Зои, её тепла.

– Если ты не остановишься, – сказал он, – я брошу тебя на пол и придавлю ногами.

Зоя вытянула руки и зажала в кулаки его волосы. Она приблизила своё лицо к нему.

– Собственник, – проговорила она. – Слово, которое ты искал – «собственник».

Люсьен не слышал, что девушка говорила. Дух захватывало от близости её губ, и повсюду пахло нею, в облаке атласа, кружев, тюля и женственности. Облако волнами окружало его. Рука Марчмонта легко двинулась к затылку Зои, обхватила её голову, и он её поцеловал.

Глава 11

Зоя знала, чего он хочет. Знала с той минуты, как вышла на верхнюю площадку лестницы и уловила первоначальное потрясение на лице Марчмонта, до того как он успел его скрыть.

Лжец, лжец, лжец, думала она.

Люсьен обманывал на словах и прятал глаза, но его поцелуй не лгал. Он был пылким и страстным.

Не лгало и тело герцога. Зоя ощущала его жар и возбуждение своим бедром, пока сопротивлялась у него на коленях. Она всё ещё боролась с ним, хотя и знала, что ей никогда не освободиться. Она извивалась в больших руках, обтянутых перчатками, сжимающими её талию, потому что нуждалась в этом. Она сопротивлялась ради самого удовольствия, ради жара и бурных ощущений, проносившихся у неё в крови. Ради этого трепета. Ради возбуждения.

Её обучали быть уступчивой, но Марчмонту она не поддастся. Герцогу придётся признаться в своём желании и побороться за него.

Зоя отвернулась в сторону, разрывая поцелуй, и его руки крепче сжались у неё на талии. Она покрутилась туда-сюда, но он не отпускал.

Люсьен поцеловал её шею и плечо, сдвинул рукав платья губами и поцеловал обнажившееся место. Он поднял голову, и Зоя подумала, что он сдаётся, что его совесть или честь, или одна из других ужасных вещей одержали победу над ним, но Марчмонт глубоко вдохнул, и она поняла, что он упивается ею, так же, как и она им.

Чем дольше девушка сопротивлялась, тем теплее становилось внутри закрытой кареты. Краем глаза, пока она отказывалась уступить и пыталась отворачиваться, Зоя увидела, как его золотоволосая голова склонилась, и у неё прервалось дыхание, когда его губы прикоснулись к верхней части её груди. Обручи кринолина согнулись, зажатые между ними, и большая рука в перчатке скользнула к её колену.

Губы Люсьена были у неё на груди, его язык нырял под кружево, окаймлявшее вырез корсажа. Его волосы задевали её подбородок, и вокруг повсюду витал его запах, от которого не было спасения: чистоты и крахмала шейного платка, аромат мыла, и поверх всего запах его кожи, и в сочетании всех этих вещей – запах, которому в мире нет ничего подобного.

Это сочетание было роковым для неё, таким же неотвратимым как кисмет[11].

Зоя слегка повернулась к нему и ударила по плечам, в этот момент его ладонь поднялась выше, смыкаясь у неё на груди, и она тяжело задышала. Шок и удовольствие пронзили её, отозвавшись в местечке между ног.

Люсьен развернул её лицом к себе, и Зоя больше не могла заставить себя бить его по плечам. Её руки обвились вокруг его шеи, и когда он губами нашёл её губы, она возвратила поцелуй.

То был поцелуй, к которому она стремилась. То были ласки, которых она жаждала. То были жар и возбуждение, которые только он мог вызвать в ней.

Марчмонт на мгновение забылся с ней, подбросил вверх и закружил в воздухе, и она всем своим существом воспарила от счастья и триумфа.

О, и от любви.

Он снова поставил её на ноги, медленно, неохотно, и она, молча, уступила, поскольку выбора у неё не было.

Она не хотела, чтобы он ставил её на ноги.

Она хотела, чтобы он прижал её к стене и взял, здесь и сейчас.

Сейчас, за его спиной Зоя стаскивала перчатки, не беспокоясь о браслетах. Один из них упал, а второй остался на обнажённом запястье. Она скользнула голыми руками в волосы Люсьена и удерживала его, в то время как поцелуй переходил из жаждущего в страстный и мысли растворялись в ощущениях.

Девушка почувствовала, как Марчмонт шевельнулся, тоже стаскивая перчатки и не разрывая поцелуя, и на этот раз она изогнулась ему навстречу. Но им мешали обручи кринолина. Она потянула за край платья, но Люсьен оттолкнул её руку в сторону, и его голая рука оказалась на её колене, двигаясь вверх под сорочкой, скользнув по чулку к подвязке и выше, к коже. Стремительный наплыв удовольствия был так прекрасен, что Зое показалось, будто она проваливается на дно мира.

Ладонь Марчмонта поднялась выше.

– Без панталон, – произнёс он, и это больше походило на стон, чем на слова. – О, Зоя.

– Быть пристойной снаружи и порочной внутри, – прошептала она.

– О, Зоя.

Карета снова рванулась, и она едва не упала у него с колен, но рука герцога удержала её. А другая его рука по-прежнему находилась под Зоиными юбками, всё ещё на её коже, поднимаясь с мучительной медлительностью.

Она зарылась лицом в его шейный платок.

Люсьен обхватил ладонью её Дворец Удовольствия, и Зоя вскрикнула раз и затем другой, когда он прикоснулся к ней.

Ей хотелось кричать, «давай, давай».

Зоя была готова так, как никогда не представляла, что может быть готовой. Она потянулась вниз и положила руку на клапан бриджей Марчмонта, туда, где из-под ткани выпирало его мужское достоинство. Девушка нашла пуговицы и расстегнула их, быстро, нетерпеливо. Затем она нашла его мужскую гордость, и обхватила рукой орудие наслаждения. Совершенно не похоже на Карима.

– Зоя.

Она провела рукой сверху донизу по всей его длине.

Его член был очень большим, и горячим, и твёрдым.

Вряд ли он подойдёт ей по размеру.

Ей было безразлично. Они как-нибудь сделают так, чтобы он подошёл.

Зоя знала множество позиций, и она просто слегка развернулась, согнула колено, поставила согнутую ногу Люсьену на бедро, ступнёй на сиденье.

Рука Марчмонта покинула её тайное место, накрыла её руку, отталкивая от его жезла. Зоя качнулась на нём, так близко как могла, кожа к коже.

Тысячи дорог ведут к наслаждению. Это лишь одна из них.

– Ты, – хрипло произнёс герцог.

Она подняла отяжелевшие веки, чтобы встретиться с горящим взглядом зелёных глаз.

Она наклонилась и обвела язычком его губы.

Лизнула в подбородок.

Люсьен издал звук, в котором смешались смех и стон.

– Нам следует остановиться, – сказал он.

Зоя продолжала раскачиваться и прижиматься своим мягким сокровищем к его твёрдому члену. Она потерялась в наслаждении, в тёмном мире страсти. Она потерялась в его запахе и низком звуке голоса, такого мощного. Карета качалась под ними, и атласное платье шелестело по его бриджам. Это было безнравственно и прекрасно, и Зоя парила в жаркой темноте желания, прижимаясь к нему, кожа к коже, наслаждаясь им.

– Зоя.

Она подняла руки и стянула вниз лиф платья, сжав свои груди. С закрытыми глазами, она продолжала раскачиваться.

Марчмонт издавал звуки. Слова или рычание – Зоя не понимала. Она сходила с ума от любви и наслаждения, жара и прекрасной звериной страсти.

Герцог схватил её за талию:

– Ты должна…

И тут он издал горловой рык. Его рука оказалась между ними, в её чувствительном местечке, горячем и влажном. Затем Зоя почувствовала его, эту огромную горячую штуку, которая не подходила по размеру, и ей было всё равно.

Он толкнулся в неё, и её глаза широко раскрылись.

Он снова толкнулся, и её голова упала ему на плечо. Зоя закусила губу. Было больно.

Он снова толкнулся, и она проглотила крик разочарования. Это было очень неприятно.

И тут Зоя ощутила руку Люсьена, такую ласковую, в своем чувствительном месте, и что-то внутри уступило, и она снова ощутила его внутри, наполняющего её, и девушка прошептала с удивлением:

– О, это… Это очень приятно.

Марчмонт снова издал полу-смех, полу-стон.

Затем он задвигался, и она двигалась вместе с ним, раскачиваясь, как делала прежде, но на этот раз он был внутри. И на это раз наслаждение усилилось и взвилось в ней, как ракета. Всё выше, и выше оно поднималось. Пока не ударилось в небеса и не взорвалось, его остатки каскадом обрушились вниз, сквозь неё и сквозь него, искрами счастья растекаясь в темноте.

Безумие, безумие, безумие.

Люсьен крепко обнимал Зою, пока они приходили в себя.

Он крепко обнимал её, когда к нему вернулся здравый смысл, твердя «Безумие, безумие, безумие».

– О, Зоя, – сказал Марчмонт, когда снова обрёл голос.

– О, – сказала она нежно, – это было восхитительно. Теперь я понимаю, почему женщины заводят любовников. Было в высшей степени приятно – кроме болезненной части в середине. Но это из-за преграды моей девственности. До того и после того всё было очень хорошо.

Люсьен немного откинулся назад, чтобы посмотреть на Зою.

Она мечтательно глянула на него и немного качнулась, вперёд-назад.

Бесстыдное движение. Он бы уже привёл себя в чувство, если бы не оно.

А возможно и нет.

Зоя улыбалась своей улыбкой распутницы, груди вывалились из платья.

– Для тебя не существует запретов, не так ли? – спросил Марчмонт.

– Мой английский вернулся ко мне так быстро и легко, – сказала она. – Кажется, запретам требуется гораздо больше времени, чем три недели. У меня не было на них времени – я была так занята, упражняясь в приседании и в том, как пятясь выходить из комнаты, не наступив себе на шлейф или подол платья и не уронив веер.

Зоя погладила герцога по щеке.

Он повернул голову и поцеловал её ладонь. Она сохраняла запах их занятий любовью, и его разум снова помутился.

Думай об её отце, сказал себе герцог.

Это подействовало на его половые органы подобно ведру холодной воды.

Лексхэм, единственный человек на свете, за которого он бы отдал свою жизнь.

… чью младшую и самую любимую дочь Марчмонт только что обесчестил.

Люсьен взял её руку и поцеловал в ладонь. В это время его взгляд упал на окно.

– Будь оно проклято, – произнёс он.

– Что? – спросила она. – Что?

– Мы прибудем через минуту, – сказал герцог. – Нужно очень быстро привести в порядок нашу одежду. Остаётся молиться о том, что отблески солнца в окнах кареты не позволили никому увидеть, чем мы занимались.

Вторая карета тоже предназначалась для парадных выездов. Тяжёлый экипаж, старше и больше того, что привёз их сюда, он был построен как военный корабль и богато украшен снаружи. Он бы даже не покачнулся от того, что пассажиры не сидят спокойно на положенных местах.

Сторонний наблюдатель не смог бы догадаться о происходящем в карете. Окошки были маленькими, внутренняя часть экипажа оставалась тёмной. Однако двое лакеев, стоявших на запятках, могли услышать звуки и понять, что они обозначают.

Не важно.

Не имеет значения, что могли увидеть, услышать или предположить по поводу сделанного герцогом Марчмонтом. Он это сделал и хорошо знал, как следовало поступить дальше.

Люсьен пересадил Зою на её место, помог очиститься и привести в порядок одежду. Затем он занялся собой. В процессе обнаружилось несколько пятен крови на внутренней части застёжки его бриджей и немного на её нижних юбках.

Крови было совсем мало, и это открытие сняло часть груза с его души. Он не принёс ей столько боли, сколько представлял себе.

Ему вообще не следовало травмировать её.

Нужно было удовлетвориться, держа свой член подальше от того места, где ему быть не надлежало. Но нет. Он не мог довольствоваться одними только прикосновениями к ней, доставив ей наслаждение рукой и позволив ей усладить его своей ладонью, своей порочной грешной ладонью.

Не важно. Это произошло, и, по крайней мере, внешне, не осталось никаких улик.

Дело следовало уладить тихо.

Тихо, в том случае, если Зоя будет сотрудничать.

Марчмонт слишком хорошо знал её, чтобы на это рассчитывать.

Ему следовало быть осторожнее, подступаясь к ней. Он немного подумал, выбирая наилучший способ подачи. Затем обратился к ней:

– Зоя.

Девушка как раз придавала последние штрихи кружевам на вырезе платья.

– Тебе лучше поправить мне причёску, – сказала она. – Я не вижу, она держится прямо или нет.

Люсьен приладил на место её тиару. Смахнул с её волос и со своего камзола остатки перьев, выпавших из прически во время оргии.

– Зоя, – сказал он.

Она посмотрела на него и блаженно улыбнулась.

– Зоя, будешь ли ты очень возражать против того, чтобы стать герцогиней Марчмонт?

Её улыбка слегка погасла.

– Это из-за вот этого, – она указала рукой на живот. – Потому что я больше не девственна.

– Я знаю, что должен был себя контролировать, – проговорил Люсьен. – Я знаю, что ты хотела встретиться с другими мужчинами – но, даже если бы мы не делали того, что сделали… Зоя, я убеждён, что мне бы совсем не понравилось, если бы ты занималась этим с кем-то другим.

То было не самое блестящее высказывание из всех когда-либо им произнесённых, но в данный момент герцог чувствовал себя каким угодно, но только не хладнокровным и не собранным. Он слишком болезненно осознавал, что разрушил её шансы самой выбрать себе мужа. Он так же болезненно осознавал, что не оправдал доверия её отца. И в то же время он не жалел о случившемся, чистой правдой было то, что он не хотел, чтобы она выбрала себе в мужья другого мужчину.

– Собственник, – сказала Зоя.

– Да, – согласился Марчмонт.

Её лицо снова просветлело.

– Только сумасшедшая женщина не захочет быть герцогиней Марчмонт, – сказала она.

Не совсем такого ответа он ожидал – но чего он хотел?

– Означает ли это «да»?

Зоя кивнула, перья заколыхались.

Люсьен наклонился вперёд, чтобы поцеловать её.

Карета остановилась.

Он выглянул в окно и поспешно возвратился на своё место.

– Чёрт побери. Мы уже подъехали к твоему дому – и если говорить о сумасшедших, к двери ведёт дорожка чёрных перьев.

Зоя знала, что в книгах существуют девушки, отклоняющие финансово выгодные предложения, руководствуясь благородными принципами. Она знала, что есть выдуманные девушки, жертвующие всем во имя любви. Она знала с уверенностью, что совсем недавно решила, что из Марчмонта не получится хорошего мужа. Она всё ещё верила в это.

Герцог был человеком, который быстро терял интерес. Ему скоро станет скучно с женой. Он начнёт ей изменять, и каким бы осторожным он ни был, она всё равно узнает и ей будет больно.

В то же время Зоя знала, что наделала, и знала, что такие вещи приводят к появлению младенцев, и знала, что расставшись с девственностью, самым правильным будет выйти замуж за мужчину, которому она отдалась. Если она откажется, то не только опозорит своих родителей и – если родится ребёнок – будет подвергнута остракизму мира, в который она так стремилась попасть, но и упустит возможность стать одной из первых леди высшего света.

Зоя примерила ситуацию на себя. У неё, как и у многих других женщин, будет неверный муж, и ей просто придётся жить с этим, как живут другие женщины.

Хотя были и приятные компенсации. Марчмонт необыкновенно красив и невероятно богат, и она сполна насладилась, отдавая ему свою девственность – кроме момента, когда это собственно произошло.

Только ненормальная женщина отказала бы ему. Зоя была нецивилизованной, и к ней ещё не вернулись ограничения, но умалишённой она не была.

Она оставляла безумие за леди Софронией, пока получала удовольствие, осознавая, что скоро станет герцогиней, и они с Марчмонтом смогут больше заниматься тем, что делали в карете. И никто не сможет тогда возразить, совсем никто.

Зоя и Марчмонт нашли всех собравшимися в большой гостиной. Всех, включая леди Софронию, леди Эмму, родителей Зои, сестёр и братьев, и их супругов и супруг.

Должно быть, мама рассказала им об успехе Зои, поскольку зазвучал хор «отлично сделано» и «я знала, что ты сможешь» и всего прочего, когда она и Марчмонт вошли в комнату.

Леди Софрония скоро завладела вниманием аудитории и пустилась в подробное описание нарядов посетителей Малой приёмной. То был обыкновенный семейный гам, пока взгляд её лордства не наткнулся случайно на Марчмонта.

– Вы, сэр, – произнесла она. У неё был тот же повелительный голос, что и у Марчмонта. Шум в комнате затих.

Он оторвался от разговора с Самуэлем:

– Я, тётушка?

Она поманила его унизанной бриллиантами рукой. Марчмонт покинул Самуэля и приблизился к углу, где она восседала, рядом с ней была Эмма, выглядевшая утомлённой.

– Ты, – проговорила леди Софрония.

– Да, это я, – сказал он. – Ваш племянник Марчмонт.

– Я знаю, кто ты, – сказала она. – Ты тот, кто подстроил шутку со мной.

– Подстроил шутку, тётя?

– Не строй из себя невинную овечку. Ты намеренно подбил меня сесть в не ту карету. За всю мою жизнь я никогда так не удивлялась, как тогда, когда оказалась в Лексхэм-Хаус вместо дороги на Кенсингтон.

– Какой ужас, – сказал герцог.

– Ты разыграл меня.

Он сделал вид, будто глубоко задумался.

– Хм, – сказал он. – Ах, да, теперь вспоминаю. Я хотел кое-что сказать мисс Лексхэм. Наедине.

Он быстро глянул на Зою, и дьявольский огонёк загорелся в его зелёных глазах. Что немедленно вызвало в её мозгу живые картины того, что они делали в карете. Её бросило в жар.

– Поверить не могу, – заговорила Августа. – Это в высшей степени непристойно. Действительно, Зоя, тебе следует покраснеть. Поехать без сопровождения с джентльменом сразу после того, как мама представила тебя Королеве. Клянусь, ты как нарочно…

– Её Величество лично отметила Зою Октавию, – заявила леди Софрония командным голосом. – Это все заметили. Принцесса София – или то была принцесса Элизабет? Неважно. Одна из них отвела её в сторону на несколько слов. С ней говорил Принц-Регент. Не помню, чтобы что-то в этом роде случалось во время твоего представления ко двору, Августа Джейн.

Августа умолкла в замешательстве.

– Мы не будем спрашивать, что ты хотел сказать Зое Октавии, Люсьен, – продолжила леди Софрония. – Это частные дела, в которых лучше разбираются молодые люди, в них вовлечённые. Я сама была молодой до пятницы на прошлой неделе. – Она отвернулась от Марчмонта, чтобы обратиться к матери Зои: – Мы были не такими уж строгими в прошлом, не так ли, дорогая? Нудный король и двор, сводивший нас с ума скукой. Но мы занудами не были. Я всегда говорю, что нет ничего лучше мужчины в бриджах. Конечно, если у этого мужчины красивые ноги. Как видите, у Люсьена ноги его отца, моего покойного брата. Мои ноги, тоже, в своё время, были весьма примечательны. Мои лодыжки, как вам известно, вдохновляли на написание од.

Пожалуй, это будет интересно – быть герцогиней Марчмонт, подумала Зоя. Помимо всего прочего, она приобретёт несколько колоритных родственников.

Пока его тётя удерживала аудиторию зачарованной, или потерявшей дар речи, или страдающей головокружением, что могло быть правдой – Марчмонт по подходящему случаю медленно прошёл в сторону лорда Лексхэма и вполголоса сказал:

– Я хотел бы переговорить с Вами, сэр.

Брови Лексхэма поднялись.

Совесть Марчмонта подала свой назойливый голос, рисуя развратные картины того, что он проделывал с младшей дочерью этого джентльмена.

– Насчёт Зои, – добавил он.

Лексхэм посмотрел в сторону Зои. Она наблюдала за его тётей, на её лице играла слабая улыбка, вместо обычного для тётиного окружения выражения смущения, и\или замешательства, и\или ужаса.

Люсьену захотелось поцеловать уголки её губ там, где они слегка изгибались кверху.

– В мой кабинет, – проговорил Лексхэм и сам пошёл вперёд.

Марчмонт, войдя, закрыл за собой дверь.

– Я хочу жениться на Зое, – сказал он.

– В самом деле, хочешь? – удивился Лексхэм. Он зашёл за стол, на котором, как обычно, громоздились груды бумаг. – Что послужило причиной? Юбки кринолина? Перья?

Он подобрал лист бумаги, просмотрел его и вернул на место.

– Я не шучу, – сказал Марчмонт.

– Я и не думал, что ты шутишь. Но, знаешь ли, Зоя сделала тебе весьма привлекательное предложение несколько недель назад, как я помню, и ты его отклонил.

– По моим воспоминаниям, я тогда сказал, что испытываю сильное искушение принять его, но согласиться означало воспользоваться несправедливым преимуществом, – заметил Марчмонт. – Она тогда верила, что у неё нет другой альтернативы.

Сейчас у неё тоже нет ни одной.

– Я думал, моя дочь хочет встретиться с другими мужчинами, – сказал Лексхэм. – Я думал, это означает больше, чем двое молодых людей, которых она до этого в глаза не видела.

– Я обнаружил, что предпочитаю, чтобы она встретилась с другими мужчинами после того, как мы поженимся, – ответил Марчмонт.

– Обнаружил, в самом деле?

– Зоя мне это пояснила, – сказал Марчмонт.

– В карете, – уточнил Лексхэм. – Когда вы были вдвоём.

Чувство вины разъедало Марчмонта, подобно серной кислоте.

– Где я сделал Зое предложение, – ответил Марчмонт. – Вопреки утверждениям моей тёти…

Лексхэм поднял руку:

– Жена рассказала мне о том, что произошло. Леди Софрония видит мир по-своему. Остальные из нас должны влачить тяжёлое бремя сомнений и неуверенности, в то время как она всегда знает наверняка. Все мы знаем, как тяжело переубедить леди в случившемся недоразумении. Ты вряд ли мог заставлять общество ждать, пока ты совершаешь этот геркулесов труд. Ты бы скорее управился с чисткой Авгиевых конюшен.

– Я перед ней в долгу за эту особую галлюцинацию, – сказал Марчмонт. – Когда я оказался с Зоей наедине… Думаю, достаточно будет сказать следующее – я понял, что не хочу, чтобы она выходила замуж за кого-либо, кроме меня. Она согласилась. Всё, чего мы хотим – Вашего согласия.

Пауза затянулась. Лексхэм оставил место за столом и прошёл к камину. Он встал там, глядя на каминную решётку, как он часто делал во время размышлений.

После некоторого времени он посмотрел на Марчмонта:

– Я заметил, что ты не сказал, будто по уши влюблён в Зою.

Марчмонт обнаружил, что не в состоянии ответить, редкое для него состояние, хотя и неудивительное в данных обстоятельствах. Начиная этот день, последним, чего он мог ожидать, было стоять здесь, прося у Лексхэма руки его дочери – и всех остальных восхитительных частей её тела.

Герцог был по уши в вожделении, вне всяких сомнений. Он не имел ни малейшего представления, что подразумевалось под любовью в таких случаях. Он всегда полагал, что это эвфемизм для сильного влечения.

– Ты, также, не говоришь, что без неё твоя жизнь будет пустыней, – добавил Лексхэм через некоторое время. – Но ты бы такого и не сказал. – Он пожал плечами: – А я бы такого не сумел переварить. Нет, я полагаю, что не ожидал ничего подобного, хотя в то же время меня не удивляет этот поворот событий. Ты всегда умел с Зоей справляться, и я буду меньше беспокоиться, доверяя её тебе, чем кому-либо другому, о ком я мог бы подумать.

О, да, мне можно доверять. Дайте мне полчаса наедине в карете с Вашей дочерью, и с её целомудрием покончено.

Лексхэм кивнул, сам себе:

– К тому же, она станет герцогиней, и я не отличаюсь от любого другого отца в желании видеть своё дитя хорошо устроенной в жизни. Да, так тому и быть, так и быть.

Марчмонт выдохнул воздух, который даже не подозревал, что задерживал.

Лексхэм послал ему насмешливый взгляд:

– Ты думал, что я скажу «нет»?

– Зоя вернулась всего несколько недель тому назад, – сказал Марчмонт. – Я думал, Вы можете ответить мне, что я слишком нетерпелив – или Вы не готовы расстаться с ней.

– Я буду видеть её не меньше, чем теперь, – сказал Лексхэм. – Она живёт под моей крышей, но я едва бываю дома. А когда я дома, то обнаруживаю обычно всех моих дочерей. От них чертовски трудно отделаться. – И он рассмеялся: – Подойди, Марчмонт, дай мне руку.

Его бывший подопечный так и сделал, поблагодарив его.

– Какой приятный оказался день, – сказал Лексхэм. – Моей дочери улыбнулась королевская семья, и она заарканила самого завидного холостяка во всём Лондоне. Герцога, не меньше.

Он засмеялся:

– Я всегда говорил, что Зоя умная девочка. Что же, Марчмонт, у тебя есть моё благословение. Теперь позволь мне поговорить с ней.

Позже, той же ночью.

Зоя стояла у окна, глядя вниз, на сад. На этот раз она послушно надела ночную рубашку и тёплый халат, на котором настояла Джарвис.

– Мисс, надеюсь, Вы не думаете сейчас убежать, – сказала Джарвис, отворачивая простыни.

– Если и думала, то только, чтобы взять время подумать, – ответила Зоя. – Я едва могу поверить, что всё это случилось за один день. Голова идёт кругом.

Марчмонт у подножия лестницы… представление ко двору… Марчмонт её поднимает и кружит в воздухе… чудесное окончание её девственности… и как затем он сделал ей предложение, и сказанное ею «да», поскольку любой другой ответ был невозможен.

Зоя улыбнулась. Люсьену пришлось пережить несколько очень тревожных минут, пока она находилась с отцом в его кабинете.

Герцогу нечего было волноваться.

Да, она нецивилизованна, как говорил Марчмонт. Однако дурочкой Зоя не была. Она понимала, что не стоит рассказывать папе о том, что произошло, пока они возвращались из Королевского дворца.

Ей только пришлось уверить отца, что Марчмонт без труда сумел убедить её стать его герцогиней.

– Я никогда не чувствовала ни к одному мужчине того, что чувствую к нему, – сказала она, что было чистой правдой.

– Герцогиня Марчмонт, – проговорила Джарвис голосом, исполненным благоговейного трепета. – Я сама едва могу поверить.

– Я сама ещё не верю, – сказала Зоя. – Только подумать, какие у меня были шансы, с ними со всеми повсюду?

Шумное внимание к её приезду из дворца не могло сравниться с теми волнениями, разразившимися в тот вечер за семейным обедом в честь её дебюта. После подачи десерта отец объявил, что у него есть ещё один повод, чтобы порадовать всех. Это было единственное предупреждение, которым он ограничился, перед тем, как объявить об её помолвке с Марчмонтом.

– Это было забавно, – говорила Зоя. – Все так удивились. Ну, кроме Присциллы. Она была не так ошеломлена, как остальные. Но это удержало моих сестёр от шума по поводу нашей поездки вдвоём в закрытой карете. Они предположили, что герцог решил сделать предложение, поскольку был ослеплён моим пышным нарядом. Они не представляют, почему мужчина в своём уме женится на мне – и они могли видеть, что он не был пьяным, когда мы приехали в Лексхэм-Хаус. – Она рассмеялась: – Они думают, всё дело в платье – возможно, так и было.

Кажется, кринолин возбуждал его не меньше, чем её.

