Лили Феррари

Ангельское личико

Эта книга посвящается тем итальянцам, которые работали и жили в Сохо, и в особенности моему отцу, Стэну Феррари, моим тете и дяде, Оливе и Бруно Бесаньи, а также Елене Сальвони и Романо Виаццани, которые щедро поделились со мной своими воспоминаниями.

Примечание автора

Святая Марфа традиционно считалась покровительницей как домашних хозяек, так и слуг, потому что она вела дом своего брата и прислуживала Иисусу. В 1963 году Папа Римский объявил ее также покровительницей всех итальянцев — владельцев гостиниц, их персонала, официантов и официанток.

Глава первая

1947 год

Голубь, с надеждой поклевывающий мостовую, крутил головой из стороны в сторону и рассматривал маленькими блестящими глазами девушку в окне.

— Марионетта! Очнись! Три чая и два бутерброда с ветчиной на столик у окна!

Франческа Перетти, худая и вечно сердитая женщина, гневно взглянула на свою дочь, подняв голову от раковины, полной грязной посуды. Все столики в кафе были заняты, да и у стойки люди громко стучали, требуя внимания.

Марионетта, стоявшая в дверях, прислонившись к косяку, и печально разглядывающая бегущих мимо людей, вздрогнула и вернулась на землю. Старик, который сидел за угловым столиком, внимательно наблюдал за ней, помешивая ложечкой в стакане с чаем.

— Прости, мама, — послушно пробормотала она и вновь окунулась в духоту кафе «Империал». Меньше всего ей хотелось расстраивать свою мать, и без того бледную и больную. Отбросив с лица непослушный черный локон, она поспешила к стойке, где ее отец Томмазо в бешеном темпе намазывал маслом куски белого хлеба.

— Два с мясом, три с сыром и помидоры! — крикнул он, слишком занятый, чтобы отругать свою размечтавшуюся дочь; но его жена все еще хмурилась, уперев мокрые покрасневшие руки в бока.

— Такого наплыва все лето не было, а она торчит у окна! — сердито пробормотала Франческа. — И куда же подевался Антонио?

Марио, ее младший сын, подошедший с подносом грязных чашек, с улыбкой поглядел на мать.

— Не смей, — сказала она, улыбаясь против собственной воли. — Не смей здесь петь…

Но слишком поздно. Марио обнял ее за худенькие плечи, прижался щекой к щеке.

— Думай только о хорошем, — тихонько запел он, — и не думай о плохом…

Посетители стали поворачивать головы, как они делали всегда, когда Марио пел, и Марионетта тоже остановилась около углового столика, с гордостью слушая брата.

— Ему бы по радио петь, — произнес кто-то из посетителей.

— Голос — как у ангела, — услышала Марионетта слова другого завсегдатая. Она смущенно повернулась к нему, а голос Марио все набирал силу.

— Не упускай своего, не сбивайся с пути…

— Может, голос у него, как у ангела, — она начала быстро вытирать стол, — вот только жаль, что ведет он себя не как ангел! — Но в то же время снова остановилась, чтобы послушать.

Старик в углу улыбнулся своим мыслям: «Как приятно на нее смотреть — стройная, в черном платье официантки, стоит и слушает брата». Она напоминала ему другую девушку, в другое время, в другом месте…

Марио закончил песню на высокой ноте и шутливо раскланялся. Его поклонники за стойкой зааплодировали, а смягчившаяся мать обняла. «В свои шестнадцать лет, — подумала Марионетта, — он все еще сохранил детское пухлое очарование и совсем не похож на отсутствующего брата, горбоносого красавца Антонио».

Как раз в этот момент высокая фигура Антонио возникла за ее спиной. Он выхватил у сестры тряпку, которой она вытирала столы.

— Тони! — возмутилась она. — Я же…

— Шшш! — Он уже старательно тер стол, который сестра только что вымыла, развеселив тем самым сидящую за столом семью из четырех человек, пытающихся съесть фруктовый торт. — Мама не заметит, что меня не было…

И в самом деле в этот момент Франческа подняла голову от раковины, наполненной грязной посудой, и увидела прилежно трудящегося Антонио.

— Вот ты где! — воскликнула она. — Хороший мальчик, можешь сегодня закончить раньше.

— Мама! — возмутилась Марионетта. — Я здесь с шести часов утра…

— Как тебе и положено. — Голос матери звучал резко, исключая всякие возражения. — Твое место здесь, ты должна учиться работать. Антонио — мужчина, у него есть другие дела.

Антонио подмигнул сестре. Она со злостью вырвала тряпку из его рук и направилась к другому столу, а он прошел к стойке и скрылся в служебной комнате, чтобы забрать свое пальто.

— Еще чаю, дедушка? — спросила Марионетта. Она стояла у углового столика, за которым сидел и кашлял старик с сигаретой в зубах. Он нахмурился, глядя на внучку, стараясь скрыть свою любовь к ней и те смешанные чувства от воспоминаний о другой, давно умершей девушке, так похожей на Марионетту.

— Поганое английское пойло, — пробормотал он между затяжками. — Кофе, принеси мне настоящего кофе.

Внучка расстроенно посмотрела на него.

— Дедушка, ты ведь знаешь, я не могу. Мама же запретила. Она говорит, кофе тебя убьет.

Старик снова закашлялся.

— Мне семьдесят один год, — заявил он. — Пора и умирать.

— Ерунда! — Марионетта забрала у него чашку. — Принесу тебе еще чаю.

Ее отец, стоящий перед горой почти готовых бутербродов, раздраженно взглянул из-за стойки на старика.

— Почему он выбрал именно сегодняшний день, чтобы сюда явиться? — Хотя вопрос и был обращен к Марионетте, но ответа не требовал. — Так много народу, а он занимает целый столик.

— Кафе все еще принадлежит ему, папа, — мягко напомнила она отцу, — и ему хотелось тоже поучаствовать в празднике, ты же знаешь.

— Зачем? — Томмазо передал ей тарелку с хлебом с маслом. — Четвертый столик. Твой дед ненавидит королевскую семью. Он старый фашист.

— Он лишь делает вид, — возразила Марионетта, передавая тарелку проходящему мимо Марио. — Четвертый столик… Ты же знаешь, он ни за что бы не пропустил сегодняшний день…

Дверь с грохотом захлопнулась за выходившей из кафе семьей. Очередь у стойки уменьшилась, и на мгновение в кафе стало почти тихо.

— Вот видишь! — Марионетта налила деду еще чаю. — Народ уже схлынул. — Затем наполнила свою чашку и пошла к столику старика, закуривавшего очередную сигарету. — Дедушка! — воскликнула она в отчаянии. — Ты не должен, твои легкие…

— Не зуди, а то ты становишься похожей на мать. — Он втайне был доволен, что внучка пришла к нему попить чаю. Старик был явно неравнодушен к ней.

Марионетта откинулась на стуле, вымотанная долгим днем в кафе, и закрыла глаза. Он внимательно смотрел на ее лицо. Да, те же тонкие черты, что и у Джульетты, те же крутые брови и полные губы, та же привычка покусывать нижнюю губу, когда сердится…

— У меня что, пятно на носу? — Марионетта смотрела на старика широко открытыми глазами.

Он потянулся через стол и дотронулся до ее щеки.

— Просто немного варенья, — проворчал дед.

— Ну и денек! — Девушка отпила глоток чаю. — Все было замечательно. Жаль, что мне не удалось выбраться и посмотреть карету…

В этот день принцесса Елизавета выходила замуж за лейтенанта Филипа Маунтбеттена, и улицы Лондона были переполнены людьми, пришедшими посмотреть на праздничную процессию, направлявшуюся к Вестминстерскому аббатству. Даже холодный ноябрьский день не умерил пыла лондонцев, которым требовалось взбодриться после длинной и страшной войны. Все кафе в Сохо были переполнены, а «Империал», расположенный в середине Олд-Комптон-стрит, наводнили те участники процессии, которые свернули с многолюдных Чаринг-Кросс-роуд и Тоттенхэм-Корт-роуд в поисках бутерброда и чашки чая.

Семье Перетти не приходилось так трудиться с предвоенных лет. Даже в День победы народу было меньше. Марионетта хмуро взглянула на пол кафе: бумажные цветы, выброшенные флажки, крошки хлеба, линолеум весь в пятнах. Все это сегодня придется убирать и доводить пол до зеркального блеска, прежде чем ей разрешат погасить свет и устало направиться домой в их тесную квартирку в квартале Сент-Джеймс. Принцесса Елизавета и весь блеск сегодняшнего дня были где-то очень далеко от изнуряющей многочасовой работы в кафе. Она вздохнула.

Ее дед уловил вздох, но понял его иначе.

— Я знаю, — заговорщически прошептал он, — этот линолеум, ужасно, кошмар да и только. Вот старые деревянные доски — совсем другое дело. Быстренько подметешь, раз в неделю вымоешь — и порядок…

Марионетта понимающе улыбнулась и похлопала его по морщинистой руке.

— Тебе не очень нравятся папины перемены, да, дедушка? — Она устало помешала чай, оглядывая помещение, знакомое ей лучше гостиной в квартире. Папа покрасил стены в белый цвет, сделал бордюры синими, а мама сшила ярко-красные шторы на окна. Все весьма патриотично и соответствует новому названию кафе.[1] Но смена окраски стен ничуть не уменьшила для Марионетты той скуки и однообразия, которые были связаны с ежедневной работой официантки. Она знала каждое пятно на раковине, каждую царапину на линолеуме, каждую чашку на перегруженной полке на стене. Хуже того, эту тоску увеличивало сознание, что там, на улицах Сохо, кипит интересная богемная жизнь, там полно эксцентричных людей, «ночных бабочек», художников, поэтов, сумасшедших! Они проходили мимо кафе рано утром, возвращаясь со своих таинственных ночных бдений, потом снова появлялись к вечеру с заспанными лицами. Девушке они казались загадочными мелькающими в ночи тенями, живущими жизнью куда более увлекательной, чем ее собственная.

Порой эти люди все же заглядывали к ним в кафе выпить кофе поздно вечером или съесть бутерброд с беконом рано утром, и Марионетта не могла отвести от них глаз, пока мать не начинала ее ругать и требовать, чтобы дочь перестала мечтать. Иногда отец быстро направлялся к двери, преграждая им путь, что-то говорил тихим извиняющимся голосом и просил их уйти.

— Почему? — рассерженно спрашивала девушка. — Эти люди ведь платят, как и все остальные!

— Твоя мать не хочет пускать в кафе такую публику, — нервничая, отвечал отец, и отказывался давать другие объяснения.

Но Марионетта знала, кто эти люди, не зря же она всю жизнь прожила в Сохо. То были сутенеры и проститутки, чьи имена появлялись в газетах, кто жил на «неправедные доходы» и зарабатывал на жизнь сексом. Марионетта, выросшая в католической семье, была уверена, что они — грешники, падшие души, которые уже нельзя спасти. Тогда отчего они вызывали в ней такую зависть, эти женщины в мехах с ярко накрашенными губами и эти мужчины в прекрасно сшитых костюмах и двухцветных туфлях? И почему только их кафе отказывалось обслуживать данную клиентуру, хотя и могло себе это позволить?

Девушка задумчиво помешивала чай. «Наверное, потому, что мы сицилийцы», — подумалось ей. Ведь на многие мили вокруг они, по сути дела, единственные сицилийцы. Все их соседи в жилом квартале родом из южной Италии, с Сицилии нет никого. Другие итальянские семьи — compaisani,[2] у них общие друзья и родственники. Только семья Перетти отличалась, не имея родственников даже в Кларкенуэлле, лондонской «Маленькой Италии». Марионетта знала, что многие боятся сицилийцев; считалось, что все выходцы с Сицилии — мафиози. Смех, да и только! Разве можно было всерьез усомниться, что Томмазо и его семья, работающая не покладая рук в маленьком кафе, обыкновенные иммигранты, пытающиеся выжить… Девушка мрачно улыбнулась про себя. Если среди членов ее семьи и есть мафиози, то они должны обладать сверхчеловеческой выносливостью, ибо после многочасового тяжкого труда у них не оставалось сил даже на развлечения, не говоря уже о вступлении в «Коза ностра»…

Ее мысли прервал брат, подошедший к столу с перекинутым на руку пальто.

— Пока, сестренка, — ухмыльнулся он. — Если встречу принцессу, передам ей от тебя привет, хорошо?

Дед пошевелился и нахмурился.

— Когда моя внучка выйдет замуж, — сказал он, — ее свадьба будет во много раз великолепнее.

— Дедушка! — засмеялась Марионетта. — Мне же только семнадцать.

— Принцессе Елизавете тоже только двадцать один. — Антонио произнес это с серьезным выражением лица, незаметно для деда подтолкнув сестру. — Всего четыре года, Марионетта! Смотри, не опоздай…

Рассердившись, она швырнула в него салфеткой.

— Если я буду торчать в этом кафе все дни и ночи, то останусь старой девой! — воскликнула Марионетта, стараясь скрыть горечь. — Иди и развлекайся со своими идиотами-друзьями, а всю работу, как обычно, будут делать женщины.

Антонио, насвистывая, направился к двери, махнув рукой в направлении стойки.

— Чао, мама! — крикнул он Франческе и исчез, захлопнув за собой дверь, над которой зазвенел колокольчик.

— Куда он пошел? — спросил, нахмурившись, старик.

Марионетта, закончив пить чай, с трудом встала.

— Кто знает? Наверное, снова к своим дружкам-полицейским.

Он с отвращением фыркнул. Марионетта похлопала деда по плечу и забрала свою чашку. Антонио собирался поступить в полицию, и, значит, кафе лишится пары рабочих рук. Для старика Франко Перетти это означало крушение надежды на то, что привело его сюда с Сицилии, — открыть дело и передать его сыну, а потом и внуку. Для Марионетты — меньше рук в кафе и еще больше тяжелой работы.

Колокольчик снова звякнул, и она подняла голову. Ввалилась шумная толпа участников процессии, все хотели перекусить, перед тем как отправиться в кабак. Девушка заставила себя приветливо улыбнуться.

— Добрый день! — сказала она. — Там, у окна, есть свободный столик и здесь, у стойки…

Марионетте казалось, что ноги ее подкосятся, если еще хоть один посетитель появится в дверях. Темные кудри девушки прилипли к потному лбу, а жесткая ткань платья раздражала кожу, разгоряченную жаром плиты. Хоть бы поскорее закрыться! Но было еще рано, хотя совсем стемнело и зажглись все яркие огни Сохо. А посетители все шли и шли. Когда часы пробили восемь, Франческа Перетти устало надела пальто и позвала своего младшего сына. Ей пора было отправляться домой и приниматься за стирку, а Марио уже опаздывал на урок пения.

— Мама, у тебя воротник завернулся. — Марионетта прошла через кафе и поправила пальто, стараясь скрыть беспокойство, которое вызывало у нее усталое лицо матери. Она импульсивно поцеловала морщинистую щеку и ужаснулась, ощутив губами жар. У Франчески явно была повышенная температура и, по всей вероятности, весь день.

— С чего бы это? — спросила та, удивившись поцелую.

Дочь пожала плечами.

— Да так. Пообещай мне одну вещь?

Франческа вопросительно приподняла брови.

— Пообещай мне, что ты выпьешь чашку чаю и отдохнешь, прежде чем начнешь стирать, мама? Ты ведь совсем без сил…

— Зачем?! — взорвалась Франческа. — Тогда я еще позже лягу спать. — Она отмахнулась от дочери. — Ты тоже идешь, папа? — спросила она, направляясь к двери и подталкивая впереди себя Марио.

Дед Марионетты все еще сидел на своем месте в углу, сонно покачивая головой над маленькой рюмкой бренди, но уходить упрямо отказывался.

— Я останусь. Еще рано…

Мать Марионетты раздраженно фыркнула.

— И кто поведет тебя домой, когда ты перед закрытием почувствуешь себя усталым?

— Я не устану! Больше того, я немного помогу Томмазо за стойкой.

Марионетта улыбнулась своему многострадальному отцу, жарившему на плите помидоры.

— Папа, ты ведь будешь рад помощи, правда? — поддразнила она его, когда Франческа и Марио ушли.

Томмазо состроил ей гримасу поверх легкой дымки, поднимающейся над сковородой с картофелем.

— Разумеется, оставайся, папа, — устало произнес он, накладывая картошку на тарелку. — Почему бы и нет? — И, не удержавшись, добавил саркастически: — Мне ведь лишний стол без надобности.

— Папа! — Марионетта не успела отругать отца, как дверь распахнулась и появился раскрасневшийся и возбужденный Антонио.

— Я только что встретил маму и Марио. — Он еле перевел дух. — Сказал им, чтобы побыстрее уходили. — Он помолчал. — Там через дорогу сейчас будет устроен рейд, — возвестил он громко.

Слова его имели ожидаемый эффект. Посетителя тут же принялись вытягивать шеи и вставать на стулья, чтобы посмотреть поверх оконных занавесок, поскольку уже слышалось знакомое завывание приближающихся полицейских машин. Марионетта тоже подошла к стоящему у окна брату.

— А где рейд? — возбужденно поинтересовалась она.

— В клубе «Трипл X». Один парень мне обмолвился, что они решили подсобрать уличных девок, — важно объяснил Антонио, гордясь своим, как он считал, полицейским жаргоном.

И верно, под темными окнами здания напротив остановились две полицейские машины, из которых выскочили несколько человек в форме и кинулись внутрь подъезда. Посетители кафе возбужденно зашевелились, а крупный мужчина отодвинул Марионетту от окна, чтобы самому лучше видеть.

Обиженная девушка повернулась к брату.

— Пойдем на улицу, Тони, я хочу посмотреть…

— Нет, Марионетта, оставайся здесь, — крикнул Томмазо из-за стойки, услышав ее слова.

Но было уже поздно. Антонио, довольный тем, что ему удалось заинтересовать сестру, уже вывел ее на улицу.

Вечер выдался зверски холодным, на мгновение у Марионетты даже перехватило дыхание. Схватившись за рукав брата, она подошла к краю тротуара.

— Вон их выводят из дома, — мрачно проговорил он. — Господи, ну и сборище!

Полицейские препроводили группу женщин через дорогу и начали подталкивать их к черному фургону, невесть откуда появившемуся около кафе. Когда «ночные бабочки» оказались рядом, Марионетта ощутила экзотический запах духов, а ее щеки мягко коснулся чей-то шифоновый шарф, развевающийся на резком ветру. Женщины держались прямо и с достоинством, только лица выдавали гнев. Одна из них остановилась около Марионетты, чтобы поднять букетик фиалок, слетевший с ее платья на землю. Когда она выпрямилась, то, казалось, впервые увидела девушку с широко распахнутыми глазами в форме официантки, стоящую перед ней на пронизывающем ветру. Она секунду поколебалась и потом протянула цветы.

— Вот, — произнесла она, — возьми их себе.

На мгновение все замерли, но тут же Антонио принялся орать:

— Не нужны ей твои цветы, шлюха!

Полицейский начал сзади подталкивать женщину:

— Давай-ка, пошевеливайся!

Марионетта одним быстрым движением сбросила руку брата и, глядя женщине прямо в глаза, взяла цветы.

— Спасибо, — поблагодарила она дрожащим голосом, но стараясь держаться храбро. — Большое вам спасибо.

На этом все кончилось. Дверцы фургона захлопнулись, моторы взревели, и полицейские машины тронулись с места. Небольшая толпа, собравшаяся на мостовой, разошлась. Спрятав нос в сладко пахнувшие цветы, Марионетта повернулась и увидела, что семья Ли Фанг, снимающая квартиру над кафе, отходит от окон, откуда они наблюдали за арестом. Даже Белла, кошка, живущая при кафе, вернулась на свое место на подоконнике, довольная, что суета улеглась и она может продолжить наблюдения за ночной жизнью Сохо.

— Ты рехнулась, Марионетта! — заметил Антонио с укором в голосе. — Надо же, принять цветы от проститутки! Только подумай, что скажет отец Джозеф?

Девушка задумчиво посмотрела на брата.

— Надеюсь, — сказала она, — что он вспомнит историю Иисуса и Марии Магдалины.

Антонио фыркнул.

— Вечно ты все превращаешь в романтические сказки! — Он выхватил у нее цветы. — Эти женщины — грязные, больные шлюхи, и если мама узнает, что ты взяла у одной из них цветы…

Марионетта решительно отняла у брата смятый букетик фиалок.

— Да, — огрызнулась она, — но кто ей расскажет? Уж точно не Тони Перетти, который отправился накануне выпивать со своими друзьями, когда его мамочка думала, что он пошел в церковный юношеский клуб.

Их спор был прерван появлением большого сверкающего «бентли», остановившегося у дверей клуба «Трипл X» напротив кафе.

Антонио снова разволновался и подтолкнул Марионетту, забыв про фиалки.

— Это машина Моруцци, — прошептал Тони. — Я должен был догадаться, что они появятся, когда все кончится. — Он слегка вздрогнул, когда из машины вышел высокий, хорошо одетый мужчина с черной повязкой на одном глазу и мельком взглянул в их сторону. Антонио быстро потащил сестру к кафе. — Нам лучше уйти…

Но человек уже безразлично отвернулся и прошел за двумя своими спутниками в клуб. Девушка, как всегда заинтригованная, наблюдала за ними. Моруцци были в Сохо королями. Они управляли всем — игорными домами, продажей наркотиков, проституцией. Их имя внушало ужас.

— Марионетта! — Обеспокоенный отец стоял в дверях. — Иди сюда, ты простудишься на таком ветру!

Она послушалась и медленно, все еще прижимая к груди фиалки (хоть какое-то разнообразие в привычно тоскливом дне), вошла в помещение. Сразу же пришлось принимать заказы, убирать со столов, а последний посетитель ушел только через час. Пока Томмазо не запер дверь, она смогла поразмыслить над случившимся. Отец сидел вместе с дедушкой и Антонио и пил бренди, когда Марионетта, все еще чистящая мойку, вспомнила про фиалки, положенные ею на сушку. Они слегка подсохли и несколько цветков завяли. Девушка прижала к щеке нежные лепестки. Какие приятные на ощупь, мягкие, ласковые… Она наполнила водой стакан и опустила в него цветы. После чего отнесла их в подсобку, где висело ее пальто, и поставила на маленькую полочку, чтобы не забыть, уходя домой. Затем устало вернулась в кафе.

— Сильвия зайдет за мной в одиннадцать, папа, — сказала Марионетта. — Я вымою пол утром, ладно?

— Да, да! — Отец нетерпеливо махнул рукой, занятый разговором. — Значит, ты говоришь, Моруцци собираются расширить свое дело? — обратился он к Антонио и вместе с Франко наклонился вперед, ожидая ответа.

Антонио, наслаждаясь тем, что временно находился в центре внимания, пожал плечами.

— Так утверждают мои друзья из Центрального полицейского участка. Они говорят, дескать, Барти Моруцци распугал некоторых сутенеров, так что у него теперь на привязи больше девиц, чем у кого-либо в районе. И на Грик-стрит открылся новый клуб… Они говорят, он принадлежит Кармело Моруцци, хотя и записан на другое имя…

— Кармело — это тот, кого мы только что видели? — заинтересованно спросила Марионетта. — Тот самый, кого зовут Пиратом из-за его наглазной повязки?

— Но у них сейчас небольшие неприятности, — продолжал Антонио, как будто его сестра не издала ни звука. — У них был свой человек в Центральном участке, так он недавно сел на три года по обвинению в коррупции.

Томмазо поднял брови.

— Продажный полицейский?

— По-видимому. Он встречался с Кармело Моруцци по пятницам и все ему рассказывал. Потом Моруцци передавал ему коричневый конверт, и они расходились в разные стороны. Очень удобно.

— Кармело? — настаивала Марионетта. — Кармело Моруцци — Пират? Тот, кого мы видели? Он платил полицейскому, чтобы тот ему все рассказывал?

— Не твое дело! — разозлился Томмазо. Этот разговор явно не для ушей молодой девушки. — Ты, вроде, говорила, Сильвия за тобой зайдет в одиннадцать. Я слышал, как пробили часы.

— Значит, если он Пират, — продолжала расспросы Марионетта, — то кто же Барти? Тот, что в черной шляпе?

Томмазо взорвался.

— Нечего интересоваться Моруцци! — рявкнул он. — Тебе достаточно знать, что они скверные люди, способные запросто перерезать человеку горло.

— Тем более… — возразила дочь, осмелев от встречи с проституткой. — Разве не лучше мне знать, кто они, чтобы избегать их?

Молчавший до сих пор дедушка негромко хмыкнул, хотя лицо его оставалось мрачным.

— Она права, Томмазо, — промолвил он. — Как и ее бабушка, она всегда права… Ты уж лучше расскажи ей о Моруцци.

— Зачем? — огрызнулся Томмазо. — Нечего ей проявлять нездоровое любопытство ко всяким преступникам. Только страшные сны будут сниться.

Антонио, раздраженный тем, что внимание всех переключилось с него на Марионетту, стукнул стаканом по столу.

— Да ради Бога, Марионетта, — заметил он, наливая себе добрую порцию бренди под неодобрительным взглядом отца, — их легко различить. Их всего трое.

— И еще отец, — вмешался Томмазо, не желающий уступать пальму первенства. — Не забывай про отца, про Альфонсо, так его зовут.

— Альфонсо… — Старик уставился в пространство, погрузившись в воспоминания. — Альфонсо Моруцци…

— Но сейчас он не показывается на людях, — пояснил сестре Антонио снисходительным тоном. — Ушел на покой. Делом руководят сыновья — А, Б и К.

— Что это значит? — удивилась девушка.

— То, что я сказал. А, Б и К — это их имена. А — Аттилио. Он сейчас большой босс, держится в стороне. Потом Б — Барти, он у них средний, гадостный мужик, как ни посмотри. Нос у него сломан. И еще Кармело — К, тот самый, кого называют Пиратом, он с повязкой на глазу.

— И чем они занимаются?

— Хватит, Антонио! — Голос Томмазо звучал резко. — Она всего лишь девчонка.

Звякнул колокольчик, и в кафе вошла подружка Марионетты Сильвия, все еще одетая в форму билетерши кинотеатра.

— Чао всем! — поздоровалась она. — Ты готова, Нетта?

Девушка сбегала за пальто и, секунду поколебавшись, вынула фиалки из импровизированной вазы, слегка встряхнула их и приколола к пальто. Затем решительно вышла в зал. Брат на мгновение задержал взгляд на поникших цветах, потом посмотрел на сестру. Он улыбнулся, отдав должное ее упрямству, и промолчал.

— Спокойной ночи, папа! Спокойной ночи, Тони! Спокойной ночи, дедушка! — И Марионетта исчезла, радуясь возможности наконец покинуть душное помещение. Она так торопилась, что не заметила, что дед не ответил. Он сидел, уставившись в пространство и погрузившись в воспоминания. Прекрасная Джульетта, Альфонсо Моруцци…

И еще одного не заметила Марионетта в спешке — высокой фигуры, пересекавшей улицу от клуба «Трипл X». Перейдя проезжую часть, мужчина вошел в кафе «Империал». Единственной свидетельницей была кошка Белла, сидевшая на приступочке и сверкавшая желтыми глазами. Только она слышала испуганный вздох мужчин в кафе и только она видела, как рука в черной перчатке повернула табличку с надписью «Открыто» обратной стороной, где значилось «Закрыто», и как человек с черной повязкой на глазу вошел в кафе к семье Перетти.

Держась за руки, Марионетта и Сильвия не спеша шли домой в квартал Сент-Джеймс недалеко от Брюер-стрит. Ни та, ни другая не спешили в тесные квартиры с затхлым запахом, который всегда чувствуется в маленьких перенаселенных помещениях. Никогда не было места, чтобы пригласить друзей или посидеть попозже и поболтать. В гостиной постоянно находились то сестра, то брат, еще не улегшиеся спать, то раздраженные родители. Подружки могли побыть вдвоем, лишь когда поздно возвращались домой по темным улицам Сохо. Они шли, крепко держась друг за друга, и таращили глаза на признаки совсем другой, более интересной жизни вокруг них.

И все же, несмотря на ночную преступность и постоянное ощущение опасности, девушки никогда не променяли бы Сохо на другой район города. Это волшебное переплетение узеньких улочек казалось им лучшим местом на земле, спрятавшимся между магазинами Риджент-стрит, с севера и юга ограниченным шумной Оксфорд-стрит и театрами Шафтсбери-авеню. Девушки любили все достопримечательности и запахи Сохо, начиная с огромных кубов льда, тающих на мостовых рано утром, до последнего забулдыги, выброшенного на улицу из кабака после закрытия. Им нравился запах petits pains аи chocolat,[3] доносящийся из кондитерской мадам Валери, и слабый аромат духов у входов в ночные клубы. Они были счастливы в этом вареве разных национальностей и культур, где можно купить кофе в зернах у алжирца на Олд-Комптон-стрит, свежие макароны у итальянцев на Брюер-стрит и подозрительно дешевые нейлоновые чулки у спекулянтов на рынке, и чувствовали себя свободно, даже когда сгущались сумерки и кафе закрывались на ночь. Как раз тогда выходили на свет Божий люди, принадлежащие ко второму слою общества Сохо — картежники, проститутки, припозднившиеся пьяницы. Девушкам, подобным Марионетте и Сильвии, чересчур заботливые родители все время твердили об опасностях этого ночного мира. Им постоянно напоминали, чтобы они «спешили домой сразу после наступления темноты, нигде не задерживались, ни с кем не разговаривали». Но огни и запахи ночного Сохо казались девушкам куда более соблазнительными, чем знакомый с детства район днем. Так что эти ночные путешествия не только пугали, но и завораживали их, и они не слишком спешили домой, как того требовали родители.

Девушки проходили мимо «Изола Белла», модного итальянского ресторана, и, как всегда, задержались, чтобы помахать рукой Лино, молодому итальянцу-официанту, который всегда старался в это время торчать у двери.

Марионетта подтолкнула свою подружку.

— Заметила? Он покраснел!

Довольная Сильвия хихикнула.

— Да нет же!

— Покраснел, я тебе говорю! Он в тебя влюбился, этот парень.

Сильвия задумчиво посмотрела на подругу.

— Не говори глупостей. Ты же знаешь, что все парни ухлестывают за тобой. Мне далеко до твоей внешности, Нетта.

Марионетта сжала руку Сильвии, не обратив внимания на лесть. Ей хотелось иметь лицо, говорящее о сильном характере, как у звезд театра и кино Джоан Кроуфорд или Бетт Дейвис. Девушку раздражало, когда мужчины не отводили глаз от ее прелестного кукольного личика, в то время как она пыталась сказать что-то интересное. Больше того — она даже завидовала Сильвии, ее дерзкой мордашке и крашеным белокурым волосам. Подруга была куда более современной, чем Марионетта с ее девчоночьей прической и старомодной внешностью.

— Говорю тебе, — настаивала она, оттаскивая Сильвию от роскошного входа в ресторан, — я видела, как он на тебя смотрит. Ты ему нравишься, а не я… — Она замолчала, потому что они проходили мимо группы проституток, болтающих на углу около винного магазинчика Дельмонико.

— Слушай, ты заметила эту великолепную лису? — Сильвия повернулась, чтобы посмотреть еще раз. — Серебристая! Стоит, наверное, бешеных денег…

— Даже не думай об этом, — твердо сказала Марионетта. — Ты ведь знаешь, чем она заработала на эту лису?

— Ну конечно! — грустно ответила Сильвия. — Но, может, есть более легкие способы…

Как бы в ответ на ее слова из темного подъезда вышла пара и направилась к перекрестку, где мужчина громко позвал такси. Женщина с блестящими рыжими волосами, одетая в атласную накидку, вечернее платье и изящные бальные туфельки, которые она время от времени демонстрировала, шла сквозь толпу на тротуаре с презрительным выражением лица. Девушки остановились, пораженные таким великолепием.

— Они были в клубе «Павильон», — выдохнула Марионетта. — Там наверху казино…

— Видишь? — торжествующе прошептала Сильвия. — Уверена, что она не шлюха!

Марионетта задумчиво улыбнулась, наблюдая, как прекрасно одетая пара садится в такси.

— Да? Не думаю, что она себя так называет, но, возможно, не слишком отличается от тех женщин на углу…

— Такие разумные слова из столь молодых уст!

Голос напугал обеих, и, вздрогнув, девушки обернулись. В тени у входа в клуб «Павильон» стоял старик, услышавший их разговор. Когда подруги повернулись и при свете фонаря он разглядел их лица, то резко втянул воздух, как будто увидел призрак.

Марионетта возмутилась. Как правило, ночные гуляки в Сохо их не трогали.

— Пошли, Сильвия, — сказала она. — Нам давно пора.

Побледневший старик не отрывал глаз от Марионетты. Добрая Сильвия сжалилась над ним и шагнула вперед.

— Вам плохо? — спросила она, не обращая внимания на оклик Марионетты.

— Не знаю. — Голос старика дрожал, и он держался за ближайший подоконник, чтобы не упасть.

Сильвия поддержала его за локоть.

— Мне кажется, мы должны проводить его домой, Нетта.

Марионетта ужаснулась.

— Нет, я не пойду! Папа придет в бешенство. А твой отец тебя прибьет! Ты же знаешь, мы не должны ни с кем разговаривать…

Сильвия смущенно нахмурилась.

— Нетта, разве ты не видишь? — воскликнула она. — Этот человек — compaisano, он один из нас!

Старик, казалось, пришел в себя. Он выпрямился и неожиданно стал сильным, мощным, пугающим. Тут только Марионетта обратила внимание на его дорогое пальто, мягкие кожаные перчатки и запах богатства. Он присмотрелся к девушке.

— И кто же ваш отец? — спросил он.

— Не ваше дело! — Марионетта упрямо вздернула подбородок. Этот человек не может быть compaisano, он богат и самоуверен и не принадлежит к их миру затурканных работяг, пытающихся свести концы с концами.

Сильвия, судя по всему, придерживалась другого мнения. Ее отец научил ее верить, что все итальянцы автоматически достойны уважения. И чем они старше, тем вежливее должна быть с ними такая молодая девушка, как она, Сильвия.

— Ее отец — Томмазо Перетти, — сказала она, гневно глядя на подругу.

Старик сделал шаг вперед, внимательно разглядывая Марионетту с каким-то стланным блеском в глазах.

— Какое совпадение, — спокойно произнес он. — Перетти. А зовут вас как?

Марионетта со страхом смотрела на него. В нем чувствовалась какая-то угроза, и, несмотря на ласковое выражение его лица, девушку наполнило дурное предчувствие.

— Ее зовут Лилиан, — решительно проговорила Сильвия, — но все называют Марионеттой. А меня…

Но старик нетерпеливо поднял руку.

— Мне не нужно знать твое имя, — изрек он, снова взглянув на Марионетту. — Я хочу, чтобы ты отвела меня к своему отцу.

— Кафе уже закрыто. Он работает в кафе. Оно закрыто…

Старик махнул рукой, и к ним медленно приблизилась черная машина.

— Кафе не закрыто, — возразил он, когда машина остановилась рядом. — Твой отец ждет меня. Садись. Покажешь дорогу.

Сердце Марионетты бешено колотилось. Ее вот-вот похитят. Перед мысленным взором возникли жуткие рассказы о торговцах белыми рабынями. Этот человек собирается усыпить ее, украсть и продать шейху. С другой стороны машины появился смуглый мужчина, открыл дверцу и остался стоять по стойке смирно, будто он шофер высокопоставленного лица, а не бандит с плохо освещенных улиц Сохо, ставший свидетелем похищения молодой девушки.

— Позови полицию! — крикнула Марионетта подруге, когда ее сажали в машину.

У стекла возникло побледневшее лицо Сильвии.

— Что я им скажу?

Старик громко рассмеялся и улыбнулся Сильвии, усаживаясь на обтянутое мягкой кожей сиденье.

— Вот именно, что? Я тебе подскажу. — Он закрыл дверцу машины и разговаривал с Сильвией через опущенное стекло. — Дай своей подружке полчаса и, если она к тому времени не вернется в себе домой в квартал Сент-Джеймс, звони в полицию.

Машина отъехала, оставив Сильвию стоять на тротуаре с открытым ртом. Марионетта, которая от злости и любопытства забыла про страх, повернулась к своему похитителю.

— Откуда вы знаете, где я живу? — удивленно спросила она.

В свете неоновых огней ночного клуба со стриптизом она видела, что он следит за ней.

— Ты ведь итальянка, верно? — равнодушно заметил он. — Значит, десять к одному за то, что ты живешь в квартале Сент-Джеймс, так?

— Я не заключаю пари, — холодно ответила девушка.

Старик снова рассмеялся, на этот раз низко и мягко.

— У тебя есть характер, — произнес он спокойно. — Мне это нравится.

— Не ваше дело, какой у меня характер! — разозлилась Марионетта. Но машина уже подъехала к кафе «Империал» и мягко остановилась. Марионетта выглянула в окно. Внутри все еще горел свет, и она могла различить четыре фигуры, сидящие за столом, там, где она совсем недавно оставила отца, брата и деда. Кто-то к ним присоединился…

Девушка сердито пролезла мимо старика и вышла из машины.

— Папа! — крикнула она, вбегая в кафе. От ее стремительности громко зазвенел колокольчик, перепуганная кошка шмыгнула под стол. — Папа… — Она замолчала.

Четвертым за столом сидел не кто иной, как Пират, страшный Кармело Моруцци. Он с интересом взглянул на Марионетту, а потом на вошедшего следом за ней старика.

— Папа, — сказал он, — мы тебя ждем. Томмазо поставил кофе.

Марионетта заметила, что каждый из членов ее семьи — брат, отец, дедушка — смотрит на старика по-своему: Антонио — с тупым изумлением, Томмазо — с гневом, а дедушка… Он поднялся, и на его лице читалось выражение такого беспредельного ужаса, какого раньше Марионетте никогда не приходилось видеть.

— Альфонсо Моруцци! — выговорил дед, и в тишине кафе его голос показался дрожащим и слабым.

Вошедший тоже взглянул на него и жестко усмехнулся.

— Франко Перетти. Давненько не виделись.

Время, казалось, остановилось, а два старика не отводили друг от друга глаз. Один — в потрепанном свитере и старых брюках, другой — в прекрасном пальто из верблюжьей шерсти, руки в перчатках покручивают новый котелок.

Первым заговорил Альфонсо Моруцци.

— Время подоспело, приятель, — заметил он.

Франко весь сжался.

— Нет… — Голос его дрожал. — Нет, Альфонсо, еще нет…

— Боюсь, час расплаты наступил. — Альфонсо Моруцци начал снимать перчатки, аккуратно сдергивая их по очереди с каждого пальца. — Я пришел получить с тебя долг.

Франко, лицо которого приобрело странный серо-восковой оттенок, неожиданно опустился на стул. Марионетта обеспокоенно шагнула вперед.

— Дедушка, давай я тебе помогу…

Но дед поднял дрожащую руку.

— Нет, Марионетта, — заговорил он, внезапно с ненавистью взглянув на своего противника. — Сделай мне одолжение, Моруцци.

Альфонсо вопросительно поднял брови.

— Отпусти ее! — решительно произнес Франко.

— Марионетту? — Альфонсо Моруцци повернулся, чтобы взглянуть на девушку. — Она очень красива, твоя Марионетта.

— Отпусти ее!

Старик пожал плечами.

— Хорошо. Мой шофер отвезет ее домой.

— Я не поеду в вашей поганой машине! — выкрикнула Марионетта. — Я хочу остаться здесь, я хочу знать…

— Делай, как тебе говорят! — приказал отец. Таким резким тоном он никогда с ней не говорил.

— Но я не хочу…

— Иди!

Девушка на мгновение растерялась, не зная, как поступить. Здесь, за столом, сидели люди, которых она любила больше всего на свете. И с ними должно было случиться что-то ужасное, а ее отсылают прочь! Альфонсо Моруцци едва заметно кивнул сыну, и Кармело-Пират встал, молча прошел к двери и открыл ее перед Марионеттой. Он вежливо склонил голову, не сводя с девушки единственного глаза. У Марионетты не оставалось выбора. Круто повернувшись, она вышла на темную улицу и резко плюхнулась на сиденье машины. Водитель захлопнул за девушкой дверцу, обошел автомобиль и сел на свое место. Машина тихо тронулась, выезжая с Олд-Комптон-стрит в направлении ее дома.

Глава вторая

1948 год

Каблуки Марионетты стучали по кафельному полу коридора. Мимо прошла медсестра и улыбнулась. Девушка ответила ей жизнерадостной улыбкой, хотя на душе у нее было скверно. В четвертой палате этой итальянской больницы лежала мама, и с каждым днем становилось все очевиднее, что она отсюда не выйдет.

У дверей палаты Марионетта замешкалась. Какой странный мир: тихие голоса женщин, которые разговаривали друг с другом с кроватей, шорох крахмального халата сестры, осматривающей больных, — реальное сочетание смертельного спокойствия и организованной суеты, привычное для заведений, куда люди поступают надолго. Марионетта внимательно следила, как молоденькая сестра (сама она всегда мечтала об этой профессии) проверяет пульс у пациентки, спящей на кровати около двери. Пальцами одной руки мягко касалась исхудавшего запястья, а в другой руке держала секундомер и считала про себя. Медсестра казалась частью этой жизни, она может с ней справиться. Она выполняет работу, важную для людей! Марионетта вздохнула. Всякий раз, когда она пыталась объяснить это матери, Франческа хмурилась и говорила:

— Но кафе тоже важно, глупышка! Кормить людей — разве это не важно?

Объяснить ей что-либо было невозможно.

Марионетта медленно прошла через палату к кровати, на которой лежала мать. Девушка терпеть не могла приходить сюда, но даже сама мысль об этой неприязни наполняла ее таким чувством вины, что прямо из больницы она всегда шла к отцу Джозефу на исповедь. Как может она быть настолько эгоистичной и жестокой? Бедная мама умирает, а сама она только и думает об удушливой атмосфере смерти, ослабевшем теле матери на подушках, о ее груди, вздымающейся при каждом тяжелом вздохе, и своем отчаянном стремлении поскорее уйти из больницы. Уйти из этого грустного места в мир, где светит солнце, полно здоровых молодых людей, радующихся жизни и получающих от нее удовольствие. Грех, конечно, так думать, но почему тогда все эти мысли постоянно приходят ей в голову?

— Цветы! — Мать с трудом устало улыбнулась. — Очень милые!

Марионетта, как примерная дочь, поцеловала ее в лоб.

— Поставить их в воду?

— Оставь. Сестра потом позаботится. — Франческа махнула тонкой, как у скелета, рукой.

Марионетту поразила перемена, произошедшая в матери за одни сутки. Тело еще больше съежилось, голова на тощих плечах казалась огромной, глаза в черных впадинах лихорадочно блестели. «Почему, — подумала Марионетта в сотый раз, — почему смерть так жестока?»

Франческа протянула к ней руку и с таинственным видом поманила к себе. Дочь с тревогой склонилась к ней.

— Придвинь стул, — попросила мать, борясь с кашлем, — я хочу тебе кое-что рассказать…

Проходившая мимо палатная сестра улыбнулась девушке.

— Не задерживайся, дорогая, — посоветовала она, — мы не хотим, чтобы синьора устала. — И величественно выплыла из палаты.

Марионетта придвинула стул поближе к изголовью.

— Я слушаю, мама.

— Когда придет твой отец?

Дочь удивленно взглянула на нее.

— Как обычно, когда я вернусь. Ты же знаешь, он не может оставить кафе на дедушку и Марио.

Франческа нахмурилась, раздраженная ненужным ей объяснением.

— Ладно, ладно… Сейчас мы с тобой наедине. Загляни в мою тумбочку, bambina.[4] Там лежит вещь, которую я хочу отдать тебе… — Марионетта заглянула в тумбочку. — На нижней полке… в коробке из-под обуви… вот, правильно! Дай ее мне… Теперь садись…

Заинтригованная, девушка присела, с любопытством глядя на старую коробку, казавшуюся пыльной на белой накрахмаленной простыне. Мать задумчиво касалась ее пальцами.

— Марионетта… — произнесла она, как бы пробуя слово на вкус. — Ты знаешь, что значит твое имя?

— Разумеется, маленькая кукла.

— И ты знаешь, почему тебя так назвали?

Марионетта поморщилась.

— Папа говорит, что, когда я родилась, была похожа на маленькую куклу. А дедушка утверждает, потому, мол, что на Сицилии все любят кукол. И на кукольные спектакли в Палермо ходит больше людей, чем в кино.

Франческа вздохнула, но вздох перешел в хриплый кашель. Марионетта старалась не замечать странных булькающих звуков, которые доносились сначала из горла, а потом и из груди матери.

— Они оба правы, — выговорила наконец Франческа еле слышным голосом. — Но это еще не все. Посмотри, что лежит в коробке.

Марионетта осторожно сняла картонную крышку и заглянула внутрь. На дне что-то лежало, завернутое в тряпицу. Она неуверенно посмотрела на мать.

— Достань, разверни, — сказала Франческа со слабой улыбкой.

Девушка вытащила сверток, раскрыла его и удивленно вскрикнула. В ее руках оказалась изящная деревянная кукла, одетая в костюм Siciliana,[5] с ярко-красными щеками, нарисованным улыбающимся ртом и блестящими черными локонами.

— Какая прелесть! — прошептала Марионетта, разглядывая куклу.

— Кукла принадлежала твоей бабушке-сицилийке, — объяснила ей мать. — Она взяла ее с собой в Лондон, когда они с дедушкой решили совершить великое переселение в Англию. Ты знаешь, что бабушку тоже звали Марионеттой?

Девушка слушала, как зачарованная.

— Нет, я не знала! Значит, меня так зовут в честь моей бабушки?

Франческа ласково похлопала ее по руке.

— Пусть эта кукла будет теперь у тебя. Знаешь, ты так похожа на бабушку и внешне, и по характеру…

Марионетта потрогала пальцем выцветшую фланелевую юбку куклы и кружевной фартук.

— Как могла моя бабушка позволить себе такую дорогую игрушку? — удивленно спросила она. — Я думала, у них не было ни лиры.

— А вот об этом я и хочу тебе рассказать. — Франческа попыталась немного приподняться на подушках. — Дай мне стакан воды, пожалуйста.

Марионетта, протянув воду, забеспокоилась.

— Мама, ты плохо себя чувствуешь. Потом мне все расскажешь.

Но мать решительно покачала головой.

— Может статься, что никакого потом не будет. — Она взглянула на медсестру, стоящую у кровати другой пациентки. — Я должна рассказать тебе сейчас. — И, немного выпрямившись, повторила: — Сейчас, Марионетта.

Девушка положила ладонь на горячую руку матери.

— Calmati,[6] мама, — мягко сказала она. — Я слушаю…

Франческа снова откинулась на подушки. Долго лежала, закрыв глаза, потом посмотрела на дочь.

— Представь себе, — начала она. — Сицилия. Тысяча восемьсот девяносто четвертый год. Более пятидесяти лет назад. Твоему дедушке тогда было двадцать два года…

Марионетта улыбнулась.

— Трудно себе представить дедушку молодым человеком!

Франческа погладила ее по руке.

— Да, он тоже был молод и к тому же очень красив, во всяком случае, сам так утверждал. Он был крестьянином и членом fasci… — Заметив, как изменилось выражение лица дочери, она поспешно добавила: — Нет, cara,[7] тогда это не было фашистской партией — просто крестьянская социалистическая организация. Вроде профсоюза. — Франческа на некоторое время опустила глаза, ее худые пальцы собирали простыню в мелкие складки, затем снова разглаживали. Рассказ ей давался с явным трудом.

— Продолжай, мама, — попросила Марионетта.

Франческа вздохнула.

— Наверное, тебе это надо знать… Деревня, в которой жил твой дед, называлась Моруцци.

Марионетта молча уставилась на мать.

Та мрачно кивнула.

— Да. Моруцци. Семья Моруцци владела всем — землей, людьми. Они отдавали приказы полиции, решали, кому быть мэром, объявляли, какие налоги платить крестьянам.

Сердце девушки бешено колотилось. Неужели она сейчас узнает тайну, из-за которой мучилась вся ее семья ровно год, с того самого дня, когда появились Моруцци и напугали мужчин Перетти до полусмерти? Марионетте так и не удалось узнать, что произошло после того, как она уехала в бесшумной, роскошной машине, где пахло дорогим лосьоном после бритья и новой кожей. Отец только огрызался на ее вопросы, мол, не лезь не в свое дело. А дедушка будто погрузился в молчаливое безумие и смотрел на Марионетту, как перепуганный кролик, стоило ей лишь упомянуть Моруцци.

Она нетерпеливо наклонилась.

— Значит, тот старик, с которым я встретилась, Альфонсо Моруцци, знал дедушку еще в деревне на Сицилии?

Франческа кивнула.

— Они были соперниками. Самые красивые парни в деревне, самые сильные, самые храбрые, вот только у дедушки не было ни лиры, а Альфонсо Моруцци имел все, что можно купить за деньги.

— Они дружили?

Мать кивнула.

— Каким-то странным образом они действительно были друзьями. Альфонсо вроде уважал дедушку, возможно, потому, что, несмотря на бедность Франко, все его очень любили.

Из груди Франчески снова вырвался сухой кашель, и Марионетта, жаждущая услышать продолжение рассказа, поспешила налить ей еще воды.

— Спасибо, bambina… — Мать отпила глоток и снова обессиленно откинулась на подушки. Но она была полна решимости продолжить рассказ. — Оба влюбились в одну и ту же девушку, — произнесла она почти неслышно.

Марионетта наклонилась поближе к матери, напряженно глядя на нее.

— В мою бабушку?

— Да, в твою бабушку. Мать твоего отца. Джульетту. — Она снова закрыла глаза, как бы представляя все те давние годы на Сицилии. — Она была прелестна.

— Я знаю. Я видела ее фотографию. — На комоде в их тесной квартире стоял маленький нечеткий снимок, сделанный в фотостудии в Уайтчепеле. Дедушка, тогда еще юноша, напряженно стоял, не мигая, глядя в объектив, рядом с ним в большой шляпе с перьями навсегда застыла его прекрасная молодая жена с ямочками на щеках.

— Они оба влюбились в нее, — повторила Франческа. — И поскольку уважали друг друга, то согласились, что каждый попытается завоевать сердце Джульетты. А проигравший с честью примет поражение.

Марионетта снова подумала о фотографии на комоде. Попыталась представить себе Джульетту. Наверное, тогда, на Сицилии, она была совсем другой — озорной, смуглой, босоногой. А в Англии, судя по фотографии, здорово изменилась — строгий воротничок и шляпа, которую надевают по воскресеньям. Иметь двух поклонников! Девушка вздохнула.

— И она выбрала дедушку,:— промолвила Марионетта.

Франческа протянула руку и коснулась маленькой куклы, которую дочь аккуратно положила на постель.

— Пытаясь завоевать Джульетту, Альфонсо подарил ей эту куклу, — сказала она. — Моруцци специально заказал ее, на ней такой же костюм, в каком твоя бабушка танцевала на feste.[8]

— Как романтично! — вздохнула Марионетта.

— И пообещал, что, если она выйдет за него замуж, он будет обращаться с ней, как с куклой, как с хрупкой, драгоценной вещью. — Франческа слегка рассмеялась, но тут же снова закашлялась. А попытавшись сесть, издала какой-то странный звук, будто в груди у нее что-то оборвалось.

Палатная сестра подняла голову и встала из-за своего стола. Испуганная Марионетта прошептала:

— Хватит, мама. Ты слишком устала!

Но мать оттолкнула ее руку и продолжила прерывающимся голосом:

— Здесь Альфонсо Моруцци совершил роковую ошибку. Джульетта ждала вовсе не этих слов. Она была сильной девушкой, независимой, во многом такой же, как ты, Марионетта… — Взяв куклу и коробку, мать вложила их в руки дочери. — И вышла замуж за твоего дедушку, — с трудом выговорила Франческа. — Она могла стать богатой, иметь все, но выбрала нашего дедушку, совсем нищего… — Ее рассказ снова прервал сухой кашель.

Подошла сестра и, нахмурясь, взглянула на Марионетту.

— Вам пора уходить, — сурово изрекла она.

Марионетта собралась было возразить, но тут с ужасом заметила струйку крови, текущую из уголка рта матери. Кашель становился все громче и безудержнее. Марионетта в страхе отступила, тут появилась еще сестра и принялась задергивать занавески вокруг кровати.

— Выйдите из палаты, — велела ей сестра. — Мы вас позовем.

Последняя занавеска задернута. Девушка все не уходила и слышала голос матери, обращающейся к ней между приступами кашля.

— Будь похожей на твою бабушку, — говорила она. — Следуй своему сердцу, а не разуму!

— Да, мама! — У Марионетты возникло ужасное предчувствие, что она прощается с матерью, что это последний раз, когда она ее слышит.

— Не будь такой слабой, как твои братья! Не проявляй слабость только потому, что мужчины станут называть тебя прекрасной… — Ее голос стихал. — И присмотри за моим маленьким Марио!

— Мама! — крикнула Марионетта, стараясь сдержать рыдания.

Из-за занавесок выскочила обеспокоенная сестра. Она твердой рукой взяла девушку за плечо и заставила выйти из палаты.

— Побудьте здесь, — мягко произнесла она. — Сейчас вы ей ничем не поможете.

Как в тумане стояла Марионетта посреди тихого холла, слишком потрясенная, чтобы плакать. Она все еще сжимала куклу, сделанную в далеких краях для ее бабушки, а в голове продолжали звучать слова матери: «Следуй своему сердцу, а не разуму!..»

Похоронили Франческу Перетти без лишнего шума. Марионетте казалось, что все это страшный сон, настолько велико было ее отчаяние. Никогда в жизни она еще не испытывала такого сильного чувства одиночества. Мамы нет! Мамы, которая, несмотря на бесконечный тяжелый труд в кафе, всегда находила время заботиться о ней и братьях. Теперь мама ушла, и девушка с тяжелым сердцем понимала, что ее собственная юность навсегда осталась позади, что надо забыть о своих мечтах стать медсестрой. Ей теперь придется заменить мать в кафе, работать вдвое больше, чем раньше, да к тому же взять на себя и все домашние заботы, которые так долго лежали на плечах никогда не жаловавшейся матери: готовить, стирать, гладить, штопать и чистить…

Неудивительно, что в этот августовский вечер Марионетта радовалась, что ей удастся впервые после смерти матери куда-то выйти. Правда, она всего лишь собиралась попить чаю с Сильвией, но это будет благословенный час без окриков: «Два чая сюда, мисс!» и жалоб на отсутствие цукатов в торте. Прошло две недели, как завершились Олимпийские игры,[9] толпы гостей наконец схлынули. Отец, заметив бледность дочери, похлопал ее по щеке и сказал:

— Пойди погуляй, подыши воздухом, дочка! Твое лицо отпугивает посетителей! — Хорошо, что он не обратил внимания на то, как спустя несколько минут Марионетта договаривалась по телефону с Сильвией о встрече, иначе мог бы и передумать…

Было около шести часов, странное межвременье в Сохо, когда ночные клубы еще не открылись, а дневные питейные заведения освобождались от своих завсегдатаев-алкоголиков, которые болтались теперь на улице или заходили в кафе, чтобы слегка протрезветь перед посещением своего любимого клуба. Многих из них Марионетта знала в лицо: одноногий карточный фокусник, обычно работающий рядом с кондитерской мадам Валери, пока его не прогоняли усталые полицейские; Сюзанна Менлав, визгливая и вечно пьяная, валяющаяся, как правило, у кабака «Йорк минстер» в ожидании, когда кто-нибудь из добросердечных прохожих не погрузит ее в такси. Поговаривали, что Сюзанна великолепный художник, но Марионетта никак не могла взять в толк, когда же она бывает достаточно трезвой, чтобы рисовать. Болтались там и подозрительные личности со свертками под мышкой, которые старались избегать встречаться с Марионеттой взглядами. Они торговали тем, что монахини из монастыря Святого Патрика называли «гадостью», хотя девушка слабо представляла себе, о чем идет речь. Когда она спрашивала, Антонио с таинственным видом качал головой, покровительственно похлопывал ее по плечу и говорил:

— Поверь мне, тебе лучше этого не знать…

Разумеется, Марионетта ни с кем из этой публики не разговаривала, хотя и помахала переходящему дорогу торговцу луком, а также поздоровалась с некоторыми уличными продавцами, которые стояли за своими прилавками на рынке на Руперт-стрит. То был рабочий люд Сохо (она сама принадлежала к нему) — невидимая армия, поднимающаяся на заре и без устали работающая в этом странном заманчивом уголке Лондона, чтобы прокормить семью и свести концы с концами. Пьяницы, забулдыги, искатели приключений, представители богемы — их было немного; они напоминали людей из другого племени, вторгнувшихся на чужую территорию и решивших там остаться. Но те и другие относились друг к другу с уважением. Ведь иначе нельзя было выжить.

У подъезда их дома Марионетту ждала Сильвия, свеженькая и симпатичная, в новом бледно-лиловом платье.

— Привет! Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила Марионетта. — Я же сказала, что поднимусь в вашу квартиру.

Сильвия взяла ее под руку и потащила на Брюер-стрит.

— Мы попьем чаю где-нибудь еще. Я угощаю!

— У меня всего час времени, — предупредила Марионетта. — Папа убьет меня, если я задержусь.

— Это недалеко.

«Сильвия, похоже, нервничает», — подумала Марионетта, когда они шли по улице мимо группы индусов, препиравшихся у входа в рыбный магазин Ричарда.

— С тобой все в порядке? — спросила она озабоченно.

— Замечательно! — Неуверенная улыбка Сильвии противоречила ее словам. Жизнь сурово обошлась с девушкой. Отец умер, оставив ее одну, поэтому, чтобы иметь небольшой приработок к скудному жалованью билетерши, Сильвия нанялась в клуб гардеробщицей. Во всяком случае, именно такую информацию получили от Марионетты ее домашние. Хотя она и знала, что на самом деле подруга занимается куда более опасным делом, чем работа гардеробщицы, — «стрижет купоны». Сильвия объяснила все Марионетте в своей обычной детской захлебывающейся манере, довольная возможностью получить хорошие деньги, ничего не делая.

— Я лишь должна пообещать некоторым посетителям, что окажу им определенные услуги после работы. Они выкладывают деньги вперед, я договариваюсь встретиться с ними у выхода и… не прихожу, понятно? Быстренько скрываюсь через черный ход, а в это время здоровенные ребята улаживают все претензии «клиентов».

Марионетта пришла в ужас.

— Но тебя рано или поздно поймают! — возмутилась она. — Кто-нибудь из этих мужчин может в конце концов разозлиться, выследить тебя и убить… или покалечить…

Но Сильвия лишь рассмеялась.

— Не говори глупостей, Нетта! Это нормальный бизнес! Все девушки так поступают. Тебе тоже стоит об этом всерьез подумать. Это совершенно безопасно. Все организовано клубом, и босс нас защищает. Барти никогда и никому не позволит к нам приблизиться…

Марионетта почувствовала, как замерло ее сердце.

— Барти? — прошептала она. — Барти Моруцци?

— Разумеется, Барти Моруцци! Это его клуб или, по крайней мере, его брата. Барти там всем заправляет. Никто из других Моруцци там не бывает.

Как ни старалась Марионетта, он не могла отговорить Сильвию от работы в клубе. Впервые в жизни у ее подруги появились деньги, а это означало, что она сможет снимать ту же квартиру, где жила с отцом, и остаться в Сохо, единственном своем доме.

Сильвия повела подругу по Дин-стрит.

— Сюда! — жизнерадостно воскликнула она. — Не стоит проходить мимо вашего кафе, а то твой отец затащит тебя туда и заставит работать!

Она провела упирающуюся Марионетту мимо ресторана «Изола Белла», откуда их заметил Лино, протиравший столы. Он поднял голову и послал Сильвии воздушный поцелуй, и она, смеясь, ответила ему тем же. Марионетте было интересно узнать, как Лино относится к новой работе Сильвии, если он вообще в курсе. Он работал до поздней ночи и поэтому встречался с Сильвией лишь в свой единственный свободный вечер и иногда днем, если удавалось немного передохнуть. Он, возможно, считал, что она работает только в кинотеатре. Марионетта попробовала узнать у Сильвии, что знает Лино, но подруга отвечала уклончиво, трогая пальцем изящный серебряный крест (подарок Лино на восемнадцатилетие), с которым она никогда не расставалась.

— Лино позаботится обо мне, — коротко сказала Сильвия. — Я ему нравлюсь. Он единственный человек в мире, Нетта, кроме тебя, которому небезразлично, жива я или уже умерла.

Марионетта промолчала, привыкшая к мелодраматическим высказываниям подруги. Но перестать беспокоиться она не могла. Что, если Лино узнает, чем Сильвия занимается? Он быстренько ее разлюбит, в этом Марионетта была уверена: порядочные итальянские мальчики не встречаются с девушками из ночных клубов, во всяком случае, публично, и уж точно на них не женятся. Они свернули за угол на Бейтмен-стрит, и Сильвия замедлила шаг, задержавшись у входа в таверну «Дог энд дак».

— Сюда мы пойти не можем! — засмеялась Марионетта. — Хозяин знает папу.

Но Сильвия уже свернула к следующему дому и начала стучать в деревянную дверь. Марионетта уставилась на скромную медную табличку на стене.

— Клуб «Атлас», — прочла она вслух и тут же пришла в ужас. — Сильвия! Это то место, где ты работаешь, да? Зачем мы сюда пришли?

Подруга нервно рассмеялась.

— Да не волнуйся, Нетта, никто не продаст тебя в рабство… Я просто подумала, что мы сможем здесь тихонечко попить чаю, пока клуб еще не открылся. Я начинаю работать в семь, так что у нас уйма времени. — Она продолжала осторожно стучать в дверь, но рассерженная Марионетта дернула ее за руку.

— Сильвия, я туда не пойду! Ты что, с ума сошла? С папой случится инфаркт.

Сильвия высвободила руку.

— Так не говори ему.

Тут дверь кто-то открыл, и со словами «Спасибо, Уолли!» в адрес невидимого привратника Сильвия ступила через порог. Она повернулась и увидела, что Марионетта сделала резкий шаг назад, едва не сбив прохожего.

Сильвия хихикнула.

— Пойдем же, Нетта, — позвала она, — а то тебя заберут за нарушение общественного порядка!

Марионетта неохотно вошла в темное фойе.

— Всего на десять минут, — заявила она, рассердившись на то, что подруга поставила ее в такое положение. — Но если ты только скажешь папе…

Дверь захлопнулась. Мужчина, открывший им, показался девушке знакомым. Он не улыбнулся Марионетте да и вообще не смотрел на нее, его глаза были ненавязчиво устремлены на что-то за их спинами. У Марионетты осталось в памяти лицо в оспинах и рыжие волосы, зализанные назад с помощью бриолина.

— Пошли! — Сильвия повела подругу по лестнице, покрытой ковром. — Там наверху есть что-то вроде раздевалки для девочек. Я поставлю чайник.

Когда на верхней площадке лестницы они сворачивали за угол, Марионетта бросила взгляд вниз, на темное фойе, и ей показалось, что чьи-то холодные глаза наблюдают за ней. Это лицо… Где-то она его видела. Но где? Вряд ли этот человек мог заходить к ним в кафе. Он явно принадлежит к тому сумеречному миру клубов и игорных домов. Хороший итальянский костюм, золотая булавка в галстуке. Она видела его всего мгновение, но успела испугаться. Поскольку поняла за эту долю секунды, что он тоже узнал ее…

Марионетта последовала за Сильвией в крошечную, не больше стенного шкафа, комнатку без окон с устойчивым запахом духов и пудры. Около небольшого буфета стояла пара стульев с прямыми спинками, столик с зеркалом, а на стене висел ободранный портрет Фрэнка Синатры.

Сильвия суетилась, разыскивая в буфете чашки.

— Тебе ведь не нужен сахар, верно? — весело щебетала она. — В холодильнике за баром есть немного молока… А, привет, Барти. — Она нервно выпрямилась, машинально поправляя волосы. Марионетта обернулась. — Я только хотела угостить подругу чаем…

Мужчина улыбнулся одними губами, при этом глаза оставались холодными.

— Марионетта Перетти, так? — Он сделал шаг вперед. Довольно маленького роста, уродлив, с перебитым носом. Протянул руку. — Как поживаешь? Я о тебе слышал.

Марионетта с наигранной отвагой взглянула ему в лицо и проигнорировала протянутую руку. Она спиной чувствовала, как нервничает Сильвия. Барти Моруцци рассмеялся, как будто его позабавила ее нарочитая грубость, убрал руку и сунул ее в карман пальто.

— Чаю, да? — обратился он к Сильвии. — Наверняка вы предпочтете что-нибудь покрепче.

Марионетта повернулась к Сильвии с немой мольбой.

— Нет, спасибо, Барти, мы лучше чаю. — Сильвия старалась не смотреть на подругу, так ей было стыдно.

Неожиданно тон мужчины изменился.

— Хорошая мысль, — сказал он. — Пожалуй, и я выпью. Мы попьем чаю в клубе.

— Нет, спасибо, — начала Марионетта, — мне уже пора возвращаться…

Барти Моруцци не обратил на ее слова внимания.

— Принеси чай, когда вскипит, хорошо, Сильвия? Вот умница. Прошу за мной, мисс Перетти.

— Я лучше…

— Ерунда… не будь дурочкой, я тебя не съем.

Теперь он уже крепко держал ее за руку. Марионетта ничего не могла сделать, разве что закричать и начать сопротивляться, поэтому она неохотно последовала за ним по коридору в главное помещение клуба.

Барти Моруцци усадил ее за столик в углу темного зала. Когда ее глаза привыкли к темноте, девушка смогла разглядеть овальный бар, сверкающий бокалами и бутылками. К своей радости, Марионетта заметила там двоих мужчин в бабочках, которые деловито мыли бокалы и раскладывали пепельницы. Что бы с ней ни случилось, у нее, по крайней мере, будут свидетели. Клуб оказался куда роскошнее, чем она предполагала. На высоких окнах, выходящих, похоже, на Бейтмен-стрит, висели атласные светло-коричневые занавески. Столики располагались вокруг хорошо натертой танцевальной площадки, а недалеко от того места, где они сидели, находилась небольшая сцена, где рядом с барабанами были разбросаны ноты. Пахло полиролью, атмосфера казалась спокойной.

Она заметила, что Барти внимательно за ней наблюдает.

— Мило, не правда ли? — спросил он с известной гордостью. — Не совсем то, что ты ожидала, а?

Марионетта не ответила. Барти на мгновение откинулся на стуле, изучая ее.

— Ну, — заговорил он наконец, — я слышал, что ты ищешь работу.

Эти слова произвели ожидаемый эффект. Девушка резко повернулась к нему.

— Кто вам такое сказал?! Я вовсе не ищу работу, а если бы даже и искала, то скорее бы умерла, чем согласилась работать здесь!

Моруцци закурил, с интересом поглядывая на Марионетту.

— Сильвия говорила тебе, какие деньги она зарабатывает?

— Повторяю — меня это не интересует.

— И это только начало. Ее немного подучить, она станет зарабатывать очень прилично. — Он поднял голову. К ним приближалась Сильвия. — А где чай?

— Уолли приходил. — Она слегка запыхалась и нервничала, стараясь не встречаться глазами с Марионеттой. — Он велел передать, что машина вашего брата у подъезда. Он, верно, сейчас поднимается сюда!

Выражение лица Барти изменилось.

— Аттилио? Но он никогда здесь не появляется…

— Честно, Уолли подтвердил, что это определенно он.

Барти отодвинул стул и затушил сигарету.

— Ладно! — В его голосе звучала решимость. — Вы обе убирайтесь. У меня гость.

Марионетта встала, радуясь возможности выбраться из клуба. Это неожиданное спасение оставляло ей время высказать Сильвии все, что она о ней думает. Это надо же, заманить ее в такое место. Она молча направилась за подругой к выходу. Видимо, Барти Моруцци потерял к ней интерес как к потенциальной служащей. В этот момент он кричал бармену, чтобы тот высыпал окурки из пепельницы, и тщательно приглаживал свои напомаженные волосы, явно волнуясь.

— Как ты могла, Сильвия: — в ярости прошептала Марионетта, когда они оказались на темной лестнице. — Я тебе этого никогда не прощу…

— Извини меня. — Сильвия едва не плакала. — Барти велел тебя позвать, у меня не было выбора, пришлось тебя сюда пригласить.

Путь им преградил высокий мужчина, стоявший спиной к свету. Испуганная Сильвия машинально отступила, но разозленная Марионетта, забыв о страхе, отодвинула ее в сторону и остановилась, вызывающе глядя на мужчину. Ему было лет сорок, красивый, гладкая загорелая кожа, черные волосы. На плечи накинуто дорогого вида пальто, на среднем пальце левой руки — золотой перстень, который он задумчиво покручивал, разглядывая лицо Марионетты с кукольными чертами и румянцем на щеках.

— Кто это? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Привратник, впустивший их в клуб, выступил из тени.

— Марионетта Перетти, — доложил Уолли. Говорил он сильно в нос, на кокни.[10] — Ее отец — хозяин «Империала».

Незнакомец присмотрелся к лицу Марионетты и слабо улыбнулся.

— А, — сказал он, — припоминаю. Что-то связанное с нашим отцом, так?

— В прошлом году я его с Кармело возил туда. Возобновить аренду.

Несмотря на гнев, страх и смятение, Марионетта внезапно сообразила. Ну, конечно. Все ясно. Рыжий человек с оспинами на лице был шофером Моруцци. Это он отвозил ее домой в черной машине в вечер таинственного визита в кафе. Тогда он молча открыл для нее дверцу и укатил в ночь, так и не произнеся ни единого слова.

А этот незнакомец — выходит, знаменитый Аттилио Моруцци. И Марионетта отважно взглянула в его темно-карие глаза.

— Если вы закончили обсуждение моих семейных дел, — холодно произнесла она, — то не пропустите ли меня? Мне пора на работу.

Аттилио улыбнулся и шутливо поклонился.

— Ну, разумеется, — сказал он, — простите меня, signorina.[11] — Мужчина посторонился.

Гордо подняв голову, Марионетта торопливо спустилась вниз и распахнула входную дверь. Сильвия, бежавшая следом, дергала подругу за руку.

— Нетта, — звала она. — Подожди! Пожалуйста. Я тебе все объясню…

Марионетта со злостью стряхнула ее руку.

— Как ты посмела! Я думала, ты мне друг, а ты привела меня сюда! Как ты посмела!

Она вырвалась и, не обращая внимания на отчаянную мольбу Сильвии, бросилась прочь. С раскрасневшимся лицом девушка свернула на Фрис-стрит, и только там слегка замедлила шаг. Скоро ей придется пройти мимо заведения Бианки, где хозяином был друг папы, так что ей следовало выглядеть спокойной, как будто ничего не случилось. Она глубоко вздохнула. А разве что-нибудь случилось? Конечно, нет. Глупая Сильвия заманила ее в этот ужасный клуб, ошибочно считая, что оказывает своей подруге услугу, предлагая работу, на которую Марионетта никогда бы не согласилась. Сильвия должна была об этом знать, но она не могла предположить, что появится Аттилио Моруцци, человек, которого в Сохо больше всех боялись и ненавидели. Марионетта еще раз вздохнула и пошла дальше спокойным шагом. Папа ее ждет. Она должна вернуться к работе. Девушка свернула на Олд-Комптон-стрит и поспешила к кафе, мимоходом взглянув на часы на доме напротив. Четверть восьмого. Прекрасно, папа будет доволен, что она пришла даже раньше…

Как утверждала мать, одним из основных достоинств Марионетты было чувство юмора. Она умела в нужный момент сказать что-то остроумное, поэтому многие завсегдатаи кафе приходили туда лишь для того, чтобы их повеселила любимая официантка. На следующее утро после ее вынужденного визита в «Атлас» Марионетта была в ударе. Она отчаянно хотела выбросить из памяти полутемное помещение клуба и этих зловещих мужчин. Ей казалось, будто ее вываляли в грязи, и она так злилась на Сильвию, что сомневалась, захочется ли ей когда-нибудь с ней разговаривать. Но как она объяснит это отцу? Девушка изо всех сил пыталась забыть обо всем. Сегодняшний день был обычным, ничем не отличался от предыдущих. Марио в школе, откуда пойдет прямиком на урок пения и только потом в кафе, чтобы перекусить. Антонио был на дежурстве где-то на Чаринг-Кросс-роуд и лишь днем заскочит на чашку чая. Отец и дед, как обычно, находились в кафе. Все тихо и спокойно. Марионетта шутила с посетителями, пытаясь жонглировать тремя чашками, чтобы повеселить хныкающего малыша, и даже старалась изобразить Бетти Грейбл для группы моряков, чем вызвала бурный восторг посетителей и неудовольствие сидящего в своем углу деда.

— Отвратительно! — фыркнул он. — Тебе надо быть скромнее, внучка.

— Потрясающие ноги! — восхитился круглолицый молодой человек, покупающий у стойки пирожное.

Дед Марионетты испепелил его взглядом.

— Не ворчи, дед, — с наигранной веселостью пожурила его девушка. — Прелестный летний день, в кафе все идет хорошо, один твой внук служит в полиции, другой собирается петь в Ла Скала, а у внучки потрясающие ноги. Чего еще требовать от жизни?

— Действительно, чего?

В кафе вдруг мгновенно наступила тишина. По спине Марионетты пробежал холодок. Еще не оборачиваясь, она знала, кто стоит за ее спиной, покручивая золотой перстень на пальце и по-волчьи улыбаясь.

— Buongiorno,[12] — поприветствовал Аттилио Моруцци. — Вот мы и снова встретились.

Марионетта замерла рядом с дедом. В голове ее роился миллион мыслей и миллион вопросов, на которые она не могла дать ответ. Что он здесь делает? Должна ли она признаться, что знает его? Расскажет ли он отцу, что они уже встречались? Упомянет ли клуб «Атлас»? Скажет ли о Сильвии и о том, чем та зарабатывает на жизнь?

Затем этот момент, показавшийся ей вечностью, прошел. Аттилио повернулся к стойке, где стоял перепуганный отец, сжимавший в руке большой нож, которым он резал хлеб для бутербродов. На какое-то мгновение Марионетте даже пришла в голову забавная мысль, что папа сейчас перегнется через стойку и вонзит этот нож в сердце непрошеного гостя. Реальность, разумеется, оказалась куда более мирной.

— Доброе утро, сэр. — Голос Томмазо Перетти слегка дрожал. — Чашку чаю?

Аттилио Моруцци улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Синьор Перетти, не так ли? Я знаю, вы знакомы с моим отцом.

— Мы встречались.

Несколько человек с напряженными лицами тихонько выскользнули из кафе. Другие смотрели в сторону, тихо переговариваясь и делая вид, что все в порядке, хотя просто не решались уйти.

Совсем не к месту Марионетта подумала, что Аттилио красив. Хотя его красота и была зловещей. Как бы прочитав ее мысли, он повернулся и улыбнулся девушке. Она, покраснев, опустила глаза.

— Не мог бы я пригласить вашу дочь на чашку чаю всего на часок? Обещаю вернуть ее в целости и сохранности.

Все потрясенно молчали. Наконец Томмазо заговорил:

— Марионетту? Вы хотите пригласить мою Марионетту на чай? — В его голосе слышались визгливые нотки.

— Совершенно верно. — Аттилио снова взглянул на девушку. — У вас очень красивая дочь. Надеюсь, вы ничего не имеете против, signor.[13] Я не сделаю ей ничего плохого, уверяю вас. Кроме того, сегодня пятнадцатое августа. Ferragosto.[14] Если бы мы жили в Италии, то сегодня бы был выходной.

Все потеряли дар речи. Томмазо нервно, со стуком, положил нож. Взоры присутствующих обратились на Марионетту, которая нелепо сжимала поднос с грязными чашками, слушая, как ее тут обсуждают. Она почувствовала слабую руку деда, тянущую ее за фартук. Дед еле заметно качал головой, боясь вымолвить хоть слово. Но она поняла, что он хочет сказать. «Не ходи, — молча умолял он, — ни за что не ходи…»

Затем, к своему удивлению, Марионетта услышала голос отца.

— Очень хорошо, синьор Моруцци. Если вы обещаете не причинить ей вреда.

— Как раз наоборот. У меня самые лучшие намерения. — Он говорил вежливо, с типичным лондонским акцентом.

— Папа! — Марионетта не верила своим ушам. — Папа! Я не хочу никуда идти с этим…

— Basta![15]— рявкнул отец, стараясь не встречаться взглядом с дочерью. — Сегодня в Италии национальный праздник. Этот джентльмен прав. Снимай фартук и иди!

Как в замедленной съемке, Марионетта отпустила поднос, который кто-то взял у нее из рук. Развязала тесемки фартука, аккуратно его сложила и отдала деду. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось отчаяние. Наконец она произнесла:

— Хорошо, папа. Если ты так хочешь.

Аттилио открыл ей дверь.

— Готовы? — спросил он, подняв одну бровь.

Они вместе вышли из кафе на залитую солнцем улицу. Марионетта слышала, как перешептываются прохожие. Ну, еще бы! Ведь она шла рядом со знаменитостью. Все в Сохо, казалось, знали Аттилио Моруцци, и теперь настала ее очередь.

Далеко идти не пришлось. Они подошли к знакомой деревянной двери с бронзовой табличкой.

— Клуб «Атлас», — холодно заметила Марионетта. — Вы же сказали отцу, что приглашаете меня на чай.

— Так оно и есть. Но я не люблю шумных мест, а у мадам Валери сейчас очень много народу.

Дверь им молча открыл все тот же рыжий мужчина с оспинами на лице.

— Вы знакомы с Уолли Уолласом? — поинтересовался Аттилио. — Он мой коллега. Поднимайтесь по лестнице, вот умница. Уолли, поставь чайник, хорошо? — Его голос стал резче, когда он заметил удивленный взгляд Уолли. — Да, именно чайник. Ты ведь знаешь, что такое чайник, не правда ли?

Он провел Марионетту по уже знакомому ей коридору в клуб. На этот раз, как заметила с упавшим сердцем девушка, там никого не было.

— Присаживайтесь. — Аттилио выдвинул для нее стул. Но она направилась к окну.

— Я предпочитаю постоять, — сказала Марионетта. Она отодвинула атласные занавески в сторону и выглянула на улицу. Люди со сосредоточенными лицами торопились за покупками и думали, скорее всего, о разных пустяках: из чего приготовить сегодня жаркое, нельзя ли купить нейлоновые чулки дешевле на рынке на Руперт-стрит. «Как же им повезло, — подумала девушка, — у них такая спокойная, тихая жизнь». Неожиданно она отчаянно им позавидовала. Теперь Марионетта была уверена, что ей спокойная жизнь не светит.

Аттилио Моруцци подошел и встал рядом.

— Замечательно, правда?

Она непонимающе взглянула на мужчину.

— Сохо, — просто добавил он.

— А какая вам разница? — с горечью спросила она. — Ведь это вы и люди, подобные вам, все здесь испортили, превратили в помойку. Я знаю, чем вы занимаетесь, синьор Моруцци. У меня брат полицейский.

К ее удивлению, он расхохотался.

— Антонио? Я все про него знаю, милочка. — Марионетта еще раз бросила удивленный взгляд. — Боюсь, он не придет к вам на выручку.

— Разве меня надо выручать?

— Разумеется, нет. Я шучу. Но вы не правы насчет меня и Сохо, — заговорил Аттилио серьезно. На мгновение ей показалось, будто под этой скользкой внешностью она разглядела что-то человеческое. — Я обожаю это место. Я здесь вырос. Знаю каждый дюйм, как и вы, Марионетта. Мы не так уж отличаемся. Оба родом с Сицилии, оба любим Сохо. У нас много общего.

Она с отвращением отодвинулась.

— Не согласна. У нас нет ничего общего, signor. И, если вы хотите, чтобы я на вас работала, выбросьте эту мысль из головы. Ваш брат уже предлагал мне работу, и я сказала ему, что думаю о вашем… заведении! — Она сделала ударение на последнем слове, удивленная своей смелостью. Но что ей терять? Собственный отец ее предал, заставил прийти сюда, унизил ее перед этим гангстером.

Мужчина подошел поближе и легко коснулся рукой ее лица. Она почему-то удивилась мягкости этого прикосновения.

— Я совсем этого не хочу, — произнес очень тихо Аттилио. Он повернул ее лицо, заставив смотреть на себя. Взгляд у него был далеко недобрый.

Марионетта оказалась в западне, за спиной — окно, перед ней — Аттилио Моруцци, путь к спасению закрыт. Сердце девушки билось так сильно, что она была уверена, он услышит ее стук.

— Не надо бояться, — сказал мужчина. — Ты как маленькая пташка в ловушке… Я не сделаю тебе ничего плохого, Марионетта. Я считаю тебя очень красивой молодой женщиной. — Лицо его находилось совсем близко.

Она замерла. Ведь не собирается же он поцеловать ее? Но Моруцци неожиданно отошел и быстро направился в другой конец комнаты к бару.

— Мне нравится твой характер, твое мужество. — Его голос эхом отдавался в пустой комнате. Он уже подошел к бару и налил себе виски. — Не стану скрывать, мне нравится и твоя внешность. То, что тот паренек в кафе сказал… насчет твоих ног, он абсолютно прав. Приодеть тебя, и ты бы выглядела потрясающе. — Он посмотрел на нее через комнату и сделал глоток виски. — Я бы с удовольствием купил тебе красивые платья. По сути, я купил бы тебе все, что ты пожелаешь.

Потрясенная Марионетта молча дрожала.

— Ты слышишь меня, Марионетта? Я говорю, что хочу, чтобы ты была моей женщиной. Моей fidanzata.[16] — Он облокотился о стойку, с удовольствием разглядывая ее фигуру, хорошо видную на фоне окна.

Девушка будто онемела.

— Ну, что ты скажешь?

Марионетта немного отодвинулась от окна и посмотрела сначала на Аттилио Моруцци, а потом на дверь.

— Никогда, — был ее ответ.

Он поднял брови. Улыбка исчезла с лица.

— Предлагаю тебе как следует подумать над моим предложением, — проговорил Аттилио, не отводя от нее глаз. — Я не хочу на тебя давить, Марионетта, но твоя маленькая подружка Сильвия, она ведь у меня работает. Мне кажется, ей очень важны эти деньги. Ты поняла, о чем я?

Она не могла поверить, что все это происходит наяву. Его слова звучали до смешного напыщенно, — так говорил Джеймс Кагни в одном из многочисленных гангстерских фильмов, которые она видела в «Одеоне» с Сильвией. Но сейчас не разыгрывается на экране сюжет из жизни чикагского гангстера. Это — реальность. Это Лондон, Англия, и человек, произнесший эти слова, вовсе не персонаж, а живой — из плоти и крови. Но Марионетта уже могла рассуждать здраво. «Возможно, Аттилио Моруцци мошенник и дурной человек, — подумала она, — но он действительно не может навредить ей, ее семье или Сильвии. Его вышлют из страны, если он наделает глупостей…»

Девушка взглянула в холодное лицо мужчины и приняла решение.

— Я поняла все, что вы мне сказали, синьор Моруцци, — резюмировала она. — И теперь хотела бы все забыть. Так что, с вашего позволения, я пойду домой. Если, конечно, вы не собираетесь держать меня здесь силой. — С бьющимся сердцем она прошла через комнату к выходу, но старалась казаться спокойной.

Аттилио не остановил ее. Он просто смотрел, как она уходит, задумчиво держа в руках стакан с виски.

Марионетта вышла на солнечную улицу и зажмурилась. Домой она шла, как в тумане. По сути, ей следовало бы вернуться в кафе, но она не могла себя заставить. Как она посмотрит в глаза отцу, который вынудил ее пойти с этим ужасным человеком? Теперь, оказавшись в безопасности, девушка начала дрожать. Она вспомнила дыхание Аттилио Моруцци на своем лице, тяжесть его руки. Если бы была жива мама! Она не допустила бы такого…

— Эй, мисс! Вы в порядке? — Молодой человек остановил ее на углу Брюер-стрит и придержал за плечо. Сквозь слезы Марионетта заметила сочувствие в его карих глазах. На парне были потрепанные джинсы и свитер с высоким воротом — обычная молодежная одежда в Сохо.

— Разумеется, все нормально! — резко ответила она, сбрасывая его руку. Участливый голос незнакомца едва не лишил ее остатков выдержки. Девушка поборола желание упасть, рыдая, в объятия этого парня и закричала: — Оставьте меня в покое! — С этими словами она побежала по улице, стараясь быстрее добраться до дома.

Молодой человек с интересом наблюдал за ней. Его спутники принялись подталкивать друг друга и смеяться.

— Ух и здорово, Микки! — Юноша в очках с футляром от бас-саксофона обнял молодого человека за плечи. — Эту ты просто очаровал!

А «герой», провожая взглядом Марионетту, подумал, что такой красавицы ему еще не приходилось видеть.

Марионетта подняла лицо к солнцу, прикрыла глаза от яркого света и позволила теплу проникнуть в себя. Рядом с ней на пожарной лестнице грелась на солнышке кошка Белла. Единственным звуком, долетавшим сюда, на задний двор «Империала», был стук посуды, которую мыл Марио, и отдельные фразы официантов в ресторане у Бианки, переговаривающихся через улицу с рабочим итальянского кафе на Фриз-стрит. «Наверное, — сонно подумала Марионетта, — так же и на Сицилии. Где-нибудь в Палермо другая девушка мечтает, надеясь, что может убежать. — Марионетта вздохнула. — По крайней мере, этой другой не придется иметь дело с собственным отцом, передавшим ее гангстеру. Большинство мужчин-сицилийцев скорее бы умерли, чем поступили подобным образом». Во всяком случае, так считала Марионетта.

Отношения с отцом после ее вынужденного выхода в свет с Аттилио Моруцци оставались весьма холодными. Когда она обвинила отца в его поступке, он лишь обнял ее и сказал:

— Ты ничего не понимаешь, bambina, ты не должна перечить Моруцци. Они — люди серьезные, от них можно ждать беды.

Она сердито вырвалась.

— Codardo![17]— бросила в сердцах Марионетта. Она была безутешна.

Даже милый Марио, ее младший наивный брат, не мог ее успокоить. Когда же вернулся Антонио, то просто устало пожал плечами.

— Папа прав, Нетта. Надо было пойти навстречу Моруцци. Ты бы ему через несколько дней надоела, и он бы переметнулся на кого-нибудь другого. Знаешь, говорят, что его видели в городе с блондинкой, которая играла главную роль в том фильме про докеров. Помнишь этот боевик?..

— Ох, заткнись, Тони! — закричала она. — Ты ничего не понимаешь!

Брат приподнял одну бровь, не обратив внимания на тычок деда.

— Я хотел сказать, что вокруг полно красивых женщин, которые были бы счастливы угодить Моруцци, а ты всего лишь девчонка. И вовсе не в его вкусе.

Девушка повернулась к деду, глаза его были полны немой мольбы. Но старик, почти онемевший в результате последнего события, только покачал головой, пробормотал что-то неразборчивое и вышел из комнаты.

«Вот теперь, — решила Марионетта, — я осталась совершенно одна». Она ненавидела отца, ненавидела кафе, ненавидела свою лучшую подругу — ей казалось, что весь мир сговорился против нее.

— Эй, мисс! Мисс! — Она удивленно открыла глаза. Со второго этажа ее звала миссис Ли Фанг.

Заинтригованная Марионетта поднялась на ноги. Члены семьи, обитающей на верхнем этаже, редко с ней разговаривали. Они вообще не имели с Перетти никаких дел и ограничивались вежливыми кивками, когда проходили мимо кафе, отправляясь с таинственными поручениями в китайские магазинчики по другую сторону Шафтсбери-авеню. На этот раз мать семейства совершенно определенно старалась привлечь ее внимание, одновременно оглядываясь, — как бы кто не увидел.

Прикрыв глаза ладонью от ослепительного солнца, Марионетта взглянула наверх. Действительно, ее звала миссис Ли Фанг. Девушка поднялась по пожарной лестнице, пока не оказалась на одном уровне с хрупкой черноволосой женщиной, перегнувшейся через подоконник.

— Мисс. Какие-то женщины приходить к вам. Срочно.

— Ко мне? Какие женщины? Где они? — Марионетта на мгновение усомнилась, поймет ли миссис Ли Фанг ее вопросы.

Та, явно нервничая, подозвала ее поближе.

— Такие женщины. Они приходить в кафе. Ваша папа, он вышвыривать их. Они стучать ко мне.

Марионетта все еще не понимала.

— Где они, эти женщины? Кто они?

Китаянка еще сильнее перегнулась через подоконник и схватила Марионетту за рукав.

— Плохой женщины. Вы знать. Они спрашивать вас.

Марионетта решительно покачала головой.

— Этого не может быть. Я не знакома с такими женщинами.

— Они говорит, видел вас, где магазин Лина. Только быстро, быстро. Они торопиться. Говорить — очень важно. Про ваш подруга.

Сердце Марионетты екнуло.

— Подругу? Они имя сказали? Миссис Ли Фанг, это очень важно, они назвали имя?

Китаянка сосредоточенно сдвинула брови.

— Подруга. Имя.

— Сильвия? Они называли Сильвию?

Лицо женщины прояснилось.

— Сильвия! Да. Ваш подруга. Быстро.

Девушка уже с грохотом спускалась по ступенькам, не зная, что и подумать. Но тут миссис Ли Фанг снова окликнула ее.

— Мисс!

Марионетта остановилась.

— Да?

Женщина явно огорченно смотрела на нее.

— Вы не говорить ваш папа про меня и эти женщины, нет?

— Нет, конечно, нет.

— И мой муж тоже не говорить?

— Нет, миссис Ли Фанг. И спасибо вам!

Она вбежала в кафе, не зная, что ей делать. Марио мыл посуду и распевал «Я веду себя примерно…». Томмазо наполнял титан чаем. Он обернулся, заметив Марионетту.

— За четвертым столиком просили тосты…

— Извини, папа, мне нужно уйти… — Она попыталась придумать правдоподобную причину, и неожиданно ее озарило. Наклонившись к нему, девушка заговорщически прошептала: — Женские неприятности, ты понимаешь?

Отец смутился и покраснел.

— Конечно, конечно, иди.

Со вздохом облегчения Марионетта выбежала из кафе на улицу и поспешила на Брюер-стрит. В голове бешено крутились самые разные мысли. Неужели Аттилио Моруцци уволил Сильвию? Или что-то похуже?.. Она слегка замедлила шаг, переходя через Руперт-стрит. Верно, около магазина Лино стояли две довольно откровенного вида девицы, вызывая некоторое замешательство среди домохозяек Сохо, зашедших купить макароны. Игнорируя взгляды женщин, многие из которых были ей хорошо знакомы, Марионетта подошла к девицам.

— Я Марионетта, — представилась она. — Я пришла, как только…

Женщина постарше мягко отвела ее в сторону.

— Мы не можем здесь задерживаться, милочка, — начала она. — Хотели лишь сказать, что Сильвия… с ней беда. Она спрашивала тебя, вот мы за тобой и пришли, только твой старик вышвырнул нас.

— Где она?

— Дома. — Та, что помоложе, сжала ярко-красные губы и нервно оглянулась по сторонам. — Пошли, Вайолет, нечего нам здесь болтаться.

И они, торопливо завернув за угол, скрылись в толпе на Грейт-Уиндмилл-стрит. Через секунду, успев дважды вежливо кивнуть двум любопытным итальянкам, Марионетта сообразила, о чем говорили женщины. Сильвия попала в беду! Неважно, что она клялась себе больше не дружить с Сильвией. Сейчас это не имело значения.

Она поспешила в квартал Сент-Джеймс, в тот дом, который итальянцы называли «здание», это было недалеко от магазина. Сильвия жила на первом этаже. Марионетта взбежала по бетонным ступеням, пахнущим побелкой и гнилыми овощами, и быстро направилась по коридору к квартире номер пятьдесят три. Дверь оказалась незапертой, изнутри не доносилось ни звука. Марионетта тихо вошла.

Сильвия спала, свернувшись в клубочек, в бывшей комнате своего отца, которая после его смерти стала ее спальней. Она повернулась лицом к стене, дыхание было громкое и ровное. Марионетта огляделась вокруг, чтобы понять, что с Сильвией, но ничего не обнаружила. Ее подруга попыталась создать в маленькой комнатке некоторый уют, накинув на лампу около кровати пару шифоновых шарфов и повесив на окно новые тюлевые занавески. Но все это лишь подчеркивало убогость жилища. Только сережки на столике да нитка искусственного жемчуга говорили о том, что в очень скромном образе жизни Сильвии произошли небольшие изменения.

Марионетта осторожно приблизилась к кровати.

— Сильвия, — прошептала она, — ты что, плохо себя чувствуешь? Ох! — Девушка вздрогнула. Наклонившись, она увидела лицо подруги, все в ссадинах и синяках, особенно заметных на белой подушке. Один глаз Сильвии слегка приоткрылся. Второй был закрыт, на ресницах запеклась кровь. — Сильвия! Сильвия! Что они с тобой сделали?.. Сильвия попыталась повернуть голову, но лицо ее исказило страдание. Марионетта наклонилась ближе, чтобы обнять подругу, но та закричала от боли. Девушка в ужасе отшатнулась. Вероятно, не только лицо Сильвии было изуродовано. — Я позову врача…

Это предложение вызвало еще один, более отчаянный вскрик.

— Нет, нет, нельзя… Я пообещала…

Марионетту обуревали и жалость, и злость. Лицо Сильвии было обезображено до неузнаваемости. «Тот, кто это сделал, вполне мог убить ее», — неожиданно поняла девушка. Она посмотрела на подругу.

— Это сделал Аттилио Моруцци? — наконец резко спросила Марионетта.

Сильвия попыталась отрицательно покачать головой. Из-под одеяла показалась дрожащая рука (костяшки пальцев сбиты и кровоточат) и потянулась к Марионетте.

— Ба… Ба… — силилась она произнести.

Марионетта поняла.

— Барти? Тебя избил Барти Моруцци?

Сильвия попыталась кивнуть.

— Но за что?

— Хотел, чтобы я… — еле слышно пробормотала Сильвия распухшими губами, — хотел, чтобы я…

— Нет, не продолжай, — мрачно проговорила Марионетта. — Попробую догадаться. Он хотел, чтобы ты спала с ним?

Сильвия отрицательно покачала головой.

— Нет? Тогда почему?.. — Потом сообразила. — Он хотел, чтобы ты говорила «да» клиентам, верно? Сильвия, я угадала?

Та молча кивнула, из заплывшего глаза выкатилась слеза, лицо исказилось от страха.

— Он хотел, чтобы ты стала проституткой, а ты отказалась? Так, Сильвия?

Сильвия снова постаралась кивнуть. Марионетта с трудом удержалась, чтобы не осыпать ее упреками: «Я же тебе говорила!» Но промолчала. Медленно встала и долго смотрела на подругу. Потом произнесла:

— Постарайся поспать. Я пойду в аптеку и куплю тебе мази от синяков и какое-нибудь болеутоляющее. Хорошо? Постарайся снова уснуть. Не надо ни о чем беспокоиться.

Казалось, Сильвия ей поверила, немного расслабилась и вскоре заснула.

Марионетта тихонько притворила за собой дверь. В коридоре торчала пронырливая соседка Сильвии миссис Рокка.

— Все в порядке? — спросила она Марионетту.

— Все нормально, миссис Рокка, — равнодушно ответила девушка, пробегая мимо. «Или будет нормально, — пробормотала она про себя, — когда я посажу кое-кого за решетку…»

На Мерд-стрит она встретила брата, который прогуливался мимо витрин, тайком с удовольствием разглядывал себя в стекле в форме констебля. Он удивился, увидев сестру так рано вечером, и еще больше поразился, выслушав ее сбивчивый рассказ об избиении Сильвии. Затем с хмурым видом втащил сестру в ближайший подъезд.

— Не ори ты на весь город, — нервничая, сказал Антонио. — Ты напросишься на неприятности.

— Я хочу неприятностей! — сердито воскликнула она. — Я хочу, чтобы полиция приняла меры! Я хочу, чтобы Барти Моруцци сел за решетку, он ведь мог убить Сильвию! Ты не видел ее, Тони, она в ужасном состоянии… ты должен что-то сделать…

Он смущенно попятился от нее.

— Не будь дурочкой, сестренка, — начал было Антонио, — ты же знаешь правила. Полиция не тронет Моруцци, если не будет свидетеля, готового дать против них показания.

Марионетта слушала брата, стараясь понять его слова.

— Твоя подруга Сильвия, — саркастическим тоном продолжил он, — она что, пойдет на это? Встанет в суде и даст показания против братьев Моруцци? — Антонио иронично рассмеялся. — Хотел бы я на это посмотреть. Хотя нет, если подумать, то не хотел бы. Не тороплюсь оказаться где-нибудь в канаве с ножом в спине.

Марионетта смотрела на брата со смесью удивления и отвращения. Неожиданно он показался ей совсем чужим человеком, не тем, которого она знала и любила все эти годы.

— Значит, ты отказываешься помочь?

Он пожал плечами.

— Я не могу. Мне жаль Сильвию, но это не в моих силах… Марионетта! Вернись!

Но та, выскочив из подъезда, уже куда-то помчалась. Антонио, выйдя следом, раздраженно проводил ее взглядом. Уж эти девчонки! Лучше бы занимались своей косметикой и песнями про любовь, а не лезли в мужские дела. Он повернулся и продолжил обход, легонько насвистывая, чтобы скрыть беспокойство.

Тени стали уже длиннее, когда Марионетта решительно свернула на Бейтмен-стрит. Она направилась прямиком к дверям клуба «Атлас» и громко постучала. Тут же возникло изрытое оспинами лицо Уолли Уолласа.

— Черт побери, — выругался он. — Немедленно прекрати! Мертвых разбудишь.

Она протиснулась мимо него и побежала наверх.

— Подожди! — крикнул он ей вслед. — Разве мистер Моруцци ждет тебя?

Девушка не повернула головы, решительно направляясь по коридору. Толкнула дверь и на мгновение остановилась, чтобы глаза привыкли к полумраку. В клубе было довольно много народу, оркестр вяло наигрывал танцевальную мелодию, а несколько пар медленно, как сомнамбулы, двигались по натертому полу. Никто не заметил ее появления. Марионетта огляделась. Ну, разумеется, вон он, этот злобный карлик, Барти Моруцци, заправляет своей империей, сидя за тем же самым столом, где собирался напоить ее чаем, который она так и не выпила.

Он сидел со скучающей молодой женщиной в шелковой блузке, лениво курившей и разглядывавшей танцующих. На столике два полных бокала и бутылка шампанского в ведерке со льдом.

Ни секунды не колеблясь, Марионетта подошла к столику. Барти удивленно поднял голову.

— Привет, — сказал он. — Чем могу тебе помочь?

Девушка, не говоря ни слова, взяла со стола ближайший бокал. Глаза Барти округлились, когда он понял, что она собирается делать. Молодая женщина тихонько вскрикнула.

— Это за Сильвию, — спокойно произнесла Марионетта. Быстрым движением она выплеснула все содержимое бокала в лицо Моруцци. После секундного шока он поднял руку и нанес Марионетте сокрушительный удар в лицо. Она зашаталась, едва удержавшись на ногах.

— Ах ты, сучонка, — тихо прошипел он, вытирая лицо носовым платком. — Маленькая сучка.

За спиной Марионетты возник Уолли Уоллас и железной хваткой сжал ее руку, заставив поморщиться от боли.

— Вышвырни ее, Уолли, — приказал Барти Моруцци с искаженным от ярости лицом.

Уолли силой повел ее к двери. Девушка неясно различала звуки музыки и как в тумане видела лицо молодой женщины, глядящей на нее с ужасом и восхищением. Марионетта вырвалась из рук Уолли и снова повернулась к Барти.

— Это не конец! — закричала она. Ей стало безразлично, что будет дальше. — Я пойду к твоему брату и расскажу, что ты натворил! Ты меня слышишь?

Выражение лица Барти несколько изменилось. Она видела, что ей наконец удалось его пронять.

— Я иду к Аттилио, — повторила она, переводя дыхание, а Уолли Уоллас продолжал тащить ее к двери. — Я ему расскажу, что его брат — психопат! Думаешь, он будет доволен? Ты думаешь, он этого от тебя ждет — чтобы ты избивал девчонок до полусмерти?

— Выброси ее, Уолли! — заорал Барти Моруцци. Он махнул оркестру, который тут же заиграл быстрее и громче.

— Я ему нравлюсь, твоему брату, разве ты не знаешь? — все еще кричала Марионетта. — Он хочет, чтобы я была его fidanzata! И я расскажу ему, расскажу ему…

Но было уже поздно. Он услышала стук открывшихся под тяжестью плеча Уолли двойных дверей зала, потом он резко свел ее с лестницы и вытолкнул на улицу.

Дверь клуба решительно захлопнулась, и Марионетта осталась стоять одна на темном тротуаре. Парочка молодых людей, немного подвыпивших в Клубе художников и натурщиц, оценивающе оглядели ее. Девушка гневно посмотрела на них и отвернулась. По крайней мере, она заступилась за Сильвию. Показала Барти Моруцци, что не все его боятся.

Со все еще бьющимся сердцем она медленно пошла по Бейтмен-стрит. Ее слишком долго не было. Папа уже наверняка начал волноваться. Или он решит, что она пошла домой и прилегла… Надо еще зайти в аптеку «Фортуна» и купить для Сильвии обещанное болеутоляющее… Голову Марионетты переполняли беспокойные мысли, и она не обратила внимания, что кто-то идет за ней следом, то прячась в темные подъезды, то отставая, чтобы не быть замеченным.

Только переходя темную аллею за кабаком, девушка ощутила чье-то присутствие у себя за спиной, но было уже поздно. Неожиданно ее быстро и ловко втащили куда-то в темноту. «Я сейчас умру», — подумала она, удивляясь нелепости происходящего. Она не успела крикнуть, как почувствовала, что вокруг горла сжимается рука, и услышала свист около лица. Потом ее пронзила острая боль в щеке, послышался дикий крик, затем мужской шепот ей в ухо, и она осталась одна, стоя на коленях на земле, закрыв лицо руками.

Марионетта услышала топот бегущих ног, затихший где-то в стороне Фриз-стрит. Кричала она сама. Рука была мокрой. Девушка все еще боялась пошевелиться. Она поняла, что шептал ей человек с характерным гнусавым голосом: мол, теперь Аттилио на нее и не взглянет, ни один мужчина на нее не взглянет… Она узнала этот голос. Все еще в ужасе, Марионетта смотрела вслед напавшему на нее мужчине, который давно скрылся из виду. А когда отняла руку от щеки, то задрожала, увидев, что с нее капает кровь.

Кто-то бежал к ней. Это оказалась девушка, работающая барменшей в «Дог энд дак».

— Что с вами? — спросила она. — Я слышала крик… — И замолчала, узнав Мариоиетту. — О, приветик, Нетта, это ты здесь… — Девушка вдруг осеклась, уставившись на ее лицо.

Марионетта подняла голову и протянула к ней окровавленную руку.

— Анна, — сказала она, — Анна, помоги мне.

Но Анна с округлившимися об ужаса глазами попятилась и закричала:

— Твое лицо, Нетта! Твое лицо! — Ее несмолкающий, полный страха крик эхом отозвался в самых дальних уголках аллеи, но тут милосердная темнота опустилась на Марионетту, и она упала на землю.

Глава третья

1950 год

— Ну, мне не слишком понравилось, — заявил Марио, раскрывая зонтик, когда они вышли из вестибюля «Одеона» в сырость Лейстер-сквер. — Кроме Джин Симмонс, разумеется.

— Да ладно тебе! — Марионетта шутливо подтолкнула брата. — Тебе не нравится, потому что там нет сотни песен в исполнении Марио Ланца!

Он фыркнул.

— А ты утверждаешь, что это лучший фильм года, поскольку там играет Дерк Богард.

Она взяла Марио под руку, и они под одним зонтиком, тесно прижавшись друг к другу, направились в Сохо.

— Я еще могу изменить свое мнение, — улыбнулась Марионетта, — ведь еще только март! А, здравствуйте, миссис Рокка, как поживаете? — Она на секунду приостановилась, заставив себя улыбнуться. Меньше всего ей сейчас хотелось болтать с бывшей соседкой Сильвии, даже если бы не было дождя.

— Добрый вечер, Марионетта, — ответила старушка и более благосклонно взглянула на Марио. — Слышала твое соло в церкви на той неделе, Марио. Просто замечательно.

Тот подтолкнул сестру, сохраняя серьезное выражение лица.

— Благодарю вас, миссис Рокка. Я стараюсь.

— Старается, надо же! — Миссис Рокка с насмешливой улыбкой повернулась к своей спутнице, еще одной пожилой женщине в мокрой косынке. — Это сын синьора Перетти, знаете, тот, который поет в церковном хоре.

Марио начал вежливо оттеснять сестру в сторону.

— Извините, миссис Рокка, мы немного торопимся…

— Какие-нибудь новости о Сильвии? — крикнула старушка вслед Марионетте, решив не позволить молодым Перетти так легко от нее отделаться.

Марионетта вздохнула и остановилась.

— Никаких, миссис Рокка. Я не видела ее уже много месяцев.

— А… Жаль. Такая хорошая семья.

— Нам пора идти, миссис Рокка. Приятно было встретиться! — Марио тащил сестру прочь. — Надо же, как я врать умею! — пробормотал он довольно громко.

— Марио! — одернула его шокированная Марионетта, когда они бежали по залитой дождем улице, скрываясь от назойливой соседки. — Нельзя быть таким грубым!

— А, плевать! — Красивое лицо брата исказилось от гнева. Он пнул ногой мусорный ящик, и крышка свалилась на землю. — Глупая склочная старуха!

— Она жила рядом с Сильвией, не забывай.

Но Марио все не успокаивался.

— Она чертовски хорошо знает, что случилось с Сильвией! Она была среди тех сук, которые выгнали ее из квартиры!

Марионетта вздохнула.

— Что им еще оставалось? Сильвия совсем распустилась. Начала приводить мужчин в квартиру. Они должны были что-то делать.

— Она одна из нас! — В свете фонаря Марио выглядел настоящим итальянцем. С возмущением он воскликнул: — Они не должны были выбрасывать ее на улицу!

Марионетта похлопала его по руке. Брат казался моложе своих восемнадцати лет.

— С Сильвией все в порядке, — проговорила она спокойно. — Я ее видела на Шафтсбери-авеню. Кто-то сказал мне, что она сняла комнаты на Лайзл-стрит и наняла горничную. Она живет неплохо по всем статьям.

Брат мрачно рассмеялся.

— Ты хочешь сказать — неплохо для проститутки.

Марионетта старалась забыть ту Сильвию, которую она однажды вечером мельком видела на улице, — бледное, усталое лицо в обрамлении меха (давняя мечта Сильвии). Она выглядела убитой, несмотря на новое пальто и дорогую завивку, и очень одинокой. К своему вечному стыду, Марионетта спряталась в подъезде, чтобы избежать встречи со старой подругой, и оттуда наблюдала за маленькой фигуркой, направляющейся к Чаринг-Кросс-роуд. Унылое зрелище.

— Интересно, встречается ли она еще с Лино, — произнесла Марионетта вслух.

— Каким Лино? — заинтересовался Марио.

— Ривальди или Ринальди? Не уверена. В школе он был на класс старше. Работает в «Изола Белла».

— Он ухаживал за Сильвией?

Сестра пожала плечами.

— Сильвия ему всегда нравилась. Он жил в квартале Ньюпорт, но так часто болтался около наших домов, надеясь увидеть Сильвию, что миссис Рокка однажды прогнала его метлой. — Она улыбнулась воспоминанию. — Но не думаю, чтобы он встречался с ней сейчас.

Марио все еще кипел.

— Все равно, этой старухе нечего было вмешиваться. Выгнала Сильвию на улицу, а теперь, видите ли, хочет знать, как она!

Марионетта промолчала и крепче прижалась к брату. Марио злится не из-за неуместного любопытства миссис Рокка. Она слышала, как старуха шепотом проговорила им вслед:

— Бедная девочка. Такой ужасный шрам, совершенно ее изуродовал…

Марионетта уже привыкла к такого рода замечаниям и научилась не реагировать на них так, как брат. Она понимала, что люди вовсе не хотят быть жестокими. Просто, видя ее лицо, они пугались, вели себя странно, словно этот шрам, от угла глаза до рта, делал ее неполноценным человеком. Как будто она не была способна заметить выражение ужаса на их лицах, когда поворачивалась к ним изуродованной щекой. Девушка научилась делать вид, что все нормально, не замечать, как они смотрят на нее, открыв рты, или, что еще хуже, стараются не смотреть на нее и все равно смотрят на безобразный красный шрам. Она узнала, что если человек изуродован или инвалид, если он в какой-то степени не такой, как все, то именно ему выпадает задача облегчить жизнь другим, убедить их не обращать на твое уродство внимания, говорить утешительные слова, чтобы они не чувствовали себя неловко.

Никогда теперь она не отвернется при виде ветерана без ноги или руки или тех бывших летчиков с ужасными шрамами от ожогов, иногда заходящих в кафе. Сейчас ей казалось — у них есть нечто общее. Ладно, она не сражалась с немцами, но ей тоже приходится нести груз людской жалости, а это, несомненно, превосходит все ужасы войны. Что-то изменилось в Марионетте, она стала жестче, как будто потеряла невинность. И все по вине Моруцци.

Девушка не смогла дать полиции никакой информации о напавшем на нее человеке. «Таинственное, непонятное нападение, — сказала она, — вероятно, меня приняли за другую женщину». Только Антонио посмотрел на нее с сомнением, когда она, еле двигая от боли губами, поведала ту же историю своей расстроенной семье. «Какой смысл, — подумала Марионетта, — публично обвинять Уолли Уолласа?» Она достаточно долго прожила в Сохо, чтобы знать: у Уолли найдется стройное алиби, если она назовет его имя. Зачем продлевать несчастье, заставлять страдать семью? «Нет, — решила она, — пусть лучше все останется в прошлом». Единственным положительным результатом этих событий было то, что ее изуродованное лицо произвело соответствующее впечатление на Аттилио Моруцци. Его видели в Сохо с новой любовницей, и он отнесся безразлично к трагедии Марионетты. Гангстер просто вычеркнул ее из списка своих потенциальных жертв, как с усмешкой думала девушка, и нашел другую женщину, не тронутую бритвой и согласную на все его условия.

Тем временем Марионетта вернулась к своей привычной суматошной жизни в кафе, пытаясь одновременно быть и матерью, и сестрой, и хозяйкой в семье, стараясь поддержать мужчин и не обращать внимания на жалость, написанную на их лицах. Сначала это давалось ей нелегко, швы на левой щеке все еще тянули, а поскольку шрам почти касался губ и разговор причинял ей боль, то она стала непривычно молчаливой. Когда Марионетта шевелила губами, ей казалось, что кто-то вонзает ей нож в челюсть. После того как сняли швы, девушка начала немного приспосабливаться, даже могла не морщась смотреть в зеркало. Она поняла, что, когда улыбается, угол рта остается неподвижным, придавая ей странный кривой вид. «Ну и ладно», — подумала Марионетта и перестала улыбаться. Так что смех, постоянно раздававшийся в кафе «Империал», теперь ушел навсегда вместе с прелестной девушкой, которая неизменно улыбалась, когда подавала чай. Иногда ей казалось, что жизнь закончилась, даже не начавшись: Моруцци позаботились, чтобы она не смогла хоть немного насладиться молодостью и красотой.

Но это не должно ложиться грузом на плечи Марио, решила она. Из всей семьи только перед ним открывались большие перспективы, только у него был шанс покончить с убогим существованием и чего-то добиться. И Марионетта не хотела, чтобы из-за нее в его молодую жизнь вошла горечь. Вот потому и подумала, что пора сменить тему.

— Как у тебя дела с альбомом Синатры? — спросила она, когда они свернули на Шафтсбери-авеню.

Марио медленно учил слова всех песен Синатры — нелегкая задача. Он взглянул на нее и мрачно улыбнулся про себя. Юноша прекрасно понял, почему его сестра пытается перевести разговор. Он страшно ее жалел. Для него она была прекрасной сестрой, заменившей ему мать, и он знал наверняка, что Марионетта скорее умрет, чем позволит, чтобы с ним случилось что-то нехорошее. Он сжал ее руку, охваченный чувствами, не находя слов. В ответ на ее вопрос Марио в своей обычной манере, поскольку ему было легче петь, чем говорить, запел, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.

«Обними меня, моя желанная», — выводил он, как всегда, необыкновенно чисто. Марио мог подражать любому певцу, и мягкая мелодия Синатры, гулко раздающаяся на залитой дождем улице, заставляла людей оглядываться.

Марионетта озорно рассмеялась.

— Ты поешь, как Фрэнк, жаль вот, что не похож на него!

Марио возмутился.

— По крайней мере, я тоже итальянец, а этим не могут похвастать многие английские певцы. — Он продолжил петь, голос его перекрывал шум движения.

Когда они нырнули под навес книжного магазина на Крик-стрит, ни один из них не заметил молодого человека, листавшего книгу по другую сторону окна. При звуках песни он поднял голову, удивляясь, что в Сохо кто-то способен издавать такие чистые звуки, но при виде Марионетты мгновенно забыл про песню и вздрогнул. Он уже где-то встречал эту девушку, но не мог вспомнить где. Что он хорошо запомнил, так это красивую линию ее щеки, такой чудесной, нежно прозрачной сейчас при свете фонарей Сохо, когда она, улыбаясь, повернулась к своему спутнику. Только тогда молодой человек разглядел уродливый красный шрам. Он так и застыл, держа книгу и не отрывая от девушки взгляда.

— Просто ужасно, — произнес кто-то рядом. Он повернулся. Это был владелец магазина, стоявший у окна с сигаретой. — Дочка Перетти. Из того кафе, что за углом. Связалась с Моруцци, так говорят, и ей изуродовали лицо. Ты берешь книгу, Микки, или собираешься всю ее прочесть до закрытия?

Молодой человек вернул экземпляр «Истории джаза», который пролистывал.

— Нет, — ответил он рассеянно. — Спасибо, Питер, в другой раз.

Владелец магазина рассмеялся и поставил книгу на ближайшую полку.

— Когда тебе заплатят в клубе «Черная кошка», да? Я бы на твоем месте не очень рассчитывал…

Но молодой человек не слушал. Он все еще смотрел в окно на пару, которая вышла на угол, пересекла дорогу и исчезла из виду.

Марио с сестрой решили сначала зайти в кафе, а не домой. Уже семь часов, и кафе закрылось, но не исключено, что папа и дедушка еще там, и они смогут пойти домой вместе. Когда они свернули за винный магазин Кеттнера, Марионетта остановилась, увидев полицейского в форме у дверей «Империала».

— Что делает полиция около кафе? — Она схватила брата за рукав.

— Это не Тони? — спросил Марио.

В тот день брат был на дежурстве, так что ничего необычного, если он, проходя мимо кафе, забежал на чашку чая.

— Нет, это не Тони. — Марионетта напряглась. Произошло что-то плохое. Это дежурный полицейский, а не приятель Тони, забежавший выпить чайку на халяву. — Пойдем скорее!

Перебегая в спешке дорогу, они едва не попали под колеса такси, заставив водителя резко посигналить и выругаться.

— Идиоты! — крикнул он, но они его не услышали. Такси снова исчезло за пеленой дождя.

Брат и сестра вбежали в кафе, чуть не столкнувшись в дверях с полицейским, и замерли при виде ужасного разгрома. Томмазо Перетти сидел вместе с Франко за угловым столиком, схватившись за голову руками. Человек в коричневом пальто что-то писал в маленьком блокноте, время от времени устало облизывая карандаш. Он взглянул на Марио и Марионетту.

— Ваши дети? — спросил он Томмазо.

Тот кивнул, все еще не приходя в себя от шока.

— Папа! — Марионетта оглянулась по сторонам. — Кто это сделал?

За него ответил человек в пальто.

— Мы не знаем, — сказал он. — У вас есть какие-нибудь соображения?

Пол был усыпан осколками фарфора. Один конец стойки накренился назад, деревянные подставки выбиты. Огромный титан для чая стоял под странным углом к стене, и девушка сообразила, что он оказался там, пролетев через стеклянную витрину, где держали пирожные. Кошка Белла, пользуясь случаем, доедала одно из них, валявшееся на полу у стойки.

Потрясенный Марио подошел к деду.

— Дедушка, с тобой все в порядке?

Франко лишь кивнул, но рука, зажигавшая сигарету, дрожала.

— Дедушка, тебе нельзя курить, — рассеянно произнесла Марионетта, ставя чашку на блюдце на ближайшем столике. И снова повернулась к отцу. — Кто это сделал, папа?

Девушка с ужасом увидела, что Томмазо едва сдерживает слезы.

— Столько лет работы, — бормотал он дрожащим голосом, закрыв лицо руками. — Все разрушено, все разрушено…

Сердце Марионетты переполнила жалость. Она подошла и встала около отца на колени.

— Все будет хорошо, отец, — тихо проговорила она. — Все будет хорошо… — Она подняла глаза на полицейского. Совершенно очевидно, что он единственный, кто в состоянии объяснить ей, что произошло.

— Мы не знаем, кто это был, — повторил он, закрывая блокнот.

— Вошли двое, так говорит ваш отец. Сели, пили чай. Потом вроде подрались, один принялся размахивать кулаками, и не успели хозяева опомниться, как все вокруг оказалось разрушенным.

Марио тихонько присвистнул.

— Они неплохо поработали, эти ребята.

Марионетта еще раз огляделась вокруг и снова обратилась к полицейскому:

— Не кажется ли вам, что они уж слишком хорошо поработали, если их было всего двое?

Полицейский поднялся. Он устал, смена подходила к концу.

— Послушайте, мисс, — произнес он, — если у вас есть какие-нибудь мысли насчет того, кто это сделал, я с радостью их выслушаю. — Он взглянул на нее, не в состоянии отвести глаз от уродливого шрама. Ну, разумеется. Сестра Тони Перетти. В участке поговаривали, что она как-то связалась с Моруцци и дорого за это заплатила. Он разглядывал девушку с большим интересом. — Ну так как? Есть мысли?

Марионетта отрицательно покачала головой. Полицейский не отрываясь смотрел на ее шрам. Она машинально закрыла щеку рукой, встретившись с ним взглядом.

— Разумеется, я не знаю, кто это сделал. Как вы думаете, стояла бы я здесь, если бы знала?

Он повернулся к двери, пожав плечами.

— Ну, тогда ладно. Я с вами свяжусь, если мы что-нибудь узнаем. — Он плечом открыл дверь и вышел на улицу. Человек в форме, стоявший на улице, прошел мимо окна и исчез за пеленой дождя.

Марио поставил на место перевернутый стул.

— Как же, сообщат они, жди, — заметил он с иронией.

— Но почему мы? — упавшим голосом взмолился Томмазо. — Почему сейчас, когда у нас все наладилось? У меня нет денег на ремонт…

— Тихо, папа, — успокоила его Марионетта. — Я поставлю чайник, ладно?

— Тебе придется потрудиться, — заметил дед. — Они вырвали электропроводку.

— Что? — Марионетта рванулась к тому месту, где за стойкой висел распределительный щиток. И верно, из него торчали провода и слышалось зловещее шипение. — Каким образом?.. — Она с гневом уставилась на отца. — Они сделали это нарочно.

Отец пожал плечами, полностью сдавшись.

— Может, и так. Какое это имеет значение? Результат один и тот же — кафе нет. Мы вполне можем его закрыть.

Девушка не верила своим ушам.

— Папа! Разумеется, это отбросит нас назад, но мы встанем на ноги, я уверена.

Томмазо уныло возразил:

— Допустим, мы оправимся, — произнес он глухо. — Только зачем? Чтобы они пришли и снова все разрушили?

Марионетта еле сдерживалась. Как может ее отец так легко сдаться, вести себя настолько трусливо? Марио, увидев выражение ее лица, быстренько скрылся в кухне со словами:

— Пойду-ка лучше отключу электричество.

Действия Марио, казалось, пробудили деда от потрясения. Он со скрипом отодвинул стул и неуверенно поднялся на ноги.

— Пойду поищу свечи, — проговорил он и прошаркал за Марио.

Марионетта осталась наедине с отцом. После недолгого молчания она заговорила.

— Мы не сдадимся, — сказала девушка. — Мне безразлично, что ты считаешь, папа. Мы не сдадимся.

Он зло смотрел на нее, стоя у стойки. Иногда она так походила на свою мать: та же энергия, та же страсть. Только ужасный шрам через щеку напоминал ему, что перед ним не Франческа, вернувшаяся к живым, чтобы упрекнуть его за слабость.

— Я не могу себе позволить еще одну стеклянную витрину, — жаловался он. — И стойку чинить дорого…

— Значит, некоторое время будем держать пирожные на тарелках, — решительно заявила Марионетта. — А стойку сможет починить Тони. Может быть, не слишком хорошо, но сойдет.

— Зачем? — уныло спросил отец. — Какой смысл, Нетта?

Она со злостью стукнула кулачком по стойке, отчего осколки на полу звякнули.

— Смысл в том, — жестко ответила она, — что кафе — это мы, это все, что у нас есть. Это семья Перетти, папа. Если у нас не будет кафе, у нас не будет ничего.

Он смотрел на нее, и на сердце у него становилось легче. Разумеется, Марионетта будет сражаться за кафе, как тигрица. Что у нее еще есть в этом мире? Ни мужа, ни детей — ничего, что должно быть у женщины. Из-за подонка с бритвой в двадцать лет ее жизнь беспощадно изменилась. Чего же удивляться, если она злится при одной мысли, что потеряет свое единственное утешение, единственное место, куда она может приходить и забыться в непосильном труде.

— Ладно, — согласился отец, не сдержав вздоха. — Мы все починим и посмотрим, что будет дальше.

В комнату вернулся дед с парой зажженных свечей, вставленных в бутылки.

— Вот. — Он протянул одну внучке, а другую отнес за столик, где сидел Томмазо. — Порядок, Марио! — крикнул он громко.

Послышался приглушенный ответ, потом громкий щелчок, и свет в кафе погас.

Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полутьме. Бледное лицо Марионетты освещалось лишь свечой. Девушка осторожно прошла к столику у двери, за которым сидели отец и дед.

— Где Марио? — спросила она деда. — Такое впечатление, что он залез в буфет.

— В подвале. Там же главный распределительный щит.

Как бы в ответ под ногами Марионетты раздался глухой удар. Марио стучал в потолок над собой.

— Он нашел люк, — рассеянно объяснил Томмазо.

Дочь удивилась.

— А я и не знала, что есть люк. Думала, единственный вход сзади, с улицы.

— Люк прямо под твоими ногами, — сказал ей дед. — Когда Томмазо тут все переделывал, он закрыл его линолеумом. Там и лестница нормальная.

Марионетта не отводила глаз от деда. В голове ее забрезжила идея.

— Лестница?

— Люди, которым принадлежало это помещение, сдавали подвал парикмахеру, — объяснил дед. — Так что его клиенты приходили сюда, а потом спускались вниз.

Перетти использовали подвал лишь в качестве склада. Марионетта вспомнила мрачные стены, коробки с чаем, пустые ящики, кипы старых газет и паутину, там же в углу скопилась куча мусора — напоминание о давнем воздушном налете.

Появился Марио с зажженной свечой на крышке кастрюли. Лицо его было покрыто пылью.

— Нам надо завтра позвать мистера Колпи, чтобы он все починил, — сообщил он. — Он большой мастер в смысле электричества… — Брат замолчал, увидев лицо Марионетты в свете свечи. — Что случилось?

Она повернулась к брату с сияющими глазами.

— Вот вам и ответ! Подвал!

Ее отец начал понимать, о чем она думает, и раздраженно заметил:

— Не глупи, figlia,[18] мы не сможем открыть подвал для посетителей. Дела обстоят таким образом, что я вряд ли приведу кафе в порядок, не говоря уже о том, чтобы оборудовать подвал.

— Я не собираюсь делать его частью кафе, папа! Мы можем открыть там клуб для молодежи. Там будет музыка, танцы…

Марио взглянул на сестру, зараженный ее энтузиазмом.

— Клуб в подвале? Браво, Марионетта! Почему бы и нет? Мы ведь его никак не используем, папа…

Томмазо отмахнулся от них.

— Не отнимайте у меня время вашими бредовыми идеями. Если в ближайшие дни мы собираемся открыть кафе, надо подумать, какой ремонт сможем провести самостоятельно…

— Но, папа, — умоляюще протянула Марионетта, — это хорошая мысль. Если сможем хоть немного заработать на клубе, мы сделаем настоящий ремонт в кафе, и оно станет таким же, как прежде, даже поставим новую стойку, о которой ты давно поговариваешь…

Томмазо раздраженно встал.

— Хватит, дочка. Я уже наслушался твоих бредней. Собирайтесь, нам пора домой, мы можем поговорить по дороге. Вставай, папа…

Что касается Томмазо, вопрос был закрыт. Он помог Франко подняться в полутьме на ноги, а когда тот задувал свечу, заметил возбужденные взгляды, которыми обменивались брат с сестрой. Клуб в Сохо! Шанс соприкоснуться с другим, давно желанным миром, стать его частью, познать все опасности и удовольствия ночной жизни города… Марионетта почувствовала, как рука Марио сжала ее руку. Она улыбнулась в темноте, зная, что упрямство и решимость у Перетти в крови. Эти качества привели сюда дедушку вместе с молодой женой с далекой Сицилии, они же помогли папе и маме добиться успеха с кафе. Эти семейные черты передались и детям Перетти. Клуб будет, они с Марио об этом позаботятся!

Томмазо долго не спорил. Видимо, он был настолько потрясен разрушением кафе, что уже не мог сопротивляться. Или же просто не верил, что детям удастся такое грандиозное начинание, поскольку, с его точки зрения, идея клуба в подвале заранее обречена на неудачу. Клубы контролировали типы вроде Моруцци. Владельцы клубов — люди особой породы, поднаторевшие в такого рода делах, знающие мир и ночную жизнь Сохо. Уж, разумеется, не зеленые молодые итальянцы, умеющие только прислуживать за столиками.

Из всех членов семьи единственным, кто яро воспротивился этой идее, был Антонио. Он видел в ней одни неприятности.

— Знаю я такие заведения, — предупреждал он сестру. — Вот увидишь, сюда станет таскаться всякое отребье — пьяницы, наркоманы…

Но Марионетта была настроена решительно.

— Всего один вечер в неделю, — убеждала она. — Мы же не станем открывать клуб каждую ночь, Тони. Ты со своими полицейскими и не услышишь про нас ничего…

— У вас не будет приличных клиентов, — настаивал брат. — Кто захочет прийти и сидеть в подвале кафе в субботний вечер? Для этого надо здорово набраться…

Девушку идея захватила. Вдохнула новую жизнь в смирившегося с поражением старика. Он настоял, чтобы заплатить за краску из его собственных сбережений, и Марио едва удалось уговорить деда не лезть с кистью на лестницу белить кирпичные стены.

После нескольких дней тяжелой работы кафе снова открылось. Стойка теперь была в заплатах, отсутствовала витрина, но завсегдатаи, хотя и слегка потрясенные актом вандализма в обычно тихом районе Сохо, скоро вернулись. Теперь, когда эта задача была выполнена, Марио и Марионетта могли работать до поздней ночи после закрытия, превращая грязный подвал в место, куда бы люди с удовольствием приходили развлекаться в субботу вечером. Задача оказалась трудной. Во-первых, надо было выбросить горы мусора, накопившегося за долгие годы в забытых уголках подвала. Все это пришлось поднимать по лестнице, ведущей на двор, под заинтересованными взорами семьи миссис Ли Фанг, и сваливать у края тротуара в ожидании вывоза. Человек, собиравший кости и тряпки, был рад взять старую плиту, но от груды мокрых газет и тряпья избавиться оказалось труднее. Больше всего досталось Марионетте, когда она отодвинула стопку гниющих номеров «Дейли уоркер» и обнаружила за ними гнездо со слепыми крысятами, писком зовущими мать. Она едва не сдалась в тот момент, но Марио, настроенный весьма решительно, призвал местного крысолова, который решил их проблему в обмен на недельные бесплатные завтраки в кафе, приготовленные недовольным Томмазо.

Постепенно подвал начал все меньше напоминать мусорную свалку и становился все больше похожим на клуб. Стены побелили, и Марионетта уговорила агента в местном бюро путешествий отдать ей старые плакаты с пейзажами Италии, чтобы украсить стены. В одном углу под мешками они нашли кучу складных стульев, оставшихся, скорее всего, от давно исчезнувшей парикмахерской, а у старьевщика купили несколько карточных столиков.

— Кофе мы можем носить сверху, — сказала Марионетта брату, — а если люди захотят принести свое вино, пусть. Ведь винная лавка всего лишь через дорогу!

— Тогда как же мы заработаем? — поинтересовался Марио.

— Мы будем брать плату за вход, — решила она. — Со всех, без исключения, даже с твоих друзей, Марио!

— А как насчет музыки?

Марионетта вспомнила людей с футлярами для инструментов. Они постоянно толклись на Арчер-стрит, напоминая банду гангстеров.

— В Сохо тысячи безработных музыкантов. Помнишь, мы с тобой видели их у театра? Уверена, найдутся такие, кто согласится поиграть за несколько чашек кофе… — Она довольно оглядела крошечный «клуб». — Мы слегка сдвинем столы и стулья и освободим место для музыкантов.

Они трудились с огромным воодушевлением, переделывая старый грязный подвал, и так уставали, что днем в кафе девушка двигалась, словно во сне. Пострадали и уроки пения Марио, у которого от пыли и сырости садился голос.

Однажды вечером, закончив вешать старую рыболовную сеть на потолок, брат и сестра устало уселись за шатким столиком, чтобы выпить чаю.

Марио посмотрел вокруг, затем на Марионетту, деловито писавшую объявление об открытии клуба, чтобы выставить его в окне кафе. Чай у нее совсем остыл, а она все гадала, следует ли им предлагать будущим посетителям еду.

— Возможно, — размышляла девушка вслух, склонившись над объявлением, — что-нибудь попроще, например спагетти или равиоли? Или не надо итальянского? Тогда бобы на тосте? Или омлет?

— Эй, — воскликнул Марио. — Угадай!

Она подняла голову.

— Что?

Брат широко улыбнулся.

— Забудь про омлеты, сестренка. Мы своего добились! Я думаю, нам пора открывать клуб!

Они вместе осмотрели плоды своих трудов. Энтузиазм брата захватил Марионетту.

— Ты прав, — наконец сказала она. Они взглянули друг на друга. — Чего же мы ждем?

— Я знаю! — возвестил Марио. — Торжественной церемонии по поводу открытия люка!

Под непрерывное ворчание Томмазо линолеум на полу аккуратно скатали, обнаружив крышку люка. Столики немного переставили, и теперь те, кто приходил в клуб, могли спускаться прямиком вниз, не тревожа посетителей кафе. Томмазо мрачно наблюдал за манипуляциями своих детей.

— И как вы назовете свое увеселительное заведение? — с сарказмом спросил он.

Дед с гордостью обнял своих внуков за плечи.

— Это будет называться «Минт»,[19] — объявил он. — Понял? Кафе называется «Империал», а клуб — «Минт». «Минт-Империал». Здорово, верно?

Марионетта показала маленькое объявление об открытии клуба в следующую субботу.

— Могу я выставить его в окне кафе, папа? — попросила она. — Пожалуйста?

Отец колебался. Какой может быть вред? Еще вполне вероятно, что никто и не придет. Маленький клуб, какие с ним могут быть проблемы? И дело явно того стоило, потому что Марионетта снова стала улыбаться. Томмазо вздохнул.

— Ладно, — согласился он. — Выставляй. И le faccio i miei migliori auguri![20] Удачи вам!

Антонио, зашедший на церемонию открытия люка, все еще в форме, уставший после целого дня на дежурстве, отвел сестру в сторону и тихо сказал ей:

— Я должен предупредить тебя, сестренка. Можешь нажить себе массу неприятностей. Моруцци не позволят кому-нибудь просто так открыть клуб в Сохо, ты ведь знаешь.

Марионетта пожала плечами.

— Не думаю, чтобы Моруцци мною еще интересовались, Тони. Не верю, чтобы они взволновались по поводу клуба. Это ведь не казино, верно? Слишком скромно, чтобы вызвать их интерес.

Брат нахмурился.

— Я бы на твоем месте не был так уверен. Ты же знаешь, Барти Моруцци собирает деньги со многих клубов за охрану. И, если люди не соглашаются платить… ну, я предоставляю тебе самой догадаться, что случается.

Рука Марионетты скользнула к лицу.

— Я знаю, — произнесла она рассеянно. — Я знаю, на что способны Моруцци. Но повторяю, не думаю, что они станут тратить время на меня.

Тони вздохнул.

— Возможно, и нет. Но как насчет папы? Тебе не приходило в голову, что вся эта драка, которая нанесла такой урон кафе, вовсе не случайность?

— Разумеется, мне это приходило в голову, — нетерпеливо ответила девушка. — Я ведь не дурочка, Тони. Но ведь с той поры ничего не случилось? Никто нам не угрожал, Моруцци здесь не появлялись.

Он отвел ее еще дальше в сторону от остальных членов семьи, собравшихся у окна и спорящих, где лучше поместить объявление об открытии клуба.

— Я не говорил этого папе, — тихо сказал он, — но на Мерд-стрит у одного клуба недавно были большие неприятности. Двое мужчин тихо выпивали, ни к кому не приставали, а затем подрались и разнесли все вокруг.

Марионетта уставилась на него.

— И что потом?

Брат пожал плечами.

— Ты думаешь, владелец клуба расскажет полиции, что случилось потом? Они никогда ничего нам не рассказывают, Нетта, они слишком напуганы. Нам только известно, что эти двое все разбили, разломали и бесследно исчезли. — Его губы сжались. — Но ведь мы с тобой знаем, на кого они работают, верно?

— Что за клуб?

— Клуб «Черная кошка». Джазовый клуб рядом с клубом «Горгулья».

Марионетта знала клуб «Горгулья» по слухам — роскошное во всех отношениях заведение с зеркальными стенами и танцплощадкой на крыше, но не слышала о «Черной кошке». Ничего необычного в этом не было. Хотя она постоянно жила в Сохо, трудно было уследить за непрерывными открытиями и закрытиями в районе сотен маленьких клубов, одни из которых специализировались на выпивке, другие — на танцах, третьи — на игре в карты, четвертые — на проституции. Не успевало какое-то заведение закрыться, как на соседней улице открывалось новое. Так что любители удовольствий, наводняющие по вечерам Сохо, всегда знали, куда податься.