– Мисс, если бы его светлость не обручился с Вами, то была бы сотня других желающих, – преданно заметила Джарвис.

– Эта сотня меня не знает, – ответила Зоя. – Я знаю, что он будет нелёгким мужем, но и я буду нелёгкой женой. Всё же, мы достаточно хорошо понимаем друг друга… – Она вздохнула: – И я боюсь, что влюбилась в него.

– Нечего бояться, мисс. Я не сомневаюсь, что он Вас тоже любит. Или, по крайней мере, полюбит, когда узнает Вас лучше. Идите в постель, пожалуйста. Вам необходимо отдохнуть после такого дня. И мы будем очень заняты в следующие дни, складывая Ваши вещи и готовясь к переезду в Марчмонт-Хаус, – Джарвис покачала головой. – О, Боже, Боже мой, я едва могу в это поверить. Вернуться в тот дом – к тому мистеру Харрисону – и на этот раз Вы будете его госпожой. Хотелось бы знать, что творится у него в голове.

Зоя подошла к кровати:

– Ах, да, Харрисон. Я о нём забыла.

– А я не забыла, – сказала Джарвис. – Я рада, по меньшей мере, что не приду туда как обычная горничная. Как Вы говорили, я подчиняюсь только Вам – и мне не придётся иметь с ним никаких дел, кроме приёмов пищи. Не то чтобы я жалуюсь, мисс. Это завидное место работы! Личная камеристка герцогини Марчмонт. Кто бы мог подумать!

Она покачала удивлённо головой.

– Я думала только о Марчмонте, – сказала Зоя. – Я никогда не думала о доме, о том огромном безупречно чистом доме и обо всех слугах. Силы небесные. Я буду там хозяйкой. Вот это будет весело!

– Мисс, Вы говорили, что я могу высказывать своё мнение, и моё мнение – от мистера Харрисона будет мало веселья.

Зоя поглядела на неё:

– Ты же не боишься его?

– Да, мисс, опасаюсь, это так.

– Фи. Нечего бояться. Главный евнух Юсри-паши – вот кого следовало бояться. У меня ушли годы на то, чтобы понять его. А этот, который обладает всеми мужскими признаками… – Зоя умолкла. – Слуги в Англии сохраняют свои мужские части?

– Мисс, не думаю, что у нас разрешено делать евнухами, – ответила Джарвис.

Зоя взмахнула рукой:

– Тогда бояться нечего. Я знаю, как управлять хозяйством, и сумею справиться.

Глава 12

К вечеру четверга слухи разнеслись по высшему свету. Прислуга, как обычно, услышала сплетни намного раньше тех, кто заключал пари.

Во всяком случае, в Марчмонт-Хаусе слухи без промедления переросли в уверенность, и служащие высшего звена знали задолго до заката о разразившейся катастрофе: хозяин женится на Деве Гарема.

Они знали, поскольку им так было сказано.

После приёма по случаю Дня Рождения Регента в Малой Приёмной, когда герцог Марчмонтский вернулся, чтобы переодеться из придворного наряда в вечерний, он вызвал Харрисона к себе в кабинет. Также там находился, как обычно, Осгуд для записи всего, что потребуется. Ему пришлось записать немало ставок, проигранных и выигранных.

Таким образом, секретарь узнал, что может ожидать чека в тысячу фунтов от лорда Аддервуда, который поспорил на то, что мисс Лексхэм не сделает реверанса перед Королевой до конца текущего месяца.

До этого момента Осгуд не знал, что его светлость проиграл пари о том, что мисс Лексхэм не выйдет замуж до конца Сезона.

– Я женюсь, – проинформировал его светлость своих служащих. – На мисс Лексхэм. Возможно, на следующей неделе.

Оба мужчины сохранили деревянные выражения лиц. Оба принесли полагающиеся поздравления.

Оба ощущали тошнотворное беспокойство, хотя и по разным причинам. Осгуд боялся, что хозяйка станет нарушать заведённый им уклад и наводить беспорядок в документах.

Харрисон, не имевший ни малейшего желания позволять любой женщине вмешиваться в его дела, был убит мыслью о подчинении особе, которая стала посмешищем в газетах и которая прилюдно осадила его, как некий лакей рассказывал потом другому лакею. Харрисон уволил обоих без рекомендаций.

Его светлость ничего об этом не знал. Его светлость не отличал одного лакея от другого.

– Я сделаю пометку насчёт специального разрешения, – сказал Осгуд. – И относительно покупки кольца.

– Я собирался заехать в Палату Законников за разрешением завтра, – ответил герцог.

– Да, ваша светлость, – проговорил Осгуд. – У Вас есть особые требования к кольцу?

– На самом деле, есть, – согласился герцог. – Я этим тоже займусь завтра. Поскольку я буду поблизости, то сделаю остановку у Рэнделла и Бриджа.

Рэнделл и Бридж были королевскими ювелирами и любимчиками Принца-Регента. Их магазин в номере тридцать два по Ладгейт-Хилл посещали, наряду с обычными посетителями, не только члены королевской семьи и представители знати, но и европейские коронованные особы, сумевшие сохранить свои головы на плечах.

Если бы Харрисон позволял своему лицу что-либо выражать, то оно стало бы ещё мрачнее. Но все мысли были спрятаны внутри.

Насколько он знал, его господин никогда лично не выбирал и не покупал драгоценностей ни для кого с тех пор, как принял титул. Обязанностью Осгуда было выбирать подарки, даримые его светлостью своим любовницам. Желание герцога самому посетить Рэнделла и Бриджа и лично выбрать обручальное кольцо не предвещало ничего хорошего. Действительно, Дева Гарема, несомненно, очень глубоко запустила в него свои коготки.

– Я нанесу короткий визит сегодня вечером, – добавил Марчмонт, мимоходом обращаясь к своему секретарю. – Я бы хотел преподнести подарок.

– Да, ваша светлость.

Ничего больше сказано не было. Ничего больше говорить не требовалось. Герцог женится. Требовался подарок для дамы, на которой он не женится, и от Осгуда ожидалось иметь наготове соответствующий прощальный подарок.

Герцог не дал никаких дальнейших указаний. Ему даже на ум не пришло. Осгуд, самостоятельно управлявший делами дома, точно знал, что от него требуется. Харрисон, как обычно, установит, что должно быть сделано в его сфере и донесёт эти требования до служащих нижнего звена.

Когда герцог поднялся наверх переодеться, он дал знать Хоару о грядущих изменениях в той же бесцеремонной манере. Хоар всплакнул, но затем он лил слёзы над пуговицами и перекрахмаленными шейными платками. Единственная причина, по которой Марчмонт его не придушил, было то, что он к нему привык, и было бы слишком хлопотно привыкать к кому-то новому. Об этом знали все, включая Хоара.

Когда хозяин снова уехал, Харрисон вызвал камердинера, повариху, дворецкого и домоправительницу в свою роскошную гостиную. Он предложил им шерри и заверил в том, что Марчмонт-Хаус будет управляться так же, как и раньше. Ожидается небольшое увеличение числа прислуги, чтобы должным образом выполнять возросшие обязанности. В остальном, всё останется по-прежнему. После первоначального короткого периода урегулирования, он не ожидает значительного вмешательства или разрушений в ежедневной рутине герцогского хозяйства.

Как Харрисон позже сознавался миссис Данстан, «я не предвижу вообще никаких трудностей, – даже меньше, чем в случае, если бы выбор его светлости пал на другую даму. Мусульмане не дают женщинам образования. Всем известно, что у женщин в голове одни моды и скандалы. Эта леди будет знать об управлении хозяйством ещё меньше обычной англичанки благородного происхождения, и она будет менее склонна заниматься ими. Нам следует рассматривать это не как катастрофу, но как возможность увеличить наш доход».

Если миссис Данстан и одолевали какие-то тревоги или сомнения, то уверенность Харрисона их изгнала. На следующий день все высокопоставленные слуги верхних этажей радостно суетились и стращали своих подчиненных, чтобы подготовить дом к приёму своей новой госпожи.

Что касается её краткого визита в Марчмонт-Хаус, Харрисон не позволял себе беспокоиться. Как только леди заживёт под его крышей, говорил он себе, она, как и все остальные, будет жить по его правилам.

Позднее, в тот же вечер герцог нанёс визит леди Тарлинг.

С той же кривой улыбкой, что и в прошлый раз, она открыла другой бархатный футляр. На этот раз зелёного цвета. В неё находился набор из трёх золотых брошей в виде цветочных букетов, украшенных цветными бриллиантами. Их можно было носить по отдельности или прикреплять в форме тиары.

– Как красиво, – сказала она.

– Я женюсь, – сказал он.

Она кивнула и посмотрела вверх. Она не выглядела удивлённой, если новости вообще её удивили:

– Я понимаю.

– Я предпочёл, чтобы Вы не узнали об этом из газет, – проговорил Марчмонт.

– Благодарю Вас, – ответила леди Тарлинг. Чтобы не говорили другие, она никогда не считала его полностью бессердечным. А если он и был таким, то хорошее воспитание хорошо это скрывало.

Она уже слышала сплетни. Слухи были всегда, часть из них совершенно бессмысленные, но этот слух она сочла достойным доверия. Возможно, леди Тарлинг это поняла в тот день, несколько недель назад, когда герцог принёс ей щедрый подарок. Может быть, тогда или в то утро в Гайд-парке. Она точно не знала, когда именно, но в какой-то момент ей стало абсолютно ясно, что сердце этого мужчины уже занято, давным-давно, известно ли ему об этом или нет.

Будучи подготовленной и благоразумной, леди Тарлинг приняла новости добродушно и поздравила его, как это сделал бы друг – и, в самом деле, никем другим он не был для неё последние недели.

Если она и чувствовала малейшее сожаление, то великолепные броши послужили более чем соответствующим утешением.

В пятницу утром Марчмонт получил специальное разрешение и заказал кольцо. Он поехал затем в Уайтс, где уладил пари относительно того, помолвлен ли он с мисс Лексхэм или нет, и сделал ставку против самого себя на то, что будет женат до конца месяца.

Соответственно, к тому времени, когда цвет общества собрался в Гайд-парке в модное время, все уже всё знали и говорили только об одном.

В шесть вечера герцог Марчмонт появился на Роттен-Роу. Он ехал возле мисс Лексхэм, на которой была амазонка тёмно-голубого цвета, сшитая по последней моде. Те, кому удалось подобраться достаточно близко, говорили, что цвет идеально подходил к оттенку её глаз. Экстравагантная шляпа с перьями венчала её тёмно-золотистые локоны. Она ехала верхом на энергичном мерине, с которым легко справлялась.

Своенравное животное не желало подчиняться, потому что они продвигались медленно. Даже горько разочарованные мамаши и их в равной степени потрясённые незамужние дочери спрятали свои чувства. Они, как и все прочие, хотели быть представленными будущей герцогине Марчмонт. Ей были представлены все, кроме тех леди, которые отшатывались от неё в Малой Приёмной. Этих дам Марчмонт каким-то образом сумел не заметить.

В пятницу вечером Марчмонт обедал по-домашнему с Лексхэмами.

После обеда семья собралась в библиотеке, как они всегда делали в неформальных случаях.

Именно Лексхэм произнёс:

– Наслышан о твоём скандальном пари, Марчмонт.

– Так много подходит под это описание, – ответил герцог. – О каком именно пари идёт речь?

– О том, будешь ли ты или не будешь женат до конца месяца. Прежде всего, могу я заметить, что ты существуешь только в единственном числе – и это можно рассматривать как признак превращения тебя в тётю Софронию – и, во-вторых, у тебя меньше недели до конца месяца. Не будет ли логичнее уладить этот вопрос с Зоей?

Зоя вела себя чрезвычайно прилично на протяжении всего обеда. Платье её было чрезвычайно неприличным. Снова её груди были ненадёжно упрятаны под самым микроскопическим в мире лифом. В настоящее время она стояла у окна, глядя вниз, на Беркли-Сквер, где в это время вряд ли можно было что-то увидеть.

Со своего места Марчмонт видел её в профиль. Свет свечей поблёскивал в волосах девушки и оставлял в тени лицо, придавая ей вид отсутствующий и даже загадочный. Он ощутил неловкость и поймал себя на мысли о том, знает ли он её вообще, в конце концов. Затем герцог сказал себе, что это просто нелепо, всего лишь игра света и тени.

Отбрасывая сомнения, герцог произнес:

– Я обнаружил, что не одобряю долгих помолвок. Зоя, не будешь ли ты возражать выйти замуж на следующей неделе?

– На следующей неделе? – воскликнула леди Лексхэм. – Я думала, это одна из Ваших шуток. Действительно, короткая помолвка.

Марчмонт вспомнил, что Зоя была их последним ребёнком. Они бы, вероятно, хотели расстаться с ней с размахом, устроив большой приём. В конце концов, это не мелочь – выдать дочь замуж за герцога. Проблема в том, что этот герцог так долго был членом семьи, что было очень легко здесь забыть о его взрослом положении в свете. Здесь, в некотором роде он всё ещё чувствовал себя лордом Люсьеном де Грэем. Даже когда он был мальчиком, Лексхэмы редко упоминали его титул. Только на людях он был лордом Люсьеном. Зоя так называла его только, когда передразнивала или злилась на него.

– Как же я не подумал, – сказал он. – Вы захотите подготовить свадебный завтрак, или обед, или бал, или что-то вроде того. Такие вещи требуют времени, как мне говорили. Что же, тогда в мае, возможно.

Зоя повернулась от окна и поглядела на него, как делала иногда, как будто думала, что сможет прочитать его мысли. Никто не мог их прочитать, по его мнению.

– Свадебное торжество? – спросила Зоя. – Это необходимо?

– Думаю, твоим родителям этого хотелось бы.

– Вам будет трудно в это поверить, – сказал Лексхэм. – Но мы с моей женой тоже когда-то были молодыми. Жизнь коротка и непредсказуема. Твои родители недолго наслаждались своим счастьем. Используйте время по максимуму, скажу я вам. Но что ответит Зоя? Ты выглядишь подавленной этим вечером. Тебя внезапно охватил страх от мысли стать герцогиней?

– Пока нет, папа, – ответила она. – Я только размышляла, какое платье надеть на свадьбу. – Она одарила Марчмонта рассеянной улыбкой: – Мне тоже не по вкусу долгие помолвки. Я думаю, было бы забавно пожениться в последний день месяца.

Она залилась своим лёгким и светлым смехом, смехом Зои, и эти звуки словно осветили комнату:

– Хочу увидеть, как ты сам себе уплатишь за пари.

Субботним утром герцог Марчмонт прибыл в Лексхэм-Хаус в состоянии неуверенности. Это было чувство, с которым он редко сталкивался, и оно ему не нравилось. На этот раз он не мог от него избавиться, затолкав в мысленный шкаф. Оно прицепилось к нему, как огромный колючий репейник.

Его не ждали, но ему в голову не пришло предупреждать заранее, поскольку он и раньше не делал этого.

Марчмонт обнаружил Зою в комнате для завтрака, окружённую сёстрами, все они, как обычно каркали и трещали.

– Ах, вот Вы, – завопила одна, как только он вошёл. – Это просто невозможно сделать.

– Вне всякого сомнения, – поддакнула вторая.

– У неё нет приданого.

– После всего нашего тяжкого труда, чтобы заставить свет её принять, – сказала Августа, – и после всего, чтобы выйти замуж с подобной спешкой, в такой вызывающей манере – украдкой? Немыслимо. Нам нужен, по меньшей мере, месяц.

– Лучше всего в июне, – сказала Присцилла. – Доротея и я ожидаем пополнения в мае.

Зоя посмотрела на них, закатила глаза и продолжила намазывать маслом свой тост.

– Герцогиня Марчмонт, – сказал Люсьен, – может сочетаться браком когда и где ей будет угодно. Герцогиня Марчмонт ничего не делает украдкой. Если герцогиня Марчмонт пожелает поспешить, весь мир будет спешить вместе с ней. Ваша будущая светлость, когда ты закончишь завтракать, я хотел бы поговорить с тобой в месте, где не будет твоих сестёр. Я подожду тебя в библиотеке.

Он пошёл в библиотеку.

Там было благословенно спокойно.

Герцогу спокойно не было.

Он подошёл к камину и посмотрел на каминную решётку. Он подошёл к окну и осмотрел Беркли-Сквер. Одна карета. Двое всадников. Два человека, прогуливающиеся в направлении к Лэнсдаун-Хаус. Небольшая группа людей вышла от Гантера и прошла через небольшой парк. Марчмонт вспомнил, как выглядела площадь несколько недель назад, в день Апрельского Дурака, в день, когда он приехал сюда, намереваясь разоблачить самозванку и обнаружил вместо неё девочку, которую он потерял двенадцать лет назад.

Теперь они собирались пожениться.

Тридцать дней, со времени, как он вошёл в маленькую гостиную Лексхэм-Хауса и застал её, сидящей в кресле, до дня, на который он назначил их свадьбу – ближайший четверг, в точности в конце месяца.

Тридцать дней, от начала до конца.

Тридцать дней, и он расстанется с холостяцкой жизнью.

Не это беспокоило герцога. Так должно было случиться рано или поздно. Его долг заключался в том, чтобы жениться и произвести наследников, долг, висевший над ним практически с самого рождения – хотя прямым наследником был Джерард, продолжение древнего рода было делом слишком важным, чтобы оставлять его на одного единственного мужчину в семье.

Его беспокоил предмет, находившийся у него под рукой.

Казалось, прошли часы, дни, месяцы и годы, пока что-то не заставило его повернуться в сторону двери. Люсьен, видимо, сам не сознавая, услышал её шаги. Она застыла в дверях.

Зоя стояла в корректной позе. Её утреннее платье надлежащим образом полностью закрывало её руки и бюст. Но ни одна английская женщина не стояла бы таким образом. Ни одна англичанка не прильнула бы на мгновение к косяку, вызывая в мужской голове образы того, как она падает на спину в подушки, с одеждой в беспорядке, со взглядом, затуманенным от желания.

– Спасибо за то, что утихомирил их, – сказала Зоя, войдя. – Ты удивляешься, почему я позволила им продолжать и не спорила с ними. Беда в том, что если я начну спорить, то никогда не закончу свой завтрак, и всё остынет. В гареме у нас постоянно случались истерики, гораздо хуже этой. Женщины кричат, угрожают, жалуются, рыдают. Я говорю себе, что привыкла к такому. Я говорю себе, что позволю этому пронестись надо мной, представляя, что это буря, беснующаяся снаружи. Но это очень раздражает, и я буду очень рада переехать в твой дом и установить правила, сколько сестёр можно пускать одновременно и когда им разрешено приходить.

Марчмонту не приходила в голову мысль о том, что она будет устанавливать правила в его доме, осознание факта пришло и исчезло, быстро вытесненное важностью момента, который должен был наступить и относительно которого он испытывал сомнения, каких не знал с самого детства.

– Как ты пожелаешь, – произнёс он в смятении. – У меня есть кое-что для тебя.

Казалось, Зоя замерла всем существом:

– Подарок?

– Не уверен, что это можно назвать подарком, – он похлопал по своему сюртуку. В какой карман он его положил? В какой из них, наконец, уложил? Он его вынимал и прятал сотню раз. – Минутку. Я знаю, это где-то здесь. Хоар устроил истерику, поскольку был испорчен силуэт моего… – Марчмонт вытащил маленькую бархатную коробочку, спрятанную за подкладкой полы своего сюртука.

Зоя напряглась и сложила руки на животе.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – ответила она. – Думаю, я знаю, что находится в маленькой коробочке.

– В общих чертах, осмелюсь сказать, ты знаешь, – Люсьен открыл футляр, его руки были несколько менее тверды, чем им полагалось быть. Он говорил себе, что это абсурдно. Сколько раз, скольким женщинам он дарил драгоценности?

Он вынул кольцо и поглядел на него. Почему-то утром, в магазине, оно не выглядело таким… Таким…

– О, Господи, – Зоя подняла плотно сжатые руки к груди. – Какое большое.

Оно было огромным, и, вероятно, в конце концов, слишком крупным для её руки: большой гранёный алмаз в окружении других, поменьше. Ему следовало дать ювелирам больше времени. Они слишком спешили. Они неправильно поняли. Неверно восприняли идею. Но нет, Рэнделл и Бридж всегда понимали правильно.

– Рэнделл был шокирован, – сказал Марчмонт. Его бросило в жар, в нехороший сладострастный жар. – Мне показывали десятки элегантных стильных колец. Но я сказал ему, что хочу огромный вульгарный камень, такой, чтобы его блеск люди видели за милю.

– О, Марчмонт, – заговорила Зоя.

– Может быть, ты сможешь разжать руки, – предложил он.

– О, да, – ответила она.

– Дай мне твою руку, пожалуйста, – сказал он.

Она подвинулась ближе. Протянула руку.

С неровно бьющимся сердцем, он надел кольцо на её тонкий палец. Оно подошло по размеру, как и должно было. Разве он не присутствовал при том, как с неё снимали мерки для перчаток – для всего?

Зоя подняла руку и рассматривала бриллианты, переливающиеся в свете лучей, проникающих через окна. В комнате было немного солнца в это время дня, но они засверкали.

– Оно замечательное, – сказала Зоя с нежностью.

– Замечательное?

Она кивнула, глядя вниз. Она набрала воздух и выдохнула. Люсьен наблюдал за тем, как поднимается и опускается её грудь.

– Оно совершенно, – произнесла Зоя. – Элегантные, сделанные со вкусом кольца существуют для женщин незначительных. Герцогиня Марчмонт должна носить бриллиант, который мог бы послужить сигнальным огнём маяка в чрезвычайной ситуации. О, Марчмонт.

Она засмеялась и закинула руки ему на шею. Её мягкое тело придвинулось к нему. Люсьен обхватил её руками и притянул ближе. Он зарылся лицом в её волосы и упивался запахом лета. Она откинула голову, приглашая его, и он склонился к ней, принимая приглашение. Их губы встретились, мягкие, тёплые, полные воспоминаний о Гайд-парке, о Грин-парке, и о необузданном жаре в коридоре этого самого дома, и об их безумном совокуплении в карете его тётушки. Он обнял её крепче.

Громкое «кхе-кхе» донеслось сзади.

Герцог и Зоя поспешно отскочили друг от друга.

– Как я погляжу, тридцатое будет в самый раз, – проговорил лорд Лексхэм. – Марчмонт, нам лучше найти для тебя занятие. Пойдём со мной в кабинет. Давай договоримся о брачных условиях до того, как мы вызовем юристов, и они начнут пререкаться.

В воскресенье Присцилла появилась, едва забрезжил рассвет. Её, очевидно, переполняли новости, поскольку она прорвалась мимо Джарвис и вломилась в спальню Зои через минуту после того, как девушка вышла из ванны.

Принимать ванну в Англии было намного труднее, чем в Каире, но ежедневные омовения стали одной из магометанских привычек, которые Зоя отказалась забросить. Здесь у неё не было ни большого бассейна – только переносная ванна – ни толпы слуг, чтобы мыть её, массировать, удалять волосы с тела, умащать духами и благовониями. Но англичан не беспокоили волоски на теле, а она не хотела привлекать к себе лишнего внимания. Так что ванна выполняла свою главную функцию.

– Он выбрал его сам, – выпалила Присцилла.

– Выбрал что? – спросила Зоя, в то время как Джарвис заворачивала её в халат.

– Кольцо.

– Какое кольцо?

– То самое, с твоим чудовищно огромным камнем. Обручальное кольцо.

– О, – сказала Зоя. – Это было очевидно.

Более очевидно, чем она могла бы предположить.

Он умело маскировался, но её научили видеть и слышать, что скрывают мужчины. Она начинала лучше его понимать. Она училась читать его мысли.

Люсьен думал о ней.

Его беспокоило, понравится ли ей кольцо или нет. Глубоко беспокоило.

Она почувствовала всхлип, зарождавшийся у неё в груди.

Зоя приказала себе не быть сентиментальной идиоткой. Она сказала себе, что его забота диктовалась одной только гордостью. Она приказала себе не воображать, будто Марчмонт действительно заботится о ней. Даже если на какой-то миг это и было правдой, то долго оно не продлится. Герцог – красивый, богатый, обладающий властью мужчина. Его хочет каждая женщина, и он знает об этом. Нелепо было ожидать, что он вручит своё сердце одной-единственной женщине.

Зоя сказала себе, что знает о нём и сможет с этим жить, должна будет с этим жить. Но она переживала, и ей никогда не будет безразлично, – он был в её сердце всё то время, пока она пребывала вдали, – и ей хотелось, чтобы он испытывал к ней такие же чувства.

Она сумела удержаться от слёз, пока шла к камину, где её ожидал утренний шоколад на подносе, вместе с газетой.

Видимо, ей удалось слишком хорошо скрыть свои чувства, поскольку Присцилла, очевидно, сочла её недостаточно потрясённой, и сказала:

– Ты ведь не понимаешь, не так ли? Марчмонт никогда такого не делает. Подарки всегда покупает его секретарь. Всем. Членам королевской семьи, родственникам, любовницам и всем прочим.

– Если одна из его наложниц получила от него бриллиант, подобный этому, – произнесла Зоя, – мне придётся случайно сломать ей палец. А его голова случайно встретится с ночным горшком.

– Ни у кого нет такого бриллианта, – ответила Присцилла. – Ох, Зоя, можно его снова увидеть?

Джарвис было поручено сходить за кольцом. Она принесла его в маленьком футляре Присцилле, которая только раскрыла его и смотрела на кольцо, не прикасаясь к нему.

– Надень его, – сказала она.

Зоя так и сделала. Утренний свет заиграл в гранях, отбрасывая радуги.

– У Осгуда превосходный вкус, – проговорила Присцилла. – И он может совершенствовать свой вкус, благодаря тому, что Марчмонту безразлично, что сколько стоит, и он отказывается брать на себя выбор подарков. Он отказывается от всего, что похоже на решение или на ответственность. Весь мир сгорает от любопытства, узнав, что он сам тебе выбирал кольцо.

Зоя просто сделала вывод, что Люсьен его выбрал. Она не понимала, какое это имеет значение. О, так было даже хуже. Он заставил её почувствовать себя особенной. Ей никогда не удастся закалить своё сердце, чтобы устоять перед ним, и он разобьёт его.

– Его сложно понять, без сомнения, – сказала Присцилла. – Но я очень рада за тебя, в самом деле.

Через несколько минут она уехала. Когда дверь закрылась, и шаги сестры затихли, Зоя посмотрела на бриллиант на своём пальце, массивный камень в центре, окружённый другими, меньшими по размеру, как королева в окружении своей свиты.

Она сказала себе не быть идиоткой. Она сказала себе не быть сентиментальной дурой. Но как она могла удержаться? Люсьен позаботился о кольце для неё, и он действительно хотел, чтобы оно ей понравилось – и это было так мило с его стороны, более очаровательно, чем она могла вынести.

Девушка тяжело задышала, у неё вырвался всхлип. Затем ещё один. И ещё.

Зоя закрыла лицо руками и зарыдала.

Ночью накануне свадьбы Зоя устроила небольшую вечеринку в своей спальне.

Гостьями были её сёстры.

– Вечеринка в спальне? – их первая реакция. – Кто когда-либо слышал о таком?

Она взмахнула рукой со своим огромным бриллиантом у них перед носом, и галдёж прекратился. Они все вышли замуж удачно. Все они обладали горами прекрасных украшений. Но обручальное кольцо Зои оказывало поистине магический эффект на её сестёр, не только на Присциллу, которая была наименее безумной из них.

Зоя заказала маленькие сэндвичи, нежную выпечку, чай, лимонад и шампанское.

Пока они закусывали, пили, сплетничали и делились обычными в брачных делах советами, она послала Джарвис принести сокровища, которыми Карим осыпал свою вторую, так называемую «жену» и любимую свою игрушку. Рубины и гранаты, сапфиры и изумруды, алмазы и жемчуга, топазы всех цветов радуги. Ожерелья и браслеты, и кольца.

Зоя всё раздала сёстрам, кроме некоторых вещиц, отложенных для Джарвис.

Сёстры умолкли, в потрясении.

Тогда, наконец, заговорила Присцилла:

– Я помню, Зоя, ты говорила, что поделишься, но чтобы отдать всё? Ты совершенно, полностью уверена?

– Это моя прошлая жизнь, – ответила Зоя. – Я не возьму их с собой в свою новую жизнь.

В итоге, несмотря на то, что сёстры Зои говорили о «делах украдкой», свадьба оказалась большой и пышной.

Поскольку были приглашены все братья и сёстры Зои, то пришлось пригласить также дядей, тёток и кузин Марчмонта. Затем, так как Аддервуд должен был занять выступать свидетелем с его стороны, другие приятели тоже получили приглашение. Также явились члены королевской семьи, без которых невозможно было обойтись. Даже не учитывая племянников и племянниц, большая гостиная Лексхэм-Хауса стала удушливо переполненной.

Или, так показалось Марчмонту.

Наконец, появился священник, и Зоя вошла в комнату немного позднее. Она была в переливающихся серебром кружевах, что заставило Аддервуда сказать вполголоса:

– Ох, это чертовски несправедливо. Некоторым достаются все сливки. Она выглядит как ангел.

Зоя Октавия, как ни крути, ангелом не была, но в этот момент она выглядела бесконечно невинной. Марчмонту показалось, что она самое прекрасное существо на земле, которое он когда-либо видел. Когда она присоединилась к нему перед священником, он ощутил прилив гордости, что его совсем не удивило, и поразительный, быстрый, глубокий укол в сердце.

Церемония началась. Никто не проронил ни слова, когда пришло время заявить «о причинах, по которым эти двое не могут по закону быть обвенчанными», и никто не заявил никаких препятствий для заключения законного брака. Процедура продолжилась клятвами согласия и вручением новобрачной жениху её отцом, чьи глаза блестели непролитыми слезами, в то время как его жена открыто всхлипывала. Марчмонт надел Зое на палец венчальное кольцо, беря её в супруги и обещая поклоняться ей всем своим телом – это обещание было дать легче всего, затем последовали псалмы, молитва о плодородии, ещё молитвы и советы от святого Павла.

Казалось, он провёл целую вечность, женясь на Зое, но, наконец, торжественный обряд бракосочетания подошёл к концу.

Наконец, она стала герцогиней Марчмонт – его герцогиней. Женой.

У него есть жена.

Он несёт за неё ответственность. Он поклялся ей перед небом и перед свидетелями.

… любить её, поддерживать, чтить и беречь в болезни и в здравии; и, отрекаясь от всех других…

Отрекаясь от других.

Тут герцога Марчмонта осенило, что он наделал.

Он дал своё слово.

Обратного пути не было, ничего нельзя было изменить.

Его жизнь теперь изменится, нравится ему это или нет.

Глава 13

Несколько часов спустя.

Зоя ясно помнила церемонию венчания. События, последовавшие за ней, сохранились в памяти не так отчётливо. Очень много гостей. Речи и представления. Еда и снова разговоры. Море людей, которое приходилось преодолевать. Она совершенно не спала прошлой ночью, и ко времени, когда всё закончилось, и они с герцогом покинули Лексхэм-Хаус, усталость одолела её. Девушка заснула в карете во время их короткой поездки к Марчмонт-Хаусу и не просыпалась, пока экипаж не остановился.

Когда они отправлялись в путь, Зоя сидела напротив Марчмонта, но, проснувшись, она оказалась рядом с ним. Люсьен обнимал её одной рукой.

Когда она взглянула на него, он рассмеялся:

– Я навеваю на тебя скуку?

– Выходить замуж – тяжёлая работа, – ответила Зоя.

– Твои труды ещё не окончены, – сказал Марчмонт. – Тебе ещё предстоит встретиться со слугами. Соберись с силами. Есть и хорошая новость, это скоро закончится.

Он оказался прав. Встреча была недолгой.

Они нашли весь персонал ожидающим их в блистающем чистотой вестибюле. Харрисон произнёс официальную приветственную речь. Герцог представил ей своего секретаря, Осгуда, а Харрисон – слуг самого высокого ранга. На этом всё закончилось.

Покончив с формальностями, герцог взял Зою за руку и быстро повёл наверх по лестнице, крытой ковром.

– Их много, – сказал он, глядя через перила туда, где расходились по сторонам его многочисленные служащие. Они стройными рядами покидали вестибюль, небольшая армия, выстроенная в соответствии с занимаемым положением. – Я не думал, что их такое количество. Не помню, чтобы когда-либо видел своих слуг подобным образом, всех сразу и в одном месте.

Количество персонала Зою не пугало. В Каире она жила среди полчищ рабов и слуг и очень скоро знала всех и каждого.

Сегодня она изучала лица слуг Марчмонта, поскольку намеревалась всех запомнить здесь тоже. Зоя заметила, что отсутствует лакей, который прислуживал ей во время первого визита. Не удивительно. Если во дворце Юсри-паши главный евнух получал выговор или оказывался в неловком положении, он обычно казнил всех свидетелей своего позора.

– Некоторые леди деликатно мне намекнули, что моей новобрачной потребуется время, чтобы отдохнуть и подготовиться к брачной ночи, – сказал Марчмонт.

– Да, мне нужно переодеться, – отозвалась Зоя. – Я рада, что выбрала это платье для венчания. Оно прекрасно. Но снимать его крайне утомительно. Необходимо развязать сотни лент, вытащить булавки, расстегнуть пуговицы и крючки, а потом все эти штуки под ними.

– Что ж, разумеется, я был бы рад оказать помощь, – сказал он.

Она легко могла представить, как Люсьен её раздевает, дюйм за дюймом, снимая одежду, слой за слоем, и почувствовала так, словно прошла через костёр, так жарко ей стало.

Зоя подняла глаза и обнаружила, что он смотрит на неё. В зелёных глазах полыхал жар.

– Оставим это на будущее, – проговорил герцог. – Вероятно, сегодня не самое подходящее время для сложных церемоний.

Безусловно, неподходящее. С помощью нескольких слов и взгляда он заставил её мучиться невыносимым нетерпением в ожидании предстоящей ночи. Зоя была более нетерпеливой, чем иные невесты, поскольку имела превосходное представление о том, что её ожидало. Сегодня куда разумнее было позволить Джарвис освободить её от свадебного платья и переодеть в более лёгкую одежду. Чем меньше времени потратит Марчмонт на раздевание своей новобрачной, тем дольше он будет заниматься с ней любовью.

– Да, давай отложим замысловатые церемонии на следующий раз, – сказала она.

Они поднялись на первый этаж. Он провёл её вдоль одной из галерей, остановившись возле угла, где находились две двери красного дерева.

– Отсюда та попадёшь в апартаменты герцогини, – сказал Марчмонт, открывая одну из них. – Ты найдёшь дверь, соединяющую наши спальни. Я подумал, что сегодня мы могли бы тихо поужинать вместе, в главной спальне, вместо помпезного ужина при всём параде.

Она слегка пожала руку, сжимавшую её ладонь.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Я бы предпочла поужинать тихо. Я почти забыла, как это бывает.

– Но не слишком тихо, – добавил он.

Зоя посмотрела на него из-под ресниц.

– Не слишком тихо, – согласилась она. – Как ты пожелаешь. Я смутно припоминаю, что обещала повиноваться.

– Я так и предполагал, что по этому пункту у тебя будут самые смутные воспоминания, – Люсьен поднёс её руку к губам и поцеловал суставы пальцев. – Я жду с нетерпением нашей скорой встречи, ваша светлость.

Ваша Светлость.

Эти два слова словно повисли в воздухе, когда дверь закрылась за ней.

В тот момент до её сознания, наконец, дошло: кем она была и кем теперь стала… и как многого добилась с той ночи, когда она стучалась в двери незнакомого англичанина в Каире.

Она набралась храбрости освободиться от своей прежней жизни.

Она набралась храбрости для всего, чем может оказаться её новая жизнь.

Позже

Покои Зои, как она обнаружила, были вдвое больше апартаментов её матери. Учитывая это, её вряд ли могли поразить просторы спальни Марчмонта. Несмотря ни на что, его комната произвела на неё впечатление.

Она была больше, чем главная гостиная Лексхэм-Хауса, и представляла собой полную противоположность аскетизму. Как поняла Зоя, его светлость любил комфорт. Более того, законодатель мод не был рабом последних модных течений в оформлении.

Его спальня являла собой восхитительную мешанину мебели различных стилей и эпох. Огромная кровать с балдахином занимала целую стену. Его полог начинался почти от самого потолка. Оттуда свисали занавеси золотого с зелёным бархата и шёлка. Прикроватные столики стояли с обеих сторон, а ряд ступенек - с одной. Зоя осмотрела кресла, столы, книжный шкаф и комод. В одном углу стояла китайская ширма, крытая лаком, и рядом такой же застеклённый шкафчик. На стенах висели несколько прекрасных картин, включая портреты его родителей. Хотя Зоя их не помнила, по одежде и физическому сходству она догадалась, кто это.

Толстый ковёр с богатым узором покрывал большую часть пола – и это было внушительное расстояние – в то время как искусная лепнина украшала потолок.

Мраморный камин был ещё более впечатляющим, чем тот, что находился в вестибюле. Перед ним располагался стол, накрытый на двоих, и два мягких кресла.

Зоя встала в центр комнаты, с руками сжатыми под подбородком, пока озиралась, осматривая окружавшие её вещи.

Джарвис надела на неё ночное одеяние, тщательно выбранное Зоей для своей брачной ночи – лёгкая муслиновая сорочка под муслиновым халатом, расшитым зелёными, розовыми и золотыми шёлковыми нитями.

Вскоре, после того, как она вошла, появился Дав, за ним следовала небольшая вереница лакеев за ним, которые несли подносы и серебряное ведёрко. Зоя наблюдала, как они сервировали ужин – ряд изысканных блюд, небольшие сэндвичи, наподобие тех, что она подавала своим сёстрам, сыры, фрукты и булочки. Шампанское охлаждалось в серебряном ведре, наполненном льдом. Она знала, что в Марчмонт-Хаусе, как во многих больших домах, имелся свой собственный ледник.

Марчмонт стоял среди слуг, отдавая указания, передвигая тарелки на дюйм то в одну, то в другую сторону. Она некоторое время следила за ним, вспомнив, что говорила Присцилла: Марчмонт равнодушен ко всем и ко всему.

Но сейчас он не был равнодушным. Он думал об этом, планировал и решал, как оно должно быть.

Ради неё.

Она посмотрела на огромный бриллиант на своей руке, венчальное кольцо удобно устроилось рядом, и в горле у неё образовался комок.

О, небеса, он действительно может быть милым, как тот Люсьен, которого она знала. Как её сердце может устоять против такого очарования? И если он похитит её сердце, то сможет ли она перенести его охлаждение, если наскучит ему?

Не имеет значения. Она как-то выживет. Она всегда выживала.

И этот день ещё не скоро наступит.

Сейчас Марчмонт не скучал.

И на данный момент Зоя знала, что делать, чтобы наверняка прогнать скуку подальше.

Наконец, всё, как казалось, было на своих местах. Марчмонт знал, что не сможет винить повара, поскольку тот сделал всё в точности так, как ему было сказано. И если вышло слишком много или слишком мало, то герцогу некого было винить, кроме самого себя.

Он жестом выслал шеренгу лакеев из комнаты и подождал, пока они закроют за собой дверь. Он разлил шампанское, взял бокалы и повернулся к центру комнаты, где он видел в последний раз Зою, медленно описывающую круги и разглядывающую всё вокруг.

Люсьен не представлял, одобряла ли она увиденное или нет. Он попытался сказать себе, что его это не волнует. У неё есть собственные комнаты, которые она сможет обставить, как пожелает.

И всё же герцог не мог удержаться от размышлений о том, сочла ли Зоя его спальню старомодной и захламленной, с её эксцентричным набором мебели разных поколений. Некоторые вещи прибыли из других домов и принадлежали прежним владельцам титула. Другие были куплены его дедом и родителями, а некоторые им самим.

Зои там не оказалось.

– Зоя?

Ответа не последовало.

Марчмонт поставил бокалы обратно на стол и посмотрел в сторону двери, ведущей в её спальню. Она же не могла…

Тут до него донёсся слабый шорох из-за китайской ширмы.

У него там находился ночной горшок. Она, должно быть, обнаружила его, пока герцог был занят с лакеями. Пока он оставался холостяком, горшок стоял открыто, возле кровати. Но теперь он женат, и ему было известно, что женщины в этих вопросах были осмотрительнее мужчин.

Марчмонт отвернулся и стал насвистывать.

Ему послышался смешок.

Он повернулся на звук.

Зоя вышла из-за ширмы.

На ней была улыбка. И кольцо с огромным бриллиантом. И гораздо меньше одежды, чем было надето, когда она вошла в его спальню.

Тогда на ней была отделанная кружевом сорочка под вышитым халатом из тонкого муслина с кружевной отделкой.

Теперь на Зое остался только халат. Он не просвечивал. Несмотря на тонкую ткань, муслин не был прозрачным, и она не стояла против света. Там, где она находилась, свет от камина и свечей и тени плясали на вышивке, розовой с зелёным и золотым, превращая одеяние в мерцающую вуаль.

Тени и мерцание подчёркивали формы тела девушки, не обнаруживая их полностью, но привлекая внимание к соблазнительным изгибам.

Люсьен с трудом сглотнул.

Зоя начала петь. Её голос был тихим, не громче шёпота, мелодия была в странном миноре. Он ощущал её подобно прикосновению, скользящему по его коже. Он не смог бы разобрать слов, даже если бы она пела громче, но его тело откликнулось на призыв и ожило каждой клеточкой.

Затем поднялись вверх её руки, изгибающиеся подобно змеям, и она начала танцевать.

Зоя двигалась с плавной грацией балерины, но это не было похоже ни на один балетный танец, который Люсьен когда-либо видел. Её руки, её бёдра, движения головы и глаз, глядящих то на него, то в сторону – каждый жест был экзотичным, безошибочно наводящим на неприличные мысли.

Она двигалась по комнате, но это было похоже на движение своенравного ветерка, то приближающегося, то отступающего. Её руки снова и снова поднимались к волосам, и Марчмонт уловил блеск падающих шпилек. Сам дьявол пританцовывал в её улыбке и взывал к нему из её глаз. Девушка кружилась вокруг него, и он поворачивался, как загипнотизированный, следя за ней.

Зоя двинулась назад, по направлению к кровати, и плавно провела руками вдоль тела, задержавшись, чтобы обхватить груди, затем ладони опустились ниже, слегка коснувшись пальцами талии и живота. Потом её руки спустились ещё ниже, обводя формы бёдер и ягодиц… Затем они передвинулись вперёд, под живот, скользя над треугольником между бёдрами.

Марчмонт спал со многими женщинами, опытными и одарёнными, но в сравнении с Зоей они были деревянными куклами.

Она была самим олицетворением чувственности, бесстыдницей из бесстыдниц.

Девушка ухватилась за резной столбик в подножии кровати и обвела резьбу пальцами. Затем она выпустила столбик, чтобы позволить ладони дрейфовать вдоль покрывала, пока она перемещалась на другую сторону кровати.

Одним лёгким движением она скользнула на кровать, устроившись посередине на коленях. Она поднимала руки над головой, сжимая их в молитвенном жесте, и изгибалась там, её туловище извивалось так, как человеческое тело, вероятно, не может двигаться.

И всё это время Зоя продолжала напевать тихую ритмичную мелодию в миноре, слов которой герцог не мог понимать, но смысл её был очевиден.

Марчмонт давно забыл о тщательно продуманном ужине.

Он забыл обо всём на белом свете.

Он просто двинулся навстречу Зое, бездумно, поскольку процесс мышления был не нужен, даже если бы был возможен. Она могла бы быть Евой с яблоком в руке, Евой-искусительницей.

Зоя прижала руки со все еще сжатыми ладонями к месту, где находится сердце, движением текучим, как шёлк. Затем разжала руки, улыбнулась и поманила его указательными пальцами.

Люсьен приблизился, обойдя кровать со стороны, но едва он поставил колено, чтобы взобраться, Зоя рассмеялась и соскользнула с другой стороны кровати с той же лёгкостью, как и поднималась на неё.

Он отошёл от кровати и направился к ней. Она увернулась, снова рассмеявшись.

Он пробовал ещё несколько раз, но она, кружась, уходила в сторону. Когда она вновь запрыгнула на кровать, он тоже бросился за ней. Девушка быстро спустилась на пол, прежде чем он смог до неё дотянуться.

Марчмонт вскочил с кровати:

- Зоя Октавия!

Она отступила назад.

– Люсьен Чарльз Винсент, – проговорила она своим низким голосом, с полутонами и сглаженными углами, и его имя прозвучало невыносимо интимно. Она высунула язычок, эта негодная девчонка. О, нет, не девчонка. Она стала женщиной, и эта женщина была живым воплощением греха.

Зоя попятилась к столику – с их ужином – и он подумал, что она об него споткнётся, но она лишь остановилась и взяла бокал с шампанским. Она пила и смеялась, и шампанское струйкой бежало по её подбородку и на грудь. Влажное пятно увеличивалось, заставляя тонкую ткань прилипать к роскошному изгибу её груди. Марчмонт видел, как напрягся сосок, и его рассудок отключился.

Он одним прыжком оказался возле стола, взял бокал из её рук и поставил на стол.

Зоя посмотрела на него снизу вверх, запрокинув назад голову. Её губы расплылись в медленной и греховной улыбке.

– Ты дьяволица, – сказал герцог. Он поднял её на руки и отнёс в кровать, где швырнул её на постель. Она не спрыгнула и не ускользнула.

Она лежала там и глядела на него, пока пропускала волосы между пальцами в поисках оставшихся шпилек, позволяя им упасть мерцающими локонами на шею и плечи. Она развязала пояс халата и позволила ему распахнуться. Свет от камина и свечей танцевал на её коже и сверкал, отражаясь в огромном бриллианте на её руке.

Люсьен срывал с себя одежду. Халат. Шлёпанцы.

Зоя протянула к нему руки, и он забыл об оставшейся одежде. Марчмонт поднялся на кровать, притянул её в свои объятия и поцеловал. Он обнимал Зою впервые с того момента, как её отец не вовремя появился в библиотеке. С тех пор он думал о разных вещах, разумеется, но всегда о ней и об этом, само собой.

Марчмонт намеревался подарить своей жене настоящую брачную ночь, медленную и романтичную, чтобы компенсировать их поспешное совокупление в карете, но этот соблазнительный танец и её повадки распутницы положили конец его фантазиям.

Люсьен горячо поцеловал её, как она заслуживала, глубоким и откровенно сладострастным поцелуем. Он провёл руками по тонкому муслину, вниз по спине, к попке. Затем прервал поцелуй и снова толкнул Зою на постель, она засмеялась, и глаза её были темнее, чем полночь. Он прошёлся руками от её плеч к груди, и его ладони наполнились ее плотью, мягкой и такой тёплой.

Зоя приложила руку к сладостному месту между бёдер.

– Здесь, – сказал она. – Хочу, чтобы ты был здесь.

– Я знаю, где это находится, – ответил он.

Она снова засмеялась, и Люсьен тоже смеялся, отпустив её груди. Он расстегнул застёжку своих бриджей. Его пенис вырвался наружу, что снова вызвало смех Зои.

– Он меня хочет, – проговорила она.

– Откуда ты знаешь? – спросил герцог.

На это раз она рассмеялась гортанно и потянулась к нему. Её ладонь сомкнулась вокруг и прошлась по всей длине набухшего члена. Марчмонт судорожно вздохнул и отвёл её руку в сторону.

– Не сейчас, – сказал он. – Мне не требуется помощь, спасибо.

Зоя посчитала это очень смешным.

– О, Люсьен, – проговорила она, хихикая.

Люсьен. Снова. И снова звук собственного имени, произнесённого этим напевным, туманным голосом, проник ему глубоко-глубоко, в секретный уголок его сердца, туда, где он прятался даже от самого себя.

Марчмонт погладил её по ноге, и Зоя потянулась, как кошка, от его прикосновения. Он планировал растянуть эту ночь, но её чувственное движение оказалось ещё одним смертельным ударом по его тщательно продуманным планам. Каждое движение её тела вдребезги разбивало остатки его самоконтроля.

Люсьен встал на колени между ног своей жены и положил руки ей на колени. Она подвинулась, чтобы быть ближе к нему, и вытянула ноги вдоль его бёдер. Он погладил её, и она изогнулась от наслаждения, и герцог ощутил наслаждение – её влажный жар под его пальцами – и после этого больше не было мыслей об изяществе и никаких других мыслей вообще.

Марчмонт вошёл в неё одним движением и увидел, как голова Зои поднялась с кровати и снова упала на неё.

– О, Люсьен, – выдохнула она.

– Герцогиня, – хрипло произнёс он, делая резкий выпад бёдрами.

– Герцог, – ответила она, качнувшись навстречу.

– Ваша светлость.

– Ваша светлость.

И так они продолжали, шепча милые глупости вперемешку со смехом, стонами удовольствия и поцелуями. Тем временем они соединялись в простой и безумной манере любовников, движимых желанием и сгорающих в огне. Когда они достигли пика наслаждения, и дальше двигаться было некуда, Зоя обвила его руками и крепко прижала к себе. Тогда Люсьен сдался, и разрядка пришла в наплыве счастья. Он позволил себе опуститься на её мягкое, тёплое тело и утонуть в её аромате, подобном лету, и запахе их занятий любовью, и ему показалось, что он в раю.

Когда они, наконец, легли рядом, выбившиеся из сил, Марчмонт соскользнул с жены и повернулся на бок. Он подтянул её к себе и обнял, прижав спиной к своей груди.

Зоя в безопасности. Под защитой. И, самое главное, она принадлежит ему, как – теперь ему было ясно, без всяких сомнений – и должно было быть.

Глава 14

Пятница, 1 мая

– Я бы хотела передвинуть стол поближе к окну, – сказала Зоя, бросая горящий желанием взгляд в более светлый угол комнаты. – Сад прекрасен, и его вид послужит приятным фоном. Лондон такой зелёный! Мне никогда не наскучит глядеть на зелень. Так чудесно любоваться пейзажем, пока завтракаешь.

– Мне безразлично, где находится стол, и безразлично, какой он, – ответил Марчмонт, отходя от буфета.– Всё, что мне требуется, это стол, – подойдёт любая горизонтальная поверхность – на который можно поставить тарелку, и кресло, чтобы расположить своё бренное тело.

Он поставил тарелку, уселся в кресло и жестом описал дугу, охватывающую всю комнату:

– Можешь обустроить дом, как пожелаешь. Ты здесь хозяйка.

– Как пожелаю? – переспросила Зоя. – Всё, что угодно?

Марчмонт кивнул.

– Можешь заниматься перестановкой мебели, если тебя это увлекает. Прошу только одного: не вовлекать в это меня, – он разрезал свой бифштекс. – Если Осгуд закатит истерику из-за того, что ты передвинула бумаги с одного края стола на другой, или Харрисона хватит апоплексический удар, поскольку ты превратила Китайскую комнату в гостиную, или Хоар упадёт в обморок, потому что ты сменила занавески в моей гардеробной, я не желаю об этом слышать.

Эта речь ни в коей мере не удивила Зою.

– Я справлюсь, – сказала она. – Я справлялась с евнухами.

– Значит, опыт у тебя имеется.

– Они бывают невозможно темпераментными.

– Могу себе представить, – Люсьен некоторое время разглядывал её. – Зоя, здесь твой дом. Делай, как тебе хочется. Меня всё вполне устраивает, но, как я полагаю, дому требуется женская рука. Так говорят мои тётки, включая тех, кто в своём уме. Они говорят, здесь не хватает тепла или чего-то в этом роде.

Он продолжил есть.

Он снова сделал это: был милым.

Но у него есть причины для дружелюбия, напомнила она себе.

Зоя знала, что подарила ему удовольствие ночью и этим утром. Он заставил её порадоваться всем тем годам подготовки – чего она и вообразить не могла шесть месяцев назад. Поскольку её таланты растрачивались на Карима, она предполагала, что они навсегда останутся невостребованными. В качестве вдовы Карима, она вряд ли могла использовать их на других мужчинах. Вдовы бесполезны и нежеланны. Кроме того, она считалась старой, в возрасте после двадцати лет, практически старухой.

На Марчмонта её умения не были потрачены впустую. Она рассмешила его и зажгла в нём огонь, и он сделал с ней то же самое. Она говорила себе, что нельзя придавать большого значения его добродушию. Мужчины обычно становились более покладистыми после ночи страсти и утра любовных игр.

Более того, Зоя знала, что его действительно не волнует, что она сделает с его домом. Герцог оставлял большую часть решений другим. Ему посчастливилось иметь умелых и добросовестных слуг. Некоторые из них были людьми неприятными, но компетентными.

Харрисон, к примеру. Он, возможно, и задира, но пока всё, что она заметила, было результатом того, что он принял на себя полный контроль. Он, наверное, стал чересчур властным, поскольку его хозяин не принимал никаких решений и избегал любой ответственности.

– Вначале я бы хотела просмотреть домовые книги, – сказала Зоя.

– Чтобы подвинуть стол? Всё, что тебе потребуется, это пара лакеев.

– Я хочу понять, как управляется хозяйство, – ответила она.

– Им управляет Харрисон, – сказал Марчмонт. – Он хорошо справляется со своей работой. Ты заметила какие-то недостатки или изъяны? Я имею в виду, помимо стола для завтрака, находящегося слишком далеко от окна?

– Требования холостого джентльмена отличаются от требований джентльмена, имеющего жену и семью, – проговорила Зоя.

– Семью, – повторил за ней Марчмонт. Он встретился глазами с женой, затем перевёл взгляд ниже. Хотя их разделял стол, она знала, что его мысли сосредоточились на её животе, и он размышлял, могло ли укорениться в ней его семя.

– Требуется всё уточнить. Необходимо приспособиться к увеличению семьи герцога, – сказала она.

Марчмонт-Хаус был восхитителен, но, за исключением его спальни, он выглядел как прекрасный музей. Холодный и бездушный. Хотя Королева и считалась консервативной и строгой, но даже Букингемский дворец выглядел более личным.

– Уверен, что Харрисон сделает все необходимые уточнения и корректировки, – сказал Марчмонт, возвращаясь к еде. – Тебе не нужно утруждаться. Не могу вообразить, чтобы ты предпочла проводить время, глядя на цифры в гроссбухах, вместо того, чтобы ездить верхом, выезжать, делать покупки и навещать друзей.

– Я буду очень занята всем тем, что ты перечислил, в следующие недели, – произнесла Зоя. – Эти ранние дни нашего брака, когда я не очень загружена, будут наилучшим временем, чтобы разобраться, как ведётся хозяйство.

– Не представляю себе, почему тебе нужно в этом разбираться, – ответил он. – Не понимаю, почему ты хочешь заработать головную боль, просматривая бухгалтерские книги и тому подобное.

– Книги часто объясняют всё гораздо яснее, чем это сделают служащие, – пояснила Зоя. – Они показывают структуру дома, падения и взлёты.

Люсьен пожал плечами:

– Как хочешь. Только не доведи себя до мозговой горячки. Я надеялся выставить напоказ новую герцогиню Марчмонт в Гайд-парке сегодня днем.