Стоящие у дверей Томмазо и Марио наконец договорились, где разместить объявление, и позвали Марионетту, чтобы та одобрила их выбор.

— Не волнуйся, Тони, — прошептала она, когда они присоединились к остальным, — наш клуб не постигнет судьба «Черной кошки». Я надеюсь, мы будем работать долго!

— У нас кончился лук, — сообщила на следующее утро отцу Марионетта, снимая белый фартучек официантки. — Пожалуй, пойду куплю на Бервик-стрит.

Занятый у раковины, Томмазо едва поднял голову.

— Ладно, Нетта. И петрушки еще возьми, хорошо?

Девушка вышла на яркое солнце, радуясь тому, что можно хоть на время покинуть прокуренное кафе. Она поспешно свернула на Дин-стрит, едва не налетев на углу у обувного магазина на двух греков, спорящих на таких высоких тонах, что трудно было разобрать, о чем они говорят. Отойдя на приличное расстояние от кафе, Марионетта замедлила шаг, наслаждаясь утренней атмосферой Сохо. Из кондитерской мадам Валери доносился аромат свежего кофе и только что испеченных булочек. Бродячий пес, приканчивающий в подворотне кусок, вытащенный из помойного бака, повернул голову, когда девушка проходила мимо. Несколько индусов облокотились на перила старого административного здания, лениво наслаждаясь солнечным теплом. Они, явно не замечая ее шрама, улыбнулись Марионетте, когда та остановилась, прежде чем перейти улицу. Как большинство старожилов Сохо, индусы знали, кто она, и шрам у нее на щеке не казался им более особенным, чем, к примеру, усищи трактирщика Гастона Берлемона или развевающийся плащ и странное металлическое сооружение на ноге Джека, другого завсегдатая этих улиц, за что его и прозвали Железная Нога.

Марионетта вовсе не направлялась на рынок, как сказала отцу. Она решила сходить в клуб «Черная кошка» и узнать о случившемся, чтобы увериться: ничего подобного не произойдет с ее маленьким клубом. Девушка свернула на Мерд-стрит, прошла мимо входа в «Горгулью», стараясь найти вывеску нужного ей клуба.

— Что ты ищешь, крошка? — Лишенный тепла голос донесся откуда-то сверху.

Марионетта подняла голову. На лестнице стоял мойщик окон. Он вяло тер стекло небольшой тряпкой, но остановился, завидев ее и радуясь возможности прервать работу.

— Клуб «Черная кошка», — ответила она.

— Ты поешь? — заинтересовался он.

Марионетта отрицательно покачала головой, стараясь скрыть нетерпение.

— Вы знаете, где это?

Мойщик окон кивком головы показал на подъезд справа от Марионетты.

— Вон туда, золотко. Второй этаж. Удачи тебе!

Она заторопилась по узкой, покрытой изношенным ковром лестнице на второй этаж. Достигнув площадки, девушка в нерешительности остановилась. На стуле сидел мужчина с газетой «Рейсинг таймс» в руках, отмечая карандашом лошадей. Едва взглянув на Марионетту, он кивком головы указал на дверь за своей спиной.

— «Черная кошка»? — переспросил он. — Вон там. Спросите Микки.

Она вошла. Клуб представлял собой маленькую квадратную комнату, в одном конце стояло пианино, в другом — бар. Какой-то человек наигрывал джазовую мелодию, а толстяк с мрачным лицом что-то приколачивал за баром. Марионетта подошла и с изумлением оглянулась — никаких следов разрушений, о которых рассказывал Тони. Но тут она разглядела, что делает толстяк. Он прилаживал большой щит к стойке в том месте, где была пробита огромная дыра.

— Микки? — спросила Марионетта, нервничая.

Мужчина отрицательно покачал головой и кивнул в сторону пианино. Девушка посмотрела через комнату. Пианист, молодой и темноволосый, не поднимал головы от клавиатуры, наигрывая какой-то нестройный мотивчик.

— Еще одна, Микки, — крикнул толстяк.

Марионетта направилась к пианино, а молодой человек вздохнул, поправил ноты перед собой и сказал:

— Иди сюда, детка. В какой тональности?

— Не понимаю.

Ее голос наконец заставил его поднять голову, и девушка удивилась, поняв по его лицу, что пианист ее узнал.

— Привет, — произнес он. — Вы ведь пришли на прослушивание, верно?

Марионетта ощутила на себе внимательный взгляд темных глаз. Разве они раньше встречались? Она не помнила это симпатичного худого молодого брюнета, сидящего за пианино, но он, похоже, ее знал.

— Прослушивание?

Он обезоруживающе улыбнулся.

— Ну, разумеется, нет. Ведь это ваш брат — певец, так?

Она удивилась.

— Вы знаете Марио?

Молодой человек перевел взгляд на клавиши. Ей показалось, что он смутился.

— Нет, я с ним незнаком, но слышал, как он поет в церкви.

Марионетта очень удивилась этому признанию.

— Вы ходите в церковь Святого Патрика?

Он взял аккорд, все еще не встречаясь с ней глазами.

— Не слишком часто.

Девушка заметила, что его темно-синий свитер разошелся по шву, что волосы несколько длиннее, чем принято, и завитками ложатся на воротник. Она решила взять деловой тон и протянула руку.

— Марионетта Перетти. Рада познакомиться. Вы — владелец этого клуба?

Он взял ее руку и задержал в своей, на лице промелькнуло выражение, которого она не поняла.

— Нет, — ответил молодой человек. — К сожалению. Тут хозяин Билл, вон он там. Я же лишь пианист. — Он все еще держал ее за руку. — Меня зовут Микки. Микки Энджел.

Она вежливо отняла руку.

— Очень рада познакомиться. Я пришла поговорить с хозяином, так что…

Марионетта повернулась, чтобы отойти, но Микки окликнул ее, заметив с усмешкой в голосе:

— Я бы на вашем месте не стал. Билл хуже марсианина, пока не выпьет первую рюмку за обедом. Он лишь прогонит вас. Я бы пришел попозже, если бы хотел чего-нибудь от него добиться. Или, — он задержал ее взглядом, положив руки на клавиши, — возможно, я смогу помочь.

Марионетта поколебалась. Скорее всего, ей сегодня больше уже не удастся вырваться из кафе. И в первый-то раз было совсем нелегко прийти сюда. Микки Энджел казался вполне безобидным. «И даже очень симпатичным», — мелькнула у нее мысль. Рассердившись на себя, она заговорила более резким тоном, чем ей хотелось бы.

— Я пришла узнать, что произошло накануне, — сказала Марионетта, снова повернувшись к пианино и осторожно положив руку на полированную крышку. — Когда была драка.

Микки Энджел удивленно взглянул на нее. Вытащив пачку сигарет из кармана, предложил девушке. Она отрицательно покачала головой.

— Зачем? — спросил он, не отрывая взгляда от ее лица.

— Я открываю клуб в подвале кафе моего отца, — объяснила Марионетта. — Слышала, что у вас были какие-то неприятности, и хотела бы знать, имеют ли они отношение к Моруцци.

Микки затянулся сигаретой.

— Вы открываете клуб? — Он не мог скрыть недоверия. — Вы?

— Да, я! — Она возмутилась, щеки от гнева раскраснелись. — И, пожалуйста, не уверяйте меня, что я сошла с ума. Я уже наслушалась этого от отца.

Он не улыбнулся, как она ожидала, и не сказал ничего насчет женщин, берущихся за мужские дела. Вместо этого просто сказал:

— Желаю вам всего хорошего. Как он будет называться, ваш клуб?

— «Минт». Но для начала он будет открыт только по субботам.

— Я скажу своим друзьям.

— Спасибо.

Она собралась уходить. Микки немного подался вперед и тихо произнес:

— Насчет той драки, о которой вы спрашиваете… Я там был.

Марионетта остановилась. Она видела, что он внимательно изучает ее. На какое-то мгновение девушка пожалела, что на ней все те же белая хлопчатобумажная блузка и черная юбка, в которых она каждый день работает в «Империале». Но тут же подавила сожаление. Ее заворожили поток солнечного света, льющийся из окна за спиной Микки, красноватый отсвет на стенах и непрерывный стук молотка в другом углу. Ей казалось, что пульс ее бьется в такт этим ударам. Хотя они с Микки, оказавшись вместе в облаке сигаретного дыма, говорили о вчерашней драке в клубе, но на самом деле вели совершенно другой разговор. И души их, неожиданно узнав друг друга, пытались осторожно соприкоснуться.

— Что же случилось? — спросила она напряженно.

Микки Энджел резко опустил свои смуглые руки на клавиши пианино, зазвучавшего в диссонанс. Казалось, он хочет разрушить наваждение.

— А как вы думаете, что случилось? — Голос звучал резко. — Они все тут разбили. Билл разоряется, пытаясь сменить мебель, а полицейские ничего не делают. Еще есть вопросы?

Завораживающее мгновение исчезло, будто его и не было. Но расстроенная девушка решила не сдаваться.

— Да, — ответила она. — Еще один вопрос. После драки Моруцци сюда приходили?

Последовало молчание. Микки Энджел тихо закрыл крышку пианино.

— Так приходили? — настаивала Марионетта.

Он взглянул на нее, выражение его лица изменилось, рот сжался в злую линию.

— Разумеется, приходили, — отрезал он. — Барти Моруцци нанес нам визит.

Сердце Марионетты упало.

— И потребовал денег за охрану?

Микки вздохнул и пригладил волосы.

— Нет, не думаю, чтобы вы все до конца понимали. — Неожиданно он нетерпеливо спросил: — А у вас все было так же?

Она не поняла.

— У меня?

Он наклонился вперед и загасил сигарету в пепельнице, стоящей на пианино. Голос звучал ровно, немного устало, словно Микки был уверен, что девушка уже знает то, что он собирается ей сказать.

— Порядок событий, очевидно, был тем же. Раз — приходит Барти Моруцци и заявляет: дескать, платите деньги, я присмотрю за вашим заведением, иначе не могу гарантировать, что не произойдет никаких несчастных случаев. Два — вы посылаете его куда подальше. Три — пара уродов устраивают драку у вас в кафе или клубе, что там у вас, и рушат все начисто. Четыре — снова приходит Барти Моруцци и опять предлагает заплатить деньги за охрану, только на этот раз цена несколько выше. Я угадал?

Девушка не сводила с него глаз.

— Барти Моруцци приходил сюда и требовал от владельца деньги за охрану?

— Совершенно верно. Только Билл все еще говорит «нет». Потому у нас сегодня прослушивание.

— Прослушивание? — Марионетта удивилась. Она чувствовала, как ее втягивают во что-то, чего девушка была не в состоянии понять.

Микки взглянул на нее с некоторой жалостью.

— Ищем новую певицу. Старая ушла. Сказала, что не хочет, чтобы Моруцци порезали ей лицо… — Он в ужасе замолчал, вникнув в смысл своих слов. — Извините меня. Я не хотел…

Рука Марионетты потянулась к горящей щеке. Только на мгновение она забыла о шраме, о том, что она не такая, как остальные молодые женщины, что ей и надеяться нечего, чтобы такой парень, как Микки Энджел, обратил на нее внимание.

— Все в порядке, — заверила она. — В самом деле…

Теперь девушка рассердилась. Он смотрел на нее таким ясным и честным взглядом, а на самом деле видел то же, что и другие — лицо, изуродованное Моруцци.

— Так или иначе, — произнесла она холодно, — «Минт» открывается в субботу. И я хочу зазвать туда как можно больше посетителей. Поэтому скажите Биллу и другим владельцам клубов, которых знаете, что они должны бояться не Моруцци, они должны бояться меня!

Она повернулась, чтобы уйти, торжествуя, что последнее слово осталось за ней, но раздраженный пианист вскочил и схватил ее за руку.

— Я бы и рад пожелать вам всего наилучшего, — сказал он слегка дрожащим голосом, — но знаю, в этом нет необходимости. Братья Моруцци позаботятся, чтобы у вас все шло, как по маслу.

Марионетта попыталась сбросить его руку.

— Как вы смеете! — задохнулась она от гнева. — У меня нет никаких дел с Моруцци, как вы можете так говорить, после…

Неожиданно Микки отпустил ее руку, и на лице его появилось отвращение.

— Я не знаю. — Он огорченно сел. — Вы совсем не такая, какой я вас представлял, — неожиданно вырвалось у него. — Совсем не такая.

Марионетта не понимала, о чем он говорит. Она знала одно: парень ее оскорбил.

— Моя семья не имеет ничего общего с Моруцци! — заявила она. — Если мы тоже итальянцы, это не значит, что мы жулики, сутенеры и грабители! Члены моей семьи — порядочные, трудолюбивые, честные…

На ее глаза навернулись слезы, но разжалобить Микки Энджела было невозможно.

— Идите домой и спросите отца, — с горечью сказал он. — Спросите вашего отца про Моруцци. В Сохо все об этом знают. Перетти наконец заплатили деньги за охрану Моруцци, и с кафе «Империал» теперь все будет в порядке! Надеюсь, дело того стоило.

Побелев, Марионетта смотрела на него.

— Я вам не верю, — произнесла она решительно.

Микки пожал плечами и повернулся к стопке нот, делая вид, что роется в них.

— Это уж как хотите, — зло бросил он. — Но на вашем месте я сначала поговорил бы с отцом, прежде чем обращаться к кому-либо с такой невинной миной — просто святая, да и только.

— Вы не знаете моего отца, — парировала девушка. — Он никогда не станет связываться с этими людьми. Существует такое понятие, как честь.

Микки пожал плечами.

— Только не на Сицилии, — тихо заметил он.

Она встала, не зная, что делать дальше. С одной стороны, ей хотелось закатить Микки пощечину, но его слова смутили и шокировали ее. Она словно приросла к месту, неосознанно закрывая рукой щеку и глядя ему в затылок.

— Микки! — позвал от дверей Билл, хозяин клуба. — Тут еще одна жертва… послать ее к тебе?

— Конечно. — Микки поднял глаза, все еще избегая прямо смотреть на Марионетту. В дверях стояла блондинка в джинсах и клетчатой рубашке. — Привет, Вики, — сказал он, — иди сюда. Я был уверен, что ты объявишься.

Девушка прошла через комнату. Ее крошечные ножки в легких черных туфельках не издавали ни звука. Приблизившись, она улыбнулась Марионетте и поцеловала Энджела в щеку.

— Салютик, Микки, — произнесла она на явном кокни, — я слышала, у вас тут работенка объявилась. Хочешь, я сделаю у вас свой номер Пегги Ли?

Микки принялся просматривать ноты.

— Разумеется, все, что захочешь, — согласился он.

Девушка взглянула на Марионетту с извиняющейся улыбкой. Свежее умытое личико, совсем не соответствующее представлению Марионетты о певице в ночном клубе. Этот другой мир Сохо оказался весьма противоречивым и трудным для понимания.

— Простите, — начала девушка, — вы уже закончили?

— Да, я уже закончила, — холодно ответила Марионетта. Микки Энджел так и не посмотрел на нее. — Желаю вам удачи при прослушивании у этого идиота… этого… zotico![21] — Она вышла, стараясь по возможности соблюдать достоинство, но глаза застилали слезы. Спускаясь по истертым ступенькам, услышала за спиной треньканье пианино и мягкий глуховатый голос: «Я отправлюсь в путь скорее, чтобы успокоиться…»

Девушка выбежала на улицу в полном смятении, смахивая слезы с ресниц. Как посмел он с ней так разговаривать! Она уже привыкла к рассеянному привычному предубеждению англичан против итальянцев, к шуткам о Муссолини, уверенности, что итальянцы все сплошь ленивы, трусливы, грязны или еще хужено такое! Этот парень не только оскорбил сицилийцев, он оскорбил ее семью, Перетти! Марионетта осознала, что бежит тем же путем: мимо индусов, продолжающих прохлаждаться около перил, мимо бродячей собаки, все еще грызущей кость, брошенную ей с кухни Дженнаро, мимо греков на углу Дин-стрит, которые, правда, уже не спорили, а слезливо мирились, обняв друг друга за плечи.

Не замечая туристов, расхаживающих в рубашках с короткими рукавами, девушка пробралась сквозь толпу и влетела в кафе.

— Папа, папа! — позвала она, стараясь не разрыдаться. — Папа, я должна тебе что-то сказать!

Но за стойкой стоял лишь дед. Трясущейся рукой он нацеживал из титана чай, проливая его на стойку.

— Марионетта, grazie a Dio![22] Народу много, а мне с моим ревматизмом не справиться с бутербродами…

Взяв себя в руки и надев фартук, девушка присоединились к деду. Как всегда, кафе стояло на первом месте.

— Какие бутерброды? — мягко спросила она. Бедный дедушка, в его ли годы стоять здесь часами и обслуживать публику!

— Сыр и помидоры, сыр и соленые огурцы, пару датских пирожных и тарелку томатного супа на третий столик.

Она занялась делом.

— А где Марио? И папа?

— Марио репетирует «Мессию»[23] в церкви… — Дед занялся наполнением сахарницы, стараясь не встречаться с внучкой глазами.

— А папа? Не похоже на него — вот так все бросить и оставить тебя одного, когда он знал, что я ушла…

— Что случилось с луком? — Дед вроде бы нервничал.

Марионетта удивленно уставилась на него.

— С луком?

— Ты же пошла на рынок, — мягко напомнил он. — Разве не за луком?

Девушка прижала руку к губам.

— Совершенно забыла! — выдохнула она. — Придется опять идти. — Потом передумала. — Нет, не могу тебя здесь оставить, дедушка. Где папа? — повторила она.

Франко поколебался, прежде чем ответить.

— Внизу, — наконец сказал он. Немного сахара просыпалось на стойку, и дед начал сосредоточенно вытирать поверхность.

— В клубе? — поразилась Марионетта. — Зачем? Что-нибудь случилось?

— Нет, нет… — Дед все тер и тер давно уже чистую стойку. — Он с посетителем, да… с посетителем. С cliente.[24]

— Хорошо. Тогда я спущусь и попрошу его заменить меня на минуту.

Марионетта не заметила ни беспомощного жеста деда, пытающегося удержать ее, ни выражения страха и печали, появившегося на его лице, когда она отвернулась. Девушка прошла к двери и спустилась по ступенькам в подвал. В полумраке она могла разглядеть Томмазо, сидящего за столиком рядом с импровизированной сценой, и другого человека с сигаретой, сгорбившегося на стуле. Между ними стоял наполовину пустой кофейник.

«Un tipo difurfante,[25] — мельком подумалось ей, — до чего же безобразный посетитель». И тут он поднял голову и улыбнулся девушке своей странной кривой улыбкой. Это был Барти Моруцци.

При виде дочери Томмазо издал какой-то странный звук, нечто среднее между всхлипом и вздохом.

— Марионетта, — сказал он с виноватой улыбкой, — это мистер Моруцци. Он был так добр… — Отец говорил быстро, как будто старался этой торопливостью произвести более сильное впечатление. — Он любезно согласился присматривать за нашим кафе, чтобы предотвратить возможные инциденты… — Марионетта молчала. — Ну, знаешь, — продолжил Томмазо жизнерадостно, — сдерживать всяких нарушителей спокойствия.

Барти Моруцци не отводил взора от шрама на щеке Марионетты.

— Скверный у тебя порез, — произнес он.

Девушка все еще молчала.

Томмазо улыбнулся дрожащей улыбкой.

— И за клубом он тоже присмотрит, дочка, — добавил он. — Синьор присмотрит и за клубом!

Марионетта молча повернулась и поднялась по ступенькам. Она подошла к дверям кафе и на мгновение оглянулась, чтобы посмотреть на деда, одиноко и беззащитно стоящего за стойкой.

— Ты идешь на рынок? — нервничая, спросил тот.

«Он знал, кто сидит в подвале с папой, — сообразила Марионетта. — Они все здесь завязаны, вся семья». Девушка повернулась и вышла, а голос деда все еще звучал в ее ушах.

— Не забудь про петрушку, Нетта! — кричал он. Его слова показались ей совершенно несовместимыми с тем предательством, в котором он и его сын были виноваты. — Нетта, петрушку…

С того дня за угловым столиком всегда оставляли место для «друга мистера Моруцци», молчаливого смуглого мужчины в дешевом костюме. Он появлялся в разное время, его бесплатно поили чаем, кормили пирожными и тайком совали конверт с деньгами.

«Минт» тихо открылся в следующую субботу, причем посетителей оказалось достаточно, чтобы убедить Томмазо, что, возможно, его дочь и в самом деле напала на хорошую идею. Но в Марионетте произошел какой-то надлом. Она с трудом скрывала свое презрение к отцу и немедленно уходила в подвал, когда появлялся головорез Моруцци.

Последней каплей явилось сообщение о том, что клубу «Черная кошка» пришлось закрыться, поскольку им не давали житья Моруцци. Об этом рассказал ей Тони, собравший сплетни в Центральном полицейском участке.

— И что случилось с владельцем, Медведем-Биллом? — спросила она брата.

Тони с любопытством взглянул на нее.

— Откуда ты знаешь про Билла?

— Не твое дело. Так что с ним случилось?

Напряжение в ее голосе поразило Тони. Он пожал плечами.

— Скорее всего, запил. Никто его не видел.

— А… его музыканты? — задала вопрос сестра.

Он удивленно взглянул на нее.

— Чего ты меня спрашиваешь? Откуда я знаю?

Ответ на свой вопрос Марионетта получила несколькими днями позже, когда она бродила (не совсем случайно) по Арчер-стрит, где собирались безработные музыканты, чтобы обменяться сведениями и просто потусоваться. Она увидела там Энджела, прислонившегося к большому объявлению. Микки увлеченно разговаривал с серьезного вида молодым человеком в очках в роговой оправе, в руках его был огромный футляр для бас-саксофона.

Марионетта несмело приблизилась к ним.

— Говорю тебе, если ты считаешь, что Сэтчмо самый лучший, тебе стоит послушать этого придурка… — Молодой человек остановился на середине фразы, заметив подошедшую девушку. Она смотрела прямо на Микки.

— Привет, — произнесла Марионетта с тяжелым чувством.

— Привет, — ответил он кратко.

— Привет! — начал второй молодой человек с энтузиазмом. — Мы с вами знакомы?

Марионетта не отводила взгляда от Микки и обратилась именно к нему:

— Вы были правы, когда велели мне убираться, — призналась она.

Приятель Микки заинтересовался.

— Я что-то пропустил? — осведомился он у Микки.

Тот не обратил на него внимания.

— Как у вас дела? — спросил Микки. — Как клуб?

— Вы были правы. Насчет моего отца. Мне очень жаль.

Микки бросил взгляд куда-то в пространство.

— Мне тоже, — спокойно ответил он.

— Слушай, ты собираешься меня представить или мне придется так и стоять здесь как идиоту, пока вы заняты занимательным разговором? — возмутился парень в очках.

Микки Энджел взял себя в руки.

— Прости, — извинился он. — Марионетта Перетти, а это Питер Трэвис. Мой друг.

Питер тепло пожал ей руку.

— Приятно познакомиться. Мы раньше не встречались?

— Не думаю, — застенчиво проговорила Марионетта, отнимая у него руку. И снова взглянула на Микки. — Я подумала, может быть, вам нужна работа.

Микки непонимающе смотрел на нее.

— В моем клубе, — продолжила она смущенно. «Несмотря на холодную атмосферу, надо высказаться», — решила Марионетта. — Нам, видимо, понадобится постоянный оркестр, маленький — только пианино, сакс и ударные, так, может…

— Прекрасная мысль! — Питер Трэвис еле сдерживался. — Не думаю, чтобы у нас было все заполнено, так ведь, старик? Уверен, что мы сможем выбрать несколько свободных суббот, чтобы угодить этой милой даме…

— Забудь. — Микки уже решительно шагал прочь.

Его приятель пришел в негодование.

— Микки! Куда ты направился? С ума, что ли, сошел? Мы не работали с той поры, как закрылась «Черная кошка», а теперь ты воротишь нос от постоянной работы! Что на тебя нашло?..

Микки зло повернулся.

— То, что Медведь просыхает в этой поганой лечебнице для алкоголиков, вот что на меня нашло, — отрезал он. — И я не работаю на подонков.

С этими словами Микки Энджел зашагал по улице, пробиваясь между группами музыкантов, что-то горячо обсуждающих на мостовой.

Питер Трэвис с беспокойством повернулся к Марионетте.

— Не уходите, мисс! — крикнул он. — Не ищете больше никого! Мы вернемся, я обещаю! — И он тоже исчез в толпе, изо всех всех сил стараясь догнать приятеля.

Марионетта отвернулась. Бесполезно. Она знала, что Микки Энджел никогда не примет от нее подаяния. Да и с чего бы? Ведь он знал одно: семья Перетти ничуть не лучше, чем Моруцци. Все они итальянцы, все подонки…

Глава четвертая

1951 год

Марионетте снился сон. Она стояла в поле, в каком-то очень жарком месте и чувствовала, как солнце греет ее голые руки. Наверное, это была Сицилия. И кто-то, стоящий далеко, на холме, говорил ей торопливо и настойчиво: «Будь сильной, Марионетта!». Она узнала голос матери и увидела неожиданно выздоровевшую Франческу, которая чем-то махала. Марионетта прищурилась от яркого солнца. Что это такое? Стоило ей разглядеть предмет в руках матери, как сон утратил яркость.

«Мама, — пробормотала она. — Откуда ты взяла куклу?»

— Марионетта! — Девушка, смешавшись, подняла голову. Сицилийский пейзаж исчез. Перед ней всего лишь задний двор кафе, удушающе жаркий в этот июльский вечер, и лицо брата в темноте. — Марионетта! — говорил он. — Поверить не могу! Клуб скоро лопнет по швам, а ты здесь спишь.

Марионетта смущенно потерла глаза.

— Извини, — промолвила она, — я не хотела…

Но Марио уже заспешил внутрь.

— Через пять минут начинаем второе отделение, — с важностью произнес он, — так что тебе лучше пойти туда!

Марионетта вздохнула и потянулась. Марио был слишком поглощен своим успехом певца в клубе, чтобы заметить, как вымоталась сестра. Теперь, когда дед тяжело болел, у нее не оставалось ни одной свободной минуты, одна непрерывная беготня между кафе, клубом и домом, где старик Франко доживал свои последние дни в одиночестве спальни. Томмазо пытался помочь, но кафе отнимало все его время, так что когда он замечал, что дочь зевает в кафе, хмурился и говорил:

— Надо закрыть этот чертов клуб, у тебя нет времени, чтобы одновременно быть здесь и там, да еще присматривать за дедом.

«Он не ощущает несправедливости своих слов», — печально думала Марионетта. Ведь именно клуб теперь является наиболее успешной частью их семейного предприятия. И она не собиралась отказываться от своего единственного маленького успеха в жизни. Так что каждая ее минута была отдана работе — днем обслуживала посетителей в кафе, вечерами возилась с толпами в клубе, а в остальное время ухаживала за стариком. — Чего же удивляться тому, что у нее появилась способность засыпать буквально на ходу в любое время суток.

Марионетта встала, зевнула и потерла глаза. Этот уик-энд выдался особенно суматошным. Открылась ежегодная ярмарка в Сохо, как всегда привлекшая массу народа со всех концов Лондона. Люди принимали участие в играх, покупали товары, отдыхали на площади, и в воскресенье наблюдали за знаменитым забегом официантов Сохо. И клуб и кафе на этом хорошо зарабатывали, что шло на пользу семье, но тяжело отразилось на Марионетте, которая не могла позволить себе отдохнуть, как все, и посмотреть забег. Она вызвалась посидеть с дедом, чтобы дать такую возможность отцу и Марио. Ведь Марио сам собирался участвовать в забеге, а другие участники — официанты из кафе и ресторанов Сохо — были их друзьями. Нельзя, чтобы отец или брат остались дома…

Девушка медленно спустилась по ступенькам пожарной лестницы, поправляя швы на чулках. Потом взглянула на свое отражение в пыльном стекле двери, ведущей на кухню. Оттуда на нее смотрели большие заспанные карие глаза. Мысли ее все еще были заняты тем полем в Сицилии, где она в последний момент протянула руку, чтобы взять у матери куклу. Марионетта печально коснулась щеки. Во сне у нее не было шрама.

— Прелестно! — сказал вдруг кто-то. Она подняла голову. У открытого кухонного окна миссис Ли Фанг лущила горох. Без сомнения, замечание относилось к новому платью Марионетты, купленному специально для вечеров в клубе, самому нарядному из всех, которые ей когда-либо доводилось носить. Белое, креп-жоржетовое, в мелкий черный горошек, обтянутый верх на широких бретельках и широкая, падающая волнами, юбка. Платье явилось предметом долгих споров с отцом, считавшим, что приличной молодой женщине нельзя так оголяться. Марионетта благодарно улыбнулась соседке.

— Благодарю вас, миссис Ли Фанг, — крикнула она в ответ. — Правда, хорошенькое? — И, смеясь, покрутилась на одном месте.

Миссис Ли Фанг свесилась из окошка и серьезно покачала головой.

— Не платье, — заметила она. — Вы. Прелестно. — Как обычно, рука Марионетты взлетела к щеке, но миссис Ли Фанг укоризненно погрозила ей пальцем. — Вы, наверное, влюбиться, — продолжила китаянка. — Вы все время улыбаться, когда думать, никто не видеть.

Марионетта почувствовала, что краснеет.

— Да откуда мне взять время, чтобы влюбиться?! — воскликнула девушка, продвигаясь к двери, чтобы поскорее окончить этот допрос. — У меня слишком много работы! — И исчезла в доме, оставив миссис Ли Фанг задумчиво смотреть ей вслед, а стручки гороха так и мелькали в умелых маленьких ручках.

В клубе было ужасно жарко. Казалось, что даже стены потеют. Марионетта вздохнула, ощутив привычную смесь сигаретного дыма и запаха от скопления большого количества людей в тесном помещении. Она вовсе не жаловалась, как раз наоборот, обожала свой маленький клуб. Это было ее королевство, где она принимала решения. Единственная часть жизни, которой, как ей казалось, она могла сама управлять. Остальная жизнь, считала Марионетта, зависела от Моруцци и ее домочадцев. Но даже в созданный ею самой мир проникало тлетворное влияние Моруцци. Направляясь в угол за музыкантами, где был устроен крошечный бар, девушка увидела головореза-«охранника», как обычно пьющего виски у стены подвала, рядом с лестницей. Он кивнул ей без всякого выражения, но Марионетта его проигнорировала. Девушка ненавидела его, но выгнать была бессильна из-за договоренности отца с Барти. Вероятно, ей надо было еще радоваться, что Моруцци не прислали Уолли Уолласа сидеть в углу и пялиться на нее вечер за вечером.

Она засуетилась у великолепного кофейного автомата, недавно приобретенного, чтобы обеспечить кофе длинную очередь молодых парней и девушек, желающих вернуться на место до второго за вечер выступления Марио, которое вот-вот должно было начаться. Ударник уже забирался на стул за барабанами, а гитарист настраивал гитару. Марио болтал с группой девушек, время от времени машинально приглаживая кудри. Марионетта улыбнулась про себя. Он и в самом деле слишком серьезно отнесся к исполнению песен Синатры, девицы скоро в обморок начнут падать перед кафе!

— Ты выглядишь счастливой.

Марионетта вздрогнула и подняла голову. Микки Энджел каким-то образом появился в начале очереди. За последние три недели он ходит в клуб каждую субботу. Его гнев по поводу сотрудничества между Перетти и Моруцци несколько поутих. Или, по крайней мере, решила Марионетта, он уже не взваливает вину за действия отца на плечи дочери. Это были лишь догадки, поскольку все ее разговоры с Микки сводились к нескольким случайным замечаниям о погоде. Она удивилась, заметив, что он разговаривает с ней так же напряженно, как и она с ним.

— Два эспрессо? — Девушка увидела Питера Трэвиса, сидящего за столиком неподалеку от сцены. Он помахал ей рукой, а она в ответ улыбнулась.

— Да, пожалуйста.

Марионетта повернулась, чтобы достать чашки, чувствуя, как Микки следит за ней взглядом.

— Я сказал, ты выглядишь счастливой, — повторил он.

Она потупила глаза, перестав улыбаться. Ненавидела, когда люди видели ее улыбку. Это значит, они замечали, что губы в том углу рта, куда достала бритва, остались неподвижными.

— В самом деле? — спокойно осведомилась она, нажав на рычаг. — Автомат шумно забормотал, и горячий кофе полился в маленькие чашки. — В клубе дела идут хорошо, вот я и счастлива. Что-нибудь еще?

Микки со строгим выражением на лице подвинул к себе чашки.

— Нет. Сколько с меня?

Марионетта закусила губу. Она вела себя слишком резко. Он пришел в клуб, старается быть дружелюбным, а она отпугивает его своей холодностью.

— За счет заведения, — тихо произнесла девушка.

Внезапно осмелев, Микки взглянул на нее.

— Ты не придешь и не посидишь со мной, когда Марио начнет петь? — спросил он. И, заметив ее колебания, поспешно добавил: — Ты ведь знаешь, никто не подходит к стойке, когда Марио поет…

— Кончай болтать! — Молодой человек в галстуке из очереди начал проявлять раздражение. — Вот-вот начнут!

— Я приду через минуту, — крикнула Марионетта Микки под барабанную дробь, означающую, что музыканты сейчас заиграют.

Марио уже пел четвертую песню, балладу, когда ей удалось наконец освободиться и с чашкой кофе в руке проскользнуть в полумраке вдоль стены к столику, где сидел Микки Энджел. До этого она все прибирала и вытирала. Обычно Марионетта занималась уборкой, когда клуб пустел. Она лишь частично призналась себе в причине, по которой изменила заведенный порядок: возможно, сегодня кто-то предложит проводить ее домой по темным улицам Сохо. Ведь Марио придется задержаться, чтобы упаковать все оборудование, и в порядке исключения он сам все здесь закроет…

Марионетта тихонько присела за столик и, пока брат пел, встретилась в полутьме взглядом с Микки, ощутив приятное тепло и надежду. Может быть, здесь, в колеблющемся мерцании свечи, вставленной в бутылку из-под кьянти, вдалеке от безжалостного дневного света, Микки посмотрит на нее и увидит не только шрам.

Песня окончилась, и все бурно захлопали. Популярность Марио росла с каждым днем, и это гарантировало клубу постоянный приток новых посетителей. Марионетта огляделась и заметила группу студентов из художественной школы Святого Мартина. Они о чем-то спорили на лестнице и не обращали внимания на «охранника», недовольно поглядывающего на них из-за стакана виски. Несколько хористок из местного казино заканчивали пить кофе, готовясь отправиться по домам в Кенсингтоне и Бейсуотере. Художница Сюзанна Менлав развалилась на стуле за соседним столиком, наблюдая за происходящим через алкогольную пелену с неизменной сигаретой в зубах. Сидящие напротив американские туристы громко хлопали, а пара матросов вопили в соседнем углу, выражая свой восторг, видимо, не столько пением Марио, сколько сидящими неподалеку хористками. Самое главное — клуб был полон. Возможно, здесь сыграли свою роль фестиваль Британии и открывшаяся ярмарка в районе. Но так или иначе, люди перебрались через реку на южный берег и оказались в Сохо, привлеченные экзотикой ночной жизни.

Микки Энджел потянулся через стол к Марионетте с напряженным выражением лица. Марио тем временем готовился начать новую песню.

— Твое имя, Марионетта, что оно означает? Или это женский вариант имени Марио?

Девушке захотелось улыбнуться, и она прикрыла рот ладонью.

— Нет, — сказала она, — ни в коем случае! — И показала в сторону стойки. — Видишь, рядом с полкой висит кукла?

Он кивнул.

— Это la marionetta,[26] — объяснила она. — По-итальянски — кукла.

— Но почему?..

Она покачала головой, не желая продолжать объяснения. Тут Марио запел. Его баритон заставил умолкнуть смех и болтовню.

«Не спрашивай меня, откуда мне знать, почему любовь моя к тебе вечна…»

Когда Марио пел, он преображался. Трудно было поверить, что густой, чувственный голос, который эхом отдавался от стен крохотного подвала, принадлежал надоедливому, болтливому юноше, целыми днями донимавшему Марионетту. Слушая песню, она, как и все остальные, сидела, не шевелясь.

«Я отвечу тебе, что я чувствую это своим сердцем…»

Микки Энджел легонько дотронулся до нее. Она повернулась к нему и увидела, что он подталкивает к ней бумажную салфетку, не отрывая при этом глаз от музыкантов на сцене. Удивившись, Марионетта взяла салфетку и развернула ее. Там было что-то написано. Девушка наклонилась поближе к свече, чувствуя, что Микки внимательно наблюдает за ней уголком глаза. Она начала вслух разбирать слова:

— «Отелло», театр Сент-Джеймс. У меня есть два билета на четверг. Пойдем? Играет Орсон Уэллс.

Марионетта снова перечитала записку, не веря своим глазам. Микки Энджел приглашал ее на свидание. Она взглянула на него, но он сделал вид, что целиком поглощен пением Марио.

Ей захотелось плакать. Она не смела признаться самой себе, что именно об этом мечтала, что вид Микки, нервно спускающегося по ступенькам в клуб три недели назад, возродил те сумасшедшие мечты и фантазии, которые, как ей казалось, она похоронила в тот вечер, когда Уолли Уоллас порезал ей лицо бритвой. Девушка с тоской искала признаки того, что она небезразлична Микки, а его неожиданное появление в клубе не случайность и не простой интерес музыканта к работе своих коллег к новом клубе в Сохо. И нашла — Микки пригласил ее в театр. Хотя такое случается с другими каждый день, но не с ней! Марионетта снова посмотрела на каракули на салфетке, стараясь не расплакаться. Как сказать ему, что она не сможет пойти? Как бы ей этого хотелось! Дедушка умирал. Немыслимо было идти в театр. Да и отец не позволит дочери отправиться вечером в театр с незнакомым молодым человеком.

Песня закончилась. Питер Трэвис наклонился вперед, вызывая Марио на бис. Микки посмотрел на Марионетту.

— Мне очень жаль, — произнесла она, — но я не могу.

Он забрал у нее салфетку.

— Проехали, — заметил парень, швырнул салфетку в пепельницу, вытащил сигарету и с безразличным видом закурил.

— Но я хочу объяснить…

Он бросил в пепельницу вслед за салфеткой еще и зажженную спичку, устроив там маленький костер. Огонь ярко вспыхнул, но быстро погас. Микки с обидой взглянул на нее.

— Тогда валяй. Объясняй.

Но не успела она открыть рот, как раздался возглас:

— Салют, Микки! Мне сказали, что ты здесь. Возьми мне капуччино, пока не началась следующая песня, ладно? — Это была Вики, та самая блондинка, которую Марионетта видела в клубе «Черная кошка». Она с хозяйским видом чмокнула Микки в щеку и уселась на стул рядом с Питером Трэвисом. — Привет, Питер… а это кто? Она приветливо посмотрела на Марионетту через стол. — У тебя новая подружка? — Губы накрашены помадой цикламенового цвета, под цвет блузке, заправленной в обтягивающие черные брюки.

Несмотря на свое новое платье, Марионетта чувствовала себя рядом с ней простушкой. Она встала и вежливо ответила:

— Нет, я лишь работаю здесь. Так вам капуччино? — И она, отойдя от стола, ретировалась в безопасность своей стойки, с трудом сдерживая слезы злости. А еще мечтала прогуляться домой при лунном свете!

Она кое-как проработала остаток вечера, изо всех сил стараясь не смотреть на столик, за которым сидели Микки, Питер и Вики, беседуя, как закадычные друзья. Марионетта старалась не замечать, как Вики кладет руку Микки на плечо, как он смеется, когда его собеседница что-то шепчет ему на ухо. Наконец стрелка часов подобралась к цифре два, оркестр начал укладывать инструменты, и посетители один за другим потянулись к двери, Марионетта тоже поспешила на улицу. Прислонившись к холодной пожарной лестнице и вдыхая густой летний воздух, она позволила слезе сбежать по щеке. Теперь Энджел может пойти в театр с Вики. Ведь совершенно ясно, что она — вроде его подружка. А если даже и нет, то Вики не стала бы возражать. Скорее всего, он пригласил Марионетту на спектакль лишь из жалости, понимая, что она никуда не выходит и вообще ничего не видит.

Вдруг девушка услышала за спиной негромкий звук, и мимо нее скользнула маленькая темная тень. Белла, кошка, живущая в кафе. Марионетта наклонилась, подняла ее и зарылась лицом в пушистый мех.

— Виопа sera, donnina,[27] — пробормотала она. Пора было идти домой. Отец уже ждет ее и волнуется, как обычно. Она внесла мурлыкающую кошку в кафе и спустила на пол. В клубе почти никого не было, только Марио поил музыкантов кофе.

— Ты, похоже, уже все прибрала, — сказал он сестре. — Если хочешь, иди домой. Мы попьем кофе, и я все закрою. Марионетта?..

Она коснулась пальцем маленькой куклы, висящей на стене. Дотронулась до ее гладкой щеки. «Будь сильной», — сказала мама. Но это все во сне. На самом деле мама этого не говорила.

— Марионетта!

Она встряхнулась, как бы очнувшись ото сна.

— Хорошо, — согласилась девушка. — Увидимся дома. Не задерживайся, Марио. А то папа снова начнет кричать.

Ударник обеспокоенно посмотрел на нее.

— А ты одна домой дойдешь? Уже очень поздно. — Это был человек средних лет, имевший дочь-подростка. Ему казалось, что Марионетта слишком молода, чтобы бродить по Сохо ночами.

Она с благодарностью улыбнулась ему.

— Все будет в порядке. Мне идти всего пять минут, да я тут почти всех знаю.

Она тихонько притворила дверь в кафе, чтобы не звенел колокольчик. Семья Ли Фангов поднималась очень рано, чтобы открыть свой китайский магазинчик, а спать спокойно в центре Сохо было довольно сложно.

«Трипл X», клуб, куда пускали исключительно взрослых, тоже закрывался. Из полутемного подъезда появилась группа пьяных мужчин, весьма нечленораздельно и безуспешно пытающихся поймать такси. Марионетта дождалась, пока они наконец не уговорили таксиста посадить их всех разом в машину, потом шагнула на тротуар и направилась к Брюер-стрит. Теперь она думала только о дедушке. Не забудет отец дать ему лекарство? Страдал ли он снова от тех ужасных болей в груди, которые мучили его прошлой ночью?

Она была слишком погружена в свои мысли, поэтому не сразу заметила, что на темных улицах происходит нечто необычное. Несколько запоздалых прохожих, идущих в том же направлении, внезапно побежали. Навстречу им спешила пара, женщина плакала, а спутник утешал ее:

— Извини, дорогая, тебе не надо было на это смотреть…

Где-то на Чаринг-Кросс-роуд послышался колокол. Из-за угла показалась «скорая помощь» и, промчавшись мимо Марионетты, исчезла на Уордор-стрит.

Заинтересовавшись, девушка последовала за ней и неожиданно остановилась от изумления. Собралась толпа, и «скорая» пыталась пробиться сквозь нее. «Вряд ли это обычная для субботы драка, — подумала девушка. — Отчего тогда так тихо?»

— Марионетта, на твоем месте я бы пошел домой… — Она увидел Карло, официанта из траттории на Ромилли-стрит, друга Марио. Видимо, он, как и Марионетта, шел домой и отвлекся, заметив толпу.

Она почувствовала облегчение при виде знакомого лица.

— Что случилось?

Карло пожал плечами.

— Там проститутка. Кто-то ее зарезал.

— Какой ужас! Она мертва?

— Мертвее не бывает.

Марионетта не удержалась и попыталась разглядеть что-нибудь поверх голов. То, что она увидела, заставило ее вскрикнуть и протиснуться поближе. Карло хотел было ее удержать.

— Не надо, Марионетта, не смотри… — Но она стряхнула его руку и стала пробираться сквозь толпу, которую тщетно старался сдержать в одиночку молодой полицейский.

— Прикройте ее, ради всего святого! — потрясенно воскликнул один из зевак.

Молодой полицейский пытался противостоять наиболее решительным зрителям.

— Я бы закрыл, — задыхаясь, оправдывался он, — если бы вы немного осадили назад!

Марионетта воспользовалась тем, что его внимание на секунду отвлеклось, и проскользнула мимо, чтобы взглянуть на несчастную.

Это была Сильвия. Она лежала на боку, вытянув вперед одну руку, как будто на что-то указывала. Марионетта всхлипнула. Сильвия! Белокурые волосы слиплись от крови, по платью расплывалось кровавое пятно. Глаза открыты, в них тоска.

— Горло перерезано, — кровожадно заметил кто-то в толпе.

Марионетта не могла отвести взгляд от вытянутой руки Сильвии, в которой что-то блестело. Она еще несколько подвинулась вперед, чтобы лучше видеть. Да, это было серебряное распятие, подаренное Сильвии Лино в день восемнадцатилетия. Марионетта, не отрываясь, глядела на застывшую маленькую руку, на серебряный крест… «Лино за мной присмотрит, — сказала однажды Сильвия. — Он единственный человек в мире, кроме тебя, кому небезразлично, жива я или умерла».

Неожиданно позади возникла давка. Все повернулись и стали отступать. Молодой полицейский втолкнул Марионетту в толпу, и она была вынуждена отойти вместе со всеми. На другой стороне улицы стоял Антонио, выглядевший весьма официально в своей форме, и пытался сдержать какую-то девушку, бьющуюся в истерике.

— Он рядом, здесь, за углом, — рыдала девушка. — Почему вы его не арестуете? Он сидит в клубе «Гранада» как ни в чем не бывало!

Антонио старался удержать девушку на расстоянии вытянутой руки, и лицо его кривилось от отвращения.

Она явно была проституткой, если судить по дешевому атласному платью и ярким побрякушкам.

— Заткнись, слышишь? — говорил он грубо. Затем с отчаянием заорал на зевак: — Слушайте, идите все отсюда. Полиция разбирается…

— Антонио! — позвала Марионетта брата, но тот не расслышал.

Девушка все еще боролась со стражем порядка и, несмотря на испуг, была полна решимости высказаться перед молчаливой толпой. Она повернулась к людям с мольбой на лице.

— Я пытаюсь сказать ему, кто ее убил! Я пытаюсь сказать, а он велит мне заткнуться!

— Пусть скажет! — с негодованием крикнул кто-то из толпы.

Остальные согласно зашумели. Антонио нервно оглянулся, ища поддержки, и облегченно вздохнул, заметив черный полицейский фургон, со звоном въезжающий на улицу.

— Все назад! — приказал он. — Отойдите!

Толпу оттеснили на тротуар, а около тела остановился черный фургон. Девушка все еще боролась с Антонио.

— Это Уолли! — услышала Марионетта, хотя девушка от страха почти потеряла голос. — Это Уолли!

— Прибереги свои показания до полицейского участка, — велел Антонио, грубо заталкивая ее в фургон и захлопывая дверцу.

— Антонио! Тони! — Но Марионетта не смогла до него докричаться.

Он поспешил сесть рядом с водителем, и машина тронулась. Толпа дружно вздохнула и повернула головы к тому месту, где лежала Сильвия. Там на мостовой виднелось лишь пятно крови. «Скорая помощь» уже отъезжала. Среди толпившихся послышались возгласы недовольства, и люди начали расходиться. Единственным свидетельством того, что здесь произошло убийство, была бьющаяся на легком ветру белая лента, которой полиция отметила место преступления.

Марионетта была не в состоянии думать. Перед глазами все еще стояли маленькая рука, блестящая серебряная цепочка с крестом и печальные глаза, устремленные в вечность. Сильвия, ее подруга, умерла!

Кто-то взял ее под локоть.

— Пошли, — мягко произнес Карло, — пошли домой.

— Но ведь это Сильвия, — выдохнула Марионетта, — Сильвия Конти.

Карло удивленно остановился.

— Сильвия, с которой ты вместе училась? Которая работала в кинотеатре?

Марионетта кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Карло закусил губу.

— Я слышал, она пошла по кривой дорожке. Вот еще прибавится дурной славы итальянцам! Завтра это будет во всех газетах. — Он снова потянул девушку за руку. — Пойдем, ты ей уже ничем не поможешь…

Погода в день забега официантов выдалась хорошая. Марионетта свесилась из окна и наблюдала за прохожими, направляющимися к центру Сохо. Многих из них она знала: вон братья-мальтийцы из игорного клуба на Крик-стрит, старушка, продающая газеты около метро на Лейстер-сквер, а вон многодетная женщина с усталым лицом, которая живет над «Бифалко», мясник с Фриз-стрит. Казалось, все, кроме Марионетты, вышли сегодня на улицу.

Окна квартиры Перетти смотрели на фасад здания, и каждые несколько минут кто-нибудь выходил из подъезда и махал девушке. Жильцы дома представляли собой сплоченную семью, и, хотя к Перетти, как к сицилийцам, относились немного настороженно, они все равно были частью маленького мира итальянских рабочих-иммигрантов в Сохо. И все знали, что Франко Перетти умирает. Сегодня во время утренней мессы несколько человек подошли к Марионетте и ее братьям, чтобы сказать, что они поставили свечу за больного старика. Девушка, которая тоже зажгла свечу у гипсовых ног Девы Марии, была благодарна соседям за участие. Но, несмотря на то что она должна была молиться, чтобы Господь принял душу дедушки, она все время помнила о Сильвии и ее печальных мертвых глазах. «Aspetto la risurrezione dei morti e la vita del mondo que verra…»[28] Когда она бормотала эти слова молитвы, то обнаружила, что думает не о неизбежном путешествии деда в Царство Небесное, а о том, где сейчас бродит в вечности душа Сильвии… «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века…» Месса не принесла Марионетте утешения, на которое она надеялась, не успокоили ее и слова, сказанные на прощание отцом Джозефом.

— Я зайду днем проведать Франко, — озабоченно произнес он, взяв ее за руку.

Но Марионетта едва его расслышала, настолько была поглощена мыслями о Сильвии. Ведь совершенно очевидно, что Сильвия отправится в ад. В раю ведь нет места для проституток?

Дедушка звал ее из спальни. Вздохнув, она отвернулась от окна и соблазнительных событий на улице и вернулась в темную душную комнату.

Он лежал с сигаретой, приподнявшись на подушках, с искаженным от боли лицом. Марионетта сердито остановилась в дверях, уперев руки в бока.

— Дедушка! — Он доводил ее до отчаяния. — Ну сколько раз тебе говорить! Ты сейчас не должен курить…

Франко сердито отмахнулся от внучки, громко закашлялся, размахивая сигаретой.

— Слишком поздно, — выговорил он наконец. — Единственное удовольствие, которое мне осталось…

Марионетта прошла через комнату и попыталась взбить подушки у него на кровати. Она с огорчением заметила, что в том месте, где лежала голова, осталось мокрое пятно от пота. Несмотря на свою показную бодрость, дед был очень болен. Франко попытался отодвинуть ее.

— Basta! — проворчал он. — Хватит суетиться. Почему бы тебе не прогуляться?

— Не мели ерунду, — твердо сказала девушка. — Мне никуда не хочется идти. Слишком жарко. Теперь полежи тихо, и я прочту тебе еще немного из «La Voce». — Она взяла местную итальянскую газету со стула, куда ее положила раньше, и принялась переворачивать страницы. — Тут есть статья про итальянцев, приехавших работать на шахты в Йоркшире, — произнесла она весело, но дед только махнул пренебрежительно рукой.

— Еще иммигранты, — проговорил он, кашляя. — Как будто и так недостаточно! И война совсем недавно кончилась! Англичане нас ненавидят, зачем же сюда другим ехать?

— Здесь сказано, что их пригласило британское правительство. — Марионетта пробежала глазами статью. — И еще собираются приезжать.

Франко совсем расстроился. Его пальцы подрагивали, пепел сыпался прямо на одеяло.

— Еще! Здесь и так уже много.

Марионетта хитро посмотрела на деда поверх газеты.

— В статье сказано, что все они сицилийцы, — заметила она с невинным видом, — в основном из Трапани…

Он просиял.

— Сицилийцы, finalmente![29] В Йоркшире!

Послышался стук в дверь. Марионетта отдала деду газету.

— Вот! — показала она. — Сам читай!

Он ухмыльнулся, глядя ей вслед и переворачивая газету худыми руками. Уже больше похоже на его внучку. Они постоянно ссорились из-за того, что Франко не умел читать и не желал учиться.

— Это отец Джозеф, дедушка! — Она вернулась в комнату, ведя за собой старого священника из церкви Святого Патрика. Мужчины дружили долгие годы, часто вспоминали, как приехали в Лондон в начале века совсем еще молодыми, полными энтузиазма и желания устроиться в этой незнакомой сырой стране.

— Как себя чувствуешь, старый приятель? — спросил священник, усаживаясь на стул у кровати. — Я пришел рассказать тебе все сплетни.

— Он и так уже все знает, святой отец, — улыбнулась Марионетта. — Он каждое утро их из меня вытаскивает.

— Я слышал про эту Сильвию Конти, путану. — Дед попытался сесть и закашлялся. — Антонио мне утром рассказал…

Священник обернулся и посмотрел на Марионетту.

— Давай поговорим об этом в другой раз, — сказал он твердо, считая, что не следует обсуждать судьбу проститутки в присутствии молодой женщины, к тому же знавшей несчастную. — Во всяком случае, — добавил отец Джозеф, — мне кажется, мы можем отпустить ненадолго твою внучку посмотреть на забег. — Он поднял руку, когда Марионетта из вежливости попыталась протестовать. — Не делай вид, что тебе не хочется побывать там.

Девушка с благодарностью поцеловала ему руку.

— Спасибо, святой отец…

— Только не забудь сегодня снова прийти к мессе! — Он похлопал ее по щеке. — Я часок здесь посижу.

Она просияла в предвкушении неожиданной свободы.

— Grazie, padre! Я еще раньше вернусь, обещаю!

Через открытую дверь Франко мог видеть с кровати, как Марионетта направилась к большому шкафу в гостиной и что-то ищет.

— Поспеши, внучка! — проворчал он. — Что ты выискиваешь в этом ящике с шитьем?

Она удовлетворенно выпрямилась, сжимая в руке обрезок черной атласной ленты.

— Я знала, что она где-то лежит! — воскликнула девушка и вернулась в спальню. — Завяжите ее мне, святой отец, — попросила она с некоторым вызовом в голосе, вытянув руку.

Священник обвязал ленту вокруг ее руки. Так делали, чтобы объявить о трауре и в дань уважения к умершему.

— По кому траур? — спросил он, поправляя ленту.

Она оглянулась на деда. Он понял, что она сейчас скажет.

— По Сильвии, — сказала она. — Сильвии Конти. Путане. Он была моей лучшей подругой.

В этом году забег начинался на Дин-стрит. Марионетта спешила по заполненным людьми улицам, то и дело здороваясь со знакомыми. Она вполне могла успеть к началу забега, и ей хотелось, чтобы Марио видел, как она его поддерживает. В этом году у брата серьезные соперники. Ходили слухи, что «Ройял» выставил сильную команду, а сколько тренировались ребята из кафе «У Дженнаро»! Команда Марио состояла из официантов маленьких кафе, разбросанных по всему Сохо, и не имела особых шансов на победу. Во всяком случае, так думала Марионетта, полагая, что тем более надо появиться у старта и поддержать их.

Она свернула за угол и с облегчением вздохнула, заметив, что официанты в своих черных галстуках-бабочках все еще толпятся, раздавая друг другу указания, а подносы с шампанским и бокалами, которые должны нести участники, пока только распределяют. Она пробилась к старту, немного запыхавшись, и в этот момент ее окликнули.

— Марионетта Перетти, верно?

Девушка обернулась. Лицо, обращенное к ней с приличной высоты, показалось ей сначала незнакомым, но потом все встало на свои места. Ну, конечно. Широко расставленные карие глаза, открытая улыбка… Лино, Лино Ринальди. Или все же Ривальди? На нем красивый, хорошего покроя пиджак официанта commis и галстук-бабочка. По-видимому, он участвовал в забеге.

— Лино!.. — Марионетта растерялась. Знает ли он уже о Сильвии? Но по улыбающемуся лицу парня догадалась, что нет. А может, ему просто наплевать, и он, как некоторые другие, считает, что Сильвия не достойна, чтобы о ней горевали…

— Значит, ты меня помнишь! — обрадовался Лино. — Я помню, как вы с Сильвией, хихикая, проходили мимо ресторана. Только я тебя давно не видел. Знаешь, я теперь работаю в «Сладкой жизни». На углу Фриз-стрит и Бейтмен-стрит. Деньги неплохие, но уж очень поздно закрывается. Вчера там одни веселились до четырех утра. — Он продолжал болтать о своей работе, а Марионетта смотрела на него с белым лицом.

— Лино, — наконец и ей удалось вставить слово, — ты про Сильвию знаешь?

Он замолчал. Посмотрел на нее уже без улыбки.

— Конечно, я знаю про Сильвию, — произнес негромко Лино. — Ты думаешь, я не трачу каждую свободную минуту, чтобы уговорить ее все бросить? Я ей обещал, что женюсь, как только найду жилье. Я ведь не могу жениться на ней и привести ее домой, верно? Мои мама с папой все про нее знают, они ее и на порог не пустят. Только Сильвия отказывается бросить, во всяком случае, до того, как мы поженимся. Говорит, что если я люблю ее, то перееду к ней в ее квартирку на Лайзл-стрит. Она не понимает… Мой отец перестанет со мной разговаривать. Я пытался, Нетта, я пытался остановить ее, я говорил ей, что люблю. — В его голосе слышалось отчаяние.

«Он ничего не знает, — поняла Марионетта. — Никто не сказал ему, что Сильвия умерла». Да и что говорить? Она — всего лишь проститутка, попавшая в грязную переделку. О том, что Сильвия итальянка, быстренько забудут все, кому положено заниматься такими вещами.

Лино оглянулся по сторонам.

— Мне пора идти, сейчас начнется забег. Приятно было повидаться, Нетта! Скажу Сильвии, что я тебя видел, она постоянно вспоминает о тебе и старых добрых днях. — Повернувшись, парень заметил черную ленту на руке Марионетты. — Твой дедушка умер? — сочувственно спросил он. — Мне очень жаль, все говорят, он был мировым мужиком.

Пока Марионетта решала, отвечать или нет, все зашумели, засуетились, и кто-то закричал:

— Начинается!

Махнув рукой, Лино скрылся в толпе. Марионетта хотела последовать за ним, но не смогла пробиться сквозь большую греческую семью, рассевшуюся на тротуаре, чтобы лучше видеть забег. Девушка вернулась на Дин-стрит. В это время толпа взорвалась криками. Забег начался! Ничего, она пойдет на Олд-Комптон-стрит и посмотрит, когда официанты будут пробегать мимо.

Для себя она решила: после забега найдет Лино и расскажет ему о Сильвии. Пусть лучше он узнает об этом от ее подруги, чем от безразличного знакомого, или, еще хуже, из черствой статьи в газете.

На этом углу Сохо было еще довольно тихо, поскольку часть толпы ринулась вперед, чтобы не пропустить начало состязаний, тогда как другая бросилась назад, к финишу. Кто-то налетел на Марионетту, пока она, задумавшись, брела по улице.

— Прости, дорогуша, — произнес нетвердый голос, и в лицо ей пахнуло винными парами. Женщина в заляпанном, видавшем лучшие времена пиджаке и матросских брюках, вцепилась, чтобы удержаться на ногах, в косяк двери, которая вела в кабачок «Йорк минстер». — Забег уже кончился, да?

Марионетта с легким отвращением отодвинулась. Это была Сюзанна Менлав, вечно пьяная художница, чьи картины, если верить Тони, висели в галерее Тейта!

— Вон они бегут, — сказал она, отстраняясь.

Сюзанна посмотрела на нее мутными глазами.

— Что случилось с твоим лицом? — спросила она резко.

Рука Марионетты взлетела к щеке. Женщина, шатаясь, снова приблизилась.

— Какой кошмар! Это был мужчина? Готова поспорить, это был мужчина…

Марионетта повернулась. Уже слышались крики толпы. Официанты приближались. Новые зрители выходили из кабаков, желая посмотреть состязание. Сюзанна Менлав злобно грозила чему-то или кому-то невидимому впереди нее.

— Мужчины! — Она кричала почти басом. — ЧЕРТОВЫ мужчины!

Шум толпы все нарастал. Появился первый официант, лицо красное, бутылка с бокалами все еще на подносе, который он должен донести в целости и сохранности до финишной прямой. Почти наступая ему на пятки, промчались еще двое, явно при последнем издыхании, с перекошенными от напряжения лицами, потом еще один участник. Толпа восторженно приветствовала их.

Сюзанна Менлав заметила официантов, и ее лицо приняло странный свекольный оттенок. Она обвиняюще вытянула палец в направлении бегущих, которые мелькали перед глазами, как что-то черное и белое, и заорала:

— ЧЕРТОВЫ мужчины! Все ваша вина! Вы все виноваты! — Она, шатаясь, вышла на дорогу. Один из официантов, отвлекшись, уронил свой бокал. Толпа застонала.

Марионетта поспешила прочь. Победитель уже у финиша. Придется обойтись без подбадривания Марио, куда важнее поговорить с Лино, передать ему ужасные новости. Возможно, ей удастся отвести его в сторонку и тихо поговорить. Только не здесь, в этом хаосе. Может быть, в церкви Святого Патрика или в саду, рядом с храмом Святой Анны…

Когда девушка свернула на Уордор-стрит, то услышала приветственные крики. Значит, победитель достиг финиша. Она вертела головой из стороны в сторону, разыскивая в толпе Лино. Все больше участников приходили к финишу под громкие одобрительные вопли толпы. Родственники пытались пробиться, чтобы высказать одобрение своим сыновьям, мужьям, братьям. Восторженные официанты с мокрыми от пота крахмальными воротничками хлопали друг друга по спине, обмениваясь впечатлениями.

— Джованни уронил свой поднос на первом же повороте!

— Ты видел физиономию Энрико, когда я промчался мимо?

Наконец она заметила голову Лино. Он стоял и смеялся вместе с другими официантами. Одновременно ее внимание привлекло кое-что другое на противоположной стороне улицы: небольшая группа людей в синих касках, пробирающихся сквозь толпу. Девушка протиснулась мимо зевак, стараясь добраться до Лино, но тут увидела знакомое лицо.

— Тони! — крикнула она. — Тони! — Она подошла к Лино одновременно с братом, как раз вовремя, чтобы услышать, что говорит человек в коричневом костюме, идущий рядом с ним. Это был детектив, посетивший их кафе после драки.

— Лино Ринальди, — говорил он, — я арестовываю вас по подозрению в убийстве некой… — Он заглянул в записную книжку. — Сильвии Конти. Вы имеете право ничего не говорить, но все, что вы скажете, может быть записано и использовано против вас как показания…

Марионетта остолбенела. Ведь там был Тони, ее брат. Он вытащил наручники и грубо заломил руки Лино за спину.

— Вы с ума сошли? — возмутился Лино, расширив глаза от изумления. — Сильвия вовсе не убита… Я ее вчера видел!

Толпа, собравшаяся вокруг, замолчана. Стоящие рядом с Лино официанты изумленно таращили на него глаза. Послышался металлический звук, это Тони защелкнул наручники. Лино с потрясенным видом повернулся к детективу.

— Я ее вчера видел! — повторил он. Лицо его побелело. Он слегка споткнулся, поворачиваясь к Антонио, который держал его за руку. — Ведь она не умерла? — спросил он.

Тони отвернулся и промолчал.

Один из приятелей Ринальди сделал попытку вмешаться.

— Послушайте, вы не можете вот так прийти сюда и…

Тони отмахнулся от него.

— Боюсь, что можем, сэр, — сказал он вежливо.

Молодой человек удивленно уставился на него.

— Тони Перетти! Как можешь ты так поступать с одним из нас? Мы же вместе учились…

Марионетта заметила, как брат отвел глаза, стараясь казаться равнодушным.

— Пошли, сэр, — сказал детектив арестованному. — Сюда. — Он принялся проталкиваться сквозь толпу, за ним Тони потащил сопротивляющегося Лино. Сзади шли два констебля. Марионетта будто приросла к месту, когда они проходили мимо.

— Ужасно… — пробормотал кто-то в толпе.

— Не похож он на убийцу, — заметил другой.

— Весь день испортили, — ругнулась женщина с целым выводком детей.

Лино повернулся и заметил Марионетту.

— Помоги мне! — крикнул он в отчаянии. — Я не понимаю, что происходит! Я ничего не делал! Я ничего не делал, Марионетта!

Услышав имя сестры, Тони резко повернулся и не успел заметить взгляд, который Лино Ринальди бросил на Марионетту, взгляд невинного, молящий о помощи единственного человека в толпе, которому его судьба могла быть небезразлична. Не увидел констебль Перетти и то, как Марионетта с бледным напряженным лицом исчезла, когда толпа приблизилась к фургону, чтобы получше все видеть.

— Интересно, в каком ресторане он работает? — спросил один из мужчин, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не знаю, но жаркое в ближайшее время заказывать не буду, — проговорил кто-то, стоящий рядом. — Кто знает, что там может оказаться!

— Типично по-итальянски, черт бы их побрал, — раздался тихий голос, когда дверца фургона захлопнулась. — Банда головорезов, вот кто они такие!

Фургон взревел мотором и двинулся. Люди начали расходиться, чтобы вернуться к более приятным воскресным делам на экзотических улицах Сохо.

В этот вечер обитатели дома, где жила семья Перетти, услышали из их квартиры шум страшной ссоры. Мужчины отрывались от своих газет, женщины — от приготовления макарон, все напрягали слух, чтобы разобрать слова. Даже дети, обычно шумно играющие в прятки на лестнице и в подъезде, теперь стояли молчаливыми группами, каким-то образом ощущая всю глубину гнева, исходящего из квартиры номер сто четыре. Они могли расслышать громкий голос Тони Перетти, более низкий — его отца, но сильнее всего поразил их третий голос, голос тихой маленькой Марионетты со шрамом на лице. Последнее время она редко поднимала глаза и держалась замкнуто, а теперь кричала, как торговка рыбой, и все могли ее слышать! Миссис Рокка, подметавшая пол на первом этаже у своей квартиры, расширила поле деятельности и поднялась аж до третьего этажа, чтобы получше слышать.

Марионетта металась взад-вперед по квартире, все еще бессознательно сжимая большую ложку, которой мешала соус для ужина. Тони сидел за столом, закрыв уши ладонями.

— Бога ради! — отбивался он. — Я не устанавливаю законы, я их только исполняю!

— Лино ни в чем не виноват, Тони. Он ничего не делал!

— Нетта, успокойся! — Это вмешался отец, пытавшийся навести порядок. — Я запрещаю тебе разговаривать с братом в таком тоне…

Девушка в ярости повернулась к нему.

— Я не собираюсь успокаиваться! И молчать не буду, папа! Видит Бог, я молчала так долго… — Ее рука поднялась к щеке.

Марио, собравшийся в церковь на спевку, нерешительно переминался у двери с ноги на ногу. Марионетта неожиданно заметила его.

— Иди! — сердито приказала она. — А то опоздаешь!

— Я тебя в таком состоянии не оставлю, — сопротивлялся Марио. — Не понимаю, почему меня надо отсылать, как какого-то капризного мальчишку, чтобы вы тут ругались без помех.