– Почту за честь быть выставленной напоказ, – отозвалась она. – В любой день, когда пожелаешь. Обещаю не бесноваться и не пускать пену изо рта на публике.

– Позже, что ты предпочитаешь? Театр? Или проведём тихий вечер дома? – он глянул искоса на неё, и искры промелькнули в его сонных глазах. – Но не слишком тихий.

Зоя сбросила туфельку и вытянула ногу под столом. Она провела ступнёй вдоль его ноги, затем выше, ещё выше.

Люсьен опустил вилку и нож. Его прищуренный взгляд переместился на лакеев, стоявших по обе стороны буфета.

– Всем выйти, – проговорил он.

Они повиновались.

– Иди сюда, – обратился герцог к своей жене.

Понедельник, 4 мая, в личном кабинете герцога.

Одна интерлюдия после завтрака плавно перешла в другую, затем в ещё одну. В конце концов, они молодожёны. И, как самые значительные молодожёны в Лондоне, были обязаны показываться повсюду. Герцог Йоркский устраивал большой званый вечер в субботу. На нём присутствовала Королева, некоторые из принцесс, герцоги королевской крови и отдельные представители знати, включая, естественно, и Марчмонтов. Во время чая Королева неожиданно почувствовала себя плохо. Её отвезли в Букингемский дворец в карете лорда Каслриджа, поскольку её собственная не была готова.

Зоя и Марчмонт уехали вскоре после отъезда Её Величества. Они отправились домой, и занялись тем, чем обычно занимаются молодожёны.

Вплоть до понедельника Зоя не находила времени начать проверку хозяйства. Она начала смотр вскоре после того, как Марчмонт оделся и уехал в Таттерсол.

Как она обнаружила, Осгуд был более чем счастлив удовлетворить её любопытство. Он с гордостью показал ей свои владения: аккуратные кипы писем, учётную книгу с красиво выписанными записями, опрятные гроссбухи с перечнем личных трат Марчмонта.

За Осгудом следовал Харрисон.

Харрисон представлял собой лошадку иной масти.

Борьба за власть развязалась мгновенно.

– Ваша светлость, я буду счастлив разъяснить Вам правила ведения хозяйства, – сказал управляющий, – мы следуем правилам, установленными дедушкой его светлости, восьмым герцогом Марчмонтом. Небольшие изменения были введены, чтобы соответствовать современным требованиям.

– Это огромный дом, и я понимаю, что существуют церемонии и строгие правила, – ответила Зоя. – Здешние правила отличаются от тех, что есть в других домах. Я не собираюсь вносить никаких изменений, кроме самых минимальных, и очень немногих. Однако прежде чем я подумаю, что буду или не буду делать, мне необходимо просмотреть все текущие записи.

– Мистер Дав и миссис Данстан с удовольствием ответят на любые вопросы вашей светлости относительно дел хозяйства.

Зоя не собиралась позволять ему отделываться от неё, отсылая к дворецкому и домоправительнице. Речь шла о контроле, который должен принадлежать ей.

– Я буду говорить с ними, естественно, в процессе, – охотно проговорила она. – Но начну я с просмотра книг. Я хочу увидеть все книги за последние шесть месяцев. Гроссбухи. Счета за поставки. Описи и списки.

– Ваша светлость, я почту за честь объяснить всё по снабжению хозяйства, – сказал Харрисон. – Вы не найдёте никаких недочётов. Если же найдёте, то, разумеется, дело можно будет уладить, лишь сказав слово, одно единственное слово. Любому из нашего штата служащих недостаточно удовлетворять нужды этой семьи, ваша светлость. Мы видим свой долг в том, чтобы предвосхищать их. Если что-то не так в апартаментах вашей светлости, миссис Данстан хотела бы знать об этом, чтобы она немедленно могла устранить оплошность.

– Меньшего я не ожидала, – сказала Зоя.

– Благодарю, ваша светлость. Мы смеем надеяться, что вы будете сохранять только самые высокие ожидания от персонала Марчмонт Хауса.

Было очевидно, что пришло время использовать командный голос.

– Я ожидаю, что мои приказы будут приниматься во внимание, – сказала Зоя тем суровым тоном, от которого бросало в дрожь некоторых людей, и который был хорошо знаком Джарвис.

Этот тон явно оказался неожиданностью для Харрисона, поскольку он сделался ещё более деревянным.

– Я ожидаю, что вы будете предвосхищать моё желание ознакомиться со всем, что связано с управлением хозяйством, хозяйкой которого я являюсь, – добавила Зоя, наблюдая, как слабый румянец заливает его лицо. – Я не жду, что мне снова придётся объясняться. Я ожидаю найти сегодня в три часа дня в библиотеке хозяйственные книги – все счётные книги – за последние полгода и самые последние описи.

Она намеренно выбрала библиотеку, памятуя о завуалированном оскорблении Харрисона в первый визит – подтекст, намекавший на то, что её невежество помешает ей оценить книги.

– Я начну просматривать записи немедленно.

– Да, ваша светлость, – проговорил Харрисон, едва шевеля губами. – Очень хорошо, ваша светлость.

Он вышел из комнаты в своей обычной чопорной манере, но это было оцепенение подавленной ярости. Она практически волнами исходила от него. Другие слуги без труда ощутили бы её, так же как Зоя. Но, в отличие от них, она не сжималась от ужаса при виде его гнева.

У неё было достаточно опыта в общении с забияками. Она знала, что многие из них создавали атмосферу плохо скрываемого насилия. Это должно было держать в страхе тех, кто находился под началом такого человека. Но Зоя не подчинялась никому, её нельзя запугать, ею никто не будет манипулировать.

Учитывая состояние дома, она ожидала, что записи Харрисона будут безукоризненными. Вопрос был не в них.

Вопрос был в том, кто главный?

Понятно, что не Марчмонт.

Главной должна была стать Зоя. Будучи женщиной и, что ещё хуже, печально известной Девой Гарема, она бы потеряла всякую надежду завоевать уважение прислуги и получить контроль над домом, если бы стала подстраиваться под управляющего вместо того, чтобы он считался с нею.

В заботы герцогини Марчмонт не входило делать своих слуг счастливыми. Их работа заключалась в том, чтобы осчастливить её. Если окажется, что им недоплачивают, она это исправит. Но для её власти окажется фатальным, если она будет ожидать от них чего-либо, кроме абсолютного повиновения, которое получал от них Марчмонт.

Несколькими часами позже.

Проблемы с прислугой.

У Марчмонта никогда не было проблем с прислугой. Ему не полагалось иметь проблемы с прислугой. Проблемы с прислугой находились в компетенции Харрисона.

Теперь у Марчмонта есть жена. Она не провела в доме и четырёх дней, как у него появились катастрофические проблемы с прислугой.

Он нашёл Зою в её гардеробной, где она рассматривала прогулочное платье, которое держала перед ней Джарвис.

– На выход, – проговорил он, показывая жестом горничной оставить их.

Джарвис вылетела из комнаты, унося с собой прогулочное платье.

Зоя поглядела на него.

– Харрисон угрожает уволиться, – сказал герцог.

Она нахмурилась:

– Это странно.

– Ты так думаешь? – спросил он.

– Очень странно, – уточнила Зоя. – Он просто пришёл к тебе и сказал, что желает оставить место?

– Он говорит, ты попросила увидеть все хозяйственные книги и – я даже не знаю, что ещё.

– Описи, – сказала она. – В мои обязанности входит проверять эти записи, чтобы полностью понимать, как осуществляется управление этим хозяйством.

– Ты подвергла сомнению его честность.

– Я так не думаю, – ответила Зоя. – Думаю, всё образуется. Ты герцог Марчмонт. Он твой управляющий. Где ещё он найдёт более престижную должность? Если он уходит из-за такой мелочи, как эта, значит что-то очень неправильно в этом доме.

– Что-то действительно не так, – сказал Марчмонт натянуто. – У нас всё было мирно, и текло гладко, и посмотри, что ты натворила.

– Я сделала, то, что является моей обязанностью, – сказала его жена.

– Тебе не нужно ни за что отвечать, – проговорил герцог. – Харрисон находится с нашей семьёй двадцать лет. Он начинал мальчиком на посылках. Если существуют преданные слуги, то это он. И ты намекаешь, что он не заслуживает доверия.

– Я намекаю? – удивилась Зоя. – Поскольку пожелала сделать то, что делают все женщины в моей семье?

– Любая женщина из твоей семьи не является герцогиней Марчмонт, – возразил он.

– Совершенно верно. Мои обязанности гораздо шире, чем у них.

– Твоя обязанность – вынашивать моих детей, – сказал он. – И тратить мои деньги. И развлекаться в высшем свете, частью которого ты так стремилась стать.

– И это всё? – спросила Зоя. Её голос опасно затих, и появился огонёк в голубых глазах, который даже он мог заметить, хотел он того или нет. Но герцог был слишком зол, чтобы уловить предупреждение.

– Это так буржуазно, – продолжил он. – Поднимать шумиху вокруг записей и описей, подобно заурядной торговке.

– Торговке? – повторила она. – Заурядной?

Зоя схватила щётку для волос и запустила в него.

Он инстинктивно увернулся, и снаряд пролетел мимо, ударившись об косяк двери.

Герцог Марчмонт не мог себе позволить швыряться предметами.

Герцог Марчмонт не мог себе позволить задушить герцогиню Марчмонт.

Он стремительно вылетел из гардеробной и, вскоре, из самого дома. Он поехал к себе в клуб, где остался до исхода дня и большую часть вечера, и основательно напился.

Той же ночью

Герцога Марчмонта не принесли домой на рассвете. Его даже не шатало – по крайней мере, заметно. Он выпил много, но, видимо, недостаточно. Трезвость уходила и возвращалась к нему, яркая и холодная, подобно мрачному зимнему дню.

Его молодая жена поставила его в невозможное положение.

Харрисон заявил ему, что герцогиня недовольна его службой, и предложил уволиться, если герцог того пожелает.

Что Марчмонт должен был ему ответить на это? Что он мог сказать, кроме как «Её Светлость не может быть недовольной твоими услугами. Это совершенное недоразумение. Я разберусь с этим».

Разберусь с этим.

Почему он должен разбираться? Почему он должен был оказаться в таком смехотворном положении, служа посредником между своим управляющим и своей женой?

Зое не следовало ставить его в такое положение.

Искусство доставить наслаждение мужчине, в самом деле! Заставить уволиться его управляющего. Выгнать мужа из его собственного дома. О, да, истинное наслаждение!

Такое же наслаждение, каким был его дом в этот тоскливый час. Тёмным и тихим, как склеп. Все они находятся в постели, кроме ночного привратника… и Хоара, который ждёт и, без сомнения, хнычет, наверху… и мужа, которого изгнали из его собственного жилища.

Герцог прошёл более или менее уверенно через вестибюль, через парадный вход и по главной лестнице. Когда он взялся за перила, он уловил краем глаза проблеск света слева от себя. Он повернул в сторону от лестницы и прошёл к дверям приёмной. Огонь всё ещё горел в камине, и одинокая свеча догорала в канделябре, стоявшем на одном из столов. Больше света исходило от проёма, ведущего в библиотеку.

Марчмонт подошёл к двери библиотеки.

Она сидела спиной к нему за большим столом. Свет свечей переливался в волосах, которые падали ей на плечи. Тёмно-золотистые локоны льнули к её затылку.

Стол был завален книгами и стопками документов. Обмакнув перо в чернильницу, Зоя, очевидно, ощутила его присутствие, поскольку повернулась и посмотрела через плечо в направлении дверей.

– Ты очень поздно работаешь, – сказал он.

– Я обнаружила здесь очень интересные вещи, – проговорила его жена невозмутимым голосом.

– Это должно быть и в самом деле увлекательно, если допоздна удерживает тебя на ногах, – ответил герцог.

– Так и есть, – подтвердила она.

Подойдя ближе, Люсьен заметил чернильное пятно у Зои на щеке и другое на виске. Он всё ещё злился на неё, но кляксы выглядели столь очаровательно, и сама она казалось такой уставшей и сердитой, что напоминала ребёнка, которого заставили против воли решать задачи по арифметике.

Как он помнил, Зоя ненавидела арифметику. И всё же она настаивала на том, чтобы изучить гроссбухи, один столбик за другим ненавистных ей цифр.

– Для подобной работы слишком поздно, – сказал Марчмонт. – Ты вся в чернилах. Пойдём наверх, мы тебя отчистим и уложим в постельку.

Он подумал о том, чтобы вымыть её… везде… и его член начал набухать.

– Я ещё не закончила, – ответила она.

– Зоя, – проговорил он.

– Марчмонт, – сухо сказала она.

Герцог предположил, что она хочет услышать от него извинения. Такое искушение у него было. Она была действительно очаровательна, сердитая и вся в чернильных кляксах. Но сердилась Зоя на него, на что у неё не было никаких прав после того, как она практически выставила за двери его управляющего.

И что бы тогда было со всеми ними? Англия могла неплохо обойтись без монарха. Она пережила правление сумасшедшего короля и его не вполне вменяемого сына, даже во время войны. Марчмонт-Хаус не мог обойтись без Харрисона.

– Завтра утром все цифры будут на своих местах, – сказал Люсьен. – Тебе нужно поспать.

И он не хотел отправляться в свою огромную холодную кровать в одиночестве.

– Я скоро поднимусь, – отозвалась Зоя. – Как только закончу эти подсчёты.

Она легко взмахнула рукой, отсылая его.

Она отсылает его?

– Как тебе будет угодно, – проговорил он и в раздражении покинул библиотеку.

Спальня герцога Марчмонта выходила окнами на восток. Когда он пробудился, положение солнца подсказало ему, что было уже позднее утро. Не стоило говорить, что он находился в кровати в одиночестве.

Не стоило, так же, говорить о том, что он повёл себя как идиот.

Марчмонт это сообразил после того, как во второй раз проснулся от плохого сна. В котором Зоя уезжала верхом на вороном коне и исчезала, навсегда.

Он моргнул, вспоминая сказанное им. Буржуазная. Заурядная. Кто тянул его за язык?

Он не знал наверняка. Возможно, паника, поскольку он внезапно обнаружил, что от него требуется сделать то, что он до этого никогда не делал. Он обнаружил, что должен обратить внимание и принять решение.

Неудивительно, что решение он принял неверное.

Люсьен услышал лёгкий стук в дверь, соединяющую его спальню с комнатой Зои. Его упавшее сердце немного приободрилось.

– Да, – произнёс он. – Да, войдите.

Его сердце ободрилось ещё больше, когда она показалась в дверях в своём нарядном утреннем платье. Сшитое из муслина сливочного цвета с розовой вышивкой, платье с длинными рукавами было в изобилии украшено кружевами.

– Ты похожа на пирожное с глазурью, – сказал Марчмонт.

Она также выглядела утомлённой. Он видел тени под её прекрасными глазами. Его совесть заговорила: «Это твоя вина, ты, животное!»

Она посмотрела на него так, словно он не был животным.

Люсьен ощутил, как стало легче у него на душе.

– Зоя, – начал он. Но до того как он успел начать извиняться, вереница лакеев вошла вслед за ней, некоторые с подносами в руках.

Те лакеи, чьи руки оставались незанятыми, передвинули стол и кресла к камину. Затем они расставили тарелки и покинули комнату через главные двери, которые последний из выходивших бесшумно затворил за собой.

– Когда я поднялась наверх утром, ты ещё спал, – проговорила Зоя. – Не хотелось тебя беспокоить.

– Подойди сюда, – сказал он.

– Иди завтракать, – сказала она.

Хоар, как он обычно делал каждый вечер, разложил халат Марчмонта на спинке кресла, под рукой. Она взяла его и развернула перед ним, играя роль его камердинера.

Герцог мысленно продолжал посыпать голову пеплом в раскаянии.

Он слез с кровати, надел шлёпанцы и послушно вдел руки в рукава халата. Затянув пояс, он заговорил:

– Я должен просить у тебя прощения, Зоя. Я отвратительно повёл себя прошлым вечером.

– О, благодарю тебя, – она бросилась ему на шею, обнимая его в своей обычной импульсивной манере.

Марчмонт обнял её и крепко сжал в руках:

– Я никогда, ни за что не должен был принимать сторону Харрисона против тебя. Не знаю, о чём я думал. Очевидно, я не думал вообще. Прости меня, пожалуйста.

Он зарылся лицом в волосы жены и вдохнул её аромат, чистый, тёплый и летний.

Некоторое время он стоял, просто обнимая её.

Её не было так долго. Она вернулась. И принадлежала ему. Он сделал её своей. Его никто не принуждал. Теперь его долгом было присматривать за ней и чтить её, эту обязанность никто не заставлял его взять на себя. Он дал своё слово, по доброй воле, в тот самый момент, когда сказал «Беру тебя в жёны».

Спустя какое-то время Зоя отстранилась.

– Спасибо, – проговорила она. – Мне было нелегко подняться сюда сегодня утром. Но теперь, когда я прощена…

– О, нет, – перебил Марчмонт. – Это я просил тебя о прощении. Я ещё не решил, простить ли тебя.

Её глаза расширились, и он захохотал:

– Шутка, Зоя. Не мог удержаться. Боже милостивый, что тут прощать? Я сказал, что ты можешь делать всё, что угодно тебе, а не Харрисону.

– Пойдём, давай позавтракаем, – сказала она. – Нужно поговорить о цифрах, и вряд ли ты это сможешь выдержать на голодный желудок.

– О цифрах, – повторил он.

У него возникло дурное предчувствие от одной перспективы заняться подсчётами. Она просматривала долгие колонки цифр. Она их записывала. Хотя ей удалось оттереть кляксы с лица, слабые пятна от чернил остались у неё на пальцах.

Зоя взяла Люсьена за руку, и тот позволил ей отвести себя к столику для завтрака.

– Это самая тёмная часть комнаты, – произнёс он, – я думал, ты предпочтёшь, завтракать на свету. Мои окна выходят на сад.

– Я предположила, что сегодня утром у тебя будет болеть голова, – ответила она.

– Я и близко не напился так, как собирался, – сказал Марчмонт. – Пьянствовать оказалось далеко не так весело, как считается.

Он отодвинул для неё кресло, и она села. Он уселся напротив. Совсем недалеко. Так было куда интимнее, чем даже в комнате для завтраков, наименее формальном из всех помещений дома.

Они ели какое-то время в приятной тишине. Люсьен привык к тишине и к одиночеству. Но он знал, что Зоя упивается тишиной после столь бурных трапез в Лексхэм Хаусе. Сам он был доволен просто тем, что она сидит рядом и не собирается швырять в него вещами.

Кажется, он начинает нехорошо, по-глупому привязываться к своей жене.

Когда, наконец, Марчмонт опустил столовые приборы, Зоя вытащила несколько листов писчей бумаги из кармана, скрывавшегося среди складок её платья.

– Это, должно быть, итоговые цифры, – проговорил герцог, разглядывая бумаги с отвращением.

– Несколько заметок, всего лишь, – сказала она. – Только некоторые примеры, чтобы проиллюстрировать основную предпосылку. Она заключается в том, что тебя чудовищным образом обсчитывают и поставляют чрезмерное количество провизии, и что, говоря вкратце, слуги твоего дома тебя обманывают.

Это было, вероятно, последним, что Марчмонт ожидал от неё услышать. Слова он понимал, но их смысл до него не доходил. Он посмотрел на документы в её руке. Он посмотрел на неё и её встревоженное выражение лица.

– Я не ожидала такого в столь безупречном хозяйстве, – говорила Зоя. – Я не подозревала ничего, пока Харрисон не поднял шум по поводу моего ознакомления с записями. И даже тогда обман был лишь одной из возможных причин, пришедших мне на ум.

– Харрисон, – сказал герцог. – Обманывающий меня.

Речь понемногу возвращалась к нему, несмотря на онемение.

– Первым, что я заметила, было количество провизии, – продолжала Зоя. – Это могло быть правдой, если бы ты развлекался ежевечернее в самой расточительной манере. Но я знаю, что это не так. Ты большей частью обедаешь вне дома, согласно Осгуду, который ведёт учёт всем твоим приглашениям и встречам. Я ещё не посылала за твоим поваром, либо за теми, кто имеет отношение к закупкам, чтобы услышать, как они поясняют количества и цены. Я не хотела делать этого, пока не поговорю с тобой.

– Я не…

Марчмонт вспомнил, как она сидела в библиотеке, роясь в книгах, когда было далеко за полночь. Она осталась там, когда он ушёл, в дурном настроении.

Прошлым вечером, поздней ночью и ранним утром она сидела и считала.

– О, Зоя, – он протянул руку, и его жена вложила в неё свои заметки. Он поглядел в них, буквы и цифры окутывал густой туман.

– Я знаю, что такие вещи случаются, – говорила Зоя. – Сёстры меня предупреждали. Они сказали, я должна немедленно проверить все счётные книги и поговорить с прислугой высшего ранга, чтобы дать понять, что я понимаю, как управлять хозяйством. Они сказали, что мне следует быть твёрдой с самого начала, или останется пустота, и другие придут, чтобы её заполнить. Тогда я навсегда утрачу контроль. Я знала, что это правда, потому что именно так происходит в гареме.

Герцог не понимал ничего. Он унаследовал титул. Он унаследовал своё положение в этом мире. Ему не приходилось самоутверждаться или доказывать, кем он является. Он просто был герцогом Марчмонтом.

– Бывает, что кухарка, либо кто-то другой, заказывает продовольствия больше, чем может быть использовано, и продаёт излишки. Иногда они заключают сделку, допустим, с мясником. Он выставляет счёт на завышенную сумму, а доход они делят пополам. Но это только еда и напитки. Твои счета за прачечную просто нелепы, даже для столь модного джентльмена. Отдельные счета от портного мне показались фальшивыми. Я не удивлюсь, если мы обнаружим, что некоторые из торговцев, чьи имена фигурируют в списке, вообще не существуют, – продолжила она.

Марчмонт невидящим взглядом уставился в бумаги в его руке.

– Прости, – сказала Зоя. – Ожидалось, что будут выявлены небольшие злоупотребления. Такое встречается повсюду, и избежать их почти невозможно. Но это превосходит всё, что я могла ожидать. Это очень, очень безнравственно. Предательство доверия самого худшего рода.

Первоначальный чистый шок уступил место разгоравшейся ярости. Харрисон, которому он доверял, который стоял перед ним вчера, такой почтительно корректный.

Часть его всё ещё не могла принять это.

Однако в сердце своём он знал, что это было правдой.

Его доверие было предано.

В то же время герцог осознавал с мучительной ясностью, как легко было другим его обманывать.

Он протянул записи обратно Зое, поднялся из-за стола, пересёк комнату и дёрнул шнур, вызывая лакея.

Слуга появился в течение минуты.

– Пришли ко мне Харрисона, – сказал Марчмонт. – Немедленно.

– Прошу прощения, ваша светлость, – проговорил лакей. – Но мистера Харрисона в доме нет.

Зою не удивилась, когда они обнаружили, что управляющий сбежал, видимо, ночью. Как показал обыск его комнат, имущество Харрисона, как и некоторые вещи, ему не принадлежащие, исчезли.

Миссис Данстан ушла на рынок рано утром и не вернулась. Никто из них не предупредил Дава и Хоаре. Эти двое, должно быть, полагали, что герцогу и герцогине никогда не удастся разобраться в записях счётных книг, иначе они бы тоже испарились.

К концу дня, опросив каждого члена персонала, Марчмонт окончательно убедился в том, что его доверенные слуги под предводительством Харрисона, систематически разворовывали его доходы, и это продолжалось более десяти лет.

Хоар, к примеру, руководил целой сетью портных, перчаточников, галантерейщиков, прачек и прочих, каждый из которых обсчитывал его светлость и делился доходами с камердинером, который отчислял проценты своим сообщникам. Остальные – повар, дворецкий, домоправительница – делали то же самое в своей сфере.

Некоторые из слуг низшего ранга знали о происходящем, некоторые подозревали, некоторые не знали ничего. Знавшие боялись, до сегодняшнего дня, рассказать обо всём. Они верили, что никто не поверит их слову против Харрисона, и были напуганы до смерти тем, что он сделает с ними, если они проболтаются. Место в Марчмонт Хаусе хорошо оплачивалось и имело высокий статус. Нельзя было надеяться устроиться так же хорошо где-то в другом доме. Более того, можно было вообще остаться без работы, поскольку Харрисон увольнял проблемных служащих без рекомендаций. Слуга без рекомендации вряд ли мог найти хорошую работу. К тому же, Харрисон был мстительным, распространяя ядовитые сплетни о тех, кого уволил. Никто в радиусе десяти миль от Лондона не взял бы их на самое ничтожное место.

– Он забияка, как я и думала, – сказала Зоя после того, как последняя из штата, посудомойка покинула кабинет.

– Я так не думал, – сказал Марчмонт. – Я не замечал никаких изъянов. Понятия не имел, что остальные служащие живут в страхе перед ним. Даже если бы я заметил, то подумал бы, что так и должно быть. Но страх и уважение далеко не одно и то же. Господи, Зоя, что за неразбериха!

Он встал, подошёл к камину и посмотрел в огонь, держа руки за спиной. Так часто стоял её отец, когда размышлял, глядя в огонь.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Ты доверял этим людям, и они предали тебя.

Марчмонт покачал головой.

– Не каждый способен противостоять искушению. Если бы я выполнял свои обязанности, у них бы не возникло искушения. Я подал им дурной пример. Я не был хозяином дома. Кто-то должен был быть им. И так соблазнительно, обладая огромной властью, употребить её во зло. – Он повернулся к ней спиной. – Что бы произошло в таком случае в гареме? Головы с плеч?

Зоя кивнула:

– Никому бы не было дела до того, виновны они на самом деле или нет.

– Я знаю, что следует их всех – Харрисона, повариху, Дава, Данстан, Хоара – отдать под стражу и наказать. Но их повесят, и тогда я всегда буду думать о том, что если бы я вёл себя иначе, ничего из этого бы не случилось.

– Если у Харрисона и домоправительницы есть хоть капля здравого смысла, они уже покинули страну к этому времени, – сказала она. – Будет несправедливо, если они будут на свободе, а остальных повесят.

– Остальные равным образом виновны. Мы можем добавить к преступлению глупость, проявленную ими, когда они задержались в доме на минуту, после того, как ты открыла гроссбухи, – он всё ещё разглядывал тлеющие угли.

– Это не первый случай, когда служащие недооценивают мою настойчивость, – добавила Зоя. – Когда ты ночью вошёл в библиотеку и позвал меня в кровать, я очень хотела этого. Хотела, чтобы мы целовались и занимались любовью. Я не хотела продолжать рассматривать колонки цифр. Ты знаешь, никогда не любила арифметику.

– Я знаю.

– Но я как собака, ухватившаяся за кость. Как только я увидела, что что-то не так, это превратилось в вызов, найти, что именно не так, и как, и где. Точно так же было в гареме. Если бы я не была такой упрямой, я бы никогда не выбралась оттуда. Но я была настроена овладеть этим местом. И после того как я овладела им, когда время пришло, я нашла способ бежать.

– О, Зоя, – Люсьен повернулся к ней, но ей не требовалось читать по его лицу. Он слышала по мукам в его голосе. Зоя подошла к нему. Инстинктивно. Она обняла его, так как делала этим утром, потому что любила его – ничего с этим не поделать – и хотела видеть его счастливым.

Он заключил её в объятия, такие же, как сегодня утром, тёплые, сильные и обнадёживающие.

Марчмонт поцеловал Зою в макушку, и нежность этой ласки заставила сжаться её сердце.

– Твои родители никогда не оставляли надёжды, а я оставил, – проговорил он натянуто. – Я сдался, перестал верить в тебя, во всё. Ты не сдаёшься никогда.

– Я упрямая, – прошептала она, уткнувшись ему в грудь.

– Никогда не теряй веры в меня, Зоя Октавия. Никогда.

– Не потеряю, – ответила она.

И подумала: « Нет, не потеряю. Боюсь, что никогда не откажусь от тебя».

Глава 15

Всего лишь несколько недель назад герцог Марчмонт не утруждал себя даже выбором жилета.

Теперь в его руках находились жизнь и смерть его преступных служащих.

Он был обязан принять решение и принять его быстро. Дав, Хоар и повар были заперты в покоях Харрисона, под охраной целой армии лакеев и горничных.

Марчмонт хотел было искать совета у Лексхэма, но это походило на уход от ответственности.

Он хотел посоветоваться с Зоей, но это бы тоже было жульничеством.

Он выслал Осгуда и Зою из кабинета.

Он походил из угла в угол. Посмотрел в камин, как это обыкновенно делал Лексхэм, в надежде найти там ответы, как, казалось, удавалось находить Лексхэму. Угли давали свои обычные свет и жар, дым и пепел. Ответов они не предлагали.

Наконец, герцог вернулся к письменному столу, где были разложены различные уличающие документы. Он читал записи Харрисона. Читал книги Осгуда. Пролистывал журналы. Проверял расходы. Счета Осгуда содержали огромное множество ставок и пари. Проигрыши герцога в итоге равнялись сумме денег, украденных слугами, какой бы вопиющей она не была, если не превышали её.

Марчмонт не волновался о деньгах. До сегодняшнего дня. Вчера Зоя заговорила о семье, и ему было известно, что она подразумевала не сумасшедшую тётушку и нуждающихся родственников, которых он содержал, полностью или частично.

Она подразумевала детей, которых они оба надеялись родить.

Предположим, у них будет восьмеро, как у Лексхэма. Или больше. Король Георг и Королева Шарлотта произвели на свет пятнадцать детей. У четвёртого герцога Ричмонда было четырнадцать. У отца Уорчестера, шестого герцога Бофорта было десять.

Старший сын Марчмонта унаследует всё. Но герцогу придётся платить за воспитание и образование для всех остальных. Он так же обязан устроить младших сыновей, оплатить дочерям дебюты, свадьбы и соответствующие гардеробы. К тому же, его долг обеспечить их приданым.

Он не беспокоился о деньгах. Джентльмены о деньгах не беспокоятся.

Но джентльмен связан долгом заботы о своей семье, и семье были нужны деньги. Семье герцога требовались целые мешки денег. У Марчмонта было столько денег, что даже десятилетие хронических и усердных краж не привлекло ничьего внимания.

Он продолжал просматривать аккуратные записи Осгуда: несколько тысяч на обустройство лечебницы для глазных болезней. Подписка в Благотворительный фонд. Взнос Обществу глухих и немых, другой для нуждающихся слепых. Он жертвовал деньги раненым солдатам и морякам. Поддерживал фонды для вдов и сирот. Он давал деньги церквям, больницам и приютам.

Марчмонту приходилась сидеть на множестве обедов, посвящённых тому или иному виду благотворительности. Для него они были социальным обязательством, что-то вроде заседания в суде. Большинство его друзей посещали эти мероприятия. Они были не более чем очередными обедами, где требовалось выдержать большое количество выступлений.

В конце концов, он не истратил все свои деньги, как глупец или эгоист. Бедняги, запертые внизу, в комнате Харрисона, украли, в конечном счёте, не больше того, что он раздал или бездумно промотал.

Марчмонт думал о деньгах, выброшенных на роскошные обеды для приятелей, где он пил в непомерных количествах и декламировал Шекспира, как он имел обыкновение делать, будучи пьяным в дым.

«Я вижу, что ты приближаешься к тому состоянию, когда начинаешь цитировать Шекспира и валиться в камин», говорил ему Аддервуд на обеде, где Марчмонт был охвачен глупой ревностью к своим друзьям, проявившим интерес к Зое.

Сейчас, хотя он не был пьян, строки из Шекспира пришли ему на ум:

Не действует по принужденью милость;

Как теплый дождь, она спадает с неба

На землю и вдвойне благословенна:

Тем, кто дает, и кто берет ее.

И власть ее всего сильней у тех,

Кто властью облечен. Она приличней

Венчанному монарху, чем корона.

Он позвонил, и появился лакей.

Который из них? Их было так много. Возможно, пришло время начать запоминать, кто эти люди.

– Как тебя зовут? – спросил Марчмонт.

– Томас, ваша светлость.

– Томас, я бы хотел, чтобы повара, дворецкого и камердинера привели в эту комнату. Но вначале спроси герцогиню, не угодно ли ей вернуться сюда.

Томас удалился.

Когда вся троица вошла, Марчмонт занял своё место за прекрасным французским столом, которым обзавёлся предыдущий герцог во времена Людовика Пятнадцатого.

Зоя сидела у камина, сложив руки на коленях.

– Ты должна присутствовать здесь, – сказал он ей. – Им следует понять, что мы едины в своих действиях.

– Если ты отрубишь им головы, я, конечно, буду смотреть, если должна, – сказала она. – Но потом меня вырвет.

– Я не собираюсь рубить головы. Мы в Англии, а не в Египте. И уж точно не во Франции.

Марчмонт превратил это в шутку, поскольку поступал так всегда. В чём бы ни пришлось ему измениться, он отказывался становиться излишне серьёзным, почти нудным.

Он не говорил ей, что собирается сделать, а она не спрашивала.

Никто не представлял, как намеревался поступить герцог Марчмонт.

За время, проведённое взаперти в комнате Харрисона трое воришек, очевидно, осознали, что находятся на пути к виселице. Дав, который до этого большую часть времени заявлял о своём полном неведении, выглядел бледным. Повар, хранивший злобное молчание, был встревожен. Глаза Хоаре покраснели от рыданий, и он дрожал.

– Я решил предоставить вам самим право определить свою судьбу, – начал Марчмонт.

Они переглянулись между собой и снова посмотрели перед собой, но недостаточно высоко, чтобы прямо глядеть ему в глаза.

– Вы можете продолжать настаивать на своей невиновности, – продолжил он. – В таком случае, я передам вас властям вместе с обнаруженными доказательствами и предоставлю судье с присяжными решить дело. Если они сочтут вас невиновными, то освободят. Если вас признают виновными, то вышлют из страны или повесят.

Он умолк, чтобы дать им время усвоить услышанное.

Злодеи снова переглянулись и уставились в пол. Но не на него.

– Есть альтернатива: признаться в содеянном и предоставить имена всех ваших сообщников, в стенах и за стенами этого дома, – заговорил Марчмонт. – В этом случае, вы будете избавлены от преследования по закону. Однако вы не останетесь без наказания.

Ещё одна пауза.

Люсьен понимал, что Зоя внимательно следит за ним так, словно заглядывает к нему в душу. Он мысленно пожелал ей удачи. Если у него и есть душа, она не найдёт в ней ничего, стоящего внимания.

– Вы проведёте десять лет, искупая своё преступление, – продолжил он. – Вы будете находиться в Лондоне, где мы станем присматривать за вами. Каждый из вас отработает десять лет в одном из благотворительных учреждений, которые я поддерживаю. Вы не получите никакой платы, кроме комнаты, питания и одежды, необходимой для выполнения ваших обязанностей. Если это учреждение закроется или здание сгорит, как это часто бывает, то вас определят в другое заведение. Вы будете отбывать своё наказание в течение полных десяти лет. Ни днём больше или меньше.

Герцог сурово посмотрел на всех поочерёдно.

– Именно столько вы работали на меня и злоупотребляли моим доверием. Всё вышеуказанное время вы станете выполнять свои обязанности самым лучшим образом. В конце, если вы того заслужите, то получите рекомендательное письмо с моей подписью.

Ещё одна долгая пауза.

– Если условия нашей договорённости будут вами нарушены, я передам вас в руки системы правосудия.

Все трое слуг предпочли не полагаться на снисхождение британской Фемиды и приняли разновидность справедливости от герцога.

Что поставило перед Марчмонтом две до ужаса утомительные задачи. Во-первых, ему было необходимо организовать распределение троицы по соответствующим благотворительным заведениям. Во-вторых, он должен заполнить пять наиболее значимых вакансий в своём доме.

– Месть влечёт за собой ответственность, – сказал он Зое после того, как троих его бывших служащих увели. – Некому надзирать за слугами, некому готовить еду, и, что самое главное, некому меня одевать.

– Я буду тебя одевать, – ответила Зоя.

– Ты отличишь дневной сюртук от вечернего?

– Нет.

– Тебе известно, должен ли дневной жилет быть простым или вышитым?

– Нет.

– Ты представляешь, где искать мои чулки?

– Нет.

– Иди сюда, – сказал он. Зоя подошла, и он заключил её в объятия, опустив свой подбородок ей на макушку. – Ты самая глупенькая из всех герцогинь.

– Я знаю, где ты держишь своё мужское достоинство, – проговорила она, уткнувшись в его сюртук.

– Это тебе не нужно знать, пока я сам знаю, – ответил её муж.

– Тогда найди его, – сказала Зоя, – и пойдём в кровать. Давай займёмся любовью и разберёмся со всем позднее, когда мы будем счастливее и спокойнее.

– Займёмся любовью? – повторил он. – Ты хочешь заниматься любовью сейчас, в то время как весь дом разваливается на глазах?

– С домом всё в порядке, – сказала она. – Нам всего лишь требуется прислуга. Но ты был сегодня столь храбрым, и умным, и сведущим, и таким по-герцогски пугающим, что я сгораю от вожделения. Если не хочешь подниматься наверх, в постель, тогда сбрось эти бумаги и книги на пол и изнасилуй меня на прямо этом столе.

Во всём мире нет другой женщины, такой как она, подумал Люсьен.

– Очень хорошо, если это доставит удовольствие вашей светлости, – сказал он.

– Думаю, что доставит.

Он смахнул всё со стола.

– Возможно, тебе следует закрыть дверь на замок, – сказала Зоя.

– Если кто-то осмелится нас прервать, я отрублю им головы, – ответил он.

– Меня возбуждает, когда ты такой властный, – проговорила она.

Марчмонт подхватил её на руки, швырнул на стол и расстегнул свои брюки.

Позже

Зоя произвела в повара помощника повара и поставила Джарвис, как занимающую самую высокую должность, во главе женской части штата. Переговорив со служащими-мужчинами, Марчмонт решил не повышать в чине младшего дворецкого, чьим самым большим умением, кажется, было подобострастие, но сделать Томаса, как наиболее опытного из лакеев, своим дворецким и камердинером.

Всё это было только временно.

Другие дома могли обойтись комбинацией дворецкий-камердинер или домоправительница-личная горничная хозяйки. Другие дома не имели носильщиков, младших дворецких и помощников эконома. Герцог и герцогиня Марчмонт не могли «обходиться». У них было всё и более того. Их патриотический долг заключался в том, что их ожидали десятки слуг, неважно нуждались ли они в них или нет, и служащие были равно осведомлены об этом, как и их господа.

Тем не менее, персонал справлялся блестяще в сложившихся обстоятельствах, и Зоя с Марчмонтом смогли поехать, как планировалось, в театр, а после этого на бал в Харгейт-Хаус, где Зоя танцевала с графом Харгейтом, тремя из пяти его сыновей и большинством друзей Марчмонта. Герцог с герцогиней знали, что скоро разнесутся слухи относительно внезапного исчезновения их слуг самого высшего ранга, но это было делом завтрашнего и последующих дней. В эту ночь все говорили лишь о том, какую красивую пару являли собой Марчмонты и каким дружелюбным и остроумным был герцог – намного остроумнее и в гораздо лучшем расположении духа, чем он был когда-либо.

Счастливая пара возвратилась домой в половину третьего утра.

Они не заметили притаившуюся фигуру, прячущуюся в темноте на площади.

Среда, 6 мая

Как говорили остряки, апрельские ливни пришли в мае в результате, по мнению некоторых, ошибочного перехода несколько поколений назад от юлианского к грегорианскому календарю.

Взгляд в окно говорил Марчмонту, что один из апрельских дождей был на подходе в это утро. Чёрные облака сгрудились над головой, и ветер, не похожий на майский, проносился через Сент-Джеймс сквер.

Не самый приятный день для прогулок, но герцогиня Марчмонт могла не беспокоиться из-за плохой погоды. Он приказал подготовить для неё закрытую карету. Слуги раскроют над её головой зонт, пока она пройдёт несколько шагов между экипажем и дверями. Более того, как Зоя ему указала, она вовсе не такая сладкая, чтобы растаять.

Ей было необходимо навестить родителей, и дело не терпело отлагательств. Им было уже известно, что она была счастлива и здорова, поскольку они видели её собственными глазами – в Лексхэм-Хаус и в различных собраниях. Но Зоя хотела попросить у них совета по поводу проблем с прислугой, в особенности в части поиска экономки.

Марчмонт не мог её сопровождать. У него была назначена встреча с поверенным, чтобы обсудить детали принудительных работ повара, Дава и Хоара в благотворительных заведениях. Предстоял скучный процесс тщательного рассмотрения всех возможных ситуаций и решения, где эти негодяи смогут принести наибольшую пользу. Это дело также нельзя было отложить. Он едва ли мог держать их взаперти в комнате Харрисона до бесконечности. Однако он оставил поверенного достаточно надолго, чтобы проводить свою жену.

– Так волнующе, – говорила она, пока они пересекали вестибюль, – я впервые выезжаю одна в качестве замужней дамы.

– Не совсем одна, – поправил он.

Джарвис следовала за госпожой, как обычно, с зонтиком в руках.

– Я говорила ей, что она может не ехать, – сказала Зоя, – говорила, что со мной будут два больших сильных лакея на запятках и дюжий кучер впереди, и мы едем на короткое расстояние.

– Будем надеяться, что горничные не выйдут из-под контроля за время её отсутствия, – сказал герцог.

– Что делают вышедшие из-под контроля горничные?

– Не знаю, – ответил он. – Вытирают пыль без остановки?

Она ему улыбнулась, и он почти ощутил, как тает его сердце. Брак оказывал вредоносное влияние на мужскую гордость. Если бы он себя не контролировал, то расплылся бы в ответной идиотской улыбке. Марчмонт сделал вид, будто поправляет перья на её шляпке. Затем разгладил атласные буфы на плечах. Потом он отступил на шаг и критически оглядел свою жену.

Она рассмеялась и подошла ближе, ухватив его за лацканы сюртука.

– Зоя, ты меня помнёшь, – укоризненно сказал он.

Она притянула его к себе.

Герцог наклонился и поцеловал её, на виду у слуг. Когда Люсьен выпрямился, то с удивлением заметил, что Джарвис многозначительно смотрит в другую сторону, а лакеи и носильщики внимательно уставились в пространство.

Марчмонт прошёл с ней к двери, и за дверь, и вниз по ступенькам к ожидавшей её карете. Он помог ей забраться внутрь и закрыл дверцу.

Он смотрел, как карета проследовала в западном направлении, вокруг ограды, окружавшей круглый водоём в центре площади. Увидев, что экипаж свернул на Кинг-стрит, он возвратился в дом. Герцог едва переступил порог, а дверь ещё не закрылась за ним, когда до него донеслись конское ржание, крики и визг людей, и оглушительный треск.

Перепрыгивая через ступеньки, он побежал через площадь в направлении Кинг-стрит.

На заднем плане все вокруг него кричали и визжали. Люсьен сознавал, что люди выбегают из домов, но видел их как тени. Он видел тела вдоль тротуара и на улице. Кровь повсюду. Люди толпились вокруг перевернувшейся кареты. Он растолкал их. И увидел карету. Свой герб.

Внутри находилась Зоя.

Марчмонт мысленно видел её, скачущую впереди него по узкой скаковой дорожке, серое небо, блестящие листья деревьев, почву, скользкую от влаги. Тогда она сбежала в последний раз. В последний раз он гнался за ней, как всегда, вне себя от ярости и страха. Тогда дождь лил на протяжении двух дней, и ей полагалось находиться дома, корпя над греческим и латынью. Она обещала, что будет усердно заниматься, поскольку намеревалась посетить Грецию, Египет и Святую Землю вместе со своими родителями.

Тогда она сбежала в последний раз, и в последний раз он её догнал. Не прошло и года, как Зоя пропала. Навсегда.

Пропала навсегда.

Ему кричали, но звуки не имели никакого смысла.

Марчмонт вскарабкался на обломки. Ему пришлось потрудиться, выламывая дверцу.

Первое, что он увидел – страусовые перья. Они не шевелились.

Ничто не двигалось.

Его сердце тоже перестало биться.

– Зоя!

И громче.

– Зоя!!

Небольшое шевеление. Перья затрепетали.

Но в этот безотрадный день на улице свистел ветер – тот же ветер, который пронёсся мгновение тому назад через площадь, пустив рябь на воде фонтана.

Он потянулся вниз дрожащей рукой.

Перья зашевелились.

Тонкая рука в перчатке поднялась и коснулась его руки.

Его сердце совершило такой кульбит, что он едва не свалился с экипажа. Он сильно сжал её руку, очень сильно.

– Зоя.

– Люсьен.

Она подняла голову и посмотрела вверх. Шляпка сбилась ей на голубые глаза.

– Что ты делаешь там, наверху?

Марчмонт плохо помнил, что происходило сразу после этого. Он впал в своего рода безумие, и мир, казалось, сошёл с ума вместе с ним. Люди толпами стекались на Кинг-стрит отовсюду.

Он едва помнил, как лакеи помогли ему вытащить Зою и её горничную из кареты. Лакеи оказались двумя из виденных им тел. Их сбросило с запяток кареты, либо они спрыгнули сами. У них были синяки, ливреи изорвались и запачкались, но эти повреждения оказались самым худшим, что с ними случилось.

Марчмонт занёс Зою домой на руках. Один из лакеев попытался нести Джарвис, но она не согласилась и ковыляла вслед за хозяевами, крепко зажав зонтик в руке.

Прохожие помогли перенести кучера в конюшни герцога на носилках.

Очевидно, некоторая часть крови, которую видел Марчмонт, принадлежала кучеру.

Большая часть крови была лошадиной, учитывая то, что позднее рассказали ему слуги.

Чтобы разобраться, что произошло, потребовалось время.

Как водится, были свидетели, но все рассказывали разное и говорили одновременно. В любом случае, Марчмонт отказался задержаться, чтобы выслушать их.

Кучер Джон должен был видеть всё. Однако он не был в состоянии для расспросов, даже если бы Марчмонт пожелал его опросить. Герцог не пожелал. Он доверил своего слугу заботам врача, подождав только, чтобы увериться, что у него нет смертельных ран.

Потом он вернулся к Зое и отнёс её в спальню.

Он бы не оставил её, даже чтобы проследить за состоянием кучера, но она убедила его, что невредима – и хочет принять ванну.

Ко времени его возвращения, Зоя, чистая и облачённая в одну из своих прелестных сорочек, сидела у него в кровати, обложенная горой подушек. Если бы она сидела не так тихо – слишком спокойно для Зои – с едва заметной морщинкой между бровей, он бы мог поверить, что несчастный случай совсем не обеспокоил её.

Он подошёл к постели, сел на край и взял жену за руку.

– Бесполезно, – проговорила она. – Я действительно не помню, что случилось. В моей голове одна каша. Я помню, что Джарвис говорила об Олмаке, но я смотрела в противоположную сторону. Прежде чем я повернулась, послышался шум – крик и визг – а потом…

Она нахмурилась.

– Но я не помню, что было потом. В один миг всё было хорошо. Джарвис со мной говорила. Потом был этот ужасный шум.

Она задумалась.

– Думала ли я, что это восстание? Нет, это были лошади. Как на Графтон-стрит. Они кричали от боли и страха. Потом был звук, как от удара… полагаю. Следующее, что я помню – как я гляжу вверх на дверцу кареты и там ты, смотришь на меня. И я подумала, как это странно, что дверца находится наверху, и что ты должен был смотреть на меня снизу.

Она покачала головой.

– От меня никакого толку. Лучше спроси Джарвис. Она что-то видела.

Герцог посмотрел на горничную, которая суетилась над принесённым подносом с чаем.

– Джарвис, ты можешь нас просветить?

Она нахмурилась, опуская поднос Зое на колени. Перевела взгляд с Зои на Марчмонта и назад.

– Скажи ему, – проговорила Зоя. – Что бы ты ни видела, расскажи ему.

– Если кучер был неосторожен, я хочу знать об этом, – сдавленно произнёс Марчмонт.

– Не думаю, ваша светлость, – сказала Джарвис. – Я смотрела в окно, и там был Олмак, и я сказала «Олмак, ваша светлость», поскольку не была уверена, что моя госпожа знает, что это. Потом я заметила, как мужчина выбежал из Кливленд-Ярда прямо на дорогу перед нами. Я закричала, потому что думала, мы его переехали. Когда лошади взвились в воздух и заржали, я подумала, что они его задавили, либо он попал под колёса, либо что-то такое. И это всё, что я успела подумать, потому что потом мы перевернулись – и дальше я не помню. Знаю, что я схватила мою госпожу. Я могла думать только об одном – как бы она не ударилась головой. Я не хот-т-тела, чтобы она ударилась г-г-головой.

И ко всеобщему изумлению невозмутимая Джарвис залилась слезами.

Позже, тем же вечером

Марчмонт послал весточку в Лексхэм-Хаус, и мать Зои приехала, чтобы присмотреть за ней.

Герцог вернулся в свой кабинет. Во время инцидента поверенный продолжал без него. Очевидно, Марчмонт дал достаточно ясные указания, поскольку Клик сузил выбор до полудюжины благотворительных заведений.

Заниматься в настоящее время поиском места для своих недостойных питомцев Марчмонту хотелось меньше всего на свете. Однако он взял на себя роль Соломона и должен был проявить последовательность.

– Повара в приют для сирот, – постановил он. – Дава в Дом призрения для престарелых и немощных солдат, Хоара в школу для слепых.

Оставив Осгуда и Клика договариваться о деталях, герцог прошёл в помещения для кучеров.

Кучер Джон сломал ключицу, вывихнул запястье и получил множество ушибов. Он был опечален тем, что пришлось наложить гипс, и находился в ярости из-за несчастного случая, который произошёл с ним впервые со времени поступления к герцогу на службу.

– Ваша светлость, я никогда за всю свою жизнь не видел ничего подобного, – говорил Джон. – Он был как безумец – выскочил со двора на улицу и напал на бедных созданий.

– Напал? – Спросил Марчмонт. – Он бросился на лошадь?

– У него было что-то в руке, ваша светлость. Не знаю, что именно, похоже, что нож. Всё, что я помню, он изготовился и хотел ударить. Я замахнулся на него хлыстом, на ублюдка, и огрел его, клянусь вам. Он взвыл от боли. Я слышал, как он кричал. Но я был недостаточно скор, сэр. – Здоровой рукой кучер вытер слезу с глаз. – Я полагаю, серую пришлось пристрелить, не так ли, ваша светлость? Ту, которую он пытался убить? Меня унесли до того, как я успел глянуть на несчастное животное, на них обоих.

– Второй кучер и остальные сделают всё, что будет необходимо, – ответил Марчмонт. Если лошадь, или обоих коней, нужно было усыпить, это следовало сделать немедленно. – Они ждут моего ухода, прежде чем поговорят с тобой.

– Такие славные скотинки, сэр, – продолжил кучер. Он сглотнул и заговорил угрюмо. – Самые добродушные животные. Для её светлости. Я сказал, что у неё должна быть самая красивая и послушная пара из всех в конюшне.

– Так и должно быть, – сказал Марчмонт. – Будем надеяться, они выживут. Но в любом случае, мы должны докопаться до сути. Ты говоришь, человек выскочил из Кливленд-Ярда, кинулся к лошадям и набросился на них – он ударил лошадь?

– О, да, ваша светлость. Я на него замахнулся, но он вонзил нож в кобылу. Бедное, невинное создание, никому не причинившее вреда. Мы ехали медленно, так что у неё не было ни единого шанса. Этот ублюдок, прошу прощения у вашей светлости… Попадись он мне в руки…

– Ты видел его лицо?

Лицо кучера приняло действительно зловещее выражение:

– Видел. Я не забыл в суматохе. Он пытался его закрасить, горелой пробкой или чем-то вроде того. И намотал что-то себе на голову, вроде как тюрбан, но он похож на турка не больше меня. Спросите у Джозефа и Хьюберта, ваша светлость. Они тоже должны были видеть, и они знают его лучше меня, потому что встречали его каждый день.

– Встречали кого? – спросил Марчмонт. Ответ был ему уже известен, но он не хотел его знать, не хотел верить.

– Харрисон, сэр. Готов поставить на свою жизнь, что это был он. И я вколочу его в гроб, только дайте мне шанс.

Глава 16

Той же ночью

Несмотря на трудный день, герцогиня Марчмонт, ослепительная в своём небесно-голубом с белым бальном платье, появилась на Ассамблее в Олмаке в среду вечером вместе с супругом. Марчмонт вряд ли бы выбрал место преступления для выхода в свет. Но Зоя захотела там быть.

– Если я буду его сторониться, это место в моём сознании станет слишком важным, и я всегда буду его бояться, – говорила она ему. – Лучше поехать немедленно, в тот же день, до того, как оно закрепится в моей памяти. И какова вероятность того, что кто-то попытается совершить в точности такое же преступление в одном и том же месте дважды? Кроме того, у меня есть прекрасное платье, сшитое специально для дебюта в Олмаке. И мне хочется танцевать.

– Ах, специальное платье, – сказал он. – Что же, это, конечно, весьма успокаивает.

И он, как до беспамятства влюблённый идиот, сдался, хотя никакого спокойствия вовсе не чувствовал.

Вместе с тем, герцог сделал всё, что мог. Он поехал на Боу-стрит, где поговорил с главой магистрата, сэром Натаниэлем Конантом. Завтрашние газеты и журналы напечатают описания миссис Данстан и Харрисона. Даже сейчас их разыскивали сыщики с Боу-стрит и столичные патрули. Если двое слуг находились ещё в Лондоне – что, как полагали сыщики, было маловероятным – их скоро найдут. Если парочка поступила разумно и спаслась бегством, то их всё равно найдут, в конце концов. Марчмонт предложил большое вознаграждение за их поимку, вместе или по отдельности. Его не беспокоила миссис Данстан – если только она не была сообщницей Харрисона в его нападении – но Харрисона он хотел увидеть на виселице.

Хотя Олмак находился на расстоянии короткой лёгкой прогулки от Марчмонт-Хауса, они поехали в самой надёжной из карет Марчмонта, благоразумно сопровождаемые охраной.

Герцог и Зоя прибыли в клуб без происшествий, и когда он увидел, как все головы развернулись в сторону его жены, с восхищением и завистью во взглядах, его сердце наполнилось гордостью.

Моя, думал он. Прекраснейшая из всех женщин, собравшихся здесь, и она принадлежит мне.

Зоя выглядела действительно восхитительно, хотя голубой атласный лиф, как обычно, обнажал её бюст гораздо больше, чем он считал необходимым – достаточно, как он подозревал, чтобы представлять угрозу общественному порядку. Но такова была мода, и Марчмонту, как самому модному мужу в Лондоне, не следовало разбивать никому носов за то, что они глядели туда, куда герцогиня таким вопиющим образом призывала их смотреть.