— Делай так, как велит тебе сестра, Марио, per piacere![30] — Обычно тихий, Томмазо теперь кричал. — Тебя это не касается!

Марио с грохотом хлопнул дверью, едва не споткнувшись на площадке о миссис Рокка. В ярости он схватил ее совок для мусора и швырнул вниз по лестнице. Женщина осталась стоять с открытым ртом, с негодованием глядя вслед сбегавшему по лестнице Марио. «Ну и ну, — подумала она, — вот вам и тихий мальчик из церковного хора!»

— Скажи мне, — требовала Марионетта от брата, — какие у вас улики против Лино?

Тони сидел за столом, уставившись на скатерть.

— Я не могу разглашать служебные сведения, — проговорил он. — Это запрещено.

— Не дури, Тони, — рявкнул Томмазо. — Это твоя семья. Ради Бога, скажи ей, и покончим с этим.

Тони вздохнул. Он все еще старался не смотреть сестре в глаза.

— Ладно, — наконец произнес он, — хотя я не понимаю, какое тебе дело. Ты этого типа Лино едва знаешь…

— Продолжай.

Тони подергал скатерть.

— Одна девка дала показания. Сказала, что видела Лино в клубе, где они с Сильвией работали. Рассказала, что Лино завелся, требуя, чтобы Сильвия бросила все и вышла за него замуж.

— Ерунда! — взорвалась Марионетта. — Я разговаривала с Лино перед забегом, так он сказал, что сейчас жениться на ней не может, копит деньги, чтобы снять квартиру. Ни о каком браке и речи не могло быть.

Тони на мгновение взглянул на нее.

— Он заметал следы, — горячо доказывал брат, — хотел тебя разжалобить.

— Он не такой! Он…

— Basta, Нетта! — прервал ее Томмазо. — Пусть Тони рассказывает дальше.

Брат снова вздохнул. Ему вовсе не хотелось говорить об этом, но, видя гнев Марионетты, он понимал, что выбора у него нет.

— Эта шлюха, — продолжил он, — призналась, что Лино преследовал ее и Сильвию, когда они в тот вечер ушли из клуба. Она сказала, что он неожиданно подбежал, ударил Сильвию ножом и скрылся.

— Прекрасно, — заметил Томмазо. — Теперь мы можем поужинать?

Марионетта внимательно присмотрелась к брату.

— И где же это произошло? Там, где нашли тело Сильвии, на аллее у Руперт-стрит?

Антонио кивнул. Голос Марионетты стал спокойным.

— Ты вынудил ее изменить показания, так? Ту самую девушку. Ту, которая была там, когда тело увозили. Ты заставил ее изменить показания?!

Тони промолчал. Томмазо ничего не понимал.

— Какая девушка? Какие показания?!

Марионетта не сводила с брата глаз.

— Там была девушка… когда Сильвию убили, — объяснила она отцу. — Она настойчиво повторяла, что убийца — Уолли. Уолли Уоллас.

— Кто такой Уолли Уоллас? — устало спросил Томмазо. День выдался тяжелым. — Я не поспеваю за вами, не знаю, о ком вы говорите. Кто-то из клуба, Нетта? Так?

Она отрицательно покачала головой и неожиданно повернулась к отцу.

— Нет, папа. Он работает на Моруцци. На Барти Моруцци… — Последние слова она произнесла с нажимом. — Да, на Барти Моруцци, твоего дражайшего друга!

Тони с печальным лицом сгорбился за столом.

— Брось это, Нетта, ладно? Держись подальше. Не твое это дело.

Марионетта снова обернулась к брату.

— Трус, — отрезала она. — Codardo! Все мужчины в этой семье обманщики и трусы! Ты поступил в полицейские, поскольку утверждал, что хочешь делать жизнь людей лучше, но не прошло и пяти минут, как ты стал таким же продажным, как и все остальные! Сколько это стоит, Тони? Сколько платят Моруцци тебе и таким, как ты? — Она ненадолго замолчала, не находя слов. Затем швырнула ложку на стол, та со звоном ударилась о стеклянную вазу с фруктами. — Я ненавижу и презираю тебя, Тони, и никогда больше не буду с тобой разговаривать!

Идти Марионетте было некуда. Спала она в гостиной, так что была лишена даже возможности вылететь из комнаты и хлопнуть дверью. Она стояла, дрожа и сдерживая желание наброситься на брата с кулаками. Затем повернулась и направилась в единственную комнату, куда, она знала, за ней не пойдут, — в темную спальню деда.

Девушка вошла, закрыла дверь и постояла, чтобы немного успокоиться. Дедушка, наверное, спит, и отец не станет заходить сюда и уговаривать ее не нервничать и продолжать готовить ужин. Она немного постоит, пока сердце не перестанет бешено колотиться, потом с достоинством вернется и закончит готовку. Она подаст им ужин, как подобает примерной дочери в итальянской семье, но разговаривать с ними не будет, ни в коем случае, что бы они ни делали, ни с братом, ни с отцом…

— Нетта…

Девушка вздрогнула и подняла голову. Дед не спал. Ну, конечно, разве можно спать, когда вокруг все орут? Он жестом подзывал ее к кровати. Она подошла.

— La lampada,[31] зажги свет…

Марионетта щелкнула выключателем настольной лампы. Осветилось серое потное лицо старика, выделяющееся на белой подушке. Она со страхом поняла, что состояние деда ухудшилось.

— Дедушка, — прошептала девушка, села на стул рядом с кроватью и взяла его за руку. Рука была холодной, и, когда он сжал ее ладонь, холод его плоти напомнил ей о близкой смерти. — Прости, — попросила она, досадуя на саму себя, — прости, дедушка, что я такая эгоистка… Я не хотела разбудить тебя.

Он покачал головой, и, казалось, что это движение вызвало сильную боль.

— Я не спал, Нетта. Я слышал, что ты там говорила.

— Дедушка, мне очень жаль…

— Нет, — прохрипел он. — Слушай, я должен тебе кое-что рассказать. Я должен… — Она попыталась успокоить его, уговорить лежать спокойно, но он лишь упрямо мотал головой. — Ты должна позволить мне рассказать, Нетта. Это важно. Это поможет тебе многое понять, понять твоего отца и брата и, возможно, не презирать их столь сильно…

Она сжала губы.

— Они трусы, дедушка. Оба. Тут уж ничего не изменить.

Старик вздохнул, вздох перешел в кашель, поднимающийся из груди и рвущий горло.

— Я хочу тебе сказать, — выдохнул он, — насчет Сицилии. О твоей бабушке Джульетте и обо мне.

Марионетта пыталась уговорить его, успокоить, тихонько поглаживая руку.

— Я все знаю, дедушка. Мне мама рассказала. — «Перед самой смертью, совсем, как ты», — едва не произнесла она, но вовремя прикусила губу. Может, так все и есть, однако нельзя напоминать больному о близкой кончине. — Тебе нечего добавить, дедушка. Поспи.

Он снова покачал головой, нахмурив брови.

— Ты слушай, — почти прошептал Франко, — ты только слушай.

Она кивнула, решив, что лучше не спорить.

— Я в молодости был боевой, — начал дед свой рассказ. — На Сицилии. Я организовывал стачки против землевладельцев…

— Мама мне рассказывала… — Марионетта вспомнила слова матери по поводу fasci, социалистической крестьянской организации.

Он улыбнулся, гордясь воспоминаниями.

— В своей деревне я был вожаком.

Она наклонилась и ласково погладила дедушку по голове. Он выглядел таким хрупким. Трудно себе представить, что этот больной старик был когда-то крутым парнем и что седые волосы, прилипшие к потному лбу, были в свое время черными кудрями, обрамляющими сильное лицо крестьянина, такое, как на фотографии на комоде.

— Я знаю все о твоем соперничестве со старым Моруцци, дедушка. Мама рассказала. Потому и отдала мне куклу.

Он нетерпеливо махнул рукой, неожиданно проявив свой прежний раздражительный характер.

— Не обращайся со мной, как с идиотом, внучка! Я еще не выжил из ума. Разумеется, ты знаешь историю про куклу, я не собираюсь повторять тебе все эти старые байки…

— Извини, — поспешила сказать Марионетта, чтобы успокоить его.

Дед приподнялся в постели, опершись на локоть, и тяжело, с присвистом, дышал, глядя на нее. Он немного успокоился.

— Вепе[32]. Начну сначала. Это было в тысяча восемьсот девяносто четвертом году… — пробормотал Франко. — Я руководил fasci, местной группой крестьян. Организовал забастовку против землевладельцев. Мы требовали, чтобы latifundia была поделена между крестьянами… — Неожиданно он внимательно посмотрел на внучку. — Ты понимаешь, что такое latifundia?

— Думаю, что да. Большое земельное угодье, правильно? Вроде… ранчо в Америке.

Он мрачно взглянул на нее.

— Больше напоминает прерию. Огромные участки пахотной земли, полностью принадлежащие негодяям, в том числе и Моруцци.

— И забастовка удалась?

Старик грустно расрмеялся.

— Конечно, нет. Но нам разрешили провести демонстрацию и высказаться. Потом состоялись выборы. Криспо стал премьер-министром. Все изменилось. Правительство распустило fasci, приказало арестовать организаторов и объявило на Сицилии чрезвычайное положение. — Его лицо потемнело при этих воспоминаниях, глаза слепо смотрели в сгущающийся сумрак комнаты. Садилось солнце, и тени на вытертом ковре удлинились.

Марионетта так заинтересовалась, что на время забыла ссору с братом.

— И тебя арестовали, дедушка?

Он закрыл глаза.

— Я спрятался. Я слышал, что тысячу крестьян отправили без суда на ближайшие острова. Другим была оказана сомнительная честь предстать перед военным трибуналом и получить суровый приговор. Я знал, что в любом случае шансов у меня нет. Если меня поймают, то посадят и никогда не выпустят…

— И где ты прятался? — Девушка выпрямилась на стуле и внимательно слушала, стараясь не упустить ни слова.

Старик пожал плечами.

— Где придется. В основном в горах. В пещерах.

— И как же ты жил?

— Джульетта носила мне еду. И деревенские ребятишки. Люди были полны отваги. — Его лицо смягчилось, потом снова помрачнело. — Местным трибуналом командовал Моруцци. Он всем выносил ужасные приговоры, многих высылал из деревни, разрушал семьи, лишал детей отцов… — Старик так расстроился, что замолчал, закусив губу. Затем посмотрел на свою внучку, освещенную светом лампы: как же она похожа на его любимую жену… — Джульетта пошла к Моруцци, — наконец произнес Франко. — Он все еще сох по ней, хотя она уже вышла за меня замуж.

— Она пошла просить за тебя?

Дед кивнул.

— Не знаю уж, что она сказала, но это сработало. Моруцци согласился не заметить, как мы покинем деревню и уедем в Неаполь. Он даже дал ей денег, чтобы мы могли заплатить за дорогу.

Марионетта удивленно смотрела на деда. Она вспомнила холодное лицо старика в дорогом пальто, которого встретила в Сохо несколько лет назад. Альфонсо Моруцци. Значит, у него все же есть сердце!

— Я понимаю, — продолжил дед, — это звучит дико, верно? После всего соперничества, после того, как он потерял Джульетту. Но это правда. Вероятно, он спас мне жизнь.

В голове у Марионетты все перепуталось.

— Но ведь я видела его, дедушка! Он показался мне жестоким, мстительным…

Дед покачал головой.

— Ты хочешь, чтобы все было просто, ragazza.[33] А все далеко не так. Люди куда сложнее, чем ты думаешь. — Он снова сжал ее руку, подойдя к концу своей истории. На Сицилии услуги так просто не оказываются. «Ты у меня в долгу, — сказал мне тогда Моруцци, — и когда-нибудь я этот долг с тебя потребую». — Старик вздохнул, вспоминая, и снова устало откинулся на подушки. — Это было у фонтана, около церкви, в полночь. Меня ждала Джульетта. Мы с Альфонсо Моруцци тогда пожали друг другу руки при лунном свете. — Он взглянул на внучку. — Я пообещал ему рассчитаться с долгом, прежде чем умру.

Наступила тишина. Потом Марионетта проговорила:

— И ты рассчитался, дедушка. Ты и папа позволили Моруцци завладеть кафе и клубом.

Он покачал головой, раздраженный ее тупостью.

— Нет, нет, ты ничего не понимаешь. Я говорю о долге чести, не о каких-то там договоренностях насчет кафе. О долге чести, Марионетта. Этот человек подарил мне жизнь. — Он беспокойно задвигался, совершенно обессилев к концу рассказа. — В ту ночь мы с Джульеттой покинули деревню. Кто-то перевез нас на рыбачьей лодке на материк, оттуда мы пешком пришли в Неаполь. Только родственники, к которым мы шли, исчезли. — Он заметил выражение ужаса на лице внучки и слабо махнул рукой. — Да нет, ничего страшного, просто они покинули страну, как многие другие итальянцы. Люди голодали, работы не было, вот они и уехали в поисках лучшей доли. Так что у нас с Джульеттой не оставалось выбора. Нам нужно было последовать их примеру, ведь в деревню мы не могли вернуться. На следующий день снова пустились в путь. — Франко посмотрел на внучку, уродливый шрам на лице которой в темноте не был виден. Как все-таки она была похожа в этот момент на его возлюбленную Джульетту! — Шли мы, шли, пока не пришли в Англию, — пробормотал он, постепенно теряя нить рассказа. Старик чувствовал, как жизнь покидает его. Джульетта давно ждет. Но он еще не закончил… — Вот видишь, — завершил он, собирая последние силы, — я все еще в долгу у старого Моруцци.

Марионетта не понимала.

— Но, дедушка, как ты можешь с ним расплатиться? Что ты можешь ему дать?

Он посмотрел на нее мутными глазами.

— Позови брата, — велел он. — Позови Тони. И отца.

Она поняла по его виду, что возражать бесполезно. Послушно поднялась, прошла к двери и открыла ее. Удивилась, заметив, что отец и брат застыли в тех же позах, в каких она их оставила. Томмазо стоял у окна и смотрел на улицу с тоскливым выражением лица. Антонио сидел за столом. Как будто время остановилось, пока она была в спальне дедушки, слушая его рассказ о прошлом.

— Дедушка хочет вас обоих видеть, — произнесла она.

Мужчины молча последовали за ней в спальню. Остановились у кровати, чувствуя себя скованно в присутствии умирающего.

— Может быть, пригласить отца Джозефа?.. — спросил Тони.

Франко Перетти нетерпеливо отмахнулся.

— На это еще будет время, — сказал он и снова закашлялся. — Через минуту позовете. Томмазо, подойди сюда, — поманил он сына костлявым пальцем. — Иди сюда, чтобы я тебя видел.

Томмазо подошел поближе, еле сдерживая слезы. Его отец умирал.

— Еще ближе…

Томмазо наклонился над кроватью, положив одну руку на плечо Марионетты. Она замерла, все еще злясь на него, на Тони, на обоих. Трусы!

Старик немного приподнялся.

— Ты должен вернуть долг, Томмазо, — пробормотал он. — Ты должен принять его на себя. Это мое последнее желание…

Томмазо вздохнул.

— Я знаю, папа, — проговорил он прерывающимся голосом. — Я знаю.

— И ты послушаешься меня?

— Конечно, папа. Хоть я и не родился на Сицилии, но во мне твоя кровь. Я знаю, что значит долг чести.

— Значит, ты будешь платить долг, пока Альфонсо Моруцци не освободит тебя от него. — Эти слова больше напоминали приказ, чем просьбу.

— Да, отец. — Выражение лица Томмазо, несмотря на слезы, было торжественным. Он схватил руку старика, обещая сдержать слово.

Марионетта, неожиданно охваченная ужасным предчувствием, наклонилась к деду. Все казалось ей лишенным смысла. Или она слишком устала, чтобы понять? День был тяжелым, страшным: Сильвия умерла, Лино безвинно обвинили, ее брат оказался продажным, отец — слабым, а дед медленно умирает в темной комнате…

— Что это? — спросила она. — О какой плате речь?

Никто ей не ответил. Она сообразила, что оба, и дед и отец, смотрят на Тони, неподвижно стоящего в изголовье кровати. Девушка могла различить только очертания его фигуры, высоко поднятую голову и блеск в глазах.

— Я — эта плата, Нетта, — произнес брат. — Я принадлежу Моруцци.

Глава пятая

февраль 1952 года

— Марионетта, там еще один репортер, он хочет поговорить с тобой, — крикнул Марио с лестницы, ведущей в клуб.

Марионетта сидела за одним из столиков, согнувшись над газетной статьей.

— Скажи, чтобы уходил, — велела она, не поднимая головы. Девушка слышала, как Марио что-то негромко сказал, потом звякнул колокольчик — кто-то вышел. Перед ней лежали дневные газеты. Она не отрывала глаз от крупных заголовков. «Ринальди завтра повесят!» — кричал один заголовок. «Никакого милосердия к убийце проститутки!» — призывал другой.

На лестнице послышались шаги. На нижней ступеньке Марио помедлил, с беспокойством наблюдая за сестрой. Она принимала все слишком близко к сердцу и буквально обезумела от усталости. Кампания в защиту Лино Ринальди довела ее почти до сумасшествия. Портреты Марионетты появлялись во всех газетах, она давала интервью по радио, спорила с членами парламента в Вестминстере, писала бесконечные письма премьер-министру, новой королеве,[34] всем, кто мог прислушаться и изменить судьбу Лино. И все напрасно. Трудно было даже представить, что она сейчас чувствовала. Девушка вышла на публику, заставила себя говорить, оказалась храбрее многих и все равно ничего не добилась. Лино Ринальди должны были повесить на следующее утро в девять часов за убийство, которого он не совершал.

Марио подошел к столику и молча сел, взяв сестру за руку. Она с отсутствующим видом ответила на его пожатие, не отрывая глаз от газеты. Он заглянул через ее плечо. Нетта читала передовую статью в либеральной газете, ставящую под сомнение саму целесообразность смертной казни. Ему казалось, публикация служит сестре некоторым утешением, поскольку автор сочувствовал ее попыткам спасти Лино. Но горькой правдой оставалось то, что почти вся страна считала, что смерть Лино закономерна, — еще один негодяй получит по заслугам. Марио многие месяцы пришлось защищать сестру от нападок сторонников смертной казни, безумных выпадов тех, кто считал, что телесные наказания приносят пользу, сладкоречивых столпов общества, выступавших против засилья молодых и видевших в Марионетте еще один пример безмерной наглости молодежи. Ее лицо со шрамом, появившееся практически во всех газетах страны, только подтверждало подозрения этих законопослушных граждан: эта девушка, болтающаяся в Сохо среди подонков и преступников, аморальна, а этот уродливый шрам на ее лице — лишнее доказательство, что каждый получает по заслугам. Поэтому, дескать, нечего удивляться, что именно она возглавила кампанию за освобождение итальянского гангстера.

Марио незаметно оглядел стены клуба. Плакаты с итальянскими пейзажами сменили бесконечные вырезки из газет, касающиеся Лино Ринальди, начиная с ареста, суда, приговора и кончая апелляцией. «По желтизне газетной бумаги можно определить последовательность событий, — подумал он устало, — темножелтая и скручивающаяся — с сообщениями об убийстве Сильвии и аресте Лино в прошлом году, бледно-желтая и выгорающая — с новостями о приговоре, причем, на паре вырезок расползались темные пятна». Он вспомнил: это были следы драки, когда в клуб притащился пьяный и позволил себе пренебрежительное замечание насчет «ублюдков», которые получают, что заслужили. Марионетта тогда швырнула в него кофейником с горячим кофе, ошпарив ему руки и залив стену. Марио мрачно усмехнулся при этом воспоминании. Музыканты, друзья Нетты, схватили пьяного, втащили вверх по лестнице и без лишних церемоний выкинули на улицу, наказав не возвращаться, если жизнь ему дорога. Он с тех пор никогда сюда не приходил… «Странно, — неожиданно сообразил юноша, — музыкантов тоже не видно в клубе после того события».

Марио видел, что к этой коллекции скоро добавятся новые вырезки. Рядом с Марионеттой на стуле лежали ножницы. Удивительно, но даже ее одержимость по поводу судебного процесса не уменьшила популярности клуба, наоборот, народу стало еще больше. Да уж, сестра теперь знаменитость, или правильнее будет сказать, что она пользуется дурной славой? В любом случае, перспектива повидать живьем кого-то, о ком говорили по радио и писали в газетах, была слишком привлекательной для посетителей Сохо. Они валили толпами, чтобы посмотреть на Марионетту, а значит, платили за вход и за выпивку, поэтому, как это ни парадоксально, Перетти никогда еще так хорошо не зарабатывали. Люди приходили поглазеть на трагический шрам хозяйки клуба, сделать вид, что сочувствуют и интересуются делом Лино Ринальди, невнятно пообещать помощь и поддержку, но на самом деле все это были стервятники, прилетевшие клевать кровоточащие раны… «А тем временем, — огорченно подумал Марио, — наши настоящие друзья все исчезли, обеспокоенные неожиданной известностью семьи Перетти, а может, просто позавидовавшие, — трудно сказать».

Марионетта принялась вырезать только что прочитанную статью.

— Куда пропал тот музыкант, которому ты, вроде, нравилась? — спросил Марио. — Ну, тот, что похож на Дерка Богарда.

Девушка помимо воли улыбнулась.

— Не говори глупостей, Марио. Вовсе он не похож на Дерка Богарда. Ты имеешь в виду Микки Энджела?

— Да, его. Он приходил с другом. Питер, так, кажется его звали?

— Питер Трэвис. С бас-саксофоном. — Ее пальцы все еще аккуратно резали газету. — Питер, вроде бы, отправился с оркестром играть в каком-то круизе. — Последовала пауза. — А Микки Энджела, как я слышала, недавно видели в Клубе художников и натурщиц.

Марио удивленно взглянул на нее.

— Но ведь это же притон с проститутками?

Она искоса взглянула на него.

— И откуда тебе об этом знать, маленький братец?

Он ухмыльнулся.

— Вовсе не такой маленький, если ты не возражаешь! И какого черта Микки делал в этом вертепе?

Марионетта пожала плечами. Она устала. Нужно приколоть эти вырезки и успеть на автобус до тюрьмы. Миссис и мистер Ринальди попросили ее поехать с ними, чтобы попрощаться с сыном. Она страшно переживала по этому поводу. Тысячи раз перебирала в уме, что она скажет Лино, чтобы облегчить его последние часы на Земле. Какими словами можно это выразить, когда знаешь, что он идет на смерть за преступление, которого не совершал? В последние встречи ей всегда удавалось сказать что-нибудь обнадеживающее насчет апелляции, но теперь все кончено. Она не могла уже улыбнуться и произнести: «Не волнуйся, Лино, я написала еще одно письмо министру внутренних дел», или: «У меня есть петиция от группы жителей Йоркшира, тысячи людей верят, что ты этого не делал!». Больше ей нечего было сказать. Время вышло. Ее голова кружилась от усталости. Надо придумать, что бы такое положительное сообщить Лино. Меньше всего ей сейчас хотелось думать о Микки Энджеле и о том, почему он ее оставил.

— Возможно, он влюбился в проститутку, — сухо предположила она.

Марио взял у нее вырезку, пару кнопок и подошел к стене, чтобы пополнить коллекцию.

— Тони говорил, что, по его мнению, Микки Энджел влюбился в тебя, — заметил он, выравнивая новую вырезку по предыдущей, заголовок которой гласил: «Дневник убийцы. Мы проследили последние действия Ринальди!»

Марионетта была рада, что брат не может видеть ее лицо.

— Ерунда, — резко проговорила она, аккуратно складывая газеты в стопку. — И вообще, мне безразлично, что думает Тони по любому поводу.

Марио повернулся, наблюдая за ее движениями. Сестра выглядела такой усталой, и уж конечно, ей сегодня не заснуть. Никому из них сегодня не заснуть.

— Вы не можете так дальше продолжать с Тони! — воскликнул он. — Вы же брат и сестра! Я не понимаю тебя, Марионетта, как ты можешь не разговаривать с собственным братом многие месяцы?

Девушка не ответила. Марио понятия не имел о том моральном долге, который висел на семье Перетти. Когда дедушка мирно умер во сне, удовлетворенный, что успел передать свою последнюю волю семье, Томмазо уговорил своих старших детей ничего не говорить Марио об их отношениях с Моруцци. В результате постоянная напряженная атмосфера в доме, стена молчания, возникшая между Антонио и Марионеттой, безмерное отчаяние отца — все это, с точки зрения Марио, явилось следствием необъяснимого вовлечения семьи в расследование убийства Сильвии Конти и мрачной решимости Марионетты вызволить Лино во что бы то ни стало. Он не мог понять, почему смерть проститутки, пусть и бывшей подруги Марионетты, разрушила всю их жизнь. Семья распадалась, все ссорились, а он был не в состоянии выяснить причину.

Марио вздохнул. Какой бы ни оказалась эта причина, он видел, что сестра слишком устала, чтобы даже говорить.

— Надевай пальто, — ласково попросил он. — Я сам здесь все уберу.

Благодарная Марионетта взяла пальто. Прошла к двери, ведущей во двор, и вышла под серое унылое небо, мрачно висящее над Сохо. Для поездки в тюрьму Уондсуорт ей понадобится зонтик.

Под ступеньками пожарной лестницы, с которой стекала вода, она заметила Беллу, свернувшуюся в клубочек на сухом месте и не замечающую отвратительной февральской погоды. Уже стемнело, и, как обычно, Марионетта услышала стук кастрюль в кухнях ресторанов и кафе на Дин-стрит, где повара и официанты готовились к вечеру. Странно было думать, что завтра в это время все будет так же, как заведено: крики повара в ресторане «У Дженнаро», взрывы женского смеха у Бианки, громкие звуки радио в баре «Италия» — жизнь пойдет своим чередом, только Лино будет уже мертв.

Марио присоединился к ней у двери, надевая пальто, и взглянул на дождь.

— Мерзкая погодка, — начал было он.

— В это время завтра… — пробормотала сестра.

Он сжал ее руку, не находя слов.

— Ты опоздаешь на автобус, — наконец нашелся юноша.

Она стояла, пока брат запирал дверь.

— Даже не верится, насколько тихим будет завтра Сохо, — заметил он, вешая замок.

— Тихим? — Марионетта уже поднималась по ступенькам к кафе, не слишком прислушиваясь к его словам.

— Все закрываются, разве ты не знала?

Она остановилась и повернулась к нему.

— Из-за Лино?

— Я думал, что говорил тебе. — Он последовал за ней по ступенькам. — «Изола Белла», очевидно, закрывается в знак уважения к Лино, потому что он там работал. Но потом выяснилось, что он работал еще в паре ресторанов, так что и они тоже присоединяются. — Они вошли в темноту пустого кафе, которое закрылось часа два назад. — Ну, слухи поползли, — продолжил Марио, — и постепенно все итальянские кафе и рестораны в районе решили завтра не открываться. И не только итальянские, греческий ресторан тоже, и молочная «Уелш».

Марионетта, стоящая у дверей кафе, не могла сдержать слезы. Она не должна плакать, но люди не переставали удивлять ее своей добротой. Она почувствовала себя виноватой, что в то время, как ее друзья в Сохо готовились отдать дань уважения Лино, она металась между тюрьмой и адвокатом, выступала в качестве переводчицы для родителей Лино, едва говоривших по-английски, посещала Лино в тюрьме и не замечала, что происходит на ее собственном пороге. Девушка почувствовала смертельную усталость и неожиданно опустилась на ближайший стул. Обеспокоенный Марио встал около нее на колени.

— Давай я найду такси, чтобы доехать до тюрьмы, Нетта. Сегодня ты не сможешь ехать на автобусе, уж очень плохая погода.

Она уже хотела упрямо покачать головой, но увидела в полутьме его беспомощное и взволнованное лицо. Брат хочет помочь, поняла она, но не знает, как к ней подступиться.

— Я заплачу, — говорил он, быстро засовывая руку в карман, — я вчера пел и много денег заработал…

Девушка с упреком посмотрела на него.

— Ты опять где-то шлялся, Марио?

Он усмехнулся.

— Мне нравится. Дело того стоит, пока отец не знает. Вот, возьми. — Он совал ей в руку бумажку в десять фунтов. — Пожалуйста, Нетта. Пожалуйста.

Она взяла деньги и быстро поцеловала его в щеку.

— Спасибо, — поблагодарила она тихо.

— Не выходи на дождь. — Марио старался скрыть свое смущение под деловитостью. — Я найду такси. — Он открыл дверь и исчез.

Марионетта потерла глаза и осталась тихо сидеть, осматриваясь вокруг. Кафе выглядело несколько обветшавшим, веселые красные, белые и синие краски поблекли. Какой бессмысленной сейчас казалась эта демонстрация патриотизма. Несколько дней назад похоронили короля, и весь Лондон погрузился в печаль. Девушке казалось, что все последние события она запомнит навсегда, они так и останутся в ее памяти странными маленькими виньетками: похороны Сильвии, на которые почти никто не пришел; увиденный на экране маленького телевизора, купленного Тони, гроб с телом короля, который везли в часовню в Виндзоре; полные отчаяния глаза Лино, когда его уводили в тюрьму и он кричал: «Я этого не делал! Я этого не делал!»; виноватое и вызывающее лицо молодой проститутки на свидетельском месте, дающей ложные показания о том, что она видела, как Лино пырнул ножом Сильвию: «Я его видела! Он подкрался к нам сзади!». Все вертелось в памяти Марионетты, как в калейдоскопе, как в фильме, который крутили на бешеной скорости.

Она устало поднялась и подошла к двери, прижав лоб к стеклу. Нечего удивляться, что Марио трудно поймать такси: грохот дождя по крышам и окнам усилился, и проезжающие машины выплескивали на тротуар волны воды. Девушка видела, что напротив, в дверях клуба «Трипл X», стоит какой-то человек, и подумала, что он, наверное, тоже ловит такси. Но человек неожиданно перебежал дорогу и направился прямиком к двери их кафе, склонив голову, защищаясь от дождя. Она не успела запереть замок, как он открыл дверь и вошел. На плечах его плаща блестели капли дождя. Марионетта узнала Кармело Моруцци; из-под полей шляпы виднелась черная повязка.

— Привет, — поздоровался он. — Отец здесь?

— Убирайтесь, — произнесла Марионетта дрожащим голосом. — Убирайтесь!

Кармело прислонился к дверному косяку и вежливо улыбнулся ей.

— Уж очень неприветливо вы меня встречаете, — заметил он, — особенно если учесть столь долгие отношения между нашими семьями.

— Я хочу, чтобы вы ушли, — попросила она, боясь, что не справится с собой, с теми чувствами, которые охватили ее при виде врага именно в этот вечер. А ей казалось, что эти чувства давно и навсегда похоронены.

Мужчина снял шляпу и пригладил волосы. «Он очень похож на своего отца, — почему-то подумала Марионетта. — Те же сильные черты, та же жесткая линия рта. Интересно, — мелькнуло у нее в голове, — как он потерял глаз?»

— Пожалуйста, — повторила девушка. — Пожалуйста, уходите. Иначе я сделаю что-нибудь, о чем потом буду жалеть.

Он поднял бровь.

— Вот это уже интересно. Вероятно, мне стоит тут побыть, чтобы узнать, что вы имеете в виду.

У нее мелькнула мысль подойти к стойке и взять нож для резки хлеба. Эта мысль настолько позабавила Марионетту, что она едва сдержала смешок. Смех, да и только. Она пойдет на эшафот вслед за Лино, и за что? За убийство одного из Моруцци!

— Если вы пришли сюда позлорадствовать, я не в силах вам помешать. Но если вы и в самом деле желаете поговорить с отцом, то найдете его дома. Хотя я вам не советую появляться в нашем квартале. Люди уже готовы линчевать вас и вашу семейку.

Кармело усмехнулся, представив себе толпу линчевателей, ждущих его в тесных квартирках квартала Сент-Джеймс.

— Не беспокойтесь, — заверил он, — у меня нет желания навещать вашего отца на дому. Пожалуй, вы сойдете. — Он взял пепельницу с ближайшего столика и повертел ее в руках. — Просто передайте. Аттилио надеется, что ваше кафе завтра будет открыто. Мы слышали, что некоторые не собираются открываться.

Марионетта во все глаза смотрела на него.

— Верно, — произнесла она. — В знак уважения к Лино Ринальди.

Он осторожно поставил на место пепельницу.

— Нас не интересуют знаки уважения к убийце дешевой проститутки, — отрезал Моруцци. — Мы хотим, чтобы кафе «Империал» завтра работало.

Марионетту охватил гнев. Это уж слишком.

— Вы не можете заставить нас открыть кафе, — сказала она.

Он подошел поближе, внимательно изучая ее лицо в тусклом свете неоновой вывески.

— Вы забыли, — мягко произнес мужчина, — что я хозяин вашего отца. — Он дотронулся до ее щеки. Девушка вздрогнула и отшатнулась. — Мы с вами похожи, не так ли? — заметил он добродушно. — Оба со шрамами, оба не так хороши, какими были когда-то. — Он насмешливо вздохнул. — Сохо! Что за место, а? Никогда нельзя знать заранее, кого порежут следующим, так ведь?

Звон колокольчика возвестил об его уходе. Как раз в этот момент к кафе подъехало такси, и оттуда вылез довольный Марио. Он не заметил высокой фигуры Пирата, который прошел мимо, согнувшись и улыбаясь про себя.

Тюремщик зевнул и потянулся. Ночь предстояла длинная. Никто в тюрьме не любил такие события, потому что и другие заключенные нервничали и трепали нервы тюремщикам. Молодая женщина в зеленом пальто зашевелилась и открыла глаза, но затем быстро заснула, положив голову на руки, сложенные на столе.

— Теперь уже скоро, мисс, я так думаю, — проговорил он и сразу же пожалел о своих словах. Лучше не упоминать о времени, потому что каждая минута приближала их к девяти часам утра, когда виселица сделает свое дело. Незаметный маленький человечек, который выполнял эту самую грязную работу в стране, уже находился в здании тюрьмы, занимаясь подготовкой к тому, чтобы приговор был приведен в исполнение как можно быстрее и безболезненнее.

Молодая женщина за столом провела рукой по еще мокрым от дождя кудрям. Тюремщик узнал ее, он видел ее портрет в газетах. «Страшный шрам», — подумал он. Она явно была очень хорошенькой до того, как ее порезали бритвой. Как и многие другие, тюремщик мельком прикинул, не являлась ли эта девушка подружкой Ринальди. В интервью она это отрицала, но зачем тогда, черт побери, так суетилась? Она утверждала, что была подругой убитой проститутки, но тюремщик считал, что дело не только в этом.

— Смешные они, эти итальянцы, — мрачно заметила вчера его жена, работая утюгом. — Все у них не так, как у нас, британцев. Никакой морали…

За дверью в коридоре послышалась какая-то возня. Служащий открыл дверь и тут же шагнул вперед, чтобы поддержать плачущую женщину, когда она переступила через порог. Это была мать Ринальди. На нее было страшно смотреть. Он помог ей сесть на стул, который освободила эта девица Перетти, потом вежливо постоял рядом, пока обе женщины рыдали. Отец Лино Ринальди беспомощно поворачивал в руках шляпу, лицо пустое, плечи опущены.

— Пожалуйста, сэр, присядьте на минутку, — предложил другой тюремный служащий, пододвигая стул. — Вам можно еще не уходить, если вы хотите…

Отец Лино повернулся к девушке и спросил ее о чем-то по-итальянски, та ответила тихо, успокаивая его и вытирая слезы с лица. Она, похоже, уже немного пришла в себя от шока при виде убитых горем стариков. Потом поговорила с рыдающей женщиной, ласково гладя ее по щеке. Женщина перестала плакать и доверчиво смотрела на девушку. Они разговаривали по-итальянски, затем Перетти встала.

— Мистер и миссис Ринальди сейчас уходят, — сказала она. — Не могли бы вы помочь им найти такси? Мне бы не хотелось, чтобы на них налетели репортеры у ворот. — Она держала банкноту в пять фунтов, но комендант тюрьмы, вошедший в комнату и услышавший ее слова, вежливо покачал головой.

— Не беспокойтесь, мисс Перетти, — произнес он. — Я за всем прослежу. А теперь, если вы готовы?..

Молодая женщина обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на убитых горем стариков. Она поцеловала обоих, затем повернулась и вышла из комнаты, все еще сжимая в руке мокрый шарф, который сняла, когда вошла в тюрьму.

Марионетта последовала за комендантом по розовато-желтому коридору. В тюрьме было очень тихо. Она слышала, как гулким эхом отдаются их шаги, и подумала, прислушиваются ли к ним другие заключенные, сидя в своих камерах и думая о Лино Ринальди.

— Сюда, мисс Перетти. — Комендант показал на дверь. — Я буду здесь, если вы, уходя, пожелаете меня видеть.

Марионетта попыталась ему улыбнуться. Во время всей этой длинной и мучительной истории он вел себя достойно и справедливо.

— Спасибо, — поблагодарила она, — но я не думаю, чтобы мне понадобилось…

Она вошла в комнату. У дверей стоял охранник. Он с напряженным видом кивнул девушке. Эти последние прощания начали на него плохо действовать. За стеклянной перегородкой сидел Лино. Марионетта попыталась улыбнуться. Лино смотрел на нее серьезно и печально. Он медленно поднял руку и прижал ее ладонью к стеклу. Девушка прошла через комнату и села на приготовленный для нее стул. Она тоже подняла руку и прижала ее к стеклу в том месте, где держал руку Лино. Его ладонь казалась несравнимо больше и шире.

— Привет, — поздоровалась Марионетта.

— Привет.

Они помолчали.

Два охранника, стоящие с разных сторон стеклянной перегородки, обменялись взглядами. Этот визит, возможно, не будет таким душераздирающим, как предыдущий. Было ясно, что и Лино, и Марионетта твердо решили не распускаться.

— Еще не все потеряно, Лино, — наконец произнесла она. — У меня есть ниточка к людям, которые появились на месте убийства сразу, как оно произошло. Это в Кенсингтоне. Отсюда я тотчас еду к ним.

Лицо Лино повеселело.

— Ты думаешь, они согласятся дать показания?

Она отвернулась, боясь встретиться с ним взглядом.

— Трудно сказать…

Разумеется, сказать было вовсе нетрудно. Ни один из свидетелей преступления не дал показаний после ареста Лино. Моруцци могущественны, а пресса быстро просветила всех по поводу того, что Сильвия Конти работала на братьев Моруцци. И Марионетта, и Лино знали, что они едва ли передумают в последний момент, но оба продолжали играть в эту игру, чтобы совсем не упасть духом.

— И комендант говорит, что казнь можно отменить в последнюю минуту, — проговорил Лино.

Марионетта кивнула, изо всех сил стараясь сдержать слезы. Она не должна плакать, во всяком случае, не сейчас, когда Лино ведет себя так мужественно. Они немного поговорили о всяких пустяках — воспоминаниях детства, годах, проведенных в маленькой школе в Сохо, церковных занятиях в церкви Святого Патрика, друзьях Лино по ресторану. Постепенно разговор иссяк, и они замолчали. Затем Лино наклонился и прижался лбом к стеклу.

— Ты ведь знаешь, что я невиновен, Марионетта, — сказал он.

Она судорожно кивнула.

— Не только я… — Она пыталась подбодрить его. — Тысячи людей. Ты бы удивился, Лино…

Он покачал головой.

— Нет, я хочу сказать, ты ведь действительно знаешь это, — повторил он, стараясь не распускаться. — Ты знаешь, как я относился к Сильвии.

Она кивнула, не доверяя своему голосу.

— …и какая она была хорошая, какая милая… — Лино замолчал, закусив губу, но потом продолжил, сдерживаясь из последних сил. — Знаешь, она их никогда не целовала, — сказал он.

— Что? — Марионетте на мгновение показалось, что он все же сошел под конец с ума.

— Сильвия. Своих клиентов. Она никогда не разрешала им целовать себя в губы. Только мне. Я был единственным, кто когда-либо целовал ее в губы.

Девушка молчала, переживая услышанное и не находя слов.

— Я ухожу с чистой совестью, Нетта, — произнес он. — И ради Сильвии я уйду с высоко поднятой головой.

Она снова кивнула, закусив губу, не в состоянии дать ответ. И разве слова могут чем-нибудь помочь? Нетта прижала свой лоб к стеклу, и они с Лино оказались друг напротив друга, как в зеркале, — брови вместе, ладони вместе. Но шагнуть вдвоем в чудесное Зазеркалье было не дано — их разделяло пуленепробиваемое стекло…

— Спасибо тебе за все, Нетта, — сказал он.

— Prego.[35] Но я ничего не сделала, Лино.

— И ты сейчас поедешь в Кенсингтон? Чтобы поговорить со свидетелем?

Она кивнула, натягивая перчатки.

— Я уверена, что-нибудь случится, — прошептала она, делая вид, что целиком занята перчатками. Оба знали, что прощаются навсегда.

— Мне пора идти, — произнес Лино.

Это была явная ложь, но охранник с его стороны перегородки послушно поднялся, приготовившись отвести заключенного в камеру смертников. Лино немного постоял, глядя на хрупкую фигуру Марионетты.

— Присмотри за моими мамой и папой, — попросил он.

Она кивнула, по ее лицу ручьем текли слезы.

— Мне надо идти, — повторил юноша, тщетно пытаясь улыбнуться, — меня там ждет священник. — Он коротко кивнул охраннику, и, не успела Марионетта поднять глаза и что-то сказать, как Лино Ринальди вышел из комнаты.

Она осталась стоять (ни одной мысли в голове), все еще разглаживая перчатку и уставившись на пустой стул, где только что сидел Лино.

— Прошу, мисс, — позвал ее тюремный охранник у дверей.

Комендант стоял там, где она его оставила.

— Мне очень жаль, но я должен сообщить вам, что звонил мистер Хаскелл.

Марионетта с упавшим сердцем подняла голову. Джон Хаскелл был адвокатом, защищавшим Лино в суде, который работал без устали вместе с Марионеттой, чтобы найти повод для апелляции. Комендант говорил тихо, зная, что слова его нанесут ей сокрушительный удар.

— Тот человек в Кенсингтоне, он передумал. Говорит, ему нечего сказать.

Ничего не видя перед собой, девушка повернулась и вышла.

У тюрьмы собралась толпа. Такси продвигалось с трудом, водитель ругался, потому что люди стучали по капоту и кричали что-то нечленораздельное. Марионетта тупо смотрела вперед, ослепленная вспышками блицев, не слыша выкрикиваемые вопросы: «Вы его видели?», «Как насчет последних слов?», «Он сознался?». Неожиданно толпа осталась позади, и машина устремилась по залитой водой дороге. Марионетта оглянулась. Странная, не от мира сего сцена, освещенная яркими прожекторами бригады киношников. Флаги в знак протеста против смертной казни вперемежку с плакатами, утверждающими невиновность Лино. «Сотни людей пришли сюда под дождем, — удивленно подумала девушка, — и все незнакомые». Она смутно слышала звуки церковного гимна, плывущие по темной улице. Такси свернуло на боковую дорогу и набрало скорость.

— Брюер-стрит, верно, мисс? — Водитель незаметно наблюдал за своей пассажиркой в зеркале заднего вида. Ребята в парке ни за что ему не поверят — он вез эту девку со шрамом! Она смотрела в окно и не ответила. Пожав плечами, он повернул машину в сторону Сохо.

— Приехали!

Марионетта, вздрогнув, пришла в себя. Она потеряла всякое ощущение времени.

Такси остановилось на Брюер-стрит напротив их дома. Мостовая блестела в свете фонаря, все еще мокрая, хотя дождь уже кончился.

Марионетта вылезла из такси. Она так устала, что готова была разрыдаться.

— Сколько?

Водитель отрицательно покачал головой.

— За счет заведения, детка. — «И дело того стоит», — решил он, прикидывая, сколько наболтает там, в таксопарке. «Крутая сучка, — скажет он, — и глазом не моргнула, и слезинки не уронила. Сидела холодная, как лед, в окно смотрела. Неплохие ножки, кстати…»

— Вы очень добры, — растроганно поблагодарила Марионетта.

Такси уехало. Девушка немного постояла. Отсюда ей были слышны звуки музыки, доносящиеся через крыши из театра «Уиндмилл». По другой стороне улицы одноногий человек, показывающий фокусы с тремя картами около кондитерской мадам Валери, направлялся, хромая, в кабак. Он кивнул Марионетте, это случилось впервые, до этого всегда делал вид, что не замечает ее. Девушка удивилась и подняла руку в знак приветствия. Он скрылся в таверне «Грин корт». Марионетта подняла голову. В их квартире горел свет. Она была уверена, что так и будет, но в душе молилась, чтобы произошло чудо. Поскольку не знала, как она справится, если Тони окажется дома. Невозможно будет сдержаться, когда часы отсчитывают последние минуты жизни Лино…

Кто-то позвал ее по имени и выступил из тени подъезда. Марионетта вздрогнула, уверенная, что это Кармело Моруцци снова пришел ей угрожать, но черной повязки не было видно, как и широкополой гангстерской шляпы. При свете уличного фонаря она с изумлением узнала Микки Энджела.

— Марионетта, я должен с тобой поговорить…

Несмотря ни на что, сердце ее часто забилось, и она ничего не могла с ним поделать. Признавшись самой себе, какое действие оказывает на нее Микки, девушка разозлилась.

— Уходи! — отреагировала она излишне резко. — Не сейчас, Микки, только не сейчас… — Проскользнула мимо него и пошла к воротам, спиной чувствуя, что Микки идет за ней. Она мельком заметила мокрые волосы и промокший плащ. Скорее всего, он торчит тут уже несколько часов.

— Это важно, Марионетта, послушай меня… У меня есть новости…

— Ничего не хочу слышать! — Она захлопнула ворота как раз вовремя. Микки Энджел остался стоять с другой стороны, глядя на нее сквозь прутья решетки, словно это была ужасная пародия на недавнюю сцену в тюрьме Уондсуорт. Марионетта взяла себя в руки. Лино скоро умрет, а она тут стоит, борясь с приступом радости, вызванным у нее появлением этого странствующего музыканта, после того как он пренебрегал ею несколько недель!

— Уходи, Микки, — попросила она.

— Марионетта, ты только послушай…

Она повернулась, быстро вошла в здание и стала подниматься по лестнице. Как смел он показаться здесь именно сегодня! И все же, когда Микки произносит ее имя, в груди что-то переворачивается…

На площадке первого этажа торчала миссис Рокка. Марионетта прошла мимо, ей было все равно, грубо она себя ведет или нет. Ей лишь хотелось закрыть за собой дверь, уйти от всех, хотелось, чтобы вся семья исчезла, дав ей возможность провести ночь в тишине, не стараясь ради кого-то казаться бодрой.

У дверей квартиры ждал Марио.

— Я поставил чайник, сестренка, — сказал он.

В гостиной Томмазо смотрел телевизор. Джилберт Гардинг исходил сарказмом в своей передаче «Мое мнение». Тони сгорбился в старом дедушкином кресле, его куртка констебля была перекинута через спинку. Он делал вид, что тоже смотрит, но на самом деле сидел, уставившись в пространство, и курил. Когда вошла сестра, он встал и ушел в спальню, забрав с собой сигареты и захлопнув дверь.

Марио исподтишка обменялся взглядом с отцом.

— Значит, чай будем пить втроем, так? — спросил он.

Они молча смотрели телевизор, радуясь, что он отвлекает их от грустных мыслей. Тони продолжал скрываться в спальне. Когда подошло время новостей, Марионетта отправилась на кухню приготовить еще чаю, чтобы не видеть того портрета Лино, который все время показывали по телевизору. Равно как и плохую фотографию Сильвии, стоявшей на ярком солнце у входа в ресторан и смеявшейся, отчего ее лицо казалось пустым и бездумным. Когда Нетта наливала чай, то расслышала, как комментатор подтвердил, что казнь состоится в намеченный час. Она на секунду замерла, глядя перед собой. Умереть так бессмысленно, быть наказанным за то, чего не совершил, не мог совершить… Неожиданно ей вспомнилось лицо Аттилио Моруцци, его холодная улыбка, свойственная всем братьям из этой семьи. По непонятной причине лицо слегка изменилось и превратилось в лицо Микки Энджела, и в течение пугающей секунды оно улыбалось ей той же бесчувственной улыбкой. Телевизионный комментатор перешел к обсуждению вопроса об отмене удостоверений личности. Марионетта, встряхнувшись от видений, взяла поднос и направилась в гостиную. Ей оставалось только молиться за спасение души Лино и молить Бога, чтобы он простил ее брата, который знал, что Лино невиновен…

В одиннадцать часов прозвучал национальный гимн, возвестивший окончание передач. Томмазо встал, преувеличенно сильно потянулся, зевнул и сказал:

— Bene, я пошел укладываться…

Глаза Марионетты все еще были прикованы к постепенно исчезающей белой точке в центре экрана. Отец нерешительно подошел к ней.

— Ты спать собираешься, Нетта? — спросил он.

Она спала в углу гостиной на раскладушке, которую каждый вечер вытаскивали из-под дивана. Девушка отрицательно покачала головой, продолжая сидеть.

— Я думаю, что посижу. Знаю, мне не заснуть, так уж лучше останусь здесь.

Отец постоял, не зная, что сказать, и не желая оставлять дочь одну.

— Хочешь, я посижу с тобой? Если ты скажешь…

— Нет, — решительно возразила Нетта. — Я лучше побуду одна.

Он печально пожал плечами.

— Если так… Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Она все еще отказывалась встречаться с ним глазами, говорила глухо, но вежливо.

— Я буду молиться за Лино, — произнес он.

Она не ответила.

У двери в спальню отец обернулся.

— Слушай, Нетта, я знаю, что ты чувствуешь по поводу меня, дедушки и Тони…

Марионетта мрачно покачала головой, наконец взглянув на него. Марио беспокойно зашевелился в кресле.

— Ты никогда не узнаешь, что я чувствую, — огрызнулась она. — Никогда.

Томмазо снова было заговорил, но она предупреждающе подняла руку.

— Пожалуйста, папа. Не сегодня. Мне этого не вынести. Пожалуйста.

Он понурил голову, открыл дверь в спальню и вошел туда. Марионетта вздохнула. Пропасть между ней и отцом все росла, и не в ее силах было этому помешать. Из-за какого-то смешного обещания, данного пятьдесят лет назад, завтра повесят человека, и Перетти ответственны за его неминуемую смерть не меньше, чем Моруцци. Она умоляла отца забыть об обещании, данном дедушке. Ведь важно то, что случится в будущем, убеждала она его, а не какая-то глупая вендетта многолетней давности, существовавшая совсем в другое время в другой стране. Но отец был непреклонен. Их семья дала Моруцци обещание. Оно должно быть выполнено, и Тони, как хороший сын, выполняет это обещание, причем сам платит за это высокую цену… Они спорили, пока оба не устали. После этого последовало упорное молчание. Они не могли найти общего языка, потому что Марионетта боролась с тем презрением, какое вызывали у нее отец и брат. Разве сумеет она когда-нибудь простить своего отца? Разве сможет она снова смеяться вместе с Тони и относиться к нему, как сестра к брату. Слава Богу, что у нее есть Марио, единственный, кто остался незапачканным в их несчастной замаранной семье. Словно почувствовав, что она думает о нем, Марио нервно поднялся.

— Хочешь еще чаю, сестренка? Какао? Еще чего-нибудь?

Марионетта нашла его руку и с благодарностью сжала.

— Иди спать, Марио. Ты просто ангел. Но мне хочется побыть одной.

Он нерешительно остановился.

— Я… я встану пораньше, чтобы побыть здесь с тобой до девяти часов… — начал он, с трудом произнося слова, касающиеся того страшного часа, который станет для Лино последним.

Марионетта кивнула и жестом отослала его спать. Сначала еще предстояло пережить ночь.

Ей снова приснился сон. На ниточках плясала марионетка с застывшей нарисованной улыбкой на деревянном личике. Но когда Марионетта посмотрела вниз, то с ужасом обнаружила, что красная фланелевая юбка, изящный кружевной фартук и бархатный корсаж надеты на ней, и что эта кукла — она сама. Она попыталась высвободиться, но чем сильнее старалась, тем больше запутывались нитки, тем быстрее она плясала…

Марионетта с трудом стряхнула сон. Сквозь занавески на окне пробивался свет, и с улицы слышался грохот тележки молочника. Половина шестого. Она спала всего несколько минут. Девушка с усилием поднялась и потянулась, злясь на себя. Как могла она задремать? Она должна сосредоточиться, мысленно связаться с Лино, дать ему силы и мужество…

Девушка подошла к окну и открыла его, спугнув голубя, который приземлился на подоконнике, чтобы осмотреть Сохо сверху. Она резко вдохнула холодный воздух, почувствовав приятное ощущение прохлады на щеках.

Может быть, Лино спит. Видимо, они дали ему что-нибудь: таблетку, глоток бренди, чтобы облегчить последние часы. Ниже по улице из подъезда вышла девушка, макияж весь смазан, вечернее платье помято. Она не подняла головы и не увидела Марионетту, наблюдавшую за ней с третьего этажа. Сонно улыбаясь самой себе и шатаясь на высоких каблуках, девушка пошла по улице в поисках такси. Марионетта следила за ней без всякой зависти. Кто она, шлюха? Актриса? Или просто девица, ищущая развлечений? «Мы примерно одного возраста, — подумала она, — но такое впечатление, что живем на разных планетах». Девушка исчезла за углом, направляясь к Шафтсбери-авеню.

Марионетта закрыла окно. Осталось меньше четырех часов…

Она подошла к стоящему в углу радио, включила его, покрутила ручки, настраиваясь на местный канат, убавила звук, чтобы не разбудить своих домашних, которые спали в соседней комнате. Послышалось привычное бормотание комментатора, читающего сводку погоды. Марионетта устало прошла в кухню… Ветер до пяти баллов, Фишер, Герман Байт… Надо выпить чашку кофе.

Неожиданно рука ее замерла на чайнике. С бьющимся сердцем, боясь пошевелиться, она стояла и слушала, как парализованная.

— …Казнь Лино Ринальди, официанта из Сохо, приговоренного к повешению сегодня утром за убийство проститутки, отложена, — безразличным голосом вещал диктор Би-би-си. — В связи с возникшими в течение ночи новыми данными. Министерство внутренних дел сделало следующее заявление…

Марионетта почти не разобрала то, что диктор сказал дальше. Она стояла, пораженная, стараясь осознать услышанное. Неужели это правда? Разве еще случаются чудеса? Лино в самом деле останется жить? Она импульсивно повернулась к небольшой статуэтке Мадонны на комоде, которая принадлежала ее матери.

— Grazie, madonna mia,[36] — пробормотала она, взяла статуэтку в руки и поцеловала. Затем побежала за пальто. Лино не умрет! Когда часы пробьют девять, Лино не будет болтаться на веревке, не замолкнет навсегда и сможет доказать свою невиновность!

Толком не соображая, что делает, куда направляется, Марионетта сбежала по ступенькам лестницы, громко стуча каблуками. Она не знала, чего ей больше хочется — плакать или смеяться. Услышав, как в кармане звенят монеты, девушка решила пойти в телефонную будку на Арчер-стрит и позвонить в тюрьму.

Ей нужно подтверждение от коменданта, чтобы он сам сказал, что это правда, что исполнение приговора Лино действительно отложено.

В темноте подъезда она едва не упала, споткнувшись обо что-то. Там кто-то спал, закутавшись в пальто. Человек зашевелился, застонал и потянулся к стене, чтобы найти опору.

— Простите, я вас не заметила… Ой! — воскликнула Марионетта. Из-под пальто появилось сонное смущенное лицо Микки Энджела. Он широко открыл глаза, узнал ее и поднялся на ноги.

— Микки! Что ты здесь делаешь? — Она схватила его за рукав, внезапно до конца осознав только что услышанное. — Лино… исполнение приговора отложили, Микки! Его не повесят… Я только что слышала по радио…

— Я знаю, — произнес он к ее удивлению. Она замолчала и уставилась на него.

— Ты знаешь?

Он кивнул и потер глаза.

— Я пытался это сказать тебе ночью, я знал, что появился шанс… — Он стоял, прислонившись к стене, лицо серое и усталое, воротник рубашки помят. — Там есть еще другая девушка, тоже проститутка. Ее зовут Тереза… Я хотел вчера… — бормотал Микки. Он еще не совсем пришел в себя. От сна в неудобном положении на ступеньках лестницы тело затекло.

Марионетта едва сдерживалась.

— Давай же, Микки, расскажи мне! Какая девушка? Что случилось? Да рассказывай же!

Он снова сел на ступеньки и провел рукой по волосам. Марионетта расположилась рядом, плотно запахнувшись в пальто.

— Эта девушка, — начал он, — ее зовут Тереза, согласилась дать показания. Она видела, что произошло, Марионетта. Она была там.

Марионетта удивленно воззрилась на него.

— Там? Ты хочешь сказать, она присутствовала при убийстве?

Он покачал головой.

— Не совсем. Но она была с Сильвией в клубе до того, как это произошло. И говорит, что Уолли Уоллас орал на Сильвию, обезумев от ревности к Лино, кричал, что она никогда больше не увидит Лино, что она не должна встречаться с ним после работы, иначе он не отвечает за последствия.

Марионетта пыталась осознать услышанное, мозг ее бешено работал.

— Ты хочешь сказать, что Уолли убил ее не по приказу Барти Моруцци?

Микки мрачно потряс головой.

— Нет, ему никто не приказывал. Он был от нее без ума, во всяком случае, так утверждают все проститутки в клубе «Гранада». Ему полагалось управлять этим клубом по поручению Моруцци, но он целыми днями следил за Сильвией, чтобы знать, с кем она проводит время. Лино он ненавидел. Так что Уоллас убил ее из ревности.

Пораженная Марионетта молча сидела, поджав колени и положив на них подбородок.

— А эта проститутка, — наконец заговорила она, — с чего это вдруг согласилась говорить? Если все проститутки в клубе знали про Уолли и про то, как он ревнует, почему тогда только одна решила выступить против Моруцци? И где она была раньше? Почему до сих пор не объявилась?

Микки явно чувствовал себя неловко. Он порылся в кармане, нашел сигарету и закурил. Марионетта недоуменно наблюдала за ним. Затем постепенно до нее начало доходить.

— Эта Тереза, — произнесла она, — ты ее случайно не знаешь, Микки?

Микки затянулся сигаретой. Потом кивнул.

Марионетта молча восприняла это известие. Потом спросила с некоторой прохладцей в голосе:

— Каким же образом тебе удалось уговорить эту… девушку… сказать правду и бросить вызов целому семейству Моруцци?

— Очевидно, благодаря моему личному обаянию, — сухо ответил он.

Некоторое время они сидели молча. В квартире выше этажом заплакал ребенок.

— Мне надо позвонить коменданту тюрьмы, — прервав паузу, сказала Марионетта. — Не могу поверить, что это правда.

— Правда, правда, — устало заверил ее Микки. — Никуда не надо звонить. Я хотел рассказать тебе еще ночью, но ты не стала меня слушать.

— Прости, — засмущалась она.

Казалось, все уже сказано. Она встала, засунув руки глубоко в карманы пальто. Неожиданно почувствовала, что замерзла.

— Я лучше вернусь, — проговорила она. — Смогу пару часов поспать, а уж потом поеду в тюрьму…

— Правильно. — Микки явно испытывал неловкость. Похоже, ему хотелось что-то сказать, но он никак не мог.

Самым невероятным было то, что Марионетта ни о чем не могла думать, кроме того, что он связался с проституткой. Почему-то это даже уменьшало ее радость по поводу Лино. Она начала подниматься по ступенькам, потом обернулась. Микки все еще стоял на том же месте, подняв лицо и наблюдая за ней.

— Спасибо, — наконец произнесла девушка, продолжая подниматься.

Микки подождал, пока она скрылась из виду, затем повернулся и вышел на улицу.

Радиоприемник в квартире все еще что-то бормотал. Марионетта на секунду присела, не снимая пальто, стараясь взять себя в руки и проанализировать то, что поведал ей Микки.

Диктор снова повторил новости, подтвердив, что исполнение приговора отложено. Марионетта встала, тихо прошла в спальню и подошла к кровати, на которой спали братья. Марио спал спокойно, лишь между бровей пролегла маленькая морщинка. Глаза Тони открылись в ту же секунду, как Марионетта наклонилась над ним.

— Что такое? — прошептал он, сразу же проснувшись.

На кровати у окна, когда-то принадлежавшей деду, заворочался Томмазо, что-то пробурчал и снова свернулся под одеялом.

— Что-нибудь случилось? — повторил Тони.

Марионетта отрицательно покачала головой и жестом пригласила его выйти вместе с ней в гостиную. Он послушался, натянув брюки поверх пижамных штанов. Марионетта прошла на кухню и поставила чайник. «Странно, — подумала она, — насколько по-английски мы себя ведем, особенно в критические моменты…»

— В чем дело? — все еще шепотом задал вопрос Тони. Это были первые слова, с какими он обратился к сестре за многие недели, понимая, что должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы сестра разбудила его.

— Сядь, — спокойно велела Марионетта. — Полагаю, тебе не помешает чашка чаю. — Возясь с заваркой, чашками и молочником, она рассказала Тони об отсрочке приговора в последнюю минуту, о проститутке, неожиданно согласившейся дать показания. Брат слушал, открыв от изумления рот.

— Не верю, — вырвалось у него.

Марионетта спокойно разлила чай.

— Тем не менее это правда, — сказала она. — Передали по радио. Тост хочешь?

Он смотрел на сестру, и до него медленно доходил смысл ее сообщения. На лице появилось выражение дикого страха. На мгновение Марионетта почти пожалела его.

— Как только опубликуют показания этой девицы, — прошептал он, — со мной все будет кончено! Они там, в участке, догадаются, что я выжал из девки, видевшей убийство, ложные показания. Со мной все кончено!

— Необязательно. — Марионетта протянула ему чай, но он, как сомнамбула, лишь взял чашку у нее из рук и поставил на стол.

— Они выкинут меня из полиции! — Голос Тони прерывался. — Продажный полицейский! Мне никогда не найти работу.

— Ты всегда можешь во всем признаться, — проговорила Марионетта, глядя на него и отпивая глоток чая. Иногда трудно поверить, что он — ее родной брат, настолько они разные. — Скажешь своему начальству всю правду — что ты заставил свидетельницу дать ложные показания. Ты можешь убедить их, что готов принять наказание, как мужчина. Это должно повлиять на их решение…

— Нет! — с горечью прервал он ее. — Ты ничего не понимаешь! Дело не только в полиции.

Марионетта со стуком поставила чашку ка блюдце. Она знала, что он скажет: «Дело в Моруцци…»

Тони замолчал. По его лицу было видно, что он готов пуститься в бега. Брат поднялся из-за стола.

— Мне придется исчезнуть, — произнес он. Лицо его было белее мела. Он выглядел очень уязвимым, стоя пред ней со взъерошенными от сна волосами, в мятой пижаме. Взгляд Марионетты задержался на фотографии деда на комоде. Брат так внешне похож на дедушку, но какая разница в характерах!

Тони поспешил в спальню. Она слышала, как он там ходит на цыпочках, тихо открывает ящики, дверцы шкафа. Брат собирал вещи. Она взяла в руки фотографию деда с бабкой и всмотрелась в нее. Мама права, юную девушку на фотографии вполне можно принять за Марионетту: такой же прямой взгляд, те же непокорные вьющиеся волосы, такая же решимость на лице и во всем облике. Конечно, лицо Джульетты было идеальным, не изуродованным безобразным шрамом. Марионетта легонько дотронулась пальцем до того места на фотографии, где был изображен молодой дедушка. Джульетте повезло. Она вышла замуж за любимого человека, но какой ценой! Марионетта сомневалась, что ее бабушка согласилась бы на этот брак, знай она, какие беды принесет он следующим поколениям. Девушка вздохнула. Но иметь такую возможность! Действительно ощущать, что ты можешь быть счастлива вечно!..

Из спальни появился уже одетый в пальто Тони. Он нес маленький коричневый чемоданчик, с которым ездил в полицейский колледж в Хендон. Неужели прошло только четыре года? Тогда брат был полон надежд, собирался стать народным героем, борцом с преступностью.

— Прощай, — неловко сказал он. — Попрощайся за меня с папой, ладно? И с Марио.

Девушка молчала, глядя в окно. На улице уже появились первые прохожие. Группа мужчин на углу что-то живо обсуждала, один из них размахивал газетой. Создавалось впечатление, что новости об отсрочке приговора Лино уже обошли весь Сохо.

Тони попытался поцеловать сестру в щеку, но она отвернулась, машинально дотронувшись до того места, где шрам достигал ее губ. Марионетта слышала, как брат дошел до двери. После небольшой паузы послышались звук открываемой и закрываемой двери, его шаги по лестнице, которые постепенно затихли.

Когда в то утро часы на башне Святой Анны пробили девять, все жители Сохо высыпали на улицы, они смялись, разговаривали, радовались… даже пили. Игроки, вывалившиеся из Мальтийского клуба, услышав новости, обняли дворника. Двое прохожих, заказавшие себе завтрак в «Кинг бомба», заплакали, когда хозяин сообщил им новости насчет Лино. Музыканты на Арчер-стрит завопили от радости, прочитав заголовки газет, а студенты-художники, сидевшие в кондитерской мадам Валери, оставили свой кофе и пустились в пляс по улице. И не только итальянцы благодарили Бога за чудо спасения Лино Ринальди от виселицы. Проститутки, картежники, пьяницы, танцоры — все веселились, устроив импровизированную вечеринку, какая возможна только в Сохо. Никто не заметил, что двоих не хватает. Марионетта ехала на автобусе в тюрьму Уондсуорт, чтобы повидаться с Лино, а Микки Энджел сидел за пианино в тесной квартирке, которую он снимал на паях с Питером Трэвисом на Бродуик-стрит. Он наигрывал «Бродвейскую колыбельную», сначала тихо, осторожно и мягко, будто поддразнивая звуки своими тонкими длинными пальцами, потом все громче и громче, и закончил сильным аккордом, после чего долго сидел в полной безнадежности, прислушиваясь, как затихает последний звук, эхом отдаваясь от стены, подобно тихому бормотанию призрака.

Глава шестая

Ноябрь 1952 года

В церкви Святого Патрика стояла тишина. Во второй половине дня в пятницу рабочий люд Сохо еще не успел собраться на раннюю вечернюю мессу. Марионетта на полчаса ушла из кафе, чтобы успеть на исповедь. У нее едва хватило времени, сидя в узорчатой исповедальне, шепотом поведать отцу Джозефу о своих грехах. Теперь она преклонила колени у алтаря Иисуса Христа, Святой Девы Марии и Святой Марфы и шептала молитву.