Поприветствовав хозяев и сделав несколько необходимых представлений – поскольку графиня Ливен и миссис Драммонд-Баррелл формально ещё не встречались с Зоей – Марчмонт сказал:

– Леди, я должен принести извинения за небольшое утреннее недоразумение. Моя жена неоднократно говорила, что получить доступ в Олмак практически невозможно. Но я подумать не мог, что она попытается взять его штурмом.

Шутка быстро разнеслась по собранию.

Потерявшая управление карета понесла больше ущерба, чем причинила. Она задела тумбу, повредила ограду и выбила несколько кирпичей. Если бы несчастный случай произошёл позже, когда движение было более оживлённым, то потери и жертвы возросли бы многократно. В настоящее время, наихудшим из того, с чем они с Зоей столкнулись, были разговоры. Казалось, будто едва сплетники и газетчики покончили с одним делом, связанным с Зоей, как появилось новое, подвергая их танталовым мукам.

Завтра её изображениями обклеят все витрины, без сомнения. Но дурная слава, которая привела бы Деву Гарема к общественному остракизму, герцогиню Марчмонт сделает лишь интереснее.

– Как храбро с Вашей стороны приехать сегодня вечером сюда, – сказала ей леди Джерси. – Такое волнение меня бы опрокинуло навзничь. Я бы осталась в постели недели на две.

– Если бы я не оставляла постель в течение двух недель, то перепробовала бы множество разных позиций, – ответила Зоя. – Лежать навзничь очень хорошо, но Марчмонту бы это быстро прискучило, ночь за ночью, или день за днём.

Люсьен оттащил Зою в сторону, оставляя Салли Джерси и её приближённых гадать, действительно ли герцогиня Марчмонт говорила то, что они подумали, что она сказала.

– То, что ты сказал о моём «штурме», было дурачеством, – заметила ему Зоя.

– Ты в любом случае привлечёшь к себе внимание, – сказал он. – К завтрашнему дню все будут осведомлены обо всех зловещих подробностях, и у меня будет самая популярная жена в целом Лондоне. Я подумал, что сегодня вечером толика юмора даст нам небольшую передышку. Завтра начнётся мелодрама, осмелюсь предположить.

Назавтра всем станет известно, что несчастный случай вовсе не был несчастным случаем, и что на жизнь герцогини Марчмонт было совершено покушение. Люсьен молчал по поводу этого обмана, но, в конце концов, все выйдет наружу и этот цирк продолжится.

Однако сегодня большинство людей знали только то, что произошел несчастный случай. Распространилось несколько историй о сумасшедшем, напавшем на герцогских лошадей. Безумец убил Спенсера Персиваля как раз шесть лет тому назад, и месяц назад другой ненормальный пытался убить лорда Палмерстона, военного министра. Об убийствах, совершённых сумасшедшими, писали постоянно.

Говоря в общем – хотя и за примечательным исключением леди Софронии де Грэй – патронессы вычёркивали душевнобольных из своего списка.

В этот вечер всё было хорошо, и Зоя могла сверкать сигнальными огнями своего огромного бриллианта и танцевать, сколько душе угодно. Она чувствовала себя живой, прекрасно и полностью живой, поддразнивая его друзей, приводя в изумление других дам, и живя той жизнью, которой она хотела.

Среда, поздней ночью

Харрисон был лондонским слугой, рождённым и воспитанным в этом городе. Он знал каждый дюйм в столице: верхи, низы и середину. У него было много друзей среди определённого рода торговцев и трактирщиков. Ему не составило труда найти укрытие, от которого пешком можно было дойти до Марчмонт-Хауса.

Это только на время, как он заверял Мэри Данстан. Как только он заберёт деньги, спрятанные в различных местах, они уедут в Ирландию и начнут с чистого листа. Они планировали держать гостиницу в Лондоне. Им просто придётся поменять расположение, уверял её Харрисон.

Однако когда в среду вечером он возвратился в убежище, и Мэри спросила его, забрал ли он все деньги, он сказал:

– Нам нужно что-то получше, чем деньги, моя дорогая. – Потом он ей рассказал, что делал утром: как прятался в переулках и узнал, что карету герцога готовят к выезду в Лексхэм-Хаус.

– Я знал, какой дорогой они поедут, – говорил он. – Мне ли не знать все дороги, по которым они ездят? Разве не мне всё всегда известно? Разве моя работа не в том, чтобы всё знать даже до того, как оно произойдёт? Я знал, как это будет до того, как оно случилось этим утром. Я знал и был готов, ожидая её, когда они повернули на Кинг-стрит.

Он ждал, с ножом в руке – с одним из числа тех нескольких, что он захватил с собой во время побега. Это был отличный нож, и Мэри не винила его за кражу. Она тоже прихватила с собой кое-что. Но он предназначался для их гостиницы, для того, чтобы готовить.

Харрисон его использовал для другого.

Мэри не могла поверить своим ушам, когда он ей рассказал. Он был пьян. Она пыталась заставить себя поверить в то, что он просто напился и хвастается. Но какой человек станет хвастаться такими вещами?

– Я не мог задержаться, чтобы увидеть крушение, – говорил он. – В этом незадача, когда нанимаешь лучших из лучших. Кучер Джон увидел, что я собираюсь делать, и я отведал его хлыста. Лошади испугались и понесли, экипаж перевернулся, несмотря на все его труды, но всё было не так, как я представлял. Не было времени, чтобы подвести итоги ущербу. Я думал, что ей достанется больше всех, но нет. Пострадали лошади и кучер, будь она проклята.

Харрисон нашёл бутылку и открыл её. Он наполнил свой стакан и выпил, глядя на Мэри. Он грохнул стаканом об стол, и она подпрыгнула.

– Не смотри на меня так!

– Я только думала, осталось ли у тебя после всего время, чтобы договориться насчёт почтовой кареты, – проговорила она сдержанно.

Мэри Данстан годами упражнялась в искусстве казаться спокойной, как бы она себя не чувствовала. Домоправительница всегда должна выглядеть так, словно всё находится под полным контролем. У остальных слуг не могло появиться мыслей о том, что они могут её запугать. Она должна быть твёрдой, как скала. Она всегда должна быть уверена в себе. Нижестоящим следовало считать её всевидящей и всемогущей, наподобие управляющего домом, хотя и ниже по статусу, но столь же пугающей. Вышестоящие должны были воспринимать её компетентность как само собой разумеющуюся.

– Какой почтовой кареты? – спросил Харрисон.

– Той, что довезёт нас до корабля, на котором мы уплывём в Ирландию.

– Ирландия. – Он скривил губы. – Дикари. Болотные рысаки.

– Мы не можем оставаться в Лондоне, – сказала Мэри.

– Нет, не можем, – сказал он. – Всё пропало из-за неё. Никакой гостиницы в Лондоне для нас, благодаря ей. Никакого будущего здесь. Никакого будущего ни в одном месте. Нет будущего.

– Если тебе не нравится Ирландия, мы можем поехать во Францию, – произнесла Мэри успокаивающе. – Англичане там ценят настоящие английские гостиницы. Хорошая еда и напитки, чистое сухое бельё и полы без единого пятнышка.

Харрисон не слушал. Он выпил ещё.

– Всё пропало, – говорил он. – Двадцать лет пробиваться наверх. А теперь, после всего, я здесь, на дне.

Бывший управляющий щёлкнул пальцами.

– Вот как она меня сбросила. И я её раздавлю. Я покончу с ней, вот так, – он снова щёлкнул, – я её прикончу, потому что она покончила со мной.

Он продолжал разглагольствовать и пить, а Мэри Данстан притворялась, будто спокойно слушает. Но она была идеальной экономкой, а хорошая домоправительница всегда смотрит в будущее. Ей не пришлось долго думать, чтобы решить, как ей следует поступить.

Суббота

Марчмонту недолго пришлось трудиться, чтобы заменить всех своих слуг высшего ранга. Все и даже их бабушки, как он обнаружил, хотели работать в Марчмонт Хаусе.

На это раз, исполненный рвения Выполнить Свой Долг, он побеседовал лично с каждым соискателем и с их бабушками. Или так ему показалось. Агентство прислало десятки соискателей. Другие получили словечко через систему общения прислуги при помощи сплетен и явились по собственной инициативе. Осгуд предложил несколько кандидатов, так же как сёстры и невестки Зои.

Процесс отбора был очень скучным. Он стал бы почти невыносимым, если бы Марчмонту пришлось вести его в одиночку. Но с ним была Зоя, которая делала заметки и временами задавала вопросы. По большей части она предоставляла всё ему до тех пор, пока они не оказывались наедине. Тогда у неё было, что сказать, некоторые из её наблюдений были смешными, некоторые – ошеломляюще проницательными. Предметом их главного спора стал дворецкий. В конце концов, оба согласились оставить Томаса в этой должности.

Поскольку ни один из девяти претендентов на место управляющего им не подошёл, вакансия осталась временно пустующей. Хозяйство функционировало сравнительно гладко, несмотря на отсутствие управляющего. Не так гладко, как во времена деспотического правления Харрисона, но не было ничего, похожего на хаос, которого страшился Марчмонт. Герцог представлял себе, как его будут постоянно донимать слуги с вопросами, ответов на которые он не знает.

Очевидно, взамен они преследовали Осгуда и Томаса.

Приведя свой мир в некоторое подобие порядка, герцог с герцогиней приготовились ехать на званый вечер, когда Марчмонт получил сообщение с Боу-стрит: миссис Данстан была поймана и находилась под следствием.

Десять минут спустя

Хорошо сознавая, что Марчмонт впадает в крайности, когда речь заходит об её безопасности, Зоя совершенно не удивилась, когда он запретил ей ехать вместе с ним.

Она не возражает, если будет находиться под защитой большого и сильного мужчины, когда того требует случай. Однако женщина, находящаяся за решёткой, не может причинить ей вреда. Не было ни одной разумной причины, по которой Зое следовало остаться в стороне, и она не собиралась поощрять мужа в иррациональном поведении.

– Тебе нет необходимости расстраиваться, – говорил он, пока она следовала за ним в гардеробную.

– Я не буду вмешиваться, – ответила она. – Это твоё дело. Я только хочу услышать, что она скажет.

– Я тебе расскажу, что она скажет.

– Мне нужно видеть её лицо.

– Я его опишу.

Зоя выставила за дверь Эбдона, нового камердинера Его Светлости.

– Не хочу, чтобы меня держали в коконе, – проговорила она, когда они остались вдвоём.

– Если повезёт, я вернусь так быстро, что успею переодеться к вечеру. В том, что ты поедешь на прием, нет ничего похожего на нахождение в коконе. Тебя будут окружать люди. Ты не сможешь спастись от их локтей, ног, духов или недостаточного частого мытья.

– В моём присутствии экономка может стать более откровенной, – сказала Зоя. Она потянулась, чтобы помочь ему снять сюртук. – Она может сказать больше, чем сказала бы в присутствии мужчин.

– Я не отрицаю, что ты можешь оказаться полезной, – ответил Марчмонт. – Ты была чрезвычайно полезна в найме новых слуг. В особенности, когда нашла мне камердинера, который не плачет и не падает в обмороки. Он шокирующее спокоен. Я не уверен, что он вообще дышит.

– Дышит, но только самым тактичным образом, – сказала Зоя.

– Он, определённо, не моргает. Но камердинер это одно, а множество констеблей и нарушителей закона – совершенно иное. Магистрат на Боу-стрит – не место для леди.

– Знаю, – согласилась она. – Там будет полно пьяниц и проституток, сутенёров, воров и убийц. Как во дворце Юсри-паши. Иногда нас заставляли смотреть, как наказывают других. Я видела, как задушили одну рабыню, и мне много раз приходилось смотреть, как секут кнутом рабов. Я знаю, как мужчин делают евнухами. Как ты думаешь, что я увижу на Боу-стрит такого, что могло бы меня шокировать?

– Не в этом суть, – возразил Люсьен. – То, что ты когда-то жила среди ужасных людей, которые творили чудовищные вещи, не означает, что тебе подобает находиться среди отбросов Лондона. Суть в том, что ты герцогиня Марчмонт, а герцогиня не посещает подобных мест.

Покончив с облегающим сюртуком, она начала расстёгивать его жилет.

– Ты герцог Марчмонт, и ты собираешься посетить это место, – заметила она.

– Я мужчина.

О, да, я знаю, подумала Зоя. Расстегнув жилет, она позволила руке скользнуть по переду его рубашки.

– Большой, могучий мужчина, – проговорила она. – С большими мускулами и божественным инструментом наслаждения.

– Лестью ты ничего не добьёшься, – предупредил Марчмонт.

– Я буду в безопасности с тобой, – сказала она. – Кто осмелится причинить мне вред, когда ты рядом со мной? Даже в Олмаке все были любезны со мной, благодаря тебе.

Зоя провела рукой по мускулистой груди герцога. Она чувствовала, как стал подниматься жар, внизу живота зашевелилась змея желания.

– На это нет времени, – ворчливо сказал Люсьен. Её рука скользнула ниже, но он мягко отвёл её в сторону. – Все были любезны с тобой, Зоя, благодаря тебе самой, не из-за меня. Потому что ты хорошенькая и забавная – и потому что они опасались, что если будут недостаточно дружелюбны с тобой, ты ударишь их своим большим бриллиантом и проломишь им черепа.

Зоя улыбнулась ему. Если он шутит, значит, успокаивается, и возьмёт её с собой.

– Я уже вижу, как это будет, – проговорил Марчмонт. – Ты станешь ластиться, льстить и улыбаться мне, пока не добьёшься своего. Мне лучше сразу признать своё поражение вместо того, чтобы тратить время, сражаясь с тобой. Но тебе лучше поспешить и одеться быстро, потому что я лишнюю минуту не буду тебя ждать.

Она протянула руку вверх, схватила его за шейный платок и притянула его лицо к своему, крепко целуя. Он превращался в гораздо лучшего мужа, чем она осмеливалась даже надеяться. Он не был поверхностным капризным мужчиной, за которого она его принимала. Люсьен был действительно добрым и по-настоящему заботливым… и она боялась, что совершенно безнадёжно влюблена в него.

Двумя часами позже

Марчмонту и Зое удалось обойти стороной переполненный зал суда номер три, где, как полагала Зоя, в настоящее время собрались воры, проститутки, сутенёры и пьянчуги. Потому что миссис Данстан находилась в комнате номер четыре, в соседнем здании. Там, помимо прочего, Боу-стрит держала своих заключённых.

Домоправительницу поместили отдельно от уголовников, принимая во внимание Марчмонта, который попросил допросить её частным образом. В противном случае, её бы приковали в другом помещении вместе с другими заключёнными, как узнала Зоя.

Сыщик арестовал миссис Данстан прежде, чем она успела сесть на паром в Дувре, следующий в Кале. Она была несговорчива, как объяснил сыщик перед тем, как Зоя и Марчмонт вошли в комнату. Экономка настаивала на том, что не знает, где находится Харрисон. Она никак с ним не связана, говорила она. Она заявила, будто оставила дом герцога в ярости, поскольку новая хозяйка подвергла сомнению её методы. Она не пожелала задерживаться, чтобы быть обвинённой в некомпетентности и видеть, как её авторитет подрывают на виду у остального персонала.

– Такова её история, ваша светлость, – проговорил сыщик. – Неважно, как мы спрашиваем и что. Она отвечает одно и то же.

Войдя, Зоя и Марчмонт обнаружили миссис Данстан чопорно сидящей с прямой спиной на скамье у стены. Несмотря на тусклое освещение, Зоя заметила, как загорелись у неё глаза при их появлении. Ей не нужно было это видеть. Эта женщина просто излучала враждебность. Но она была бессильна, с цепью на лодыжках.

– О, ваша светлость явился, не так ли? – заговорила она. – Вы и она, пришли, чтобы увидеть меня, в цепях, подобно обыкновенной воровке?

– Напротив, я должен сказать, мадам, что вы самая необычная из воровок, – произнёс Марчмонт, нарочито растягивая слова. – Я должен сказать, вы гений среди преступников. Ваше умение обращаться с цифрами является истинным чудом ловкости рук.

Это небольшое проявление скучающего высокомерия мгновенно воспламенило очень короткий фитиль.

– На что Вам было жаловаться? – взорвалась его бывшая экономка. – Мы делали свою работу. Во всём Лондоне нет более ухоженного дома. Так все говорят.

Офицер попытался вмешаться, но Марчмонт поднял руку вверх.

– Пусть говорит, – сказал он.

– О, я скажу, конечно, – она сплюнула. – Никто из всей прислуги этого громадного дома Вас никогда не беспокоил, не так ли, ваша светлость? Но Вам неизвестно, каких трудов это нам стоило, чтобы поддерживать такой порядок. Всё делалось для Вас. Как по волшебству, разве не так? Это был дом, содержавшийся наилучшим образом, самый лучший в Лондоне, во всей Англии – пока Вы не привели её и всё не испортили.

Она бросила на Зою убийственный взгляд, прежде чем вернулась к Марчмонту:

– Что мы сделали такого, чтобы навредить Вам? У нас было право на некоторые привилегии и более того, после всего, что мы делали и как хорошо работали. Разве Вам когда-то приходилось замечать, как ведётся хозяйство, ваша светлость? Было когда-нибудь, чтобы окна не сверкали и полы не блистали? Разве хоть раз простыни оказались грязными или сырыми, или камины не горели, когда требовалось? Вам ужин не подавали с точностью до минуты, независимо от того сели за стол Ваши гости во время или на полчаса позже? Была ли еда холодной или пережаренной? Вам когда-нибудь приходилось спрашивать «почему это не было сделано»? Когда Вам в последний раз доводилось просить чего-нибудь? Разве не было всё устроено по Вашему желанию до того, как Вы узнали, чего хотите? Что было настолько плохо, что она должна была вмешаться и начать искать недостатки? Почему вообще она взялась проверять эти книги, если ей нигде не удалось найти никаких недочётов?

– Однако там обнаружился огромный недочёт, в этих книгах, – сказал Марчмонт. – И здесь, как видите, оказалась вся суть дела: кража и мошенничество, мошенничество и кража. Столь бессмысленно. Вы могли запросить астрономическую плату, и я бы Вам платил, не спрашивая – поскольку какое мне дело? Вместо этого вы проделали кучу ненужной работы со своей хитрой конспирацией. Я бы платил вам столько же, сколько Вы украли, обманывая меня, и я бы никогда не заметил и не стал бы беспокоиться о том, во сколько это мне обходится. Но нет, вам понадобилось совершить подлог, мошенничество и кражу, что приведёт вас на виселицу, глупая женщина.

– Меня не повесят! Я ничего плохого не делала!

– Вы исчезли одновременно с Харрисоном, – сказал Марчмонт. – Почему вы двое просто не сбежали заграницу? Это довольно легко делается. Если Браммел сумел ускользнуть незамеченным, с его знаменитым лицом и фигурой, то вам бы это тоже удалось. Но нет, Вы должны болтаться поблизости и замышлять с Харрисоном, как напасть на моих лошадей. Зачем? Чтобы досадить?

– Я этого не делала!

– Кучер Джон и двое наших лакеев видели, как Харрисон ударил ножом одну из лошадей, – заметил Марчмонт.

– Я не имею к этому отношения!

– Вы с Харрисоном сбежали в одно и то же время, – сказал Марчмонт. – Вы не предупредили остальных слуг. Все они остались. Можно заключить, что вы с Харрисоном поддерживали связь и поддерживаете до сих пор. Можно заключить, что Вы оказывали ему поддержку и содействовали в его жестоком нападении.

– Нет! Если бы мне было известно, что он задумал, я бы ни за что не осталась с ним. Я бы сбежала в Дувр задолго до сегодняшнего дня, и Ваши грязные ищейки не поймали бы меня!

– Но Вы остались в Лондоне на некоторое время. С Харрисоном.

Мэри слишком поздно поняла, что проговорилась. Она кивнула головой и прижала кулак к губам.

– Меня не волнует ваша участь – проговорил Марчмонт. – Будет очень жаль, если Вас повесят только из-за вашей глупости. Но если Вы имеете хоть какое-то отношение к тому, что я вынужден рассматривать как покушение на жизнь моей жены…

– Это не я! – закричала она. – Я ничего не знала, пока он не вернулся и не сказал мне.

– Он вернулся и рассказал вам, – тихо повторил Марчмонт.

– Я не хотела оставаться в Лондоне, но он говорил, что нам придётся. Ему было необходимо забрать отложенные нами деньги.

– Мои деньги, – заметил Марчмонт с тонкой улыбкой.

– Мы собирались открыть гостиницу, – сказала миссис Данстан. – Когда он уходил, я думала, что он хочет забрать деньги и договориться о нашем отъезде. Но он был занят другим, не так ли?

– Он следил за нами, – подтвердил Марчмонт. – Наблюдал, куда мы едем и что делаем. Он ждал случая.

Она кивнула.

– Он сказал мне впоследствии, и вот тогда я подумала, что он не в себе. У него всегда был взрывной характер, но я никогда не знала, что он способен на насилие. Ему не приходилось. Никто не осмеливался ему дерзить или перечить. У него повредилось что-то в голове, это стало ясно. Но мне пришлось ждать, потому что я боялась, он попытается убить меня, если я оставлю его, зная, что мне известно.

Она рассказала, как сожалел Харрисон о том, что не мог остаться и посмотреть на то, что натворил.

Зоя видела, как Марчмонт стиснул руки, но он немедленно разжал их. Его внешний вид, как обычно, был непроницаем для всех, кроме неё. Его лицо приняло своё привычное, сонно-скучающее выражение. Он контролировал себя, как делал всегда. Он спрятал свои чувства, как всегда делал это.

– То, как он говорил… Это было непохоже на него, – продолжала экономка. – До этого я не замечала, как плохо на него это подействовало.

Домоправительница пустилась в описание степени мстительности, которую другие сочли бы шокирующей. Зоя не была шокирована. Она видела и худшие случаи, чем этот, кровавый гнев и вендетту по тривиальным поводам вроде гребня для волос или браслета.

Харрисон посвятил двадцать лет восхождению на лестницу власти. Затем, когда он полагал, что находится в безопасности, наверху, появилась она. В течение нескольких дней он оказался в самом низу – и на этот раз безо всякой надежды на возвращение.

Миссис Данстан щёлкнула пальцами, привлекая к себе внимание Зои.

– Вот так он делал, снова и снова, – сказала экономка. – « Вот как она меня сбросила. И я её раздавлю. Я покончу с ней, вот так», он говорил и щёлкал пальцами. «Я покончу с ней. Потому что она покончила со мной». Он пил и говорил, как безумный, пока не напился до бесчувствия. Тогда я сложила вещи и убежала.

– Но он ещё здесь? – спросил Марчмонт. – В Лондоне?

– Он знает, где прятаться, – ответила миссис Данстан. – Никто не знает Лондон лучше него, и ни у кого нет таких друзей, как у него. Он может прятаться прямо у Вас под носом, и Вы никогда не узнаете. Он ведь знает всё, не правда ли? Знает, как Вы поступите до того, как Вы это сделаете. Он идеальный слуга. И, о чём бы ни шла речь, он как идеальный слуга найдёт способ это сделать.

Поскольку миссис Данстан могла сказать им лишь, где Харрисон находился в последнее время, у Марчмонта больше не было к ней вопросов. Зое было нечего добавить. Он проделал отличную работу, спровоцировав женщину раскрыть то, что ей было известно.

Она так и сказала ему в карете по пути домой.

– Знаешь, она права, – сказал Марчмонт. Он смотрел через окно экипажа на освещённую фонарями улицу, где пешеходы были лишь безымянными фигурами, спешащими по тротуарам. – Это был самый замечательно ухоженный дом. Они блистательно выполняли свою работу. Я воспринимал их услуги как должное.

– Но так и должно было быть при хорошей прислуге, – ответила Зоя.

– Я это понимаю, – продолжил он. – Но мне также известно, что если бы я уделял хоть малейшее внимание, проявлял немного интереса, хотя бы эпизодически, ничего подобного бы не произошло.

– Ты не можешь этого знать, – возразила его жена. – Некоторые люди просто бесчестны по натуре. Многих развращает власть. Харрисон, не будучи лордом, в своем мире обладал огромной властью.

– Если он был безнравственным человеком, я должен был стать тем, кто это обнаружит, – проговорил герцог натянуто. – Поскольку я не сделал этого, то подверг опасности твою жизнь.

– Не вижу никакой связи, – сказала Зоя. Они сидели вместе на одном сиденье кареты. Она подвинулась ближе и взяла его за руку. – Ты умный мужчина, гораздо умнее, чем притворяешься, но твоя логика никуда не годится. Если Харрисон сошёл с ума, то болезнь кроется в его мозгу. Ты виновен в этом не более, чем в состоянии любого бедняги из Бедлама. Если он не безумен, тогда он просто порочен. Не ты сделал его порочным. Ты не развращал его. Он сам выбрал свой путь. На вакансии слуг высокого ранга он подбирал людей, которых мог подкупить. В качестве слуг низшего звена он выбирал тех, кого мог запугать.

Она переплела его пальцы со своими:

– Я тебе говорила, что умею управлять хозяйством. Теперь, когда нарушитель спокойствия покинул дом, всё будет хорошо.

– Ничего не будет хорошо, пока я не увижу, как его повесят, – сказал её муж.

– Сыщики Боу-стрит его найдут, – проговорила Зоя. – Ты герцог Марчмонт, и ты предложил большую награду. Они оставят все другие дела, чтобы выследить его. Ты говорил, эти люди хорошо знают Лондон. Они должны его знать так же хорошо, как Харрисон, или лучше него. В этом заключается их работа. Они зарабатывают на жизнь тем, что ищут людей. Ему не ускользнуть.

– Не ускользнуть, – его хватка на её руки заметно усилилась. – Мне не важно, сколько это будет стоить. Я увеличу награду вдвое. Втрое, если будет необходимо.

– Они его найдут, – говорила Зоя. – Оставь это им. Мы поедем на вечер к леди Стаффорд и сосчитаем, сколько людей наступят нам на ноги и сколько локтей попадут нам в рёбра. Мне надеть сиреневое платье или синее?

– Мы не поедем на раут, – сказал Люсьен. – Мы едем домой, и ты будешь оставаться там до тех пор, пока этот человек не окажется за решёткой.

Глава 17

На мгновение Зоя утратила способность думать, не говоря уже о даре речи. Как будто она свалилась в глубокий холодный колодец.

Оказаться дома взаперти, кто знает как надолго, после того, как она только вкусила свободы, и в то время как все остальные вокруг неё оставались свободными – а у неё не будет даже компании и развлечений, которые были в гареме.

Её сердце пустилось вскачь, и мозг работал впустую.

Прошлое нахлынуло на неё в ледяной волне паники – момент, когда её схватили на базаре… Голоса, говорившие на чужом языке… Темнота… Мужчины, прикасавшиеся к ней… Она звала отца, пока ей не заткнули рот кляпом… Напиток, который ей насильно влили в горло, он вызывал странные сны, но не приносил полного забвения… Рабы, срывавшие с неё одежду.

Зоя отбросила воспоминания и заставила себя поглядеть в окно, медленно вдыхая воздух. Это Англия. Она в Лондоне, со своим мужем. Она в безопасности, и всё, чего он хочет – уберечь её от беды.

Люсьен расстроен, напомнила она себе. Когда мужчины расстраиваются, то руководствуются инстинктами, которые не всегда рациональны. Она сама была обеспокоена тем, что произошло, хотя эта опасность была пустяком в сравнении с тем, с чем ей приходилось жить в гареме, день за днём и ночь за ночью.

Она заставила себя ответить спокойно:

– Я знаю, что ты хочешь меня защитить, но это несправедливо.