Это был ее любимый уголок в церкви, с изящными зелеными с золотом колоннами, обрамляющими фреску с изображением Иисуса Христа и двух женщин в крестьянской одежде и с золотыми нимбами над головами. С раннего детства Марионетту завораживал этот сюжет, а притчу она знала наизусть. Стоящая фигура с протянутой рукой — Марфа, сестра Лазаря и Марии, Мария сидит у ног Христа, внимательно слушая его проповедь, а Марфа жалуется на тяжесть домашней работы. Марионетта пристально всмотрелась в лики, заметно потускневшие со времени. Эти два образа олицетворяли собой противоречивость натуры, свойственную большинству женщин. С одной стороны — покорность, с другой — неудовлетворенность своей женской долей и нежелание с ней мириться. И многие женщины всю свою жизнь кидаются из одной крайности в другую. Себя же Марионетта втайне всегда считала скорее гордой Марфой, нежели смиренной молчаливой Марией. Мама рассказывала ей, что Марфа стала святой, покровительствующей хорошим домохозяйкам. Девушке это казалось высшей несправедливостью, даже насмешкой, наказанием женщине, не желавшей молчать. Она виновато осознала, что не сосредоточилась на своих молитвах, и закрыла глаза, стараясь забыть выражение мольбы на лице Марфы. Закончив молиться во славу Богородицы, Марионетта перекрестилась и поднялась с колен. Поколебавшись немного, вернулась и взяла из ящика свечу, бросив несколько монет в копилку рядом с алтарем. Она зажгла свечу, поставила ее к остальным и помолчала, глядя на ряд свечей, освещавших роспись. Нимбы сверкали, ярко выделяясь на старом холсте. Девушка помолилась за Марфу, осмелившуюся поднять голос и восстать против своего образа жизни даже в присутствии Христа.

Марионетта тихонько направилась к двери, в последний раз обернувшись, чтобы посмотреть на свечи, мерцающие под позолоченной надписью: «Dilegebat Jesus Martham et Mariam». Ее душа протестовала против необходимости вернуться в «Империал» и несколько часов работать, потом, сломя голову, бежать домой, переодеваться и лететь обратно, потому что «Минт» открывался в восемь вечера. Она устала, в церкви было так тихо, прохладно, особенно по сравнению с шумным и душным кафе. Вздохнув, она уж было повернулась, но тут увидела, как кто-то вышел из исповедальни, плотно запахнув пальто. Девушка замерла. Это был Микки Энджел, лицо его выглядело озабоченным.

Марионетта поспешила к выходу и выскользнула на солнечную улицу, стараясь поскорее уйти. Она не разговаривала с Микки с той ночи, когда отложили исполнение приговора Лино. Мельком видела его на Арчер-стрит среди других музыкантов, но он ни разу не спустился в клуб, и ее это задевало. Вернулся из своего морского круиза саксофонист Питер Трэвис, приятель Микки, который часто заходил в «Минт», но, когда Марионетта набралась храбрости и спросила его про Микки, он лишь смутился и пробормотал что-то насчет большой занятости пианиста.

Она перешла дорогу и вошла в небольшой скверик на площади. Ярко-красная герань, воспользовавшись уходящим теплом, пыталась цвести. Кроме пары бродячих собак, которые дрались у памятника Карлу Второму, да нескольких пожилых людей, дремлющих на скамейках, в скверике никого не было.

— Марионетта! — Он-таки заметил ее.

Девушка неохотно обернулась. Зачем начинать все сначала, снова переживать и мучиться? Ей захотелось убежать, но было уже поздно, иначе она покажется ему смешной. Марионетта остановилась с каменным лицом, глядя на него. Микки стоял у церкви, явно удивленный тем, что встретил ее здесь. Он перешел дорогу, увернувшись от мчавшегося такси, и поспешил к девушке, сияя от радости.

— Как ты? Выглядишь замечательно!

Она со злостью почувствовала, что краснеет. Как он смеет говорить такие слова? Замечательно, как же, с этим шрамом через всю щеку, который никогда не позволит ей выглядеть действительно замечательно, сколько бы она ни старалась!..

— Я не знала, что ты католик… — с трудом нашлась она.

Микки приноровился к ее шагу, когда, смутившись, девушка поспешила к выходу, из скверика.

— Ты не знаешь обо мне очень многого, — ответил он, поддразнивая ее. Затем лицо его внезапно стало серьезным, и он взял ее за руку, чтобы помешать уйти. — Подожди, Марионетта, — попросил он. — Удели мне пять минут. Мы так давно не виделись, и день такой хороший… — Он показал ей на ближайшую скамейку.

Марионетта секунду поколебалась и решила присесть, слегка улыбнувшись в душе. Совсем недавно она стояла перед изображением Марфы, не желая возвращаться в кафе, вот святая и послала ей Микки Энджела. Во всяком случае, ей было приятно так думать. Отец обойдется без нее еще десять минут… Девушка повернулась к Микки лицом, нерешительно улыбаясь и прикрывая щеку рукой в перчатке.

— Ну, и как же ты поживаешь, Микки? Я не видела тебя несколько месяцев.

Он пожал плечами, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Много работал.

— Везет тебе. — Она воспользовалась возможностью повнимательней рассмотреть его.

Молодой человек сидел рядом, глядя через площадь, явно заинтересовавшись стариком на другой стороне сквера, качающим головой над бутылкой вина. У Микки был строгий профиль, прямой нос и слегка выдающаяся вперед челюсть. Если учесть черные волосы, то он вполне мог сойти за итальянца, грека, мальтийца или представителя другой национальности Средиземноморья, каких много в Сохо.

— А ты как? — наконец спросил он.

— Что как?

Микки повернулся к ней, его карие глаза изучающе смотрели на девушку.

— Сильно занята? Я слышал, твой клуб пользуется большой популярностью.

— Верно. Я иногда и сама не верю. — «Почему бы тебе не прийти и не убедиться в этом самому?» — хотелось ей спросить, но вместо этого Марионетта поинтересовалась: — Как поживает Вики?

— Вики? — Он явно удивился. — Нормально, насколько мне известно. Поет в клубе в Найтсбридже, так, во всяком случае, я слышал, но это было два месяца назад. — Он наблюдал за ней. — А Лино? Как поживает Лино?

Ее тронула его забота.

— Ну, конечно, здорово переживает по поводу всего этого кошмара, но старается держаться молодцом, он вернулся на старую работу в «Изола Белла»…

Микки, нахмурясь, кивнул.

— Я его там видел.

— Разумеется, он не может полностью отойти от пережитого, пока не закончится суд над Уолли Уолласом, но создается впечатление, что на этот раз Моруцци держатся подальше от свидетелей, так что постучим по дереву.

Микки покачал головой.

— Я не об этом спрашиваю. Я имел в виду тебя и Лино.

Теперь настала ее очередь удивляться.

— Меня и Лино? Что ты хочешь этим сказать?

Он все еще напряженно смотрел на нее.

— Я решил, что ты и Лино… Газеты писали…

Марионетта почувствовала, что может сейчас рассмеяться.

— Никогда нельзя верить газетам, Микки Энджел! — Значит, он думал, что она — подружка Лино Ринальди, вот почему не приходил! А Вики… Он не видел Вики много недель, сам так сказал! На этот раз Марионетта открыто улыбнулась ему, не пряча улыбку за ладонью. — Лино был возлюбленным Сильвии, Микки, — уточнила она. — Вовсе не моим. Я все это делала ради Сильвии, потому что мне было стыдно.

— Стыдно?

Улыбка исчезла с ее лица. Девушка опустила глаза и рассеянно скомкала свою перчатку.

— Сильвия попала в беду, а я ее бросила.

Микки сочувственно посмотрел на нее.

— Что вполне объяснимо в известных обстоятельствах.

Но она яростно потрясла головой.

— Нет, вовсе нет! Она была моей лучшей подругой, а я не помогла ей, и теперь она мертва.

Он взял ее за руку. Нетта смотрела на его смуглую ладонь, длинные пальцы, обвившиеся вокруг ее пальцев, и сердце девушки бешено колотилось.

— Не твоя вина, Марионетта, — промолвил он. — Сильвия умерла не из-за тебя. Она умерла из-за таких людей, как Моруцци.

Девушка едва слышала его слова. Микки продолжал держать ее руку в своей. Они сидели в маленьком пыльном скверике, переплетя руки, так же, как сидели здесь до них многие влюбленные, за которыми наблюдала Марионетта и которым всегда завидовала. И вот она сидит так близко к нему, что с трудом может говорить. В этот момент ей казалось, что она способна доверить Микки Энджелу свою жизнь.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — неожиданно для самой себя сказала она. — Это касается Моруцци.

Он смотрел на нее со ст данным выражением на лице.

— Что бы ты о них ни рассказала, меня это не потрясет, — спокойно произнес он. — Я уже все слышал. И знаю, что они из себя представляют.

— Нет, — возразила Марионетта, — ты не понимаешь. Это о моей семье, о Перетти. Они связаны — Моруцци и Перетти.

Теперь Микки молчал. Он все еще держал руку девушки, время от времени медленно поворачивая ее в своей ладони, как некую драгоценность.

— Продолжай, — сказал он.

И Марионетта поведала ему о двух молодых парнях, живших много лет назад на Сицилии, о том, что они оба любили ее бабушку, и об ужасных последствиях этой любви. Она рассказала ему о долге чести ее дедушки по отношению к старику Моруцци, долге, который перешел к ее отцу, и о том, как Антонио пытался расплатиться с этим долгом, став тайным осведомителем Моруцци в полиции. Микки слушал молча, лицо его ничего не выражало.

— И теперь Тони исчез. Как видишь, — заключила она с кривой усмешкой, — все, что ты думал об итальянцах, — правда. Мы вполне могли быть членами мафии. Заговоры, вендетта, обещания у смертного одра — совсем как в гангстерском фильме.

Он продолжал молчать. Марионетта с сожалением отняла у него свою руку. И подумала, не зря ли она раскрыла ему семейные секреты. Встала, поплотнее запахнула пальто и взглянула на Микки.

— Наверное, ты считаешь, что все это глупости, — смущенно произнесла она.

Микки поднялся.

— Нет, не глупости. — Он казался отстраненным, занятым своими мыслями. — Я все знаю про Моруцци — они жестокие, дурные, невежественные люди. Они — подонки, Марионетта. Ненавижу их.

Удивленная яростью в его голосе, девушка отступила на шаг.

— Я лучше пойду, — проговорила она. — А то папа вышлет поисковую партию.

Он не попытался удержать ее. Когда Марионетта дошла до ближайшего выхода из скверика, Микки окликнул ее. Она остановилась и обернулась.

— Ты встретишься со мной сегодня вечером? — крикнул он.

Недолго думая, она отрицательно покачала головой.

— Не могу, — тут же замялась она, — клуб…

Он нахмурился, подошел к ней еще ближе.

— Я не могу… — повторила она уже с меньшей уверенностью.

Микки стоял и смотрел на нее.

Когда он заговорил, голос его звучал ровно.

— Что же мне делать, Марионетта? — тихо спросил он. — Что же мне делать?

Мгновение прошло в молчании.

— Мне нужно открыть сегодня клуб, — объяснила она. — Марио поет со своим новым оркестром. Кроме меня некому обслуживать бар.

Микки секунду поколебался.

— Если я найду кого-нибудь, — сказал он, — человека, которому ты доверяешь, чтобы он один вечер присмотрел за баром, тогда сможешь встретиться со мной? — Он стоял почти вплотную к ней. — Сможешь?

Девушка снова сделала шаг назад.

— Отец придет в ярость. Да и кого ты найдешь? — возражала она.

— Но если найду? — настаивал он.

Не веря ему, она все же согласилась:

— Ладно.

Микки широко улыбнулся.

— Встретимся в девять. А отцу можно ничего не говорить. В девять часов, Марионетта! — Обрадованный, он поспешил в направлении Оксфорд-стрит, крикнув напоследок: — И оденься понаряднее!

Повернувшись, Марионетта направилась на Олд-Комптон-стрит, взволнованная этой встречей, одновременно счастливая и напуганная. Ей не верилось, что скоро они снова увидятся.

К старику на скамейке, за которым наблюдал Микки, присоединилась Сюзанна Менлав. Они оба стали свидетелями расставания Марионетты Перетти и Микки Энджела, и старик поднял свою бутылку, салютуя им. Сюзанна покопалась в кармане и, выудив темную фляжку, чокнулась с бутылкой старика.

— За любовь молодых, — заметила она, цинично улыбаясь. Она выпили.

Без десяти девять Марионетта стояла в клубе за стойкой бара, стараясь сосредоточиться на кофейном автомате, а Марио и еще двое мрачных парней устанавливали свое оборудование.

— Ты сегодня просто сияешь, сестренка, — заметил брат, разглядывая ее со сцены. Клуб недавно потратился и устроил в одном углу маленькую сцену для музыкантов.

— Не глупи! — Она дернула за один из рычагов автомата так резко, что тот от возмущения выпустил струйку пара. — Я выгляжу, как обычно.

Марио пожал плечами и продолжил регулировать уровень звука. Сегодня он собирался поэкспериментировать — спеть под аккомпанемент лишь кларнета и ударных. Дуэт назывался «Пепперминтс» и сегодня выступал впервые.

— Не пора ли впускать? — спросил Марио сестру. — Очередь растянулась до угла.

— Если хотите, я их впущу, — предложил кларнетист, худой озабоченный рыжий парень.

Марионетта бросила ему ключи.

— Спасибо, Дейв, — поблагодарила она. — Вот, возьми кассовый ящик. Тебе понадобится мелочь. И крикни, если там объявятся какие-нибудь хулиганы. — Девушка подавила вздох. Еще одна сумасшедшая ночь в клубе, такая же, как многие предыдущие. Она понимала, что должна быть довольна, что благодаря ей семья сейчас вполне обеспечена материально, но иногда она мечтала стать снова обычной девчонкой, а не владелицей ночного клуба…

Кто-то громко стучал в дверь черного хода. Они с Марио обменялись удивленными взглядами. Им редко пользовались. Марионетта прошла через подвал и открыла дверь. За ней стоял Лино Ринальди.

— Чао, Нетта! — Он расцеловал ее в обе щеки и, улыбаясь, вошел. — Я вовремя?

— Вовремя для чего? — Она заторопилась к стойке. Надо было разобрать кофейные чашки. Наверху, в кафе, еще сушились на полке несколько десятков крошечных кофейных чашек, а она уже слышала шум посетителей, толпившихся у дверей кафе и плативших Дейву за вход. На лестнице послышались первые шаги, а она все еще не готова…

— Разве я не говорил, что найду кого-нибудь, кому ты сможешь довериться?

Девушка подняла глаза. У стойки стоял Микки Энджел и усмехался. На нем была обычная одежда музыканта — темный костюм, темная рубашка и узкий темный галстук.

Лино суетился рядом с Марионеттой, нагружая на поднос чашки.

— Presto,[37] Марионетта! — торопил он ее. — Я могу это делать с закрытыми глазами, так что иди и развлекайся!

Девушка потеряла дар речи.

— У него сегодня выходной, — пояснил Микки. — И он сам вызвался.

Лино щелкнул каблуками и поклонился — ну просто идеальный официант.

— Самое меньшее, что я могу сделать, — сказал он.

— И какую отговорку ты еще придумаешь, чтобы не идти со мной? — спросил Микки, не отводя взгляда от ее лица.

Она оглянулась на Лино, потом взглянула на Марио, который ухмылялся со сцены. По лестнице уже шумно спускались толпы народа, занимали столики и направлялись к бару.

— Пойду возьму пальто, — заторопилась Марионетта. Когда она проходила мимо сцены, брат наклонился к ней и хмыкнул.

— Не глупи! — передразнил он ее. — Я выгляжу, как всегда.

Девушка покраснела. Снимая пальто с крючка, порадовалась, что сообразила надеть новые чулки и хорошие туфли…

— Наверху в буфете за стойкой есть еще кофе, — крикнула Нетта Лино. — Они могут сбегать к Кеттнеру за вином. Рюмки под стойкой… — Микки уже тянул ее за руку.

Лино беззаботно помахал ей.

— Я справлюсь! — пообещал он, поворачиваясь к толпящимся у бара. — Так, кто из вас первый?..

В пятницу на улицах Сохо всегда интересно, но никогда раньше не приходилось Марионетте гулять с кем-то под руку, наслаждаясь видом, звуками и запахами. Казалось, Микки Энджел знал всех; его восторженно приветствовала группа студентов, болтающихся у входа в «Кейвс де Франс», с ним поздоровался карточный фокусник у кондитерской мадам Валери, его весело окликнул усатый хозяин «Йорк минстер», который возился в дверях своего паба, пытаясь помешать маленькому терьеру цапнуть за лодыжки пьяного прохожего.

Улучшала настроение и неожиданно теплая для середины осени погода. На улицах слышались крики людей, торопящихся на вечеринки, из темных подвалов доносились звуки джаза, перекрывавшие шум непрерывно подъезжающих такси, которые высаживали своих уже принарядившихся пассажиров, в театрах начались спектакли, так что зрители исчезли с улиц, уступив место серьезным прожигателям жизни, способным оценить все прелести ночного Сохо. Все пабы были переполнены, у ресторанов стояли очереди, кругом царило возбуждение. Только самих жителей Сохо, таких, как Марионетта и Микки, ни привлекали ни порнозаведения, ни подозрительные книжные лавки, ни заведения со стриптизом. Тех, кто случайно сюда попал, всегда можно было легко узнать по застывшему на лицах выражению, когда они впервые наблюдали за поведением проституток или вываливались из заведения, где оставили свой недельный заработок.

— Куда мы направляемся? — спросила Марионетта своего спутника, когда они шли по Уордор-стрит. Поинтересовалась она из вежливости. Ей было все равно, куда они пойдут. Достаточно просто вот так бродить вместе под неоновыми вывесками, наблюдая, как просыпается ночной мир Сохо.

Микки взглянул на нее. Казалось, он понял, о чем она думает.

— Я решил показать тебе тот Сохо, который знаю, — сказал он, — тот, который тебе никогда не приходилось видеть.

Девушка радостно улыбнулась и, спохватившись, тут же прикрыла рот ладонью. Он мягко отвел ее руку от лица.

— Тебя устраивает такой маршрут? — задал он вопрос.

Ответ ясно читался на ее лице.

— Прекрасно, — произнес он. — Начнем мы с «Рокингхэма».

И он повел Марионетту в завораживающее путешествие по Сохо, хорошо знакомое музыкантам, которые были тут завсегдатаями: «Рокингхэм» на Арчер-стрит с его экзотической смесью из перуанцев, мексиканцев, русских и арабов; клуб «Одиннадцать» на Уиндмилл-стрит, набитый нищими музыкантами, каждый из которых играл сам по себе, что создавало хриплую какофонию; «Абалаби», где черные юноши до пота танцевали с белыми девушками негритянский танец калипсо. Он повел ее в кафе в Фицройе, где они ели мусаку, рубленую баранину по-гречески, а Микки объяснял ей особенности новоорлеанского джаза, блюзов Чикаго, разницу между различными джазовыми стилями — все то, что они бесконечно и горячо обсуждали с друзьями, сидя за кофе в таких клубах, как «Минт». Потом, покончив с дешевым, но сытным ужином, они пошли в «Хампу» на Оксфорд-стрит, где оркестр Хэмфри Литлтона наяривал традиционный джаз перед извивающейся публикой.

— По правде говоря, это не в моем вкусе, — старался перекричать шум Микки, когда они спускались по ступенькам к выходу, — но я подумал, тебе стоит узнать, что же это такое, о чем твой брат постоянно спорит с друзьями!

Они вышли на сравнительно тихую Оксфорд-стрит, где их беседе мешали только гудки автомобилей и общий уличный шум. Перейдя на другую сторону, они направились на Сохо-стрит, где темные окна почты резко контрастировали со сверкающим световым потоком, который вырывался из открытых дверей клуба напротив, откуда вывалилась большая шумная компания подвыпивших людей, щуривших глаза от смены освещения. Громко хохоча, они понеслись вперед и выбежали на площадь, где станцевали импровизированное танго вокруг памятника. И, как бы им в такт, посаженные вокруг Сохо-сквер деревья шелестели листьями на ночном ветерке. Марионетта, держась за руку Микки, подумала, что вряд ли когда-нибудь еще она будет так счастлива. Девушку заворожило ее первое настоящее знакомство с яркой стороной жизни Сохо, так резко отличающейся от ее скучных тяжелых будней. Она начала понимать, почему люди возвращаются сюда каждый вечер, не в силах устоять перед удовольствиями этого эксцентричного ночного мира.

Где-то пробили часы.

— Уже час! — ужаснулась она. — Мне лучше вернуться в «Минт»…

Микки застонал.

— Но еще так рано! Я думал, мы, по крайней мере, сможем еще выпить по последней чашке чаю у миссис Билл. — Миссис Билл торговала кофе и чаем недалеко от разбомбленного участка храма Святой Анны.

Марионетта взгрустнула.

— Мне бы очень хотелось, Микки, но никак не могу; Надо вернуться в клуб до закрытия на случай, если появится отец, чтобы проводить меня домой…

Они медленно переходили через площадь, стремясь продлить этот вечер.

— Он и в самом деле очень рассердится, если узнает, что ты встречалась со мной? — тихо спросил Микки.

Марионетта взглянула на него. Она различала серьезное выражение лица Микки даже в густой тени деревьев.

— Он итальянец, — просто объяснила она. — Ты не поймешь. Он считает, что я должна гулять только с парнями-итальянцами. И то из тех семей, которые мы знаем.

Микки смотрел на нее без улыбки.

— Однако он должен шагать в ногу со временем, — заметил Энджел, — потому что я собираюсь снова пригласить тебя… и делать это часто. Конечно, если… — Он на секунду остановился, вынудив ее тоже замереть. — Если ты хочешь, чтобы я… если ты хочешь… — В этот момент Микки совсем не казался видавшим виды музыкантом, знающим все и всех в Сохо, он больше походил на робкого поклонника, неуверенного в себе до заикания. Марионетта не могла этому поверить.

— Разумеется, — мягко проговорила она. В почти кромешной темноте она чувствовала себя храброй, способной смотреть ему прямо в лицо, не стесняясь шрама. — Только давай не будем торопиться, Микки, не сегодня, ладно?

— Ты права. — Он снова взял ее под руку, и они пошли дальше. Девушка была слегка разочарована, поскольку в какой-то миг ей показалось, что он ее поцелует. — У нас много времени…

— Но ты мог бы зайти и выпить чашку кофе напоследок, — робко предложила она, стараясь продлить этот вечер. — Если папы нет…

На этом и порешили. Они молча вышли с площади и направились вниз по Грик-стрит к клубу. Рестораны уже закрывались, и пустые столики за окнами выглядели сиротливо в сверкающем интерьере. Одинокие официанты протирали бокалы, слышался звон посуды, которую усталые работники готовили к следующему дню. Из «Эскарго» кто-то крикнул и помахал Марионетте. Чуть дальше еле волочивший ноги от усталости молодой человек с саксофоном вышел из темного подъезда и поздоровался с Микки Энджелом.

Микки и Марионетта улыбнулись друг другу.

— Похоже, мы с тобой всех здесь знаем, — смеясь, заметила девушка.

— Именно поэтому, — заключил он, — мы с тобой идеальная пара.

Она не нашлась, что ответить. И, скрывая смущение, спросила:

— Откуда ты знаешь такую уйму людей?

Микки пожал плечами. Они как раз сворачивали за угол на Олд-Комптон-стрит.

— Я играю в Сохо с шестнадцати лет, — объяснил он.

— Твои родители не возражали, что ты стал музыкантом?

Его лицо внезапно потемнело.

— Мама умерла, когда я был совсем маленьким. — Микки немного отодвинулся, и девушка сняла руку с его руки. Она явно задела больное место. — Я убежал из дома, — наконец признался он. — Сейчас живу вместе с Питером на Бродуик-стрит.

Молодые люди приближались к «Империалу». Виднелась новая розовая, мигающая вывеска со стрелкой, указывающей вниз. Марионетта пожалела, что спросила Микки о его семье. Сейчас он был занят своими мыслями, скорее всего, вспоминал прошлое.

— Теперь кофе! — весело воскликнула она, потом остановилась. — Странно…

В окнах кафе горел свет.

— Что случилось? — спросил Микки, отрываясь от своих воспоминаний.

Марионетта жестом приказала ему не двигаться. Она подкралась к окну и тихонько заглянула, стараясь, чтобы ее никто не видел. Сердце ее упало. Это случилось снова. Моруцци вернулись. За столом напротив жалко сгорбившегося отца сидел Аттилио Моруцци, самый жестокий из всей семьи. Он лениво мешал ложкой в чашке кофе и, видимо, не собирался уходить. Девушка повернулась, чтобы сказать Микки, что ему не стоит заходить, но тут, к своему удивлению, обнаружила, что он стоит за ее спиной и смотрит в окно с застывшим лицом. Она оттолкнула его назад, прочь от окна, в тень подъезда квартиры семьи Ли Фанг. Тихое мяуканье возвестило, что устроившаяся там на ночь Белла рассержена неожиданным вторжением.

— Мне надо идти, — произнес невидимый в темноте Микки.

Марионетта, сердце которой бешено колотилось, отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она, приняв решение. Она знала, что это глупо, наивно и может вызвать кучу неприятностей, но ей стало все равно. Вечер, проведенный с Микки, вселил в нее новую силу. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — сказала девушка. — Я хочу познакомить тебя со своим отцом.

— Нет, — ответил он, — нет…

Марионетта присмотрелась к нему, стараясь понять выражение его лица. Но было слишком темно. Белла мягко обвилась вокруг ее ног, мурлыкала и терлась головой о выходные туфли девушки.

— Пожалуйста, — обиженно попросила она. — Вам с папой надо двигаться в ногу со временем. Вот я и решила, что можно начать прямо сейчас.

Микки так неожиданно схватил ее за руку, что она вздрогнула.

— Там ведь Аттилио Моруцци, — произнес он.

— Я знаю, — удивилась Марионетта. — Полагаю, он пришел, чтобы постращать нас по поводу Тони. К тебе это не имеет никакого отношения, Микки, это наши семейные вопросы. Какое ему дело, если я приведу тебя, чтобы познакомить с папой… — Она даже с вызовом подумала, что Аттилио Моруцци будет поражен, увидев ее с мужчиной, который хочет ее, несмотря на изуродованное лицо.

Но Микки вырвал у нее руку.

— Нет, — упирался он, — я не могу…

— Пожалуйста! — Девушка не верила своим ушам. Он был так полон энтузиазма, так хотел быть с ней, а теперь пятится по улице, и лицо у него совсем бледное. — Пожалуйста! — в отчаянии повторила она. — Микки, пожалуйста! Я боюсь Аттилио Моруцци, я не хочу идти туда одна… — Он немного поколебался. — Пожалуйста! — настаивала она. — Если я приду с тобой, он не станет пугать ни меня, ни отца. — Она прижимала руку к изуродованной щеке.

Но Микки продолжал пятиться.

— Я не могу, — произнес он. — Прости… — И тут, безмерно удивив ее, повернулся и побежал в ночь, натыкаясь на прохожих, грызущих чипсы, и исчез за поворотом на Оксфорд-стрит.

Она стояла и смотрела ему вслед.

— Хочешь чипсов, крошка? — ухмыляясь, спросил прохожий и протянул ей горсть жирной картошки.

Марионетта, дрожа, снова повернулась к кафе. Смеющаяся спутница мужчины, тоже хрустящая чипсами, заметила шрам на ее лице и тут же оборвала смех. Марионетта, которая все еще не пришла в себя от шока, вызванного внезапной трусостью Микки, открыла дверь кафе и вошла внутрь. Кошка шмыгнула в кафе, проскользнув между ног.

Звон колокольчика над дверью заставил Томмазо и Аттилио Моруцци поднять головы. Аттилио улыбнулся Марионетте одними губами, глаза оставались холодными. Снизу доносилась громкая музыка оркестра.

— Мисс Перетти, — проговорил Аттилио, — давненько не виделись.

— Марио сказал, что ты ушла к Уиллеру, — вмешался Томмазо, — но тебя не было больше пятнадцати минут!

Марионетта вздохнула с облегчением. Слава Богу, что Марио придумал, как объяснить ее отсутствие, Она даже представить себе боялась, что было бы, прими она предложение Микки выпить чашку кофе у миссис Билл. Они с братом нарвались бы на крупные неприятности, Марио — за то, что соврал, чтобы прикрыть сестру, а она — за то, что посмела провести вечер с незнакомым мужчиной. После исчезновения Тони отец стал проявлять к ним повышенное внимание.

— Извини, папа, — быстро пробормотала она, снимая пальто, — там очередь длиной в милю и…

— Тогда где же бренди? — спросил Томмазо, подозрительно оглядывая ее новый наряд.

Аттилио Моруцци тоже не сводил с нее глаз.

— Бренди? — Девушка быстро соображала. — Ну, у них не оказалось той марки, которую заказывал посетитель, так что я не стала ничего покупать. — Она взглянула на часы и нервно улыбнулась. — Полагаю, он уже потерял надежду и ушел домой… — Она было направилась к лестнице, чтобы спуститься в клуб, но Аттилио поднял руку и остановил ее.

— Нет, — строго произнес он, — подождите немного, per favore.[38] — То была не просьба, приказ.

Марионетта медленно вернулась к столику. Кошка последовала за ней и с надеждой потерлась о ножку стула, на котором сидел Аттилио.

— Садитесь, Марионетта.

Она послушно села.

— Томмазо, принести своей дочери чашку кофе снизу, ладно? Надо ее слегка оживить.

Отец с мольбой взглянул на дочь. Она кивнула ему.

— Все в порядке, папа. Не волнуйся.

Томмазо тяжело спустился по ступенькам, оставив ее с человеком, которого газеты называли «королем зла Сохо». К своему удивлению, она обнаружила, что больше не боится Аттилио Моруцци. Рука вскинулась к щеке. Ведь по сути дела, он не был впрямую виноват в том, что с ней случилось. Эта честь принадлежит Барти Моруцци. Девушка содрогнулась. Барти — явный психопат, но Аттилио Моруцци не унизится до того, чтобы уродовать девушек бритвой, он ловит рыбку покрупнее.

Аттилио следил за ней. Кошка запрыгнула ему на колени.

— Целую империю вы здесь себе организовали, — заметил он сухо, поглаживая свернувшуюся в клубок Беллу, которая громко мурлыкала. Марионетта ожидала, что мужчина сбросит кошку на пол, но он этого не сделал.

— Мой отец уже платит деньги за охрану, если вы пришли по этому поводу…

Он поднял руку.

— Этими делами занимается мой брат Кармело, — ровно произнес он. — Я здесь по другому делу.

— Разве?

— Да. — Моруцци наклонился вперед, разглядывая девушку. — Год выдался бурным для семьи Перетти, так ведь? — наконец спросил он.

— Послушайте, если вы пришли сюда поболтать… — с гневом в голосе начала Марионетта.

Он продолжил так, будто она его и не перебивала:

— Вы прославились во всех газетах, ваш дружок получил отсрочку, Уолли Уолласа вполне могут повесить за убийство, ваш брат испарился…

Его слова повисли в воздухе. Марионетта молчала. Что она могла сказать? Что надеялась на вынесение Уолли Уолласу смертного приговора и на то, что ему придется пройти через еще худший ад, чем бедняге Лино, когда он будет ждать смерти?

— Лино не мой дружок, — удалось выговорить ей.

Он безразлично пожал плечами.

— А о брате ничего не слышно?

Сейчас она может задать ему этот самый вопрос, который висел над семьей, как дамоклов меч, с того момента, когда Тони собрал вещички и исчез из их жизни. Раз уж отца здесь нет, она может высказать вслух то, что больше всего мучило Перетти последнее время.

— Он умер?

Аттилио явно удивился.

— Простите — кто?

— Мой брат. Антонио. Пожалуйста, синьор Моруцци, скажите мне правду. Мой брат умер?

Последовала длинная пауза. Мужчина достал из кармана пачку сигарет с золотой зажигалкой и прикурил. Выдыхая вверх облако табачного дыма, он произнес:

— Что же, если и так. — И, почесав кошку за ухом костлявым пальцем, добавил: — Но моя семья не имеет к этому никакого отношения. Удовлетворены?

Марионетта почувствовала огромное облегчение. Моруцци не удалось найти Тони! Вернулся Томмазо с чашкой кофе для дочери. За ним поднялась студенческая пара, зевающая после долгой ночи в клубе. Они направились к выходу, занятые лишь друг другом, и ни один из них не узнал человека, который сидел за столиком. Они попрощались с Марионеттой и ушли, провожаемые звоном дверного колокольчика. Девушка с завистью проводила их взглядом. Какими простыми казались их жизнь, отношения друг с другом!

Томмазо тяжело опустился на стул и поставил перед ней кофе.

— Вепе, — произнес он. — Вы хотели подождать прихода Марионетты, signore. Она пришла. Так что вы хотели нам сказать?

Несчастья последних лет оставили заметный след на Томмазо Перетти. «Он сильно постарел», — подумала Марионетта. Волосы побелели, лицо усохло, и на нем теперь особенно выделялись гордый нос и скулы. Она обнаружила, что сравнивает своего отца с сидящим напротив человеком. Примерно одного возраста, но на этом сходство кончалось. Годы сытой жизни сказались на Аттилио, вокруг глаз — множество морщин, плохой цвет лица, но в целом он все еще был красив: блестящие черные волосы, сильное и ловкое тело, дорогая одежда. В сравнении с ним отец в поношенной рубашке и дешевом жилете, сгорбившийся за столом, выглядел нищим. У нее промелькнула мысль, а не прячет ли Аттилио Моруцци где-нибудь жену, детей…

— Все довольно просто. — Его голос прервал ее размышления. — У меня есть к вам предложение.

Марионетта, нахмурившись, повернулась к отцу.

— Нам вовсе необязательно слушать, папа…

— Да нет, думаю, обязательно, — улыбнулся Аттилио. — Могу я продолжить? — Последовала тишина. Он снова заговорил: — Как вам известно, существует долг чести между нашими отцами, синьор Перетти, и, хотя ваш отец уже умер, мой еще очень даже жив.

— Да, мы платили этот долг. — Томмазо явно нервничал. — Мы сделали все, о чем вы нас просили…

Аттилио снова улыбнулся.

— Вот тут возникает проблема. Как мы договорились, платой должен был стать Антонио. Он время от времени работал на нас, когда был полицейским, помогал, если требовалось. К несчастью, исчезнув, — Моруцци посмотрел на них с сожалением, — Антонио нарушил свои обязательства. И я вынужден был прийти сюда, чтобы переговорить об изменении условий.

— Нет, — решительно возразила Марионетта. — Нет. Мы сделали все, что вы от нас требовали. Нам нечего обсуждать.

Лицо Аттилио слегка посуровело. Он внимательно посмотрел на девушку.

— Вы всегда разрешаете своей дочери говорить за вас, синьор Перетти? — сухо спросил он, не отводя взгляда от Марионетты. — Весьма печально. Мне казалось, вы итальянец.

Он добился ожидаемого результата.

— Разумеется, я итальянец! — возмутился Томмазо. — Basta, Марионетта! Говори, только когда к тебе обращаются!

Как она ни злилась, пришлось смириться, спорить было бесполезно.

— Значит, насчет условий, — как ни в чем не бывало продолжил Аттилио, на мгновение заинтересовавшись своим отполированным ногтем. — У меня в последнее время много неприятностей с братом Бартоломео…

Марионетта не сдержалась и презрительно фыркнула.

— Неприятностей! — воскликнула она. — Да ваш брат — просто ходячая неприятность!

Отец взглядом велел ей замолчать. Аттилио лишь поднял бровь в ответ на ее выпад.

— Мой брат Барти… вы, верно, знаете, что он управляет несколькими клубами и нанимает и увольняет… ну, как бы их назвать… — Он слегка улыбнулся. — Девушек для приема гостей. — Он взглянул на Марионетту, молча предлагая ей заглотнуть наживку.

«Какой смысл отвечать? — устало подумала Марионетта. — Всем известно, что речь вдет о девушках по вызову, проститутках, как их там ни называй из вежливости».

— Барти уж слишком увлекается некоторыми девицами, — продолжил Аттилио, осторожно подбирая слова. Его сильные пальцы не переставали гладить кошку. — Последнее время мне не слишком нравится, как он обращается с некоторыми молодыми женщинами… Я хочу, чтобы мой брат женился и стал уважаемым человеком. Чтобы ночью спал в своей постели, имел хорошую жену, которая бы ждала его со шлепанцами и какао. Ну, сами знаете.

— И какое это имеет к нам отношение? — спросил Томмазо со страшным предчувствием в душе. Как будто он уже знал ответ.

— У вашей дочери, — Аттилио с одобрением разглядывал Марионетту, — есть все нужные качества. Она сицилийка, так что мой отец будет счастлив. Она — Перетти, а это сделает его еще счастливее. Да и… — Глаза мужчины задержались на ее шраме. — Вряд ли, выйдя замуж, она будет изменять мужу, верно?

Последовала тяжелая пауза. Марионетта схватилась за край стола, как будто ось земного шара неожиданно покачнулась и все предметы могли заскользить по полу. Она взглянула на отца. С посеревшим от страха лицом Томмазо смотрел на Аттилио Моруцци.

— Подумайте над моим предложением, — проговорил тот. — Есть вещи похуже, чем брак с Моруцци. — Он встал, со скрипом отодвинув стул и мягко столкнув с коленей кошку. Долго стоял, мрачно глядя на них. — У вас почти нет выбора, — пригрозил Аттилио. — Если вы не согласитесь с моим предложением, мне придется придумать что-то еще… — Он двинулся к двери, поднимая воротник пальто, с выражением сожаления на лице. — Но будет страшно жаль испортить жизнь такому славному мальчику, который поет там, внизу, верно?

Сначала Марионетта не поняла, о чем он говорит, потом сообразила: он имеет в виду Марио! Аттилио прозрачно намекает, что, если она не согласится, он перенесет свое внимание на ее младшего брата!

— Вы не посмеете! — с ненавистью выкрикнула она.

Моруцци открыл дверь.

— Да что вы говорите?! — Колокольчик звякнул над его головой. — Кто-нибудь утром зайдет, я хочу к тому времени знать ответ. Поспите. Утро вечера мудренее. Полагаю, к завтраку вы поймете, что это самое лучшее решение.

Дверь за ним захлопнулась.

Онемев от горя, Томмазо в отчаянии смотрел на дочь.

— Нет, — взмолилась она. — Нет, папа. Ни за что!

Ночью пошел дождь, и, когда Марионетта нашла на следующее утро кошку, шерсть у той была мокрой и помятой. Белла, свернувшись, лежала на пороге, но не ответила на обычный призыв. Марионетта наклонилась поближе, чтобы рассмотреть, в чем дело: кошка была мертва.

— Наверное, машина сбила, — печально заметил Марио, копая на заднем дворе маленькую могилку в густой траве. — Белла ничего и не почувствовала, Нетта. Она просто приползла на порог и тихо умерла во сне.

Марионетта обменялась взглядом с отцом. Он быстро отвернулся, не в состоянии вымолвить ни слова. Они положили окоченевшее маленькое тельце в ямку, и Марио забросал его землей.

— Ciao, gatta,[39] — со слезами прошептала Марионетта.

Сверху из окна за ними наблюдала миссис Ли Фанг. Девушка мельком подумала, как отнеслась китаянка к этой маленькой церемонии. Отец попытался коснуться плеча дочери, но она отстранилась и быстро вернулась в кафе.

Было еще рано, «Империал» пока не открывался. Кто-то стучал в дверь, и Марионетта пошла посмотреть, в чем дело. Через стекло она могла разглядеть очертания черной повязки на глазу. Девушка открыла дверь. Кармело Моруцци вежливо снял шляпу.

— Меня послал брат, — сообщил он.

— Знаю, — ответила Марионетта, и внутри у нее все сжалось.

— Скажите ему, что я согласна. Скажите, что он сумел переубедить меня. Скажите, Марионетта Перетти дала согласие.

Пират ухмыльнулся, глядя на нее сверху вниз.

— Брат будет доволен. — Он повернулся, чтобы уйти. — Мы с вами свяжемся.

Но она остановила его.

— Подождите. Я не закончила. Скажите ему, что я выйду замуж за Барти Моруцци при условии, что это будет конец долга. Со дня моего замужества Перетти освобождаются от вашей семьи полностью.

Кармело подумал, потом кивнул.

— Разумеется, — заверил он. — Только вы-то не освободитесь, верно? Потому что станете членом нашей семьи! Вы сами станете Моруцци!

Вот так и случилось, что на пятый день декабря, холодный и дождливый, Марионетта обвенчалась с Бартоломео Моруцци в церкви Святого Патрика. Гостей было мало. Марио категорически отказался, не понимая, почему сестра решила выйти замуж за одного из самых мерзких людей в Лондоне. Друзья Марионетты были слишком возмущены и напуганы. Удалось заставить прийти лишь нескольких усталых девиц из клубов Моруцци. Они стояли с каменными лицами, вода каплями стекала с их мехов. Присутствовали и головорезы Моруцци, с тяжелыми челюстями, в дорогих костюмах, с грубым акцентом кокни. Они чувствовали себя неловко и тихо переговаривались. Казалось, с неба Сохо над всем и вся нависла огромная тень, подмявшая под себя шумные улицы и здания, провисая над крестами церкви Святого Патрика. Она напоминала медленно машущие крылья Люцифера там, на небесах, злобного, незваного гостя на свадьбе, усевшегося на церковной крыше среди голубей и горящими безразличными глазами рассматривающего сверху брачную церемонию.

Марионетта прошла через все, как лунатик. На ней было дорогое, сшитое лучшим портным в Найтсбридже платье — предмет ее давней мечты. Она смотрела на себя в зеркало и видела не прекрасную трепетную невесту, а девственницу, которую ведут на жертвенный алтарь. Вид белого атласа, прозрачной вуали, изящного букета лилий наполнил ее таким ужасом, что ее едва не вырвало. Но вот она стоит у алтаря, перед ней знакомое лицо отца Джозефа, и это ее голос повторяет слова брачной клятвы. Только рядом с ней находится не тот человек, о котором она мечтала, а тот, кого могла представить себе лишь в кошмарных снах. Барти Моруцци, недовольный тем, что ему семья навязала в жены девушку со шрамом на лице, хмурился и старался не смотреть на нее. «Этот брак, — подумала она, — и в самом деле заключен в аду».

Церемония подошла к концу. Люди переговаривались, их голоса эхом отдавались в пустом храме. Марионетта медленно прошла со своим мужем по проходу. Она видела отца, который не мог отвести от нее взгляда, как будто тоже не верил, что все это происходит наяву. Ее глаза остановились на фреске, изображающей Марфу и Марию, и девушка слегка улыбнулась про себя; она-то считала себя гордой и независимой Марфой, тогда как на роду ей написано быть Марией, покорной женой, всегда послушной и безропотной.

Они вышли из церкви под моросящий дождь. Их ждала машина. Несколько девушек из клуба с наигранным энтузиазмом после напоминания Кармело Моруцци начали бросать конфетти и выкрикивать слабые приветствия. Марионетта почувствовала, как ее ладонь сжала сильная рука и притянула ближе к щетинистой щеке. Это был Альфонсо Моруцци, ее свекор.

— Не могу передать словами, как много это для меня значит, — пробормотал он, касаясь губами шрама на ее лице.

Она молча вырвалась и села в машину, где ее муж уже закуривал сигару и ослаблял узел галстука.

— Пошел, — сердито велел Барти водителю, — мне надо как следует выпить перед этим идиотским приемом. — Он повернулся к своей молодой жене, и на его оплывшем лице появилось выражение презрения. — Господи, — сказал он. — Господи! — Он откинул с ее лица вуаль и уставился на безобразный шрам. — Куда это я влип, черт побери? Ты выглядишь, как Борис Карлофф[40] в скверный день.

Машина тронулась с места. Марионетта безучастно смотрела в окно. Она так старалась не разрыдаться, что не заметила большого объявления над газетным киоском Морони: «Уолли Уоллас повешен за убийство проститутки».

Глава седьмая

Август 1953 года

Как обычно, Марионетта проснулась одна в широкой кровати в спальне, находящейся в передней части дома. Взглянула на часы на прикроватном столике. Десять. Барти уже ушел из дома, у него какие-то непонятные дела в городе. Ее ждал еще один день, похожий на другие, бесконечные часы, которые нечем заполнить. Интересно, что делают другие? Она никогда раньше не представляла себе жизнь неработающей женщины, когда долгие пустые дни можно занять чем заблагорассудится. Для Марионетты, привыкшей вставать в шесть, отправляться на работу и никогда не ложиться раньше двух часов ночи, такое времяпрепровождение казалось огромной пустыней, которую надо пересечь за день, чтобы забыться наконец в милосердном сне.

Официантка в кафе Сохо, хозяйка маленького клуба — все теперь казалось сном. Она вздохнула и откинулась на подушки. Вставать не имело смысла. Что-то приземлилось на постель с тоненьким мяуканьем и прижалось к ней. Это была Невата, белый персидский котенок, подаренный ей на день рождения новоиспеченным родственником Аттилио Моруцци. Котенок был прелестен, со странными желтыми глазищами, с мягкой волнистой шерсткой и большим пушистым хвостом. Но почему-то Марионетта никак не могла полюбить Невату так, как любила Беллу, обычную непородистую кошку, умевшую ловить мышей, чья жизнь была так жестоко прервана. Каждый раз при взгляде на Невату Марионетта вспоминала, как сидел в кафе Аттилио и задумчиво гладил Беллу. Неудивительно, что ей никак не удавалось полюбить этого чистокровного котенка, поскольку она была уверена, что человек, подаривший его, убил ее любимицу. Невата, казалось, не замечала отсутствия к ней симпатии и всюду верно следовала за хозяйкой. Теперь она улеглась на сгибе ее руки и шумно мурлыкала, пока Марионетта не столкнула ее на пол.

— Кыш, Невата! — резко приказала она. — Тебе не разрешено лазить в постель…

Дверь открылась.

— Вы меня звали, мадам?

В дверь просунула голову миссис Мак-Куин с тряпкой в руке. Марионетта знала, что она торчала на лестнице, ожидая, когда проснется хозяйка дома.

— Я разговариваю с кошкой. И, пожалуйста, не называйте меня «мадам». — Марионетта ненавидела миссис Мак-Куин с ее довольно изысканным шотландским акцентом и неизменным видом, будто где-то чем-то скверно пахло. Та явно давала понять, что считает своих хозяев ниже себя.

— Очень хорошо, миссис Моруцци, прошу прощения, — ответила служанка, однако по тону было ясно, что она ни о чем не сожалеет.

Марионетта уже было снова собралась нырнуть под одеяло, но вдруг обратила внимание на нечто странное и села.

— Миссис Мак-Куин, — поинтересовалась она, — что это на вас надето?

Миссис Мак-Куин вошла в комнату. Маленькая, худенькая, седая, с острым личиком. Будто выставляя себя на обозрение, она неловко разгладила фартук.

— Это форма, мадам… миссис Моруцци.

— Это я вижу.

— Ее заказал для меня ваш муж и велел носить, мадам.

Марионетта вздохнула.

— Просто смешно. Вы приходите сюда всего на три часа в день для уборки. Зачем ему понадобилось наряжать вас горничной?

Миссис Мак-Куин слегка ощетинилась. Судя по всему, новый наряд — ажурный фартук, строгое черное платье с белым воротничком и манжетами — ей нравился.

— Я с удовольствием ношу этот наряд, — произнесла она сдержанно.

Марионетта откинула золотистого цвета атласное покрывало и спустила ноги на пол с левой стороны кровати. Она заметила, как смотрит миссис Мак-Куин на ее шелковую ночную рубашку, явно оценивая ее стоимость.

— В таком случае, — сдалась Марионетта, — вам лучше продолжить свою работу.

— Благодарю вас, мадам.

Марионетта хотела было снова ее поправить, но передумала. Она не была уверена, что «миссис Моруцци» нравится ей больше, чем «мадам», как будто она член какого-то аристократического общества, а не жена гангстера из Сохо.

— Пожалуйста, — попросила она, когда миссис Мак-Куин направилась к двери, — возьмите котенка, хорошо?

— Мне не нужно отдернуть занавески?

Марионетта отрицательно покачала головой.

— Полагаю, я сама справлюсь.

Миссис Мак-Куин молча подхватила протестующую Невату и вышла из комнаты, сумев одними бровями изобразить неодобрение.

Когда дверь закрылась, Марионетта встала и, неслышно ступая по мягкому ковру, подошла к окну. Она слегка раздвинула занавески и выглянула. Ветки каштана бросали узорчатую тень на стекло, внизу — аккуратно подстриженный газон, тянущийся вдоль пригородной улицы. Она открыла окно, перевесилась через подоконник и подставила лицо солнцу, наслаждаясь теплыми лумами. Марионетта подозревала, что район Масуелл-хилл является образцом благопристойности. Безусловно, все их соседки, живущие среди нянек, мужей, ездящих в город на работу после утреннего кофе, и маленьких, чистеньких детишек, олицетворяли собой английский средний класс. «Неудивительно, — подумала Марионетта, — что они всячески избегают пару, занимающую дом номер двадцать четыре по Эндикот-гарденс, хотя он и был одним из самых больших на улице, а машина Барти самой шикарной и дорогой в округе». В сотый раз подивилась она наглости Моруцци, решивших, что за деньги они могут купить себе уважение жителей этого района. Альфонсо Моруцци, патриарх семьи, подарил им дом на свадьбу, несмотря на возражения невестки. Он явно полюбил ее. Девушка не только напоминала ему о его утерянной любви (несмотря на шрам, который он старался не замечать), ему нравился ее характер, сила духа, которой он, к великому своему сожалению, не замечал в своих сыновьях. Старик был в восторге от этого союза между Перетти и Моруцци: ему почему-то казалось, что таким образом он сумел поквитаться, уравнять счет. Альфонсо выражал свое расположение, засыпая невестку подарками, каждый раз все более роскошными, безнадежно надеясь, что когда-нибудь Марионетта улыбнется и смирится со своей долей. Но она не улыбалась и бесцельно бродила по огромному дому, уставленному роскошной мебелью, чувствуя себя неловко в дорогих и модных тряпках.

Внизу по улице прошли две женщины, одна из которых катила перед собой великолепную коляску с младенцем в кружевном чепчике. Вторая женщина подтолкнула спутницу, и обе взглянули на высунувшуюся из окна задумчивую Марионетту, чьи волосы переплелись с листьями каштана.

— Можно подумать, здесь Неаполь, — громко сказала одна, а другая, проходя мимо, неодобрительно покачала головой.

Марионетта поспешно ретировалась. Ей не следует обращать внимание; эти женщины ни за что не станут ее подругами, никогда не поймут тот мир, откуда она пришла, мир тесных зданий, где вид молодой итальянки, высунувшейся из окна и греющейся на солнце, так же привычен, как и кастрюля со спагетти.

Она умылась, оделась и начала бродить среди позолоченных приспособлений, хрустальных ламп, мраморных плиток, красивых обоев, как потерянный дух в подземном царстве. Наконец спустилась вниз, где ее ждали миссис Мак-Куин и длинный невыносимый день.

Миссис Мак-Куин энергично смахивала пыль с подставки для зонтиков. Она подняла голову, заметив Марионетту, направляющуюся в кухню.

— Если вы пройдете в комнату для завтраков, миссис Моруцци, — проговорила она, пытаясь изобразить веселость, что только подчеркнуло ее презрение, — я с удовольствием принесу вам чай.

— Лучше поем на кухне, — бросила Марионетта, не останавливаясь. — И я вполне в состоянии вскипятить себе чай, так что, спасибо.

Она заметила, что миссис Мак-Куин, лицо которой приняло синеватый оттенок в отраженном свете толстых стекол холла, нахмурившись, смотрит ей вслед. Марионетта вздохнула. Не стоит вымещать свое раздражение и чувство одиночества на единственном человеческом существе, которое она видит в течение дня, за исключением ненавистного мужа.

— Возможно, вы тоже не откажетесь выпить чашку чаю, — смягчилась она, не понимая, что этот жест может показаться совершенно неуместным.

— Нет, благодарю вас, миссис Моруцци, — последовал холодный ответ. Мак-Куин снова принялась старательно тереть слишком уж разукрашенную резьбой подставку.

Марионетта пошла в кухню под аккомпанемент этих звуков. Она зажгла газ и поставила чайник на огонь. Невата обвилась вокруг ее лодыжки и замяукала. Марионетта подавила желание отбросить маленький пушистый комочек ногой и занялась чаем. Сняла с полки тяжелую фарфоровую кружку вроде тех, что были у них в кафе, проигнорировав излишне размалеванный чайный сервиз, подаренный к свадьбе Кармело Моруцци.

В холле зазвонил телефон. Она слышала, как миссис Мак-Куин сняла трубку и с типичным шотландским выговором произнесла: «Резиденция Моруцци…» Марионетта с надеждой подождала, держа чайник в руке. В ней жила дурацкая мечта, что в один прекрасный день позвонит Микки Энджел, скажет, что все было ужасной ошибкой, и увезет ее куда-нибудь далеко-далеко, и там они продолжат то, что однажды робко начали…

— Это ваш отец, миссис Моруцци.

Марионетта встряхнулась.

— Спасибо, миссис Мак-Куин, — сказала она, направляясь в холл и стараясь подавить легкое разочарование, сосущее ей сердце. По крайней мере, это не Барти, не один из его братьев и не свекор… — Папа? Buongiorno…

— Марионетта? — Голос его показался очень громким. Отец всегда ненавидел телефоны, держал трубку в руках так, будто она сейчас взорвется, и орал, что есть мочи.

Марионетта улыбнулась, представив себе, как он в своих нарукавниках прислонился в «Империале» к стене, держа в руке ненавистную трубку, и старается перекричать шум посетителей и шипение кофейного автомата.

— Все в порядке, папа?

— Очень много работы, — прогремел он. — Frenetico! Бешено много. Решил позвонить, узнать, как ты там. Барти недавно проехал мимо, вот я и подумал…

Она поняла. Томмазо видел, как проехал ненавистный ему зять, значит, можно спокойно поговорить с дочерью по телефону, не боясь, что его подслушают Моруцци.

— У меня все хорошо, папа, — мягко сказала она. — О Тони ничего не слышно?

— Нет, ничего. — И вопрос, и ответ звучали автоматически. За год, прошедший после исчезновения Тони, о нем не было ни слуху, ни духу.

Марионетта даже не знала, в курсе ли ее брат, что она вышла замуж за Барти Моруцци. Разумеется, он мог покинуть страну, уехать в Италию или еще куда и в этом случае не имел представления об изменениях в ее судьбе. Или его уже нет в живых, Моруцци могли с ним разделаться, а Аттилио — соврать ей. Эти мысли мелькали у нее в голове каждый день, но, как обычно, она не показывала своей тревоги.

— Я уверена, что в один прекрасный день он вернется, папа, — постаралась она утешить отца.

Голос Томмазо дрожал.

— Но какой теперь смысл, Нетта? Семья распалась, а ты так злилась на него, когда он исчез…

— Все уже прошло, — спокойно произнесла она. И верно, какой смысл сейчас злиться? Она вышла замуж за одного из Моруцци, сама оказалась ничуть не лучше брата. — Если Тони вернется, обещаю, что я буду рада его приезду не меньше, чем ты.

— Подожди-ка. — Она услышала, как брякнула положенная трубка и в отдалении голос отца спросил: «Два чая, сэр? Плюшки вон там, или, если хотите, у нас есть прекрасные пирожные…»

Она терпеливо ждала, прислушиваясь к обычным дневным звукам кафе на другом конце провода. Для нее они были музыкой. Негромкий звон колокольчика, означавший, что кто-то вошел, голос отца, приветствовавший постоянного посетителя, звяканье чашек в раковине… В холле миссис Мак-Куин вернулась к своей работе, явно прислушиваясь к разговору.

Запыхавшийся Томмазо снова взял трубку.

— Извини, cara, — сказал он, — здесь настоящий дурдом. Много народу приехало на коронацию, а ведь до нее еще две недели! Только что ушла большая компания янки, а теперь вот немцы пожаловали… — Он хоть и устал, но явно был полон энтузиазма. — Мне надо взять кого-нибудь себе в помощь, — заметил отец. — Марио постоянно где-то поет, а одному мне не справиться. Я подумывал насчет девчушки Фалькони, она только что окончила школу, с виду умненькая девочка… Нетта? Ты меня слышишь?

— Слышу, папа. — Ей и в голову не приходило, что кто-то может занять ее место в «Империале».

— Как ты думаешь, Нетта? — настаивал он. — Полагаешь, она справится? Я могу сходить и привести ее сюда через пять минут, если ты не возражаешь.

Тогда она приняла решение.

— Не говори пока с Фалькони, папа. Я сейчас приду и помогу тебе.

— Ты? — Он удивленно фыркнул. — Но ведь ты в Масуелл-хилл!

— Это же не Сибирь, папа, — резонно возразила она.

— Но ты несколько часов будешь добираться на метро!

— Я возьму такси, — решительно сказала Марионетта. — Видит Бог, я могу себе это позволить! — Она скорее почувствовала, чем заметила явное неодобрение миссис Мак-Куин по поводу разговора о деньгах по телефону. Маленькая напряженная фигурка прошествовала мимо нее в кухню, очевидно, для продолжения уборки.

— А что скажет Барти? — с беспокойством спросил Томмазо. — Ему не понравится…

— Он не станет возражать, — соврала Марионетта, — когда я ему скажу, что это особый случай…

— Ну, если ты уверена… — Отец явно сомневался.

— Буду через полчаса. Чао, папа! — Она поспешно повесила трубку, пока Томмазо не передумал.

Напевая, она отправилась в кухню. Миссис Мак-Куин наливала чай в тонкую чашку китайского фарфора. Она явно не одобряла выбор Марионетты и поставила кружку назад на полку.

— Не беспокойтесь, миссис Мак-Куин, — проговорила Марионетта, улыбнувшись своей редкой улыбкой. — Пейте чай без меня, я ухожу.

— Уходите! — Миссис Мак-Куин заинтересованно подняла голову, но Марионетта не сообщила ей больше ничего.

Она снова прошла в холл, уже было сняла пальто с вешалки, но тут взглянула на себя и расстроилась.

— Я не могу ехать в таком виде! — произнесла она вслух.

Миссис Мак-Куин выглянула из кухни и, увидев, что хозяйка побежала наверх, пожала плечами и вернулась в кухню. По правде говоря, не ее это дело…

Марионетта быстро стянула с себя модное шерстяное платье, порылась в шкафу, и к своему удовлетворению нашла там старую юбку, которую носила, будучи официанткой. Она торопливо надела ее, в спешке путаясь в застежках, потом застонала, вспомнив, что старой кофты у нее давно нет: миссис Мак-Куин разорвала ее на тряпки. Молодая женщина торопливо принялась рыться в ящиках большого шкафа красного дерева и наконец остановилась на дорогой креповой блузке с рисунком из крошечных букетиков фиалок. Слишком шикарно для кафе, ну, ладно, сойдет. Схватив сумку, она сбежала вниз, задержавшись в холле, только чтобы взять пальто.

Дверь за ней захлопнулась. Миссис Мак-Куин стояла в сверкающем чистотой вестибюле, потягивая чай и поражаясь, с чего бы это вдруг ее хозяйка сменила прекрасное платье на потрепанную юбку, которой побрезговал бы даже старьевщик. Но, разумеется, это не ее дело…

Завсегдатаи «Империала» пришли в восторг от возвращения, пусть и временного, любимой официантки. Тем не менее их удивила эта новая Марионетта с ее великолепной прической, стильной блузкой и дорогими туфлями. Но еще больше изменился характер. Исчезли задорный юмор и частый смех; новая Марионетта была задумчива и печальна. «Чего уж тут удивляться, — подумали про себя многие, — при таком-то муже». Большинство дивились, что она сумела выжить в этом чудовищном браке. Хотя некоторые посетители кафе теперь ее слегка опасались из-за новой фамилии, большинство видели, что она все еще дочь своего отца и в душе остается Перетти, а вовсе не Моруцци.

Никто не поинтересовался ее мужем, никто не спросил, нравится ли ей быть замужем. Казалось, в стенах «Империала» невозможно произносить вслух фамилию Моруцци, за что Марионетта была им очень признательна. Ей хотелось забыть о своем тоскливом существовании, практически заточении в доме в Масуелл-хилл, где она отрезана от всего, что знала и любила. Здесь, по крайней мере, она может провести несколько часов за работой в мире, который был ей дорог.

Весь день в кафе постоянно заходили бесконечные туристы, в основном прибывшие посмотреть коронацию. Марионетта с отцом вскоре уже работали в своем привычном ритме, без задержки подавая торты, чай, бутерброды и кофе на столики в переполненном зале. Томмазо развесил красные, белые и синие ленты, а на стену водрузил портрет королевы, украшенный елочной мишурой. Марионетта на мгновение остановилась перед портретом, улыбаясь в душе этому проявлению британского духа, но тут кто-то сзади схватил ее в объятия. Это был улыбающийся во весь рот Марио, радующийся тому, что встретил сестру.

— Нетта, как приятно тебя видеть!

Она тоже нежно обняла его, затем, смеясь, высвободилась, чтобы собрать тарелки с ближайшего столика.

— Целую вечность тебя не видела, братишка. Почему ты не зайдешь и не навестишь меня дома?

Он скорчил гримасу, помогая ей поставить на поднос грязные чашки и направляясь следом к стойке.

— Ты же знаешь, почему.

Марионетта с сожалением улыбнулась.

— Я целыми днями одна, Марио. Если ты заглянешь днем, то не встретишься с Барти.

Марио усмехнулся.

— Значит, все дело в том, что я до полудня не в состоянии продрать глаза.

Томмазо услышал его со своего места у раковины и проворчал:

— Теперь, когда у него постоянная работа в клубе «Амбассадор», это все равно что жить с Перри Комо. — Он смягчил свой ворчливый тон, слегка подмигнув дочери. Отец до смешного гордился Марио и его растущим успехом певца, он, кажется, смирился, что, вопреки надеждам, сыну не суждено обслуживать столики до конца жизни.

Марио снял пальто, закатал рукава рубашки и собрался занять свое место у стойки. Он внимательно взглянул на сестру.

— Ну, и как тебе на старом месте? — спросил он.

Она улыбнулась, устало вытерев лоб рукой.

— Думаю, ты можешь догадаться, — промолвила она. Со смешанным чувством вдохновения, усталости и страха, что в любой момент может появиться кто-нибудь из Моруцци и увидеть, что она ослушалась приказа сидеть дома и быть покорной женой. Так они договаривались. Но откуда могут знать Моруцци, какое огромное удовольствие она получила, проработав день? Она пожала плечами. Нет, им этого никогда не понять.

Странно, но теперь, когда Марионетта стала членом семьи Моруцци и узнала всех вблизи, она уже так сильно их не боялась. Ведь они оказались просто-напросто самовлюбленными людьми, упивающимися идеей virilita[41] — детским представлением о том, что делает мужчин сильными. Ей приходилось видеть своего мужа, едва не плачущего от огорчения по поводу проигранной партии в покер. Она наблюдала, как ее деверь Кармело отхлестал по лицу мальчишку, разносящего газеты. Ей пришлось присутствовать при безобразной сцене в ресторане, когда Аттилио почти превратил официанта в дрожащую, извивающуюся тень только из-за недостаточно охлажденного вина. Все это нужно семье Моруцци, для того чтобы подтвердить свой постоянный контроль надо всем и вся вокруг. А в сущности, они просто трусы. Марионетта вынуждена жить среди них, но это не означает, что им удастся сломить ее. Страх, что они узнают о ее работе в кафе, был страхом не за себя, а за отца и Марио. Ради них она принесла чудовищную жертву, так что было бы глупо провоцировать Моруцци на какие-либо действия против Перетти.

Марио все наблюдал за сестрой, а она задумчиво перетирала тарелки и ставила их на полку над раковиной.

— Послушай, — предложил он, — почему бы тебе не отдохнуть немного, не погулять? Народу уже не так много, да и я ведь здесь.

Она посмотрела на отца, тот согласно кивнул.

— Хорошая мысль. Иди, Нетта. Пусть щеки немного порозовеют.

Марионетта обрадованно сняла фартук.

— Ладно, — согласилась она. — Но сначала мне хочется сделать одну вещь…

Она прошла через кафе, задержавшись у лестницы, ведущей в клуб. Вход, как обычно днем, загораживал красный шнур. Она поколебалась, взглянув на брата. После ее свадьбы клубом занимался он. Будет ли Марио возражать, если она еще раз спустится туда, вспомнит, как все было, когда клуб являлся ее царством? Брат улыбнулся.

— Иди! — сказал он. — Только не обращай внимания на пыль.

Марионетта стояла на нижней ступеньке лестницы, оглядываясь в полутьме. Сначала ей показалось, что ничего не изменилось. Те же шаткие карточные столики, расставленные вдоль стен, тот же кофейный автомат, сверкающий на стойке, та же маленькая сцена. Но потом она начала замечать перемены. Газетные вырезки об убийстве Сильвии Конти и судебном процессе Лино Ринальди исчезли со стен. Их сменили яркие рисунки, изображавшие что-то вроде гигантских деревьев, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся абстракцией. Марионетта внимательно их рассмотрела.

— Ну? Как считаешь? — Марио, спустившийся за ней в клуб, беспокоился за свои нововведения.

— Мне очень нравится, Марио, — призналась она. — Или, по крайней мере, — она еще раз внимательно посмотрела, — мне так кажется.

Он остался доволен.

— Не стоило ни пенни. Студенты художественного училища предложили разрисовать стены.

— А вообще, что это? — Она подошла поближе, надеясь догадаться.

Марио засмеялся.

— Хороший вопрос. Когда я тоже спросил, они несколько рассердились — я должен был догадаться с первого взгляда. По-видимому, это самые разные монеты.

— В самом деле? — Марионетта попыталась посмотреть на рисунки под другим углом. — А я подумала, какие-то деревья.

Брат склонил голову набок, разглядывая рисунки вверх ногами.

— Да что ты? Я готов был поклясться, что это пчелиные ульи.

— Или ежики?

Они дружно, совсем по-детски расхохотались. Марио снова не сдержался и обнял сестру.

— Хорошо, что ты вернулась, — просто сказал он.

— Я не вернулась, Марио, — печально заметила она, направляясь к лестнице. — Никуда я не вернулась. Просто зашла ненадолго.

Брат огорченно смотрел на нее.

— Мне бы хотелось…

Марионетта предостерегающе подняла руку.

— Знаю, — перебила она. — Мне бы хотелось того же. — Повернулась, чтобы уйти, потом о чем-то вспомнила и подошла к стойке, где на ниточках все еще висела, растопырив руки и ноги, деревянная кукла, подаренная ей матерью. Она вся запылилась, нитки перепутались.

— Я не знал, убрать ее или оставить, — начал Марио.

Марионетта осторожно сняла куклу со стены и сдула пыль со складок яркого костюма. Красивое нарисованное личико как бы выжидающе смотрело на нее.

— Если не возражаешь, — попросила она, — я возьму ее с собой домой…

— Ну конечно, — ответил Марио, радуясь, что она не сердится, что он оставил куклу висеть на старом месте. Кукла всегда напоминала ему о сестре, но гораздо лучше, когда сестра сама здесь.

Марионетта аккуратно сложила деревянные конечности, обернув нитки вокруг куклы, завернула ее в носовой платок и опустила в сумку. Снова вернулась к выходу и стала подниматься по ступеням. Марио следил за ней, думая, какая она хорошенькая, какая невинная, как не похожа на жену гангстера…

— Ты вообще не видела Микки Энджела? — спросил он.

Она замедлила шаг, но не обернулась.

— Нет, — проговорила она, — я не видела его с той поры… очень давно. — Она снова стала подниматься, пряча лицо. — Увидимся позже, Марио.

Выйдя из кафе, Марионетта сразу поняла, куда ей хочется пойти. Она поспешила завернуть за угол на Грик-стрит, не обращая внимания на взгляды некоторых постоянных жителей Сохо, узнавших ее, и направилась к церкви Святого Патрика. Говорят, когда исповедуешься, на душе легче. А ее душе это требуется, наверное, больше, чем чьей-либо еще…

Она стояла в дверях церкви, снимая с головы шарф. Ей стало немного легче, после того как она исповедалась и поставила свечу на боковом алтаре Святым Марии и Марфе. Марионетта уже почти смешалась с толпой на площади Сохо, как кто-то дотронулся до ее плеча. Обернувшись, она увидела знакомое лицо, улыбающееся ей из-под привычного монашеского платка.

— Сестра Маддалена! — Марионетта была искренне рада встретить старую монахиню из монастыря Дон Боско[42] на Грик-стрит, куда он много лет назад ходила в детский сад. — Сестра Маддалена! Я и понятия не имела, что вы в Сохо!

— Я уехала, когда во время войны закрыли монастырь, — объяснила сестра Маддалена, все еще держа Марионетту за руку, радуясь встрече со своей бывшей воспитанницей. — Но теперь я вернулась. Мы открываем новый монастырь, совсем маленький, вот здесь, за углом.

— Где? Я бы хотела посмотреть.

— В любое время. Но ты, верно, занята, Марионетта… — Монахиня взглянула на нее и сразу поняла, как одинока молодая женщина. Она знала, что случилось с Марионеттой Перетти, но не обсуждать же это сейчас посреди улицы. — Почему бы тебе не зайти в монастырь и не выпить чаю? — предложила она. — Мы там недавно, поэтому еще не все убрано, но чаем обязательно угостим.

Марионетта снова улыбнулась.

— С удовольствием! — приняла она предложение монахини.

Ее провели в высокое узкое здание, находящееся прямо за углом площади, на Грик-стрит. Она, верно, сотни раз проходила мимо и не знала, что происходит за неприметной черной дверью. Бродя по практически пустому зданию, сестра Маддалена объяснила своей бывшей воспитаннице, что здесь будет приют для молодых женщин, которые, как она тактично выразилась, «сбились с пути» и нуждаются в убежище. Ее голос эхом отдавался в голых стенах.

Марионетта растрогалась и восхищенно сказала:

— Мне кажется, это замечательная мысль. Когда я вспоминаю, что случилось с Сильвией и как ей нужно было место, куда можно уйти… — Она едва сдерживала слезы.

Сестра Маддалена похлопала ее по руке.

— Частично именно смерть Сильвии и вдохновила нас, — заметила она. — Господь сделал остальное.

Они стояли в холле среди больших ящиков. К стене были прислонены несколько картин на религиозную тему, маленькая гипсовая Pieta, фигура Богородицы милосердия, довольно одиноко стояла у двери в ожидании своей ниши. Появилась робкая молодая девушка.

— Хотите чаю, сестра Маддалена? — спросила она.

— Было бы очень кстати, Тереза. — Монахиня улыбнулась девушке, которая тихонько скользнула в дверь и скрылась где-то в глубине здания.

Марионетта с любопытством смотрела ей вслед.

— Она не?..

— Да, — подтвердила монахиня тихо, увлекая Марионетту в большую комнату, где по бокам пустого камина стояли два очень старых кресла. Кругом — пыльные ящики с книгами, в углу — стремянка, видимо, кто-то вешал занавески. Они устроились в креслах. — Ее привели к нам, — осторожно продолжала сестра Маддалена, наблюдая за реакцией Марионетты, — после дела Уолли Уолласа. Мы ее укрываем.

Марионетта с удивлением смотрела на свою бывшую наставницу и советчицу.

— Укрываете? От кого?

Сестра Маддалена немного поколебалась. Ведь что ни говори, а сидящая напротив нее женщина — жена Барти Моруцци. Но, вглядевшись в честные карие глаза, открытое лицо, укорила себя за сомнения. Ведь она знала Марионетту с трех чет. Немыслимо, чтобы восемь месяцев брака с одним из Моруцци могли сильно изменить эту чистую, твердую и сильную душу, нарушить очарование прежнего образа…

— Терезу привел сюда молодой музыкант, — сказала она наконец. Марионетта смотрела на нее во все глаза, неожиданно вздрогнув и сдвинувшись вперед на кончик кресла. — Молодой музыкант, — повторила сестра Маддалена. — Его звали Энджел. — Она почувствовала, как у Марионетты перехватило дыхание. — Тереза выступала основной свидетельницей в суде, давшей показания против Уолли Уолласа.

— Так это она спасла Лино! — воскликнула Марионетта.

Монахиня кивнула, не отрывая глаз от лица Марионетты, следя за ее реакцией и осторожно подбирая слова.

— Она в душе хорошая девочка. Ее с детства научили отличать добро от зла. А молчала лишь от страха перед братьями Моруцци, как и другие несчастные девушки.

Марионетта уставилась в пустой камин, мысли лихорадочно бились. Микки Энджел привел сюда эту девушку, чтобы спрятать. Почему?

Открылась дверь, вошла Тереза с подносом и поставила его на стоящий между женщинами столик, все это она проделала молча, не поднимая глаз. Марионетта смотрела, как девушка разливает чай. Маленькая, худенькая, бледное лицо в веснушках, волосы стянуты на затылке в хвостик. Трудно представить ее на улицах, торгующей своим телом.

— Спасибо, Тереза, — ласково поблагодарила ее сестра Маддалена, и девушка так же молча удалилась.

Старая монахиня потягивала чай и снова внимательно изучала Марионетту, явно пораженную только что услышанным и глубоко задумавшуюся. Пауза затянулась. Марионетта посмотрела на свою старую наставницу и увидела, что та заснула, слегка покачивая головой. Марионетта осторожно встала, тихонько взяла из рук старушки подрагивающую чашку и поставила ее на поднос. Потом на цыпочках вышла из комнаты.

Она как раз осторожно прикрывала дверь, стараясь, чтобы не скрипнула ручка, когда в холле неожиданно появилась Тереза.

— Она уснула, — прошептала Марионетта. — На вашем месте я бы забрала поднос попозже.

Тереза кивнула и уже собралась уходить, когда Марионетта остановила ее.

— Могу я с вами минутку поговорить? — спросила она.

Тереза испугалась и заколебалась.

— Я — Марионетта Перетти.

По лицу Терезы было видно, что ей это имя знакомо по всей газетной шумихе, поднятой вокруг убийства Сильвии и дела Лино Ринальди. Лицо девушки прояснилось.

— Вы — та самая подруга Сильвии, — проговорила она со странным иностранным акцентом, испанским, как догадалась Марионетта.

Марионетта кивнула.

— А вы встали в суде и сказали правду, — заметила она, стараясь говорить потише, чтобы не разбудить сестру Мадцалену. — Я хочу вас поблагодарить. Вы спасли жизнь моего друга Лино.

Тереза невесело улыбнулась.

— Не благодарите меня, — попросила она. — Я ничего особенного не сделала.

Марионетта немного поколебалась и потом задала вопрос:

— Вас сюда привел Микки Энджел, верно?

Тереза кивнула, лицо ее просветлело.

— Микки — настоящий герой. Он жизнью рисковал ради вашего друга, правда-правда. Он много ночей провел на улице, разговаривал с девушками, работающими там, пытаясь разузнать правду о смерти Сильвии.

— И нашел вас?

Неожиданно Тереза пожала плечами типично по-итальянски.

— В конце концов. Я пряталась. Но он поговорил со мной, — она тепло улыбнулась, вспомнив, — и убедил сказать правду. Пообещал помочь покончить с той ужасной жизнью в Сохо и спрятать в надежном месте, где монахини будут обо мне заботиться. — Она вновь улыбнулась Марионетте. — И он сказал правду! Единственный раз мужчина не солгал! — Девушка обвела загроможденный ящиками холл счастливым взглядом. — Я нашла здесь дом. Поверить не могу, что мне удалось вырваться. — Вдруг выражение ее лица изменилось. Она что-то сообразила. И неожиданно уставилась на Марионетту с испугом. — Я вспомнила. Вы теперь миссис Моруцци. Вы вышли замуж за Барти.

Марионетта успокаивающе взяла девушку за руку.

— Вы думаете, сестра Маддалена пустила бы меня сюда, если бы считала, что я могу рассказать своему мужу, где вы прячетесь? — Она почувствовала, что девушка немного успокоилась. — Точно так же, как и Микки Энджел, я даю вам свое обещание, Тереза. От меня Моруцци не узнают, что вы здесь.

Тереза облегченно вздохнула. «Хорошенькая девушка, — печально подумала Марионетта, — такая чистая, нежная кожа, такие гладкие щечки безо всяких изъянов…»

— Вам очень повезло, — наконец произнесла она.

Тереза засмеялась.

— Да, мне повезло, что сестры заботятся обо мне. Повезло, что удалось уйти от… — она поколебалась и отважно закончила, — от вашего мужа, Барти Моруцци.

Марионетта покачала головой.

— Нет, я не это имела в виду. — Она собралась уходить. — Я хотела сказать, вам повезло, что вас полюбил такой человек, как Микки Энджел.

К ее удивлению, Тереза хихикнула.

— Микки не любит меня, мисс Перетти. — Она помолчала. — Простите, не могу называть вас миссис Моруцци. Не могу произносить это имя.

Марионетта не обратила никакого внимания на последние слова. Она все еще старалась вникнуть в то, что сказала Тереза насчет Микки Энджела.

— Разве он не ваш парень?

Тереза усмехнулась.

— Конечно, нет! Я чересчур проста для такого, как он. Нет, Микки — мой ангел-хранитель, мисс Перетти. Он спас мне жизнь. Думаю, его послал сам Господь.

Тереза проводила гостью до дверей, но, когда Марионетта ее открыла, тут же спряталась в тени. Она робко протянула руку, и Марионетта пожала ее, на мгновение задержав в своей ладони. И мельком подумала, не была ли Тереза одной из тех проституток, с кем ее муж спал многие годы. Это не имело значения. Главное то, что Микки Энджела им делить не приходилось.

За ее спиной закрылась дверь приюта, скрывая свою тайну от любопытных глаз Сохо. Марионетта в задумчивости зашагала по улице. Все вставало на свои места. Микки Энджел, который делал вид, что лишь случайно соприкоснулся с делом об освобождении Лино Ринальди, на самом деле оказался центральной фигурой. Именно он нашел Терезу, эту насмерть перепуганную свидетельницу, уговорил дать показания и тем самым спасти Лино от виселицы, сумел доставить ее в суд, чтобы девушка выступила против Уолли Уолласа. Микки Энджел. Как он сумел все это сделать? И почему?

Марионетта обнаружила, что стоит на Арчер-стрит. Был ранний вечер, и уже собирались группы музыкантов, рассчитывающих найти работу в ночных клубах. Она посмотрела на лица, надеясь найти знакомых, не признаваясь самой себе, кого на самом деле хочет увидеть. Вздохнув, свернула на Руперт-стрит и бесцельно побрела мимо лотков, не слыша криков уличных торговцев и не замечая толп покупателей.

Затем уголком глаза Марионетта заметила Микки. Он сидел за столом у окна, наполненного сигаретным дымом кафе, где кроме него находилось еще много народу. За его столиком она разглядела также очкастого Питера Трэвиса и блондинку Вики, певичку, с которой она познакомилась в клубе «Черная кошка» и которая, как она решила, была подружкой Микки. Марионетта остановилась, как парализованная, не в состоянии отвести взгляд от окна. Эти трое шутили и шумно спорили. Микки Энджел в своем старом синем свитере курил и смеялся над тем, что рассказывал Питер Трэвис. Неожиданно он заметил стоящую у кафе стройную молодую женщину в дорогом пальто. Она машинально подняла руку, чтобы закрыть лицо. На секунду их взгляды встретились. Затем Микки подчеркнуто безразлично отвернулся, наклонившись, чтобы дать Вики прикурить, и засмеялся вместе со всеми над какой-то шуткой. Когда через несколько секунд он снова взглянул в окно, молодая женщина исчезла.

Такси подъехало к дому номер двадцать четыре на Эндикот-гарденс в семь часов. Уже стемнело, на каштаны опустилась прохлада. Марионетта выглянула из машины, и сердце ее упало. В окнах горел свет, значит, муж дома.

Она расплатилась с водителем и с бьющимся сердцем прошла по дорожке к дому. Никогда нельзя знать заранее, в каком Барти настроении. Иногда он разыгрывал из себя идеального мужа, заботливого и почти душевного; в другой раз неожиданно впадал по пустякам в необузданную ярость, раздражался по поводу всего, что бы Марионетта ни сделала, размахивал руками и валил на пол мебель. Она не могла точно сказать, какого настроения боялась больше. Когда Барти старался быть с ней милым, она знала, что он настраивается на амурный лад, и значит, ей придется мучительно выносить его руки на своем теле и близость с ним. Женщина предпочла бы сотню ударов, тысячу проклятий, дикую ярость узаконенному насилию, которое она вынуждена была терпеть после замужества с этим ужасным человеком.

Она тихонько вошла в дом. Как обычно, Барти говорил в холле по телефону, расхаживая взад-вперед по тщательно натертому миссис Мак-Куин паркету и орал на кого-то в трубку:

— Разумеется, я говорил о сегодняшнем дне! Ты хочешь, чтобы на тебя навалилась вся полиция? — Он едва взглянул на скользнувшую мимо Марионетту. — Когда я тебе велю что-то, тупица, ты это делаешь, понял?

Несколько успокоившись, она тихо повесила пальто и прошла в гостиную. Громко вопил телевизор. Показывали какие-то эстрадные номера, и с экрана улыбался чревовещатель со своей куклой. Она напомнила Марионетте о кукле в сумке, и женщина протянула руку, чтобы достать ее, но тут услышала звук повешенной трубки. Барти закончил разговор. Она поспешно защелкнула сумку, оставив куклу на старом месте.

— Привет, Барти! — жизнерадостно поздоровалась Марионетта. — Выпить хочешь? — Не дожидаясь ответа, она поспешила к шкафу с бутылками и вынула пробку из графина с виски.

Барти никогда не отказывался выпить.

Он плюхнулся в одно из кресел, откуда без улыбки спокойно следил за ней.

— Где ты была? — спросил он.

Марионетта боялась встретиться с ним взглядом. Знала, что врать бесполезно. Ее наверняка видел кто-нибудь из шпионов Моруцци.

— Ездила в кафе, — созналась она, сосредоточившись на бутылке с виски, — немного помогла папе. Ты не поверишь, какие там толпы, Барти, люди так возбуждены по поводу коронации…

— Надо было позвонить мне, — произнес муж довольно спокойно. — Мне бы хотелось, чтобы ты позвонила мне и попросила разрешения поехать в Сохо.

Сердце у нее упало.

— Прости меня, Барти, — начала она, но он ее перебил:

— Запомни это на будущее, — ровно выговаривал Барти, стряхивая пепел с сигареты в дорогую пепельницу из оникса, — ты не должна без моего разрешения выходить из дома. Я ясно выражаюсь?

Марионетта испуганно кивнула. Взяла стакан с виски и по пушистому ковру направилась к мужу. Когда она приблизилась, он схватил ее за запястье и взглянул снизу вверх маленькими блестящими глазками. Барти Моруцци всегда почему-то напоминал ей белку, по-видимому, из-за острого носа и узких губ.

— Тебе это пошло на пользу, — заметил он, с удовольствием оглядывая ее, — ты выглядишь почти что по-человечески.

Она уловила зловещие признаки. Ей хотелось разрыдаться.

— Что-нибудь интересное по телевизору? — спросила Марионетта как можно беззаботнее. — Ты заглядывал в «Рэдио таймс»? — Она безуспешно пыталась высвободить руку. — Я могу приготовить тебе ужин, пока ты смотришь…

Муж отрицательно покачал головой.

— Мы сегодня ужинаем не дома, — произнес он. — У меня остались кое-какие дела, и ты мне понадобишься. Для моральной поддержки.

Женщина постаралась побороть отчаяние. Она ненавидела куда-то ходить и встречаться с друзьями Барти. Они всегда слишком шумели и слишком много пили, насмехались над официантами и всех кругом унижали. Марионетта каждый раз возвращалась домой с чувством стыда и еще большим желанием вырваться из этого плена.

Наконец ей удалось отнять у него руку.

— Пойду переоденусь, — ровно сказала она.

Наверху Марионетта долго стояла в комбинации перед открытым шкафом, тупо уставившись на ряд вечерних платьев. Может быть, розовое шифоновое или синее с блестками. Это не имело значения. После первой бутылки вина никто на нее и не взглянет. Барти с друзьями начнут обмениваться грубыми шутками, обсуждать ставки на бегах или планировать отомстить какому-нибудь сопернику-гангстеру, а она будет одиноко сидеть в уголке, скучать и ждать возвращения домой, чтобы забыться в спасительном сне…

Тут Марионетта почувствовала на своем плече руку. За спиной стоял муж и разглядывал ее в зеркале в резной оправе. Глаза его одобрительно скользили по телу жены, хорошо видному сквозь прозрачное белье.

Сердце ее заколотилось. «Нет, пожалуйста, не сейчас, не сегодня. Я этого не вынесу…»

— Мне кажется, кружевной черный верх… — робко промолвила она.

— Хорошая мысль. — Голос звучал глухо. Она чувствовала его дыхание на своем плече, запах виски. Очень осторожно он сдвинул бретельку с ее плеча, по-хозяйски ухмыляясь. — Но куда торопиться?.. — Барти толкнул жену к постели, зарывшись лицом в ее груди, застонал и принялся сдергивать с нее белье.

Марионетта крепко зажмурилась, стараясь не расплакаться. Приходилось терпеть. Что тут можно сделать? Она попалась в ловушку этого ненавистного брака с человеком, которому желала смерти и от которого не могла убежать.

В ногах постели лежала не замеченная Барти маленькая кукла, которую положила там Марионетта. Ее деревянные руки и ноги, подтянутые нитками, изогнулись под странным углом, юбочка сбилась, а лицо — деревянная маска — уставилось в никуда, ничего не выражая.

Глава восьмая

Декабрь 1953 года

Марионетта сидела на кухне, заворачивая рождественский подарок для Марио и тихонько подпевая песне, звучащей по радио. Она купила брату дорогой проигрыватель «Дэнсетт», зная, что все его приятели будут ему ужасно завидовать. «Почему нет?» — подумала женщина. Единственное удовольствие, которое она может извлечь из этого разнесчастного Рождества, это услышать вопль радости Марио, развернувшего свой подарок, и увидеть выражение лица отца, когда он найдет в свертке новый костюм, купленный дочерью.

В кухню вошла миссис Мак-Куин, застегивая пальто, надетое поверх нелепой формы, которую упорно носила.

— Я ухожу, миссис Моруцци, — сообщила она, натягивая скромную фетровую шляпу на перманент.

— Спасибо, миссис Мак-Куин, — рассеянно пробормотала Марионетта, занятая подарками.

Миссис Мак-Куин замешкалась в дверях.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы я немного задержалась? — спросила она, кивком головы показывая на закрытую дверь гостиной. — Если мистер Моруцци захочет еще чаю…

Марионетта решительно покачала головой. Барти недвусмысленно наказывал ей «избавиться от старой перечницы как можно скорее».

— Вы очень добры, — вежливо заговорила она. — Но вам следует идти домой, к семье. Ведь сегодня Рождество.

Маленькая шотландка горько улыбнулась.

— Я живу одна, миссис Моруцци, но я благодарна вам за заботу.

Дверь за ней захлопнулась. Марионетта виновато вздохнула. Определенно, ей следует быть добрее к миссис Мак-Куин…

— Нетта! — заорал Барти из гостиной. — Там еще есть «Джонни Уокер»?

Она встала и поискала в буфете, вздохнув с облегчением, когда обнаружила бутылку виски на верхней полке. По крайней мере, ее не унизят при всех за то, что она не позаботилась заранее о выпивке.

Марионетта отнесла виски в гостиную. Братья Моруцци собрались вокруг искусственного камина. Они сидели, сгорбившись в креслах, и напряженно разговаривали. В воздухе висел густой сигарный дым. Женщина обошла комнату по стеночке, стараясь не попадаться на глаза. Барти сидел как раз напротив двери, занятый разговором с красномордым мужчиной в дорогом костюме. Марионетта его не узнала. Проходя за спинами Аттилио и Кармело, она слышала, как шепотом называются имена наиболее известных преступников Сохо.

— Не верю, чтобы Билли Хилл обстряпал это дельце с почтовым поездом, — услышала она голос Кармело.

— Ты что, пил с Джеком Спотом? Кто, черт возьми, мог это обстряпать, если не Хилл? — пренебрежительно ответил ему Аттилио.

Как обычно, они обсуждали недавние преступления. Они напоминали Марионетте старых баб, собравшихся в прачечной и перемежавших стирку со сплетнями. «Только эти — злобные негодяи, — напомнила она себе, — и рассказывают они друг другу об убийствах и насилии».

Она поставила бутылку на стол около локтя Барти, надеясь улизнуть, прежде чем он ее заметит. К несчастью, бутылка громко стукнулась донышком о стол, заставив ее мужа поднять голову. Прищурившись, он осмотрел жену сквозь сигарный дым и пьяно ухмыльнулся.

— А, маленькая женушка. Разреши мне тебя представить. — Крупный человек неуклюже поднялся с кресла, заставив Барти расхохотаться. — Сиди, парень, — приказал он. — Ради нее не стоит подниматься. — Мужчина поспешно сел. Как большинство людей, он побаивался Моруцци. — Спроси, Марионетта, как он поживает. Это мой друг. Мистер Смит. Мистер Джон Смит.

Она машинально пожала мужчине руку. Всех, приходящих в дом, звали «Джонами Смитами».

— Как поживаете? — вежливо спроеила она.

Мужчина нервно улыбнулся, не зная, какой должна быть его реакция на неожиданное появление жены Барти Моруцци.

— Правда, красивая? — спросил Барти своего собеседника, при этом крепко держа Марионетту за руку и фальшиво улыбаясь ей, оскалив зубы.

— Безусловно, — промямлил мужчина.

Со своего места на диване громко расхохотался Кармело.

— Тебе нравятся шрамы от бритв, так?

Мужчина быстро отвел глаза от лица Марионетты.

— Нет… я хочу сказать… да…

Внезапно раздраженно вмешался Аттилио.

— Ряди Бога, Барти, отпусти ее! Нам еще многое предстоит обсудить.

К облегчению Марионетты, Барти выпустил ее руку.

— На чем мы остановились? — спросил Аттилио. — Новый год. Верно. Значит, надо позаботиться, чтобы ночной сторож как следует принял… — Он замолчал, глядя на Марионетту и дожидаясь, когда та выйдет из комнаты.

Она с радостью повиновалась и поспешила к двери, потирая руку в том месте, где ее сжал Барти.

— И не попадайся на глаза несколько часов, слышишь, Нетта? — Слова Аттилио звучали как приказ, а не как просьба.

Марионетта закрыла за собой дверь и остановилась в холле, чтобы осознать услышанное. Он сказал, чтобы она ушла! Это значит, можно поехать в Сохо, он ведь фактически разрешил ей! Женщина нетерпеливо сорвала с вешалки пальто, схватила сумку и тихо вышла из дома, стараясь не хлопать входной дверью.

Шел дождь, тот упорный серый дождичек, типичный для английской зимы, и резкий ветер свистел в верхушках каштанов. Марионетта, борясь с ветром за зонтик, вышла на Хай-стрит, где надеялась поймать такси, чтобы доехать до западной части города.

На ходу она заглянула в сумку. Чековая книжка на месте?.. У нее были свои планы, появившиеся много недель назад. Женщина с трудом поверила своему счастью, когда деверь практически выставил ее из дома, торопясь избавиться от невестки. Это значило, что она сможет продолжить начатую работу, о которой ее муж не должен ничего знать. Каждый раз, как ей удавалось выбраться из дома, она ехала в Сохо, чтобы посмотреть, как претворяются в жизнь планы, которые она так долго вынашивала…

В пелене дождя появилось такси с горящим желтым знаком на крыше, и Марионетта замахала водителю. Он остановился, и женщина села в машину.

— Сохо, пожалуйста, — сказала он. — Грик-стрит.

Водитель в вязаной шапочке оказался болтливым уроженцем Ист-Энда, имеющим свое мнение по поводу состояния дел в мире и жаждущим его высказать. Марионетта откинулась на сиденье и молча смотрела в окно, слушая, как водитель разоряется по поводу войны в Корее, Уинстона Черчилля и смертной казни.

— Этот ублюдок Кристи, — зудел водитель, когда такси уже приближалось к Сохо, — я что хочу сказать, он все эти убийства совершил и должен за это заплатить, но тут призадумаешься, верно? Я что хочу сказать, ведь они уже повесили не того человека за некоторые из этих убийств, и разве раньше такого не случалось? Ведь всегда есть вероятность, что повесят невиновного. — Такси с ходу обошло автобус. — Нет, мисс, я так думаю, надо отменить эту смертную казнь, это будет по-людски…

Марионетта прислушивалась к его словам и любовалась из окна ярко освещенными магазинами, украшенными к Рождеству. В эти дни казалось, что все в Англии только и спорят насчет смертной казни.

— Вы ведь понимаете, — продолжал водитель, внимательно следя за движением, — прошел год с того дня, когда умер этот молодой парень. Как там его звали?

— Бентли, — подсказала Марионетта. — Дерек Бентли. — Как можно забыть? Год назад на виселицу попал девятнадцатилетний парень за убийство, совершенное его несовершеннолетним сообщником. И в этом году та же участь постигла Джона Кристи, осужденного за четыре убийства, включая то, за которое уже был повешен Тимоти Иванс. Что-то в английской системе правосудия разладилось. И в общественном мнении смертная казнь уже не считалась автоматическим приговором за убийство, слишком много рождалось сомнений и вопросов.

Марионетта грустно улыбнулась про себя, вспомнив ту ночь, когда на виселицу едва не попал Лино Ринальди. На нее вдруг нахлынули воспоминания. Те же самые залитые дождем улицы, то же серое небо, только тогда она невольно оказалась в центре внимания, ее портреты обошли все газеты, у нее брали интервью, ее цитировали. Теперь же она просто домохозяйка, отправляющаяся за покупками…

— Обратите внимание, — водитель свернул на Сохо-стрит, — попадаются и такие, которых и повесить мало, я так думаю. Возьмите хоть этого Уолли Уолласа, помните его? — Марионетта удивленно подняла голову.

Таксист как будто прочел ее мысли. Но он, старательно объезжая стоящий фургон, не отрывал глаз от дороги и не обращал на пассажирку внимания.

— Помню, — проговорила Марионетта. — Я вышла замуж в тот день, когда его повесили.

— Правда? — Они медленно ехали по площади Сохо под равномерным назойливым дождем. — Так я не о таких, их стоит повесить, если хотите знать мое мнение. Гангстеров. Сутенеров. Итальяшек. Мальтийцев. Воздух стал бы значительно чище без Моруцци, к примеру.

Они подъехали к углу Грик-стрит.

— Остановитесь здесь, — попросила Марионетта.

Она вышла из машины и сунула руку в сумку за деньгами.

— Вы тут поосторожней, мисс, — посоветовал таксист, принимая деньги и роясь в кармане в поисках сдачи. — Вы тут не задерживайтесь… это не самое безопасное место…

Марионетта улыбнулась ему, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Она дала ему полкроны.

— Спасибо, — сказала она, получая удовольствие от того, что водила удивился ее щедрости, — но я вполне могу о себе позаботиться…

Такси уехало, и Марионетта направилась к высокому зданию за своей спиной. Она нервно оглянулась. Вроде бы никто не обращал на нее внимания. Из соседнего подъезда вывалилась пьяная Сюзанна Менлав, сжимая в одной руке пачку сигарет, в другой — бутылку виски и сама с собой разговаривая. Дворник мел улицу и насвистывал. То было тихое время дня в Сохо, когда бизнесмены уже ушли после ленча за счет фирмы, а ночные гуляки еще не появились. Никто не заметит Марионетту. Она постучала. Через несколько мгновений дверь открылась: на пороге стояла сестра Маддалена, явно удивившаяся этому неожиданному визиту.

— Марионетта! — воскликнула она. — Вот не ожидала тебя увидеть. Я думала, мы договорились, что будем это делать почтой…

— Я знаю, — улыбнулась Марионетта. — Но я не могла устоять и не прийти посмотреть, что вы сделали с того времени, когда я была здесь в последний раз.

— Заходи, заходи! — Старая монахиня беспокойно оглядела улицу с тем же самым выражением испуга на лице, какое несколько секунд назад было у Марионетты. Затем потянула ее за руку, женщина вошла в дом, и дверь за ней закрылась.

В половине шестого, закончив все свои дела, Марионетта снова вышла на Грик-стрит. Уже стемнело, дождь прекратился, и свет многокрасочных реклам и вывесок отражался в мокрой мостовой — настоящая неоновая сказочная страна. Она позволила себе лениво пройтись по площади Сохо под деревьями, с листьев которых капала вода, и выйти на Дин-стрит. Прежде чем навестить отца и Марио в «Империале», ей хотелось побыть несколько минут одной, подумать о сестре Маддалене, о тихих комнатах приюта, где она только что побывала, о ясной улыбке на лице Терезы при прощании… Марионетта как раз проходила мимо внушительного фасада ресторана Леони «Камо грядеши», когда кто-то постучал по стеклу. Она вздрогнула и подняла голову. Это оказался Лино Ринальди в форме официанта, почти полностью скрытой огромным накрахмаленным фартуком. Он жестом приглашал ее зайти в ресторан. Она заколебалась, но дверь неожиданно распахнулась, и появился Лино. Как принято у итальянцев, он расцеловал ее в обе щеки.

— Все в порядке, — сказал он. — Мистер Леони разрешил мне минут пять поболтать с тобой. Хочешь кофе?

Он провел ее в зал, взял зонтик. Мистер Леони кивнул Марионетте из-за стойки, несколько официантов, накрывавших столы, поздоровались с ней, когда она проходила мимо. Ресторан был роскошным, с мягкими коврами, белоснежными скатертями, сверкающими приборами, но Марионетта чувствовала себя свободно. Это был тот мир, который она хорошо знала и где все знали ее. Они прошли с Лино в гардеробную.

— Посиди здесь, — попросил он, — сними пальто, чувствуй себя как дома. Я принесу тебе кофе.

Он исчез. Марионетта повесила пальто и села на обтянутую плюшем банкетку. Через арочный проход она видела бармена Леони, о чем-то спорящего с поварами. Кто-то уронил бокалы, громко выругался и рассмеялся. Женщина усмехнулась про себя. Здесь она действительно чувствовала себя как дома.

Снова появился Лино с двумя чашками с золотым ободком, наполненными кофе. Уселся рядом с ней на банкетке.

— Ну, — сказал он. — Come va?[43]

Марионетта отпила глоток кофе.

— У меня все в порядке, Лино.

Он хмыкнул.

— В порядке! Замужем за самой большой свиньей на свете, и у нее все в порядке!

— Не надо, — попросила она.

Они уже обсуждали эту тему. Марионетта вкратце объяснила Лино причины, по которым вышла замуж, пробормотала что-то о семейных обязательствах и своих обязанностях, но он ничего не понял. Будучи сам итальянцем, к тому же имевшим опыт общения с Моруцци, он предусмотрительно воздержался от высказываний, но не мог не пройтись иногда насчет того скверного выбора, который сделала Марионетта. Оба ощущали неловкость при упоминании о ее замужестве, так что Лино, к ее облегчению, сменил тему.

— Слушай, Марионетта, — сказал он, — я хочу тебе кое-что показать. — Он поставил чашку на пол и порылся в кармане фартука, разыскивая бумажник. — Вот.

Он протягивал ей фотографию. Она с интересом посмотрела. Улыбающаяся девушка, довольно обычная, держит на руках кошку.

— Кто это? — поинтересовалась она.

Лино ухмыльнулся.

— Ее зовут Пегги, — объяснил он. — Пегги Уайтмор.

— И кто такая эта Пегги? — спросила Марионетта. Она подняла голову и увидела его смущенное порозовевшее лицо. — О! — засмеялась женщина, слегка поддразнивая его. — Понятно!

— Я с ней недавно познакомился, — признался он, явно с трудом подыскивая слова. — Она милая девушка, Нетта, правда…

Марионетта повнимательнее присмотрелась к фотографии. Солнечная улыбка, копна вьющихся, рассыпанных по плечам волос.

— Она очень мила, — согласилась Марионетта.

Лино с беспокойством смотрел на нее.

— Мне надо сказать тебе, — объяснил он, — о Сильвии. Не хочу, чтобы ты думала, что я забыл Сильвию. Я никогда не забуду…

— Ох, Лино! — Она растроганно положила свою руку ему на запястье. — Ну, разумеется, я так не думаю! И Сильвия тоже хотела бы, чтобы ты был счастлив, нашел себе другую девушку…

Она поступила правильно, сказав это. Лицо Лино посветлело, и он улыбнулся. С обожанием посмотрел на фотографию.

— Она замечательная, — уверил он Марионетту, — я бы хотел познакомить ее с тобой.

Марионетта встала.

— Когда-нибудь обязательно, Лино, — пообещала она, протягивая ему пустую чашку.

— Нет, — заторопился он, — Марионетта, не уходи. Я хочу тебя кое о чем спросить… — Он смущенно стоял, держа в руке чашку и с трудом старался подобрать слова.

Марионетта удивленно посмотрела на него.

— В чем дело? — сказала она. — Ты ведь знаешь, что можешь спрашивать меня о чем угодно, Лино. Я ведь твой друг, забыл?

— Знаю. — Он снова тяжело сел.

Марионетта секунду поколебалась и тоже села. Совершенно очевидно, Лино было нелегко высказать то, что он хотел.

— Давай! — весело подбодрила она его. — Выкладывай!

Он поставил ее чашку на пол рядом со своей. Медленно повертел в руках фотографию.

— Это о том, чем ты занимаешься, — наконец произнес он. — О твоей работе в приюте для падших женщин или как он там называется.

— И что? — внезапно испугалась Марионетта. Никто не должен был об этом знать. Она рассказывала Лино, но не ожидала, что снова затронет эту тему. Она его просила об этом.

Ринальди колебался.

— Я подумал, не захочешь ли ты помочь девушке по-другому, — сказал он и внезапно поднял на нее встревоженные карие глаза. — Я говорю о Пегги. Она попала в беду.

Марионетта уставилась на него и спросила:

— Ты хочешь сказать, она беременна?

Он покачал головой.

— Нет, ничего такого. Она, понимаешь… — Лино все еще не мог найти нужные слова.

— Начни сначала, — мягко посоветовала Марионетта. — Может, так тебе будет легче.

Он продолжал смотреть на фотографию с жалким выражением лица.

— Ты решишь, что я полный дурак, — пробормотал он наконец, — если связался с еще одной девушкой из Сохо…

Сердце у Марионетты упало.

— Она что, проститутка? Девушка по вызовам?

Лино решительно затряс головой.

— Нет, ничего подобного! Только она работает в клубе. Где стриптиз. «Треже чест» на Уордор-стрит. Знаешь?

Марионетта отрицательно покачала головой. Здесь каждый вечер открываются новые клубы. Трудно уследить за сменой названий и лицами девушек на вывесках у входа.

— Это один из клубов Барти? — догадалась она.

Лино кивнул.

— Я так думаю, — тихо промолвил он, — хотя Пегги говорит, что никогда не видела там кого-то из Моруцци.

— Это ничего не значит. — Марионетте не удалось скрыть горечь. — Они владеют половиной Сохо, но стараются не высовываться. Обычно за них работают подставные лица.

— Я пытался уговорить ее уйти оттуда, — продолжал Лино. — Говорил ей, что легко можно найти работу в магазине, ну, знаешь, где поинтереснее, в отделе косметики или белья, но Пегги отказывается.

Марионетта вздохнула. Та же история, что и у Сильвии. Она могла представить себе, что это за девушка, в которую влюбился Лино: со школьных лет он любил именно такую — хорошенькую, тщеславную, легко поддающуюся, но в душе еще не испорченную. Она от души желала, чтобы наивность Пегги относительно Сохо не привела ее на путь Сильвии. Хотя это казалось неизбежным.

— Дело в том, — возобновил рассказ Лино, — что она живет в небольшой квартирке с другой стороны Чаринг-Кросс-роуд, вернее, будет жить там до Нового года. Потом ее выгоняют.

— Не продолжай, — попросила Марионетта, — сама догадаюсь. Ее домовладелец — мой родственник. Пират.

— Кармело Моруцци. Точно.

Марионетта застонала.

— Лино, пожалуйста, не проси меня…

— Дело вот в чем, — поспешно перебил он. — Стоило ей сказать в клубе, что больше она не хочет раздеваться, и не успела она оглянуться, как Кармело Моруцци заявил ей, что ему, дескать, нужна ее комната. Мотивировал он тем, что сдает комнаты только девушкам, работающим в Сохо.

Марионетта мрачно кивнула.

— Картина ясна. — Она взглянула на него. Так все знакомо. Моруцци поделили Сохо между собой. Если девушка, работающая на одного из братьев, потеряла интерес к работе, другой брат немедленно грозит ей выселением. Марионетта знала, что такое происходит постоянно, поскольку Барти управляет клубами, а Кармело владеет домами. — Я знаю, о чем ты хочешь меня попросить, — сказала она. — Но не могу, Лино. Мне очень жаль, но я просто не могу.

— Я тебя еще ни о чем не просил! — рассердился он.

— Знаю, — согласилась она, — но не отрицай, что собирался.

В дверях возник официант.

— Лино, тебя зовет шеф, — сообщил он.

— Одну минуту! — Лино снова встал и возбужденно повернулся к Марионетте. — Я только подумал, что ты поговоришь с Кармело, объяснишь, что Пегги — подружка твоего друга…

Она медленно встала, отвернувшись от него.

— Мне пора идти, — произнесла женщина.

Он снял с вешалки ее пальто и помог одеться, как истинный джентльмен.

— Пожалуйста, — попросил он.

Марионетта повернулась к нему, лицо ее выражало искреннее сожаление.

— Мне очень жаль, — повторила она. — Ты ничего не понимаешь. Если я скажу кому-нибудь из Моруцци, что мой друг попал в беду и нуждается в помощи, они землю перевернут, но сделают так, чтобы он не дождался этой помощи.

Лино пораженно смотрел на нее. Он знал, что Марионетту выдали замуж по сговору, по старинке, но даже представления не имел, насколько она несчастна.

Они медленно вышли из гардеробной и прошли через ресторан к двери.

— Прости меня, Лино, — прошептала Марионетта, — мне бы так хотелось помочь тебе. Помочь Пегги.

Он с сожалением вздохнул.

— Не волнуйся, — успокаивал он ее, — ты сделала для меня столько — на всю жизнь хватит. Извини, что попросил.

Они подошли к двери. Тут ей пришла в голову мысль, и она снова повернулась к нему.

— Почему бы тебе не убедить Пегги пойти к сестре Маддалене и остаться там? Ей не надо будет платить за жилье, во всяком случае, пока она на найдет новую работу, и сестры о ней позаботятся.

— Ты думаешь, я не пытался? — Голос Лино звучал безнадежно. — Думаешь, я ей все это не говорил? Но она не хочет слушать, Нетта. Говорит, придется продолжать раздеваться, чтобы сохранить квартиру.

Глаза Лино выдавали загнанное состояние, он снова переживал тот же кошмар. Марионетта поднялась на цыпочки и расцеловала его в обе щеки.

— Мне очень жаль, Лино, — призналась она. — Мне действительно очень хотелось бы помочь…

Она вышла на улицу, огорченная этой встречей. Движение стало более оживленным, водители с трудом находили места для своих машин. Из здания напротив раздавались громкие звуки джаза, и у входа в ресторан переминались с ноги на ногу две усталые проститутки. Сохо просыпался…

Праздники прошли сравнительно тихо. Марионетте пришлось жарить рождественскую индейку для всей семьи Моруцци и ее приспешников, но она всегда относилась к стряпне спокойно. Женщина даже рада была отвлечься и использовать возможность укрыться в кухне, пока Моруцци напиваются до одури в столовой. Барти подарил ей новое меховое манто, бесцеремонно швырнув его через всю спальню в рождественское утро. Она не сомневалась, что он купил его для одной из своих подружек, но был отвергнут, в противном случае ей никогда бы не получить столь роскошного подарка. Она, в свою очередь, купила мужу шелковый халат и новую шляпу, зная, что ей следует потворствовать его тщеславию и отсутствию вкуса в одежде. Халат — ярко-красного цвета, а шляпа — светло-коричневая с яркой лентой. Барти оба подарка очень понравились, и он потратил все рождественское утро, расхаживая по комнате в халате, шляпе и с большой сигарой в зубах.

На святки братья решили устроить еще одно совещание в доме и, посадив Марионетту в такси, отослали ее в квартал Сент-Джеймс, чтобы она провела день со своей семьей. Уходя, она заметила входившего в дом красномордого «Джона Смита» и подумала, что еще за ужасы замышляют опять ее родственнички вместе с этим малосимпатичным субъектом. Но какая разница: по крайней мере, она сможет провести день со своими любимыми братом и отцом! И всегда есть маленький шанс, что она хоть издалека увидит Микки Энджела, бредущего по пустым улицам в какой-нибудь клуб…

Разумеется, она его не встретила. День прошел без приключений. Отец и сын Перетти пришли в восторг от подарков, но еще больше от того, что Марионетта снова была с ними. Они быстро и с удовольствием уселись по старой привычке у телевизора, позволив ей обслуживать их, как она всегда делала на Рождество. Марионетта не возражала, только радовалась возможности вырваться хоть ненадолго из удручающей атмосферы дома в Масуелл-хилл. Единственную грустную ноту вносило отсутствие Антонио. Никто об этом не упоминал, но пустой стул, на котором старший брат всегда сидел за ужином, был выразительнее любых слов, да и под елкой остались неразвернутые подарки, приготовленные для Тони. Позднее, когда Марионетта мыла посуду на крошечной кухне, а Марио дремал перед экраном с праздничной программой Артура Эски, она заметила, как отец тихо подошел к елке и взял свертки, предназначенные для Антонио. Он отнес их к буфету и убрал в верхний ящик, присоединив к другим сверткам в яркой упаковке с лентами.

Очевидно, там лежали другие ждущие возвращения Антонио подарки: например, ко дню рождения, возможно, пасхальные яйца?.. Вздохнув, Марионетта вернулась к раковине и принялась яростно тереть сковородку. «Вряд ли Антонио когда-нибудь вернется домой, — подумала она. — Ведь со дня его исчезновения прошло уже больше года».

Но день в Сохо быстро кончился, и Марионетта вернулась в дом на Эндикот-гарденс, борясь с ощущением безмерного отчаяния, когда такси высадило ее у калитки. «Я должна быть сильной, я должна сделать это ради Марио, ради папы…»

В течение недели после Рождества Марионетта почувствовала напряжение в братьях, раньше она такого не замечала. Барти, например, был настолько чем-то озабочен, что почти забывал грубить своей жене. Кармело и Аттилио теперь проводили в их доме значительно больше времени, пренебрегая своими многочисленными скучающими и вечно жующими жевательную резинку девицами. Они постоянно уединялись, о чем-то шептались, вели бесконечные телефонные разговоры. Стоило Марионетте войти в комнату, как все разом замолкали. Женщина радовалась их занятости, тогда родня не приставала к ней. Общалась она в доме только с миссис Мак-Куин и белой кошкой Неватой.

В канун Нового года она грела panettone[44] к чаю, вполуха слушая болтовню миссис Мак-Куин по поводу принцессы Маргарет и полковника ВВС Таунсенда. Маленькая седая женщина, расставляющая чашки, как раз многоречиво осуждала желание принцессы выйти замуж за разведенного простолюдина, когда зазвонил телефон. Низкий голос Кармело, снявшего трубку, эхом отозвался в холле. Марионетта ставила тарелки на поднос, когда, к ее удивлению, Кармело вошел в кухню.

— Отец звонит, — сообщил он. — Хочет поговорить с тобой. — Деверь, казалось, был не меньше нее удивлен этим обстоятельством.

— О чем? — Марионетта не смогла скрыть страх.

Для старика Альфонсо Моруцци желание поговорить с ней было необычным. Он, как правило, удовлетворялся еженедельными визитами по воскресеньям, когда пил чай и не отрывал глаз от Марионетты, без сомнения, вспоминая ее давно умершую бабушку.

Единственный глаз Кармело поблескивал. Он не скрывал любопытства.

— Отец не сказал, — объявил он. Когда Марионетта двинулась к двери, он остановил ее. — Нет, не по телефону. Он хочет, чтобы ты приехала к нему домой.

Она остановилась, еще больше испугавшись. Миссис Мак-Куин застыла у раковины, ловя каждое слово.

— Когда… сейчас?

— Так он сказал. Велел мне привезти тебя прямо к нему. — Кармело прислонился к двери, разглядывая жену брата с презрительной улыбкой. — Что ты такое натворила, чтобы расстроить папу, а? — Он призадумался. — Верно, что-нибудь серьезное, раз он потребовал, чтобы тебя доставили к нему.

Марионетта потянулась к сумке, чтобы скрыть все возрастающий ужас.

— Я ничего не сделала, Кармело, — ровным голосом проговорила она. — Как я могу что-то сделать? Я здесь почти что пленница.

Она направилась к нему, собираясь пройти в холл, но он не уступил ей дороги.

— Я же говорил тебе, — спокойно улыбнулся он, — если ты заскучаешь, я всегда под рукой… лишь кивни мне, когда Барти не будет.

Марионетта с отвращением протиснулась мимо него.

— Пойду возьму пальто, — произнесла она.

Миссис Мак-Куин весьма выразительно грохнула ножи и вилки в мойку.

Барти стоял в холле, он как раз вешал трубку.

— Что это за история, зачем отец хочет тебя видеть? — настойчиво выяснял он. — Что ты натворила?

Она надела пальто, стараясь не показать, что дрожит.

— Я ничего не натворила, — оправдывалась женщина. — Может быть, вашему отцу одиноко. Ведь вы все ушли, а сегодня канун Нового года. — Барти запланировал шикарный ужин с братьями в одном из роскошных ресторанов в западной части Лондона.

Кармело стоял за ее спиной с ключами от машины в руке.

— Давай поторапливайся, — приказал он. — Папа велел не задерживаться.

— Тебе надо вернуться к восьми часам, — объявил Барти жене. — Я заказал столик на девять. Хочу, чтобы ты надела самое красивое платье и накрасилась. Поняла, Меченая?

Марионетта повернулась, подавляя гнев. Ее муж — просто жестокий невежественный человек. Бессмысленно заводиться.

— Подожди-ка, — внезапно проговорил он.

Она повернулась, стараясь держать себя в руках, и ей удалось спокойно посмотреть на него.

— Да?

— Почему ты не носишь мой подарок? — спросил он настойчиво. — Зачем мне было раскошеливаться на лучшую в Лондоне ондатру, если тебя в этой шубе никто не видит?

— Я думала… лучше поберечь ее для особого случая… — пробормотала она.

— Особого! — взорвался Барти. — Мой старик и есть особый случай, глупая ты корова! Быстро наверх, надевай шубу и не смей меня позорить своим видом дешевой официантки! Мы и так знаем, кто ты такая!

Марионетта молча побежала наверх. «Я не должна плакать, — говорила она себе, — я не должна плакать?..»

Она достала роскошное меховое манто из шкафа и завернулась в него. На мгновение она увидела себя в зеркале трюмо: молодая женщина с широко распахнутыми глазами в великолепных мехах и с красной бороздой на одной щеке. Выглядит точно так, как и должна выглядеть жена гангстера. Марионетта машинально взяла щетку и расчесала волосы. Потом слегка попудрила шрам и накрасила бледные губы яркой помадой. Снова оглядела себя в зеркале. Теперь она смотрелась куда более нелепо и еще меньше походила на ту Марионетту, которую привыкла видеть в зеркале. «Я похожа на размалеванную куклу, — удрученно подумала она. — Una marionetta». И криво улыбнулась, вспомнив деревянную куклу, спрятанную в коробке из-под туфель под кроватью, потом повернулась и поспешила вниз.

Альфонсо Моруцци жил один в небольшой, но дорогой квартире в Мейфере. Марионетта бывала там всего несколько раз вместе с Барти и старалась быть как можно незаметнее, вежливо предлагая сделать чай или стоя на балкончике и любуясь прелестным садом внизу. На этот раз, проходя через отделанный мрамором вестибюль, она чувствовала себя униженной этим бесцеремонным вызовом. Они с Кармело молча поднялись в лифте на четвертый этаж. Подошли к двери квартиры Альфонсо, хотя на сверкающей медной табличке значилось вовсе не его имя. Марионетта решила, что задавать по этому поводу вопросы не стоит.

Кармело нажал кнопку, и в квартире раздался громкий звонок.

— Он последнее время глохнет, — объяснил Кармело.

Прошла, казалось, вечность, и дверь медленно открылась. На пороге стоял Альфонсо Моруцци в тапочках и с сигарой.

— Ну, вот и ты, — произнес он вполне миролюбиво. — Давай, заходи. Без тебя, Кармело, — заявил он сыну, переступившему было порог. — Ты лучше пойди и покури в машине, — велел он ему. — Возвращайся через пятнадцать минут. Это много времени не займет.

Кармело послушно ушел. Теперь Марионетта находилась в квартире. Альфонсо закрыл дверь и стоял, разглядывая ее.

— Миленькая шубка, — заметил он.

— Спасибо. — Он что, собирается стоять здесь весь день и пялиться на нее? Она сняла шубу, старик взял ее и положил на ближайший стул.

— Сюда, — наконец пригласил он ее в гостиную, уставленную темными кожаными креслами, вдоль стен — полки с редкими книгами. Несколько настольных ламп по углам мягко освещали комнату, в камине горел огонь. У окна в бликах, отбрасываемых пламенем, поблескивал рояль. Все выглядело, как в голливудской постановке — нарочито и неестественно. Тут Марионетта впервые кое-что поняла: ее свекор играет роль, роль джентльмена из высшего общества?..

Он жестом предложил Марионетте пройти к креслу у камина, а когда она села, протянул ей одну из рюмок с коньяком, стоящих на маленьком столике. Потом сам опустился в кресло напротив, отпил глоток коньяка и вздохнул, глядя на огонь.

— Как провела Рождество, Марионетта?

Почему все, что бы он ни говорил, звучало угрожающе, с подтекстом, заставляя ее думать, что от ответа зависит жизнь?

— Хорошо, — вежливо ответила она. — А вы?

Она заметила, что, когда он ставил рюмку на стол, его рука со вздутыми венами и сведенными артритом пальцами дрожала. Стареет и заметно. Но ее страх от этого не уменьшился.

— Вполне сносное Рождество для одинокого старика, — заявил он, наклоняясь, чтобы стряхнуть пепел с сигары в камин. Его взгляд остановился на фотографии в серебряной рамке, стоящей на камине. Марионетта старалась разобрать, кто на ней изображен. Вроде бы Альфонсо Моруцци и маленький мальчик. Старик какое-то время смотрел, задумавшись, на снимок, потом, видимо, отогнал воспоминания и вздохнул. — Но я беспокоился о тебе, — неожиданно проговорил он, наклонившись вперед и рассматривая ее, полуприкрыв глаза, точь-в-точь, как его сыновья. Женщина удивленно ждала, что он скажет дальше. — Я всегда беспокоюсь о своей семье, — произнес он ласково, — но особенно волнуюсь, когда узнаю, что кто-то тратит деньги не там, где нужно. Ты меня понимаешь?

Сердце Марионетты забилось. Альфонсо Моруцци узнал ее тайну. Теперь он ее, наверное, убьет.

Старик какое-то время задумчиво курил сигару.

— Я знаю, ты моего бизнеса не одобряешь, Марионетта. Это твое дело. — Он не отводил от нее взгляда, и она заставила себя не опускать глаза, не показывать ему, как страшится его следующих слов. — Но создается впечатление, что ты не только презираешь способы, которыми я зарабатываю на жизнь, ты еще и тратишь мои деньги, чтобы помешать моим делам.

Последовала пауза. Он ждал ответа. Наконец ей удалось заговорить.

— Нет смысла отрицать, верно? — призналась она.

Он довольно покачал головой.

— Никакого. — Казалось, он доволен ее честностью.

— И что вы собираетесь предпринять? — спросила Марионетта, неожиданно почувствовав, как страх исчез. Странно, ей даже стало легче, что все вышло наружу.

Он пожал плечами.

— Я могу понять, что ты делала и почему, — сказал он, — как это ни удивительно. Ты очень похожа на свою бабушку, Марионетта. Та же сердечная доброта. Именно поэтому я и не собираюсь наказывать тебя… пока.

От облегчения она почувствовала слабость. Что бы Марионетта себе ни внушала, она действительно боялась, смертельно боялась. У нее хватило ума промолчать, она лишь потягивала коньяк дрожащими губами. Старик продолжил:

— Я попрошу тебя только один раз. Я желаю, чтобы ты все прекратила, всю свою благотворительность. Хочу, чтобы ты перестала выписывать чеки этому приюту для падших женщин. Хочу, чтобы ты прекратила посылать моих девиц в венерические больницы и рассчитываться по счетам за аборты. Я хочу, чтобы ты больше не оплачивала неожиданные беременности и не организовывала аборты. — Моруцци смотрел на нее, не отрываясь, голос его был низким и спокойным. — Ты мешаешь моему бизнесу, — заключил он. — И выставляешь Барти дураком.

— Это нетрудно. — Марионетта не могла сдержать саркастического замечания.

Лицо Альфонсо потемнело.

— Не желаю слушать остроты по поводу моего сына, — заявил старик.

Женщина стушевалась, страх снова вернулся. «Как глупо, — подумала она. — Я едва снова не рассердила его».

— Барти пока не в курсе, — вновь заговорил он, — но это лишь вопрос времени. О твоих благодеяниях знает весь Сохо.

Она в ужасе уставилась на него. Как это могло случиться? Она ведь так старалась делать все тайком, даже отцу не рассказала…

— Я жду, — произнес он.

— Мне очень жаль… — пробормотала она, стараясь выглядеть смиренной. — Простите меня… — «Скорее всего, он лжет, — решила Марионетта. — Он где-то что-то слышал и надеется своим заявлением о том, что все, дескать, знают о ее „благодеяниях“, напугать и заставить все бросить».

Альфонсо нетерпеливо покачал головой.

— Нет, этого недостаточно. Ты должна мне пообещать — пообещать, Марионетта, — что ты прекратишь эту деятельность. Pronto. Немедленно.

Она опустила глаза.

— Я обещаю.

Моруцци внезапно в ярости вскочил.

— Нет! — заорал он. — Ты что, дураком меня считаешь?

Марионетта неожиданно поняла, почему этот старик держит в узде каждого гангстера в Лондоне. Глядя на его фигуру с горящими глазами на фоне огня в камине, женщина неожиданно подумала о дьяволе. Она бы не удивилась, если бы у него внезапно вырос хвост и в комнате запахло серой. До этого старик актерствовал; теперь джентльмен испарился, и перед ней стоял злобный, безумный тиран.

— Встань! — заорал он.

Она послушалась, ощущая, как дрожат колени. Может быть, он передумал? Придушит ее здесь, среди книг в кожаных переплетах и изящной мебели?

— Повернись ко мне лицом! — прогремел Альфонсо. — Подними руку! Смотри мне в глаза, женщина! — Она сделала так, как он велел. — Теперь повторяй за мной: «Я обещаю, что не буду больше мешать делам моего мужа!» Повтори!

Марионетта, спотыкаясь на каждом слове под пугающим взглядом своего свекра, повторила эти слова. Потом гнев его улетучился так же внезапно, как и возник. Старик с трудом опустился в кресло, напоминая человека, который вот-вот упадет в обморок от физической усталости.

— Хорошо, — произнес он совсем другим тоном. — Мы поняли друг друга. Если ты немедленно все прекратишь, я ничего не скажу Барти. Мы с тобой договорились. — Он посмотрел на дрожащую Марионетту. — Если ты нарушишь обещание, я снимаю с себя ответственность за то, что может с тобой случиться, — пригрозил он. — А ты знаешь, каким бывает Барти в ярости?.. — Он повернулся, чтобы налить себе еще коньяку. Ослепляющий гнев прошел, как будто его и не было. — Возьми свою шубу, — спокойно и безразлично посоветовал он. — Кармело ждет тебя внизу. До свидания, Марионетта. С Новым годом.

Все дорогу домой она молчала, игнорируя попытки Кармело узнать, зачем вызывал ее свекор. Постепенно ее мысли перестали путаться, она обрела способность рассуждать спокойно. Альфонсо в основном блефовал, она в этом уверена: практически никто в Сохо не знал, чем она там занималась. До него, видимо, дошли какие-то слухи, и он решил опередить события. Марионетта поудобнее устроилась на сиденье, тупо глядя из окна машины на сгущающийся туман последнего вечера одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Можно что-то придумать. Сделать так, что покажется, будто она тратит деньги на дом, на одежду. Следует перевести деньги на тайный счет… Она решилась. Не собирается она прекращать начатую работу — только так она может сохранить рассудок в той страшной жизни, которую вынуждена вести. Нет, она не бросит свое дело, просто станет значительно осторожнее…

Машина подъехала к калитке. Кармело выходить не собирался.

— Скажи Барти, встретимся в ресторане, как договорились, — попросил он, когда она вылезала из машины. И отъехал, ни разу не оглянувшись, обиженный, что Марионетта не рассказала ему о таинственной встрече с отцом.

— Вы уже закончили, миссис Мак-Куин? — рассеянно спросила Марионетта, встретив ее около мокрой от дождя гортензии.

— Марионетта! — Волнение в голосе прислуги заставило молодую женщину резко поднять голову. Миссис Мак-Куин никогда раньше не называла ее по имени. Она смотрела на Марионетту, и на лице ее был написан ужас. — Мне так жаль, — продолжала она шептать. — Я вовсе не хотела причинить вам неприятности… Я бы не сказала ничего, если бы знала… это все кошка, она играла под кроватью…

Прежде чем Марионетта успела ответить на этот странный поток слов, входная дверь с грохотом распахнулась и появился Барти. Он был явно пьян в стельку.

— Ты, шагай сюда! — скомандовал он жене и затем повернулся к миссис Мак-Куин. — А ты, катись отсюда! И не смей возвращаться, поняла? Нам больше не требуются твои услуги. Я тебя увольняю. Выматывайся!

Марионетта смотрела вслед уходящей шотландке, рыдающей в платок, что было для нее совсем несвойственно. Потом повернулась к Барти.

— Что случилось?

Вместо ответа он сошел на дорожку и с такой силой втащил Марионетту в дом, что она потеряла равновесие и едва не упала.

— Сюда, — приказал он, волоча ее в гостиную.

Аттилио нигде не было видно. Он толкнул ее к низенькому столику у электрического камина и захлопнул за собой дверь. То, что Марионетта увидела, заставило ее задрожать. На маленьком столике лежала деревянная кукла, которой она так дорожила, нитки перепутались, ноги-руки — в разные стороны. Хуже того — рядом с куклой Марионетта увидела письмо, которое прятала в той же коробке.

Барти пронесся мимо нее и схватил письмо.

— Прочитать? — язвительно спросил он.

— Я знаю, что там. — Ее саму удивил звук собственного голоса. В горле у нее так пересохло, что, казалось, она не сможет говорить.

— Так скажи мне! — потребовал муж, держа письмо в руке. Вены у него на шее вздулись.

— Оно от сестры Маддалены, и ты знаешь, что в нем, Барти. — Ей только хотелось, чтобы все поскорее кончилось. Если он собирается ее убить, пусть это случится быстрее.

Он наклонился и схватил Марионетту за платье на груди, притянув к себе так близко, что ее лицо находилось в нескольких дюймах от его.

— Ты права, мать твою, я знаю, что в нем. — От него противно несло перегаром, и она отвернулась. Барти схватил ее за подбородок и повернул голову к себе. — Там сказано, что ты изображаешь из себя щедрую леди, распоряжаясь деньгами своего мужа. Там еще сказано, что ты раздаешь милостыню каждой шлюхе в Сохо, отказывающейся работать, там тебя благодарят за то, что ты играешь роль Флоренс Найтингейл[45] перед шайкой шлюх с трипперов, и еще там сказано, что ты выписывала чеки на имя Приюта Марии и Марфы!

Он ударил ее очень сильно, и она упала на пол. «Слава Богу, — подумала женщина, лежа на полу. — Все кончено».

— Миссис Мак-Куин тщательно выполняла свою работу, — говорил он, причем ей казалось, что голос его пробивается через плотную влажную пелену ровного гула. — Она порылась везде, в том числе и под кроватью, и нашла эту коробку с твоими безделушками, дорогая моя женушка.

Марионетта поняла, что гул этот раздавался в ее голове. В ушах звенело. Он наклонился над ней, схватил за волосы, заставив поднять голову, и закричал:

— Ах ты, глупая сучка! — Барти еще раз ударил ее, на этот раз по лицу, и она вскрикнула. Он крепко сжал ее волосы и снова дернул, притянув к себе. Он орал на нее, но Марионетта не разбирала слов, чувствуя только град ударов на лице, и вскоре вообще перестала что-то ощущать, все мысли исчезли, и боль казалась даже приятной. Каждый удар приносил облегчение от его ожидания, каждый удар был легче, чем страх. Иногда ее затуманенный мозг различал слова или фразу. Барти кричал насчет ресторана, насчет того, что она разрушила все его планы, сделала его уязвимым.

Уязвимым! Заключенная в этом слове ирония заставила ее хихикнуть между получаемыми ударами, и это послужило сигналом для Барти. Насилие возбудило его, он стал срывать с нее одежду, готовясь наказать жену по всем статьям. Он рухнул на нее, прижал к полу и грубо овладел ею. Ее сопротивление возбуждало его. Бороться с ним было бесполезно. Маленький огонек надежды, теплящийся в душе Марионетты, потух, когда он жадно пользовался ее телом, оскверняя его. Она обмякла и открыла глаза. Голова ее находилась под столом, и, пока Барти насиловал ее, она смотрела через комнату на Невату, маленькую персидскую кошечку-предательницу, не мигая уставившуюся на женщину с дивана. «Люди не правы, сравнивая насильников с животными», — пронеслось у Марионетты в голове. Животные не могут так надругаться друг над другом, они не стремятся уничтожить душу себе подобного существа. Потом она ненадолго потеряла сознание, уже не чувствуя, что Барти делает с ее телом, не ощущая боли и унижения. Ничто уже не имело значения, поскольку ей суждено умереть…

Мария и Марфа, Мария и Марфа… Женщина смутно слышала равномерные удары, настойчивые и глубоко проникающие, раздающиеся где-то совсем рядом. Она попыталась открыть глаза, но не смогла. Перед глазами — мутная кровавая пелена, прерываемая звуками ударов, будто кто-то колотил молотом. Она слышала, как Барти кричит что-то насчет ресторана и семьи, потом почувствовала, как ее поднимают на ноги. Ей удалось открыть один глаз, но яркий свет ослепил ее. Марионетта мельком подумала, почему не открывается другой глаз. Кто-то держал ее за ворот ондатровой шубы, которую она так и не успела снять. Звуки ударов молота несколько стихли, и на мгновение она смогла разобрать нависшее над ней лицо Барти. Потом почувствовала, что он ее куда-то тащит, руки и ноги потеряли вес, единственное ощущение — разница между мягким ковром и холодом керамической плитки в холле. «Какие блестящие, — подумала женщина, как во сне, — миссис Мак-Куин снова их натирала…»

Внезапный порыв холодного ветра, и Марионетта почувствовала, как ее швырнули в пространство. Она со всего размаху упала в мокрую грязь на лужайке. Затем медленно, с трудом встала на четвереньки, удивленно оглядываясь. Вокруг все казалось мягким, и она мельком подумала, не идет ли снег. Что-то легкое скользнуло по ее лицу, она подняла руку — это был шифоновый шарф. Барти вышвыривал на лужайку ее одежду.

— Не смей возвращаться, — орал он. — Если хочешь остаться в живых.

В ближайших домах начал зажигаться свет. Люди, привлеченные шумом, выглядывали из-за занавесок. Плохо соображая, Марионетта сидела на мокрой траве, стараясь что-то разглядеть тем глазом, который открывался, но не ощущала ничего, кроме продолжающегося стука в голове. Неожиданно хлопнула входная дверь, и стало совершенно темно. Барти вошел в дом.

Она чувствовала, что из шрама на щеке течет кровь. Барти кулаком открыл старую рану. Женщина долго сидела в темноте, не двигаясь, пока свет в окнах соседей снова не погас. Тогда она, превозмогая боль, стала ползать по лужайке на четвереньках. Наконец облегченно вздохнула, найдя то, что искала. Она рукой чувствовала гладкое деревянное лицо куклы, подаренной ей матерью. Марионетта правильно рассчитала, что Барти выбросит ее из окна вместе со всеми вещами, поскольку муж не знал, как много она для нее значит. Успокоившись, женщина опять начала ползать среди герани в поисках сумки, которую в конце концов нашла под кустом, рядом с нижней ступенькой у входа в дом.

Марионетта медленно встала, боясь, что Барти переломал ей ноги. Одна нога казалась разбитой вдребезги, и она едва не упала, сделав шаг. Каким-то образом удалось добраться до калитки, и женщина, шатаясь, пошла по Эндикот-гарденс к Хай-стрит. Один раз ей попалось такси, которое она попыталась остановить, но когда водитель увидел ее, то прибавил ходу и умчался.

Она знала, куда направляется. Кроме этого — ничего. Она почти забыла свое имя, но соображала, куда идет и зачем. Свернула на Масуелл-роуд и направилась к станции подземки. Странно, но, несмотря на мокрую погоду и мечущиеся тени сырой декабрьской ночи, Марионетта не боялась. Ей казалось, страх ушел из нее навсегда. Женщина шла и шла, спотыкаясь и не обращая внимания на машины, развозящие людей на вечеринки по случаю Нового года, на проехавший мимо освещенный автобус, взгляды прохожих. Невероятным усилием она умудрилась выйти из темноты на освещенные улицы города, к украшенным витринам и ярким вывескам, возвещавшим о праздничной распродаже. Ей удалось найти станцию подземки и купить себе билет, причем обеспокоенный кассир спросил, не нужна ли ей помощь. Марионетта тупо покачала головой и со скоростью улитки прошла на платформу. Путешествие запомнилось ей мельканием закрывающихся и открывающихся дверей, грохотом поезда и порывом воздуха, вырывающегося из туннеля при подъезде к станции. Кентиш-таун, Кэмден-таун, Морнинггон-кресент, Юстон… Неожиданно она приехала. Тоттенхэм-Корт-роуд.

Марионетта с трудом вышла из вагона на платформу, голова кружилась. Заботливый прохожий коснулся ее руки.

— Ты в порядке, золотко? — поинтересовался он.

Она не смогла ответить, только махнула рукой и слепо направилась к лестнице, ведущей к выходу на улицу. Теперь все просто. Направо на Оксфорд-стрит, затем налево по Сохо-стрит, на площадь, потом опять направо…

Снова шел дождь, большие тяжелые капли падали с неба медленно, как будто им не хотелось касаться негостеприимной земли. Марионетта стояла, стараясь не прислоняться к столбу, подняв воротник шубы и чувствуя влагу на щеке и шее. Когда она коснулась щеки рукой, то в свете фонаря увидела на ней кровь, казавшуюся совсем темной. Подошел какой-то мужчина.