– Харрисон не справедлив, – сказал Марчмонт. – Мы имеем дело либо с безумцем, либо со злодеем. Ты сама так говорила. Ему ничего не стоило жестоко напасть на бессловесное животное. Его не беспокоило, что сделает в панике обезумевшее от боли существо. Его не волновало, кто ещё мог бы пострадать, когда лошади понесли. Нельзя предугадать, как он поступит.

– Нельзя предугадать, как долго займут его поиски, – возразила Зоя. – Это могут быть дни и даже недели. Что, если он одумается и уедет из Лондона, как ему и следовало сделать? Что если он свалится в Темзу и утонет? Его тело может быть не найдено никогда. Ты меня сделаешь узницей в Марчмонт-Хаусе на неопределённое время?

– Я тебя не делаю узницей, – ответил герцог. – Я хочу быть уверенным, что он до тебя не доберётся.

– Для меня это тюрьма, – проговорила она. – Тебе следует это понять. Я думала, что ты понимаешь. Меня держали в клетке двенадцать лет. Я жила в громадном доме, даже больше твоего – в огромном дворце с огромным, обнесённым стеной садом. Тюрьма остаётся тюрьмой, независимо от того, насколько она красива или как велика.

– Это не одно и то же.

– Для меня это одно и то же, – сказала Зоя. – Я не вынесу заточения.

– А я не вынесу, если подвергну риску твою жизнь, – ответил Марчмонт. – Пока мы не узнаем, что он за решёткой, или умер, или находится за пределами страны, ты будешь оставаться дома. Ты сказала, что сыщики его найдут. Ты сказала, что у них есть все причины сделать это быстро. Ты уверяла меня в этом. Теперь уверь сама себя.

– Ты не можешь держать меня в доме.

– Могу и буду. Не будь ребячливой, Зоя. Это для твоего же блага.

– Ребячливой? – Возмутилась она. – Ребячливой? Я жизнью рисковала ради свободы. Ты не знаешь, что бы они со мной сделали, если бы поймали. Я рисковала ради этого.

Она указала рукой в окно, где призрачные фигуры спешили по тротуару, всадники и кареты двигались по оживлённой улице.

– Я рисковала всем, чтобы жить в мире, где женщины выходят из домов за покупками и навещают своих подруг, где они даже могут говорить и танцевать с другими мужчинами. Двенадцать лет я мечтала об этом мире, и это превратилось в мою мечту о рае: место, где я могла бы свободно передвигаться, среди людей. Где я могла бы посещать театр, оперу и балет. Двенадцать лет я была забавной зверушкой в клетке. Двенадцать лет меня выпускали только ради потехи понаблюдать, как я пытаюсь убежать. Теперь у меня есть собственная лошадь, и я могу кататься в Гайд-парке…

– Только послушай, что ты говоришь, – сказал Марчмонт. – Всё, что ты хочешь делать, ставит тебя под удар. О Гайд-парке даже речи быть не может.

– Ты не можешь так поступить со мной, – проговорила Зоя. – Я не буду сидеть под замком. Я не буду прятаться от этого ужасного человека. Он забияка, и он пытается нас запугать, а ты позволяешь ему это делать. Ты позволяешь ему устанавливать правила, потому что боишься того, что он сделает.

– Не он устанавливает правила, Зоя! Их устанавливаю я! Ты моя жена, и в день нашего венчания я поклялся тебя оберегать, а ты клялась мне повиноваться.

Она начала возражать, но умолкла.

Она знала, что для него было делом чести сдержать свое слово.

Все знали, что Марчмонт считает своё слово священным, говорил её папа.

Когда она обещала повиноваться, то тоже давала слово. Не сдержать данное ему слово было бы поступком бесчестным, преданием доверия.

– Я давала клятву, – сказала Зоя. – И буду повиноваться.

Остаток пути они провели в молчании. Всё это время у Марчмонт всё внутри сжималось. Он снова и снова слышал, как экономка щёлкала пальцами, повторяя слова Харрисона «я покончу с ней, я это сделаю, вот так».

Эти слова отдавались у него в мозгу, пока они входили в Марчмонт-Хаус и пересекали мраморный вестибюль.

Он слышал их, пока поднимался с Зоей по лестнице.

Он понимал – очень хорошо понимал – что Зоя, идущая рядом с ним, потеряла весь свой свет и жизнерадостность, и он знал, что убивает её счастье, и юмор, и восхитительную беззаботность. Он говорил себе, что она напрасно преувеличивает. Беда в том, что герцог знал, почему именно для неё это так много значит.

Её свобода была для неё драгоценна, куда более драгоценна, чем для других английских женщин, которые воспринимали её как должное, точно так, как он принимал своих слуг и безупречный дом как само собой разумеющееся.

Люсьен вспомнил, как Зоя говорила в тот первый день, после того, как предложила ему жениться на ней, и он отказался.

Я была замужем с двенадцати лет, и мне показалось, это было очень долго, и я бы предпочла не выходить замуж сразу.

Однако она снова вышла замуж, и сразу, поскольку у него не хватило силы воли сопротивляться искушению.

У неё не было шансов встречаться с поклонниками.

У неё не было шансов самой решить, чего ей хочется на самом деле.

Он её хотел, и должен был её получить, и на этом конец.

Всё же, он едва ли мог приговорить её к жизни в страданиях. Брак с ним давал ей больше свободы, чем любой другой женщине, включая дам из аристократии. Все двери открывались перед герцогиней Марчмонт. Она никогда не будет нуждаться в деньгах, чтобы купить всё, что пожелает. Она всё ещё могла танцевать и флиртовать с другими мужчинами.

И она могла ходить куда угодно.

До сегодняшнего вечера.

Я хочу развлекаться, как говорила она тогда в Гайд-парке после скачек с леди Тарлинг. Я хочу жить. В Египте я была игрушкой, забавой. Питомцем в клетке. Я поклялась, что никогда не буду терпеть подобного существования снова.

Марчмонт посмотрел, как Зоя входит в свои покои, и пошёл к себе.

Он сказал Эбдону, что не поедет никуда вечером, и приказал приготовить ванну. Казалось, что запах Боу-стрит прилип к его коже, как и к одежде.

Ванна должна была принести успокоение. Но не принесла.

Новый камердинер разложил чистую сорочку, панталоны и чулки. Герцог поднялся и долго смотрел на них. Он внезапно ощутил такую усталость, не телом, а умом и сердцем, словно нёс в себе тяжёлую ношу, бесконечно долго.

– Подай мне халат, – проговорил он.

Он не стал надевать ничего из приготовленного под свой бархатный халат – полный костюм «неглиже». Он облачил своё тело в халат и сунул босые ноги в шлёпанцы. Туфли без задников из кожи малинового цвета имели заостренные, загнутые концы, в подражание турецкой моде.

Как паша. Как мужчина из другого мира, который держит своих женщин взаперти.

– Чёрт бы меня побрал, – произнёс Марчмонт.

– Ваша светлость? – Эбдон явно был сбит с толку. Однако он проявил своё замешательство, как подобает мужчине. Ни слёз, ни обморока, ни дрожи. Едва заметная морщинка между бровей.

– Я вернусь через минуту, – сказал Марчмонт.

Он вышел из гардеробной, пересёк спальню к смежной двери и вошёл внутрь.

Он застал свою жену купающейся, лицом она уткнулась в руку, лежавшую на полотенцах, разложенных вдоль ванны. Она плакала.

– О, Зоя, – сказал герцог.

Она так была поглощена своим горем, что не заметила, как он подошёл – ещё один дурной знак. Она теряет старые навыки. Ей все равно. Её ранило слишком сильно, чтобы переживать об этом. Она его любит и хочет быть хорошей женой. Она знала, что Люсьен только хочет её защитить – но она не могла перенести, чтобы стены снова сомкнулись вокруг неё, так скоро.

Зоя вытерла глаза и посмотрела вверх, на него.

– Извини меня, – сказала она. – Я знаю, что безумно реагировать таким образом, но я ничего не могу с собой поделать.

Марчмонт просто нагнулся и вынул её из ванны. Он схватил полотенце и завернул её, а потом обнял и прижал к себе.

– Ты – это всё, что у меня осталось, – произнёс он. – Всё, что у меня есть.

Голос его был хриплым и прерывистым.

– Люсьен, – сказала она, прижимаясь лицом к его груди.

– Ты это всё, что у меня осталось, Зоя, – говорил он. – Они все умерли, все, кого я любил когда-либо. Ушли навсегда. И ты тоже, как я думал. Но ты не умерла. Ты вернулась из мёртвых, и если я тебя потеряю, то не знаю, что я буду делать.

Она крепко обнимала его, так крепко, как только могла.

Его родители. Брат. Умерли.

У него была её семья, но это не то же самое.

Все, кого я когда-либо любил.

И ты тоже, как я думал.

Она была одной из тех, кого он любил.

Любил. Он любил её.

Вот так просто.

Её сердце дрогнуло, как это бывало всегда при виде его, когда Люсьен возвращался из школы, чтобы провести с ними лето. Когда он приезжал, мир озарялся светом.

– Люсьен, – нежно сказала Зоя. Она изучала латинский и греческий и знала, что «lux» на латыни означает «свет». Её сердце воспарило, потому что он свет её жизни и был им с первого дня их встречи. – О, Люсьен. Мы оба немного сошли с ума.

– Нет, – прошептал он в её волосы. – Это ты сумасшедшая. Я нахожусь в своём уме.

Он поднял голову, немного отстранился и поглядел вниз на неё:

– Давай извлечём тебя из этого мокрого полотенца.

Марчмонт освободил её от мокрого полотенца и обсушил с помощью другого, перед камином. Он играл роль камеристки, опустившись перед женой на колени. Он поставил себе на бедро её стройную ногу, осторожно вытирая, и Зоя задрожала.

Люсьен посмотрел снизу вверх, и там была она, со своей сливочно-белой кожей, с вкраплениями розового в особых местах и золотым пушком между ногами. Сама цветущая женственность, она взирала на него с чем-то таким в голубых глазах, чему названия он не знал. И как он мог знать, если никогда не заботился о том, чтобы читать женский взгляд?

В её случае ему не нужно было и читать. Возможно, в конце концов, они просто понимали друг друга. Возможно, так было всегда.

Марчмонт провёл рукой от её ступни вверх, по икре к колену, и вдоль бедра к тому холмику, для которого у неё было столько названий.

– Твой Золотой Цветок, – прошептал он, перебирая пушистые завитки, всё ещё влажные от купания. – Твой Дворец Наслаждения.

– Моё Тайное Убежище, – сказала она, запустив пальцы в его волосы. – Моё Спрятанное Сокровище, и мой Трон Любви, и моя Львиная Голова.

– Твоя Львиная Голова? – Люсьен легонько погладил её.

Ласкам Зоя тоже дала имена: Дразнящее Перо, Мягкая Перчатка, Прикосновение Огня.

– О, да, – проговорила она. – Эта часть меня очень опасна, когда жаждет заняться любовью.

Она пропустила его волосы через пальцы.

– Волосы моего возлюбленного подобны шёлковистому свету свечей, – сказала она. – Мой возлюбленный как свет в ночи, как первые лучи солнца на горизонте, и как последние лучи тоже. Мой любимый есть мой свет.

Он посмотрел вверх, встретившись с ней взглядом:

– Лучше чтобы именно я оказался тем любимым, о котором идёт речь.

Зоя засмеялась и отпустила его. Она распрямила руки над головой, потянулась, как кошка, и он увидел, как поднялись её прекрасные груди. Она была так естественна в своей наготе. Как он мог подумать о том, чтобы подавить душу, столь вольную?

– Любимый мой бросается на меня, подобно тигру, – произнесла она.

Люсьен сжал ей ягодицы и прижался губами к Тайному Сокровищу, ощущая, как она дрожит.

Он ласкал её губами и языком, чувствуя, как сжимаются пальцы Зои, в то время как её тело трепещет от удовольствия.

Позже, доведя жену до пика и заставив кричать, он руками вернулся к её коленям и опустил её на пол.

Её глаза потемнели и потеряли фокус, лицо горело.

Она отдалась страсти в своей решительной и ясной манере. Она уловила его настроение – или он уловил её – и просто уступила чувствам.

Сегодня чувства были бурными.

Зоя села на ковёр, раздвинув ноги, и он опустился между ними. Она распахнула его халат и провела руками по коже, теперь наступила его очередь содрогаться, пока она обследовала его, пробегая пальчиками по мускулам, которые сокращались от её прикосновений. Она исследовала его так, словно он был для неё новым, незнакомым любовником… и в то же время она знала его так же хорошо, как саму себя, и знала, что он принадлежит ей.

Она с самого начала была такой, обращаясь с его телом легко и без колебаний, как со своим собственным. Но сегодня между ними было нечто большее, чем просто страсть.

Ты – это всё, что у меня осталось.

Это было то самое, что было похоронено в самом глубоком тайнике его сердца, в тёмном шкафу, который он был не в состоянии удерживать закрытым с того дня, как она возвратилась. Он произнёс слова, и они всё ещё пульсировали в его сердце.

Она была всем, что у него осталось, и она была драгоценна для него.

Марчмонт тоже водил пальцами по ее телу, так же как она прикасалась к нему. Он гладил её кожу, над упругой грудью и вдоль нежных ямочек ключиц. Он проследил линию её талии и изгиб бёдер, нежные косточки запястий и лодыжек, и Зоя потягивалась под его руками, его неутомимая тигрица этой ночью.

Люсьен одной рукой схватил её за волосы, а другой сжал подбородок, крепко целуя. Зоя отвернулась, как будто вырываясь. Он притянул её к себе, и она откинула голову назад, засмеявшись своим низким манящим смехом. Он раздвинул ей бёдра и ворвался в неё, и она снова засмеялась, обнимая ногами его за талию.

Мы оба немного сошли с ума, как сказала Зоя, и, возможно, она была права.

Они соединялись этой ночью как обезумевшие в долгом и яростном совокуплении так, словно больше не оставалось времени, как будто в первый и последний раз.

Так, по крайней мере, думал об этом позднее сам Марчмонт.

Сейчас, пока он находился в ней, в его мозгу не было ничего, не существовало ничего во всём мире, кроме Зои и этого момента, кроме жара и наслаждения устроенной ими любовной бури.

Она расходилась и утихала, и начиналась опять. Потом Зоя выкрикнула снова и снова слова, которых он не понимал, и одно, понятное ему: его имя. Тогда он позволил себе излиться в неё и опустился на неё. Он лежал на ней несколько мгновений, чувствуя, как бьётся её сердце против его груди. Затем он скатился с неё и лёг рядом. Он притянул Зою к себе, уткнувшись лицом ей в шею.

Так она лежала, слушая, как его дыхание замедляется.

Она дорога ему, и он дорог ей, и это было важнее всего.

Карим в ней души не чаял и осыпал драгоценностями, но она осталась для него игрушкой. Разочаровавшись в ней, он бы отослал её – или даже убил бы – без лишних раздумий.

– Между нами не было уз, – прошептала она.

– Это было по-английски, – сказал Марчмонт. – Но я не совсем понимаю.

– Неважно, – ответила она. – Спи.

– Как я могу спать в такое время? – проговорил он.

Зоя немного повернула голову, но видеть его она не могла. Она почувствовала, что он тоже поднял голову. Люсьен щекой потёрся об её щёку.

– Я думал, что понимаю, что с тобой произошло, – заговорил он. – Но я понимал лишь некоторую часть. Когда ты рассказывала свою историю Джону Бирдсли, я подумал, что услышал всё, что мне требовалось слышать. Но, думаю, это было то, что я хотел услышать. Я не хотел знать о большем. Когда ты пропала…

Его голос прервался, и он сделал паузу.

– Если бы я был там, Зоя, то нашёл бы тебя. Но меня там не было. Я не мог вынести этой мысли. И тогда я заставил себя перестать. Я … Я не знаю, как именно это случилось. Но я перестал. Думать. Заботиться. После смерти Джерарда мне было тяжело продолжать жить, тяжелее, чем я делал вид. Когда ты исчезла, я, видимо, просто лишился сердца.

Зоя раньше не понимала. Всё, что ей было известно, когда она впервые увидела его после своего возвращения, это то, что Люсьен не был прежним. Её заключение принесло горе не только ей одной. Страдали её родители. Страдали её братья и сёстры, хотя, может быть, и не так глубоко, потому что они обзавелись собственными семьями.

– Я причинила больше боли, чем думала, – сказала она. – Я говорила родным, что мне жаль, но не понимала, в чём проблема. Я не понимала, почему мама стала такой нервной и капризной, или отчего братья и сёстры злятся на меня. Они сказали, что я всё разрушила, и я думала, что разрушением было моё возвращение. Но разрушением было моё исчезновение, и те годы, которые папа провёл в попытках меня найти, и то, что происходило с родными, когда они не могли с уверенностью знать, что стало с близким им человеком.

– Но ты не виновата, – сказал Марчмонт. – Теперь все знают об этом. Все знают, что ты не убегала.

Он знал историю целиком: прогулка по каирскому базару, горничная, продавшая её – та самая горничная, которая заявила, будто Зоя убежала, и которой все поверили, потому что Зоя славилась своими побегами.

– Как будто я была настолько ненормальной, – фыркнула Зоя, – чтобы убежать в многолюдном месте, где никто не говорит на моём языке. Но все, кроме папы, поверили, что я способна на такое безумие, потому что я была дикаркой и бунтовщицей. Я дерзкая, Люсьен, но даже в двенадцать лет у меня был кое-какой здравый смысл.

Он поцеловал её в затылок.

– Немного, но есть.

Она улыбнулась.

– Я бы выбил правду у той служанки, – сказал он. – Если бы я только был там…

– Если бы даже добился от неё правды до того, как её убили, что бы это изменило? – проговорила Зоя. – Как только я оказалась в их руках, думаешь, они бы меня вернули? Ты хоть представляешь себе, какую ценность я собой представляла?

– Да, – ответил Марчмонт. – Я знаю, как ты дорога мне.

– Я была редким, очень редким созданием для них, – сказала Зоя. – Как я узнала позже, я была чем-то вроде волшебных существ из «Тысячи и Одной Ночи». Работорговцы следовали за нами из Греции. Они знали, что смогут выручить за меня очень много денег, белые рабы высоко ценятся, а я была не только европейкой, но ещё и англичанкой. У меня другой цвет кожи. Всё во мне было другим. Как много двенадцатилетних европейских девочек с голубыми глазами и светлыми волосами могло оказаться в той части света? Особенно в то время, когда в Европе шла война. Они знали, что паша заплатит за меня целое состояние, ради своего больного сына. Ради магии. Работорговцы знали, Юсри-паша поверит, что в моей власти возбудить, наконец, желание у его любимого сына Карима, и тогда он произведёт на свет сыновей.

– Ничего из этого не случилось бы, если бы не алчность одной служанки, – сказал Марчмонт.

– У них были все мыслимые причины, чтобы добиться своего, так или иначе, – продолжала Зоя. – Они предложили ей больше денег, чем она могла надеяться заработать за двадцать лет. Если бы они не подкупили её, то обратились бы к кому-то другому в нашей экспедиции. Они бы нашли способ. Они были серьёзно настроены.

– Мне следовало быть там, – настаивал он.

Зоя повернулась к нему.

– Тебе было семнадцать лет. Что ты мог сделать такого, чего не делал папа?

– Я бы нашёл тебя, – сказал Люсьен. – Я всегда тебя находил.

Она полностью развернулась и положила голову ему на плечо. Его пальцы перебирали её волосы.

– Нет, – сказала она. – Они убили горничную, чтобы быть уверенными, что она ничего не расскажет. Если бы ты нашёл меня, они бы убили тебя без колебаний. Годами я страшилась того, что ты или мой отец ворвётесь во дворец и будете убиты. Даже когда стало очевидно, что я бесполезна – что я не способна излечить Карима, и он не сможет зачать сыновей – даже тогда, они бы меня не отпустили. Он был любимцем своего отца, а я его любимой игрушкой. Они бы убили всякого, кто попытается меня забрать. Если бы ты меня нашёл, а они бы убили тебя – что бы я делала тогда, Люсьен?

Он молчал некоторое время и только продолжал пальцами расчёсывать её волосы, лаская, утешая. Зоя положила руку ему на сердце и ощутила его успокаивающее биение, в то время как она лежала, уютно расположившись рядом с его крупным телом.

– Я боюсь, что ты погибнешь в дорожной аварии, – сказал Марчмонт после длительного молчания. – Боюсь, что ты внезапно заболеешь, как заболели мои родители, и умрёшь. Я боюсь, что ты свалишься с лошади и сломаешь шею, как Джерард. Я боюсь, что ты умрёшь в родах. Я пытаюсь изгнать эти мысли из головы – мне приходилось быть мастером в том, чтобы не думать. Но с тех пор как начались проблемы со слугами, я стал… Не тётей Софронией, нет ещё, как я надеюсь. Но, кажется, я немного не в себе.

– Все эти вещи, о которых ты беспокоишься, могут случиться, – сказала она. – Со мной и с тобой тоже, за исключением родов, конечно.

Тут Зоя ухмыльнулась:

– Разве что ты умрёшь от страха, когда я стану гигантского размера, как мои сёстры.

Люсьен откинул назад голову, чтобы посмотреть на неё:

– Если ты будешь такой же огромной, как они, я точно умру от страха.

Она отодвинулась от него, чтобы руками изобразить холм над своим животом:

– Женщины в нашей семье имеют обыкновение становиться размером с дом. Очень круглый дом.

Несмотря на слабое освещение, она легко заметила, что смех заплескался в его глазах.

– Ты представляешь это себе, – сказала она.

Он кивнул. Его губы дрожали. Затем у него вырвался взрыв смеха. Он снова перевернулся на спину, и смеялся, и смеялся.

Зоя тоже смеялась.

Это был тот, хорошо ей знакомый мальчишка, который упал со смеху, когда она замахнулась на него крикетной битой.

Она вспомнила, как он встал, наконец, отсмеявшись, подошёл к ней и одним рывком поднял с земли так легко, как тряпичную куклу. Он отнёс её, колотящую его и обзывающуюся разными словами, обратно в дом и наверх, в классную комнату, где швырнул на стул.

– Научись чему-нибудь, глупышка, – сказал он тогда и вышел.

И она выучила что-то – латинский и греческий, потому что их учили мальчики, а она намеревалась знать всё, что им известно. Она училась не только сложению, но и более трудным разделам математики, таким как геометрия и тригонометрия. Она делала это не потому, что ей нравилось, а потому что их учили мальчики – и она собиралась показать ему. Она никогда не была лучшей или самой усердной ученицей. Однако Зоя научилась вещам, которых не знало большинство девочек – как скрыть страх, логически думать, не стесняться в выборе средств для достижения цели, настойчивости, и как драться, если придётся. Эти знания помогли ей выжить в гареме. Они помогли ей бежать из гарема. Они помогли ей избавиться от паразитов в этом большом доме.

Может быть, выученное ею в классной комнате и за двенадцать лет в гареме помогло ей избавить от призраков сердце этого мужчины.

Когда Марчмонт пришёл в себя, Зоя села, склонилась к нему и поцеловала.

– Если случится нечто плохое, – сказала она, – мы должны пообещать друг другу, что всегда будем помнить все моменты вроде этого, когда мы смеялись. И пока ничего не случилось, мы должны получать удовольствие от самих себя. Мы очень счастливые люди, Люсьен. Я самая счастливая женщина, и собираюсь наслаждаться своим счастьем так долго, как смогу.

– Я бы получал гораздо больше удовольствия, если бы речь шла об обыкновенных житейских делах. Душевнобольной слуга, жаждущий убить мою жену, не самая обычная вещь.

Зоя села, откинувшись.

– В гареме всегда кто-то кого-то хотел убить, – сказала она. – Я слыхала, что в Константинополе во дворце султана это было ещё опаснее.

– Вот почему происходящее сводит с ума меня, а не тебя, – заметил Марчмонт. – Для меня это шокирующее. Для тебя обыденно.

– Если бы он находился здесь, – проговорила Зоя, – пытаясь отравить пищу или пробираясь в мою комнату с ножом, я бы знала, как поступить.

– Ты бы знала? – Заинтересовался он.

Она кивнула.

Герцог задумался ненадолго. Затем он встал с кровати и стал натягивать свой халат.

– Куда ты? – спросила Зоя.

– Вызвать прислугу, – ответил он. – Все эти разговоры об отравлении напомнили мне, что мы не обедали. Я умираю с голоду.

Марчмонт пересёк комнату и дёрнул за шнур звонка.

– К тому же, ты подала мне идею.

Глава 18

Понедельник, 11 мая

В газетах пишут обо всём. В других странах в них освещаются дела общественного характера; здесь, в дополнение, можно прочитать о частных подробностях. Приехал ли некий джентльмен в город? Вы узнаете об этом из газет. Строит ли он дом или покупает поместье? Они дают информацию. Он развлекает своих друзей? На следующий день все имена появятся в печати. Сменились ли в гостиной леди портьеры красного бархата с золотом на атласные белые с серебром? Сей факт публично оглашается.

Наблюдения американского посла мистера Раша относительно удивительной британской прессы, записанные им в своём дневнике, не отличались от замечаний, которыми он делился на обеде, где он с супругой и ещё несколько остальных избранных познакомились с младшей дочерью лорда Лексхэма.

Едва ли стоит удивляться тому, что удивительная британская пресса представила полный отчёт обо всех деяниях герцога и герцогини Марчмонт. Все, кто умеет читать, могли прочесть в газетах о том, что новая герцогиня произвела существенные изменения в штате дома и скоро примется за полное обновление Марчмонт-Хауса на Сент-Джеймс сквер.

Все, умеющие читать, могли также прочитать, что герцог Марчмонт собирается выехать на следующий день в Ланкашир по срочному правовому делу, связанному с его владениями.

Бывший управляющий его светлости, Харрисон, читать умел и занимался именно чтением, в то время как пил свой кофе в комнате, которую нанял в «Чёрной Лошади» на Хаймаркет сразу же после неожиданного бегства Мэри Данстан.

– В обычном случае представитель его светлости мог быть на его месте, – читал он вслух, как обычно делал, когда он и Мэри Данстан завтракали вместе. – Но дело о правах на рыбную ловлю, очевидно, достигло такой стадии, что потребовалось личное присутствие герцога, чтобы предотвратить тяжбу. Ох, конечно. Именно это заставило бы моего господина оставить Лондон в разгар Сезона и проделать путь в три сотни миль, в глушь Ланкашира. Права на рыбную ловлю, не смешите меня! Это всё она. Она выжила его из собственного дома.

Если бы Харрисон действовал на холодную голову, он бы избавил своего хозяина от бесчестья спасаться бегством от собственной жены. Но он поспешил и всё испортил. Дева Гарема не только не погибла в разбившейся карете, она отделалась едва лишь царапинами.

Она танцевала в тот же вечер – в Олмаке! Она – Дева Гарема – в Олмаке!

Порядочная леди осталась бы на двухнедельный срок в постели. Но она не леди! Неужели лишь горстка слуг способна увидеть, что она из себя представляет?

– Мы бы сказали ему, что она из простонародья, – сказал Харрисон так, будто Мэри Данстан была всё ещё с ним, как обычно, слушая. – Она устроила беспорядок в доме. Его светлость такого не потерпит. Он любит свой покой.

Он глубоко вздохнул.

– Я знал его лучше, чем он сам себя, разве нет? Такова была моя обязанность. Что он будет делать без меня? Куда он отправится в поисках покоя и тишины? В «Уайтс»? Этого достаточно для остальных, которым больше нечем заняться. Ему не подойдёт. Проводить в клубе дни и ночи? Невозможно. Он с ума сойдёт со скуки. Куда же ещё?

Харрисон соображал.