— Сколько? — спросил он, но тут же с отвращением отшатнулся, разглядев ее лицо, и поспешил уйти в дождь, что-то бормоча про себя.

Прошел еще один мужчина. Она попыталась улыбнуться ему. Он презрительно фыркнул и исчез.

Неожиданно рядом послышался женский голос.

— Нечего тебе здесь делать, слышишь? Ты что, наркоманка? — Марионетта увидела смотрящее на нее лицо с густо подведенными глазами и карминным ртом, на нее пахнуло сладким запахом пудры и дешевых духов.

— Я вас знаю, — призналась Марионетта или ей показалось, что она это сказала. — Вы однажды подарили мне фиалки…

Теперь вокруг нее собрались уже три женщины, они суетились и спорили.

— Ей нельзя здесь оставаться, — сказала одна из них. — Нас из-за нее загребут!

— Ей нужно в больницу…

— Тебе бы домой пойти, милочка, — громко проговорила третья прямо ей в ухо, перекрывая гул в голове. — Я найду тебе такси.

Тут Марионетта стала кричать что-то неразборчивое, биться и сопротивляться, пока они не пообещали не отправлять ее домой.

— Я этим давно занимаюсь. Я — такая же, как и вы. Пожалуйста, оставьте меня в покое… — умоляла их она.

Женщины ушли, о чем-то переговариваясь, но не желая привлекать внимание. Даже в лучших ситуациях их профессия не из легких…

Марионетта не знала, как долго она простояла, дрожа под дождем. Иногда мужчины замедляли шаг, но тут же отводили глаза и уходили.

«Я все неправильно делаю, — подумала она. — Мне надо выйти на дорогу, стать на повороте. Они не могут меня как следует разглядеть, в этом все дело».

Пошатываясь, Марионетта вышла на перекресток. Там находился небольшой обувной магазин с освещенной витриной, и она встала напротив, чтобы свет падал прямо на нее. «Странно, — подумала она, — как тихо в Сохо в канун Нового года». Куда подевались все пьяницы, театралы, просто гуляки? Только настойчивый барабанный бой в ушах. Марионетта услышала шум приближающейся машины. С трудом повернулась. Она сделала шаг вперед, попыталась улыбнуться. Она и представления не имела, что полагается в таких случаях говорить. Внезапно дверца открылась, протянулась рука, без лишних церемоний втащила ее на заднее сиденье, дверца тут же захлопнулась. Марионетта почувствовала, как машина набрала скорость, и повернулась, чтобы взглянуть на водителя. Это был Микки Энджел.

Глава девятая

Январь 1954 года

Сначала Марионетта не понимала, где находится. Она помнила, что приходил врач и наложил ей швы на лицо. Она знала, что Микки Энджел рядом. Большую часть времени женщина спала, глубоко, без сновидений, радуясь забытью и возможности уменьшить боль.

Проснулась Марионетта в маленькой комнатке с темно-синими стенами. Ей показалось, что помещение светится странным голубым светом. «Совсем как под водой», — сонно подумала она, прежде чем снова забыться. Ей хотелось навсегда остаться в этой комнате с ее темными тенями, медленно движущимися по полу. Здесь она чувствовала себя в безопасности.

Настало время, когда Марионетта стала сознавать, что кто-то приносит ей чай, суп, миску с кукурузными хлопьями. В дверях появился Питер Трэвис, она была уверена, что это он с беспокойством смотрит на нее поверх своих очков. Певица-блондинка — кажется, ее звали Вики, — пришла и помогла Марионетте сменить ночную рубашку, забрав старую, испачканную кровью, которая почему-то оказалась на ней.

— Это моя рубашка, — объяснила Вики. — Я ее принесла, когда Микки позвонил и сказал, что нашел тебя.

Марионетта посмотрела на пятна крови, с трудом приподняв опухшие веки.

— Извини, — смутилась она. Собственный голос показался ей до странности хриплым и глухим.

Вики улыбнулась.

— Да брось ты. Теперь поспи…

И Марионетта уснула.

Большую часть времени она чувствовала, что Микки находится в комнате. Иногда, открыв глаза, видела его у окна, задумчиво смотрящего на улицу. Она знала, что это Микки помогает ей сесть, когда подходило время выпить бульон; что это он тихо задергивает занавески, если лучи солнца падают на кровать, заставляя ее морщиться.

Однажды Марионетта проснулась от звуков музыки, доносящихся из соседней комнаты. Она поняла, что это Микки тихонько играет на пианино. Она не узнала мелодию, но сами звуки, напоминающие о сотне прокуренных клубов Сохо, успокаивали ее, и она, улыбнувшись, снова заснула.

Ее состояние заметно улучшалось в присутствии Микки, хотя на первых порах он почти с ней не разговаривал, только спрашивал время от времени, как она себя чувствует и не хочет ли есть. Постепенно поправляясь, Марионетта стала спать меньше и больше думать, и тогда пожалела, что Микки все время молчит, ей очень хотелось поговорить с ним, рассказать, что случилось, объяснить, почему она оказалась на одном из перекрестков в Сохо.

Однажды вечером ее снова разбудили звуки пианино. На этот раз Марионетта узнала мелодию, эту песню Марио часто пел их матери в кафе: «Дай мне тебя обнять». Слезы жгли ей глаза. Каким далеким и невинным казалось теперь то время, когда все Перетти вместе работали в «Империале», а самым большим развлечением для Марионетты был поход в кино раз в неделю, где она могла забыться и мечтать выйти замуж за Дерка Богарда…

Она не заметила, что Микки перестал играть, пока не увидела, что он стоит в дверях, — босой, в мятой рубашке и джинсах.

— Хочешь чаю? — спросил он.

Женщина отрицательно покачала головой, а когда он повернулся, чтобы уйти, не выдержала, протянула руку и позвала:

— Микки!

Он обернулся и заметил, что она опустила руку с гримасой боли.

— Тебе лучше не двигаться, — посоветовал Микки. — Ты вся в синяках.

— Пожалуйста, — попросила она. — Пожалуйста, подойди и поговори со мной.

Он подошел и осторожно сел на край постели.

— Уже поздно, — заметил он. — Может, тебе стоит поспать?

Она попыталась засмеяться.

— Я уже много дней только и делаю, что сплю. Даже не знаю, какое сегодня число.

— Пятнадцатое января.

Марионетта с удивлением уставилась на него.

— Ты хочешь сказать, что я лежу здесь уже больше двух недель?

— Доктор дал тебе снотворное. Первую неделю ты вообще почти не приходила в себя.

Она посмотрела на желтые и бурые пятна на руках.

— Хорошенький же у меня, должно быть, вид, — произнесла она уныло.

Теперь Микки смотрел на нее прямо и серьезно.

— Поправишься, — заверил он. — Нужно время.

Марионетта снова откинулась на подушки.

— Время… — пробормотала она. — Вот этого у меня как раз и нет…

— Неправда. — Микки встал и некоторое время смотрел на нее с суровым выражением лица. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Она покачала головой.

— Не могу. Если Барти узнает…

Энджел решительно покачал головой.

— Забудь о нем. Оставайся здесь, сколько захочешь. Поняла?

Женщина кивнула. От слабости и облегчения она не могла говорить.

Микки снова пошел к двери.

— У меня номер, — извиняясь, произнес он. — В «Мамбо румз». Мне очень жаль. Но Питер здесь. Если что-то понадобится, позови его, он будет в соседней комнате. — Казалось, ему хочется поскорее уйти.

Марионетта с некоторым удивлением осознала, что Микки Энджел слегка ее побаивается. Женщина медленно подняла руку к лицу. Неужели она так чудовищно выглядит?

— Успеха тебе, — машинально пожелала она, и дверь за ним закрылась.

Позже она позвала Питера Трэвиса, который сидел в соседней комнате и слушал джазовый концерт по радио. Он порадовался, что Марионетта не спит.

— Ты немного похорошела с того дня, когда я в последний раз тебя видел, — заметил он.

Она решительно похлопала ладонью по кровати.

— Сядь, Питер, — велела она, уверенная, что с ним ей будет легче говорить, чем с Микки. Он охотно уселся, радуясь компании. — Расскажи мне, — попросила Марионетта, — все, что случилось.

— Что ты хочешь знать? — спросил он хитро.

— Ну, я предполагаю, что нахожусь в той самой квартире, которую вы снимаете вместе с Микки, — начала она. — Правильно? Мы ведь в Сохо? Как Микки меня нашел? И разыскивают ли меня Моруцци?

Питер Трэвис рассказал ей все, а начал с подтверждения ее догадки: да, она действительно находится в квартире на Бродуик-стрит.

— Это комната Микки, — объяснил он. — Забавная окраска, верно? Типично для Микки. Он любит синий цвет.

Она молча вбирала эту информацию. Как же мало знала она о Микки Энджеле!

— А что касается того, как он тебя нашел, так пусть лучше Микки сам тебе расскажет.

— Да он уже сделал это, — бесстыдно соврала Марионетта с показным равнодушием. — Мне хочется узнать подробности.

И Питер постарался восстановить события того дня, когда они играли в джазовом клубе-подвале в канун Нового года, и как там возникла страшная суета, потому что ввалилась Сюзанна Менлав и потребовала, чтобы ей дали возможность поговорить с Микки. Сначала они решили, что это одна из ее пьяных фантазий художницы, поскольку женщина настаивала, что у нее есть важное сообщение для Энджела. Но, когда она начала колотить посуду и орать танцующим что-то нечленораздельное, Микки вынужден был оторваться от пианино и выяснить, что же ее беспокоит.

Сюзанна рассказала, что она пила в «Кейвс де Франс», когда туда вошла знакомая ей проститутка и сообщила, что «дочка Перетти ловит клиентов на углу Дин-стрит».

— Она говорила, что ты вся избита, — добавил Питер, — и каким-то образом это дошло до Сюзанны Менлав. Вот она и приплелась в клуб, чтобы сообщить Микки.

Марионетта удивленно смотрела на Питера.

— Сюзанна Менлав! Но я ее не знаю.

Питер пожал плечами.

— И Микки не особенно знаком с ней. Но, видимо, она знает тебя. Похоже, эта женщина видит куда больше, чем можно подумать, невзирая на то, что она не просыхает.

Марионетта задумалась над его словами. Она решила, что впредь никогда не будет с отвращением проходить мимо странной оборванной фигуры Сюзанны Менлав, валяющейся в канаве у «Йорк минстер» после закрытия. Она, возможно, спасла Марионетте жизнь.

— А Моруцци? — наконец спросила она. — Они меня ищут?

Питер пожал плечами.

— Похоже, никто не знает о том, что ты ушла от Барти, нигде не говорят. Не думаю, что Моруцци об этом кому-либо рассказывают. Они держатся в тени.

— Почему? Что они на этот раз натворили?

Питер встал с кровати и ненадолго исчез в соседней комнате. Принес экземпляр «Ивнинг стэндард», протянул газету Марионетте.

— Десятая страница, — сказал он.

Марионетта полистала распухшими пальцами газету, пока не нашла нужную страницу. На ней она увидела фотографию человека в наручниках между двумя полицейскими. Подпись гласила: «Неудачливый грабитель банка получил десять лет». Женщина узнала этого человека — тот самый красномордый «Джон Смит», который провел столько вечеров в доме двадцать четыре на Эндикот-гарденс.

— Понятно… — тихо проговорила она.

Питер Трэвис тоже рассматривал фотографию.

— Все знают, что ограбление банка организовали Моруцци, — пояснил он. — Но, как обычно, они исхитрились остаться чистенькими. Судя по всему, когда состоялось ограбление, а было это в канун Нового года, они все ужинали на публике в каком-то роскошном ресторане в Найтсбридже. Даже есть фотографии.

Марионетта мрачно улыбнулась самой себе, чувствуя, как натянулись швы на щеке. Разумеется. Моруцци всегда обо всем подумают…

В два часа ночи, когда Питер уже давно ушел спать, она проснулась, как от толчка. Кто-то стоял у постели и смотрел на нее.

— Прости, — заговорил Микки Энджел, — я не собирался тебя будить. Просто хотел посмотреть, как ты.

— Со мной все в порядке — сонно ответила она.

Его лицо освещал свет, падающий из окна. Он отбросил со лба прядь вьющихся волос и повернулся в сторону окна.

— Закрыть занавески? — спросил он.

Она кивнула, глядя, как он тихо подошел к окну и задернул занавески. На Микки был темный костюм, который он всегда надевал, когда шел играть, только теперь пуговицы рубашки были расстегнуты, а узел галстука ослаблен.

— Удачно выступили? — поинтересовалась Марионетта. Теперь она едва его различала, поскольку в комнате было практически темно.

— Нормально. — Голос Микки в темноте звучал спокойно и тихо. — Теперь спи, Марионетта. Увидимся утром.

Ей не хотелось, чтобы он уходил, но она не могла ничего придумать, чтобы задержать его. Она слышала, как он прошел через комнату и открыл дверь, на секунду остановился в дверях, в квадрате света из другой комнаты, и посмотрел на нее. Потом дверь за ним закрылась.

Марионетта попыталась снова заснуть, но не смогла. Неожиданно комната показалась ей душной и жаркой. Нейлоновая рубашка, одолженная ей доброй Вики, прилипла к телу, путалась в ногах, заставляя снова почувствовать старые ушибы. Ей хотелось бы набраться сил, подойти к окну, открыть его, облокотиться на подоконник и вдохнуть холодный зимний воздух, чтобы снова ощутить атмосферу Сохо… Женщина слышала, как рядом тихо тикают часы, отсчитывая уходящее время. Потом закрыла глаза, стараясь забыться. Она слышала, как в соседней комнате Питер что-то сказал Микки. Оба спали на полу, на матраце, поскольку Марионетта занимала единственную кровать в доме. Интересно, о чем сейчас думает Микки? Может быть, о ней? Или его голова занята выученными мелодиями, отрывками песен и джазовой музыки? Или он тоже ворочается в постели и борется с бессонницей, а пот струйкой течет по его спине? Марионетта снова открыла глаза и увидела на потолке блики света, когда от сквозняка из-за плохо прилаженных оконных рам слабо колыхались занавески. Женщина окончательно проснулась, сердце ее стучало. Она слегка приподнялась, со страхом и возбуждением обдумывая возникшую мысль. Она знала, отчего ей не спалось, хотя боялась себе в этом признаться. Не давало заснуть ощущение, которого ей не приходилось раньше испытывать ни как женщине, ни как жене. Она думала о Микки Энджеле и раньше, но совсем по-другому. А сейчас эта внезапная и странная тяжесть внизу живота означала, что она его хочет.

Полоска света под дверью неожиданно исчезла. Питер и Микки заснули. Но Марионетта лежала без сна в маленькой синей спальне, уставившись в темноту и борясь с незнакомыми ей чувствами. Она не понимала, радоваться ей или плакать.

Дни шли своим чередом. Постепенно синяки Марионетты приобрели уродливый желтый оттенок, а потом начали исчезать. Пришел врач и снял швы со щеки.

— Хотите взглянуть? — спросил он, протягивая ей зеркало.

Марионетта вздрогнула и отказалась. Она и так знала, насколько безобразен ее шрам.

Когда позже зашел Питер Трэвис и, удивленно взглянув на нее, заявил: «А он хорошо поработал — теперь значительно лучше, чем раньше!», она ему не поверила. Питер просто хотел сделать ей приятное, подобно многим другим, после того как Уолли Уоллас изуродовал лицо Марионетты бритвой. Она все еще не решалась взглянуть в зеркало, так что, когда Микки, вернувшись с продуктами, никак не отреагировал, женщина вздохнула с облегчением. С молчанием Микки ей было легче, чем с доброжелательной ложью Питера.

Теперь ей трудно стало оставаться в одной квартире с Энджелом: все, что он говорил или делал, представлялось ей в новом свете. Она старалась не смотреть на него слишком часто и не дотрагиваться, когда он подходил близко. Марионетта запуталась в своих чувствах, они ее смущали. Так вот что, оказывается, держит этих девушек в руках сутенеров, это удушающее, истерическое чувство? Выходит, она такая же, как они, ею тоже двигают сексуальные инстинкты, а не здравый смысл? Или это то, о чем говорила мама: «следовать сердцу, не разуму»? Разумеется, нет… в таком случае ею руководит тело, тривиальная похоть. Какое это имеет отношение к сердцу? Для Марионетты секс давно превратился в безобразный акт, насильно навязываемый ей грубым человеком, не испытывающим никаких чувств к ней ни как к человеческому существу, ни как к женщине. Единственным ее сексуальным опытом был ужас, который она ощущала, чувствуя руки Барти на своем теле. Неудивительно, что зачатки физического влечения к Микки привели ее в такое смятение.

Перемена в чувствах Марионетты вызвала перемену в атмосфере, царившей в крошечкой квартирке на Бродуик-стрит. Чем лучше ей становилось, чем больше она двигалась, готовила, кипятила чай, тем дальше отстранялась от Микки, боясь встретиться с ним глазами, смущенная своими новыми ощущениями. Он же, обиженный ее неожиданной холодностью, старался держаться подальше, поздно возвращался с работы домой, участвовал в импровизированных концертах после закрытия клуба, а дни проводил с музыкантами на Арчер-стрит, предпочитая сидеть в кафе за чашкой кофе или бокалом вина, нежели идти домой.

Питер и Вики, заметив эту перемену, пошептались между собой, но не стали вмешиваться. Питер старался повсюду таскать Микки за собой, а Вики пыталась отвлечь Марионетту, принося ей яркие тряпки из своего гардероба, болтая с ней и экспериментируя с макияжем и прическами. Однако Микки становился все более молчаливым и раздраженным, а Вики частенько обнаруживала, что Марионетта как раз посредине рассказа не слушает ее, а сидит, уставившись в пространство, сдвинув брови, касаясь одной рукой шрама.

Кончился январь, и начался февраль. Марионетте казалось, что она изучила каждый дюйм крошечной квартирки, знала здесь каждую паутинку и щель в полу, была знакома с каждым тараканом. Она все еще не выходила на улицу, понимая, что ее жизни грозит опасность, если Моруцци узнают, где она скрывается. Женщина часто думала об отце и Марио. Что сказали им Моруцци? Поверил ли папа, что она исчезла без следа, так же, как Антонио? И что теперь будет с Марио? Вернутся ли Моруцци, чтобы потребовать Марио, последнего ребенка Перетти, в качестве оплаты давнего проклятого долга? Марионетта кружила по тесной гостиной и все думала, думала. Лишь изредка она включала радио. Нет, так не могло долго продолжаться.

Однажды днем Марионетта лежала на диване, читая роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи», который нашла на шаткой полке над пианино, как вдруг услышала, что хлопнула дверь кухни.

— Это ты, Питер? — крикнула она, не поднимая головы от книги, от которой получала огромное удовольствие. — Включи чайник, ладно?

Открылась дверь. Это был Микки. Волосы мокрые от дождя.

— Это я, — произнес он, снимая плащ.

Последовала минута неловкого молчания. Они очень редко оставались наедине.

— Я думал, Питер здесь, — наконец сказал Микки. — Он говорил, что попытается подготовиться…

Марионетта не поднимала глаз от страницы, которую изучала с преувеличенным вниманием.

— Кто-то зашел и пригласил его на футбольный матч, — объяснила она. — Играет «Арсенал».

— А… — Микки мгновение поколебался, затем схватил кухонное полотенце и направился в спальню, на ходу вытирая волосы. — Поищу сухую рубашку, бросил он.

Они с Питером все еще держали свои вещи в синей спальне, хотя ночью там спала Марионетта. Дверь за ним захлопнулась. Женщина во вздохом закрыла книгу. Зачем Микки вернулся и нарушил ее покой? Она огорченно встала и направилась в кухню. Налила в чайник воды и поставила его на газ, затем снова взяла книгу, которую читала при свете электрического камина. Услышав свист вскипевшего чайника, вернулась на кухню, заварила чай и, немного поколебавшись, поставила на поднос две кружки, сахарницу и молочник.

Она пойдет и предложит ему чашку чаю, просто из вежливости. У дверей спальни Марионетта засомневалась. После того как Микки туда вошел, она не слышала ни звука. Может быть, он заснул? Она тихонько приоткрыла дверь и заглянула. Микки сидел на постели. Он уже снял рубашку, чистая висела на спинке кровати, но он не спешил надеть ее, что-то его отвлекло. Он держал на коленях деревянную куклу, принесенную Марионеттой, и с нежностью смотрел на нее. Его пальцы сжимались вокруг тонюсенькой кукольной талии, и у женщины снова возникло то ощущение, с которым она старалась бороться.

Это выражение нежности придало ей смелости. Она медленно прошла через комнату к кровати и коснулась его обнаженных плеч. Микки вздрогнул и обернулся, глядя на нее с удивлением.

— Микки, — просто произнесла она.

Он отвернулся, снова глядя на куклу. Выражение его лица было невозможно прочесть.

— Это только кукла, — удалось ей выговорить. — А вот я. Настоящая.

— Я знаю, — ответил Микки, не поворачивая головы.

Марионетта не убирала руку, все еще касаясь его холодной спины. Она ласково провела пальцами по мышцам его плеч.

— Микки, — повторила она, ужасаясь тому, что делает, но зная: пути назад нет. — Пожалуйста, поцелуй меня.

Он со стыдом покачал головой.

— Не могу, — прошептал он.

Ее пальцы все еще ласкали его плечи, мягко и настойчиво.

— Почему? — Марионетта почти физически ощущала возникшее между ними напряжение.

Микки не ответил, держа в руках куклу и отвернувшись от Марионетты.

— Почему? — переспросила она.

Он молчал. Женщина закрыла глаза. Он отталкивает ее. Микки никогда ничего к ней не испытывал, кроме жалости. Ей показалось, что она сейчас умрет, потом ей захотелось зарыдать и выбежать на улицу, в сгущающиеся февральские сумерки, и никогда не возвращаться. Но тут она почувствовала, что его пальцы нерешительно касаются ее руки, и услышала его шепот:

— Если я тебя поцелую, я не смогу остановиться.

— Я и не хочу, чтобы ты останавливался, — сказала Марионетта, дивясь собственной смелости. Она никогда не думала, что способна выговорить такое.

Теперь Микки неуверенно смотрел на нее.

— Не могу, — снова произнес он, — не могу. После всего, что Барти с тобой сотворил… я не могу.

Марионетта наклонилась и взяла у него из рук куклу. Она осторожно положила ее на постель, завернув в сброшенную Микки рубашку, закрыв ее деревянное лицо с широко открытыми глазами. Потом выпрямилась и через голову стянула платье, бросив его на коврик у кровати. Микки молча, с побледневшим лицом, следил за ней. Она взяла его руку и завела ее себе за спину, к застежке бюстгальтера.

— Барти никогда не было, — сказала Марионетта, неожиданно ощущая себя сильной. Она знала, что на сей раз все делает правильно. — Есть только ты, — прошептала она, но тут голос отказал ей, когда она почувствовала, как он расстегивает крючки, как бюстгальтер падает к ее ногам. Она снова взяла его руку и положила себе на грудь. — Только ты…

Они вместе упали на кровать. Микки прижался губами к ее шее, и они оба утонули в темной синеве маленькой комнаты, торопясь стать любовниками, завершить ту страсть, которая сжигала их так долго…

Им многому предстояло научиться, многое исправить, еще больше забыть. Но пока казалось, что из двух одиноких душ, сиротливо бродящих во Вселенной, они превратились в единое целое, что впереди у них вечность — в этом мире и в следующем. Поскольку они были молоды, а молодость всегда бесстрашна. Влюбленные изучали друг друга безо всякого стыда, с растущей пылкостью и волнением, словно первые любовники на земле: Адам и Ева, открывшие плотские радости в Райском саду и дивящиеся, как это можно называть грехом…

Оставалось лишь одно сомнение, одна легкая тень, но Марионетта отмахнулась от нее, увлеченная лихорадочным познанием своей собственной страсти. Сейчас не время для сомнений…

Позже, много позже, она вспомнила про чай и заявила, что пойдет поставить чайник. Но Микки лишь рассмеялся, притянул ее к себе и сказал, что, с его точки зрения, чай может подождать, пусть даже пройдет вечность, и вообще эта чертовски глупая английская манера…

Марионетта проснулась от того, что ей в лицо светило солнце, пробивающееся сквозь щель между шторами. Сначала она не поняла, что изменилось, почему мир стал другим? Потом почувствовала тепло тела Микки рядом с собой и улыбнулась. Ну, разумеется. Теперь у нее есть Микки, и поэтому мир внезапно стал ярче, прекраснее. Женщина повернулась, чтобы взглянуть на него, спящего, но оказалось, что он наблюдает за ней.

— Привет, — сказал он. — Позавтракать хочешь?

— Уже утро? — сонно спросила она.

Он поцеловал ее плечо.

— Я слышал, как Питер ушел минут десять назад. Будем надеяться, что он пошел за хлебом, или снова придется обходиться «Витабиксом». — Микки внимательно посмотрел в лицо Марионетты. — Как ты себя чувствуешь?

Она наклонилась и прижалась щекой к его щеке, совсем легонько, словно бабочка.

— Счастливее не бывает, — застенчиво призналась она, касаясь его волосами. Затем, глубоко вздохнув, снова молча откинулась на подушки рядом с ним.

Микки видел: ей хочется что-то сказать, но она все никак не решится. Он приподнялся на локте, откинул с глаз волосы и внимательно посмотрел на женщину.

— В чем дело?

Она обеспокоенно отвернулась. Микки подвинулся поближе.

— Марионетта, — заговорил он, — у нас не должно быть секретов друг от друга. В чем дело?

— Это глупо, — сказала она.

— Рискни.

Он ждал, глядя на нее открыто и с любопытством. Она немного поколебалась. Микки прав. Вся ее жизнь, казалось, была хрупким сооружением из лжи, полуправды и тайн. Пришло время с этим кончать, иначе им не на что надеяться.

— Ты ни разу не поцеловал меня в губы, — наконец произнесла она еле слышно.

До него не сразу дошел смысл ее слов. Затем, к ее удивлению, он рассмеялся.

— Ах ты, маленькая дурочка, — наконец проговорил Микки. — Думаешь, мне не хотелось? — Он наклонился и легонько дотронулся кончиками пальцев до шрама. — Я просто не смел, Марионетта. Боялся сделать тебе больно. Тебе только что сняли швы. Это единственная причина.

Она закрыла глаза. Ну конечно. А она-то напридумывала себе.

— Я боялся, что рана снова откроется, — добавил он. — Не хочу, чтобы ты прошла через все это в третий раз.

— Извини, — вздохнула она, — я совсем поглупела.

Он снова обеспокоенно склонился над ней.

— Верно. И я тебя люблю. Я тебе это уже говорил?

Марионетта позволила себе ухмыльнуться.

— Какие-то сто раз.

— Ну вот, — промолвил он, — а больше тебе и знать ничего не требуется, так? — Он неожиданно взглянул на нее очень серьезно. — Так?

Она улыбнулась.

— Разумеется. — Она не могла рассказать ему, как в эту ночь ее преследовало видение Сильвии, и в тот момент, когда их тела сливались, она слышала голос Лино, доносящийся до нее из темноты, отчаянный, одинокий голос из прошлого: «Только не в губы, вот что говорила Сильвия своим клиентам. — Губы для любимых, не для клиентов…»

Микки успокоился и сел. Он спустил ноги с кровати и принялся одеваться.

— Мы с ума посходили, — послышался его голос откуда-то изнутри свитера.

— Я знаю. — Она перестала улыбаться. Вспомнила Моруцци. Медленно рука поднялась к лицу.

Микки, голова которого как раз вынырнула из ворота свитера, понял, о чем она думает. Он схватил ее руку и осторожно поднес к губам.

— Забудь про них. У тебя есть я.

Она не могла высказать ему свои мысли и спросить: «Как ты сможешь бороться с чем-то могущественным, извращенным, привыкшим добиваться своего во что бы то ни стало?» Вместо этого женщина поднесла руку к щеке, охваченная такими сильными чувствами, что не в состоянии была вымолвить слово. Микки — самый отважный человек из всех ее знакомых — готов любить ее вопреки Моруцци, а это означает одно — беду, беду и еще раз беду.

В этот момент раздался грохот хлопнувшей входной двери и возбужденный голос Питера Трэвиса. Микки скорчил гримасу.

— Вот он — реальный мир, — констатировал он. — Так и знал, это не может долго продолжаться. — Он поднялся и пошел к двери, остановившись лишь на мгновение, чтобы улыбнуться Марионетте. — Рано или поздно придется с ними встретиться, — поддразнил он ее. — Сначала с Питером, потом с остальным Сохо!

Марионетта медленно поднялась, запахнувшись в экзотическое красное кимоно, которое выделила из своего обширного гардероба Вики. Она слышала, как Микки и Питер разговаривают в соседней комнате. Затем рассеяно подошла к маленькому туалетному столику в углу, взяла щетку для волос и зеркальце для бритья, поставленное у стопки нот. Почти не думая, она посмотрела в зеркало и увидела всклокоченные волосы, бледное лицо, резко контрастирующее с кимоно. Она дотронулась до рта, не веря своим глазам. Питер Трэвис оказался прав, на этот раз шов не выглядел таким страшным. Конечно, он все еще был красным, виднелись следы стежков на щеке. Но женщина знала, что они побледнеют и будут не так сильно заметны. Главное, шов стал значительно меньше и аккуратнее, чем раньше. Марионетта попробовала улыбнуться. Уголки рта поднялись вверх абсолютно симметрично. Она почувствовала, как екнуло сердце: она снова могла улыбаться.

— Марионетта! — возбужденно кричал Микки из соседней комнаты. — Быстрее иди к нам!

Она поспешила к ним, слегка покраснев при виде Питера, который лишь ухмыльнулся и закурил сигарету.

— Взгляни сюда! — попросил Микки. Он держал развернутую газету.

Марионетта подошла и заглянула ему через плечо.

— Это Барти, — заметила она с упавшим сердцем. Почему он должен вторгаться в ее жизнь именно сегодня, когда она хочет насладиться своим счастьем с Микки Энджелом? Под фотографией стояла подпись: «НОВАЯ ПОДРУЖКА МОРУЦЦИ». На снимке был изображен Барти, выходящий из клуба под руку с молодой улыбающейся девушкой, чье лицо, как цветок, выглядывало из пушистого воротника мехового манто. Марионетта молча смотрела на фотографию.

— Видишь? — сказал Микки. — Он уже перекинулся на кого-то еще.

— Может, он вообще не станет тебя искать, — с надеждой промолвил Питер Трэвис.

Микки смотрел на Марионетту.

— Возможно, он даже даст тебе развод, — предположил он.

Она покачала головой, все еще завороженно глядя на фотографию.

— Мы итальянцы, Микки, мы не разводимся.

— Мне кажется, есть повод устроить вечеринку, — заявил Питер. — Самое время познакомить тебя с нашими друзьями, Марионетта, раз уж так выходит, что ты задержишься здесь дольше, чем я предполагал…

— Хорошая мысль! — воспрянул духом Микки. — Вечеринка! Блестяще! — Он отдал газету Марионетте, захваченный новой идеей. — Можно сказать Вики, чтобы она пригласила девушек из «Индмилл» прийти после шоу, да и Большой Джек сегодня не играет, так что тоже может заглянуть…

Они с Питером с энтузиазмом занялись планами подготовки вечеринки. Марионетта все не отводила взгляда от снимка. Где-то она видела эту девушку. Но где? Она рылась в памяти, но не находила ответа. Она прочитала полный текст под фотографией, надеясь, что он ей подскажет ответ: «Барти Моруцци, брат Короля Зла Аттилио Моруцци, выходит из клуба „Треже чест“ на Уордор-стрит в Сохо с женщиной, которую представил как свою возлюбленную». «Треже чест» — что-то ей это название напоминало. Девушку трудно было рассмотреть, но она казалась совершенно обычной… Обычной… Ну, конечно. Это же Пегги Уайтмор, та самая, чью фотографию показывал ей Лино в ресторане у Леони, девушка с простоватым лицом и милой улыбкой с кошкой на руках. Та самая Пегги, которая работает в этом клубе и в которую влюбился Лино! Сердце ее сжалось от жалости. Лино, так много выстрадавший… снова терял кого-то из-за Моруцци…

Вечеринка удалась на славу. К полуночи узкая лестница, ведущая к входной двери, была забита молодыми людьми, которые стояли, облокотившись на шаткие перила, или сидели группами на ступеньках и спорили, передавая из рук в руки бутылки с вином. В крошечной квартирке целая толпа собралась вокруг пианино, на котором под веселый смех собравшихся Микки наигрывал смешные буги-вуги и попурри хитов. На подлокотнике дивана пристроилась Вики, развлекая группу студентов-художников анекдотами, а Питер Трэвис увлекся спором на политические темы с серьезными русскими, с которыми он познакомился в баре, когда выходил, чтобы купить еще вина. Кругом раздавался смех, воздух был сизым от сигаретного дыма. Обстановка просто очаровала Марионетту. В их жилом районе тоже, разумеется, устраивались вечеринки — итальянцы любят погулять, — но там обычно балом правили старшие, сверстники ее родителей. Всегда приглашались старики, равно как и тети с дядями, маленькие дети, нахальные подростки, священники и соседи. Здесь же все было совсем по-другому: никому из присутствующих не исполнилось еще и тридцати!

Ей понравились друзья Микки. Они восприняли ее присутствие в квартире как само собой разумеющееся и не задавали неловких вопросов. Если они и замечали, какими взглядами Марионетта обменивалась с Микки, вслух это не комментировалось. Ночь брала свое, атмосфера становилась несколько сонной, и никто ничего не говорил, когда они с Микки, поглощенные друг другом, медленно танцевали, кружась по маленькой комнате.

Некоторые начали расходиться только в два часа ночи, другие уже клевали носами над своими стаканами. Марионетта делала себе на кухне бутерброд с сыром, когда ей впервые дали понять, что чувствуют друзья Микки. Нарезая кружочками соленый огурец, она услышала за спиной веселый голос:

— От этого хочется есть, верно?

То была Сьюзи, худенькая танцовщица, участвующая в шоу, которое шло в «Герцоге Йоркском». Марионетта знала, что она — подружка одного из друзей Микки, но кого именно, не помнила, поскольку за вечер ей пришлось познакомиться со многими людьми.

Сьюзи усмехнулась, пристраиваясь на краешке стола, и, достав из кармана обтягивающих брюк сигареты, предложила их Марионетте, которая отрицательно покачала головой.

— От любви, — объяснила Сьюзи, лихо закуривая сигарету, — всегда хочется есть.

— Хочешь? — предложила Марионетта, принимаясь снова развертывать сыр. — Тут достаточно…

Девушка покачала головой и задумчиво посмотрела на Марионетту сквозь клубы дыма.

— У тебя миленькая фигурка, — оценила она. — Танцевать никогда не пыталась?

Марионетта рассмеялась. Такие люди, как Сьюзи, и представления не имеют, насколько ограничена жизнь девушек-итальянок. Неожиданно Марионетта представила себе лицо отца, когда она говорит ему, что хочет быть танцовщицей. С ним просто случился бы припадок. С него хватило и одного Марио, решившего стать певцом?.. Неожиданно ей страстно захотелось быть со своей семьей. Что вообще она здесь делает, притворяясь, будто может жить богемной жизнью, тогда как совсем рядом, за углом, отец и Марио безумно за нее волнуются?

— Ты в порядке? — обеспокоенно посмотрела на нее Сьюзи.

Марионетта кивнула и с несчастным видом принялась за бутерброд, неожиданно почувствовав страшную усталость. Хорошо бы поскорее все ушли, и она смогла бы свернуться в клубочек в постели рядом с Микки и обо всем забыть.

— Знаешь, Микки здорово в тебя втрескался, — сообщила Сьюзи, которая, казалось, читала ее мысли.

Марионетта посмотрела на девушку. Она пила что-то из чашки без ручки, но вдруг неожиданно поморщилась.

— Жуткое пойло, — сообщила она, протягивая чашку Марионетте. — Хочешь?

Та отрицательно покачала головой. Сьюзи аккуратно поставила чашку на стол рядом с собой.

— Я знаю, не мое это дело, — медленно начала она, — но ты действительно считаешь, что у тебя и Микки… что у вас может что-то получиться?

Марионетта принялась убирать хлеб и сыр.

— Почему бы и нет? — жизнерадостно спросила она, стараясь не встречаться со Сьюзи взглядом. — Если двое людей привязаны друг к другу…

Но Сьюзи очень серьезно покачала головой. Она сползла со стола, все еще умудряясь выглядеть элегантно, и направилась к двери. Марионетта видела, как в гостиной Микки подает уходящим гостям пальто. Он поймал ее взгляд и послал воздушный поцелуй. Она беспомощно улыбнулась ему. Сьюзи вздохнула и закрыла дверь, прислонившись к ней, чтобы никто не вошел.

— Я знаю, что вы любите друг друга, — сказала она, — это видно невооруженным глазом. Он не может удержаться, чтобы поминутно не касаться тебя, все заметили.

Удивленная Марионетта ждала, что последует дальше: ведь не станет же эта девушка из Сохо читать ей лекцию о морали! Но выражение лица Сьюзи было сочувствующим, а не суровым.

— Я знаю, долго это продолжаться не может, — наконец очень тихо произнесла Марионетта.

— Ты имеешь в виду Моруцци, — догадалась Сьюзи.

Значит, они все знали, кто она такая! Наверное, это было неизбежно.

— Моруцци меня разыщут, — грустно проговорила она. — Это только вопрос времени…

Сьюзи затянулась сигаретой — избыточное количество выпитого настроило ее на грустный лад.

— И когда Аттилио Моруцци узнает, что у тебя роман с его сыном, он, вероятно, убьет вас обоих.

Марионетта не сразу поняла смысл услышанного.

— Что ты сказала? — наконец прошептала она.

Глаза Сьюзи расширились.

— О Господи, Марионетта, — выдохнула она, — только не говори мне, что ты не знала…

Каким-то образом Марионетте удалось прожить следующий час, пока последний гость не удалился в холодное серое февральское утро на поиски такси. Сьюзи ушла практически сразу после их разговора на кухне, огорченная, что проболталась. Как выяснилось, это было тайной. Она поцеловала Марионетту в щеку, по-настоящему расстроенная.

— Ты меня прости, — пробормотала девушка, прежде чем поспешно удалиться, — и, пожалуйста, не говорил Микки, что я влезла не в свое дело…

Марионетта, как автомат, помогала Микки и Питеру вычистить пепельницы, вымыть кружки, смеялась над их шутками, даже выпила вместе с ними растворимого кофе, чтобы немного оживиться. Наконец Питер объявил, что пора спать, и принялся вытаскивать матрац из шкафа на лестничной площадке, где он хранился днем. Микки взглянул на Марионетту и улыбнулся. У нее все внутри перевернулось. Микки взял ее за руку.

— Пошли, — сказал он, — нам с Питером через несколько часов вставать — мы играем на одной богатой вечеринке в Сити…

Они пошли в синюю комнату и забрались под одеяло на узкой кровати. Слишком опьяненные своими взаимоотношениями, чтобы уснуть, они любили друг друга, пока лучи солнца не пробились сквозь неплотно закрытые шторы. Оба устали и лежали молча. Марионетта повернулась, чтобы рассмотреть профиль Микки, задремавшего рядом с ней. На лице его уже начала появляться щетина. Его веки вздрогнули.

— На что ты смотришь? — говорил он, не открывая глаз.

Она нежно коснулась его лица, чувствуя, что щека становится колючей. Теперь пришло время сказать.

— Я знаю, кто ты, — промолвила Марионетта, голос ее прозвучал тихо и спокойно в тишине раннего утра.

Микки сразу же открыл глаза и повернулся к ней. Она удивилась, заметив промелькнувший страх во взгляде.

— Ну, разумеется, — сказал он. — Я — Микки. Микки Энджел.

Она медленно покачала головой.

— Ты — Моруцци, — выпалила она.

Он отвернулся и сел в постели, взволнованно схватив сигарету с прикроватного столика.

— Как ты узнала? — изумился он.

При вспышке спички женщина разглядела его лицо, обратив внимание, что нерв на щеке подергивается.

— Неважно, как я узнала, — устало проговорила она, — раз это правда.

Он выдохнул облако дыма в сторону окна и остался сидеть, уставившись в пространство.

— Ты должна быть довольна, — с горечью произнес он. — Ведь выходит, что я итальянец. Это хорошо, верно?

— Микки… — Она протянула к нему руку, но он отодвинулся.

— Ладно, — наконец сказал он. — Ладно, я расскажу. Я действительно Моруцци. Микеланджело Моруцци. Микеланджело — Микки Энджел, понятно? — Он повернулся к ней с умоляющим выражением на лице и промолвил: — Марионетта, я все тот же человек, каким был, пока ты не узнала мое имя…

Женщина не могла отвести от него взгляда.

— Ты даже похож на него, — завороженно выговорила она. — Как я этого раньше не замечала? — Теперь она видела ту же сильную линию подбородка, что и у Аттилио Моруцци, лишь слегка смягченную, не такую вызывающую, то же очертание чувственных губ, только линия их не была жесткой, как у отца.

— Тебе станет легче, если я скажу, что не разговаривал с отцом вот уже пять лет? — спросил он ее, все еще злясь. — Или ты все равно будешь видеть во мне Моруцци?

Марионетта продолжала смотреть на его лицо, вспоминая, сравнивая, слишком потрясенная, чтобы понять сказанное им.

— Аттилио никогда не говорил, что был женат, — пробормотала она. — Я и не знала…

— Ничего удивительного, — объяснил Микки. — Мать умерла, когда мне было пятнадцать. Меня воспитывал дед.

Она вспомнила фотографию в квартире Альфонсо Моруцци, и маленького мальчика на ней, которого не узнала. И, разумеется, рояль. Наверное, заботливый дедушка мечтал, что его внук станет великим пианистом. Она мельком подумала о том, как относится Альфонсо Моруцци к страсти Микки к джазу и его плохо оплачиваемой работе в занюханных клубах Сохо. Но, разумеется, он знал все, что происходит с Микки, — Моруцци всегда все знали. Ей хотелось задать тысячу вопросов, но голова кружилась, она была не в состоянии принять тот факт, что Микки Энджел — Моруцци.

Теперь Микки смотрел на Марионетту, стараясь уловить выражение ее лица.

— Я ушел от деда, когда мне было восемнадцать, — продолжал рассказывать он. — Я больше не мог ходить в частную школу, брать уроки музыки, ханжески посещать мессу каждое воскресенье — ведь я знал, чем занимается моя семья, мой отец. — Голос звучал резко. Он перегнулся, слегка ее коснувшись, чтобы загасить сигарету в пепельнице на прикроватном столике. — Странно, но его прикосновение снова заставило ее задрожать… — Мой отец лишил меня всех имущественных прав, — бесстрастно говорил он, сидя рядом с ней, обхватив коленки руками, — я больше не имею никакого отношения к Моруцци, никакого, Марионетта. — Микки умоляюще взглянул на женщину. — Я использовал это имя, чтобы чего-то добиться, только раз в жизни. Единственный раз.

— Когда это было? — спросила она.

— А ты не догадываешься?

Марионетта отрицательно покачала головой. Она смотрела в любимое лицо, вот оно, совсем рядом, на расстоянии всего поцелуя, но теперь это было другое лицо, лицо человека, принадлежавшего к роду, который она ненавидела и презирала.

Он взял ее руку, безвольно лежащую на простыне, и сжал.

— Тереза, — вымолвил он. — Девушка, которая сейчас живет в монастыре у сестры Маддалены.

Она посмотрела на свою руку — как она на месте в его руке. Разве может она его ненавидеть? Злиться? Скажи ей Микки раньше, кто он такой, она убежала бы от него на край земли без оглядки. Но он молчал, и им было так хорошо вместе, что об этом можно только мечтать, такое увидишь лишь в кино, где мужчина олицетворяет собой мечты женщины и где все кончатся счастливо. Но это их жизнь, а не кино, и не видать им счастливого конца, не жить вместе, пока смерть не разлучит их, потому что теперь она знала, кто он такой.

— Тереза… — произнесла она, все еще не понимая.

— А ты думаешь, как я убедил ее выступить в защиту Лино и обвинить Уолли Уолласа? — спросил он. — Я сказал ей, кто я такой.

Марионетта удивилась.

— Ты ей сказал, что ты — Моруцци?

Он мрачно кивнул.

— В Сохо это магическое имя, особенно среди проституток. — Микки задумался, вспоминая. — О, я обещал спрятать ее, если она даст показания, рассказал о сестре Маддалене. Она хотела засадить Уолли Уолласа в тюрьму, хотела отомстить за смерть Сильвии, но, по большому счету, как и все другие девушки, смертельно боялась Моруцци. — Он вздохнул. — Вот тут я и пошел с козыря. Сказал, кто я такой. Для проститутки в Сохо Моруцци всегда Моруцци, и неважно, что с виду они могут казаться добрыми.

Марионетта протянула руку и нежно пригладила кудри Микки.

— Почему? — поинтересовалась она. — Почему ты пошел на такой ужасный риск? Если бы Моруцци узнали, какую роль ты здесь сыграл…

— Ну как же ты не можешь сообразить? — Он поднес ее руку к своим губами, не отрывая от женщины взгляда. — Я сделал это для тебя, потому что я тебя люблю. — Микки наклонился и дрожащими губами тихонько поцеловал ее в здоровую щеку, стараясь не касаться ее рта.

Ей безумно хотелось притянуть его к себе, прижаться губами к его губам, но она не могла. Еле заметная слеза скатилась по щеке и запуталась в шраме, который защипало от соли.

— Мне пора идти, — сказал Микки. — У нас работа.

Марионетта вздохнула и откинулась на подушку, наблюдая, как он натягивает джинсы. Он послал ей воздушный поцелуй и отправился в ванную комнату на лестничной площадке. Она слышала, как, проходя по гостиной, он крикнул Питеру, чтобы тот вставал, а затем стоны и ворчание просыпающегося Питера.

Через полчаса Микки и Питер, оба вполне респектабельные в галстуках-бабочках и черных пиджаках, собрались уходить. Питер молча упаковал свой саксофон, пока Микки и Марионетта шептались, прощаясь в дверях спальни.

— Ты будешь здесь, когда я вернусь? — с беспокойством спросил он.

— Конечно, — ответила она.

— Я тебя люблю.

— Знаю. Я тоже тебя люблю.

Питер Трэвис демонстративно кашлянул и взглянул на часы.

— Кончайте, Ромео и Джульетта, — сказал он. — Время вышло.

Микки нежно поцеловал ее в лоб и затем обнял, оторвав от пола.

— Все будет в порядке! — крикнул он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я знаю, все будет в порядке! — Он последовал за Питером к двери, успокоенный смехом Марионетты. — К черту Моруцци и Перетти! — воскликнул он, послал ей воздушный поцелуй и исчез.

Она слышала, как они спустились с лестницы, борясь с футляром саксофона, и как Питер насмешливо пропел: «Друг друга любят дети главарей, но им судьба…» Потом их шаги прозвучали в холле внизу и смолкли.

Марионетта медленно вернулась в спальню. Она машинально прибралась, заправила постель, раздвинула занавески. Внизу, на Бродуик-стрит, было тихо — видимо, сказалось сочетание воскресного утра и крепкого февральского мороза. Редкий прохожий заходил к продавцу газет на углу Лексингтон-стрит, но ни один не поднял головы на дом напротив и не увидел в окне бледное лицо Марионетты, бессмысленно смотрящей в пространство. Там, за Лексингтон-стрит, находилась Брюер-стрит, а чуть дальше — квартал Сент-Джеймс, ее единственный настоящий дом, картины и запахи ее детства, отец и брат… Так близко и так далеко. Она может надеть пальто и пешком пройти до знакомого двора за несколько минут, но на самом деле расстояние между богемной квартирой музыкантов и домом, где она выросла, огромно.

Марионетта вздохнула и отвернулась от окна. Нет смысла мечтать о доме или вспоминать, как все было. С этим покончено. И с ее нынешней жизнью тоже. Она подумала о «Ромео и Джульетте». Она смотрела вместе с матерью экранизацию этой трагедии Шекспира, когда была еще ребенком. Лесли Хоуард довольно неубедительно играл Ромео, а Норма Ширер — томную Джульетту. Марионетта пошла в гостиную, достала тяжелый том с полки над пианино и принялась его листать. «Ромео и Джульетта». Она нашла нужный отрывок, строки из пролога, который цитировал Питер Трэвис на лестнице. Это ей кое-что напомнило. И верно, вот эти строки:

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни,

И гибель их у гробовых дверей

Кладет конец непримиримой розни.

Вздохнув, она резко захлопнула книгу и вернула ее на полку. Пора было уходить.

Марионетта натянула брюки и красный свитер, принесенные Вики. Она отошлет ей вещи позже. У нее самой не оказалось верхней одежды, так как она умолила Микки избавиться от драного манто, в котором здесь появилась. Оно висело в шкафу, подобно злому зверю, и напоминало ей о Барти. Теперь она достала куртку Микки. Рукава слишком длинные, но ничего не поделаешь. Под кроватью женщина нашла сумку, пролежавшую там все это время. Открыла и обнаружила несколько фунтов. Уже хорошо. Не придется брать деньги Микки. Марионетта прошла к шкафу и сняла с верхней полки сверток. Это была деревянная кукла, все еще завернутая в рубашку Микки. Она на секунду прижала ее к себе, спрятав лицо в ткань рубашки, вдыхая запах прокуренных клубов и лосьона после бритья. Медленно развернула куклу, оставив рубашку на кровати, и распутала нитки. Она подняла куклу, позволив ей немного поплясать в голубом свете спальни. Игрушка напомнила ей странное маленькое потустороннее существо с ярким пустым личиком. Потом снова свернула нитки, согнула кукле ноги и положила ее в сумку.

Оставить записку или нет? Что она может написать? Лучше просто исчезнуть. Микки поймет, или, по крайней мере, ему будет казаться, что понял. Он станет думать, что она не может жить с Моруцци, поскольку это имя всегда будет стоять между ними, что она поступила непорядочно, не отважившись сказать ему в лицо, что у них ничего не получится. Но Марионетта оставляет Микки Энджела вовсе не по этим причинам.

Она закрыла дверь квартиры и спустилась вниз. Странное ощущение — оказаться за дверями квартиры. Это жилье так долго было ее Раем, свидетелем ее счастья. Марионетта подняла голову. Не стоит сейчас об этом думать, вспоминать прошлое, жалеть о том, что могло бы быть. Она толкнула входную дверь и вышла на улицу. Холодный воздух обжег ее лицо, и женщина быстро направилась на Полэнд-стрит, прочь от Сохо. Пока Марионетта шла, в ее голове звучали недавно прочитанные строчки Шекспира, они приобрели для нее новый смысл. Да, она поступила правильно. Она должна оставить Микки Энджела, должна положить конец этой сумасшедшей круговерти обмана и страха, иначе они оба погибнут. Необходимо пожертвовать своей любовью ради того, чтобы и ей и ему остаться в живых.

Мимо медленно проехало такси с горящим желтым сигналом. Марионетта махнула рукой, и водитель остановил машину.

— Куда, золотко? — спросил он.

Глава десятая

февраль 1954 года

Альфонсо Моруцци, по-видимому, смотрел в окно и видел подъехавшее такси, потому что, когда Марионетта вышла из лифта на четвертом этаже, он уже ждал ее.

Старик приподнял брови при виде слишком большой красной куртки и брюк не по росту. Марионетта сейчас вовсе не походила на ухоженную женщину в манто, посетившую его перед Новым годом.

— Итак… ты вернулась, — наконец произнес он.

— Я должна с вами поговорить.

Он стоял неподвижно, без всякого выражения на лице.

— Пожалуйста! — добавила она.

Альфонсо молча открыл ей дверь в квартиру, и она вошла.

— Дорогу знаешь, — заметил хозяин.

Он усадил ее у камина, вежливо принял от нее куртку и предложил выпить.

— Коньяк? Виски? — Старик невозмутимо изучал ее. — Ты дрожишь. Выпей что-нибудь.

Не дождавшись ответа, он налил ей большую порцию коньяка и поставил бокал на столик рядом с ней, а сам уселся в кресло напротив. Он ждал, когда она заговорит, но женщина оглядывала комнату, видя ее теперь совсем другими глазами. Здесь рос Микки Энджел. На этом рояле он ежедневно играл гаммы, на камине стояла фотография его с дедом — маленький мальчик, кажущийся еще меньше на фоне крупной фигуры рядом. Как она могла не узнать это лицо, когда была здесь в последний раз?! Со снимка на нее серьезно смотрели темные глаза Микки. Должно быть, Микки был здесь несчастлив, среди этой дорогой бездушной мебели, в тщательно подобранном интерьере. Неудивительно, что он променял все это на маленькую синюю комнатенку на Бродуик-стрит…

— Марионетта? — Голос свекра внезапно вернул ее на землю. Она не должна мечтать о Микки — все уже в прошлом. — Ты собираешься сказать мне, зачем ты приехала, или я должен догадываться? — спросил он, с любопытством изучая ее.

— Все очень просто. — Она сама удивилась, насколько спокойно это произнесла. Отпила глоток коньяка и ощутила, как по телу разлилось приятное тепло. — Я пришла просить вас освободить мою семью от долга. — Альфонсо было заговорил, но Марионетта подняла руку, заставив его замолчать. — Выслушайте меня, пожалуйста, — сказала она. — Вы, верно, знаете, что сделал со мной Барти. Он едва не убил меня и не хочет, чтобы я вернулась. Он выбросил меня из дома. Разве теперь мы не квиты? Я платила долг, меня отвергли. Вот я и прошу вас снять с нашей семьи этот долг.

Марионетта смотрела на него с бьющимся сердцем. Старик сидел, уставившись на огонь. Как будто и не слышал ее.

— Пожалуйста, — попросила она.

— Я слышал тебя. — Опять последовало тяжелое молчание. Альфонсо все еще смотрел на огонь. Марионетта в страхе ждала. Наконец он взглянул на нее, и сердце ее упало. Она уже знала, каким будет ответ.

— Я тебя предупреждал, — проговорил он. — Я предупреждал тебя, что будет, если ты продолжишь заниматься благотворительностью в Сохо. — Он пожал плечами типично по-итальянски. — Ты ослушалась своего мужа, и он тебя слегка проучил. Это ваше дело — твое и Барти. Я не вмешиваюсь в личную жизнь моих сыновей.

Она чуть не задохнулась, услышав это ханжеское заявление. Альфонсо Моруцци вмешивался постоянно, при любой возможности! Вплоть до того, что указал своему сыну, на ком жениться, и результатом этого стал кошмарный союз между ней и Барти.

Свекор наклонился и достал сигару из инкрустированной шкатулки.

— Твой долг — быть рядом с мужем, — резюмировал он, как бы подводя итог разговору.

Марионетта со злостью открыла сумку и выхватила оттуда вырезку из газеты, которую взяла перед уходом.

— Он не хочет, чтобы я вернулась! — повторила она, протягивая вырезку Альфонсо.

Он прекратил прикуривать сигару и взглянул на фотографии Барти и Пегги Уайтмор, не выказав при этом никакого удивления. Через мгновение он вернул вырезку и принялся снова раскуривать сигару, попыхивая ею. Сигарный кончик то загорался, то затухал.

— Мужчина, если пожелает, может завести любовницу, — изрек Альфонсо. — Ты родилась в этой стране, тебе не понять. В Италии… — Голос старика заглох, он откинулся в кресле, судя по всему, погрузившись в воспоминания.

Марионетта нетерпеливо пошевелилась. Иногда он напоминал ей дедушку — та же самая одержимость по поводу всего, что касалось Италии, хотя они уже давным-давно живут в Англии. И в этом нет ничего удивительного, сообразила она: ведь дедушка и этот человек выросли вместе в маленькой деревушке на Сицилии. Она неожиданно поняла, что убедить этого гордого человека освободить ее от брака так же невозможно, как если бы Марионетта попросила о том же своего покойного деда с его старомодными взглядами, строгой моралью, неподдающимися изменению понятиям и о том, что хорошо, а что плохо, которые он сурово навязывал своей семье в Лондоне. Вспомнив консерватизм деда, когда-то в детстве игравшего вместе с Альфонсо Моруцци в полях Сицилии, после боровшегося против него и влюбившегося в ту же самую девушку, Марионетта поняла, что потерпела неудачу. Но она должна попытаться еще раз, это была ее единственная надежда.

— Мне наплевать, сколько любовниц у Барти, — воскликнула она, — я только хочу от него освободиться. Разве это трудно понять?

Теперь Альфонсо смотрел на нее, лицо в тени, лишь глаза сверкают да светится кончик сигары.

— Ты — добрая католичка, Марионетта, — спокойно произнес он. — Ведь не хочешь же ты предложить мне поддержать мысль о разводе? — Он закашлялся. — Что подумает церковь, что подумает отец Джозеф, если услышит тебя? — Свекор немного наклонился вперед, не сводя напряженных глаз с ее лица. — Я верю в святость брака, — продолжил он. — Как ты думаешь, почему я оставил в покое твою бабушку, когда она вышла замуж за Франко Перетти, твоего деда? Потому что их союз был освящен перед лицом Господа, Марионетта, так же, как и твой брак. Что говорят при бракосочетании? — задумчиво спросил он. — «Пусть ничто не разъединит вас…» — Старик смотрел, как женщина борется с желанием разрыдаться. — Брак — он на всю жизнь, — закончил наконец Моруцци угрюмо. — В горе и радости. В моем случае это было в горе, да и в твоем, похоже, тоже. — Он вздохнул. — Другим, вроде твоего дедушки, повезло больше. Тут уж кому как выпадет, figlia.

Марионетта решила попытаться еще раз.

— А что, если развестись в гражданском суде? — спросила она, стараясь скрыть отчаяние. — Если мне разрешат оставить Барти, я пообещаю, что от меня не будет никаких неприятностей.

Старик медленно и решительно покачал головой.

— Не может быть и речи, — отрезал он. — У тебя была возможность прекратить твою идиотскую благотворительность, но ты предпочла этого не делать. Не о чем больше и говорить.

— Я хотела прекратить, — заметила она дрожащим голосом. — Но Барти сразу начал драться…

Она рылась в сумке в поисках носового платка, злясь на себя за эти слезы, ведь собиралась быть сильной и решительной во время этой встречи.

— Возвращайся и попытайся все наладить, — повелительно говорил тем временем Альфонсо. — Роди ребенка. Роди двух. Я жду внуков, Марионетта. — Выражение лица стало грустным. — У меня, считай, и нет внуков… — Он говорил о Микки Энджеле.

Она постаралась выглядеть безразличной, как будто вопрос о внуках ее совсем не интересовал. Свекор никогда не должен узнать о ней и Микки.

Теперь у нее не осталось выбора. Придется вернуться в ненавистный загородный дом, к Барти, и вновь терпеть все. Марионетта была уверена, что он ее убьет. Она вытерла слезы.

— Ты выглядишь прекрасно, — пробормотал Альфонсо, не сводя глаз с ее лица. — Отсюда шрама почти не видно… Можно подумать, что напротив меня сидит Джульетта. Те же глаза, тот же рот, та же шея… — Она почувствовала, как под жадным взглядом старика по ее коже, побежали мурашки. — Я когда-то подарил твоей бабушку куклу, — сказал он слегка дрожащим от воспоминаний голосом, — маленькую marionetta… такую красивую… — Она с удивлением поняла, что он вполне может расплакаться. Этот всплеск эмоций в старом тиране казался ей кощунственным. А его голос продолжал дрожать, он явно боролся с чувствами, которые давно похоронил. — Женщины — драгоценны и хрупки, — произнес Альфонсо. — Их мужчины должны бережно к ним относиться, ласкать их и любить. — Теперь он наклонился вперед, дышал неровно, с хрипом. — Маленькие куклы… — Он положил узловатую руку ей на колено, и она напряглась от отвращения. — Я потерял свою marionetta, — продолжил он, сверкая глазами, — но я рад, что у моего сына есть своя…

Марионетта внезапно встала, возмущенная его знаками внимания. Он — отвратительный старик, пытающийся перенести на нее давно похороненное чувство к умершей женщине. Воображая, будто сын-психопат может полюбить Марионетту также, как когда-то он сам Джульетту.

— Куда ты идешь? — спросил свекор, глядя на нее.

Женщина пересекла комнату, взяла куртку, чувствуя, что теряет ощущение реальности.

— Туда, куда вы велели мне идти, — ответила она. — Я возвращаюсь в Масуелл-хилл. К мужу. — И она вышла из теплой комнаты в продуваемый сквозняками холл, открыла входную дверь и переступила порог, захлопнув дверь за собой.

На такси у Марионетты денег не хватало. Ей пришлось поехать на метро до Хайгета, а потом идти пешком вдоль Масуелл-хилл к Эндикот-гарденс, снова переживая то, что ей пришлось вытерпеть в последний раз, когда она была здесь под сводами огромных деревьев и среди поблекших кустарников парка Хайгет. То был канун Нового года, и тогда она бежала отсюда. Теперь февраль, и она возвращается. Слышался только мрачный перестук ее шагов по мостовой. Женщина шла быстро, глядя перед собой, боясь, что если посмотрит вокруг или приостановится на мгновение, то передумает и повернет назад. Выбора у нее не было. Ей надо вернуться к Барти. Нет выбора, нет выбора…

Шел дождь, охлаждая ее разгоряченное лицо. Мимо проехала машина, и она расслышала отрывок популярной песни, рвущейся из радио в машине. Эту мелодию играл Микки в квартирке на Бродуик-стрит. Марионетта вдруг увидела его совсем ясно, как он сидит у окна в неприбранной гостиной и подбирает одной рукой мелодию, напевая про себя, потом поднимает голову, улыбаясь, смотрит на нее и говорит: «Давай, присоединяйся!» Ока снова увидела эту улыбку, свет в его глазах, когда он смотрел на нее. Микки Энджел и в самом деле любил ее. Он не обращал внимания на ее шрам, ему было все равно, что она вышла замуж за другого, безразлично, что этот другой — опасный преступник. Он не боялся, что любовь к ней создаст угрозу его жизни. Ничто не останавливало его, он просто любил ее и все.

Марионетта уже свернула на Бродвей и шла мимо магазинов, людей и суеты пригородной жизни. Оглядывалась на прохожих: усталую женщину с двумя детьми в коляске, мрачную матрону с огромным количеством свертков, девушку в мохеровом свитере, выходящую из магазина пластинок. Любят ли они, эти женщины? Есть ли у них свой Микки Энджел, который где-то ждет? «Возможно, такое не так уж часто случается, — подумала она. — И, видимо, старый Альфонсо Моруцци в чем-то прав. Как это он сказал? „В горе и радости“. И чаще бывает в горе». Она свернула на Эндикот-гарденс. Может быть, ей повезло куда больше, чем она думает. По крайней мере, у нее были несколько недель счастья. Вероятно, такие, как Альфонсо Моруцци, не имели и этого. Возможно, большинство людей просто бредут по жизни от рождения до смерти, так и не познав, что такое страсть. Возможно, возможно… Все это, в конечном итоге, не имело значения. У нее нет выбора. Она не должна об этом забывать. Марионетта дрожала. Она уже подошла к калитке дома номер двадцать четыре.

В первый раз после ухода из квартиры Альфонсо Моруцци она помедлила. Дом выглядел таким же, как всегда, с аккуратными занавесками на окнах, подстриженным газоном, но Марионетте он казался тюрьмой, пристойным фасадом камеры пыток. Однако она должна туда вернуться…

Женщина медленно толкнула калитку и по дорожке прошла к входной двери. Она знала, что в любую минуту муж может открыть дверь, втащить ее в дом и начнется прежний ад, та жизнь, где она была миссис Моруцци. И верно, она услышала шаги в холле как раз тогда, когда хотела открыть дверь. Но Марионетта даже не успела вставить ключ в замочную скважину — дверь распахнулась. Испытывая дикий ужас, женщина подняла глаза.

— Барти… — начала она, но тут же осеклась.

На пороге стоял ее брат Антонио. Она изумленно смотрела на него, моргая, с ключом в руке.

— Тони? — недоверчиво спросила она. — Тони?

Брат молча придержал дверь и пропустил ее в холл.

Она повиновалась, потеряв дар речи. В холле стояла, заламывая руки, миссис Мак-Куин. При виде Марионетты она коротко вскрикнула и бросилась к ней.

— Миссис Моруцци! — воскликнула она дрожащим голосом. — Мадам! — Она схватила руки Марионетты, явно радуясь ее появлению. — Я так боялась того, что этот ужасный человек может с вами сделать, и все по моей вине! Мне так жаль, простите меня…

Как во сне, Марионетта сжала руки женщины. Ее так потрясло присутствие брата в этом доме, что она не находила слов и вопросительно смотрела на него поверх трясущихся плеч миссис Мак-Куин.

— Тони? — повторила она. — Что ты здесь?..

Он поднял руку, легким кивком головы указав Марионетте на прислугу. Время для объяснений еще не настало.

Кто-то вышел из кабинета Барти. Марионетта повернулась, со страхом ожидая первой реакции мужа. Ну разумеется, Тони всегда был связан с Моруцци. Видимо, они в конце концов разрешили ему вернуться из изгнания. Она едва успела это подумать, как разглядела, что человек, появившийся из логова Барти, вовсе не тот, кого она ожидала увидеть: это был полицейский в форме.

— Миссис Моруцци, — произнес он вежливо, — сюда, пожалуйста. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов…

Ее провели в кабинет Барти. Здесь она бывала нечасто, поскольку муж запрещал ей, но смогла все же сообразить, что так комната никогда не выглядела. Все содержимое шкафа в углу было разложено стопками по полу, а рядом на коленях стоял человек в темном костюме и просматривал бумаги, раскладывая их в разные конверты. Другой мужчина сидел на уголке стола красного дерева и внимательно рылся в пачке бумаг. Он поднял голову, когда вошла Марионетта, и она поняла, что уже встречала его раньше.

— Миссис Моруцци, я — инспектор Дэвис, — представился он, вежливо вставая. — Мы с вами встречались несколько лет назад, когда разгромили кафе вашего отца. Правда, я тогда был всего лишь сержантом.

Она вспомнила его. Он работал в полиции нравов. Инспектор подал знак другому полицейскому освободить комнату, и не успела Марионетта ничего сказать, как Тони вывели из кабинета. Заметив выражение ее лица, он сказал:

— Не волнуйтесь, Тони просто посидит в гостиной пару минут. Вы сможете поговорить с ним позже.

Она разглядывала хаос в комнате.

— Что вы ищете? — спросила Марионетта.

Инспектор улыбнулся.

— Легче было бы назвать то, чего мы не ищем, — весело заметил он. Затем стал серьезным. — Могу я вас спросить, где вы были, миссис Моруцци?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. — Ее тон говорил сам за себя.

Инспектор поднял брови.

— Очень хорошо, — выдержав паузу, проговорил он. — Тогда поставим вопрос иначе: когда вы в последний раз видели вашего мужа?

Она осторожно прошла мимо бумаг на полу и села на краешек стула с прямой спинкой, поскольку дрожащие ноги ее больше не слушались.

— Это просто, — промолвила она. — Я ушла отсюда в канун Нового года.

Он кивнул и некоторое время разглядывал бумаги, которые держал в руках.