– Возвращаться к экстравагантной вдовушке было бы неразумно. Дева Гарема его выследит. Не избежать вульгарной сцены. Мне знаком этот тип женщин. Я знал с той секунды, как она попалась мне на глаза, что она не дочь лорда Лексхэма. Снова очередная принцесса Карабу, и она их всех одурачила. Даже Королеву. Не так уж трудно обмануть больную старуху.

Он вернулся к газете. Статья продолжала знакомить читателей с одним из шутливых замечаний герцога. Согласно неизвестному источнику в клубе Уайтс, Его Светлость на вопрос об его предстоящей поездке сказал: Если бы Ваша жена занялась ремонтом дома, Вы бы стали слоняться вокруг?

Харрисон повторил находчивый ответ вслух и засмеялся:

– Разве я не говорю всегда, что хозяин умнее всех в Лондоне? Стали бы Вы слоняться? Ха-ха. Вот это хорошо.

Его радость померкла, когда он вспомнил, что ему уже никогда не придётся услышать самому остроты герцога. Он не сможет войти в пивную, где собирается высший цвет лондонской прислуги, и поведать своим исполненным зависти друзьям о том, что его находчивый господин сказал или сделал.

– Где ещё мне найти такого как он? – проговорил Харрисон. – Где ещё я найду такое место? В Ирландии? Во Франции?

Он покачал головой.

– О, Мэри, Мэри. Как могли бы мы высоко держать голову, если бы опустились до такого: возглавлять одну из жалких лачуг, которые они в своих диких странах именуют гостиницами?

Но Мэри не было, чтобы ответить ему. Она убежала, и сыщики её арестовали, как он и предупреждал.

Естественно, сыщики искали его. Он знал, что они сосредоточились на дорогах, ведущих из Лондона. Он объяснял Мэри – у него в Лондоне есть друзья, очень много друзей, которые ему были обязаны и которые сделают всё, чтобы он не был схвачен. Они не станут рисковать тем, что он расскажет, что ему о них известно. Для него не было места более безопасного, чем Лондон.

– О, Мэри, Мэри. – Он печально оглядел пустую комнату. – Я сильно напился в тот день. Это тебя напугало, я знаю.

Харрисон не принадлежал к людям, пьющим без меры. Он напился из-за лошадей.

Он действовал слишком поспешно и поплатился за это. Ему ещё долго слышалось ржание лошадей, после того, как он убежал с Кинг-стрит. Даже закрыв глаза, он продолжал видеть кровь перед собой. Он начал пить и напился до бесчувствия, пока не перестал вообще видеть и слышать.

Харрисон всегда гордился лошадьми его светлости: это были самые красивые животные в Лондоне. Выскочив из Кливленд-ярда в тот день, он напал на них в приступе бешенства. Когда жгучий гнев рассеялся, он скорбел по ним.

Её он ранил бы, не задумываясь, и без малейшего сожаления впоследствии. Она разрушила его жизнь, целиком и полностью. Она погубила его будущее, выставила дураком его господина и осквернила дом. Теперь, когда уже было слишком поздно, герцог осознал свою ошибку. Почему бы ещё он расстался со своей новобрачной и пустился в длительное путешествие в разгар Сезона?

Харрисон опустил газету и долил кофе в свою чашку. Он размешал несколько кусков сахара и добавил щедрую порцию сливок. Хотя для него настали тяжёлые времена, и он был стеснён в средствах, Харрисон далеко не бедствовал. Комната могла быть размером меньше того, к чему он привык, однако она была хорошо обставлена, и его друзья исправно снабжали его продовольствием.

Это не могло служить сильным утешением для человека, чья жизнь была полностью и бесповоротно разрушена, человека без будущего, ради которого стоило бы жить. И всё же, пока он оставался в Лондоне, ему было гораздо комфортнее, чем за его пределами.

Харрисон безмерно сожалел по поводу Мэри. Её, без сомнения, повесят. Она должна была лучше знать его после стольких лет, чтобы перепугаться из-за нескольких пьяных бессмыслиц. В любом случае она не могла причинить ему вреда или принести пользу его врагам. Мэри не знала, кто его друзья. Он помогал наполнять карманы верхов, низов и тех, что посередине. У него были друзья среди ювелиров, драпировщиков и мебельщиков. Он знал содержателей таверн и гостиниц, торговцев рыбой и булочников, зеленщиков и торговцев чаем, кофе и алкоголем, изготовителей свечей и угольщиков, и прочих. Не было такого рода занятий в Лондоне, в котором он не имел бы, по крайней мере, одного друга.

Мэри их не знала. Она всегда предпочитала оставаться в неведении. Таким бы образом, она знала не больше, чем ищейки, дозорные, констебли и представители магистрата, о том, где он находится. Харрисон выкинул её из головы и обратился мыслями к плану действий относительно причины их бед. Он вспомнил тот первый день, когда он встретил Деву Гарема и то, каким образом она его унизила на глазах у лакея. Памятуя об этом инциденте, он сможет удержаться от сожалений. В следующий раз ему не нужно будет притуплять свои чувства алкоголем. В следующий раз Харрисон не доверится никому. Он сделает то, что сделал бы любой хороший слуга. Он уберёт из Марчмонт-Хауса то, что не следовало допускать в дом, в первую очередь.

Харрисон не мог ожидать благодарности за свою работу, но он привык, что его воспринимают как должное. Достойный слуга, в самом деле, гордится тем, что его принимают как должное. И, как всегда, хороший слуга должен получать удовольствие от хорошо выполненной работы.

Вторник, 12 мая

Герцог Марчмонт расставался с женой явно неохотно, что было очевидным для наблюдателей, расположившихся на другой стороне площади. Ему было всё равно, насколько это было очевидно.

Когда она последовала за ним к дорожной карете, он подарил соседям потрясение всей их жизни, заставив ждать своих лошадей. Вместо того чтобы запрыгнуть в карету, он взял её за руку и повторил снова инструкции, которые дал ей дважды – трижды – внутри.

– Ты не выйдешь из дома, – сказал он. – Ты не сделаешь шагу в сад, пока лакеи не проверят его вначале. И затем Джарвис должна находиться с тобой постоянно. Со своим зонтиком. Обещай мне.

– Обещаю, я обещаю.

– Пока ты здесь, слуги смогут тебя обезопасить. Вне дома ты уязвима.

– Я знаю.

– Я вернусь, как только смогу.

– Я знаю, что ты так и сделаешь.

– Возможно, в конце концов, было бы разумнее взять тебя с собой, – сказал он.

– Мне понадобится много часов, чтобы сложиться, и если я поеду с тобой, путешествие займёт вдвое больше времени, – проговорила Зоя. – Мужчинам не нужно делать столько остановок, как женщинам. Так ты вернёшься через несколько недель – возможно, меньше, чем через две недели. Тогда мы сможем насладиться остатком Сезона.

– Не могу поверить, что должен оставить тебя одну, в то время как я уезжаю ругаться по поводу прав на рыбную ловлю, подумать только, в такое время.

– Они бы не послали за тобой, если бы не было необходимости. – Она погладила отвороты его сюртука. – Не волнуйся, пожалуйста. Я не одна. Здесь мне безопаснее, чем в любом другом месте. И я всё равно не смогла бы получить удовольствие от выхода в свет без тебя, в любом случае.

– Я беспокоюсь, что ты начнёшь скучать, Зоя. Когда тебе скучно, случаются ужасные вещи.

– Я совсем не буду скучать. Я предвкушаю, как сменю обстановку в доме. Я буду очень занята, рассматривая образцы тканей и красок, обдумывая, как обставить комнаты. Если я начну ощущать скуку, то пошлю за моими сёстрами, чтобы они поспорили со мной.

Марчмонт посмотрел вниз на неё долгим взглядом, на её сверкающие голубые глаза и солнечную внешность:

– Может быть, ты вообще не будешь скучать по мне?

– Я буду очень скучать по твоему телу, – сказала она. – Но пока ты находишься в отъезде, я могу подумать о новых и разных способах воспользоваться им.

Герцог подумал о том, какие новые и разные способы она может изобрести, к которым она не прибегала раньше. Однако у Зои, казалось, воображение не знало преград.

Он рассмеялся, подхватил её за талию и поднял её над тротуаром.

– Я буду обдумывать эту идею по ночам, чтобы она согревала меня в моей холодной одинокой постели.

Он поцеловал её, и Зоя обвила его шею руками, открыто возвратив ему неудержимый поцелуй. Ей тоже было всё равно, кто за ними наблюдает. Она никогда не оглядывалась назад. С Зоей так было всегда – всё или ничего.

Марчмонт медленно поставил её на ноги, смакуя ощущение её мягкого тела, скользящего по нему. Они шокировали свои соседей, без сомнений. Ах, да, он без памяти влюблён в собственную жену. Почему ему беспокоиться о том, кто их видел? Пусть смотрят и пусть говорят, если хотят.

Пятница, вскоре после полуночи

Его жертва была обязана рано или поздно выйти, но Харрисон не мог ждать. Он только подождал, чтобы убедиться, что герцог внезапно не изменил намерений и не вернулся. Он прислушивался к слухам и тихо впитывал информацию, которой обменивались обычные слуги в местах своих обычных собраний.

Половина Лондона наблюдала вульгарное публичное прощание на Сент-Джеймс сквер. Вторая половина слышала от тех, кто видел. Это было, конечно, делом её рук, повиснуть на шее его светлости подобно шлюхе.

Но её чары не помогли ей вернуть его. Герцог не изменил решения и не вернулся во вторник или в среду. Прошёл также четверг, и герцог уже должен быть в сотнях миль отсюда.

Луна, достигшая полной своей фазы, взойдёт через два часа, а в настоящее время свет от нее создавал тени на Сент-Джеймс сквер. Во мраке, подальше от узких кругов света уличных фонарей, Харрисон терпеливо выжидал.

Он стоял и ждал, пока швейцар закроет ставни в Марчмонт-Хаусе. Со своего места, он не мог слышать, как запираются двери, но ему было известно, что так будет сделано. Вскоре после этого швейцар погасит свет в вестибюле и коридорах.

Харрисон рассчитал время, зная заведённый в доме порядок. В эту ночь все слуги должны были находиться в постелях. Если бы хозяин с хозяйкой были на балу, некоторым пришлось бы бодрствовать в ожидании. Но хозяин уехал, а хозяйка не выезжала. Швейцар скоро задремлет в своём кресле. Остальные улягутся в кровати, наслаждаясь восхитительной роскошью нескольких дополнительных часов отдыха. Они будут спать как убитые. Их мог бы разбудить пожар или взрыв, но никак не что-то меньшее.

Будь он всё ещё управляющим, он бы бродил по коридорам, чтобы удостовериться, что мужчины и женщины спят отдельно. Он никогда не проявлял снисхождения к непристойностям такого рода. Забеременевших горничных увольняли без рекомендаций, виновные в их положении мужчины уплачивали штраф. Но Харрисон больше не возглавлял их, и герцог до сих пор не нашёл ему замену. Оставался только Томас, недавно возвысившийся до дворецкого и единственный, кто подходил на эту должность.

Все же Томас мог рыскать по дому, ревностно относясь к своему новому положению и желая выслужиться перед новой госпожой, демонстрируя своё усердие.

Харрисон подождал ещё немного, ища малейшего проблеска света.

Он ничего не увидел. Только темноту.

И когда он прошмыгнул через служебный вход, то услышал лишь знакомую тишину спящего дома.

Будучи мальчиком и юношей, Харрисон жил в Марчмонт-Хаусе на протяжении двадцати лет. Ему был известен каждый дюйм дома. Как управляющий, он ходил по этим коридорам поздно ночью. Он мог найти дорогу в любую часть здания даже с завязанными глазами.

Однако Дева Гарема могла переставить мебель. Разве не она передвинула стол в комнате для завтраков? Она вряд ли бы успокоилась на этом. Не желая рисковать споткнуться об неправильно расставленную мебель, Харрисон принёс с собой маленькую свечку, как он всегда делал во время своих ночных обходов.

Хороший слуга передвигается по делам ненавязчиво – желательно как невидимка. Чтобы быть уверенным в этом, Харрисон всегда содержал дом в прекрасном состоянии. Ни взвизгивающие дверные петли, ни скрипучие половицы не возвещали о переходе из одной комнаты в другую.

Он бесшумно дошёл до покоев герцогини Марчмонт. Горничные спят на чердаке, но камеристка её светлости, разумеется, занимала маленькую комнатку, рядом с её.

Харрисон поставил свечу на ближайший столик в коридоре и осмотрительно приоткрыл дверь, чтобы прислушаться. Храпа он не слышал. Не услышал он и движений Джарвис. Он оставил свечу в главном коридоре, скользнул в двери и подождал, пока глаза привыкнут к темноте коридорчика. Затем он двинулся дальше и нашёл дверь в комнату Джарвис. Открыв её, он с лёгкостью различил женский силуэт под простынями.

Без промедления и без единого звука Харрисон прошёл через её комнату, потом через будуар, где захватил маленькую подушку с кушетки. Он продолжил идти, двигаясь через гардеробную. В этих комнатах были большие окна, в отличие от комнаты горничной, и там было не так темно, к тому же его глаза уже приспособились. Он без труда нашёл дорогу к дверям спальни герцогини. В её комнате будет ещё светлее. Лунный свет проникает через шторы, и догорающие угли будут слегка мерцать. Вот и всё освещение, необходимое для выполнения его простой задачи. Харрисон приложил ухо к двери и прислушался.

Тишина.

У него был при себе хорошо заточенный карманный нож, но только на самый крайний случай. Действовать ножом было бы неаккуратно. Кровь чертовски трудно вывести с бархата.

Подушка подходит лучше всего. Удушение не оставит улик. Если он станет ломать ей шею, то оставит синяки. Всё же, он сделает это при необходимости, так незаметно, как возможно, как всегда поступает хороший слуга.

Харрисон открыл двери.

Он тихо прошёл по ковру к кровати и раздвинул занавеси.

Держа подушку обеими руками, он наклонился к фигуре человека под простынями.

Лежащий человек внезапно подскочил, и что-то ударило его в голову.

Он уронил подушку и повалился в сторону, на пол.

Харрисон лежал слишком тихо. Марчмонт тихонько выругался, поднимаясь с кровати Зои.

Ему следовало быть осторожнее. Он хотел взять этого человека живым. Он хотел видеть, как его повесят. Это была бы слишком лёгкая смерть для негодяя, пытавшегося убить Зою.

Вокруг него слуги выходили из мест, где они прятались. Один из них поспешил к камину, запалил огарок и начал зажигать свечи.

Когда темнота отступила, Харрисон шевельнулся и застонал. При свете было видно, что вокруг его головы не расплывается лужа крови.

Марчмонт коротко вздохнул с облегчением и ослабил железную хватку на подсвечнике. Его сердце билось так, словно он пробежал много миль.

Если бы в постели была Зоя… Если бы он опоздал хоть на секунду…

Но в постели её не было.

Герцог согласился использовать жену как приманку, устроив грандиозное представление на площади, как будто оставляет её дома, уезжая в дальнее путешествие, но он отказался позволить ей на самом деле лежать в кровати, ожидая предполагаемого убийцу.

Зоя вышла из-за двери, держа в руках другой подсвечник. Как она сказала, на всякий случай.

Сегодня, как и каждый день, начиная с ночи вторника, слуги прятались под кроватью и во всех возможных укрытиях, готовые прийти к нему на помощь.

Она настояла на том, чтобы тоже быть здесь.

Марчмонт только смог убедить её ждать за дверями, в надежде, что не будет потасовки и она не ударит его самого по ошибке.

– Кто-нибудь, свяжите ему руки и уведите его из этой комнаты, – проговорил он. – Я не могу выносить его вида. Хьюберт, найди кэб и поспеши на Боу-стрит. Скажи им, что мы его взяли.

Не зная местонахождения Харрисона и того, когда он следит за ними, они не держали наготове один из экипажей герцога. Харрисон мог заметить и что-то заподозрить. Вместо этого Марчмонт заплатил кучеру наёмной кареты, чтобы тот ездил кругами по ближайшим улицам, снова и снова, пока его не вызовут к дому.

Харрисон ничего не сказал, пока ему связывали руки и поднимали его на ноги. Но когда его попытались повести к двери, он отказался двинуться с места.

– Это отличная уловка, ваша светлость, действительно отличная, – сказал он. – Вы меня полностью разыграли. Я сам видел, как Вы уезжали, и получил весточку от друга в Барнете, который видел, как Вы останавливались, чтобы поменять лошадей. Но в карете были не Вы, как видно.

Марчмонт поменялся местами с Родериком, самым высоким из Зоиных братьев. В пути люди могли заметить лишь герцогский герб. Как много людей вне Лондона могли точно знать, как выглядит герцог Марчмонт? Они видели высокого светловолосого джентльмена и герб на карете, и этого было достаточно.

Герцог не стал ничего объяснять. Харрисон не заслуживал объяснений.

– Я должен был раскусить трюк, – говорил Харрисон. – Меня ввело в заблуждение прощание на площади перед Вашим отъездом, к тому же. То, что из всех людей именно я недооценил ум своего господина, в самом деле очень прискорбно.

– Пойдёмте, мистер Харрисон, – сказал Джозеф. – Будьте любезны, не делайте из себя большее посмешище, чем уже есть.

– Да, посмешище, разумеется, – сказал Харрисон. – Ну, что ж, как мы все будем смеяться над этим завтра, когда прочитаем в газетах. Ещё одна из шуток вашей светлости, а? Я всем вам говорил, разве не так, что нет другого хозяина столь удивительного, как его светлость.

Взгляд бывшего управляющего упал на нового дворецкого.

– Итак, Томас, тебя назначили главным, как я слышал. Ты любишь свою работу, осмелюсь сказать. Потом, без сомнений, ты вообразишь себя следующим управляющим его светлости. Двадцать лет ты будешь трудишься изо всех сил. Работать без сна и без благодарностей, и потом дойдет до вот такого.

Плечи Харрисона поникли, и он начал всхлипывать.

– Двадцать лет. Вся моя работа. Пропало, всё пропало, пропало. Мне нужно увидеть книги, сказала она. О, да, ей было нужно видеть книги. Что такое книги по сравнению с двадцатью годами преданной службы?

– Я бы учёл двадцать лет преданной службы, – сказал Марчмонт. – Если бы ты не предпринял попытки убить мою жену. Дважды. Я ничего не должен тебе. Наш счёт сравнялся.

Он взмахнул рукой.

– Уведите его. Если окажет сопротивление, делайте то, что должны, но оставьте живым. Я хочу увидеть его на виселице.

После того, как все ушли, Зоя увидела, как изменился её муж. Утомление, которое он скрывал от остальных, было для неё очевидным. Все эти дни ожидания, неуверенности в том, что сделает Харрисон. И в то же время Марчмонт не мог быть уверен, что поступает правильно и наилучшим образом.

Зоя говорила ему: «Харрисон знает дом лучше нас всех. Он знает его лучше, чем своё собственное тело. Если я не буду выходить, он придёт за мной сюда, и будет полагать себя в безопасности, поскольку знает всё о нас и о доме».

Она оказалась права, и план Марчмонта сработал.

Харрисона взяли, с поличным.

А его хозяин не чувствовал себя счастливым.

Зоя обняла мужа, но он мягко освободился.

– Прошу меня простить, – сказал он. – Мне нужно время. Ты привыкла быть почти убитой. Для меня это новый опыт.

Он отошёл в сторону, придвинул кресло к огню и сел. Закрыл лицо руками.

Зоя села у его ног на ковёр по-турецки. Она подождала, пока его дыхание станет ритмичным и он успокоится.

– Двадцать лет, – произнесла она. – Долгое время. Твои родители были живы, когда он начинал работать здесь.

– Да, – Люсьен не поднимал головы. – Он начинал посыльным. Его отец служил здесь лакеем, но умер молодым.

– Значит, Харрисон был почти членом семьи, – сказала она. – Неудивительно, что ты скорбишь по нему.

– Я не скорблю, – возразил он. – Я хочу, чтобы его повесили.

– Он был здесь, когда были живы твои родители и Джерард. Он был здесь всё это время, когда я пропала. Он был частью твоей жизни…

– И я доверял ему. Безоговорочно. А он предал моё доверие. Да, да. Я знаю. – Он поднял голову. – Во многих отношениях Харрисон был идеальным слугой. Я не могу удержаться от мысли, насколько идеальным был бы он, если бы я уделял внимание делам.

– Возможно, – сказала Зоя. – Что бы ни случилось, мусульмане говорят, что это воля Господа. Они бы сказали, что по воле Бога твой слуга впал в грех и обокрал тебя. Они бы сказали, что по воле Бога он прибег к насилию, вместо покаяния, когда его разоблачили. И мне вот интересно, может быть, ты думаешь, что Бог это ты? Думаешь, твоя вина в том, что этот человек обратился в грешника, потому что ты смотрел в другую сторону. Что ж, возможно, такое случается, когда кто-то является герцогом и все ему подчиняются. Он полагает себя Господом Богом.

– Я не полагаю… – Марчмонт не договорил.

Зоя промолчала.

Он долгое время смотрел на неё пристально:

– Ты мне говорила, что умеешь танцевать, петь, слагать стихи. Ты говорила, что знаешь, как доставить мужчине наслаждение. Говорила, что можешь справиться с хозяйством – и даже с евнухами. Но ты не упоминала, что можешь вести философские диспуты в том числе.

– Пребывание в гареме оставляет женщинам много времени на размышления, – сказала Зоя. – Я думала об этих вещах. Особенно много я думала о том, как мыслят мужчины. А самое важное для меня – то, как мыслит мой мужчина.

– Или не мыслит.

Она улыбнулась, откинулась назад и положила голову ему на колени.

– Я рада, что вышла замуж за тебя, потому что у тебя доброе и щедрое сердце. Ты так зол на своего слугу, ты ненавидишь его и всё же оплакиваешь его, думаешь о способах, которыми ты мог бы предотвратить случившееся. Пока ты думал об этом, я думала о том, как жестоко обошлась с тобой судьба, отняв у тебя родителей и брата. Я знаю, ты пытался закрыть своё сердце. Но для меня ты не закрыл его, и не закрыл даже для этого человека, который бесчеловечно предал тебя. Я больше не возражаю против того, что люблю тебя.

Зоя почувствовала, как оцепенело его тело. Она понимала, что атмосфера меняется.

Она почувствовала, как его пальцы запутались в её волосах.

Люсьен прочистил горло.

– Зоя, думаю, ты сказала, что любишь меня.

– Я так сказала. Я действительно люблю тебя. Всем сердцем.

– Понятно. – После длительной паузы он заговорил снова. – Как долго это продолжается?

– Не знаю, – ответила Зоя. – Иногда мне кажется, что это началось очень, очень давно.

– Ты могла бы упомянуть о своих чувствах.

– Мне не хотелось поощрять их, – сказала она. – Я думала, что это плохая идея.

Марчмонт засмеялся.

Она посмотрела на него.

– Я чувствую тоже самое, – сказал он. – В точности.

Она сняла его руку со своей головы, поднесла к губам и поцеловала каждый сустав. Она бы пошла и дальше, но появился слуга и сказал, извиняясь, что внизу офицер с Боу-стрит, который ожидает, чтобы поговорить с его светлостью.

Это были длинная ночь и долгие две недели для герцога Марчмонта.

Харрисон был обязанностью, которую невозможно было переложить на кого-то другого. Марчмонт поехал на Боу-стрит и предоставил улики на предварительных слушаниях. Харрисона отдали под суд и отправили в Ньюгейтскую тюрьму. Суд начался немедленно, как было заведено, и присяжные быстро признали Харрисона виновным. Поднимался вопрос об его психическом здоровье, но его манеры оставались прежними. Судья и присяжные наблюдали речь и поведение безупречного служащего. Судья приговорил его к повешению вместе с миссис Данстан.

Чего и хотел Марчмонт, как он говорил. Чего и заслуживал этот человек.

И всё же…

И всё же…

И всё же снова был Шекспир.

Герцог объяснил это герцогине после того, как они вместе отужинали в его комнате тем вечером. После дней проведённых в суде и за рассмотрением последствий судебного процесса, Марчмонт был не в настроении, чтобы видеть кого-либо ещё.

Слуги убрали столик и остатки ужина. Хозяин с хозяйкой уютно сидели вдвоём у камина, в креслах, придвинутых друг к другу.

– И снова на ум мне пришёл Шекспир, – говорил он, – и тот проклятый монолог из Венецианского купца. Не действует по принужденью милость, и так далее.

– Я не помню, – сказала Зоя. – Расскажи.

Он продекламировал монолог Порции.

Глаза Зои наполнились слезами.

– О, Люсьен.

Она протянула ему руку, которую он принял, и Марчмонт был благодарен тому, что женился на женщине, которая его понимает.

– Что я мог сделать? – сказал он. – Я говорил, что хочу его повесить, но когда дело дошло до этого, и судья надел черную шапочку[13], я пал духом. Знаю, ты веришь в то, что Харрисон сам выбрал свой путь – но мне не дано знать, повёл бы он себя иначе, если бы я выбрал действительно быть герцогом Марчмонтом вместо того, чтобы притворяться, что это не так.

– Если, если, если… – мягко сказала она. – Кому известны ответы на все «если бы»?

– Мне не известны, – проговорил Люсьен. – И поскольку я не знаю, то должен сомневаться в пользу Харрисона. Я нанёс визит Принцу-Регенту и просил его о снисхождении для моих слуг. Приговор будет заменён на ссылку.

Она отняла у него руку, и на мгновение он подумал, что, возможно, в конце концов, она не поняла.

Но Зоя освободилась только для того, чтобы встать с кресла и забраться ему на колени. Она уткнулась головой ему в шею. Марчмонт обнял её, гладя волосы, и вдыхая её аромат с молчаливой благодарностью. Зоя была живой и тёплой в его объятиях. Она принадлежит ему, и она его понимает.

– Хорошо быть герцогом, – сказала она нежно. – Хорошо быть приближённым к Принцу-Регенту. Одним своим словом ты можешь спасти жизнь мужчине и женщине, подарив им ещё один шанс.

Люсьен поднял голову и внимательно посмотрел на свою жену.

Она откинула голову, глядя на него.

– Что? – спросила она.

– То, что ты сказала, – проговорил он. – Хорошо быть герцогом. Знаешь, Зоя, так и есть.

Так и было. Впервые, и наконец, и благодаря ей, это действительно так и было.

1

Эркер (нем. Erker), фонарь (в архитектуре), полукруглый, треугольный или многогранный остекленный выступ в стене здания. Делается чаще всего в несколько этажей, иногда во всю высоту фасада (обычно кроме 1-го этажа).

2

по Фаренгейту, +15 по Цельсию (прим. пер.)

3

Magazin des Modes (фр.) – модный магазин (прим. ред.)

4

La Belle Assеmble (фр.) – журнал мод.

5

terra incognita (лат.) – неизвестная страна, неизведанная область.

6

Parler (фр.) – говорить.

7

У.Шекспир. Генрих IV. Акт I, сцена 2. Перевод Е. Бируковой.

8

Принц Хэл – принц Генри, действующее лицо пьесы «Генрих IV».

9

Мэлл (Mall) - улица в центральной части Лондона; ведёт от Трафальгарской площади (Trafalgar Square) к Букингемскому дворцу (Buckingham Palace) (прим. пер.)

10

Birdcage Walk – дорожка в Гайд-парке.

11

Кисмет (араб.) – рок, судьба, фатум.

12

У. Шекспир. Венецианский купец. Акт IV, сцена 1. Пер. Т.Щепкиной-Куперник.

13

Судьи надевают черную шапочку перед вынесением смертного приговора. (прим.ред.)

Content

Лоретта Чейз
Не искушай меня

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

1