— То же самое сообщила и миссис Мак-Куин. — Голос звучал задумчиво. Он снова взглянул на нее. — Она сказала, что боялась за вас, так как думала, что ваш муж намерен изрядно испортить вам жизнь.

Марионетта пожала плечами.

— Ну, теперь вы видите, что она ошиблась. — Она ненавидела себя. Она становилась похожей на них, на проклятых Моруцци. Ее удивило, как легко слетают слова с языка, как спокойно она лжет, чтобы защитить ненавистного мужа. Но что еще она могла сделать? Барти придет домой в любую минуту, впадет в бешенство, застав здесь полицию, роющуюся в его столе. «И все же, — подумала Марионетта, — хорошо, уже то, что его ярость будет направлена на кого-то другого, не на нее…» — Я полагаю, у вас есть ордер на обыск дома моего мужа? — спросила она инспектора, осмелившись встретиться с ним взглядом и несколько вызывающе подняв голову.

Он, казалось, ожидал этого вопроса, потому что посмотрел на нее слегка разочарованно.

— Разумеется, у нас есть ордер, — устало произнес он. — Так вы скажете нам, где ваш муж?

— Я не знаю, где он.

Он безразлично пожал плечами.

— Это не имеет значения. Рано или поздно мы его схватим.

Женщина почувствовала, как в ней затеплилась надежда.

— Вы собираетесь его арестовать? — осведомилась она, изо всех сил стараясь казаться безразличной.

На этот раз инспектор вгляделся в нее повнимательнее.

— Разумеется, мы его арестуем, — заверил он. — У нас хватит улик, чтобы засадить его по меньшей мере лет на двадцать.

К его удивлению, молодая женщина расплакалась. Она начала искать в сумке платок, инспектор достал из кармана свой и передал ей.

— Очень трогательно, — сухо заметил он. — Приятно знать, что у Барти есть преданная жена, которая станет навещать его в тюрьме… Жаль только, что оба вы уже сильно состаритесь, когда он выйдет.

Марионетта качала головой, спрятав лицо в складках огромного мужского платка.

— Вы не понимаете, — сказала она приглушенно. Затем внезапно, раздраженно вытерев слезы, взглянула на него, и он увидел, что женщина улыбается. Странно, он не мог вспомнить улыбку на лице этой Перетти. — Я рада, что вы его арестуете, — говорила она, — я рада…

Открылась дверь, и появился полицейский в форме.

— Миссис Мак-Куин спрашивает, не хотите ли вы чаю, — с надеждой поинтересовался он.

Инспектор все еще удивленно взирал на Марионетту. Потом повернулся к двери.

— Отлично, — проговорил он. — Я как раз собирался предложить… — он снова взглянул на Марионетту, — разумеется, если вы не возражаете, миссис Моруцци?

Она все вертела в руках платок.

— Конечно, — произнесла она, почти не слушая его. Барти сядет в тюрьму! Безусловно, она не освободится, ей все еще придется платить долг Моруцци, но, по крайней мере, избавится от мужа. Ей не придется больше жить с психопатом, не придется страшиться его гнева, его вспышек ярости, терпеть его руки на своем теле…

— Проводите миссис Моруцци в другую комнату, — приказал инспектор Дэвис второму полицейскому. — Ей, вероятно, хочется немного поболтать со своим братом.

— Спасибо, — поблагодарила она, вставая.

— Пока никуда не уходите, хорошо? — попросил он, возвращаясь к изучению бумаг на столе. — Возможно, у меня будут к вам еще вопросы.

Марионетта последовала за полицейским в холл, где ее нетерпеливо ждала миссис Мак-Куин, стараясь загладить прошлые грехи.

— Чай для всех, миссис Моруцци? — спросила она.

Марионетта рассеянно кивнула.

— Для всех. — Она толкнула дверь в гостиную и вошла.

Тони стоял, уставившись в разукрашенный электрический камин. Марионетта подошла и встала рядом.

— Здесь холодно, — заметила она. — Лучше его включить.

Брат повернулся и посмотрел на нее. Она ласково коснулась рукой его лица.

— Тони, — начала она, — ты выглядишь таким усталым… — Тут Марионетта притянула его к себе и крепко обняла, испытывая безмерное счастье от того, что снова видит его, забыв все те злые слова, которые приготовилась сказать ему при возможной встрече. Она почувствовала, как Тони сжал ее в своих объятиях, и поняла, что он близок к слезам настолько, насколько могут позволить его строгие представления о мужественности.

— Я так рада, что ты жив, — прошептала она. — Мы уже думали, что никогда тебя не увидим… Мы так по тебе скучали…

— Правда? — хрипло спросил он. — Даже папа? Я думал, он никогда меня не простит…

Марионетта немного отодвинулась от него и взглянула ему в глаза.

— Тони, — сказала она с насмешливой укоризной, легко попадая в тот дразнящий тон, каким всегда с ним разговаривала, — ведь речь идет о папе! Ты всегда был его любимцем. Не думаешь же ты, что короткое отсутствие в течение нескольких лет могло что-то изменить?

— Не знаю, — хмуро бросил Тони. — Откуда мне знать… — Он повернулся и сел на одну из излишне мягких кушеток, потирая лицо, охваченный самыми разными чувствами.

Сестра подошла и села рядом с ним, подобрав под себя ноги.

— Где ты был все это время? — задала вопрос Марионетта. — Мы представления не имели, где тебя искать…

Он пожал плечами.

— В разных местах. Какое-то время в Бранфорде. Потом в Глазго. — Он криво улыбнулся при этих воспоминаниях. — Я даже несколько месяцев пробыл на Гебридских островах. — По выражению ее лица Тони понял, что сестра не понимает. — Я работал, — объяснил он. — В основном на фабриках. Механиком. На хлопкоперерабатывающей фабрике. Даже на рыбозаводе — как раз на Гебридах.

— Ты даже открытки ни разу не прислал, — укорила она брата.

Тони покачал головой, не глядя на нее.

— Как я мог? — Он помолчал. Затем заговорил снова. — Я боялся, — признался он слегка дрожащим голосом. — Да что я говорю? — Он с горечью рассмеялся. — Я был вне себя от страха, Марионетта. Стоило Моруцци узнать, где я, и мне конец. — Он в отчаянии провел пальцами по волосам. — Но ведь ты все это знаешь, верно? — Его голос был полон ненависти к самому себе. — Разумеется, ты знаешь. Ты вышла замуж за одного из этих ублюдков. И все по моей вине.

Она взяла его руку, сжала пальцы, не зная, что сказать.

— По моей вине… — повторил он. Он со стыдом отнял у нее руку. — Ты была права, назвав меня трусом много лет назад. Я и есть трус. Я сбежал, оставив тебя расхлебывать.

— Но ты вернулся.

— Я слышал, ты куда-то исчезла. — Он говорил еле слышным шепотом. — Я подумал, они тебя убили. И решил, что теперь очередь за Марио, и тогда папе конец. Я должен был вернуться…

— Знаю, чего это тебе стоило, — тихо произнесла она.

Тони пожал плечами.

— Я пошел в участок, в отдел полиции нравов, — объяснил он. — Все им рассказал. Включая то, как я заставил ту девку изменить показания относительно убийства Сильвии. — Он смотрел в пол. — Я им сказал, что продался, — добавил Тони.

Она мягко коснулась его руки.

— И что они ответили?

— Что это уже не имеет значения, раз дело Сильвии Конти завершилось успешно, на виселицу пошел настоящий убийца, так что это дело закрыто. — Он хрипло рассмеялся. — Разумеется, не благодаря мне.

— Но ведь это так, — промолвила она. — Лино Ринальди не повесили, Тони, а это главное, о чем следует помнить. Ты сглупил… поступил неосторожно… но все уже в прошлом. Справедливость восторжествовала.

Он медленно кивнул.

— Читал в газетах, я тогда жил в Глазго. Помню, в пабе все об этом говорили, все ребята с фабрики. — Он смотрел на Марионетту, и она видела, как ему больно. — И я все думал, а вдруг они узнают, что это из-за меня едва не повесили Лино Ринальди за убийство, которого он не совершал? — Он закрыл лицо ладонями. — Я просто жил и работал, Марионетта. Даже в конце стал мастером, настолько старался. Я хотел забыть, кто я, что я сделал, — забыть все.

— Свою семью?

Он кивнул.

— Особенно семью. Я вас всех подвел. Я должен был расплатиться по долгу дедушки, а сам сбежал. Я должен был быть тебе старшим братом, присматривать за тобой, а я оставил тебя на… — Он не смог закончить фразу, сидел, уставившись в пространство. — Это было ужасно? — решился он наконец задать вопрос. — Жить здесь? Быть за ним замужем?

Ей не хотелось ни о чем рассказывать брату. Марионетта похоронила все навечно. Ее сердце пело, потому что она знала, что теперь ей никогда не придется оставаться наедине с Барти. Его посадят в тюрьму!

— Расскажи мне, как они встретили тебя, когда ты вернулся в полицию, — попросила она, чтобы сменить тему. — Расскажи, что они думали о твоем исчезновении.

Тони снова взглянул на нее.

— Они сообщили, что меня уволили из полиции, — промолвил он. — Еще сказали, что не станут выдвигать против меня обвинений, раз дело закрыто. Потом стали расспрашивать меня о делах Моруцци в Сохо, о том, что я знаю об этом. Я рассказал им все. О деньгах, которые Кармело собирает с проституток за то, что сдает им квартиры, об игорных клубах под чужими именами. О вымогательстве Барти, якобы обеспечивающего охрану, и об избиении проституток, желавших уехать из Сохо. Я рассказал им о проститутке, которая умерла от подпольного аборта, потому что Аттилио Моруцци отказался дать ей денег на приличного врача… — Его лицо искажалось нарастающим гневом и отвращением по поводу его собственного участия во всех этих делах. — Я рассказал им все, Нетта. Абсолютно все.

Ей хотелось объяснить брату, как она им гордится, хотя еще совсем недавно ненавидела его. Она гордилась, что наконец Тони набрался смелости и покаялся и теперь готов ответить за свои ошибки. Но она знала, что не может ему этого сказать, иначе он совсем сломается.

— А ты не боишься того, что могут сделать Моруцци, если узнают, что ты раскрыл полиции все их секреты? — мягко спросила она.

Брат покачал головой.

— Мне наплевать, Марионетта. Я годы провел в одиночестве, в чужих городах, спал в чужих постелях, и все это время, — тут голос его задрожал от напряжения, — все это время я хотел только одного — быть с моей семьей, вернуться в «Империал», в Сохо, к тебе, отцу и Марио. Только это имеет значение. И к черту все остальное. — Он смахнул слезу. — Сигареты нет? — Она отрицательно покачала головой. — Мне безразлично, что меня не возьмут снова в полицию, — тихо добавил он. — Я хочу спокойно жить в семье. Буду заниматься кафе. Хочу помочь тебе с клубом. Кстати, о нем много писали в газетах. Как он называется?

— «Минт».

— Вот-вот, «Минт». Я обо всем читал. О тебе и Лино все время писали в «Ньюс оф уорлд». И фотография была. Я тобой гордился, Нетта.

Он был очень близок к тому, чтобы разрыдаться. К счастью, миссис Мак-Куин выбрала именно этот момент, чтобы подсуетиться с чаем, и с гордостью водрузила поднос на стеклянный столик.

— Молоко только порошковое, — пожаловалась она. — Мне кажется, что с того дня, как вы ушли, миссис Моруцци, никто не подходил к холодильнику… Налить чай?

Марионетта покачала головой.

— Нет, спасибо, миссис Мак-Куин. Я сама управлюсь.

Женщина угодливо отступила.

— Ну, если вы так уверены, мадам… Я пойду и отнесу чай полицейским.

Она ушла. Брат ухмыльнулся, на минуту став прежним Тони.

— Мадам! — воскликнул он. — Поверить не могу, она назвала тебя мадам! — Затем посмотрел на сестру так, будто увидел ее впервые. Он обратил внимание на красную куртку и брюки, на ее манеру поджимать под себя ноги, сидя на диване.

Она разливала чай, не видя его изучающего взгляда.

— А ты изменилась, сестренка, — заметил он.

Она подняла брови.

— В самом деле?

Тони задумчиво смотрел на нее.

— Ты выросла, — наконец сказал он.

Марионетта засмеялась и передала ему чашку с чаем.

— Надеюсь! — согласилась она. — Ведь прошло столько времени.

Потом он заметил, как при улыбке поднимаются оба уголка ее рта, и понял, что это самая главная перемена. Интересно, что же случилось? Может, Моруцци заплатили за пластическую операцию? Может, они все-таки были добры к ней? Но ведь не была же она счастлива с Барти Моруцци? Мысль эта показалась ему кощунственной, и у него не хватило смелости облечь ее в слова. Тони потягивал чай, не отрывая от сестры взгляда.

— Ты хорошо выглядишь, — произнес он наконец в той ворчливой манере, в какой братья обычно говорят сестрам комплименты.

Она засмеялась.

— Я появляюсь здесь в старых брюках и чужой потрепанной куртке, а ты говоришь мне, что я хорошо выгляжу? — Она состроила ему гримасу. — Посмотрел бы ты на меня в вечерних платьях и роскошном манто, купленных Моруцци, — развеселилась она, но тут же поняла, что пошутила неудачно. Само упоминание имени Моруцци сразу портило испытываемую ими радость.

Оба уставились в камин, будто стараясь усилием воли заставить его зажечься. На улице заскрипели тормоза подъехавшей машины.

— Они все нашли, — поведал Тони, — в столе Барти, все доказательства. Полиции никогда раньше не удавалось получить ордер на обыск, но после того как я выступил с заявлением, они смогут привлечь его к ответственности.

— Знаю, — проговорила Марионетта, — мне инспектор Дэвис сказал. Я могу только благодарить за это Бога.

Тони с облегчением посмотрел на сестру. Значит, она все такая же, какой была несколько лет назад: она не стала членом семьи Моруцци, чего он очень страшился. По выражению лица Марионетты можно было понять, что мысль о заключении Барти в тюрьму принесла ей радость, не боль. Он сжал ее руку.

— Пей чай, пока не остыл, — улыбнулась Марионетта. Слов никаких не требовалось. Она встала, подошла к окну и посмотрела сквозь тюлевые занавески. — Еще одна полицейская машина. Кто-то идет по дорожке…

Они услышали, как открылась входная дверь, потом торопливый тихий разговор в холле, затем — тишина.

В дверях гостиной появился серьезный инспектор Дэвис.

— В чем дело? — спросила Марионетта, оборачиваясь к нему.

Казалось, он чувствует себя не в своей тарелке.

— Вы лучше сядьте, миссис Моруцци, — попросил он. — У меня для вас новости.

Она послушно вернулась на кушетку и села рядом с братом в полном смятении. Нет, это не папа. И не Марио. Милосердный Боже, они нашли Микки Энджела, с ним что-то случилось! Она подняла глаза на полицейского.

— Говорите, — произнесла она.

Инспектор сел в кресло около камина, глядя на нее и пытаясь представить, как женщина прореагирует на то, что он собирается ей сказать.

— Ваш муж мертв, миссис Моруцци. Его нашли с пулей в голове в служебной комнате клуба «Треже чест».

Марионетта смотрела на него, ее глаза казались огромными на бледном лице.

— Мертв? — прошептала она. — Вы уверены?

Инспектор мрачно кивнул.

— Абсолютно. — Он следил за ней, пока она осмысливала услышанное. Трудно сказать, что чувствует женщина, казалось, она сейчас потеряет сознание. Он заботливо наклонился к ней. — Как вы? — спросил он. — Может быть, дать чашку чая?

Тони Перетти встал.

— Я принесу коньяка, — решительно сказал он. — Где у вас напитки, вон там? — Он двинулся в верном направлении, нашел стаканы и занялся выпивкой, понимая, что сестра должна хоть на минуту остаться одна.

Наконец Марионетта заговорила, еле слышно, почти шепотом.

— Кто это сделал? — задала она вопрос инспектору Дэвису. — Они знают, кто это сделал?

Он вздохнул. Начиналось самое трудное.

— Боюсь, что все говорит о том, что здесь замешан ваш приятель Лино Ринальди, — проговорил он.

— Нет! — воскликнула она, и голос ее прервался. — Нет! Пожалуйста, не говорите так, только не Лино…

— Он исчез, — прямо заявил инспектор. — Похоже, сбежал с молодой женщиной по имени Пегги Уайтмор. — Он помолчал, ожидая реакции Марионетты. — Я уверен, мне не надо говорить вам, кто она такая, в газетах была ее фотография вместе с вашим мужем, — начал инспектор, но Марионетта жестом попросила его не продолжать.

— Я все знаю про Пегги, — отрезала она. — Так вы говорите, что Пегги и Лино исчезли?

Вернулся Тони со стаканом конька и протянул его сестре.

— Выпей, — велел он.

Марионетта послушно глотнула.

Инспектор встал, от всей души желая, чтобы день уже кончился и он мог вернуться домой, к жене, и чтобы она тоже налила ему коньяку.

— Для них все складывается не лучшим образом, — признался он. — Их видели до этого в клубе. Есть свидетели.

— Наверняка улики лишь косвенные, — заметил Тони, без всяких усилий, на мгновение снова становясь полицейским.

Инспектор искоса взглянул на него.

— Уж ты-то должен знать, Тони, что, если у тебя только косвенные улики, ты с них и начинаешь. Другого пути нет. — Он встал. — Вы оба можете идти, — разрешил он, — если хотите. Нам вы здесь больше не нужны. Разве только миссис Моруцци предпочтет остаться здесь.

Марионетта поежилась, но промолчала.

— Дом теперь, по-видимому, принадлежит вам, — вежливо заметил он, — так что, если вы пожелаете остаться…

— Этого мне бы хотелось меньше всего, — тихо произнесла она.

Инспектор направился к двери.

— Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. — Дверь за ним тихо закрылась.

Тони обеспокоенно взглянул на сестру.

— Нетта, — спросил он, — с тобой все в порядке? Ты не собираешься грохнуться в обморок?

Она слабо рассмеялась.

— Нет, не собираюсь. Я просто пытаюсь все осознать. Барти умер. Я вдова. Он умер.

Тони схватил ее за руку.

— Да, он умер. Разве это не замечательно? Ты свободна, Нетта! Он мертв!

Женщина с беспокойством взглянула на него.

— Я свободна от Барти, — заметила она, — но это не освобождает нас от Моруцци, верно? И Лино, бедняга Лино… и Пегги Уайтмор… ты бы видел ее, Тони, она совсем девчонка, вроде меня, и теперь вот скрывается от братьев Моруцци, боясь за свою жизнь. Барти умер, но ведь ничего не кончилось, так? — И она заплакала, разлив коньяк на кушетку, сотрясаясь от рыданий. — Когда это кончится, Тони? Когда это кончится?

Примерно через полчаса они собрались уходить. Лицо Марионетты распухло от слез. Внезапно она что-то вспомнила.

— Я должна на минуту вернуться, — сказала она брату. Прошла на кухню, где уже попрощалась с миссис Мак-Куин. Та как раз надевала фетровую шляпу перед стеклом двери черного хода.

— Миссис Моруцци, — заволновалась она, — а я думала, что вы уже ушли.

— Почти, — согласилась Марионетта. — Но я кое-что забыла…

Она вышла в сад за домом, который теперь казался заросшим и заброшенным: ели, посаженные вдоль стены, намокли от февральской сырости, головки увядших растений покачивались на резком ветру.

Марионетта позвала и подождала. Минуту ничего не было слышно, потом листья вечнозеленых растений зашуршали. Она снова крикнула, уже теряя надежду. Быстро темнело. Вдруг из темноты, путаясь в траве, вырвалась маленькая фигурка и бросилась к ней. Она наклонилась и подхватила котенка на руки.

— Невата! — И верно, это была маленькая белая кошечка, только на этот раз мокрая и грязная. Она чувствовала ее худенькое тельце сквозь свалявшуюся шерсть. — Невата, povera![46] — пробормотала она, пряча кошку за пазуху. Вскоре она услышала нарастающее мурлыканье. Значит, с Неватой, заброшенной и голодной последние несколько недель, все будет в порядке. — Ты станешь жить у нас в кафе, — сказала ей Марионетта, — ты вернешься со мной в Сохо! — С этими словами она вернулась в дом.

Через минуту любопытные соседи могли видеть, как Марионетта в последний раз вышла из дома в Масуелл-хилл. Под руку с братом, сжимая грязную кошку, она направилась прочь с этой ненавистной ей пригородной улицы, ни разу не оглянувшись. Она возвращалась в Сохо.

Глава одиннадцатая

Март 1954 года

Марионетте казалось, что сбылась ее мечта. Она снова вернулась за стойку «Империала», кричала, передавая заказы отцу, разгоряченная торопливо носила сразу по многу тарелок, балансируя ими. Ее оглушало хрипение кофейного автомата, шипение жарящейся картошки и непрерывное пение Марио.

Иногда она останавливалась и думала, а не приснились ли ей события нескольких последних месяцев. Ведь вот же она здесь, просто Марионетта Перетти, какой была всегда, дочка Томмазо Перетти, официантка. Дом в Масуелл-хилл, меховое манто и, о ужас, Барти Моруцци, никогда не существовали в этом уголке Сохо. Но потом она замечала на заднем дворе Невату, с довольным видом чистящую свою белую шерстку, или с упавшим сердцем видела проезжающую мимо машину Моруцци и понимала, что это всего лишь передышка перед штормом: Моруцци никогда не оставят Перетти в покое надолго, в этом можно было не сомневаться.

Но пока и кафе, и клуб вроде бы пришли в норму. Кафе продолжало кормить рабочий люд Сохо ленчем и поить чаем бесконечных усталых туристов. «Минт» все еще пользовался популярностью среди гуляк и любителей музыки, приезжающих в Сохо по выходным, и Марио, который регулярно пел там, тоже привлекал множество девушек с мечтательными глазами, что страшно забавляло Марионетту. И Антонио, казалось, удовлетворился работой в кафе, внимательно слушая лекции отца, касающиеся деловых вопросов. Он работал больше их всех и очень облегчал жизнь Марионетте. Сама она, повзрослевшая и более смелая, чем раньше, приняла решение относительно своего будущего и однажды, во время перерыва в работе кафе, решила объявить об этом остальным членам семьи. Она похлопала в ладоши, чтобы остановить болтовню, и, когда все с удивлением к ней повернулись, быстро заговорила, чтобы не потерять решимость:

— Я ухожу из кафе. Буду учиться на медсестру, а может, и дальше, на врача.

Она ждала взрыва со стороны отца. Но такового не последовало. Томмазо просто уставился на нее с открытым ртом, в то время как Марио выскочил из-за стойки и обнял ее.

— Поверить не могу! — с восторгом воскликнул он.

Марионетта усмехнулась.

— Чему ты не можешь поверить? Что я действительно записалась на курсы медсестер или что в больнице все посходили с ума и приняли меня?

Тони, тоже явно довольный, засмеялся.

— Думаю, и то, и другое! Молодец, сестренка. — Он подошел и поцеловал ее в щеку.

Она повернулась к отцу, все еще молча сидящему.

— Папа?

Томмазо вытер руки фартуком, этот жест, который она видела тысячу раз, означал, что он собирается высказаться. Дети стояли, дожидаясь мнения отца, точно так же, как они это делали в прошлом. Наконец он заговорил.

— Ты знаешь, что я думаю о молодых женщинах, которые уходят из семьи, чтобы работать, — начал он.

— Ну, папа, я ведь всегда мечтала…

Он поднял руку, призвав ее не перебивать.

— На Сицилии так дела не делаются. Твой дед хотел бы для тебя другого.

Марио и Тони обменялись взглядами: плохи дела. Томмазо вздохнул и сел за ближайший столик. Внезапно он как будто постарел, стал меньше, уязвимее.

— Я не могу помешать тебе, — наконец проговорил отец. — Это будет несправедливо, особенно после того, через что ты прошла за последний год.

Марионетта даже ослабела от облегчения. Ей удалось! Она преодолела самый трудный барьер — приверженность отца к итальянским семейным традициям и ценностям. Она едва могла поверить своему счастью! Кинулась к отцу и расцеловала его.

— Ты еще будешь мною гордиться, папа, — пообещала она.

Томмазо печально взглянул на нее.

— Твое место здесь, с семьей, — упрямо повторил он.

Тони попытался помешать отцу испортить всем настроение. Он вернулся на свое место за стойкой и взял большой нож, которым они резали помидоры.

— Только подумай, — весело сказал он, — она скоро начнет резать человеческие внутренности! — И брат нарочитым жестом разрезал спелый помидор так, что сочная мякоть вывалилась на разделочную доску, заставив Марио застонать от отвращения.

Томмазо со вздохом поднялся. С его точки зрения, события в мире начинали развиваться слишком стремительно.

— Желаю тебе удачи, figlia, — наконец произнес он. — Когда ты приступаешь?

— Занятия начнутся через две недели, — сообщила она отцу. — И главное, это же рядом, в больнице за углом. Я буду совсем близко от вас.

Когда ее братья снова принялись за работу, надеясь, что кризис миновал, Томмазо отвел дочь в сторону.

— Ты знаешь, есть еще одно условие, не так ли? — прошептал он. — Если Моруцци не разрешат тебе стать медсестрой, тебе придется об этом забыть…

Она молча кивнула и принялась вытирать столы, стараясь подавить злость и обиду, которые были написаны на ее лице. Вечно эти Моруцци вмешиваются в их жизнь!

Через две недели Марионетта начала заниматься, с трудом привыкая к своей синей форме и накрахмаленной шапочке. С самого начала она влюбилась в новую работу, бралась за самую грязную и неприятную, ее ничто не останавливало. Она всегда мечтала делать что-то полезное и важное, идущее на пользу людям. К ее удивлению, Моруцци не вмешивались. По-прежнему какой-нибудь их угрюмый громила сидел в углу кафе, наблюдая за происходящим без всяких комментариев. Он пил бесконечное количество чашек чаю и унижал Томмазо, еженедельно требуя деньги за охрану. Пока кроме этого Моруцци ничего не предпринимали.

Иногда, поспешно возвращаясь домой после позднего дежурства, она мельком видела Микки Энджела в запотевшем окне кафе или Питера Трэвиса, выходящего из какого-нибудь ночного клуба, сражаясь с футляром своего огромного «сакса». Марионетта пряталась в тени, боясь заговорить с ними, боясь услышать. Может быть, Микки решил, что она разлюбила его? Что она просто из каприза сбежала от него и вернулась к Барти? Об этом было слишком больно думать, вот она и предпочитала прятаться, тщетно надеясь, что сможет жить в Сохо и никогда не встречаться ни с Микки, ни с его друзьями. Так было бы лучше для всех.

Она представления не имела, что сделали бы Моруцци, останься она с Микки. Возможно, его бы они не тронули. Ведь, как ни говори, он тоже Моруцци. Возможно, они не тронули бы и ее. Но ведь есть Марио, умница и талант, у которого все еще впереди и которому есть что терять. Кто поручится, что Моруцци не обратят свое внимание на него, единственного Перетти, не запачканного пока их отвратительной деятельностью? Нет, пусть все идет своим чередом. Хотя нередко ей было так больно, что, казалось, сердце разорвется от усилий не разрыдаться и желания продолжать рыдать вечно.

Если не принимать во внимание чувства к Микки, о которых Марионетта старалась не думать, ее жизнь значительно улучшилась. В кафе все шло нормально, а клуб просто процветал, в основном благодаря растущей популярности Марио. Она не обращала внимания на различные домыслы в газетах по поводу смерти ее мужа и на объявление о дате слушания дела. Ей не хотелось думать о Барти, о своем жалком существовании в качестве его жены, о той безумной радости, которую испытала, узнав о смерти одного из Моруцци. Она немного беспокоилась о Лино и Пегги, которые все еще находились в бегах и разыскивались полицией. Но больше не могла, да и не хотела, ввязываться в отвратительные махинации Моруцци и иметь дело с их жертвами. Пока представлялась возможность, Марионетта желала наладить собственную жизнь, хотя бы отчасти свободную от их злобного вмешательства.

Однажды утром, когда после ночного дежурства она забежала в «Империал», чтобы быстренько выпить чашку кофе, то нашла братьев и отца в большом волнении.

— Сегодня звонили из компании, выпускающей пластинки, — возбужденно сообщил ей порозовевший Марио, — они придут, чтобы послушать, как я пою!

Теперь настала очередь Марионетты порадоваться за брата.

— Замечательно! — восхитилась она. — И когда же это произойдет?

— Сегодня вечером, — вмешался Тони, — и папа пообещал пораньше закрыть кафе, чтобы Марио с оркестром могли порепетировать!

Марионетта удивленно посмотрела на отца. Закрыть кафе раньше обычного для него равносильно революции. Томмазо смущенно улыбнулся.

— Ну, — сказал он, — не каждый же день мой сын поет перед важными людьми…

В семь часов в «Империале» погасили свет и повесили на дверь табличку «Закрыто». Только один человек, тот самый «охранник», отказался уйти и последовал за Перетти вниз, в клуб, где уселся в углу, молча внимательно за всем наблюдая. Ради Марио все делали вид, что это просто один из завсегдатаев, которому очень хочется присутствовать на прослушивании его любимого певца. Тони стоял у двери в ожидании людей из компании «Декка», а Марионетта и Томмазо слушали, как Марио репетирует, стараясь не обращать внимания на бандита, присланного Моруцци. Когда прибыли три человека из компании грампластинок, Марио был уже в отличной форме. Как всегда, он пел, как ангел, и его голос, устремляясь к потолку крошечного клуба, заставлял трепетать сердце Марионетты. Людям из компании ничего обсуждать не потребовалось, они молча кивнули друг другу, и один из них приблизился к сцене.

— У тебя приятный голос, Марио, — сказал он, а вся семья Перетти затаила дыхание. — Полировка бы не помешала, но у тебя определенно есть талант. Мы хотели бы записать тебя на пластинку. Что ты на это скажешь?

Ну что он мог сказать? После того как представители «Декки» ушли, а музыканты собирали инструменты, поощрительно хлопая Марио по спине, Томмазо открыл бутылку вина, настолько гордясь сыном, что почти потерял способность говорить. Тони поднял бокал и произнес смелый тост.

— За Перетти! И дай Бог нам всем дожить до того дня, когда Марио займет место на вершине хит-парадов!

Все в восторге присоединились к тосту. Потом обернулись, услышав редкие хлопки. На нижней ступеньке лестницы стоял Аттилио Моруцци и насмешливо аплодировал. За его спиной стоял «охранник», присутствовавший на прослушивании. По-видимому, пока Перетти праздновали, он потихоньку поднялся наверх и впустил своего босса в кафе. И теперь снова занял место в углу.

— Поздравляю. — Аттилио стоял неподвижно, облокотившись о поручень с холодной усмешкой на лице. — Приятно, когда есть, что праздновать. А моя семья — наоборот, — продолжил он, медленно стягивая перчатки, — находится в глубоком трауре. — Он через комнату встретился взглядом с Марионеттой. Женщина слегка поежилась. Эти темные глаза так напоминала ей Микки Энджела. — Быстро ты сняла свой вдовий траур, Марионетта. — Он посмотрел на ее форму медсестры без всякого выражения на лице.

Она промолчала, страшась, что гнев и ненависть заставят ее наговорить лишнего. Музыканты застыли на сцене, не совсем понимая, что происходит, но, поскольку здесь находился один из Моруцци, они опасались за свои жизни.

— Что вы хотите, мистер Моруцци? — Голос отца был хриплым от страха, а рука бессознательно легла на плечо Марио, как бы стараясь его защитить.

Аттилио расправил перчатку, холодно наблюдая за стоящими перед ним членами семьи Перетти.

— Я проходил мимо, — произнес он, — и решил, что ты захочешь услышать новости. — Он снова смотрел на Марионетту. — Я только что был на слушании дела по поводу смерти моего брата.

Марионетта неожиданно дернулась.

— Нет, — сказала она, — я ничего не хочу слышать.

— Нетта! — Голос отца звучал напряженно. — Пусть мистер Моруцци выскажется…

— Хорошо! — согласилась дочь. Она не могла смотреть на этого человека. Он был отцом Микки Энджела, и ей казалось, встреться она с ним глазами, он обо всем догадается. — Сообщай свои новости, Аттилио, а потом, ради Бога, убирайся!

Он уже поднимался по ступеням, стараясь сдержать ярость.

— Я подумал, что тебе захочется узнать, что моего брата никто не убивал, — проговорил он, немного помедлив. На лицо его падал свет с лестницы. Он с удовлетворением смотрел, как Марионетта медленно подняла голову и недоверчиво взглянула на него. — Не надо бояться, — продолжил Аттилио, криво ухмыляясь. — Барти не восстал из мертвых, как Лазарь, если ты об этом подумала. Нет, — спокойно добавил он, — судя по всему, он застрелился. — Ледяные глаза Аттилио переместились на Тони, который стоял рядом с отцом. — Он знал, что полиция скоро схватит его. Потом услышал, что ты вернулся, — сказал он, обращаясь к Тони. — Это было последней каплей. Брат знал, ты заговоришь. Барти убил себя, чтобы спасти нас всех. Он решил взять на себя ответственность за все наши… — он поколебался, — дела, о которых стало известно полиции, если вы меня понимаете. — Моруцци снова зашагал по лестнице, теперь в темноте его лица не было видно. — Я полагал, вам, как итальянцам, нужно знать, вы можете понять. Преданность семье и все такое.

Марио пошевелился, он никак не мог взять в толк, о чем говорит Аттилио.

— Что все это значит? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ты вскоре узнаешь. — Голос звучал сверху. Аттилио уже поднялся и говорил из темноты кафе: — Я лишь хочу, чтобы вы все понимали: они достали Барти, но остальных им не достать. Нет никаких улик. Жаль, конечно, что в газетах начнут плохо писать о Барти, но остальные чисты, как агнцы Божьи.

Марионетта так быстро прошла через комнату к лестнице, что отец не успел остановить ее. Она подняла голову, чтобы разглядеть высокую фигуру Аттилио в темноте.

— Ты все сказал, — промолвила она дрожащим голосом. — Ты сделал то, за чем пришел. Теперь уходи!

— Еще ничего не кончено, — произнес Моруцци. — Вы по-прежнему у нас в долгу.

— Убирайся!

— Марионетта! — Тони схватил ее за руку, оттаскивая назад.

Она услышала наверху громкие шаги. Аттилио теперь вошел в кафе. Послышался грохот, потом еще. Марионетта начала было подниматься по ступенькам, но сидящий в углу человек преградил ей путь. Для такого крупного мужчины он двигался стремительно.

— На вашем месте я бы туда не ходил, — предупредил он.

Марионетта ничего не могла сделать — с одной стороны ее держал Тони, с другой — громила Моруцци. Она попыталась было вырваться, но потом смирилась.

Хлопнула дверь кафе. Аттилио Моруцци ушел. Громила отпустил ее руку. Тони взбежал по ступенькам раньше сестры и зажег свет в кафе.

— О Господи… — простонал он.

Марионетта поднялась наверх, и от увиденного у нее перехватило дыхание. Великолепный кофейный автомат был сорван с места и валялся на полу. Под ним натекла лужа, из разбитого механизма сыпались искры.

— Что здесь происходит? — удивился Марио. Он тоже поднялся за сестрой по ступенькам, за ним — отец и молчаливый громила, присланный Моруцци.

— Хороший вопрос! — воскликнула Марионетта, в отчаянии глядя на отца.

Тут они услышали звон дверного колокольчика. Это тихо удалился «охранник».

— Кто он такой? — настойчиво спросил совсем запутавшийся Марио.

Томмазо Перетти похлопал младшего сына по спине. Сейчас не время. Сегодня день Марио.

— Не о чем беспокоиться, сынок, — успокаивал он его. — Пойдем вниз, ты мне споешь еще раз «Дым застилает тебе глаза», ладно?

Тони и Марионетта остались одни, они стояли, уставившись на обломки своего любимого автомата. Наконец, брат вымученно улыбнулся:

— Вот тебе и «охрана», — заметил он. — Начнем убираться?

«Странный будет день», — подумала Марионетта. Апрельское небо затянуто тучами, почти касающимися крыш, а когда женщина, исповедавшись, вышла из собора Святого Патрика на площадь Сохо деревья громко шуршали листьями. Она быстро миновала Приют Марии и Марфы на Грик-стрит, взмахом руки приветствуя официантов маленьких ресторанчиков и поплотнее запахнув свою накидку медсестры, чтобы спрятаться от ветра. Она вызвалась открыть кафе по дороге домой с ночной смены и оставить указание паре из агентства по найму официантов, которые должны были там работать в течение дня. Марионетта все еще поражалась перемене в отце: впервые он позволил посторонним хозяйничать в кафе, а сам взял выходной! Но Томмазо настаивал, что сегодня особый день, они его должны отпраздновать вместе, всей семьей. В церкви Святого Патрика венчались Лино Ринальди и Пегги Уайтмор. Они вернулись в Сохо, узнав решение суда о том, что Барти Моруцци покончил жизнь самоубийством. Еще раз обвинение в убийстве было снято с Лино. Теперь они с Пегги шли под венец, и Томмазо Перетти решил, что вся их семья должна быть на бракосочетании.

Надо признать, Марионетта сильно удивилась: отец почти не знал Лино и в глаза не видел Пегги. Она предполагала, что его решение непременно присутствовать на венчании было вызвано чувством вины по поводу невольного участия в попытке Моруцци повесить Лино за убийство, которого тот не совершал. Но скорее всего он знал, что сегодня хоронят Барти Моруцци. Если верить газетам, похоронная процессия должна пройти по улицам Сохо. Если Перетти будут на свадьбе, как можно их обвинить в том, что они не показались и не отдали последние почести усопшему Барти Моруцци?

Марионетта вздохнула. Папа никогда не отличался смелостью, а Моруцци всколыхнули в нем самое худшее. Она свернула на Олд-Комптон-стрит и с облегчением увидела пожилую пару, ожидающую у дверей «Империала». Они показались ей вполне надежными и приятными. Очень скоро эти двое уже стояли за стойкой, наливая чай ранним посетителям, а Марионетта спустилась в клуб, чтобы проверить, все ли в порядке. Днем Лино и Пегги устраивали здесь прием по случаю бракосочетания, и Марионетта с братьями вовсю старалась вчера, чтобы превратить обычный ночной клуб в цветущий уголок Италии. Пара наверху получила четкие указания: в два часа запереть кафе и накрыть столы. Угощение Марионетта приготовила сама. Внизу будет играть оркестр Марио, можно будет потанцевать. Это был свадебный подарок Марионетты, сделанный с благословения отца и благодарно принятый Лино и его будущей женой. После событий последнего года Марионетта чувствовала: эта вечеринка — самое меньшее, что она может сделать для Лино. Вероятно, с помощью Пегги он начнет все сначала, и ему удастся забыть, что дважды он едва не стал жертвой несправедливости британской системы правосудия. Возможно, сегодня Лино сумеет перебороть горечь, испытываемую им к стране, где он так много работал, стараясь вести нормальную, порядочную жизнь.

Она стояла в дверях, ведущих во двор. Невата дремала под пожарной лестницей, свернувшись клубочком на пятачке солнечного света. Марионетта потерла глаза. Надо бы ей попытаться немного поспать, до свадьбы всего несколько часов…

— Марионетта! — Она подняла голову. Ли Фанг, сидящая на своем привычном месте у кухонного окна, с таинственным видом поманила ее.

Марионетта поднялась по ступенькам пожарной лестницы, пока не оказалась на одном уровне с окном соседки. Миссис Ли Фанг, как обычно, чистила овощи и, пока говорила, работы не прекращала — ее тоненькие пальцы уверенно резали лук.

— Молодой человек, он смотреть на тебя, — прошептала она. За ее спиной зашелся в крике младенец, требуя внимания. Миссис Ли Фанг пробормотала по-китайски что-то успокаивающее и продолжила резать лук четкими, аккуратными движениями.

— Где? — удивилась Марионетта и оглянулась, но китаянка покачала головой.

— Не сейчас. Раньше. И еще раньше. Там, на улица. Подъезд «Три X».

— Вы имеете в виду клуб «Трипл X»?

Миссис Ли Фанг кивнула, и сердце Марионетты упало.

— Снова Моруцци, — произнесла она почти шепотом, но миссис Ли Фанг услышала и решительно покачала головой.

— Нет, не эти. Молодой. Черный.

Марионетта изумленно уставилась на нее. Миссис Ли Фанг помолчала и улыбнулась, глядя в глаза своей молодой соседке.

— Красивый мальчик. Я его видеть утром, на улица, рано, он всегда тебя смотреть.

— Откуда вы знаете, что он высматривает меня? — Марионетта почувствовала, как краснеет.

Соседка перегнулась через подоконник и похлопала ее по руке.

— Потому что ты в кафе — он улыбаться. Если ты не в кафе, только отец или брат, — он уходить, весь печальный.

— Так он никогда с вами не заговаривал?

Миссис Ли Фанг снова покачала головой.

— Я спросить его раз, хочет он что-то передать. Сказать «нет» и уходить.

— Спасибо, миссис Ли Фанг. Спасибо, что сказали. — Значит, Микки Энджел не забыл ее.

— Красивый мальчик! — повторила миссис Ли Фанг, улыбаясь. — Как Дерк Богард!.

Марионетта вошла в клуб, закрыв за собой дверь. Помещение выглядело нарядно и свежо, украшенное гирляндами и розовыми лентами. Даже маленькая деревянная кукла, вернувшаяся на прежнее место за баром, получила от Марио к торжеству вуаль из бумажной салфетки и крошечный букетик роз.

— Теперь очередь за тобой, Нетта! — сказал брат, демонстрируя ей свою работу.

У Марионетты не хватило мужества признаться, что ей тяжело смотреть на свою тезку. Она изобразила восторг при виде маленькой фигурки и остального убранства клуба.

— Невесте определенно понравится! — заверила она своих братьев, а в душе подумала, что ей самой никогда не быть счастливой невестой…

Венчание в соборе Святого Патрика прошло очень торжественно. Лино Ринальди стал чем-то вроде народного героя среди итальянцев в Сохо, так что создавалось впечатление, что все официанты, повара, и другой обслуживающий персонал кафе и ресторанов района собрались, одевшись по-праздничному, на его венчание. Церковь была набита до отказа, потому что пришли еще девушки из клуба, где работала Пегги, в своих самых лучших «дневных» платьях.

Семье Перетти отвели места в первом ряду, и Марионетта с трудом сдержала слезы, когда Пегги Уайтмор появилась у алтаря в роскошном подвенечном платье, подчеркивающем ее тонкую талию и падающем пышными волнами до пола. Пока отец Джозеф произносил необходимые слова и Лино с Пегги обменивались клятвами, Марионетта смотрела в пол и старалась на думать о Микки Энджеле и о том, что она когда-то стояла у алтаря. Ее свадьба была совсем другой! Кошмаром, который она даже не запомнила целиком, как будто память смилостивилась над ней и накинула вуаль на некоторые детали. Марионетта завидовала Пегги: как страшно произносить эти слова «пока не разлучит нас смерть» — и не желать, чтобы в стоящего рядом с тобой человека ударила молния с небес, произошло чудо, все, что угодно, только бы избавиться от ужасного брака с тем, кого ненавидишь…

Находящийся рядом Тони внимательно посмотрел на сестру.

— Ты в порядке? — спросил он шепотом.

Она кивнула и попыталась сосредоточиться на службе. «Нельзя быть эгоисткой и в такие минуты сожалеть о своей собственной жизни», — укорила она себя. Сегодня праздник! И все же, когда все присутствующие опустились на колени для молитвы, она не удержалась и бросила взгляд в угол церкви на изображение Марии и Марфы. Мария и Марфа, покорная и отважная. Марионетта усмехнулась про себя. Как она ни старалась, ее всегда влекла к себе Марфа, не желавшая смириться со своей долей…

Прием прошел с большим успехом. Казалось, все жители Сохо набились в крошечное кафе и клуб в подвале, пели вместе с Марио итальянские баллады, танцевали на тесной, маленькой площадке и умудрились съесть все, что приготовила Марионетта. К пяти часам дня столы в кафе заняли люди постарше, чтобы выпить, а внизу Марио и его оркестр играли все громче и быстрее, итальянская молодежь танцевала под джаз и разучивала новый танец — рок-н-ролл.

Марионетта угощала кьянти друзей Лино из ресторана Леони, когда заметила резкую перемену в их настроении. Шум и смех из подвала продолжал все заглушать, но наверху люди смущенно отходили от запотевших окон. Она вышла из-за стойки, стряхнув руку отца, попытавшегося остановить ее.

— Не надо, Нетта…

Марионетта подошла к окну и протерла в стекле небольшой кружочек, чтобы лучше разглядеть улицу. Она знала, что увидит. Мимо очень медленно проходила похоронная процессия. Гроб на черном катафалке был завален цветами. Следом шли люди. Первым, склонив голову, — Альфонсо Моруцци с серым печальным лицом. За ним — два оставшихся сына, Аттилио и Кармело. Они шагали в ногу, высоко подняв головы и вызывающе оглядываясь по сторонам. Публика на Олд-Комптон-стрит, знавшая Моруцци, отворачивалась, даже в такое время не желая попадаться братьям на глаза. Случайные прохожие вежливо снимали шляпы, некоторые шептали молитвы. Женщина в дешевом меховом пальто, стоящая в дверях клуба «Трипл X», перекрестилась. Кармело коротко кивнул ей, скорее всего, она была одной из служащих. Когда братья проходили мимо «Империала», Аттилио повернул голову и, казалось, взглянул прямо на Марионетту. Она не отвела глаза. Это был отец Микки Энджела…

— Отойди, Нетта, — попросил Томмазо, стоящий рядом с ней у окна. Он ласково обнял дочь за плечи и увел вглубь кафе, к гостям.

Позднее, когда стемнело, гостей от выпитого потянуло на сентиментальность и музыка тоже стала менее громкой, Марионетте удалось немного поговорить с Лино и Пегги, сидевшими за столиком в углу клуба. Она как раз проходила мимо с уставленным выпивкой подносом для девушек из клуба Дженнаро, когда Лино позвал ее и заставил сесть.

— Мне хотелось бы, чтобы ты бросила работать и немного повеселилась, — с укором произнес Лино. — Потанцевала бы.

— Я люблю работать! — сказала Марионетта, усмехаясь. — И вообще, с кем же мне танцевать, если самого симпатичного парня увели из-под моего носа?

Пегги, которой сразу понравилась Марионетта, засмеялась.

— Если хочешь, можешь взять его взаймы на ча-ча-ча, — предложила она. — Я не возражаю.

Марионетта улыбнулась ей. Трудно было не ощущать присутствия призрака Сильвии при каждом взгляде на молодую жену Лино, но ей нравилась Пегги, розовощекая, с милой улыбкой.

— Он теперь твой, — проговорила она полушутя, полусерьезно. — Держи его покрепче!

Лино перегнулся через стол и коснулся руки Марионетты.

— Мы хотели поблагодарить тебя за все, — начал он.

Она отодвинула стул и поднялась.

— Ты уже это сделал, — заявила она. — Тем, что пришел сюда.

— Я говорю это не из вежливости. — Его глаза смотрели грустно.

Она тоже стала серьезной, перегнулась через стол и ласково поцеловала его в щеку.

— Я так рада, что вы с Пегги вернулись, — сказала она. — Теперь вы можете начать все сначала.

Лино не успел ответить, как кто-то позвал Марионетту с лестницы. Похоже, в кафе что-то случилось.

— Поговорим позже, — пообещала она молодой паре. — Идите, потанцуйте, пока Марио не заметил, что вы прячетесь в углу. — Она повернулась и быстро поднялась наверху.

У дверей кафе собралась небольшая толпа, явно старающаяся помешать кому-то войти. Томмазо кричал по-итальянски и размахивал руками.

— Andatevene![47] Убирайся из моего кафе, sudiciona![48]

Марионетта протиснулась сквозь толпу. Прислонившись к дверному косяку, склонив голову набок, стояла Сюзанна Менлав с остекленевшими глазами.

— Пришла засвидетельствовать свое почтение… — пробормотала она, — счастливой паре…

— Только не в моем кафе, — начал Томмазо, но тут вмешалась Марионетта.

— Нет, папа. Мы должны ее впустить.

Он удивленно уставился на дочь. Спятила она что ли?

— Но она же пьяная! — взорвался отец. — Un ubriacona!

— Неважно, — твердо стояла на своем Марионетта. Не обращая внимания на отца, она взяла Сюзанну Менлав за худую руку и отвела ее к столику.

Тони с отвисшей челюстью смотрел на нее из-за стойки.

— Принеси этой женщине стакан побольше, — велела Марионетта.

Тони взглянул на отца и не двинулся с места, не зная, как поступить. Марионетта сделала нетерпеливое движение.

— Эта женщина однажды спасла мне жизнь, — сказала она собравшимся, не отрывая глаз от лица отца. — Меня бы здесь сегодня не было, если бы она не… — Она не смогла закончить предложение. Глаза наполнились слезами. — Такие люди как она, папа, они тоже часть Сохо, не только мы.

Томмазо уставился на дочь, потом перевел взгляд на седую женщину, навалившуюся на стол, затем снова посмотрел на дочь. Последовала пауза. Затем он неохотно сказал:

— Ладно, Тони, принеси этой женщине выпить.

Напряжение спало. Гости с облегчением разошлись, и вскоре в кафе снова воцарилось оживленное веселье. Сидя за столиком, Сюзанна Менлав наблюдала за происходящим, величественно выглядывая из-за своего стакана, прикрыв веки. Казалось, она вполне удовлетворилась положением наблюдателя, а не участника. Томмазо нервничал, то и дело бросая на нее взгляды из-за стойки.

— Не волнуйся, папа, — успокоил Тони, заметив выражение его лица. — Она всегда вела себя спокойно в участке, когда мы ее забирали. — Затем повернулся к сестре. — Пошли. Ты еще не станцевала со своим любимым братом. — Он стащил Марионетту вниз по лестнице на танцевальную площадку. Оркестр играл вальс, и Тони уверенно закружил сестру, изредка бросая взгляд на симпатичную официантку из кафе «Блю», смеющуюся с друзьями у сцены. — Ты хорошо выглядишь, сестренка, — сказал Тони. — Какой-нибудь парень скоро обязательно умыкнет тебя.

Марионетта криво ему улыбнулась.

— Меня, старушку Перетти Меченую? Сомневаюсь.

Брат слегка с укором встряхнул ее.

— Не смешно. — Они обошли круг, сталкиваясь с другими парами, толпившимися на крошечной площадке. — Faccia d’angelo, вот как они тебя называют…

Марионетта остановилась, уставившись на него.

— Кто?

Антонио снова закружил ее в танце и ввинтился в толпу, все еще занятый мыслями об официантке.

— Те музыканты, которые часто приходили в клуб, ну, знаешь, тот парень в очках, саксофонист, его компания… они называли тебя faccia d’angelo, — повторил он.

Она подняла руку к щеке.

— Ангельское личико…

Тони мягко отвел ее руку.

— Не надо, — попросил он. — В этом нет нужды.

И брат искусно закрутил ее, ворвавшись в толпу потных танцоров. В ее ушах звучала музыка, и ей казалось, что голос Марио, певший вместе с оркестром, повторяет:

— Faccia d’angelo, faccia d’angelo…

Наступила полночь. Под радостные крики Лино с женой уехали в такси на Паддингтонский вокзал, чтобы успеть на последний поезд. Они направлялись на неделю в свадебное путешествие в Брайтон. Наверху в кафе Сюзанна Менлав заснула за столом, окруженная мужчинами, которые с сочным североитальянским акцентом громко спорили о политике. Внизу самые выносливые все еще кружились на танцплощадке. Марионетта ненадолго вышла на двор, чтобы охладить горящие щеки в ночной прохладе. Невата вылезла из-под пожарной лестницы и с тихим мяуканьем направилась к ней.

— Не испачкай мне платье, малышка, — пробормотала Марионетта, наклоняясь, чтобы погладить кошку. На ней было специально купленное бледно-лиловое шифоновое платье, и женщина, наклонившись, почувствовала, как оно ниспадает мягкими складками. Она задумчиво гладила мягкую шерстку Неваты, когда за ее спиной внезапно возник отец с белым, как мел, лицом.

— Иди сюда, Нетта, — резко позвал он. — К тебе пришли.

Она вернулась за Томмазо в клуб. Оркестр перестал играть, танцоры стояли молча, испуганными группками. В центре площадки возвышался Альфонсо Моруцци в дорогом черном пальто с черной повязкой на рукаве. В зале воцарилась абсолютная тишина. Старик медленно оглядывался вокруг, явно получая удовольствие от того переполоха, который вызвало его появление. Его глаза вспыхнули при виде Марионетты, направляющейся к нему и почему-то не испытывающей страха. Она ждала этого момента. Он был неизбежен.

— Марионетта, — сказал Альфонсо без улыбки, — ты сегодня очень красивая. Ты заставляешь меня вспоминать… — Неожиданно его внимание привлекло что-то за баром. Он медленно шагнул вперед и, протянув руку, снял деревянную куклу с гвоздя, подержал ее немного, рассматривая нарисованную улыбку, бумажную вуаль и розочки в деревянных пальцах.

Марионетта повернулась к музыкантам, молча сжимавшим свои инструменты.

— Пожалуйста, — попросила она, — продолжайте играть.

Альфонсо Моруцци сделал шаг к сцене и посмотрел на Марио, застывшего у микрофона.

— Да, — проговорил он, — пожалуйста, продолжайте. Мне нужно поговорить с синьорой Перетти наедине. Я не хочу портить веселье.

Марио нервно кивнул оркестру, и снова зазвучала музыка. Не обращая внимания на взгляды гостей, Марионетта спокойно повернулась к старику.

— Идите за мной, — пригласила она.

Он прошел за ней на задний двор, все еще держа в руках куклу, и она закрыла за ними дверь. Женщина едва слышала, как в клубе надрывалась труба, играя мелодию «О, мой папа». Она ничего не боялась. Этот разговор был неизбежен. Старик пришел, чтобы сказать ей, что она должна сделать, чтобы расплатиться с долгом.

Марионетта обреченно повернулась к нему.

— Ну, — поинтересовалась она, — что вы хотели сказать?

— Ты дрожишь. Дать тебе пальто?

Она нетерпеливо покачала головой. Скорее бы он высказался и ушел. Старик аккуратно положил куклу рядом с собой, вынул сигару и прикурил, медленно попыхивая ею. Она следила, как поднимаются колечки дыма к окнам квартиры Ли Фангов. На этот раз кухонное окно было темным. Все китайское семейство присутствовало на свадебном приеме.

— Я сегодня похоронил сына, — наконец проговорил Альфонсо Моруцци. — Твоего мужа.

Женщина промолчала. Что тут можно сказать? Он задумчиво курил, наблюдая за ней.

— Я знаю, — заметил старик. — Я знаю про тебя и моего внука.

Марионетте показалось, что кровь застыла в жилах. Она протянула руку и схватилась за холодный металл пожарной лестницы.

— Каким образом? — прошептала она, не доверяя своему голосу.

Она видела лишь смутные очертания его лица да огонек сигары.

— Помнишь тот день, когда ты пришла ко мне? — спросил Альфонсо через несколько секунд. — Когда ты просила освободить твою семью от дедовского долга?

Она кивнула, сердце бешено колотилось.

— Вскоре после твоего ухода, — продолжил он, — ко мне пришел еще человек. Мой внук, Микеланджело. — Старик немного помолчал для пущего эффекта. — И знаешь, о чем он попросил?

Теперь женщина могла разглядеть блеск его глаз в темноте. Она отрицательно покачала головой.

— Он попросил меня о том же, что и ты. Он просил, чтобы я освободил семью Перетти от обязательств перед Моруцци. — Он сделал шаг вперед, мягко взял Марионетту за подбородок и повернул к себе. — Я не общался с Микеланджело несколько лет, — заговорил он, — и понимал, как трудно было ему прийти ко мне и просить о чем-то. А он даже не просил, он умолял. — Альфонсо Моруцци смотрел ей в глаза, его голос слегка дрожал. — И тогда я задал себе вопрос: с чего это такой упрямый и гордый парень, как мой внук, ведет себя подобным образом? Он ведь точно такой, каким был я в молодости, поэтому и понял его. — Теперь старик стоял совсем близко к Марионетте. Она даже ощущала запах его дорогого лосьона после бритья. — Он влюбился, — объяснил он, — точно так же, как и я в свое время. Он влюбился во внучку моей возлюбленной Джульетты, девушки, которую я потерял столько лет назад на Сицилии. — Альфонсо, явно взволнованный, отошел от Марионетты, дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

Совсем некстати из темноты появилась Невата, обвилась вокруг его ног и громко замурлыкала. Кроме звуков музыки, доносившихся из клуба, это был единственный звук в тиши весенней ночи. Потом старик снова очень тихо заговорил:

— Мне нужно знать только одну вещь, — сказал он. — Ты так же к нему относишься?

Марионетта кивнула, не доверяя голосу. Альфонсо Моруцци вздохнул с горечью одинокого человека.

— В таком случае, я пришел, чтобы сделать тебе подарок. Дело тут не в щедрости или особом моем расположении, не такой я человек. Я делаю это потому, что в этом мире мой внук — единственный человек, которого я когда-либо любил, кроме твоей бабушки.

Теперь Марионетта смотрела на него с надеждой. Она даже не догадывалась, как надрывал сердце старика один ее вид, такой молодой и свежей, в лиловом платье.

— Я возвращаю тебе свободу, — проговорил он. — Я пришел, чтобы сказать, что долг чести уплачен. Ты сделала это, выйдя замуж за Барти, но теперь Барти мертв. — Его голос задрожал от гнева. — Самоубийство! — Он почти выплюнул это слово. — Мой сын совершил смертный грех и навлек на семью вечный позор! — Старик швырнул сигару на землю и растоптал ее каблуком. — Мои сыновья меня разочаровали, — произнес он уже почти ровным голосом. — Вместе они дали мне всего одного внука — Микеланджело, но и тот отверг семью. — Альфонсо плотнее запахнулся в пальто и повернулся к двери. — Уеду домой, — продолжил он, — на Сицилию, в свою деревню. Я закрываю все дела в Лондоне. Пусть мои сыновья сами ищут свои пути в этом мире.

Марионетта смотрела на него во все глаза, настолько удивленная, что не понимала всего значения сказанных им слов. Она лишь видела гордого и печального старика, потерявшего все.

— Выходи замуж за моего внука, — сказал Альфонсо, взявшись за ручку двери. — Выходи за него замуж и нарожай много сыновей. Может быть, когда-нибудь вы навестите меня на Сицилии. Моя семья не будет вас больше беспокоить. — Он что-то сунул ей в руку.

Поток теплого воздуха, яркий свет и смех, и вот Марионетта осталась одна в темноте. Она подняла глаза к темному небу Сохо. Потом взглянула на то, что держала в руке, — маленькую деревянную куклу в бумажной вуали.

«Выходи замуж за моего внука, — сказал он. — Нарожай много сыновей…»

Она не знала, где искать Микки, но понимала, что он в Сохо, играет на пианино в каком-нибудь маленьком клубе. Она выбежала на улицу, все еще сжимая куклу, не замечая холода. Марионетта промчалась по Олд-Комптон-стрит через толпу припозднившихся театралов, пьяниц, игроков и усталых проституток, дрожащих на углах. Неожиданно она заметила знакомую фигуру, прислонившуюся к косяку двери казино «Лондон». Это был одноногий карточный фокусник, обычно обретающийся у дверей кондитерской мадам Валери. Он показывал фокус с тремя картами группе туристов-немцев, наблюдающих за его манипуляциями с открытыми ртами.

— Странно, ведь еще несколько лет назад мы с этими ребятами воевали, — с усмешкой заметил он, — а теперь берем их деньги!

— Вы не знаете, где сегодня Микки Энджел? — спросила Марионетта, переводя дыхание.

— Который играет на пианино вместе с Питером Трэвисом, ты об этом парне?

Она кивнула. Он показал себе за спину.

— Мерд-стрит. Клуб «Кошечка». Рядом с «Горгульей». Во всяком случае, на той неделе был там…

Она рванулась, поблагодарив на оегу, но он уже вновь углубился в работу.

— Видите эту карту? Даму червей? Я кладу ее между этими двумя картами, вот так…

Когда Марионетта добежала до Мерд-стрит и увидела вывеску, то поняла, что уже была здесь. Разумеется. Тут когда-то был клуб «Черная кошка», там она впервые встретилась с Микки. Она поднялась по лестнице с бьющимся сердцем, все еще сжимая в руке куклу. На мрачной лестничной площадке стоял крупный мужчина, курил сигарету и наблюдал за ней. Его она тоже видела в тот, первый, раз.

— Вы ведь Медведь Билли? — спросила женщина. Она так спешила, что даже не смутилась.

Он задумчиво затянулся, изучая ее лицо, и заметил:

— А вы та, кого они зовут Ангельским Личиком… — Потом прибавил: — Он там. Играет последний номер. — И кивком показал на дверь клуба.

Марионетта перевела дыхание, толкнула дверь и вошла. Сначала она ничего не могла рассмотреть в полумраке. Облако табачного дыма, висевшее над танцевальной площадкой, скрывало от нее музыкантов, хотя она слышала звуки пианино и хрипловатый голос Вики, которая пела «Тайную любовь», стараясь подражать Дорис Дей. На танцевальной площадке толпились пары, да и за столиками вокруг было много народу. Атмосфера тихая, спокойная, как будто все задремали перед закрытием. Марионетте была знакома эта обстановка по их клубу: люди собирались уходить домой, согретые алкоголем и любовными песнями. Она медленно пошла вперед и остановилась, прижимая куклу к сердцу и наблюдая, как Микки Энджел заканчивает играть. Когда его руки застыли на клавишах и голос Вики смолк, он поднял голову и увидел ее в освещенном круге с другой стороны танцплощадки.

Пока она ждала его реакции на свое появление, ей казалось, что сердце вот-вот остановится. Но тут Микки неожиданно улыбнулся ей той самой знакомой улыбкой, осторожно закрыл крышку пианино и встал. Сказал что-то Питеру Трэвису и Вики, которые тоже взглянули на Марионетту и улыбнулись. И вот он рядом и уже берет ее под руку.

— Все в порядке, — услышала Марионетта свой голос. — Твой дедушка… все в порядке.

Микки смотрел на нее, стараясь осознать, что она говорит.

— Пошли отсюда, — произнес он и провел ее к двери, на ходу схватив свое пальто из-за стойки, и они быстро спустились по лестнице. Попрощались с Медведем Биллом, бесстрастно наблюдавшим за ними с лестничной площадки.

Выйдя на узкую неосвещенную улицу, молодая пара направилась к Дин-стрит и огням Сохо.

— Повтори, что ты только что сказала, — попросил Микки. — Повтори!

Марионетта послушно повторила. Он остановился, взглянул на нее и заметил, что она дрожит. Микки осторожно накинул ей на плечи пальто. Они уже почти дошли до перекрестка, где движение было довольно оживленным и слышались крики людей, направляющихся к подземке. Мимо прошла зевающая проститутка. Микки неожиданно обратил внимание на куклу с перепутанными нитками и деревянными глазами, бездумно глядящими сквозь бумажную вуаль, все еще зажатую в руке Марионетты. Он мягко вынул ее из руки женщины.

— Она тебе больше не нужна, — сказал он.

Прошел дворник, толкая перед собой тележку с мусором и метлой, привязанной к ручке. Он закончил свою ночную работу. Микки окликнул его, сошел на мостовую и опустил куклу в темное чрево тележки.

Марионетта улыбнулась. Смешно, ведь она считала, что трудно расстаться с прошлым, но на самом деле она с облегчением следила за исчезновением куклы. Возможно, все будет лучше, чем она думала. Микки Энджел снова рядом с ней.

— Пошли ко мне домой, — предложил он. — Нам предстоит наверстать упущенное.

Она поколебалась лишь секунду. Ну что же, теперь она была живой женщиной, а не игрушкой для своей семьи или для клана Моруцци. Она могла поступать так, как ей заблагорассудится. Она свободна.

— Хорошо, — согласилась Марионетта.

— Еще одно. — Микки стоял совсем рядом, он поднял руки и нежно взял в ладони ее лицо. Она почувствовала, как его пальцы легко коснулись шрама на щеке. — Прежде чем мы пойдем дальше… — И он крепко поцеловал ее в губы.

Послышался шум крыльев, вспорхнул голубь и устремился прочь от них к крышам Лейсестер-сквер. Они обнялись в тишине темной улочки, а голубь все летел к неоновым огням и шуму главных улиц Сохо, где была в самом разгаре еще одна субботняя ночь. Проститутки, игроки, поклонники би-бола и джаза, официанты и официантки, греки, итальянцы, индусы, мальтийцы — все продолжали жить привычной жизнью в этом живописном уголке Лондона. Они смеялись, рыдали, работали, играли и не знали, что на этом поцелуе в смутном свете фонаря на углу Мерд-стрит заканчивается история о двух влюбленных. Все они могли и сами рассказать историю не хуже, лишь бы нашелся человек, который захотел бы остановиться и послушать…

Примечания

1

Цвета государственного флага Великобритании.

2

Односельчане (итал.)

3

Булочка с шоколадом (франц.).

4

Девочка (итал.).

5

Сицилийка (итал.).

6

Успокойся (итал.).

7

Дорогая (итал.).

8

Праздник (итал.).

9

XIV Летние Олимпийские игры 1948 г. в Лондоне.

10

Жаргон уроженца Ист-Энда.

11

Синьорина (итал.).

12

Здравствуйте (итал.).

13

Синьор (итал.).

14

Национальный итальянский праздник.

15

Хватит! Довольно! (итал.)

16

Невеста (итал.).

17

Трус (итал.).

18

Дочка (итал.).

19

Минт — в переводе с английского «монетный двор».

20

Мои наилучшие пожелания (итал.).

21

Грубиян (итал.).

22

Слава Богу (итал.).

23

Оратория Генделя.

24

Клиент (итал.).

25

Плут, мошенник (итал.).

26

Кукла (итал.).

27

Добрый вечер, женщина (итал).

28

Слова из «Символа веры», краткого изложения христианских догматов, признаваемых католической и православной церквами.

29

Наконец (итал.).

30

Пожалуйста (итал.).

31

Лампа (итал.).

32

Хорошо (итал).

33

Девушка (итал.).

34

Елизавета II, королева Великобритании с 1952 года.

35

Пожалуйста (итал.).

36

Благодарю тебя, Пресвятая Дева (итал.).

37

Быстрее (итал.).

38

Пожалуйста (итал.).

39

Прощай, киска (итал.).

40

Известный американский актер, исполнитель одной из главных ролей в фильме «Франкенштейн» по роману Мэри Шелли.

41

Мужественность (итал.).

42

Боско, Джованни Мельхиор (1815–1888) — священник, религиозный писатель, основатель филантропического «Общества Св. Франциска де Саль» (по имени епископа Женевы в XVI в.) для религиозного воспитания и обучения нуждающихся мальчиков в воспитательных домах. Вместе с Марией Мазарелло Боско создал общество монахинь для такой же работы с девочками. Канонизирован в 1934 году. — Прим. ред.

43

Как дела? (итал.).

44

Кулич (итал.).

45

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия и общественный деятель. — Прим. ред.

46

Бедняжка (итал.).

47

Грязная (итал.).

48

Грязная (итал.).

Content

Лили Феррари
Ангельское личико

Примечание автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания